Юлия Туманова В объятиях воздуха. Гимнастка

<emphasis>ПРОЛОГ</emphasis>

Тонкая, одинокая фигурка кружилась на ковре, словно перышко, подхваченное легким порывом ветра. В пустом зале было холодно, непривычно тихо, но вот скрипнула дверь, и вошел темноволосый молодой человек в спортивном костюме. Он остановился возле пианино, и гимнастка, не прерывая своих плавных движений, бросила в пространство:

— Максим, Лунную сонату, пожалуйста.

— Сначала поцелуй, — потребовал тот, кого назвали Максимом, и шагнул к ней.

С притворным негодованием Елизавета Титова, абсолютная чемпионка мира по художественной гимнастике, призер многих соревнований по упражнениям с лентой и обручем, семнадцатилетняя звезда большого спорта и безусловная любимица публики, совсем по-девчоночьи взвизгнула и побежала, увертываясь от своего преследователя. А молодой человек, между прочим профессиональный хореограф, к тому же вполне солидный на вид, с притворным гиканьем погнался следом. Через минуту, расхохотавшись, они упали в объятия друг друга.

— Ну, хватит, Макс, давай работать, — первой пришла в себя Веточка — так называли гимнастку родные и друзья.

Молодой человек с недовольным видом направился к пианино.

— Смотри, что я придумала, — крикнула она ему вдогонку, надеясь, что новая композиция заинтересует Максима. Так и случилось, аккомпанируя гимнастке, Максим невольно взглянул пару раз в ее сторону и уже не мог оторвать восторженных глаз от тоненькой фигурки. Вета двигалась пластично и уверенно, лента в ее руках вычерчивала в воздухе замысловатые рисунки. Но вдруг девушка неловко подпрыгнула и, вскрикнув от боли, растянулась на ковре.

— Что с тобой? Что? — рванулся к ней Максим. — Нога? Ты можешь встать? Обопрись на меня, ну вот, еще немного.

— Макс, я не могу. Спина… я не чувствую спины. Макс, мне страшно!

Он подхватил ее на руки, отчего Вета снова болезненно вскрикнула.

— Где же эта проклятая дверь? — Максим озирался по сторонам, потеряв голову от страха. Ему уже мерещилось, что Веточка умирает, и никакие разумные доводы, что гимнастки миллионы раз получают травмы позвоночника, не приходили ему на ум. Стараясь не поддаваться панике, Вета указала на выход и тихо попросила:

— Вызови «скорую», мы сами не доберемся.

И… отключилась.

…Она пришла в сознание уже в больнице. Макс сидел у нее в ногах с потерянным видом.

— Ты как, милый?

Он улыбнулся ей вымученной улыбкой:

— Я-то нормально. Ты-то как? Что у тебя болит?

— Пока еще не могу разобрать, — наморщила лоб Вета.

— Ну и напугала ты меня. До сих пор не приду в себя…

— Ну, положим, каждый бы испугался на твоем месте — я орала как сумасшедшая. Кстати, а что сказал врач? Зачем на меня напялили этот дурацкий корсет?

— Его скоро снимут, не переживай.

— Так что говорят врачи? — настаивала Веточка.

Максим без надобности стал поправлять одеяло, в палате надолго установилась тишина.

Веточка невидящими глазами смотрела в стену.

— Что-то серьезное, да? Я парализована?

— Да что ты, глупенькая! — наклонился над ней Макс. — Смотри, руки работают, ноги работают. — Он потискал Веточкины пальцы.

Боясь пошевелиться с того момента, как очнулась, Вета все же попробовала сжать пальцы в кулак. Получилась маленькая, аккуратная фига. Девушка рассмеялась:

— Фу, Макс, как ты меня напугал. — Она безостановочно сжимала и разжимала пальцы, потом осторожно согнула ноги в коленях. — Ты так выразительно молчал, что я чуть не свихнулась от страха!

— Прости, милая, я и сам перепугался. Позвоночник — это не шутка. Тебе невероятно повезло, просто немного смещены шейные позвонки, но в тот момент, когда ты закричала, мне почудилось самое страшное. До сих пор не приду в себя. — Максим отвернулся, почувствовав ком в горле.

— Все хорошо, что хорошо кончается! — оптимистично заявила Вета.

— Это только начало, — хмуро возразил Макс, — ты ведь раньше никогда не получала серьезных травм, да что там, насколько я знаю, у тебя и растяжения-то никогда не было. Слава богу, конечно! Но пойми, все до поры до времени. Спорт полон опасностей и подводных камней. Да ты и сама это знаешь не хуже меня.

— Что ты этим хочешь сказать? — напряглась Вета.

Максим сжал ее ладонь:

— Надо остановиться. Ты слишком выкладываешься, ты рискуешь; так нельзя, к добру это не приведет.

— Я просто делаю свое дело, — возразила она, глядя в стену.

— Перестань, еще год-два — и ты выйдешь в тираж. Ты же знаешь: спорт — профессия недолговечная. Стоит ли рисковать жизнью из-за нескольких десятков выступлений?

— Господи, Максим, ты же сам в каком-то роде спортсмен, ты должен понимать, что я чувствую, выходя на ковер! Я не думала, что мне придется объяснять это тебе: пойми, я не могу и не хочу бросать гимнастику.

Наверное, это была их первая серьезная ссора. Что ж, впечатляющее начало, подумала Веточка, когда рассерженный Максим выбежал из палаты. Что они успели наговорить друг другу в запале? Кажется, он упрекал ее в эгоизме и называл избалованной девчонкой, не желающей взрослеть. Кричал, что ей абсолютно безразлично его мнение и наплевать на него самого. Она в ответ обозвала его занудой и неврастеником. А потом Макс просто хлопнул дверью, ушел, оставив ее наедине со своей обидой и болью. Впервые за много лет Веточка задумалась о выбранном ею жизненном пути. Но разве могла она в таком состоянии мыслить здраво? В голове горела последняя фраза Максима — или спорт, или я. Веточка была еще слишком неопытна, чтобы понять, чего стоит любовь, которая зависит от обстоятельств, места и времени.

<emphasis>ЧАСТЬ 1</emphasis>

Елизавета проснулась сегодня рано, без помощи будильника и, главное, с чувством радости в душе и легкости в теле, что было поразительно для ее совиной натуры. Обыкновенно будильник захлебывался от негодования, пытаясь поднять эту соню. К его тщетным стараниям присоединялись и родители, брызгая на свое чадо холодной водой и щекоча бока и пятки. К их стараниям присоединялся и кот Арамис, вальяжный перс, бесцеремонно запрыгивающий на кровать, дабы прогуляться по Веточке с ликующим мяуканьем. Совместными усилиями поднимали ее часам к двенадцати. И это была единственная слабость, которую Веточка себе позволяла. В остальном жесткий спортивный режим не предполагал поблажек. Диета, тренировки, соревнования, снова тренировки. Плюс к этому, как все нормальные дети, Веточка обязана была посещать школу и хотя бы иногда отвечать у доски и делать домашние задания. Слава богу, в этом году эта школьная клоунада должна была закончиться. После Веточка, конечно, поступит в институт, но учиться она будет на заочном, это решено Правда, с выбором учебного заведения она еще не определилась.

У меня еще несколько месяцев в запасе, отмахнулась Вета от раздумий и подпрыгнула в кровати. Неизвестно, с чем было связано ее прекрасное утреннее настроение — то ли хореограф Максим Сергеевич был вчера с ней необыкновенно вежлив и обходителен, то ли новая влюбленность подруги Киры почему-то взволновала ее, то ли самостоятельно придуманный элемент гимнастического упражнения легко и красиво вошел в композицию. Так или иначе, Веточка, напевая, проскакала в ванную. Там, в большом зеркале, она увидела тоненькую, растрепанную девчушку, у которой были четко очерченные губы, веснушчатый нос и зеленые, кошачьи глаза с голубыми белками. И все это обрамляли спутанные смоляные волосы. Девушка повертелась на одной ноге, изогнулась, разглядывая свою прямую спину, удовлетворенно окинула взглядом длинные стройные ноги, осиную талию… Что ни говори, восемь лет занятий художественной гимнастикой приносили свои плоды. Хотя иногда Веточка сомневалась: а потерянное детство? Не слишком ли дорогая цена за эти победы. Пока остальные ребята лепили снеговиков и катались с ледяной горки, она потела на спортивной площадке, правильно выстраивая комбинацию. Пока солнце выкрашивало загаром чужие спины, она гоняла по всему телу мяч или обруч, становясь единым и целым со своим «орудием труда». Когда девчата выводили в дневниках вензеля с инициалами возлюбленных, она ревела над любимой «змеей», которую изгрыз Арамис. И даже когда Паша Комолов, такой симпатичный, шустрый остряк, любимчик всех девочек в школе, положил на нее глаз, Веточке не хватило времени и сил, чтобы ответить ему взаимностью. Как говорила умная подруга Кира, невозможно в этом мире прожить без потерь. А Веточка, пожалуй, еще не знала, что считать потерей, а что — находкой.

Продолжая мурлыкать какую-то незамысловатую мелодию, она выскочила из ванной и закружилась по кухне. Энергия жизни, молодости, солнечного утра лилась и клокотала в ней, требуя выхода.

— Кашка моя, кашка. Кашка-малашка, — приговаривала она, вдруг почувствовав волчий аппетит. Пританцовывая, наложила полную тарелку гречки, отхлебнула молока из отцовского стакана и чмокнула на ходу румяную щеку мамы, тоже суетившуюся у плиты, пока глава семьи чинно восседал за столом в ожидании завтрака.

— Никак, влюбилась, — обрадовалась Ираида Петровна, — наконец-то.

— Сотрясение мозгов, — вынес свое резюме Александр Ильич: он всегда был настроен критически. — Ты случайно не падала вчера?

— Падала, и не раз, — подхватила шутку дочь, уплетая кашу.

— Ох, Ветка, может, ты все-таки пойдешь в торговый? — перешел на серьезное отец. Возможные травмы дочери были постоянным предметом его волнений.

— Шурик, ну о чем ты? У нас сейчас такие перспективы! Правда, доча? Все-таки чемпионат мира… — Ираида Петровна мечтательно закатила глаза. В отличие от мужа она склонна была видеть лишь парадную сторону медали.

— Мам, я же только запасная, — отмахнулась Вета.

— Вот и я говорю, пускай идет на бухгалтера, — снова вклинился отец, — там все схвачено, и есть гарантии, что…

Ираида Петровна, как обычно, перебила мужа:

— Ты, Шурик, помолчи. Ты ее всегда отговаривал, а лучше вспомни, как в прошлом году Веточка золотой приз из Москвы привезла. То-то. Я уж не говорю про заграницу. В феврале — Прага. В мае — Копенгаген. Знаю, знаю, сейчас ты скажешь, что она и заграницы не видела, неважно, что не видела, зато себя показала. А то — бухгалтер! Какая скука!

— Да я ничего и не говорю, — пробормотал Александр Ильич, уткнувшись в чашку. Он всегда стушевывался перед женой.

— Пап, мам, не ругайтесь. Я побежала, ага?

Тренировки были в десять, в час и в шесть вечера. Бодренькая Веточка Титова, явившаяся к первым занятиям, всех невероятно удивила и порадовала. Обычно засоню сопровождала Кира, но теперь верная подруга уже вторую неделю валялась в больнице с переломом лодыжки, которая все никак не желала правильно срастаться. Вета чуть не каждый день навещала ее, убеждая, что к турниру та обязательно поднимется и придет в норму. Кира была в главном составе сборной и ужасно переживала, что не успеет как следует подготовиться.

— О, я вижу, у нас сегодня боевой задор, — заметил хореограф, обращаясь к Веточке, которая уже вовсю прыгала на ковре.

— Здравствуйте, Максим Сергеевич, — улыбнулась девушка.

— Доброе утро. — Он подошел к ней ближе и, понижая голос, сказал: — Мне кажется, наша совместная работа будет результативнее, если мы подружимся.

— Конечно, Максим Сергеевич, — кивнула Вета и почему-то покраснела.

— Тогда перестань, пожалуйста, выкать, — все так же тихо попросил он, — я ведь не такой уж старый, верно?

— Ну что вы! То есть я хотела сказать… — Веточка сбилась и замолчала, стараясь не глядеть на хореографа.

Конечно, он не казался ей старым, этот темноволосый подтянутый мужчина. Возможно, ему тридцать или около того, так что по сравнению с нею, шестнадцатилетней… Но Веточку это нисколько не смущало. Она глубоко уважала Максима Сергеевича, ах нет, теперь просто Макса, и редко задумывалась, сколько на самом деле ему лет. Совсем недавно он начал работать в их дружной команде, заменив вздорную Марину. Девочки много сплетничали о красивом, холостом мужчине, каждая старалась понравиться ему, но Максим был достаточно опытен, чтобы разглядеть за этим обыкновенное подростковое желание самоутвердиться. Что же касается ученицы с тонким именем Вета, удивляло собственное тяготение к ней. Занимался он с ней не чаще других и лишь изредка перебрасывался ничего не значащими фразами. С чего, когда это началось, он и себе бы не смог ответить, но вот уже несколько дней он все настойчивее заговаривает со своей зеленоглазой ученицей, пытаясь узнать ее лучше.

— Девочки, кто-нибудь видел мои мячи? Вечно здесь все теряется!

— Чья очередь маты раскладывать?

— Вета, как там Кира Машкова? Ей апельсины можно передать?

— А? А, можно, конечно. — Веточка с трудом включилась в привычные разговоры.

— Твои змейки, Веточка? Давай держи.

— Все, разошлись, разошлись, быстренько, — скомандовала поседевшая, но все еще энергичная тренер Вера Александровна (девочки между собой называли ее «мама Вера»).

К обеду Вета, как обычно, выдохлась. Казалось, она больше не двинет ни рукой, ни ногой. То и дело роняя на ходу «змею», девушка поплелась в раздевалку.

— Елизавета, — строго окликнула ее Вера Александровна, — ты слишком много внимания уделяешь лентам. Помню, я сама тебе говорила, что эти упражнения тебе удаются лучше, и золото ты завоевала именно с любимыми «кобрами». Но ты не должна забывать о многоборье, понимаешь? На тебе сейчас большая ответственность…

— Но, Вер Санна, я ведь только запасная.

Тренер посмотрела на свою ученицу с упреком:

— С такой позицией ты никогда не попадешь в основную сборную!

Жестом Вера Александровна отпустила подопечную и подошла к Максиму.

— Что ты думаешь о Титовой, Макс?

Секунду-другую он молчал, задумчиво поскребывая гладко выбритый подбородок. Наконец заговорил серьезно и обстоятельно, понимая, что тренер интересуется не из праздного любопытства.

— Веточка, безусловно, хороша с лентами. Здесь она инициативна, здесь она великолепный импровизатор. Если брать в целом, техника у нее сырая, но именно со змейками этого не заметно. Она просто еще не полностью раскрыта.

— Вот-вот. Вся беда в том, что Вета не хочет раскрываться!

— А может быть, наоборот, это плюс? В ней есть какая-то загадка, какая-то незавершенность движений, недосказанность. По-моему, у Веточки большое будущее, только надо дать ей побольше простора. У девочки, безусловно, богатая фантазия, так пусть она фантазирует на ковре.

— Ох, Максим, а я только что велела ей отрабатывать плановые, обязательные композиции. Она ведь совсем не тренируется с обручем и булавы забросила.

— Версанна, а может, дадим Веточке свободу? Пускай придумает собственную комбинацию. Хоть с булавами, хоть с лентами, хоть… с автоматом Калашникова!

— А если ей все-таки придется участвовать в турнире?

— Вот и хорошо. Посмотрим, хватит ли у нее смелости воплотить свои фантазии в жизнь.

Веточка в это время страдала в раздевалке среди полураздетых подруг. Девчонки, как всегда, сплетничали и хихикали, подначивая друг друга. Сестры Панашкевич, Ася и Тася, утешали Катюшку-толстушку, которой опять досталось за лишний вес. «Жрешь что попало перед соревнованиями! Корова в тапочках! Бегемотиха в трусах! — передразнивала Ася тренера, стараясь рассмешить бедную Катьку. У той, наконец, высохли слезы. А вот Вета продолжала грустить. И злиться одновременно. Ей всем хотелось доказать, что она способна одинаково хорошо обращаться с любым снарядом, как это умеет Кира, например. Но с другой стороны, почему Веточка должна добиваться совершенства в упражнениях с мячиком или булавами, если ей намного интереснее работать с лентой?! Эх, мама Вера, мама Вера, как и родной матери, не понять тебе всего в сложной натуре Елизаветы Титовой.

— Веточка, — подошла к ней мама Вера, — разговор есть.

Девушка перестала разминать ступни, быстро натянула балетки и шмыгнула за Верой Александровной в тренерскую.

Вечером гимнастка взахлеб рассказывала Кире об этом разговоре. Подруга удовлетворенно кивала, понимая, как много значит для «художницы» разрешение тренера самостоятельно продумывать всю композицию выступления.

— Жаль, что я в запасных, — грустнея, закончила Вета.

— А ты забудь об этом, — как всегда, мудро посоветовала Кира, — просто отключись от этой части реальности.

— Ой, Кирюшка, как ты заумно выражаешься, прямо смех берет!

— Какой же ты еще ребенок, — вздохнула Кира, сама только два года назад окончившая школу.

— Да ну тебя! Смотри, тут девчонки тебе апельсинов передали и свежие детективы. А вообще, я считаю, хватит тебе уже симулировать. Максим вот тоже говорит…

— Максим?! — лукаво улыбнулась Кира.

— Ну, Максим Сергеевич… Это неважно.

Кира рассмеялась, откидывая назад тяжелую копну волос.

— Наоборот, это очень даже важно…

— Погоди, ты лучше скажи, приходил к тебе мсье Лаверзье, — зачастила Веточка, — а то мама Вера извелась совсем, что ты от нас уйдешь.

Вета ловко увела разговор в сторону. Предложение мсье Лаверзье стать личным тренером госпожи Машковой было на сегодняшний день самой больной темой. И не потому, что Кира всерьез думала над этим предложением, а потому, что богач Лаверзье бессовестно подкупал персонал больницы, чтобы лишний раз навестить больную и поговорить о перспективах взаимовыгодного сотрудничества. Год назад в Страсбурге впервые Лаверзье увидел Кирино выступление, и с тех пор он следовал повсюду за этой русской девочкой, уверенный, что только в его натренированных руках этот неотшлифованный алмаз превратится в настоящую драгоценность. Кира сопротивлялась изо всех сил, искренне считая Веру Александровну Пономареву лучшим тренером художественной гимнастики. Однако француз продолжал уговоры, а мама Вера начинала сомневаться, что ее ученица выдержит весь этот натиск комплиментов, убедительных доводов и зеленых купюр.

— Был, а как же! — всплеснула руками Кира: — Я скоро начну понимать его французский, хотя по-нашему он тоже говорит неплохо. Но иногда срывается на родной язык, видно, ругается, когда я его сильно довожу. А если честно, Ветка, он не такой уж противный, как мы думали. Просто у человека цель и он ее добивается.

— Разве может быть целью живое существо? — засмеялась Веточка.

— Не знаю, — тихо ответила Кира, задумавшись.

— Ладно, я пойду. Завтра тяжелый день, начну тренироваться под собственную музыку.

— Прямо-таки под собственную? — усмехнулась Кира, выплывая из своих размышлений. — Просто выберешь сама мелодию, и все.

— Нет, не все. Я хочу придумать историю, понимаешь. Не просто композицию, не танец даже. Целую историю. И все подобрать — музыку, движения, костюм.

— Дерзай, — устало сказала Кира, энтузиазм подруги разбередил ей душу. Больничный режим и ободряющие прогнозы врачей надоели хуже горькой редьки. Не говоря уже о боли в лодыжке. Кире снился мяч, скользящий по ее рукам. Прохладная ткань купальника, плотно обнимающая тело. Булавы, послушно падающие прямо в ладони. Девушка закрыла глаза, чтобы младшая подруга не увидела в них горечи и обиды на судьбу.

— Ты скоро поправишься, — пообещала Веточка, выходя из палаты.

Уже в лифте она спохватилась, что забыла сделать одну вещь. Вернулась пешком, перепрыгивая ступени.

— Это опять я, Кирюшка. Мы же не попрощались.

Кира с готовностью подставила ладони и счастливо улыбнулась. Это был ритуал прощания, придуманный ими и принадлежащий только им.

И Веточке отчетливо вспомнился тот день, когда они познакомились.

— Девочки, кто следующий?

— Кажется, Титова. Где мой купальник?

— Елизавета, на выход!

Веточка, как с легкой руки бабушки ее называли все близкие, ступила на ковер. И в тот же миг забыла все-все, чему ее учили. Тело, такое податливое и гибкое на тренировках, теперь отказывалось слушаться. Веточка почувствовала, как отяжелели от слез ресницы, и разозлилась на себя за такую непростительную слабость — расплакаться на выступлении. Злость и помогла ей сделать первый шаг. Лента закружилась вокруг маленькой гимнастки, то взмывая вверх, то стремительно падая. Девочка выступала под песенку «Чунга-Чанга»; черный купальник и лосины были подобраны так, что «художница» стала похожа на озорного негритенка. Веточка старательно выполняла разученные па, пытаясь попадать в такт музыки. Но, видимо, пианистка Татьяна Васильевна сегодня играла быстрее, чем обычно, или Веточка двигалась слишком медленно, заторможенная необычными впечатлениями и приступом страха перед строгими судьями. Это было первое соревнование для Елизаветы Титовой, ученицы второго класса «Б», который в полном составе пришел во Дворец спорта поболеть за нее. Среди зрителей были и родители Веточки, хотя они не одобряли занятий дочери художественной гимнастикой, считая, что любой вид спорта связан с огромным риском. Но пока Вета не получила ни единой травмы, даже пустячного вывиха, который считается профессиональной болячкой гимнасток разного возраста и мастерства. Родители, особенно малоподвижный папа-бухгалтер, продолжали нудить, что спорт — это опасно и не престижно, однако на выступление пришли. Теперь Веточка успела сто раз пожалеть об этом. Она чувствовала, что все делает не так. Перестроиться ей уже не удавалось, поэтому приходилось двигаться в заданном темпе. Прыжки и пируэты, которые были до совершенства отработаны на бесконечных тренировках, теперь получались вялыми, неинтересными. В какой-то момент лента выскользнула из потных ладошек. Потянувшись за своей любимой «змеей», как называли ленту гимнастки, Веточка неудачно прогнулась. Поднималась в исходное положение неуклюже, будто слоненок. Музыкальное сопровождение уже закончилось, Татьяна Васильевна играла какую-то импровизацию, чтобы Титова не покидала ковер в полной тишине. Но усилия пианистки не спасли положения. Объявляя результаты, судьи назвали Елизавету последней по баллам. Заплаканная девочка спряталась в подсобке уборщицы тети Наташи. Там, среди ведер и грязных тряпок, отыскала ее, трясущуюся от рыданий, мама Вера.

— Веточка, милая моя, не стоит так убиваться.

— Не надо меня утешать, Версанна, я сама виновата!

— Вот и хорошо, что ты это понимаешь. Значит, будешь тренироваться упорнее…

— Я вообще не буду тренироваться! — срываясь на истерику, выкрикнула Вета и выбежала из подсобки. Она бежала быстро, как никогда в жизни, и вскоре уже оказалась на улице. Худенькая, дрожащая, она стояла под летним дождем в одном купальнике и лосинах. Хорошо, что не босиком, хоть тапочки не забыла после выступления. Хотя какое это выступление, позор, да и только! Веточка снова заревела, ей захотелось исчезнуть, чтобы никогда не видеть сочувствующих глаз подруг, не выслушивать родительских комментариев, не краснеть перед классом. Захлебываясь от слез, она поплелась в направлении к дому. Она шагала прямо по лужам, нарочно шлепая сильнее пятками. Простужусь, хлюпала носом Несостоявшаяся гимнастка, и умру. И пусть. Никакого от меня толка.

— Титова! — окликнул ее тоненький голосок. Веточка опять перешла на бег.

— Да остановись ты, сумасшедшая!

Рядом появилась чья-то маленькая, закутанная в полотенце фигурка.

— Я за тобой от самого Дворца прыгаю! — пожаловался голос.

— Ну и зачем? — Вета резко остановилась.

— Сказать хочу. Многое.

Проезжающая машина осветила две странные фигурки. Одна — дрожащая, обтянутая мокрыми лосинами и ярким спортивным купальником, в покрасневших от слез глазах боль и напряжение. Другая — закутанная в полотенце, которое она придерживала у горла двумя руками.

— Холодно, однако, — сказала преследовательница: закутанная в полотенце, она походила на чукчу. И выглядело это весьма забавно, так что прохожие невольно фыркали от смеха.

Но Вете было не до веселья, она молча отвернулась.

— Титова, ты ужасная зануда! — пожурила девочка.

И тут только Веточка вспомнила: это была Кира Машкова, гимнастка из старшей группы. Та самая, что за свои двенадцать лет уже не раз побывала в золотых медалистках на областных соревнованиях, а на прошлогоднем европейском турнире получила Гран-при. И это были не единственные ее победы. Энергичная, обаятельная, хохотушка, она умела быстро находить общий язык и с педагогами, и с ребятами. И было непонятно, зачем эта жизнерадостная особа мокла под дождем рядом с малознакомой да к тому же не слишком удачливой Веточкой.

— Знаешь, у меня никогда не получалось так плавно запускать «змею», — доверительно сообщила Кира.

— Тебя мама Вера послала, что ли? — хмуро догадалась Веточка.

— Да какая разница! Ты понимаешь, что мы сейчас обе промокнем до нитки? Побежали!

И Кира, схватив ее мокрую ладошку сильными натренированными пальцами, уже запрыгала по лужам. И Веточке только и оставалось, что мчаться за ней.

— Вот. Смотри.

И только возле памятника основателю города Кира остановилась.

— Что я, туристка, что ли? — рассердилась Веточка. — Я же здешняя. Я его видела сто миллионов раз.

— А ты представь, что его бы не было. Нет, не памятника, а этого сильного целеустремленного человека. Я вот читала про таких, как он, ну, которые никогда не отступают. Если поставят перед собой цель, то уж идут до конца. А есть другие — их большинство, они просто никуда не идут. Или сворачивают с полпути, едва встретятся с препятствиями.

— Зачем ты мне все это говоришь? — нахмурилась Вета.

— Знаешь, мне мама Вера в открытке новогодней все это написала. Правда, более точными словами. «Только тому, кто остановился, не суждено ничего найти», — процитировала Кира. — И вообще в сильном человеке заложено стремление побеждать, быть первым.

— А я не хочу. У меня руки не из того места растут и ноги деревянные.

— А голова на что?! «Голова — всему делу глава», — слыхала, небось? Ты же хомо сапиенс.

— Чего-чего?

— Человек разумный.

— В спорте, в том числе в художественной гимнастике, главное не ум, — вспомнила Веточка слова хореографа Марины.

— А что? — хитро щурясь, поинтересовалась Кира.

— Ну, может, гибкость? Или прыгучесть?

— Ха! Может быть? Но ты ведь на тренировках гибкая и прыгаешь хорошо, я видела, а вот на соревновании оплошала. Почему?

— По кочану, — огрызнулась Вета.

— Ты не злись. — Кира примирительно положила ей ладонь на плечо. — Ты подумай, тебе же легче будет выступать.

— Да меня больше не возьмут никуда.

— А вот и возьмут! — жарко возразила Кира. — Еще как возьмут!

Споря, девочки отошли от памятника и двинулись дальше. Неизвестно, сколько времени они бродили под дождем, прежде чем осознали, что снова стоят перед Дворцом спорта, взявшись за руки, — продрогшие, осипшие, но поразительно задорные.

— Где вас носит? — зашипела на них Марина, первая, кого они встретили у дверей, — тут все с ума сходят, а они как голубки прогуливаются!

— Девочки, ну разве так можно! Раздетые, после соревнований! — выскочила из тренерской мама Вера. — Тебя там родители заждались, — кивнула она Веточке.

— Ну, пока, — подмигнула Кира.

— Пока. — Вета подставила ладони, как ее научила новая подруга. Кира легонько дунула на них и коснулась своими. Вера Александровна не скрывала улыбки, наблюдая за этим ритуалом.

— Она сегодня опять сама проснулась, — шепнул жене Александр Ильич. Супруги из своей комнаты прислушивались к шагам Веточки по квартире.

Девушка торопливо позавтракала, накормила Арамиса и помчалась на тренировку. До чемпионата оставалась всего неделя, сегодня — последний день в родном городе, назавтра вся команда вылетала в Лондон. И хотя Веточка так и осталась в запасных, она готовилась к этим соревнованиям самозабвенно и упорно. Киру Машкову выписали из больницы, несмотря на то, что мама Вера настаивала на продолжении лечения. Но разве время разлеживаться на больничной койке, когда на носу чемпионат мира. Последние дни девочки тренировались вместе, справедливо критикуя друг друга, а по необходимости — поддерживая.

— Ну что, боишься? — как бы между делом поинтересовалась Веточка у подруги.

— Да нет, бояться буду потом, сейчас некогда, — отпарировала Кира. Она всегда была собранной и не позволяла себе расслабляться перед выступлением.

Девочки сидели на скамье в спортивном зале, отдыхая и лениво переговариваясь. В зале было уютно, совсем по-домашнему, Татьяна Васильевна играла вальс из «Ласкового и нежного зверя», остальные гимнастки уже закончили тренироваться и разошлись. Только в самом углу напротив зеркальной стойки шептался о чем-то с маленькой «художницей» Максим Сергеевич. Изредка Веточка бросала взгляд в их сторону и, вздыхая, отворачивалась. Максим последнее время почти не обращал на нее внимания, как бы нехотя помогая в постановке композиции. С одной стороны, это давало Веточке свободу действий, с другой — ужасно расстраивало такое безразличие. Вон с какой-то малолеткой он уже часа три возится! Все-таки Кира права насчет переменчивости мужчин — тут у нее огромный опыт. Это Веточке не хватало времени на свидания, а подруга все успевала. Сейчас она встречалась с парнишкой из физкультурного института, будущим тренером подводного плавания. Слава часто приходил к ней на тренировки, даже собирался лететь за девушкой в Лондон. Веточка только с завистью вздыхала, выслушивая подробности о Кириных романах.

— Мало мне моих мальчиков, — смеялась подруга, — еще и Жан никак не отцепится!

Мсье Лаверзье действительно продолжал преследовать гимнастку, несмотря на то, что Кира сейчас находилась не в лучшей форме. Ее травма постоянно давала о себе знать, отзываясь ужасной болью на тренировках.

— Ну что, девочки, уже выдохлись? — подошел к ним Максим Сергеевич.

— Да нет, скоро продолжим, — отозвалась Кира.

Веточка резко поднялась со скамейки.

— А мне на сегодня достаточно, — резко сказала она и направилась к раздевалке.

Ей почему-то казалось (и хотелось), что Максим непременно догонит ее и заставит еще потренироваться. Но хореограф с равнодушным видом позволил ей удалиться.

Утром Веточку разбудил телефонный звонок.

— Это Максим, — представился тренер как ни в чем не бывало, и Веточку окатила волна радости. Но, как оказалось, радость была преждевременной.

— Кира вчера так усиленно тренировалась, — сообщил он, — что снова попала в больницу. Перелом все той же многострадальной лодыжки плюс растяжение связок. Мы вчера до тебя дозвониться не смогли. Ты должна немедленно явиться к Вере Александровне. С вещами.

Не дожидаясь ответа, он повесил трубку.

Вета в растерянности грызла телефонный провод. Арамис потерся об ее ногу, требуя завтрака, и, не дождавшись, с требовательным мяуканьем удалился на кухню.

…И вот Вета в тренировочном зале.

— Версанна! Как же так? Кирюшка вчера нормально себя чувствовала…

— Погоди ты, стрекоза, успокойся. — Вера Александровна указала Веточке на кресло.

Девушка села напротив тренера, ожидая объяснений.

— Я же вам постоянно твержу: с не залеченными до конца травмами на ковре делать нечего! Не послушалась — вот результат!

— Но она же…

— Елизавета, ты меня не перебивай. Кира теперь нескоро поднимется, и только она одна в этом виновата. На турнире будешь выступать ты…

— Как?! — ахнула Веточка.

— Да не перебивай ты! Я же просила… — разозлилась обычно сдержанная Вера Александровна, — я говорю, что из запасных ты автоматически попала в основной состав сборной. И это должно тебя обрадовать, разве нет?

Совершенно искренне Веточка пожала плечами, не зная, радоваться ей или огорчаться. Ведь этой удаче она обязана была болезни Киры. Как же она может радоваться? И в то же время… Нет, невозможно все это вместить, переварить, пережить, наконец.

В тренерскую заглянул Максим Сергеевич:

— Вы в курсе, что через два часа самолет? Вета, ты взяла с собой чемодан?

Только тут девушка до конца осознала, что все это жесткая правда и что на самом деле она едет в Лондон в основном составе российской сборной по художественной гимнастике. И еще она поняла, что напрасно не обратила внимания на слова Максима о вещах, когда он звонил. Слишком неожиданным оказалось известие о повторной травме Киры. И вот теперь за два часа до вылета Вета сидела в кроссовках на босу ногу и потрепанной куртке, наброшенной на спортивный костюм.

— Быстрей, поехали, — скомандовал Максим растерявшейся «художнице».

Они выскочили на улицу, держась за руки. Весеннее солнце трудилось словно пчелка, превращая высокие сугробы в грязные лужицы вдоль дорог. Но бесконечный, сахарный снег все сыпал и сыпал, не обращая внимания на календарь. Веточка, краем глаза отмечая эту борьбу апрельских снежинок и жарких солнечных лучей, крепче сжала ладонь Максима. Ему пришлось сесть с ней рядом на заднее сиденье такси и всю дорогу успокаивающе поглаживать ее тонкие, прохладные пальцы.

Все так же не расцепляя рук, Максим и Веточка вылезли из машины. Снова защекотал щеки мелкий снегопад. И снова ударило по глазам солнце. В этот момент у Веточки было такое беззащитное выражение лица, что Максим еле сдержался, чтобы не обнять ее, утешая, убаюкивая, как ребенка. Ее подростковая неуверенность бередила ему душу, хотелось уберечь ее, заслонить собой. Просто схватить в охапку и унести куда-то (куда?), где ничто не вызовет ее слез. Да, Максим слишком хорошо понимал терзания гимнастки. Ей предстояло заменить любимую подругу на соревнованиях, к которым обе готовились без сна и отдыха. От того, насколько достойно выступит Вета, зависит не только ее спортивная карьера, но и авторитет мамы Веры, которая предложила ее кандидатуру вместо Машковой.

Но все эти чувства Максим подавил в себе: нельзя, чтобы девочка уловила в нем слабинку. Он, взрослый и опытный, должен быть для нее опорой. И потому, когда они вошли в квартиру Веты, он перешел на строго деловой тон:

— Поторопись со сборами. У нас совсем мало времени.

— Вета? — вплыла в коридор мама. — Что случилось?

— Это Максим Сергеевич, — махнула в его сторону Веточка, — мы летим в Лондон.

— Но почему надо так суетиться? Попейте чаю… Веточка, приглашай своего гостя.

— Самолет через полтора часа, мамочка. Я в основном составе. Кира в больнице. Пожалуйста, навести ее!

— Конечно, конечно. Постой, что ты сказала?

— Мама, я опаздываю! — кричала Веточка из своей комнаты, кидая в дорожную сумку первые попавшиеся вещи.

— Максим Сергеевич, — метнулась она к хореографу, — может, действительно чаю?

Господи! Что он подумает о ней, носится тут как угорелая, вещи собрать не может, его самого в дверях держит.

А Максим между тем пристально наблюдал за ней. То ли от вынужденной спешки, то ли оттого, что решение принято, в лице девушки, еще недавно столь трогательном, проступило что-то жесткое, яростное…

— Чай? Кофе? Бутерброды? — суетилась между тем мама.

— Что за шум? Что за суета? — На пороге появился отец.

А Вета галопом скакала по квартире, отчаянно пытаясь объяснить отцу, что к чему, и убеждая мать не наливать ей с собой супу в трехлитровую банку. Максим уже пришел в себя и теперь, попивая чай, наблюдал за происходящим. И только когда возбужденные родители раскричались не на шутку и к обшей сцене прибавилось нервное мяуканье Арамиса, Макс решил, что лучше будет, если он подождет Вету во дворе. Этот прием оказался эффективным, через пару минут Вета спустилась. И под любопытными взглядами «стражей подъезда» они прошествовали мимо.

— Что? Не выдержали моих родственников? Или моих сборов? — улыбнулась Вета.

— Всего понемножку. А ты опять забыла, что мы…

— …на «ты»? — смутилась девушка.

— И без отчества. Скажи: «Здравствуй, Макс!» — Он с удовольствием наблюдал, как румянец заливает ее щечки.

— Мы уже здоровались. Лучше поймай машину.

— Ладно. Прогресс уже намечается. В конце концов, может быть, тебе просто не нравится мое имя.

— Да нет, — легко купилась Вета, — у вас, то есть у тебя, чудесное имя.

— Какое же? — Он приостановился и заглянул ей в глаза, любуясь ее смущением.

— Максим!

— То-то же!

Подъехавший таксист щедро окатил их снежной жижей. Но это не испортило их настроения. Хохоча и возмущаясь одновременно, они залезли в машину — и двинулись в аэропорт.

…Это была сказка. Сказка об экзотической девушке из Испании. В зале звучала музыка Бизе «Кармен», и зрители, затаив дыхание, внимали прекрасным звукам, которые сливались в единое целое с движениями тонкой фигурки на ковре. Гимнастка из Болгарии каждым взмахом руки, каждым поворотом головы рассказывала о жизни, о любви, зажигала зрителей своим темпераментом. То мягко-пластичные, то дерзновенно-задорные, лиричные или полные драматизма позы и жесты, сливаясь с музыкой, создавали поистине феерическую картину.

«Я так не смогу никогда», — переживала Веточка, наблюдая выступление соперницы.

Ее собственные прыжки и пируэты со скакалкой были далеки от совершенства, упражнения с булавами тоже оставляли желать лучшего. Правда, на сегодняшний день Веточка набрала неплохое количество баллов, но это в основном за счет своей непосредственности, которая умиляла судей, да ярких вспышек импровизации. Вета не участвовала в групповых состязаниях, мама Вера настояла на этом, надеясь, что в сольных выступлениях огромный потенциал, заложенный в юной гимнастке, раскроется самым лучшим образом. Но результат пока не оправдывал ее ожиданий.

— Волнуешься? — шепотом спросил у Веточки Максим.

— Ты меня напутал, — вздрогнула она и кивнула в сторону мамы Веры, — мне кажется, Версанна здорово прокололась, заменив Киру на такую бездарность, как я. Осталось только два вида, у меня нет никаких шансов пробиться хотя бы в первую пятерку.

— Брось. А как же твоя композиция с лентами? Ты так самозабвенно готовила ее, что просто обязана победить.

Максим дружески потрепал Вету по плечу. Она снова вздрогнула, но теперь не от страха. Мимолетное прикосновение его ладони мало напоминало ласку, но у Веточки в последнее время почему-то разыгралось воображение. Каждому жесту, каждому слову Максима Сергеевича она находила такие невероятные объяснения, что самой становилось смешно. Вот он улыбнулся, глядя на нее, — быть может, думает о том, как к лицу ей небесного цвета купальник? Сказал, что она непременно должна победить, — значит, верит, что Веточка сильная и талантливая спортсменка.

Максим действительно в это верил, хотя иногда спрашивал себя, не слишком ли он идеализирует Елизавету Титову. Все в ней казалось ему незавершенным, непредсказуемым. Как профессионал он эти качества ценил, как мужчина — опасался. Слишком уж часто его посещали тревожные и сладкие размышления о темпераменте, стремительности, грации, женственности Веточки. Черт возьми! Что за мысли у хореографа перед важным турниром!

— Венера Заринова! — объявил тем временем комментатор.

Соревнования шли своим ходом, а в раздевалке русских гимнасток сидели друг против друга Максим и Елизавета. Молчали.

— Хочешь сока? — спросил хореограф, только чтобы нарушить тягостное молчание.

— Нет, чего мне действительно хочется, так это огромную, жирную куриную ножку. Или гамбургер из Макдоналдса, я однажды его пробовала в Москве.

— Не знаю, есть ли Макдоналдс в Лондоне.

— Это не важно. Я просто хочу есть. За восемь лет знаешь, как надоела диета!

Макс понимал, что это истерика. Многие гимнастки срывались перед самым выступлением. Многие упрекали тренеров в жесткости, с которой они настаивали на определенных весовых рамках. Многие плакали над сладкими булочками и жареной картошкой с кетчупом. Но обычно это был только внешний повод пожалеть себя и пострадать вслух. Он никак не ожидал подобного от Веточки. И тем больше умилился, поражаясь нежности, разлившейся по всему его телу. Разозлившись на свою внезапную слабость, он резко вышел из раздевалки.

Вета, оставшись одна, разревелась. Ей не хотелось возвращаться в зал, чтобы снова любоваться на чужие пируэты и сальто. Неизвестно, сколько она просидела в одиночестве, пока в раздевалку не заглянула мама Вера.

— Сидишь? Плачешь? А там, между прочим, медали завоевывают!

— Ну и пусть. Мне все равно ничего не светит. — Вета всхлипнула.

— Давно я тебя не видела такой, стрекоза, — качнула седой головой тренер, усаживаясь рядом с девушкой, — что случилось? Перегорела? Потерпи, осталось совсем немного.

— Я не могу больше ждать. У меня все дрожит от напряжения, — пожаловалась Веточка.

— Надеюсь, что один гамбургер не повредит твоей фигуре, — сообщил Макс, появляясь в дверях раздевалки.

Вера Александровна изумленно смотрела, как слезы высыхают на ресницах Веты. Молодые люди обменялись улыбками, и Веточка с урчанием впилась в бутерброд.

— Ведь ничего страшного, если она немного поест, Версанна, — весело проговорил Макс.

— Ничего, — протянула тренер, — только проследи, чтобы Вета не слишком увлеклась и не прозевала свой выход.

Макс кивнул, с удовольствием наблюдая, как Веточка работает челюстями.

На ковер она вышла в замечательном настроении. Перед глазами все еще стоял улыбающийся Максим, красавец Максим в своем элегантном костюме, нежный, все понимающий и такой желанный.

Тихо, но настойчиво заиграла музыка. Обруч в руках Веточки стал живым существом, отзывчивым и послушным едва уловимым движениям ее руки. Шпагат, поворот, еще поворот, вертушка, произвольная комбинация. Так вдохновенно она еще не выступала. Шквал аплодисментов обрушился на нее. А впереди были еще упражнения с любимой змейкой. Для этой композиции она переоделась, полностью изменив образ. Теперь на ковре кружилась не легкая голубая снежинка, а взвивался неудержимый вихрь.

Яркий спортивный костюм подчеркивает смуглую кожу и блестящие глаза гимнастки. В тонких руках — красная, сверкающая лента. Веточка рисует в воздухе молнии, вдохновенно подчиняя их ритму музыки. Она — Зевс-громовержец, перед которым трепещут смертные. Она — сама огонь, быстрая, ловкая, ослепительная. Но вот что-то неуловимо меняется в мелодии и что-то странное происходит на ковре. Там, где недавно метались молнии, теперь проходит коррида. Веточка-тореадор взмахивает лентой, вызывая невидимое животное на бой. На раздражающую мулету мчится воображаемый бык. Но тореадор опытен и смел, грациозный прыжок, высокое сальто — и он уходит в сторону. Борьба продолжается, движения становятся частыми и напряженными, кажется, что слышно, как гулко бьется сердце тореадора, но вот точным и решительным жестом он пресекает атаку животного и на последнем аккорде сам бездыханно падает на ковер. Откуда через секунду поднимается Елизавета Титова, обессиленная и счастливая.

— Это победа! — первым подбежал к ней Максим и заботливо приобнял.

Веточка включилась в привычную суету, выслушивая комментарии тренера и подруг. Но слова хореографа все еще звучали у нее в ушах. И они оказались пророческими.

— Елизавета Титова, Россия!

Она не сразу осознала, что это ее имя, и некоторое время сидела оглушенная громом аплодисментов и сумбурных поздравлений. Кто-то легонько подтолкнул ее к выходу, и Веточка на несгибаемых ногах направилась к пьедесталу почета. Она стала абсолютной чемпионкой мира в упражнениях с лентой, получила золотую медаль, кубок, кучу поздравлений, поцелуев и объятий. Но в маленькой аккуратной головке Веточки все еще не укладывалось случившееся, и от напряжения она снова расплакалась, как и перед началом турнира.

— Плакса ты наша, там тебя уже журналисты ищут, — вернул ее к действительности голос мамы Веры, которая не переставала улыбаться, радуясь за свою воспитанницу.

— Меня? Ой, Версанна, я не соображаю ничего, это мне снится или на самом деле?

Подошедший Максим рассмеялся, откровенно любуясь девушкой. Она смотрела вокруг безумными, счастливыми глазами.

— Максим, неужели все это правда?!

— Вот глупенькая! Я же тебе говорил. Пойдем быстрее, а то сюда бежит толпа зрителей и журналистов. Версанна, мы скоро вернемся. — И он увлек Веточку за собой. Через минуту они оказались в комнате, где был накрыт великолепный стол на двоих.

— Я решил, что на официальный банкет мы всегда успеем, правда?

Изможденная, совершенно растерянная, она только кивнула в ответ.

И тотчас же ее губы были захвачены в плен. Как и ее сердце, которым уже давно завладел этот взрослый красивый мужчина. Нетерпеливые, сумасшедшие ласки Максима открывали для Веточки новый, неизведанный мир. Мир страсти и нежности. Мир, в который она шагнула робко, но решительно, с безрассудством своих шестнадцати лет.

— Не здесь, — вдруг оторвался от нее Макс, — не сейчас.

Покачнувшись, она вцепилась в рукав его пиджака. И раньше ее целовали мальчики и поцелуи обрывались, иногда оставляя горечь табака на губах, иногда — приятное тепло во всем теле. Но сейчас Веточке показалось, будто ее окатили холодной водой. И стоит она, потерянная, одинокая, а Несостоявшаяся любовь каплями слез стекает по лицу.

— Ну что ты, что ты, милая, — засуетился Максим, усаживая ее к себе на колени, — маленькая моя, не плачь, пожалуйста, не плачь.

Он чувствовал себя идиотом, но ему так хотелось, чтобы с этой девочкой у него все было красиво, нежно и трепетно. Ему хотелось обнимать ее на скользящих белоснежных простынях, под ненавязчивую, грустную мелодию, перекатываться на огромной кровати, сливаясь воедино снова и снова. От этих фантазий у него запершило в горле, но он нашел в себе силы и отстранил девушку.

И был великолепный ужин со свечами и тихим смехом. И было неожиданное, беспокойное счастье.

— Дай тебе Бог, Елизавета, жениха достойного! — всхлипывала подвыпившая Вера Александровна.

Веточка и Максим лукаво переглянулись. Они только час назад появились здесь, в огромном банкетном зале, где организаторы соревнований устроили чествование победителей. Основная масса народа уже разошлась, и теперь за столами сидели самые стойкие. Оставалась еще парочка назойливых журналистов, атаку которых Максим успешно отбил, ссылаясь на слабую нервную систему Веточки. Та благодарно улыбнулась в ответ. Правда, последние несколько часов улыбка вообще не покидала ее лица.

— Ну, теперь давайте выпьем за родителей, воспитавших таких детей!

— Ой, а бабушка-то, — вспомнила Веточка.

У ее любимой старушки, маминой мамы, не было телевизора — Тамара Ивановна принципиально отказывалась смотреть этот ящик. Стало быть, о том, что внучка получила золото на мировом турнире, ей неизвестно.

— Найди мне телефон, — попросила гимнастка Максима.

— Все, что угодно, мадам. — Жестом фокусника он извлек из кармана мобильный и пояснил: — Я отключил его, пока был с тобой.

— Спасибо. — Веточка быстро набрала знакомый наизусть номер: — Бабуль? Это я…

— Дорогая моя, я все знаю! По радио час назад передавали, — перебила ее своим обычным громоподобным басом Тамара Ивановна, — я тебя поздравлять не буду, потому что с этим наверняка уже тебя достали. Значит, так, когда ты приедешь навестить свою дряхлую немощную бабульку?

Веточка рассмеялась. Уж кто-кто, а ее бабушка никак не могла считаться дряхлой старухой. Тамара Ивановна в свои пятьдесят семь лет вовсю крутила романы, играла по-крупному в казино и любила эпатировать публику откровенными нарядами. Веточка вдруг поняла, как не хватало ей последнее время бабушкиных советов и поддержки.

— Бабуленька Томуленька, я обязательно к тебе скоро приеду, — пообещала Веточка и добавила шепотом: — Я, кажется, влюбилась, представляешь?

— И каков он в постели? — невозмутимо полюбопытствовала Тамара Ивановна.

— Бабушка! Мы еще не…

— Все понятно. Веточка, я жду вас вдвоем на день рождения. Ты помнишь, когда у твоей старушки день рождения?

— Конечно, бабуль.

— Ну, привет твоей зануде-мамочке А также твоему новому приятелю.

— Бабулечка, я тебя люблю очень-очень, — уже не стесняясь, кричала Веточка.

Раскрасневшаяся и возбужденная, она села за стол, с удовольствием поймав на себе влюбленный взгляд Максима. Этот взгляд обещал так много…

Утренний вид из окна гостиничного номера — бесконечный туман над Лондоном. Как обычно, она смотрела на город сквозь стекла. Сквозь стекла в самолете, автобусах, такси, спортивных залах, иногда — телефонов-автоматов, откуда по карточке звонила родителям, потому что из гостиницы было слишком дорого. Вчера, правда, она еще раз воспользовалась мобильником Максима, чтобы выслушать поздравления матери и отца. И — все, связь с внешним миром оборвалась на несколько прекрасных, удивительных, сладостных часов.

— Хочешь сигаретку? — неожиданно предложил Макс.

Она чуть приподняла брови, демонстрируя недоумение.

— У меня режим, ты ведь знаешь.

— Расслабься. — Он протянул ей бокал вина и тоненькую сигару. — Мне хочется, чтобы сейчас ты не думала ни о чем. Просто живи.

Веточка послушно сделала глоток и затянулась.

— Как ты думаешь, нас будут искать?

— Обязательно. Только не нас, а тебя, ты ведь теперь звезда. — Максим залюбовался, как грациозно она поднялась с кровати, подошла к окну.

— Я серьезно, — она обернулась к нему, — представляю, что подумает мама Вера, не найдя меня в номере у девочек.

— Да-да. А как преподнесут этот вопиющий факт журналисты!

— Тебе смешно? Я просто не знаю, что делать…

Макс двумя шагами пересек комнату и обнял Веточку.

— Знаешь. Прежде всего, вот это, — он поцеловал ее еще сонные губы, — и вот это, — он поцеловал одну розовую щечку, следом — другую. — А потом это, — его губы коснулись ее груди.

— Максим…

— Маленькая моя, не волнуйся, все будет хорошо. Все будет просто прекрасно. — Он уже не мог остановиться.

День прошел в скомканных простынях и скомканных разговорах. Они допили вино, выкурили бешеное количество сигарет, несколько раз заказывали пиццу, куриные ножки, запеченные в сыре, и другую вкуснятину. Потом отправили записку в номер тренера, в которой Веточка написала, что гуляет по Лондону, обещала приехать сразу в аэропорт и просила не беспокоиться.

К вечеру Макс спустился вниз разузнать обстановку. Он принес кучу газет и какие-то неизвестные бирюзовые, почти зеленые цветы.

— Смотри, они похожи на твои глаза.

— Скорее на перезревший кактус, — хихикнула Веточка.

— Разве кактусы перезревают? Ты такая смешная. Вот здесь, на фотографиях, тебе вполне можно дать двадцать пять. — Он протянул ей газету. — Мало кто знает, какой ты еще ребенок.

— Вот еще! — фыркнула она. — Ты знаешь английский? То-то, будешь дразниться, я ни фига не переведу. Тебе интересно?

— Безумно, — признался Макс.

— Так, так. Отлично. Здорово. Супер!

— Да? Это все, что о тебе пишут? Англоязычные журналисты, стало быть, обладают довольно скудной лексикой.

— Нет, это мои комментарии. Слушай. — Она почти дословно перевела несколько текстов, в которых нахваливали ее технику и нетрадиционный подход к созданию образа, выражали надежду на дальнейшие достижения в мире спорта, перечисляли более ранние, несущественные победы. — Макс, разве бывают несущественные победы?

— В Англии, наверное, бывают.

— Ты хорошо знаешь Англию? Расскажи мне об этой стране.

— Я бывал здесь пару раз и так же, как и ты, ни черта не успел посмотреть. Даже Биг-Бен. Но это не беда, мы с тобой обязательно выберемся в кругосветное путешествие. Когда я стану совсем старым и ты будешь возить меня в инвалидном кресле и укрывать мне ноги английским пледом.

— Хм, путешественник в инвалидном кресле, это что-то новенькое!

— Ладно, поедем раньше. Вот ты выступишь еще разочек на золото, бросишь гимнастику, мы купим огромный джип с биотуалетом, холодильником и диваном и станем вечными странниками.

— Ага. Только гимнастику я никогда не брошу, — серьезно сказала Веточка.

Максим склонился над ее лицом и хрипло попросил:

— Меня тоже никогда не бросай, обещаешь?

Затренькал его телефон.

— Привет. Она как раз здесь. Это Кира. — Он протянул трубку Веточке.

— Господи! — выдохнула та. — Какая я скотина, я совсем забыла о ней.

— Привет, звезда мирового спорта, — раздался веселый голос подруги.

— Здравствуй, Кирюшка, ты извини, пожалуйста…

— Да перестань, я все понимаю, я же знаю, как тяжело вырваться на свободу после выигрыша в чемпионате. Наверное, журналисты замучили? Да еще мама Вера с девочками, да?

— Ну да, — мучительно краснея, промямлила Вета.

— Вот я и решила позвонить Максиму Сергеевичу, вызнать, как да что, а он говорит, сейчас тебя саму позовет. Здорово, что ты рядом оказалась, а то бы еще сто лет не поговорили.

— Точно. — Веточка, соображала, как бы объяснить подруге, что она делает поздним вечером в номере у хореографа.

— Вы, наверное, еще отмечаете? Ты смотри, много не пей, — шутливо посоветовала Кира, — передавай маме Вере привет, ладно? Или, может быть, дашь ей трубочку, я сама?

— Э… А она сейчас вышла. Не бойся, я передам, что ты звонила.

— Мой Славик шлет тебе пламенный привет и поздравления. Он только что ушел, хорошо, что в больнице такой строгий режим, иначе этот ревнивец и ночевал бы здесь. Слушай, вы с Максимом все так же играете в гляделки? Или ты нашла кого-то поинтереснее? Говорят, среди англичан есть потрясающие красавцы.

— Не знаю, Кира, — пробормотала Веточка, сгорая от желания прекратить разговор, — лучше поболтаем об этом потом.

— Ладушки. Жан тебе тоже кланяется.

— Жан?!

— Ну да, мсье Лаверзье. Ему-то нипочем режимы, подкинул пару сотен дежурной и сидит сейчас у меня в ногах. То есть конкретно сейчас он вышел покурить, а я решила воспользоваться его телефоном. А вообще он уже четвертую ночь меня опекает. Все боится, что я покончу с собой из-за того, что пропустила турнир.

— А ты? — осторожно спросила Вета.

— Если ты имеешь в виду Жана, то я даже рада, что он меня развлекает. А что касается чемпионата, мне, конечно, ужасно жаль. Выступила вместо меня какая-то чувырла в красном купальнике и получила ни за что ни про что золотую медаль!

Обе понимали, что это шутка. Однако какая-то горечь прорывалась в Кирином голосе.

— На самом деле, ты была что надо!

— Спасибо, Кирюха. — Чувствуя, что сейчас расплачется, Вета быстренько попрощалась и уткнулась в подушку.

Макс развеселил ее, станцевав голышом канкан, и непонятные угрызения совести почти перестали терзать чемпионку.

…Вера Александровна задумчиво наблюдала, как Кира работает с обручем. Наконец не выдержала, окликнула ее и жестом пригласила в тренерскую.

— Я смотрю, ты почти пришла в норму, — издалека начала мама Вера.

Кира только кивнула. Она понимала, что ей еще многое предстоит сделать, прежде чем ее мастерство вернется на прежний уровень — слишком долго она не тренировалась.

— Как там Веточка? Она последнее время совсем не появляется на тренировках.

