I часть

Когда Жизель предложила мне эту работу, я сразу решительно отказалась.

Для меня это было своеобразной дикостью и унижением сопровождать богатых верховников, развлекать их в больших приемных домах и делать то, что они захотят, как безвольная игрушка. Деньги предлагались справедливые, немалые, они позволили бы мне ни в чем себе не отказывать, снять не комнату в трущобах, а целый дом в Верхнем городе и никогда не соглашаться на крысиную похлебку в тухлом баре на окраине свалки.

Жизель живет в таком режиме с моего возраста, с двадцати пяти лет. Она добилась за эти годы привилегированного статуса при дворе императора и пользуется всеми его благами, как заблагорассудится. Ей по душе такая праздная жизнь и она хочет завлечь меня туда же, оградив меня от ужасов трущоб и засыпав золотом. Если не кривить душой, я готова честно себе признаться — меня такая жизнь всегда привлекала. Всегда. Кто в здравом уме откажется от хорошей жизни? На расписные платья, уложенные волосы под диадему ручной работы, ухоженные руки без следа мозолей и отдохнувшие лица я смотрела, затаив дыхания еще с детства и пообещала себе, что через несколько лет буду находиться на этом же месте. Но не учла, каким путем я достигну свой цели. А было ли это важным?

У меня на роду было написано, что мне суждено жить в такой роскоши.

Отец родом из Верхнего города — так называют дворянскую часть столицы Мараис. Он обладает значительным влиянием в этом районе империи: занимает пост мэра, владеет двумя металлургическими заводами и обеспечивает работой большую часть жителей Нижнего города — промышленного района, населённого рабочим классом. Мать была его помощницей из трущоб, следила за оборотом документации. Насколько я помню, она очень гордилась собой, достигнув таких высот в работе, потому что мало кому удавалось просто даже постучать в дверь приемной мэра. Затем небольшая интрижка и вот, я сижу в захолустном баре и думаю, как закрыть долг по комнате, потому что хозяйка места, которое я вынуждена называть своим домом, грозилась натравить на меня двух своих тупых сынков, если я не отдам десять тысяч физов до конца недели. А до конца недели осталось три дня.

В то же время отец даже не знает о моем существовании. Точнее, о существовании знает, но кто я, как меня зовут, мальчик я или девочка — ничего.

Мой папаша вышвырнул маму, как только она пришла к нему с животом наперевес. Для него это был такой шок, будто он впервые в жизни узнал, что от секса бывают дети. Уважаемый, влиятельный мужчина, любимец Верхнего города… не смог удержать свой хрен в штанах. А когда последствия постучались в двери, выкручивался так, как умеют только богатые верховники: быстро, подло и без следов.

Мама после этого унижения держалась на сбережениях, какое-то время ещё старалась не упасть лицом в грязь. Но медленно теряла позиции. Её попытки устроиться на работу снова и снова разбивались о вечно болеющего ребенка в моем лице. Никому не нужен работник, который то опаздывает, то уходит раньше, то приводит с собой ребёнка на смену. Она даже пыталась снова попасть в Верхний город — хотя бы на должность уборщицы, — но папаша, будучи тем ещё благодетелем, сделал всё, чтобы ей туда дорога была закрыта навсегда.

Для нее это было невероятным унижением! Я не могу сказать наверняка, что причина была в этом, но я видела, как ситуация, в которой она оказалась, разъедала её.

Последним местом её работы стал этот самый бар, в котором я сейчас сижу. Тогда он был другим, конечно. Здесь пахло горячим хлебом, а не прокисшим спиртом и потом. Здесь ещё не витал этот запах безысходности.

Один из постоянных клиентов — тот, что вечно пялился на неё, оставляя в чаевых мелочь и слюни, — однажды напился до бесчувствия. И изнасиловал её. Пока она, как обычно, выносила мусор за угол после смены. Никто ничего не видел. Никто не помог. Никому не было дела.

Жизель потом сказала: «Несчастная женщина». Это была смерть, растянутая на месяцы. Смерть, которая начиналась с грязного переулка, а закончилась гнилым матрасом в комнате, где она, в лихорадке, умерла от сифилиса. Когда, казалось бы, вся жизнь ещё впереди.

Жизель, кстати, предлагала ей работу. Такую же, какую потом предложит мне. Но мама отказалась. Сказала, что это ниже её достоинства. Ниже. Я долго об этом думала. Очень долго. И каждый раз возвращаюсь к одному и тому же вопросу: а стоило ли?

Стоило ли умирать в одиночестве? Стоило ли терпеть всё это ради какого-то «достоинства», о котором в этом городе вспоминают только на похоронах? Лихорадка, которая жарила её изнутри. Сыпь, расползающаяся по коже, превращающая её в ходячего мертвеца. Она перестала быть собой задолго до смерти. И я смотрела на это. Молчала. Запоминала.

С тринадцати лет я принадлежу только себе. Моим постоянным пристанищем осталась та самая комната, где мы жили с мамой.

Поначалу было невыносимо тяжело. Тоска, казалось, уничтожала меня. Ночами, лежа в темноте, я молча взывала к Святому Роду, умоляя объяснить, за какие такие грехи Он забрал мою мать и оставил меня — ребёнка — в одиночестве скитаться по жизни.

Со временем пришли первые уличные драки, перепалки с сыновьями хозяйки, тайные подростковые общества. Всё это вытаскивало меня из вязкой печали и понемногу закаляло. Я становилась твёрже, злее, сильнее. Эмоционально несгибаемой.

Жизель всегда была где-то рядом. Наблюдала, помогала, но никогда не показывала мне Верхний город. Только рассказывала — урывками, сказочно, почти с вызовом. Иногда, в порыве подростковой злости, не в силах сдерживать эмоции, я кричала на неё, умоляла: почему ты каждый раз оставляешь меня здесь? Почему не забираешь с собой?

Но в ответ — лишь молчание. Или короткое, обидно холодное: «Ещё не пришло твоё время».

Я злилась, кидалась вещами, огрызалась. Но с каждым годом всё больше принимала нижнегородскую реальность. Оттаивала от мечты стать богатой. Училась жить не ради неё. А просто — жить.

Нужно отдать должное Жизель, несмотря на все ее странные фразы и ограничения, она воспитывала меня уверенной в себе девушкой и позволяла самостоятельно набивать себе шишки, хотя давала мудрые советы, которые я начала понимать только со временем.

И все же не могу представить себя игрушкой в потных и скользких руках богачей.

Выйдя из бара, я медленно побрела в сторону пристани, волоча ноги по неровной мостовой. На пути мне попался одинокий дубовый лист — с тёмными краями, иссечённый временем, но всё ещё живой. Я сорвала его и начала крутить в пальцах, разглядывая тонкие ветвистые нити жилок. Почему-то именно в эту секунду до меня дошло: мои принципы… начали рушиться. Не резко, не громко — нет. Они осыпались во мне, как известь с потолка.

Мысли о согласии на предложение Жизель стали приходить ко мне всё чаще — не как искушение, а как логика. Зарплаты помощницы обувного мастера едва хватало на комнату и еду. Какие там увлечения, какие покупки для души? Даже лишняя булочка — уже роскошь. И это в самом «приличном» районе Нижнего города. В другие — те, что пахнут крысами и дешёвым спиртом — соваться я не хотела.

Я заметила, что стала невольной тенью портовой жизни. Время от времени приходила сюда — просто сидеть. Удобно устроившись на соседнем причале, свесив ноги в пустоту, я наблюдала за тем, как пульсирует город у края воды. Пристань — это место встречи земли и моря, начало и конец любого пути. Здесь всё живёт: от крохотных рыбацких лодчонок до пузатых грузовых гигантов, что оседают у пирсов. Грузчики, механики, моряки — все сновали по своим делам, кипело движение, гудели голоса, трещали лебёдки, пахло солью, железом и потом.

И вот я сидела среди всего этого, почти растворившись, почти никому не нужная. И задавала себе один-единственный вопрос:

Что мной движет на самом деле?

Любопытство? Интерес к тому, как живут те, кто давно вылез из грязи?

Или — жажда праздной жизни… купленной ценой собственного тела?

— Офелия!

Я дернулась от неожиданности и выронила лист дуба в море.

Охвативший пристань крик принадлежал моей соседке по комнате — Кристе.

Кстати, уже, бывшей соседке.

Проблемы с активным раздумыванием над предложением начались еще из-за того, что она решила принять такое же от Жизель и теперь переезжает в апартаменты, которые уцепила в Верхнем городе на деньги богачей. Сказки про свои похождения она рассказывала дивные, но ровно такие же дивные, как и ужасы. Страшнее сифилиса, наверное, богатые мужчины и женщины. Даже коллекторы и парочка душных сынков хозяйки по сравнению с ними — мошки. Хуже всего, когда люди имеют все и не знают, чем заполнить дыру в своей душе.

Лицо Кристаны светилось лучезарной улыбкой, словно солнце само заблудилось в её румяных, чуть полных щеках. Взбалмошный морской ветер, постоянный спутник пристани, играл с её пылающими, словно закатные огни, волосами, взбивая локоны в дикие вихри, из-за которых яркие лучи солнца, переливаясь, мелькали между кудрями.

Она всегда умела подчеркивать свои пышные формы — ремни, ленты, даже простые верёвки, умело обвивавшие талию или бедра, становились частью её чарующего облика. Честно слово, с каждым её появлением на улицах за ней словно тянулся шлейф из восхищённых взглядов и слюней — вся пристань будто затаив дыхание наблюдала, как Криста шагает, и никто не мог остаться равнодушным.

Поэтому для Кристы эта работа была не более, чем развлечением, своего рода, авантюрой. Ее девиз по жизни — «Живем лишь раз! Лучше попробовать все блага мира и умереть шлюхой, чем прожить невинной в трущобах» и я в чем-то с ней была согласна.

— Офелия, ты даже не представляешь, у кого я была прошлой ночью! — восторженно тараторила Криста, с хитрой улыбкой заправляя за ухо растрепавшиеся рыжие завитки, которые непослушно выпадали из её причёски под дуновениями ветра.

Я мысленно готовилась к очередной порции рассказов о самых разных извращенцах и странных прихотях, пока она размещалась рядом со мной на пристани, но всё же собрала себя и сделала на лице «вопросительную» гримасу — ту самую, которая говорит: «Говори, не томи».

— Я, по-моему, сопровождала твоего отца!

Поперхнувшись собственной слюной, я посмотрела круглыми глазами на Кристу, пытаясь понять, есть ли доля юмора в ее словах:

— И с чего ты это решила?

— У нас в Верхнем городе только один дед держит два завода по металлу, — самодовольно сказала девушка, продолжая сражаться с ветром в своих волосах.

— И ты с ним?.. — я прищурилась и скривилась, в надежде услышать отрицательный ответ. А может даже и нет.

— О боже! Нет! — сразу отмахнулась Криста. — Я бы в таком случае воздержалась от рассказа, — она хитро посмотрела на меня. — Или же все равно все выдала за стаканом крепкого «Бромвера».

Мы рассмеялись

— Ну, так и что? — своё любопытство я все же сдержать не могла, и Криста это прекрасно знала. Мне было интересно все из мира верхновников. Даже тот факт, что она могла переспать с моим отцом мне тоже был интересен, черт возьми!

— Он выбрал меня как сопровождение на встречу инвесторов для нового проекта в Нижнем городе. Точнее, проект тот же — заводы, но он хочет построить новый экологичный завод в Верхнем городе, а те переместить в Нижний, чтобы очистить воздух для верховников.

— Родова борода! — я схватилась за голову и посмотрела куда-то в воду, где беззаботно влачили свое существование мальки рыб. — Это сколько он тебе заплатил за молчание!

— Но слушай! — она положила руку мне на колено, словно стараясь сбить моё любопытство с пика. — У него есть протеже, преемник, который буквально занимает место первого приближенного к нему сотрудника и в случае чего, займет его должность! Я правда не знаю, насколько возможен тот факт, что он его сын или что-то в этом роде, ведь он… — она внезапно замолчала, предаваясь воспоминаниям. — Высокий, русый мужчина с пронзительными зелеными глазами, атлетическим телосложением, имеет безупречно красивые руки, носит обтягивающие штаны и имеет выпирающий…

— Ум?

— Именно! — мы вместе засмеялись.

Пока я вытерала слёзы смеха, смахивая их рукавами, Криста придвинулась ближе, словно собиралась поведать государственную тайну.

— Герцог Маркс попросил меня найти девушку, которую никогда и нигде не видели, чтобы та сопровождала его на инвестиционный вечер. Сегодня. — Голос её слегка понизился, а в глазах мелькнула смесь волнения и… стыда? — Где, собственно, двадцать процентов — это болтовня про бизнес и какую-нибудь очередную реформу угольных котлов, а всё остальное — платья, коктейли и богачи, жаждущие развлечений.

Она замялась на полуслове, чуть отвернув лицо, но потом выдохнула, будто решившись прыгнуть в прорубь:

— Он пообещал мне хороший процент от… ну, «оплаты» той девушки, которую я ему приведу. Если всё пройдёт гладко. Если ты согласишься.

Я молча прикусила нижнюю губу, и внутри меня на мгновение повисла полная тишина — даже море, казалось, стихло. Удивления не было. Такое предложение от Кристы не прозвучало как гром среди ясного неба — я прекрасно знала, в каком мире мы живём, и откуда берутся наши деньги. И я понимала её рвение.

Деньги были серьёзные.

И мне хотелось верить, черт побери, что этот загадочный «помощник герцога» не окажется очередным коллекционером женской боли, а вечер сведётся к шампанскому, красивой позе и паре пустых разговоров. Чтобы я просто была — как украшение, как картинка.

Чёрт! За один такой вечер я не просто закрою долг перед портной и хозяйкой — я смогу, наконец, выкупить эту вонючую комнату вместе с домом у старой жабы Дюплентан. И, если повезёт, даже отложу на крошечные апартаменты в Верхнем городе.

Если рискну.

Родовы подштаники, насколько же это всё заманчиво!

— Офелия, прием! — Криста помахала рукой перед моими глазами, вырывая меня из глубокой внутренней переклички с моралью и банковским счётом. — Так ты согласна?

— А какие конкретно условия? — спросила я, не сводя взгляда с одной точки, где только что в моей голове рисовались пути отступления, фальшивые простуды, внезапные смерти дальних тётушек и прочие «уважительные» причины.

— О, это мое самое любимое! — радостно хлопнула в ладоши рыжеволосая бестия, едва ли не впрыгнув в воздух. — Тебе нужно будет добраться до апартаментов, которые тебе снимут в Верхнем городе. Там тебя встретят модельеры, и всё вот это — с пудрой, кисточками и платьями. Потом за тобой приедет машина и отвезёт… во дворец.

— Куда отвезёт? — я тут же подняла глаза на нее, не веря своим ушам.

— Сам император заинтересован в проекте герцога Маркса, и он любезно предложил свою бальную залу на этот вечер, — пожав плечами Криста добавила, — якобы его интересует экологичная составляющая данной идеи для Верхнего города.

— А Барон там будет? — поинтересовалась я, предполагая, что глава Нижнего города должен быть в курсе изменений на его территории. Это серьезный шаг по изменению всего ритма жизни рабочего класса. С одной стороны, расстояние до работы может сократиться, но и заработная плата эквивалентно уменьшится. Бунты, забастовки — лишь вопрос времени.

— Думаю, безусловно, — в синих глазах Кристы на мгновение промелькнула тень сомнения, но мне кажется, что мысли у нее были такими же, как и у меня.

Я вздохнула и откинулась назад, раскинув руки и вжав шею в плечи, как будто надеялась спрятаться от всей этой красивой, блестящей и потенциально опасной авантюры.

— И всё же, звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой, — сказала я, прищурившись. — И где же подвох?

Повисла пауза. Я смотрела на неё внимательно, не моргая, словно пыталась словить дрожание губ, беглый взгляд — любую мелочь, что выдала бы ложь или утаённый факт.

Криста же выдержала взгляд с достоинством. Упрямая, нахальная, уверенная — как всегда.

В сущности, я ничего не теряю. Только, может быть, чуть-чуть потопчу собственные принципы. Если всё пойдёт не по сценарию, как я себе это сейчас рисую.

И всё же — как просто это звучит.

— Подвох только в том, что неизвестно, о чем тебя попросит этот избалованный мальчишка после банкета.

Мы расстались после детального объяснения плана действий: Криста отправит телеграмму в приёмную моего папашки — официальную, как она выразилась, с завитушками и печатью — и мы будем ждать сигнала, когда мне стоит выдвигаться в снятые апартаменты. Всё выглядело будто по сценарию: чёткие шаги, отрепетированные роли, тонкая грань между авантюрой и проституцией, которую не хотелось видеть слишком отчётливо.

Возвращаясь в комнату, я наткнулась на одного из идиотских сыночков Дюплентан — тот, что всё время шмыгает между этажами, будто охотится за крошками власти. Он крутил в руках мелкий карманный ножик, которым с невыносимо важным видом начал ковыряться в зубах, как только увидел меня.

Я фыркнула, едва сдержавшись от комментария, и уже почти прошла мимо, когда услышала фразу, брошенную мне в спину:

— Поторапливайся, а то твой дом окажется в ещё менее приятном месте.

Куда, черт побери, ещё менее приятном? Мне было даже сложно представить. Под землю? В ночлежку для помешанных? Или на дно канала?

Дверь я захлопнула с раздражением и тут же закрыла на защёлку. Треск замка был чуть ли не единственным звуком, который приносил хоть какое-то чувство безопасности в этих стенах.

Я рухнула на скрипучую кровать, будто всё это — только что услышанное, только что решённое — имело физический вес и легло на грудь.

Мне было тяжело поверить, что всё это происходит со мной. Не в книжке, не на сцене театра, не в пьяных фантазиях Кристы, а вот — тут, в моей реальности, полной пыли, вороватых мальчишек и угроз.

Во мне толкались две несовместимые мысли:

С одной стороны — да, мне хотелось новых чувств, яркости, движения. Даже если всё это приведёт к боли, к унижению, к рыданиям в подушку — я хотела почувствовать.

С другой — я чувствовала, как мне противно. Не от самого предложения. Не от дворца или ужина. А от чувства зависимости.

Я слишком долго привыкала жить, полагаясь только на себя. Любые проявления доброты, особенно от мужчин, вызывали у меня внутренний сигнал тревоги: «Осторожно, это ловушка». Даже комплименты казались купюрами, которые придётся возвращать с процентами.

И теперь, когда мне предлагают и платье, и крышу над головой, и безопасность — страшно даже подумать, чем придётся платить на выходе. Потому что бесплатных бальных зал в жизни вроде моей — не бывает.

Из головы никак не уходил уже выдуманный мной образ этого самого «протеже» отца. Я ведь понятия не имела, кто он на самом деле — его имени даже не называли — но воображение, подкреплённое обрывками газетных статей о самом Ольгарде Марксе, рисовало картину достаточно отчётливо.

Судя по публикациям, далеко не самым лестным, мой папаша был человеком из тех, чьё имя вызывает у чиновников нервный тик, а у простых людей — привычное презрение. Он поджимал под себя заводы, города, семьи, судьбы. Почему бы и его «протеже» не быть таким же?

Я представляла себе мужчину напыщенного, с той самой тяжёлой самоуверенностью, что передаётся по наследству от циничных отцов к выдрессированным сыновьям. Он из тех, кто входит в помещение и получает всё, на что только упадёт его взгляд — без сопротивления, без вопроса. Не потому что заслужил, а потому что может.

Он обращается с подчинёнными, как с мебелью, со слугами — как с посудой. Ни один человек в его поле зрения не воспринимается как личность, разве что как временный ресурс. И всё это покрыто аккуратной, хищной маской — поверхностной любезностью, тонкой вежливостью, за которой гремит железо.

Каждое его слово, как я это видела, сочится ядом. Там, где другие говорят напрямую, он вкладывает двусмысленность, где можно улыбнуться — он усмехается. А глаза… глаза, разумеется, зелёные — с тем самым оттенком, каким описываются ведьмы и оборотни в детских страшилках.

И, конечно же, он всегда где-то рядом с мэром. Сидит за спиной, наблюдает, молчит, копит. Не от преданности, а от расчёта. Он не защищает власть — он готовится занять её.

Шум улицы под окнами стал для меня настойчивой, грубой колыбельной — не убаюкивающей, а словно вколачивающей в полудрёму, как гвоздь в сырую доску. Я провалилась в лёгкий сон — не отдых, а временное забвение, в которое меня утянули навязчивые мысли.

Сны не пришли. Напряжение держало меня даже там, в полусознании, как туго натянутую струну. Я слышала всё: каждый звук, каждый вздох улицы. Визг детей, возившихся с мячом прямо под окном, отдавался во мне, как царапина по стеклу. Раздражённый голос продавца арбузов выделялся особенно — кто-то, видимо, сдуру постучал по ягоде так сильно, что та с глухим хрустом треснула, потеряв свою товарность. Продавец орал, требуя компенсацию или хотя бы уважения к его труду, но толпа уже гоготала, разлетаясь в стороны.

Свист подростков, хором среагировавших на проходящую мимо девушку, тоже вошёл в сон, как вспышка. Я не видела её, но будто бы представила: тонкая талия, юбка, сдвинутая набок, спина, прямая от чувства собственной власти.

Невероятно, как ярко всё это жило в моей голове, когда я должна была тонуть в темноте. Мир снаружи не отпускал. Он дышал, кричал, смеялся и бился о моё окно, как будто боялся, что я исчезну.

Тут в моё окно влетел камень. Он с глухим, неприятным звуком ударился о стену и грохнулся на пол, прокатившись по деревянным доскам. Я резко вскочила, как от выстрела, и в тот же момент сверху донёсся привычный, раздражённый стук тростью по трубе — старуха Дюплентан, конечно, уже на страже порядка. Судя по гневному бормотанию, она была готова снести потолок, чтобы выгнать меня вон ещё до наступления ночи.

Глаза распахнулись мгновенно, будто я и не спала вовсе. Я подорвалась с места и подошла к камню. На верёвке была привязана записка — короткое слово, выведенное быстрым, узнаваемым почерком Кристы: «Выходи».

О, я прекрасно понимаю нежелание Кристы заходить сюда.

Он успокоил меня и одновременно всколыхнул всё внутри. Сердце забилось чаще, в голове закрутились мысли: нужно ли собирать вещи? Сколько я там пробуду? Вернусь ли вообще? И если да, то в каком состоянии? Что, если меня подстерегут, как крысу, в переулке и…

Я бросила быстрый взгляд на своё отражение в отколотом зеркале, лежащем на полу: растрёпанные волосы, покрасневшие глаза, след простыни на щеке. Подумала — плевать. Впервые в жизни позволила себе выглядеть так, как есть.

Я распахнула дверь и выскочила в коридор. Промелькнула мимо старухи Дюплентан, та даже рта не успела открыть, как я захлопнула входную дверь, будто отрезала всё позади себя.

— Быстрей, быстрей! — махала мне руками Криста, подпрыгивая на месте, словно не могла стоять спокойно. — Я могу подвезти тебя до твоей новой квартиры, водитель Жизель забирает меня — она поручила мне подготовить зал к торжеству.

Мы почти бегом пересекли квартал трущоб — родные грязные улочки, пропахшие жиром и гарью, мелькали за спиной. За каждым окном — крик, кашель, музыка, скрип кроватей и чужих жизней.

И вот — рывок. Мы выскочили на главную площадь. Здесь было по-другому. Шире, светлее, громче. Посреди — величественная статуя Барона, его каменный взгляд был устремлён куда-то в сторону моря, в небо, в будущее, которого ждали многие, но верили — немногие.

Вокруг толпились музыканты, художники, жонглёры — всё как всегда. Люди приходили сюда, чтобы хоть на мгновение забыть, что живут в Нижнем городе. Здесь воздух был чуть чище, звук — чуть добрее. Вид на море открывался такой, что даже у самых ожесточённых замирало внутри. Здесь хотелось создавать. Здесь хотелось жить.

Возле ратуши, у фонтана, нас ждала машина. Абсолютно чистая. Новая. Словно только что выкатилась с заводского конвейера и чудом оказалась здесь — в самом сердце запылённого, бедного Нижнего города. Она не просто выделялась — она выпячивалась, как белая кость среди чёрной земли.

Мне сразу стало не по себе. Я машинально оглянулась, настороженно всматриваясь в прохожих. В надежде, что никто не узнает меня. Что никто не поймёт, куда я сажусь. Что это не для меня. Что всё это просто мимо.

Но ни старики на лавках, ни уличные торговцы, ни вечно спешащие работяги не обратили внимания — только две девочки лет тринадцати. Они стояли чуть в стороне и с восхищением провожали взглядом Кристу. У неё было всё, что нужно, чтобы заворожить: высокая, пышная, уверенная. Её облегающее зелёное платье переливалось при движении, а каблуки гулко стучали по камню, будто отбивали ритм её триумфа.

Я поймала взгляд одной из девочек и замерла — в ней я узнала себя. Ту, старую, маленькую Офелию, что когда-то так же смотрела вслед Жизель, уезжающей в кабриолете, в другой, недосягаемый мир. Смотрела и мечтала, и злилась, и завидовала — всему сразу.

Я прикрыла глаза на секунду и, не оглядываясь больше, нырнула в салон машины. Тёплая кожа сидений пружинила подо мной. Внутри пахло дорогим табаком, кожей и чем-то таким, что не поддаётся точному описанию, но сразу кричит: богатство.

Дверь захлопнулась с глухим, решительным щелчком, уведомляя меня о том, что назад пути больше не было.

Стоило мне лишь перешагнуть порог апартаментов, как в нос ударил плотный, свежий запах лаковых поверхностей, новых обоев и чуть уловимый аромат розового дерева и сухого табака — будто хозяин недавно покинул комнату, оставив за собой дыхание респектабельности. Всё здесь дышало недавним ремонтом, богатством, изысканностью. Цветовая палитра — светлая, с благородными серо-голубыми акцентами — умиротворяла глаз, как ясное небо над Мараисом.

Комнаты были обставлены с поразительной тщательностью: без излишеств, но в каждой детали чувствовалась рука искусного декоратора и неограниченные средства. Стены затянуты шелковыми обоями с тонким серебряным тиснением, словно иней по утреннему стеклу. Полы — паркетные, с мозаичным рисунком, частично прикрыты мягкими коврами, ворс которых пружинил под ногами.

Мебель изготовлена из тёмного ореха и красного дерева, с инкрустацией из золочёной бронзы, перламутра и даже слоновой кости — нечто, что позволено лишь избранным. На стенах — подлинники и реплики мастеров западной школы, в тяжелых золочёных рамах. На резных полках из палисандра — издания в сафьяновых переплётах, с тиснением по корешку, и редкие безделушки: фарфоровые статуэтки, часы с боем и миниатюрные изображения Святого Рода в эмали.

Апартаменты включали несколько комнат — гостиную, столовую, библиотеку и спальню — и каждая из них словно рассказывала о времени, о вкусе, о статусе.

В гостиной доминировал массивный камин из белого мрамора с тонкой резьбой по краям. На каминной полке покоилась венецианская ваза с засушенными розами, а над камином — зеркало в потемневшей серебряной раме, специально состаренной, чтобы не резало глаз новизной.

В столовой — длинный стол из белёного дуба, отполированный до зеркального блеска, окружённый стульями с высокими изогнутыми спинками, обтянутыми гобеленом ручной работы. На столе — хрустальные солонки, канделябры, сервиз с императорским клеймом.

Библиотека была уединённой, чуть затемнённой: тяжёлые портьеры цвета вина, мягкое кресло с пуховой подушкой, лампа с зелёным абажуром и запах старой бумаги, уносящий в мир прошлых столетий.

А спальня… Спальня напоминала будуар знатной дамы: массивная кровать под балдахином, шитым серебром, постельное бельё из тончайшего батиста, у изножья — шёлковое покрывало цвета морской волны. На туалетном столике стояли флаконы французских духов и веер из павлиньих перьев, словно ожидая своей хозяйки.

Одним из главных украшений апартаментов была большая хрустальная люстра, свисающая с потолка в гостиной комнате. Она была украшена тысячами хрустальных подвесок и создавала неповторимую атмосферу роскоши и величия.

По центру комнаты уже стояли напольные вешалки, уставленные нарядами: от дневных платьев из муслина до строгих костюмов с застёжками на жемчуг. Возле кровати, словно в беспорядочном параде, высилась целая армия коробок с обувью: лаковые ботинки, вышитые туфли, бархатные тапочки. Казалось, я потратила целую вечность лишь на то, чтобы окинуть всё это взглядом, и всё же мне предстояло сделать выбор — а я ведь всю жизнь обходилась двумя-тремя комплектами одежды. Меня одолела легкая паника: от обилия, от чуждой роскоши, от самой мысли, что теперь всё это — моё.

В дверь постучали. Я быстро пошла отворить и обнаружила на пороге двух девушек, посланных Жизель, чтобы помочь мне собраться. Эмильена и Летиция — так они представились, едва войдя. Обе были миловидны, лет девятнадцати, одеты в одинаковые платьица бледного лавандового цвета, с кружевными воротничками и тонкими браслетами на запястьях.

Не теряя времени, Летиция направилась в ванную. Она уверенно открыла краны, и в шум горячей воды начала добавлять масло орхидеи и акации — смесь, придающую телу едва уловимый, но чарующий цветочный шлейф. После того как она влила в воду немного медового молочка с каплей ванили, воздух наполнился сладковатым, обволакивающим ароматом, вызывающим странную, тёплую тоску — по дому, которого у меня никогда не было.

Я медленно погрузилась в тёплую воду, позволив себе впервые за долгое время по-настоящему расслабиться. Ароматы масел окутали меня, словно шелковый шарф, вплетаясь в дыхание и мысли. Где-то за моей спиной послышалось едва различимое шуршание ткани, и вот уже Летиция — тишайшая из двух — склонилась ко мне и осторожно начала массировать плечи и шею.

Её движения были мягкими, но уверенными, ловкими, как у женщины, не раз имевшей дело с телами знатных дам. Пальцы касались напряжённых мышц, унося с собой тревоги дня и чужие взгляды. Глаза у меня сами собой закрылись — я будто исчезла с земли на миг, погружаясь в странное забытие, где не было ни имен, ни обязанностей, ни вчерашних теней.

После ванны мы проследовали в гостиную. Там, на круглом столике из лакированного ореха, уже был накрыт лёгкий ужин: тонкие ломтики ветчины, фрукты в хрустальной вазе, тёплый хлеб под вышитым салфеточным куполом, и, конечно, бутылка вина с золотым сургучом на горлышке. Я чувствовала себя обновлённой, словно кожа моя обрела новое дыхание, а тело — свою силу. Медовый аромат, исходивший от меня, придавал странное, почти сказочное ощущение уверенности.

В махровом халате с узором по подолу я опустилась на мягкий диван, затянутый тёплым серым бархатом, и начала выбирать наряд для вечернего выхода. Эмильена налила мне вино — густое, красное, с ароматом вишнёвых косточек и дуба. Я не могла бы сказать, что разбираюсь в выдержке, но стоило сделать всего пару глотков, как тепло растеклось по груди, лёгкое головокружение очистило мысли, оставив только приятную пустоту и лёгкость.

Мой выбор пал на белоснежное платье в пол — шёлковое, с длинными рукавами, плотно облегающими руки, и неглубоким, но вызывающим вырезом, обрамлённым вышивкой из камней. Вместе с Летицией мы решили: раз уж ночь требует блеска, бриллианты станут лучшим акцентом. Я надела серьги-гвоздики из того же набора, что и ожерелье — тонкая цепочка с прозрачными каплями, холодными, как январское утро.

Волосы уложили мягкими волнами, вплетя в них тонкую нить с крошечными камнями, мерцающими при движении головы, как лёд на солнце. Пару прядей Летиция специально выпустила по бокам, создавая эффект небрежности, будто я вовсе не старалась произвести впечатление, а просто… была собой.

Глаза подвели коричневым карандашом, подчёркивая взгляд, губы оставили едва тронутыми — цвет помады лишь повторял естественный оттенок.

Сама невинность.

Или, быть может, искусство её имитировать.

Смотря в зеркало, я не верила своим глазам. Неужели это — я? Неужели подобное вообще возможно в моей жизни? Подходила ближе, почти вплотную, ища в отражении хоть тень прежней себя — и не находила. Потом отступала на несколько шагов, чтобы окинуть весь образ целиком. Крутилась, взмахивая юбкой, будто танцевала на балу, изображала книксены, делала смешные гримасы, как ребёнок, впервые увидевший своё отражение.

Я не могла насытиться этим зрелищем: платье мерцало в электрическом свете, волосы лежали идеально, и даже изгиб губ казался вдруг правильным. Я никогда не выглядела так красиво. Никогда — так уверенно. И пусть всё это было лишь тщательно продуманной иллюзией, за этим образом скрывалась я. Я — такая, какой мечтала быть. И за это я была благодарна.

Мою детскую пляску прервала деликатная вежливость очередного стука в дверь. За ней оказался консьерж в униформе с позолоченными пуговицами, сдержанный и почти церемониальный, который сообщил, что у парадного входа уже подана машина, ожидающая меня для поездки в императорский дворец.

Я бросила последний взгляд на себя в зеркало, сверкающую, словно стеклянная кукла в витрине модного дома. Поблагодарила Эмильену и Летицию за их труд и заботу. Без них я бы и половины не успела.

В коридоре пахло лаком и зимним воздухом, проникавшим сквозь двери.

У подъезда стояла вычищенная до зеркального блеска чёрная машина с гербовыми табличками. Водителем был молодой человек в безупречном смокинге и белых перчатках, он почтительно раскланялся и подал мне руку. Цвет его волос казался темнее под слоем бриолина, а лицо было неподвижным, словно вырезанным из мрамора. Глаза — холодные, зелёные, ничего не выдающие. Я вложила ладонь в его руку и осторожно села в салон, стараясь не помять ни одну складочку на подоле.

На сидении рядом лежали тонкий кремовый конверт, перевязанный лентой, и коробка — лаковая, из-под кондитерского дома «Дюпон», внутри которой — клубника в шоколаде. Я узнала почерк с первого взгляда.

«Дорогая моя, я рада, и я сожалею, что тебе пришлось сделать такой непростой выбор и ступить на путь высших благ. Знай, что я всегда рядом и помогу тебе в любой ситуации.

Твоя Жизель

p. s. подсласти себе вечер!»

Письмо Жизель внушило мне толику спокойствия, словно кто-то, родной и знающий, прикоснулся к моему плечу, молча заверив: «Ты справишься». Я сразу же сняла ленту с коробки и, не дожидаясь, положила в рот одну из клубничек, оторвав хвостик с чуть нервной поспешностью. Но сладость, расплывшаяся на языке, будто не достигла сознания. Мои вкусовые рецепторы были полностью поглощены волнением.

В груди жгло что-то странное, возможно смесь нетерпения, страха, предвкушения. Я не имела ни малейшего представления, как именно пройдёт вечер. Отсутствие сценария приводило меня в легкий ступор, мешало сосредоточиться, не позволяло мыслям лечь в стройную цепочку. Мне предстоит встреча с человеком, от которого зависит многое, а быть может — всё. Как себя вести? Сдержанно, с достоинством, как барышня из благородного пансиона? Или смелее — кокетливо, с ноткой вызова? Позволить себе эмоции или сохранять холодную дистанцию, как будто я не более чем деловой партнёр?

Я сидела, напряжённо сцепив пальцы, глядя в окно на вечерний город, и мысленно прокручивала все возможные сценарии. Именно в этот момент я уловила взгляд в зеркале заднего вида.

Водитель. Его глаза — холодные, как и прежде, — теперь искрились тонкой, почти ироничной усмешкой. Не улыбкой, не жестом. Только взглядом. Он, кажется, наблюдал за мной дольше, чем позволяли приличия. Я вздрогнула.

И, не зная, как иначе поступить, просто улыбнулась в ответ. Пусто, обезоружено, будто играя в свою собственную невинность. И сразу же отвернулась, чувствуя, как сердце ускоряет ритм.

Когда машина плавно остановилась, дверь передо мной тут же распахнулась будто по отрепетированной сцене. Моя рука, слегка дрожащая, опустилась на ладонь шофёра — все ещё в белоснежной перчатке, гладкой, как пергамент.

— Благодарю, — произнесла я, позволив себе улыбнуться только уголком губ, и снова встретилась взглядом с водителем. Внутри на миг мелькнула тревожная мысль: «А как я узнаю того, кого должна сопровождать? Мне ведь даже не дали никаких указаний…»

И Кристы нигде нет.

Холод пробежал по спине. Паника вновь затмила дыхание, в висках застучало, в груди стало тесно. Я даже не заметила, что всё это время стою возле машины, сжимаю руку шофёра и будто не могу отпустить. Его глаза не отрывались от моего лица — взгляд невозмутимый, но внимательный, как у человека, запоминающего детали.

Этот неловкий, почти окаменевший момент разрушила чья-то стремительная поступь и голос, от которого всё внутри разжалось:

— Подруга, ну как ты?

Рыжеволосая Криста подошла с широкой, неуместно жизнерадостной улыбкой, опустила руку мне на плечо и отступила на шаг, чтобы окинуть меня с ног до головы.

— Пресвятые мученики… Да ты же волшебна! Где ты прятала такие сиськи?

Я рассмеялась — коротко, облегчённо, с благодарностью. Она взяла меня за руку и заставила покружиться, и я без сопротивления закрутилась на месте, подол платья взвился, словно пена. Взгляд подруги скользил по мне, как будто по произведению искусства, и её восхищение — пусть шумное, простое — придало мне храбрости.

Она вела себя, как всегда, обволакивающе, уверенно, спасительно по-простому. И это сближало меня с нормальностью, возвращало почву под ноги, делало всё происходящее чуть менее пугающим.

Закончив свои восторги, Криста поторопила меня жестом и повела вперёд. Я поспешила за ней, следя, чтобы не наступить на её подол. Пылающее красное платье в пол, плотно облегающее её бедра, было сшито точно по фигуре и подчёркивало каждый изгиб, каждую линию. Она, как всегда, выглядела как вызов.

— Нам, девочкам-сопровождающим, полагается приходить чуть раньше, — объясняла она на ходу. — Сначала — в комнату ожидания, пока господа не прибудут и не… ну… не разберут нас, так сказать.

Я нахмурилась, и на мой немой, почти испуганный взгляд, она тут же добавила, поторопившись с улыбкой:

— Не переживай. Ты — не с остальными. У тебя будет своя, отдельная комната. Жизель говорила, что за тобой приедет Нивар Волконский. По-моему, так его зовут.

Имя отозвалось во мне эхом — тяжёлым, глубоким, будто ударило не по слуху, а по сердцу.

Огромные кованые ворота Императорского дворца были распахнуты настежь. По обе стороны стояли двое гвардейцев — величественные, как статуи, в парадной форме алого сукна с золочёными эполетами и шевронами в виде солнца, сиявшими на груди, словно их выкроили из самого закатного света. Лица — суровые, почти безжизненные, но в позе чувствовалась дисциплина, отточенная годами выправки.

Сам дворец, возвышаясь над городом, напоминал парящего орла — властного и недосягаемого. Беломраморные стены поблёскивали в оранжевых лучах заходящего солнца, словно вырезанные из снега и драгоценного камня. Золотая крыша слепила глаза, отражая последние отблески дня. Вокруг, в строгой симметрии, раскинулись царские сады: фонтаны с бронзовыми нимфами, клумбы с морозостойкими розами, аккуратно подстриженные кипарисы. Всё дышало безмятежностью, холодной и выверенной красотой.

Мы с Кристой поднялись по широкой лестнице из мрамора. Каблуки издавали ритмичный цокот, перекликаясь с журчанием фонтанов. У входа Криста уверенно произнесла:

— Мы от мадам Жизель.

Нас пропустили без единого уточняющего вопроса. Это удивило меня больше, чем стоило бы — я ожидала холодных взглядов, насмешек, снисходительной усмешки, с которой обычно смотрят на женщин подобного рода занятий. Но здесь, кажется, никто не смотрел сверху вниз. Или я уже настолько вжилась в свой новый образ, что перестала ощущать взгляды как приговор?

Как бы то ни было, мне начинало нравиться быть той, кем я сегодня стала. Пусть не без нюансов — но разве существует в этом мире нечто совершенное?

Войдя в парадную, я не сразу смогла сдержать восхищение: роспись на стенах, мозаики, высоченные потолки, украшенные золочёной лепниной и живописью — всё сливалось в величественную симфонию роскоши. Я шла следом за Кристой, раскрыв рот, с задранной вверх головой, едва не налетая на углы. Пол под ногами блестел, словно зеркало; каждый зал, в который мы заглядывали по пути, был как шкатулка: янтарные панели, породы красного дерева, вкрапления драгоценных камней в орнаменте стен.

На потолках и стенах, словно в панораме, тянулись росписи — живые, переливающиеся, кажется, даже дышащие. Это была история — миф о сотворении мира, о богах и великой зиме, сменившей златой век. Я не успевала вглядеться — ноги несли за моей проворной спутницей.

Где-то в коридоре зазвучали шаги. Гости начали прибывать. Мир за пределами меня и Кристы оживал — нарастающим шёпотом тканей, позвякиванием украшений, ароматами духов, шагами в лакированных туфлях.

Внезапно, в зале по левую руку от нас, я заметила, как одно из подвесных украшений — массивный хрустальный элемент люстры — соскользнул и, раскачиваясь, упал, ударившись о мраморный пол.

Криста мигом отреагировала, бросилась туда, не раздумывая — ну конечно. Это было так на неё похоже. Она никогда не могла остаться равнодушной к беспорядку или чужой беде.

А я осталась в коридоре, зачарованная фресками на стенах. История рождения нашего мира с детства притягивала меня своей загадочностью. Эти образы — богини, сотворяющие стихии, мужчина с лицом солнца, несущий огонь в ладонях, — были частью моего воображения с самых ранних лет. Сегодня они оживали прямо передо мной.

— Мир был окутан кромешной тьмой… — прошептала я себе под нос, едва касаясь пальцами стены, где на фоне пустоши простиралось беззвёздное небо. — В этой тьме был лишь Род — прародитель всего сущего…

Я шла вдоль фрески, будто сквозь туманный сон, читая знакомую с детства историю, переложенную здесь в красках и позолоте с пугающей достоверностью. Каждый фрагмент был узнаваем, но будто бы увиден впервые.

Что-то сжалось внутри. Я не слышала этот рассказ много лет. Раньше он казался мне сказкой — нелепым мифом, который Жизель пересказывала с лёгкой иронией мне перед сном. Но здесь, в этих залах, под холодным светом хрустальных люстр, в мраморной тишине императорского дворца он ощущался единственной истиной. Истиной, к которой я была глуха. Меня бросило в жар от масштаба веры, от красоты и ужаса утраченного знания.

— Затем Род родил Любовь… — прозвучал рядом глубокий голос, низкий, обволакивающий, как чёрный бархат. — Так началось сотворение мира. Мир наполнился Любовью.

Я вздрогнула.

Моё тело застыло. Взгляд метнулся вверх, туда, где, на фреске, длинноволосая девушка выходила из раскрытой груди бородатого титана. Рядом с моей ладонью теперь лежала другая — мужская. Она тоже касалась стены. Пальцы — длинные, тонкие, с серебряными перстнями, каждый с разным орнаментом: волны, солнце, узорчатая змея. Рука — крепкая, жилистая, с мужественной костяной линией, обрамлённая тёмным рукавом расшитого серебром пиджака.

Я закусила нижнюю губу — от растерянности, от того, как сильно заколотилось сердце. Развернулась и оказалась лицом к лицу с мужчиной. Он был ближе, чем я ожидала, и смотрел на меня с лёгкой, уверенной усмешкой.

Его рука всё ещё упиралась в стену, перекрывая мне путь, и я вынуждена была отступить ровно на толщину своей спины, вжимаясь в фреску. Я ощущала тепло камня сквозь тонкую ткань платья и его холодный взгляд, скользящий по моему лицу.

Он изучал меня — неторопливо, почти с любопытством охотника. А потом резко отстранился, как будто увидел достаточно. Подтянул манжеты, поправил складки на рукавах. Усмешка исчезла, и вместо неё на лице проступила сдержанная холодность, чуть-чуть высокомерная — роскошь, которую позволял себе его рост и выправка.

— Трущобы полны сюрпризов… — сказал он тихо, почти интимным полушёпотом, и в его хризолитовых глазах мелькнула искра. Свет люстр высекает бликовую россыпь на радужке, а его губы едва тронула полуулыбка.

Он стряхнул с плеча невидимую пылинку, поправил запонки и сделал шаг назад, оставляя после себя лёгкий аромат какого-то древесного парфюма с металлической ноткой.

— Офелия, дорогая! — послышался знакомый, тёплый голос, как одеяло в стылом воздухе. — Вижу, ты уже познакомилась с графом Волконским.

Со входа, раскинув руки, к нам приближалась Жизель — стремительно и по-хозяйски, как будто именно она была владелицей дворца. И, возможно, в каком-то смысле — была. Для своих пятидесяти с лишним лет она выглядела изумительно: светлые волосы аккуратно убраны назад, открывая точёные черты и хищные зелёные глаза, отливающие янтарём под бровями. Яркий макияж подчёркивал не возраст — а власть. Чёрное платье с переливающимся змеиным узором сидело на ней, как кожа, а прозрачная накидка, украшенная перьями, шуршала при каждом её движении, как крылья ночной птицы.

Её белозубая улыбка — сияющая, почти материнская — на миг согрела меня. Я почувствовала, как незаметно выдыхаю, и только сейчас поняла, насколько была напряжена. Объятия — прохладные, пахнущие жасмином и табаком — сомкнулись на мне. Перья накидки щекотали мне щёку, а голос Жизель звучал будто в голове — обволакивающе:

— Вы же уже познакомились?