— Максим добыл для нее какой-то потрясающе выгодный контракт, они недавно уехали в Гавану, — внесла ясность Кира, хотя и она немногое знала о жизни подруги: обрывочные сведения она получала от Веточкиных родителей, с ней же только изредка перезванивалась. Почему-то обе при этом испытывали неловкость. К тому же Кира, как и многие, не одобряла роман подруги с хореографом и не могла долго выслушивать, какой Макс замечательный и прекрасный. Ей было неприятно представлять свою Веточку — порывистую, нежную, ребячливую — в объятиях взрослого мужчины. Наверное, Кира просто ревновала. Хотя родители Веты тоже разделяли Кирину неприязнь к Максиму, несмотря на его обаяние, опыт и многочисленные попытки понравиться им. Александр Ильич вообще иначе как Гумбертом его не называл. Хотя Веточка вышла из возраста нимфеток, все же между ней и Максом была почти двадцатилетняя разница. Она и сама была поражена, узнав об этом. Вета не предполагала, что красавцу Максиму, ее Максиму с такой трогательной ямочкой на подбородке, ее Максиму, который обожал детские развлечения вроде комнаты страха или русских горок, который самозабвенно танцевал по утрам голышом и мог запросто на центральной улице города полезть к ней целоваться, скоро стукнет тридцать шесть. Но удивление Веты очень быстро сменилось нежностью и уважением к этому взрослому человеку, оставившему в сердце место для детства. Она все сильнее и сильнее любила его, но иногда ныло сердце оттого, что близкие не хотели разделить ее счастье. Даже бабушка, свободная от предрассудков, почему-то настороженно отнеслась к Максиму. Когда они гостили у Тамары Ивановны, все время чувствовалась какая-то напряженность и скованность. И теперь Веточка уже совсем смирилась с тем, что, обретя любовь, она потеряла многое в отношениях с родными и друзьями.

Ничего этого не знала Кира, жалея только, что связь с подругой почти прервалась.

— Как твой француз? Все допекает? — почти игриво продолжила разговор тренер.

— Версанна, я же вижу, вы не об этом хотели поговорить, — поняла Кира и вздохнула: — Давайте начистоту.

— Ну что же, давай. Ты умная девочка и должна понять, что если бы я могла, — Вера Александровна сокрушенно покачала головой, — то никогда бы не предложила тебе того, что сейчас предложу. Меня вынуждают обстоятельства и кое-кто сверху.

— Хотите сказать, что мое время вышло? — стараясь говорить спокойно, спросила Кира.

— Что ты! — совсем по-стариковски всплеснула руками мама Вера, — наоборот, тебе предлагают перейти на тренерскую работу, в нашу сборную…

— Но я еще молодая! — Кира зло сжала кулаки. Хотя двадцать лет — для спорта уже не молодость. Тем более в ее случае, когда после травмы все приходилось начинать заново.

— Я понимаю, ты хочешь сама выступать и бороться. Но тренерская работа — это тоже спорт, это тоже борьба. Ведь не думаешь же ты, что, занимаясь с вами, я сама по себе ничего не значу? — задала провокационный вопрос Вера Александровна.

Кира только пожала плечами, не было сил возразить или объяснить что-либо. Она начала говорить лишь спустя некоторое время.

— Я не могу стать тренером, я еще не готова и вряд ли когда-нибудь буду готова к этому. Вы прекрасно понимаете, что не у каждого из нас такие способности — передавать свой опыт другим.

— Может, тебе согласиться на предложение француза? Это могло бы стать вторым рождением для тебя.

Кира покачала головой:

— Во-первых, мсье Лаверзье уже укатил на родину, отчаявшись уговорить меня. И потом, я все равно не смогу работать с ним.

— Попробуй, — убеждала Вера Александровна, уже понимая, что это безнадежно. Слишком горда и упорна была Машкова. Именно поэтому она так многого добилась, именно поэтому так горько было терять ее. Но спорт, большой спорт, был возможен только в условиях жесткой конкуренции. А Кирино время кончилось — пришли другие, молодые, смелые, сильные. Вряд ли Кира сможет хотя бы догнать их, не говоря уже о Том, чтобы перегнать. Даже на прежний уровень ей удастся подняться нескоро.

— Ладно. Пойду я, мам Вера, — впервые так назвала тренера Кира.

— Что ты решила, девочка? — остановила ее растроганная Вера Александровна.

— Там видно будет. В конце концов, пойду работать по специальности. Я ведь учусь в институте.

— Знаю. Ты молодец.

— Да уж, молодец, — хмуро повторила Кира и вышла из зала.

Учитель физики, молодой, прыщеватый парень, пристально смотрел в лицо Веточки. А она расплывалась в улыбке, потому как мечтала о чем-то важном и сокровенном, имеющем такое же отношение к электромагнитным волнам, как Пушкин к появлению радиоприемника.

— Титова, ты собираешься сдавать зачет или как?

— А? Наверное, — непонимающе уставилась на преподавателя Вета.

Прыщи на худом лице из красных сделались жутко-фиолетовыми. Одноклассники, воспользовавшись заминкой, зашуршали шпаргалками.

— Ну? Титова, я слушаю.

— Пожалуйста, пожалуйста, — снова невпопад ответила Веточка, все еще смакуя в памяти подробности последнего выступления.

— Да что же это такое, в самом деле! — яростно позеленели прыщи. — По-твоему, если ты звезда большого спорта, можно оскорблять учителя? Можно забыть, что в мире, кроме бревен и мячей, существуют зачеты и экзамены, да? А ведь я не поставлю тебе зачет, Титова! И живи как знаешь без аттестата! Действительно, зачем тебе образование, прыгай себе и прыгай!

— Прыгай?! — подскочила на стуле очнувшаяся девушка. — Да вы… как вы смеете!

Класс отвлекся от билетов и «шпор», радуясь возможности развлечься. Титова часто попадала в немилость учителей, прошло то время, когда к ней на выступления приходили школьные товарищи, а тем более преподаватели. Успеваемость Веточки всегда оставляла желать лучшего, но даже не это выводило из себя педсостав. Многим казалось, что девушка загордилась, что слава вскружила ей голову и теперь она смотрит свысока на благородные попытки учителей хоть что-то вбить в ее загордившуюся головку.

В самый неподходящий момент зазвонил Веточкин мобильник, который она конечно же забыла отключить.

Обалдевший от такой наглости, физик просто лишился дара речи.

— Нет, еще не закончился. Хорошо, спасибо, — скороговоркой прошептала в трубку нерадивая ученица и уставилась на потрясенного учителя. Конечно, это в столице или где-нибудь в Европе вполне лояльно относятся к тому, что из сумок учеников время от времени раздается характерное треньканье. Хотя и там считается дурным тоном пользоваться сотовыми при большом скоплении людей. Господи, ну почему именно сегодня она забыла его отключить! Теперь только и разговоров будет о том, какая Титова мобильная, продвинутая и, главное, наглая. Пришла в школу покрасоваться! А разве она виновата, что Максим, не желая ни на минуту терять ее из вида, подарил ей эту игрушку?! Разве виновата, что голос любимого ей дороже всего на свете?! Дороже зачетов, аттестата, школьных друзей, родительского благословения: между прочим, Веточка так и не дождалась его. Мать еще более-менее терпимо относилась к Максу, а вот отец — обычно мягкий и податливый — отказался поддерживать с хореографом даже видимость отношений. Перед турниром в Гаване Вета попыталась еще раз поговорить с отцом, но Александр Ильич стоял на своем, упрямо не желая видеть Макса в своем доме. Девушке ничего не оставалось, как вернуться с соревнований прямо в квартиру возлюбленного. Откровенно говоря, это даже порадовало ее: теперь не нужно было расставаться перед сном, теряя прекрасные июньские ночи. Жаркая темнота была для них одеялом, звезды в квадрате окон, которые всегда оставались бесстыдно распахнутыми, заменяли свечи. Обычно утро врывалось в квартиру гомоном воробьев и шумом автомобилей, но бывало, что Веточка поднималась раньше — еще солнечные кисточки едва касались полотна облаков, — и тогда день начинался с песни ее обожаемого Миронова. Она включала магнитофон на полную громкость, так что Максим подскакивал в постели, притворно ворчал и вскоре сам, приплясывая, подпевал: «Вжик, вжик, вжик, кто на новенького?» Он тащил Вету в ванную и отправлялся готовить завтрак, потому как с самого начала они выяснили, что ее стряпню можно использовать только в качестве украшения для мусорного ведра. Вообще-то Вета была хозяйственной, дома она частенько по собственной инициативе начищала паркет или выбивала ковры, но вот на кухне появлялась исключительно для вкушения пищи. Наверное, потому что всякие кулинарные изыски ей самой были противопоказаны, готовить она так и не научилась. Зато Макс делал это с удовольствием, умудряясь сочетать полезное и вкусное. Долгое время оставаясь холостяком, он приучился к самостоятельности и даже находил в этом свои прелести. Веточка так и не узнала, что такое грязные мужские носки и мятые рубашки. Ей не приходилось, как многим женщинам, собирать по всей квартире разбросанные инструменты, одежду или того хуже — пустые бутылки. Максим был чистюлей, иногда — занудным чистюлей, но все равно очень милым. Веточка любила его, и ей нравилось, что он ухаживает за ней.

Правда, иногда казалось, что он слишком уж ее опекает. Вот и сегодня, отменив частные занятия с талантливым мальчиком-гимнастом, он примчался в школу, взволнованный интонацией ее голоса, когда они разговаривали по телефону.

— Все-таки не надо было тебе приходить, — вздохнула в который раз Веточка, замечая любопытные взгляды, устремленные на них, — я ведь уже говорила об этом.

— Да-да, солнышко, я должен помнить о твоей репутации, — полушутя согласился Макс, — главное, не волнуйся. Зачет, в конце концов, сдан, и до следующего четверга ты свободна.

— Да, но чего мне это стоило! — состроила она уморительную гримаску.

Они вышли из школы и решили вместе вернуться в спортивный клуб, где Максим проводил занятия. Веточка чувствовала, что со всеми этими экзаменами она теряет форму. Просто необходимо было продолжать тренировки, иначе ей грозит участь Киры. Последний раз Вета общалась с ней в день приезда из Гаваны, и подруга обмолвилась, что ушла из большого спорта и сейчас подрабатывает методистом лечебной физкультуры. Это было так непохоже на Киру и так поразило Веточку, что она решила немедленно навестить подругу и выяснить все подробности. Однако хлопоты с переездом к Максиму и постоянные разборки с родителями совсем замучили Веточку, несколько раз она звонила Кире, но не заставала ее, а зайти все было недосуг. Сейчас Вета вдруг вспомнила об этом и поразилась, насколько они с Кирой отдалились друг от друга. Хороша подружка, упрекнула себя Веточка, твердо решив, что на этой неделе непременно навестит свою Кирюшу.

— Куда ты ступню повела? Где связка в композиции, где?! Выпорю! — надрывался Максим, бегая вокруг Веточки. — Ступай к станку! Живо!

Тренировки всегда нарушали идиллию их отношений. Оба становились непримиримыми спорщиками и готовы были разорвать друг друга, если тот или иной элемент композиции виделся им по-разному.

— Ладно, — чуть смягчился Макс, — то упражнение с лентой получилось неплохо. Но ты слишком скованна, зажата, понимаешь?

Вета быстро отошла от станка.

— Максим, я просто отрабатываю новый элемент до автоматизма. Мы сто раз говорили об этом.

Он хмуро наблюдал, как она повторяет упражнение — бросок ленты из-под ноги, кувырок — и «змея» поймана почти у самой земли. Еще раз то же самое, уже быстрее и четче. Но хореограф остался недоволен.

— Милая, иди сюда. Как бы ты ни отрабатывала новый элемент до автоматизма, ты не должна забывать, что это — не главное. Импровизация, индивидуальность — вот чем живет артист, а ты — артист! Поняла?

— Зануда, — весело определила она и продолжала заниматься.

Домой они возвращались пешком через весь город. Летний вечер баловал ласковой прохладой, остро пахло листвой. Вета умиротворенно шагала, прижавшись к Максиму и то и дело повторяя про себя: «Пусть так будет всегда». Пусть бы они шли и шли, а город все не кончался, и не кончалось бы лето, щедро осыпавшее улицы тополиным пухом, à еще не кончались бы никогда поцелуи, голубиные касания, невнятные нежные слова.

И вдруг:

— Макс, я, кажется, поняла, как надо делать это упражнение… Давай вернемся в клуб.

— Ты можешь думать о чем-то кроме гимнастики? — сердился Макс. — Расслабься. Все наверстаешь, вот в октябре поедем в Мадрид…

— Нет, подожди, я придумала кое-что! — Веточка была настойчива. — Давай вернемся.

— Ты что, с ума сошла? Завтра тренировка, все сделаешь.

— Ну, пожалуйста, любимый! Мне очень надо.

Чертыхаясь, Максим поплелся за ней к клубу. Он никак не мог привыкнуть, что с Веточкой надо быть готовым ко всему. Она могла бы, наверное, подняться среди ночи, направляясь к Тихому океану на огромном лайнере, и попросить капитана отвезти ее немедленно назад, чтобы проверить, на месте ли ее любимая лента. Бред, конечно, но вот Максим покорно идет с ней в спортзал и терпеливо ждет, пока она переоденется.

— Посмотри, посмотри, что я придумала, — легкая и радостная, выскочила она на ковер, — подыграй мне, пожалуйста. Лунную сонату.

Максим обреченно сел за пианино.

Кто же знал, что именно эта тренировка закончится трагично? Кто знал, что несколько неловких движений, несколько беспокойных, пугающих мгновений станут началом мучительных перемен.

Ее жизнь могла бы сложиться совсем по-другому, но все вышло так, как вышло, и теперь Веточка, несколько дней назад считавшая себя абсолютно счастливым человеком, беспомощно распласталась на больничной койке и всерьез подумывала о глотке цианистого калия. Совсем недавно ушел Максим, ушел рассерженным. Все его посещения заканчивались длинными монологами о безответственности, эгоизме и избалованности Веточки. Да и начинались не лучше. Дело двигалось к выписке, а Максим все еще не переменил своего мнения относительно будущего любимой девушки. Перепуганный ее травмой на тренировке, когда Вета просто неудачно приземлилась на ковер и слегка повредила шейные позвонки, он вбил себе в голову, что гимнастке пора уходить из спорта. Она же не представляла себе жизни без тренировок и выступлений, но и без Максима тоже. Познав любовь, она не хотела ее терять. Испытав сладкое чувство победы, она и впредь мечтала быть первой среди сильнейших. Максим же не соглашался на компромисс, заявив, что, если Вета продолжит тренировки, они расстанутся. Господи, совсем недавно она радовалась тому, как удачно складывается все в ее жизни! Какая-то доля секунды, нелепое, ненужное мгновение перечеркнуло самое важное, самое ценное для Веточки. И если раньше в критические моменты она могла поплакаться в жилетку Кире или посоветоваться с мудрой бабушкой, то теперь это было невозможно из-за Максима. Из-за Максима, который заменил ей всех друзей, который стал для нее и отцом, и матерью, и подругой, и наставником. А сейчас он не хотел ее понять, предпочитая, словно страус, прятать голову в песок. Сколько раз уже Вета об этом думала, когда прошел первый шок от травмы и неожиданной для нее реакции любимого. И эти размышления не были единственным, что мучило ее. Двухнедельное пребывание в больнице грозило переэкзаменовкой, если не еще одним годом в школе. Судьба, видимо решив не размениваться по мелочам, подкинула Веточке сразу несколько неразрешимых проблем. Спасительным ей виделся только гибельный прыжок с высотки либо пресловутый глоток яда. Похудевшая до неприличия, уставшая от бездействия и больничной тишины, Веточка с тревогой ждала выписки. Она решила просто сдаться на волю обстоятельств, хотя это не было свойственно ее деятельной натуре. Но сейчас судьба просто вышибла ее из седла.

— Ну и что ты теперь собираешься делать? — спросила Кира, отхлебывая кофе.

Вот уже часа три Вета безвылазно сидела за кухонным столом в маленькой квартирке подруги и говорила, говорила. Глотая окончания слов, захлебываясь слезами и крепким кофе, она спешила поделиться с Кирой всем, что произошло в ее жизни за последнее время. Как же, оказывается, ей этого не хватало — вот так просто, по-бабьи пожаловаться на судьбу-злодейку, выругаться со вкусом и сладко поплакать, шмыгая носом. Сегодняшний день для Веточки и начался со слез. Сначала она расстроилась, потому что врач перед выпиской строго-настрого запретил ей тренироваться, по крайней мере, еще месяц. Таково было его условие, иначе он грозился оставить гимнастку в больнице и на полном серьезе обещал приставить к ней охрану. Кроме того, доктор настаивал, чтобы Веточка дождалась Максима, а не покидала больницу в одиночестве. Она окончательно разозлилась, ей вовсе не хотелось именно сейчас выяснять отношения с любимым, и врачу она солгала, сказав, что за ней приедут родители. А те даже не знали о несчастье с Ветой, она взяла с Максима слово, что он ничего им не сообщит. Теперь же ей, видимо, придется связаться с ними и все рассказать начистоту. Как ни горько было это признать, но родители оказались правы, считая, что хореограф не пара их дочери. Веточка едва сдерживала слезы при этой мысли, но позже все-таки разревелась от отчаяния и одиночества, когда на ее звонок домой никто не откликнулся. Конечно, у нее были свои ключи, и, конечно, родителям так или иначе придется принять ее. Вета в который раз представила эту встречу, полную упреков и обвинений, и решительно отошла от телефона. Нет, раз родители не могут приехать за ней в больницу, сама она домой не вернется. Но и к Максу пойти невозможно. Почти машинально она собрала в палате свои вещи и, как была — в спортивном костюме, — потихоньку выскользнула из больницы. Оказавшись на улице, она отбросила все сомнения и быстро направилась по знакомому с детства маршруту, на тихую улочку, где вдвоем с престарелым отцом жила Кира.

— Так что же ты собираешься делать? — повторила свой вопрос подруга. — Неужели уйдешь от него?

— Конечно! — не раздумывая больше, кивнула Вета. — Что тебя удивляет? По-моему, ты, как и все остальные, была против нашей связи. Должна теперь радоваться…

— Чему? Ты же сама на себя не похожа, сидишь как мешком накрытая! А дальше что будет? Он ведь просто так не отцепится, настоящие мужики своей добычи не упускают.

— Настоящие мужики?! — подскочила Веточка. — Да какой он мужик? Узурпатор! Зануда! Эгоист паршивый!

Эти характеристики Кира выслушивала уже в течение нескольких часов, и потому страшное выражение на лице Веточки и ее грозный голос на нее впечатления уже не производили. Она вполне искренне сочувствовала подруге, но во многом ее не понимала.

— Знаешь, Веточка, а мне кажется, что твой Максим прав. По-твоему выходит, что без спорта никакой радости в жизни нет. Посмотри хотя бы на меня, ну выгнали с ковра, как старую лошадь, что же теперь, умирать?

Вета сощурилась, мимоходом отмечая в голосе подруги наигранное добродушие.

— Неужели ты смирилась? — напрямую спросила она.

Кира усмехнулась, зло и тоскливо. Не рассказывать же этой наивной девочке обо всех прелестях жизни бывшей гимнастки. О том, как противны ей тучные, дурно пахнущие пациенты, которым приходится по десять раз показывать одно и то же упражнение. О том, что склочные бабы в больнице при ее появлении начинают шептаться, дескать, вон, знаменитость местная, а теперь не пойми — то ли врач, то ли сбоку припеку. Методист лечебной физкультуры — так будет написано у нее в дипломе, а пока она проходит практику в поликлинике и готова уже на стенку лезть от сплетен и домыслов. Ведь не расскажешь даже Веточке, а быть может, именно Веточке, юной и удачливой, о том, что уже и настойчивый мсье Лаверзье махнул рукой на Киру, сомневаясь в ее спортивном будущем. Конечно, Кирочка могла устроиться на тренерскую работу, но ей почему-то это казалось еще более унизительным, чем преподавание физкультуры в больнице. Кто поймет гордую и трепетную душу девушки, которая мечтала о всемирном признании, почти получила его, а теперь вынуждена довольствоваться жалкой пародией на спорт.

— Смирилась? — Кира хмыкнула. — Да мне еще повезло, подружка! Представь, времени свободного полно, работа — не бей лежачего, а деньги платят приличные…

Она продолжала с фальшивым энтузиазмом перечислять все блага и радости своего нынешнего существования, на минуту поверив в них сама.

— И Максим прав, нечего терять время на ковре, ведь заранее известно, чем это кончится, — как бы подвела итог Кира.

— Это твоя новая философия? — Голос Веточки прозвучал жестче, чем ей хотелось.

— Это жизнь, моя дорогая. Я бы советовала тебе расстаться с розовыми очками и взглянуть правде в глаза. Через пару лет ты станешь неинтересна как спортсменка, а Максим к тому времени вообще о тебе забудет.

— И черт с ним! — ругнулась Веточка.

— Лучше мужик под боком, чем зыбкое будущее чемпионки, — вдалбливала Кира, — тебе ведь уже довелось испытать, насколько скоротечна бывает слава, всего месяц назад о твоей победе в Гаване писали все газеты, а как быстро они забыли о твоем существовании.

— Это Максим отвадил всех журналистов, — устало перебила Веточка, немного успокаиваясь после долгих причитаний и слез, — перед чемпионатом в Мадриде мне совсем не хотелось светиться со своей травмой.

— Ну вот, — быстро переключилась подруга, — Макс понимает, что к чему. Заботливый. Ты за ним как за каменной стеной, ну зачем тебе лишняя головная боль в виде бесконечных тренировок, ноющих рук и ног, потного тела?

Кира поежилась будто брезгливо, сама не сознавая отчетливо, почему так упорно поддерживает позицию Макса и доказывает Веточке преимущества «неспортивной» жизни. Может, оттого, что у нее самой другая, спортивная жизнь уже закончилась? Может, она все еще завидует подруге? Ну да, завидует, как завидовала совсем недавно, валяясь на больничной койке и наблюдая по телевизору выступление Веточки, занявшей ее место, завидовала и даже себе в этом не признавалась. Или в настоящий момент это другое — просто женская слабость; извечный страх остаться одной: он и диктует Кире этот совет — бросить спорт ради мужчины.

Вета не стала выяснять, почему подруга так упрямо настаивает на правоте Макса. Она помнила телефонный разговор, в котором Кира призналась, что недавно рассталась со Славой, несмотря на то, что влюбленные уже готовились к свадьбе и присматривали квартиру. И сейчас Веточка вполне понимала Кирино стремление отговорить подругу от разрыва с любимым. Но девушка уже приняла решение: она не станет жертвовать собственными принципами даже ради Максима. И пусть она будет ночами просыпаться от непривычной пустоты, пусть каждый раз будет вздрагивать, завидев похожую фигуру, пусть никогда, никогда больше не почувствует его губ, его щедрых объятий, его заботливой ладони. Веточки в неволе не распускаются, им нужен воздух, солнце, небо, грустно пошутила про себя девушка, уже лежа в постели, которую заботливо застелила подруга. Было решено, что пока Вета поживет у нее, благо отец Киры сейчас отдыхает в пансионате и места в квартире предостаточно. А потом они что-нибудь придумают. Как и ожидала Веточка, подруга поддержала ее, хотя и не одобряла. Все-таки славно, что, несмотря на долгую разлуку и непонимание, они остались близкими людьми. На этой оптимистичной мысли Веточка и заснула.

Ее разбудил голос Максима, и она потянулась, чтобы обнять любимого, но тут же отдернула руку, словно обожглась. Она вспомнила, где находится, и слезы готовы были с новой силой хлынуть из ее глаз.

Нет, одернула себя Веточка, хватит сырости. Но голос, густой, сладкий голос Макса, продолжал звучать у нее в ушах. Окончательно просыпаясь, Вета поняла, что это наяву. Она вскочила, прислушиваясь, в коридоре Макс спорил о чем-то с Кирой, причем шепотом. Веточка быстро натянула спортивные штаны и майку и распахнула дверь.

— Что ты здесь делаешь? — без предисловий накинулась она на Макса.

Он невольно попятился, но быстро пришел в себя и заорал:

— Ты с ума меня хочешь свести? Как ты себя ведешь? Обманула врача, сбежала из больницы, дома не показываешься…

— Ты был у меня дома? — перебила она. — Напугал родителей, идиот?

— Веточка, — укоризненно качнула головой Кира и поспешила удалиться на кухню, чтобы не выслушивать обоюдные оскорбления, готовые сорваться с уст вчерашних возлюбленных.

— Мне никто не открыл, — устало объяснил Макс.

Веточка заметила, что он осунулся, даже постарел.

В полумраке прихожей ему вполне можно было дать лет сорок, но она не почувствовала жалости, наоборот, стало противно при виде взрослого мужчины, который, по ее мнению, вел себя как ребенок.

— Уходи, Максим.

— Я не могу без тебя, — тихо сказал он.

— А я не могу с тобой. Слишком много мы потеряли.

Она понимала, что это действительно так, и даже если бы сейчас он согласился на компромисс, ей никогда бы не удалось забыть, перед каким жестоким выбором он ее ставил.

— Милая, — Максим сжал ее запястья, — послушай меня, давай уедем, начнем все сначала. Только ты и я. Мы будем путешествовать, я покажу тебе весь мир, хочешь…

— Не хочу.

— Но ты ведь любишь меня!

— Люблю, — призналась она, — но это пройдет.

— Перестань. — Макс легонько тряхнул ее. — Пойми, я думаю только о твоем счастье.

— Ты делаешь мне больно!

— А ты мне! — сорвался он на крик. — Неблагодарная дрянь, ты должна слушать меня! Ты просто обязана!

Из кухни прибежала обеспокоенная Кира:

— Ну, все, Макс, даже если ты сто раз прав, это еще не повод орать у меня в доме на мою подругу. — Она щелкнула дверным замком. — Успокойся, а поговорите потом.

— Я не уйду без нее, — совершенно по-детски уперся Макс.

Та молчала, приходя в себя от его оскорблений и стараясь не замечать его взгляда.

— Я провожу тебя, — решила вдруг Кира, — пойдем.

— Нет. Веточка пойдет со мной. Слышишь, собирайся.

Максим прекрасно сознавал, что может скандалить сколько угодно. Было смешно представить, как это две хрупкие женщины смогут выставить его за порог. Соседей или милицию они звать не станут, Ветке не нужна огласка. Наглая усмешка, появившаяся на его лице, напугала Веточку больше, чем крик. Господи, как она могла полюбить этого настырного, эгоистичного типа?! И почему даже сейчас, все тщательно взвесив, она не в состоянии настоять на своем и избавиться от него?!

— Пожалуйста, Макс, уходи. Я устала.

На мгновение, на сотую долю секунды в его глазах мелькнуло выражение какой-то болезненной нежности, и он стал похож на того прежнего Макса, каким она его знала и любила. Или каким придумала? Но ласковый взгляд сменился насмешливым, губы сложились в тонкую, жесткую линию, и перед Веточкой вновь стоял незнакомец — настойчивый и опасный.

— Я не уйду без тебя.

— Так, ну хватит, — снова вмешалась Кира, — в конце концов, это мой дом, а в гости я тебя не приглашала. Выходи. Если хочешь, я провожу тебя и кое-что объясню, вам обоим надо остыть.

Макс вдруг подумал, что в лице Киры он мог бы найти союзницу. Это из пресловутой женской солидарности она защищает подругу, а на самом деле понимает, что та не права, поставив на первое место спортивную карьеру. Что ж, можно и уступить сейчас, вернуться сюда он всегда успеет, ведь в любом случае больше Веточке идти некуда. Как он понял, к родителям она не явилась и не явится в ближайшее время, слишком горда и своевольна для этого.

— Пока, любимая, — спокойно попрощался он.

Веточка с изумлением смотрела, как Кира выходит за ним следом.

— Зачем ты с ним идешь? — зашипела она ей в спину. — Он же сумасшедший, ты посмотри, сам на себя не похож.

— А ты похожа? — усмехнулась подруга. — Вы сейчас оба не в себе, так что лучше мне поговорить с ним. Думаю, у меня получится настоять на том, чтобы он больше не докучал тебе. Ты ведь этого хочешь?

— Конечно.

— Ну, тогда все правильно. — И Кира захлопнула за собой дверь.

Если бы понадобилось в двух словах описать нового тренера Веточки, то лучше всего подошло бы сочетание «большой» и «громогласный». Борис Аркадьевич Руденко на всех окружающих производил пугающее впечатление, хотя при более близком знакомстве выяснялось, что это добрейшей души человек, просто имеющий своеобразную манеру общения.

— Куда же вы полезли, милочка? — шумел он на тренировках. — Это, по-вашему, шпагат? Одна сплошная макаронина! К тому же кривая! Кошмар! А разве это руки? Это же дохлые ужи какие-то! Фу, милочка, фу, как стыдно!

Первое время Веточка вздрагивала, едва заслышав его громоподобный бас, потом привыкла. Она теперь научилась со многим примиряться и ко многому приноравливаться. Это в первые недели после крушения всех ее надежд девушке казалось, будто мир перевернулся с ног на голову, но вскоре даже поведение Максима она не так уж и осуждала. Она простила его, хотя вернуться к нему не согласилась бы никогда. Тем временем он продолжал преследовать ее, устраивая якобы случайные встречи, названивая Кире, у которой до сих пор обитала его бывшая возлюбленная. Подруга прикрывала ее как могла, но, видно, в чем-то допустила слабинку, и Макс уже не воспринимал ее слова всерьез.

— Привет. А я вот решила посмотреть как ты здесь. — Перед Веточкой стояла Кира.

Они столкнулись у входа в спортивный зал, и Веточка от изумления не могла вымолвить ни слова. Еще недавно Кира рассказывала ей, что всячески избегает даже напоминания о гимнастике, перестала слушать спортивные новости и читать комментарии, оборвала все связи с подругами-»художницами».

— У меня пациент не явился, — объяснила Кира, заметив удивленный взгляд подруги, — в больнице скукотища невообразимая, я и рванула к тебе. А вы уже все?

— Почти, — приходя в себя, ответила Веточка, — а что это ты вдруг решила…

Кира не дала ей договорить.

— А просто так, просто так, — защебетала она, схватив подругу в объятия, — соскучилась, понимаешь? Да и глупо это — избегать любимого места, любимого дела, пусть даже недоступного. Давай-ка лучше побыстрее сворачивайся, и прошвырнемся по магазинам. Ты говорила, тебе надо купальник новый найти?

— Ага, надо. Сейчас, только Борис Аркадьевич закончит меня ругать, это я на передышку в туалет выскочила.

— A-а, тот страшный тип, о котором нам мама Вера рассказывала? Неужели ты отважилась с ним работать?

— Он отличный тренер, и хореограф, и музыкант в одном лице…

— Осторожно, — рассмеялась Кира, — однажды ты уже совместила несколько качеств в одном человеке.

Веточка тихо улыбнулась:

— Ему около пятидесяти, так что не бойся.

— А ты сама-то не боишься? Говорят, он ужасно себя ведет на тренировках, просто измывается.

Веточка вспомнила, как реагировала первое время на вопли Бориса Аркадьевича, и снова улыбка проплыла по ее лицу. Надо отдать должное, тренер, накричавшись, всегда потом извинялся, но человеку неподготовленному с ним было ужасно трудно. Даже завлекая к себе новых спортсменов, выискивая таланты где-нибудь в глубинке, он действовал, мягко говоря, необычно. Так и Веточке, которую заприметил, когда та уже стала чемпионкой, он говорил на одном из турниров:

— Вы, милочка, ничего в гимнастике не смыслите! А ваш, с позволения сказать, хореограф тем более. Давайте так, вы его бросаете и занимаетесь у меня, а? Я из вас конфетку сделаю, а то смотреть же стыдно — ни кожи ни рожи, руки плетьми, ноги будто к ковру пришиты. Вы же двигаться не умеете вовсе, куда только судьи смотрели?

Максим однажды чуть не стал выяснять с ним отношения прилюдно, но вспыльчивый тренер, вылив на Веточку ушат грязи и не дав заступнику слово вставить, быстренько ретировался. Никто не знает, как ей было трудно, подальше запрятав свою гордость, после его грубостей все-таки самой прийти к нему. К тому времени девушка уже знала, насколько внешнее поведение и внешний вид человека могут не соответствовать его внутреннему содержанию. Да и сведениям о Руденко как о профессионале она доверяла: одно только перечисление всех его наград чего стоило? К тому же, когда Веточка окончательно решила искать нового тренера, иного варианта, кроме Бориса Аркадьевича, у нее не было. Пересилила себя, пошла. И надо сказать, правильно сделала, всего за пару недель они сумели найти общий язык и многого добились на тренировках. И это учитывая, что Веточка занималась урывками, сначала готовясь к экзаменам, а в конце августа пропадая в школе, чтобы получить-таки аттестат. Ей это удалось, невзирая на озлобленность учителей, которым приходилось ради нее одной являться в школу в каникулярное время. Но после получения аттестата зрелости Веточка твердо решила пока не продолжать обучения. Ни за какие коврижки не затащить ее в ближайшее время в институт, даже на заочное отделение. По этому поводу у нее состоялся серьезный разговор с родителями, отношения с которыми все еще оставались натянутыми. Правда, узнав о разрыве с Максом, они так обрадовались, что готовы были простить Веточке ее неразумное поведение в недавнем прошлом, но дочь не пожелала вернуться домой, чем снова их безмерно обидела. Отец, тот вообще разговаривал с ней сквозь зубы, будто сам вид своевольной девчонки был ему противен. Мама держалась теплее, все уговаривала переехать обратно, но с готовностью закатила истерику, когда Вета отказалась поступать в институт.

— Сейчас без «корочки» никуда! — надрывалась родительница, запивая кофе валерьянкой. — Ты же совсем со своей гимнастикой жизни не знаешь, где ты окажешься через пару лет? В лучшем случае, будешь с детишками цацкаться или вон, как Кирюшка, пациентов на ноги поднимать. Я для этого тебя рожала, мучилась, кормила, одевала?!

Веточка даже не пыталась вставить хоть слово в свое оправдание, знала по опыту, буря скоро уляжется, и отходчивая мать примется жалеть непокорное дитя и вместе с ней искать выход из положения. Для Веточки выход был один-единственный — никогда не стареть. Даже не взрослеть, как Питер Пен, такая у нее была дикая, глупая мечта. Не рассказывать же об этом матери, она и так во весь голос воет, доказывая, что без образования у Веточки никакого будущего.

— Мам, ну что значит год-другой? Пойду я учиться попозже, никуда эти институты не денутся.

— А ты знаешь, сколько будет стоить поступление? — возмущенно поинтересовался отец, заходя на кухню. — Через год-другой мы едва потянем на один курс. Или ты хочешь учиться в каком-нибудь кульке или ПТУ?

— Пап, я прилично зарабатываю…

— Ага, как же, знаем мы эти зарабатывания! Пфык, пфык, и ни копейки не осталось. Лучше скажи, почему ты у подруги ошиваешься, как сирота казанская?

— Пап, ну ведь говорили тыщу раз!

Отец пристально посмотрел на нее, уже жалея, что решил поговорить по-хорошему, разобраться, но, как человек въедливый, остановиться не мог.

— Нет, ты скажи!

— Ой, Шурик, не приставай ты к ней! Ладно, дома не живет, вот что с учебой делать?

— Мам, пап, хватит, а? Я сама разберусь.

— Поглядите-ка! Разберется она! — вышел из себя Александр Ильич. — Я гляжу, ты уже наразбиралась, запудрил тебе мозги этот танцор, ох запудрил. Учиться она, видите ли, не желает. Устала она, видите ли. На нового хахаля, что ли, времени не хватает?

— Шурик!

— Да! На хахаля! Вы же всегда считали, что я тунеядка и потаскушка, так? — неожиданно взбеленилась Вета. — Ноги задирать, мол, не кирпичи ворочать, да и головой думать не надо. То ли дело в конторе бумажки перебирать, — она метнула злой взгляд в сторону побелевшего от гнева отца, — а после работы перемалывать косточки шефу да прикидывать, как налоговую обмануть!

— Я тебя… Я же… Все в дом, все для тебя же, дрянь ты неблагодарная!

— Веточка, как ты можешь так об отце?!

Вета тяжело поднялась из-за стола:

— Спасибо за хлеб-соль, я пойду. А то хахаль очередной не дождется!

— Вот поганка! — со вкусом выругался отец, пропуская ее в прихожую.

Мать зашипела на него, но одновременно успокаивающе оглаживала по плечам. Никто из них даже не пытался удержать строптивую дочь, и никто не вышел ее проводить. Она остановилась в родном дворе, достала из сумочки сигареты. Не так давно пристрастившись к табаку, Веточка выкуривала по две-три штучки за день. Дым защипал глаза, которые и так были на мокром месте. Нет, она не будет плакать и курить не будет. Довольно! Девушка решительно выбросила почти целую сигарету, и, цокая каблучками, вышла со двора. Никто никогда не заставит меня больше страдать, как заклинание твердила она по дороге. И ничто не помешает мне соблюдать режим! И я стану тренироваться упорнее? И я буду чемпионкой, буду! В такт горячим словам стучали каблуки, а вокруг догорал бесконечными огнями реклам и фонарей душный августовский вечер. Уже пахло осенью, и город казался неприветливым и надменным под густой пеленой облаков, готовых каждую минуту расплакаться. Взглянув напоследок в глубину беззвездного неба, Веточка скорчила рожицу какой-то неведомой, темной силе и исчезла в Кирином подъезде.

— Так, значит, слушай сюда! О травме можешь рассказать, а вот про свои шуры-муры ни слова, нам ни к чему это обмусоливание, поняла? О планах только про Мадрид, тьфу, тьфу, чтоб не сглазить! Про то, как мы с тобой начали работать, говори, что я сам тебя нашел, умолял и так далее, тебе на пользу пойдет. Что еще?

— Да не волнуйтесь вы так, Борис Аркадьевич!

Вот уже больше часа Веточка сидела с тренером в кафе, выслушивая, о чем нужно беседовать с журналистом, а каких тем следует избегать. Корреспондент, приглашенный самим Руденко в целях рекламы для Веточки, должен был явиться сюда же чуть позже. А пока тренер невероятно нервничал и все поучал ученицу, надеясь вытрясти из этого интервью максимум пользы. Перед соревнованием в Мадриде это было бы весьма кстати, интерес к «художнице» со стороны прессы в последнее время очень ослаб.

— Если спросит о возрасте, играй дурочку!

— В каком смысле?

— Ну, пококетничай, дубина ты стоеросовая! Всем ведь известно, что через пару лет ты станешь стара для гимнастики. Так что сделай милость, сыграй наивную идиотку. Хотя тебе и стараться особо не надо. Шучу, шучу, извини.

— Я понимаю, вы слишком волнуетесь.

— Да, конечно. Прости, пожалуйста, старого дурака.

— Погодите-ка, Борис Аркадьевич, вы так спокойно говорите о том, что я скоро выйду на «пенсию». Зачем вы тогда согласились работать со мной, это же бесперспективно.

— Скажите пожалуйста, — фыркнул тренер, — какие она словечки выговаривает. О каких перспективах ты говоришь, дуреха? У нас с тобой не перспективы впереди, а реальные победы, и только победы! Просекла? И не иначе, смотри у меня! А насчет возраста ты не беспокойся, я к тебе в паспорт заглядывать не буду и другим не дам. К тому времени, как ты начнешь по-настоящему стареть, Питер Пен пришлет нам чудесное средство вечной молодости!

Руденко, посмеиваясь в усы, смотрел, как у Веточки вытягивается лицо.

— Как вы догадались, Борис Аркадьевич?

— О чем? — откровенно наслаждаясь ее замешательством, поинтересовался тот.

— О Питере, — глупо ляпнула Веточка, — то есть о вечной молодости. Я только о ней и мечтаю.

Она залилась помидорным соком, чувствуя себя на самом деле последней дурочкой.

— Нечего мечтать, надо дело делать, — хитренько сощурился тренер. — Питер — парень что надо, знает, кому помочь. Ты думаешь, сколько мне лет?

Веточка пожала плечами, боясь попасть впросак. — Сто шестнадцать! А все как мальчик.

Девушка прыснула в кулачок.

— Цыц! Что еще за улыбочки! Не веришь, что ли?

— Верю, Борис Аркадьевич, верю, — стараясь не глядеть в его сторону, подтвердила Веточка.

— То-то, — успокоился Руденко и неожиданно расхохотался.

Веточка недоуменно разглядывала его, а потом и сама во весь голос начала смеяться. Они дрыгали коленками, хлопали себя по бокам и со стороны были похожи на двух веселившихся алкоголиков. Наконец, отдышавшись, Веточка заметила, что посетителей в кафе убавилось. Хозяин заведения, должно быть, рвет и мечет и скоро принесет им счет за распугивание клиентов. Высказав вслух свое предположение, девушка снова поддалась заразительному хохоту тренера. Однако быстро осеклась, почувствовав на себе чей-то пристальный взгляд. К их столику направлялся молодой человек, щегольски разодетый и распространяющий вокруг себя бешеный запах парфюма.

— Приятно видеть столь веселых собеседников! — Он чуть наклонил аккуратную белокурую голову и так же напыщенно продолжил, обращаясь к Веточке: — Позвольте представиться, Михаил Ребров, обозреватель журнала «Зеркало».

— Присаживайтесь, Миша, — предложил разом преобразившийся Руденко.

— Здесь довольно мило, — озираясь, похвалил журналист, — хорошо, что вы выбрали для интервью неофициальную, так сказать, обстановку.

Развернулась неторопливая, обстоятельная беседа. Михаил с трудом продирался сквозь туманные намеки Руденко и дурашливые замечания Веточки. Было ясно, что эти двое пригласили его для рекламы, но откровенным самолюбованием не занимались, умело направляя разговор в нужное русло. Михаил расслабился и решил все оставить, как есть, не пускаясь в расследования и копания в чужом белье. Веточка производила впечатление взбалмошной кокетки, очень артистичной и женственной, выяснять у нее подробности личной жизни или наличия подводных камней в спорте не хотелось. Пусть хотя бы одна статья получится девственно чистой в этом отношении.

— А что касается новых трюков, есть у вас достижения в этой области? — задал журналист очередной вопрос.

— Вообще-то мы не любим слово «трюк», — произнесла Веточка, — трюки проделывают на арене цирка, а гимнасты, согласитесь, несколько отличаются от жонглеров и акробатов.

— Конечно, конечно, — немного смутился журналист, — но все-таки…

— Будет лучше, если я расскажу об этом, — вмешался Борис Аркадьевич. — Веточка упорно трудится и, естественно, много фантазирует на ковре. Это видно по всем ее выступлениям. Что касается самой технологии элемента, именно элемента, а не трюка, Миша, могу описать несколько новых вариаций. Это, например, обыкновенный шпагат, который Елизавета виртуозно исполняет в прыжке, дотягивая носки ног почти до уровня плеч.

— По-моему, это старый прием. То есть элемент, я хотел сказать.

— Да, но смотря чем его завершить, — перехватила инициативу Веточка, — я после шпагата делаю прыжок «кольцом» и при этом касаюсь головы не пяткой, как остальные, а подколенной чашечкой. Это упражнение еще не фигурировало ни в одном выступлении так, что не раскрывайте мою профессиональную тайну.

Она преданно уставилась журналисту в глаза, так что тот снова засмущался. Переведя взгляд на тренера, Веточка поняла, что Борис Аркадьевич забавляется, наблюдая, как талантливо его питомица изображает самовлюбленную дуру. Так и надо, вовремя сменила тактику, заинтриговала и одновременно представилась балдой. Значит, статья, непохожая на остальные, запоминающаяся, у них в кармане. Должен ведь этот Мишенька как-то отреагировать на необычное для заторможенных, дисциплинированных «художниц» поведение. Во всяком случае, Руденко очень на это рассчитывал, полагая, что все в жизни надо решать и делать по-своему, неповторимо, даже экстравагантно.

Когда журналист удалился с выражением смятения на лице, тренер заказал шампанского.

— Нам есть что отметить, думаю, статья получится превосходная. Мы подогреем интерес публики, и когда ты в Мадриде возьмешь первое место, а ты его возьмешь, черт побери, тебя будут просто на руках носить.

Веточка усмехнулась недоверчиво, но тут же себя одернула. Конечно же она победит! С таким-то тренером! С такой-то силой воли, что она воспитала в себе за последнее время.

Они кутили до поздней ночи, пока разбушевавшаяся жена Бориса Аркадьевича не заявила ему по мобильнику, что так нельзя, и это полнейшее свинство, и внучка не желает засыпать без дедовой сказки, и ужин остыл сто лет назад, и вообще она с ним разводится, хотя на старости лет и стыдно. Голос у супружницы тренера был такой, что все посетители кафе оказались в курсе его личной жизни, а Веточка снова вдоволь насмеялась, с удивлением наблюдая, как Руденко не может перекричать свою вторую половину.

В середине сентября Веточка попала на внеочередные международные соревнования, проходившие в Москве. Борис Аркадьевич был недоволен, он считал, что силы надо беречь для чемпионата в Мадриде, а не размениваться по мелочам. Но все же Веточке удалось его убедить поехать в столицу. Заявку на участие в турнире они подали самыми последними. Но эта поспешность никак не отразилась на выступлении девушки, в очередной раз Веточка доказала свое право считаться одной из лучших гимнасток мира. А заодно и пополнила свой бюджет. Налюбовавшись с Воробьиных гор панорамой великолепного города, покрытого золотом листвы, Веточка вернулась домой. Казалось, все напряжение последнего месяца смыла с нее столица, шумная, суетная, деловитая. С еще большим упорством гимнастка взялась за тренировки. Статья в журнале и последующая победа в Москве, где она завоевала сразу две серебряные медали, сделали Веточку почти знаменитой. Но в ее родном провинциальном городке это воспринималось иначе, чем в центре, здесь не любили шумных чествований и поздравлений, здесь знали Веточку и год, и десять назад, и никто не показывал на нее пальцем, как это не раз случалось в Москве после турнира. Девушка могла сколько угодно наслаждаться спокойствием и отдавать все время тренировкам, не задумываясь, что надо спешить на очередное интервью или банкет. Она так и не помирилась с родителями, лишь изредка звонила, осведомляясь об их здоровье. Ей так и не удалось вычеркнуть из жизни Максима, который по-прежнему домогался встреч с нею, что вызывало в ней целую бурю эмоций. На нее так и не подействовали ни его, ни Кирины уговоры уйти из спорта. И все-таки жизнь продолжалась. Более того, она приобретала совсем иные очертания и цвета, Веточка взрослела. Одиночество, а по большему счету она была одинока, подталкивало к удивительным открытиям и находкам, к поиску самого важного, самого сложного — к поиску себя. Внутренняя самостоятельность требовала и внешней независимости. И по возвращении из Москвы Веточка стала подыскивать квартиру. Она могла и раньше позволить себе купить маленькую однокомнатную где-нибудь на окраине, но что-то останавливало ее. Теперь Вета была готова к окончательным переменам.

Вонь здесь стояла невообразимая. Видимо, прежние хозяева были заядлыми собачниками, Веточка не знакомилась с ними, предоставив все хлопоты агентству. И даже теперь не пожалела об этом. Тошнотворный запах и ободранные обои были единственным, что не вызывало ее восторга. Но зато — высоченные потолки, огромная ванная комната, уютный балкончик, выходящий во двор, где аккуратными кучками золотилась листва, а прямо с подоконника можно было дотянуться рукой до дикой райки, пошебуршать мокрой листвой, нащупывая маленькие яблочки, и весело захрустеть, забывая обо всем на свете.

Азартное желание поскорее здесь поселиться овладело Веточкой сразу же, как только были оформлены документы. Не желая слушать подругу, которая уговаривала Веточку сначала сделать ремонт, гимнастка уже на следующий день оказалась на новом месте.

Итак, сначала стены. Опыт по части ремонтных работ у нее ограничивался перестановкой тумбочек и табуреток с места на место, но это ее не пугало. К двум часам ночи она содрала старые обои, выскоблила до идеального блеска полы и тщательно отмыла туалет и ванну. Вполне удовлетворенная своим подвигом, Веточка уселась с книжкой у распахнутого окна. Из магнитофона тихо лился голос Миронова, осень шуршала листвой. Продрогнув, новоявленная домовладелица отправилась спать на приготовленный надувной матрас. Но сон не шел, сначала пробились воспоминания, потом дико захотелось курить. Она решила позволить себе одну сигарету и, рисуя в воздухе крошечным угольком замысловатые фигуры, мечтала, всхлипывала и улыбалась одновременно. Было немного жутковато в совершенно пустой квартире и было все-таки немного страшно одной начинать новую жизнь. Новую жизнь, где не будет Максима, родителей, Киры. Где даже нет пока нормальной человеческой кровати, стола или хотя бы стула. Нет люстры, нет тарелок. Да и прежней Веточки тоже нет. И это главное.

— Дед Мороз, мокрый нос, — пропела Веточка, разглядывая себя в зеркало. Заснула с открытым окном, вот вам и, пожалуйста, насморк. Ну да не беда, подумала она, главное, что окончательно проветрила квартиру и теперь здесь поселилась осенняя прохлада и свежесть. Это радует. Веточка поставила кассету со своим любимым Мироновым и под его бодрое «А бабочка крылышками…» весело позавтракала творогом с изюмом и даже съела внушительных размеров бутерброд. Благо холодильник бывшие хозяева оставили, но, так или иначе, Веточка со временем купит новый. Вообще, у нее обширные планы в отношении квартиры. Девушка была согласна с англичанами в этом вопросе и мечтала возвращаться после тренировок и изматывающих поездок по стране в уютный дом — свою крепость. Она снова с воодушевлением взялась за ремонт. Раскатав рулоны новых обоев по полу, она в течение получаса передвигалась ползком, отмеряя нужные куски. Потом притащила из кухни стол, намереваясь использовать его в качестве стремянки, и вовремя вспомнила, что не приготовила клейстер. Конечно, Веточка не вполне сознавала, на что идет, отказываясь от помощи друзей и услуг специалистов. Но теперь отступать было поздно, она ни за что не призналась бы, что спасовала. Однако насущной проблемой оставался клейстер, вернее, отсутствие такового. Рецепт его приготовления Веточка знала настолько же приблизительно, насколько папуас имеет представление о русских пирогах. Поэтому она помчалась по магазинам, чего в принципе терпеть не могла. Но неожиданно это занятие ее увлекло, домой она вернулась под вечер, нагруженная пакетами с посудой, светильниками, постельным бельем и даже жалюзи. Среди всего прочего, Веточка чуть не забыла о злосчастном клейстере. Позднее время ее не пугало, разложив покупки, она принялась клеить обои. Комната была внушительных размеров, управилась хозяйка только к полуночи, наставив себе синяков, перемазавшись с ног до головы и заляпав все кругом клейкой массой. Утомленная до предела, но с глупой счастливой улыбкой на лице, Веточка плюхнулась в ванную и блаженствовала долго-долго в пышной, воздушной, искрящейся пузырьками пене. Она бы там и заснула, если бы не телефонный звонок.

— Ты еще не спишь? Давай-ка завтра с утречка на тренировку! — безапелляционным тоном заявил Борис Аркадьевич.

— Как так? — разочарованно протянула Веточка. — Завтра воскресенье, у меня ремонт.

— Ты с этой квартирой совсем свихнулась, а до Мадрида осталось меньше месяца. Ты собираешься в форму приходить?

— Да я в форме. — Разговаривая, Веточка вылезла из ванной и с удовольствием разглядывала свое порозовевшее тело.

— Знаю я твою форму, опять небось куришь да пончики трескаешь!

— Вы меня с кем-то путаете, Борис Аркадьевич, — хихикнула девушка.

— Боренька, ну дай же девочке поспать! — просочился в трубке недовольный голос его супруги.

— Ладно, извини, до завтра, — тут же попрощался тренер, а Веточка еще раз подивилась, что нашлась на свете женщина, сумевшая укротить такого взрывного и непредсказуемого «зверя», как Руденко.

— С новосельем! Поздравляем, Веточка!!!

В первую секунду она решила, что ошиблась дверью, и буквально остолбенела на пороге собственной новой квартиры, узнавая знакомые лица. В прихожей толпились человек десять, и каждый выражал желание обнять хозяйку. А Веточка все еще не могла прийти в себя. Ее втащили в комнату, где первым бросился в глаза огромный стол, уставленный под завязку и умопомрачительно благоухающий. Веточка слабо охнула и присела, ноги ее не держали. Еще четыре часа назад она ускакала на тренировку, оставив в квартире совершенный бедлам в виде разбросанной повсюду одежды, книжек, кассет, недоеденного завтрака… Нет-нет, она не была неряхой, но катастрофически опаздывала на тренировку. Но оказалось, что тренер сам не явился на занятия, передав через вахтера записку, что вынужден уладить кое-какие дела. Веточка самостоятельно отработала несколько упражнений, с удовольствием ощущая привычную усталость во всех мышцах. Потом она решила сходить в бассейн, который находился здесь же, в спортивном комплексе. Вдоволь наплававшись, она рискнула прыгнуть с вышки, чем вызвала одобрительный гул со стороны небольшой группы студентов, нерешительно топтавшихся неподалеку. Тотчас к ней прицепился какой-то парень в забавных плавках с изображением доллара, и несколько минут Веточка выдумывала разные предлоги, чтобы не продолжать знакомство. Флиртовать ей нравилось, но, как заметил однажды Максим, у Веты была слишком буйная, неуемная фантазия. Вот и сейчас, вместо того чтобы просто наслаждаться обществом молодого пловца, Веточка представляла, что будет, если она разрешит ему проводить ее до дома, поцеловать на прощание. А что будет, если она разрешит себе снова влюбиться? Нет, нет и еще раз нет! По крайней мере, не сейчас. Слишком надорвалась она от непосильного груза своей первой ранней любви, стерла сердце до мозолей, которые все еще кровоточат.

Парень, как положено, некоторое время развлекал Веточку незамысловатыми анекдотами, потом понял, что ему ничего не светит, и удалился в раздевалку, нимало не разочарованный. Глядя ему вслед, Веточка решительно пресекла свои размышления на тему «истинная любовь и ее последствия». Отныне она присоединяется к поколению пепси, бесшабашному и незакомплексованному, да здравствует свобода! Веточка, напевая, сполоснулась под душем, быстренько высушила волосы и помчалась домой. Ей не терпелось продолжить ремонт.

Но оказалось, что продолжать особо-то и нечего. Борис Аркадьевич, этот хитрюга, поднял на уши всех знакомых и друзей Веточки, убеждая, что бедная девушка приведет квартиру в порядок только к своему пятидесятилетию. Он подключил Киру, у которой был запасной ключ от нового дома подруги, и организовал внеплановый субботник под девизом «Все на помощь чемпионке!». Весело и дружно вся компания, включая профессиональных электриков и сантехников, за пару часов отгрохала в новой старой квартире самый настоящий евроремонт. Даже подвесные потолки нацепили, не говоря уже о многом другом. А окна и двери сияли, как зеркала. Руденко все и всегда привык делать с размахом.

Веточка еще пребывала в ступоре, когда ей вручили бокал с шампанским и велели произнести тост. Она поднялась, ошалело разглядывая присутствующих. Вон Кира с новым ухажером, здоровенным детиной в тренировочном костюме. У стола суетится жена Руденко, маленькая, полноватая женщина. Борис Аркадьевич о чем-то шушукается с Мишей Ребровым и его товарищем. Здесь даже Валерик, студент, с которым она познакомилась в бассейне, — парень оказался племянником тренера — и еще другие, незнакомые, но тоже приятные лица.

— Спасибо, ребята, — выдохнула Веточка, окончательно расчувствовавшись.

— Маловато будет, — пожурил тренер с другого конца стола.

— А вам отдельное спасибо, Борис Аркадьевич, — кивнула ему девушка, приходя в себя, — особенно за то, что вы вчера так талантливо сыграли строгого учителя.

— Ну а как иначе, балда ты наша несговорчивая! Надо же было поймать тебя врасплох, надавить, чтобы из дома выманить. А то засела как медведь в берлоге, — привычно зашумел Руденко.

Стол гудел, гости, перебивая друг друга, с новыми подробностями и шуточками, рассказывали Веточке, как осторожно пробирались в квартиру, боясь, вдруг хозяйка все-таки не пошла на тренировку, как потом подослали Валерика, чтобы задержал ее в бассейне. Валерик только смущенно улыбался.

— Я бы к тебе и так подошел, — сообщил он, поймав Веточку на кухне, — без всяких поручений.

— Здорово, — стараясь не качаться от выпитого, изрекла она.

— Ой, да ты на ногах не стоишь! — Он бережно приобнял ее и вывел на балкон. — Лучше?

— На-на. Ha-много. Ик-ик-ик — и как меня уго-раз…

— Помолчи. Выпей, это вода. Ты постоишь пару секунд одна? Хотя нет, пожалуй, я не оставлю тебя на балконе. Давай руку, пойдем выпроваживать гостей.

— Это не…

— Знаю, невоспитанно, но ты так назюзюкалась! А завтра понедельник, тренировка…

Кажется, он неподдельно ласково и заботливо смотрел на нее. Но Веточка никак не могла рассмотреть его лицо подробнее. Валера был у нее в тройном экземпляре, и каждый из экземпляров расплывался до амебообразного состояния.

— Я вообще-то не пью, — выдала Веточка на одном дыхании, чтоб не сбиться.

— Да знаю. С такой дозы после тренировки кого хочешь развезет. А может, прогуляемся?

Не рискуя больше испытывать свои разговорные способности, Веточка просто кивнула.