Я сделала шаг назад и украдкой взглянула на мужчину, стоящего всё в той же расслабленной позе, как будто никуда не уходил. И тут — накатило. Узнавание.

Это он.

Лицо, глаза. Тот самый, из зеркала заднего вида.

— Вы… — начала я, но Жизель меня прервала.

— Граф Волконский изъявил желание подвести тебя. Очень любезно, правда? — её брови чуть приподнялись, улыбка осталась прежней — мягкой, как шёлк.

Я не ответила. Вместо этого вглядывалась в его лицо, цепляясь за каждую черту. Почему он не представился сразу? Почему просто молчал, позволяя мне гадать? Или… может, я сама была слишком захвачена — подготовкой, страхом, ожиданием, — чтобы заметить очевидное?

Он, между тем, смотрел на меня спокойно, чуть склонив голову, как хищник — с тем самым выражением, от которого у меня холодела спина. Как будто он видел меня всю — до последней мысли. Как будто мы уже знали друг друга. Или должны были знать.

Ты не гостья, Офелия, — тихо напомнило что-то внутри. — Ты — украшение. Игрушка. Приглашение, завёрнутое в бриллианты.

Я заставила себя присесть в лёгком реверансе:

— Офелия Хаас, — выговорила сдержанно, с придыханием, как будто имя отзывалось внутри меня.

Он взял мою руку. Ладонь была холодная. Его пальцы — крепкие, чуть грубые, — сомкнулись на моей, и он не спешил. Поднёс руку к губам, легко коснулся пальцев, не сводя с меня взгляда.

— Нивар Алиссдейр Волконский, — произнёс, будто приговаривал меня к чему-то. И, чуть заметно склонив голову, добавил: — Заяц.

Я замерла. Веки дрогнули. Он знает. Он нарочно это сказал. Он… издевается!

Но лицо его оставалось безупречно спокойным. На губах — тень улыбки. В глазах — насмешка. Или интерес. Или… что-то, чего я не могла расшифровать.

Мир вокруг будто замер, и даже свет из хрустальных люстр стал казаться холоднее.

Нивар выпрямился в своём молчаливом величии и, не глядя на меня, подал локоть. Его жест был безукоризненно вежлив, отточенный до автоматизма — как будто он каждую неделю сопровождал к алтарю юных принцесс. Он развернулся в сторону бального зала, откуда доносился гул разговоров, звон бокалов и неторопливые переливы струнного квартета.

Я озадаченно взглянула на Жизель. Она, всё так же блистая, едва заметно кивнула мне с лёгкой улыбкой, будто говорила: «Вперёд, моя девочка. Пора.»

И я положила руку на его локоть.

Ткань под моими пальцами была холодной, гладкой, как шёлк, прошитый серебром. Он был высоким и сильным — его рука почти не поддалась под моей ладонью. Мы двинулись к залу.

В этот момент из-за колонны, приподнимая алый подол своего платья, на нас стремительно направлялась Криста. Рыжие кудри развевались за спиной, на губах — испуганное «ой, забыла тебя!». Но Жизель мягким движением ладони остановила её — словно дирижёр, управляющий всем этим балом. Криста послушно кивнула и скрылась за дверями зала.

— Желаю хорошенько повеселиться, — крикнула нам вслед Жизель с игривыми интонациями. Но ни веселья, ни облегчения это мне не принесло — только подхлестнуло тревогу. Я непроизвольно крепче вжалась в руку Нивара. Он это почувствовал, я уверена, но не сказал ни слова. Ни жеста, ни взгляда.

Бесчувственный мужлан, — подумала я, стиснув зубы. И имя у тебя дурацкое.

Мы встали в очередь из пар, которых должны были торжественно объявить. Я стояла чуть позади него, стараясь дышать размеренно, но сердце глухо колотилось, как молот по бронзе. Всё казалось театром, в котором я едва успела выучить реплики, и совершенно не понимала, кого играю.

Я всеми силами избегала смотреть на своего спутника, но любопытство пересиливало. Пару раз я ловила его взгляд — внимательный, оценивающий, почти ленивый. Он явно замечал мои попытки, и каждый раз награждал меня той самой усмешкой: неуловимой, чуть дерзкой, чуть… знающей.

И вот, наконец:

— Граф Нивар Алиссдейр Волконский и его спутница — Офелия Хаас! — провозгласил церемониймейстер, гулко перекрывая музыку.

Стражники в алых мундирах распахнули перед нами двери в главный бальный зал.

Я едва успела собраться с мыслями. Я шла не просто с мужчиной, чью фамилию слышала вскользь, — я шла под руку с графом, владельцем земель, заводов, армий слуг и, быть может, судьбы, гораздо более масштабной, чем моя собственная.

Мы вошли неспешно, словно сквозь водопад света. Сверху на нас плавно посыпались золотые перья и серебряное конфетти. Музыка сменилась на торжественный вступительный вальс. Вокруг — только взгляды. Я чувствовала их, как прикосновения к коже, к затылку, к ключицам. Нас разглядывали, оценивали, взвешивали.

Императорский двор, словно стая хищных птиц, вглядывался в Нивара Волконского — того, кому, по слухам, должны были достаться все золотые жилы Империи. Каждое лицо в зале было маской. Одни — пытались угадать, с какой стороны подступиться, другие — как выгоднее подружиться. Кто-то, возможно, уже мысленно строил планы, как стать его врагом.

А я — просто старалась не упасть на лестнице. Щурилась от света и чувствовала, как тонкие каблуки зарываются в ковёр на витиеватом спуске. И всё же, в этом параде золота, мрамора и высоких званий, я держалась.

Дворцовый зал был воплощением роскоши и власти — храм, воздвигнутый в честь империи и её бессмертного величия. Потолки, уходящие в небо, были расписаны аллегориями процветания и побед, а золото струилось по карнизам, колоннам, ручьём скатываясь в орнаментах, будто сама Империя плакала золотыми слезами. В стенах, между арками, сияли вставки из рубинов и гранатов, инкрустированные в мраморные панно, а по обеим сторонам тянулись гигантские гобелены — сцены славы, битв, венчаний и казней, вышитые с таким мастерством, что они, казалось, дышали.

В дальней части зала, на высокой возвышенности, словно на пьедестале для полубога, стоял трон. Слоновая кость и золото сплетались в нём в паутину власти, холодной и недоступной. Сам император восседал на нём, как памятник самому себе — лицо его было спокойным, сдержанно-довольным. Вокруг — пёстрые придворные, словно вырезанные из фарфора. Они переговаривались шёпотом, не упуская из виду ни одного взгляда, ни одной складки на чужом платье. Всё могло стать сплетней. Всё могло стать оружием.

А мы… мы с Кристой не нашли ничего.

Ничего.

О графе Волконском будто никто и не слышал. Ни в архивах, ни в переписке, ни в газетах. Имя — словно написано на воде. Пустота. Он будто бы возник из воздуха, как призрак.

Почему Маркс его так долго скрывал?

У меня было предчувствие — он готовит что-то крупное. Он хочет раздавить Нижний город не кулаком, а поступью прогресса: испарениями, пеплом и отходами, отравляющими воздух, воду, кожу. Ему нужна живая свалка — и мёртвые в ней, как удобрение.

Сколько людей должно погибнуть, чтобы мой отец наконец унял свой голод?

Из размышлений меня выдернула музыка. Заиграла увертюра. Мраморный пол запел под живыми инструментами, и гости расступились, создавая два чётких ряда.

Мы с Ниваром вышли в центр.

С моей стороны выстроились девушки — ожившие статуэтки в платьях, блистающих жемчугом и каменьями. С его стороны — мужчины, в строгих мундирах, с цепочками и знаками ордена. Протокольный приветственный танец — старая традиция, столь же неизбежная, сколь и показная. Он открывал каждый бал, словно зачин старинной пьесы, где роли давно распределены.

Я помнила его ещё со времён школы: тогда, в классе из двенадцати девочек и такого же числа зазывно потеющих мальчиков, нас учили основам этикета и танца — не из прихоти, а по указу канцелярии, считавшей это «необходимым минимумом городской воспитанности». Даже в Нижнем городе.

Нивар стоял напротив, выточенный из холода и тьмы. Его взгляд — безжалостно ровный, как сталь. Ни дрожи, ни тени сомнения. Ни одной человеческой эмоции. Только намерение.

Я сжала челюсти. Я не должна дрогнуть.

Я сделала шаг вперёд — первая, как центральная пара. Лицо Нивара оставалось маской, а тело — хищной пружиной. Он двинулся мне навстречу. Одну руку он отвёл за спину, вторую поднял на уровень моего лица, будто протягивал вызов. Я повторила движение.

Наши ладони парили друг напротив друга — не соприкасаясь, но так близко, что я чувствовала исходящий от его пальцев жар, как будто между нами был натянут электрический ток.

По бокам танцоры синхронно двигались с нами, на шаг позади.

В какой-то момент, когда мы сменили руки, я поймала его взгляд — томный, пронизывающий, будто он видел меня насквозь. Он смотрел не просто на меня — он будто вспоминал, искал во мне что-то давно потерянное. Или угадывал.

В кульминационный момент танца Нивар сделал шаг ближе. Его ладонь по-хозяйски легла на мою талию. Он притянул меня к себе — не резко, не грубо, но так, что воздух вокруг нас будто сгустился. В его глазах что-то вспыхнуло. Искра? Нет — пламя, с каждой нотой, с каждым шагом, становившееся все неистовей.

Мы закружились в минорном вальсе, точно два вихря, слитые одной стихией. Мужская рука, крепко сжимающая мою, направляла меня с неумолимой уверенностью, словно мы танцевали не на мраморной плитке, а на самой ткани вечера. Все исчезло — гобелены, придворные, свет люстр. Остался только он, и я, и ритм, в который билось мое сердце.

Каждое его движение было выверенным, отточенным, будто он репетировал со мной эту партию много раз — во сне, в памяти, в каком-то ином мире. Его плечи были напряжены, но не скованы. Я чувствовала это даже сквозь плотную ткань смокинга — он был сосредоточен, сосредоточен на нас.

А потом, в один из бурных акцентов мелодии, он резко опустил обе ладони на мою талию и поднял вверх, закружив в воздухе. Я на миг потеряла опору под ногами — как фарфоровая кукла, застывшая на пике вращения. Сердце ёкнуло. Мне стало страшно. Но руки Нивара держали крепко. Он не дрожал, не колебался.

Я от чего-то знала — он не уронит меня.

В этот миг зал исчез окончательно. Даже музыка, казалось, играла только для нас. Мы были одни — владельцы этого сияющего пространства, правители его ритма, дыхания и света. Я чувствовала, как волосы выбиваются из прически, щекочут шею, как платье струится по воздуху, как я — живая, настоящая — вращаюсь над полом.

Граф мягко опустил меня вниз, и мы ещё несколько раз обошли круг под замедляющуюся мелодию. Вальс стихал. Шептал. Тянулся, вынуждая нас сблизиться настолько, что я почувствовала его сбивчивое дыхание и ощутила, как его грудь поднимается и опускается под моими ладонями. Нивар не отводил от меня взгляда.

Мое дыхание было такое же тяжелое.

Я стояла так близко к нему, что наши носы почти соприкасались. Он дышал ртом, и его дыхание обжигало мою кожу. Вдруг я поняла, что он больше не смотрит мне в глаза.

Его взгляд направлен вниз.

На мои приоткрытые губы.

Раздался громкий хлопок — один из тех, что всегда звучат не вовремя. Взрыв хлопушки отозвался в зале эхом, и я инстинктивно вздрогнула, на секунду потеряв равновесие. Ноги сами сделали шаг вперёд — прямо в него. Грудь прижалась к его груди. Он же механически обвил меня рукой, как будто не думая. Или — думая слишком много.

Мир будто снова завис.

На краткий миг я почувствовала, как его пальцы сжались на моей талии чуть сильнее — как будто держал не для приличия, а от чего-то более опасного, внутреннего. Его подбородок вздёрнулся вверх — на шум, на тревогу — и лишь спустя секунду мы оба увидели, что источник паники оказался… величественным.

В центр зала, освещённый золотым каскадом люстр, медленно вышел император.

Император Гарольд фон Бентхайм V был высоким, широкоплечим мужчиной с правильными чертами и взглядом, от которого хотелось спрятать самые сокровенные мысли. Его каштановые волосы с благородной проседью были аккуратно зачёсаны назад, борода ухожена, короткая, подстриженная по последней столичной моде. Лицо его, аристократически бледное, озаряла спокойная, тёплая радость. В голубых глазах плясали искры — живые, настоящие, тёплые, с теми самыми морщинками в уголках, какие бывают у человека, привыкшего улыбаться не ради приличия.

Он ступал, как театральный бог, спустившийся на сцену. В нём было что-то нечеловеческое, окаменелое. Камзол, в который он был облачён, переливался как звездное небо перед бурей — тёмный бархат, расшитый нитями серебра и сапфиров, отражал свет, как гладь воды при полной луне. На плечах — мантия со шлейфом цвета имперского пурпура, подбитая мехом редкого белого лиса. Она струилась вниз, словно река расплавленного металла, мягко обтекая ступени подиума. При каждом его движении ткань вспыхивала бликами, будто оживала, повинуясь лишь ему.

Корона на его голове была не просто символом власти — она ослепляла. Бриллианты сверкали на каждой грани, отбрасывая крошечные радуги на мраморный пол. А массивная цепь, висевшая на его груди, казалась не украшением, а якорем власти — тяжёлая, инкрустированная рубинами, александритами, эмалью с символами старого мира. Руки императора были в перчатках, расшитых золотыми нитями, каждая с рубином на костяшке, словно сам Род метил его как избранного.

Герб пульсировал как сердце на груди монарха, как сама суть власти — двуглавый орёл с расправленными крыльями, в когтях которого меч и щит — символы силы и защиты, настоящее ювелирное чудо, созданное руками лучших мастеров Ренарна.

Вся его фигура излучала такую мощь, что люди по обе стороны зала неосознанно опустили головы. Казалось, даже свет люстр склонялся перед ним.

Даже сапоги его — вышитые жемчугом, сапфирами и драгоценными пуговицами — были произведением искусства, в котором исчезло понятие меры.

Он был в хорошем расположении духа. И был рад. Это чувствовалось кожей.

Император раскинул руки и заговорил — голос его был могуч, натренированный годами речей и приёмов, голос, от которого хотелось встать по стойке «смирно», даже если ты не из этого мира.

А я… всё ещё чувствовала его руку на своей талии.

Всё ещё чувствовала, как мы дышим в одном ритме, несмотря на речи, несмотря на блеск трона.

Я не смотрела на императора. Я смотрела в профиль мужчины рядом со мной.

Он не двигался. Не отпускал.

И если это игра, то почему дрожит земля под ногами?

И всё это время — пока зал замер, пока музыка притихла, пока двор склонился — я чувствовала, как рядом со мной Нивар медленно, но неотвратимо становится другим. Холод вновь возвращался в его осанку, в пальцы, что отпустили мою талию. В выражение лица. В глаза.

Он отстранился — ровно настолько, чтобы не дать повода, но и не оставить сомнений. Маска вернулась на место, будто и не спадала вовсе.

Моё перевоплощение происходило медленнее. Мне потребовалось несколько лишних ударов сердца, чтобы вновь почувствовать пол под ногами, чтобы вспомнить, кто я, где я, и какую роль играю в этом золотом театре.

Но я успела.

Мы одновременно склонили головы, приветствуя императора. Мой поклон был плавным, сдержанным, но почтительным. Его — резким, коротким, точным до миллиметра, как выстрел из винтовки. Гарольд фон Бентхайм V взглянул на нас и одобрительно кивнул — легкое, почти незаметное движение, но зал снова зашевелился. Все поняли: аудитория окончена.

Мы без слов ретировались прочь — к столу, где уже плескались в хрустале лёгкие вина и благоухали тарелки с закусками. Но вкусить все это не было ни малейшего желания. Я чувствовала, как Нивар рядом всё больше замыкается, собираясь в ледяную крепость. И всё, что оставалось мне — подстроиться. Принять игру.

Хотя каждый нерв во мне кричал — ты её не начинала.

К нам с Ниваром бесшумно подошёл официант с серебряным подносом, на котором тонко звенели хрустальные бокалы шампанского. Мужчина не раздумывая взял один — его движение было точным, даже лениво-элегантным, как будто он делал это уже сотню раз в одном и том же порядке: взгляд, взмах пальцев, лёгкий поворот запястья. Я же, не зная, куда деть руки, лишь покачала головой:

— Благодарю, я… пожалуй, воздержусь.

Мой голос звучал слабее, чем хотелось. Я нервно улыбнулась и, обращаясь уже к Нивару, произнесла:

— Прошу меня извинить, мне нужно на минуту… в дамскую комнату.

Он не стал задавать лишних вопросов. Лишь молча кивнул, и это молчание — сдержанное, тяжёлое, будто полное непроизнесённых слов — ещё больше вдавило меня в неловкость. Но когда я повернулась, чтобы уйти, я почувствовала спиной, как меня провожают. Не глазами, а будто накидывают цепь на мою шею. Он следил за мной, и я это знала даже сквозь шум, толпу, музыку и смех. Словно я была его выбором. Его территорией.

Скрываясь в толпе, я ускорила шаг, лишь бы оказаться за пределами этого наэлектризованного пространства. Сердце скакало, как пойманная птица. Виски пульсировали. Воздух казался плотным, и я никак не могла выровнять дыхание.

Перед глазами всё ещё стоял… этот взгляд.

Как можно было смотреть так спокойно и в то же время жадно? Словно он читал меня, как раскрытую книгу, не торопясь, смакуя каждую страницу. Его глаза — глубокие, с тяжёлым, будто хищным зрачком — завораживали. Они не просто смотрели: они втягивали. Я буквально ощущала, как исчезаю в них, как ноги перестают чувствовать пол, как исчезают мысли. Меня пронзило странное, непривычное ощущение: то ли страх, то ли вожделение. Что-то животное, первобытное.

Сдается мне, он дьявол.

Настоящий. Уверенный в своей власти, смертоносной красоте и той силе, от которой женщинам сносит голову. И он это знает.

И, что самое страшное — использует это с пугающей тонкостью.

Моя рука дрожала, когда я наконец остановилась у массивной двери, за которой скрывались туалетные покои. Я коснулась прохладной бронзовой ручки, всё ещё ощущая жар, оставшийся от его прикосновений — к талии, к ладони, даже к воздуху между нами. Меня колотило от нерастраченного напряжения. И всё это — от одного танца. От одной близости.

Может, всё-таки стоило выпить шампанского.

Он вёл себя в зале так, будто всё вокруг — просто декорации. Люди — тени. Музыка — шум. А я — единственное, на что стоило потратить внимание. И, чёрт возьми, я это чувствовала.

Он двигался с той самой плавной грацией, с которой двигаются большие кошки — не для того, чтобы впечатлить, а потому что не могут иначе. Хищно, осторожно, точно.

Ему не нужно было говорить — он был доминантной силой этого вечера.

И я не могла не признать: меня это пугало. И в то же время — пьянило.

Я закрыла за собой тяжелую дверь туалетной комнаты и, наконец, оказалась в одиночестве. Здесь было прохладно, пахло лавандой и чем-то терпко-пудровым, что оставалось на коже знатных дам. Пол блестел, словно натёртый до зеркального сияния, а с потолка свисала хрустальная люстра, изящная, как капля льда.

Я подошла к раковине с серебряными кранами и оперлась на мраморную столешницу. Передо мной — высокое зеркало в витой бронзовой раме. Моё отражение смотрело на меня… незнакомыми глазами.

Я вгляделась в себя. Щёки порозовели, губы чуть припухли от нервного прикусывания, а глаза… глаза были не мои. В них пульсировало волнение, страх и что-то ещё, неприлично живое. Тот самый взгляд, которым на тебя смотрят мужчины, от которых нужно держаться подальше. Только теперь он был у меня.

Я выдохнула и попыталась улыбнуться, но в зеркале это выглядело жалко. Я даже не могла сосредоточиться. Всё внутри билось в беспорядочном ритме, и причиной тому был он.

Нивар.

Граф Волконский.

Проклятый, безупречно воспитанный хищник.

Он смотрел на меня так, будто заглядывал вовнутрь, словно уже знал, за какой болью я пряталась, с кем спала, от кого бежала. Его глаза будто ловили все слабости, прижимали к стене, разбирали по слоям. Я чувствовала себя не женщиной, а страницей из чужого дневника — раскрытой, прочитанной, оценённой.

Я отступила на шаг и вновь посмотрела в зеркало.

Кто ты такая сейчас?

Медленно провела пальцами по щеке, касаясь кожи, словно пытаясь убедиться, что я всё ещё настоящая. Это платье, волосы, уложенные волнами, украшения, этот шелковый румянец — всё выглядело чужим. Или, может, наоборот — слишком настоящим?

Внутри была странная дрожь. Не от страха. От напряжения. От ощущения, что я больше не владею собой.

Я тронула губы, вспоминая, как он смотрел на них. Не на глаза. Не на платье. Именно на губы. И от этой мысли в животе вновь закрутилась тугая, тяжёлая спираль. Слишком много огня для одной пары глаз.

Я схватилась за край мрамора и зажмурилась. Всё это — этот вечер, этот мужчина, эти танцы, эти взгляды — тянули меня в какую-то бездну, над которой я балансировала на тонком краешке туфельки.

Я не могла здесь долго оставаться, потому что чем дольше я смотрела в зеркало, тем яснее понимала: я перестаю быть той, кем пришла. И начинаю становиться той, кем он хочет, чтобы я стала.

Когда я поняла, что покоя сегодня мне не найти, я поправила платье, провела ладонями по животу — словно пыталась пригладить собственную тревогу, — и вышла из туалетной комнаты. Коридор был полон света, но, на удивление, пуст. Видимо эта часть дворца не пользовалась популярностью. Я уже взялась за ручку двери, собираясь вернуться в бальный зал, как позади раздался резкий женский голос:

— Эй, ты!

Звучание этого оклика было едва ли не плевком — язвительное, пропитанное злостью, и, конечно, вовсе не предназначенное для светской беседы.

Я обернулась.

Из тени коридора медленно вышла девушка — полная моя противоположность во всём, будто воплощение тьмы против света. Волосы цвета воронова крыла падали по плечам тяжёлыми, прямыми прядями, чёрные, как обсидиан, глаза горели обидой и алчностью. Она двигалась с хищной грацией, осознанно подчёркивая каждое движение. Её платье из чёрной кожи сидело по телу, как влитое, разрез от бедра выдавал стройные, бесконечно длинные ноги. Образ намеренно нарушал негласный дресс-код бала, как вызов — дерзкий, почти вульгарный.

Я выпрямилась, инстинктивно выпрямила плечи и, не сводя с неё взгляда, стала ждать, что она скажет дальше.

Не убавляя шага, девушка остановилась почти вплотную. Я чувствовала запах крепкого парфюма, перемешанный с алкоголем — сладковатым, приторным. Вечер только начался, а она уже успела испытать весь спектр негативных эмоций и заглушить их несколькими бокалами крепленого вина. То ли жалеть ее, то ли беситься.

Её губы были плотно сжаты, а по скулам гуляли тени от люстры.

— Что в тебе есть такого, чего нет во мне? — выпалила она, почти шипя.

Я не успела даже удивиться, как она продолжила:

— Я — любимица Жизель. Именно я должна была сопровождать Нивара. А ты… кто ты вообще такая? Откуда ты вылезла?

Удивление внутри меня быстро сменилось злостью. Я чувствовала, как во мне поднимается волна того самого чувства, что я годами училась загонять под кожу.

С каких пор я кому-то что-то должна объяснять?

Я смерила её взглядом — холодно, сдержанно, по-королевски. Её лицо принадлежало другой нации: раскосые глаза, чуть вздёрнутый нос, губы — будто вылеплены умелым скульптором, но теперь искажённые презрением. За всем этим макияжем, претензией и кожей стояла только ярость. И, возможно, одиночество.

— Не думаю, что нам есть, что делить, — произнесла я спокойно, прищурившись.

Но завершить фразу мне не дал скрип открывающейся двери из зала. Звук эхом разнёсся по коридору, и мы обе, словно ученицы, застигнутые на месте преступления, вздрогнули.

Из-за двери вышли несколько пар, направляясь в сторону озера — тот самый живописный сад, что раскинулся позади императорского дворца. Фонари вдоль дорожек мягко мерцали электрическим светом, отбрасывая длинные тени на снежно-белый гравий.

Я перевела взгляд обратно на свою черноволосую оппонентку. Брови сами собой нахмурились. Надо будет уточнить у Кристы или Жизель, кто она такая. Я не привыкла оставлять подобные странные встречи без последствий — особенно, если в тоне звучала претензия на мою роль. От неё веяло не просто раздражением — скорее, болезненной жадностью, словно она жаждала не мужчину, а его статус, его власть, его мираж.

Интересно, сколько ещё таких «любимец» у Жизель?

Мысль о соперничестве за Нивара вызвала во мне легкую дрожь — не страсти, нет, боже упаси — скорее отвращения. Само предположение, что я могу участвовать в этой банальной борьбе за чьё-то внимание, унижало. Пускай она прячется за вырезами и кожей, я не собираюсь опускаться до уровня подёнщиц.

Я повернулась на каблуках — стремительно и с достоинством. Туфли, обтянутые жемчужным шёлком, звонко отстучали по мраморному полу.

Вернувшись в зал, я не сразу, но быстро нашла взглядом Нивара. Он стоял чуть поодаль, в глубине зала, беседуя с высоким мужчиной в форменном сюртуке с генеральскими погонами. Рядом стояла Жизель — в своей хищной элегантности — и мило улыбалась.

В руке Нивара поблескивал бокал с шампанским, в желтоватой жидкости плавали крохотные пузырьки. Его палец рассеянно постукивал по тонкому стеклу, как нервный метроном. Беседа, судя по лицам, носила скорее политический, чем светский характер.

Моя губы расползлись в холодной, самодовольной улыбке.

Так вот ты какой, граф Волконский. И всё же — дрожишь изнутри.

В этот самый момент, словно прочувствовав мой взгляд и тихую ухмылку, Нивар вдруг поднял на меня свои пронизывающие хризолитовые глаза и, слегка наклонив голову, кивнул в сторону свободного места рядом с ним — приглашение, от которого невозможно было отказаться. Но было ли это приглашение или тихий приказ? В его взгляде читалась лёгкая властность, не терпящая возражений.

Протискиваясь сквозь море шелестящих шелков и кружев, чуть задевая струящиеся юбки, я извинялась чуть ли не каждому встречному.

Наконец я оказалась рядом с Ниваром и мягко взяла под руку ту, что была свободна от бокала.

— Прошу прошения, — сказала я с лёгкой улыбкой, стараясь звучать уверенно, хотя сердце бешено колотилось.

Жизель, словно фея, мягко замурлыкала представление:

— Офелия, милая, познакомься с Герцогом Ольгардом Марксом — отцом гениальных идей Верхнего города.

Я моргнула, словно вынырнув из оцепенения. Передо мной стоял он — мой собственный отец. И в этот самый миг, когда он протянул мне руку, чтобы поздороваться, я почувствовала, как земля уходит из-под ног.

В присутствии всей этой блестящей свиты и под взглядом тысяч глаз.

Он действительно знакомился со мной.

Жизель сверлила меня взглядом — предостерегающим, холодным, как лёд. Впрочем, и без того я ясно сознавала: стоит мне затеять сцену на людях — живой отсюда не выйти. Да и что могла я поделать? Кто, скажите на милость, поверит мне?

На моём отце был смокинг из чёрного сукна, искусно вышитый золотой нитью по воротнику и клапану кармана. Светлые волосы его, седеющие у висков, были аккуратно зачёсаны назад, а тёмные, ореховые глаза — блестели. От радости ли, или от шампанского — судить было трудно. Он держался с безукоризненной элегантностью и уверенностью человека, чувствующего себя как дома в свете этих позолоченных интерьеров.

Ольгард протянул ко мне руку, с тем самым величественным жестом, в котором и ожидание, и приговор. Мгновение, что я позволила себе на раздумье, показалось вечностью — и всё же, я вложила в его ладонь свою. Маркс галантно приложился к моей руке губами и не преминул вставить одну из тех дежурных светских фраз, что произносят с неизменной улыбкой: как отрадно, дескать, познакомиться со столь обворожительной молодой особой.

— Нивар весьма разборчив в отношении дам, Офелия, вам, право, необычайно повезло оказаться его избранницей! — рассмеялся он легко, чуть склонив голову, и бросил на Жизель какой-то особенный, трудноразгадуемый взгляд. В ту же секунду я вспомнила ту девушку из коридора. Ею он, несомненно, пренебрёг.

— Мне безмерно приятно находиться на столь изысканном вечере, в окружении достойных господ, — вытащив из-под слоя презрения любезность, которой в здравом уме и сердце не нашлось бы для этого человека, я подняла глаза на графа Волконского. Тот, разумеется, даже не смотрел в мою сторону. Он был слишком занят — дамы с украшенными веерами осыпали его такими же украшенными улыбками, и каждая, без исключения, надеялась, что именно её декольте произведёт впечатление на графское сердце.

— Знаете, вы напоминаете мне кого-то… не могу припомнить, кого именно, — Маркс посмотрел на меня прищуром, как будто в памяти у него прокручивалась галерея лиц, достойных сравнения. — У вас очень выразительный взгляд.

Её взгляд.

У меня — мамины глаза. Тот же разрез, тот же тон: зеленовато-голубой, словно бирюза в серебре. Разве что мои — не глядят на него с благоговением и нежностью.

Я почувствовала, как что-то изменилось в напряжении воздуха. Глаза Жизель, стоявшей рядом с Ольгардом, забегали — слишком быстро, слишком настороженно. Она резко опустила руку на его локоть, будто хотела отвлечь, остановить цепочку ассоциаций, зарождавшуюся у него в голове.

— Дорогой герцорг, Вы, как всегда, видите слишком много, — сказала она с натянутой улыбкой, и в её голосе дрогнула фальшивая веселость.

Ольгард едва заметно повёл бровью, но не отреагировал.

Скрежет моих зубов, казалось мне, был слышен даже у дальнего столика, но, увы, лишь мне одной. Оставалось лишь изобразить натянутую улыбку и поблагодарить за комплимент. Маркс ещё секунду смотрел на меня, будто примерял к знакомому силуэту, а потом, едва завидев мужчину в сером костюме, переключился так стремительно, словно я и впрямь была всего лишь миражом.

Ольгард вел разговоры с воодушевлением, присущим людям, давно уверовавшим в силу собственного голоса. Его жестикуляция становилась всё шире, размашистей, движения напоминали крылья ветряной мельницы, застигнутой ураганом. Он говорил всё громче, властнее, словно под ним была сцена, а публика — заворожённые статисты, жадно впитывающие каждое слово. Вокруг него сгущалась толпа, преимущественно господа при галстуках и с часами на цепочке — по всей видимости, инвесторы, — внимавшие его ораторскому напору с тем особым выражением, какое бывает на лицах людей, чующих выгоду под личиной идей.

А моё тело, тем временем, отыгрывало трагедию без слов. Не спрашивая моего согласия.

Дыхание сделалось тяжёлым и резким, как у больной, поднимающейся на пятый этаж. Мне казалось, я буквально вижу, как грудь вздымается к самому подбородку, и настолько явно, что можно было бы и не смотреть. Перед глазами заплясали тёмные пятна, а очертания предметов вокруг начали терять ясность, словно мир погружался в водянистую дымку. Пространство стало зыбким, как сон перед пробуждением.

Пальцы судорожно вцепились в рукав Нивара, не от утончённого порыва, нет: скорее, как утопающий хватается за доску. Я ощущала, как изнутри стягивает позвоночник какой-то странной, холодной тяжестью, словно стыд и страх одновременно, вылитые в свинец.

Что это? Духота зала, насквозь пропитанного духами и неискренностью?

Или — он. Ольгард.

Человек, чьё имя я годами проносила сквозь зубы, как инквизиторскую иглу.

Каждая клетка, казалось, поднимала бунт. Сознание моё молчало, но тело знало. Оно помнило больше, чем я разрешала.

И вот — холодное прикосновение к моей спине.

Я медленно — предательски медленно — подняла затуманенный взгляд.

Черты лица Нивара заострились от напряжения, брови сошлись к переносице, взгляд обеспокоенно метался по залу.

Он осторожно обнял меня за плечи — с той сдержанной, почти королевской заботой, которую могут проявить только те, кто долгие годы привык контролировать эмоции и держать себя в рамках приличий, — и склонился, мягко извинившись перед присутствующими за нас двоих.

В этот момент взгляд Жизель, стоящей почти напротив, сжимая бокал в руке, неотрывно следил за каждым движением Нивара. Она чуть прищурилась, как будто пытаясь распознать истинные мотивы этого молчаливого прикосновения. Её глаза — холодные, как полированная сталь — говорили о глубокой настороженности, метаясь между мной и Ниваром, в их глубине читалась смесь подозрения и что-то вроде скрытой тревоги. Мне почему-то показалось, что ей не нравилась эта близость между нами.

Разве я не для этого тут?

Мы с Ниваром двинулись к выходу в императорский сад под взгляд Маркса, наблюдающего сбоку, — в его глазах мелькали тени сложных чувств: от раздражения до замешательства.

Но мне хотелось скорее вдохнуть свежий воздух.

Уйти от тяжести шёлковых шлейфов, всполохов люстр и чужого голоса, что вонзался в виски, как заноза под кожу.

Уйти от прошлого, которое, как оказалось, вовсе не осталось за дверью.

Нивар подвел меня к питьевому фонтану в начале сада, оттеняемого от света уличных фонарей небольшим цветущим деревом вишни. Ни о чем не спрашивая, он вытащил из моих дрожащих рук бокал и, вылив шампанское в кусты, наполнил его водой из маленького бронзового краника, журчавшего неторопливо, как будто и сам вечер никуда не спешил.

Я уже успела найти место на старинной каменной скамье неподалёку и, приняв поданный сосуд, благодарно кивнула.

Глоток холодной, почти ледяной воды, будто привёл в движение все остановившиеся во мне механизмы: в голове посветлело, мир начал распаковываться обратно в привычную форму, дыхание выровнялось.

— Спасибо тебе большое, — повторила я негромко, слегка фривольно, поёжившись от резкого порыва ветра, налетевшего из глубины сада.

Он молча снял пиджак и аккуратно опустил мне на плечи. Ткань была тёплой, ещё хранила запах. Мускус, сандал, немного ладана. Его пальцы чуть коснулись моей ключицы, легко, будто случайно, но я почувствовала в этом движении небрежную, едва различимую ласку. Или мне так хотелось в это верить? Он поправил край пиджака, чтобы не сполз, и задержался рукой у моего плеча, проверяя, не зябну ли. Не глядя в глаза, он всё же остался стоять рядом — близко, но не навязчиво, будто телом заслоняя меня от холодного ветра, который гулял между деревьев.

Внутренне я слабо понадеялась, что его жилетка из костюма тройки не слишком тонка, и ветер не заставит его стучать зубами перед важными господами.

— Мне необходимо вернуться к инвесторам. Наш разговор переносится в более спокойное место, — сказал он, не глядя на меня: одна рука его была в кармане, другая небрежно играла с серебристой зажигалкой, словно с сигнальным револьвером. — Полагаю, мы сегодня с тобой больше не увидимся. Мой шофёр отвезёт тебя в апартаменты, когда пожелаешь. Он будет ждать у центрального выхода — возле той самой машины, в которой ты приехала.

Нивар взглянул на меня — строго, сосредоточенно, тем самым своим хризолитовым взглядом, в котором угадывалась тревожная дисциплина, как в офицерской выправке. Он будто хотел сказать что-то еще, но вместо этого его челюсти сжались, делая линию подбородка ещё выразительнее, почти резьбовой. Я не скрывала, что смотрю — наоборот, надеялась уловить в лице хотя бы отблеск настоящей эмоции, намёк на внутренний тон.

Ветер, всё не унимаясь, боролся с его причёской — и, наконец, победил, выбив непокорную прядь, упавшую на левый глаз. Он поправил её длинными, тонкими пальцами, украшенными кольцами, — изящным движением, каким мог бы касаться дамского платка — и, не сказав больше ни слова, исчез за тяжёлыми дворцовыми дверьми, ведущими обратно в зал.

Следом за ним остался лишь запах одеколона, отзвуки вечера и немая мысль: да, Криста, пожалуй, не ошиблась. Ум у него и впрямь — весьма выпирающий.

Ещё некоторое время я сидела на мраморной скамье, уставившись в гравий у своих ног и медленно потягивая воду из бокала. Она уже успела потеплеть в моих ладонях — как всё в этом мире, что слишком долго держат при себе.

Ветер становился всё неистовей: с каждой минутой он расправлялся с моей причёской всё решительнее, будто нарочно желал её уничтожить. Пиджак Нивара служил мне если не щитом, то хотя бы временным укрытием от холода — я перестала дрожать, дыхание выровнялось, тело вновь стало мне подвластно.

И именно в этот момент — меня осенило.

В смысле сегодня больше не увидимся? То есть, мне заплатят деньги за то, что я просто была красивой девочкой рядом? Боже, а значит ли это, что потом с меня возьмут в два раза больше и я буду сильно жалеть?

Резко подскочив со скамьи, я хотела было пойти за Ниваром, но чья-то рука остановила меня, ухватив за запястье. Рывок не удался — я застыла, обернувшись на того, кто посмел.

Меня держал молодой человек — чуть старше меня, не более. Его ладонь, тёплая, даже обволакивающая, резко отличалась от привычной сдержанной прохлады спутника вечера. Я попыталась изобразить немой вопрос во взгляде — что вы себе позволяете, сударь? — и, надо признать, жест был понят. Рука тотчас же отпустила меня.

— Прошу прощения, — произнёс он ровно, без суеты, и голос его был на редкость… мягким, как весенний мёд, неторопливо стекающий по ложке. — Я не хотел, чтобы вы бежали за ним.

Он поправил пиджак и отвёл прядь каштановых волос за ухо — аккуратным жестом, не лишённым вальяжной светской грации.

— Лоренц, — добавил он, легко, будто представление не требовало ни титулов, ни орденов. — Лоренц Винтерхальтер.

Он слегка поклонился — галантно, но без преувеличений. При этом его волосы, словно обиженные вниманием, снова выбились из-за уха и упали ему на лоб.

— Очень приятно, — произнесла я сдержанно. — Офелия. Просто Офелия.

Я всё ещё была раздражена, пусть и не настолько, чтобы не признать: он проявил корректность. В голосе его не чувствовалось нажима, а в манерах — агрессии. Скорее уж, лёгкое изящество, присущее тем, кто ссориться попросту не привык.

— Вы, позвольте спросить, всех незнакомок за руки хватаете? — я потёрла запястье и свела брови к переносице, изобразив недовольство настолько красноречиво, насколько позволяла сложившаяся обстановка.

— Только если они бегут в пропасть.

Я нахмурилась еще сильнее и, казалось, впервые посмотрела на его.

— Искренне прошу прощения, — опешив, отозвался он с тем видом, будто извинялся за неудачно поданный бокал, — не рассчитал силы, и, видит Род, не имел дурного умысла. Просто… мне было невыносимо видеть, как вы бросаетесь вслед тому, кто не удостоен ни взгляда, ни шага.

Он слегка пожал плечами и, заведя руки за голову, небрежным жестом растрепал волосы на затылке, прежде чем оглянуться по сторонам, будто убедиться, что никто не слышит наших разговоров.

Я позволила себе не скрывать взгляд и с интересом рассмотрела своего ночного компаньона.

Кожа у него была тёплого, золотистого оттенка, будто слегка тронутая солнцем. Глаза — янтарные, не без озорства, но без высокомерия. Волосы — длинные, ровно до плеч, аккуратные. Клетчатый твидовый костюм придавал ему массивности, которой, быть может, в действительности не было. А вот ощущение от его прикосновения…

Мозоли.

На ладонях.

Для светского юноши — несколько неожиданная деталь.

— Это, — я сделала короткий вдох и выдох, — моя работа. Сопровождать тех, кто этого не заслуживает.

Он приподнял брови, будто от изумления, но промолчал. Затем, не торопясь, извлёк из заднего кармана портсигар, щёлкнул крышкой и вынул сигару. Одну. Другую предложил мне, чуть склонив голову в знак вежливости, но я отказалась.

— Значит… ты из этих? — голос его был всё таким же ровным, мягким, без осуждения, он шустро перешел на «ты», но я даже не обратила внимания. — По тебе не скажешь. Взгляд ещё не стал… голодным.

Что, прости?

Что бы это вообще ни значило — звучало неоднозначно. Хотя, если вспомнить ту темноволосую девицу, чья одержимость Ниваром была столь навязчивой, становилось ясно: её интерес к нему основывался вовсе не на трепетных чувствах. Скорее на банковском счёте и влиянии.

Ну может быть еще на его «симпатичной мордашке».

— У меня сегодня первый день, — сказала я куда-то под ноги, но потом будто пришла в себя. — Почему ты не хотел, чтобы я шла за ним? И подожди — Винтерхальтер? — мои глаза расширились. — Ты как-то связан с Бароном?

Парень поднял на меня глаза и рассмеялся — совсем невинно, легко, как будто речь шла о какой-то забавной шутке, а не о семейных узах.

— Я — его сын.

Тело онемело от услышанной новости. Вечер потрясений определенно был равен той сумме, которую мне озвучила Криста по его завершению. Еще буквально вчера я сидела и думала, каким образом я буду отбиваться от сынков хозяйки и вымаливать отсрочку платежа за комнату, а сегодня я общаюсь с важными для империи людьми, способных перевернуть положение государства с ног на голову.

— Ох, прошу прощения… — выдохнула я и в тот же миг, точно поражённая током, поспешно присела в книксене.

Но Лоренц лишь добродушно рассмеялся и поднял ладонь, останавливая меня:

— Ради всего святого, не надо этих реверансов. Я ещё не настолько испортился от мэрских приёмов. Да и отец мой скорее назовёт реверанс «чертой классового упадка», чем примет его как знак почтения.

Я смутилась, вспыхнула, потом, чтобы скрыть это, заговорила слишком быстро:

— Я не знала, что у него есть сын. Я не хотела проявить неуважение.

— Всё в порядке, — улыбнулся он, — не у каждого в биографии прописано: «сын мэра Нижнего города, пугающий барышень в садах».

— А вы… ты не должен быть на собрании с инвесторами? — поморщилась я, намеренно утрируя интонацию Нивара на последнем слове и демонстративно закатив глаза.

— Отца там вполне достаточно, — он выдохнул дым от сигары и посмеялся от моих кривляний. — Думается мне, если я туда пойду — без драки не обойтись. Не могу я слушать, как эти толстосумы обсуждают будущее нашего города, где даже ни разу не были.

Я молчала, стараясь не высказывать свою точку зрения на этот счет, потому что не была до конца уверена, откровенен ли со мной Лоренц или пытается что-то вызнать. И, видимо, заметив некую неловкость с моей стороны, он замолчал и довольно улыбнулся:

— Ты прекрасно выглядишь, Офелия, — добрая улыбка окутала меня теплом с ног до головы, и я не смогла не улыбнуться в ответ, — Прогуляемся по саду, если ты не замерзла?

— Конечно. Впереди ещё вся ночь, — приняв его локоть, я быстро забыла о неприятном послевкусии общения с Ниваром и с лёгкостью нырнула в пучину его юмора, рассказов о морских путешествиях и безумных планов на Нижний город.

Особенно забавной показалась его идея построить в каждом квартале общественные бани — «не для бедных, а для тех, у кого совесть ещё не совсем отмылась». Я рассмеялась, хотя не смогла отделаться от мысли, что за всеми его шутками, пожалуй, пряталась куда более серьёзная задумка.

Просыпаться в большой кровати, утопающей в перинах и шёлковых простынях, было куда приятнее, чем на жёстком матраце в убогой комнате в трущобах. Я даже не помню, как уснула, как приехала. Ванну я, разумеется, принять не успела — об этом мне деликатно напомнил холодный утренний воздух и собственная кожа, не привыкшая к таким изыскам без должного очищения. Но, лёжа под тёплым покрывалом, я позволила себе роскошь на несколько минут отдаться воспоминаниям о прошедшем вечере.

Лоренц показался мне человеком благородным и добросердечным — тем, кто, несмотря на фамилию, не живёт лишь в зеркальной зале отцовской славы. Он, как и барон, тревожится за будущее родного города — по-своему, молча, сдержанно. В разговоре я узнала, что он проживает вместе с отцом в поместье, расположенном в лесистой части Нижнего города, у самой границы с Верхним. Его мать, как он сказал, была архитектором и погибла при строительстве новой ратуши — трагический случай, о котором я некогда слышала, но не связывала с ним лично.

Я не стала расспрашивать, удержав в узде своё разрывающееся любопытство. Если захочет — сам расскажет. Иногда молчание красноречивее любого допроса.

Часть той ратуши, насколько мне известно, так и осталась незавершённой. Следствие, казалось, длится вечность, а в протоколах фигурирует всё та же формулировка — «возможная халатность строительной бригады». Слишком удобно. Слишком знакомо.

Лоренц говорил о случившемся с поразительной точностью — как будто всё произошло не три года назад, а вчера. Голос его временами сбивался, фразы прерывались — он будто шёл по краю внутреннего бездорожья, где каждое слово — шаг в пустоту. Было ясно: с матерью их связывало нечто куда большее, чем родство. И эта рана, невидимая, но ощутимая, всё ещё кровоточила под лакированной поверхностью его светской сдержанности.

Вчера я впервые побывала на Триозерье — так называл это место мой новоиспечённый гид по дворцовому саду. Озёра появились задолго до того, как на этом холме был возведён Императорский дворец; три гладкие зеркала воды лежали рядом, образуя форму, неуловимо напоминающую знак триединства — насколько вообще возможно, чтобы природа подчинялась символу.