На воздухе у нее еще больше закружилась голова, и она была вынуждена повиснуть на услужливо подставленном локте Валерика. Потом отчего-то захотелось смеяться, но не было сил даже на улыбку, Веточка просто молчаливо корчилась в темноте от непонятного приступа хохота. Все-таки ее бедный организм не привык к алкоголю и теперь вел себя просто по-хамски, мстя хозяйке за легкомысленное обращение с собой. Валерик делал вид, что не замечает ничего особенного, будто ему всю жизнь приходилось общаться с пьяными вдрабадан девушками, которых сотрясает то беззвучный смех, то мощные рыдания, то ненормативный словесный поток. Изредка Веточка останавливалась, вглядывалась в лицо своего спутника, словно пытаясь в чем-то его уличить, но только безнадежно махала рукой и ненадолго замолкала. Или вдруг неожиданно лезла к нему целоваться, чрезвычайно соблазнительно, по ее мнению, облизывая губы и вихляя бедрами. Валера пытался сгладить ситуацию, на ходу выдумывая байки и вспоминая анекдоты, но девушка не реагировала, все глубже погружаясь в омут опьянения. Так они и передвигались по городу: один — смущенный и трогательный в своем желании облегчить жизнь неумехе-пьянице, другая — икающая, несчастная, с мокрыми от слез щеками и невнятными обвинениями в адрес судьбы. Этот эпизод своей биографии Веточка потом будет вспоминать с нестерпимым стыдом. Жаль, что опьянение не превратилось в краткую амнезию, и все подробности того вечера в хронологической последовательности и ярких красках отпечатались в ее памяти.

Она все-таки постепенно трезвела, Валера уже виделся ей отчетливо, и в его словах даже улавливался какой-то смысл, но реагировать должным образом Веточка еще была не в состоянии. Гораздо легче ей удавалось пение русских народных песен отрывками и невпопад. Валера же решил попросту замучить ее до отупения, наматывая по городу километр за километром. И только когда Веточка уже вполне трезвым голосом взмолилась о пощаде, он повернул к ее дому, чуть сбавив шаг. На очередном повороте он неожиданно подхватил ее на руки, но она вряд ли почувствовала что-то, отключившись окончательно за секунду до этого.

— Доброе утро, малыш, — услышала Веточка чей-то ласковый голос и с трудом разлепила ресницы. Над ней с выражением крайней озабоченности на лице склонился Валера.

— Ты? Мы… — Вета смущенно огляделась. Господи, что она вчера вытворяла! Неужели Валера воспользовался ее состоянием? Или просто переночевал? Непохоже, вон как смотрит, чуть не облизывается.

Он улыбнулся, проследив за ее взглядом. Укоризненно покачал головой.

— Если ты думаешь, что пьяные девушки — это моя слабость, то ошибаешься. Я просто решил, что в таком состоянии тебе нельзя оставаться одной.

— Э… Спасибо. Отвернись, а?

Веточка вылезла из постели и быстренько завернулась в халат. Спрашивать о том, кто и как ее раздевал перед путешествием по царству Морфея, почему-то не хотелось. Неловкость, которую она испытала при виде Валеры у своей постели, почти полностью затмила болезненное похмелье. И это было, пожалуй, единственным плюсом сегодняшнего утра. Валера, наоборот, вел себя как ни в чем не бывало, словно он последние лет двадцать просыпался на матрасе рядом с кроватью известной гимнастки, варил ей кофе и готовил завтрак.

— Добро пожаловать к столу! — заявил этот невозмутимый тип и потащил Веточку на кухню.

Она покорно уселась и принялась жевать что-то, по внешнему виду напоминающее коровью лепешку, по запаху схожее с прокисшим молоком, а на вкус оказавшееся обыкновенным, вполне удобоваримым омлетом.

— Извини, я старался, но, как всегда, получилась гадость. — Валера смущенно улыбнулся. — У меня мама классно готовит, а все мои попытки обычно кончаются весьма печально.

— Правда? — неожиданно обрадовалась молодая хозяйка. — Я тоже у плиты становлюсь абсолютной идиоткой, ничегошеньки у меня не получается.

Они рассмеялись и, кое-как расправившись с омлетом, принялись за кофе. Несколько минут прошло в молчании, не тягостном, но все-таки напряженном. Чувствуя на себе тяжелый, мужской взгляд, Веточка уткнулась в чашку, судорожно размышляя, чем вызвано ее учащенное сердцебиение, почему Валерина ладонь лежит на ее бедре и зачем ее пальцы эту самую ладонь настойчиво поглаживают.

— Ты очень красивая, малышка, — неожиданно заявил Валера, придвинувшись ближе.

Вета испуганно отшатнулась. Что, собственно, происходит? Разве она готова к тому, чтобы их скоропостижное знакомство превратилось в нечто большее? Конечно, Валера очень милый, но это еще не повод. И вообще…

— Что ты делаешь?! — возмутилась она, останавливая его руки, ловко расправляющиеся с пуговицами ее халата.

— Иди ко мне. — Валера встал из-за стола, потянув Веточку за собой.

— Нет, я… — Она запахнула халат, но оказалась прижатой к Валериной груди и несколько секунд слушала его бешеный пульс, боясь пошевельнуться.

— Что? Что, милая моя? — шепнул он, захватывая губами мочку ее уха и обнимая Веточку все крепче.

Девушка вырвалась. Возбужденная и растерянная, она плюхнулась на стул, стараясь придать лицу непринужденное выражение.

— Я… просто… я еще не наелась, — пролепетала она: ничего умнее не пришло в голову. — Я с утра лопаю как кашалот, а потом еще три чашки кофе выпиваю. В общем, извини, я совершенно невменяемая, наверное, до сих пор не проснулась. Ну и вчерашнее наложило свой отпечаток. Ну, ты понимаешь?…

Валера с серьезным видом кивнул, сдерживая улыбку. Слушая, как Веточка тараторит, можно было подумать, что ее собирались предать огню или четвертовать и только чистая случайность помогла ей выжить. Валера сам себе удивлялся, он абсолютно спокойно провел ночь рядом с этой девушкой, его не мучили сладострастные сны, не томили запретные желания. Но сейчас Веточка показалась ему такой нежной, такой трогательной и желанной. Ей необыкновенно к лицу была сонная припухлость и утренняя рассеянность, а смущенно-испуганные взгляды, которые она исподтишка бросала на Валерика, просто сводили его с ума. Он взял себя в руки, стараясь не выглядеть в ее глазах сексуальным маньяком.

— Может быть, тебе чаю? — заботливо спросил он. — Или хочешь еще кофейку?

— Да, да, конечно, — невпопад ответила она.

— Еще бутерброд?

— Разумеется!

— С ветчиной? сыром? шнурками от ботинок?

Он глядел на нее, откровенно потешаясь. Куда делась вчерашняя кокетка? Перед ним сидел маленький дрожащий цыпленок. А может, она девственница? Это было бы странно, подумал Валера, но не стал задерживаться на этой мысли. Гораздо интереснее было наблюдать за Веточкой, которая нервно намазывала варенье на… огурец. Он осторожно отобрал у нее и то, и другое, подхватил на руки ее саму и понес в комнату.

— Но… Я еще не поела… — с набитым ртом отбивалась Вета.

— Дожуешь в постели, я не брезгливый.

Постель, кстати, представляла собой маленький аэродром: даже в этом проявилась широкая натура Бориса Аркадьевича, который два часа кряду выбирал в магазине вместительное ложе, пока со склада ему не притащили этот шедевр. Валерик усадил девушку на краешек и как ни в чем не бывало стал раздеваться, получая необыкновенное наслаждение от ее смущенного, бегающего взгляда. Мускулистый, поджарый, он великолепно смотрелся в утренних лучах солнца, проникающих сквозь жалюзи.

— Дожевала? — насмешливо поинтересовался он, присаживаясь перед ней на корточки.

Вета завороженно кивнула, продолжая работать челюстями. На несколько секунд в комнате установилась тишина, нарушаемая лишь деликатным чавканьем. Вета представила себя со стороны и неожиданно расхохоталась, да так, что опрокинулась на кровать. Валера поддался заразительному смеху, и вскоре оба покатывались до коликов в животе.

— Ну, ты чудная! — выдохнул он, наконец.

И, не медля больше, приник к ее губам, пустился в путешествие по ее телу, приглашая одновременно на прогулку и Веточку. Ах, какая это была прогулка! Ничего подобного не испытывала девушка никогда, ничего подобного не позволяла ни себе, ни Максу — своему первооткрывателю. Он был слишком быстр в своей любви, напорист и консервативен. И что могла узнать о настоящем наслаждении юная нимфа, которую сковывали стыд и неуверенность? Единственными мыслями в постели были неоформленные страхи, как бы Макс не увидел, что эта складка на животе просто ужасна, как бы не порвался презерватив, как бы все побыстрее закончилось. Веточка любила Максима, но не секс с ним. Сейчас происходило обратное.

Когда усталость сковывала их тела, мокрые от наслаждения и здорового пота, они лежали и молча гладили друг друга, все еще узнавая, открывая, убаюкивая. Каждая складочка, каждая выпуклость или углубление кидали в новую волну поисков. И снова он был путешественником, бродягой, она — глубокой, узкой шахтой, озером, чащей, высокой горой, всем миром. Для Веточки это утро стало настоящим откровением, в чем она, уже нимало не смущаясь, призналась Валере за их вторым завтраком. В свете осеннего, уже спелого солнца он показался ей ужасно милым, глаза у него были бесшабашно-веселые, круглые и темные, похожие на орешки, волосы торчком; все это придавало ему мальчишеский вид. Веточка не постеснялась забраться к нему на колени, проверить, так ли здорово он целуется за столом, как в постели. Не переставая удивляться самой себе — словно заново рожденной, свободной, воздушной, — Веточка щебетала какие-то глупые прелести, шлепала пальчиками по гладкой загорелой груди Валерика.

Он на ее признание о волшебных минутах ответил бодрым поцелуем, немного расцарапав кожу у губ отросшей щетиной. И когда Веточка осталась одна, махнув с балкона убегающему в институт Валерику, она долго рассматривала свое тело, находя немыслимое количество подобных отпечатков, тайных знаков и свидетелей чудесной, легкой любовной игры. Имя которой — наслаждение.

Все спорилось у нее в этот день и щенячье-восторженное выражение не сходило с ее лица. Борис Аркадьевич, вместо того чтобы муштровать воспитанницу, всю тренировку обалдело выслушивал, какой замечательный у него племянник. Кира, вечером навестившая подругу, изумленно замерла на входе, наблюдая романтически убранный стол и воркующих в прихожей Веточку и Валеру. Они вряд ли заметили ее присутствие, как и ее быстрый уход. Утром оба проспали, но, нимало этим не расстроенные, очень содержательно провели время в постели, потом долго где-то гуляли и, совершенно вымотанные, снова оказались у Веточки. И снова скрип кровати напоминал крики чаек, и снова казалось, что вот-вот разверзнется бездна, и снова мир лишался привычных очертаний, взирая удивленными звездными глазами на молодость, наивность и страсть.

У Киры был крайне взволнованный вид. Пока Веточка хлопотала на кухне, накрывая стол к приходу подруги, та успела опрокинуть на себя вазочку с вареньем, разбить чашку, да еще все время норовила стряхнуть пепел в цветочный горшок. Вета, беспечно напевая, вовремя останавливала шкодливую руку товарки и почти не прислушивалась к ее пламенной, сбивчивой речи.

— Наше фирменное блюдо, — торжественно объявила Веточка, выставив на стол огромное блюдо с варениками, — оценивай давай, мы с Леркой две недели учились.

— Мы с Леркой! — ехидно передразнила подруга. — Что у вас с этим Леркой? Ты понимаешь, что творишь? Разве обязательно всему городу знать, с кем ты спишь?

— А что, весь город знает? — беспечно поинтересовалась Веточка.

— Представь себе. Родители твои телефон мне оборвали, Макс вообще с ума сошел, чуть не поселился у меня. Знаешь, чего мне стоит его удержать от осады вашего гнездышка?

— Спасибо, Кирюшка, ты прелесть.

Кира окончательно разозлилась:

— Я-то прелесть, а ты просто дура! Ие успели сплетни о вас с Максимом утихнуть, а ты уже другого в постель запустила! Хоть с одним-то разберись!

Веточка пожала плечами, уминая вареники:

— Да я вроде разобралась…

— Вот-вот, вроде разобралась она: У тебя Мадрид на носу, а ты здесь гормональные истерики устраиваешь. Брось это дело, Ветка! И Мадрид заодно. — Кира снова потянулась за сигаретой, устало и зло продолжила: — Ведь не найдешь ты лучше Макса, это факт. Конечно, молодость — это хорошо, но за Максимом ты как за каменной стеной, это тебе не раз-два и в койку. Слышишь, ну, покошатничала и хватит!

— Поко… Чего?

— Завязывай, говорю, блядовать! — взорвалась Кира. — Как с цепи сорвалась, ей-богу!

— Сорвалась, Кирюшка, ох сорвалась! Что я с Максимом видела-то? Что я вообще видела? — Веточка грустно ухмыльнулась, машинально затеребила пачку сигарет, но не закурила — сдержалась. — Знаешь, как с Леркой легко? Ни нотаций, ни обещаний, ни клятв. Одна постель. Отдыхаю я, понимаешь? На дискотеки ходим, на тусовки разные, как люди. Иногда разговариваем, так, ни о чем, просто треплемся. Я свободной себя чувствую, понимаешь, Кирюша?

— Ой, дура! Независимости ей, видите ли, захотелось, свободы ей, видите ли, не хватало! Поговори ты с Максом по-человечески, все у вас наладится. Ну что тебе этот Лерка? Ты хоть знаешь, кто он?

— Конечно, — беспечно отозвалась Вета, — племянник Бориса Аркадьевича.

— Хорошая профессия, — хмыкнула Кира, — прибыльная очень. Ему ведь двадцать лет всего, на что вы жить собираетесь, пока он доучится? Ты его содержать станешь?

— Да не собираемся мы жить! То есть вместе не собираемся. Могу я просто развлечься? — И Веточка пошла в наступление: — Ты сама скольких парней сменила, а?

— Я была в творческом поиске, — невесело ухмыльнулась подруга, — и никто из моих парней так обо мне не заботился, как Макс о тебе.

— Ну, вот и забирай его себе! — предложила в сердцах Вета. — На самом деле, из вас отличная пара получится. А то ты достала меня совсем, Макс то, Макс се. Ешь лучше.

Но Кира решительно отодвинула от себя тарелку.

— Ты можешь серьезно со мной поговорить? Он меня подослал, понимаешь? Я не знаю, что делать, он не в себе совершенно, то грозится вас подпалить, то пытается себе вены резать. Веточка, ты подумай, ну зачем тебе этот студентик? Может, на самом деле, все еще у вас с Максом наладится?

— Нет, я не хочу.

— А ты трезво на вещи взгляни, — уговаривала Кира, — прикинь, что ты через пару лет будешь иметь? Макс ведь хорошо зарабатывает, любит тебя безумно. Что еще надо?

— Чтобы я его любила. А я не люблю. Я, правда, и Лерку не люблю, но с ним мне просто и легко. Он на меня не давит, не ревнует, он со мной рядом, и все. Разве этого мало, Кирюх?

— Смотря для чего.

— Ну, хватит уже! Все вы мне опротивели со своими вечными страхами за будущее. Я сегодня жить хочу, сейчас. Мне только семнадцать, а ты твердишь о предпенсионной нищете! Все, не будем об этом, ладно? Извини, что я сорвалась, ты действительно достала. Я не хочу ничего планировать и загадывать, не хочу рассчитывать, прикидывать, взвешивать…

— А чего же ты хочешь? — тихо спросила Кира.

Веточка подмигнула и совершенно по-детски, беззащитно и застенчиво улыбнулась:

— Я хочу учиться!

— Чего?! — обалдела подруга.

— Учиться. Ты вот Валеру студентиком обзываешь, а зря. Сама ведь институт заканчиваешь, должна понимать, как это важно. Права мама была, да и отец тоже. Я сейчас знаешь, как тянусь…

— Куда? К знаниям, что ли? Мало тебе тренировок?

— Мало, вернее, не то это. Я знать хочу.

— Да что ты хочешь знать-то?! — растерянно глядела на нее Кира.

И тогда Веточка решилась рассказать подруге о своей мечте, не о той, про Питера, о другой. Гимнастка страстно желала изучить историю своего дела, сопоставить факты, сравнить старые и новые приемы и на этой основе разработать собственный метод. Она еще не знала, с какой стороны подступиться к этому, но копать ей хотелось глубоко. Связь балета, хореографии с гимнастикой, подбор музыки, спортивных снарядов — ко всему этому она стремилась подойти профессионально. Сейчас «художница» взахлеб рассказывала Кире о многих часах, проведенных в библиотеке, за специальной литературой, о беседах со старейшими тренерами, в том числе и с мамой Верой.

— Помнишь, Кирюш, мы ведь и не слушали ее, когда она ударялась в воспоминания. Тем более если историю гимнастики начинала рассказывать. Ну кому интересны даты и перечисление городов? Я по-другому буду… понимаешь?

— Может, не надо? — почти жалобно спросила Кира. — У тебя же крыша скоро поедет от «змей» и пируэтов.

— Не понимаешь, — сокрушенно покачала головой Веточка, — ведь это здорово — знать о своем деле все-все, досконально изучить ошибки и промахи других, учитывать всякие мелочи…

— От своих ошибок ты, таким образом, не застрахуешься, — хмуро перебила подруга.

— Да я и не стремлюсь! Просто не хочу повторять чужие.

И Вета снова с энтузиазмом принялась расписывать подруге перспективы своего обучения, попутно сетуя на минимум информации, которая содержалась в спортивных журналах и газетах. Подруга обреченно выслушивала ее претензии к кинопрокату и издательствам, которые так мало внимания уделяют животрепещущей теме художественной гимнастики. Оказывается, снято всего несколько короткометражных фильмов о жизни «художниц», и Веточка собирается каким-то образом заполнить этот вакуум.

— А что? Стану продюсером, тебя на главную роль позову, сама сыграю юную профурсетку, еще не знающую, почем фунт лиха в большом спорте.

Остановить Веточкины излияния было невозможно, но, когда она все-таки выдохлась, Кире пришлось еще оценивать ее новые упражнения, которые подруга продемонстрировала ей в комнате. Специально для этого Веточка установила здесь хореографический станок, постелила коврик и повесила шведскую стенку для тренировок. Благо площадь была огромная, места хватило даже для велосипедного тренажера, на который Вета разорилась несколько дней назад. Вырвавшись из импровизированного спортивного зала, Кира окончательно уверовала в то, что влюбленное сердце не знает преград и границ. Ее подруга была влюблена в спорт, Максим рядом с таким соперником обречен на поражение. Но Кирочка все равно не отступала, решительно вознамерившись помирить влюбленных.

Максим угрюмо слонялся вокруг спортивного комплекса, высматривая сбежавшую от него любимую и в который уже раз раздумывая, подойти ли к этой строптивой девчонке или просто тайком проводить ее до дома. Сегодня она была одна, выскочила на улицу, на ходу застегивая пальтишко, и помчалась к остановке. Макс двинулся следом. В автобус набилось много народа, со своего места он разглядел только знакомый локон, как обычно выбившийся из пучка волос, и кусочек бархатной щечки. Вета стояла к нему вполоборота, вид у нее был довольно усталый. Максим не стал пробираться к ней, но вышел следом, когда они подъехали к ее дому. Он шел, стараясь не торопиться и не слишком шуршать листвой, ему не хотелось быть замеченным. Впереди маячила тонкая фигурка в коротком пальто, изредка свет от фонаря падал на нее, и Максиму бросалось в глаза темное пятно волос, тонкая, беззащитная шея, не прикрытая шарфом. Ему казалось, что он сходит с ума, вспоминая, как эти волосы рассыпались по его подушке, а эта шейка изгибалась под его поцелуями. Боже, как же хотелось догнать, развернуть к себе легкое, гибкое тело, наткнуться на знакомую тяжесть груди, тронуть губами детский пушок на подбородке, зацеловать гордый, высокий лоб. А еще лучше — пройтись тяжелыми, мокрыми сапогами по каждой косточке, затоптать все следы чужих объятий, обливаясь слезами, захлебываясь в любви. Что же происходит с ним?! Почему? Зачем он идет за этой девочкой, которая в его руках стала взрослой, но превратилась в женщину только теперь, когда они расстались. Даже походка ее изменилась. Но что-то осталось, многое осталось от той прежней Веточки, которую так любил он качать на коленях, баловать и тискать, как ребенка. Он не может уже без этого ребенка, не может. А послезавтра, Макс знал, она уезжает в Москву, оттуда в Мадрид. Чертовы соревнования, будьте вы прокляты! Будь проклята гимнастика! Будь проклят весь мир, раз он так несправедлив и безжалостен!

Макс прислонился к влажному стволу какого-то дерева и почувствовал, как злые бессильные слезы скатываются с его щек, смешиваясь с каплями недавнего дождя. Не было сил идти дальше. Веточка тем временем скрылась за очередным поворотом. Макс с трудом оторвался от дерева, и, покачиваясь, вернулся к автобусной остановке. Нет, он никогда не простит этих слез. Ни себе, ни ей! Он не станет ждать, пока она вернется из Мадрида, он начнет действовать прямо сейчас.

У Лерки был сегодня какой-то нудный, долгий семинар, и Веточка решила провести этот вечер дома. Правда, с некоторых пор она полюбила шумные тусовки и дискотеки, с удовольствием знакомилась с ребятами или девушками, находя особую прелесть в разговорах, далеких от гимнастики. Ей не хотелось теперь постоянно говорить о деле, она предпочитала только думать о нем, строя невероятные, грандиозные планы. Кроме Киры, никто не знал о них, даже тренер, Веточка боялась спугнуть удачу. Но сегодня она так устала, что даже на мечты не было сил, не говоря уже о прогулке или танцах. Последним усилием воли она заставила себя не раскисать по дороге к дому, торопясь быстрее оказаться в постели.

Из зеркала в прихожей на нее взглянула взрослая, уставшая девица с нервным румянцем на щеках и потрескавшимися губами.

— Все не так плохо, — прокомментировала вслух Веточка, — по крайней мере, выгляжу я намного лучше, чем себя чувствую.

Она прошла на кухню, не разуваясь, включила чайник, пошарила в холодильнике. Сыр, кефир, пачка творога. К черту диету, она голодна как сотня чертей и устала как ломовая лошадь! Судя по всему, днем забегал Лерик, Вета отдала ему Кирины ключи, и теперь в морозилке дожидались своего часа его любимые пельмени, на сковороде осталась пара рыбных брикетиков, а в комнате обнаружился маленький букет осенних листьев. Приятно. Веточка разделась, налила себе кофе и соорудила замысловатый бутерброд с холодной рыбой, сыром и кетчупом. Сверху укропчик и долька чеснока. Она полюбовалась секунду на дело рук своих и, облизнувшись, села за стол. Тут-то и зазвонил телефон.

— Привет. — Голос у Киры был совсем неприветливый.

— Ой, Кирюшка, давай я тебе перезвоню, а то от голода откину коньки.

— А они тебе ни к чему. Ты не фигуристка, ты — «художница», — все так же хмуро пошутила подруга, — мне перезванивать не надо, я тебя надолго не задержу.

— Ну, давай, — обреченно вздохнула Веточка, с вожделением косясь на бутерброд.

— У тебя с этим Валерой серьезно?

— Господи, да сколько же можно! — возмутилась девушка. — Ты мне из-за этого поесть не даешь? Я думала, что-то случилось…

— Случилось, — замогильным голосом сообщила Кира, — твой студент сейчас вовсе не в институте, он здесь поблизости, в баре напротив моего дома. С о-очень красивой девушкой!

Веточка, буквально захлебываясь голодной слюной и валясь с ног от усталости еще минуту назад, мгновенно ощутила в себе силы для крика.

— Ну и что?! Дай мне поужинать спокойно! Откуда ты вообще знаешь, что он сейчас должен быть в институте? А эта девушка, может, это просто знакомая. Сестра, в конце концов!

— Ну, тогда я бабушка папы римского! — рявкнула ей в тон Кира. — Ты глаза-то разуй, Валера твой обыкновенный и откровенный бабник, вы хоть предохраняетесь?

— Кира!

— Что — Кира?! Я помочь тебе хочу, ты же, дурочка малолетняя, побежишь за первым встречным на край света.

— Не побегу я никуда, — устало ответила Вета, — все, Кирюш, спасибо за заботу, я со своим парнем сама разберусь.

Девушка повесила трубку и вгрызлась в бутерброд. Она поверила Кире, но ничего, кроме неловкости за подругу, не почувствовала. На ее месте, она никогда бы не сообщила о таком. Ну, встречается Валерка с другой, что же теперь, не ужинать, что ли?

Веточка допила кофе, блаженно потянулась и прошлепала в ванную. Все, умыться и спать, спать, спать. Каким тяжелым казалось собственное тело! Но в зеркале отразилась, как всегда, стройная, подтянутая фигура. Разве что грудь стала чуть пышнее, сочнее. Других изменений Вета в себе не заметила. А между тем они были. Ее подростковая угловатость, такая очевидная на фоне взрослого, уверенного Максима, теперь исчезла, уступив место женственности, кошачьей мягкости. Разгладился, возгордился детский, озадаченный лоб, взгляд — раньше беззащитный, искательный — стал независим и прям, выровнялись губы, прежде кривившиеся в капризные складки. Перед Ветой стояла юная прелестная женщина, но она не видела ее, только ощущала, и это ощущение было приятным, хотя и пугающим своей новизной. Как живется женщинам? Мать всю жизнь тянет на себе отца, потому что он за ней не поспевает и поспевать не хочет. Бабушка одинока, как большинство независимых и сильных дам, предпочитающих свободу, а не сомнительной ценности приобретение в мужских брюках. Многие женщины пребывают в спячке, как мишки в берлоге, хотя внешне у них все как у людей: ходят на работу, делят с кем-то постель, завтрак, ванную, даже детей… Каково же быть женщиной? Да еще если тебе всего семнадцать, но у тебя огромные амбиции и неясное представление о будущем. Размышляя обо всем этом, девушка приняла душ, закуталась в простыню и заснула. А поздно ночью пришел Лерка, тихо пробрался к кровати, что-то шептал, о чем-то просил и в конце концов бессильно захрапел рядом. Пьяненький, почти умиляясь, поняла сквозь сон Веточка. Утром она у него ни о чем не спросила, не желая выяснять отношений накануне отъезда. Все у них было великолепно, но Вета сомневалась, что после возвращения из Мадрида она увидит у себя на кухне знакомую, ладную фигуру, привычно запустит пятерню в шикарную гриву волос и примется варить для них двоих пельмени или вареники. Пусть бы она ошибалась и Лерка еще какое-то время остался в ее жизни. Но в любом случае это будет очень недолго. Она видела это, глядя в зеркало, в отражении своих глаз, ожидающих, лучистых: там, в глубине зрачков, было уже другое измерение, пошел уже другой отсчет. И Лерка тоже чувствовал это и потому особенно нежно обнимал ее сегодня утром.

— Не надо, не буди ее.

— Да ты что! — возмутился Валера. — У нее поезд через пару часов, дядя уже звонил, беспокоится.

— А я тебе говорю, исчезни. Дайте человеку выспаться, ты что, не видишь, в каком она состоянии? Какие соревнования, ей не удастся и до туалета дойти.

Веточка беспокойно зашевелилась, Лера сразу подскочил к ней, легонько тряхнул за плечо. Но девушка не открывала глаза. Она и впрямь выглядела ужасно, кожа на лице пепельного оттенка, скулы обозначились резче, губы, распухшие, как будто зацелованные, потрескались, запеклись. Шум голосов не мог потревожить ее тяжелого, болезненного сна.

— Да что же с ней такое?! — беспомощно воскликнул Валерик, прислушиваясь к хриплому дыханию подруги. — Вчера она казалась усталой, не более того. А сегодня хоть «скорую» вызывай!

— Хорошая мысль, — неожиданно раздался бас Руденко, — у вас там открыто, что происходит?

— Да вот, Вета совсем плоха, — засуетилась вокруг него Кира.

— Это я вижу. Но вчера не было тренировки, с чего бы ей уставать, Валька? Замучил девчонку? — хохотнул Борис Аркадьевич, пытаясь разрядить обстановку, но тут увидел Веточку вблизи и осекся. — Да что же вы стоите, идиоты?! Быстро, ноль три!

Валерик ринулся к телефону. Карета «скорой помощи» появилась во дворе спустя минут сорок. За это время тренеру удалось растрясти девушку и даже поднять ее кое-как с постели. Кира помогла подруге умыться, и вскоре все восседали за кухонным столом, заглядывая Веточке в глаза.

— Может, ты отравилась? — предположил Лерка.

— Или беременна, — хмуро сказала Кира.

Вета обвела их непонимающим взглядом. Она чувствовала себя вполне нормально и выглядела уже по-человечески, несколько минут в ванной вернули ей румянец, что же касается выражения глаз, то спросонья оно у нее всегда такое растерянное. Так что никто сейчас уже не понимал, из-за чего, собственно, поднят весь переполох. Недоспала деточка, перетрудилась, с каждым бывает.

— Мне вещи еще надо собрать, — произнесла Вета, по старой привычке не уложив чемоданы заранее.

— Ты с ума сошла?! — завопил Руденко, так что на кухне подскочила вся посуда, а цветы задрожали в горшках. — Чучело гороховое, какие тебе вещи! Ты пять минут назад при смерти валялась.

— Может быть, правда отравилась? Я сейчас быстренько промывание желудка сделаю, и все будет о’кей.

— Стоять! — Тренер схватил ее за руку. — Тебе промывание мозгов надо сделать, а не желудка! Впереди почти сутки на поезде, а потом перелет, суета с гостиницей, не хуже меня знаешь! А через три дня соревнования! Ты не успеешь в себя прийти, даже если тебя мучают обыкновенные запоры.

Дядя!

— Всем молчать! Вон «скорая помощь» уже приехала, одевайся. Извини, что я ору.

— Извиняю. Но в больницу не поеду. Я поеду в Мадрид.

— Ветка, ты дура, что ли?! — вскочила из-за стола Кира. — Послушай Бориса Аркадьевича, ведь загнешься ты по дороге. А если не загнешься, то прямо на соревнованиях свалишься. Нужен тебе такой позор?

Веточка крепко выругалась, чем вызвала у окружающих легкий шок. Она редко позволяла себе упоминать непечатные выражения, но сейчас ей необходимо было разрядиться.

— Вы что, не слышите меня? Я отлично, отлично себя чувствую. Вот пульс! Вот язык! Вот градусник, сейчас температуру измерю, чтобы доказать вам, тупоголовым, что все в порядке. Лерик, выгони на фиг врачей.

— Девушка, не забывайтесь, — угрожающе произнес тренер, — я не собираюсь работать с инвалидами, да и подобную наглость терпеть не намерен!

Пока Веточка сбивчиво просила прощения и настаивала на своем, Валерик впустил санитаров. Те почему-то кинулись к Кире.

— Эй, это я больна, — тронула Веточка одного из них за рукав, — только непонятно чем.

Молодой мужчина в халате быстро переключился на нее, второй копошился в чемоданчике.

— Выкидыш? Отравление? Драка?

— Я думала, вы мне скажете, что со мной, — обалдело глядела она на парня.

— Быстро в комнату, на постель. Где можно помыть руки?

Через минуту Веточку ощупывали чужие, холодные пальцы. Взгляд санитара при этом не выражал ничего, кроме усталой озабоченности. Когда в комнату заглянул другой, тот спросил нервно:

— Она тебе никого не напоминает?

Словно Веточка была неодушевленным предметом. Ей сделалось противно и жарко, снова разболелась голова.

— Гришк, это же Титова. Транки, что ли?

Мужчины переглянулись понимающе и чуть брезгливо. Веточка почувствовала себя еще хуже. Они говорят о транквилизаторах, но при чем здесь она, черт возьми? Вета никогда не употребляла ничего подобного, вообще таблетки плохо на нее действовали, вызывая аллергию, кашель, а то и рвоту. Гимнастка давно приучила себя к народным средствам, типа травяных настоев. Вот и вчера, чувствуя непомерную усталость, взбодрилась чаем, заваренным из каких-то душистых, ароматных трав, принесенных Кирой. Подруга посоветовала насыпать в чашку ложки три-четыре; может Веточка переборщила?

— Ну что, «художница», давно на колесиках сидишь? — почти весело поинтересовался тот, которого звали Гришей.

— Да вы что! Никогда этой гадости в рот не брала!

— Колешься, что ли? — усмехнулся второй.

Веточка отчаянно выставила вперед руки, демонстрируя чистые вены. Глупышка, она и не предполагала, какие потайные места могут использоваться опытными наркоманами для укола. Врачи знали, поэтому дружно заржали, сразу поверив ей.

— Значит, все-таки глотаешь, — поставил точку Григорий, — ты завязывай давай, через месяц-другой коньки отбросишь. То есть эти, ленточки свои.

Он снова расхохотался, довольный своей шуткой. Вета бессильно опустилась на подушки, не доказывать же этим мужланам в белых халатах, что никакого отношения к транкам она не имеет. Они вышли и долго шептались о чем-то в коридоре с Борисом Аркадьевичем. Видимо, он просил не распространяться по поводу их догадок насчет физического состояния известной спортсменки. Да уж, сейчас Веточке только сплетен и не хватало!

— Ты что, правда? — залетела в комнату Кира.

Веточка беспомощно всхлипнула и отвернулась к стене. Что говорить о врачах, если собственная подруга ей не доверяет?

— Кира, выйди, пожалуйста!

Ну вот, теперь тренер начнет ее допрашивать. Неужели и он мог предположить, что Веточка пользуется таблетками для поддержания «тонуса», а проще говоря, просто наркотиками?

— Елизавета, посмотри на меня, — почти ласково произнес Руденко, но от звука его голоса Веточка все-таки непроизвольно вздрогнула. Ему бы в хор, в певчие при церкви. Вета представила себе Бориса Аркадьевича в рясе — или как это у них называется? — и чуть не расхохоталась. Что за мысли? Она поспешила встать и решительно замерла напротив Руденко.

— Что ты ела вчера?

— Какие-то печенья, чай, яблоки, еще суп, — с готовностью ответила гимнастка, — а что?

— Ничего, — нахмурился Борис Аркадьевич, — я не верю, что ты принимаешь таблетки, но врачи настаивают, что все симптомы налицо. Или они ошибаются, или тебя кто-то хочет подставить.

— Они ошибаются, — отмахнулась Веточка, — это бывает. Борис Аркадьевич, мы еще можем успеть на поезд.

Ей некстати вспомнилась спешка, с которой она уезжала на соревнования в Лондон. Может быть, наоборот, это хороший признак? У Веточки иногда получалось впопыхах совершать невероятные подвиги.

Итак, она все-таки уломала Руденко. Валера провожал их на вокзал, а вот Кирочка, расстроенная и обиженная непонятно чем, быстренько ретировалась домой.

— Папа вот тебе передал, — сунула она перед уходом какой-то сверток, — ты ведь всухомятку там питаешься, мой предок переживает.

Вета нашла в себе силы для улыбки, но в душе оставался неприятный осадок после Кириного вопроса и ее изумленных, недоверчивых глаз.

— Спасибо передай. Яков Петрович прям как моя мать.

В свертке оказался термос с борщом, что Веточку умилило беспредельно, но не удивило. Кирин отец всю жизнь проработал поваром в ресторане, готовил отлично и с удовольствием и ни за что не упустил бы возможности похвастаться русским супчиком перед иностранцами. Яков Петрович, наверное, надеялся, что Веточка угостит испанцев его фирменным блюдом. Обо всем этом она думала по дороге на вокзал, сидя в такси между тренером и Леркой. Они снисходительно посматривали, как она обнимает термос. Пока Борис Аркадьевич высматривал на перроне знакомых, а Веточка нервно ждала отправления, Валерик накупил им в дорогу всякой-всячины, не забыв про талисман для подруги. Вета давно мечтала о таком, он знал. Бережно повесив ей на шею цепочку с подковкой — «Лерка, где достал? Когда успел? Спасибо тебе громадное!» — он поцеловал подругу в висок и замер, вдыхая аромат ее волос.

— Дети, хватит, по вагонам! — привычно рявкнул Руденко. — Так, нет, всем стоять. Мороженое! Забыл, старый пень!

У Бориса Аркадьевича была одна странная слабость. Он обожал мороженое, любое и в любых количествах. В поездах, проезжающих мимо их городка, это лакомство продавалось не всегда, а отказать себе в удовольствии Руденко просто не мог. Капризен стал на старости лет.

— Дядя, уже объявили отправление. Залезайте. Да не будь же ты ребенком!

Веточка обхохоталась, наблюдая, как Лерик оттаскивает Бориса Аркадьевича от мороженщицы, проезжающей мимо. Тетке явно не повезло, тележка ее была пуста, иначе она бы неплохо заработала на слабости старого сладкоежки.

— Что же делать? — отчаянно выкрикивал тренер, собираясь уже вылить свой гнев на проводницу, которая убеждала его пройти в вагон-ресторан.

— Нет там мороженого, нет, я знаю.

— Ваш дедушка что, того? — рассердилась не на шутку проводница. А Веточка только руками развела, не в состоянии и слова вымолвить от смеха. Наконец примчался распаренный Валерка с двумя порциями эскимо.

— С рук купил, — задыхаясь, всучил он дяде вожделенное лакомство, — окажется, что дерьмо, не обессудь.

— Валерий, как ты выражаешься! — сразу пришел в себя Руденко. — Елизавета, ты почему до сих пор в тамбуре, марш в купе! Нечего друг на дружку пялиться. Или вы, может, жениться надумали?!

Веточка быстро скрылась от ответа в глубине вагона, краем глаза замечая, что и Валера удирает от дотошного дядьки бегом по перрону. А Борис Аркадьевич все горлопанил, переключившись теперь на проводницу.

— Нет, вы мне скажите, что за нравы? Поцелуйчики, кофе в постель, термос в дорогу, обжимания. А где же колечко-то? Роспись где, я вас спрашиваю? — грозно надвигался он на бедняжку.

— Я замужем, я замужем, — лепетала та, оправдываясь за все молодое поколение.

— То-то, смотри! — подвел итог тренер и удалился наконец в купе. Он любил, когда последнее слово оставалось за ним.

— Как насчет эскимо? — хитровато щурясь, предложил он Веточке, распахнув двери в купе.

Она оценила его порыв и не смогла отказаться. Счастливо мурлыча, оба принялись шуршать оберткой, время от времени переглядываясь и хихикая.

Проснулась она в холодном поту. Что-то страшное происходило с ней. Или это был просто ночной кошмар? Рука мелко задрожала, когда Веточка потянулась к графину с водой, заботливо оставленному горничной. Выпила, но при этом половина пролилась на простыни. Как нехорошо, как мерзко. Противная сухость во рту, глаза плохо различают предметы. Да ведь еще ночь, догадалась Веточка.

Да, в Мадриде была ночь. Влажная, густая, черная ночь, которая так напугала Веточку, что уснуть она больше не смогла. Без сил пролежала девушка в постели до утра, дыхание ее было сбивчиво, как и мысли. Она пыталась понять, что с ней происходит, но, кроме обыкновенного перенапряжения, ничего придумать не могла. Что ж, после этих соревнований она основательно отдохнет, поедет куда-нибудь, развеется. Может быть, будет бродить в одиночестве по извилистым улочкам Парижа. Может быть, заведет жаркий роман где-нибудь на берегу Черного моря. Или просто дома завалится на свою огромную кровать, обложится книжками, включит любимого Миронова и попробует стать прежней, беззаботной Веточкой.

— …Ну что же ты сидишь, как клуша?! Скоро выход, а она ни ухом, ни рылом!

Вета подняла на Бориса Аркадьевича изможденный взгляд. Тренер, конечно, и так видел, что с гимнасткой творится неладное, но все еще надеялся на удачу. Какая тут удача с такими-то глазами? Огромные, беспомощные и безумно уставшие, они сияли болезненным светом и, казалось, ничего вокруг не видели.

— Что, ставить Кукурузку? — обреченно спросил Руденко, имея в виду другую свою ученицу, Машу Кукурузову, способную и стремительную девочку, не имеющую, однако, такой потенциальной силы, которая была заложена в Веточке. Именно эта сила заставила девушку вымученно улыбнуться и подняться со скамьи.

— Вы что, Борис Аркадьевич?! Я этого чемпионата полгода ждала!

— Сляжешь, ей-богу, сляжешь. Что мы тогда делать будем? — Руденко вдруг стал похож на обыкновенного старичка-пенсионера, переживающего за бесшабашную внучку. Веточка почувствовала такую жалость и благодарность к этому большому, умному человеку, что не смогла сдержаться и крепко обняла его. Борис Аркадьевич растроганно прижал ее к себе, но уже через секунду привычно и невпопад заорал: — Давай, все, хватит! Иди! Соберись и иди! Ты победишь! Ты уже победила!

На крик заглянула та самая Кукурузка, худощавая длинная девица с напряженным лицом. Она все ждала, когда Веточка окончательно сляжет, чтобы тренер выпустил на ковер ее, Машку Кукурузову. Среди «художниц» уже ходили сплетни о том, что Титова неспроста выглядит так ужасно, — поэтому Мария надеялась, что первые дни соревнований доконают ее. Этого не случилось, Веточка вполне сносно выполнила упражнения с обручем и булавами, нетерпеливо ожидая сегодняшнего дня, чтобы показать класс со своими любимыми «змеями». Эту композицию она готовила самостоятельно, учитывая свой новый интерес к теоретическим знаниям и стараясь гармонично подобрать мелодию, костюм, движения, а главное — запомнить, чтобы потом описать.

Сейчас ей казалось, что все идет насмарку. Нетерпение сменилось вялой апатией, любопытство к чужим номерам — равнодушием и усталостью. А вот за ней, наоборот, наблюдали со все нарастающим интересом. Кукурузка быстренько разнесла сплетню про объятия тренера и Титовой, не забыв упомянуть кислый вид последней и в красках описать ее измученное лицо. Предположения были разные. Кто-то говорил о наркотиках, кто-то намекал на беременность, причем упоминались имена как Максима с Валерой, так и самого Руденко. Когда Веточка вышла из раздевалки, все взгляды русских гимнасток были устремлены на нее. Среди тренеров тоже нашлись любопытствующие, однако они ни о чем не расспрашивали Бориса Аркадьевича, соблюдали все-таки элементарную этику.

Тем временем Веточка невидящими, бессмысленными глазами уставилась на ковер, где виртуозно работала с мячом ее соперница — молодая гимнастка из Канады. Аплодисменты, которыми зрители наградили эту спортсменку по окончании номера, слегка привели в чувство Титову. Девушка взглянула на себя со стороны и ужаснулась: растерянная, жалкая, она стояла, прижавшись к стене, и таращилась в одну точку. От слабости наворачивались на глаза слезы. Звонок мобильного показался ей громовым раскатом, дрожащей рукой она достала телефон из кармашка и еле отыскала нужную клавишу.

— Привет, это Кира. Ты как там?

— Ужасно, — призналась она подруге, двигаясь в сторону раздевалки, чтобы спокойно поговорить.

— Я ведь предупреждала, — почти удовлетворенно сказала та, — сматывайся, пока не поздно. Ты же себя в могилу загонишь!

— Отстань, я нормально выступила.

— А сейчас как себя чувствуешь? Тут Макс рядом, беспокоится.

Веточка устало вздохнула, только Макса с его причитаниями ей сейчас не хватало. Они уже давненько не виделись, и девушка вовсе не стремилась к контакту.

— Так что? Дать ему трубочку?

— Ни в коем случае! Мне скоро на ковер, и я…

Все вдруг поплыло у нее перед глазами, в горле пересохло, и голова, казалось, сейчас треснет от напряжения, как перезревший арбуз. Чувствуя, как бешено, колотится сердце, Веточка сползла по стене на холодный пол.

— Алло? Алло! — напрасно взывала Кира.

А со всех сторон бежали уже к Титовой люди, беспорядочно суетясь и перекликаясь.

…Опять белые стены и потолок, казенная чистота больницы. Откуда-то доносится чужая гортанная речь. В палате прохладно и почти пусто, на тумбочке только стакан с водой. Но пить не хочется, хочется плакать, прижимаясь мокрой щекой к чьему-нибудь надежному плечу, всхлипывать от жалости к себе, причитать и капризничать. Только рядом никого нет, да и не позволила бы себе Веточка ничего подобного. Единственный раз такое случилось после разрыва с Максом, но тогда она немного преувеличивала, жалуясь Кире на свою судьбу. Сейчас было намного больнее, и разочарование в самой себе угнетало больше, чем расставание с возлюбленным.

— Привет, Ветка, — распахнул дверь в палату Борис Аркадьевич, — ну и напугала ты нас!

Она обрадовалась тренеру неимоверно, он казался таким родным, смешным и неуклюжим в голубом докторском халате, накинутом на широкие плечи. Отросшая щетина и настороженный взгляд из-под густых бровей выдавали его беспокойство.

— Ну как ты?

Руденко присел осторожно на краешек кровати.

— Просто отлично. Только обидно очень.

— Не беда, эти соревнования не последние. Кстати, у тебя ужасающе низкие баллы за первые дни выступлений. Я бы тебя выпорол, если бы не твое теперешнее состояние.

— Можете начинать, я на самом деле в порядке.

— Неудивительно. Тебя наизнанку здесь вывернули. Не помнишь, как врачи суетились?

Веточка виновато улыбнулась, в памяти не осталось ничего, кроме тошноты и головокружения. А потом — долгая темнота.

— Ты же головой при падении ударилась. Так что ко всему прочему еще и небольшое сотрясение мозга.

— Ко всему прочему? — Веточка недоуменно приподняла брови.

Тренер нахмурился, встал и зашагал по палате, словно тигр в клетке. Вид у него был одновременно угрожающий и растерянный.

— Понимаешь, девочка, я тебе верю, но происходят странные вещи. Тебе сделали промывание желудка и взяли кровь на анализ. По всему выходит, что ты уже долгое время принимаешь допинг.

Она смотрела на него, приоткрыв рот от изумления. Значит, врачи там, в России, были правы, определив это только по внешним признакам? Но сама-то она знает, что никогда не употребляла ничего подобного. Так что же происходит?!

— Так что происходит, Елизавета? — сурово вторил ее мыслям тренер.

— Я не знаю, — едва шевеля пересохшими губами, ответила Веточка. Она смотрела на Руденко так беспомощно, что он сразу поверил ей, хотя и до того, сомневался, что его лучшая ученица может взбадривать себя таким образом. Конечно, гимнастки часто повышали свою активность и выносливость, принимая анаболические стероиды и психотропные средства. Но, во-первых, в их тихой провинции подобные препараты были слишком дороги и не так популярны, как в столичных городах. А во-вторых, и это самое главное, тренер уже хорошо изучил Веточку и знал ее принципиальность и твердость в этих вопросах. Нет, по доброй воле она не пошла бы на такое. Вот оно — по доброй воле!

— Вета, может быть, тебе их подсыпали? Подумай, детка, кто-то из соперниц вполне мог это сделать. — Руденко воодушевился, отчаянно жестикулируя, снова присел у нее в ногах.

— Я ничего перед соревнованиями не ела. Да и не верится мне, что девочки на такое способны.

— Не знаю, не знаю. Другого объяснения просто нет. А то, что не ела, ни о чем не говорит. Поэтому-то на контроле ничего в крови у тебя и не обнаружили, иначе за допинг тебя живо сняли бы с дистанции. Помнишь ведь Кудрявцеву?

Веточка отлично помнила эту нашумевшую года два назад историю с Ниной Кудрявцевой, опытной и известной гимнасткой. Однажды перед важными соревнованиями в крови у девушки обнаружили безумное количество наркотиков, журналисты раздули из этого события настоящий скандал, а спортсменке, даже после курса реабилитации, не удалось больше попасть ни на один престижный турнир. На самом деле, такие истории не были редкостью в мире спорта, где каждый стремился стать первым, сильнейшим и боролся за это право всеми приемлемыми для себя способами. Спортсмены ухитрялись проходить контроль, — обязательный анализ крови перед соревнованиями, — употребляя необходимое количество допинга на тренировках, а перед выступлением очищая организм. Веточка краем уха не раз слышала, как обсуждают некоторые «художницы» проблемы, связанные с этим самым контролем, с поиском более сильных препаратов или с бдительностью тренера, заподозрившего неладное в чрезмерной активности подопечных.

— Ведь какая гадость! — воскликнул Борис Аркадьевич, не в силах больше сдерживать гнева. Но, заметив испуганное выражение на лице воспитанницы, все же поспешил взять себя в руки. — Ты вспомни, пожалуйста, может быть, тебе таблетки какие-нибудь приносили? Может, кто-то незнакомый предлагал что-нибудь.

— Да нет, что вы, — улыбнулась она, — я даже обыкновенный анальгин редко принимаю. У меня аллергия почти на все лекарства.

— Так и на эту мерзость тоже. Ты бы себя сейчас в зеркало видела, вся пятнами пошла, глаза опухшие, щеки будто расцарапаны. Красотка! Извини, конечно, что такое говорю, но твой вид мне покоя не дает. Как будто вот-вот коньки отбросишь.

— А чувствую себя вполне прилично, — поспешила успокоить его Веточка.

— Тогда, наверное, просто шок. Да и вымотали тебя все эти промывания. Прости старого идиота, больно уж на тебя смотреть противно, сразу думаю о тех гадах, которые такое учинили.

Веточка улыбнулась, не обижаясь на резкий тон Руденко. Она чувствовала, что тренер искренне переживает за нее, и была благодарна, что он не ставит под сомнение ее честность. Она сказала ему об этом, и Борис Аркадьевич, засмущавшись, стал притворно ворчать на нее. Мол, и сама виновата, лопаешь все подряд, не глядя, и хватит симулировать, раз чувствуешь себя нормально, поднимайся. Он все говорил и говорил, пытаясь скрыть свое волнение и радость от признания ученицы. Веточка почувствовала, что засыпает, и не стала противиться настойчивому зову Морфея. Под мерное бурчание Бориса Аркадьевича ее унесло в сладкую, легкую дремоту.

Она очнулась, услышав в палате громкие голоса.

Руденко пытался выставить журналистов и одновременно звал медперсонал. Каким образом газетчикам удалось пробиться в клинику, оставалось загадкой. В трескотне чужих языков Веточка услышала и родные выражения, русские акулы пера тоже жаждали пообщаться с ней.

— Все нормально, — успокоил ее тренер, избавившись от журналистов и объяснившись с помощью жестов с лечащим врачом, — кажется, эти проныры мне поверили.

— Вряд ли, — стряхивая остатки сна, засомневалась Вета.

— Почему же? Они не видели результатов анализов, да и вообще некоторые предполагают банальный аборт. Это не такой скандальный вариант, как употребление допинга, но тоже не пойдет тебе на пользу. В любом случае газеты могут довольствоваться только сплетнями, фактов у них нет.

Веточка не поверила его оптимистическому тону. Она приподнялась на подушках, жарко заговорив о том, что даже сплетни в газетах могут сильно повредить ей теперь, и Руденко должен это понимать. Он понимал и ушел от нее еще более огорченный, чем появился. А девушка, наоборот, вдруг почувствовала прилив сил и оптимизма. Ну, подумаешь, выльют журналисты на нее ушат грязи! Ну, подумаешь, лежит она в больнице одна-одинешенька! Ну, подумаешь, наркотики, непонятным образом оказавшиеся в крови. У нее есть цель, и она никому не отдаст свое право ее достичь. Пусть даже ее репутация пошатнется, в безжалостном мире спорта нужно самим быть безжалостным. В первую очередь, по отношению к себе. Веточка решила больше не кукситься. В конце концов, жалеть ее некому, а саму себя жалеть не так уж интересно. Она вызвала медсестру, показала, что проголодалась, и за считанные секунды смолотила весь ужин. Молоденькая испанка только хихикала, наблюдая, как жадно Веточка набросилась на еду. Потом гимнастка объяснила, что ей нужна бумага и ручка. Когда все это оказалось на тумбочке, Веточка принялась писать письмо бабушке, по телефону всего не расскажешь, да и денег на счету оставалось не так уж много.

Денежный вопрос встал ребром по возвращении на родину. Веточка очень рассчитывала на соревнования в Мадриде не только из-за кубка и мирового признания. Она привыкла зарабатывать, занимаясь только гимнастикой, и эта история с допингом испортила ей жизнь во многих отношениях, не говоря уже о подорванном здоровье. В газетах все-таки появились разгромные статьи, слух докатился даже до ее родного городка, где пара журналов напечатала комментарии к ее несостоявшемуся выступлению. Самое обидное было то, что журналисты упоминали при этом Кукурузову, намекая на то, что тренер промахнулся, выставив на ковер не ее, а Веточку. Между тем девушке в последнее время стал особенно понятен смысл народной пословицы «Пришла беда — отворяй ворота». Мало ей было проблем с измученным организмом, деньгами и газетными издевками и домыслами, снова активизировался по-прежнему влюбленный Макс. Он пришел в день ее приезда, с цветами в руках и виноватой улыбкой на губах.

— Ну заходи, — снисходительно предложила Beточка, хотя не ждала от этой встречи ничего хорошего. Ей было так одиноко в доме, где еще недавно звучал веселый Валеркин голос и звуки бесконечных поцелуев. Как она и предполагала, Лерка не встретил ее, в ванной не оказалось его зубной щетки, бритвы, каких-то еще безделушек, зато на письменном столе обнаружилась записка. Лера писал, что он любит ее, что она замечательная, что у него сейчас трудный период и полная запарка с учебой и что на несколько дней он вынужден уехать в Москву. Про Москву он говорил и раньше, это точно. А остальное… Конечно, он по-своему любит Веточку, но продолжительное чувство не для него, да и сама она испытала облегчение, что не пришлось выяснять отношения. Расставание по бумажке вполне ее устраивало. И все же тишина в доме была непривычной и пугающей. Поэтому Веточка, поколебавшись, впустила хореографа в квартиру.

— А где твой студент? — озираясь, спросил Макс, хотя прекрасно знал, что Валера отчалил в столицу.

— Ты пришел, чтобы узнать об этом? — Веточка насмешливо приподняла брови, показывая бывшему возлюбленному, что впустила его в свой дом, но не в свою жизнь.

— Да нет. — Он пожал плечами, сдерживая желание придушить ее за этот язвительный тон и одновременно ощущая стремление поцеловать эти прекрасные губы.

Они молча прошли на кухню, Вета включила чайник и, наконец, забрала у Макса цветы. Наливая в вазу холодной воды, она почувствовала на бедрах его тяжелые ладони.

— Убью, — процедила решительно, не оборачиваясь.

Максим поверил и сел за стол, чинно сложив руки на коленях.

— Мы можем поговорить как цивилизованные люди? — спросил он обиженно.

— Вполне. Это ведь ты ведешь себя, как дикарь. — Веточка разливала чай и выглядела совершенно спокойно, однако в душе у нее разгорался пожар. Пожар сомнений и недоверия. Она не верила, что Макс пришел просто поговорить, и сомневалась, что поступила правильно, впустив его. Пожалуй, она даже его боялась.

— Я пришел поддержать тебя, поверь, мне очень жаль, что все так вышло в Мадриде.

— Господи, откуда ты уже знаешь?

Макс протянул ей газету, и вспомнилось, как тогда, в другой жизни, он принес журналы с первыми статьями о ее выступлении. Веточка тихо перевела дыхание: воспоминания были из области ирреального и она была благодарна Максу за то, что они вообще были. В прошедшем времени тоже есть своя прелесть.

Веточка пробежала глазами статью. Ну, начинается, подумала она, ожидая чего-то подобного еще в Испании. В пух и прах раскритиковав ее выступления в первые дни соревнований, корреспондент подробнее останавливался на факте ее пребывания в больнице. Причины называл разные, сам себе противореча, однако статья из-за этого не лишалась обличительного пафоса и сумела вывести Веточку из равновесия. Максим с удовлетворенным видом наблюдал за ней.

— Может, ты все-таки признаешь, что я был прав? — спросил он, когда девушка отложила газету. — Спорт — это не только труд, аплодисменты и медали. Там полно грязи!

— Как и в любом деле, — парировала Веточка, — все зависит от самого человека.

Максим попытался поймать ее руку, но, наткнувшись на суровый взгляд гимнастки, только вздохнул.

— Ты же умная девочка, зачем тебе все это? Сейчас ты становишься популярной, а значит, тебя будут преследовать. Поклонники, журналисты, соперницы. Все, кому не лень. В конце концов, тебя элементарно подставят. Не лучше ли уйти самой?

Веточка почти брезгливо сморщилась. Он предлагает ей сдаться?

Нет, все же зря она согласилась поговорить с Максимом, между ними пролегла целая бездна непонимания. А ведь они вполне могли бы остаться друзьями, если бы не его упрямое, эгоистичное желание устроить ее жизнь по своим принципам.

— Мне надоело говорить на эту тему с Кирой, теперь еще ты. Или, наоборот, сначала ты. Ведь благодаря тебе моя подруга так ополчилась на меня, да?

— Ну что ты! Просто она, в отличие от тебя, здравомыслящая женщина.

— Макс, зачем тогда ты сидишь на моей кухне, пьешь мой чай и в чем-то убеждаешь, считая меня избалованной, самовлюбленной идиоткой?

— Я тебя люблю! — простонал он с видом раненого зверя. — Я хочу, чтобы ты была счастлива. Рядом со мной, только со мной. А у тебя в голове одни ленточки и булавы. Хотя нет, последнее время появилось еще кое-что!

Максим резко встал, надвигаясь на девушку, тяжело дыша и ревниво поблескивая глазами.

— Этот твой студент, он что, лучше в постели? Или умнее меня? Может быть, богаче? Покладистее? Красивее?

— Тормозни, Макс, — холодно оборвала Веточка, — у тебя истерика.

Он мгновенно пришел в себя, огорошенный ее ледяным спокойствием. Такую Веточку Максим не знал. Перед ним стояла сильная, уверенная в себе женщина. А он-то надеялся, действуя нахрапом, испугать доверчивую и наивную девочку, которая осталась в его памяти. Сейчас Веточка была смелее, откровеннее и — он уже не сомневался в этом — желаннее.

— Тебе пора уходить.

— Да-да, конечно, — зачастил Максим, его болезненное воображение рисовало уже картины будущего. Он полностью вышел из реальности, представляя, как Вета все-таки покорится ему, и они навсегда останутся вместе. В голове у Макса уже созревал план, как воплотить в жизнь свои безумные мечты. И вдруг такой отпор! Ему ничего не оставалось, как уйти. Девушка еще некоторое время просидела в задумчивости у окна, а потом стала разбирать вещи. Все-таки приятно возвратиться домой, думала она, раскладывая одежду по полочкам под обожаемый голос Миронова.

Телефон все трезвонил, безжалостно вытягивая Вету из сладкой дремоты. Она не сразу нашарила аппарат, натыкаясь поочередно то на будильник, то на книги, раскиданные повсюду. Ее сонный голос почему-то напугал Киру.

— Что с тобой? Ты в порядке? Я сейчас приеду.

— Не надо, — слабо сопротивлялась Веточка, — я устала.

— Да? А что ты делала?

— Ну, знаешь, я только что с поезда, а тут еще Максим. Один разговор с ним выматывает хуже тренировок. Потом вещи разбирала, умаялась.

Веточка ожидала расспросов о Максе, но подруга не коснулась этой темы, продолжая настаивать на своем визите.

— Хорошо, — сдалась девушка, — только захвати чего-нибудь поесть, у меня холодильник пустой.

Кира появилась через полчаса, волоча за собой хозяйственную сумку, набитую продуктами. Чего здесь только не было! Мясо трех сортов, рыба, пицца, двухлитровая бутылка пива, какие-то сласти, орешки, чипсы.

— Ты решила уморить меня? — Веточка выкладывала еду на стол, комментируя каждый новый пакет жалобным вздохом. — Мне ведь практически ничего из этого нельзя.

— Брось, расслабься, — посоветовала Кира, опускаясь на стул и закуривая, — будешь?

Она протянула пачку сигарет подруге, но та решительно отказалась. Кира, щурясь от дыма, пристально наблюдала за гимнасткой.

— Давай хоть раз в жизни поешь по-человечески, ведь на тебя смотреть больно! Где твой студент? Сбежал?

Веточка только кивнула, ей почему-то не хотелось обсуждать это с Кирой. И признаваться в том, что уход Валерки не явился неожиданностью, она тоже не собиралась.

— И правильно сделал, кому охота с оглоблей жить? Ты глянь на себя, кожа да кости. Ешь, ешь, это рыбка. — Она протягивала Веточке аппетитный кусочек соленого леща.

— Я вижу, — хихикнула та, немного ошарашенная напором подруги.

Тем временем Кира разлила по бокалам пиво и предложила тост за настоящую любовь.

— Она у тебя была, настоящая? — осторожно уточнила Веточка.

— Была. Мои все были настоящими. Настоящими мудаками!

— Ну, перестань, а? Что случилось? — Вета уже не на шутку встревожилась. Подруга редко выходила из себя настолько, чтобы ругаться вслух. Должно быть, произошло что-то из ряда вон, если Кира рычит не своим голосом.

— Так что случилось, Кирюха?

— Давай выпьем. — И Кира снова подняла бокал.

В полной тишине они потягивали пиво, хрустели чипсами. Кира аккуратно выкладывала на пепельнице бычок за бычком.

— Ну, все, хватит! — не выдержала Веточка вселенской тоски в глазах подруги. — Выкладывай, чего ты такая?

— Да потому что я не могу! — завопила та, подскакивая на стуле. — Не могу больше! Не могу видеть, как вы портите себе жизнь! Макс сам не свой, ты — вообще дохлятина…

— Подожди, подожди. — Веточка пыталась сдержать рвущийся с губ истерический смех. Надо же, недавно выпроводила Макса, и вот, пожалуйста, тот же разговор. Даже интонации у них с Кирой похожи — оскорбленные и все же полные надежды.

— Кирюшка. Неужели ты из-за нас так расстраиваешься? Как же тебе объяснить, что все давно в прошлом? Я его не люблю, я не хочу ничего возвращать, не хочу снова доказывать кому-то свою самостоятельность.

— Дура! Ты из-за этой самостоятельности стала весить не больше котенка. Дистрофичка натуральная!

— Кирюш, давай лучше выпьем!

Кое-как успокоив подругу, Веточка задумалась все же над ее словами. Конечно, надо было объяснить Кире истинное положение вещей, рассказать про транки, больницу в Мадриде. Но наверняка она уже читала газеты, а раз молчит об этом, значит, боится снова выдать свое недоверие. Ведь тогда, при врачах, она не поверила Веточке. Лучше уж говорить о Максе, здесь все просто и ясно для Киры. Помириться, бросить спорт — и дело с концом. То есть с венцом.

Веточка представила себя женой этого человека, вернее, попыталась сделать это, но ничего не вышло. Не рисовалась картинка. А если на место Макса поставить Лерку? Та же пустота в воображении. Наверное, в семнадцать лет просто рано думать о замужестве.

— Нет, не рано, — возразила Кира, когда Веточка поделилась с ней своими соображениями, — за Макса чем раньше, тем лучше. Пойми, дуреха, такого мужика мигом уведут. Еще удивительно, что он так долго тебя окучивает, малолетку глупую. Ну что, трудно тебе пойти ему навстречу?

— Не трудно. Невозможно.

Веточка поняла, что любую тему подруга будет развивать только в одном направлении, и ей стало грустно. Она мечтала поделиться с Кирой своими планами, посоветоваться, как решить финансовые проблемы, как реагировать на злобные статьи. Но Кирюшка, по всей видимости, зациклилась на бедном Максиме. Ей так хотелось помирить бывших влюбленных, что ни о чем другом она думать не могла. И говорить тоже. При этом она искренне полагала, что делает благородное дело.

Разговор все-таки склеился кое-как. Вспомнили разные соревнования, посплетничали влегкую, помечтали совершенно по-женски о бесконечных гардеробах, машинах, праздной поездке за границу. Но уходила Кира недовольная, бурча, чтобы Веточка непременно съела ее гостинцы и не изводила себя дурацкой диетой. А еще посоветовала почаще встречаться с Максом, хотя бы просто по-дружески.

— Уж если ты готова кинуть такого кадра, то хоть друга в его лице не теряй. Макс ведь очень влиятельный тип, он может тебе и в спорте помочь.

— Ага, станет он помогать! — засомневалась «художница».

— Если правильно себя поведешь, станет. А если дурочку будешь валять, так еще и навредит! Как известно, от любви до ненависти один шаг.

— Ты меня успокоила!

Весь оставшийся вечер Веточка размышляла о словах подруги. Она понимала, что Кира от души стремится ей помочь устроить личную жизнь, считая, что Валера не пара хрупкой, наивной девочке. А вот Максим, по мнению подруги, вполне подходит на роль воспитателя и опекуна. Что-то подозрительно быстро эти двое нашли общий язык, думала Веточка. И было обидно, что давняя дружба не смогла удержать Киру от скоропалительных выводов и действий. Подруга не видела, не замечала, как изменилась Веточка, и все еще считала ее ребенком, не имеющим понятия о суровой правде жизни. Неприятно, когда тебя держат за слабоумную, особенно если это делают близкие люди. С другой стороны (и Веточка себе в этом призналась с некоторым неудовольствием), своеобразная забота Киры все-таки была приятна. Вета почти семнадцать лет прожила с ощущением полной защищенности: родители хоть и не слишком понимали свое чадо, но обеспечивали его домашним уютом и теплом. Утратив связи с семьей, Веточка только первое время наслаждалась независимостью. К тому же, надо отдать должное матери с отцом, они не слишком давили на нее, не очень уж категорично диктовали свои условия. Поэтому особенной радости от своей самостоятельности Веточка не почувствовала, вскоре обнаружив, что тоскует по отцовскому брюзжанию и громкоголосой маминой суетливости, по их безобидным перебранкам, по тихим семейным завтракам. Она любила раньше тихонько закрасться к отцу в кабинет, где он подолгу шуршал своими бумагами, притаиться за его сутулой спиной и внезапно, улучив подходящий момент, издать звериный рык и кинуться к нему на плечи. Отец вскакивал из-за стола, растерянность в его глазах быстро сменялась радостным пониманием, и он позволял Веточке повисеть у него на шее, подрыгать ногами и повизжать. При этом у обоих на лицах было написано истинное блаженство. Ираида Петровна в такие моменты даже немного ревновала, правда, непонятно кого к кому. С мамой Beточка редко решалась устраивать подобные игрища, зная ее слабую психику и почти нетерпимое отношение к разным «телячьим нежностям». Вета редко видела родителей целующимися или хотя бы держащимися за руки. Что ж, зато в доме царили покой и благополучие. Только лишив себя этого, — а девушка вполне отдавала себе отчет, в том, что сама в немалой степени спровоцировала последнюю ссору, — Веточка почувствовала, какой теплотой и заботой одаривали ее родители все эти годы. Все же ей было только семнадцать, многие в этом возрасте рвутся из дома, спеша повзрослеть, но она уже понимала, что слишком несправедливо поступила с родными. Признаться в этом самой себе было трудно, намного труднее, чем повиниться перед родителями, но сделать первого шага она почему-то не могла. Возможно, по большому счету она все еще была ребенком, и где-то глубоко таилась ее неуверенность, страх оказаться отвергнутой и непонятой. Проще было принять опеку Киры, заменить родительское тепло на дружеское. Проще даже выдерживать посещения Максима, солгав самой себе, что это льстит ей как женщине. И все-таки Веточка по временам остро ощущала, что в ее жизни что-то не так. Одна в семнадцать лет, в собственной большой квартире, где уже несколько часов звучит только голос Миронова, пахнет жареной рыбой, которую на ночь глядя все-таки решила приготовить хозяйка. А в темные окна укоризненно косится на нее большая яркая луна.

Неделю Вета старательно занималась, гася в душе навязчивое желание бросить все дела, забиться в угол и просидеть вот так, без движения, всю оставшуюся жизнь. Зеркало стало ее первым врагом и предателем, безжалостно отражая действительность — худющее, ломкое существо с сердитым выражением липа и запавшими глазницами. Откуда-то взялись бесконечные прыщики, чего не наблюдалось даже в период переходного возраста. Запоздалые признаки гормонального созревания, со злостью думала Веточка, разглядывая свою потускневшую кожу. Еще один минус в ее убогом существовании. И ни одного плюса. Она путалась в своих пессимистических размышлениях, пытаясь разложить по полочкам — ни больше, ни меньше — всю жизнь. Юношеский максимализм делал свое дело — Веточка стремилась разобраться во всем сразу. Ей необходимо было понять, почему именно сейчас у нее отняли возможность участвовать в соревнованиях, почему Валера все-таки покинул ее, почему Макс с Кирой продолжают настаивать на своем. И так далее. Возможно, у нее действительно начинался, несколько запоздало, пресловутый подростковый период, славившийся непоследовательностью, капризами и непонятными приступами хандры. Во всяком случае, все признаки были налицо. Любимое дело не радовало, Веточка буквально впихивала себя в спортивный костюм и дубленку, чтобы отправиться на очередную тренировку. Никакой радости при виде Бориса Аркадьевича и ленточек с булавами она не испытывала. Быть может, оттого, что знала — очередные соревнования еще не скоро, а пока ей приходится жить со славой «нечистоплотной спортсменки, употребляющий допинг». Цитата была из одной столичной газеты. Веточка в последнее время вообще перестала читать прессу, ей все казалось, что на следующей странице она снова наткнется на нелестные отзывы о самой себе. Ее бесила собственная трусость, но ничего поделать с этим она не могла. Или не хотела? Скорее всего, не было сил. Даже на привычную утреннюю разминку. Правда, тренировки Веточка посещала исправно, по нескольку часов в день она крутила сальто, работала с мячом, лентами, кувыркалась, делала шпагат. И видела себя со стороны — нелепые, тяжелые движения, в которых нет ни жизни, ни вдохновения, ни порыва. Борис Аркадьевич недовольно хмурился, но от комментариев воздерживался, только изредка давал советы. Несколько раз он пытался затащить Веточку в гости, надеясь, что веселая атмосфера его шумной семейки немного развеет девушку. Веточка не поддавалась уговорам, спеша домой, чтобы зарыться в постель, как мишка в берлогу, и забыться тяжелым сном. Руденко подозревал, что виноват в ее настроении Валерка, этот несносный сердцеед, легко порхающий по жизни, но вскоре понял, что причина глубже и серьезнее. О его племяннике Веточка вспоминала с искренней нежностью и беззаботностью, интересовалась его успехами в столице. Выражение ее лица при этом оставалось спокойным, голос — ровным. Нет, это не любовная лихорадка, думал тренер, снова и снова размышляя о состоянии девушки. Ей просто необходима встряска, обыкновенная эмоциональная подпитка. И вскоре она появилась.

Веточку разбудил не привычно-назойливый звон будильника, а переливчатая трель дверного звонка. Она выскочила в коридор в одних трусиках, но остановилась на полпути, вспомнив многочисленные и всегда внезапные появления Максима, и вернулась в комнату. Накинула халат, зевнула, выругалась. Если этот зануда решился разбудить ее в семь часов утра, она не раздумывая придушит его. Полная негодования и решимости разделаться с назойливым поклонником, Веточка распахнула дверь.

На пороге стояла симпатичная женщина средних лет. На ней было дорогое пальто, под которым угадывались очертания стройной не по летам фигуры, кокетливая шляпка, у ног женщины стоял огромный, пузатый чемодан. Несмотря на раннее утро, лицо гостьи украшал умелый, хоть и немного вызывающий макияж.

— Ба! — только и выдохнула изумленная Веточка.

— Наверное, ты собираешься обнять свою старушку? — полувопросительно произнесла Тамара Ивановна, в ее зеленых, молодых глазах плескалась ласковая насмешка и тщательно скрываемое беспокойство.

— Ты откуда? Надолго? — затарахтела внучка, затаскивая «старушку» в квартиру.

— Если ты в состоянии оценить вес моего чемодана, можешь произвести несложные расчеты и сама понять, надолго ли я собираюсь тебя обременить своим присутствием.

Веточка молча и восхищенно уставилась на Тамару Ивановну. Казалось, эта женщина с годами нисколько не менялась. Фантазия и неуемная энергия били в ней через край, ее авантюризм не раз давал повод для сплетен и пересудов, а манера общения вызывала одновременно уважение и насмешку. В молодости Тома была некрасива, ее и сейчас нельзя было назвать даже симпатичной, но с юных лет она сохранила необыкновенное обаяние, оптимизм и привычку говорить обо всем и сразу в глаза собеседнику. От чего не удержалась и сейчас.

— Выглядишь, как на грани климакса, — сообщила она внучке, — витамины пьешь? Надо просто больше жрать, пардон, кушать. Мясо, овощи, вино пей! Где у тебя ванная? Да, неплохо, неплохо, посиди-ка со мной, пока я принимаю душ.

Веточка послушно принесла табуретку из кухни и уселась, наблюдая, как бабушка без стеснения раздевается и залезает под воду.

— Это кайф! — донеслось вскоре из-за занавески. — Потри-ка мне спинку.

Кожа у Тамары Ивановны была розоватая и свежая. Веточке стало стыдно за свои угри и прыщики по всему телу. Не говоря уже о кислом выражении, не сходящем с ее лица последнее время.

— Ничего, вот сейчас кофейку дербулызним, и все образуется, — словно услышав ее мысли, размечталась бабушка, — там, из сумки, полотенце мне подай. Хорошо-то как!

Уже через минуту они сидели на кухне, глядя друг на друга. Одна — совсем юная, сонная еще, вялая, но готовая к радостным переменам. Другая — проницательная, опытная, стремительно ворвавшаяся в эту замшелую квартиру, где сами стены, казалось, уже истосковались по свежему ветерку.

Веточка выставила на стол все, что нашлось в холодильнике. И в ожидании уставилась на Тамару Ивановну, которая азартно накинулась на еду.

— Ба, ну рассказывай, какими судьбами?

— Как это — какими? Ты же сама меня просила.

— Я?! — Брови Веточки от изумления взметнулись вверх, словно пара быстрых ласточек.

— Ну, — Тамара Ивановна кивнула, с энтузиазмом продолжая жевать, — ты ведь письмо написала.

— Да там ничего такого и не было, — задумчиво отозвалась внучка.

Бабушка бросила на нее лукавый взгляд и снисходительно вздохнула.

— Ничего такого и не надо, еще не хватало, чтобы ты мне все разжевала и в рот положила, — Тамара Ивановна даже нахмурилась от такой перспективы, — нет уж, я сама пока соображаю.

— Да, ты у меня молодец, — восхищенно глядя на бабку, согласилась Веточка.

— Ну а теперь начинай разжевывать, — неожиданно услышала она в ответ, — прямо с того момента, когда вы с Максимом Сергеевичем от меня уехали.

Собравшись с силами, Веточка подчинилась. Она и не предполагала, что так трудно будет передать словами то, что с ней произошло за последние полгода. Конечно, разные кусочки ее жизни стали достоянием общественности благодаря дотошным журналистам, кое-что она сама рассказывала тренеру или Кире. Многое успел узнать о ней и Лерка. Но никому она не доверила все целиком — свои страхи, надежды, мечты, свою обиду и боль, поражения и победы. Да, Вета и сейчас раскрылась не полностью, но впервые она вслух проговаривала многое из того, что последнее время ее угнетало и мучило. История первой любви, которая так банально, так скучно завершилась. Назойливый тип, в котором не осталось ничего от прежнего, любимого, порожденного юной мечтательной душой. Маленькое предательство недоверчивой Киры. Мимолетное счастье с балериком. Учеба, тренировки, больница. Начав рассказывать, Веточка не смогла удержаться от плаксивого, жалобного, а порой просто истеричного тона. Но вскоре она успокоилась и, взглянув на все происходящее со стороны, поняла, что никогда уже не вернется к прежним обидам и самоедству. В конце концов, ничего непоправимого не случилось. Да, ей было плохо и муторно, она по чистой случайности или из-за чьего-то злого умысла потеряла отличный шанс стать чемпионкой, кучу времени и доверие многих людей. Но она еще выйдет на ковер, чтобы показать всему миру совершенство движений и прелесть импровизации. Но, что такое время по сравнению с вечным стремлением ввысь, что такое минуты и дни, когда есть мгновения счастья? А насчет доверия Веточка вполне справедливо решила, что никому и ничего не станет доказывать. Есть люди, которые будут верить ей всегда, только потому, что знают ее, или только потому, что им так нравится. Остальные пусть думают, что хотят.

Веточка говорила, говорила, одновременно взвешивая каждый свой поступок и заново переживая все до мелочей. Да, если бы сейчас представился шанс, она, пожалуй, многое изменила бы и прожила совсем по-другому эти месяцы. Возможно, ей следовало быть внимательнее к Максу, жестче относиться к самой себе. Наверное, стоило больше времени проводить с Кирой, попытаться найти общий язык с родителями, которые просто изнервничались, издергались из-за ее непонятной жизни. Но это была ее жизнь, только ее. Именно поэтому она не жалела сейчас ни о чем. Все, что случилось, что случается или случится еще с Елизаветой Титовой, касается исключительно ее. А кто был так или иначе втянут в орбиту ее жизни, самостоятельно разберется с этим. Вот в чем заключалась справедливость для нынешней Веточки. Каждый борется сам за себя. Каждый исправляет ошибки только в своей тетради. Странно, что она успела так много понять за несколько минут, пока рассказывала бабушке обо всем.

— Ну что ж, а теперь давай-ка прогуляемся, — спокойно предложила Тамара Ивановна, словно ничего не случилось, и в маленькой кухне не отзвучали только что последние аккорды любовной истории.

Веточка согласно кивнула, благодарная бабушке до глубины души. Именно такой слушатель нужен был сейчас девушке, тот, который воздержится от комментариев, от собственной оценки, просто даст выговориться и не станет при этом равнодушно ковырять в носу.

— Ну а как там мадам Титова поживает? — Светским тоном осведомилась бабушка, когда они с Веточкой вышли к замерзшей реке.

— Нормально. У мамы всегда все нормально.

Тамара Ивановна внимательно и строго взглянула на внучку.

— Ты думаешь, что ссора с тобой для нее ничего не значит?

Веточка промолчала, делая вид, что любуется солнечными бликами на тонкой корочке льда.

— Стало быть, и для тебя разрыв с матерью пустячное дело, — грустно констатировала бабушка, не дождавшись ответа.

— Совсем нет, — нехотя призналась Вета, — но я же тебе рассказывала, что произошло. Они буквально выгнали меня.

— Ты сама-то веришь в это?

Вета пожала плечами, задумчиво глядя вдаль. Она понимала, что Тамара Ивановна неспроста затеяла этот разговор. Между мамой и бабушкой тоже были разногласия, которые до сих пор мешали им нормально общаться. Видимо, бабушка ужасно боялась, что с Веточкой случится то же самое.

— Я обязательно помирюсь с ней, — пообещала девушка, — сейчас я просто не готова.

— Ладно, оставим это, — решила Тамара Ивановна, — займемся лучше чем-нибудь более приятным, чем выяснение отношений в нашем сумасшедшем семействе.

И, не сговариваясь, они свернули в сторону города.

Тамара Ивановна поймала частника, чтобы доехать до рынка, и всю дорогу убеждала шофера, совсем юного, смущенного ее болтовней парня, что Веточке просто необходимы новое пальто и шляпка, а также ботинки, сумочка, теплые колготки и хорошая косметика, в связи, с чем денег на проезд совсем не остается, и придется молодому человеку временно заняться благотворительностью в виде бесплатного извоза двух изнывающих по покупкам гражданок. Корчась от хохота, Веточка вылезла из такси, которого и след простыл сразу после того, как вышла и бабушка.

— Так и не заплатила? — уточнила внучка.

— Вот еще, — фыркнула бабуля, — пусть скажет спасибо, что с него денег не взяла. Много чести возить в этаком драндулете самую лучшую бабушку на свете. Честное слово, надо было потребовать с него несколько тугриков за моральный ущерб.

Подмигнув смеющейся внучке, Тамара Ивановна смело двинулась к воротам рынка.

Следующие два часа Веточка чувствовала себя так, словно присутствовала на съемках программы «Аншлаг» или «Вокруг смеха». Тамара Ивановна, не уставая торговаться, объегоривала хитрых продавцов, вдоволь потешалась над наивными покупателями и одновременно умудрялась строить глазки всем мужчинам вокруг, не исключая вопящих младенцев и степенных пенсионеров с угрожающего вида клюшками. Не слушая Веточку, которая первые полчаса еще пыталась отговорить бабушку от покупок, боевая женщина прокладывала себе дорогу к самому дорогому и качественному товару, сбивала цену до смешного, выпивала кофе из стаканчика продавца, стреляла сигарету и неумолимо двигалась вперед. Вете оставалось загибаться от смеха и примеривать обновки.

— Итак, половина дела сделана, — торжественно объявила бабушка, когда обе стали похожи на обвешанных поклажей верблюдов.

— Половина? — ахнула Веточка.

— За мной, дитя мое, — не реагируя на возражения внучки, приказала «старушка».

Они вышли к стоянке такси, свалили груду вещей на заднее сиденье «жигуленка» того несчастного, что согласился им помочь, и снова вернулись в гущу событий. Сапоги, кофточки, джинсы, купальники, лосины — у Веточки пестрело в глазах, но она чувствовала себя на удивление бодро. Когда, наконец, бабушка решила остановиться и вернуться к «Жигулям», Вета даже пожалела. Она только вошла во вкус и подумала, что иметь в бабушках такую особу не просто полезно, а весело и замечательно.

Вечером, умиротворенно наблюдая, как Тамара Ивановна напевает возле плиты, девушка почувствовала, что на глаза наворачиваются счастливые слезы. Оказывается, давно никто не заботился о ней просто так, чтобы сделать ей приятное. В ответ от нее всегда чего-то ждали — откровений, поцелуя, полной отдачи на тренировках. Веточка тихонько рассмеялась над собственными слезами. Боже, она, оказывается, знает сотни определений слову «счастье», хотя еще недавно мучилась над этим. Счастье — это думать о том, что однажды можно помириться с мамой и запрыгнуть к отцу на плечи еще до того, как он постареет. Счастье — это смотреть на бабушку, когда она готовит у тебя на кухне свои фирменные плюшки. Счастье — это знать, что есть силы. Счастье — это не знать своих слабостей. Счастье — это сегодняшний вечер, если смутно помнишь вчерашнее утро и лениво думаешь о завтрашнем дне. Такое оно было, девичье счастье. И не надо, не надо мне поцелуев, объятий, цветов и завтраков в постель, думала Веточка. Как всякий счастливый человек, она обманывалась. Но эта ложь была ей сейчас необходима. Веточке нужен был перекур, тайм-аут, когда можно расслабиться и все забыть. И она с готовностью окунулась в ту бесшабашную, радостную, суматошную жизнь, которую предложила ей самая лучшая бабушка на свете.

— Я же вам чего сказал! Вы, вообще, русский язык можете понимать? — теряя человеческий облик и проглатывая слова, ругался Борис Аркадьевич.

Зеленые молодые глаза недоуменно и доброжелательно смотрели ему в лицо, сладко подкрашенные губы старались не рассмеяться. Ветиной бабушке нравилось доводить тренера до нервного истощения.

— Я ведь просил, — уже стонал Руденко, — я ведь умолял. Веточка, детонька, уведи свою родственницу из зала, иначе придется вызывать милицию.

Милицией Борис Аркадьевич грозил впервые, до этого еще не доходило. В первый день, когда Тамара Ивановна появилась в тренировочном зале, Руденко довольно мило, но в силу привычки громко и вызывающе с ней поболтал. Быстро распрощался и был ужасно расстроен, вскоре обнаружив бабушку своей подопечной на ковре. Женщина самозабвенно тянула шпагат. Руденко вежливо предложил ей заняться этим в другом месте, даже готов был порекомендовать ей знакомую по шейпингу. Тамара Ивановна категорически отказалась. Еще полчаса ушло на препирательства. Тренер вышел из себя окончательно, когда Веточка расхохоталась, наблюдая, как бабушка невинно хлопает глазами, делая вид, что внимательно слушает Бориса Аркадьевича, а на самом деле плетет за спиной из ленточек чемпионки косичку. Зрелище, достойное многомиллионной аудитории. Не прочувствовав юмора, тренер побежал за охраной. Надо ли говорить, что, когда в зал явились бритоголовые мальчики, бабушка исчезла. Веточка, сдерживая смех, отрицала какую-либо причастность и за спиной у тренера показывала ребятам, что Руденко не в себе. Видимо, проявилось влияние проказницы-бабки. Мало-помалу Борис Аркадьевич успокоился, охрана удалилась. Тренировка продолжалась полным ходом, Руденко для пущей эффективности даже попросил у Веточки прощения за грубость в обращении со старшими. Веточка обиделась. Но не за грубость, а за «старшую».

— Да моя Тома моложе вас на двадцать лет! — заявила она запальчиво.

Старик поспешил согласиться, лишь бы больше никогда не сталкиваться с этой молодкой. Однако его надеждам не суждено было сбыться, ибо Тамара Ивановна вскоре опять появилась в спортзале, неожиданно, как черт из табакерки.

— Что вы здесь делаете? — заорал Руденко, заприметив ее в дальнем углу.

— Занимаюсь, — скромно призналась бабушка, отбегая в сторону от этого мужлана.

Спортсмены, присутствующие при этом, с запоздалым интересом принялись выяснять у Веточки, что это за женщина, за которой бегает по кругу известный тренер художественной гимнастики.

— Во время тренировки посторонним находиться в зале нельзя, — четко сформулировал свои претензии Руденко, когда сил на продолжение кросса не осталось.

— Я не посторонняя, я бабушка, — гордо заявила Тамара Ивановна, надувая пузырь из жевательной резинки.

— Ладно, — сдался тренер, — оставайтесь, но чтобы это был первый и последний раз.

Бабушка сделала невинные глаза и рванула к скамейке запасных наблюдать за процессом.

С тех пор не было ни одного дня, чтобы Руденко, встречая Тамару Ивановну на тренировках, не кричал, путая слова, и не топал ногами. Охрана несколько раз поднималась в зал, потом ей это надоело. Бабушка исчезала, а свидетели молчали, ожидая продолжения схватки. Тренировки превратились в цирк, Руденко — в обиженного клоуна. Бабушка развлекалась на полную катушку, пока тренер не упомянул милицию.

— Ну и чем вам помогут доблестные представители охраны правопорядка? — хорохорясь, поинтересовалась она из-за Веточкиного плеча.

— Ничем. Я просто приглашу их засвидетельствовать факт убийства.

— Чьего? — пискнула Вета, сдерживая смех.

— Вот этой… этой… этой твоей подружки, которая выдает себя за бабушку, между тем как является просто-напросто сбежавшей душевнобольной. Признайся-ка, Веточка, где ты откопала это чудовище?

Тамара Ивановна храбро вышла из-за внучкиной спины и ровным голосом произнесла:

— А за чудовище ответишь!

— Ох, напугала! — отступая назад, смело сообщил Борис Аркадьевич.

Так бабушка и тренер незаметно перешли на «ты». Потом совершили пару ставших уже ритуальными кружочков вокруг зала под аплодисменты тренирующихся спортсменов и хохот Веточки. Потом отдышались и вышли прогуляться. Как и ожидала Вета, вернулись они не скоро, но зато верными друзьями. Разногласия были забыты, версия о родстве с Елизаветой полностью принята, возрастные критерии больше не обсуждались, как и присутствие Тамары Ивановны на тренировках.

Вечером Руденко пригласил нового друга и Вету на семейный ужин. И вскоре Тамара Ивановна стала самым желанным гостем в «сумасшедшем доме»: так Борис Аркадьевич называл свою семью.

Тамара Ивановна открыла дверь и остолбенела. В руках своих самых ярых поклонников она не видела такого букета. Огромное количество роз разных оттенков. Влажные, ослепительно прекрасные, они секунду стояли у нее перед глазами. Потом ароматное облако отплыло, и вместо него появилась задорная веснушчатая мордашка.

— Елизавета Титова здесь проживает? — звонко поинтересовался мальчишка.

— Проходи-ка, — втянула его в прихожую бдительная бабушка, — это ей от кого?

— Ничего не знаю, никого не видел, — весело отговорился посыльный, — мне бы Елизавету Титову…

Веточка в одной майке выскочила в коридор, ойкнула, исчезла в комнате, и пока одевалась там, Тамара Ивановна устроила мальчугану допрос с пристрастием. Выяснилось только одно: курносый весельчак умел держать язык за зубами. Тамара Ивановна продолжала обрабатывать его уже на кухне, то и дело подливая чай и подкладывая пирожные. Вета стояла в дверях и умильно щурилась.

— Чего ты радуешься? — зашипела вдруг бабушка. — Ты понимаешь, что это серьезно?

— Прям, — отмахнулась Веточка, — подумаешь, Максим потратил всю зарплату на веник.

— Никакого чувства красоты! — всплеснула ухо ценными ручками Тамара Ивановна. — Ты хоть знаешь, где в вашем городе можно найти такие сорта роз?

— Где? — неожиданно заинтересовался мальчишка.

— Не знаю, — грустно призналась бабушка, — думала, ты скажешь.

— Не-а, я не скажу, — снова развеселился он, уминая пирожные.

— Вот, еще и парнишку купил, ты видишь? Представь, сколько сил и времени потратил.

— Ну и что? — не поняла Веточка. — У Макса полно времени, видимо, больше нечем заняться.

— Мужчина, который идет на такие жертвы ради женщины, ни перед чем не остановится, — торжественно изрекла Тамара Ивановна, — ты уверена, что хочешь принять этот букет?

— Конечно, не хочу! — возмутилась Вета. — Я же тебе рассказывала…

— Просто уточнила. Мальчик, забирай этот веник и неси владельцу. Передай, что барышня не намерена принимать от него что бы то ни было!

— Чего?! — удивился курносый, сползая со стула. — Не берете, что ли?

Обе дамы отрицательно покачали головами. Но мальчишке было приказано оставить букет во что бы то ни стало, иначе гонорар за доставку не выплачивался. Поэтому шустрый пройдоха выскользнул из кухни, выбежал в прихожую и был таков. Букет между тем тихо-мирно остался лежать на кухонном столе.

— В мусоропровод! — решительно скомандовала Тамара Ивановна.

Веточка поежилась: такую красоту — в мусоропровод?!

Она в растерянности посмотрела на бабушку.

— Даже не думай! Представь, что он возомнит, узнав, что ты оставила цветы. Скажи спасибо, что этот нахал перестал каждый день тебе надоедать со своими визитами. Исключительно благодаря моей находчивости!

Вернее было бы сказать — бесцеремонности, подумала Веточка, но промолчала. Бабушка действительно очень ей помогла, отвадив Максима от дома. Но тот все же продолжал надеяться, доказательство чему хотя бы сегодняшний букет.

— Бабуль, как, по-твоему, он узнает? Мальчишка все равно доложит, что букет остался у нас на кухне, независимо от того, выкинем мы его сейчас или расставим в вазы.

— Разговорчики! — неуверенно воскликнула Тамара Ивановна и присела на краешек стула с крайне задумчивым выражением лица. — Ну, все, — вздохнула она минут через пять.

— Что? — обеспокоилась Веточка.

— У Ларисы завтра день рождения. Отнесем-ка ей эту прелесть, и все будут довольны. Как ты считаешь?

Веточка восторженно захлопала в ладоши, сама она, конечно, успела забыть, что жена Бориса Аркадьевича завтра празднует юбилей и что они с бабушкой тоже приглашены.

Букет до завтрашнего дня оставили на кухне в ведре, которое обычно использовали под тесто для бабушкиных лепешек. Всю ночь Веточке снились кошмары с присутствием Макса, голос его звучал так навязчиво и отчетливо, что казалось, его хозяин где-то очень близко.

«Хорошо, что это был всего лишь сон», — подумала Веточка за завтраком.

…Тамара Ивановна звонко щелкнула пузырем от жевательной резинки и задумчиво обвела взглядом собравшихся.

— Веди себя прилично, — ни на что, не рассчитывая, попросил Руденко.

— Она просто разряжает обстановку, — вступилась за подругу Лариса Евгеньевна, — мы все слишком напряжены.

Веточка только вздохнула, зато Кира выскочила из-за стола с явным намерением толкнуть речь в защиту ополоумевшего Макса.

— Он же просто влюблен, — оправдывала его девушка, — его можно только пожалеть…

— Ну конечно, — пропела Тамара Ивановна, усаживая Киру обратно и занимая освободившееся место оратора посреди кухни, — он влюблен, а люди здесь при чем? Лара всю ночь не спала из-за этой дурацкой кассеты!

Кира покраснела так, будто это не Максим, а она подсунула в шикарный букет роз портативный приемник с кассетой, где голос бывшего хореографа вещал о любви и уговаривал Веточку сдаться ему на милость. Бедная Лариса Евгеньевна после бурного веселья за праздничным столом не сразу сообразила, откуда доносятся ночные признания, и долго не могла заснуть. Растревоженный Руденко сначала тоже не понимал, в чем дело, потом привел несколько версий, включая приземление инопланетной тарелки прямо на кухне известного тренера по художественной гимнастике. В конце концов, супруги выползли на голос и остолбенели. На кухне, где еще сохранились следы банкета и благоухали букеты разной величины и значимости, собралось все большое семейство Руденко. Словно загипнотизированные, малыши и взрослые замерли перед огромной вазой, откуда лилась вдохновенная речь Максима Сергеевича.

— А если бы наша впечатлительная Веточка такого наслушалась? — едко поинтересовалась Тамара Ивановна.

Кира недоверчиво покосилась на подругу, словно оценивая степень ее внушаемости.

— По-моему, вы просто преувеличиваете значение этой шутки, — фыркнула Кира, — подумаешь, влюбленный Ромео исполнил серенаду.

— Ни фига себе серенада! — присвистнул Борис Аркадьевич. — Да там ни одного приличного слова не прозвучало, хочешь сказать, он исполнял свои опусы на маломазийском наречии?

— Как? — заинтересовалась бабушка.

— Да подождите вы, — вклинилась жена тренера, — все дело сейчас в том, чтобы каким-то образом обезопасить Веточку от этого психа.

— Ничего он не псих, — снова вступилась за Максима Кира, — человек просто страдает от неразделенной любви.

Лариса Евгеньевна задумчиво потерла переносицу.

— Ну погоди, — произнесла она, — сегодня он, страдая, записывает на кассету свои порнографические фантазии, а завтра начнет воплощать их в жизнь.

— Во-во, так рождаются сексуальные маньяки, — поддержал супругу Борис Аркадьевич.

Веточка тем временем молча бродила по кухне и хмурилась. Ей было глубоко безразлично странное поведение Макса, правда, обидно, что этот тип испортил сон тренеру и его семье. Но за это еще никого не изолировали от общества.

— Ему пора в сумасшедший дом, — словно услышав ее мысли, заявила Тамара Ивановна, — иначе мы еще все наплачемся.

— Это ты-то наплачешься? — усмехнулся Руденко. — По-моему, наоборот, стоит в качестве сильной артиллерии использовать против Макса твои штучки.

Красиво выщипанные брови бабушки выгнулись в притворном недоумении.

— Штучки?!

— Да ладно вам, — влезла Кира, — просто не стоит обращать внимания на бедного парня. Вот и все.

— Да уж, — согласилась главная героиня эротических фантазий хореографа, — много чести.

Все смолкли, задумавшись.

— Ну что, тогда на тренировку? — предложил Руденко воспитаннице.

Кира поинтересовалась, где будет проходить следующий турнир. Все, кроме Веточки, дружно выдохнули, когда тренер басовито пропел: «Ин Парис, Парис». Никто из присутствующих еще ни разу не бывал в этом городе, который, как утверждают, стоит мессы.

— Я поеду с тобой, ты обещал взять меня на соревнования еще в наш медовый месяц! — причитала Лариса Евгеньевна.

Тамара Ивановна со свойственным ей энтузиазмом принялась подсчитывать содержимое своего кошелька, дабы убедиться, что сможет приобрести билет хотя бы до Парижа, обратно можно добраться и автостопом.

Кира обморочно закатывала глаза. Подруга попыталась привести ее в чувство, но девушка тотчас вцепилась в нее мертвой хваткой и закричала:

— Я придумала, придумала! Я буду твоим личным' врачом, возьмите меня с собой!

Веточка спрятала смешок в ладонях, Борис Аркадьевич, не удержавшись, захохотал. Оба не ожидали, что их очередная поездка вызовет столько ажиотажа. «Увидеть Париж и умереть!» Женщины скандировали хором что-то наподобие этого заявления. Гимнастка и тренер тихо умирали от смеха.

— Ну что вам стоит? Мне даже платить не надо, зато твой престиж, Веточка, сразу подскочит. Прикинь, личный доктор!

— Кирюшка, ну что ты, в самом деле!

— Я серьезно. Ну, пожалуйста!

Руденко и Веточка переглянулись. Кира, почувствовав слабинку, еще убедительнее запричитала, выискивая все новые и новые аргументы в пользу своей поездки вместе с подругой.

— Может, правда возьмем ее? — неуверенно произнес Борис Аркадьевич. — Во всяком случае, не будет никаких эксцессов с отравлениями. Ты же проследишь за питанием Веты?

Кира в ответ бросилась его обнимать.

— И за питанием, и за воспитанием, за чем угодно, — всхлипывая от счастья, бормотала Кира.

Веточка, умиляясь, смотрела на эти объятия. Тамара Ивановна и жена Бориса Аркадьевича готовы были лопнуть от зависти.

— Ну, будет, будет тебе. — Тренер похлопал Киру по плечу и мягко отстранился. — Давай-ка завтра приходи на тренировку, тогда и поговорим обо всем спокойно.

— Нет уж! — встрепенулась Тамара Ивановна. — Разговаривайте при свидетелях, может, и для нас какая лазейка откроется. Я, между прочим, могу поехать в качестве опекуна.

— Ба, — перебила Веточка, — какой опекун? Мне восемнадцать в сентябре исполнилось.

— А для меня ты всегда останешься пятилетней крошкой. — Тамара Ивановна аккуратно промокнула платочком увлажнившиеся от воспоминаний глаза. — Я просто обязана поехать с тобой, деточка моя.

— Все! — не выдержал Руденко. — Кончайте этот цирк, я с вами, бабами, с ума сойду.

— Уже, — тихо констатировала Лариса Евгеньевна.

— Я сказал, хватит? Все хором поедем!

— Как? — недоверчиво хихикнула Кира, глядя, как у Веточки от удивления вытягивается лицо.

— Все присутствующие под мою личную ответственность отправляются в Париж под Новый год. На соревнования по художественной гимнастике. Никаких русских елок, Дедов Морозов и водки. Только Эйфелева башня, психопатки чертовы!

Сформулировав это скоропостижное решение, Руденко выдохся окончательно и смолк, с умирающим видом покачиваясь на стуле. Веточка протянула ему стакан воды, чувствуя, что от тишины, воцарившейся на кухне, у нее сейчас лопнут барабанные перепонки.

— Вы не рады, что ли? — осторожно уточнила она у женщин.

— Я надеюсь, все расходы по нашему содержанию возьмет на себя любезный Борис Аркадьевич? — светски осведомилась Тамара Ивановна.

Тренер закашлялся, но быстро кивнул.

…Наверное, это были самые счастливые дни в жизни Елизаветы Титовой. Парижские каникулы, не иначе. Руденко, поднапрягшись, выбил у спортивного комитета средства и на личного врача гимнастки, и на специальное сопровождение в лице Тамары Ивановны. Жена тренера тоже поехала, но уже на личные средства семьи Руденко. Так или иначе, все собрались в двадцатых числах в столице Франции. До соревнований оставалось несколько дней, и Веточка впервые смогла отдохнуть за границей. Дружной толпой они гуляли по Елисейским Полям, поднимались на все три уровня Эйфелевой башни, счастливо щурили глаза на великолепную иллюминацию города влюбленных. Для гимнастки, которая видела многие города мира только из окон гостиничного номера, прогулки по Парижу стали сказкой, обыкновенным чудом. Для юной девушки, которая в глубине души мечтала о настоящей любви, которая так много уже пережила, но так редко улыбалась, неделя перед соревнованиями показалась сплошным праздником, фейерверком ощущений и красок. Правда, она не забывала тренироваться, чтобы быть в форме перед турниром, и… на одной из таких тренировок здорово растянула ногу. Этот неприятный инцидент всем немного испортил настроение, бабушка даже собиралась отказаться от похода по магазинам, но вовремя подоспела Кирина помощь.

— Как личный доктор со всей ответственностью заявляю, что ничего страшного не случилось, — констатировал «врач», накладывая пострадавшей лечебную повязку.

Тамара Ивановна быстро успокоилась и вместе с супругой Руденко ускакала по магазинам. Зато тренеру пришлось взять такси и везти девушек в больницу.

— В любом случае ей надо отлежаться, — ворчал Борис Аркадьевич по дороге, а Веточка кляла себя последними словами за то, что не сдержалась и закричала от боли при неловком падении на ковер.

— Завтра будешь как новенькая, — пообещала Кира, прежде чем убежать на свидание с массажистом из сборной Финляндии. Веточка действительно на следующее утро почти не чувствовала боли и неудобства. Опухоль спала, даже тренер остался доволен видом поврежденной ноги.

— Честно говоря, я напугался, — признался он, когда вся компания собралась в крошечном кафе на Монмартре, — думал, опять все отменяется.

— Ты всегда был пессимистом, — заметила Лариса Евгеньевна.

— Дело не в этом, — заступилась за тренера Веточка, — ведь последнее время только и происходят какие-то неприятности. Тут поневоле станешь ожидать худшего.

Не переставая уписывать круассаны, Тамара Ивановна заявила, что с нее довольно этих мрачных разговоров, и предложила устроить еще одну вылазку по магазинам. Руденко закатил глаза, остальные понимающе закивали. Что ни говори, мужчине не дано прочувствовать всей женской любви к покупкам. Но Борис Аркадьевич, как добрый Дед Мороз, выделил средства на покупки и даже пожелал своим спутницам удачи.

Вечером, навьюченные пакетами и сумками, дамы собрались в номере Руденко. Пока тренер попивал вино в баре, его комнату превратили в примерочную и подиум одновременно. Ничего не подозревающей Борис Аркадьевич поднялся в свой номер около полуночи, ему не терпелось лечь в кровать и сладко заснуть. Но не тут-то было! Его встретило нечто визжащее и пестрое, впоследствии оказавшееся Кирой, которая пыталась влезть в платье, размера на два меньше ее собственного. Девушка заперлась в ванной, а очумевший Руденко тем временем рассматривал остальных. Супругу он не сразу узнал в шляпе со страусиными перьями и розово-зеленом балахоне. Рядом с ней толклась какая-то рыжая девушка, одетая в смелую мини-юбку, ботфорты и обтягивающую майку. При ближайшем рассмотрении девушка оказалась Тамарой Ивановной, и тренер окончательно потерял контроль над собой.

— Все! Прекратить балаган! Всем раздеться! — заорал он дурным голосом, но когда Веточка, кружившаяся перед зеркалом в длинном платье с оборочками, послушно стала его с себя стягивать, Руденко упал в кресло и уже оттуда приказал. — Раздеваться у себя в номерах! Все свободны.

Лариса Евгеньевна на правах жены позволила себе хихикнуть. Из ванной выскочила, прикрываясь полотенцем, Кира. Бабушка Веты прошла к выходу, покачивая бедрами, как профессиональная путана. А сама гимнастка, путаясь в рюшечках и воланчиках, оказалась в коридоре последней.

— Спокойной ночи, девочки, — выглянула из номера Лариса.

— Спать, я сказал! — тут же донесся голос Руденко, и дверь захлопнулась.

— И чего мы сразу к нам не пошли? — задумчиво проговорила Кира, открывая номер, который она делила с Тамарой Ивановной.

Они заказали в номер зеленого чая с круассанами и фрукты. Через десять минут в дверь постучались, но вместо горничной появилась хитрая мордочка Ларисы.

— Не ждали?

За легким ужином после полуночи женщины продолжали примерку, Веточка первая взмолилась о пощаде и ускользнула к себе. Однако поспать ей не удалось.

— Это я, — скрипнула дверь, когда гимнастка уже лежала в кровати. Кира тихонько прокралась и уселась у нее в ногах. — Не могу заснуть. Может, поболтаем? Как в старые добрые времена…

Веточка готова была выругаться, но вдруг подумала, что подруге должно быть одиноко после того, как массажист-финн нашел себе новую пассию. И вообще, девушки давно не оставались наедине, не делились друг с другом своими «девичьими» секретами.

Вета покорно включила ночник.

— Закурим? — обрадовалась Кира.

— Давай. — Попыхивая сигареткой, Вета уселась в кровати. — Ну, рассказывай.

— Нет, сначала ты. И давай не будем сегодня о мужиках. Расскажи мне о своем номере. Тамара Ивановна, хоть и была на тренировках, толком ничего не может описать.

Веточке стало приятно, что подруга интересуется ее новой композицией до такой степени, что даже выпытывала подробности у бабушки.

— Тома просто боится сглазить. Это ведь она с виду такая смелая, без комплексов. А на самом деде ужасно суеверная.

— По-моему, тебе с ней здорово повезло, — завистливо заметила Кира, которая своих бабушек знала только по фотографиям, — Томочка отличная подруга. Я даже ревную тебя к ней. Ты, наверное, ей все доверяешь, да?

— Нет, конечно, не все, но многое. Не могла же я, например, рассказать ей о своих бурных ночах с Валеркой. А тебе рассказала…

— Лучше бы не рассказывала, — тихонько буркнула Кира и вдавила бычок в пепельницу, — ладно, так что там у тебя за композиция?

Кира устроилась поудобнее и закурила еще одну сигарету, не обращая внимания на укоризненные взгляды подруги.

— Ну, смотри, — начала гимнастка, — я придумала такую историю…

Прошло несколько дней с начала соревнований, Вета набрала отличное количество очков, но решительный бой предстоял сегодня.

Она выступала с мячом, и ее ловкие пальцы сумели вдохнуть в этот маленький круглый предмет столько жизни, что зал благоговейно замирал.

Как всегда, она не различала ни одного лица — зрители сливались в единое целое, — но было слышно дыхание каждого, и взгляды, устремленные на гимнастку, таили столько интереса и ожидания, что она чувствовала их кожей.

Ее азарт, ее чувственная пластика, казалось, околдовали само пространство и время. Воздух искрился вокруг. А мяч все играл, играл в руках «художницы», домогаясь ее, словно настырный любовник. Он льнул к ней ласковым котенком, взмывал над ней ястребом и обрушивался, будто неизбежная страшная кара. Сбавился ритм, и мяч снова стал податливым и мягким. Вот он бегло коснулся каждого уголка ее тела, вот легко заскользил по ковру, влекомый неведомой силой. И та же сила — могучая, юная — подбросила его вверх. Раз, другой, десятый.

Каждый взлет подразумевает падение…

Но только не здесь, не сейчас, когда очередное возвращение мяча в руки гимнастки зал встречает таким восторженным выдохом, словно это долгожданное свидание влюбленных.

Нет, эти падения не выглядели поражением, наоборот. Казалось, гимнастка ловит мяч не ради игры, не ради баллов и не потому, что так была задумана комбинация. С каждым разом она все нежнее и крепче обнимала его, опутывала, завораживала, словно и не могла иначе, словно жизнь без него была лишена всякого смысла. Но в движения музыки вплетались тоскливые, вымученные аккорды, и гимнастка снова расставалась с мячом, ловко и бережно подбрасывая его вверх.

Густая, тяжелая тишина обрушилась на нее, когда отзвучали последние ноты. Это было достойной наградой, это было признанием и пониманием. Они, те люди, чьих лиц Веточка не разглядела, разделили ее печаль, ее сомнения, ее счастье. Как могла, она рассказала им историю любви. Ее первой любви, так нелепо и горько оборвавшейся. Композиция Веточки получилась более совершенной, более справедливой, чем жизнь. Гимнастка поведала залу о той любви, которая нс знает сомнений и недомолвок. Когда любящее сердце, страдая и мучаясь, все же не опускается до ревности и шантажа, когда у обоих остается право выбора, когда любовь, заполняя все пространство вокруг и внутри, не лишает тебя свободы.

Взлетай, словно мяч, подброшенный рукой судьбы’

Вернись и снова взлетай!

Веточка не видела взорвавшийся аплодисментами зал, она убежала, не выдержав напряжения. К тому же, как только она закончила выступление, поврежденная на тренировках нога дала о себе знать. Реальность возвращалась быстро и жестко.

Борис Аркадьевич настиг девушку у входа в раздевалку.

— Бедная моя, — он прижал к себе ее потное, трясущееся от усталости тело, — ты молодец, молодец!

Она промолчала, но вымучила для тренера персональную улыбку. Силы стремительно покидали ее.

— Сейчас, сейчас, — заторопился Руденко, — надо остыть, перекусить. Осталось еще чуть-чуть.

— Да, конечно. — Она присела на лавочку, вытянула ноги.

Полностью так быстро не расслабиться, но все-таки Веточка уже начинала нормально соображать и сумела взять себя в руки. На смену эйфории пришла обычная усталость. Ясное понимание того, что победа на этом этапе еще ничего не решает. Однако никогда еще Вета не ощущала так отчетливо своей силы, и что было для нее совершенно новым, так это полное безразличие к оценкам судей. Сам процесс так увлек ее, что результат уже не имел значения. Хотя такой подход был совсем непрофессиональным, и Веточка со своим опытом должна была это понимать.

— Кажется, я влюбилась в твой мяч, — вдруг раздался голос Киры, которая совершенно бесшумно появилась в раздевалке.

Руденко как-то странно посмотрел на нее и, ни слова не говоря, вышел. Видимо, он решил, что подруга лучше сумеет поддержать Веточку.

— Ну, поздравляю. — Кира уселась рядом и потрепала гимнастку по плечу, пытаясь заглянуть ей в глаза.

— Рано, — ответила та, бездумно уставившись в пол.

Помолчав, Кира жалобно произнесла:

— Эту историю ты мне не рассказывала…

— Я ее на ходу сочинила, — призналась Вета.

И это была правда. Выступление с мячом она почти полностью сымпровизировала. Кира восхищенно разглядывала гимнастку.

— Здорово получилось. — Она заботливо коснулась Ветиной ноги. — Наверное, разболелась?

— Есть немного, — неохотно согласилась та.

Подруга порылась в сумочке и с важным видом извлекла оттуда аптечку.

— Давай-ка, я тебя полечу, моя прелесть, — защебетала она, суетясь вокруг Веточки, — глядишь, обо мне потом в газетах тоже писать начнут. Мол, врачевала не абы где, не абы когда, а в самом Париже звезду мирового спорта.

Веточка поддержала игру.

— Ну да, напечатают твой портрет в полный рост, а рядом меня на операционном столе.

— До этого, думаю, не дойдет, — усмехнулась «сестра милосердия», — резать и штопать меня не научили. Наше дело маленькое — перевязка.

И она склонилась над поврежденной лодыжкой.

— Ага, больной, не дышите. — Кира достала тюбик с финалгоном, согревающей мазью, эластичный бинт. Быстро и ловко наложила аккуратную повязку.

— Ты же в гольфах будешь, да? — на всякий случай уточнила Кира, хотя прекрасно знала каждую мелочь в следующей композиции Веты.

Веточка кивнула, вполне разделяя беспокойство подруги по поводу ее внешнего вида. Но повязка действительно получилась почти незаметной, а под гольфом ее уж точно не будет видно. Эстетический аспект был соблюден.

— Соку принести? — предложила Кира.

— Давай. — Веточка встала, разминая ногу. — Может, и я с тобой схожу, мне это полезно.

— Не надо, сиди.

Только Кира скрылась в дверях, как появился Руденко. Вид у него был озадаченный и серьезный.

— Ты как себя чувствуешь?

— Хорошо, — улыбнулась Веточка и покачала поврежденной ногой, — почти не болит.

— А не тошнит?

Вета недоуменно дернула бровями. В раздевалку забежали несколько девушек-гимнасток, и Борис Аркадьевич вынужден был выйти, не объясняя своего странного вопроса. Вета поскакала за ним.

— В чем дело-то? Почему меня должно тошнить?

— Ты сейчас ела что-нибудь? — резко развернулся Руденко.

— Нет, собираюсь сока выпить с крекером. Кира пошла за ним.

Руденко схватил ее за руку и поволок по коридору, не обращая внимания на попытки воспитанницы объясниться. Наконец они оказались в баре, и Вета смогла освободиться от цепких рук тренера.

— Может быть, вы скажете, что происходит? — возмутилась она.

Борис Аркадьевич присел за столик и устало вздохнул:

— А ничего не происходит. Тебе надо поесть. Серьезно.

Веточка изумленно наблюдала, как тренер заказывает молочный коктейль, фрукты, салат с крабами. И напоследок — куриную ножку с зеленым горошком.

— Это мне, не обольщайся, — буркнул он сердито, когда принесли мясо.

— Ну и на здоровье, — с обиженным видом протянула Веточка, уминая салат, — только зачем надо было так сюда нестись? Боялись, что курочка остынет?

— Мм… — тренер, блаженно закатывая глаза, не отрывался от хрустящей корочки.

— А поподробнее? — ухмыльнулась гимнастка. — Вы что, переволновались до такой степени, что перестали соображать? Почему мы не стали ждать Киру? Почему не пошли в буфет, а сидим в этом темном баре, словно скрываемся от кого-то? Что случилось?

Руденко промокнул салфеткой подбородок и укоризненно покачал головой.

— Ну и короткая же у тебя память, Лизавета! Мадрид забыла, да? Все может повториться, неужели ты не понимаешь? Таблетки могут подсыпать куда угодно, — он говорил тихо и спокойно, но глаза выдавали напряжение, — поэтому лучше отсидеться где-нибудь.

— Борис Аркадьевич, так сегодня последний день соревнований! — Вета залпом допила коктейль и продолжила: — Если бы кто-то действительно хотел меня опорочить, это не стали бы откладывать.

— Не знаю, не знаю. Пока ты по всем показателям впереди, но, чтобы снять тебя с дистанции, много не надо. В конце концов, можно просто пургену подсыпать в сок.

Веточка пожала плечами, словно сомневаясь, что кому-то она настолько мешает. Неужели найдутся люди, способные на такое? Но ведь был же Мадрид, где подобное уже произошло. Или то был просто несчастный случай, невероятное совпадение?

— Я не могу больше бояться, — грустно сказала она, — давайте выйдем на свет, к черту всю эту дурацкую конспирацию.

Борис Аркадьевич поднялся, протянул руку девушке.

— Я рад, что ты настроена по-боевому. Так и знал, что ты взъерепенишься, когда услышишь, что я предлагаю скрыться от опасности.