Заприметив там лебедя, Лоренц быстро сбегал за куском багета в фуршетную часть внутреннего зала, и оставшееся время мы кормили одинокую и гордую птицу.

Лебедь даже подплыл к нам, подарив мне возможность погладить его мягкие перья. Я протянула руку и осторожно коснулась его головы. Он смотрел на меня своими умными, почти человеческими, глазами, как будто пытаясь понять, о чем я думаю. Затем он медленно опустил голову, позволяя мне гладить его вдоль шеи.

Это было… удивительно. Почти священно.

Мгновение, достойное быть сохранённым в памяти, как шелковый платок в ящике старинного комода.

Лоренц всё это время улыбался — после каждого моего слова, после каждого движения. Вначале эта мягкая, не соскальзывающая с лица улыбка вызывала у меня тревогу — я не доверяла ей. Но чем больше я его слушала, чем больше вникала в интонации и взгляд, тем явственнее ощущала: это не маска. Он искренен.

Я даже не заметила, как рассказала ему историю своей жизни и как попала в гарем к Жизель. Он слушал, не перебивая, не морщась, не строя выражений. Даже бровью не повёл. И в этом — в его молчаливом, человеческом принятии — было что-то бесконечно тёплое. Я почувствовала благодарность. Не внешнюю, вежливую. А настоящую, ту, что приходит из самых потаённых закоулков.

И вот мы уже стоим возле машины Нивара, будто два подростка — сблизившиеся, но не определившиеся. Всё было прекрасно, но непонятно: обняться? Кивнуть? Улыбнуться и исчезнуть в тишине ночи?

Лоренц снял с меня это бремя выбора. Он неспешно извлёк из внутреннего кармана пиджака кустовую розу, явно сорванную где-то по пути, когда я отвлеклась. Он молча протянул её мне.

И я, на удивление себе, — улыбнулась. Глупо, по-девичьи.

Жест был одновременно мил и тронул до глубины. Я взяла розу, поднесла к лицу и вдохнула её аромат — нежный, свежий, с оттенком чего-то совсем юного. Лоренц смотрел на меня с той самой улыбкой, в которой не было фальши.

Поправив на плечах пиджак, оставленный мне Ниваром, я медленно потянулась к щеке Лоренца и, не раздумывая, оставила на ней след своей губной помады. Он даже не притронулся, чтобы стереть — лишь чуть усмехнулся, сказав, что сохранит «на память».

Затем он усадил меня в машину, и я уехала в свои апартаменты — наполненная тем лёгким ощущением, которое столь долгое время было мне чуждо. Ощущением, будто кто-то бережно выдохнул из груди всю тяжесть и вложил туда воздух.

В комнате меня ожидала коробочка — аккуратно поставленная на прикроватный столик. Я не стала разглядывать, что в ней, и даже не задумывалась, каким образом она туда попала. Вероятно, Жизель имела ключи от всех дверей. Да и разве имело это значение сейчас?

Я просто сбросила туфли, не дойдя до кровати и пары шагов, и, не раздеваясь, опустилась в мягкие перины, которые так щедро приняли мою усталость.

Проснулась я уже поздним утром — выспавшаяся, будто впервые за долгие месяцы. Потянулась, устроившись глубже в объятиях одеяла, и вдруг уловила терпкий запах — местное средство для стирки, с неожиданно тёплым характером. Он напоминал густой сосновый лес, в самой глубине которого раскинулось поле под открытым небом, усеянное цветами. От гор, что выглядывали за кромкой деревьев, веяло прохладой и морозной свежестью.

Все это погрузило меня в ощущение дома, которого никогда не имела.

Ещё немного повозившись носом в подушке, я вдруг резко распахнула глаза — и в то же мгновение осознала, что спала всю ночь, укутавшись в пиджак Нивара.

— О, Род милосердный… — прошептала я, садясь на кровати с выражением такой паники, будто меня застали в казённой постели с графским титулом. Взгляд метался по комнате в абсурдной надежде, что никто этого не видел. Будто бы такое могло быть.

Выдохнув, я уверенно спрыгнула с высоких перин и подошла к столику с коробочкой.

Внутри аккуратно, почти с ювелирной точностью, лежала толстая пачка купюр. Подержав её в руке — на удивление тяжёлая — я бросила деньги обратно в коробку с небрежностью актрисы, которой аплодировали за роль, к которой она давно охладела.

Меня пробрало легкой дрожью, и я мысленно радовалась где-то на задворках сознания, что вечер ограничился только сопровождением.

Встав с постели, я подошла к окну, чтобы раздвинуть шторы и впустить свет в комнату. Но вместо этого я замерла на месте, любуясь открывшимся передо мной видом. За окном раскинулся городской пейзаж, который казался бесконечным. Вершины соседних крыш тянулись вверх, словно пытаясь достать до самых облаков. Вереница улиц распласталась, казалось, до самого горизонта. Внизу, среди домов, кипела жизнь: редкие машины мчались по дорогам, люди спешили по своим делам. Кто-то из них опаздывал на важное мероприятие, кто-то не спеша передвигали ногами, так же, как и я, наслаждаясь свежестью утреннего воздуха.

Этот вид был одновременно завораживающим и пугающим.

Этот вид напоминал мне, насколько ничтожны наши судьбы по сравнению с безмерностью мира. И в то же время — как прекрасно быть его частью, хотя бы на мгновение.

Хотя бы на день.

Приоткрыв окно, я впустила в комнату свежий воздух сквозь небольшую щелку. Он прошел по пространству, словно чужая рука по обнажённой коже, и, не задерживаясь, скрылась в складках штор. Не оборачиваясь, я направилась в сторону ванной — раздеваясь на ходу, словно сбрасывая с себя не только одежду, но и остатки прошедшей ночи. На полу за мной осталась невольная дорожка: туфелька, платье, кружевное бельё — без порядка, но с некой изящной неряшливостью.

Ванна еще не налилась, но я уже села в нее и ждала, когда вода закроет меня полностью. Пар от горячей воды тонкими ручками тянулся к потолку. За пределами дома температура воздуха была достаточно комфортной, однако меня все равно пробрала еле заметная дрожь, от которой мне скорее хотелось скрыться во влаге разогретой воды.

Вытащив из волос украшение, я откинула их за пределы акрилового камня ванны, чтобы они не намокли, но, когда ванна налилась, я все равно не смогла бороться с желанием полностью оказаться под водой. Я задержала дыхание и целиком погрузилась в свои мысли.

Можно ли считать, что моя мечта осуществилась и я имею все то, чего так желала?

Ведь у меня теперь есть всё: просторные апартаменты, зеркала в золочёных рамах, мягкие ткани, платье на каждый вечер, и мужчина каждый вечер, который никогда не надоест, ведь каждый вечер он будет другой. Я могу позволить себе быть разной. Мне льстят, мне платят, меня провожают в автомобиль, будто я не я, а героиня какого-то лоснящегося романа.

Почему моя мать так рьяно отказывалась от этого всего — мне было не понятно. Ведь она могла иметь все, и я могла расти, не зная, что такое проблемы с деньгами, что такое грязная одежда и объедки с настоечных. Неужели всерьёз хотела доказать что-то людям, у которых в груди давно высохли сердца? Хотела, чтобы её «увидели», оценили, признали? Но ведь это всё иллюзия — что-то кому-то доказывать. В первую очередь надо волноваться о своем комфорте и своих близких. Пока дают — надо брать. Хорошее не предлагают дважды, почему она так и не поняла этого?

Я открыла глаза под водой. Свет ломался сквозь поверхность, искажая всё до неузнаваемости. Казалось, будто я сама — часть этого дрожащего мира, где правда и ложь различаются только по оттенку тишины.

Неожиданно чья-то рука резко схватила меня под локоть и выдернула из воды. В одно мгновение я потеряла контроль над телом — вдохнула вместо воздуха воду, что тут же обернулось хриплым, лающим кашлем.

— Пресвятые мученики! — раздалось над ухом. — Я думала, ты… всё…

Криста, перекрестившись так, словно пыталась отпугнуть саму смерть, осела на пол рядом с ванной и шумно выдохнула, прижав ладонь к груди.

— Не пугай меня так больше, подруга, — пробормотала она с дрожью в голосе.

Я, с трудом выкашляв остатки воды, приподнялась, опираясь на край ванны, и мрачно посмотрела на свою «спасительницу».

— А как же… постучаться?

— Я стучала! — взвилась она. — Долго, много раз! — её голос дрожал, как натянутая струна. — Я так перепугалась, что взломала замок!

— Ах, и на это у вас талант имеется? — криво усмехнулась я, откидывая прилипшие к лицу волосы и облокачиваясь о край ванны, будто на подиум.

Криста только натянуто улыбнулась, но ничего не ответила. Впрочем, никто и не сомневался, что девочки Жизель не только украшают собой клубы и салоны, но и куда умелее в вопросах, которые далеко выходят за рамки приличий.

— Сегодня чаепитие у господина Маркса, — заговорила она уже более деловым тоном. — Будет Барон с сыном, Нивар, ну и ещё те господа, что вчера подписались под финансированием заводской реформы. Машина подана через полчаса, — она бросила взгляд на часы над дверью в ванной.

Я вздохнула, уронив подбородок на край ванной, и прикрыла глаза.

Инвесторы, заводы, Маркс, сын Барона… Всё это снова звучало, как тяжёлое «продолжение вчера».

А ведь я только начала оттаивать.

Я протянула руку Кристане, и она, не скрывая довольства, помогла мне выбраться из ванны, накинув банный халат. Мы направились к массивному гардеробному шкафу, внутри которого ткани струились, переливались, цвели и мерцали, будто лоскуты сна, разложенного по полочкам.

Криста, между делом, бросила взгляд на открытую коробку с деньгами, всё ещё сиротливо стоявшую на прикроватном столике, и спросила с полувздохом:

— Ну и каково это — быть настолько богатой, чтобы даже не считать?

Я хмыкнула, отложила коробку и, не глядя, задвинула её в ящик.

— Ты не узнаешь, — с лёгкой усмешкой ответила я. Мы обе рассмеялись. Смех был звонкий, почти девичий, хотя ни я, ни она уже давно не верили в сказки.

После нескольких сомнений я выбрала платье — небесно-голубое, усыпанное мелкими вышитыми цветами, струящееся до щиколоток. Разрез на юбке чуть ниже бедра придавал ему дерзости, словно случайная оголённая строчка в письме, написанном тушью. Пышные рукава создавали воздушную романтичность, а приталенный силуэт подчёркивал талию с почти вызывающей точностью.

Еще я надела короткие кружевные перчатки — нежные, как облако в утренней дымке, они касались кожи с шелковистой осторожностью. И под них, как завершение образа, аналогичную кружевную повязку на шею.

Я встала перед зеркалом — и сдержанно кивнула себе в отражении. Цвет платья усиливал глубину моих глаз, словно вода в чаше, на дне которой прячется весенний турмалин.

— Слишком хорошо, — заметила Криста и тут же потянулась за туфлями. Она обула на меня бежевые босоножки на шпильке и вложила в руку плетёную сумочку. Губы она слегка тронула розовым, как лепестки персика, щеки освежила нежным оттенком, а на глаза положила едва заметную тень, словно туман над прудом на рассвете.

Когда я распустила волосы, прядь за прядью опуская их на плечи, она захлопала в ладоши, как ребёнок.

— Честное слово, я скоро отойду в тень, если ты ещё пару раз покажешься среди верховников, — воскликнула она, вскидывая руки. — Это же надо было уродиться такой красавицей!

Я улыбнулась — не без иронии, ведь в её голосе звучала и горечь, и восхищение, и женская усталость от сравнений.

Мы вместе рассмеялись — и, перекидываясь фразами, будто шарфами, побежали вниз, к машине, дожидавшейся нас у парадного крыльца.

Особняк герцога Маркса предстал перед нами в полном великолепии — белокаменная громада с изысканной тяжеловесностью классического стиля, щедро приправленного барочной причудливостью. Изящные колонны венчали фасад, арки словно приглашали войти внутрь, обещая свет, мрамор и отзвуки камерного квартета. Здание стояло словно высеченное из снега и времени — торжественное, упрямо живущее в эпохе, которая давно ушла.

Вокруг раскинулся ухоженный сад: аккуратные живые изгороди, лаванды и плющ, хвойные линии в глубине — всё говорило о людях, для которых эстетика стала родом власти.

У парадного крыльца уже стояли две машины. Следом за нами к остановке подкатила третья. Из неё выпорхнула — словно ночной мотылёк, вновь потянувшийся к свету — вчерашняя дама в чёрном. Та самая, что накануне была чересчур щедра на шампанское и несдержанные речи.

— О, Никс… — Криста сдавленно процедила сквозь зубы. Я даже уловила, как её плечи вздрогнули от внутренней неприязни. — Эта заноза в заднице. Терпеть её не могу. Смешно смотреть, как она тщится обратить на себя внимание графа Волконского.

— Внимание… Нивара? — спросила я, почти не открывая рта, едва шевеля губами.

— Она мечтает стать его фавориткой. А после — кто знает? Возможно, и женой, — Криста бросила быстрый взгляд на Никс, и, словно укрощая раздражение, пригладила выбившуюся прядь за ухо.

— Женой?.. — мои брови вспорхнули вверх. — Разве такое допустимо? Мне казалось, нас… выбирают. Без всяких браков, без обручальных колец.

— Ты верно рассуждаешь, — нехотя признала Криста. — Но иногда находятся исключения. Если одна из девочек настолько увлечёт мужчину… если он вздумает, что без неё ему недостает воздуха — тогда да, он может предложить… нечто большее.

На миг она замялась. По тому, как сжались её губы, я поняла — за этим следовало нечто неприятное.

— И… герцог Маркс… — выдохнула она почти шёпотом. — Женился на Жизель. Лет двадцать назад, если не больше.

Словно ведро ледяной воды обрушилось на мою спину. Я остановилась. Мой взгляд застыл в точке. Всё вокруг затихло, будто мир затаил дыхание, ожидая моей реакции. Я не чувствовала лица. Лишь холод, ползущий изнутри — ровно, неумолимо.

Перед глазами вдруг встал лабиринт: стены движутся, сдвигаются, поворачиваются, и никакой выход не просматривается. Только ты — посреди, и каждое движение лишь уводит глубже. Невозможность понять, где ложь, где правда, где твоё место. Или есть ли оно вообще.

Где-то внутри — укол. Лёгкий, но острый. Предательство?

Нет… что-то хуже.

Презрение.

К себе.

Мы вошли в коридор поместья Маркса — прохладный, строгий, с полированным до зеркального блеска паркетом и тяжёлым запахом древесной смолы и воска. Из глубины дома к нам вышли горничные в белоснежных передниках, словно вырезанные из фарфора. Молча, с опущенными взглядами, они проводили нас в сад.

Цветы, кустарники, деревья — всё здесь дышало неземной симметрией. Ни одной лишней травинки, ни одного увядшего лепестка. Даже пыль на клумбах, казалось, была выметена с фанатичной тщательностью. Всё было выстроено, как парад войск: анютины глазки и астромерии, густые кусты жасмина, ряды идеально подстриженных самшитов. Пахло сладко, почти приторно, как в аптеке перед обмороком.

Я не могла себе представить, чтобы что-либо могло быть красивее этого сада. Разве что императорский, где аллеи ведут к статуям предков и парфюм растворяется в воздухе от касаний чужих пальцев. Но чтобы пройти его целиком, понадобилось бы ещё больше времени, чем мы истратили с Лоренцом прошлым вечером, блуждая среди фонарей и теней, как двое заблудших гимназистов.

И всё же, как человек с такой дрянной душой мог владеть чем-то настолько прекрасным? Будто бы зло, скрытое за манжетами его сюртука, не имело ни малейшего влияния на мир вокруг. Будто природа сама подчинялась ему — против воли, против смысла.

Среди деревьев, отбрасывающих на траву нежные кружевные тени, были расставлены столы, покрытые безупречно белыми скатертями с вышивкой по краю. За ними уже сидели некоторые гости — чинно, с выправкой, как на живописных открытках из Верхнего города. На столах сверкали хрусталём бокалы, ловя солнце, как зеркальца; в центре каждого стола стояла ваза с яблоками — будто дары какого-то застенчивого бога.

Фарфоровые чайники пускали пар, как миниатюрные паровозы, наполняя воздух влажным, пряным ароматом. Некоторые девочки уже обслуживали гостей — из числа тех, кого привезли из клуба Жизель, но сегодня им велели быть не «девочками», а «барышнями, прислуживающими за чаем». На них надели светло-жёлтые платья, скромные, с оборками, но всё равно глаза их были чересчур прозрачны, а улыбки — натянуты, как струны.

Никс выбрала свою траекторию с намеренной точностью, направляясь прямиком через Нивара, но тот, завидев меня, осторожно опустил чашку в блюдце, как будто его движения имели значение, и чуть наклонил голову в безмолвном приветствии. Плавно, деликатно, как будто между нами и правда было нечто тонкое и невысказанное.

Перехватив его жест, Никс недовольно фыркнула и одарила меня тяжёлым, почти обвиняющим взглядом своих черных, как обсидиан, глаз. Я выдержала этот взгляд, хоть и признаться, куда больше хотелось закатить глаза, развернуться и не видеть её до следующей зимы. Вместо этого — ответная, едва заметная улыбка графу, сухая, но упрямая, как печать на письме.

Я сильнее сжала бумажный пакет в руке, в нём лежал пиджак графа Волконского, и мысль о том, как именно я собираюсь вручить его хозяину, пока не удосужилась посетить мою голову. Не задерживаясь, я проследовала к одному из столиков под тенью глицинии и поставила сумочку с пакетом на соседнее кресло. Надеялась, что он подойдёт сам. Или, что хотя бы Никс отойдёт.

— Офелия, сладкая, — у столика почти бесшумно, как кошка, появилась Жизель. Меня снова окатило тошнотворное ощущение — смесь притворства и почти физической неприязни. Возможно, я даже не успела скрыть выражение лица: губы дрогнули, взгляд качнулся в сторону. Жизель, уловив это с врождённой зоркостью женщины, чьё ремесло — считывать эмоции, с мягкой тревогой спросила:

— Всё ли у тебя в порядке?

Внешний вид её, как всегда, был рассчитан до последней пуговицы. Эффектная, яркая, врезающаяся в память, она будто пришла не на чаепитие в саду, а на премьеру собственной жизни. Обтягивающее платье цвета гречишного мёда плотно облегало её фигуру, подчёркивая округлые бёдра и тонкую талию, перехваченную алым поясом, завязанным сзади в нарочито большой бант — почти вызывающий, почти детский. На улице стояла жара, и потому она выбрала тонкие бретельки, будто случайно давая повод для пересудов дамам постарше.

Аккуратная причёска была собрана низко, почти спрятана под широкой белой шляпой с вуалью, скользнувшей по лбу, как лёгкий упрёк. Но солнце без стеснения бликовало на её золоте: цепях, браслетах и, особенно, на массивном перстне с рубином на безымянном пальце левой руки. Камень, казалось, дышал собственной кровью. Я не заметила этого раньше. Возможно, не хотела.

Красные туфли на высоком каблуке заставляли её походку походить на выступление — каждое движение выверено, каждое касание каблука по гравию звучало как увертюра. Я помнила, как раньше, в пору слепых мечтаний, хотела быть такой же. Такой же ослепительной, расчётливой, уверенной, как будто весь мир — это сцена, а я пока ещё в зале, за занавесом.

— О, да! — воскликнула я с такой наигранной живостью, что сама едва не поморщилась, и быстро поднялась. Обняла Жизель, крепко, чуть дольше, чем позволял бы этикет. Но мне нужно было это сделать. Я не могла позволить себе быть грубой, хотя всё внутри сопротивлялось. Её расположение — ключ. Её язык — ещё не вся правда, но близко. Я доберусь до неё. До Маркса. До их истории.

— Просто удивлена приездом этой девушки, — добавила я, отстранившись и кивнув в сторону Никс, чьё платье на фоне столов и белых скатертей казалось чрезмерно ярким, как клякса на винтажной открытке.

Жизель вздохнула. Но не сразу. Перед этим на долю секунды будто замешкалась — взгляд её метнулся к Никс, затем к Нивару, потом к моей руке, сжимающей край платья. Она быстро взяла себя в руки и вернулась в роль: театральный вздох, движение плечом, изящный жест рукой, как будто отмахивалась от навязчивой мошки.

— Бедная девочка, — произнесла с усталой жалостью. — Всё ещё надеется на его внимание. Я объясняла ей, клянусь, раз сто, что нельзя так глупо выставлять себя напоказ… — она сделала паузу, взгляд её вновь на мгновение задержался на лице Нивара, но голос остался ровным. — Не имея ничего, кроме молодости и упорства. Но, видно, чувство — сильнее разума. Она без ума от графа Волконского. — Жизель покачала головой и, складывая руки на груди, чуть задела браслет, тот зазвенел слишком резко, как будто она его задевала не в первый раз. — Не понимаю, что она в нём такого нашла…

Жест был нервный. Быстрый. Пальцы её затем скользнули к перчатке, которую она носила за поясом, — потянула, поправила, снова убрала. Не нужно было быть гением, чтобы понять: её изящество начинало давать трещины. На долю секунды она прикусила губу, а затем — снова улыбнулась. Чуть шире, чем следовало.

А Никс тем временем маячила возле Нивара, как канарейка в клетке, которую забыли открыть. Он же сидел, выпрямившись, и в каждом его движении чувствовалось напряжение, не агрессивное, а отстранённое. Раздражение он не прятал, и даже не утруждал себя делать вид, что не замечает её. А вот меня — замечал. Вновь и вновь. Его взгляд, скользнувший из-под чуть растрёпанных прядей, был прямым и непозволительно хищным.

Я закусила губу — почти непроизвольно. Что-то внутри сжалось, и я на мгновение потеряла дыхание, будто в груди лопнуло тонкое стекло. Он снова поднял чашку — тонкие пальцы, закованные в кольца, легко сжали фарфор. Сквозь льняную ткань рубашки, слегка влажную от тепла, угадывались мышцы. Рукава были закатаны до локтя, будто минуту назад он действительно перекапывал грядки где-то за сиренью, а потом его позвали к людям, к чаю, к приличию. Подтяжки придавали ему оттенок почти деревенской грубости, но не отнимали ни грана величия.

Профиль его, когда он обернулся к Марксу, был величественным, ни следа мальчишества. Только воля, знание своей цены… и, господи, да — сексуальность.

О святые, я действительно назвала его сексуальным? Отвратительно.

Жизель, между тем, достала веер из тончайшего кружева и раскрыла его с негромким щелчком. Лицо её было спокойным, но движения — чуть резче, чем обычно. Она не смотрела больше на Никс. И не смотрела на меня. Она просто сидела и обмахивалась, чересчур сосредоточенно, как женщина, которая привыкла всё контролировать, но вот сейчас — не может.

Я и не заметила, как полностью погрузилась в изучение Нивара — не мужчины даже, а некоего явления, которое он олицетворял. Никс, поймав мой взгляд, направленный на него, оскалилась. Широко, показательно и, не стесняясь, села на подлокотник его кресла, будто вбивая колья в территорию.

«Какая глупость», — подумалось мне. Я нахмурилась и резко отвернулась, не желая участвовать в этом фарсе.

В этот момент в сад вошли Барон с Лоренцом.

Они были одного роста — и на этом сходство заканчивалось. Лицо барона разъедали морщины и что-то ещё, не просто усталость, а будто медленная, тлеющая скорбь. Его серые глаза были омрачены задумчивостью, которую невозможно было спутать с рассеянностью. Он подошёл к герцогу Марксу и поздоровался с ним крепким рукопожатием, ни капли напряжения, как будто давние терзания были на миг спрятаны за протоколом. Маркс кивнул и широким жестом пригласил его за ближайший столик.

Барон держался достойно — почти статуарно, — но его тревога выдавала себя в мелочах. Его костюм, безупречно выглаженный, будто каждая складка была вычерчена линейкой, выглядел скорее как броня, чем как одежда. Светлые брюки со стрелками, пиджак со строго выглаженными плечами, белоснежная рубашка с расстёгнутым на один пуговичку воротником — ни одного лишнего сантиметра ткани, ни намёка на расслабленность. Даже белый платок в нагрудном кармане дрожал не от ветра, а от его дыхания.

Лоренц же, напротив, влетел в сад, как солнечный зайчик — блестящий, живой, смеющийся. Его тут же окружили девочки, те самые, что ещё недавно наливали чай за столами, — и он каждому уделял внимание, как на балу: шуткой, взглядом, кивком.

— Птички мои, прошу, не все сразу, — смеялся он, отшучиваясь, но с тем тёплым озорством, от которого у многих сразу рдели щёки. — Может, мне кто-нибудь принесёт прохладительный напиток? А то от вашего жара можно сойти с ума!

Я улыбнулась невольно. Его лёгкость была как глоток свежего воздуха после тяжёлого парадного марша. Но даже в этом веселье читалось: он играет. Он знает, что на него смотрят. И он не против — быть украшением, отвлечением, дымкой, которая скрывает тревожные фигуры за столами.

Но даже среди этого шума и лёгкой суматохи взгляд Лоренц всё же выхватил Нивара. Весёлое выражение на лице едва заметно дрогнуло — не то досада, не то острое, слишком человеческое напряжение. Почти сразу он отвернулся, подхватил кого-то из девушек под руку и продолжил представление.

Нивар, однако, заметил это. Он не пошевелился. Не изменился в лице. Даже веки не дрогнули. Он просто сидел — как бы невидимый для всех этих игр, холодный и безразличный, как статуя.

Девочки и правда щебетали, как птенцы, и кто-то из них побежал на кухню за напитком, виляя юбками. Возможно, этим кем-то могла бы быть и я. Мне всё ещё непривычно: вторая попытка, а я по-прежнему ловлю себя на том, что веду себя как гостья — будто приглашённая, будто важная. А не как хорошо разрекламированное сопровождение, красиво упакованное в дорогой шелк.

Лоренц, обойдя девиц, что стояли стайкой, направился ко мне.

— Ну, здравствуй, красавица, — прошептал он, проходя за спинку кресла. Его ладони легли мне на плечи — уверенно, почти хозяйски.

Я приподняла бровь, не оборачиваясь:

— Тебе не кажется, что должно быть наоборот? — тихо произнесла я с улыбкой, намекая, что в нашем с ним положении, пожалуй, не ему следовало бы массировать мои плечи.

— Просто закрой глаза и ни о чём не думай, — услышала я шёпот у самого уха. От него побежали мурашки, словно тонкие серебряные цепочки, от шеи к запястьям.

Его руки были сильными, ладони — горячими, как будто только что согретыми самоваром. Они медленно скользнули к основанию шеи, нащупали ту самую точку за ключицей, от которой я обмякла, будто кто-то выдернул шпильку, державшую мою позу. На миг я позволила себе забыться.

— Лоренц, сынок, — позвал его отец, и я тут же была возвращена в реальность.

— Я не прощаюсь, — прошептал он с улыбкой и ушёл к мужчинам, у которых, судя по нахмуренным бровям, зрели дела куда важнее.

На прощание он провёл рукой по моим волосам, так осторожно, словно тронул мех редкой куницы.

Мне стало несколько неуютно. Я перевела взгляд по сторонам, почти молясь, чтобы этот момент остался между нами, но, увы, глаза мои наткнулись на Нивара. Сидя в тени лип, подперев подбородок тыльной стороной ладони, он смотрел на меня с тем тихим напряжением, в котором было больше притяжения, чем в любом прикосновении. Казалось, он ждал. Выслеживал. Внутри меня что-то болезненно сжалось.

Я почувствовала, как щеки наливаются жаром. Не могла отвести взгляд — в глазах его было что-то почти ядовитое, притягательное. Что-то, что цепляло, как порванный кружевной манжет за пуговицу, и не желало отпускать.

Где-то за спиной, неподалёку от столов, взгляд упал на Лоренца — он находился в компании отца, Ольгарда и нескольких инвесторов — высоких, сутулых мужчин с загорелыми лицами и тяжелыми кольцами на пальцах. Они что-то оживлённо обсуждали, поглядывая на разложенные на столике чертежи и графики. По всему было видно, что разговор шёл о делах весьма земных — о заводах, линиях поставок и чём-то ещё, от чего у Лоренца вечно тускнел взгляд. На секунду он повернулся в мою сторону и, заметив мой и Ниваров взгляд, чуть нахмурился. Но Нивар, словно почувствовав это, даже не шелохнулся, он сохранял холодное, чуть насмешливое безразличие, будто ничего не видел, будто вообще ни при чём.

В это время компания Лоренца медленно двинулась в сторону поместья, оставляя в саду рассеянный послеобеденный гул, фарфоровый звон и лёгкий запах липового чая.

Меня бросило в мелкую дрожь. Я быстро отвернулась, будто с досадой разорвав тонкую, липкую паутину между нами, и почувствовала, как по виску медленно скатывается капля пота. Словно в ответ на этот телесный сигнал, мне немедленно захотелось чего-нибудь холодного. Мягко промокнув висок салфеткой, я поднялась с плетёного кресла, осторожно подхватила сумочку и направилась в сторону кухни.

Краем глаза я всё ещё ощущала взгляд Нивара, но теперь мне удалось удержать дыхание ровным. Я шла с прямой спиной, ступая почти бесшумно по мелкому гравию, и даже позволила себе вообразить, что всё под контролем, и чувства, и мысли, и даже эта странная тень на сердце, которую я никак не могла назвать по имени.

Я вошла в дом и уже собиралась свернуть в сторону кухни, но в глубине коридора услышала шаги и мужские голоса. Кто-то торопливо двигался к гостиной, споря всё громче, не заботясь ни о тишине, ни о том, кто может подслушать. Я остановилась и почти сразу узнала голоса.

— … ты не можешь так поступить с Нижним городом, Ольгард! — в голосе Барона слышалось отчаяние, та безысходная честность, которая почти всегда бесполезна против денег.

— Я даю вам возможность развиваться так же, как когда-то развивался Верхний город, я даю рабочие места. Если все пойдет по плану, то позже перестанет существовать такое понятие, как «трущобы», — на этом слове он как будто споткнулся, чуть сбивчиво, с раздражением.

— Вы и так превратили в свалку Нижний город, перевозя все отходы, я не могу допустить, чтобы люди начали задыхаться от смога, который принесут твои заводы! — Барон был на грани срыва, и мне стало безумно его жаль. Он обладал лишь крупицей той власти, которой обладает Маркс.

— Если речь идёт о деньгах, мой дорогой друг, то ты просто назови сумму, — Маркс, как всегда, оставался безупречно спокоен. Его голос был тёплым, почти вкрадчивым. — Инвесторы готовы вложиться в эту идею. Мы поднимаем город с колен, а не ведём политические диспуты на манер прогнивших газетчиков. Это не благотворительность. Это имперский прогресс.

Злость закипала во мне с такой скоростью, что кожа на лице словно наливалась жаром. Я уже шагнула вперёд, может быть, сказать хоть слово, вмешаться, сорвать с них эту маску равнодушия, как меня кто-то схватил за талию и увлек в каморку под лестницей. Я встрепенулась и, подняв взгляд, увидела перед собой две пары зелёных глаз.

— Тише, — прошептал Нивар и закрыл мне рот холодной ладонью, от которой пахло лавандовым мылом и табаком. — Ты не должна этого слышать.

Я попробовала оттолкнуть его, но он только крепче прижал меня к себе, и я ощутила, как спиной уткнулась в старую каменную стену. Пыль и влажный холод. И он — напротив, такой близкий и непрошеный. Мои брови, сведённые у переносицы, говорили громче всяких слов, но он не отводил взгляда, молчал, упрямо удерживая меня в полумраке, пока за тонкой перегородкой продолжался разговор.

Нивар чуть склонил голову, как будто изучал не меня, а ту бурю, что гремела за моими глазами. Сердце билось в горле. Невыносимо громко. Я чувствовала, как дрожит ткань платья у него под пальцами — дрожь моя, а с ней и то невыносимое чувство, которое не имело имени. Гнев? Страх? Или…

Я зажмурилась. Нет. Это не то.

Это было похоже на пьяное влечение — дикое, иррациональное, как в старых романах, где герои сходят с ума от одного взгляда в холодной зале при свечах. В моей груди бушевал вихрь, слишком много страсти для такой тесной комнаты и слишком мало воздуха, чтобы дышать.

Я пытаюсь отогнать эту мысль, но колено Нивара между моих ног и напряжённые мышцы его бедра возвращают меня обратно. Всё сливается в едва переносимое ощущение: запах ткани тонкой рубашки, жар, исходящий от его тела, и тот хищный, невозмутимый взгляд, с которым он всё это наблюдает. Ничего не вижу — только хризолитовые глаза, светящиеся от полоски света через маленькую щелку двери, и горделивую осанку, словно вырезанную из гранита — достоинство у него в крови, хоть и прикрыто ледяной выдержкой.

Мне становится мучительно волнительно. Я не в силах пошевелиться. Даже попытка уловить слова Маркса и Барона за дверью тщетна, как будто весь мир замер, а в ушах гулко бьётся лишь собственный пульс.

Дрожа, я медленно поднимаю руку и касаюсь его плеча, словно проверяя, не призрак ли он. Прикосновение — тонкое, едва ощутимое, — и я, словно во сне, подаюсь ближе, всем телом чувствуя его: плоть, рельефный пресс, твёрдые бёдра.

— Ты в порядке? — слышу его голос, тихий, почти шёпот, так близко, что моё дыхание стучится о его грудь, от чего внутри щемит.

Я только киваю. Всё остальное — вне моих сил.

— Ты дрожишь, — почти шёпотом говорит он.

И в этом шёпоте — не забота, нет. Что-то другое. Как если бы он знал — знал, почему дрожу.

Ощущая это и без его подсказок, поднимаю на него взгляд и задерживаю его. За дверью слышны хождения: к мужчинам присоединился кто-то еще, но я не могу узнать новый голос, потому что в голове происходит хаос, мешающий концентрации. И это еще больше дает желания стать ближе — чувство, что рядом кто-то есть еще.

— Не шевелись, иначе тебя услышат, — прижав сильнее меня к холодной стене в каморке, томно произносит Нивар, и мне начинает казаться, что ему самому нравится ситуация, в которой мы оказались.

Тёплое дыхание касается моей шеи, и я невольно приоткрываю губы, не в силах дышать носом. Рука Нивара опускается мне на бедро, пальцы слегка сжимают ткань платья, заставляя кровь быстрее бежать по венам, я перевожу взгляд на его лицо и вижу ту искру, которая была мной обнаружена во время танца на балу. Щеки мои вспыхивают, чувствую капельку пота, текущую между лопаток. Надеюсь, что жарко не только мне.

Тепло дыхания Нивара блуждает по моей шее, через ухо оно возвращается к моему лицу. Мгновение, и его губы оказываются в губительной близости к моим. Противиться очевидному желанию кажется мне абсолютно глупой затеей, и, еще до того, как я решила поддаться ситуации, его губы накрывают мои в настоящем поцелуе, чему тайно я только рада. Пылко, горячо настолько, что я не могла представить, что такой холодный человек на такое способен.

Дыхание вконец сбивается, и я забываю, что я некогда могла дышать. Он всем телом наваливается на меня, и я чувствую его колено у себя между ног. Стон сам вырывается из глубин моего подсознания.

— Тихо, — Нивар произносит это настолько тихо и томно, будто голос звучит только в моей голове.

Изгибаюсь под ним и прикусываю губу, едва в силах поднять взгляд на него.

— Ты такая красивая, — слышу эхо его голоса у себя в голове.

Он наклоняется и целует мою шею, спускается к груди, едва касаясь, опускает с плеча рукав платья, второй рукой скользит по оголенному бедру, поднимая юбку выше, что вот-вот коснется моего нижнего белья. Я, будто в тумане, приподнимаю ногу навстречу касаниям, и его рука соскальзывает к трусикам, опуская пальцы на самое разгоряченное место. Он больше не кажется таким холодным, когда начинает меня гладить, и так ласково, что стягивает все мои ощущения в тугой узел внизу живота.

— И такая мокрая, — слышу его тихую усмешку, скользящую по голосу, как тень. Мои щеки горят от смущения и возбуждения одновременно, сердце колотится всё сильнее, а тело уже почти теряет контроль. Я пытаюсь собраться, но его пальцы предательски отодвигают край белья и медленно проникают в мою влажность, вызывая волну сладострастного томления, которое растекается по всему телу.

Наслаждение накатывает, и я прижимаюсь к нему еще сильнее, чувствуя его член через льняные брюки. Желание ощутить его полностью, без преград и расстояний, охватывает меня с неумолимой силой, в темноте я нахожу его губы и запутываюсь рукой в светлых волосах, то сжимая, то расслабляя руку, в зависимости от его движений.

Краем уха ловлю шаги проходящих мужчин, звук закрывающейся входной двери, и мир вокруг словно отступает, становясь далеким и бессмысленным. Нивар вдруг отстраняется, словно забывая о своих желаниях, и молча выходит из каморки, оставляя меня в состоянии невесомости, на пике забытого блаженства, растерянности и тихой тревоги.

Еще несколько мгновений я стою в темноте узкой каморки, пытаясь прийти в себя и поспешно поправляя юбку. Во мне бушуют две противоположные силы: одна — злая, колючая, готовая швырнуть в лицо этой самоуверенной верховной выскочке всё, что я о ней думаю; вторая — куда более коварная — томно шепчет: «А если бы он не остановился?..» Именно её, сладостную и постыдную, я стараюсь задушить в зародыше.

Собравшись с силами, я открываю дверь. Свет снаружи больно бьёт в глаза, и я, зажмурившись, машинально морщусь. Почти сразу натыкаюсь на Лоренца. Он стоит, довольный, как кот у миски сливок, и лениво покачивает в руке высокий стакан с лимонадом — кажется, уже не первый.

— О, милая, у тебя в волосах паутина, — его рука тянется к моей шее. Я инстинктивно отстраняюсь, но тут же выдыхаю и позволяю ему снять тонкую нить паучьего искусства с прядей. — Ты выглядишь… напряженной. Что ты делала в каморке?

Я судорожно ищу в голове хоть сколько-нибудь правдоподобное объяснение и, слишком медля с ответом, ощущаю, как тянется неуместная пауза.

— Серьга укатилась, — наконец выговариваю я, поднимая взгляд. Лицо Лоренца меняется, в нем мелькает тревога. — Было непросто, но я её нашла.

Он бросает взгляд на мои уши. Те будто бы сгорают от стыда, краснеют — как будто подтверждая, что серьга только что вернулась на своё место. Но в глубине сознания, сквозь смущение, снова всплывает образ Нивара: его дыхание в мою шею, чуть дрожащие пальцы, прикосновение, от которого всё внутри скрутилось. Я прикусываю щеку изнутри и пытаюсь вытеснить это воспоминание.

— Похоже, ты надышалась пылью, — мягко говорит Лоренц и сгибает руку в локте, подавая её мне. — Пойдем, подышишь свежим воздухом.

Он также протягивает мне стакан:

— И держи лимонад. Сейчас он тебе нужнее, чем мне.

Свет бьёт в глаза ещё ярче, чем прежде, когда я оказываюсь на улице, — я щурюсь, прикрываясь рукой. Быстро окидываю сад взглядом: на первый взгляд всё по-прежнему. Только Барон стоит как на иголках и даже не пытается скрыть напряжения.

Я тебя понимаю, дружище…

Лоренц подводит меня к нему:

— Отец, познакомься. Это моя подруга, Офелия Хаас. До недавнего времени она жила в Нижнем городе.

Маркиз на секунду замирает, а потом, с почти театральной ловкостью, надевает вежливую, приглаженную улыбку. Тонкая, выверенная в салонах высшего света.

«Бароном» мэра Нижнего города называют здесь по старой привычке. Формально он — маркиз, представитель древнего рода и один из тех, чьё слово весомо даже в императорском совете. Но когда почти восемьдесят лет назад на окраине Мараиса возник новый рабочий район, тогдашний правитель этой земли — дальний родственник Винтерхальтеров — стал первым неофициальным «бароном» Нижнего города. Это имя прилипло и стало почти титулом. Так что, несмотря на родовую привилегию, даже нынешний маркиз Винтерхальтер, управляющий этими землями, по сей день остается в устах горожан просто Бароном.

— Офелия, — продолжает Лоренц, — это мой отец, Николас Винтерхальтер. Маркиз и, по совместительству, глава Нижнего города.

Николас берёт мою протянутую руку — мягко, уверенно — и чуть касается пальцев губами. В этом движении нет страсти, но есть древняя выучка.

— Рад знакомству, — произносит он, поправляя усы. Затем мимолётный взгляд на сына, и снова на меня — уже внимательней, с оттенком иронии. — Лоренц рассказывал о вас.

Он делает шаг ближе, и с почти рассеянной вежливостью продолжает:

— Вы вчера были на балу в императорском дворце, верно? Как вам Верхний город? Впечатлили фасады, парки, колонны? — Он чуть склоняет голову, и в голосе уже другая интонация: — Сильно отличается от Нижнего города?

Сравнение Верхнего и Нижнего — это как сравнивать паркет и угольную пыль.

Меня застигает врасплох не сам вопрос, а его интонация. Слишком лёгкая, как будто он пробует меня на прочность. Я запинаюсь. И осознаю: он знает, насколько несопоставимы эти два мира. Не спрашивает — проверяет.

Я колеблюсь. Николас замечает паузу, и внезапно в его лице что-то меняется. Улыбка становится мягче, почти доброжелательной. И голос — спокойным, теплым, почти отеческим:

— Я сделаю всё, чтобы в следующий раз вы ответили мне без раздумий, моя девочка.

Он говорит это тихо, без нажима. Ни капли высокомерия. Только укоренённая уверенность в том, что изменения — дело времени.

Но я не сказала. И мне становится стыдно. Я могла бы соврать. Могла бы сказать, что Нижний город прекрасен.

А он действительно был прекрасен. Улицы, где я росла, пахли выпечкой по утрам, бельём на верёвках, углём в печах и вишней в старом саду возле школы.

Но теперь всё по-другому.

Цены на жильё выросли, на уголь — тоже. Кварталы скупают чужаки в серых пальто, не здоровающиеся с лавочниками. Хотя заводы ещё только одобрены к строительству — уже ощущается их тяжесть.

На стенах домов появились трещины, хотя почва под ними ещё не дрожала. Люди стали тревожнее, как звери, чьё логово пересекает линия рельс.

И воздух будто стал суше, тяжелее. Хотя дым ещё не поднялся, он уже чувствуется — в настроениях, в взглядах, в разговорах на кухнях.

Скоро всё изменится.

Они называют это прогрессом.

— Прошу меня простить, — с грустной, едва заметной улыбкой сказал Барон, кивнул и, не дожидаясь ответа, скрылся за дверью дома.

— Мне так неловко, Лоренц… — прошептала я, складывая ладони у переносицы. — Я не хотела обидеть твоего отца. Святой Род…

Я осталась стоять, чувствуя, как с каждой секундой во мне нарастает стыд.

Я подняла глаза — в янтарном взгляде Лоренца не было ни укора, ни раздражения. Он аккуратно убрал мои руки от лица и чуть покачал головой:

— Он будет в порядке. Он сильный человек.

— Сильным людям тоже иногда нужна жилетка, — сказала я тихо, глядя в ту сторону, где исчез его силуэт. Голос предательски дрогнул — совсем чуть-чуть, едва уловимо, но достаточно, чтобы в груди сжалось.

Лоренц сжал губы. Он понял. Понял слишком хорошо, но не знал, как ответить. Слова в таких случаях звучат фальшиво. Он просто обнял меня за плечи, аккуратно, но с ощутимой теплотой — и этого касания оказалось достаточно. Оно сказало больше, чем могли бы слова.

— Спасибо тебе, — сказал он почти шёпотом, будто признавался в чём-то большем, чем благодарность.

Я кивнула, но уже смотрела не на него. Через плечо Лоренца я заметила Нивара. Он сидел чуть поодаль, с чашкой чая в руке. Никс висела у него на шее, шептала в ухо, смеялась, прижималась щекой к его щеке, но он будто не слышал её. Не ощущал.

Он смотрел куда-то сквозь неё и слушал мужчину рядом — инвестора, окружённого остальными. Нивар держался отрешённо, с ленивым вниманием, но я знала — он слышит всё. И ничего не говорит.

— Тебе не нужно быть там? — спросила я, мягко выскальзывая из объятий Лоренца.

— Как раз туда и шёл. Береги себя.

Он вдруг оказывается ближе, чем был мгновение назад, берёт мою ладонь в свою — и легко, будто по привычке, касается её губами. Его шаги растворяются в звуках сада, а я наконец позволяю себе выдохнуть. Но выдох не приносит облегчения — только пустоту.

Я возвращаюсь к своему креслу, медленно сажусь и нащупываю в сумочке платок. Протираю шею — быстрым, почти резким движением. Как будто стираю не пот, а остатки чужого тепла, чужих взглядов, слов, от которых под кожей остаётся след.

В голову снова врезается картинка. Резкая, почти живая.

Стена каморки. Тень. Его дыхание в моей шее. Я прикусываю губу — сердце пропускает удар и тут же начинает биться чаще.

Неосознанно бросаю взгляд в сторону. Нивар уже смотрит на меня. Его лицо — непроницаемое, спокойное. Но в глазах… в глазах горит зелёное пламя, улавливающее солнечные отблески, пробивающиеся сквозь листву деревьев. Это пламя не осуждает и не зовёт. Оно знает.

Мне становится дурно. Мысли, будто чужие, навязчивые, облепляют голову, как мухи. Чтобы не утонуть в них, я роняю взгляд на подол своего платья и начинаю машинально перебирать ткань пальцами, скользя по вышивке, будто в ней прячется спасение.

На столе передо мной стоит лимонад — прохладный, мутно-жёлтый, с капельками на стекле. Подарок Лоренца. Я хватаю стакан и почти залпом выпиваю большую часть. Горло холодеет, но внутри всё равно горячо.