— Так вы специально? — догадалась Вета, удивленно разглядывая Руденко.

— Конечно, — легко сдался он, но в его голосе девушка все-таки уловила фальшивые нотки. Все понятно, сначала рассказал о своих подозрениях, а теперь испугался, что воспитанница это примет близко к сердцу и завалит последний номер.

— Вот вы где! — снова неожиданно появилась Кира, — я весь спортивный комплекс обыскала.

— Ты перекусить забежала, да? А мы уже уходим. — И Борис Аркадьевич, схватив за руку свою воспитанницу, быстро вывел ее из бара. Гимнастка и слова не успела сказать, только заметила, как удивленно вытягивается Кирино лицо.

Оставалось чуть больше получаса. Веточка начинала нервничать.

— Эй, ты чего кислая? — легонько толкнул ее в бок Борис Аркадьевич. — Смотри, как француженка скачет. Боевая лошадка, да и только.

— А я тогда кто? — улыбнулась Вета. — Что за животное?

— Ты у нас котенок. — Руденко ласково провел рукой по ее черным густым волосам. — У тебя кошачья пластика, кошачья непредсказуемость…

— И молоко я люблю, — хмыкнула девушка.

Тренер видел, что настроение у нее паршивое, но силы еще остались. А значит, она обязательно победит. Возьмет себя в руки и победит.

— Иди переодеваться, — сказал он.

Веточка стояла у выхода на ковер и ждала, когда объявят ее имя. Последний номер с ее любимой змейкой должен был решить все. Эту композицию Вета отработала до мелочей, каждое движение, каждый вздох был продуман. Но сейчас сердце трусливо замирало, вернулись прежние сомнения, прежние страхи. К тому же снова разболелась нога.

Зрители тоже ждали. Она снова чувствовала каждый взгляд, каждую улыбку. Она должна была выйти и победить, и она шагнула вперед.

Тотчас в зал ворвалась бесшабашная, задорная мелодия. Лента закружилась вокруг гимнастки, словно приглашая на танец. И Вета исчезла — на ковре, задорно отстукивая воображаемыми каблучками, заплясала смешливая, дерзкая кокетка. Она напропалую строила глазки и надувала губки, вовсю заигрывая с залом. Она обворожительно шелестела складками юбок в виде одной-единственной ленты. На ковер летели букеты: зрители не могли оторвать от нее глаз. Казалось, пылкие юноши готовы стреляться из-за этой красотки. Но, скромно потупившись, прячась за лентой, как за вуалью, одним взмахом руки она пресекала распри. «Я не буду принадлежать никому!» — звучало в гордых, стремительных движениях.

«Только музыке!»

«Только ветру!» — и лента овевала ее, подобно бризу.

«Только морю!» — и лента волнами окутывала гибкое тело.

«Только солнцу!» — и лента резким жарким лучом вспарывала воздух.

Но кокетка есть кокетка, снова надувались губки, в глазах зажигался огонек. И каждый в зале видел, что сердце красавицы страстно жаждет любви.

«Да, я буду принадлежать только любви!» — пело ее тело, теряясь в сумасшедшем смерче, который поднимала ленточка, вышедшая из повиновения.

«Любви!» — требовала она, в бешеном темпе кружась вдоль тела красавицы.

«Любви!» — вторило ей каждое новое па.

«Любви!» — сливались воедино неуловимые движения ступней, шеи, пальцев.

Музыка становилась настойчивее, нетерпеливее, казалось, сейчас все решится. В последний раз лента взлетела вверх, чтобы рухнуть в объятия девушки, словно очередной поклонник к ногам прелестницы. Но вдруг зал громко застонал — лента упала на ковер, едва коснувшись ловких, маленьких пальчиков кокетливой танцовщицы. А сама недавно бесшабашная, хохочущая красавица замерла на ковре в нелепой, неудобной позе. Пестрый гольф немного сполз с ноги, и зрителям первых рядов стало видно перебинтованную лодыжку.

<emphasis>ЧАСТЬ 2</emphasis>

В раздевалке было полно народа, и каждый норовил продвинуться поближе к гимнастке, которая едва не стала чемпионкой мира.

Судьи сняли с Веточки за последний промах всего несколько очков, но это решило исход соревнований совсем не в ее пользу. Хотя зрители добрых пять минут после объявления результатов хором скандировали «Несправедливо!». Они кричали это на разных языках мира. Однако ничего уже нельзя было изменить, досадная случайность помешала Елизавете Титовой пробиться на самый верх мирового спорта. Да, именно случайность, ведь гимнастка не ошиблась, не забылась, просто неожиданная боль в ноге помешала ей сделать правильное движение. И Вета оказалась на ковре спустя секунду после падения ленточки, которую ей так и не удалось поймать.

Теперь в раздевалке ее откровенно разглядывали соперницы, чужие тренеры, обслуживающий персонал. И когда сквозь эту толпу удалось пробраться бабушке и Ларисе Евгеньевне, Веточка уже была сама не своя. Весь ужас положения дошел до нее с полной отчетливостью. Сколько сплетен добавится к ее уже пошатнувшейся репутации!

— Где Борис Аркадьевич? — стараясь говорить, спокойно спросила она жену тренера.

— Пытается поговорить с судебной комиссией, — нехотя призналась та, — ты нормально себя чувствуешь?

Вета не успела ответить, сильная рука бабушки выхватила ее из толпы любопытствующих, и вскоре три женщины оказались в прохладной тишине коридора.

— Тебя ищут журналисты, — шепнула Тамара Ивановна внучке, — надо сматываться.

Вета хотела возразить, что сейчас не время для шпионских игр, но вдруг почувствовала такую усталость, что лень стало не только разговаривать, но и вообще жить.

— Тома, она какая-то совсем зеленая, — испуганно заметила Лариса Евгеньевна, вглядываясь в лицо девушки.

— Черт возьми, я забыла сумочку там, в ряду!

— Какая сумочка, Тома! Ты понимаешь, что твоя внучка…

— Понимаю, не дура, — рявкнула бабушка, обмахивая Веточку кружевным платочком, — у меня в сумке нашатырный спирт. Пригодился бы.

Вета открыла глаза и с натугой оторвалась от стенки.

— Не надо спирта! У меня нога…

И она провалилась в спасительное забытье.

…Веточка очнулась от громкого плача и причитаний. За журнальным столиком в своем номере она увидела Тамару Ивановну, которая безуспешно пыталась всучить Кире стакан с водой.

— Это я, я во всем виновата! — надрывно всхлипывала подруга.

— Почему это? — поинтересовалась Вета, приподнимаясь на локте.

— Очнулась, — обернувшись к ней, констатировала бабушка.

Кира запричитала с новой силой.

— Что это с ней, бабуль? — деликатным шепотом спросила гимнастка. — Неужели из-за меня так убивается?

Тамара Ивановна присела на кровать рядом с внучкой и, задумчиво почесывая переносицу, сообщила:

— Точно, из-за тебя. Говорит, что-то там напутала с мазью, вот у тебя нога и разболелась не вовремя. Кожа-то вся в этом месте сожжена,

Вета недоверчиво покосилась на свою злосчастную лодыжку, но ничего страшного не увидела. На месте растяжения красовалась новая повязка.

— Веточка, милая, прости меня, Христа ради! — голосила Кира и, натыкаясь на мебель, подлетела к девушке. — Дура я, дура проклятая! — Она снова заколотилась в истерике, комкая Веточкино одеяло.

Вета все еще не могла понять, в чем дело. Неужели из-за дурости подруги она завалила последнюю композицию?! Это выглядело так нелепо, так несправедливо, что гимнастка отказывалась в это верить. Но даже ее здравомыслящая бабушка, эта неунывающая особа, сидела сейчас с непроницаемым лицом и только кивала, поддакивая слезным признаниям Киры.

— А где Борис Аркадьевич? — спросила Вета, лишь бы не думать о том, что случилось.

— Они с Ларисой держат осаду, — хмыкнула бабушка, — к тебе вся журналистская братия Парижа ломится. Да еще и спецкоры остальных стран-участников.

— Что, серьезно? — делая вид, что ей льстит такое внимание прессы, прощебетала Веточка, но не выдержала и рявкнула на воющую в ногах Киру: — Да уймись ты наконец! Сколько можно!

Тамара Ивановна хихикнула, но, перехватив грозный взгляд внучки, осеклась. Что-то бормоча себе под нос, она схватила Киру в охапку и, проявив недюжинную силу и сноровку, поволокла ее к выходу. Кира упиралась и на ходу пыталась уверить Веточку в своей любви и преданности.

— Поверь мне, поверь, — простонала она напоследок, — я очень сожалею, что так получилось. Прости меня!

На этой оптимистической ноте Тамаре Ивановне удалось полностью выпихнуть Киру за дверь. Щелкнув замком, бабушка тяжело вздохнула.

— И давно это с ней? — серьезно осведомилась Вета.

— С тех самых пор, как ты свалилась в коридоре спорткомплекса. Тут же и Руденко нашелся, и Кира прибежала, повязку с тебя сняли, она и давай причитать! Слава богу, журналистов поблизости не оказалось.

— А что, очень интересовались? — Вета непроизвольно нахмурилась, теперь уже понимая, что внимание акул пера в данной ситуации ей вовсе ни к чему.

— Еще как. Ты представь, мы все сидим любуемся на тебя, а ты вдруг ни с того ни с сего бухаешься на ковер. Что тут думать? У тебя на мордахе такие страдания нарисовались, по залу сразу шепоток побежал, мол, беременная на соревнования приехала. Я, как услышала, сначала смеяться начала, а потом Лариса меня как пихнет в бок, вся охота прикалываться пропала. Ты лежишь и лежишь себе, бледная такая, страшно смотреть, и все корчишься. Тут уж разговорчики другие, будто ломка у тебя не вовремя приключилась. Или опять с транками перемудрила. Ну, мы не выдержали, побежали к Борису. Его нигде нет, зато ты собственной персоной завалилась в раздевалку на последнем издыхании. Я уж сама не знала, что думать, пока мы с тебя эту чертову повязку не сняли.

Веточка задумчиво молчала, переваривая услышанное.

— Знаешь, ба, — поднимаясь, произнесла она, наконец, — я тогда вообще не соображала, наверное. Боль по всему телу была, не только в ноге.

Вета накинула халат и уселась в кресле напротив бабушки, чтобы продолжить.

— Это на ковре мне лодыжку так прихватило, что я шмякнулась. А потом и понять не могла, где болит и почему.

— Дура твоя Кира! — в сердцах выкрикнула Тамара Ивановна.

— Да уж, — медленно сказала Веточка, протягивая руку к сигаретам, — это ж надо было такое учудить!

Увлекшись беседой, обе как-то забыли, что гимнасткам курить, в общем-то, не положено, и Веточка теперь с наслаждением затягивалась «Морэ», оставленными впопыхах подружкой.

— А может, она нарочно? — вдруг подскочила Тамара Ивановна. — Решила отомстить тебе за то, что ты когда-то заняла ее место…

Вета взглянула на бабушку с изумлением:

— Что ты! Кира не могла! Просто перенервничала вместе со мной, вот и лажанулась.

— Чего? — не поняла Тамара Ивановна.

— Ну, перепутала что-то. Может быть, финалгона много положила. Или просто мазь просроченной была.

Бабушка задумчиво почавкала жевательной резинкой.

— Думаешь? Финалгон, он же вообще, насколько я знаю, в спорте уже почти не используется. Есть более современные средства, я слушала передачу по радио…

— Ну и что? — перебила внучка. — У нее под рукой ничего больше не оказалось. Она ведь только выпендривалась, играла в игру «Доктор Айболит», а на самом деле занималась больше собой, чем мной.

— Это естественно, — Тамара Ивановна пожала плечами, — а ты думала, что Кира станет носиться с тобой, как с золотым яйцом?

— Ничего я не думала! — вспылила Вета и заметалась по комнате, яростно опрокидывая стулья.

Тамара Ивановна с улыбкой наблюдала за внучкой. Было абсолютно ясно, что последние дни Веточка чувствовала себя обиженной и оскорбленной. Как же! Никто из них не удосужился все ночи напролет просиживать с ней, чтобы обсуждать предстоящие соревнования или возносить хвалы за уже отработанные номера. Успех Веточки на турнире был очевиден, поэтому близкие, лишь высказав несколько слов восхищения, спешили по своим делам, а гимнастке казалось, что никто не оценивает ее по достоинству. Даже Кира только однажды заинтересовалась ее выступлением, и то, наверное, потому, что сама в недавнем прошлом была чемпионкой, да свободный вечер подвернулся. Можно и с подружкой поболтать. А что касается ее врачебной практики, на Веточке это никоим образом не отразилось. Хотя Кира перед отъездом уверяла, что даже специальную диету для нее придумает, на деле все ограничилось наложением повязок. Не совсем удачных.

— Что же теперь будет? — запричитала Веточка, остановившись посреди комнаты. — Журналюги меня со свету сживут своими грязными предположениями.

— Не канючь, — оборвала Тамара Ивановна, используя недавний опыт общения с рыдающей Кирой, — все образуется.

Но Веточка, обхватив руками черноволосую голову, снова бросилась нарезать круги по комнате.

— Конечно, они вспомнят историю в Мадриде и выльют на меня ушат грязи. А впереди Олимпиада. Это же катастрофа, конец, просто конец всему!

Заламывая руки и стеная, она с ужасом представила, как это будет выглядеть на самом деле. Ее не то, что на олимпиаду, ее теперь на утренник в детском саду «Солнышко» не допустят. И все из-за этой глупой курицы Киры!

— Да перестань ты! — легкомысленно взмахнула ладошкой Тамара Ивановна и, аккуратно выплюнув жвачку на дорогое ковровое покрытие, потянулась к тем же самым «Морэ».

— Я, конечно, в спорте человек несведущий, — продолжила она, затягиваясь сигаретой, — но не думаю, что из-за гримас во время выступления тебе теперь закрыт путь на все турниры. Глупости!

— Посмотрим, как ты запоешь, когда сюда ворвутся эти стервятники с блокнотами и самописками! — ехидно возразила гимнастка. — Они свое не упустят. Им лишь бы человека опозорить, уж я-то знаю.

Веточке вдруг стало так жалко себя, что она чуть не расплакалась. Бессильная злоба на безалаберную подружку только подливала масла в огонь.

— Да не переживай ты из-за журналистов, Руденко с ними справится.

— Посмотрим, — хмуро сказал Вета, — но ты должна понимать, что в любом случае мне придется давать интервью. Как никак я известная личность.

Тамара Ивановна закатила глаза. Раньше она не замечала подобного самолюбования во внучке. Та и сама поразилась своему пафосу и, не сдержавшись, хихикнула.

Через секунду обе хохотали, как безумные, и долго еще не могли остановиться. Все-таки это было лучше, чем реветь, хотя и смахивало на истерику.

В дверь постучали неожиданно и сильно. Веточка с Тамарой Ивановной переглянулись, резко оборвав смех.

— Акулы приплыли, — шепнула гимнастка, имея в виду журналистов.

Тотчас барабанная дробь повторилась, и громовой голос за дверью сурово пообещал:

— Не откроешь, я эту дверь на фиг высажу!

— Руденко! — хором обрадовались бабушка с внучкой и кинулись открывать.

Борис Аркадьевич стоял на пороге в боксерской стойке.

— А, ты здесь, — заприметил он бабушку Веты, и зверское выражение его лица сменилось подобием улыбки.

— Я думал, наша красотка одна. Испугался, — нехотя признался он, заходя в номер.

— Чего это ты испугался, скажи на милость? — полюбопытствовала Тамара Ивановна. — Что она тут с горя вены себе перережет, что ли?

Руденко смущенно покосился на Веточку, и та поняла, что бабушка недалека от истины.

— Вы что, Борис Аркадьевич! Я в порядке.

— Правда? — недоверчиво спросил он и нервным жестом придвинул к себе стакан с водой, который предназначался Кире. — Уф, а я, кажется, переволновался до коликов в желудке. Ты действительно нормально себя чувствуешь?

Вета кивнула.

— Понимаешь, — Борис Аркадьевич устало смахнул пот со лба, — черт-те что в голову лезет! Выступление снова сорвалось, журналисты гостиницу оккупировали, я такого от них наслушался, что впору самому вешаться. А тут еще вы не открываете. Что я мог подумать?

Он жалобно смотрел на женщин, ожидая от них слов утешения.

— Что я здесь развлекаюсь с молодым любовником, что ли, — фыркнула Тамара Ивановна.

— Тебе все шуточки!

— Да ладно вам, Борис Аркадьевич. Ну, подумаешь, не досталось мне золото. Это еще не смертельно. — Вета пожала плечиками и снова потянулась за сигаретой.

Руденко тупо смотрел, как она прикуривает.

— Это еще что такое?! — завопил он, наконец, прочувствовав ситуацию. — И так здоровье никуда не годится, так ты еще никотином травишься.

Он решительно отнял у Веточки сигарету и брезгливо загасил ее в пепельнице. Тамара Ивановна, наблюдая за его манипуляциями, рассмеялась.

— Борис, перестань дергаться, — посоветовала она, — кстати, где Лариса? Она живо бы привела тебя в чувство!

Руденко нахмурился, но лицо его в то же время наполнилось какой-то всепоглощающей нежностью.

— Ей Павлик звонит, внучок младший. Я ему не в состоянии сейчас сказки рассказывать, вот она и отдувается.

В дверь снова постучали. Все испуганно замерли в ожидании атаки со стороны прессы.

— Это я, Кира. Откройте, пожалуйста.

— Лучше уж журналисты, — хмуро произнес Борис Аркадьевич, он, конечно, уже знал об оплошности бывшей спортсменки, оплошности, стоившей его воспитаннице первого места в престижном турнире.

Вета, тем не менее, открыла дверь.

— Можно войти? — робко остановилась в дверях Кира.

Веточка только кивнула, со смесью жалости и удовлетворения замечая покрасневшие от слез глаза подруги и ее несчастное выражение лица.

— Простите меня, пожалуйста, — хрипло попросила Кира и, обернувшись к Веточке, добавила: — Ты в первую очередь. Я знаю, что виновата, но не суди меня слишком строго!

— Я тебя вообще не сужу, — безразличным голосом заявила гимнастка, чувствуя, как в душе поднимается буря.

— А стоило бы, — прогремел Руденко, косясь на Киру.

Та сморщилась, готовясь разразиться новым потоком рыданий.

— Кирюша, только не надо сырости! — предупредила Вета. — Это мои слезы были бы сейчас оправданы. Как никак не ты, а я в самый ответственный момент растянулась на ковре, будто парализованная сколопендра!

Тамара Ивановна и Руденко хихикнули, но, перехватив возмущенный взгляд внучки и воспитанницы, поспешили придать лицам выражение глубочайшей скорби.

— Повинную голову меч не сечет, — не выдержала все-таки бабушка, хотя сама несколько минут назад обвиняла Киру не только в халатности, но и в злоумышленном преступлении против гимнастки.

Кира, обрадованная неожиданной поддержкой, снова полезла с объяснениями. Минут десять она распиналась перед Веточкой и остальными, заламывая руки и закатывая глаза, как бы призывая засвидетельствовать свое глубокое сожаление и полное осознание собственной вины. Чем больше старалась подруга, тем злее становился взгляд Веточки, устремленный на «сестру милосердия».

— Хватит, надоело уже, — прервала она поток излияний, — ты, Кирюшка, извини, но мне от твоих признаний ничуть не легче. Так что можешь их засунуть…

— Вета! — подруга снова принялась всхлипывать. — Я все понимаю.

Борис Аркадьевич тем временем строил Тамаре Ивановне глазки, деликатно намекая, что неплохо бы было оставить подруг наедине. Но бабушка, увлеченная их беседой, делала вид, что ничего не замечает.

— Это, в конце концов, невежливо, — как можно тише сообщил ей Руденко.

— Отстань, — зашипела в ответ Тамара Ивановна.

Девушки прервали общение и уставились на них. Веточка вдруг осознала, как забавно со стороны выглядит это выяснение отношений. Но ей не было смешно, злость на подругу еще не прошла. Гимнастка не столько сожалела об упущенном шансе стать абсолютной чемпионкой мира, сколько бесилась оттого, что это произошло из-за досадной случайности. Ей было бы намного легче, если бы она сама была виновницей случившегося.

— Девочки, а может, вам стоит пока забыть про обиды и отправиться вместе с двумя веселыми старикашками в ресторан, а?

Тамара Ивановна бросила на тренера, который произнес эти слова со старательной веселостью, уничижительный взгляд.

— Осторожнее, дорогой мой, осторожнее, — процедила она сквозь зубы, — интересно было бы узнать, где это ты достанешь второго старикашку?

Девушки не смогли удержаться от смеха, глядя, как мучительно краснеет Борис Аркадьевич, пряча глаза от обиженной подруги.

— Ладно, — смягчилась она, — насчет ресторана это хорошая идея.

— Нет уж, — покачала головой Веточка, когда все уставились на нее, — вспомните, пожалуйста, сколько всего со мной случилось. Мне не до ужинов.

— Голодовка, значит? — усмехнулась Тамара Ивановна.

— А что это особенного с тобой сегодня произошло? — наигранно спросил тренер. — Подумаешь, велика важность, ножку подвернула. Это, милочка моя, на каждом шагу встречается.

Вета не знала, то ли обижаться на слова Руденко, то ли рассмеяться и действительно забыть обо всех своих несчастьях. В конце концов, Кире сейчас намного хуже, ведь именно она виновата во всем. Но, даже придя к такому выводу, Веточка не могла согласиться с предложением Руденко и сделать вид, что ничего страшного не произошло. По большому счету — да, никто не умер, не заболел раком, землетрясения поблизости не было, наводнения тоже, войну не объявляли. Короче говоря, ничего такого существенного и глобального за последнее время не произошло. Но для Веты, и как для гимнастки, и как для молоденькой женщины, было очень важно мнение окружающих. А после неудачного выступления вряд ли оно станет лучше, скорее наоборот…

— В общем, я пошел за Ларисой. — Тренер легко выпрыгнул из кресла. — А потом все вместе отправляемся в ресторан.

Кира так умоляюще поглядела на подругу, что Веточка смутилась.

— Ну, хорошо, хорошо, я не против. Только вот не подстерегут ли нас там эти проклятые журналисты?

Тамара Ивановна снова закатила глаза, а Руденко, наоборот, отошел от двери, демонстрируя полную готовность обсудить проблему.

— Может быть, легче ужин в номер заказать? — робко предложила Кира.

— Вообще-то ты права, — задумчиво произнес тренер, — я как-то забыл, что сейчас Веточке не время шляться по Парижу.

Бабушка тем временем с двойной энергией взмахивала ресницами и дергала бровями, что означало высшую степень презрения.

— По-вашему, она должна всю жизнь в этой гостинице проторчать?

— Ну почему сразу всю жизнь? — пробасил Руденко. — Вполне достаточно нескольких дней до отъезда в Москву.

Нельзя сказать, что такая перспектива Веточку обрадовала. Конечно, оказаться в лапах акул пера в данный момент не входило в ее планы, но и отказываться от блистательного Парижа она не собиралась.

— Из-за каких-то уродов! — вслух возмутилась девушка.

— Точно, — поддержал ее тренер, — по их милости ты спокойно не выйдешь на улицу, не посидишь в ресторане, не прогуляешься по…

— …не заведешь любовника-негра, не ляжешь в больницу лечиться от триппера, — вдохновенно перебила Тамара Ивановна, — даже за круассанами тебе придется посылать человека. Хотя ты не ешь круассанов. Но, извини, в таких обстоятельствах ты не сможешь даже выбирать, что тебе есть. А еще ты лишишься возможности побыть наедине с собой и своими мыслями, ты постоянно будешь слушать чьи-то голоса, видеть чьи-то лица. Не будет тебе покоя, бедная моя девочка! И город влюбленных не подарит тебе никакой любви, кроме любви к тишине в уборной, ибо только там ты сможешь уединиться. И город цветов навсегда останется у тебя в памяти лишь благодаря этим вышитым розам на твоих подушках. И город…

— Хватит! Пожалуйста, хватит! — взмолился Борис Аркадьевич.

Девушки молча разглядывали бабушку, которая на их глазах превратилась в своеобразного оратора и колдунью-вещунью в одном лице.

— Просто молодость вспомнилась, — неожиданно застеснялась Тамара Ивановна.

Веточка улыбнулась понимающе, она тоже вспомнила, кем была в юности ее бабка. Кем только не была! Актрисой провинциального, но известного театра. Писателем-юмористом. Фотографом на пляжах. Телеведущей. Но уже после тридцати бабушка нигде не работала, скопив приличный капитал на самых разных махинациях, которые проворачивала в свободное от работы время. Томочка всегда была авантюристкой, из-за этого и уважение рациональной, законопослушной дочери потеряла. Веточка только сейчас вдруг поняла, какая бездна непонимания лежала всю жизнь между серьезной Ираидой Петровной и ее бесшабашной, ищущей приключений матерью.

— Ладно, отложим сейчас воспоминания, — безапелляционно приказал Борис Аркадьевич, — надо придумать, как обезопасить Вету от посягательств пишущей братии.

— Если на то пошло, пусть она даст парочку туманных интервью, — предложила Кира, — и отправит этих проныр несолоно хлебавши.

— Думаешь, отстанут? — усомнилась гимнастка вполне миролюбивым тоном.

— Будем надеяться. — Тренер все еще хмурился. — Ничего другого не остается.

— Да погодите вы, — замахала руками бабушка, — разве так можно? Вы же ее сами пихаете в пасть к волкам.

— Не преувеличивай, — возмутился Руденко, — никто Веточку в обиду не даст. Наоборот, если повернуть разговор в правильное русло, можно даже повысить ее рейтинг.

— Иди ты! — удивилась Тамара Ивановна. — Если это тебе удалось с простофилей Ребровым…

— Откуда такая осведомленность? — рявкнул Борис Аркадьевич, косясь на воспитанницу.

— Неважно. Твои подвиги оценили по заслугам, но здесь у тебя вряд ли получится провернуть подобное. Наверняка на соревнования такого масштаба приехали профессионалы, а не тюфяки из провинции.

— Не наезжай на провинцию! — обиделся Руденко совсем уж по-детски. — В конце концов, ты сама не в Нью-Йорке родилась.

— Это неважно. Наша первостепенная задача — держать этих профессиональных ищеек подальше от Веты. Я предлагаю вот что…

…Спустя час из номера русской гимнастки Елизаветы Титовой вышли под руку две дряхлые старушки. Согнутые в три погибели, так наклонили головы, что разглядеть их лица казалось невозможным. Когда они зашли в лифт, обе синхронно-отрепетированным движением нацепили на нос темные очки.

Предложив эту идею с переодеванием, Тамара Ивановна позаботилась, чтобы Веточка не осталась в гордом одиночестве. Следовало найти ей пару в этом спектакле. Таким образом, за один час в парижской гостинице произошло исчезновение двух прелестных девушек — восходящей звезды мирового спорта и ее личной врачихи или сестры-сиделки. Зато в баре на первом этаже появились две скукоженные фигуры, на которых тотчас обратили внимание все посетители, включая парочку журналистов, готовых торчать здесь до второго пришествия в ожидании хоть какой-то возможности засечь русскую гимнастку.

— Вот вы где, тетушка Клаудия, — завопил на весь бар Руденко, приближаясь к старушкам, — и тетушка Полли здесь!

Тетушки на ломаном французском поприветствовали тренера, но он не дал им продолжить и снова на весь бар попросил перейти на русский язык.

— Все-таки это язык вашей родины, — попенял он старушкам, — и ваша внучатая племянница, которой мы все так гордимся, говорит исключительно на русском.

При упоминании о племяннице та парочка, которая имела непосредственное отношение к прессе, явственно напряглась. Журналисты — а это были русские журналисты — почувствовали запах добычи. Тем временем Борис Аркадьевич, старательно выговаривая каждое слово, якобы для того, чтобы тетушки-француженки его поняли, рассказывал о самочувствии Веточки.

— Конечно, тетушки, она сейчас в ужасном состоянии, все-таки сорвался такой номер! Нам пришлось срочно отправить ее в закрытый пансионат, чтобы до отъезда в Россию она смогла восстановить свое здоровье и нервную систему. Да-да, ваши средства оказались очень кстати, Лиззи просила передать вам огромное спасибо…

Уже не слушая Руденко, журналисты переглянулись и пересели друг к другу поближе.

— Ты видел ее? — спросил свистящим шепотом первый.

— Нет, она не могла проскочить. Полчаса назад меня сменил Эдик, наш шофер, а до этого я глаз не спускал с ее номера. Оттуда никто не выходил.

— Значит, она вылетела в окно и направилась прямиком в психушку, где ей восстановят ее чертову нервную систему!

— Надо брать за жабры ее тренера.

— Думаешь, ты один такой умный? С ним уже пытались поговорить, все без толку. Господи, редактор меня пришьет!

В это время к Руденко, который до такой степени вошел в роль, что всему бару уже стало известно о расписании пансионата и прогнозах, которые обещали Веточке врачи, подошел солидный, почти седой гражданин. Русские журналисты не сразу поняли, что добыча ускользает. Этот гражданин числился спортивным комментатором в известном французском издательстве и своего упускать не привык. Руденко он знал в лицо и, хотя смысла его вдохновенной речи в баре не понял, принялся действовать. В первую очередь он насел на старушек, так как отрывки их французского долетели до его профессионально-проницательных ушей. Но теперь те упорно молчали, а тренер мычал, показывая, что язык Наполеона ему недоступен. Седой был настойчив и уходить не собирался, тогда Руденко объявил (снова на весь бар), что приглашает тетушек в ресторан, где дотошные французские ищейки, может быть, отстанут от него и его бедных родственников. Название ресторана не упоминалось, но русские писаки все равно загрустили, наличности их обоих вряд ли хватило хотя бы на бутылку шампанского в любом ресторане Парижа. Поэтому там Веточке грозило лишь посягательство со стороны их иностранных коллег. Ей было еще неизвестно, что лучше, и рисковать она не собиралась. Обе старушки так и не сняли темных очков, хотя город уже погружался в вечернюю, прохладную темноту.

Тамара Ивановна вопросительно изогнула бровь. — Поподробнее!

— Ну, это был экспромт, — скромно произнесла Кира и любовно покосилась на подругу, — Веточка придумала это в лифте, и спустя минуту мы ее план осуществили.

— Слава богу, у Бориса Аркадьевича оказался отменный слух, и он мгновенно понял, что от него требуется.

— Чертовки! — разозлилась Тамара Ивановна. — Вы так ничего и не рассказали о деле. В лицах, пожалуйста!

Участники драмы переглянулись и, рассмеявшись, быстро сыграли сцену в баре еще раз.

— Нормально. — В голосе бабушки звучало удивленное удовлетворение, — даже странно, как вы все это провернули.

— Обижаешь, — протянул Руденко.

— Ну, теперь главное — продержаться до утра, — оптимистично заявила Лариса, — и по нелепой какой-нибудь случайности не напороться на этих писак по дороге в гостиницу.

Веточка и Кира отреагировали на эти слова своеобразно. Снова синхронно-отрепетированный жест, и очки (одна пара была украдена у Бориса Аркадьевича прямо у него под носом) были водружены на девичьи переносицы. На головы накинуты шали. Шеи согнуты. Веточка затолкала в рот креветку с бабушкиной тарелки и прогундосила на ломаном русском:

— Конечно, нам жаль, чито Лиззи бух-бух и ломать свое завтра. Но она будет здаров ошень скоро. Наши врачи делать чуда.

Над столом взлетел одобряющий хохот бабушки, к которому не замедлили присоединиться остальные. В это время за угловым столиком молодой человек очень приятной наружности расплатился с официантом и быстрым шагом покинул ресторан. На стоянке такси яркий фонарь осветил его настолько хорошо, что без труда можно было разглядеть каждого чертенка в его голубых глазах и крошечный порез от бритвы на левой скуле. Но, собственно, разглядывать его было некому. Красавчик поймал такси и на сносном французском назвал водителю адрес гостиницы, где остановилась Вета и ее спутники.

…Вечер, начавшийся так неожиданно и весело, был скомкан, словно ненужный носовой платок. С ужином они кое-как разделались, все еще хихикая время от времени над актерскими талантами Руденко и девушек. Но, выйдя на улицу после четырех или пяти бутылок «Мерло», компания решительно не знала, чем заняться дальше. Бабушка откровенно зевала, чем вызвала возмущенные реплики со стороны подруги, готовой на подвиги. Руденко пришлось сдерживать жену, которая в честь открытия его режиссерского и актерского талантов безобразно напилась. В конце концов, коллектив распался. Тамара Ивановна укатила на такси в гостиницу. Супруги отправились туда же, но пешком, дабы свежий воздух повлиял на Ларису Евгеньевну в лучшую сторону. А девушки, прикрываясь шалями, свернули в первое попавшееся кафе. О том, зачем они, собственно, собирались все вместе в ресторане, как-то позабылось. Дальнейшая линия поведения оказалась непродуманной. Веточке, бедной маленькой Веточке, жертве, которую собирались положить на алтарь спортивных новостей, вожделенной дичи, которую активно преследовали международные охотники, уже было наплевать на собственную участь. Девушка никогда так не напивалась, как сегодня в ресторане. Так что ее сознание было, мягко говоря, затуманено.

— Возьмем кофе, — предложила Кира, когда они уселись за столиком в кафе.

— И покурим, — поддержала Веточка.

Через секунду сизый дым окутал их лица. Вета старалась не заваливаться на сторону, но у нее это не очень хорошо получалось: подруге, то и дело приходилось подставлять локоть ей под бок. Кира, в конце концов, смирилась и уже не меняла позу, которая со стороны делала ее похожей на борца сумо.

— Как ты думаешь, магнолия?…

Веточка замолчала внезапно, понимая, что язык ей не повинуется. Но из чистого упрямства повторила попытку через минуту:

— А вообще, магнолия снова?…

Кира заинтересованно смотрела на подругу, стараясь уловить смысл ее вопроса.

— Тьфу, тьфу, тьфу! — взбесилась Вета и запрыгала вокруг стола. От злости голос ее стал тверже. — Смогу ли я снова выступать, черт возьми?

Кира с непроницаемым видом кивнула.

— Прости меня, — добавила она быстро.

— Да при чем тут… Ты здесь ни при чем, — бормотала гимнастка, — давай закажем еще вина.

— Давай, — обрадовалась Кира.

Минут через пятнадцать Веточкины плечи вздрагивали от рыданий. Кира невинно дремала по соседству.

— Я никому не нужна. Меня никто не любит, никто не хочет меня понять, — жаловалась Веточка салфеткам на столе. — Я никогда больше не выйду на ковер, потому что тупая, бездарная, жирная тетенька, — объясняла она бутылке, в которой еще поблескивали остатки вина.

Когда Веточка попробовала допить их, не утруждая себя переливанием жидкости в бокал, к ней подошел бармен.

Мадемуазель — единственное слово, которое она поняла. И вопросительная интонация. Вета на всякий случай кивнула, отрицательный ответ стоил бы ей дороже — ведь пришлось бы мотать головой в разные стороны. А слово «да» предполагает всего лишь кивок. Один кивок — и бедная, уставшая головушка покоится на груди. Еще секунда, и Веточка захрапела. Ее подруга проснулась именно из-за храпа, этого странно-булькающего звука, над которым потешалось все кафе.

— Ветка, Веточка, просыпайся. — Кира добросовестно трясла гимнастку за плечо до тех пор, пока та не открыла пьяные, мутно-зеленые глаза.

— Не тряси, — потребовала Веточка.

— Мы пьяные, надо уходить отсюда, — односложно пояснила Кира и попыталась встать.

— О, русские мадам, — засмеялись за соседним столиком, когда попытка эта со всей очевидностью провалилась.

— Да, мы русские! — гордо согласилась Веточка и, обняв подругу, пробормотала: — Щас вместе и встанем.

Вместе они действительно поднялись из-за стола и нетвердой походкой дошли до туалета. Там обе долго причитали, наткнувшись на свое отражение в зеркале.

— Я не смогу теперь глядеть самой себе в глаза, — призналась с пафосом Кира.

— А мне плевать, — неожиданно провозгласила подруга, — у меня все равно жизнь кончена. Никаких перспектив впереди! Ни-че-го!

— Брось ты, — робко сказала Кира, засовывая голову в раковину, и возвестила оттуда: — Сполоснись, сразу легче станет.

— Ты не понимаешь, мне уже ничто не поможет! — И Веточка снова принялась всхлипывать, медленно сползая по стене.

Минуты две под аккомпанемент сливных французских бачков гимнастка из России сладко плакала, награждая нетрадиционными словами несправедливых судей, журналистов и собственную глупость.

— Ну, все, хватит. — Кира помогла ей подняться. — Пошли, а то уже уши вянут от твоего мата.

— Вообще молчи! — невпопад приказала Вета, хмуро вглядываясь в подругу. — Знаю я тебя…

— Слава богу, признала. — Кира несмело улыбнулась. — Пойдем в гостиницу, а?

Веточка подумала и кивнула. Но упала.

До такси Кира проволокла ее на себе, и всю дорогу пьяница-самоучка неблагодарно храпела на заднем сиденье.

Вытащив Веточку из такси, Кира, поразмышляв, пришла к вполне трезвому выводу, что дальше ее не дотащит. Портье, которому она попыталась объяснить ситуацию с помощью скудного набора французских слов и отчаянной мимики, отказывался реагировать. Тем временем Веточка спокойно посапывала в пустом холле гостиницы. Кира, покачиваясь, двинулась к лифту, решив подняться за Руденко. Но, очутившись на нужном этаже, она забыла о своей цели и со спокойной совестью завалилась спать в номере. Тамара Ивановна давно похрапывала, и Кира, в темноте натыкаясь на стулья, с трудом отыскала свое спальное место. Утром она была очень удивлена, обнаружив себя полностью одетой на полу рядом с креслом.

Веточка не помнила, как очутилась перед дверью в свой номер. Она и узнала-то ее не сразу, но, когда в ее затуманенном мозгу улегся набор цифр, выбитых сверху, руки сами полезли в карман за ключом. Вваливаясь в комнату, Веточка запуталась в шали, стала падать и попыталась одновременно включить свет. Раздался невообразимый грохот.

— Елизавета?! — удивился кто-то над ее ухом, и тотчас зажегся свет.

Вета открыла глаза и огляделась. Очки, непостижимым образом удерживающиеся последние часы у нее на макушке, теперь съехали на подбородок. Шаль сковала ноги, юбка в оборочках, наоборот, сползла и путалась в ногах. Стул, стоявший у двери, свалился набок и почему-то нависал над ней. Сквозь его витые ножки она разглядела над собой голубые глаза незнакомца и принялась визжать, трезвея с каждой секундой.

— Не надо орать! — зашипел незваный гость, зажимая ей рот ладонью.

Безумно вращая глазами, Вета попыталась сосредоточиться. Молодой человек, отбросив стул ногой, быстро поднял девушку и поставил перед собой, все еще не отрывая пальцев от ее губ. Веточка извернулась и вцепилась зубами в руку нахала.

— Дура, — обиделся он, но ладонь не убрал, — я не собираюсь тебя убивать, я по делу пришел.

— По оауму еу? — невнятно поинтересовалась девушка.

— Я все объясню. Только не ори, ладно?

— Не уду, — пообещала она и вдохнула полной грудью, когда, наконец, он отлепил пальцы от ее рта.

С минуту молодые люди стояли друг против друга, будто бойцы на ринге.

… - Вы кто? — свистящим шепотом поинтересовалась девушка.

— Меня зовут Алексей Забродин, можно просто Леший. Давайте сядем, а?

И он бесцеремонно оттащил Веточку от двери и запихал в кресло. Она молчала, разглядывая нежданного гостя. Надо сказать, его внешность соответствовала манерам. Небрежно повязанный шейный платок, закатанные по локоть рукава рубашки, выпирающие мускулы. К тому же посетитель имел наглость оказаться высоким блондином, совершенным воплощением женской мечты. Вета от души надеялась, что она поторопилась с выводами, и все более тщательно приглядывалась к парню, выискивая в нем недостатки. Ага, кожа у него была бледненькая, как после болезни. След от бритвы на скуле тоже не добавлял безупречности. Не говоря уже о прыщике возле брови. Или это родинка? Жаль, все-таки родинка.

Блондин понимал, что его изучают, и не сопротивлялся. Возвышался над Веточкой безмолвной горой.

— Что вам от меня надо? — наконец вымолвила девушка.

Он присел на соседнее кресло и мягко улыбнулся, демонстрируя голливудские зубы.

— Хотите вина?

— Послушайте, это слишком! — Веточка выскочила из кресла, словно пробка из бутылки. — Вы проникаете в мой номер, пугаете меня до полусмерти, а потом как ни в чем не бывало предлагаете выпить моего же собственного вина.

— Если это принципиально, я могу принести что-нибудь за свой счет, — скромно потупился Алеша Забродин.

Секунду-другую молодые люди смотрели друг на друга в полном молчании. Вета не выдержала и расхохоталась, больно уж забавен был этот тип в своем притворном раскаянии и готовности сбегать за бутылкой.

— Ваша взяла, Леший, — усмехнулась девушка, — так о чем вы хотели со мной поговорить?

— Давайте просто познакомимся для начала. Я знаю ваше имя, и только. Но вы меня безумно интересуете.

Вета недоверчиво хмыкнула, глядя в самую глубину голубых, почти прозрачных глаз, где прыгали маленькие задорные чертята.

— Расскажите мне о себе, — вдруг попросила она, совершенно не понимая, зачем вообще продолжает эту нелепую беседу.

— Ну, я занимаюсь бизнесом, кое-что продаю, кое-что покупаю. В Париже тоже по делам фирмы. Случайно попал на соревнования по художественной гимнастике и, вы не поверите, просто влюбился. В вашу пластику, вашу фантазию, полет…

Гимнастка грустно вздохнула, вспоминая последний турнир.

— Зачем вы врете? — жестко спросила она Забродина. — Вы ведь обыкновенный журналист, охотник за сплетнями. Так?

Парень кивнул, и снова в его глазах засуетились чертики.

— Как же вы догадались?

— Не стройте из себя идиота, уходите.

Вета окончательно протрезвела и стояла теперь, подбоченясь, перед надоедливым писакой. За последние дни эту братию она невзлюбила до такой степени, что оставалось только удивиться, почему, раскусив этого парня, она позволила ему еще некоторое время подурачиться. Видимо, черти в его глазах умели гипнотизировать собеседника; и хорошо еще, что это оказался слабый гипноз.

— До свидания, Леший, — насмешливо попрощалась гимнастка, шагнув к двери.

Взъерошив свои белокурые лохмы, журналист старательно изображал застигнутого врасплох вора.

— Как же, ну как же вы догадались? Я все просчитал! Я придумал целую историю, — причитал он, теребя себя за уши и нервно подергивая щекой. — Вы не можете просто так меня выгнать, я не переживу этого.

— Переживете, — хмыкнула Вета.

— Ах, нет! — У самых дверей хитрюга взмахнул руками и всей тушей навалился на гимнастку. Та от неожиданности подхватила его, не успев и слова сказать. В обнимку они кое-как добрались обратно до кресла.

— Цирк какой-то! — невольно прыснула Вета, глядя, как парень киселем размазывается по казенной французской мебели.

— Воды! — пискнул умирающий, приоткрыв левый глаз.

— Нет уж, вам поможет только охрана! Или сразу вызвать полицию?

— Вызывайте, — обреченно согласился блондин, но открыл оба глаза, — если у вас совсем нет сердца, вызывайте. Я же просто хотел пообщаться с самой красивой, самой чудесной, самой стройной, самой гибкой, самой прекрасной, самой чудесной (уже говорил?) девушкой на свете! Вот!

Веточка откинулась в кресле, заливаясь хохотом. Всего несколько минут назад в ее жизни не было места веселью, казалось, рушится карьера и многолетняя дружба с Кирой, никто ее не понимает, пьянка грозит обернуться болезненным похмельем, а парижские каникулы — последним путешествием. Но неожиданно в номере обнаруживается незнакомец с чертиками в глазах и довольно нахальными манерами, и вечер теряет весь драматический пафос, грозя превратиться в ночь комедии.

— Ладно, я пойду, — неожиданно сообщил Леший, поднимаясь, — мне действительно очень хотелось с вами пообщаться, но сейчас, я понимаю, не время для задушевных разговоров.

— А из какой вы газеты? — вдруг поинтересовалась Вета, сама не понимая, зачем ей это нужно.

— Какая разница теперь, — вздохнул парень, и на его лбу резче обозначились морщины.

Гимнастке стало нестерпимо жаль его, да и себя в придачу, хотя последнее стало для нее уже привычным чувством. Она прекрасно понимала, что этот Забродин всего-навсего охотник за сплетнями с оригинальным подходом к делу, но так хотелось поверить, что все его хорошие слова о ней были не грубой лестью, а правдой.

— Да, уходите, — резко повернулась к нему девушка, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. Конечно, ее размышления глупы и надежды беспочвенны, и голубоглазый блондин только строит из себя ее яростного поклонника, ничего не зная о настоящей Веточке.

— Вы плачете?

— И не собираюсь. И вообще, это не ваше дело!

— Я не могу вас так оставить. — Он присел на подлокотник кресла и склонился над Веточкой. — Хотите, я сбегаю за цветами? Сразу не догадался принести…

Вета слабо улыбнулась.

— Это ни к чему, я не люблю цветы. Если только в горшках или на лужайке перед домом. А эти срезанные бедняжки в целлофане кажутся мне чем-то ужасным.

— Вы забавная…

— Ура, вы нашли для меня новый эпитет. Ваши первоначальные комплименты были довольно банальными.

Алексей смотрел на нее с неподдельным интересом и улыбался.

— Простите меня, это всего лишь домашняя заготовка. Импровизация всегда кажется интереснее. Как в ваших выступлениях…

Веточка напряглась при его последних словах.

— Что вы этим хотите сказать?

— Ничего особенного, — пожал он плечами, — просто похвалил ваши импровизированные выступления. Хотя мне вообще нравится ваш стиль, чувствуется мастерство и вместе с тем детская непосредственность.

— Вы спортивный журналист? — уточнила Веточка.

Забродин посмотрел на нее внимательно, чуть сощурив глаза.

Девушка почему-то никак не могла отделаться от ощущения, что он избегает вопросов о своей работе. Это выглядело бы вполне объяснимым, если бы Алексей служил в КГБ или, на крайний случай, следователем по особо важным делам. Но он был всего-навсего журналистом, к тому же неплохим журналистом, раз смог за несколько минут разговорить ее, ненавидевшую все, что связано с прессой и шумихой.

— Вы, наверное, устали? — проницательно заметил он, не отводя глаз от ее лица.

Она кивнула, бессильно откинувшись в кресле. Но на самом деле усталости не было, напряжение всего сегодняшнего дня казалось таким пустячным в сравнении с последними минутами, обрушившимися на ее плечи всей тяжестью мира.

— Простите меня, пожалуйста, — попросил журналист, целуя ее пальцы, — спокойной ночи, Елизавета…

Он поднялся, направился к двери. И каждый его шаг заставлял Вету сгибаться все ниже от непосильной, неожиданной ноши, которую этот человек взвалил на нее своим внезапным появлением. И своим уходом.

— Меня зовут Веточка. — Ее непослушный голос врезался в его спину, словно волны в мокрый песок.

Алексей не обернулся, но замер у самой двери.

— Вам идет это имя.

— Можно на «ты».

— Хорошо. Тогда пока?

— Пока, — прошелестела она, чувствуя, как густая, огромная пустота заполняет сердце.

Этого не может быть! Я не знаю его, я видела его пять минут, я ненавижу журналистов и блондинов, я просто с ума схожу от этой родинки, я просто помешалась на этих волосах. Этого не может быть. Но — легкое прикосновение губ к ее пальцам — такого прикосновения можно ждать всю жизнь и не дождаться. Ho — насмешливый прищур светлых глаз — в таком нельзя утонуть, только жить, жить у этой голубой, узкой кромки воды, слушать океан его души, смотреть на горизонт его сердца, кормить с ладоней его чаек-чертенят. Этого не может быть!!! Ее восемнадцать лет были разными: веселыми, трудолюбивыми, забывчивыми, влюбленными, и только теперь стало отчетливо ясно, что на самом деле они были дорогой. Долгой, запыленной, солнечной дорогой к родному дому с голубыми глазами и порезом от бритвы на левой скуле.

— Подождите, Леший! — Крик ее был похож на звук лопнувшей струны, на разгрызенную во рту карамельку.

— Мы же перешли на «ты».

Господи, наконец-то он обернулся. Наконец-то он отошел от этой чертовой двери. И глаза его были по-прежнему голубы, и каждое движение ресниц любимо. Господи!

— Я… Мы могли бы…

Что она лопочет?! Он просто-напросто примет ее за идиотку, страдающую заиканием. Что, вообще, происходит?

— Вы хотели взять у меня интервью?

— Просто побеседовать, Веточка. Просто побеседовать.

Он улыбнулся, и она поняла, что до сих пор пьяна. Не может весь мир перевернуться из-за одного-единственного движения его губ. Она много выпила сегодня, и это было крепкое вино, не какое-то там шампанское, спиртовая газировка. Да, она пьяна, очень сильно пьяна, и кружится голова, и глаза, глядящие на нее, кажутся вселенским потопом счастья. Безграничного, сумасшедшего счастья цвета вечернего неба в июле.

Веточка беспомощно смотрела на Алексея.

Алексей мог давно уйти, но не уходил.

Оба они не понимали, что случилось.

Оба знали: то, что случится потом, будет еще непонятнее и прекрасней.

Клочок бумаги на прикроватном столике оказался обрывком от сигаретной пачки. Он гласил:

«Жду тебя в холле в семь часов вечера. Ты сможешь узнать меня по цветочному горшку, который я буду держать в руках».

Веточка прочитала записку пару раз, а для верности еще раз вслух, только тогда смысл ее стал понятен. Значит, это не сон? Неужели она действительно влюбилась вчера в незнакомца? В журналиста? Неужели у него были голубые глаза? Неужели она рассказала ему о том, что любит цветы в горшках, и согласилась на свидание?

Вета присела обратно на кровать и глубоко задумалась, насколько это позволяло похмелье. Часа полтора оно уже мучило девушку, поэтому-то даже записку она заметила не сразу. Но первые сонные мысли с утра были об Алексее. Похмелье мешало сосредоточиться и выяснить, было ли вчерашнее знакомство галлюцинацией или просто преувеличением.

Теперь Веточка комкала ни в чем не повинный кусочек картона и все еще не могла поверить, что Алексей Забродин по-настоящему существовал. Очарование вчерашнего вечера растаяло, его распугали первые солнечные лучи, но в сердце девушки уже зародились ростки нового чувства.

Кира вбежала в номер, не постучавшись.

— Прости меня, пожалуйста, прости, Веточка!

— Кажется, я это уже где-то слышала, — делая вид, что вспоминает, задумчиво произнесла Вета, — точно, вчера ты говорила то же самое. Интересно, что послужило поводом сегодня? Ты опять неправильно наложила повязку?

— Издеваешься? — догадалась подруга. — А я, между прочим, всю ночь не спала, переживала, как ты там.

Веточка рассмеялась:

— Там — это где?

— Ну, то есть тут. Вернее, я не была уверена, что ты тут. Поэтому и прошу прощения. Я напилась вчера как свинья.

— Ладно. — Веточка быстро сунула в карман халата записку от Забродина и поднялась с кровати, — ты завтракала?

Кира скорчила забавную гримасу, означающую, что в ближайшие часы ее желудок не сможет принять ничего, кроме воды.

— Мне тоже худо, — призналась гимнастка, — давай хоть кофе закажем. Кстати, а бабушка встала?

— Не-а, обложилась журналами мод и кайфует. Все утро надо мной издевалась. — Кира подумала и решила открыть подруге причину такого обращения Тамары Ивановны. — Я ведь на полу заснула, как последний алкаш, представляешь?

— Бедная Томочка, — только вздохнула Вета.

Через несколько минут девушки пили крепкий кофе и постанывали. Напиток почти не облегчил им существования, у обеих нестерпимо болела голова и все тело подрагивало от напряжения.

— Может быть, душ поможет?

Уже пробовала. — Веточка безнадежно махнула рукой. — Залезла прямо в халате: пока сообразила, что к чему, промокла насквозь. А во вторую попытку вместо геля для душа выдавила на себя всю зубную пасту…

Кира, не дослушав, расхохоталась, ее утренние процедуры не многим отличались от подружкиных.

— Значит, придется весь день теперь дома сидеть, приходить в себя, — констатировала она, вздохнув.

— Посмотрим, — уклончиво ответила Веточка, не понимая, почему не рассказывает подруге о вчерашнем знакомом.

Вскоре в дверь постучали, и супруги Руденко, беззлобно переругиваясь, присоединились к их скромному завтраку.

Борис Аркадьевич не мог нарадоваться, что Веточкина бабушка тихо-мирно читает в своем номере журналы и не достает его со своими вечными придирками. Но не успел он насладиться временной передышкой, как Тамара Ивановна возникла на пороге с воинствующим выражением лица.

— Всем привет! Ларочка, ты очень бледна сегодня, тебе вообще лучше не носить однотонные вещи… Стоп-стоп-стоп, Вета, как же так? Почему ты все время в этом пошлом черном? Ты сама чернявая, значит, обязательно надо надевать что-нибудь яркое, цветастое, чтобы подчеркнуть… Боря… — внимание бабушки переключилось на тренера, и женская половина компании вздохнула с облегчением, — Боря, тебе вообще должно быть стыдно!

— Почему это? — с наигранной независимостью вопросил Борис Аркадьевич.

— И ты еще спрашиваешь! Лариса, он еще спрашивает! Твой муж больше похож на заросшего орангутанга, чем на мужчину! Извини, конечно, но этот стиль затрапезности никуда не годится.

— При чем здесь затрапезность? — возмутилась Лариса Евгеньевна, обидевшись за мужа. — В чем здесь затрапезность?

И пошло-поехало. Под шумок Веточка хотела тихонько исчезнуть из собственного номера. Но не тут-то было, бабушка вовремя перехватила дезертира и вернула его на место. Веточка утвердилась в кресле, отчаявшись выбраться оттуда, прежде чем Тамара Ивановна не испытает на всех присутствующих свои новые познания в мире моды и стиля. День пролетел совершенно незаметно, несколько раз Руденко задремывал в кресле, но безжалостной рукой бабушка возвращала его в реальность и продолжала пытку. Остальные смирились и скромно ждали, когда Тамара Ивановна проголодается. Наконец, с чувством выполненного долга, она позвонила портье, чтобы заказать обед. Вот тут-то Веточка заволновалась. Время приближалось к шести, до свидания оставался час, а она еще не придумала, под каким предлогом ей удалиться. Просто так ее никто не отпустит, а правду говорить ужасно не хотелось. Стало быть, надо тихо исчезнуть, переодеться в номере бабушки и Киры и смыться, предварительно сделав вид, что идет спать. Не очень складно, но другого варианта Веточка придумать не могла. Голова была занята только предстоящим свиданием.

Веточка сидела в номере бабушки и Киры перед зеркалом. Ее губы непроизвольно растягивались то в счастливую улыбку, то в насмешливую ухмылку. Левый глаз смотрел на мир из-под тяжелой гущи накрашенных ресниц и зеленого ободка теней, который издалека казался застарелым фингалом. Правое око было пока девственно чистым и естественным. Щеки горели под толстым слоем крем-пудры. Бросая недовольные взгляды на свое отражение, Веточка начала кривляться и презрительно фыркать.

Ему абсолютно плевать, что зеленые тени придают твоему взгляду загадочность!

Он даже не обратит внимания на твой румянец!

Какая разница, что ресницы на одном глазу слиплись, а с другого просто осыпалась тушь!

Чертовщина!

Вета решительно прошла в ванную и встала под душ. До семи оставалось четыре минуты. Завернутая в полотенце, она выскочила в комнату, быстро влезла в Кирину майку, натянула джинсы и, показав зеркалу язык, выбежала в коридор. Потом вернулась и аккуратно сняла с головы купальную шапочку.

Он меня не узнает, думала она, направляясь к. лифту.

Он меня не заметит, думала она в лифте.

Я упаду в обморок, думала она на подступах к холлу.

Оглядеться Веточка не успела. Тяжелая ладонь легла ей на плечо, и голос, который до сих пор казался ей лишь отзвуком вчерашнего прекрасного сна, произнес:

— Привет, ты очень пунктуальна.

Она медленно развернулась, ожидая, что очарование этих простых слов исчезнет, как только их лица окажутся рядом. Журналист смотрел на нее серьезно, в упор. Она запомнила его молодым, очень красивым, сильным. Сейчас он был взрослым человеком, немного уставшим, с симпатичной стрижкой и официальным взглядом.

— Привет. — Она машинально взглянула на часы. Маленькая стрелка подползала к двойке.

— Извини, я все-таки опоздала на десять минут.

— Ерунда, бывает, что женщины опаздывают на несколько суток. И даже не замечают этого.

— Тебе не везет с женщинами, судя по всему.

Господи, о чем она говорит!

— Можно и так сказать, — спокойно ответил он и взял ее под руку.

— Куда мы идем? — спросила Веточка, хотя это волновало ее меньше всего на свете.

— Я заказал столик в ресторане. Ты не будешь возражать?