И тут — обрывок фразы:

— …я бы забрал ту светлую девочку в голубом платье себе в поместье…

Слова, как удар. Я вздрагиваю и краем глаза нахожу говорившего. Мужчина в возрасте. Солидный. Богато одет, манеры неторопливые, вес уверенный. Выглядит так, словно привык покупать всё, на что указывает пальцем.

Мельком представляю: сколько бы я смогла выручить за ночь с ним? Сколько украшений могла бы позволить себе завтра? Даже его лысина и нелепые гусарские усы кажутся менее отвратительными, если взглянуть на них сквозь призму золота и бриллиантов.

Так говорит одна часть меня. Холодная, выжившая.

Но вторая… та, что ещё не продана — рвётся изнутри, кричит, сопротивляется, скребётся когтями: нет, не так, не снова, не с ним…

Я сглатываю. Слишком шумно. Слишком остро.

И вдруг вижу, как Нивар приближается к этому мужчине. Подходит вплотную, хлопает его по нагрудному карману, и что-то шепчет на ухо. Мужчина хмыкает, переводит взгляд — не на меня. На другую светловолосую девушку, только в желтом платье.

Она реагирует мгновенно. Улыбка растягивается на лице, рука легко убирает с декольте прядь блондинистых волос. Поза — ласковая, преданная. Отрепетированная до автоматизма.

Инвестор медленно кивает и, не торопясь, подходит к девушке. Подаёт ей локоть. Та принимает его с изяществом, словно это был их давний уговор.

Они уходят, скрываются за границей сада. Вслед за этим — звук заводящегося автомобиля и скрежет колёс по гравию. Один из инвесторов покидает чаепитие.

Нивар садится обратно на плетеное кресло с мягкой подушкой на сидении, а я всё ещё держу пустой стакан, как будто он может спасти меня от мыслей, от себя — от этого мира, где мы всё ещё стоим на витрине.

На моем лице отразилось непонимание, и я ищу глазами Кристу, которой уже давно не вижу.

Мимо неспешно проходит Жизель — в облаке духов, с шелестом ткани, с точным, как у хищницы, прищуром. Я останавливаю её вопросом:

— А где Криста?

— О, детка, — сладко тянет она, сверкая всеми своими тридцатью двумя зубами, — Кристана давно уехала. В компании одного прелестного мужчины.

Она смеётся, мягко касаясь моего плеча.

— Вот и Саша тоже. Разлетаетесь, как горячие пирожки! Успеть бы всех упаковать!

Жизель явно в восторге от происходящего. И неудивительно. Кто, как не она, умеет превращать желания в товар, а девушек — в искусство упаковки.

В Нижнем городе люди готовы продать душу за крошку хлеба или ведро чистой воды. Здесь же торгуют другим — телом, властью, фантазиями, которые не скрыть даже за академической речью и выправкой с аристократических балов.

Я отвожу взгляд. И уже не в первый раз за вечер снова ловлю себя на желании посмотреть на него. На Нивара.

Мне уже самой становится дурно от этой тяги — дикой, неуправляемой, будто не мной рожденной. Он вдруг резко встаёт, и я вздрагиваю. На миг подумала, что он снова поймает мой взгляд, и сердце больно толкнулось в грудную клетку.

Стыдно.

Я закатываю глаза и усмехаюсь своей нелепости. Вот так? Вздрогнула, потому что он шевельнулся? Серьёзно?

Пиджак.

Он всё ещё у меня в руках, свёрнут в тонкий пакет, который я нервно сжимаю пальцами. Я не решалась отдать его весь день. Может, сейчас?

— Граф Волконский, — зову я его, подходя ближе. Голос предательски дрожит. Он разворачивается — спокойно, с лёгкой небрежностью. Пиджак из нынешнего комплекта он уже накидывает на плечи — явно собирается уходить.

— Я… должна вернуть вам вашу вещь.

Я протягиваю пакет, но он даже не смотрит на него. Только на меня. И всё. Уголок губ чуть поднимается — слишком спокойно, слишком уверенно. Он облокачивается на стол, медленно наклоняется к моему уху и шепчет:

— Оставь у себя. Я скажу, когда ты его наденешь.

Я вспыхиваю. Щёки заливает жар, кровь гудит в висках. Хочу что-то ответить, хотя бы возразить, но он уже отвернулся.

Не глядя на меня, вальяжно, с руками в карманах, он выходит за пределы сада.

У машины останавливается, открывает заднюю дверь и поворачивается ко мне — всё с той же тенью насмешки в глазах.

Зовет? Или дразнит?

Теряясь в догадках, я ищу взглядом Жизель, словно она могла помочь мне разобраться в сложившейся ситуации. Замечаю, как она смотрит на меня — напряжённо, оценивающе. Ничего не говорит. Только провожает глазами, в которых читается слишком многое, но незнакомое мне. От этого взгляда мне становится не по себе.

Прохожу мимо кресел, как будто сквозь водяную завесу. Всё расплывается — разговоры, лица, солнце. Я подхожу к машине. Открытая дверь, обивка из мягкой кожи, запах бензина и какого-то сладкого табака.

Сажусь. Кожа кресла мягко поддаётся подо мной. Захлопывается дверь.

Машина срывается с места.

Я оборачиваюсь. Нивара в машине нет.

Я одна. Он не сел со мной.

— Простите… а куда мы едем? — голос выходит тише, чем я ожидала.

Водитель коротко называет адрес моих комнат.

Я сжимаю пальцы на пакете, лежащем на коленях. Сердце бьётся так, будто я что-то потеряла. Или, наоборот, только что подписала.

Я ничего не понимаю.

Оказавшись у себя, в прохладе роскошных апартаментов, я небрежно бросаю свёрнутый в пакет пиджак куда-то в угол. Он с шорохом падает на ковер с восточным узором, словно кусок вчерашнего дня, который уже не хочется вспоминать.

Я прохожу по лакированному паркету, срываю с себя перчатки и почти с разбегу падаю на бархатное покрывало кровати. Хлопок подушки глушит крик — и я сдавленно, злободушно, как ребёнок, кричу в неё, пряча лицо от высоких зеркал и мягкого света, падающего из окон.

Сил моих нет! Ни на анализ, ни на попытку понять, что, собственно, происходит между мной и графом Волконским. Он как надлом в фарфоре — кажется гладким, а на деле всё хрустит внутри.

Переворачиваюсь на спину. Глубоко выдыхаю. Потолок — высокий, белоснежный, с лепными карнизами, тонкой живописью по углам. Смотрю в завитки и розетки из гипса, будто надеясь, что они подскажут мне смысл всех этих бессвязных поступков. Потом взгляд скользит — и останавливается на пакете с пиджаком.

Идея приходит внезапно.

Нижний город.

Сначала кажется бредовой. Потом — правильной. Внутри сразу становится легче. Мне хочется туда, в узкие улочки, где пахнет копотью, кожей и хлебом. Где не носят перчаток, а смотрят в глаза.

И да, я ведь даже не попрощалась с дядюшкой Демьяном — тем самым, кто дал мне временную работу, когда всё в мире казалось гулкой пустотой.

Я подхожу к гардеробу, отворяю створки, скользя пальцами по шелкам и тафте. Выбираю скромное серое платье — без кружева, без жемчуга. Завязываю пояс на один оборот, перед зеркалом растрёпываю волосы, собирая из верхней половины волос небрежный пучок.

Из нижнего ящика вытаскиваю старые, грубые кожаные ботинки, в которых сюда приехала. Они пахнут сажей, как память о других улицах.

Перекидываю через плечо дорожную сумку, кладу в неё пачку ассигнаций и крестик, с которым никогда не расставалась. На всякий случай.

С шумом распахиваю массивную подъездную дверь и выбегаю — и тут же врезаюсь в Лоренца. У него в руках моя сумочка, а лицо выражает смесь удивления и лёгкой тревоги.

— Что ты?.. — начинаю я, поднимая глаза.

— Ты оставила её в саду. Святой Род… — он переводит взгляд на мой вид. — Ты собралась в Нижний город? Одна?

Я расправляю плечи.

— Разумеется, одна. Я там выросла, Лоренц. Я знаю эти улицы как свои пять пальцев.

— Всё понимаю. Но ты туда не поедешь одна, — говорит он твёрдо и резко вытягивает руку, загораживая путь. — И не на этой… карете благополучия.

Мы оба переводим взгляд на блестящий автомобиль у подъезда. Машина — как знак статуса. И в этом статусе я — пленница.

— Хорошо, — фыркаю я. — И как ты себе это представляешь?

Он довольно улыбается, делает шаг в сторону и взглядом указывает за угол.

Я иду следом — и вижу.

— Электровелосипед? — недоверчиво спрашиваю я, чуть подтрунивая над баронским сыном.

— Мотоцикл, Офелия, — с преувеличенной усталостью закатывает глаза Лоренц. Он уверенно подходит к этой махине и легко перекидывает ногу, садится и оборачивается ко мне, подзывая глазами.

Со скепсисом я смотрю на молодого человека, вздыхаю… и забираюсь за ним.

— Обними меня. Не бойся, держись крепче.

Руки мягко обвивают его талию, стараясь держаться в рамках приличия. Тело напрягается, но стоит мотору зарычать, как всё меняется. Я вжимаюсь в него — крепко, как будто он и правда защита — и не отпускаю до конца поездки.

Забавно — нет, горько — наблюдать, как пейзажи меняются буквально за считанные минуты. Дома, окна, вывески, даже свет в воздухе — всё становится другим. В Верхнем городе фасады сияют отблесками новизны и газового света, а здесь, внизу, краска облезла, углы домов закруглились от времени, а из окон тянет кухонным дымом и печной гарью.

Мы съезжаем по извилистому серпантину, мотоцикл гудит, как нетерпеливый зверь, и я замечаю, как взгляды прохожих меняются. Стоит только приблизиться к мосту через реку, отделяющему Верхний город от Нижнего, как люди начинают смотреть иначе. Словно вниз смотрят не только по топографии, но и по сути — сквозь нас, поверх, мимо. И всё же, здесь, среди пыли, есть лица, в которых столько человеческого света, что становится стыдно за наши люстры наверху.

Если бы это было в моих силах, я бы сгладила эту границу. Стерла бы эту линию между «лучше» и «хуже», между «заслуживает» и «не положено».

Сколько талантливых, добрых людей проживают здесь свои лучшие годы, и никто никогда не узнает, кем бы они могли стать. Сколько великих умов рождаются в этих закоулках — и умирают там же, не получив ни шанса, ни возможности. Ни даже простого школьного наставника, который бы увидел в них искру.

— Лоренц, — бросаю я резко, как только мы останавливаемся у нижнегородской ратуши, — у тебя есть связи в школе Нижнего города?

Я спрыгиваю с мотоцикла, и ботинок с хрустом касается камня. Земля под ногами кажется непривычно неподвижной после дороги, и я на миг теряю равновесие, заваливаясь в сторону. Лоренц — с тёплой усмешкой — легко придерживает меня за локоть.

— Смотря какие тебе нужны связи, — морщит лоб, чуть щурится на солнце, сползающее между карнизами. — Что за дело?

— Я хочу помочь одному ребёнку, — я подхожу ближе, почти на вдохе. — Одному из тех, кто заслуживает другого будущего, который блестяще учится, но у него нет ни протекции, ни денег.

Лоренц кивает, и его пальцы привычно убирают выбившуюся прядь за ухо. Смотрит на свои ботинки, будто вспоминает.

— Ну, вообще, можем заехать в школу в Заводском районе и, если я не ошибаюсь, выпуск довольно скоро. Оттуда — либо в верхние университеты, либо… — он пожимает плечами, — либо в пабы. Или на склад.

Я поджимаю губы. Пабы или кафедра. Печь или лаборатория. Как всё решается на перекрёстке.

— А почему бы не построить университет прямо здесь? В Нижнем городе?

Он усмехается, словно уже слышал это.

— А ты готова платить зарплату верхнегородским преподавателям? Или знаешь, где найти нижнегородских, которые сойдут за докторов наук? — Лоренц склоняет голову. — Я и сам об этом думал. Спрашивал отца. Там, наверху, всё не так просто. У них свой академический мир, свои гильдии, свои правила.

Я вздыхаю, чувствуя, как лицо медленно наливается разочарованием. И всё же, не сдерживаю улыбки.

— Ну и прекрасно. Значит, пойдём по моей схеме.

Лоренц вскидывает брови.

— Ты что-то задумала?

— Ты даже не представляешь, насколько.

Лоренц смеётся и подходит ко мне. Его рука легко обвивает мою шею, он склоняется и начинает мягко взъерошивать мне волосы.

— Откуда столько идей в этой светлой головке! — шутит он, почти ласково, с тем особым теплом, что оставляют друзья детства.

— Прекрати! — смеюсь я, вырываясь из его хватки. В носу щекотно от кожи и табака, его запястье пахнет лимонадом и маслом для машины. Я игриво толкаю его в грудь — он делает шаг назад с театральным возмущением, а я отбегаю и вдруг срываюсь в лёгкий бег вниз по улице.

Я бегу — и впервые за долгое время ощущаю себя живой. Ветер играет с полами моего платья, каменная мостовая отзывается глухим эхом под подошвами. Поначалу оглядываюсь, проверяя расстояние между нами, но потом смотрю только вперёд. За спиной слышу, как Лоренц с напускной злостью бросает:

— Поймаю тебя, Офелия, — и тебе несдобровать! — и я почти слышу его смех, лёгкий, звонкий, словно праздник на площади.

Добегаю до мастерской — угловой домик с облупленными ставнями и вывеской «Обувная лавка Демьяна», знакомой мне с детства. Я, запыхавшись, распахиваю дверь, и тут же раздаётся звон колокольчика, цепляющий воздух медной нотой.

Помещение встречает меня знакомым уютом: запахи кожи, замши, старого дерева и немного клея. Полки по стенам увешаны обувью всех мастей: от дамских ботиночек с пуговками до крепких кирзовых сапог, натёртых до блеска. В центре — массивный дубовый стол, устланный кусками шкуры, шилом, нитками и картонными лекалами.

Из-за стола выглядывает седая голова — очки съехали на нос, глаза прищурены, но в следующее мгновение расплываются в доброй, почти отцовской улыбке.

— Офелия, дочка моя, — голос его охрипший, но тёплый, будто старый самовар. Он поднимается и идёт ко мне, разводя руки, — да где же ты пропадала? Я уж начал тревожиться.

Я бросаюсь ему навстречу, и его объятия пахнут мастикой и временем. Его ладони — тёплые, мозолистые, уверенные.

Следом заходит Лоренц. Он забывает пригнуться, и его макушка задевает колокольчик, заставляя тот пискнуть тонким испугом. Демьян отстраняется, и в воздухе мгновенно возникает лёгкое напряжение. Он выпрямляется, словно военный на построении, и говорит уже иначе — ровнее, почтительнее:

— Граф Винтерхальтер… прошу простить, не знал, что вы… э-э… будете с визитом.

Лоренц отмахивается от церемоний с широкой улыбкой:

— Я не как граф, старина. Я с Офелией. Просто за компанию.

Мгновение — и всё разряжается. Демьян снова становится прежним: глаза смеются, плечи расслаблены. Он хлопает меня по плечу и говорит с привычной хрипотцой:

— У тебя, дочка, друзья знатные. Держись за таких. Я так понимаю, ты выбралась из Нижнего города? Верхний город может быть холодным, но если в нём у тебя есть такой человек — ты уже не одна.

Я киваю и, по-хозяйски проходя вглубь мастерской, кричу с кухонной зоны:

— Да, дядюшка, я выбралась. Может, и не навсегда, но хоть на время.

Ставлю пузатый чайник на старую керосинку. Мягкое пламя светится, будто согревает не только руки, но и память.

Небольшая кухонька дышала теплом и старым деревом. Стены, потемневшие от времени, были выложены тесом, а потолок — закопчен и прочерчен балками. В центре стоял большой стол, отполированный годами и руками, окружённый неровными стульями. Над ним висела кованая люстра с подсвечниками — свечи в ней чуть покачивались, будто дышали вместе с домом. У стены — старая печь, чугунная. Шкафы, местами скрипящие, хранили простую посуду и крупу в стеклянных банках. Всё это не казалось бедным — скорее, настоящим, живым, как фото из старого альбома.

Я вернулась из кухни в основную мастерскую, сжимая заваренный чай в ладонях, который тотчас поставила на стол, но сразу же заговорила, как будто надеялась, что слова помогут облегчить ту вину, которая горела во мне:

— Прости, что не сообщила сразу. Всё получилось внезапно. Я… я принесла тебе немного денег. Ты сможешь сделать ремонт, купить новый станок, и…

Я уже тянусь к сумке, нащупывая пачку, как вдруг на мои руки опускаются его — крепкие, костлявые, с затвердевшими суставами, пахнущие кожей и временем.

— Дочка… не надо, — тихо, спокойно, как-то почти торжественно. — Я живу в достатке. Мне больше не нужно.

— Но, дядюшка… — я опускаюсь на ближайшую табуретку. — Пожалуйста. Позволь мне хоть чуть-чуть помочь. Ты ведь мне помог. Больше, чем кто-либо.

Он улыбается широко и искренне — так, что даже морщины на лице разглаживаются. И в этой улыбке я вдруг замечаю новые прорехи в зубах. Что-то в груди надламывается. Глаза наполняются влагой, и первая слеза медленно скатывается вниз по щеке.

Сердце сжимается. Воздух становится плотнее, тени в углах мастерской как будто сгущаются, будто сама комната откликнулась на мою боль. А он всё так же смотрит — с лаской, но и с непоколебимой стойкостью.

— Девочка моя… не стоит. Ты мне помогла сполна, дочка, я о большем и мечтать не мог.

Но я не сдаюсь. Я вытаскиваю деньги и почти со слезами на глазах протягиваю:

— Возьми. Пожалуйста, Демьян. Хоть немного. Хоть ради меня.

Он молчит, и в этом молчании — долгие годы жизни, много потерянного, много прощённого. Потом всё же вытягивает одну купюру и, улыбнувшись с иронией, говорит:

— Ну что ж. На хлеб хватит.

Он неспешно уходит обратно на кухню, оставляя меня одну со своими чувствами. И я, наконец, отпускаю сдерживаемое и сажусь на табуретку Слёзы катятся тихо, по одной, как дождь по стеклу. Я поднимаю глаза к потолку, будто ища там ответ, и в этот момент чувствую движение.

На колени передо мной опускается Лоренц. Он смотрит снизу вверх — мягко, внимательно — и большим пальцем бережно стирает каплю с моей щеки.

— Ну ты чего, сладкая, — его голос низкий, почти шепот, и в нём нет ни капли жалости, только тепло.

Он приобнимает меня за колени, а потом наклоняется ближе и тихо говорит:

— Я прослежу, чтобы ему привезли новый станок. Хороший. Тихий. Надёжный.

Я не успеваю ничего сказать — он уже откуда-то достаёт вторую табуретку, садится рядом, берёт меня под плечо, прижимает к себе. Его рука ложится мне на спину — широкая, крепкая, будто созданная для того, чтобы сдерживать бури. А его голос, едва слышный, шепчет мне в ухо слова, которые не требуют ответа.

Я зарываюсь в его тепло, будто в старое одеяло, и постепенно слёзы утихают. Мир за стенами этой мастерской всё ещё жесток и несправедлив, но здесь, на этом островке между старой печью и чайником, в обнимку с тем, кому я небезразлична — всё кажется немного тише. И легче. И по-настоящему живым.

Меня будто ударило двойной дозой какого-то тёплого, густого чувства. Оно разлилось в груди, как горячий чай с вареньем в зимнюю стужу. Глядя на Демьяна, я не могла поверить, что на свете всё ещё существуют такие люди — добрые, бескорыстные, молчаливо поддерживающие. За всё время, что я знала его, он ни разу не попросил ничего взамен. Только желал мне счастья. И даже тогда, когда выручка едва позволяла оплачивать аренду лавки и закупать кожу, он продолжал платить мне пусть скромную, но честную зарплату. Чтобы я могла снимать комнату. Чтобы не чувствовала себя ничьей обузой.

— В груди так жмёт, Лоренц… — прошептала я хрипловато и уткнулась носом в его плечо. Ткань рубашки пахла улицей, кожей, чем-то свежим, как весенний ветер.

— Это душа, Офелия, — тихо сказал он. Одна рука мягко обняла меня со спины, а большой палец его ладони неторопливо гладил моё плечо. Движение было почти неощутимым, но именно оно в этот момент сдерживало всё то, что могло снова прорваться наружу.

Из кухни вдруг появляется сам Демьян, с самодельным бумажным пакетом, из которого торчат ещё тёплые крендели.

— Ну что вы тут сели, как на панихиде? Кренделя сами себя не съедят! — шутит он, но в его глазах — тёплая забота, как у дедушки, застукавшего внуков за слезами.

Мы с Лоренцем переглядываемся. Я улыбаюсь сдержанно, почти по-детски, вытираю ладонью остатки слёз.

Оставшиеся два, а может, и все три часа растворились в уютной суете старой мастерской. За окном медленно стекало багряное солнце, а внутри звучал голос Демьяна — чуть сиплый, певучий, с характерной нижнегородской интонацией. Он рассказывал про самые нелепые заказы за свою жизнь: как ему однажды пришлось шить левый ботинок на два размера больше правого, потому что заказчик врал жене про драку и не хотел признавать подагру.

В другой раз — кто-то пытался заказать пару сапог… для козы. Была и история о том, как он по ошибке пришил к подошве подкову и не заметил, пока клиент не зашёл к нему в лавку с грохотом.

Смеялись мы долго. А потом пошли сплетни. Про миссис Дюплентан — сварливую вдову с шилом вместо языка. Один из её бестолковых сыновей недавно словил пулю в колено — сам напросился, лез куда не следовало. Второму почти выбили все зубы на подпольных боях. Всё потому, что ни один из них не имеет шанса на иное. И таких здесь — сотни.

Мне больно за них. Не потому, что они плохие — а потому что они просто… плод. Плод того, что годами высевает Нижний город. Сырой, бедный, запущенный. Лишь единицы могут вырасти вопреки. Слава Роду, что сегодня за этим столом со мной — именно такие. Лица, от которых становится светлее.

Когда за окном стало чуть более шумно, все начали выходить с работы и идти домой, Лоренц, глядя на часы, напомнил мне о школе. Я кивнула. Медленно поднялась из-за стола, подошла к Демьяну и обняла его крепко, как обнимают того, кто был с тобой в самую трудную зиму.

— Береги себя, дочка, — тихо сказал он мне в макушку.

Лоренц тоже не ушёл без объятий. Правда, для этого ему пришлось немного склониться. Демьян воспользовался моментом и что-то прошептал ему на ухо — серьёзно, почти как приказ.

Лоренц рассмеялся, хлопнул его по плечу и, пожав руку, ответил:

— Можете на меня положиться.

И в этот миг мне показалось, что между ними проскочило что-то большее, чем просто дружелюбие. Что-то, похожее на старую, честную мужскую клятву.

Мы с Лоренцем вышли из обувной лавки и направились в сторону школы. Воздух стал прохладнее, в нём витала вечерняя тишина, пропитанная запахом сырого камня и старых крыш. Я будто отдалилась от действительности — ноги шли по мостовой, а разум парил где-то высоко, меж выцветших воспоминаний. На моём лице играла умиротворённая, почти детская улыбка.

— О чём думаешь, Офелия? — спросил Лоренц, скосив на меня внимательный взгляд.

Я лениво перевела глаза на него, а затем подняла голову к темнеющему небу, где робко загорались первые звёзды, хотя солнце еще не покинуло свои владения, словно кто-то за ширмой ставил свечи в хрустальных фонарях.

— Думаю… о том, как мне повезло встретить таких людей, как Демьян. И как тебя, Лоренц, — прошептала я, чувствуя, как внутри разворачивается тёплый сверток благодарности.

Он улыбнулся — так мягко, так искренне, как будто услышал нечто очень важное.

— Мне тоже повезло встретить тебя, Офелия.

Мы уже почти подошли к ратуше, когда он вдруг остановился и удивлённо прищурился:

— А где твоя сумка?

Я пожала плечами и хитро усмехнулась. Мой взгляд сам собой скользнул назад, в сторону обувной мастерской. Кажется, я оставила её на старом деревянном стуле у плиты, рядом с расставленными кружками.

— Всё с тобой ясно, — он покачал головой, но без осуждения — с тем весёлым, почти братским участием, каким провожают рассеянных девчонок, забывших перчатки на балу.

И правда, мне стало так легко на душе. Будто я сделала что-то очень простое, но долго откладываемое — помогла, не ожидая ничего взамен. Я и представить не могла, насколько сладко и естественно чувствовать себя нужной.

Как странно, что счастье гораздо проще приходит к тем, у кого есть деньги… И как горько, что без них оно почти всегда остаётся недоступной роскошью.

Школа Нижнего города встретила нас своей сдержанной, почти монастырской тишиной. Высокое, прямоугольное здание цвета мокрого асфальта, прошитое узкими окнами, будто шрамами времени, стояло безмолвным стражем воспоминаний. Её фасад не изменился с тех самых пор, как я впервые перешагнула её порог много лет назад — в тугом платье, с косичками и тетрадью в руках.

— Я училась здесь, — тихо проговорила я, словно боясь потревожить прошлое. Сердце дрогнуло. Какое-то щемящее чувство обдало грудь, как ветреный мартовский воздух.

Мы вошли внутрь. Коридоры — прямые, пахнущие известкой и чернилами — потемнели от надвигающегося вечера. Знакомый звон плитки под ногами отозвался эхом в груди. На стенах — картины учеников, старые фотографии с балов, спортивных состязаний, походов в горы. Я вдруг увидела своё лицо на одном из снимков — в заднем ряду, с зажатым букетом и слишком серьёзным взглядом. Как же давно это было.

Нас встретила массивная дверь с табличкой «Директор: Теодор Циммермах». Я постучалась, и через мгновение мы вошли в просторный кабинет.

Директор был мужчиной лет шестидесяти пяти, высокий, худощавый, с аккуратно подстриженной бородкой и тихим благородным голосом. Его волосы были уже полностью седыми, но в глазах всё ещё жила внимательность учителя, читающего учеников, как книги. На носу полукруглые очки, строгий тёмный костюм, галстук, затянутый до самого подбородка — всё в нём говорило о строгости, которой когда-то боялись, но теперь вызывала только уважение.

Он поднял глаза, и когда увидел меня, его лицо слегка прояснилось — будто узнал. Или вспомнил.

Я сделала шаг вперёд и, стараясь говорить уверенно, произнесла:

— Мистер Циммермах, я хотела бы стать спонсором для самого одарённого ученика вашей школы.

Мне казалось, даже воздух в кабинете замер от неожиданности этих слов.

Директор Циммермах медленно опускает очки на кончик носа и пристально вглядывается в меня поверх стёкол. В этом взгляде нет ни раздражения, ни тревоги — лишь холодная академическая выверенность. Я замираю на пороге, сдерживая дыхание, словно гимназистка, вызванная к директору за неподобающий вид в церкви.

Он долго не говорит. Сначала разглядывает меня — от поношенных ботинок до затенённого лица. Затем переводит взгляд на Лоренца. И только когда их глаза встречаются, когда Винтерхальтер-младший чуть кивает, подтверждая своё участие, директор отвечает ему таким же молчаливым жестом.

Наконец, он складывает пальцы в замок над безукоризненно ровной поверхностью стола и чуть склоняет голову, приглашая нас войти. Я осторожно подхожу, усаживаясь на край стула, будто даже дерево здесь принадлежит какому-то высшему чину, и к нему надо относиться с почтением.

— Хаас, — негромко проговаривает он, будто пробуя фамилию на вкус, как старое вино. — Не думал, что когда-нибудь снова увижу вас в этих стенах.

Я не знаю, что сказать — меня захлёстывает волнение. Я не ожидала, что он меня вспомнит. Но теперь, глядя на этого человека — с его сединой, выправкой и неизменной строгостью, — я понимаю: вряд ли он когда-либо забывает учеников, особенно тех, кто запомнился.

— Да, сэр. Я… вернулась.

— Когда вы учились здесь, — продолжает он, всё ещё не моргая, — вы, кажется, единственная за пятилетку, кто набрал на экзамене по естественным наукам полный балл. И ваше сочинение по истории висело у нас в холле почти два года.

Я чувствую, как к щекам приливает кровь. Тогда это казалось обычной учебной победой. А теперь… это часть прошлого, которое, несмотря ни на что, признано достойным.

— Что же привело вас обратно, мисс Хаас?

Я сглатываю и, собравшись с духом, выпрямляю спину.

— Я хотела бы… стать спонсором. Для одного из учеников. Самого способного. Или… самой способной, — добавляю я быстро, — чтобы у него или у неё был шанс продолжить учёбу. В университете. В Верхнем городе, если получится. Или хотя бы в техникуме.

Циммермах не отвечает сразу. Он, словно испытывая меня, сохраняет молчание. Затем откидывается в кресле, сдвигает очки обратно на переносицу и медленно поднимается. Проходит к шкафу, выдвигает ящик, достаёт несколько аккуратно оформленных папок.

— Я бы хотела делать это анонимно, чтобы только Вы были в курсе сложившейся ситуации, — добавила я, пока директор разворачивался в нашу сторону.

Он кладёт их на стол с тем самым жестом, с каким преподаватель преподносит экзаменационные билеты: строго, взвешенно, с чувством ответственности.

— Перед вами три выдающихся ученика наступающего выпуска, — проговорил мистер Циммермах, с привычной своей степенностью, будто читая сводку об уездных налогах, — каждый из них демонстрирует исключительные успехи в своём направлении.

Его голос тек плавно, размеренно, и в этой обстоятельности было что-то успокаивающее. Я разложила перед собой три аккуратные папки, каждая — чуть потёртая от частого обращения, с приложенными снимками, чертежами и справками. Пальцы с легкой дрожью касались гладкой бумаги, как будто от этого выбора зависело больше, чем просто судьба одного школьника.

Я сразу поняла: по бумагам не решить. Листая страницы, я словно скользила по поверхности жизни — без глубины, без душевного контакта.

Первый — юноша с выразительным лбом и цепким взглядом — был инженером. Его работы в области биомеханики уже занимали призовые места на научных ярмарках столичного округа. Один из его прототипов — биотехнический протез руки — имел столь тонкую настройку, что мог повторять движение живого тела с точностью до мускульного напряжения. А ещё в досье говорилось о некоем проекте по разработке вычислительной машины, имитирующей работу мозга… Я даже запнулась: такие идеи были сродни фантастике.

Второй — бледный, веснушчатый, с неуверенной улыбкой — оказался юным биологом. Он разводил растения с необычной нейрооткликой. В аннотации было написано: «когнитивные фитоформы». Цветы, способные реагировать на интонацию, движение, прикосновение. Он писал, что одиночество — болезнь века, и если человеку не с кем говорить, он сможет говорить хотя бы с живым. От этих слов в груди защемило.

Третьей была девушка с каштановыми волосами и тяжёлым, проницательным взглядом голубых глаз. В её деле лежали снимки картин. Пейзажи, написанные маслом, настолько насыщенные светом и тенью, что казалось — это не холст, а окно в другой мир. Один из рецензентов, судя по приписке, уверял, что, стоя перед её работой, слышал шум прибоя и чувствовал запах солёного ветра.

Я перелистывала страницы снова и снова, в надежде, что взгляд зацепится — нет, не за талант, не за регалии, а за душу. Но её на бумаге не разглядеть.

— Сложно, — прошептала я, почти теряя силы от напряжения и времени, потраченного на изучения всего. — Они все невероятные. Я… должна увидеть их.

Лоренц, всё это время стоявший в стороне с благородным терпением, подошёл ближе и мягко положил ладонь на моё плечо.

— Птичка, давай вернёмся завтра, — его голос был чуть ниже шёпота, — увидим их в деле. Ты поймёшь.

Я позволила себе выдохнуть, откинулась на спинку стула. Словно отпустило.

— Да, ты прав, я голову сломаю быстрее, чем приму хоть какое-то решение, — кивнула я, обращаясь и к Лоренцу, и к директору одновременно. — Простите за поспешность. Завтра, если вы не возражаете…

Мистер Циммермах сдержанно кивнул, собрал папки обратно, уложил в ящик, словно убирая в архив не досье, а хрупкие, бережно оформленные надежды.

Я неловко замялась, не зная, как завершить беседу, но Лоренц легко протянул руку директору и с достоинством, чуть склоняя голову, поблагодарил:

— Благодарю за преданность вашему делу. Без таких, как вы, господин Циммермах, Нижний город давно бы вымер духовно.

Мы вышли в холл, где звук наших шагов эхом отдавался от плитки, как от стен старого театра. Я взглянула на потолок — всё тот же, как в детстве. Ветер из распахнутого окна трепал мои волосы, и с тихой благодарностью я подумала: хорошо, что мы ещё можем вернуться туда, где нас когда-то ждали.

Возле ратуши нас ожидал мотоцикл — тяжёлый, с металлическим блеском, он казался здесь странным пришельцем из будущего, застывшим на фоне старинных фасадов. Боковым зрением я уловила, как качаются деревья — ветер, поднявшийся внезапно, гнал за собой воздух, как дирижёр — волну струн. Ветви гнулись, сплетались в танце, листья шептали, перекликались, как будто лес делился своими секретами. Этот шорох то возрастал, напоминая раскаты грома, то затихал, позволяя городу снова дышать ровно.

Небо застилали низкие плывущие облака — медленные и тяжёлые, точно пароходы в вечерней дымке. Сквозь них изредка пробивались золотистые стрелы заходящего солнца, окрашивая улицы в медь и янтарь. Прохожие спешили укрыться, и лишь дети, как всегда, смеялись ветру в лицо, распуская шарфы.

Мы с Лоренцем шли в неспешной поступи, растворяясь в потоке людской суеты. Воздух был напитан запахами свежей сдобы — сдобный, тяжёлый, сладкий, — и желудок мой отозвался стыдливым урчанием. Лоренц, не прерывая рассказа, говорил о мистере Циммермахе — о том, как тот, имея возможность блистать на кафедрах Верхнего города, добровольно остался здесь, внизу, чтобы воспитывать тех, кого не замечает власть. Слушая, я ощущала глубокую благодарность и даже некое смущение — редко встретишь человека, чей выбор движим не честолюбием, а долгом. Мне хотелось, чтобы завтра наступило скорее.

Заметив, как мой взгляд всё чаще соскальзывает к уличным прилавкам с ароматными пирогами, Лоренц на миг умолк, затем лукаво улыбнулся, обогнал меня и, ловко распахнув передо мной дверь таверны, сделал полупоклон.

— Прошу, мадемуазель, в наш имперский дворец вкуса.

Я было хотела отказаться из вежливости, но урчащий протест моего желудка сделал выбор за меня, и я с лёгкой улыбкой шагнула внутрь.

Таверна встретила нас теплом и мягким светом. Здесь пахло жареным мясом, густыми соусами, хмелем и хлебом — этот аромат был уютнее любых воспоминаний. В углу потрескивал камин, рядом с ним — оленьи рога и пожелтевшие карты. В зале было всего несколько человек — усталые рабочие, молчаливые и мирные. Нас встретили ленивыми взглядами, и тут же вернулись к своим мискам.

Мы заняли столик у окна. Заказали тушёную капусту с колбасками, ржаной хлеб, сливочный суп с рыбой и два чайника густого чёрного чая. Пока мы ели, Лоренц продолжал свой рассказ — как в детстве Циммермах обучал его каллиграфии, как тот поправлял его руку, заставляя переписывать одну и ту же строчку десять, двадцать раз, пока линия не станет безукоризненно прямой. Голос его звучал мягко, с ноткой ностальгии. А я слушала, и временами думала — о завтрашнем дне, о детях, которых я ещё даже не видела, и о том, насколько хочется сделать хоть что-то хорошее в этом мире.

После ужина мы поблагодарили владельца, плотного мужчину с усами и засученными рукавами, и вышли обратно в вечер. Город уже начал замирать — улицы окутал янтарный свет фонарей, а в небе, будто на сцене, медленно опускался занавес — закат.

Подойдя к мотоциклу, Лоренц обернулся ко мне, прищурившись:

— Ну что, сил ещё хватит? Я покажу тебе место, где закат дышит прямо в ухо.

Театральной подозрительностью смотрю на своего спутника и, по совместительству, любителя приключений, и молниеносно киваю. Сердце билось как от вечернего чая, так и от предвкушения — я всегда знала, что лучшие виды открываются с самых высоких точек. Особенно в городах, где красота спрятана в тенях.

Довольный, Лоренц без лишних слов усаживается на мотоцикл, неторопливо и с той ленивой грацией, какая свойственна лишь уверенным в себе мужчинам. Он ждёт, пока я устроюсь позади него, обовью его талию руками, — и лишь тогда, ощутив моё прикосновение, рывком трогается с места. Мы скользим по извилистой дороге Нижнего города — той его части, куда мои ноги прежде не ступали.

Широкое полотно улицы казалось странно пустынным: будто город забыл про неё, оставив забвению и травам. Дорога поднималась всё выше, напоминая путь в Верхний город, только без стражи, без парадных ворот, без надменных фасадов. Мы ехали ввысь, но не к людям — к небу.

Вдруг Лоренц резко сворачивает налево. Я ощущаю, как мотоцикл подо мной немного заносит, но он всё так же уверенно держит руль, будто знал эту дорогу с рождения. Мы мчимся теперь навстречу морю — его далёкий синий горизонт уже мерцает впереди, зовёт, как песня, которую забыли, но вдруг вспомнили. Порывы ветра били в лицо, взъерошивая волосы, но я не придаю им значения.

Кажется, я лечу.

Среди тёплого свечения заката издалека возникает силуэт высокого строения. Узкий, будто вытянутый перст указующий, он возвышался на фоне неба.

— Это же… маяк! — тихо восклицаю я сама себе, и сердце замирает.

Мотоцикл останавливается у кованых ворот, увитых полевыми вьюнками. Лоренц первым слазит с мотоцикла, подаёт мне руку и бережно помогает спуститься. Его пальцы скользят к моей талии — крепко, но осторожно, как будто я фарфоровая статуэтка. Пока я, слегка покачиваясь от недавней езды, приглаживаю растрёпанные волосы, он уже ловко отмыкает старый висячий замок, прикрывает створки ворот и, оглянувшись, чтобы убедиться, что мы одни на территории, с лёгким лукавством снова запирает их изнутри.

Я бегу к краю обрыва, раскидываю руки, будто крылья, и вдыхаю полной грудью морской воздух — влажный, солоноватый, с привкусом вечности. Сзади доносится приглушённый смешок. Я оборачиваюсь — Лоренц наблюдает за мной, прищурившись от заката, прислонившись плечом к белой стене маяка. Ветер шевелит его волосы, он выглядит почти героически — как с портрета давно канувшей эпохи.

Сам маяк, стоявший на вершине утёса, был весь в зелёных лианах, разросшихся по белёным стенам, словно природа пыталась обнять его. В окнах отражался закат, а на самой вершине, в стеклянном куполе, уже тускло поблёскивал огонь, готовый встать на вахту ночного света. Вокруг маяка распластались зелёные луга, усыпанные ромашками, одуванчиками, шиповником — картина живая, пахнущая свободой и покоем.

— Это… восхитительно, Лоренц! — кричу я сквозь ветер, еле слыша собственный голос.

Закат был действительно волшебным. Солнце клонилось к горизонту, окутывая море персиковым светом. Облака вспыхнули розовыми огнями, а гладь воды стала зеркалом неба. Море, спокойное, почти благоговейное, лишь лениво шевелилось у самого берега, словно вздыхало.

Справа на песке ютилось несколько хижин — обветшалые, но тёплые на вид, как будто в них до сих пор звучат детские голоса и пахнет утренней ухой.

Позади скрипнула тяжёлая дверь маяка, и я услышала шаги Лоренца. Он вышел с пледом, который, судя по его довольной улыбке, достал с гордостью спасителя.

— Я знаю, ты у нас девочка крепкая, но стоять долго на ветру вредно даже самым сильным, — сказал он и заботливо накинул мне на плечи плотное покрывало. Я тут же ощутила, как злые языки ветра отступили, а тело вновь согрелось.

— А ты? — спросила я, коснувшись его локтя.

— Ну, если я замёрзну, буду надеяться на твою благосклонность… Пустишь под плед?

Он рассмеялся, заправил выбившуюся прядь волос за ухо и посмотрел на меня с тем самым выражением — когда слова уже не нужны.

Мне было так спокойно. Всё во мне стихло. Только звук ветра, запах соли, огонь заката и тепло плеча рядом. Казалось, любое слово будет лишним, испортит ту хрупкую красоту, что рождается на границе дня и ночи.

Но я всё-таки нарушаю тишину. Как всегда.

— Спасибо тебе, Лоренц… — произношу я, обняв себя руками, почти шёпотом. — Ты даже не представляешь, как давно я не испытывала этого чувства — что могу на кого-то опереться. Не потому что должна, а потому что хочу.

Я опустила голову ему на плечо, словно желая сделать свои слова телесными — как будто только в этом жесте, почти детском, и была возможность сказать всё, что сердце давно пыталось прошептать. Лоренц молча обвил меня рукой, поглаживая мою кисть большим пальцем. Его прикосновение было почти неуловимо — но именно эта мягкость, этот контраст между холодом моей ветром обожжённой кожи и жаром его ладони заставил моё тело откликнуться: по руке побежали мурашки, будто ожили все нервы.

Я закрыла глаза, позволяя себе раствориться в шелесте моря, солёном дыхании ветра и его тепле. Но даже с закрытыми глазами я чувствовала на себе его взгляд — пристальный, тёплый, тишайший и в то же время такой громкий, что казалось, он заменяет все слова.

Открыв глаза, я встретилась с его взглядом.

Он смотрел на меня так, словно перед ним была сама весна — хрупкая, тонкая, с растрёпанными волосами и замёрзшим носом, но всё равно прекрасная. В его янтарных глазах не было ни тени сомнения — только тишина и искреннее восхищение. И в этой неподдельной нежности мне вдруг стало… неуютно. Словно я оказалась раздетой посреди бала: слишком открытой, слишком на виду.

Я сделала шаг в сторону — хотела разбавить момент неуместной шуткой, отыграться, разрядить это странное напряжение. Но нога сорвалась с края обрыва. В долю секунды сердце сжалось, дыхание оборвалось, а камни под каблуком поехали вниз.

Он схватил меня.

Ловко, молниеносно. Будто ждал этого. Его рука обвилась вокруг моей, тянула, крепко, до боли, — и вот я уже стою на земле, но прижата к нему, окружена его руками, как плотной, надёжной клеткой. Он стоит близко. Слишком близко. Его лицо прямо передо мной.

Я ощущала, как его дыхание касается моих губ. Янтарь глаз растворялся в черноте расширенных зрачков. Его волосы — густые, каштановые, с едва заметной волной — спадали ему на лоб и нос с тонкой, но упрямой горбинкой, которую я сейчас видела так отчётливо, как никогда раньше. Всё во мне стучало. Гремело.

Он открыл губы.

— Ты не представляешь, что ты со мной делаешь, Офелия… — сказал он почти неслышно, но каждое слово будто оставляло ожог.

Я тоже приоткрыла губы, чтобы что-то сказать — оправдаться? Отстраниться? Попросить его отпустить меня? — но внутри было пусто. Там не было слов. Только немая правда.

Я нравилась ему. Он — мне. И это было так просто и так сложно одновременно.

Он понравился мне с нашей первой встречи, позволив отбросить весь напыщенный дворцовый этикет. Он первый человек, проявивший ко мне невиданную доброту в новом для меня мире. Внёс в мой мир лёгкость, дерзость, жизнь. Он не задал мне ни одного неудобного вопроса. Не навязал себя. Не потребовал ответной симпатии.

Он просто был рядом.

Всегда — тогда, когда мне это было нужно. Он был моим спутником. Моим укрытием. Моим другом, если позволительно использовать такое слово для мужчины, способного смотреть так, будто весь мир сосредоточился только в тебе.

Я не могла не ответить на это. Я не могла его не ценить.

И мне казалось, что если бы у меня было хоть что-то — земля, имя, щит, приданое, хоть капля власти — я бы отдала ему это всё. Без остатка. Без раздумий.

Но, увы…

Я не имею ничего.

Ничего, кроме этой дрожащей тени между нашими губами.

Я прижалась к нему, чутко ощущая, как его рука ложится на мою талию — уверенно, но бережно, без спешки. На короткое мгновение, словно вынырнув из этого объятия, я поднялась на носочки и мягко коснулась губами его щеки. Щетина кольнула кожу, но я не отпрянула. Напротив, эта неровность, сухая теплая шероховатость его лица, казалась мне удивительно живой.

Он закрыл глаза, будто впитывая прикосновение, и уголки его губ медленно растянулись в спокойной, взрослой улыбке. Я чуть отстранилась, но он не позволил уйти далеко — ладонь уверенно легла мне на затылок, и он притянул мой лоб к своим губам. Его поцелуй был тихий, как благословение. Почти отеческий. Почти…

Когда он наклонился ко мне вновь, наши взгляды пересеклись — янтарный и небесный, горячий и холодный. Лоренц смотрел на меня так, как смотрят в первый и последний раз.

— Теперь я просто не смогу уехать, — усмехнулся он, задержавшись в опасной близости, где дыхание становится общим.

— Тебе и не надо никуда уезжать, — тихо ответила я, уткнувшись носом в его шею, которая пахла кожей, солью и чем-то почти родным.

— О, Офелия, ты дурманишь сильнее любого крепкого джина, — прошептал он, поднимая лицо к небу. — Но я, похоже, готов стать пьяницей.