— Нет. Обожаю столики в ресторане.

Он хохотнул. В такси они не сказали друг другу ни слова. Веточка судорожно соображала, какова цель их встречи. Если он действительно журналист, то стал бы расспрашивать ее уже сейчас. Хотя, быть может, у него стальные нервы и профессиональная выдержка. Но ей не хотелось объяснять этим воцарившееся молчание. Было приятнее думать, что Алексей тоже смущается. Или, быть может, поражен ее красотой до такой степени, что не знает, о чем говорить. Или придумывает, как предложить ей выйти за него замуж. Или прикидывает, где они будут жить и сколько сорванцов можно будет содержать на его журналисткую зарплату…

Куда ее занесло?!

Когда они вышли из такси, Вета перехватила его взгляд. Алексей выглядел неприступным и очень грустным, словно и не он вчера хохмил, корчил из себя умирающего, нагло претендовал на чужое вино. Сейчас это был совсем другой человек, сосредоточенный и отчужденный. Она решительно не знала, о чем с ним говорить. И даже то, что они под руку шли к ресторану, не делало его ближе ни на дюйм.

В ресторане он заговорил по-французски, обращаясь к официанту, и, перехватив удивленный взгляд девушки, объяснил:

— Я недавно закончил курсы иностранных языков. Вот решил попрактиковаться…

— А по-английски говоришь?

— Да. — Он с ходу перешел на этот язык, спрашивая у Веточки, что она желает на ужин.

Она пожелала рыбу и белое вино. На десерт — мороженое. Хотелось молочного коктейля, но Вета совершенно забыла, как это звучит по-английски. Выглядеть профаном перед этим голубоглазым полиглотом не хотелось, поэтому пришлось довольствоваться айс-кримом.

За ужином они снова молчали. Алексей ел с аппетитом, словно и забыв о своей спутнице.

Словно он для того только и пришел сюда, чтобы вкушать севрюгу, запеченную в сыре, и наслаждаться белым вином.

Вета, наоборот, ела невнимательно и нервно. И, в конце концов, достала из кармана непочатую пачку сигарет, чтобы хоть немного расслабиться. «Морэ» вместе с бокалом вина сделали свое дело: оркестр в углу зала уже не казался таким мрачным, а лицо Алексея — таким чужим. Сейчас снова напьюсь, подумала Веточка, гася очередной окурок в пепельнице.

— Ты давно куришь? — неожиданно спросил Алексей, отвлекаясь от салата.

— Я вообще не курю, — с вызовом ответила она, — просто балуюсь.

— Да, я заметил, что ты баловница. — Кавалер блаженно откинулся на спинку стула и теперь разглядывал Вету, чуть прищурив глаза. — Еще вина?

— Не откажусь, — лихо улыбнулась она.

— Или потанцуем?

— Давай попозже, на полный желудок это вредно.

Еще минута — и она расскажет ему о действии желудочно-кишечного тракта. Что случилось с ее мозгами, черт возьми? Неужели они просто-напросто расплавились под тихим огнем его голубых глаз?! Помешательство, не иначе.

— Курить тоже вредно, — парировал он, — тем более спортсменкам.

— Я же сказала, это просто баловство.

— Тебя тренер за такое баловство не выпорет?

— У нас с ним пункт в договоре о рукоприкладстве. За нарушение он обязан выплатить штраф.

— Лихо! — улыбнулся Алексей. — А если серьезно, говорят, что Руденко — строгий тренер. Трудно с ним работать?

— Это уже интервью началось? — поинтересовалась она и снова потянулась за сигаретой.

Внезапно его ладонь накрыла ее руку. Руке стало горячо. Тепло просочилось в сердце, свернулось там живым комочком, и Вета поняла, что ей никогда в жизни больше не будет холодно. Никогда.

— Я пригласил тебя в ресторан, так? — мягко спросил Забродин и, дождавшись ее кивка, продолжил. — Я стараюсь вести себя воспитанно, так? Я поддерживаю беседу, так?

Кивок за кивком.

— Ты мне интересна. Мне приятно на тебя смотреть. Я просто хочу пообщаться с тобой, так что забудь о журналистах, хорошо?

Снова кивок.

— Скажи что-нибудь.

— Что-нибудь.

— Ты можешь не прятаться за дешевым юмором. Будь сама собой.

— Спасибо, что разрешил. Значит, мой юмор кажется тебе дешевым?

— Перестань, ты поняла, что я имел в виду. Когда ты пытаешься быть остроумной, это не всегда получается. Во всем главное — естественность. Разве нет? Например, ты естественна на ковре, ты чувствуешь себя там на своем месте. И все у тебя получается.

— Не всегда, — нахмурилась Вета и снова попыталась прикурить.

Она не отдавала себе отчета в том, что специально задерживает руку на пачке, чтобы Алексей снова коснулся ее. На этот раз он не пытался остановить ее, и Вета достала сигарету, десятую за этот вечер. Если дело так и дальше пойдет, пронеслось у нее в голове, я умру от отравления никотином раньше, чем от неразделенной любви.

Еще неизвестно, что хуже.

Не успела она додумать свою мысль, как рядом раздался мелодичный французский. Познаний Веточки хватило, чтобы разобрать два слова: цветы и дама. Благообразный старичок вырос за спиной Алексея, в руках он держал огромную корзину с букетами. Забродин что-то ответил по-французски на предложение старика, и тот отошел, скрывая недовольство за натянутой улыбкой.

— Ты ведь не любишь цветов, да? — уточнил Алексей.

— Не люблю, — ответила она и сделала нетерпеливый жест рукой, подзывая старичка обратно.

Забродин вскинул брови в недоумении.

Пока Веточка выбирала букет и расплачивалась, Алексей не проронил ни слова. Но как только старик продолжил свой путь между столиками, журналист поинтересовался:

— Что все это значило?

— Разве ты не видишь? Я купила букет.

— Зачем? Ты же не любишь цветов.

— Зато я люблю старичков.

— Наивная девочка. Это молодой парень, переодетый в степенного старца для солидности.

Веточка недоверчиво покосилась на Алексея.

— Не смотри так, я говорю правду. Этого мошенника я хорошо знаю.

— Откуда?

— Писал материал о низах французского общества. Только давай не будем об этом. Посмотри-ка лучше сюда.

Он сунул руку во внутренний карман пиджака и, загадочно улыбаясь, сказал:

— Я совсем забыл об этом. Увидел тебя и забыл, а ведь это было моим отличительным знаком. Хотя, если честно, хорошо, что ты меня узнала и без него.

Он через стол протянул Веточке руку. На ладони стоял крошечный цветочный горшок, а в нем зеленел кактус. Это был не сувенир, а настоящий, только очень маленький цветок.

— Он живой, — ахнула Вета.

— Бери же, он твой. Я надеюсь, однажды он зацветет.

— Обязательно, — прошептала девушка и взяла с ладони Алексея горшочек, — я не буду пока его прятать, пусть подышит.

Забродин улыбнулся и спросил неожиданно:

— Сколько тебе лет, Веточка?

— Восемнадцать, — без тени кокетства ответила она, не отрывая глаз от цветка, — недавно исполнилось, а тебе?

— Двадцать четыре.

— Ты выглядишь старше.

— А ты моложе.

— Здорово. Обменялись комплиментами.

— Насколько я помню, ты любишь оригинальные комплименты. Расскажи мне, что ты любишь еще?

Рассказать ему?! Рассказать ему, что она любит?!

«Твой взгляд, когда ты смотришь на меня. Твой взгляд, когда ты смотришь в тарелку с рыбой. Твои волосы, растрепанные случайным ветром. Твои губы, выговаривающие французские слова. Твой голос, заинтересованный и ленивый, нежный и безразличный».

Конечно, она ничего этого не сказала. Она просто молча пожала плечами, избегая Алешиных глаз. Потому что боялась, что вынырнуть из их прозрачной глубины будет невозможно.

— Что с тобой?

— Нет. Ничего. Все в порядке.

— Хочешь, прогуляемся? Я покажу тебе город.

— Ты хорошо знаешь Париж?

— Бывал здесь пару раз по заданию. Успел оглядеться.

— А я никогда ничего не успеваю, — призналась она.

— Не огорчайся, еще успеешь. Так что, пойдем? Или все-таки потанцуем?

Не пойдем и не потанцуем. Давай поцелуемся.

Это навязчивая идея, подумала Веточка и все-таки оторвала взгляд от скатерти.

— Закажи еще вина.

— Э… С тобой точно все в порядке?

— Нет, черт возьми! Со мной совсем не все в порядке! Позавчера я завалила выступление, к которому готовилась много месяцев! Вчера я напилась как последняя свинья! Сегодня я сижу в ресторане с человеком, который… Ладно, дело не в этом. Я поругалась со своей подругой и перестала ей доверять. Мои фотографии вот-вот появятся в газетах с обвинительным приговором. Мой тренер состарится, так и не дождавшись, что я стану чемпионкой. И все это ерунда. Главное, что я просто неудачница и трусиха! И дура!

— Что значит дура? — только и спросил Алексей.

— Дура — это я. А я — это дура. Вот.

— Исчерпывающее объяснение.

— Много ты понимаешь. — Вета в последний раз — всхлипнула. — Извини, я еще и плакса ужасная.

— По-моему, тебе просто нравится себя жалеть. Только вот за что? Разве в твоей жизни произошло что-то непоправимое?

— Заткнись, — разозлилась она, — мне нечем оплачивать услуги психоаналитика, так что можешь не надрываться.

Он вдруг расхохотался в полный голос, а отдышавшись, сообщил Веточке:

— Ты просто чудо!

И она снова почувствовала жизнь. Самыми подушечками пальцев. Самыми кончиками волос на голове. И эта жизнь показалась ей прекрасной и удивительной.

— Спасибо, — скромно сказала Вета, — ты тоже ничего.

Он опять засмеялся, его легко было рассмешить, хотя дешевый юмор ему не нравился. Как он сказал? Главное — естественность?

— Ты просто прелесть.

— Предлагаю закончить обмен любезностями, — Веточка постучала вилкой по столу, — и перейти к более серьезным вопросам.

— Например? — заинтересовался Забродин.

Она сделала вид, что задумалась.

— Ты москвич?

— Пока нет, но собираюсь им стать.

— Как? Женишься на столичной даме?

— Вообще-то я женат. И она совсем не столичная дама.

Что это с сердцем? Почему оно бухает словно набат где-то между селезенкой и печенью? В конце концов, кто говорил о том, что Алексею Забродину запрещено быть женатым? Где записано, что он обязан был сидеть и дожидаться Елизавету Титову? Да и вообще, с чего она решила, что у него нет и не было женщин? Бред какой!

— Да что с тобой опять? Ты не любишь женатых мужчин? У тебя такое выражение лица, что я уже начинаю подумывать о разводе.

— При чем здесь ты? — Вета перевела дыхание. — Я просто вспомнила свою любимую кошку.

— Кошку? Ха! И в связи с чем, позволь полюбопытствовать?

— Просто так. Это разве преследуется законом?

— Не знаю… не думаю. Но мне показалось, что мы обсуждаем мою личную жизнь. Я как-то потерял нить беседы…

— Это я виновата. Так ты женат, и детки у вас есть?

— Есть. Алешка. Это сын моего друга.

— То есть? Вы с женой усыновили его?

— Нет, Ленка его сама родила. От Кольки.

Веточка почувствовала, что голова кружится все сильнее и сильнее. Семейное положение Забродина с каждой его фразой усложнялось. Спустя несколько минут общими усилиями выяснили, что ничего противоестественного в ситуации с Алешкой-младшим нет. Журналист дал свое имя женщине, которая родила от его погибшего друга. Так она оказалась социально защищена, и многочисленная родня не доставала Ленку со своими вечными придирками и допросами по поводу женихов.

— В нашем городке не любят матерей-одиночек, — продолжал Леший, — а так мы разведемся, и Ленка со спокойной душой может выйти замуж снова. По-настоящему.

— А у вас, значит, не по-настоящему, — замирая, решила уточнить Вета.

Алексей подмигнул:

— Смотря, что ты под этим подразумеваешь.

— Да мне вообще по фигу, — фыркнула она.

— Поэтому ты меня уже час вопросами мучаешь?

Она обиженно насупилась и запыхтела, намереваясь промолчать всю оставшуюся жизнь. Но не выдержала и снова спросила:

— А ты сам-то по-настоящему жениться не хочешь?

— Пока нет, — хохотнул он, — пока и так хорошо.

— Ты бабник? — строго спросила она.

— Что-то ты очень печешься о моей нравственности. Сама, что ли, рассматриваешь мою кандидатуру? Если что, имей в виду: муж обязан быть опытным и подкованным во всех смыслах. Так что моя распущенность — это только плюс.

Она вспыхнула от возмущения и попыталась оправдаться, но он не дал ей такой возможности.

— Нет, я серьезно говорю. Подумай — и ты поймешь, что я прав. В мужчине обязательно должен присутствовать шарм искусителя. Вкус греха…

— Перестань дурачиться. Я за тебя замуж не собираюсь, не надрывайся.

— Так уж и не собираешься? — подначивал ее Леший.

Веточка помотала головой, боясь, что голос выдаст ее и еще раз соврать не удастся.

— Ладно, а что ты собираешься делать?

— В каком плане?

— В личном. Ты встречаешься с кем-нибудь?

— Конечно. У меня куча кавалеров. — Она небрежно откинула волосы со лба и кокетливо улыбнулась.

— И где же эта твоя куча? Дожидается дома?

— А, по-твоему, они должны мотаться за мной по всему свету?

— Конечно, — убежденно произнес он, — тебя и на минуту оставить одну нельзя. Тут же сбежишь с каким-нибудь журналистом.

— Я не собираюсь с тобой сбегать, — снова возмутилась она.

— Разве я твой единственный знакомый журналист?

— К сожалению, нет, — призналась она, — вашего брата хватает.

— Кстати, почему до сих пор нет ни одного твоего интервью о последнем выступлении?

Веточка вздохнула и невинно пожала плечиками:

— Я скрываюсь. Не хочу об этом говорить. Ты ведь видел тот мой номер?

— Ага. Восхитительно.

— Издеваешься? Я шмякнулась на ковер, будто подстреленная курица! И все из-за этой идиотки Киры!

— Твоей подруги?

— Да, моей идиотки подруги! Хотя нет, конечно, она не такая уж идиотка, просто нервная очень.

— Расскажи мне, как все произошло, — попросил Алексей. И в голосе его прозвучала такая сочувственная, такая искренняя заинтересованность, что Веточка не могла отказать. Она поведала ему все с самого начала: про Макса и Лерку, про города, в которых была и которые не запомнила, про новую квартиру и старого тренера, про выступления и непонятную историю с транквилизаторами, про родителей и бабушку, про Киру и свои травмы, про любимого артиста Миронова и про книжку о вкусной и здоровой пище у себя под подушкой.

Он много спрашивал и уточнял, делал едкие замечания и смеялся, когда она говорила о чем-то забавном. Он был замечательным слушателем. И Веточка никогда бы не замолчала, если бы… если бы события ее жизни внезапно не закончились. Вся ее жизнь уложилась часа в полтора.

— Ты любила этого своего танцора? — хмуро спросил Алексей.

Веточка пожала плечами:

— Наверное. Я была еще очень доверчивой, впечатлительной. Мне достаточно было сказать доброе слово, чтобы я побежала за человеком на край света.

— А сколько, ты говоришь, ему было лет?

— Он был старше меня. Какая разница? Лет на двадцать, кажется.

— Старый пердун! — пробурчал Забродин.

— Что ты там бубнишь?

— Ничего. Хвалю здешнюю кухню всего-навсего. Кстати, здесь варят отличный кофе. Хочешь, попробуем?

Она кивнула, он сделал заказ, и в ожидании кофе они все-таки пошли танцевать.

Веточка оказалась ему по плечо, хотя до сей поры считала себя выше нормы. Все было хорошо, но то, что они вытворяли на площадке, вряд ли можно было назвать танцем. Они топтались на месте, неуклюже и скромно, словно им было мало пространства для маневра. Они словно обнюхивали друг друга, словно приноравливались друг к другу. Его руки едва касались ее талии, ее пальцы едва задевали его плечи, но проникновение взглядов было настолько глубоким, что Веточка чувствовала себя нагишом. И ей это нравилось.

Я распутница, думала она, и развратница. А еще — бесстыжая девка, впрочем, это одно и то же. Интересно, что бы сказала бабушка?

— Бабушка! — вскрикнула Вета неожиданно и громко, заставив Забродина подскочить на месте.

— Так звали твою любимую кошку? — вежливо уточнил он, отодвинувшись от девушки.

— Дурак. Моя бабушка, наверное, сейчас сходит с ума. Я никому не сказала о нашей встрече, и меня, должно быть, считают геройски погибший в сражении с журналистами. Сколько мы тут уже торчим?

— Минут пять.

— Кретин! Я не танцы имею в виду…

— Я перестал тебе нравится, — грустно констатировал Алексей.

— Пожалуйста, прекрати дурачиться. Ты проводишь меня?

Он молча взял ее за руку и повел к их столику.

— Смотри, кофе еще не остыл. Я уверен, с твоей бабушкой ничего не случится, если ты задержишься еще минут на пятнадцать. Ну, пожалуйста!

Знакомые чертики в его глазах упали на колени, умоляя Веточку остаться. Мне ничего с ним не светит, вдруг подумала она. Он наверняка донжуан. А может, просто корчит из себя такого?

— Твое мороженое растаяло. А кстати, тебе разве можно есть мороженое? Я слышал, у гимнасток жесткая диета.

— Раз в год можно позволить себе расслабиться, — еле прошелестела она, ковыряясь ложечкой в блюдце.

Забродин протянул руку и потрепал Веточку по щеке. Словно щенка или любимую игрушку. К черту сравнения!

— Я в порядке, — успокоила она, улыбнувшись.

— Расскажи мне, как ты стала тем, кем стала, — загадочно произнес он.

— А кем я стала, по-твоему?

— Не знаю, — признался он, заглядывая к ней в душу на огонек, — я ничего о тебе не знаю, несмотря на то, что ты, похоже, рассказала мне всю свою жизнь. Что-то в тебе заставляет меня тревожиться.

Ага, я даже знаю что, подумала Вета. Сумасшедшинка в моих зрачках, когда в них отражаются твои глаза.

— Ну что? Как ты пришла в гимнастику?

— А, ты это имел в виду. Я же рассказывала про свое первое выступление…

— А что было до этого?

— Детский сад «Солнышко». А еще раньше — ясли «Ну, погоди».

Алексей сделал вид, что обиделся. И ей пришлось все-таки рассказать о том, как тренер отобрал ее в группу художественной гимнастики, о том, как трудно было вначале заниматься по пять часов в сутки, о своем самом первом выступлении, после которого она познакомилась с Кирой.

— С этой Кирой? — Забродин махнул рукой куда-то в сторону, демонстрируя, что обида его прошла, и он готов слушать дальше.

— Да, с этой самой Кирой, из-за которой я провалила последнее выступление. Ужасно обидно, но другой подруги у меня нет. Разве что бабушка. Бабушка Тома!

— Подожди. Скоро пойдем, хотя мне так не хочется расставаться с тобой. — Он снова провел пальцами по ее щеке, и Вета приготовилась стать счастливой, но поцелуя не последовало.

— Ты любишь свою Ленку? — вдруг спросила она, стараясь не потерять при этом собственного достоинства.

— Как друга. А что?

— А девушка у тебя есть? Постоянная?

Снова вынырнули чертенята, и серьезности в его лице как не бывало. Веточка подумала, что следовало отрезать себе язык еще утром.

— Эта вакансия свободна, — стараясь не рассмеяться, сказал он, — хочешь пройти отборочный тур?

— Иди к черту! — Она вскочила. — Я просто поддерживала разговор.

— Спокойно, я тоже просто внес свою лепту. Юмор заразителен. Прошу прощения.

Он был похож сейчас на вчерашнего кривляку, забавного мальчишку, застигнутого врасплох за кражей леденцов из буфета.

Вета сжалилась над мальчишкой и снова присела.

— Давай не будем переходить на личности.

— Ага, побеседуем о погоде, — предложил он, — или о политике.

Они уставились друг на друга в молчании.

— Пожалуй, тебе действительно пора, — вдруг, сказал Алексей. И черти в его глазах безнадежно пошли ко дну. Голубая лагуна затянулась тиной. Запахло безнадежностью.

— Я могу еще задержаться, — отчаянно предложила Вета.

Он покачал головой.

— Уже поздно. Тебя ищут и наверняка беспокоятся.

Они вышли из ресторана, словно чужие, стараясь не касаться друг друга ни жестом, ни взглядом. Взяли такси. Шофер включил радио на полную мощность, видимо решив, что парочка на заднем сиденье собирается целоваться. Но они всю дорогу внимательно слушали Патрисию Каас, отвернувшись каждый в свое окно.

— А где ты живешь? — спросила Вета, когда они зашли в гостиницу.

— У друга. Он эмигрант, снимает небольшую квартирку в пригороде.

— Как ты доберешься? Ой, ты и вчера ушел поздно! Алеша, так нельзя!

Она не заметила, что впервые назвала его по имени. Но на губах стало сладко и тяжело, будто от поцелуя. Быть может, он все-таки поцелует ее на прощание? И вообще, как она отпустит его в двенадцать часов ночи?

— Оставайся, Алеша. Пойдем, я поговорю с портье.

— Не нужно. Со мной все будет в порядке. Мне подняться с тобой? Наверное, надо поговорить с твоей бабушкой?

— Нет, это ни к чему, я сама все объясню…

— Тогда спокойной ночи, Веточка. — Он повернулся, сделал шаг к двери.

— Алеша?

Она увидела его глаза далеко-далеко, и они были похожи на маленькие озера, которые вот-вот исчезнут с горизонта, потому что у ее корабля слишком быстрый ход. Или это его корабль?

— Все-таки у тебя забавное имя. И очень тебе идет, — сказал он и исчез, растворился в большом городе.

В номере Веточки горел свет. Но она даже не удивилась этому, толкнула дверь и увидела в кресле Киру. Подруга дремала, уютно свернувшись калачиком.

— А, явилась. — Она приоткрыла глаза и зевнула. — Ну, рассказывай.

— Да нечего рассказывать, — отмахнулась Веточка, переодеваясь в халат.

— Эй, ты что? Я тебя тут, значит, прикрываю, как могу, распинаюсь перед Томочкой и остальными. Можно сказать, грудью стою! А ты ничего не собираешься мне рассказывать? Это черная неблагодарность. Как его зовут?

Вета на секунду закрыла глаза:

— Алеша…

— Фамилия? — продолжала допрос Кира. — Отчество? Размер зарплаты? Семейное положение? Форма пениса?

— Заткнись, а? — попросила Вета.

— Стало быть, побоку уже и Валера? — Кира нахмурилась. — Опять же Максим будет страдать.

Гимнастка бросила на подругу усталый взгляд.

— Бабушка очень волновалась?

— А чего ей волноваться? — быстро переключилась Кира. — Ты же, натурально, вымоталась за эти дни, вот и ушла спать в наш номер. А потом якобы перебралась сюда, пока мы все ходили играть в автоматы. Сейчас я с тобой сижу и болтаю. Правдоподобно?

Веточка, разбирая постель, кивнула.

— Спасибо, ты меня очень выручила.

— Слушай, да что с тобой? Неужели из-за мужика так убиваешься? Может, я Максу позвоню?

— Достала ты меня со своим Максом, — вспылила Веточка и потянулась за сигаретами, — такое ощущение, что он тебя загипнотизировал!

Кира хохотнула и тоже закурила, устраиваясь поудобнее в кресле, будто собиралась остаться здесь до скончания века.

— Ты что, спать не собираешься?

— Не уйду, пока ты мне все не расскажешь, — заявила подруга и нагло выпустила дым прямо Вете в лицо.

Та закашлялась и рассмеялась одновременно. Все-таки Кира есть Кира, ничто ее не изменит.

— Я ведь переживаю, — пожаловалась подруга.

— Из-за моего неудачного свидания?

— А оно было неудачным? — Ноздри Киры хищно раздулись, почуяв добычу. — Морду бить будем!

— Ты еще скажи, Максима вызовем, — усмехнулась Веточка.

— А что? Это ценная мысль, хотя я подозреваю, что он и так где-то рядом околачивается. Денег ведь куры не клюют, почему бы не помотаться за любимой женщиной по белу свету? Тебя это не впечатляет?

— Ни капельки, — убежденно ответила Вета, — слушай, открой форточку, мы тут надымили!

Кира послушно потрусила к окну, что-то ворча себе под нос.

— Ты не уходи от ответа! — заявила она, снова устраиваясь в кресле. — Где? С кем? И самое главное — зачем?

Было легче рассказать, чем устоять перед таким натиском, и Веточка вкратце изложила недавние события.

— Забродин?! — вскинула брови подруга, услышав фамилию Леши. — Это который журналист?

— Наверное, — пожала Вета плечами, — а что?

— Тот еще тип, настоящий папарацци. Сотрудничает с несколькими желтыми изданиями. — Тут Кира закрыла глаза и тонким голосом продолжала вещать: — Красивый блондин со странными глазами, воспитан, упитан, строен, ездит на «Жигулях», но может позволить себе и «гранд-чероки».

Веточка спокойно раздавила окурок в пепельнице и взглянула на подругу внимательно и осторожно, словно боялась испачкаться.

— Ты это на ходу выдумала?

— Веточка! — Кира укоризненно покачала головой. — Это известно каждому нормальному человеку, который хоть иногда читает газеты и смотрит ТВ. Твой новый хахаль достаточно засветился на всяких разных столичных тусовках. Хотя числится в штате какой-то провинциальной газеты.

— С ума сойти, такое впечатление, что ты работаешь на разведку!

— Вета, — уже строго произнесла подруга, — мой долг предупредить тебя. И потом, раскрой глаза, каждый журналист стремится к славе, а значит, как можно чаще бывает на публике и выпендривается.

Подруги немного поспорили на этот счет, хотя Веточке было глубоко безразлично, чем занимается Алексей и зачем он это делает. С другой стороны, в словах Киры она уловила явный намек на то, что журналист пригласил ее в ресторан не как женщину, а прежде всего как гимнастку. Пусть это были только слова рассерженной и обеспокоенной подруги, но они по-настоящему задели Веточку. Когда Кира наконец ушла, девушка завернулась в одеяло с твердым намерением немедленно уснуть. Но не тут-то было. Всю ночь она проворочалась, вспоминая каждый взгляд, каждое слово Алексея. Что за ними стояло? Зачем он пригласил ее в ресторан? Зачем подарил кактус, который теперь нашел себе тихую обитель среди самых дорогих ее сердцу вещей? Зачем танцевал? Зачем провожал?

Это было просто свидание, успокаивала себя Вета, накануне мы понравились друг другу, и было вполне естественным продолжить знакомство. Просто тот, кого она полюбила, оказался предприимчивым и шустрым парнем, пять минут болтовни — а следующим вечером уже полная программа охмурения. Или он не охмурял ее? Тогда что это было? Иногда Веточке казалось, что Алексей с трудом сдерживается, чтобы не поцеловать ее. Странно, зачем сдерживаться? Иногда она натыкалась на его безразличный, холодный взгляд и думала с ужасом, что он никогда не полюбит ее. Ведь она не может его заставить, не так ли? Или может? Почему только мужчинам дозволено завоевывать, добиваться, соблазнять?

Если это правило, то Вета просто-напросто его нарушит!

Она даже зажмурилась от своих мыслей, не решаясь додумать их до конца. Но утром, когда сползла с постели, пошлепала в душ и свежим взглядом посмотрела на мир за окном, ночные размышления уже не казались ей ни странными, ни вызывающими. Она будет бороться за свое счастье, будет бороться и победит. Стук в дверь напомнил Веточке, что у нее есть верные советчики и друзья. Она ожидала увидеть Киру, с которой не слишком вежливо рассталась вчера, но которую сегодня была бы рада выслушать только потому, что у нее был принципиально другой взгляд на вещи. Однако за дверью оказался Борис Аркадьевич, размахивающий газетой.

— Какого черта! Что все это значит?! — Брызжа слюной, тренер залетел в номер и принялся нарезать круги по комнате. — Это неслыханно! Какой позор, какая наглость! Ты читала это? — Он бросил на кровать газету, измятую и порванную в нескольких местах. — Так почитай!

Веточка, совершенно ошеломленная его натиском, не сразу поняла, чего от нее хотят. Потом все-таки скосила глаза на газету и увидела свою фотографию, сделанную во время последнего выступления. Текст под ней был французский.

— И как это читать?

— А и не надо читать, — противореча сам себе, выкрикнул Борис Аркадьевич, — я сам тебе все расскажу. Мне портье перевел все до строчки.

— Разве портье знает русский? — удивилась Веточка.

— Мы с ним нашли общий язык, — уклончиво ответил Руденко, — и он мне доступно объяснил, какими словами тебя называют парижские писаки.

— И какими же? — Веточка усмехнулась, все еще не теряя бодрого расположения духа.

— Вот, смотри. Они пишут, что ты шляешься по ресторанам с русским папарацци, а уважаемые журналисты не могут добиться от тебя ни минуты внимания. Тяга к соотечественникам кажется вполне понятной, но зачем же тогда строить из себя недотрогу, спрашивает некий мсье Ж. Дюрей. Этот самый Дюрей предполагает даже, что с журналистом вас связывают нежные чувства и твое падение на последних соревнованиях можно объяснить только интересным положением, в которое тебя поставил этот твой друг. Понимаешь, о чем я?

Веточка сидела с приоткрытым от изумления ртом. — Вы уверены, что там написано именно так?

— Уверен, — отрезал Руденко и перевернул страницу, — вот, полюбуйся.

Фотография была большой и четкой. Здесь она была запечатлена не одна. Искусный фотограф поймал тот момент в ресторане, когда Забродин прикоснулся к лицу девушки. Затаив дыхание, она вглядывалась теперь в фото, любуясь четким профилем любимого и выражением бесконечной нежности в его глазах. Неужели он действительно так смотрел на нее?

— О чем ты думаешь? — спросил проницательный Борис Аркадьевич. — Ты можешь, в конце концов, объяснить мне, что происходит? Кто это?

— Алексей Забродин, журналист, — послушно ответила Вета.

— Журналист?! Так это правда? — Тренер, казалось, сейчас задохнется от возмущения.

— А что такого? Я поужинала с ним. Но не как с журналистом, если вас это волнует…

— Меня уже ничего не волнует, милочка моя! — заорал Руденко на всю гостиницу. — Я просто отказываюсь понимать что-либо и волноваться из-за этого не собираюсь.

Раздался стук в дверь, и тут же в комнату влетела Лариса Евгеньевна.

— Ты здесь, Боря? — на всякий случай уточнила она, глядя на мужа. — Ты, главное, не беспокойся, у тебя сердце. Веточка, здравствуй, милая, ты уже в курсе? Не надо паниковать, главное, держать себя в руках, слышите? Это всего-навсего провокация, грубая и топорная.

— Погоди ты, Лара, — устало поморщился Борис Аркадьевич, — Веточка на самом деле там была. И встречалась с этим журналистом. Все правда.

Лариса Евгеньевна заполошенно переводила взгляд с девушки на супруга и обратно. Потом присела на краешек кресла и чинно сложила руки на коленях.

— Ну и что? — произнесла она, помолчав. — Это не катастрофа, в конце концов. Ты давала интервью? — обратилась она к Вете.

— В том-то и дело, что нет, — обрадовалась та, — у нас было свидание, обыкновенное свидание. А все эти домыслы парижских писак ничего не значат. Я знакома с Алешей два дня, и мы просто общались все это время. Как друзья.

На последнем слове она немного запнулась, но довела все-таки свою мысль до конца. И выжидающе уставилась на тренера. Тот снова нервно заходил по комнате, взъерошивая пятерней волосы.

— Ладно, ладно. Будем считать, что ничего страшного не произошло. Не очень приятно, но, в конце концов, в статье нет, ни одного твоего слова. Это не интервью, а просто грязные предположения. Так?

Женщины кивнули. И Лариса строго посмотрела на Веточку.

— Стало быть, ты нам вчера наврала и отправилась на встречу со своим ухажером? — спросила она, гневно раздувая ноздри. — Ты видишь, чем заканчиваются подобные выходки? Были бы мы в курсе…

— И что бы изменилось? — грустно поинтересовалась Вета, не отводя взгляд.

Супруги переглянулись и были вынуждены признать, что ничего.

— Бабушка, конечно, тоже не в курсе? — продолжила Лариса допрос с воспитательной целью.

Веточка только покачала головой, в глазах у нее при всем желании нельзя было отыскать ни капли раскаяния.

Тамара Ивановна, зайдя в номер к внучке, обнаружила немую сцену. Супруги Руденко скорбно смотрели на девушку, которая, скрестив ноги, сидела на кровати с безразличным выражением лица.

— Поминки по нравственности? — деловито осведомилась бабушка.

— Не богохульствуй, — огрызнулся тренер.

— Ты уже в курсе? — встрепенулась Лариса Евгеньевна. — Откуда знаешь?

— Фотографию видела. — Бабушка мечтательно вздохнула. — Эх, молодость, так хорошо выглядеть после неудачного выступления и пьяной вечеринки — это надо уметь!

Веточка молчала, понимая, что камни летят в ее огород. Тамара Ивановна даже не смотрела в ее сторону, демонстрируя, что до внучки ей нет никакого дела, раз та не соизволила даже предупредить бабушку о своих планах.

— Я, собственно, тебя искала, — обратилась она к Ларисе, — мы же собирались в музей…

— Тома! — Руденко удивленно вскинула брови, не давая подруге договорить. — Какой музей? Ты видишь, что происходит?

— А что, собственно, происходит? — принимая удивленный вид, спросила Тамара Ивановна и, не дождавшись ответа, закончила сама. — Обыкновенный треп. Стоит ли тратить нервы из-за этого, Ларочка?

В номере воцарилась тишина, а потом заговорили все разом, пытаясь убедить себя и друг друга, что бабушка Веты права. Поводов для беспокойства нет. И остается надеяться, что не будет. Мало-помалу в это поверили все присутствующие, но тут прибыла Кира, которую сначала посвятили в курс дела, а потом в течение получаса успокаивали. Она снова казнила себя: очевидно, роль великомученицы, виноватой сразу во всех смертных грехах, давно пришлась ей по душе. Ее жалели и уговаривали не искупать свою вину кровью и, в конце концов, сошлись на том, что в случившемся есть доля вины каждого. Теперь у любого из присутствующих появился повод постучать себе в грудь кулаком. Только Веточка, кажется, не вдохновилась этой идей, она вообще была далеко отсюда. Она думала только о том, где найти Алексея. Вопрос «зачем?» не приходил ей в голову, а если бы и пришел, ее любящее сердце отыскало бы сотни ответов на него.

Сквозь туман грустных мыслей и смелых предположений она услышала что-то насчет возвращения домой. Какие-то билеты, самолеты, пара суток в столице.

— О чем это вы?

На Веточку посмотрели сочувственно, Руденко даже крякнул от жалости.

— Эк тебя этот журналист! До сих пор в облаках витаешь?

— Какие облака? — возмутилась Вета и покраснела.

— Кучковые, — хмыкнула бабушка, все еще обижаясь на скрытность внучки, — мы вообще-то говорили об отъезде, который намечен на завтра.

— На завтра?! — Вета побледнела, потом снова покраснела. — Как на завтра? Какое же сегодня число?

Кира показала ей на пальцах и, выразительно покачав головой, пожурила:

— Да ты действительно голову потеряла, подруга! Разве так можно?

Но Веточке было глубоко наплевать, можно или нельзя. Одна-единственная внятная мысль стучала в висках, будто похоронный марш. «Я никогда его не увижу!» Она сжала ладони в кулак, будто готовясь к схватке с самой судьбой, и выскочила в коридор. Вдогонку понеслись какие-то выкрики: вопросы, просьбы, обвинения. Но они уже не волновали Веточку.

…Этот вечер она вспоминала потом с огромным трудом. Были немноголюдные, ярко освещенные улицы, слякоть под ногами, чьи-то участливые лица. Вернувшись в гостиницу, она застала в номере бабушку. Тамара Ивановна посоветовала ей не дурить и складывать вещи, мимоходом пытаясь выяснить подробности «роковой» любви. Вета отмалчивалась. Завтрашний самолет стоял перед глазами, и это видение хотелось смахнуть, как надоедливую черную мушку. Бабушка ушла, так ничего и, не добившись, а Веточка просидела всю ночь в кресле, укрывшись своим отчаянием от всего мира.

Она почему-то ждала, что он примчится в аэропорт, хотя разум подсказывал, что Алексей не мог знать об ее отъезде.

Она ежесекундно оглядывалась, и Руденко пришлось буквально на себе тащить ее в самолет. Тогда она стала присматриваться к пассажирам, уверенная, что Забродин где-то среди них. Быть может, переодетый вот в эту тучную тетку с бородавками? Или в этого усатого господина, прикрывающего газетой зевки?

Самолет взлетел, и Веточке показалось, что внутри у нее что-то лопнуло. Но она не могла, не хотела верить в то, что подстроила ей судьба. Всего только два дня назад она была счастлива! А теперь от этого счастья остались одни воспоминания. Нет, не могла она с этим смириться. Не могла! Не собиралась!

Почему-то и в московском аэропорту она продолжала оглядываться. И было уже наплевать на реакцию тренера, на колкие замечания бабушки и сочувственные взгляды Киры и Ларисы Евгеньевны. Но внешний мир не желал отпускать Веточку, и ей пришлось вырваться из горько-сладких грез, когда по дороге в столичную гостиницу Руденко раскрыл какую-то популярную газету.

Вету ткнули в бок пару раз, прежде чем она поняла, что от нее требуют внимания. Материал о гимнастке Елизавете Титовой занимал целую полосу. Маленький снимок в углу был сделан, по всей вероятности, несколько лет назад на одной из тренировок. Такси трясло и подбрасывало, буквы прыгали перед глазами, и Веточка с трудом разбирала текст. К тому же вокруг орали наперебой тренер, бабушка и Лариса с Кирой. Некоторые места в интервью зачитывали вслух. К середине материала Веточка стала судорожно соображать, кто ее мог так подставить. Такси остановилось, и вся компания, не переставая жестикулировать и громко возмущаться, вывалилась на площадь перед гостиницей. Газету едва не разорвали на части, и Веточка, не выдержав, бросилась к ближайшему киоску, где купила еще пару номеров.

— Ты что-то подозрительно спокойна, — поразилась Тамара Ивановна, когда внучка протянула каждому по экземпляру.

— Мне кажется, здесь слишком много подробностей, о которых знают только близкие. — И Вета почему-то покосилась на Киру.

Та встрепенулась:

— Ты с ума сошла, не смотри так на меня.

— Кирюша, только тебе известно, как я называла Макса в наши лучшие времена. Этого домашнего прозвища никто больше не слышал.

— Там и это есть?! — поразился Руденко. — Я еще не дочитал…

— Да подожди, — ткнула его в бок жена, не отрывая взгляда от Киры, — сейчас важнее другое.

— Вы что? Вы серьезно? — залепетала Кира, оглядывая присутствующих. — Я ничего не знаю, Вета. Неужели ты мне не веришь?

— Я верю своим глазам, — не очень уверенно произнесла та, — кто знал о том, почему мы с Максом разошлись? Кто знал, как на самом деле я «вышла» на Бориса Аркадьевича? А мое первое неудачное выступление, когда мы с тобой познакомились? А Лерка, которого ты терпеть не могла? А транки? А «скорая помощь»?

Вокруг Киры образовалась пустота, каждый сделал шаг назад и теперь выжидающе смотрел на девушку. Только Веточка устало прикрыла глаза, стараясь не расплакаться.

— А может быть, это сам Максим? — робко предположила Лариса Евгеньевна.

Кира бросила на нее благодарный взгляд, но тут, же отрицательно покачала головой:

— Макс не мог этого сделать. Правда, у него были подобные мысли. — На этих словах Вета встрепенулась и удивленно взглянула на подругу, недоумевая, откуда той известны мысли хореографа. — Да, он хотел полить тебя грязью в прессе, но его признания были никому не интересны. На тот период ты была в забвении, как ты знаешь, слава мимолетна, и тебя успели забыть после триумфального выступления в Гаване. Так, что Макса отправили подальше с его воспоминаниями и жаждой мести.

— Он хотел мне отомстить? — удивилась Вета. — За что?

Кира неспешно закурила, руки ее немного подрагивали, но голос прозвучал вполне спокойно. Для подозреваемой в предательстве она выглядела слишком озабоченной и серьезной.

— Ты для него очень много значишь, Веточка. И он на все готов, чтобы тебя вернуть. У него это не получается, он бесится и начинает делать глупости. Мстить, например. За свое одиночество, за твой успех. Он больше всего на свете мечтает, чтобы ты ушла из спорта. Да ты знаешь. — Кира махнула рукой и, глубоко затянувшись, продолжила: — Ему очень хотелось опорочить тебя, чтобы гимнастика стала для тебя недосягаемой. Но, как видишь, его усилия никому не понадобились…

— Постой, — перебил Руденко, — но ведь он мог обратиться в газеты сейчас, когда Веточкой снова все заинтересовались из-за этого падения. Слишком много людей видели ее перекошенную физиономию, чтобы понять, что тут дело нечисто.

— Господи, — раздался вдруг вопль бабушки, — сколько можно тут торчать. А потом они удивляются, откуда что известно. Пойдемте-ка!

Это была здравая мысль, обсуждение статьи на улице могло обернуться еще одной статьей. Компания быстренько зарегистрировалась в гостинице, где для всех были забронированы номера, и, поднявшись на нужный этаж, все втиснулись в одну комнату.

— Может быть, кофе закажем? — предложила Тамара Ивановна, но никто не отреагировал, продолжая чтение и время от времени вздыхая. — Так как насчет кофе?

— Так как насчет Максима?

Вопросы бабушки и Руденко прозвучали одновременно, и они уставились друг на друга в борьбе за лидерство.

— Давай свое кофе, — скрипнув зубами, сказал тренер, — и все-таки…

— Свой, — мило улыбаясь, поправила Тамара Ивановна, сбивая с толку Руденко.

Готовую вспыхнуть ссору предотвратила Веточка, недоуменно заметив:

— Это не Макс.

— В каком смысле? — набросились на нее. — Где ты это прочла?

— Нигде. Просто Макс не мог знать о том, почему я упала.

Все взгляды устремились к креслу, в котором устроилась Кира.

— Там и об этом написано? — спокойно поинтересовалась та.

— Да, черным по белому. — Сдерживаясь из последних сил, Веточка указала несколько предложений, которые поведали читателям о печальной случайности, помешавшей Титовой стать чемпионкой.

— Ну и ну, — вымолвил Руденко, — мало того, что в контексте с Максимом тебя обзывают перезревшей Лолитой, так тут вообще сравнивают с дойной коровой и подопытным кроликом твоей подруги. Кира, ты что, так им и заявила? Мол, ставлю эксперименты на конечностях Титовой?

Все заулыбались, понимая, что это нелепо, так же как предположительное сотрудничество Киры с прессой. Однако Веточка не спешила соглашаться со всеми. Бедняжке было легче обвинить подругу, чем искать неизвестных, осведомленных так подробно о жизни гимнастки. К тому же и конец статьи указывал на Киру. Только она могла рассказать журналистам об идее всего выступления и планах Веточки на будущее, только с ней это обсуждала «художница». Вот, даже автор статьи, какой-то Алексей Тобольский, подчеркнул, что у гимнастки нет, кроме Киры, близких друзей. И почему-то упомянул бабушку… И почему-то Алексей… Комната поплыла у Веты перед глазами. Словно с того света прозвучал голос Руденко, буквально озвучивший ее страшные подозрения.

— А не мог это твой журналист устроить? — вслух размышлял Борис Аркадьевич. — Ну, тот с которым ты ужинала в Париже, тайком от нас, негодяйка!

— Боря, девочке и так досталось!

— Ну, извините, это дела не меняет. О чем вы говорили с ним, Веточка? Вета! Вета, ты меня слышишь?

Девушка покачивалась, будто болванчик на краю кровати. Все сошлось у нее в голове. Материал, оформленный как интервью, на самом деле таковым и являлся. Правда, только интервьюер знал об этом, а героиня статьи, ничего не подозревая, пила вино и млела от взгляда светло-голубых глаз.

«Ты мне интересна. Мне приятно на тебя смотреть».

«Ты просто прелесть».

«Разве в твоей жизни случилось что-то непоправимое?»

«Расскажи мне, как все произошло?»

«Ты любила этого своего танцора?… Он был старше тебя?… Как ты пришла в гимнастику?»

Вопросы, бесконечные вопросы, ответы на которые были интересны не ему, а его газете. Будь она проклята! Будь все проклято!

Она не заметила, как искусала в кровь губы и расцарапала нервными пальцами кожу на запястьях. Тренеру пришлось дать ей пару пощечин, прежде чем Веточка вынырнула из воспоминаний и смогла разговаривать и отвечать на вопросы. Снова вопросы.

… - Он не мог этого сделать…

Она шептала это ночью, когда уснули рядом Кира и бабушка.

— Он не мог этого сделать…

С этими словами она встретила рассвет.

Веточка хотела плакать, но вместо этого все жестче сжимала маленькие кулачки. Отчаяние, которое принесла ей неожиданная боль, уже прошло. Все, что осталось у Веты, — это ярость, ярость любящей женщины, которую предали ради своей карьеры, с профессиональным мастерством выцарапывая из ее жизни самые лакомые кусочки, чтобы потом поделиться ими с любопытствующими. В голове у Веточки все настолько перепуталось, что она уже не понимала, жалко ли ей свою репутацию или того, что именно Забродин (или Тобольский!) эту репутацию испортил. Она знала одно: они еще встретятся! А до этого ей нужно холить и лелеять свою яростное желание сразиться с ним, иначе он выкрутит ей руки ее же любовью и снова просто использует на свое усмотрение.

— Я остаюсь в Москве, — объявила Веточка за завтраком, и четыре пары глаз уставились на нее, ожидая объяснений.

Первым молчания не выдержал Руденко.

— Вообще-то меньше чем через месяц чемпионат мира. Я думал, ты все еще гимнастка…

Странно, но голос его звучал не угрожающе, не обиженно, а скорее устало. И Веточке на миг стало стыдно, но только на миг. Снова от нее чего-то ждали, снова она должна была отвечать чьим-то требованиям, уговорам, просьбам. Да, она сама выбрала этот путь, да, спортсмен обязан соблюдать дисциплину и подчиняться тренеру, иначе нельзя. Но совсем неожиданно Вета почувствовала себя женщиной, сначала — женщиной и только потом — гимнасткой. Прежде в ее сознании это было неделимо, теперь женское начало в ней заговорило требовательно, даже властно. Сейчас Веточке было наплевать на соревнования, на тренировки, на разочарования Руденко и осуждающие взгляды Ларисы и бабушки. Сейчас Веточка хотела, чтобы все оставили ее в покое и дали возможность разобраться в самой себе. Решение остаться в Москве было неожиданным, но никто уже не смог бы ее переубедить, несмотря на то что она не знала, чем будет заниматься в столице. Искать Алексея? Искать истину? Искать свое счастье? Скорее всего, Вета просто хотела побыть одна.

— Я буду заниматься, я вам обещаю, Борис Аркадьевич, — сказала она, подумав, — я уже слишком втянулась в это дело. И в дождь, и в снег, и с температурой сорок. Когда у тебя прекрасное настроение и когда тебя предал близкий человек. Неизменные три-четыре часа на ковре.

Она произнесла это так спокойно, так равнодушно, что всем стало жутко. Но Веточка не стремилась разжалобить или поразить кого бы то ни было, люди, сидевшие с ней за одним столиком, были близкими друзьями, и все они в какой-то мере имели представление о жизни спортсменов. Однако тон Веточки заставил их напрячься.

— Ты так сказала об этом, словно кто-то всю жизнь заставлял тебя заниматься гимнастикой, — заметила Кира.

— Нет, что ты. Просто сейчас получается, что мои интересы уже не учитываются, если они сталкиваются с моей карьерой.

— А разве твоя карьера — это не твои интересы? — логично поинтересовалась бабушка.

— Да, — Вета вдруг подмигнула ей, словно просила прощения за недавнюю скрытность и отчужденность, — но кому, как не тебе, ба, известно, что жизнь человека не может и не должна ограничиваться карьерой.

Тамара Ивановна улыбнулась в ответ.

— И вообще, — Вета с удовольствием отхлебнула кофе и обвела присутствующих лукавым взглядом, — хватит уже перемалывать мне косточки. Господин Тобольский сделал это вполне профессионально, не оставляя другим ни малейшего шанса переиграть его.

— Это ведь он, да, Веточка? — осторожно уточнила Кира.

— Он, но это не твое дело, — жестко ответила та.

— Мне обидеться? — спросила подруга.

— Тебе помолчать, — сказала Веточка.

— А мне ты слово дашь? — усмехнулся тренер. — Как старшему товарищу?

— Конечно, Борис Аркадьевич.

— Короче, так, милочка, я пока еще твой тренер и поэтому официально заявляю, что ты мне нужна на тренировках. Я твой личный тренер, ты моя личная гимнастка. Подожди, не перебивай! С другой стороны, как я уже сказал, мы с тобой друзья. И я по-дружески, от всей души желаю тебе счастья. Если тебе для этого необходимо остаться в Москве и отыскать этого злосчастного писаку, чтобы оторвать ему голову, я не против. К тому же это твое личное дело. Но обещай мне помнить о соревнованиях…

— Боря, — прервала его супруга, — вы что, все не понимаете, она ведь не сможет в таком состоянии ни тренироваться, ни выступать!

— Сможет, — твердо сказал Руденко, — если захочет.

— Захочу, — сказала Вета, — но пока у меня другой интерес.

Утром она провожала их на поезд. Бабушка оставила ей немного денег, и Веточка решила, что может позволить себе жить в гостинице от силы еще пару суток. Потом средств ей хватит разве что на угол в коммуналке. Поэтому прямо с вокзала она поехала к троюродной тетушке отца, грозной старушке, которую изредка навещала во время своих приездов в столицу. Судя по предыдущим визитам, тетя Галя внучатой племяннице была рада исключительно из-за гостинцев и явно не намеревалась терпеть ее дольше нескольких часов. Это была сухая, высокая женщина с вечным подозрением в глазах. Из рассказов отца Веточка знала, что Галину Сергеевну в молодости бросил жених, сбежав буквально за день до свадьбы, и с тех пор она так и не смогла снова научиться доверять людям, жила очень замкнуто и не любила неожиданностей. Обычно перед визитом к ней Вета звонила и предупреждала, когда приедет и что привезет. Сейчас девушка не особо рассчитывала, что тетя Галя отойдет от своих принципов и разрешит племяннице некоторое время пожить у нее. Веточка решила поехать к ней немедля, чтобы скорее в этом убедиться и не разочаровываться потом. Она отрезала себе пути к отступлению.

— Почему без звонка? — строго, как и ожидала гимнастка, встретила ее родственница.

— Я прямо с вокзала, не смогла позвонить. Смотрите, тетя Галя, тут вам от папы подарки, — не моргнув соврала Веточка, доставая из сумки только что купленные конфеты, ажурный платок и несколько детективов, которые оставались единственной страстью пожилой женщины на протяжении многих лет.

— И куда его носить буду? — притворно заворчала старуха, разглядывая платок, остальные гостинцы она быстренько упрятала в шкаф.

— Ну, может быть, пригодится. Давайте я вас в театр свожу…

— Что я, собачка, что ли? — обиженно поджала губы Галина Сергеевна. — Сводит она меня, ишь чего! Да и не люблю я театров, у меня телевизор есть. Ты проходи, ладно уж, чай сейчас поставлю.

Веточка оказалась в кухне, где за последние двадцать лет ничего не менялось, даже расположение салфеток на столе.

— Тетечка Галечка, — запела Вета, когда старушку немного разморило от чая, — а можно вас спросить?

— Спроси, чего ж не спросить! Вот только отвечу ли…

— Вы мое выступление видели?

— А чего там смотреть? С мячиком ты скакала, мне понравилось, а вот кады с тряпочкой вышла, по другому каналу детектив начинался, я переключила. — Тетя Галя отхлебнула еще чая и мечтательно закрыла глаза. — Пуаро в этой серии искал убийцу на…

Веточке пришлось выслушать, кого и зачем искал знаменитый сыщик, и она уже пожалела, что задала свой вопрос для завязки беседы. Беседы не получилось, но вскоре тетя Галя все-таки выдохлась. Веточке пора было уходить или начать уговаривать старуху пустить ее на постой.

— Тетечка Галечка, — снова сладко запела она.

— Чего это ты все «тетечка» да «тетечка»? — подозрительно сощурилась та. — Или надо чего?

— Надо, — решила сознаться Вета, — мне пожить у вас надо, больше идти не к кому.

— Еще чего! — взмахнула костлявыми руками старуха, — а гостиницы на что?

— Так денег нет, — вздохнула Веточка, — да вы не волнуйтесь, я всего на недельку.

— Будешь тут мельтешить, — нахмурилась тетя Галя, — ладно бы у меня хоромы были. А то ведь одна комнатенка.

— Я в кухне спать могу, — быстро сказала Вета, но тут старуха просто взбеленилась:

— В кухне?! На плите, что ли, или в раковине? Нет уж, дорогая моя, раскладушки у меня нет, да и вообще это дурацкая идея. Надеюсь, не твой папаша придумал?

— Нет, папа не в курсе. У меня просто деньги закончились, а просить у родителей неудобно.

Вот это замечание произвело на тетю Галю благоприятное впечатление, сама она была жутко экономной и, хотя пенсию имела очень приличную, ничего лишнего себе не позволяла, откладывая на черный день. Вместе с тем считала нынешнюю молодежь бессовестными иждивенцами и вымогателями, поэтому поведение Веты одобрила.

— Вот что, дорогуша, я тебя оставить не могу и не хочу. Но ты права, денежки экономить надо, а не по гостиницам рассиживать. Есть у меня знакомая, она комнатенку сдает за сущие пустяки. Если сейчас не занята, я тебя к ней отправлю, а если уже кто-то живет, придется тебе домой ехать. Ты, вообще, по какой надобности-то здесь?

— Тренируюсь, — кротко пояснила Вета.

— На Красной площади, что ли? — съязвила тетя Галя. — Ладно, сиди, сейчас позвоню Лидочке.

Лидочка эта работала почтальоном и была чуть ли не единственным человеком,’ с кем Галина Сергеевна общалась.

Пока тетушка разговаривала по телефону в комнате, Веточка бездумно смотрела в окно, на всякий случай скрестив пальцы. Удача была ей сейчас просто необходима.

Переговоры закончились, и тетя Галя появилась на кухне, сдержанно улыбаясь своему благородству. Через миг Веточка висела у нее на шее, благодаря за проявленную заботу и весело дрыгая ногами. Не привыкшая к такому обращению, Галина Сергеевна малость опешила и, когда девушка отлепилась от нее, снисходительно пробурчала:

— Чего ты, такая лошадь, а прыгаешь! Иди уж, вот адрес, это недалеко.

— Я забегу еще, ладно? — весело крикнула уже из коридора Вета.

— Забегай, чего не забежать. Только больше не брыкайся. И целоваться я не люблю, — добавила недовольно тетя Галя, вытирая щеку, пострадавшую от телячьих нежностей племянницы.

Лидочка оказалась женщиной неопределенного возраста, румяной и очень полной. Она встретила Вету в мятом халате, с туркой в руках.

— Заходи быстрее, сейчас кофе будем пить. Тебя Лизой зовут, да? А меня Лидой, почти тезки. — От такой радости женщина рассмеялась, демонстрируя прекрасный характер и чуть желтоватые зубы. — Тапки за дверью возьми, — разрешила хозяйка, удаляясь на кухню.

Вета повесила пальто на гвоздик, с превеликим трудом нашла тапки и огляделась. Прихожая была крохотная и темная, зеркало напротив входной двери покрыто пылью.

— Ну, где ты пропала? — нетерпеливо позвала Лида, и Вета послушно шагнула в кухню.

Здесь тоже было сумрачно, но просторно. Маленький стол у окна, холодильник времен Рамзеса II и залитая яичницей плита. Свободного места оставалось так много, что даже хозяйка со своими размерами легко могла здесь повальсировать.

Вета скромно присела за стол и, получив чашку кофе, надолго замолчала. Говорила Лидочка, в этом, скорее всего, ей не нашлось бы равных. В течение получаса Вете стали известны политические и гастрономические пристрастия хозяйки, подробности ее личной жизни, а также последние новости из жизни звезд кино и эстрады. Такая осведомленность немного пугала, но Лидочка быстро раскрыла свой секрет, признавшись, что читает все газеты и журналы. А что еще делать почтальону, с другой стороны? Веточке оставалось только радоваться, что Лида не узнала ее по фотографии в газете или просто не добралась еще до этой статьи. В остальном такое общение ее полностью устраивало: говорить самой не хотелось, а Лидочка не требовала много внимания, ей хватало вздохов и междометий, которые из вежливости девушка издавала время от времени. Вскоре хозяйка вспомнила, зачем, собственно, пожаловала Вета, и ринулась показывать ей квартиру. Комната, которая должна была стать временным пристанищем гимнастки, оказалась самым светлым помещением, что Веточку несказанно порадовало. В остальном отмечался такой же аскетизм и бедность. Кровать с железными набалдашниками, старинный комод и часы с кукушкой.