Он прижал меня крепче, надёжнее, словно хотел укрыть собой от всего зла и холода этого мира. Ветер пытался пробраться под плед, но наталкивался на его грудь. Солнце давно скрылось за горизонтом, оставив после себя лишь перламутровый отблеск — небо медленно тускнело, остывая до цвета старого серебра. Внизу шумело море, и откуда-то с равнин доносился плеск позднего ветра.

— Нам пора, поднимается холод, — с неохотой сказал Лоренц, отступая на шаг. Но прежде, чем разомкнуть объятие, он заботливо укутал меня плотнее в плед, как ребёнка, которому не доверяют самого себя.

Я закусила губу, глядя ему вслед. Его спина казалась крепкой, надёжной — такой, за которой не страшно стоять перед врагом. В воображении рождалась картинка: напряжённые мышцы под рубашкой, лёгкий изгиб лопаток, как у зверя перед прыжком. Лоренц тянул засов ворот, и я знала, что даже в этой бытовой суете он не оставит меня ни на миг без своей защиты.

Но тут в голову ударило воспоминание.

Каморка под лестницей. Утренний полумрак. Нивар. Его руки. Его голос. Мгновение, которого не должно было быть, но оно всё ещё пульсировало где-то под кожей. И сейчас, на фоне ласки Лоренца, всё это отозвалось холодной дрожью. Внутренний голос вдруг закричал: что ты делаешь?

Что было тогда — работа? Или предательство? Что сейчас — дружба или попытка сбежать от самой себя? Не слишком ли быстро всё случается?

Но я так устала задавать себе вопросы, на которые не знаю ответов. Мир, в который меня бросили, уже давно отказался от чёткого понятия приличий. Здесь не было правил. Были только чувства. Были только люди. И те моменты, когда всё, что ты хочешь — просто остаться рядом.

Я глубоко вздохнула, будто стараясь выдуть из себя всю эту тревогу. Когда Лоренц подошёл ко мне, я взглянула на него с виноватой, почти застенчивой улыбкой.

— Всё в порядке, ласточка? — спросил он тихо, присматриваясь.

Я кивнула. Неуверенно. Но кивнула.

Потому что хотела верить — да, всё действительно в порядке. Пока он рядом — всё будет в порядке.

Я молча кивнула, не доверяя голосу, и пошла за Лоренцем, словно ведомая его уверенностью, за которую так отчаянно хотелось уцепиться. Внутри всё было тревожно и шумно, как в пасмурный день перед бурей, — мысли путались, натыкались друг на друга, скатывались с гладких ответов, стоило им показаться.

Мне казалось, что я уже почти поняла, что мне делать, кто я, чего хочу. Но каждый раз, стоило мне прикоснуться к этому знанию, оно исчезало, как пар над кипящей чашкой. От этого становилось жутко: я теряла контроль над собственной жизнью, над телом, над желаниями — и оттого хотелось одного: тишины.

Тишины и дороги домой.

Лоренц снял с моих плеч плед с привычной заботой и унёс его в подсобку маяка. Скрип той самой двери — немного жалобный, немного ворчливый — снова прошёлся по нервам. Я уселась на заднее сиденье мотоцикла, сцепив пальцы в замок, будто в этой хватке могла удержать себя от распада.

Он задержался. Я наблюдала за ним — за тем, как он идёт ко мне в отблесках уходящего дня. Его походка была уверенной, плечи расправлены, как у человека, знающего цену своей силе, но не кичащегося ею. Он шёл не спеша, будто не хотел покидать это место. Голова — чуть приподнята, взгляд — в упор, поверх моей головы, куда-то в самую даль, закраину неба.

Ветер трепал его волосы — эти каштановые пряди, в которых остались отблески солнца. Они золотились, словно нити, вплетённые в ткань заката. Он не убирал их с лица, будто ветер был ему другом, а не помехой.

Я смотрела на него, и казалось, что в этом человеке сплелись и вечерняя сила дня, и ночная нежность сумерек. Он был как граница света и тьмы — место, где всё начинается и всё кончается.

А над нами небо выцветало в синий. Солнце ушло, оставив только золотое послесловие на горизонте — яркое, как вспышка воспоминания. Первые звёзды появились одна за другой, дрожа в высоте, как если бы кто-то зажигал фонари на пути к мечтам — тем самым, что, может быть, сбудутся. Или не сбудутся никогда.

Но сейчас мне было всё равно. Я просто хотела, чтобы мотоцикл взревел и унёс меня прочь — туда, где будет тише. Туда, где не надо будет разбираться, что значит прикосновение, и что за ним стоит.

Спустя сорок минут мы всё ещё стояли возле моего подъезда. Никак не могли расстаться. Каждый раз, когда я уже собиралась выдохнуть прощальное «ну всё, я пошла», Лоренц вдруг вспоминал ещё одну тему, набрасывал очередную искру в наш разговор — и я, как мотылёк, летела на этот свет. Он был слишком интересен, чтобы просто отпустить его. Слишком живой, слишком настоящий, слишком неравнодушный.

В голове свербила крамольная мысль: пригласить его наверх, открыть бутылку чего покрепче, закутаться в мягкий вечер, обсудить что-нибудь всерьёз — до самой полуночи, а то и до рассвета. Но одновременно я чувствовала себя выжатой до последней капли. За этот день во мне произошло столько всего, что и неделя бы не вместила: смех, слёзы, встречи, признания, прикосновения, маяк, мысли, ветер, вопросы. Казалось, если сейчас не залезу в горячую ванну, тело начнёт рассыпаться прямо на глазах.

Я уже открыла рот, чтобы сказать: «Останься», — но он опередил.

— Всё, моя яркая канарейка, мне надо бежать, — сказал Лоренц, и в его голосе слышалась та самая смесь легкости и досады, которая возникает, когда уезжаешь не потому, что хочешь, а потому, что так надо.

Прежде чем я успела опомниться, он уже отступил на шаг, а потом на два, увеличивая расстояние между нами. Его взгляд на прощание был долгим, но решительным. И вот уже звук мотоцикла, знакомый и немного печальный, раскатился по улице, смешался с дыханием ветра и растворился где-то в сумраке Верхнего города.

Я осталась одна. Под тусклым фонарем. Пахнущая вечерним воздухом и солью от моря. И с полным, как набат, сердцем.

В голове снова закрутились мысли. О нас. О нём. О себе. О том, как легко было бы просто жить, если бы не все эти «если бы».

Несмотря на бурный и насыщенный день, после которого, казалось бы, я должна была уснуть мёртвым сном, ночь прошла в беспокойстве. Я ворочалась с боку на бок, как будто сама кровать пыталась вытолкнуть меня из её объятий. Лишь под утро, устав от собственных мыслей, я на короткое время ощутила прикосновение сна — лёгкого, как шелковый платок, сотканный Морфеем. Но даже эта редкая милость была мне не до конца дозволена: резкая судорога в икре сорвала с меня остатки покоя. Я судорожно вытянула ногу, стиснув зубы от боли, и тихо заплакала, злясь на свою немощность.

На часах было шесть утра, когда я, наконец, опустила ноги на тёплый махровый ковёр и поняла, что день начинается.

Сегодня предстояла ранняя поездка в Нижний город, как и было решено накануне: я намеревалась увидеть учеников своими глазами, почувствовать атмосферу школы, в которой когда-то училась сама. Хотелось быть честной в своём выборе и не опираться лишь на досье.

Я наполнила ванну горячей водой, решив позволить себе хотя бы полчаса покоя, словно выторговала этот момент у самого времени. Вода, почти кипяток, обнимала тело и, будто ласковая мать, снимала с меня остатки тревог. Полудрёма накрыла меня с головой: я почти слышала, как успокаиваются мои мысли. Всё внутри смягчалось — и плоть, и душа. Поры открывались, как цветы на рассвете, пропуская в себя тепло и запахи ванильных свечей, что мерцали на мраморных бортах.

Комната была погружена в полумрак, лишь мягкие отсветы свечей и отблески на поверхности воды играли на потолке лёгкими волнами. Где-то в углу размеренно тикали старинные часы, своим звуком напоминая, что даже в это безмятежное утро я принадлежу не только себе. Но — пока ещё да. Пока меня не окликает Криста своим певучим голосом, пока у дверей не маячит курьер с посланием от верховных покровителей.

Я была одна. Совсем одна. И в этой уединённости было что-то почти священное. За эти два дня моей новой жизни — жизни дамы из Верхнего города — я устала так, как не уставала за годы прежней. И вдруг с новой остротой поняла, какую цену платят те, кто «работает» по-настоящему — чьё тело и голос постоянно принадлежат другим.

И пусть впереди были выбор, школа, дети, — но сейчас я была просто Офелия. Обнажённая, тёплая, уставшая, и на мгновение — свободная.

Мой мир уже не будет прежним после прикосновения к этой реке разврата, что течёт параллельно жизни, соблазняя своим тёплым течением. Однако, в своё оправдание могу сказать: я всё ещё стою на берегу. Нога моя не ступила в эту воду окончательно — я лишь смотрю на неё, сомневаясь, дрожа и щурясь, будто от блеска солнечного блика на чёрной воде.

Перешептывание Нивара с тем лысым инвестором до сих пор стоит у меня перед глазами. Слишком короткий, слишком напряжённый. Почему он так внезапно отвернулся от меня? Можно ли быть уверенной, что из-за Нивара мной пренебрегли? Я, конечно, не то чтобы рвалась, но всё настолько странно, что поселившееся во мне зерно необъяснимой тревожности не отпускает, неприятно давит. И как объяснить сцену в кладовке под лестницей?.. Его руки, его дыхание, внезапное отступление — как внезапная осень, накрывшая июль.

Я не заметила, как уселась на край ванны, обмотав бёдра полотенцем. К щекам прилила кровь от воспоминаний — жаркая, назойливая. Я тряхнула головой, будто пытаясь стряхнуть с себя этот липкий налёт произошедшего.

— Подумаешь, мальчик с серебряной ложкой во рту решил позабавиться с девочкой… — пробормотала я в пустую ванную, вытирая мокрые волосы, — зачем мне выдумывать что-то большее?

Шкаф скрипнул, когда я распахнула его дверцы. Вещи, купленные и доставленные по первой же прихоти, едва помещались на полках — от запаха нового текстиля щекотало нос. Я вытащила клетчатую юбку и надела её с мягкой хлопковой рубашкой, поверх которой легла трикотажная жилетка с коротким рукавом. На ноги — плотные белые чулки и массивные шнурованные сапоги. Образ — эдакое странное переплетение Верхнего и Нижнего города, утончённости и дерзости. Я подошла к зеркалу и, не желая подчиняться щипцам и расчёскам, оставила волосы сохнуть в их естественной волне.

Из отражения на меня глядела совсем иная Офелия. Та, что могла меняться каждый день. У неё был собственный гардероб, мягчайшая постель, мраморная ванна, тёплый пол — и самое главное, карманы, полные шелестящих купюр. Эта Офелия уже не смотрела снизу вверх — она стояла прямо. Она могла выбирать.

С детства я мечтала вырваться из той тёмной трясины, где потолок был низким, а окна — запотевшими. Где вечно пахло капустой и безысходностью. Где бабка Дюплентан угрожала скормить меня своим обрюзгшим сыновьям, если я не заплачу за клоповник, именуемый комнатой.

— Пускай подавится, старая карга! — с неожиданной для себя резкостью бросила я и чуть ли не с ноги распахнула дверь.

Перекинув сумку через плечо, я шагнула в коридор, готовая встретить новый день — и всё, что он мне принесёт.

Глаза ослепил яркий свет раннего солнца, едва поднявшегося над крышами Верхнего города. Его лучи, преломляясь сквозь тонкие пряди моих ещё влажных волос, играли золотом, будто кто-то щедро осыпал меня пыльцой сказочных фей. Утро вступало в свои права, и город, потягиваясь после ночной дремы, начинал просыпаться.

По булыжным улицам уже плыл аромат свежеиспечённого хлеба — пекарни торопливо разогревали каменные печи для рабочих, которым предстояло встретить день в стуке молотов и свисте пара. Дети в школьной форме, зевая и волоча портфели, плелись к своим учебным заведениям, будто в ссылку. Дамы в широкополых шляпах и меховых горжетках выгуливали собачек, а заодно и драгоценности, подаренные мужьями, вечно занятыми на бирже или в кабинете.

Я шла пешком — как всегда, по привычке. Дорога от апартаментов до ратуши в Нижнем городе занимала около полутора часов, но для меня это была не тягость, а способ унять взволнованное сердце. Сегодняшнее утро было особенным: я чувствовала, будто взяла на себя нечто большее, чем могла бы осознать. Ответственность буквально гудела под кожей, не позволяя дышать свободно. Я будто стояла на пороге чего-то важного, ещё не зная, откроется ли мне дверь.

Я любовалась городом — витринами, балконами, тонкими силуэтами женщин, спешащих за новыми шляпками, тем, как падает свет на мостовую, — и не заметила, как подошла к границе с Нижним городом. Мои одежды, скроенные в лучших домах, были слишком респектабельны, чтобы вызвать подозрение, и контролёры, лишь обменявшись взглядами, позволили мне пройти, не задав ни одного вопроса. Ратуша стояла неподалёку, а от неё до школы — рукой подать.

И всё же странное чувство не покидало меня: я родилась в этом городе, выросла, провела здесь все детские и девичьи годы, а теперь он казался мне почти чужим. Я слышала о нём из газет, по пересказам, как о далёком родном, с которым давно не виделась. Город взрослеет, меняется, становится другим — и в нём уже нет места той Офелии, которой я была. Это был город, в котором я не могла быть собой. Где я не могла жить.

И больше не хотела.

С этой мыслью я вошла в здание школы. В коридоре, среди роя учеников, выбежавших на перерыв, я заметила мистера Циммермаха — он как раз делал строгое, но, в сущности, добродушное замечание какому-то вихрастому мальчишке, что носился, будто сорвался с цепи.

— Неэлегантно, молодой человек, совершенно неэлегантно, — произнёс он с лёгким нажимом, и тот, уловив опасность, моментально ретировался. — О, госпожа Хаас, — обернулся ко мне директор, протягивая руку в приветствии. Я пожала её. Его ладонь была сухой, чуть шершавой, но тёплой.

Сегодня он казался иным — более живым, почти тёплым. Может, дело было в Лоренце, с которым они вчера долго говорили? Или же, быть может, школьная атмосфера смягчала его строгость, открывая в нём черты настоящего педагога? Так или иначе, я почувствовала облегчение: тревожность, что сопровождала меня всю дорогу, начала отступать.

Внезапно, не давая мне окончательно расслабиться, прогремел звонок. Я вздрогнула, выпрямилась, словно провинившаяся школьница, а мистер Циммермах, взглянув на меня поверх очков в тонкой позолоченной оправе, едва заметно усмехнулся.

— Прошу проследовать за мной, госпожа Хаас. Мы направимся в класс Адриана Валески — одного из наиболее одарённых учеников с инженерными способностями, — произнёс мистер Циммермах, ступая на широкие каменные ступени. Я последовала за ним по лестнице, машинально скользя взглядом по стенам, где местами осыпалась краска, обнажая старую штукатурку. В этих трещинах будто дремала сама история — забытые разговоры, записки на партах, смех и слёзы прошлых поколений.

— Сейчас у него математика, — пояснил директор, не оборачиваясь. — Он делает удивительные успехи в точных расчётах, с лёгкостью решая задачи, которые взрослым специалистам даются с трудом.

Дверь в аудиторию скрипнула под рукой мистера Циммермаха, и слаженный, почти военный гул поднявшихся с мест учеников наполнил пространство:

— Доброе утро, мистер директор!

Женщина, ведущая урок, выглядела измученной, как человек, несущий на себе не только тяжесть знаний, но и заботы, никак не связанные с наукой. Под глазами её залегли синеватые тени, а уголки губ опущены, будто усталость прорезала лицо линиями. При виде нас она попыталась улыбнуться, но вышло это так же вяло, как пламя догоревшей свечи.

Мистер Циммермах ответил ей коротким кивком. Я осталась стоять у порога, слегка в тени, не желая мешать учебному процессу своим присутствием. Лишь наблюдала.

— Адриан Валески, — прозвучало строго и выверено, как выстрел из ружья.

Парень, что только что сел, вновь нехотя поднялся. Я узнала его сразу — тот самый с вихрастой каштановой копной и дерзким взглядом, которого директор мягко отчитывал в коридоре. Теперь, однако, во взгляде его была не дерзость, а смесь вины и попытки сохранить достоинство. Он смотрел на Циммермаха из-под длинных тёмных ресниц, чуть нахмурившись. Серые глаза были выразительны и живы — из тех, что смеются даже тогда, когда губы сжаты в упрямую линию.

На нём висела явно чужая школьная форма: пиджак был велик, рукава почти скрывали пальцы, галстук болтался набекрень, а брюки оказались короткими, будто он рос быстрее, чем за ним поспевали портные. Он стоял прямо, но весь его вид кричал о внутренней свободе — или, как минимум, о пренебрежении к мелочным условностям.

— Что я тебе говорил насчёт галстука? — уже менее строго, но с оттенком руководящей заботы произнёс директор.

Адриан, с демонстративной сосредоточенностью, попытался выровнять незадачливый узел. Выглядело это настолько трогательно и забавно, что я не удержалась — тихо хихикнула.

Он тут же метнул в мою сторону внимательный, даже удивлённый взгляд. Наши глаза встретились — и я, как школьница, пряталась за дверью, будто этим можно было отменить мгновение. Впрочем, парень не стал заострять внимание — директор уже заговорил о предстоящих олимпиадах, контрольных работах и всевозможных мероприятиях. Валески сделал лицо такого несчастного юноши, что я едва сдержала улыбку. В его позе, в выражении лица, в каждом движении чувствовалось врождённое чувство юмора, почти артистическое. Мне невольно представилось: этот мальчишка наверняка бегает по крышам, играет на гитаре где-нибудь под луной и спорит с преподавателями ради развлечения.

Когда Циммермах завершил разговор, ученики вновь встали и вежливо попрощались. Директор обернулся ко мне, взгляд его вопрошал, каков мой вердикт.

Я пожала плечами, улыбнувшись:

— Посмотрим других, мистер Циммермах, — и поправила ремешок сумки, словно кивком приговаривая: «Валески меня заинтриговал, но давайте сравним».

Следующий класс находился на этом же этаже, в западном крыле школы. Уже с порога в воздухе ощущалось нечто иное — словно здесь бродила тень великих мыслителей, оставивших после себя дух размышлений, споров и открытий. Стены были увешаны старинными картами и тщательно выведенными диаграммами, а на полу сохранились следы мела — будто совсем недавно кто-то увлечённо доказывал свою гипотезу.

— В этом классе учится Агнесс Гарибальди, — сообщил мистер Циммермах, останавливаясь у дверного косяка. — Девушка с феноменальной памятью и редким даром живописца. Её учителя говорят, что она пишет не просто картины — она запечатлевает внутренние миры.

Я насторожилась. Творческие натуры всегда казались мне существами особого порядка — будто более тонко чувствующими, будто их кожа тоньше, а нервы ближе к поверхности. В них была своя откровенность, и, как мне всегда казалось, они с лёгкостью передавали свои чувства, позволяя обывателю заглянуть в их душу, как в раскрытую книгу.

Но Агнесс была другой.

Она сидела у окна, не замечая нас, с высоко поднятой головой, и будто отгородившись стеклянной стеной от всего, что не касалось её мыслей. В её лице не было ни теплоты, ни любопытства — только нечто монументальное, холодное, как мрамор античной статуи. Ни один мускул не дрогнул на лице, даже когда учительница окликнула её по имени.

Этот внутренний диссонанс — между её талантом и такой отстранённостью — зацепил меня. Она была словно картина, которую невозможно расшифровать сразу: тёмная, лаконичная, вызывающая тысячи догадок.

Следующего ученика мы отправились искать на самый верх — в крытую теплицу, устроенную на крыше здания. Воздух становился свежее с каждым пролётом, и, наконец, за стеклянной дверью, расцвела небольшая оранжерея.

— Генри Фогель, — сказал Циммермах, останавливаясь перед входом. — Неординарный юноша. Я позволил ему построить здесь свою лабораторию. С условием — что она будет закрыта от посторонних глаз, где бы он сам ни находился.

Мы не вошли, а остались наблюдать из-за стекла.

Перед нами, в золотистом утреннем свете, склонившись над ящиками с землёй, трудился смуглый юноша со светлыми, почти выгоревшими волосами. Его движения были неспешны, сосредоточенны, будто он разговаривал с каждым ростком без слов. Тонкие пальцы бережно поправляли листья, протирали стебли, рассыпали удобрение — он был не просто садовником, он был хранителем этой хрупкой, живой вселенной.

— Он приходит сюда ещё до начала занятий, — тихо пояснил директор, — ухаживает за садом, ставит опыты. Генри один из тех, кто никогда не теряет интереса к тому, что любит. Его кожа уже стала бронзовой от солнца, а волосы — светлее от ветра и света.

Мне показалось, что юноша всё замечает, просто делает вид, что нас здесь нет. Он был похож на молчаливого лесного духа — такого, которого нельзя потревожить, иначе исчезнет.

Все трое были настолько разными, столь удивительно яркими, что я с трудом сдерживала захлёстывающее восхищение. В моей голове уже строились замки из расчётов: как бы мне найти столько средств, чтобы поддержать каждого из них? Отдать на обучение, на свободу, на раскрытие крыльев.

Почувствовав внимательный взгляд мистера Циммермаха, я опустила плечи, едва выдохнув, и поджала губы:

— Ох, мистер Циммермах… я не думала, что это окажется так сложно.

Он понимающе улыбнулся, развёл руками и мягко проговорил:

— У вас есть время подумать, госпожа Хаас. Спешка в подобных делах — самый плохой советчик.

Стоило мне выйти за двери школы, как в грудь ударила волна неудовлетворения. Я искренне надеялась сегодня закрыть этот вопрос, принять решение — и двигаться дальше. Но вместо этого он, как назло, потянулся в неопределённость. И всё же — у меня родилась идея. Нужно выпросить у Лоренца разрешение устроить благотворительный вечер, собрать представителей Верхнего города, чтобы они пожертвовали на нужды школы. А заодно пригласить этих ребят — Адриана, Агнесс и Генри. Посмотреть, кто как держится в новом обществе. Кто-то создан для жизни наверху, а кто-то — нет. Это может стать ключом к правильному выбору.

Погружённая в мысли, я даже не заметила, как ноги сами привели меня в старый район, к знакомой дорожке — к моей прежней, трущобной комнате. И, как назло, прямо у угла я столкнулась лицом к лицу с одним из «сынков» миссис Дюплентан. Его физиономия тут же скривилась в мерзкой, почти беззубой ухмылке.

— Тавненько, не вителись, Хаас, — прохрипел он. Кажется, его звали Джет. Или Флет. Какая разница? Все равно оба — деградация во плоти.

н сделал шаг ко мне — я инстинктивно отступила.

— Мне казется, фто за топой толшок за аренту! — слюняво выдал он и потянулся ко мне. О

Я резко отдёрнула руку, глядя на него с тем самым видом, каким обычно смотришь на мокрую дохлую крысу.

— Прости, что? — нарочито громко и с язвой переспросила я. — «Толчок за котлету»? Не думаю, что ты достоин такой роскоши.

Он вскинулся, как бешеная свинья. Ноздри раздулись, глаза налились злостью, и, заревев, он рванул в мою сторону. Я едва успела сделать шаг вбок, но не заметила второго — тот, что с тростью, подставил её мне под ноги. И в следующий миг я рухнула на землю. Колено ободралось до крови, ладонь взвыла от боли.

В ушах зазвенел их идиотский хохот. Один из них — беззубый — вытащил из сапога перочинный нож и начал вертеть им в руке, видимо полагая, что выглядит устрашающе. Это было даже не смешно, а жалко.

Прижимаясь к холодной мостовой, я попыталась подняться. Сердце стучало в ушах, а руки дрожали. Джет — или кто из них это был — склонился надо мной, и в его глазах плясал тот самый мерзкий блеск — жажда власти над слабым, над упавшим.

— Нас твое… и мы польше! — выдал он, довольно осклабившись.

— Правда? И что вы сделаете? Догоните и заплюёте меня до смерти? — я резко рванула с места, почти не чувствуя ноги.

Он кинулся следом. Сзади раздался крик: второй брат бросил мне в спину трость, промахнулся, оступился — и с грохотом шлёпнулся, ещё и зарядив по лодыжке брату. Эта сцена могла бы рассмешить меня в другой день, но не сегодня.

Я получила фору в несколько драгоценных секунд. Бежать было больно. Колено саднило, кровь стекала по ноге, окрашивая белоснежный гольф в алый. Но я не оглядывалась. Только вперёд. К людям. К свету. Туда, где они никогда не смогут дотянуться до меня.

Пока я волочилась по улице, держась за разбитую коленку и проклиная всё на свете, впереди неожиданно открылся узкий переулок. Надежда вспыхнула в груди — если повезёт, я смогу там спрятаться и отдышаться. Я втянула в себя воздух, сжала зубы и, покачиваясь, попыталась нырнуть в спасительный проём между домами.

Но Джет оказался быстрее.

Он навалился всем телом, сбивая меня с ног. Его грубое дыхание ударило в лицо, руки с маниакальной решимостью сжимали рукоятку перочинного ножа. Он что-то шепелявил о том, как испортит моё «смазливое личико», и, если бы я не была так напугана, наверняка засмеялась бы прямо ему в лицо. Он даже не осознавал, что делает это на городской площади, почти на виду у всех — ему было всё равно. Словно он был абсолютно уверен, что я здесь никому не нужна.

Я зажмурилась.

И вдруг над ним выросла тень.

Резкий, точный удар в шею — и Джет издал глухой звук, глаза его закатились, тело безвольно обмякло и рухнуло прямо на меня. Я оттолкнула его ногой, пока он не завалился в сторону, и, тяжело дыша, приподнялась на локтях. Сердце колотилось в висках, в ушах звенело. Я медленно подняла глаза на своего спасителя — силуэт мужчины стоял против солнца, в отсветах золотых лучей.

Он не спешит, словно знает, что вся ситуация под контролем. Мужчина молча протягивает мне руку, и я узнаю эти окольцованные пальцы.

Нивар Волконский собственной персоной.

Я позволила ему помочь мне, встаю и тут же делаю шаг назад, прихрамывая.

— У тебя кровь, — констатировал он. Его голос был ровным, почти холодным, но я уловила в нём едва заметный оттенок тревоги. — Необходимо обработать во избежание инфекции.

В его глазах читался намек на беспокойство, но я не была готова проявлять слабость. Мне невыносимо хотелось съязвить, брови для этого угрожающе съехали к переносице, а рука сжалась в кулак, но стоило мне почувствовать колющую в ней боль, как всё язвительное испарилось.

Я отвела взгляд. На земле, в пыли, всё ещё лежал обмякший Джет. Его уже поднимала охрана Нивара — люди в форме молча уволокли его, словно мешок с отбросами. Всё было так быстро и бесстрастно, что казалось сном.

— Спасибо. Я справлюсь, — выпрямилась я и, сдерживая дрожь, встретилась с пронзительным зелёным взглядом. Мне показалось, что он видит меня насквозь, будто знает каждую мою мысль. Я хотела уйти, но шагнулась — и оступилась. Внезапный резкий укол под коленом. Я почти упала.

Но он поймал меня.

Подхватил под руку, не дав даже коснуться земли. Его ладонь была прохладной, крепкой, и от этой уверенной, безупречной мужской хватки меня трясло сильнее, чем от боли. Я попыталась вырваться, но он просто удержал меня — мягко, но так, что было понятно: сопротивляться бесполезно.

Я оглянулась — не дай бог, кто-то увидит. Мысль о том, как эта сцена выглядит со стороны, обожгла щеки. Стыд накрыл с головой. Я ненавидела чувствовать себя беспомощной. Мне никогда не нужна была помощь. Я научилась выживать одна. Но в эту минуту… я, кажется, была благодарна, что не одна.

Он не сказал ни слова. Ни упрёка. Ни «я же предупреждал». Ничего. Только вёл меня до самой ратуши, поддерживая на каждом шагу, прижимая за талию к себе.

В медицинской комнате он сам взялся за обработку. Его движения были спокойными, отточенными. Я сидела на кушетке и смотрела, как он аккуратно протирает мою рану смоченной спиртом ваткой. Свет от лампы падал на его волосы — светлые, чуть волнистые, почти неприлично ухоженные для мужчины. Я невольно залюбовалась. Он что, бальзамом пользуется?

Тишина между нами была слишком насыщенной, почти липкой. Я могла бы сказать что-нибудь. Хоть что-то. О чём угодно. Но язык будто онемел. Я просто сидела, вдыхая запах антисептика, и чувствовала, как в сердце просыпается нечто странное. Тревожное. Опасное.

Что-то, что я не хотела впускать.

Вскоре я всё же нарушила тишину — не по собственной воле. Он слишком резко надавил на рану.

— Ай! — воскликнула я, поморщившись и отдёрнув ногу. — Ты что делаешь в Нижнем городе?

Прозвучало резко, почти как упрёк. Будто я срывалась на него, не различив границу между болью от спирта и реальным вопросом, что давно уже вертелся на языке.

— Подписываем документы по переносу заводов, — спокойно ответил он, нанося мазь уже гораздо осторожнее, почти ласково. Его пальцы скользили по коже так, словно он не прикасался, а писал на ней заклинания. — А что делала тут ты?

Он выделил это «ты» с такой напористостью, что у меня перехватило дыхание. Я мгновенно ощутила себя подростком, нарушившим запрет, — словно меня застукали, как я сбегаю через окно. В горле пересохло, язык прилип к нёбу.

Я сглотнула, отводя взгляд от его ожидания.

— Я… — запнулась, — навещала дядюшку. У которого раньше работала. До переезда.

Нивар сузил глаза — взгляд в упор, колючий, изучающий. Молчал. Будто в уме сравнивал факты, хранил в памяти все мои передвижения. И, кажется, нашёл несостыковку. Но промолчал. Только глубоко выдохнул и поднялся.

— Давай ладонь, — сказал он с такой уверенностью, что не возникло ни капли сомнения: я должна подчиниться.

Я вложила руку в его ладонь. Он даже не смотрел на неё, действуя спокойно, точно, привычно — обработал ссадину, наложил повязку, как будто делал это не впервые. Его пальцы холодные, твёрдые, и вместе с тем — удивительно бережные. Словно он знал, когда можно быть резким, а когда — нет.

Мне стало не по себе.

Могла ли я надеяться хоть немного понять этого человека? Иногда казалось, что он видит меня насквозь — стоит лишь взглянуть. Его глаза будто хранили все мои тайны ещё до того, как я сама осознала их.

В подсознании очередной раз предательски всплыли картины в темноте каморки, и я резко выдернула руку из холодной заботы Нивара. Он успел закончить, поэтому я не помешала своей выходкой. Эти воспоминания вогнали меня в краску, которую мгновенно заметил мужчина. Его прямолинейный взгляд твердил, что он знал, о чем я подумала, и даже не старался его отвести.

Я резко отстранилась, ощущая, как сердце колотится в груди, и прижала к нему больную руку, будто это могло заглушить глухой стук. Время, кажется, замерло. В его глазах читалась смесь любопытства и понимания, как будто он был не просто свидетелем моих мук, а их соучастником. Странное тепло расползлось по телу, и в тот момент мне хотелось разоблачить все свои страхи, поделиться тем, что меня тревожит.

— На улице машина, — прервал мучительное безмолвие Нивар, всё тем же ровным, спокойным голосом. — Она доставит тебя до апартаментов.

Я опустила взгляд на перевязанные ладони и колено. Неожиданно грудь сжала острая боль — не телесная, а иная, более глубинная, которую невозможно было объяснить или оправдать. Я неспешно поднялась с кушетки — и оказалась на опасном расстоянии от него. Он не отступил. И в этой неподвижности было что-то непоколебимо мужское, почти вызывающее. От Нивара веяло бесстрастием и запахом свежей хвои — таким, будто в его вселенной не существовало ни времени, ни тревог, лишь этот миг, наполненный нами.

Он пристально вглядывался в черты моего лица, словно запоминал их — медленно, скрупулёзно, с неясной мыслью. Его ладонь едва заметно потянулась ко мне.

На какое-то мгновение мне показалось, будто всё в мире замерло. Только я — и он.

Нивар с почти медицинской точностью рассматривал моё лицо. Его рука медленно поднялась, приближаясь, как будто тянулась не к моим волосам, а к самой сути того, что я собой представляла.

Снова этот блеск в глазах.

Опять этот блеск… Что ты прячешь за ним, граф Волконский?

Я старалась стереть с лица смущение, отогнать навязчивые образы, но, как назло, его близость притягивала, точно магнит. В его глазах жила та самая искра — не дерзкая, но опасная, — от которой сердце то и дело срывалось с привычного ритма. У меня уже начинали рождаться образы — грешные, дерзкие: как он грубо хватает меня за шею, тянет к себе и целует, будто весь мир создан только для этого единственного момента…

Но вместо этого — сдержанное движение: он вынимает из моих волос тонкую веточку. Просто. Спокойно. Почти буднично. Как будто это вовсе не имеет значения.

Я вспыхнула, будто пойманная на воровстве. Эти мысли — Святой Род, как же они были навязчивы — вспыхнули во мне, как спичка, и я, едва не споткнувшись о собственное чувство неловкости, быстро отвернулась.

Надо взять себя в руки. Немедленно!

Досада и раздражение захлестнули меня с новой силой. Над собой, над ним, над тем, что я утратила способность держать в узде собственную голову. Без единого слова я резко отвернулась, торопливо вышла из кабинета, из ратуши, из Нижнего города — и, желательно, из-под власти его взгляда.

Чем дальше я шла, тем громче стучало в висках: Как же меня всё это раздражает! — особенно то, что раздражает лишь потому, что волнует слишком сильно.

На следующее утро я всё ещё находилась во власти вчерашних воспоминаний. Стоило мне открыть глаза, как первая мысль, пронзившая сознание, прозвучала в голове с вызывающей интонацией:

— Полюбуйтесь, я — весь из себя таинственный и неприступный!

Подушка с глухим стуком ударилась о стену, а я с яростью сбросила с себя одеяло.

— Я буду смотреть на тебя холодно и безразлично… лишь бы ты подумала, что я интересуюсь! — бросила я в пространство, обращаясь, по сути, к стенам своей столовой.

Хромая из стороны в сторону, сначала за завтраком, потом и после обеда, я чувствовала, как во мне поднимается буря. Эти чувства — отнюдь не возвышенные, но тревожно жгучие — волновали нутро.

— Я вольна поступать, как заблагорассудится, и с кем пожелаю! — злобно передразнила я, будто слыша его голос в голове.

Наступила тишина. Только мое дыхание и мерный стук ложки о фарфор наполняли её. Я застыла на месте, уставившись в одну точку на обоях, словно надеясь найти в их узоре ответы, которых мне никто не давал.

Сквозняк от открытого окна нежно колыхал подол моего льняного сарафана, избранного в качестве домашнего платья. На ночь я сняла повязку с раненого колена — хотелось, чтобы ранка подсохла.

— Интересно, что бы он сказал, узнай он, что я спасалась бегством от сынков бывшей квартирной хозяйки? — проговорила я с кривой усмешкой, опираясь бедром на край стола. — Хотя… быть может, он и так всё знает.

Я пожала плечами и закатила глаза. В воображении мигом возникло его лицо — высокомерная ухмылка, острый взгляд.

— Он бы, пожалуй, рассмеялся, — пробормотала я, с шумом опуская кружку на стол. Гнев снова поднимался волной. Я перешла в гостиную, где воздух был прохладен, и сердце колотилось сильнее, чем следовало бы.

Я искала ответы, но слышала в ответ лишь эхо собственной неуверенности. Можно много рассуждать о загадках человеческой природы, искать причины, выстраивать сложные теории… Но в самом сердце человека — простота. Один взгляд, в котором спрятано всё, одна улыбка, согревающая душу, — разве нужно что-то ещё? Именно этого я жаждала — в каждом дне, в каждом мгновении.

— Ну почему, скажите, нельзя быть хоть немного человечнее? Неужто это так трудно?!

И тут раздался стук в дверь.

Размашистым шагом — насколько позволяло пострадавшее колено — я добралась до входа и распахнула дверь с таким пылом, будто собиралась отчитывать самого министра:

— Да?!

В коридоре никого не было, и я хотела было закрыть дверь, как мой взгляд упал на подарочную коробку, перевязанную голубой ленточкой. Еле наклонившись за ней, я понесла ее на диван, громко хлопнув дверью еще целой ногой.

К ленте была прикреплена карточка:

«Надень это в театр «Шато». Экипаж будет в восемь.

Граф Волконский.»

— Как же он любит распоряжаться… — выдохнула я, прищурившись.

И всё же… сердце ёкнуло.

Я за малым только не пнула эту коробку, но в дверь снова постучали, что в очередной раз вызвало во мне бурю негодований, будто я играла в какую-то игру и явно проигрывала. От резкости, с которой я открыла дверь, Лоренц, стоящий в коридоре, сделал полшага назад, расширив глаза:

— Святой Род, что за бестия? — усмехнулся молодой человек, прикрывая шутливо лицо руками.

Я выдохнула всеми легкими, где последний час сидела жаба и давила меня изнутри, не позволяя дышать. Лоренц оказался как нельзя кстати в этой беспроглядной пучине негодования. Только сев на кресло напротив панорамного окна в гостиной комнате, я позволила себе расслабиться. Мужчина медленно прошел за мной, аккуратно закрывая дверь, видимо, чтобы не будить во мне зверя, которого он уже успел испугаться.

Лоренц изучал меня с легкой усмешкой, будто я была главным действующим лицом какого-то абсурдного спектакля. Его присутствие, словно глоток свежего воздуха, заставило меня на мгновение забыть о своих проблемах. Я потянулась за стаканом воды, чтобы снять напряжение, и его взгляд остановился на моих руках, которые мелко тряслись от переживаний.

— Ты в порядке? — наконец сказал он, прерывая тишину. Вопрос прозвучал просто, но в его голосе сквозила искренность, которую я не могла игнорировать. Я покачала головой, готовая высказать всё, что накопилось за последние дни. Но в этот момент в горле встал ком, и ни одного слова не получилось произнести.

— Просто… день не задался, — ответила я, опустив глаза. Лоренц, заметив мое состояние, подошел ближе.

Словно статуя, он остановился за спинкой кресла, и я почувствовала, как прядь моих волос оказалась у него между пальцев.

Я никогда не любила, когда Жизель расчёсывала мне волосы в детстве. Они были у меня волнистые, непослушные, вечно путались, а после расчесывания превращались в пышную копну, от которой хотелось завыть. Как только я выросла и поняла этот момент, я без колебаний избавилась от всех этих вражеских зубастых орудий. С тех пор волосы были мне благодарны — и я им тоже.

Однако была и другая причина, по которой я не любила, когда кто-то прикасался к моим волосам. Лоренц, сам того не подозревая, напомнил мне об этом. Стоило лишь чужим пальцам коснуться моей непокорной гривы — и меня словно обнажали. Казалось, они прикасаются к чему-то слишком личному, сокровенному. Тело покрывалось мурашками, веки сами собой опускались, и я невольно замирала в сладком, почти болезненном блаженстве. Я чувствовала себя обнажённой — даже в самой плотной одежде. Именно поэтому я всегда старалась избегать чужих прикосновений к своим волосам.

Я осторожно накрыла ладонь Лоренца своей рукой — не грубо, но достаточно ясно, чтобы он понял: стоит остановиться.

— У меня для тебя небольшой подарок, ласточка, — с тёплой таинственностью сказал он и достал из кармана удлинённый футляр.

— О, нет, Лоренц, не надо, — я резко поднялась, уже догадавшись, что он собирается сделать.

— Офелия, — как только он произнёс моё имя, меня охватило ощущение, будто всё вокруг стало легче, светлее. Он произносил его так, словно открывал двери в другой мир — без тревог, без обязательств.

Мягко развернув меня к зеркалу, он раскрыл футляр. Внутри лежало бриллиантовое колье — изящное, переливчатое, как капля росы в лучах утреннего солнца.

— Тебе нужно научиться принимать подарки, — продолжил Лоренц, застёгивая украшение у меня на шее. — И понимать: ты не обязана ничего давать взамен. Это не значит, что ты кого-то не ценишь или не любишь. Просто… если человек хочет сделать тебе подарок — значит, он хочет, чтобы ты приняла его. С благодарностью. С пониманием, что ты дорога ему.

Я смотрела на колье в зеркале. Камни холодили кожу, лаская ключицы, и я на мгновение забыла, как разговаривать. Всё, что смогла вымолвить:

— Оно бесподобно.

— Как и ты, Офелия, — прошептал он.

По телу пробежали мурашки от прикосновения губ мужчины к моей шее. Теперь я четко видела за собой высокого и статного мужчину, расплывающегося в довольной улыбке янтарных глаз.

Лоренц — не друг. Он хищник, голодный лев, обитающий в сердце дремучих лесов, ждущий момента, чтобы сделать свой прыжок.

Каждое его слово звучало как мелодия, заставляющая мою душу дрожать. Взгляд его мог пронзить необъятные глубины, и я чувствовала, как тонкие нити некой близости сплетаются вокруг нас.

Тело отказывалось поддаваться воле разума, разум отказывался осознавать, что это все происходит взаправду. Лоренц шагнул ближе, со спины я чувствовала, как его тепло словно обволакивало меня, вытягивая из повседневности. В его глазах отражался свет мерцающих камней, и казалось, будто он тоже стал частью этой волшебной атмосферы.

— Узнав, что на сегодняшний вечер ты занята Ниваром и наденешь платье от него, я решил, что не хочу, чтобы ты полностью принадлежала ему, — Лоренц поправил волосы у меня на плече.

В его голосе не было ни ревности, ни мольбы — только уверенность человека, привыкшего добиваться своего. В глазах вспыхнула жажда битвы, и я поняла: отступать он не собирался.

Как он об этом узнал, оставалось загадкой. Но я уже начинала привыкать к тому, что аристократам, даже тем, кто вышел из Нижнего города, не писаны ни законы, ни совесть.

Я не ожидала, что его подобный жест окажется таким мягким. Почти бережным. Это не был порыв собственника, не игра на публику. Это было что-то тёплое, искреннее. И сердце — словно вздрогнуло, отбросив броню, к которой я так долго привыкала. По телу прошёл лёгкий морозец, как утренний иней по тёплой коже.

Лоренц смотрел на меня пристально, почти бездвижно. В этом взгляде не было притворства — только ожидание. Будто ответ, который он искал, мог быть найден лишь в моих глазах.

— Знаете, граф, — сказала я, стараясь удержать лёгкость и игривость в голосе, — ваши сердечные муки, конечно, весьма лестны… но абсолютной верности я пообещать не могу.

Он наклонился ближе. Я уловила знакомый древесный аромат с тёплыми кожаными нотками и лёгкий оттенок свежевыжатого лимона — запах, который, казалось, прочно прилип к нему, как его наглость.

— Я и не прошу, — произнёс он почти шёпотом, и я застыла. — Но мне хочется, чтобы ты знала: я намерен забрать всё твоё внимание. Так, чтобы у тебя просто не осталось времени ни на кого другого.

Мгновение напряжённой тишины растянулось между нами. На его губах заиграла еле заметная улыбка — не насмешка, не торжество, а что-то мягкое, почти невесомое. Я вдруг почувствовала, что стала частью чего-то большего, чем простая игра в ревность. Сегодня ночью — я буду центром его вселенной. Даже если рядом окажется другой мужчина.

Щёки вспыхнули от близости, сердце испуганно заколотилось, словно выдавая мои мысли. Лоренц, казалось, заметил это и, всё с той же ленивой теплотой, отпустил меня, вальяжно опускаясь на диван возле окна.

— Так вот, значит, какая ты, — протянул он, проводя по мне взглядом с головы до ног.

Я стояла, не двигаясь, и не знала, куда деться от смущения, чувствуя себя маленькой дурочкой. А он тем временем продолжал:

— Ты такая… — он сделал паузу, словно подбирая точное слово, затем сложил руки, будто надувая невидимый пузырь, и, легко дунув на него, «отпустил» в воздух. — Ты просто… лёгкая.

В его голосе звучала странная искренность, будто он и сам только сейчас это осознал.

Я сдержанно вздохнула, пытаясь подобрать ответ, но слова застряли где-то в горле.

— Лёгкая? — переспросила я с лёгким недоверием, поворачиваясь от зеркала. Ладони машинально сжали распущенные волосы. — Это что, комплимент или ирония?

На его лице снова появилась знакомая игривая улыбка.

— Зависит от точки зрения. Лёгкость — это тоже сила. Но лишь тогда, когда ты умеешь ею владеть. А ты, — он лениво поднял указательный палец, нацелив его прямо на меня, — ты этой силой обладаешь.

Я на мгновение заколебалась. Его слова вдруг прозвучали серьёзно, даже весомо. Но следом закралось подозрение — а не играет ли он со мной, как всегда со всеми?

— Ты слишком много говоришь, — бросила я, стараясь спрятать смущение за иронией.

Лоренц с усмешкой запустил пальцы в волосы, не отводя от меня взгляда. В его глазах всё ещё плясала игра, но в ней появилась странная теплая глубина.

Я повернулась, и в этот момент заметила, как его взгляд скользнул вниз — к моей коленке.

— Птичка, а это что такое?

Вся лёгкость мигом испарилась. Вместо неё поднялась знакомая волна раздражения — эхом от той самой утренней ситуации. Я не хотела рассказывать. Не хотела грузить его этим. Но и держать всё внутри не могла.

Мои брови сдвинулись к переносице — негодование затопило лицо, будто всё только начиналось.

— Я была в Нижнем городе вчера утром, как и обещала господину Циммермаху, — начала я, опускаясь в кресло напротив Лоренца. Пальцы машинально скользнули к колену — я осторожно коснулась ранки, вспоминая, как снимала с неё окровавленный чулок. Неприятное ощущение прилипшей ткани до сих пор отзывалось в теле. Коленку саднило чуть ниже перевязанного места.