— Здесь бабуля моя жила, — ласково пояснила хозяйка, — я в память о ней все сохранила, да и жалко нажитое выбрасывать.

«Да-а, — подумала Веточка, — мебелишка дореволюционная, того и гляди развалится».

Словно прочитав ее мысли, Лида принялась убеждать девушку, что это только на вид рухлядь, а простоит еще лет двести, и ничего с ней не сделается. Для наглядности хозяйка попрыгала на кровати, отчего та жалобно скрипнула, но выдержала и даже выгнулась всеми пружинами обратно. Вета достала кошелек.

— Это много, — вдруг ужаснулась хозяйка, когда девушка протянула ей деньги за неделю. — Обычно за месяц я беру половину этой суммы.

— За месяц? — удивилась девушка. — Не знала, что в Москве можно так дешево снять комнату.

— Так у меня же, сама видишь, мебели мало, телевизора нет, холодильник один, от метро далеко. В общем, одни неудобства. Я уж и не зарываюсь.

С каждой минутой Вете все больше нравилась хозяйка и эта нелепая, сумрачная квартира.

— Все-таки возьмите, — сказала она, протягивая деньги, — будете меня еще и кормить, а то я готовить совершенно не умею.

— Тогда давай, я уж тебя откормлю, — обрадовалась Лида, — только не говори мне «вы», ладно? Это я только на вид большая, мне ведь и тридцати еще нет.

— Я думала, тебе вообще двадцать, просто уважение проявляла, — отшутилась Веточка.

Лида выдала ей ключ, и вечером горе-путешественница зашла на почтамт и оттуда послала бабушке и тренеру телеграммы с одинаковым содержанием. «Нашла жилье. Чувствую себя превосходно».

Она на самом деле была в чудесном расположении духа. Чужой город и одиночество отнюдь не пугали ее. Быть может, в ней проснулся авантюризм Тамары Ивановны, которой Веточка так привыкла восхищаться, или это вырвалось на волю извечное стремление к свободе. Да, сейчас она была свободна, свободна от обязательств и ответственности, свободна от комплексов и страхов.

Плана у Веточки не было, зато была цель — конкретная и четкая, единственная на сегодняшний день. Ей нужно найти Алексея.

Но сейчас она просто прогуливалась по столице, вдыхая гарь и копоть огромного города с блаженством тихого провинциала. Ее восхищали бесконечные толпы людей, яркая реклама повсюду, бешеные гонки автомобилей. Раньше Вета не успевала разглядеть ни одной подробности, ни одного штриха в этой картине. Как и все города, Москва ассоциировалась у нее с вокзалами, аэропортами и гостиницами. Теперь у гимнастки была возможность познакомиться с Первопрестольной поближе.

Она шла пешком от Белорусского вокзала и вскоре оказалась перед огромным торговым комплексом, куда с удовольствием заглянула. Здесь было все, начиная от продуктов и заканчивая коллекциями кукол. С торца располагался вход в салон красоты. Не размышляя, Вета открыла и эту дверь.

Цены ее впечатлили, но гораздо больше поразили ее воображение предоставляемые услуги.

— Что значит коррекция глаз? — поинтересовалась она у девушки, скучающей за конторкой.

— А вы оплатите и попробуйте, — схамила та, трезво оценив Веточкино драповое пальто и пальцы с коротко подстриженными ногтями.

— Спасибо, в другой раз. Сегодня я, пожалуй, сделаю это, это и вот это, — Вета ткнула почти наугад в перечень услуг, — проводите меня к мастеру.

Чутким ухом уловив в голосе клиентки повелительные нотки, девица с готовностью выскочила Веточке навстречу.

— Сюда, пожалуйста.

Вета позволила снять с себя пальто и прошла в кабинет, где у раскрытого окна курил молодой парень.

— Извините. — При ее появлении он захлопнул окно и отошел на середину комнаты, прищурив левый глаз. — Сергей, — наконец представился он.

— Лиза, — недоумевая, сказала Веточка и, решив, что здесь принято со всеми дружить и приятельствовать, добавила: — Вета.

— Ну и хорошо, Лиза-Вета, садись. Чего ты хочешь? — Парень немного взбил ее густые волосы наверх, повертел лицо в разные стороны, изучая. — Мерилин Монро я тебе не обещаю, хотя бы потому, что ты смуглая…

— Мне не надо Мерилин, — испугалась Веточка.

— Ладно. Тогда давай искать.

Все люди что-то ищут. Веточка улыбнулась молодому человеку, но тот был уже слишком поглощен процессом поисков и на улыбку не ответил.

Через полтора часа Веточка перестала воспринимать окружающее. Но тут Сергей крутанул ее кресло так, что ей пришлось открыть глаза. Первое, что Вета увидела, была шикарная девица с томным взглядом и вкусными губами. На ее лице не было и следа косметики, все натуральное — смуглая кожа, черные пышные ресницы, брови крыльями ласточек.

— Это… это же я…

— А ты думала, я из тебя папу римского делать буду? — удивился Сергей. — Конечно, ты. Просто немного другая.

— Спасибо. Совсем другая.

Веточка встала и пошатнулась. Ей было тяжело держать себя такую — загадочную, прелестную женщину, опыт в глазах которой смягчался наивностью приоткрытых губ.

— Переоденься только, — посоветовал Сергей, уже теряя к ней интерес, как художник к завершенному творению, — такую красоту нельзя носить в джинсах и свитере. Стиль теряется.

Вета расплатилась, оставив в кошельке лишь несколько банкнот. Покинув салон красоты, она тут же вернулась в торговый центр, где еще в первый раз заметила модный бутик. Десять минут примерки, сиротски опустевший кошелек, и Веточка стала обладательницей стильного кожаного полупальто, костюма-тройки и элегантных сапожек. Вместо сумочки пришлось довольствоваться фирменным пакетом, куда Вета сложила старый наряд. Ей вслед стали оборачиваться и даже пытались флиртовать, но Веточка чувствовала, что это лишь начало. Вечер превращений только набирал обороты. Она вернулась в салон красоты, поразив девочку за стойкой до глубины души, и потребовала парикмахера. Ее снова отвели к Сергею.

— Что, вернулась? — усмехнулся он. — Я так и знал. Очень коротко?

— Так, так и так, — показала Веточка, уже ничему не удивляясь.

Сережа долго возился с ее волосами, но это того стоило. Следующая встреча с зеркалом ознаменовалась потрясенным Веточкиным вздохом. Теперь она себя узнала сразу. Это была та она, какую Вета видела во сне и иногда представляла в смелых мечтах. Это была Женщина, стильная, уверенная, сильная. В каждом ноготке, в каждом волоске ее звучали гордость и бесстрашие.

Неужели это я, засомневалась Веточка, но лишь на секунду. Уже в следующий миг она неспешно рассталась с остатками денег, вышла в зимний московский вечер и тихонько побрела вдоль дороги. В кармане бряцала еще какая-то мелочь, и Веточка решила зайти в кафе.

Здесь играл джаз и пахло настоящим кофе, посетителей было очень мало. Вета села за столик, не обращая ни на кого внимания. Официант подскочил к ней, когда мысль о сигарете еще не совсем оформилась, но пальцы уже теребили пачку.

— Прошу вас, королева. — И крошечное пламя на миг озарило ее лицо.

— Благодарю, кофе, пожалуйста. Черный, без сахара.

Откуда что взялось? Будто всю жизнь она шлялась по барам и бистро в одиночестве, будто всегда была такой — независимой и яркой, будто голос ее создан был для того, чтобы отдавать приказы и милостиво благодарить. Королева?! По крайней мере сейчас она чувствовала себя таковой. Вета не спеша выпила кофе, выкурила еще пару сигарет, ощущая со всех сторон напряженные, восхищенные взгляды.

По дороге к Лидочке она получила несколько предложений смотаться на уикенд за город, два приглашения в ресторан, визитку от какого-то господина на иномарке и влажную розу на длинном стебле, почтительно преподнесенную старым кавказцем. Вечер догорал, и его угольки Веточка хранить не собиралась, хотя бы потому, что пламя ее жизни теперь стало ярче и мощнее само по себе.

Утром Вета долго не могла понять, где находится. В квартире было тихо, и она не сразу догадалась, что Лида уже ушла на работу. Веточка отыскала у хозяйки стопку газет и устроилась за чтением в постели с чашкой кофе. Через пятнадцать минут она знала адреса всех издательств, с которыми сотрудничал господин Тобольский-Забродин.

Веточка приняла душ и в задумчивости уселась перед зеркалом. Ей предстояло повторить чудо, которое совершил Сергей с ее лицом, иначе вчерашний вечер станет просто воспоминанием. До сегодняшнего дня Вета пользовалась косметикой только на соревнованиях, да и то это скорее был грим, необходимый каждому артисту. В тот памятный вечер, когда она собиралась на свидание с журналистом, макияж тоже не удался, так что сегодня Веточку ожидала большая работа. Свое вчерашнее лицо — лицо женщины, уверенной в себе, — она запомнила до мелочей, теперь предстояло самой его возродить.

Короткие мокрые пряди волос были убраны под полотенце. Дрожащая рука обвела контур губ, тонко подчеркнула линию век. В пальцах прибавилось решительности, и одного движения хватило, чтобы придать глазам чуть больше света и глубины. Пока Веточка завтракала, высохли волосы, и теперь она была полностью готова. К чему? Этим вопросом девушка не задавалась.

Перед выходом она тщательно протерла большое зеркало в прихожей и долго разглядывала свое отражение. Стриженый затылок вызывал какое-то чувство незащищенности, а в остальном все казалось прекрасным. Блестящие глаза, на донышке которых таились миллионы загадок и надежд. Чистая, нежная кожа лица, идеально обтягивающая узкий подбородок, высокие скулы, гордый лоб. Жесткие вихры, едва прикрывающие уши. Если чуть дернуть уголками губ, получается мордашка нашалившей девчонки, школьницы. Чуть сощурить глаза, пару раз взмахнуть ресницами — роковая женщина, за которой не грех и на край света отправиться. Задумчиво-грустный взгляд, опечалившийся рот — лицо несчастной принцессы, скромницы и молчуньи.

Вета довольно улыбнулась своим метаморфозам. Итак, она может быть кем угодно, и вряд ли Алексей так легко узнает ее в новом обличье. Вернее, в новых обличьях.

… - Ох, я, видите ли, его невеста, но мы ужасно поссорились вчерашней ночью. — Вета выразительно закатила глазки и, продолжая покачивать ножкой, так что юбка ползла все выше и выше, доверчиво склонилась к мужчине, — вы же понимаете, как это бывает между влюбленными.

Мужчину звали Владимиром Николаевичем, и амурные отношения ему уже не грозили. И хотя при виде Веточки шестидесятитрехлетний господин пустил слюну, опасаться чего-то более существенного не приходилось. Подпирая толстым кулаком двойной подбородок, он затаив дыхание слушал откровения Веточки. Владимир Николаевич был первым человеком, к которому девушка попала сегодня, ступив на тропу поисков. Этот человек оказался внимательным и добродушным, сразу не выгнал, хотя к нему, как к замредактора, пробиться было не легко, но зато потом он вовсе не хотел с ней расставаться.

— Может быть, мы обсудим все это за ужином? — светским тоном осведомился мужчина, демонстрируя готовность начать ужинать прямо сейчас, в полдень.

— Ох, я не могу ждать, — всхлипнула Вета, — я хочу как можно скорее разделаться с этим мерзавцем. И как только я буду свободна…

Она облизнула губы, словно подбирая слова для продолжения, но Владимир Николаевич уже и так все понял. Единственное, что требовалось от него, — адрес непутевого жениха, этого болвана, упустившего такую прелестницу. Увы, у Владимира Николаевича адреса не было, но он сообразил, что говорить об этом не надо. Иначе девушка просто встанет и уйдет. Поэтому он дипломатично помалкивал, даже не потрудившись задуматься, почему это невесте не известен адрес жениха. Веточка провела в его кабинете уже полчаса, но ничего не добилась, кроме сальных улыбок седого донжуана. В конце концов, ему пришлось признаться, что сотрудник по фамилии Тобольский очень редко приносит свои материалы и, хотя в редакции его ценят, ни номера его телефона, ни адреса никто из сотрудников не знает. Журналист работает сам по себе.

— Волк-одиночка, — недовольно бурчал Владимир Николаевич, — вы, милая, правильно сделали, что решили окончательно с ним порвать. Ненадежный человек, крайне ненадежный.

— Ну а друзья у него тут есть? — отчаявшись, спросила Вета.

— Откуда?! Так, здрасте-привет, может, и выпил пару раз с кем, не знаю. Но ведь это еще, ни о чем не говорит…

Веточка поднялась, одернула юбку:

— Что ж, было приятно побеседовать. Если этот негодяй объявится в ближайшее время, вот мой телефон.

— А как же насчет ужина? — всполошился Владимир Николаевич, подавая даме пальто.

— Обязательно поужинайте, обязательно, — проворковала она, — ужинать надо каждый вечер.

Выскользнув из кабинета замредактора, Веточка решила, что за такую шутку вряд ли можно поставить отлично. «Дешевый юмор», — как сказал бы тот, который… Зато твой юмор что надо! — зло подумала Вета, вспомнив, какую шутку сотворил с ней голубоглазый журналист. Ну, ничего, хорошо смеется тот, кто смеется последним, успокоила она сама себя и побрела вдоль коридора. То и дело навстречу попадались какие-то люди.

— Здравствуйте, извините, я ищу Алексея Тобольского…

— Простите, Алешу Забродина где можно найти?…

— Добрый день, а Забродин будет сегодня?

Все здесь были слишком поглощены собой и свежими городскими сплетнями. Обсуждались исключительно новые катастрофы, скандалы и чужие бракоразводные процессы.

— Не знаю такого…

— Забродин на прошлой неделе был, вы зайдите к Владимиру Николаевичу…

— Леха? А зачем он вам? Я же намного лучше, приглядитесь. Ну не знаю, честно, не знаю.

— Откуда у нас его адрес?!

Покинув этот муравейник, Веточка решительно направилась по следующему адресу. На этот раз редакция оказалась маленькой и уютной. Секретарша, мило улыбаясь, быстренько открыла файл с данными всех сотрудников и, все так же мило улыбаясь, объявила Веточке, что Тобольского среди них нет.

— Он же внештатник, сам по себе, — сказала девушка, и Веточке захотелось ее стукнуть за то, что она продолжала улыбаться.

Ладно, еще не вечер. Вета свернула в какое-то кафе, но, вспомнив, что денег у нее не осталось ни копейки, быстро вышла обратно. Даже пяти рублей на пирожок не нашлось в карманах нового пальто. Сглотнув голодную слюну, Вета двинула дальше, благо, что редакции располагались друг от друга не очень далеко. Однако стало холодать, взвился колючий ветер, расшвыривая вокруг снежинки и безжалостно трепля ветви деревьев. Кое-где уже зажглись фонари, но Вета все не теряла надежды. В следующей редакции сидел вахтер, пожилая бабулька с непроницаемым лицом бывшего сотрудника КГБ.

— Не пущу! — заявила она. — Не имею права!

Ни входящих, ни выходящих больше не было. Веточка умоляла и грозилась, обещала горы золота, клялась вернуться через секунду, но бабушка была неприступна, как Троя. Ей, видимо, доставляло удовольствие само ощущение власти. Вконец озверевшая Вета штурмом взяла «вертушку» и бросилась на второй этаж.

— Куды? — опешила старушка, но с места не сдвинулась, здраво рассудив, что в ее возрасте гоняться по лестницам чревато. — Ну, ужо я тебя провожу.

И, погрозив в сторону Веточки сморщенной фигой, бабушка принялась названивать какой-то Евдокии Семеновне, чтобы поделиться своими выводами насчет нынешней молодежи.

Вета тем временем заглядывала во все кабинеты подряд. На нее шикали, с ней заигрывали, ее приглашали на чай, в театр, на Карибские острова, ей хамили, ее просто не замечали. Все зависело от того, кто встречался ей на пути — мужчина или женщина. Но, ни те, ни другие не могли ей помочь, Алексея Забродина никто не знал. Тогда Веточка стала спрашивать Алешу Тобольского. Под своими материалами в этой газете журналист подписывался именно так. Но на Тобольского реагировали еще хуже, мужчины даже перестали улыбаться Веточке.

— Слышь, красавица, ты своего друга здесь не ищи, — шепнул один из газетчиков, слоняющийся без дела в курилке, — он нашему главному свинью подложил, теперь никто о нем тут и слышать не хочет.

— Адрес… — простонала Вета.

— Да на хрена он тебе? Тоже нашла хахаля, у него семеро по лавкам и по жене в каждом городе мира. Тот еще тип!

— Да не хочу я за него замуж! И не хахаль он мне! Денег я ему занимала, тысячу баксов, — на ходу сочиняла Веточка, заламывая руки, — а он, кобелина, пропал и не отдает.

— Не ври, красавица, нехорошо это, — прищурился парень, — у твоего Лехи денег куры не клюют, чего ему занимать-то?

— То есть, как не клюют? — удивилась Веточка. — С каких это пор у нас журналисты миллионерами стали?

— Ладно, — парень еще раз оценивающе взглянул на нее, — пошли.

Не думая о последствиях, Вета послушно двинулась за ним. Они оказались в маленьком, полутемном кабинете. Журналист тщательно запер дверь на ключ, включил чайник и, усадив Веточку за стол, присел рядом.

— Игорь.

— Елизавета.

— Я так и понял, что ты царица. По крайней мере, принцесса королевской крови, — произнес он серьезным голосом, но со смеющимися глазами.

Сам Игорь был похож на брошенного щенка, худого, голодного и озлобленного. Когда он открывал рот, казалось, что сейчас услышишь задиристое тявканье или тоскливый вой.

— Так что там с Алексеем? — напомнила Вета.

— Шантаж в особо крупных размерах, — удовлетворенно сообщил Игорь, — думаю, твоего дружка пришили благодарные клиенты.

Заметив, как девушка побледнела, он потрепал ее по плечу.

— Эй, Лиза, я же пошутил. Жив он, здоров, еще на днях забегал. Но на самом деле шантажист. Допрыгается когда-нибудь.

— А… э… Когда он забегал-то? Где его сейчас искать?

— Да зачем он тебе, детка? Объясни толком. Лешка, конечно, бабник, но не до такой степени, чтобы своим телкам, ой, прости, девушкам, давать адрес работы. Как ты сюда догадалась прийти?

— Просто я не его телка. И даже не его девушка. Но он мне очень-очень нужен.

Она проникновенно смотрела прямо в глаза Игорю, и тот вдруг напрягся.

— Куколка, а мы с тобой раньше нигде не встречались? Что-то твое личико мне больно знакомо…

— Показалось, — спокойно отреагировала Вета, отругав себя последними словами. Надо же, забыла, что именно в эту газету Забродин, вернее, Тобольский отнес свой последний материал. За этим и заходил несколько дней назад, принести сведения и фотографию Елизаветы Титовой. Если сейчас этот кретин ее узнает, будет не смешно.

— Нет, все-таки я где-то тебя видел. У Кураевых? Или на Новый год?

— Может, может, — закивала Веточка, — так ты поможешь мне? Скажи хотя бы телефон этого Тобольского.

— Мобильный записывай.

Интересно, что ей делать с мобильным? Звонить Веточка не собиралась, хотела выяснить адрес по номеру телефона. Однако выбирать не приходилось, она записала сотовый Тобольского и быстренько смылась, пока Игорь не вспомнил, где он видел ее лицо. Слушая, как в спину ударяется злобная ругань вахтерши, Веточка поняла, что настроение окончательно испорчено. Тобольский оказался не только жалким охотником за сплетнями и лицемером, но еще и шантажистом. К тому же неуловимым фантомом. Веточка уже начала сомневаться, что этот человек существует на самом деле, и потом, какая, в сущности, ей разница? И чего она, в конце концов, хочет? Найти и обезвредить?! Ха-ха, неужели она на самом деле собирается перевоспитывать его, объяснять подлецу и лицемеру, что врать и притворяться нехорошо? Как глупо! Но вопреки мрачному настроению Вета решила продолжить поиски. Быть может, уже из чистого упрямства. Оставалось еще две редакции, на Большой Дмитровке и Тверской.

Направляясь туда, Веточка уговаривала себя, что сейчас ей повезет. Ну, ведь не может такого быть, чтобы человек ни с кем не общался на работе. Пусть даже он только периодически там появляется, чаю-то можно с коллегами попить, сигаретку выкурить, а заодно и номер своего домашнего оставить. Так, на всякий случай, вместе с адресом. Ну, мало ли, в гости, чтобы зашли или чего-нибудь еще. В том, что у Алексея квартира в Москве, Веточка уже не сомневалась. Судя по тому, что ей рассказал Игорь, Тобольскому хватает средств, чтобы содержать себя в комфорте и достатке. Себя и своих любовниц. А еще иногда мотаться на свою малую родину к фиктивной жене, если, конечно, таковая вообще существует. Впрочем, ей, Вете, это абсолютно безразлично. Она ищет Алексея вовсе не для того, чтобы выяснить, насколько он был откровенен с ней. А может, и для этого. Запутавшись в своих умозаключениях, Веточка зашла в здание очередной редакции.

— Извините, вы не подскажете…

— Тобольский в каком кабинете? Алексей Тобольский…

— Мне нужен Тобольский, вы не…

— Ради бога, где мне найти Алексея…

Оставалось только сделать фоторобот этого болвана и наклеить на плакат «Их разыскивает милиция». Другого выхода, похоже, не оставалось, Алексея Тобольского никто из коллег не знал настолько близко, чтобы бывать у него дома или хотя бы иметь в своей записной книжке его телефон. Как он живет, думала Вета, у него же совсем нет друзей. Или ему просто неприятно общаться с себе подобными, жалкими охотниками за «клубничкой», акулами пера, которые больше походили на злобных, маленьких пираний.

— Не скажете, где я могу увидеть Тобольского? Его тетушка в Эмиратах оставила ему огромное наследство…

— Я к Алексею Тобольскому по поводу интервью, меня зовут Феописия Латунская. Вы понимаете, он мне назначил, потом будет локти кусать! Дайте его домашний адрес, я сообщу ему, что он просто хам и урод. Я Феописия…

— Извините, я разыскиваю Тобольского. Видите ли, я его дочь, я очень скучаю по папочке…

— Тобольский Алексей находится в федеральном розыске по подозрению в убийстве… Всем, кому что-либо известно о его месте нахождения, позвонить по телефону…

Веточка, совершенно обессиленная, брела по Арбату. К ней снова интенсивно клеились. Но теперь это не льстило, не щекотало нервы, а только раздражало. Люди быстро привыкают к хорошему, если, конечно, внимание уличных шалопаев можно отнести к положительному фактору. Но жизнь Веточки в данный отрезок времени была так бедна положительными эмоциями… Разве что бумажка с номером сотового телефона. Наберешь — голос Тобольского мяукнет в трубку что-то типа «Аллоу?» или «Привет!». Не наберешь — никто не мяукнет. Очень просто. Веточка решительно развернулась в сторону метро. Все равно на карточке оставалась только одна поездка, да и поздновато уже продолжать активные поиски. Завтра можно будет обойти все редакции по второму кругу. Потом по третьему, по десятому, и так — до пенсии. А сегодня нужно позвонить. Прямой номер, без восьмерки, хорошо же ты живешь, Алексей Тобольский-Забродин, черт тебя дери! Шантажист и бабник, проклятый Янус, вот ты кто! Пока Веточка добралась до дома Лиды, она успела придумать еще сотни эпитетов, теперь они с журналистом могли бы, пожалуй, посоревноваться в красноречии. Вот для этого она и позвонит ему сейчас, только для этого, ничего особенного, поболтают, как старые друзья.

Лида была дома, на диване с газетой. Она выскочила в прихожую и, цитируя себя вчерашнюю, запричитала:

— И чего же ты такая красивая! И откуда же только все берется-то?! Пришла обыкновенная, а вечером, значит, как королевишна выхаживаешь, все павой, павой! Есть-то будешь?

— Буду. У себя, ладно?

— Ну и как хочешь, — обиделась хозяйка, снова заваливаясь на диван.

Веточка потихоньку утащила из прихожей телефон и, заглянув на кухню, обзавелась тарелкой холодного пюре с рыбой, парой бутербродов и апельсиновым соком. После чего она с комфортом устроилась у себя в комнате и, не переодеваясь, принялась за ужин. Наконец, с едой было покончено, Веточка потянулась к телефону.

— Лизавета! — истошно завопила хозяйка. — Лизавета!

Веточка выскочила на крик, больно ударившись о железную спинку своей кровати.

— Чего?

— Ты глянь, чего делается, Лиза! — Хозяйка в трансе раскачивалась на диване из стороны в сторону. — Валерия-то разводится!

Веточка выразительно покрутила пальцем у лба.

— И чего орать? Я думала, пожар.

— Эх, ты! Пожар! Тут хуже, — запыхтела Лида, — тут у людей семейная лодка ко дну пошла. Ты вот послушай, чего этот Тобольский пишет.

— Кто?!

— Ну, корреспондент. Видать, башковитый мужик, ишь как в доверие-то втерся, все ему Лерочка рассказала…

Вета выхватила газету у хозяйки и с грустью удостоверилась, что эту редакцию она сегодня посещала. Увы, нового адреса, как ожидала девушка, не прибавилось, остаются только повторные визиты.

— Это ж надо! — вдруг заорала Лида, подскакивая на месте. — Ты глянь, только глянь. Ну разврат!

— Да что там еще?

— Министры в бане с девками!

— Ну и плюнь. Стой, опять Тобольский?

— Чего? А, нет, Забродин какой-то. Во мужик, а? Фотографии предоставил, все чин по чину. Доказательства.

Тяжело вздохнув, Веточка вернулась в свою комнату. Все-таки Тобольский оказался мерзавцем и ничтожеством, сующим свой безупречно красивый нос куда попало, но тогда почему Вета так хочет увидеть его? Чтобы плюнуть в его наглые глаза? В его надменные губы? В его черную душу?

Между тем за стенкой вопила Лида, открывая для себя все новые и новые подробности из жизни знаменитостей, а рядом стоял телефон — единственная дорога к Алексею.

— Слушаю.

«…самая замечательная, самая прелестная, самая…»

— Слушаю, говорите. Кто это?

«Ты забавная».

Она хотела сказать ему, что он дрянь и ублюдок, что его каракули не стоят ломаного гроша, как и сам он в качестве журналиста, что она не понимает, с чего это все бабы бегают за ним, и что ей все равно, где он сейчас, где будет завтра и вообще… Она не сказала ни единого слова. Ни в первый раз, ни во второй, ни в десятый. Просто обнимала трубку и слушала его голос на том конце провода. Странно, но он оставался спокоен, она-то ждала, что после многочисленных непонятных звонков Алексей взбесится. Как ей хотелось достать его! Растормошить, заставить нервничать, дергаться. Она уснула, уткнувшись щекой в телефонную трубку, и утром обнаружила глубокую вмятину на скуле. Если бы это был единственный след от общения с Лешим! Если бы…

Как обычно, утренняя разминка, двухчасовая тренировка, после которой удовлетворенно стонут все мышцы тела и хочется умереть. Веточка заставила себя подняться с коврика, который подобрала ей хозяйка для занятий, и отправилась в душ. Надо было что-то решать.

До турнира оставалось совсем немного времени, а Веточка еще даже не подавала заявку на участие. Возможно, это сделал Борис Аркадьевич, но ведь не станет же он за нее и выступать. Надо было что-то решать, что-то делать. А Вета стояла под душем, и привычные уже слезы текли по ее щекам. Утром — слезы, вечером — слезы. Днем — уверенная походка и улыбка, перед которой открывались все двери. Но результата не было, Тобольского Веточка так и не нашла, лицо его понемногу утратило четкость, с которой оно отпечаталось в ее памяти. Наверное, спустя лет эдак двести Вете бы удалось стереть его напрочь. Но жаль было тратить на это целых два столетия, лучше она найдет его сейчас и успокоится, высказав ему все, что накопилось в душе. Это стало навязчивой идеей, не иначе.

Вета вылезла из душа и отправилась в кухню. И тут раздался звонок. Это само по себе было неожиданностью, Лидочке звонили по вечерам, все знали, что она работает целый день, а Вета никому не сообщала этот номер. Недоумевая, она взяла трубку.

— Девушка, вы мне звонили все эти дни. Ваш номер наконец-то определился. Чего вы хотите?

Голос Алексея звучал спокойно и заинтересованно, но Веточке почему-то послышалась скрытая угроза. Она резко бросила трубку на рычаг и, тяжело дыша, уставилась на телефон, словно это он был во всем виноват. Дура, какая же она дура! Сначала носится будто угорелая по всей Москве, потом как распоследняя идиотка обнимается с телефоном, слушая любимый голос, а теперь этот самый телефон готова об стенку швырнуть, до смерти напуганная голосом предприимчивого Тобольского. Снова раздался звонок. Можно было просто не отвечать. Можно было послать его к черту или признаться во всем и воспитательную беседу провести по телефону. Можно было назначить свидание у памятника Пушкина. Вета схватила трубку, как голодная обезьяна банан, и выдохнула:

— Але…

— Я не понял, — признался Тобольский, — что вам от меня нужно? Зачем вы звоните и молчите, а теперь еще и отключаетесь? У меня, между прочим, минута разговора полбакса стоит.

— Иди ты к черту со своими баксами!!! — заревела Вета, но прежде нажала отбой.

Распоследняя идиотка!

Больше он не звонил, и она больше не звонила. Не получилось романа по телефону, да и вообще ничего не получилось. Мысль эта окончательно утвердилась у Веты в голове, и, как ни странно, стало легче. Черт с ним, с Алексеем Тобольским, голубоглазым человеком с чертиками в глазах. Пусть живет, как знает! Никто не сможет запретить ей любить его, а он сам и подавно. Ну не перевоспитает она его своей любовью, не получится, что ж теперь? Раз, два, три, поворот, приседание. Раз, два, три, тянем шпагат. Гимнастика не помогает, все движения машинальны, вызубрены до оскомины. И пустая, абсолютно пустая голова, и сердце, до краев наполненное грустной музыкой. Вот перельется она через край, тогда будет поздно, а сейчас еще можно жить. Хоть и тяжело носить в себе такое, каждый миг боясь расплескать, опрокинуть, разбить. Вета снова отправилась в душ, а потом долго изучала в зеркале свое отражение. И кто сказал, что она королева? Царица? Разве царицы такие бывают?

Все-таки она оказалась профессионалом, не лгала, когда говорила, что в любую погоду, при любом настроении тренируется по нескольку часов. Она снова усиленно готовилась к выступлению. Это был ее последний шанс доказать, что она чего-то стоит в спортивной жизни. Слишком давно ей не удавалось достичь чего-то стоящего, слишком много говорили о ее травмах, чтобы судьи воспринимали ее всерьез. Однако она готова была бороться.

Лента снова стала ее лучшим другом, но чем больше Веточка тренировалась, чем больше фантазировала на ковре, тем сильнее становилось ощущение, что на этот раз она не сможет сыграть, не сумеет перевоплотиться. А стало быть, никакого номера не получится. Не будет новой истории, не будет доверительной беседы со зрительным залом, Вета настолько изменилась, что ей было больно расставаться с самой собой хотя бы на миг. И взлетая над ковром, и кружась в тонких объятиях ленты, она оставалась только Елизаветой Титовой, девушкой, которая всю жизнь отдала спорту, которая была любима и любила, побеждала и проигрывала, которая теперь смотрела прямо в глаза судьбе, не пытаясь убежать или обмануть, смириться или роптать, а просто достойно принимая каждый выпад с ее стороны.

На тренировке Веточка снова подвернула ногу, все ту же самую, с поврежденной лодыжкой. Руденко проклинал все на свете, но уговаривал ее отказаться от участия в соревнованиях, чтобы окончательно не опозориться. Однако гимнастка настояла на своем. В самолете, когда они летели в Турин, где должен был состояться чемпионат мира, Вету тошнило так, что пришлось делать промывание желудка сразу по прибытии в аэропорт. Состояние больной оставляло желать лучшего. Рядом не было никого, кроме Бориса Аркадьевича и Киры, занятой только собой, и хотя за многие годы девушка привыкла к одиночеству на соревнованиях, сейчас было тоскливо и мучительно.

Перед самым выступлением Вету пытались снять с соревнований за нарушение допинг-контроля. Но тренеру удалось доказать, что лекарство, обнаруженное у нее в крови, не запрещается принимать гимнастам. Это были просто витамины, но если бы у Веты нашлось время подумать о чем-то другом, кроме Алексея Тобольского, она бы очень удивилась тому обстоятельству, что и витамины попали в ее организм. Ведь она никогда не принимала никаких таблеток: еще мама Вера приучила ее бороться с недомоганиями народными средствами. Попить чайку с медом, расслабиться, полюбоваться на пейзаж за окном. Витаминов быть не должно, это химия, и как эта химия оказалась в крови девушки, оставалось загадкой.

— Тебя снова кто-то пытается подставить, — высказал свое опасение Борис Аркадьевич.

— Макс? — деловито уточнила Вета, не особо задумываясь.

— А кто же еще! Я уверен, что он. Наверное, не может успокоиться, что ты до сих пор торчишь на ковре.

— Черт с ним, а вообще-то я не стала бы так категорично его обвинять. Может быть, все это просто роковые совпадения…

Тренер нахмурился:

— Ну, конечно. Тогда я просто-напросто китайский летчик.

— Не смешно, — сказала Вета, но улыбнулась, — на китайца у нас больше похожа Кирюшка. Такая же хитрющая и умная.

— Да уж, — ухмыльнулся Борис Аркадьевич, — этого не отнять. Не понимаю, как ей удалось уговорить меня взять ее с собой, и это после того, что случилось в Париже!

Кире действительно удалось поехать вместе с подругой и на этот раз. Правда, теперь никто не подпускал ее к рукам-ногам гимнастки ближе чем на полметра. Кира считалась хорошим методистом лечебной физкультуры, но как медсестра «скорой помощи» явно не удалась. Веточка постоянно подначивала ее по этому поводу, но подруга была слишком поглощена царившими вокруг закулисными интригами спортсменов.

— Увидишь, тебе здесь повезет, — на все подколы Веты бормотала она, словно медитировала или колдовала.

— Конечно, если только ты снова не покалечишь меня, — усмехалась Веточка.

В день соревнований позвонила бабушка, которая осталась гостить у Ларисы Евгеньевны. Пожелав внучке удачи, она нерешительно призналась, что Встречалась с ее родителями.

— Может, и не надо тебе этого сейчас говорить, — с непривычной робостью сказала Тамара Ивановна, — но они за тебя очень переживают, передают привет. Просто помни это, хорошо?

— Хорошо, ба, — покладисто ответила Веточка, чувствуя, как по всему телу разливается благодатное тепло.

Возможно, скоро, очень скоро она сможет снова войти в родительский дом, не мучаясь угрызениями совести и не пряча от стыда глаза в пол. А сейчас ей всего-навсего сообщили о том, что мама с папой по-прежнему любят ее. Это нормально, ничего особенного, но нервы у Веты были на пределе, разговор с бабушкой только подлил масла в огонь. Вета уже не понимала, где находится и зачем она здесь, хотелось убежать и спрятаться от любопытных глаз, всплакнуть где-нибудь в укромном уголке. И вообще хотелось, как все нормальные девчонки, ходить в институт, на тусовки, дергаться под оголтелую музыку на дискотеках… И еще — очень хотелось завести щенка. Или ребенка?…

— Веточка! — в самое ухо заорал Борис Аркадьевич. — Иди, иди же!

Она подняла на него умоляющие глаза.

— Я не могу. — Вместо слов с губ слетел только невнятный шорох, будто ветер закружил осенние листья.

— Иди! Ты должна!

— Не могу, не могу, не могу.

Она заколотила кулачками в грудь Бориса Аркадьевича. Тяжелые слои туши вместе со слезами текли по румяным щекам. Волосы, аккуратно забранные под ажурный платок, растрепались.

— Вета, послушай меня. — Тренер жестко перехватил ее ладони. — Ты должна выйти и показать им всем. У тебя получится. Только сделай шаг, пожалуйста, сделай шаг!

— Борис Аркадьевич, вам бы только психологом работать, — возникла из ниоткуда Кира, — давай, подружка, поторопись.

— Оставьте меня! — рявкнула та.

Ее фамилию повторили в третий раз, вокруг суетились какие-то люди, ободряющий хохот Киры был похож на жуткий звук железа по стеклу.

Зал ждал, он всегда ждал, и Вета еще ни разу не подводила его так, как сейчас. Она боялась всему залу, всему миру показать свое истинное лицо, себя такую, какая она есть — без прикрас, без грима, без фантазии, без вымысла. Ей стало страшно. А кому бы не стало?

Но… Сначала она краем глаза уловила это движение, совершенно обыденный жест, которым мужчина в первом ряду справа нервно взлохматил свои волосы. Белокурые волосы. Веточка разворачивалась к залу целую вечность, и, наконец, когда ей казалось, что уже вся жизнь кончена, она встала лицом к зрителям. И увидела далеко-далеко голубые, родные глаза.

Алеша Забродин смотрел на нее в упор, и, машинально отирая рукавом костюма слезы, Веточка шагнула к выходу.

— Пошла. Пошла, — прошелестело вслед.

Она не пошла, она сразу взлетела. Взлетела, не теряя взглядом его глаз, не отпуская их ни на секунду, ни на миг. Боль, страх, обида — все исчезло. Только небо в его глазах, те небеса, которые приняли ее сейчас легко и радостно, и она видела это, чувствовала. Во всем теле не осталось ни малейшей неловкости, ни одной лишней впадинки, ни единого бессмысленного движения. Все было в самый раз, будто его взгляд, такой родной и такой новый сейчас, пришелся ей впору без предварительной примерки. И для этих глаз она летала, кружилась, танцевала, взмывала и стремительно падала вниз, чтобы вновь подняться. Не было зрителей, не было тренера за спиной, ни Киры, ни бабушкиного звонка, ни соревнований. Казалось, весь мир рухнул в тартарары, растворился в горячем воздухе, который окутывал их тела. Сотни, тысячи жизней прожила Вета в эти мгновения и свою земную единственную жизнь готова была отдать, чтобы они никогда не кончались.

С ковра ее увел Борис Аркадьевич: измотанная, с безумными глазами, она просидела на скамье среди остальных гимнасток все оставшееся время до объявления результатов. И вдруг что-то взбрело ей в голову, Веточка рванула в сторону трибун, этого огромного импровизированного зала вокруг арены, на которой только что состоялась главная битва ее жизни.

— Вета! Вета, милая, что стряслось? Ты можешь объяснить по-человечески, что происходит?

Она вырывалась из рук тренера яростно и молча, но силы были не равны, и Веточка не выдержала, осела в его руках.

— Он уйдет, он уйдет! Пустите меня, я должна…

— Кто? Ты с ума сошла, кого ты увидела там?

Она заплакала, беспомощно и беззвучно, прильнув к груди Руденко с таким жалким вздохом, что он содрогнулся.

— Бедная, бедная девочка. — Тренер гладил ее по голове, уже не пытаясь понять, что происходит. Подошла Кира, и как он ни показывал знаками, что ей лучше сейчас не вмешиваться, девушка не двинулась с места, наблюдая за ними.

— Это Макс ее напугал? — спросила она.

— Какой Макс, чего ты несешь! — зашипел Борис Аркадьевич. — Она увидела этого, журналиста своего. По-моему.

Руденко пожал плечами, демонстрируя свою полную растерянность.

— Какого журналиста? — фыркнула Кира. — Она его что, с ковра углядела? Не может быть.

— Я его видела, — вдруг спокойно сказала Вета, отрываясь от тренера и глядя подруге в глаза, — а вот Макса здесь не может быть, это точно. С чего ты взяла, что это он меня напугал?

Кира замешкалась на секунду, будто что-то прикидывая в уме:

— Максим здесь, приехал посмотреть на тебя. Я думала, он каким-то образом и сюда проник, решил поговорить с тобой.

— Ты почему сразу не сказала? — накинулся на нее Борис Аркадьевич. — Ты представляешь, если бы он ей нервы пришел трепать перед выступлением? Ну и ну!

— Сейчас-то чего дергаться? — Кира развела руками. — Не было его, значит, и не придет. Не мучайтесь.

— Почему ты не сказала? — все так же спокойно спросила Вета, и это ледяное спокойствие могло свести с ума кого угодно.

Кира, не отвечая, сделала шаг в сторону и, бросая на подругу странные взгляды, быстро исчезла в раздевалке.

— Ты в порядке? — спросил тренер.

— Мне нужен бинокль, — пошутила Вета, но глаза ее оставались печальными, — все нормально, Борис Аркадьевич. Сейчас я поймаю этого урода и оторву ему яйца!

— Веточка!

Обнявшись, они присели на скамью. До конца выступления оставалась пара минут. Алексей Тобольский встал со своего места, пробрался к выходу, не обращая внимания на шиканье и недовольство зрителей, и укатил на такси по направлению к аэропорту.

Тамара Ивановна вернулась домой сразу после возвращения Веточки с соревнований. В дороге бабушка развлекалась тем, что читала все материалы, посвященные внучке. За последнее время подобных статей вышло немало, внимание прессы к Веточке возросло, да и неспроста, как утверждали сами журналисты.

«В среде российских спортсменов мирового уровня появилось новое имя — Елизавета Титова, дважды чемпионка мира, призер прошлогодних Олимпийских игр, чьи выступления поразили публику и судейскую комиссию на недавних соревнованиях в Турине. Елизавете уже восемнадцать, возраст для гимнастки немолодой, но девушка настроена всю жизнь посвятить спорту и считает, что со временем ее мастерство только возрастет. Как заявил журналистам тренер «художницы», заслуженный мастер спорта Борис Аркадьевич Руденко, его воспитанница сейчас делает все возможное, чтобы завоевать место в команде и принять участие в летних Олимпийских играх. Остается надеяться, что сплетни и интриги, как и несчастные случаи, преследующие Титову в последнее время, на этот раз минуют гимнастку».

«…Титову забыли давно и, казалось, надолго. После триумфального выступления на Олимпиаде в Гаване, где Елизавета завоевала две золотые медали и специальный приз жюри за артистичность, гимнастку стали преследовать просто фатальные неудачи. Конечно, несчастные случаи нередки в мире спорта, но Титова в этом смысле побила своеобразный рекорд. Как нам стало известно, за последнее время она получила несколько травм и стала частым пациентом в клинике неврозов. Однако это не останавливало чемпионку, и, быть может, именно ее упрямство на сей раз помогло ей добиться победы. Что ж, мы присоединяемся ко всем поздравлениям, уже прозвучавшим в адрес девушки, чье имя сейчас стоит первым в списке спортсменов, занимающихся художественной гимнастикой. Удачи, тебе, Елизавета, и новых побед!»

«… - А как вы относитесь к тому, что пресса не только прославляет Вас, но и вмешивается в Вашу личную жизнь? Ведь такие нелицеприятные факты, как подозрение в употреблении наркотиков и последующее падение во время выступления в Париже, стали общеизвестными. Это тоже своеобразная реклама для Вас или досадная помеха?

— Скорее, второе. Конечно, любой спортсмен нуждается в рекламе, сейчас это модно и даже необходимо. Хотя я считаю, что артиста должны знать по его выступлениям и ролям…

— Извините, пожалуйста! Значит, Вы согласны с тем определением, которое применительно к Вам употребил недавно известный спортивный комментатор Денис Крамовский?

— Конечно, ведь «художница» просто обязана быть актрисой. Иначе как смогут зрители понять и оценить ее комбинацию?…»

«Режиссеру Илье Платонникову пока не удалось уговорить обладательницу «золота» прошлогодней Олимпиады и дважды чемпионку мира по художественной гимнастике Лизу Титову принять участие в его новом сериале «Дежа вю». Этот факт сама гимнастка прокомментировать отказалась, но Илья не унывает, вот что говорит он о потенциальной претендентке на главную роль в этом фильме:

— Я впервые увидел Елизавету на чемпионате мира, не знаю, я не профессионал, поэтому ее выступление с этой точки зрения оценить не могу. Это прекрасно сделали судьи. Я же был просто поражен ее пластикой и артистизмом. Я понял, что нашел свою актрису. В моем новом фильме главная героиня, молоденькая девушка, работает в стриптизе и мечтает поступить в театральное училище. На ее пути встречается много неудач, я уверен, в жизни Елизаветы тоже не все было гладко. Чтобы стать тем, кем она стала, нужно уметь бороться. Ее целеустремленность и вместе с тем уязвимость, твердость и нежность очаровали меня. К сожалению, Лиза пока не дала своего согласия на съемки, но я все-таки надеюсь ее уговорить.

Когда верстался номер, мы получили сведения о том, что Илья Александрович не единственный, кто покорен известной спортсменкой и готов предоставить ей возможность попробовать себя в амплуа актрисы. На сегодняшний день Елизавета получила массу предложений на съемки в фильмах и клипах, вошла в список самых сексуальных женщин планеты и того и гляди переплюнет Анну Курникову и Ларису Лазутину по количеству поклонников…»

«… - Лиза, расскажите о своих планах на будущее. Вы собираетесь и дальше покорять сердца зрителей необыкновенными пируэтами или спорт — только хобби для вас?

— Спорт — это и работа, и развлечение, и отдых. Не все вместе одновременно, а когда как. Насчет планов могу сказать только одно: в будущем году я хочу поступить в институт, собираюсь заняться историей. Вот это и будет хобби…»

«… - Лиза, у вас появилась масса поклонников после вашего сногсшибательного выступления на чемпионате мира, и все они ужасно интересуются вашим семейным положением. Расскажите читателям немного о себе.

— Я не замужем и в ближайшее время замуж не собираюсь. Детей не имею, к суду не привлекалась, живу тихо и скромно.

— Скажите, а ваши родители не против того, что вы живете отдельно от них?

— Нет, мы с ними отлично ладим и на расстоянии…»

«… - Существует мнение о том, что для женщины на первом месте семья и дом, правда, феминистки сейчас активно доказывают обратное. Вы расстались с Максимом Полянским именно по этим соображениям?

— Можно и так сказать.

— Для вас и сейчас на первом месте спорт?

— Для меня и тогда, и сейчас, и, я думаю, в будущем на первом месте останется свобода. Свобода выбора, как для себя, так и для других…»

Из окна ее комнаты было видно, как в город приходит весна. Бились о стекло ветки дикой яблони, зеленея юными почками, в открытую форточку вплывало тепло апрельского солнца. Шумела во дворе детвора. Старушки на лавочках привычно перемывали косточки соседям. И горланили птицы, и гремела, будто барабанная дробь, капель. И по этой весне шли к Веточке два ее родных человека, тщательно обходя лужи и ручейки, это были ее родители Ираида Петровна и Александр Ильич. Вета, опершись на подоконник, смотрела на них завороженно и с недоверием. Вдруг, спохватившись, она кинулась в глубь комнаты и лихорадочно стала собирать одежду, складывать на полку раскиданные книги, кассеты. Руки дрожали. Когда раздался звонок в дверь, Веточка была занята тем, что пыталась одновременно затушить тлеющий в пепельнице окурок и запихнуть под кровать бутылку из-под вина, в обнимку с которой провела вчерашний вечер. В результате содержимое пепельницы вывалилось на ковер, а ступня гимнастки украсилась синяком, сильно столкнувшись с бутылочным стеклом. Прихрамывая, девушка пошла открывать.

— Мама? Папа? — сделала она удивленное лицо.

— Здравствуй, дочка. Вот пришли тебя навестить, соскучились, — смущенно призналась Ираида Петровна и подтолкнула супруга к дочери.

— Да, доча, соскучились мы, — заикаясь, подтвердил он.

Вета порывисто обняла отца и, неуверенно улыбаясь, шагнула к матери. Та раскинула руки.

В коридоре они долго толклись и смущались, было видно, что ни родители, ни Веточка не знали, как начать разговор. Но, в конце концов, разве обязательно все объяснять словами? Она проводила их на кухню и засуетилась, накрывая на стол.

— Ой, ты что, это сама готовила? — всплеснула руками мама, когда Веточка поставила перед ней тарелку с супом и огромное блюдо с пирожками.

— А я научилась вот, пробуйте.

— Обалдеть, — искренне восхитился Александр Ильич, проглотив кусочек пирожка.

Его жена недоверчиво отхлебнула суп и посмотрела на Веточку, широко раскрыв накрашенные глаза.

— Молодец! Я и не ожидала, что ты когда-нибудь приготовишь что-то съедобное. Просто прелесть. — Тут она вскочила. — Забыла, я же забыла совсем, там ведь подарки. Сейчас.

— Мам, да потом, — попыталась остановить ее Веточка, но напрасно.

А потом они долго и весело обедали, Веточка, совершая забеги в ванную и обратно, демонстрировала родительские подарки — платья и кофточки, — настраивала новый радиоприемник. На мгновение у нее мелькнула мысль, что родители просто-напросто покупают ее хорошее отношение к ним, надеясь таким образом помириться. Но потом ей стало все равно. Ведь неважно, какой способ используют люди для примирения, главное — их стремление к этому. Веточка по себе знала, как трудно сделать первый шаг, чтобы забыть ссору и обиды, а родителям, наверное, было еще тяжелее, чем ей. Но все-таки они решились и сидят теперь у нее на кухне, счастливые и разгоряченные, рассказывают свои нехитрые новости, но главным образом расспрашивают ее.

— От гонорара-то отложила что-нибудь? — поинтересовался отец, прихлебывая чай.

— Да, я же собираюсь в институт поступать, на платное отделение. Там педагоги, говорят, лучше, да и вообще, это сейчас надежнее.

— Верно, — согласился он, — мы с матерью читали, что ты учиться хочешь…

Вета внезапно ощутила, как к щекам прихлынула кровь. Ей стало нестерпимо стыдно за то, что родители узнавали о ее делах из газет. Как тяжело, наверное, им было слышать о дочери только из чужих уст или читать о ней статьи, подчас несправедливые и насмешливые. Вета не могла сейчас понять, как допустила такое, и, представив себя на месте родителей, ужаснулась.

Мама, словно почувствовав ее раскаяние, положила ей на плечо горячую ладонь. И успокаивающе улыбнулась.

— Ничего, Веточка, ничего. Теперь-то ведь мы будем вместе, да? Ты прости нас…

— Это вы меня простите, мам, пап, — хлюпнула носом, будто первоклашка, — я такая дура!

Александр Ильич неожиданно расхохотался.

— Вот, а ты говорила, — обратился он к жене, — что это журналисты придумали, опорочили бедную девочку. Видишь, сама признается, дура, мол, и все.

Он продолжал смеяться, а Веточка непонимающе глядела на мать, ожидая объяснений. Выяснилось, что первую статью, ту самую, предательскую статью с материалом Тобольского, родители тоже читали. Строчки, где Вета называет себя дурой и плаксой, вызвали у них тогда неподдельное возмущение и недоверие. А сейчас родители вспомнили их, а Веточка — самого журналиста. Этого негодяя и предателя с голубыми глазами ангела.

— Значит, вы эту гадость читали? Мы в Москве из-за нее чуть с Кирой не поссорились, да и вообще нервы мне этот журналюга здорово попортил.

— Да он нам рассказывал, — беспечно отреагировал Александр Ильич.

— Саша! — Мать Веточки округлила глаза и одновременно сдвинула брови. — Он же просил…

— Кто? — крикнула Веточка, стараясь заглушить тишину, внезапно обрушившуюся на нее. — Кто?!

Родители переглянулись.

— Он что, приходил к вам, этот Тобольский? Вынюхивал, да? Расспрашивал?

— Доченька, ты успокойся, успокойся только, — уговаривала Ираида Петровна, — это не он приходил, совсем не он. Просто приезжал твой хороший знакомый из Москвы, очень симпатичный молодой человек. Алексей Забродин его зовут, он рассказывал, что вы в поезде познакомились.

— А что он еще рассказывал? — стараясь не сорваться, спросила Вета чужим каким-то голосом.

— Да ты сядь, дочка, — попросил Александр Ильич, — чего ты так всполошилась?

Рассказать бы им! Наивные люди, это ж надо — симпатичный молодой человек! Да он же дьявол во плоти!!!

— Ну, он говорил, что ты очень переживала из-за неудачи в Париже, — продолжала мать, — как раз эта статья вышла, в общем, все разом навалилось. Говорит, что уговорил тебя в Москве на время остаться, чтобы, мол, поддержать, приободрить. Ты осталась, а потом вы поругались. Дочка, может, зря поругались-то? Парень уж больно серьезный и тебя любит, сразу видно…

— Мама! — Веточка вздохнула, подбирая слова. — Мама, извини, но я закурю.

Родители снова обеспокоенно переглянулись, но оба кивнули.

— Конечно, мы понимаем, ты тоже переживаешь из-за этой ссоры. Но ведь можно все исправить.

— Вы не понимаете! — заорала она, но, опомнившись, сбавила тон, ругаться с родителями, когда увидела их после давней разлуки, вовсе не входило в ее планы. — Я не ссорилась с ним. Потому что невозможно поссориться с человеком, который тебе никто. С чужим человеком.

— Как это? — Лицо Александра Ильича вытянулось. — Ты что, не знакома с Алексеем? Он все наврал? Зачем?

— Погоди, па, не все сразу. Вы расскажите, что он вас еще спрашивал?

Мама пожала плечами:

— Да он, считай, вообще не спрашивал ни о чем. Сам только и говорил. Все о тебе, да о тебе, будто очень переживаешь и хочешь с нами помириться, только никак не решишься. Мы тогда с папой прямо извелись…

Вета ошеломленно молчала, не в силах поверить в услышанное. Может, это был вовсе не Алексей? Но кто тогда?

— Как он выглядит, мам?

— Высокий. Голубоглазый такой, весь с иголочки.

И в глазах черти, добавила про себя Вета.

— Раз уж так получилось, ты все ей расскажи, Ирочка, — обратился к жене Александр Ильич.

— Но ведь он просил, — замялась та, — нехорошо это — человека выдавать.

— Мама, пожалуйста, — взмолилась Веточка.

Ираида Петровна еще некоторое время помолчала, теребя кофточку.

— В общем-то, ничего особенного, просто он очень не хотел, чтобы ты узнала. Боялся, что обозлишься вконец, он ведь и так всякую надежду потерял с тобой помириться. Словом, он нам признался, что человека убил.

— Что? — Вета побледнела, чувствуя, что вот-вот грохнется в обморок.

— Ну не совсем убил, покалечил, — забормотала мать, обняв ее за плечи, — ты только не переживай.

— Так убил или покалечил?

— Ну чего ты ее пугаешь? — заворчал папа. — Морду начистил он этому журналисту, и все. Правильно сделал, между прочим.

— Но он же сказал, что этого человека больше нет, — заспорила Ираида Петровна, — это как понимать?

— Вы можете толком объяснить, а? — Вета попыталась взять себя в руки, но с каждой новой репликой родителей все больше нервничала. — Кому он морду начистил? Кого больше нет?

— Ну, этого Тобольского, который тебя так в газете обхаял. Алексей проговорился, что этого человека больше нет и что в этом виноват только он.

Вета решительно ничего не понимала. Было ясно одно: она полюбила человека, который не устает ее поражать.

Оставшись одна (несмотря на уговоры родителей, она все-таки не поехала к ним ночевать), Веточка долго размышляла. Но никакие раздумья не помогли ей понять, зачем Алексей приезжал в ее город, встречался с ее родителями, вмешивался в ее жизнь. К тому же она ужасно разозлилась, что он не зашел к ней самой. Неужели до такой степени не хочет ее видеть? Неужели презирает оттого, что ему легко и просто удалось выманить из нее нужную информацию? Или все-таки ему стало стыдно? Она проворочалась без сна до рассвета, так и не найдя ответа ни на один вопрос. Спросить можно было только у самого Алексея, и Веточка с большим удовольствием сделала бы это, но не могла. Чтобы найти его, пришлось бы, пожалуй, объявлять федеральный розыск. Что она знала о нем? Зелено-голубые глаза, насмешливо-ласковые губы. Красиво управляется с ножом и вилкой. Щеголь и франт. Бабник и благородный рыцарь. Она видела его в минуты раздражения и гнева, когда ввалилась пьяная в номер и попыталась заорать. Она видела его, когда он дурачился и талантливо изображал недотепу. Она видела его молчаливым и задумчивым. Решительным. Загадочным. Простым, как сибирский валенок. А теперь вряд ли она еще увидит его.

Утром Веточке позвонил Руденко. Его жена собиралась на недельку к родственникам мужа в деревню, и он предложил гимнастке поехать вместе с ней.

— Развеешься, воздухом чистым подышишь, — уговаривал Борис Аркадьевич, — там сейчас здорово.

— Ну да, здорово, — недоверчиво протянула Вета, — снега еще по колено, а на дорогах слякоть и грязь.

У нее было ворчливое настроение, а вообще-то деревенскую жизнь она любила. Раньше родители много лет подряд снимали один и тот же домик в поселке и жили там целое лето. Вета приезжала на выходные, после тяжелой недели тренировок. Потом аренда подорожала и домик накрылся медным тазом.

— Ладно, — неожиданно согласилась Вета. В конце концов, ей было безразлично, где скучать по Алеше — в городе, в деревне, на тренировках, в холодных простынях, стоя в очереди за колготками. Все бессмысленно. — А как же тренировки? — вдруг спохватилась она.