— Наконец-то мне удалось увидеть ребят, которых так любезно выделил директор. И, если честно… — я вздохнула и развела руками, — я в замешательстве.

Оживлённо жестикулируя, я начала пересказывать Лоренцу всё, что узнала: рассказала о каждом из учеников, что понравилось, что вызвало новые вопросы, поделилась впечатлениями о школе и мелочами своего вчерашнего путешествия.

Я изо всех сил старалась обойти стороной историю с двумя сыновьями моей бывшей арендодательницы, но попытка провалилась — Лоренц прервал меня на половине рассказа и серьезно спросил, расставляя акцент после каждого слова:

— Что. Это. Такое?

Он наклонился вперёд, словно собирался коснуться моей коленки, но сдержался.

— Я наткнулась на двух… идиотов, — процедила я, сжав губы в тонкую линию. — Я задолжала им за аренду. Ну и сказала пару слов… не слишком ласковых.

Я закатила глаза, стараясь придать ситуации лёгкость, но Лоренц уже был не в настроении для иронии. Его зрачки сузились, взгляд потемнел, как небо перед грозой. Он молчал, и это молчание делало воздух в комнате ощутимо плотным, почти удушливым.

— Почему ты просто не заплатила им? — удивлённо спросил он, но, заглянув мне в глаза и прочитав там откровенное нежелание склонять голову, резко сменил тон: — Больше они тебя не потревожат. Он вскочил с дивана, резко, как от удара тока, и отвернулся к окну, будто только так мог сдержать переполнявший его гнев.

А когда снова посмотрел на меня — в глазах уже не было ярости. Лишь нежность, теплая и тягучая. Он подошёл ближе, обошёл меня и, встав сзади, склонился и коснулся губами моей макушки.

Я выдохнула. Глаза сами собой закрылись, и тело отозвалось тихим, благодарным расслаблением. Его тепло проникло под кожу, разлилось по венам, и на какое-то мгновение я позволила себе просто быть рядом с ним — без страха, без тревоги.

Когда я снова открыла глаза, Лоренц стоял рядом, но его взгляд был далёким. Он колебался, это было видно: желание защитить меня боролось с его собственными мыслями о том, действительно ли это мне нужно.

Мне было приятно его присутствие, приятно чувствовать эту силу за спиной. Но в то же время я знала: если он действительно вмешается — это всё только осложнит.

— Лоренц, я совсем забыла, — в голове всплыла недавняя идея, как мне облегчить задачу с выбором достойного кандидата на образование. — Могу ли я попросить тебя заняться организацией благотворительного вечера для троих учеников? Точнее, это будет скорее для нужд школы, но таким образом я хотела бы выбрать, кто больше подходит для жизни в Верхнем городе.

Брови Лоренца одобрительно взлетели вверх, и он, весело прищурившись, щёлкнул меня по носу.

— Госпожа Хаас, вы всё глубже погружаетесь в светскую жизнь! — его улыбка стала ещё шире.

И мне вдруг совсем не захотелось, чтобы он уходил.

Его слова будто подарили мне крылья. Я уже начинала привыкать к приёмам и раутам, что заполняли мой календарь, но только теперь осознала: я могу быть не просто сторонним наблюдателем — я могу действовать. Внутри что-то трепетно раскрывалось, словно душа, до сих пор спрятанная в оболочке, наконец ощутила пространство, где ей можно расцвести. Блеск люстр, гладкие улыбки, шелест платьев — всё это больше не пугало. Страх отступал, уступая место новой уверенности, которую я так долго искала.

А рядом с Лоренцем… было спокойно. Как дома. Хотя дома у меня никогда и не было. Он принёс с собой то ощущение, которого я не знала: лёгкость, заботу, почти доверие. Ещё немного — и я сдамся под таким осадным штурмом.

— Я помогу тебе, ласточка моя, — мягко пообещал он, взглянув на часы, спрятанные под рукавом. — Уже шесть, птенчик. Тебе пора собираться.

Лоренц тихонько поцеловал меня в щеку, задержавшись, будто долгое трепетное желание было вознаграждено. Его губы касались моей кожи, оставляя легкое ощущение влажности, словно они были наделены магией, способной стереть все заботы и страхи. Я легонько повела щекой в его сторону, будто хотела впечатать этот поцелуй в свою кожу.

Он отстранился. Пространство будто на миг стало другим — наполнилось тишиной. Я не спешила говорить, нарушать ее, позволяя этому моменту продлиться, растянуться до предела.

Мы обменялись взглядами, от которых в воздухе витала легкая дрожь, после чего он закрыл дверь моих апартаментов с другой стороны.

Платье, надетое на меня, было строгого чёрного цвета — без украшений, без компромиссов, словно чёрный флаг подчинения. Держалось оно исключительно на изощрённой шнуровке по спине: стоило бы моей груди взбунтоваться — она бы тут же проиграла сражение, и платье сошло бы вниз с достоинством утопающего. Но корсет, беспощадный и неотвратимый, сдавливал меня с такой силой, что грудь казалась явлением — пусть и вымученным.

Широкие шелковые бретельки лениво спадали с плеч, словно подчёркивая изящество ключиц, гладких, будто вырезанных из слоновой кости. Юбка же опускалась чуть ниже колен — достаточно, чтобы прикрыть свежие ссадины, оставшиеся как память о прошлом дне, более жестоком, чем этот вечерний.

Нивар — о, он не забывал ничего — позаботился и о моей раненой ладони: посыльный принёс короткие перчатки из тончайшего кружева, будто сплетённого из утреннего инея. Кружево надёжно укрыло следы боли, растворяя их в образе женщины, чей облик был изыскан и неприступен. Оно обвивало пальцы, превращая их в украшения — не просто часть тела, но жест, манеру, обещание. Я ощущала себя частью какого-то великого балета: роли ещё не распределены, но кулисы уже дрожат.

Волосы, уложенные мягкими волнами, касались лопаток — и в этом касании было нечто материнское, будто сама ночь обнимала меня. По вискам мерцали бриллиантовые заколки — две хрупкие звезды, венчающие мою задумчивость. Третья — лежала на ключице, как молчаливый комплимент от того, кто знал меня лучше, чем следовало бы.

Образ был завершён — почти церемониальный, как и положено тем, кто идёт на сцену, пусть и не в роли актрисы. Я стояла перед зеркалом, позволяя себе последний вдох уверенности — и вышла.

Снаружи меня уже ожидал автомобиль — чёрный, лаковый, с лакеем, который отворил дверцу с таким почтением, будто я была княжной из древнего рода. Машина тронулась неспешно, будто почтительно, и я скользнула взглядом по вечерним улицам. Город за окном рассыпался золотом фонарей, как драгоценный камень под тонким стеклом — каждый отблеск жил, дышал, обещал.

Внутри у меня пульсировало лёгкое, тёплое волнение — как перед исповедью, которую никто не услышит. Я чувствовала, как волосы нежно касаются обнажённых плеч, и это напоминание о себе вдруг придавало уверенности. Сердце билось быстрее, будто уже знало: впереди что-то начнётся.

Мы свернули в небольшой лес. Здесь, между древних деревьев — хвойных, лиственных, золотых от света фар — тени казались живыми. Казалось, будто сами деревья следили за мной, как старые наставники, провожавшие на бал. Лес вскоре расступился, отдав дорогу широкому шоссе, где ночные огни вытягивались в световые стрелы, пронзающие темень. Город менялся на глазах — он больше не шумел, но дышал, глубоко и неспешно, словно влюблённый, ожидающий ответа.

Автомобили вокруг сверкали фонарями, как звёзды в небесах — не властные, но равные. Всё вокруг — и тишина улиц, и шелест шин, и дрожащий воздух — слилось в одно: в магию города, что живёт в контрасте. Между одиночеством и людской спешкой, между светом и тенью, между женщиной, что едет в театр, и той, что была вчера.

Когда автомобиль медленно выкатывался на театральную площадь, я, будто зачарованная, прильнула к стеклу, не в силах оторвать взгляда от величественного здания. Готические ноты в архитектуре — острые шпили, изящные стрельчатые арки, витражные окна с мерцанием последнего солнечного света — внушали то чувство благоговения, которое испытываешь перед чем-то, безусловно, выше тебя.

Театр тянулся к небесам, как молитва, и в этом безмолвном устремлении камня была и гордость, и тоска. Казалось, он стоит здесь с самого сотворения света — старый, как сама История, но нетронутый временем.

Перед ним раскинулась небольшая, но ухоженная площадь: клумбы с лилиями и розами, чьи ароматы щекотали память — не нос, — напоминая о детстве, о тех далёких, почти забытых днях, когда красота казалась естественной, а не выстраданной. Вдоль гравийных дорожек стояли чугунные скамейки с деревянными спинками, на которых, казалось, кто-то только что встал — оставив после себя след тепла. Свет заходящего солнца играл на мраморных плитах фасада, делая здание живым: оно то дышало, то замирало, то бросало отблеск, словно взгляд.

На углах площади высились скульптуры — хранители мифов и городских преданий. Один из них, с кроткой полуулыбкой и театральной маской в руке, изображал покровителя сценического искусства. Я вспомнила, что именно ему молились актрисы перед премьерой, именно его статуэтку держали под подушкой в ночь перед выступлением. Камень его лица был мягким, почти живым, как у давнего знакомца, с которым когда-то многое связывало.

Я уже положила руку на дверцу, намереваясь выйти, как передо мной вырос граф Волконский.

Он появился внезапно, но не неожиданно — как приходит долгожданное письмо. Его фигура, чётко очерченная на фоне светлеющих фонарей, сразу привлекла внимание. Он слегка поклонился, протягивая мне руку — уверенно, по-старому, как полагается человеку его круга и воспитания.

Мгновение я смотрела на его ладонь, не решаясь вложить в неё свою. Внутри меня зашевелилось сомнение — смешанное с раздражением и странным, необъяснимым теплом. Стоило ли соглашаться на этот жест? На эту игру, где я снова не знаю правил? Но во взгляде графа сквозило что-то неотвратимое — не сила, нет, — осведомлённость. Он знал, на что шёл. Знал, кого встречает.

Да и у меня все равно не было выбора.

Я вложила свои пальцы в его ладонь. Его прикосновение было тёплым, немного крепким — как у мужчины, который привык держать поводья, но всё ещё умеет прикасаться бережно.

— Прекрасное платье, — сказал он, изучая меня с головы до ног. Его взгляд был не голодным, нет — он был эстетским, холодно-восхищённым, как если бы я была музейным экспонатом, тщательно отреставрированным к приёму императорской комиссии.

Я улыбнулась — сдержанно, вежливо, чуть натянуто. Его одобрение, обрамлённое этой выверенной любезностью, вызывало во мне и благодарность, и неприятное ощущение: он, казалось, наслаждался не мною, а тем, как хорошо умеет меня разгадывать. Как тонко играет на струнах, которых сам же и коснулся.

Но его взгляд внезапно потемнел, задержавшись на колье на моей шее. Украшение, словно нечаянная пометка, выдало нечто, что он предпочёл бы не знать. Я почувствовала, как его пальцы на мгновение сжали мою руку — не грубо, но с оттенком ревности, или досады. Он тут же скрыл это за вежливой, почти актёрской улыбкой, но жест уже случился, и я его почувствовала.

Мне хотелось, чтобы он заговорил — о спектакле, об артистах, об этом вечере, который ещё не начался, но уже пах сценой, пудрой и кулисами. Хотелось слушать, как он говорит, уводя мысли от дрожи внутри, от собственного смятения. Но он молчал. И я молчала.

Мы ступали по широким мраморным ступеням театра, в молчании, наполненном электричеством. Я держала его под локоть. Ветер вдруг стих — как будто уступил звуковое пространство нашим шагам. Всё застыло в преддверии чего-то важного — или уже неизбежного.

Я ощущала его руку на своей — и это касание раздражало, не потому что было неприятным, а потому что напоминало: вот он, рядом. Он, который всё чувствует, всё понимает, и молчит. И я тоже молчу. Потому что боюсь сказать что-то, чего уже нельзя будет вернуть.

В стенах театра Нивар сразу повёл меня через фойе, не оглядываясь, не мешкая — будто стремился занять своё место не на балконе, а в ином пространстве, где чужие взгляды не коснутся нас ни словом, ни жестом. Он шёл уверенно, слегка склонив голову в сторону, как будто слушал не шум зала, а некий внутренний ритм, ведомый лишь ему одному.

Однако публика, уже заполнившая золотое нутро театра, не позволяла остаться в тени. Мужчины в тёмных смокингах, словно сошедшие с витрин лучших ателье, дамы в платьях, над которыми трудились портнихи не одну бессонную неделю — все они прохаживались по фойе с грацией актёров на сцене. И каждый второй, завидев Нивара, останавливался, здоровался, бросал фразу, полную нарочитой учтивости — и не менее нарочитого интереса. Казалось, само пространство вокруг него начинало пульсировать — как около лампы, к которой слетаются мотыльки.

Но он — граф, князь, хищник или просто мужчина, уставший от лицемерия — никому не позволял задерживаться более чем на минуту. Причём делал это так искусно, так мягко и вместе с тем неоспоримо, что мне становилось не по себе. Его вежливость была безукоризненна, и в ней чувствовалась такая холодная уверенность, что я начинала задумываться: кто он на самом деле — благородный дипломат или человек, давно познавший, как управлять каждым движением души и тела?

Он был непринуждён до опасности. Умело балансировал между светским одобрением и хищной отстранённостью. Его голос — сдержанный, чуть приглушённый, — имел силу не повысить тон, а понизить — и тем самым заставить слушать.

Я украдкой разглядывала его. Нивар выглядел безупречно: высокий, подтянутый, в смокинге, сшитом точно по фигуре, с идеально уложенными волосами. Его уверенность — не та, что кричит, а та, что дышит — исходила из каждого жеста, каждого взгляда. Он знал, чего желает, и не боялся этого.

И в этой безоговорочной ясности было нечто болезненно-прекрасное.

Я пыталась понять, что именно так неумолимо тянет меня к нему, несмотря на ту бурю негативных эмоций, что он однажды уже разбудил во мне. Его взгляд — глубокий, будто омут, в котором запросто можно утонуть. Его улыбка — простая, но с тенью тайны. Та самая, что оставляет после себя ощущение: что-то было сказано, но не словами. И в такие моменты, казалось, весь мир исчезал, словно кто-то затушил свет, оставив одну лишь его ауру.

Я видела — нет, ощущала — как на него смотрят другие. Их взгляды, полные того же притяжения, что и моё. Людям нравится сила — не показная, а истинная. А он был её источником. Сдержанным, тяжёлым, как дождь перед грозой.

Между нами натянулась невидимая нить — тонкая, но жгучая. Я чувствовала, что именно я держу её конец, что напряжение исходит от меня, как от нервной струны. Но Нивар будто не замечал. Или делал вид. Или наслаждался этой тишиной между словами. Я ловила на себе его взгляды — нечастые, точечные, будто он примерял меня к своей памяти. От этого в животе поднималось то самое чувство, которое нельзя ни назвать, ни унять.

Святой Род… О чём я думаю?!

Что, если всё это — лишь иллюзия, вызванная напряжённостью момента? Что, если его притяжение вовсе не связано с телом, а глубже, древнее, опаснее? Что, если он тоже чувствует это — эту странную связь, тянущуюся с того самого мгновения… той самой каморки… где он первый раз дотронулся до меня так, как не смеют даже любимые?

Картины в голове всплывали сами собой. Никс, вьющаяся возле него, её взгляд — внимательный, жаждущий. Фраза Кристы: «эскортницам можно выйти замуж». Я никогда не забуду, как она это сказала — с горькой надеждой и усталой верой.

Но дело было не только в его теле. В нём было что-то ещё — неуловимое, будто трещина в стекле, через которую сочится живое. Рядом с ним я ощущала себя… сильной. Живой. Желанной. Как бы я ни сопротивлялась, внутри всё откликалось.

Может, Никс чувствует то же? Или я заблуждаюсь — и всё это лишь проекции моей одинокой души?

И всё же… быть рядом с ним — всё равно что стоять у края бездонного колодца: страшно, но оторваться невозможно.

Иногда мне казалось — и это ощущение становилось всё навязчивее, — что он видит во мне больше, чем я сама осмеливаюсь себе позволить. В его взгляде было нечто тревожащее: не просто восхищение, а нечто сродни признанию. Понимание, будто он знал мою душу в её слабостях и сильных сторонах, как знал бы родную книгу, перелистанную десятки раз. Я не чувствовала этого от других. И, может быть, именно эта иллюзия близости — или правда? — подталкивала меня к нему. Все предостережения и сомнения — те, что я годами выстраивала, как крепостные стены, — начали оседать, крошиться, как глина под дождём.

И я ненавидела себя за это.

Как же я презирала ту часть себя, что жаждала быть рядом с тем, кто способен меня разрушить! Кто уже начал это делать, медленно, почти ласково, вдыхая в меня себя и оставляя пустоты, которых я прежде не знала.

Сопровождение.

До него — всего лишь работа. После него — трещина, в которую просачивалась какая-то новая, странная надежда. Всё рядом с ним выглядело иначе. В его мире, как бы он его ни скрывал, будто бы было место и для меня — не как для «девочки из клуба», не как для тени на чужой стене, а как для женщины. Женщины, способной быть счастливой. Рядом с ним. Мысль об этом пугала — и одновременно звала, как зовёт в море тот, кто умеет плавать, но не знает, что под водой.

Фойе театра было украшено цветами — щедро, как на приёме у великосветской вдовы. Цветы были повсюду: в напольных вазах, в гирляндах на карнизах, даже в небольших кессонных нишах на потолке стояли фарфоровые горшки с фиалками и азалиями. Пахло сладко — не навязчиво, а как пахнет молодость: слегка липко, с горечью пыльцы и каплей чего-то почти запретного.

Внутри было прохладно и спокойно. Всё звенело в ожидании. Нас провели в ложу на втором этаже — как ни в чём не бывало, с тем спокойным уважением, какое бывает лишь у людей, знающих, кого они проводят.

Я шла медленно, впитывая взглядом каждую деталь, будто пыталась сохранить этот вечер на потом — на тот случай, если завтра всё исчезнет.

Зал был ещё полупуст. Сцена скрывалась за лёгким занавесом, словно дышащим тканевым облаком. Со временем пространство начало оживать: в зал входили нарядные господа и дамы, рассаживались на складные кресла, обменивались взглядами, веерами, фразами, оставляя за собой след дорогих духов и сложных чувств.

Ложа, куда нас привели, была почти потаённой: если не знать о ней заранее, можно было бы принять тяжёлую штору за часть убранства. Внутри — тепло, уют, обволакивающий полумрак. Мягкий свет просачивался сквозь щели в портьерах, ложась на бархат кресел, в которых хотелось исчезнуть. Где-то внизу скрипели половицы сцены, кто-то — вероятно, актёр — прокашливался за кулисами.

В углу стоял столик: бутылка красного вина, четыре хрустальных бокала, серебряный штопор, салфетки с императорским вензелем. И всё это казалось не просто подготовкой, а как будто часть церемонии, в которую мы были допущены по праву или по милости.

Я ещё не успела осознать, что нахожусь в императорской ложе, как за нами раздались шаги. Вошёл сам император — Гарольд V. Высокий, сдержанный, с той особенной осанкой, которую невозможно воспитать — только унаследовать.

— Ваше Величество, — Нивар мгновенно склонился в глубоком поклоне.

Я чуть замешкалась — не потому, что не знала, как поступить, а потому что не верила происходящему. Медленно сделала книксен, чувствуя, как сердце в груди вдруг будто отозвалось ударами колокола. Мы были не просто зрителями. Мы были внутри самой сути империи.

— Приветствую вас, — с тёплым отблеском в голосе сказал император, чуть кивнув. — Нас ожидает нечто поистине увлекательное, друзья мои.

Его улыбка была широкой, даже располагающей. Нивар тоже улыбнулся в ответ — с той самой полуулыбкой, которую я знала. Она всегда выглядела искренне, но верить ей было нельзя. Я смотрела на него, и не верила.

Зал постепенно наполнился. Воздух стал плотнее — словно бы и свет, и дыхание, и сами взгляды людей собирались в тугую ткань ожидания. Мы уселись в кресла за спиной Его Величества. Сцена была как на ладони. Я села медленно, приглаживая юбку, чувствуя, как ткань скользит по коленям, как дрожит воздух рядом с ним.

Прозвучал третий звонок. И словно вся реальность — то, что было, и то, чего никогда не будет — ушла за кулисы. Зал погрузился во тьму. Зажглись прожектора. И занавес, с шелестом, как дыхание, начал расходиться в стороны, открывая перед нами не просто спектакль — но, возможно, и судьбу.

На сцене появились актёры — будто герольды иного мира, в пышных костюмах, сшитых из парчи, тюля и глубоких бархатов. Их образы резко контрастировали с полумраком зала, превращая сам свет в участника спектакля. Лица их были живыми полотнами: от ужаса — до последней, отчаянной надежды, и каждая тень эмоции отбрасывала отблеск в самую глубину души зрителя.

С каждым произнесённым словом, с каждым паузным взглядом или взмахом руки — атмосфера сгущалась, сама сцена становилась алтарём, где совершается нечто священное. Диалоги перекатывались, как грозовые раскаты, а напряжение в зале было столь ощутимо, что, казалось, воздух звенит. Люди затаили дыхание, и в этой тишине каждый слышал только своё сердце — и голос актёров, звучащий, как исповедь.

Игра была не просто правдоподобной — она была подлинной. Актёры не играли, они проживали. И я вдруг поняла, что никогда прежде не видела ничего подобного. Их голоса — сильные, мелодичные, с той особой выучкой, какая возможна лишь в старых школах имперского театра — разносились эхом, будто они говорили не с публикой, а с самими стенами этого зала, нашпигованного памятью.

Мне казалось, что они играют и со мной тоже. Как будто я была не зрителем, а участником, тенью, отражением одной из героинь — потерянной, ищущей, обречённой.

На сцене разыгрывался древний эпос — история мореплавателя, покинувшего родные берега в погоне за неведомыми землями. Его корабль, скрипучий и упрямый, словно живая тварь, бороздил холодные волны, пока штормы разбивали его мечты, а штиль казался зловещим, как молчание после страшной вести.

Моряк встречал на пути русалок — таинственных и неумолимых, старцев, говорящих голосами звёзд, и каждый из них приносил ему не ответ, а вопрос. Испытания закаляли его не тело — душу. Он шёл за золотом, но обретал понимание. Он гнался за властью, а находил мудрость. И когда, наконец, вернулся — в глазах его было море, но в сердце — суша.

Я была заворожена. И всё бы оставалось так — в плавной реке созерцания — если бы не вдруг…

— Как тебе спектакль? — прошептал Нивар прямо мне на ухо.

Его голос, низкий, бархатистый, проскользнул по моей шее, как тёплое вино. Я вздрогнула, и мурашки пробежали по коже, будто от прикосновения, которого не было. Он знал, как говорить. И когда.

— Весьма недурно, — ответила я, прикусив внутреннюю сторону щек, чтобы не выдать себя ни тоном, ни дыханием. Я не взглянула на него. Не могла. Но ощущение его взгляда — пристального, тёплого, изучающего — обволакивало меня, как мантия.

Он всегда так смотрел, когда хотел что-то сказать, но сдерживался. Этот взгляд был тише любого слова — и в тысячу раз громче.

Я краем глаза заметила, как он отвернулся, и его лицо вновь приобрело тот самый классический, почти мраморный, бесстрастный оттенок. Всё так, как и должно быть.

Я старалась вернуться к сцене. Я пыталась слушать, вникать, ощущать, но его молчание, его близость, его присутствие сковывало меня. В нём было слишком много тишины — той, что пугает.

На сцене разыгрывалась сцена страсти — жгучей, неудержимой, как в последний день перед расставанием. Актёры кричали о любви, о предательстве, о боли, — и в их голосах было то, что я пыталась заглушить в себе.

А рядом сидел он. Тот, кто не ничего сказал. Кто, возможно, хотел. Кто, быть может, всё знает. И не говорит.

И я думала — что он мог бы сказать, если бы позволил себе быть человеком, а не статуей? Что бы он сделал, если бы сорвал с себя этот бархат спокойствия?

Я терялась в догадках, как теряются в снах, которые не хотят покидать.

Моя рука скользнула к бокалу с вином, стоявшему на маленьком столике у кресла — жест, обыденный, почти машинальный. Холод стекла обжёг пальцы сквозь тонкое кружево перчатки.

— Я хочу тебя, — произнёс он.

Тихо. Совсем тихо.

Но даже если бы он произнёс это на языке, мне неведомом, я бы поняла. Даже если бы сказал ещё тише — я бы услышала.

Внутри что-то оборвалось. Я медленно опустила бокал обратно на столик, но рука предательски дрогнула. Стекло глухо ударилось о полированную поверхность, и вино, подобно капле крови, пролилось на бархатный ковёр. Оно стекало неторопливо, размазываясь тёмными нитями в узоре ковра, превращая вечер в абстрактный рисунок из оттенков желания, страха и боли.

Узор страсти.

Я уставилась в пятно — с той самой сосредоточенностью, с какой смотрят на свои ошибки.

Мне казалось, я сплю. Что это — сон. Нереальность, вызванная чередой бессонных ночей. Зал, актёры, драпировки — всё стало далёким, словно происходящее вокруг было лишь антуражем для двух живых теней в углу ложи.

Официант — как по команде, как часть ритуала — появился из-за кулисы и принялся безмолвно вытирать пролитое, будто ничего не произошло. Он не смотрел ни на меня, ни на Нивара — лишь сделал своё дело и исчез. Всё было будто по сценарию, написанному заранее. Но вот кто его автор — я не знала.

Я пыталась собраться с мыслями, но они текли, как воск от свечи — горячие, липкие, бесформенные. Что он имел в виду? Желание тела — или нечто большее? Что стоит за этой фразой — каприз, тоска, признание?

И какова цена той страсти, которую он осмелился назвать?

Нивар, как ни в чём не бывало, откинулся в кресле, и его рука коснулась моей — лёгко, как ледяная бабочка, коснувшаяся лепестка. Его пальцы нашли мою перчатку — и остались на ней. Он не смотрел на меня. Взгляд был направлен на сцену, и, если бы кто-то наблюдал за нами, мог бы решить, что он увлечён спектаклем.

Но я знала — он не был увлечён спектаклем.

Я не отдёрнула руку. Наверное, не смогла. Или не захотела. Не хватило ни желания, ни страха. Возможно, я сама хотела этого прикосновения, но не нашла в себе дерзости протянуть руку первой.

Мы сидели молча, как два игрока, скрывающих карты. Всё происходящее на сцене стало звуком фона, тусклым эхом. Всё сжалось до одного — его ладони на моей.

Я думала, что на этом он остановится. Что это миг, жест, и ничего более. Что теперь он отступит, погрузится в ту самую свою бесстрастную позу до конца действия.

Но у Нивара были иные намерения.

Его рука аккуратно обвила мою. Он мягко отогнул большим пальцем край перчатки, словно знал, что именно она — последняя граница между нами. Затем его указательный и средний пальцы, холодные и осторожные, проникли внутрь. И тогда я почувствовала не просто прикосновение, а смысл его прикосновения. Он не просто гладил мою кожу. Он что-то искал. Или что-то отдавал.

Средний палец коснулся ссадины. Я ожидала боли, но не почувствовала ничего. Только жар. Как будто прикосновение стало исцелением. Или обманом.

Мне стало страшно. Но и спокойно.

Его пальцы оставались внутри моей перчатки — осторожные, будто у вора, который знает: малейший звук может выдать. Но каждое его движение было предельно намеренным. Он не спешил. Он знал, как медленно нарастает желание, если дать ему время. Его большой палец скользнул по внутренней стороне запястья, по самой чувствительной коже, где жил пульс, где биение крови слышалось, как барабан сердца. Где под кожей скрывается истина.

Я затаила дыхание.

Никто в театре не знал, что здесь, в ложе, мир давно сгорел. Что рядом со мной сидит мужчина, вторгшийся в пространство моего тела без лишних слов, без вопросов — так, будто знал, что я уже сказала «да». Его пальцы проникали всё глубже под перчатку, медленно, мучительно, как мысли, от которых не отмахнуться.

Я не могла пошевелиться. Моё тело, будто зачарованное, подчинялось не мне — ему. Его руке. Его дыханию. Я наблюдала за каждым его движением, как смотрят на тонкий клинок, подносимый к горлу: с ужасом, восторгом и непониманием, где проходит грань между угрозой и влечением.

На мгновение Нивар замер — будто что-то взвешивал, выбирал не жест, а мысль. Затем его пальцы, не теряя той мягкости, что тревожила сильнее, чем грубость, скользнули в ложбинку между большим и указательным пальцем моей руки. Он нашёл кость, точно знал, где искать — и пошевелил сустав. Осторожно, внимательно, как будто проверял не гибкость тела, а предел моего терпения. Или доверия.

Граф сжал мою руку. И тут же отпустил.

Как будто держал не кожу и кость, а мою душу.

Как будто на миг прикоснулся к тому, что я всегда прятала — и ушёл.

Но отпечаток остался. Глубже плоти.

Я прикусила нижнюю губу, и вкус собственного беспокойства стал металлическим. Внутри всё бушевало, как город на грани революции. Сердце било тревогу, кровь гремела в висках. Воздух казался густым, словно из него вычерпали кислород. Я больше не была зрителем спектакля — я была этим спектаклем.

А он — режиссёром и зрителем в одном лице.

Он не смотрел на меня. Но я знала — он видел. Чувствовал. Читал меня, как давно начатую книгу, страницы которой пахнут страхом, страстью и запретным. Каждое прикосновение раскрывалось, как глава. Каждый жест — абзац. Я старалась сосредоточиться на дыхании, но даже собственный вдох был подчинён его ритму.

Балкон наполнился напряжением. Оно было физическим, как предгрозовое электричество. Оно собиралось на кончиках пальцев, в ключицах, в животе. В каждой точке, где он не прикасался.

И вдруг — шум. Далёкий, как будто со сцены. Скрип. Дребезг. Вздохи.

Мгновение — и внизу, в зале, что-то рвануло.

Волна страха, как тень, прокатилась от сцены к люстрам.

Выстрел.

Мир перестал существовать.

И я не поняла — где я, кто я, и почему всё вверх дном.

Мои уши звенели, как хрусталь на ветру.

Моё кресло исчезло из-под меня. А сверху появилась тяжесть. Вес.

Живой.

Нивар.

Его тело накрыло меня, как броня. Как щит.

Я была под ним — в прямом, страшном смысле. Его рука закрыла мою голову, вторая вжалась в пол рядом с моими волосами, сердце его билось как барабан над моей грудью. Я не могла дышать — не от страха, от близости. От того, что он был первым, кто отреагировал. Инстинкт. Бешеный, животный, благородный.

Я пыталась что-то сказать, но губы мои не слушались. Они дрожали.

И в этой дрожи была вся я.

Император, восседавший в резном кресле, изготовленном для него мастером Шато — из красного дерева, инкрустированного золотом и перламутром, — качнулся назад, как сломанная статуя. Звук выстрела отозвался в зале тяжёлым эхом, будто кто-то ударил по медному гонгу судьбы.

Пуля, пущенная из ложи или балкона — никто бы потом не мог сказать точно, откуда, — вошла в теменную кость Гарольда. Лоб слегка дёрнулся, взгляд остекленел, будто и не поняв, что произошло. На долю секунды всё замерло. Даже тени на стенах застыли в изумлённой тишине.

И наступила беззвучная пауза, столь жуткая, что казалось: сам театр, его колонны и лепнина, перестали дышать.

Кровь выступила медленно — густая, тёплая, как вылитое багряное вино. Она впиталась в снежно-белую ткань императорской мантии с гербовой вышивкой, в шнуры и бархат, будто подчёркивая: под всем величием трона — всего лишь хрупкое человеческое тело.

Скулёж, всхлипы, шорох платьев, как шелест бурного моря. Придворные, жёны, офицеры — многие бросились к выходам, другие остались, прикрывая лица платками, словно стараясь не видеть того, что уже навеки врезалось в память.

А символ державной власти, ещё секунду назад живой и блестящий, теперь стал недвижим. Упавшая корона каталась по полу, словно детская игрушка, отстранённая от маленьких рук.

Гарольд судорожно потянулся к нагрудному карману сюртука — дрожащими пальцами нащупал что-то внутри. Бумага? Амулет? Чеканная монета? Он сжал это в ладони и замер.

Внизу, со сцены, пронёсся отчаянный крик:

— Свободу Нижнему городу от тирании императора!

За ним последовали ещё выстрелы — уже хаотичные, без цели. Пули звенели о мрамор, пугали, не раня. Толпа зашевелилась — словно что-то древнее проснулось в её животе.

Императорская стража набросилась на стрелка, будто стая собак, принюхавшаяся к крови. Его лицо вжалось в паркет, он кричал — бессвязно, но с фанатичной одержимостью:

— Это — только начало! Только… нач…

Удар сапога в рёбра заглушил остаток манифеста. Его заковали в кандалы, вывели, волоча, как преступника, хотя для кого-то он уже стал героем.

Но и на этом всё не кончилось.

Толпа дрожала — сперва в оцепенении, а затем в негодовании. Кто-то в галёрке вскочил на кресло, выбросив в воздух руку, как знамя.

— Он умер за нас! — закричал молодой голос. — За наш город! За свободу!

Другой — уже женский — откликнулся:

— Они будут убивать всех, кто говорит правду!

Кричали. Бросались к выходу. Кто-то — к стражникам. Женщины метались, прижимая к себе детей, мужчины пытались прорваться через кордон — вначале словами, потом кулаками. Завязалась драка, не театральная, а настоящая — с кровью, со сломанными носами, с криком.

И над всем этим — императорское кресло. С кровью, сползающей по подлокотнику, точно знак конца эпохи.

Здесь, в театре, среди лепных ангелов и шепчущих кулис, началась новая глава империи.

Тот, кто хотел слушать оперу, услышал выстрел. Тот, кто шёл на балет — вступил в революцию.

Я не могла пошевелиться. Даже дышать было больно — грудь словно сдавили металлическим обручем. В ушах звенело, мир то рассыпался на острые осколки света, то проваливался в липкий, медленный мрак. Где-то далеко, словно из-под воды, донёсся голос:

— Ты слышишь меня?..

Нивар. Он держал меня. Прочно, как держат падающее знамя. Я попыталась ответить, но из горла вырвался лишь слабый, хриплый стон. Всё тело ломило, руки и ноги затекли в неудобном положении — я будто оказалась прибитой к полу собственной беспомощностью.

Нивар наклонился ближе, и я ощутила его дыхание у самого уха. Оно было тёплым, нервным, неровным — и в этой хрупкой физической близости таилась жизнь.

Надежда.

Он прошептал моё имя:

— Офелия…

Я застонала, пытаясь разлепить глаза. Его лицо было рядом, будто выныривало из сумрака: искажённое тревогой, с окровавленной нижней губой — вероятно, он ударился о спинку кресла в момент падения. Кровь стекала к подбородку, но он не замечал боли. Он смотрел только на меня.

— Император… — прохрипела я, с трудом повернув голову в сторону Гарольда.

Его кресло всё ещё возвышалось в ложе, как трон на театральной сцене, но теперь на этом троне восседала смерть. Его голова безвольно склонилась набок, лицо посерело, а багряная кровь, как шёлк, растекалась по груди, впитываясь в ткань мантии.

По залу металась стража — как стая перепуганных воробьёв, взвилась в панике, не зная, что делать. Устранить ли толпу? Искать убийцу? Защищать остатки престола? Шёпоты о ранении императора уже перешли в уверенные голоса. Паника множилась, как пламя в сухой траве.

Нивар встал на одно колено, прикрыв меня плечом, и резко, властно закричал:

— Врача! Живо! Император ранен!

Первым, кто отозвался, оказался молодой военный хирург. Он подбежал быстро, без промедления, с лицом, застывшим в сосредоточенной решимости. Под мундиром колыхались металлические инструменты, и в их дребезжании слышалась тяжесть имперского долга.

Он склонился над Гарольдом. Пальцы его были быстры и точны, как у пианиста: проверил пульс, раскрыл веки, приложил ухо к груди.

Император дышал — едва. Сложно, прерывисто, будто каждая попытка вдоха давалась ценой жизни. Его тело всё ещё было тёплым, но взгляд — потухшим. Он не отвечал. Не двигался.

— Кома, — коротко бросил врач. — Нам нужны носилки. Немедленно. Шанс — есть. Но минуты — решают всё.

В его голосе не было сомнений. Только сухая правда.

А я всё ещё лежала, не в силах подняться, чувствуя, как мир рушится не сценой, не залом, а в самой моей груди. Где-то внизу толпа гудела, как прибой перед штормом. Двор, народ, власть, кровь. Всё смешалось. И только одна рука всё ещё крепко сжимала мою.

Рука Нивара.

Молодой доктор не оставался один: к нему поспешил ещё один — плотный, чуть сутулый, с быстрыми глазами, чьё имя я тоже не запомнила. Они вдвоём, почти не переговариваясь, осторожно извлекли императора из резного кресла, как вынимают святыню из разрушенного алтаря. Он был тяжёл, не только физически, — его тело уже хранило в себе всю неподъёмную тяжесть власти.

С предельной бережностью они уложили Гарольда на пол, на бархатную дорожку ложи, где всего несколько минут назад стояли хрустальные бокалы.

Руки врачей были быстры, точны, почти благоговейны. Они расстёгивали тяжёлые пуговицы сюртука, поднимали складки мантии, раздвигали ткань, надеясь обнаружить входное отверстие на теле. Но кожа груди, шеи, живота — была цела. Ни следа выстрела. Только багровое пятно расползалось по вороту, всё ближе к лицу, впитываясь в бороду и седые виски.

Тогда военный доктор, слегка морщась, наклонился ближе и осторожно отвёл в сторону мокрые от крови волосы, слипшиеся в чёрные нити. И там, в темени, прямо над линией кости, он обнаружил входное отверстие — узкое, почти незаметное, как родимое пятно, как последнее поцелуйное клеймо судьбы.

— Вот он, вратарь ада, — выдохнул кто-то сзади.

Пуля застряла глубоко в черепе — внутренняя глухая рана, несущая с собой безмолвный приговор. Удалить её было невозможно. Но молодой хирург, не колеблясь, очистил рану от запекшейся крови: крошечный фонтан вновь хлынул на пальцы врача, а затем дыхание императора, до того прерывистое и сиплое, вдруг стало ровнее. Он всё ещё был жив. Жив.

Однако глаза его оставались закрыты, губы не шевелились. Тело лежало, как храм, покинутый богом.

— Рана смертельна, — наконец произнёс доктор, тихо, с достоинством, как будто отдавал последний приказ, и встретился взглядом со вторым врачом, который лишь молча кивнул.

Но тут возникла новая дилемма: нельзя было оставить императора в стенах театра, где люди всё ещё рыскали, где толпа звенела, как натянутая струна. Но и везти его во дворец — по булыжным мостовым, в карете или автомобиле — означало убить его по дороге. Он бы не выдержал ни вибрации, ни тряски.

И тогда кто-то предложил решение. На той же улице, прямо напротив театра, стоял скромный дом портного, известного тем, что шил на семью Гарольда костюмы ещё при прежнем императоре. Каменное здание, с толстыми стенами и тихим двором, казалось идеальным убежищем для умирающего.

Носилки внесли почти молча. Императора укрыли тёмным полотном, но лицо не закрыли: оно было белым, как снег, и величественным, как вырезанный из мрамора бюст. Толпа расступалась, портьеры тихо шуршали, и всё это напоминало не медицинскую эвакуацию, а древнюю мистерию о переносе тела святого.

А когда всё закончилось, и ложа опустела, я вдруг почувствовала, как что-то внутри меня треснуло.

Сначала — только холод в пальцах. Затем — сдавленная грудь. И, наконец, — слёзы. Без звука, без смысла. Не от горя, нет. Просто накопившееся напряжение, словно прорванный шлюз, — наконец нашло выход.

Я не сопротивлялась.

Я села на пол, поджав ноги, прижав колени к груди. Мрамор холодил сквозь тонкую ткань платья. Пыль от ковровой дорожки поднималась в воздух и медленно оседала, как пепел после пожара. Где-то сквозь щели окон тянуло холодом — сквозняк, лёгкий ветер, и в нём плясали частицы пыли, будто золотые мушки, танцующие в траурной пляске.

Мне казалось, что я всё ещё слышу толпу. Что стены дышат её страхом. Что в шепоте театра, в шелесте занавеса звучит всё тот же вопрос: что теперь?

Передо мной опустился Нивар. Его движения были неспешны, почти церемониальны — как будто этот жест имел большее значение, чем просто сочувствие. Он молча убрал с моего лица выбившуюся из причёски прядь и, кончиком пальца, прохладным, чуть дрожащим, смахнул с моей щеки солёную слезу. Прикосновение было таким осторожным, будто он прикасался к иконе.

Сознание, до того затуманенное страхом и звоном крови, прояснилось. Взгляд тоже прояснился — и я увидела его лицо: усталое, но живое. Глаза, полные света и боли, будто выжженные страхом за меня. И невидимая сила, идущая откуда-то из груди, из живота, из того странного, глубокого места, где рождаются желания, толкнула меня вперёд — в его объятия.

Я обвила его шею руками, дрожа так, будто меня сотрясала лихорадка. Он не произнёс ни слова — только прижал меня к себе, гладя по затылку, перебирая мои волосы, убаюкивая не голосом, а дыханием.

Он что-то шептал — едва различимо. Его губы почти не двигались, но я чувствовала, как слова проникают в меня сквозь кожу. Голос был низким, теплым, нежным, и каждая интонация словно впивалась под рёбра, наполняя пустоту.

Я вжималась в него всё крепче, не различая больше, где заканчиваюсь я, и где начинается он. Мне казалось, если он отпустит — я рассыплюсь. Как треснувшая фарфоровая ваза, которую держат лишь чужие руки. Страх, доселе сдавливавший грудь, начал отступать, как отступает прилив, оставляя за собой солёные следы на коже.

— Нивар, — прошептала я и потянулась ближе, зарываясь лицом в его шею. Его запах — дым, вино, кожа — будто вскрыл мою память, и вся та невысказанная нежность, что годами копилась в тени боли, теперь рвалась наружу. — Я так испугалась… Я боялась, что не успеешь…

Он обнял меня крепче — так, будто хотел укрыть от мира. Его рука скользнула вдоль моей спины — медленно, сдержанно, но уверенно. Словно в этом жесте он пытался вложить всё: благодарность, отчаяние, вину, надежду.

— Я успел, — тихо произнёс он, его губы касались моей височной кости, и я почувствовала, как сильнее забилось его сердце. Оно гулко билось в его груди — не меньше моего.

Так мы и сидели, сжавшись друг с другом, чужими, уцелевшими посреди катастрофы. Мир вокруг рушился, а мы были — здесь. Живые. Горячие. Настоящие. Я боялась отпустить его — не потому, что он мог исчезнуть, а потому, что это тепло во мне могло исчезнуть навсегда.

Я чуть отстранилась. Лицо Нивара было бледным, на губе темнела засохшая кровь, но в глазах всё ещё жил огонь. Его взгляд пронзал пространство, будто он до сих пор не понимал, что именно произошло. Что он — жив. Что я — жива. Что теперь мы знаем друг о друге нечто такое, чего раньше не знали.

Я не выдержала. Тыльной стороной пальцев коснулась его губы, там, где был след удара. Он чуть вздрогнул, но не отвёл взгляда.

— Ты в порядке? — выдохнула я, затаив дыхание.

Он молча кивнул. Но в этом кивке — как и в его глазах — была бездна. Он молчал, потому что всё уже было сказано нашими телами. Нашими взглядами. Нашим страхом.

Он спас меня. И я тоже уже не была прежней.

Грядут перемены. Я знала это всем своим нутром — знала, как чувствуют приближение грозы, когда ещё нет ни капли дождя, но воздух уже дышит озоном. Однако от этого знание не становилось легче. Оно давило, будто булыжник на грудной клетке — и ты лежишь под ним, без движения, без надежды, без воздуха. От одной только мысли, что мир сдвинулся с привычной оси, в голове поднимался рой лихорадочных голосов, как стая бездомных, голодных псов. Они терзали, кусали за мысли, не оставляя шанса на тишину. Где правда, где ложь — я уже не знала. Моя жизнь изменилась. Она менялась не вдруг, а давно, исподволь, по капле. И всё же именно сейчас я поняла: отступать уже некуда.

Фраза «бойся своих желаний» зазвучала теперь особенно отчётливо — не как расхожая сентенция, а как предсмертное завещание прежней себя. Я хотела быть ближе к власти, хотела быть кем-то большим, чем просто игрушкой в чужих руках. Но теперь — вот он, результат: кровь на мантии, хаос, испуг, рука мужчины, к которой я тянусь, как к спасению. А путь назад стёрт, будто доска после лекции. Осталась только пыль.

В зале шум стихал. Люди, словно под гипнозом, один за другим покидали свои места, унося с собой ужас, растерянность и шёпот. Театр опустел, как после финального акта трагедии. Где-то за сценой истерично лаял чей-то голос. Императорская стража прочёсывала фойе, ложи, коридоры и кулисы. Нас они нашли, когда я ещё сидела на полу, и Нивар, подавая руку, помогал мне подняться. Его ладонь была крепкой — странно надёжной в этом безумии.

— Граф Волконский, — коротко бросил молодой стражник, кивнув почтительно. — Прошу вас следовать за мной. Машина ожидает у выхода.

Я не спорила. Да и что могла возразить? Мой голос, казалось, остался в той самой ложе, где отзвучал выстрел. Я лишь кивнула и позволила вести себя, как куклу на ниточке. Чувство благодарности к Нивару — странной, чуждой, но всё же — было единственным, что придавало смысл моим движениям.

На улице стоял ледяной вечер. Ветер, как карманный вор, ловко проникал под пальто и шарф, проносил в себе тревожные нотки и шорохи непонятных голосов. Над городом нависло ожидание — гулкое, затаённое, как перед Погромом. Нивар не отпускал моей руки. Его силуэт, высокий, строгий, почти статуарный, выделялся на фоне чёрных автомобилей и фигур в шинелях. На лице его легла тень — не страха, но напряжения. Как будто он слышал отголоски грядущей бури яснее других.

Мы сели в машину. Дверца со щелчком захлопнулась, и мотор взревел, нарушая хрупкое равновесие мира. Машина тронулась, покачиваясь, как гроб по булыжникам. Я ждала, что Нивар заговорит. Повернётся. Скажет хоть что-нибудь — про императора, про спектакль, про страх. Но он молчал. Глядел в окно, будто хотел убежать от мыслей, от меня, от себя самого. Мне оставалось только украдкой следить за его профилем — за этой вырезанной из мрамора линией скулы, за губами, с которых недавно сорвались слова, от которых у меня трясутся колени.

Я не осмелилась спросить, куда мы едем. Мой дом был в другой стороне, это я знала точно. Машина катилась всё дальше, всё тише, и вскоре улицы начали терять привычный облик.

Молчание между нами стало почти осязаемым — как тяжёлое сукно, натянутое между двумя мирами. И когда мы, наконец, свернули к высоким кованым воротам, за которыми прятался некий тёмный особняк с колоннами, чья лепнина таяла в тумане, я поняла: нас везли не домой. Не в тот, по крайней мере, что знала я.

Особняк был окутан сумерками и, казалось, пах ладаном и сырой древесиной. Я почувствовала, как сердце пропустило удар.

Есть все основания полагать, что граф Волконский только что пригласил меня в свою жизнь.

И, быть может, уже не намерен отпускать.

Особняк графа Волконского возвышался над окрестностями, словно молчаливый страж иных времён — суровый, властный, и, как и его хозяин, не терпящий лишних вопросов. На фоне свинцового неба его чёрные шпили казались продолжением мрака, а вытянутые окна с узкими рамами напоминали бойницы. Вдалеке, за полями, темнел лес — густой, глухой, будто ждал своего часа. С каждой минутой он становился всё менее приветливым — как человек, у которого иссякло терпение.

Граф, не проронив ни слова, подал мне руку, помогая выйти из машины. Его пальцы крепко, но бережно сжали мои — прикосновение было почти неуловимым, но отчётливо властным. Мы пошли ко входу, сквозь строй охранников, чьи лица, казалось, выточены из одного камня с фасадом дома.

Внутри особняка было тепло, но тишина, словно замурованная в каменных стенах, напоминала о часовне или склепе. Высокие потолки украшала лепнина — витиеватая, почти церковная. Через витражи падал мягкий, цветной свет, придавая холлу нереальное, зыбкое настроение, словно всё вокруг было частью сцены.

— Тебе придётся подождать, пока я найду камердинера, который отведёт тебя в твою комнату, — сдержанно сказал Нивар. — Если ты голодна, я распоряжусь подать тебе еду наверх.

Я кивнула. Слова давались с трудом. Мне казалось, я вошла не просто в чужой дом, а в капкан — тёплый, мягкий, роскошный, но оттого не менее коварный. Граф отошёл вглубь холла, оставив меня наедине с витражными тенями и странной тишиной, будто всё здание прислушивалось к моему дыханию.

Через несколько минут он вернулся с лёгкой усмешкой.

— Камердинер, видимо, занят делами государственной важности, — сказал он с иронией, от которой мне стало не по себе. Я почувствовала себя гостьей в доме, где гость — лишь пешка. Хотелось расспросить, но любопытство всё ещё проигрывало страху. Этот дом был красив, но жил своей, совершенно чуждой мне жизнью.

Из кухни вышла пожилая женщина — у неё были добрые глаза и уставшее лицо. Она посмотрела на графа с лёгким удивлением, будто не ждала его возвращения столь скоро.

— Елена, проводи даму в гостевую комнату, — коротко произнёс Нивар.

Она взглянула на меня с участием и мягко улыбнулась, придавая происходящему оттенок домашнего тепла — такому теплу, которое особенно ощущается на фоне холода.

— Пойдём, девочка моя, — сказала она тихо, почти шёпотом, и легонько подтолкнула меня в сторону лестницы. Я послушно пошла за ней, едва заметно обернувшись: Нивар уже скрылся за дверью одной из комнат.

Коридоры особняка были узкими, длинными, увешанными старинными гобеленами и потемневшими от времени портретами. Сквозняк легко касался щиколоток, будто что-то незримое двигалось следом. Шаги Елены звучали глухо, а запахи кухни — тёплый хлеб, корица, сушёные травы — смягчали нарастающее напряжение. Мне казалось, за каждым углом может скрываться история. Или привидение.

Мы поднялись на третий этаж. Лестница скрипела мягко, словно подбирала звуки, чтобы не потревожить стены. Елена открыла одну из дверей и с жестом пригласила внутрь.

В комнате было тепло. Свет от настольной лампы падал золотыми пятнами на ковёр, старинная мебель, обтянутая изумрудным бархатом, говорила о сдержанном, но изысканном вкусе. На столе стоял букет свежих цветов — этот штрих показался мне особенно странным: кто-то готовился к моему визиту заранее. На кровати покоилась аккуратно сложенная одежда.

Нивар знал, что я приеду. Или… надеялся?

Вдруг меня охватило чувство, будто я не гостья, а героиня пьесы, действие которой давно уже началось — а я только вхожу в свою первую сцену. Этот особняк был не просто домом. Он был ловушкой времени и чужой воли.

И теперь мне предстояло понять — моя ли это ночь.

Или чья-то игра.

А может, всё это ерунда и я себе придумываю? Может, живые цветы — в порядке нормы здесь?

Лишь на мгновение я задумалась: почему Нивар не отправил меня домой в мою квартиру? Но, немного поразмыслив, решила — возможно, он просто хотел защитить. После случившегося в театре, кто знает, чьи имена были следующими в списке стрелка? Может, наши с графом. Я убедила себя, что это — лучшее решение на сегодняшний вечер. И постаралась отогнать дурные мысли, как прогоняют ночной холод у печи.

— Спасибо, Елена, — тихо сказала я, дёрнув уголками губ в подобии улыбки. — Можно ли принять у вас ванну?

— Ой, деточка моя, конечно, конечно! — с оживлением отозвалась она и засуетилась, как птица, почувствовавшая первый дождь. Через мгновение за стеной послышался ровный плеск воды. — У нас сегодня чудесные круассаны! Я сейчас всё приготовлю — травяной чай, и покушать! Ты должна восстановиться.

Я снова поблагодарила её, и хотя чувствовала, что, скорее всего, не смогу ничего есть, не решилась ей отказать. В этой женщине было столько простого, но настоящего тепла, что внутри будто оттаивали обледеневшие части меня. Забота её была не формальна — она смотрела на меня так, словно я её родная.

Когда дверь за ней закрылась, я сбросила с себя платье — в нём всё ещё чувствовался запах крови и пыли, оно пахло смертью, которую я впустила слишком близко. Ткань с шорохом сползла к ногам, и я, не колеблясь, шагнула в воду.

Ванна была наполнена розовой пеной с лёгким ароматом цветов. Вода окутала меня, словно чьи-то мягкие руки, прогревая каждую мышцу, каждый сустав, каждый след от падения и страха. Я лежала, не шевелясь, в этом тепле, позволяя ему растворить хотя бы часть пережитого.

Боль в теле давала о себе знать — особенно в плечах и локтях, будто сама жизнь, удерживая меня в объятиях, оставила синяки. Но я была жива. И впервые за весь день позволила себе расслабиться.

Пена скользила по коже, тёплая вода ласкала, и в этом почти забытом ощущении покоя я почувствовала не только усталость, но и уязвимость. Открытую, обнажённую — не телом, а душой.

В отблеске лампы на воде я видела свои руки: красные полоски, небольшие ссадины, лёгкие синяки. Отметины, оставленные вечером, ставшим одним из самых страшных в моей жизни. Я коснулась их пальцами и вздохнула — то ли от боли, то ли от облегчения. Или от бессилия.

Закрыв глаза, я позволила мыслям унести меня — не в мечты, нет. В воспоминания. В недавние крики, в запах пороха, в страшную тишину, когда тело императора осело в кресле, словно марионетка, лишённая руки кукловода. Мне всё казалось, что я услышу этот выстрел снова.

Я была всего в метре от него. И теперь не могла понять: кто мы в этой истории? Жертвы? Свидетели? Или случайные пешки, вставшие на пути чьего-то дерзкого плана?

Слова стрелка звучали, как леденящий лозунг: «Свободу Нижнему городу от тирании императора»…

Но был ли он тираном, Гарольд V? Нет, мне он казался скорее марионеткой в чужих руках.

Не он разрушал этот город.

Кто-то другой, более хитрый, более терпеливый, более жестокий. Кто-то, кто сейчас, быть может, доволен произошедшим. Вода гладила моё тело, но мысли разрывали ум, как холодные волны — одна за другой. Я чувствовала, как тьма постепенно подбирается вновь — не внешняя, а внутренняя, та, что приходит после потрясений, когда, кажется, нет почвы под ногами, только зыбь.

На ум пришла только одна фигура — мой отец.

Я знала, на что он способен. Знала, как он бросил мою мать умирать в грязи, в трущобах, как будто она никогда и не была женщиной из его мира. Как будто её любовь была чем-то постыдным, чем-то, что стоило скрыть и выбросить, как позор. Он дал ей умереть. Без имени, без защиты, без будущего. Как можно верить человеку, который оставил мать своего ребёнка на произвол улицы?

Я была полна решимости выяснить, какую роль он сыграл в стрельбе в театре. В глубине души я не верила, что он не причастен. Слишком выверено, слишком своевременно. Смерть императора — это не просто жест, это ход. А он всегда играл именно так — чужими руками, чужими жизнями.

В этой новой, расколотой реальности обычные граждане стали не просто свидетелями, но — неверными глазами, сбитыми с толку голосами толпы, загнанными в пасть заговора, которого они не могли ни распознать, ни остановить.

А политика… политика больше не была игрой сильных. Она стала беспощадной истиной. И те, кто вчера покупали хлеб, завтра выйдут с факелами. И с вопросами. И с кровью на руках.

На месте Гарольда мог бы оказаться кто угодно.

Но в этом-то и суть: кто будет следующим?

Когда страсти накаляются, когда улицы наполняются голосами, требующими перемен, — никто не может быть уверен, что не окажется на перекрёстке выстрела.

Вдруг за дверью раздался еле слышный шум. Я напряглась, прислушиваясь к каждому скрипу, каждому шороху, как будто сама тишина пыталась меня предупредить. Кто-то проходил мимо — голоса, шаги — и всё же внутри зашевелилось предчувствие, будто эта пауза — не тишина, а затаившийся выдох перед новым, ещё неведомым, толчком.

Дверь в ванную скрипнула.

Я вздрогнула, подумав, что это Елена принесла чистое полотенце. Но шаги были не её — слишком ровные, уверенные, без старческой суеты. Полотенце мне принес совсем не кто-то из прислуги.

Щёлкнул замок.

Сердце резко ударилось о грудную клетку. Щёки вспыхнули, и в голове, как наспех развёрнутая декорация, всплыли обрывки из театра: томный шепот, кричащий о желании, сильные руки, пронзающие защиту, взгляд, от которого дрожит сама суть. Я помнила его нежность — почти мучительную — и забывала, насколько он может быть холодным. Кто он? Человек, дарующий тепло, или мужчина, играющий судьбами? Я не знала. И всё же — ждала.

Нивар.

Он стоял в дверях — в рубашке, расстёгнутой на несколько пуговиц. Рукава засучены до локтей, подтяжки свободно болтались вдоль брюк, босые ступни бесшумно ступали по плитке. Он вошёл, словно растворяя границу между мной и реальностью, и в воздухе вдруг стало тесно.

Запах мыла, благовоний, прохладного вечера — он наполнил комнату, как будто принес с собой целый мир. Свет от свечей скользнул по его лицу, по шее, по линии ключиц — в нём было что-то волчье и неотвратимое. Власть без угрозы. Страсть — без прикосновения.

Граф опустился на колени у ванны. Брюки тут же впитали влагу с пола, но он не обратил на это ни малейшего внимания. Лишь опустил руку в воду — только на миг — проверяя её, будто температура воды скажет ему больше, чем я. Большой палец скользнул по моей лодыжке, и я вздрогнула, напрягшись, словно мне самой пришлось признать, как сильно я его хотела.

Я приоткрыла рот — не от боли, а от неожиданности. От того, как быстро граница между безопасным и запретным начинает стираться.

Его рука поднялась выше — вдоль икры, вдоль колена, не спеша, будто каждое движение было заранее продумано, выверено, неотвратимо. Пальцы описали контур бедра — так мягко, что это походило не на жест, а на поэзию.

Его взгляд был прямым, как вызов, и в то же время — настойчивым, как желание. Он не просил — он ждал. А я… я уже не могла решить, чего боюсь больше — того, что он уйдёт, или того, что останется.

Я смотрела на него, но уже не могла отвести глаз, зачарованная его бесстыдством. И когда его пальцы скользнули под край моей груди, я непроизвольно дернулась. Он лишь смахнул прилипшую прядь волос.

— Ты не собираешься спросить меня, зачем я это делаю? — наши взгляды встретились. Я, замерев, лишь молча покачала головой, не в силах вымолвить ни слова, чувствуя, как сердце колотится в груди. Я всегда думала об этом моменте, но теперь, когда он стал реальностью, каждое слово играло с моими эмоциями, заставляя сердце сжиматься от страха и в то же время трепета. — Потому что ты мне нравишься, Офелия, — признался он, произнося это все тише и тише, мое имя уже эхом отдавалось в моей голове. — Очень нравишься.

Он прикусил свою раненную нижнюю губу и даже не поморщился от боли. Я замерла, не веря своим ушам. Да, я уже давно подозревала, что внутри него разгорается некий пожар при виде меня, о чем вечно твердили эти беспричинные, казалось, искры в его глазах, но я не думала, что он скажет это мне напрямую. Это было так неожиданно, так невероятно, что я снова растерялась, не зная, как реагировать.

Мир вокруг замер, и лишь его слова эхом звучали в моих ушах. Я рассматривала его лицо, пытаясь понять, шутит ли он или говорит серьезно. Его непроницаемый взгляд придавал уверенности, но в сердце затеплилась тревога. Мысль о том, что этот момент может измениться, наполняла меня волнением.

Может, это была игра, в которую мы оба играли?

Наши взгляды, переполненные недоговоренностями и невысказанным, внезапно обнажились. Его губы слегка скривились в ухмылке, а рука прочертила линию от груди до сокровенного места, где начинали полыхать языки пламени, танцующие на неистовой смеси интереса и возбуждения. По телу пробежала дрожь, когда он принялся медленно водить пальцем вдоль набухшего бугорка, отчего мои соски превратились в острые пики, и я едва не застонала, вовремя задержав дыхание.

— Я не могу… — прошептала я, не зная, к кому больше обращаюсь — к нему или к себе.

— Ты можешь, — отозвался он с хриплой решимостью, его голос прошёлся по коже, как лезвие — горячее, но опасное. Он приблизился, и его дыхание коснулось моей шеи. — И ты хочешь этого. Ты хочешь меня.

Эти слова проникали в меня, не оставляя пространства для сомнений. Его голос был низким, охотничьим, будто хищник, улавливающий последний момент перед прыжком. Каждое его прикосновение пьянило, заставляя сознание плавиться в сладостном смятении. Он продолжал нежно проводить пальцем, вызывая волны удовольствия, которые с каждым мгновением накатывались всё сильнее.

Моё тело отзывалось на его ласки, но разум всё ещё пытался осознать происходящее. Его губы скользнули к моей шее, затем к уху, и от этих мимолётных поцелуев я будто растворялась. Всё казалось эфемерным, как будто я всё ещё пребываю во сне — таком сладком, дерзком, пугающем. Но когда его горячий язык коснулся моей груди, реальность сомкнулась вокруг меня, как шелковый саван удовольствия. Это было наяву. И это было прекрасно.

Каждое его касание распускало во мне цветы — медленные, яркие, нетерпеливые. Я издала приглушённый стон, когда его палец скользнул внутрь. Всё было тонко, точно, будто он знал каждую мою линию, каждый трепет. Его движения были полны не только страсти, но и какой-то трепетной нежности — как будто он слушал не тело, а душу.

Я закрыла глаза, позволяя себе раствориться в этом хрупком моменте, когда время становится зыбким, а границы — иллюзией. Он продолжал изучать мою кожу губами, легкими касаниями вызывая дрожь — и всё внутри меня отзывалось на него, как натянутая струна на прикосновение смычка.

Когда он ввёл второй палец, всё внутри будто вспыхнуло. Мне стало тесно в собственном теле — хотелось большего, ближе, глубже. Желание стать с ним единым существом пульсировало во мне, будто зов, которому невозможно противиться.

Он, словно прочитав мои мысли, поднял на меня взгляд. Его глаза были темны и голодны, будто в них отражалась сама бездна желания. Это был взгляд, которого я прежде не знала. И мне это понравилось.

Что это было — страсть или нечто большее? Я не знала. Но точно знала одно: это было очень, очень опасно.

— Ты такая красивая, — прошептал он мне на ухо, и от этих слов по коже пробежала волна мурашек. Казалось, остывшая вода в ванне вновь начала закипать, но уже изнутри — от жара, что разгорался во мне. Его голос обволакивал, как мягкий, тёплый плед в зимнюю бурю. Я повернула к нему лицо — наши взгляды встретились, и пространство вокруг будто сжалось до одной-единственной точки. — Когда ты рядом, я просто не могу перестать любоваться тобой.

Возбуждение пульсировало в каждом нерве, обостряя ощущения, и каждое его прикосновение отзывалось током. Когда он аккуратно ввёл третий палец, я сжалась, схватилась за край ванны и выгнулась в спине, не сдержав стона. Он двигался размеренно, уверенно, и я ловила каждое его движение, каждый вдох. Его запах, его кожа, его ритм — всё было слишком живым, слишком настоящим, чтобы быть только мгновением.

Я пыталась напомнить себе, что это не настоящий Нивар, что он всего лишь мгновение, которое может раствориться в любую минуту, стоит ему только захотеть, но с каждым толчком, с каждым движением я приближалась к тому, чтобы растерять все свои мысли и снова потерять самообладание, как тогда, в каморке.

Неожиданно для себя я распахнула глаза и столкнулась взглядом с графом Волконским. В нём был интерес, не удивление. Единственный, кто из нас действительно удивился, так это я, после того как запустила руку в светлые волосы Нивара и притянула его голову к себе, ловя его губы в поцелуе — сначала медленном, почти застенчивом, но быстро ставшим глубоким, жадным, захватывающим.

Мужчина поймал мой настрой и ответил. Мне было сложно в этом признаваться, но я хотела его так, что не могла больше сдерживаться. Мне было мало его поцелуев, его рук, ласкающих меня, его губ, оставляющих следы на моей коже. Вода в ванне зашумела от моей попытки встать. Лишь на секунду Нивар отпрянул от меня и помог мне вылезти из воды, позволив моим ногам обхватить его бедра.

Теперь его одежда была такая же мокрая, как и я. Вода медленно стекала по нашим телам, будто сама не желала отпускать это мгновение. Его руки — уверенные, ласковые — скользили по моим обнаженным ягодицам, поднимаясь выше, словно изучая меня заново. Я жадно впитывала каждое прикосновение, каждый поцелуй, что он оставлял на моей коже, как знаки безмолвной клятвы. Волна чувств, разгорающаяся внутри, накрыла с головой — от безотчётной жажды до трепетной нежности, от страсти до полного, безоговорочного доверия.

Не прерывая больше поцелуй, граф опустился на ковёр возле ширмы в ванной комнате, позволив мне остаться сверху. Одержимость им, этим мужчиной, становилась почти священной: с дрожью в пальцах я принялась расстёгивать его рубашку, едва удерживая дыхание. Он помог, сбросив ткань, как шелуху. Мои губы спустились на его оголённую шею, плечи, вдыхая запах его тела, я не могла поверить в происходящее, в то, что это именно он, именно его я так сильно хочу.

Его руки сомкнулись на моей талии, крепко, будто он боялся, что я исчезну. Он целовал мою шею, ключицы, и в каждом поцелуе было что-то молитвенное. Мое тело отзывалось на его ласку легкой вибрацией. Его ладони скользили вниз, по бедрам, изучая меня с такой сосредоточенностью, словно искали ответ на давно мучивший его вопрос.

Охваченная нетерпением, я скользнула руками к его поясу, пальцы дрожали, как струны, но пуговица сдалась под моей решимостью. Но прежде чем я успела понять, что происходит, он перехватил моё запястье и, почти в ту же секунду, осыпал мои губы безудержными поцелуями. Его жажда смешалась с моей — в этом танце не было победителей, лишь двое, отдавшихся без остатка.

Я уже ощущала его желание, пульсирующее вблизи, готовое вот-вот стать частью меня. Но он всё ещё играл — мягко, жестоко, как будто растягивая мгновение до предела. И когда разум почти растворился в горячей страсти, он освободился от последнего барьера между нами, приподнял меня и, легко, как будто это было предначертано, вошёл.

С губ сорвался тихий, прерывистый стон. Его тело наполнило меня, и каждое его последующее движение становилось продолжением моей мысли, моей тоски, моего безмолвного зова. Его руки скользили по моей спине, плечам, бедрам — неотступно и бережно, словно он боялся спугнуть меня или потеряться сам.

Ритм нарастал — упрямый, настойчивый, но в нём не было грубости, лишь абсолютное доверие. Я ощущала, как всё вокруг тает, как время замирает, как с каждым движением мы становимся одним телом, одним дыханием. Его лоб касался моего, губы шептали слова, которых я не слышала — они были из другого мира.

Я закрыла глаза, позволяя каждому движению говорить за нас, каждое касание угрожало унести меня далеко за пределы реальности. Всё, что было раньше — страх, боль, сомнения — исчезло. Осталось только это: жар его кожи, биение его сердца, и тишина, в которой мы наконец обрели друг друга.

Он был нежен до благоговения и одновременно требователен, словно чувствовал — знал — что именно нужно мне, чтобы раствориться в этом новом, неизведанном чувстве. Его движения несли в себе силу и сдержанную страсть, а его ладони, блуждая по моему телу, оставляли не прикосновения — стихи.

Я горела — от стыда, от желания, от нежности, которую он вложил в каждый жест. Всё внутри меня звенело, как натянутая струна, а с каждым его движением — я ощущала, как она звучит всё громче. Это было освобождение, будто я наконец позволила себе быть собой — без страха, без маски, без прошлого.

Это было прекрасно. Я обхватила его ногами, и двигалась в такт с ним, позволяя ему проникать все глубже и глубже. Его руки сжимали ягодицы, а наше тяжелое дыхание смешалось, когда мы почти достигли вершины. Выбившаяся прядь его волос прилипла ко лбу, грудь вздымалась от тяжелого дыхания.

Он издал низкий гортанный звук, который мне ужасно понравился. Его рука прочертила короткую линию по моей щеке, и он приподнял голову, чтобы поцеловать меня. Это был долгий, нежный поцелуй, от которого у меня закружилась голова, а потом он снова вошел в меня, медленно и глубоко.

Обшарпанные края реальности теперь казались далекими и неважными. Вокруг царила только тишина, которая прерывалась лишь нашим учащенным дыханием. Его нежные прикосновения оставляли легкий след на моей коже, а глаза были закрыты, позволяя каждому ощущению погружаться в мое сознание. Я ощущала, как энергия между нами усиливалась, словно невидимая связь.

Каждое движение было как нотка в завораживающей мелодии, звучавшей только для нас. Я отчаянно хотела сохранить этот момент, каждый штрих, каждое прикосновение, которое давало мне ощущение полного слияния. В этот миг время остановилось, и все, что имело значение, — это мы вдвоем, погруженные в этот божественный танец.

Мое дыхание стало прерывистым, и я выгнулась, стараясь принять его еще глубже, мы двигались медленно и ритмично. Пик настиг нас одновременно, словно вспышка молнии на тёмном небе, она озарила нас изнутри, оставив после себя безмолвие и трепет. Я не могла говорить — язык был нем, дыхание всё ещё не выровнялось.

Мы остались лишь в объятиях друг друга, я была не в состоянии понимать, было это просто физической связью или чем-то гораздо более глубоким.

Я смотрела в его глаза и видела в них отражение своих собственных эмоций. Осознание произошедшего еще не пришло ко мне, пока его руки гладили мои волосы, а плечо позволяло упасть на него в бессилии.

На следующее утро я проснулась ближе к полудню, ощущая тупую боль во всём теле — от висков до пяток. Чай Елены стоял на прикроватном столике, рядом с остывшими круассанами — всё нетронутое. За окном небо натягивало тугую серую ткань облаков, предвещая скорбные торжества — императорские похороны. Холодный ветер играл с занавесками, приносил запах сырости и тревоги, словно на крыльях нес дурные вести.

Я вспомнила, как ещё накануне вечером, сквозь приоткрытую дверь, случайно услышала разговор проходивших слуг. Слова, брошенные вскользь, несли в себе безжалостную ясность: императора больше нет. Сердце сжалось — смерть прошла совсем рядом. Холодная, беспощадная, чужая.

Я медленно опустила ноги на прохладный пол, и в ту же секунду слабость волной накрыла тело. Оно будто само напоминало мне о пережитом накануне. Я прикрыла глаза, позволяя воспоминаниям просочиться внутрь, и не заметила, как прикусила губу и запрокинула голову назад, словно в немом отклике на то, что пыталась вытеснить.

Стук в дверь вернул меня в реальность. На пороге появилась Елена — та же старая служанка, с прежней доброй улыбкой, в которой сегодня читалась какая-то особая теплота. Я неловко ответила ей, изобразив подобие приветствия.

— Граф в хорошем расположении духа сегодня… несмотря на такие трагические вести, — сказала она с видимым усилием, и на последних словах её улыбка исчезла, оставив после себя только тяжёлый вздох. — Деточка, да ты совсем ничего не ела! А я тебе вот… свежий завтрак принесла.

Только тогда я заметила поднос в её руках. Она тут же убрала вчерашнюю трапезу и заменила её новой. Запах был утешающе тёплым. Я кивнула, не зная, что сказать, но ощущая, как её забота будто собирает меня по частям, возвращает из пепла ночи к жизни.

Я сделала глоток чая — он обжёг губы, но его тепло наполнило грудь, как будто кто-то положил ладонь на сердце, успокаивая. Обычные вещи — забота, пища, голос, — иногда способны дать больше уверенности, чем самые громкие слова.

— Спасибо, Елена, — сонно улыбнувшись, я пригладила волосы, чтобы хоть немного выглядеть более собранной, чем чувствовала себя на самом деле.

— Ой, брось ты, моя девочка, — махнула рукой служанка, весело рассмеявшись. — Давай я лучше помогу тебе собраться к похоронам. Граф сказал, что желает быть там с тобой… в твоей компании.

Я не смогла скрыть удивления: брови приподнялись, губы сжались в тонкую линию, щеки предательски запылали. Мысли, одна другой абсурднее, нахлынули волной, но я отбросила их. Не время и не место предаваться мечтам о близости. Вчерашняя ночь — не более чем игра. И если в ней была искренность, я не могу себе позволить поверить в неё.

Теперь передо мной стояла иная цель — выяснить, как мой отец связан с покушением на императора. Я была уверена: он не так невиновен, как может показаться. А для этого мне необходимо было встретиться с Лоренцом — обсудить не только заговор, но и предстоящий банкет… насколько он возможен в этой новой, надломленной реальности.

От мыслей о Лоренце сердце болезненно сжалось. Я чувствовала себя предательницей — и всё же, разве я была кем-то большим, чем просто спутницей, купленной на один вечер? Лишь тенью при свете свечей. Но почему тогда эти мысли причиняли боль? Были ли они связаны с тем, что я испытала вчера — с тем, как сильно желала Нивара, как откликалось на него каждое моё движение, каждая клеточка?

Голова была переполнена. Мысли сновали, словно испуганные воробьи, и я почти не слышала, что говорила Елена, расхаживая по комнате с вешалками чёрных платьев и перебирая траурные кружева.

Молча, не раздумывая, я указала на простое платье с длинными рукавами и квадратным вырезом. Его мягкая ткань обтягивала фигуру, но к низу расходилась в благородную тёмную волну. Елена уложила мои волосы в гладкий, строгий пучок, закрепила его шпильками и надела маленькую шляпку с вуалью — почти невесомую, как утренний туман.

Я стояла перед зеркалом и долго смотрела на своё отражение. Сделала глубокий вдох, стараясь унять дрожь в коленях. В этом платье я чувствовала себя не просто красивой — сильной. Оно подчёркивало каждую линию тела, будто напоминая: ты не сломлена. Ты достойна любви, ты достойна правды.

Но взгляд в зеркало задавал свои вопросы. Как я оказалась здесь, именно в этот момент, в этом наряде, перед тем, как шагнуть в новую — чужую — жизнь?

Во мне всё перевернулось. Щёки запылали, и слёзы — не поддающиеся ни воле, ни здравому смыслу — медленно потекли по лицу. Я смотрела на себя и не узнавала. Будто видела впервые. Всё казалось новым, не своим, как если бы я родилась заново. Та ли это девушка, которая боролась за своё имя, за мечту, за свободу?

Неизвестно.

Но искать ответы — теперь моя обязанность.

Я смахнула слёзы ладонью, заставила губы сложиться в улыбку. Ложную. Но необходимую.

Елена, раздвинув шторы, сказала тихо:

— Граф Волконский уже ждёт вас внизу.

И с этими словами сердце выдало лишний удар. Его имя — словно раскалённая игла под кожу. Пришлось собрать всю волю, чтобы сдержать волнение и не отступить. Но внутренний жар всё равно остался — пульс в висках бил тревогу.

Я спустилась по лестнице в холл, стараясь идти ровно, не спеша, сдерживая дыхание. Он стоял у окна, повернувшись вполоборота, весь в утреннем свете, будто высеченный из мрамора. Его фигура казалась вырезанной из покоя и власти. Он поправлял рукава своего костюма — медленно, размеренно, не подозревая, что я наблюдаю за каждым его движением.

Я замерла, стоя на последней ступени. Моё тело отказалось идти дальше.

Это был он.

И он действительно ждал меня.

Почувствовав моё приближение, он обернулся — быстро, будто кто-то коснулся его плеча. В его глазах, цвета весенней листвы, на мгновение мелькнуло нечто, похожее на восхищение. Я едва поверила, что увидела это — ведь черты его лица оставались, как всегда, непроницаемо спокойны. Но взгляд… взгляд говорил гораздо больше. В нём прятались не только образы минувшей ночи, но и что-то ещё — недосказанное, затаённое, почти испуганное.

И я вспомнила всё: его шёпот, руки, дыхание… И по телу пробежала новая, неуловимая дрожь.

Колени будто предательски ослабли, но я не позволила себе выдать это. Крепко сжав ручку своей небольшой сумки, я сделала шаг вперёд, стараясь держать спину прямо.

— Доброе утро, граф, — произнесла я, выравнивая голос.

Он подошёл ближе, и я уловила его аромат — кедр, чуть табака, древесная сдержанность — запах, который казался уже родным, как будто я давно искала его в других.

— Доброе утро, Офелия, — отозвался он, и уголки его губ чуть дрогнули. Не насмешка. Не холод. Это была почти… улыбка. И на этот раз — я поверила ей.

Он остановился у лестницы и, не спуская с меня взгляда, протянул руку. Его жест был безукоризненно вежлив, даже церемониален, и потому — особенно трогателен. Я положила свою ладонь на его — и почувствовала, что она дрожит.

Спускаясь, ступень за ступенью, я всё крепче сжимала его руку, не замечая этого. Он тоже не отдёрнул её.

Только появившийся в дверях слуга, склонившийся в вежливом поклоне, напомнил:

— До выезда остаётся двадцать минут, граф.

Похороны проходили на территории императорского дворца, у самого фамильного склепа, где лишь недавно обрела покой его супруга. «Теперь они будут вместе» — мелькнула мысль, пока я бесстрастным взглядом следила за погребальным шествием, за чёрным гробом, увитым эдельвейсами — редкими цветами, символом королевской крови и гордости. Их горная суровость словно отражала и жизнь покойного, и тяжёлую судьбу его народа — израненного войнами, осиротевшего, но не сломленного.

Повисла гнетущая тишина. Только ветер, проносясь меж белоснежных колонн, шептал о чем-то своём — как будто и он скорбел. Сумрачные облака сгустились над траурными гостями, чьи тени сливались в одно неподвижное, молчаливое целое у подножия склепа. Все присутствующие понимали: сегодня уходит не просто человек, но и целая эпоха. Прощание было строгим, величественным — как и сам он.

Еще будучи подростком, я не раз слышала истории из Верхнего города о нем. Император Гарольд V — самый воспитанный из пяти монархов континента. Он умел не просто нравиться: он владел собой с редкой для правителя чёткостью и достоинством. Но главное — он умел слушать. Его подданные ощущали свою значимость, и это создавало прочную, почти незримую связь между троном и людьми. В нём не было фальши, и, возможно, именно это было его единственной слабостью.

Несмотря на свою абсолютную власть, он верил, что истинная сила заключается не в страхе, а в понимании. Он устраивал открытые собрания, где каждый мог высказаться. И он действительно слушал. Вникал. Запоминал. Он не управлял, он служил — и именно это делало его правление не бременем, а призванием. Сегодня же он — тишина. И вместе с ним в землю опускается не только гроб, но и то доверие, та искренняя связь между троном и улицей, которая, казалось, никогда не исчезнет.

Однако злейшим врагом императора была, увы, его доброта. Приверженность честности и открытости, столь редкая для монарха, оборачивалась против него самого. В коридорах власти, где каждый жест, каждое слово — оружие, его благородство казалось наивностью. В то время как он пытался объединять, лечить, примирять — другие, более жестокие и ловкие, плели свои сети. Интриги, порой самые зловещие, оставались вне его поля зрения — не потому что он не мог их предугадать, а потому что не хотел верить в человеческую подлость. Тем не менее, именно эмпатия и внутренняя благородная мера были его путеводными звездами — и тем самым ещё ярче подчеркивали бездушие тех, кто мечтал о троне, ведомый жаждой власти, а не чувством долга.

— Бедный император… — пронёсся еле слышный шёпот где-то в глубине толпы.

— Он впал в кому, а потом сердце его не выдержало…

— Только человек без сердца мог решиться на подобное с таким добрым правителем…

— Говорят, стрелка допрашивали, но он прокусил капсулу с ядом. Умер прежде, чем успели что-либо выведать.

— Кто теперь займет трон?..

Именно последняя реплика заставила меня насторожиться. Я перевела взгляд туда, где стоял мой отец. Он находился ближе всех к гробу — как и подобает человеку, обладающему влиянием и амбициями. Рядом с ним, под руку, шла Жизель. Даже в траурном облачении она выглядела безупречно — будто сама печаль пыталась уложиться по складкам её шелкового платья. В отличие от своей нынешней супруги, чьи глаза снова и снова наполнялись слезами, а тонкие губы подрагивали от сдерживаемого волнения, лицо Ольгарда оставалось безучастным. Ни скорби, ни напряжения. Только ледяное спокойствие, застывшее в мраморе черт. Он не выглядел убитым горем — он выглядел готовым. Его неподвижная уверенность словно излучала не траур, но ожидание. И мне стало по-настоящему не по себе.

Я, конечно, не могла сказать, что хорошо знала своего отца. И всё же иногда мне казалось, что за его молчанием, за каменным выражением лица скрывается нечто большее, чем просто холодное безразличие. Быть может, внутри него жили чувства, о которых он не осмеливался говорить — не потому что их не было, а потому что признать их значило бы выдать слабость. А слабость, как я усвоила с самых юных лет, в его мире приравнивалась к поражению. Мир, в котором он жил, дышал и правил, чтил честь и силу, но презирал сострадание.

Я нередко пыталась представить, каким он был наедине с собой, без этих тяжёлых напластований социального долга, маски уверенности и вечного контроля. Быть может, он страдал, но страдал молча, по-своему, не зная, как выразить это иначе, кроме как отстранённостью. Быть может, его верность — как императору, так и стране — не была показной, но глубокой и выстраданной, просто скрытой под слоями выученной сдержанности. Возможно, именно она и не позволила ему шагнуть в сторону от бесстрастного фасада. А может, он просто никогда не умел по-другому.

Но тогда, как горько осознавать, что, даже исполняя свою роль, даже стоя среди сотен скорбящих, он оставался одинок.

Когда глава духовенства дочитал последние строки надгробного напутствия, его голос, дрожащий от ветра и усталости, обратился к толпе, но глаза были обращены к одному:

— Слово предоставляется регенту и кузену Его Величества — герцогу Ольгарду Марксу.

В императорской зале был устроен траурный банкет. Всё происходящее напоминало фарс, тщательно завёрнутый в дорогие ткани приличий: лёгкий звон бокалов, приглушённые разговоры, музыка, играющая на грани приличия.

Шампанское дрожало в моих руках — то ли от холода, то ли от внутреннего тремора. Я стояла в углу, отрезанная от шумной толпы, и уже пила четвёртый бокал. Нижняя губа снова оказалась зажата между зубами — это стало единственным способом сохранить самообладание. Последние дни обрушились на меня лавиной. Слишком многое, слишком быстро. Я не успевала осознать, где правда, где ложь, где добро, а где его искусный двойник. Почему один человек погиб, а другой жив? Почему те, кто не были знакомы, ненавидят друг друга так, будто родились врагами?

В императорской зале был устроен траурный банкет. Всё происходящее напоминало фарс, тщательно завёрнутый в дорогие ткани приличий: лёгкий звон бокалов, приглушённые разговоры, музыка, играющая на грани приличия.

Шампанское дрожало в моих руках — то ли от холода, то ли от внутреннего тремора. Я стояла в углу, отрезанная от шумной толпы, и уже пила четвёртый бокал. Нижняя губа снова оказалась зажата между зубами — это стало единственным способом сохранить самообладание. Последние дни обрушились на меня лавиной. Слишком многое, слишком быстро. Я не успевала осознать, где правда, где ложь, где добро, а где его искусный двойник. Почему один человек погиб, а другой жив? Почему те, кто не были знакомы, ненавидят друг друга так, будто родились врагами?

Искала взглядом опору — хоть кого-то, чьё лицо принесло бы облегчение. И тогда я заметила рыжее пятно у противоположной стены — Криста, стоявшая рядом с каким-то мужчиной. Будто уловив мой взгляд, она на миг наклонилась к нему, что-то сказала, и поспешно направилась ко мне.

— Святой Род, Офелия, да ты белее мела, — воскликнула она, обнимая меня за плечи и заглядывая в глаза. Её синие, глубоко тёплые глаза всегда напоминали мне море — то самое, что я видела однажды с Лоренцом у маяка. В её взгляде была тревога, та редкая, настоящая забота, которую невозможно сыграть.

Я попыталась изобразить улыбку, но мышцы лица не слушались. Криста сжала мои плечи, будто хотела передать мне часть своей силы — и, к удивлению, это сработало. Я почти подавила нарастающий ком в горле, почти.

— Я правда не знала, Офелия… — прошептала она, и в голосе её прозвучало нечто странное, будто она скрывала больше, чем говорила. Но я доверяла ей. Мы вместе прошли улицы Нижнего города, крали фрукты с редких деревьев у ратуши, дрались с дерзкими мальчишками и умывались речной водой.

— Мне жаль, что я не узнала раньше, — добавила она, — но…

И вдруг её лицо озарилось широкой, почти торжественной улыбкой.

Я вскинула на неё вопросительный взгляд. Вокруг звучала музыка, изящная, тонкая, но казавшаяся теперь чуждой, слишком далёкой от бури, что клокотала во мне.

Криста склонилась чуть ближе, и, понизив голос, произнесла с трепетным восторгом:

— Офелия, ты ведь понимаешь, что теперь можешь на многое претендовать? Подруга… ты ведь голубых кровей.

Слова ударили, как гром, и я вдруг осознала, что пальцы ослабли. Бокал выскользнул из рук и с глухим звоном разбился о мраморный пол, разлетаясь прозрачными осколками. Шампанское, будто кровь, растекалось по камню, поглощая в себя дрожь, сомнение и ту самую мысль, которую я ещё не успела принять

Криста нервно улыбнулась, но её глаза — ясные, внимательные — метались по моему лицу, словно пытались заглянуть внутрь, туда, где всё только что треснуло, как тот самый бокал у наших ног.

Этого просто не может быть. Голубая кровь? Нет.

Моя грудь сжалась, дыхание участилось, руки дрожали. Сердце стучало в висках так оглушительно, что всё остальное — шум зала, музыка, шёпоты — пропали. Мир расплылся в неясности.

— Что с тобой, дорогая?

Тут к нам приблизилась Жизель. Её появление было, как удар по нерву — без слов, без приглашения, но слишком своевременно. Я метнулась к ней, схватила её за запястье и, даже не поднимая голоса, прошипела:

— Ты знала, кто я.

Гул в зале стих. Несколько человек обернулись на звук разбитого стекла, но, увидев Жизель, Кристу и меня, поспешили отвести взгляд — как будто прикоснулись к чему-то слишком личному. Лишь кто-то из прислуги молча склонился, начав подметать осколки.

Жизель не отпрянула. Не удивилась. Она смотрела на меня спокойно, как будто всё предвидела. В её глазах не было испуга. Только печаль. Это не было вопросом. Лишь утверждение — острое, как лезвие. Мы замолчали. Вокруг что-то происходило, но до меня это не доходило.

Я смотрела на неё — на женщину, которая была для меня всем. Наставницей, тенью, отголоском материнской ласки, которой мне не досталось. Она вытащила меня с самого дна, вылепила меня из грязи. Я боготворила её — а она, оказывается, всё знала.

Она молчала. Я — тоже. Слова застревали, как кости в горле.

Я ощутила, как в груди поднимается горячая волна — смесь злости, боли, предательства.

— Ты знала, — повторила я чуть тише. — Знала, что ты для меня значишь. Знала и всё равно молчала. Скрыла правду, как будто она была чем-то, чем можно распоряжаться.

Мне казалось, она должна отвернуться. Стыдливо опустить глаза. Сделать хоть что-то человеческое. Но она лишь выпрямилась.

Её рука, которую я всё ещё сжимала, легко выскользнула из пальцев. И тут она… улыбнулась. Совершенно спокойно. Мягко. Почти ласково.

Я отшатнулась, как от удара.

— О чём ты говоришь, Офелия? — произнесла она наконец. Голос был низкий, обволакивающий, как у женщины, поющей колыбельную. — Конечно, я знала, кто ты.

Она протянула руку и смахнула слезу с моей щеки — быстро, как мать смахивает крошку с лица ребёнка.

И её слова…

Они были как удар и как утешение одновременно.

Я стояла молча. Всё внутри разрывалось. Между благодарностью и яростью. Между тем, что я была для неё… и тем, что она от меня утаила.

Криста, стоявшая рядом, окаменела. Я чувствовала её взгляд, но не могла на него ответить. Это был урок, который я не хотела принимать. Но теперь — выбора не оставалось.

— Я же тебя вырастила. Оберегала от мира, где царят ложь и предательство, — тихо произнесла Жизель, опуская изумрудный взгляд сперва на Кристу, а потом — снова на меня.

Её голос всё ещё был спокойным, выверенным, как у женщины, которая привыкла командовать — не криком, а тоном. Но за словами звучала тяжесть — словно они пробивались сквозь годами возведённую стену.

Я не двинулась с места. Но и не могла больше молчать.

— Ты думаешь, что оберегала меня? — мой голос дрогнул. — Изолировав от жизни? От самой себя?

Жизель быстро посмотрела по сторонам, заметив, что на нас начали поглядывать. В её взгляде промелькнуло что-то вроде тревоги — может, впервые за всё время. Она резко взяла меня за руку — крепко, как в детстве, когда я пыталась вырваться, — и повела прочь от толпы, в сторону дальнего коридора у галереи.

— Не здесь, — прошептала она с нажимом. — Не при всех.

Мы свернули в боковой закуток, почти у колонны, где тень скрывала нас от чужих глаз. Только там она отпустила мою руку. Я отдёрнула её с силой.

— Мне нужно было знать правду, — повторила я, уже срываясь.

Жизель нахмурилась. Изумрудные глаза заискрились — не от слёз. Это была та старая злость, которую она всегда держала в узде.

— Знать правду? — произнесла она холодно. — Правда — это то, что люди используют как нож. Я хранила тебя, потому что Верхний город рвёт таких, как ты, на куски. Ты была ребёнком. Я тянула время, сколько могла. Потому что знала: стоит тебе войти в этот мир — и его двери захлопнутся.

— Но теперь ты уже не можешь меня остановить, — прошептала я.

Моё дыхание сбилось. Я не знала, во что верить — в предательство или любовь.

Сердце било в висках, а в глазах Кристы застыл ужас. Она не знала — и, может быть, теперь тоже боялась.

Жизель шагнула ближе, её голос стал совсем тихим:

— С самой первой ночи. Я держала твою жизнь в ладонях — и молилась, чтобы ты не узнала слишком рано. Потому что знание — это огонь. А ты слишком горишь, Офелия.

Внутри все разрывалось. Где-то между гневом и благодарностью. Между тем, кем я была — и кем могла бы быть.

Мир рушился.

А я стояла на его обломках — и впервые не знала, кем хочу быть дальше.