— Вот об этом надо было спрашивать сразу, — усмехнулся Борис Аркадьевич, — а то грязь, слякоть! Позанимаешься на свежем воздухе, композицию пока не продумывай, просто набирайся сил, поддерживай форму. Через час я за тобой заеду.

— Ой, а это далеко? Я ведь, Борис Аркадьевич, вчера с родителями помирилась, они теперь часто захотят со мной видеться.

— И это правильно, — одобрил тренер, — захотят, приедут. Точно, пускай в выходные и подгребают, познакомимся наконец-то.

Как все славно получалось. И домик в деревне, и родители. Веточка бросилась собираться. Модное полупальто пусть останется дома, нечего с собой таскать. Вполне сгодится старая куртка. Сапоги тоже вряд ли будут смотреться на фоне бескрайних полей или в лужах возле размытых дорог. Вполне сойдут высокие ботинки со шнуровкой. Вечерние платья, которые накупила ей бабушка в Париже, конечно, останутся в гардеробе. В сумку полетели джинсы, пара свитеров, любимый костюм-тройка (на всякий пожарный, мало ли, вдруг поблизости окажется принц на белом коне, обожающий принцесс в брючных костюмах). Следующими в сумку отправились коврик для гимнастики, плеер, кассеты с неизменным Мироновым, зубная щетка и шампунь. Белье и полотенце в последнюю очередь. Вета огляделась, беспощадно проигнорировала косметичку и духи на туалетном столике, сотовый положила в карман куртки и вышла в апрель.

Борис Аркадьевич высунулся из такси, которое стояло напротив подъезда, и махал руками словно мельница.

— Опаздываем, электричка через пятнадцать минут. Нам еще Сашку из детсада забрать.

— О чем вы раньше думали? — поинтересовалась Вета, усаживаясь на заднее сиденье. — Неужели нельзя заранее собраться?

— Нельзя, — буркнул он, — я, вообще, об этой поездке два часа назад узнал. Ларисе с утра позвонила подруга, у которой заболела тетя.

— При чем здесь тетя? — не поняла Веточка.

— Не перебивай, сейчас поймешь…

И пока они ехали, Руденко пытался объяснить девушке связь между домиком в деревне и болезнью тетушки подруги Ларисы Евгеньевны. Получалось у него неважно, но интересно. В конце концов, Веточка утратила нить повествования и задремала бы, но такси остановилось у детского садика, и через секунду в машину влез пятилетний внук Бориса Аркадьевича, Сашка.

— С нами едешь? — бесцеремонно пихнул он Вету в бок. — Между прочим, это мой дед, а не твой.

— И на здоровье, — рассмеялась она.

— Чур, его сказки не слушать. Он только нам с — Машкой и Ромкой рассказывает. А ты уже большая лошадь!

Лошадь так лошадь. Вета поняла, что каникулы в деревне предстоят замечательные. Тем временем Руденко успокаивал внука тем, что сказки не услышит никто, потому как тренер остается в городе.

— Тогда бабка, — смирился с судьбой Александр и первым выскочил из такси, как только оно притормозило у вокзала, — вон она, вон!

Лариса Евгеньевна действительно стояла возле кассы. Вокруг расположились три огромные сумки, больная тетя подруги, которой, как выяснилось, был необходим для лечения свежий воздух, неподалеку бегали Маша с Ромой, семилетние близнецы — внуки Руденко от старшего сына.

Электричка издала уже прощальный, напористый вой, когда вся орава подбегала к дверям. В результате застряла одна сумка, одна тетя и один внук. Борис Аркадьевич поочередно впихнул их в вагон, стремительно выскочил обратно и бежал теперь вдоль платформы, что-то надрывно крича.

— Не слышу, — сокрушалась Лариса, — Веточка, ты слышишь что-нибудь? Да прекратите же вы, разбойники!

Внуки смирно расселись, бабушка — не дедушка, живо приведет в чувство.

— Вы не слышите, чего он кричит, Марта Львовна? — обратилась к самой пожилой своей спутнице жена тренера.

— Чтобы вы там, в деревне, засунули какую-то веточку в баню, мол, она все равно не топится.

— А, это он про Лизу. Слышишь, будешь жить в бане, чтобы эти гаврики тебя не доставали. Нормально?

— Хоть в будке, теть Ларис, только Лизой меня не называйте.

Веточка вспомнила, что так и не позвонила родителям, и вышла в тамбур поговорить с ними по сотовому. Как ни странно, но мама одобрила ее решение отдохнуть на природе, только переживала, что все произошло так быстро и спонтанно, и ворчала, что Вета наверняка не взяла с собой теплых гамаш. В трубку врывался голос Александра Ильича, который опаздывал на работу и пытался выпытать у жены, где его чистые носки. Веточка улыбалась, слушая их привычную перебранку. Мама записала адрес и клятвенно пообещала приехать на выходные, папа заорал, чтобы Вета не заходила далеко в лес и вообще была осторожна. Она отключила телефон и вернулась в вагон. Дети спали, больная тетушка вязала что-то, а Лариса Евгеньевна читала прессу.

— Опять про тебя пишут, — улыбнулась она Веточке, — вот, погляди.

— Да ну их, — отмахнулась Веточка и отвернулась к окну.

Интересно, о чем сейчас пишет Забродин. Если Тобольского больше нет, как он сказал ее родителям, стало быть, Алексей переквалифицировался. Стал, к примеру, ведущим рубрики «Братья наши меньшие». Или делает политические прогнозы.

Дом был огромным — три комнаты на первом этаже, веранда, столовая и еще пять на втором. Родственники Бориса Аркадьевича, которых он не видел года два, за последнее время весьма преуспели. Семья их состояла из трех человек — пожилая пара Антон Михайлович и Зинаида Львовна и сын Леонид. Супруги всю жизнь провели в деревне, один работал бухгалтером, другая — продавщицей. Сын отучился в городе и вернулся в отчий дом с дипломом зоолога. Вот тут-то все и закрутилось, стали разводить цыплят, свинюшек на продажу. Правда, только недавно дела пошли в гору, года два назад прибыль была копеечная. А сейчас Леня купил новые «Жигули», Антон Михайлович в свои пятьдесят три сдал на права и тоже обзавелся машиной — большим и удобным «мерседесом». Зинаида Львовна с удовольствием сидела дома и занималась исключительно хозяйством. Так что ни в какой бане Веточку селить не собирались, ей выделили маленькую светлую комнату на втором этаже, откуда открывался замечательный вид на реку.

Утром все вставали в разное время и завтракали кто как и кто чем. Зинаида Львовна, которая просила называть себя просто Зинусей, оказалась превосходной хозяйкой, в дела гостей не вмешивалась, чрезмерной заботой не доставала и поровну распределила между детьми нехитрые обязанности по дому. Сашка каждый день увлеченно дрессировал дворового пса Чубайса, близнецы кормили кур в загоне, а Веточка с удовольствием помогала Зинусе на кухне, разучивая новые рецепты. Марта Львовна, та самая больная старушка, только с виду казалась божьим одуванчиком, но вскоре, устав от безделья, с боевым задором взялась наводить в доме свои порядки. То перестановку мебели затеет, то соседей созовет на «банкет». Зинуся не роптала, наоборот, счастливыми глазами смотрела, как дом наполняется смехом и шумом. Она уже отчаялась женить Леню, поэтому, когда Борис Аркадьевич попросил на некоторое время приютить внуков и жену с «подругами», обрадовалась несказанно. Теперь, благодаря инициативной старушке, на дефицит общения жаловаться не приходилось. Вечерами собирались шумные компании, даже Леня — хмурый и нелюдимый молчун — с удовольствием принимал участие в таких посиделках.

Перед выходными Веточка тренировалась особенно долго и старательно, знала: приедут родители и времени даже на пробежку не останется.

— Сегодня Петр обещал быть, — сообщила ей с утра Марта Игоревна, — жареных грибов с картошечкой организуешь? Уж больно мужик любит…

— Сделаем, — пообещала Вета.

Она не в состоянии была запомнить имена всех гостей, которые успели перебывать здесь за неделю, но Петра невозможно было забыть или не заметить. Это был задиристый, шумный мужик лет сорока, громоподобные выпады которого не могла перекричать даже Лариса с ее выдающимся басом.

— Обещал еще и жильца с собой прихватить, — задумчиво произнесла Марта Львовна, не спеша покидать кухню, где Веточка обосновалась, собираясь перекусить после тренировки, — говорит, неплохой парень. Вот надо их с Леонидом подружить. А то этот, жилец-то Петькин, все дома сидит, будто сыч. Как приехал в начале месяца, так и сидит. Чего сидит?

— Может, от властей скрывается? — усмехнулась Вета.

— А может. — Старушка вскинула на нее обеспокоенный взгляд. — Чего не бывает. Может, и пистолет имеет, сейчас, кому попало выдают.

Веточка сделала вид, что закашлялась, скрывая смех.

— Что, простыла? Вот мать-то тебе задаст, как приедет! — обрадовалась Марта. — Не будешь ужо без шапки по лесу шнырять.

— А во дворе-то можно, баба Марта? — смиренно спросила Вета.

Грибы аппетитно блестели на сковороде, в другой поджаривалась картошка. Зинуся достала из подпола соленые огурчики и собственного приготовления самогонку.

— Сегодня можно, — пояснила она, заметив недоуменный взгляд Веточки, когда на столе возникла большая бутыль, — все-таки суббота. Пусть уж мужики расслабятся.

— Да и нам не мешало бы, — зашла на кухню Лариса, — я с этими обормотами уже все нервы истрепала. Бегают грязные, как поросята, в баню не загонишь.

— Ничего, — успокоила Веточка, — завтра Борис Аркадьевич приедет.

— Ну как вы тут, девочки? — В дверном проеме показалась седая голова хозяина. — Ленька уже все ложки переломал, жрать охота.

— Антон, — позвала его Марта Львовна, — ты иди лучше телевизор настрой, опять чего-то с антенной. А за стол скоро сядем, сейчас Петя должен подойти.

— А, точно, он обещал сегодня заглянуть. Какого-то парня интересного привести. Говорит, из самой Москвы в наши места приехал отдохнуть.

— И то верно, — улыбнулась Зинуся, — нигде такого воздуха не сыщешь, да и тихо у нас, прямо благодать. Не то, что в столице.

Раздался топот, и в кухне появились близнецы, а следом и Сашка.

— Дядя Петя приехал, открывайте.

— Ну-ка, Сашок, — Антон Михайлович усадил мальчика на плечи и двинулся к входной двери, — жми кнопку.

— Ура! — завопил тот. — Я сам ворота открываю. Видали?

Через минуту слышно было, как гости раздеваются и усаживаются за столом.

— Ну, где вы там, бабье царство? — бесцеремонно вопил Петр. — Я тут такого жениха приволок.

Веточка, подталкиваемая Зинусей, вошла в столовую. И онемела. За столом среди тарелок с всевозможной закуской, детей, добродушного хозяина и нетерпеливо постукивающего ножом Леонида сидел Забродин. Собственной персоной. Как ни в чем не бывало, изображая стаканом пистолет, воевал с Сашкой, одновременно, втираясь в доверие бабы Марты, свободной рукой подавал старушке салат. Да так и замер в этой позе, увидев Вету-Елизавету.

— Знакомьтесь, добрые люди, — орал тем временем Петр, — это Алексей, писатель из Москвы, комнату у меня снимает. И пишет роман о сельской жизни, так сказать, с натуры.

Все довольно рассмеялись, женщины наперебой принялись расспрашивать Алексея о столичных новостях и писательской деятельности.

Не отрывая глаз от Веточкиного лица, он успевал ответить каждой и все еще развлекал Сашку. Словом, Забродин явно стал гвоздем вечеринки.

— А я тебя даже по телевизору несколько раз видела, — радостно сообщила Зинуся, — вот, наверное, родителям твоим радость. Сын — знаменитость.

— Родители погибли, еще в восьмидесятых, — спокойно отреагировал Алексей, но в глазах его Веточка безошибочно уловила боль.

Отвести взгляд от него казалось невозможным, она ничего не ела и в разговоре не участвовала. Проницательная бабка Марта, заметив это, пихнула девушку в. бок:

— Что, понравился писатель-то? Никакой ведь не бандит оказался, нормальный парень, — и добавила безапелляционно: — Женим вас, ладно.

Вета чуть не опрокинула на себя полную тарелку.

— А что это ты не пьешь совсем? И не кушаешь ничего? — заметила обиженным тоном Зинуся, и все внимание за столом переключилось на Веточку. Чувствуя, как горят щеки, она склонилась над тарелкой. — Веточка у нас спортсменка, — пояснила хозяйка специально для писателя, — художественной гимнастикой занимается, тоже знаменитость.

— Я знаю, — невыразительно откликнулся он, — я много в газетах о ней читал.

То, что он заговорил о Вете в третьем лице, заставило ее поднять голову.

— Пойду подышу свежим воздухом, — сообщила она бодро.

— А я покурю, — поднялся было чуть захмелевший Антон Михайлович.

— Сиди, батя, — остановил его сын, — давай-ка еще выпьем.

Алексей благодарно посмотрел на нового знакомого и тихо вылез из-за стола вслед за Веточкой, маленький Сашка послужил ему прикрытием, канюча, что хочет показать дяде свою железную дорогу.

— Давай, давай посмотрим, — бормотал Алексей, смущенно поглядывая на собравшихся, и, словно извиняясь, разводил руками. Ничего не поделаешь, мол, ребенок.

В коридоре Забродин неожиданно остановился и, глядя на Сашу кристально честными глазами, сообщил:

— Я ведь без очков не увижу ни фига. Сбегай, будь другом, на столе поищи.

Сашка метнулся обратно, Алексей вышел во двор.

Фонарь освещал одинокую тоненькую фигурку у ворот. Было видно, как вздрагивают худенькие плечи, то ли от судорожных рыданий, то ли от нервного смеха. Вета и сама не могла толком разобрать, плачет она или смеется.

— Ты зачем постриглась? — раздался требовательный голос за спиной.

Она обернулась и впилась глазами в его лицо, отыскивая хоть какие-нибудь признаки беспокойства или волнения. Но перед ней был каменный истукан с непроницаемым взглядом. Только в глубине зрачков плескалось недовольство.

— Тебе-то какая разница? — вызывающе поинтересовалась она.

Господи, да разве об этом хотелось ей сказать?! Сколько раз она представляла эту встречу, а сейчас все происходит совсем не так. Все ужасно!

— Прости меня, ладно? — вдруг попросил он.

Он стоял, засунув руки в карманы и раскачиваясь на пятках. Она отвернулась, чтобы не расплакаться. Ее обида и боль ничего не значили, Забродин произнес эти слова только для проформы. Своей вины он не чувствовал, искупать ее не спешил. Или она чего-то не поняла и его приезд к родителям можно расценивать как искупление?

— Ну, так что, мир? — самоуверенно спросил он.

— Да пошел ты!

И Веточка тренированной, сильной ладонью залепила этому типу пощечину. И разрыдалась все-таки, уже на бегу к дому.

Кара настигла почти сразу же, тяжелые мужские руки обхватили Веточку за плечи, встряхнули пару раз. Несколько секунд девушка провисела в воздухе, отчаянно болтая ногами.

— Ты сбрендила, точно сбрендила. — Алексей поставил ее перед собой, но не отпустил. — Стрижешься по-дурацки, преследуешь меня, а потом дерешься. Полный набор сумасшедших выходок. С родителями хоть помирилась?

— Не твое собачье дело! — Она попыталась вырваться, и несколько минут они боролись, молча и сосредоточенно.

— Хватит, все! — приказал Алексей, схватив ее в охапку. — Я же попросил прощения. Да, я был тогда не прав, жутко не прав. Но у меня работа такая, пойми. Это мой хлеб!

— С маслом! — съязвила она.

— Дай договорить, хорошо? Я все понял и проникся, смотри, теперь я отличный парень. Очень правильный. Нет, серьезно, ты вдохновила меня на подвиги.

— Отпусти меня, чертов клоун! Никакие подвиги не могут исправить того, что ты уже натворил. Ты влезаешь в чужие жизни и разрушаешь их. Ты просто негодяй!

— Ты так считаешь? — Похоже, Забродин развлекался. — Значит, по-твоему, кровью нельзя смыть позор? Ведь я убил человека, убил самого себя — циничного и самовлюбленного эгоиста, которого ты так невзлюбила. Мой редактор очень сокрушался, по этому поводу, ты знаешь, на работе меня ценили.

— Ага, именно поэтому у тебя нет ни одного друга из газетчиков.

Алексей кивнул:

— Знаю, ты меня искала, но моя жизнь, прошлая жизнь, была слишком опасной, чтобы я направо-налево раздавал свои координаты.

Веточка так увлеклась их содержательной беседой, что забыла, что до сих пор стоит, тесно прижавшись к Алеше, и его руки лежат у нее на плечах с такой окончательной, осмысленной тяжестью, будто там им самое место.

— Что, будни шантажиста оказались трудны? — усмехнулась она, демонстрируя свою осведомленность. — Неужели тебе не противно было этим заниматься?

— Ну, давай, давай, выскажись, — со скучающим видом предложил Алексей.

— Да, я выскажусь! — Вета нелепо крутанулась в его объятиях и, несмотря на все усилия, осталась в плену его рук, описав круг вокруг собственной оси. — То, что ты делал, подло и безнравственно, жестоко, в конце концов. Но я и подумать не могла, что этим еще и торговать можно…

— Конечно, можно, детка, — цинично ухмыльнулся он, — все на свете покупается и продается.

Она почувствовала, что от возмущения сейчас просто лопнет.

— Ты на самом деле так думаешь? — тихим голосом уточнила Вета.

— Нет, — покачал он головой, — но так думают все вокруг, и мне пришлось подстраиваться. Это был самый легкий путь, понимаешь? Девушкам нужно любви и ласки, я давал им любовь и ласку. Коллегам нужно сочувствие, но невмешательство. Я сочувствовал издалека и не слишком вникал в их проблемы. Редактору нужны сплетни и грязное белье знаменитостей, и я залезал к тем самым знаменитостям в душу. Скажу прямо, зачастую копаться там было неприятно.

— Зачем ты приезжал в Турин? — неожиданно для самой себя спросила Вета.

Алексей помолчал, будто подбирая слова.

— Мне надо было сделать еще один материал о тебе. Редактор откуда-то выкопал номер французской газеты, где мы сфотографированы вдвоем, и решил, что между нами что-то есть. Он думал, мне будет нетрудно выпытать у тебя еще кое-какие пикантные подробности твоего восхождения на Олимп.

— Почему же ты не выпытывал? Боялся, что я еще не пришла в себя после первого раза?

— Увидел твое выступление. Ты меня еще в Париже этим зацепила, а потом я и вовсе голову потерял. Никакой грязи здесь не было и быть не могло, а придумывать ее самому уже не хотелось. Перебесился, что ли…

— Не верю ни одному твоему слову! — вдруг обозлилась Вета, колотя кулачками в сильную грудь Забродина. — Отпусти меня, отпусти сейчас же! Зачем ты к родителям приезжал, наврал им? Что тебе надо от меня?

— Веточка, ты же сама говорила, что хочешь с ними помириться. Я был проездом в вашем городе, ехал на родину. Решил зайти к ним, просто поговорить, даже не надеялся, что мне удастся повлиять на них. Здорово, что вы помирились. Я рад за тебя, правда, страшно рад!

— Подавись своей радостью! — снова взбеленилась она.

В его глазах все так же прыгали задорные чертенята, и Вете было ясно, что эта беседа, такая долгожданная, такая важная для нее, Тобольского всего лишь развлекает. Он потешается над ней, водит за нос словно ребенка.

— Ну не кричи, пожалуйста, — уговаривал тем временем Леший, — а то мне просто придется заставить тебя замолчать.

Она насторожилась, замерла, как пантера перед прыжком.

— Рискни.

И за секунду до того, как его губы встретились с ее, Веточка истошно завопила:

— Не надо!

Инстинкт самосохранения подсказал ей, что, если Алексей поцелует ее, она пропала навеки. Один поцелуй, тот, о котором она мечтала бессонными ночами, тот, за который заранее себя презирала. Один поцелуй — и ей уже не выкарабкаться.

— Полное дежа вю, — тихо прокомментировал ее вопли Алексей и, обняв крепче хрупкое, нежное тело, все-таки накрыл ее рот губами. Действительно, не выбраться.

Веточка обмякла, но уже через секунду вцепилась в плечи Алексея с такой силой и надеждой, что его губы стали нежнее, а поцелуй из средства укрощения превратился в неиссякаемый источник наслаждения. Все крепче, все глубже и настойчивее. Уже обоим не хватало дыхания, уже не хватало самого поцелуя, чтобы выплеснуть чувства, овладевшие обоими.

Алексей оторвался от девушки с явной неохотой, ловко подхватил ее на руки и понес к воротам.

Она молчала, дрожа в его объятиях.

— Ты что, замерзла?

— Нет, нервничаю. Лучше поставь меня.

— Забудь об этом.

Не выпуская ее из рук, он отпер ворота, завел машину, на которой приехал сюда вместе с Петром, и только тогда освободил Веточку, усадив на переднее сиденье рядом с собой.

— Я тебя ненавижу, — прошептала она, счастливая до безумия.

— Ты тоже мне небезразлична, — усмехнулся он.

— Думаешь, ты такой неотразимый, что все бабы так и сыплются тебе в койку, да? Я не такая, и не мечтай об этом.

— Вообще-то я мечтаю совсем о другом.

Он закурил, дал прикурить и Веточке. Было бы трудно объяснить то, что происходило с ними. Она не думала ни о чем, но бесконечные вопросы, которые измучили ее последнее время, сейчас всплывали сами по себе. Он злился на свою несдержанность и одновременно благодарил судьбу, что та вновь свела его с этой необыкновенной девушкой, перевернувшей все его понятия о жизни.

— Выходи. Надеюсь, мне не придется гоняться за тобой по всему поселку?

— Смотря какие у тебя планы на будущее. — Вета улыбнулась ему, окончательно забывая, что их свело и все последствия этого знакомства.

— Завести собачку, золотую рыбку в аквариуме и четверых ребятишек. А еще написать книгу, например о вкусной и здоровой пище, — перечислял Алексей по дороге к дому.

Вета удивилась, что он помнит такие мелочи. Может быть, не все так ужасно, как ей казалось? В конце концов, она ведь решила завоевать его, не так ли? Сейчас самый что ни на есть подходящий момент.

В доме было темно и тихо. Пока Веточка, натыкаясь на мебель, пробиралась в комнату, Алексей нашел свечи.

— Я сегодня романтически настроен, — пояснил он, расставляя их повсюду, — иди сюда.

Она только этого и ждала, ждала всю жизнь и все прошлые жизни. И какая, в сущности, разница, что их свело, что было между ними до этого момента.

Миг счастья, которому Вета не могла поверить, растянулся в ночь любви. И когда в складках гардин запутался первый солнечный луч, в комнате на краю света бились тихо и спокойно два влюбленных сердца, утомленные своей собственной музыкой и уверенные в том, что она будет звучать еще долгие годы.

— Ты спишь? — едва шевельнула губами Веточка.

— Нет, есть хочу.

Он почувствовал ее улыбку и ласковыми руками прижал еще крепче к себе гибкое, маленькое тело.

— Не вставай, я сейчас.

Она смотрела, как он двигается в полумраке — такой большой, такой сильный, — и поражалась, сколько нежности, сколько заботливого тепла было в каждом порыве крутых бедер, крепких ладоней, обветренных, сухих губ.

Он вернулся, и вместе с ним на кровати появился маленький поднос, уставленный фруктами и бутербродами.

— Может, свет включить?

— Не надо, я так дотянусь.

Но Веточке не пришлось дотягиваться. Алеша кормил ее с рук, аккуратно очищая бананы и киви, отламывая кусочки хлеба с сыром и дразня виноградными гроздьями. И если раньше подобная процедура вызвала бы у Веты презрительную ухмылку и возмущенные возгласы типа «Что за сюсюканье?!», то сейчас она с удовольствием подчинялась Алексею. Даже игрой это было бы назвать трудно — такими естественными казались эти минуты, эти мимолетные касания пальцев и губ, неторопливые движения, прикасающиеся друг к другу тела и ласкающие взгляды.

— Ой, это твой или мой? — спросила Вета с набитым ртом, когда внезапно раздался писк мобильного.

— Сейчас проверим. — Алексей пошарил рукой по полу, пытаясь отыскать в груде одежды телефон.

— Свой я нашел, — усмехаясь, сообщил он, — но пищит не он А может быть, ну их на фиг? Давай твой даже искать не будем!

Алеша потянулся поцеловать Веточку, но опрокинул поднос, одновременно задевая ногой одежду, в которой только что копался, и наткнулся пяткой на телефон.

Вета хохотала, утопая в фруктовом море. Телефон все не умолкал.

— Ну что за люди! Шесть часов утра, — корча страшные рожи, возмущался Алеша.

— Давай его сюда, — сдалась Веточка, и Алексей с кислым выражением лица передал ей мобильный.

— А, мам, привет, ты что так рано? Не сможете приехать? Ну ладно, ничего страшного.

У мамы был довольно странный голос, быть может, просто сонный. Веточка не придала этому никакого значения. Веточка была ужасно занята, пытаясь не потерять нить беседы в связи с тем, что губы Алексея будто рассеянно и легко блуждали по ее телу. Эти касания становились все настойчивее, все тяжелее, и Вета, извиваясь, судорожно соображала, продолжать ли разговор или, наплевав на приличия, отключить телефон. А заодно вырубить электричество, заколотить окна и забаррикадироваться. Однако внешний мир упорно не желал оставить их в покое, голосом матери возвещая о чем-то страшном.

— Погоди, мам, я ничего не понимаю, — жалко пробормотала Веточка и, срываясь на крик, позвала: — Алеша!

Он был рядом, слава богу, он был рядом!

— Что случилось? Что? — Алексей вырвал из ее оцепеневших пальцев трубку. — Ираида Петровна, в чем дело? Да, это Алексей. Неважно, неважно это сейчас, скажите, что произошло? Инфаркт? Откуда вы звоните? Мы едем.

Вета словно неваляшка раскачивалась в постели. Ни слова не говоря, Алексей натянул джинсы, рубашку, быстро одел девушку и на руках вынес ее во двор. Свежий воздух немного привел ее в чувство, и слезы, до сих пор безмолвно блестевшие в ее глазах, освободились, хлынули наружу. Алеша протянул ей платок.

— Все поправимо, малыш. Люди переносят по нескольку инфарктов и преспокойно живут дальше. Иди в машину, я открою ворота.

Голос его звучал жестко, и Вета, не посмев ослушаться, двинулась по направлению к гаражу.

На полпути она остановилась, обернулась к нему с такой надеждой во взгляде, что Алексей содрогнулся.

— Я только что помирилась с ними. Он не может со мной так поступить, не может!

— Успокойся! — Ласковые, сильные ладони взяли ее лицо в плен. — Перестань думать только о себе! Помирилась она! Разве это сейчас важно? У твоего отца инфаркт, и это, поверь мне, страшно, но не смертельно. Он сильный мужик…

— А вдруг… — всхлипнула она, — вдруг мама мне просто не сказала и он уже… может быть…

— Хватит! Чего ты себе напридумывала? Иди в машину. — Он легонько подтолкнул ее и уже на ходу бросил: — Застегнись, еще простудишься.

Она застегнулась. После его слов стало спокойнее, но Веточка вдруг на самом деле почувствовала себя эгоисткой, она ведь думала только о том, насколько несправедливо обошлась с ней жизнь, отнимая отца. А еще подозревала, что мать не сказала ей всей правды. Вета попробовала взять себя в руки и рассуждать здраво: в конце концов, Алексей прав — у папы просто прихватило сердце, и это не смертельно, это не трагедия, не беда, а только несчастье, с которым они все вместе справятся.

— Алеша, мы ведь справимся? — тихо спросила она, когда он вывел машину на шоссе.

— Да. — Она мельком заметила, какое у него сосредоточенное лицо. — Я позвонил Петру, он предупредит твоих, чтоб не волновались. А мы сейчас первым делом заедем ко мне, так что не пугайся.

— Куда это к тебе? — не поняла Вета.

— В мой родной город. Точнее, городок. Я ведь жил совсем близко от тебя, в Кузнецке, странно, что мы не встретились раньше.

— Странно, — согласилась она, чувствуя легкое головокружение от таких новостей, — а зачем мы сейчас к тебе поедем?

Машину слегка занесло на повороте, и Алексей ответил не сразу.

— Извини, дорога очень плохая, размыло все вокруг. А заедем мы за Илюхой, очень классным специалистом в области кардиологии. Нам ведь пригодится специалист, а?

Вета кивнула, но, сообразив, что Алексей не видит ее, внимательно следя за дорогой, поспешно ответила:

— Конечно, пригодится. Ты здорово это придумал.

Алексей, не глядя, протянул руку и ласково взъерошил ее чубчик. И следующие минут пятнадцать он развлекал Веточку рассказами о своей бурной молодости, когда дружба с Ильей и Николаем только-только зарождалась, когда они вместе сбегали с уроков и репетировали в старом сарае, играя на гитарах известные шлягеры, когда устроили на выпускном балу свой первый концерт, когда гуляли на свадьбе Илюши, отмечали первую публикацию Алексея, провожали в армию Кольку. Веточка смеялась и не подозревала, каково ему сейчас. Машину кидало из стороны в сторону на расхлябанном, мокром шоссе, Алексей плохо знал эту трассу, плохо видел, к тому же его мучили сомнения по поводу того, удастся ли застать друга дома. Блестящий врач Илья Оскуденко редко сидел сложа руки. Стараясь ничем не показать своей озабоченности, Алеша изо всех сил поддерживал в Веточке уверенность, что все будет хорошо, не давая ей ни на минуту вернуться к мыслям об отце. Ему это удавалось, девушка расслабилась и даже наслаждалась поездкой, внимая голосу любимого. В какой-то момент она не удержалась, протянула руку, чтобы дотронуться до его щеки.

— Уже колючий, — удивленно и нежно заметила — Вета.

Алексей рассказывал о чем-то и, выехав на мост, смолк на полуслове, теряя голову от ее прикосновения, от ласкового недоумения в ее голосе.

— Что? — Он развернулся к ней и мигом потерял самообладание, наткнувшись на ее взгляд: столько любви было в ее глазах. И вдруг раздался страшный грохот. Веточка, теряя ощущение реальности, увидела, как земля и небо слились в единое целое. Съехав под откос, машина кувыркнулась несколько раз, разбрасывая комья грязи, и встала на колеса. Темнота постепенно накрыла все вокруг, и грозную, густую тишину нарушал только звук работающего двигателя.

Веточка не приходила в сознание несколько суток, и только однажды, когда где-то рядом прозвучало имя Алексея, она слабо вздохнула и заплакала, не открывая глаз. Ираида Петровна с ужасом смотрела, как безмолвные слезы катятся по лицу дочери. Врач тут же выпроводил женщину из реанимации.

— Состояние стабильное, и одно только это внушает надежды, — приговаривал он, ведя Ираиду Петровну под руку, — а вам нужно отдохнуть…

Постаревший, какой-то потрепанный Александр Ильич ждал жену в коридоре.

— Никаких изменений, — сообщил доктор, передавая Ираиду Петровну с рук на руки.

— Она плакала, она услышала меня, — пробормотала та, устремляя на мужа умоляющий взгляд, — я рассказывала ей про Алешу, ты же знаешь, я все ей рассказываю, и она, наконец, услышала. Она поняла меня. Доктор, она поняла меня!

— Тихо, тихо. — Муж прижал ее к себе и вопросительно посмотрел на врача.

Тот кивнул.

— Такое случается. Иногда шок или просто сильное потрясение, услышанные новости дают реакцию. Я ведь говорил, что из комы можно выйти в любой момент.

— Тогда, может быть, нам почаще разговаривать с ней?

— Хорошо, мы подумаем, — неторопливо произнес врач, — вы зайдете к Забродину?

— Да, обязательно, — закивали Титовы.

Алеша лежал уже в обычной палате, проведя в реанимации первые несколько часов после аварии. Он быстро шел на поправку, хотя переломов и вывихов было предостаточно, не говоря уж о внутренних повреждениях. Но врачи были настроены оптимистично, предстояло долгое, мучительное лечение, но главное, тут все было просто и ясно, тогда как состояние Веты вызывало массу вопросов. Девушка почти не пострадала, но в сознание ее не могли вернуть ни современные препараты, ни даже знахари, к которым прибегли отчаявшиеся родители.

Титовы задержались у Алексея часа на полтора, обсуждая состояние дочери с ним и Руденко, который очень сблизился с юношей за это время. Сначала тренер настороженно относился к журналисту, но постепенно проникся к нему доверием. Он узнал о жестких условиях контракта, по которому Алексей сотрудничал с одной из столичных газет, и вполне понимал, что молодому человеку ничего не оставалось, как хитростью и обманом выманивать сведения о жизни звезд, чтобы удержаться на работе. Конечно, тренер не одобрял подобный образ жизни, но был достаточно мудрым человеком, чтобы уважать право выбора других. К тому же было ясно, что за последнее время Алексей изменился настолько, что пути назад для него не существовало. Борис Аркадьевич знал прежнего Забродина только по скудным рассказам Веты да газетным материалам, теперь перед ним был серьезный, чуть насмешливый парень, немного замкнутый, немного угрюмый для своего возраста. Но это было не удивительно, имея в виду, что ему пришлось пережить. Борис Аркадьевич видел, как мучается Алеша из-за того, что случилось, хотя вслух он никогда не винился, не каялся со слезами на глазах, как когда-то Кира. Она и сейчас умудрилась придумать себе вину, не уставая делиться со всеми своей «преступной» безалаберностью. Дескать, если бы ей было известно о поездке подруги, то она бы отговорила Веточку, и ничего, ровным счетом ничего бы не случилось. В ее раскаянии и покаянных речах тренеру слышалось столько пафоса, что он стал сомневаться в искренности бывшей гимнастки. Из всего на свете эта особа извлекает выгоду для себя, думал Борис Аркадьевич. И тут же, оправдывая подругу своей воспитанницы, рассуждал, что стремление Киры оказаться в центре внимания вполне объяснимо. Другим способом у нее это не получается, вот она и кричит на весь белый свет о своей вине, о том, что не уберегла, недосмотрела… Впрочем, не только Кира увлекалась подобными речами. И жена Бориса Аркадьевича, и родители Веточки часто заводили разговор на эту тему, не уставая корить себя. Ираида Петровна первые часы после известия об аварии вообще чуть не лишилась рассудка. Ведь именно она сообщила Вете о несчастье с отцом, который, кстати сказать, вполне нормально себя чувствовал после инфаркта.

В его возрасте, с его работой, предполагающей сидячий образ жизни, сердечный приступ вовсе не удивителен, учитывая, что недавно он пережил такую радость, как примирение с дочерью. А ведь сильная радость — это тоже стресс для старого человека. В тот момент мать Веты ужасно перенервничала, и бедную женщину нетрудно понять, ведь она осталась одна, вся ее самоуверенность мигом исчезла, уступив место растерянности. Отсюда и та преувеличенность опасности, угрожающей отцу, о которой Ираида Петровна поведала дочери. И только теперь перед лицом истинной беды Ираида Петровна словно окаменела. Доктора стали для Титовых ангелами, на которых они не уставали молиться. И Александр Ильич, и его супруга знали каждого врача, имеющего хоть малейшее отношение к их дочери, знали все о нем и малейшее изменение в выражении лица доктора встречали с надеждой. Но, увы, успокоительно-бодрые прогнозы врачей никак не вязались с их тревожными взглядами.

— Ладно, Алексей, я пойду, — поднялся Борис Аркадьевич, — держись.

Тренер попрощался с Титовыми и вышел, у регистратуры он неожиданно столкнулся с Кирой и Максом. Хореограф несколько раз уже был в больнице, стараясь пробиться к Веточке, и Борис Аркадьевич, узнавая о каждой такой безуспешной попытке, не знал, радоваться ему или огорчаться. Как говорили врачи, гимнастка могла очнуться внезапно, без каких-то внешних причин, но возможен был и такой вариант, что внешние возбудители оказали бы свое воздействие. Например, Макс с его навязчивым желанием вернуть любовь Веточки. Вдруг у него получилось бы вызвать у нее реакцию, пусть негативную, зато реакцию. Размышляя об этом, Борис Аркадьевич почти тепло поздоровался с ним и кивнул Кире.

— К журналисту заходили? — спросила она с ехидной ухмылкой. Как и все ухажеры Веты, Алексей ей не нравился, и скрывать этого она не желала, хотя навещала его с завидным постоянством, не обращая внимания на обидные подколы Забродина. Алексей, конечно, понимал, что девушка ревнует Веточку к нему и, несмотря на признание собственной несуществующей вины, большую ее часть возлагает на него.

— Да, побыл у него немного. К Веточке меня не пустили опять, — признался Борис Аркадьевич, — так что можете не стараться.

Последние слова относились к Максиму, но тот сделал вид, что не слышит.

В коридоре молодые люди разошлись, Кира направилась к Алексею, а хореограф решительно шагнул в кабинет лечащего врача гимнастки. В очередной раз, потерпев фиаско, Максим и бровью не повел. Взгляд его был полон готовности на любое безумство. Не зря ведь он отирался в больнице все свободное время, изучая ходы и выходы, подкупая медсестер сладкими улыбками и мелкими подношениями. Время пришло, ему не терпелось увидеть Вету, настолько не терпелось, что даже палату Алексея он обошел вниманием. Хотя искушение посмотреть на соперника, почти беспомощного, искромсанного хирургами вдоль и поперек, тоже было велико.

Кира провела в палате Алексея несколько минут, при родителях Веты она смущалась высказывать свое мнение о журналисте. Им он нравился, и девушка не хотела идти на открытый конфликт. Поэтому она быстренько ретировалась, оставив после себя пакет сока и слабый аромат духов. У палаты Веточки она нерешительно остановилась, оглядываясь.

— У нее сиделка, — тихо и неожиданно прозвучал за спиной голос Макса, — так, блин, и сидит, будто приклеенная.

— Я же тебе говорила, — зашипела Кира, — не все так просто…

Максим тяжело дышал, сжимая кулаки.

— Пойдем, пойдем отсюда, — потянула его за рукав девушка, — успеешь ты еще на нее наглядеться.

Совершенно неожиданно из-за угла появился Алексей. Он остановился перед парочкой, опираясь на костыли, и насмешливо изучал Максима.

— Тот самый танцор? — уточнил он, переводя взгляд на Киру.

— Да, это я. — Макс выпятил грудь. Со стороны зрелище выглядело довольно забавно, но ему это и в голову не пришло.

— Мы уже уходим, пока, — пробормотала девушка, исподтишка подталкивая своего спутника в бок.

— Да? — Алексей сделал удивленное лицо. — Что так скоро?

— Не твое дело, сопляк, — фыркнул Максим, — хромай-ка лучше отсюда. Тоже мне герой-любовник!

Кира, нервно покусывая губы, наблюдала за мужчинами. Безошибочно определив в лидеры Алексея, спокойного и уверенного в своей силе, она заранее жалела хореографа, который по-петушиному рвался в бой.

— Ты чего здесь делаешь, дядя? — Презрительно изогнутые губы Алексея угрожающе сжались в одну линию. Но сам он все еще не двигался с места, замерев, словно перед прыжком.

— Максим, пошли, — попыталась встать между ними Кира.

— Иди, я тебя догоню. — Макс решительно шагнул к журналисту. — Тебе что, салага, жить надоело?

И… тут же поплатился за свои слова. Ловким и неуловимым движением здоровой ноги Алексей опрокинул соперника на пол.

— Что здесь происходит? — вяло поинтересовалась появившаяся ниоткуда медсестра. — Я сейчас охрану позову.

Кире пришлось взять над ней временное шефство и увести с поля боя, чтобы окончательно успокоить. Пока девушки, уединившись в каком-то пустующем кабинете, мило болтали, обсуждая тупоголовость и драчливость мужчин, Алексей внушал хореографу, как нехорошо являться к чужим невестам.

— Я ведь и побить тебя могу, — чистосердечно признался юноша, задумчиво глядя, как Макс извивается, прижатый с обеих сторон костылями, — побереги свои старые кости, сиди дома, а? Может, еще на что сгодишься. Да, и не думай, что тебе удастся проникнуть сюда незаметно. Веточку я каждый день навещаю. Ты все понял, надеюсь?

Речь Алексея текла плавно, неторопливо; словно учитель нерадивому ученику, он втолковывал Максу, что к чему. А тот, хоть и был непомерно самонадеян, сообразил, что в таком поверженном положении будет просто комично возражать сопернику. Так и отмолчался, пока Алексей наконец, не ослабил хватку. Вскочив на ноги, Макс первым делом отдышался. Глядя исподлобья на Алексея, хореограф попятился и, сверкая глазами, прошипел:

— Это моя девушка! И тебе придется с этим смириться, жалкий сопляк!

Алексей только ухмыльнулся. Не замечая опасности в его взгляде, Макс продолжал угрожать, брызжа слюной и размахивая руками. Им настолько овладело желание доказать всему миру, и в первую очередь этому журналисту, будто Веточка принадлежит только ему, Максиму Полянскому, что никакие разумные доводы не могли его остановить. Казалось, он сейчас лопнет от накопившейся желчи — ядовитой смеси зависти, гнева, вожделения. Алеша не собирался выслушивать бредни хореографа и, в конце концов, повторил свой ловкий прием. Макс снова оказался на полу, извергая проклятия.

Тут снова появилась Кира.

— Да перестаньте же вы!

— С удовольствием, — весело согласился Забродин, брезгливо отодвигаясь от поверженного соперника, — собери-ка вот это сокровище, и. проваливайте.

— Мы еще встретимся! — не сдержался от прощальной реплики Максим.

— Кира, — неожиданно окликнул девушку Алексей, не обращая внимания на злобные выкрики хореографа, — ты бы завела себе другую компанию, что ли. Хотя вы стоите друг друга, но у тебя еще есть шансы стать нормальным человеком…

— Очень остроумно, — фыркнула та, подталкивая Макса к лифту, — не могу же я бросить человека в беде. И не смотри так на меня, не испугаешь. Я совершенно не виновата в том, что Максим по-прежнему любит Веточку и хочет ее вернуть, мне просто обидно за него. Ведь ты, Забродин, и мизинца его не стоишь! Хоть и дерешься классно! Пойдем же, Макс!

— Почему вам тогда не соединить свои сердца, Кирюша? — насмешливо бросил им в спину Алексей и толкнул дверь в палату любимой девушки.

Кто сказал, что мужчины не плачут?! Быть может, это придумано представителем сильного пола, который никогда не любил, не страдал и не чувствовал боли сильнее и глубже, чем боль от укуса комара. Мужские слезы не редкость и не слабость, как думает большинство. И все же Алексей стыдился своих слез.

— Да, я плачу, — признался он как-то, сидя на кровати рядом с неподвижной Веточкой, — плачу, малыш, как это ни прискорбно. Я знаю, я сильный, и ты сильная, и мы справимся, и эти слезы я буду вспоминать потом со смехом. А сейчас мне стыдно. Прости меня, малыш…

…Прости меня, малыш…

— …Мужчина всегда виноват перед женщиной. В чем? Почему? Я не знаю. Я прошу прощения за то, чего не сделал когда-то, прошу прощения у тебя, любимая. Что не разглядел и не понял тебя раньше, сразу. Ты летала над ковром, над зрительным залом, над всей Вселенной и казалась загадкой, а я не люблю загадок, я не верил в них. И я не поверил в тебя. Я думал, ты невозможна такой, какой я тебя представлял. Я винил во всем свое проклятое воображение и злился, я запутался, любимая. Прости, кажется, я говорю сумбурно. Не знаю, поймешь ли ты меня. У нас будет время это выяснить, Веточка.

— …Здравствуй, малыш. Ты сегодня отлично выглядишь. Тебе привет от мамы и папы и от Бориса Аркадьевича с тетей Ларой. А еще, угадай, от кого? От Валеры, мы сегодня с ним познакомились. Он просил передать, что скучает по тебе. Знаешь, милая, он хороший парень, но почему-то у меня руки чешутся набить ему морду. И это никакая не ревность! Если ты так думаешь… В общем-то, может, ты и права…

— …а Тамара Ивановна достала какие-то суперсовременные лекарства и теперь со страшной силой напирает на наших эскулапов, чтобы они разрешили ей тебя повидать. Понимаешь, солнышко, все по тебе очень скучают… Ты уж постарайся, малыш… Извини, не обращай внимания.

— Я люблю тебя, Веточка, — говорил он ей и целовал бесчувственные пальцы, губы, ложбинку на шее.

Входила сиделка, хмурилась. Жалко было Алексея, жалко Веточку, жалко саму себя, потому что, если начальство узнало бы о том, что она впускает в палату постороннего, плакала ее работа. Но женщина шла на этот риск. И каждый день, по нескольку раз, Алексей проникал в отделение шоковой терапии, чтобы пару минут провести у постели любимой. Между тем время шло. Врачи не разрешали забрать Веточку домой, объясняя это тем, что в ее состоянии нужен не только постоянный уход, но и неусыпный, профессиональный контроль. Вета давно стала темой для разговора среди медиков. Иных интересовала ее необычная судьба, другие только экспериментировали, используя больную в качестве подопытного кролика. Веточке было безразлично и то, и другое.

Забродин смотрел на ту, чье тело еще недавно было так подвижно и гибко, и сияли глаза, и смеялись губы, и даже в каждой слезинке было столько жизни, столько энергии и страсти, что невозможно было осознать сегодняшнюю страшную реальность. Изо дня в день бесчувственная кукла, в чьей груди билось сердце Веты, вызывала у Алексея нежность и неприятие одновременно. Сам он шел на поправку, и врачи обещали к осени выписать его, собранного буквально по кусочкам. А пока в палате Алексея постоянно толпился народ. Шушукались Ираида Петровна и жена тренера. Сплетничала Кира. Уютно пристроившись на стульчике в уголке, дремала совершенно седая Тамара Ивановна. Похудевший, небритый Руденко вяло спорил с племянником и время от времени похлопывал по спине сгорбившегося рядом с супругой Александра Ильича. Эти люди уже почти лишились надежды, и если улыбка случайно касалась их лиц, казалось, будто заблудившийся солнечный луч безуспешно пытается найти дорогу в темноте ночи.

— Ой, ты меня напугал, — прошипела Кира, наткнувшись в коридоре на Максима, — что ты здесь делаешь?

— Ты знаешь, — тихо ответил он.

Девушка вцепилась в лацканы его пиджака.

— Ты с ума сошел, мы же договорились! Еще не время.

— Я не буду больше терпеть. — Он вырвался и помотал в воздухе большой сумкой. — У меня уже все готово.

— Дурак, — снова, будто разъяренная кошка, зашипела Кира и подтолкнула Макса к черному выходу на лестницу между этажами, — давай спокойно поговорим.

— Брось, — ехидно ухмыльнулся он, — мы уже сто раз обо всем говорили. И я понял, что если не возьму все в свои руки, то просто ничего не произойдет. Ты водила меня за нос, не так ли?

— Ничего подобного! — возмутилась Кира. — Я хочу тебе помочь, но ведь ты знаешь, как это рискованно. Это почти киднепинг.

— Я знаю.

Кира рассматривала его с ужасом. Она жалела Макса, ведь сама не раз обжигалась в любви, но такой страсти никогда не испытывала. Казалось, Максим готов на все, лишь бы заполучить возлюбленную в свои объятия. И Кира поддерживала его, помогала, хотя видела, что чувство это уже превратилось в болезнь, своеобразную патологию, с которой нужно бороться, а не поддерживать.

— Послушай, Макс, ты ведь не справишься один…

— Поэтому я пришел за тобой, подружка. Ты же обещала помочь.

— Да, но… Сейчас я не готова. Титовы здесь, и Руденко тоже.

— Вот ты о них и позаботишься, а заодно присмотришь за этим паршивым журналистом. Возвращайся туда.

— А ты? Как ты справишься с сиделкой?

Максим молча достал из сумки докторский халат, накинул его и повязал на лицо белую повязку.

— Ну как?

— Она не поверит.

— И не надо. Я все предусмотрел. — С этими словами он извлек из сумки пузырек с хлороформом. — Твоя идея, помнишь?

Кира только беспомощно застонала. Она знала, что когда-нибудь Макс решится на это, но в душе все-таки надеялась, что у него не хватит смелости. Однако этот обезумевший влюбленный, казалось, потерял остатки разума.

— Ну же, возвращайся к писателишке! Встречаемся у меня.

— Погоди, Максим…

Но он уже исчез за дверью.

В палате было очень тихо, только едва слышное дыхание Веточки нарушало эту звенящую тишину. Ухмыляясь, Максим подошел к ее постели, брезгливо обойдя убаюканную хлороформом сиделку.

— Вот мы и встретились, вот и встретились.

Вид совершенно беспомощной, неподвижной девушки кружил ему голову, и Максу стоило большого труда не наброситься на нее прямо сейчас. Он медленно присел напротив Веты в кресло-каталку, которую выпросил у здешней медсестры на несколько минут, якобы для того, чтобы перевезти в другую палату свою парализованную сестру. Глядя на Веточку, Макс потерял ощущение времени, забыл, зачем пришел сюда, забыл все на свете.

— Как я скучал по тебе, не представляешь! Как я хотел обнимать, ласкать тебя, моя драгоценная! Теперь мы всегда будем вместе, и никто нам не помешает. Даже твой проклятый журналист! Слышишь, он не увидит тебя больше!!!

Макс перевел дыхание, пытаясь успокоиться. Лоб его покрылся испариной, пальцы нервно сжимали подлокотники кресла.

— Давай же, приходи в себя, маленькая сучка! — истерично выкрикнул он. — Я многое должен тебе рассказать.

Он придвинулся к ней ближе, склонился над бледным осунувшимся лицом, которое было для него иконой и ненавистной маской одновременно.

— Красавица моя… Моя, только моя. Запомни, больше никаких тренеров, никаких выступлений. Ты никуда от меня не уйдешь, поняла? — Голос его срывался от ее близости, и мысль о том, что вся она в его власти, била в голове подобно набату. — Что я только не делал, чтобы вернуть тебя, детка! Как я устал! Ты же оценила мои подвиги, правда? Конечно, мне помогла твоя подружка, но чего стоили сами идеи, а? Я не спал ночами, придумывая, как бы тебе навредить. Дрянная девчонка, тебе всегда везло! Дело с наркотиками замяли, лекарства, которые Кира так старательно подсыпала тебе во все подряд, ты словно не замечала. Сильная, да? Но, согласись, финалгончик здорово тебя прошиб! Это тоже придумал я, Кира всего лишь исполнитель. Ты, конечно, думаешь, что она ухаживала за тобой из любви к тебе? Наивная моя девочка! Кира ненавидит тебя, слышишь, ненавидит! Так забавно было наблюдать за ней, изрыгающей проклятия и изнывающей от зависти. Вот чего ты добилась, поставив выше всего спорт, свою проклятую гимнастику. А я ведь говорил…

Он неожиданно подскочил, уловив какое-то движение сзади.

— Ты чего здесь делаешь?

В палату протиснулась совершенно бледная Кира.

— Чего ты несешь, какого черта! Я думала, вас уже нет здесь, а ты, оказывается, решил признаться во всех грехах и распинаешься перед этой куклой…

— Заткнись, — Макс побагровел от гнева, — и проваливай.

— Дурак. Сюда собираются Титовы, кажется, вместе с доктором. Господи, на фига я с тобой связалась, придурочный!

Макс не слушал ее, лихорадочно обнимая бесчувственное тело Веточки.

— Дорогая моя, потерпи еще немножко, скоро я заберу тебя отсюда. Мы уедем далеко-далеко, — он обернулся на секунду к Кире, — а тебя посадят!

— Идиот! Нашел время угрожать, мы партнеры или нет? Давай забирай ее, пошли. Да быстрее же ты!

— Не ори! Я, пожалуй, на самом деле тебя засажу за решетку. Ты мне надоела до чертиков, ты ни хрена не можешь сделать нормально! Почему ты не остановила ее раньше, почему? Ты ни на что не способна…

Кира психанула окончательно и, не думая о последствиях, залепила ему пощечину. Макс недоуменно моргнул, а через секунду заорал:

— Ты чего, сбрендила?! Я же тебе ноги вырву, коза драная!

— Я сделаю это лучше, — раздался у них за спиной голос Алексея.

— Как ты здесь оказался? — растерянно произнесла Кира. — Ты ведь пошел провожать Титовых…

— Я быстро управился, — хмыкнул Алексей, — это твой дружок нетороплив в своих грязных делишках.

Макс одним движением оборвал провода, со всех сторон окружающие Веточку, и подхватил девушку на руки.

— Нетороплив, говоришь? С дороги, все с дороги!

— У него нож, Забродин! — взвизгнула Кира, кинувшись к выходу.

Алексей сбил ее с ног и угрожающе двинулся на Максима. В глазах хореографа плескалась безумная злоба.

— Я убью ее, если ты сделаешь еще шаг!

— Ты же ее любишь, — напомнил насмешливо Забродин, не принимая всерьез угрозы сумасшедшего.

Максим, не отрывая глаз от соперника, опустил Веточку на кровать. Она безжизненно раскинулась на простынях. Мужчины замерли друг против друга, в руках Максима опасно поблескивал нож.

— Макс, остановись! — очнулась Кира.

— Заткнись! Ну что же ты, герой? — Свободной рукой Макс, не глядя, коснулся груди гимнастки. — Не можешь мне помешать, да? Она только моя!

Забродин почувствовал, как кровь бросилась в голову.

— Ах ты, ублюдок! — Скрипнув зубами, он кинулся на Максима, и тут же в уши ему ворвался пронзительный, чудесный, вибрирующий от ужаса голос:

— Алеша!!!

Максима Полянского и Киру Машкову задержали за попытку похищения, неоднократные попытки отравления и нанесения увечий. Для дачи показаний и участия в суде Веточку на время отпустили из больницы. Она была еще очень слаба и передвигалась в том самом кресле-каталке, которую позаимствовал для нее Максим. В конце августа Алексей и Веточка обвенчались.

— Я не смогу больше заниматься гимнастикой никогда, — сообщила однажды она, покинув кабинет очередного светила медицины.

Он только обнял ее. Он знал, что значит для нее спорт. Теперь ее тело не подчинялось ей, и, растерянно наблюдая за своими неуверенными движениями, бывшая «художница» теряла самообладание. Депрессия загнала ее в постель, где она проводила большую часть времени.

— Надо бороться, малыш, — уговаривал Алексей.

— Я не могу. Я не могу нормально двигаться, я не могу заниматься любовью, я не могу иметь детей. Я просто кукла!

Иногда она брала себя в руки, но разочарование было столь велико, что вновь поверить в свои силы казалось невозможным.

Однажды Алексей принес ей толстую стопку машинописных листов.

— Почитай, хорошо? — Выходя из комнаты, он обернулся. — Я люблю тебя, малыш.

Она ему не верила. Она не верила уже ничему. Но любопытство победило, Веточка потянулась к листам. «Это его работа, и я просто должна оценить ее. Он ведь не виноват, что у него осталось его любимое дело, тогда как я лишилась всего. Ладно, не ври себе. Тебе ведь на самом деле интересно».

Она начала читать:

«Тонкая, одинокая фигурка кружилась на ковре, словно перышко, подхваченное легким порывом ветра. В пустом зале было холодно, непривычно тихо…»

…Вета вышла на кухню босиком. Алексей курил, высунувшись в окно, где снег, будто сахарная пудра, осыпал все вокруг и плавали в темной воде ночного неба звезды-кувшинки.

— А где же окончание? — Веточка стояла посреди кухни, раскрасневшаяся и возбужденная. — Ты не написал самого главного.

Он грустно улыбнулся и покачал головой:

— Это должна сделать ты. Сама.

«Многократная чемпионка мира, буквально воскресшая из мертвых после страшной аварии, случившейся несколько лет назад, и завоевавшая на всех последних соревнованиях первые места, Елизавета Титова-Забродина наконец-то дала свое согласие на участие в кинопроекте Ильи Платонникова. По слухам, известный режиссер заморозил постановку фильма на несколько лет, дожидаясь, пока «художница» будет готова работать с ним. Нам удалось поговорить с начинающей актрисой.

— Елизавета Александровна, извините за нескромность, но ведь вам уже двадцать два, а это, как известно, предельный возраст для гимнасток. Наверное, поэтому вы наконец согласились на предложение Платонникова?

— Я считаю, что предела не может быть ни в чем. А что касается моего внезапного согласия на съемки, так все объясняется просто. Мой муж поработал над сценарием, ему я доверяю и знаю, что теперь картина может получиться интересной и захватывающей. Предыдущий вариант меня не устраивал.

— Вы всегда работаете с мужем в паре, если так можно выразиться?

— Скорее всего, нельзя. Мы не пара, каждый из нас сам по себе много значит.

— Выходит, вы все еще держитесь за свою независимость и главным для вас остается свобода выбора? Выбора карьеры, например?

— Мне плевать на карьеру. Я люблю свое дело, но готова попробовать другое. Это не говорит о том, что я собираюсь забросить спорт. Но теперь я не только гимнастка, я — счастливая женщина».

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.