Криста, стоявшая между нами, казалась потерянной, точно ребёнок, оказавшийся в чужом доме, где рушится то, что казалось нерушимым. Она переводила взгляд с одной на другую, в её глазах была паника — и сочувствие.

Я прикусила губу, чтобы не сказать больше. Чтобы не закричать.

Жизель же вдруг изменилась. Её лицо стало прежним — игривым, почти беззаботным. Она легко, даже по-матерински, коснулась плеча Кристы и произнесла с той небрежной бодростью, которую я знала с детства:

— Девочки, нечего тут разводить сентиментальности. Идите работайте! Деньги, знаете ли, с неба не падают.

Она подмигнула мне, как будто мы только что обсуждали новых клиентов, и уже через миг исчезла в толпе, оставив за собой только аромат духов и ощущение опустошённости.

Я не могла дышать.

Словно мир, в который я так стремилась, вдруг закрылся передо мной — не дверью, а стеной.

Я прошла мимо Кристы, провожающей меня удивленными глащами, переступила через влажный пол от разбитого бокала, который уже убрали официанты, и, не оглядываясь, поспешила к выходу. В сад.

На воздух.

Туда, где ещё оставалось небо.

Хотя, учитывая, насколько близки они с Жизель… и насколько та коварна, — я бы не удивилась, если Кристу можно было чем-то шантажировать. Но чем? Что могло быть у девушки, выросшей в грязных задворках Нижнего города, такого, что позволило бы держать её в узде? Более двадцати лет Жизель замужем за Марксом. И если Криста действительно знала это — как она могла так долго молчать, зная, кто я? Зная всю мою историю?

Чем больше я оглядываюсь назад, тем яснее понимаю: у меня никогда не было рядом человека, которому я могла бы довериться. Ни одного. Я всегда была одна. Настоящее одиночество — не тогда, когда вокруг пусто, а когда в толпе не найдётся ни одного, кто услышит.

Это осознание ударило по мне так резко, что я, казалось, даже забыла, как дышать.

Выйдя в сад, я почувствовала, как полуденное солнце бережно касается лепестков цветов. Всё вокруг было по-прежнему: деревья шептали на ветру свои вечные сказки, лепестки колыхались в такт дыханию земли, а небо сияло так спокойно, словно не знало ничего о разрывающем сердце. Всё было прекрасно. Всё — кроме меня.

Я нашла опору в мраморной статуе полуголого мужчины, уцепившись за холодный камень, словно он был единственным, что не мог меня предать. Моё дыхание сбилось. Грудь вздымалась, ноздри расширялись судорожно, но воздух всё-таки проникал в лёгкие, постепенно отвоёвывая у паники контроль.

И в этот момент — рука. Тёплая. Тяжёлая. Я не повернулась — не нужно было. Я сразу поняла, что это Лоренц.

— Офелия, — его голос был тише привычного. В нём не было ни игривости, ни театральности. Только забота. — Ты так утонешь в своих мыслях.

Я не ответила. Я не могла.

Я просто развернулась к нему и прижалась лицом к его груди, стиснув руками его талию. Разрыдалась.

Он ничего не сказал. Только обнял. Прочно. Тепло.

Слёзы лились без конца, и я не пыталась их остановить. Всё, что накопилось за годы — одиночество, страх, гнев, предательство, потерянное детство, обман — всё вылилось наружу. Мне казалось, будто я вот-вот исчезну от этой боли.

Это было слишком. Слишком, чтобы принять.

Слишком, чтобы понять.

Слишком, чтобы вынести.

Научиться прятать свою боль за улыбкой. Мне нужно стать кем-то другим, чтобы выжить. Мне нужно стать Жизель. Научиться говорить — и молчать, когда надо. Научиться защищать себя — даже ценой предательства других.

Но смогу ли я?

Я никогда не смогу чувствовать себя полноправной частью императорской семьи.

Я — бастард. Ошибка. Случайность.

Меня проще уничтожить, чем признать.

Я сжала в ладонях спину его пиджака, чувствуя, как в шрамах на моих пальцах начинает покалывать. Но физическая боль была ничто по сравнению с тем, что разрывалось внутри меня.

И всё же — Лоренц не отступал. Он не требовал слов, не задавал вопросов. Просто стоял. Его ладонь гладила мои волосы, успокаивая, как шёпот: «Я здесь».

— Ласточка, ты можешь рассказать мне всё, — прошептал Лоренц, склонив подбородок к моей макушке и осторожно поглаживая спину. — Сейчас, если захочешь. Или потом. Но знай: я рядом. Я — тот, на кого ты можешь опереться.

— Я не знаю, на кого могу положиться… — прошептала я, и слёзы начали пропитывать ткань его рубашки. — Все, кому я доверяла… они врали мне с самого начала…

Стоило в памяти всплыть прежним лицам — Криста, Жизель, — как рыдания усилились. Я всхлипывала, захлёбываясь собственной болью, но Лоренц не отпускал. Он крепче прижал меня к себе, давая возможность разрыдаться без страха и стыда.

— Я не знаю, что с тобой произошло, — тихо сказал он, — но одно я знаю точно: это не конец. Есть те, кто готов быть с тобой по-настоящему. Кто не предаст.

Я подняла заплаканные глаза и застыла, встретив в его взгляде тепло и неподдельную искренность. Он не обвинял, не допытывался, не смотрел с высока. Он просто был. Присутствовал. И этого оказалось достаточно, чтобы моё сердце, стиснутое в кулаке боли, начало биться ровнее.

Под этим взглядом тяжесть, будто нависшая над душой крыша, приоткрылась, и в щель, как робкий луч солнца, пробился росток надежды. Хрупкий, но живой. Возможно, не всё потеряно. Возможно, я смогу начать сначала — с тех, кто действительно рядом.

Через какое-то время Лоренц, не отпуская мою руку, повёл меня прочь от дворцовой суеты — в сторону кустарного лабиринта. «Подальше от лжи и лицемерия», — сказал он, улыбнувшись. Мы уже почти дошли до центральной беседки, как небо вдруг разразилось громом, и на нас хлынул ливень. Мгновенный, летний — он охватил всё пространство, словно небеса сами не могли сдержать слёз.

Мы промокли не сильно, но достаточно, чтобы ощутить прохладу. Лоренц снял с себя твидовый пиджак и аккуратно накинул его мне на плечи.

Он улыбался, несмотря на непогоду. И в этой улыбке было что-то заразительное — словно само небо на мгновение прояснилось.

Мы сидели молча. Казалось, прошла вечность, хотя минули всего какие-то минуты. Я понуро опустила голову на крепкое плечо Лоренца, и мои всхлипы становились всё реже — сердце начинало успокаиваться. Дождь, обвиваясь вокруг беседки, пел свою тихую, бесконечно нежную песнь, и в этом шелесте воды, в её ровном плетении с ветром, возникал странный уют — словно нас окутал хрупкий, но надёжный кокон, в котором можно было наконец выдохнуть.

Я слушала его дыхание — ровное, тёплое, уравновешенное, — и в тот миг чувствовала себя в безопасности. С каждым его вдохом что-то тяжёлое уходило из меня, растворяясь в воздухе, пропитанном ароматом мокрой травы и тёплой кожи.

Секунды тянулись, но в них словно помещалась целая жизнь. Мы не торопились покидать этот момент. Он был прост, как сама истина. Мир за пределами беседки перестал существовать — он подождёт. Сейчас существовало лишь это: моё ухо, ловящее его дыхание, и его ладонь, лежащая поверх моей.

— Лоренц… — прошептала я так тихо, что сама испугалась собственной хрупкости. Но он услышал. Наклонился ко мне, глаза — внимательные, мягкие.

— Иногда мир кажется мне слишком сложным, — продолжила я, едва сдерживая дрожь, — и я боюсь, что не справлюсь с ним. Но с тобой… с тобой мне кажется, что я могу всё.

Он не ответил сразу, лишь поцеловал меня в макушку, и его рука крепче обвила мои плечи.

— Если честно, — хмыкнул он с привычной полуулыбкой, — я всё равно не понимаю причины твоей печали. Но знай, я — навеки твой слуга, Офелия.

Эти слова, произнесённые без тени иронии, с такой тёплой преданностью, рассмешили и растрогали меня одновременно. Что-то незаметное отступило, стало легче. Я уткнулась в его плечо, промурлыкав в ткань:

— Спасибо тебе…

Он вывернулся из объятий, встал на корточки передо мной и склонил голову на мои колени. Его волосы были влажными, пахли дождём и кожей, и когда я провела по ним пальцами, сердце сжалось от нежности. Энергичность, что всегда исходила от него, теперь сменилась редкой покорной тишиной. Мы молчали — но не из неловкости. В этой тишине было доверие, будто мы оба знали: не всё можно и не всё нужно называть словами.

Он поднял голову, его янтарные глаза смотрели в самую суть моей души.

— Я всегда рядом, Офелия, — тихо сказал он, поднеся мою ладонь к своей груди, к сердцу. — Ты не одна. Никогда.

Словно в ответ на его обещание, я почувствовала, как тяжесть на душе понемногу растворяется. Мы могли справиться. Вместе — мы могли. Эта мысль, простая и светлая, придавала мне сил. Мир казался чуть менее пугающим, когда рядом был тот, кто готов идти рядом, не требуя ничего взамен.

Лоренц, заметив, что я стала дышать ровнее, поднялся и подошёл к арке беседки. Выставил руку наружу, под дождь, позволив каплям скользить по коже. Они стекали по его ладони, будто считывали его волнение.

— Офелия, — сказал он, и в голосе его зазвучала новая нота — серьёзная, почти настороженная. Я сразу напряглась. Он перевёл на меня взгляд, и янтарь его глаз потемнел, как мёд в бурю. — Мне нужно сказать тебе нечто важное. Но ты должна решить — хватит ли в тебе сил услышать это.

Сердце сделало рывок, будто натянутая струна. Влажный воздух стал густым, будто всё пространство между нами затвердело, и теперь его приходилось преодолевать шаг за шагом.

— Говори, — произнесла я, скрывая дрожь. Если он что-то знал — что-то, что могло приблизить меня к истине, — я была готова. Даже если это будет ранить. Даже если мне придётся снова собирать себя по кусочкам.

Он медленно подошёл ближе и, неуверенно, словно в последний раз сомневаясь, потянулся к моей руке. Его пальцы были тёплыми, но дрожь в них выдавала волнение, которого он так старательно не показывал. Лоренц пытался заглянуть в мои глаза, но словно не мог решиться. Я видела, как внутренний узел в нём затягивается всё туже.

Он отвернулся, будто надеясь найти слова в пейзаже за пределами садового лабиринта. Там, за пеленой дождя, что-то мелькало — призрак прошлого, тень истины или просто его собственное отражение. Я подошла ближе, коснулась его руки и сцепила наши пальцы в замок. Он вздрогнул.

— Скажи, — прошептала я. — Пока я ещё могу слышать.

Он выдохнул. Не глядя на меня, но словно разговаривая с самой судьбой, прошептал:

— У императора… есть наследник.

Слова Лоренца сопроводил оглушительный раскат небес — будто сама природа подтверждала серьёзность его признания. Я вздрогнула и, не сдержавшись, прижалась к нему. Его тепло дарило мгновенное, обманчивое утешение, но взгляд я подняла с немым вопросом: что дальше?

Он молчал. И тогда я, едва отстранившись, достала из сумочки смятую фотографию — ту самую, что нашла под портьерой в Шато, в покоях императорской ложи, когда все уже разошлись и осталась лишь тишина, насыщенная смертью. Я не успела рассмотреть находку тогда — просто сунула её в сумку, будто предчувствуя, что время этой тайны ещё не пришло. Но утром… она лежала поверх всех вещей, как нечто, что само просилось быть найденным.

Я развернула фотографию и, глядя на знакомые черты, прошептала:

— Это… Агнесс Гарибальди, Лоренц?

Имя, произнесённое с неуверенной интонацией, дрожало, как капля на кончике ресниц. Лоренц поднял на меня удивлённый взгляд, а затем — на снимок. Его лицо исказилось от узнавания. Он аккуратно, почти с благоговением, вынул фотографию из моих пальцев и, вглядываясь, замер. Снимок был не просто клочком прошлого — он был ключом, печатью, порталом в события, которых никто не должен был помнить.

— Откуда это у тебя?.. — голос его стал тише, хриплее.

— Я нашла её в ложе, — повторила я. — Вчера вечером, когда мы с Ниваром ждали машину.

Он опустился на скамью с тем выражением лица, которое бывает только у тех, кто внезапно осознал: тайна, хранимая годами, вот-вот распахнёт свои створки. Гром прогремел вновь, как перо судьи, ставя точку. Лоренц уронил фото рядом с собой, уставился в пол и провёл ладонями по волосам.

Дождь шёл всё сильнее. Он словно смывал границы между прошлым и настоящим.

— Восемнадцать лет назад, — начал он, не поднимая глаз, — Император пришёл к моему отцу и… попросил укрытия.

Я затаила дыхание.

— Никто не знал, что императрица беременна. Все думали, что она серьёзно больна. Её не видели целый год. Он… он боялся. Так боялся дворцовых интриг, алчных кузенов, всех этих шакалов с гербами, — Лоренц сжал кулаки. — Он не доверял никому, кроме моего отца. Старого Винтерхальтера. Потому что наш род, несмотря на титулы, всегда оставался в стороне от императорских склок.

Он поднял взгляд. Глаза его были серьёзны, но не испуганы. Он говорил, как человек, знавший об этой тайне всю жизнь и наконец решившийся отдать её в чужие руки.

— И потому… нас попросили спрятать её. Сначала её, императрицу. А потом — новорождённую дочь.

Он повернулся ко мне, уже глядя прямо в лицо.

— Императрица часто приходила к нам, — начал Лоренц негромко, словно вспоминая ускользающую мелодию. — Она навещала свою малышку, наблюдала, как та растёт. Моя мать… она принимала участие в её воспитании в отсутствие Анели и… любила её, как родную. А я… я даже не ревновал. Агнесс была чудом. Удивительным, пытливым ребёнком, которому всё было интересно.

Он вдруг улыбнулся — открыто, по-настоящему, — и посмотрел на меня, будто делился чем-то тёплым, сокровенным. Я ответила ему лёгкой улыбкой, чувствуя, как и меня затрагивают отблески этих чужих, но таких живых воспоминаний.

— Вместе с моим отцом император решил пристроить новую ратушу к старой. Анели и мама занялись внутренним убранством, всё хотели сделать по-своему…

Лоренц замолчал, и я, уловив тень, что пробежала по его лицу, тихо опустилась на корточки перед ним. Взяла его большие руки в свои ладони. Не для того, чтобы торопить, а чтобы дать понять: теперь моя очередь быть рядом. Если говорить трудно — можно не продолжать.

Но он не отстранился.

— Агнесс было пятнадцать, — продолжил он, и голос его стал глуше. — Когда её мать… погибла. Под завалом. Стена рухнула… и моя мама была там тоже.

Он замолчал, но не из-за отсутствия слов — он переживал. Большие пальцы выскользнули из моего замка и прошлись по тыльной стороне моих ладоней — почти машинально, но в этом было столько искренности, сколько не выразит ни одна фраза.

— С тех пор она изменилась, — сказал он. — Замкнулась. Стала чужой даже себе. Император… он перестал приезжать. Только письма. Только подарки. Говорил, что иначе его могут отследить… что это опасно.

И в этот момент я поняла. Поняла выражение лица той девочки в кабинете философии. Её отчуждённый, надменный взгляд, холодная грация, за которой пряталась ранимая душа. Я вдруг ясно осознала: в ту минуту она, быть может, готова была бы обменять своё таинственное, недосягаемое положение на моё простое, лишённое притязаний и ожиданий существование. Только бы снова не быть одной.

— Её рисунки, Офелия… — прошептал Лоренц. — Это что-то невообразимое. Глядя на них… ты будто вдыхаешь тот воздух, слышишь те голоса, живёшь той болью.

Он тяжело вздохнул, как будто с каждым словом отпускал годами накопленную тяжесть. А потом посмотрел на меня. Янтарь его взгляда рассёк мой внутренний небосвод, и я медленно приподнялась. Коснувшись губами его щеки, я почувствовала привкус соли — не дождя, а переживаний, что катились по его смуглому лицу.

Мы оба закрыли глаза, будто пытаясь остановить мгновение. Поймать в ладони ту секунду покоя, которую нам даровало это затишье среди хаоса. Только здесь, под старыми арками беседки, в шуме дождя и шелесте травы, мы были просто двумя живыми людьми. Без тайн. Без лжи. Без трона.

Его руки мягко освободились из моих и обхватили моё лицо, заставляя склониться ближе, пока наши лбы не соприкоснулись. Его ладони скользнули вверх и распустили мои волосы — пряди упали на плечи, словно давно дожидались этого. Рядом с ним было уютно, как будто всё в мире наконец-то стало на свои места. Как будто я всегда была здесь. Я поймала себя на мысли, что не перестану этого повторять — я здесь, с ним.

Я чуть отстранилась и посмотрела ему в глаза. Они были полны нежности — но не слабой, мимолётной — а глубокой, сдержанной, сильной. Такой нежности, которой редко удостаиваются. Лоренц не отводил взгляда.

— Теперь моя очередь благодарить тебя за то, что ты рядом со мной, Офелия? — с лукавой ухмылкой он поддел своим носом мой, словно играючи. — У тебя такие красивые пшеничные волосы…

Он провёл рукой по распущенным прядям, задержался на одной, поднёс её к губам и коснулся — так осторожно, будто боялся разрушить магию момента. Мурашки пробежали по моей коже, и я на мгновение прикрыла глаза, затаив дыхание.

Рядом с ним я была как под летним, ласковым солнцем — всё становилось ярким, живым, обнадёживающим. Но стоило этому свету исчезнуть, как на смену приходила луна — холодная, отстранённая, не дающая ответов. И именно луна, казалось, начала вступать в свои права.

— Сегодня утром уже арестовали пару человек в Нижнем городе, — проговорил Лоренц, слегка отстранившись. Я выпрямилась и облокотилась на деревянный столб беседки, вслушиваясь. — За оппозиционные высказывания. Против короны, разумеется. Совет уверен, что это дело рук «простого люда», не Верхнего города.

Он говорил спокойно, но в голосе чувствовалось напряжение.

— Отец был вне себя, когда получил письмо, — продолжил он, — но, увидев, что город не особо скорбит по поводу смерти Императора, немного остыл.

Он откинулся на спинку лавки, раскинув руки по обе стороны, как человек, который на мгновение хочет почувствовать тяжесть мира на плечах — и тут же избавиться от неё.

— Нам нужно как можно скорее устроить тот бал, о котором ты просила. Агнесс должна появиться в свете. Документы о переносе заводов уже подписаны — осталось немного, а эта новость должна приостановить процесс.

Я слушала его, чувствуя, как наше вчерашнее утро превратилось в сегодняшнюю бурю. И всё, что казалось простым, теперь звучало как игра на грани.

— А тот факт, что она девушка… — я запнулась, но всё же решилась закончить фразу, — разве это не осложнит её восхождение на трон?

Этот вопрос давно вертелся у меня на языке, и теперь, высказанный вслух, он будто повис в воздухе с тяжестью, которую невозможно было игнорировать.

Лоренц нахмурился, взгляд его стал задумчивым. Он медленно поднял глаза на меня — в них была неуверенность, как будто он искал в моём лице поддержку или хотя бы подсказку.

И вдруг на меня навалилась вся непомерная тяжесть этой внезапно возникшей задачи. Как будто буря, доселе бушевавшая во мне, наконец прорвалась наружу. Мысли путались, тревога росла, и в голове не было ни единого ясного ответа. Я надеялась, что у Лоренца, как у человека, привыкшего мыслить стратегически, вскоре найдётся план.

Я наблюдала за тем, как на его виске вздулась тонкая жилка — признак раздражённого напряжения. Он резко подался вперёд, положив локти на колени, сцепил пальцы в замок и опустил на них подбородок.

— Тут дело не только в харизме, — наконец сказал он, и голос его звучал уже иначе: твёрдо и продуманно. — Это вопрос стратегии. Без поддержки двора — никуда. Нам необходимо собрать союзников. Без них мы не сможем ни доказать её происхождение, ни обеспечить ей трон. Агнесс должна появиться не просто как наследница — она должна быть окружена щитом.

— Всё же безрассудно со стороны Императора спрятать дочь, а потом надеяться, что её с распростёртыми объятиями примет народ, — пробормотала я, не скрывая сомнения.

— Я не думаю, что он собирался умирать до того, как всё успеет устроить, — сухо отозвался Лоренц.

Я опустила глаза, почувствовав лёгкий укол стыда за сказанное.

— Да, ты прав… — призналась я.

Ветер усилился, растрепав мои волосы. Я тщетно пыталась пригладить их, но пряди упрямо путались между пальцами. Садовые фонари в лабиринте один за другим начали вспыхивать, бросая мягкий свет на узкие дорожки. Время неумолимо подталкивало нас к прощанию.

Лоренц заметил это, подошёл ко мне и мягко провёл рукой по моим волосам, заправляя выбившуюся прядь за ухо. Затем поправил пиджак, что лежал на моих плечах, и с лёгкой улыбкой сказал:

— Мы со всем справимся, зайчонок.

Я сощурила глаза в демонстративной обиде.

— И ты туда же!

Развернувшись, я прошла мимо него, высоко подняв голову, словно вырвавшись из плена собственных тревог и не желая больше чувствовать себя слабой. Я шла с чувством достоинства, хотя и воровато ловила в себе ожидание, что он пойдёт за мной.

— Офелия! Я пошутил! — донёсся его голос мне вслед, полный весёлого раскаяния. Я обернулась и увидела, как он бежит за мной, лицо его светилось беззаботной радостью, как солнечный луч, пробившийся сквозь грозовые тучи лабиринта. — Честно! Больше не буду!

Когда мы с Лоренцем вернулись на банкет, зал всё ещё был полон — будто никто и не задумывался покинуть его раньше времени. Неужели окружение императора в Верхнем городе действительно скорбело? Или же смерть правителя стала удобным поводом для новой охоты — на слухи, на должности, на власть?

Лица были словно маски: одни скорбные, другие слишком оживлённые, третьи сдержанно напряжённые. Каждый гость казался частью странной мозаики, в которой невозможно было отличить искренность от притворства. Говорили шёпотом и громко, в углах и в центре зала — о наследии, о реформах, о регенте. О моём отце.

Да, Ольгард сейчас — регент. Но сколько ещё? Дни подобной власти нередко коротки, и достаточно одного неосторожного движения, чтобы всё изменилось. Новая эра или старая в обёртке? В воздухе витало тревожное предчувствие.

Лоренц пообещал обсудить бал. Мы быстро наметили идею: дебютантки из знатных семейств, чтобы в их числе — и Агнесс. Параллельно я предложила пригласить туда одарённых детей из школы — дать им возможность заявить о себе, пусть даже через музыку, поэзию или науку. Он кивнул, улыбнулся, поцеловал мою руку и поспешил отыскать отца. А я задержалась у длинного стола с закусками, вдруг почувствовав, как сжатый внутренний узел начинает слабеть — организм просил хлеба, а не зрелищ.

И в этот момент — тихий голос за спиной, острый, как кинжал.

— Когда ты перестанешь носить пиджаки этой… дворняжки?

Я обернулась медленно. Голос был Нивара. Конечно. Его интонация, как всегда, приглушённая, но пропитанная ядом. Взгляд — спокойный, но надменный. Высокомерие, холод и что-то ещё — невнятное, почти звериное — сквозило в его выражении.

Я вскинула брови, не веря, что он позволил себе столь дешевый выпад.

— Я перестала носить их после нашей первой встречи, — отчеканила я, глядя ему прямо в глаза.

В памяти всплыл тот самый его пиджак, небрежно брошенный в пакет, который так и лежит, забытый, где-то у меня в комнате. «Я скажу, когда ты его наденешь», — вспомнилось неожиданно отчётливо. Я поёжилась. Странное воспоминание, слишком интимное и одновременно пугающее.

Нивар усмехнулся. Его глаза опустились с притворным равнодушием, но в этом было что-то от охотника, наблюдающего за жертвой, прежде чем шагнуть вперёд.

Мурашки пробежали по коже, и я вдруг поняла, как быстро он умеет отравлять воздух вокруг. Было в нем нечто одновременно и отталкивающе опасным, и притягательным. Как пламя: хочется приблизиться, даже если знаешь, что обожжёт.

Я сглотнула — не от страха, а от злости. Мне не хотелось быть уязвимой перед ним. Я держалась уверенно, но внутри чувствовала, как в груди нарастает тревожный стук — будто предвестие новой игры, к которой я ещё не знаю правил.

— Очень хорошо, госпожа Хаас, — Нивар сделал глоток шампанского, не отрывая от меня взгляда. — Смотрю, вы вливаетесь в высшее общество с поразительной стремительностью.

— Это не так уж сложно, граф Волконский, — с хладнокровной усмешкой ответила я. — У меня, как оказалось, врождённая склонность к светской жизни. Да и мой отец — человек не последнего влияния.

Я сознательно брызнула ядом, словно желая проверить, насколько глубоко он готов нырнуть в эту игру. Однако в этот раз он не ответил. Ни улыбки, ни язвительного взгляда. Лишь глоток шампанского и молчание. Его взгляд задержался на моём лице, скользнул по распущенным волосам, влажным от недавнего ливня, — и я ощутила, как он читает меня, словно страницу в давно забытой книге. От лёгкой дрожи на губах до затуманенного блеска в глазах.

Он закусил губу, прикрыл глаза и, будто устав от собственной роли, потёр пальцами переносицу.

Я отвернулась. Сделала это демонстративно, словно давая понять, что мне всё равно. Но предательская дрожь кожи выдала моё напряжение — слишком знакомое, слишком личное. Когда холодные пальцы скользнули по моей шее, мягко убирая прядь волос, моё сердце сорвалось в глухую бездну.

Глаза лихорадочно метались по залу, в отчаянной надежде, что никто не видит. Рука моя невольно сжалась, как перед ударом.

— Ваше Сиятельство, — прошептала я, стараясь держать голос ровным. — Вам не стоит позволять себе подобное в столь публичном месте.

Я слегка повела плечом, ускользая из-под его руки. Сделала последний глоток шампанского и поставила бокал на стол, не глядя. В краешке зрения мелькнуло его лицо — всё то же напряжение, неуместная на его лице смесь надменности и… смятения?

Он будто бы хотел остаться, задержаться, сказать что-то ещё, быть ближе. Но момент, как и место, не позволяли. От этого двойного несоответствия мне стало не по себе. Я приоткрыла рот от неожиданности, затем поспешно сомкнула губы и отвела взгляд.

Я внутренне взметнулась тревогой — его прикосновения прозвучали, как вызов. Осторожно оглянувшись, я убедилась: траурная толпа поглощена своей собственной скорбью. Никто не замечал нас. И всё же ощущение опасности, почти физическое, сдавливало грудь.

— Здесь не место для подобной близости, — произнесла я, стараясь придать голосу строгость, но сама чувствовала, как он предательски дрожит от внутреннего напряжения. Его глаза, ничем не примечательные на первый взгляд, вдруг заискрились мрачною игрой. Я знала этот взгляд — он был сродни шторму, набегающему на берег, и каждый раз не знала, принесёт ли он разрушение или откровение.

Граф чуть прищурился. Улыбка его была ленивой, многозначительной и пугающе честной.

— Но как мне устоять, когда ты рядом? — выдохнул он, и в его голосе сквозила темная искренность, способная разбудить и страх, и томление. Его дыхание коснулось моей кожи, теплое и странно умиротворяющее — до тех пор, пока не исчезло, оставив за собой болезненное ощущение пустоты. Его пальцы отступили, но память о них осталась — тенью.

Я сжала губы и, не выдержав, схватила его за край рукава.

— Идём, — приказала я почти шёпотом, и потащила его за собой — прочь от людских глаз, прочь из зала, где за бокалами шампанского плелись династические интриги.

Он послушно шёл за мной. Мы пересекли зал, скрываясь за колоннами, и я ступила на мраморные ступени, по которым вился красный императорский ковёр. Я бежала всё выше, приподнимая подол своего траурного платья, даже не оборачиваясь на Нивара — мимо статуй, мимо портретов предков, мимо золочёных дверей, ведущих в покои, давно запертые и забытые.

Я слышала его шаги за спиной. Он не задавал вопросов, но я знала — он чувствует, куда мы идём. Лоренц однажды упомянул о старой башне — пустынной, почти проклятой. С тех пор, как умерла Императрица Анели, туда никто не ступал. Башня хранила её тень, и, быть может, нечто большее.

Я не знала, что увижу наверху.

У двери, увенчанной гербом императорского рода, я остановилась, чтобы перевести дыхание. Я потеряла счёт лестницам, давно оставшимся за спиной, и, позволив себе на мгновение оглянуться, встретилась взглядом с Ниваром. Граф обогнал меня и уверенно толкнул массивную дверь. Та дрогнула, издав длинный, протяжный скрип, словно просыпаясь от летаргии. Сильные мужские руки справились с тем, чего не решались коснуться десятилетиями.

Перед нами раскрылась терраса. Пустая, безмолвная, словно замершая во времени. Лишь на мраморных перилах сидела одинокая птица, серой тенью наблюдавшая за нами. Её взгляд был почти человеческим — в нём читался вопрос: «Что вы здесь забыли?» Но прежде чем мы успели ответить — даже мысленно — она сорвалась с места и исчезла в вечернем небе.

С высоты башни город казался игрушечным — огромным папье-маше из пёстрых коробок, соеденённых в странном порядке. Фонари, витрины, огни вывесок отражались в стёклах, создавая мозаичное сияние — обманчиво-радостное. Но внизу не чувствовалось ни движения, ни звуков — будто весь город погрузился в глубокий, нежеланный сон. Траур сочился из каждой улицы Верхнего города, пронизывая всё — камень, воздух, свет.

Я сделала шаг вперёд и огляделась. На полу лежали кучки песка и сухих листьев — следы забвения. Башня, казалось, хранила в себе дыхание женщины, чьё имя больше не произносили вслух. Сырость, пыль, отголоски прошедшего дождя — всё это витало в воздухе, заполняя лёгкие вкусом прошлого. На небе меж рваными облаками тонко вырисовывался серп нового месяца — хрупкий, как обет, данный в ночи, хотя солнце еще не уступало позиций.

Ветер трепал мои волосы, застилая глаза. Я приблизилась к балюстраде, посмотрела вниз. У входа во дворец стояли гвардейцы — статные, в красных мундирах, с саблями, блеснувшими в лунном свете. Они казались куклами из парадного фарфора — безликими, неподвижными, безмолвными стражами порядка, которого, казалось, уже не существует.

Я опустилась на холодный камень. Пальцы слегка дрожали. Подняв глаза, я увидела, что Нивар всё это время наблюдал за мной, стоя в проёме. Заметив, что я обратила на него внимание, он медленно двинулся вперёд, не отрывая глаз. Его движения были неспешными, уверенными, почти гипнотическими. Словно зверь, идущий по следу. Он поднял окольцованную в серебро руку и поправил прядь, выбившуюся из причёски.

Он остановился в нескольких шагах от меня. Его лицо выражало странную смесь заинтересованности и лёгкой неуверенности — редкое выражение, которое я замечала на нём, быть может, один или два раза. Мрак за его спиной мягко обрамлял силуэт, подчёркивая очертания плеч, строгий вырез скул и бледное мерцание взгляда. С каждой секундой напряжение между нами сгущалось — будто бы невидимые нити, натянутые между нашими глазами, дрожали от одного лишь взгляда.

Я почувствовала себя глупо. Сердце билось с такой силой, что отдавало в виски, дыхание сбилось. Он был так близко, что я чувствовала его запах — древесный, пряный, опасный — и смотрел на меня так, будто я вещь. Вещь, которую можно забрать, когда захочется. Это злило меня — до дрожи, до желания ударить. Его вседозволенность. Моё бессилие. Моя зависимость от его воли.

Я знала, что всё не так. Что он не всесилен, а я не слаба. Но тело подсказывало иное, предавало.

— Если тебе не нравится моё присутствие рядом, — проговорил он с ленивой, почти тягучей томностью, — просто скажи…

Он сделал паузу. Подался ближе, возвышаясь надо мной, и большим пальцем провёл по моей щеке, едва касаясь кожи. Его голос, бархатный и низкий, будто разливался по венам мёдом, от которого нельзя было отказаться. Он вглядывался в мои глаза — не просто смотрел, а будто выискивал там оправдание — или ложь.

— И я больше не потревожу тебя, — договорил он тихо.

Я вдыхала через нос, медленно, глубоко. Старалась собрать в кулак мысли, гордость, остатки здравого смысла. Его близость сбивала дыхание, каждый слог он будто произносил в такт моим сердечным сокращениям. И всё это — с расчетом. Он знал, что делал. Знал силу, которой обладал. И пользовался ей.

Я зависла между двумя желаниями: шагнуть ближе и прижаться — или оттолкнуть его со всей яростью, что зрела во мне годами.

— Я скорее потеряю себя, — прошептала я, почти касаясь его губ, — чем соглашусь на простую иллюзию.

Я прикрыла глаза и выгнулась в спине, чтобы выровняться с ним, чувствуя, как руки мои находят опору на холодном камне.

Нивар не шелохнулся. Только веки дрогнули. Как будто он держал дыхание.

— Почему нет?

Я знала, что он хочет услышать. Но не могла дать ему этой победы. Сказать — значило признать, что он взял верх, подчинил, покорил. А я не готова. Я не имею права быть слабой.

Он смотрит на меня. В его взгляде — не только вызов, но и странная нежность, от которой хочется отвернуться. Но я не отворачиваюсь. Его пальцы скользят по моей руке — от шеи до самых кончиков пальцев — и легко снимают с моих плеч пиджак Лоренца. Прикосновение настолько воздушное, что я не чувствую его телом — только душой. Будто так и должно быть. Но в этом прикосновении скрыта ревность, почти незаметная, но острая — как желание быть последним, кто коснётся меня.

Откуда-то снизу, из-под купола дворца, едва слышно доносится музыка — печальная, глухая, словно воспоминание о чём-то утраченно-прекрасном. В груди поднимается ком. Он мешает дышать.

Я переплетаю наши пальцы. Смотрю в его хризолитовую бездну.

— Пригласите даму на танец? — голос звучит тише ветра.

— Разумеется.

Я отрываюсь от каменной балюстрады и подхожу к нему. Он тут же обвивает мою талию — так же крепко, как в первый раз. Сердце сбивается с ритма. Я поднимаю глаза — он уже держит мою руку, взгляд твёрдый, готовый к началу.

Музыка разливается под потолком зала, будто проникая сквозь мрамор, и он начинает вести. А я… Я позволяю ему. Я отдаюсь в этот танец, будто вся — нота в его партитуре.

Это было не просто движение. Это было спасение. Брызги воздуха, капли свободы на коже. Мы вращались — и каждый оборот сближал нас, растворял грань между «я» и «он». Мы становились частью чего-то большего, чего-то неизбежного.

Я понимаю: дело не в танце. Дело — в нём. С самого начала я позволяла ему вести — не только в этом вальсе, но и в каждом нашем столкновении. Это становилось чем-то естественным, неосознаваемым. Я пытаюсь объяснить себе это ощущением безопасности, которое он даёт… но я ведь знаю — от него надо бежать. Он опасен. Он разрушает.

И всё же я хочу запомнить это. Этот танец. Эти руки на моей талии. Его дыхание возле моего уха. Запомнить — прежде чем всё закончится.

— Ты заставляешь меня нервничать, — шепчу я, едва касаясь его кожи губами.

Он смеётся — тихо, глубоко, как будто внутри него вдруг стало светлее. И этот смех заставляет меня таять. Я чувствую, как он тоже оттаивает — капля за каплей, как будто между нами теперь живёт тепло, которое невозможно игнорировать. Оно есть. Оно растёт.

Я не могу смотреть на него — боюсь, глаза предадут всё. Но он смотрит. Его взгляд — задумчивый, внимательный — приковывает, держит, не отпускает.

— Я знаю, — отвечает он.

Я слышу, как его сердце бьётся, удар за ударом срываясь с цепи визуального спокойствия. И, кажется, пропускаю тот самый миг — миг, когда он чуть наклоняется и мягко, почти невесомо касается моих губ.

Это прикосновение не похоже на игру. Не похоже на то, что делает мужчина, развлекаясь с девушкой, некогда купленной у мадам Жизель. И, что бы он ни говорил, я не могу не думать: он выбрал меня. Мог любую. Но выбрал меня. И даже если этот выбор длится только одно мгновение, мне хватает его, чтобы почувствовать — я существую. Я — живая.

Прошлое стирается. Оно становится таким же неясным, как контуры города под нашими ногами. Только сейчас. Только это дыхание. Только эти губы, ищущие мои.

Где-то глубоко в подсознании шевелится мысль — настойчивая, пульсирующая, но я не могу к ней дотянуться. Не сейчас. Сейчас я просто хочу его. Так, как не хотела никого прежде. Хочу раствориться в нём. Исчезнуть. И повторять это снова, и снова, и снова.

Мы всё ещё двигаемся — медленно, почти по кругу, будто обводим черту между собой и миром. Вокруг всё застыло. Я стою на краю, за которым — пропасть. Тысячи миль пустоты, в которую можно рухнуть. Или взлететь.

Нивар останавливается и обхватывает мое лицо своими ладонями, металл на его пальцах оставляет на моих щеках легкое покалывание холода, но в этот момент пылающая от внутреннего жара кожа полностью нейтрализует это ощущение.

Поцелуй начавшийся внезапно, становится глубже, настойчивей. Я обвиваю его талию руками, прижимаюсь — плотнее, ближе. Между нами всё ещё слои ткани, но они только усиливают жажду, которая вспыхивает внизу живота, но не даёт облегчения. Сердце превращается в пылающий вулкан. Я горю. Я сгораю.

Слезы потекли горячими ручьями по моим щекам. Я крепче сжала пиджак Нивара, впиваясь в его губы, игнорируя свою эмоциональную трещину.

Голова была пустая, а сердце было словно проснувшийся вулкан, который с минуты на минуту должен разразиться потоками магмы. Осознание, что мой отец — кузен императора добивало меня с неистовой силой, не оставляя возможности для существования других мыслей в голове. В этом хаосе эмоций я потерялась, как корабль среди штормового моря. Воспоминания о прошлом, о том, как я смеялась с Жизель, как делилась своими мечтами, теперь кажутся далекими и несуразными. Каждый момент вспоминался с горечью: дружба обернулась предательством, искренность — лжи, а доверие — пустотой. Я ощутила, как поднимается волна отчаяния, готовая затопить все ненужные иллюзии.

В груди было пусто и гулко, а в голове — непроглядная тьма. Я чувствовала себя разбитой, опустошенной, брошенной и обманутой. До меня медленно стало доходить, что это не просто чувство, а моя настоящая жизнь, разрушенная, растоптанная и уничтоженная. Все это время я только обманывала себя, лишь внушала силу, которой на самом деле не обладала. Никакие титулы и богатства не могли исправить предательство, ставшее причиной моего падения. Но, может быть, это и была моя возможность — возможность заново построить себя и свою судьбу.

Нивар прижал меня к холодной колонне. Спине стало так холодно, что я запрокинула руки на плечи мужчины, стараясь скорее ощутить его тепло, а не прохладу мраморного камня. Расценив это жест, как мое нетерпение, граф поднял меня за бедра и оказался между моими ногами, задирая платье.

Я почувствовала, как его дыхание горячо обжигает мою шею, и от этого волнение стало невыносимым. Нивар, казалось, был полон уверенности, его руки уверенно держали меня, как будто я была тем самым уникальным сокровищем, которое он искал всю жизнь. Мозг напрочь отключил все опасения, и я позволила себе погрузиться в этот мгновение, забыв о холоде вокруг.

Поцелуями осыпалась моя шея, мои ключицы и ложбинка над грудью. Я могла только запрокидывать голову пребывая в завораживающем возбуждении и наслаждении. Волосы Нивара были полностью в моих руках, разрушая то, что было создано личными стилистами.

Граф не был груб, и это было самое лучшее, что я когда-либо испытывала. Его прикосновения к моей груди были так нежны, что все мои чувства обострились до предела. Высвободив мою грудь из оков ткани, он обхватил мой сосок губами, и это было похоже на то, как если бы я была пьяна, или мое тело было заполнено наркотиком. Мне хотелось, чтобы это продолжалось вечно.

Я едва могла дышать. Слышала только биение своего сердца и стук крови в ушах. Тепло его ладоней на моих бедрах на данный момент ощущалось, как кочерга, едва вызвавшаяся из власти огня. Оно обжигало, оставляя следы. Я пыталась думать о чем-то еще, но тело не слушалось, а когда его пальцы отодвинули влажную ткань, мешающую совершить желанное, я окончательно потерялась.

Нивар поднял глаза на меня. За пеленой телесного жара я не могла точно определить первородную причину его отстранения. Он смотрел на меня, его глаза отражали пламя страсти, и мне казалось, что я утопаю в этом взгляде, теряясь в его глубине. Время словно остановилось, и все звуки вокруг растворились, оставив только нас двоих в этом замкнутом пространстве. Я старалась привыкнуть к тому ощущению, которое накатывало волной, охватывая меня целиком и не оставляя шансов на спасение.

Однако, когда я ощутила, насколько близко нахожусь к этому мужчине, ответ пришёл сам собой. Нивар с наслаждением наблюдал за моим лицом в этот момент: как с моих губ срывается мягкий стон, а глаза закрываются от удовольствия, когда моё тело словно пронзают миллионы электрических искр.

С каждым толчком я вжималась ногтями в плечи графа, прижимаясь щекой к его лицу, обжигая горячими вздохами его мочки ушей. Он глухо рычал, пытаясь удержать меня на весу. Я чувствовала, как мы оба содрогаемся от наслаждения, и мне это нравилось. Нравилось проникаться мыслью о том, насколько мы желали друг друга, растворялись друг в друге, будто в прошлой жизни мы были влюбленными, которых разлучила жестокая судьба. Мне не нужны были никакие слова и объяснения, чтобы понять, что он чувствует и как сильно ему хочется обладать мной.

Я не знаю, сколько раз я достигла пика, но, когда мне показалось, что мои силы заканчиваются, я ощутила, как тело графа содрогнулось. Он замер, тяжело дыша и уткнувшись лицом мне в волосы.

— Боже… какая же ты красивая, — прошептал он, не открывая глаз.

И в этих словах не было ничего вычурного — но, может быть, именно поэтому они пробудили во мне такую бурю. Я вдруг поняла: никто и никогда не говорил мне ничего подобного. И — самое страшное — я верила ему. В этот миг я действительно была для него самой красивой. Меланхолия и тревога отступили, уступая место странному ощущению хрупкого счастья.

Его голос был таким тихим, будто он боялся разрушить заколдованную тишину между нами. Его дыхание смешивалось с ароматом тела, создавая невидимое покрывало — неощутимое, но тёплое, укрывающее меня от холода, боли и прошлого.

Осторожно опустив меня на мраморный пол, Нивар взялся поправить рукав моего платья, небрежно прикрывая плечо, где остался явный след — отпечаток его зубов, которого я даже не заметила в порыве страсти. Он на мгновение отвернулся, и я тут же поспешила пригладить подол, с трудом справляясь с трясущимися руками. Хотелось, чтобы он смотрел на меня, не отводя глаз, — чтобы вновь поймать то выражение лица, в котором сквозила искренняя одержимость.

Попытка сделать шаг вперед увенчалась полным провалом, и, если бы не моментальная реакция Нивара, я бы познакомилась с песочным полом поближе. Ноги дрожали, а губы моего спасителя растягивались в довольной ухмылке. Вцепившись в его руку, я подняла глаза на него. Честно признаться, не знаю, что он видел в зеркалах моей души, но его лицо, одаренное природой надменной строгостью, казалось сейчас таким расслабленным.

— Я… — мне хотелось сказать, что мне следует уйти, покинуть его, оставить всё это позади. Но звуки, которые пытались сорваться с моих губ, напоминали скорее лепет младенца. — Мне…

И вновь эта знакомая, пугающе уютная близость окутала нас. Нивар шагнул ко мне и протяжно, с той едва уловимой нежностью, что ранит сильнее грубости, коснулся моих губ. Я не устояла и ответила на поцелуй — не из вежливости, не из долга, а потому что хотела этого всем своим существом.

В это мгновение по дворцу пронёсся звон колокола — сигнал к минуте молчания в память об ушедшем правителе. Всё стихло, будто сам воздух застыл в безвременье. Я не могла отстраниться, не могла сбежать — не от звона, не от себя, не от Нивара.

Бросив на него быстрый взгляд, я вдруг увидела, как резче прорисовались черты его лица. Сейчас он выглядел так, будто сам был частью этого траура — красивой, трагичной фигурой из живописного холста. Но я знала: за этим спокойствием прячется буря. И чем тише он снаружи, тем сильнее пульсирует напряжение внутри.

Он, словно почувствовав мой взгляд, обернулся. В его глазах мелькнула искра — то ли вызова, то ли боли. Я ухватилась за неё, как за спасительный канат, и попыталась разгадать, что творится в нём, в этом человеке, который путает мои мысли и желания, врывается в мою жизнь, не спрашивая разрешения.

Как это глупо. Вот сейчас — я чувствую с ним невероятную близость. Хочу знать, кто он. Хочу касаться, вдыхать, держать. А в следующую секунду — я вспоминаю о реальности, где ждут долг, решения, обязательства. Злюсь на него — и на себя. Он рушит мой порядок, он подкидывает мне чувства, с которыми я не справляюсь.

Никогда раньше мне не было так трудно совладать с собой. Никогда не было так стыдно — и так невыносимо сладко.

— Нам следует вернуться, — сказал мужчина тихо, почти сдавленно.

— Но я не хочу, — прошептала я, как будто это могло изменить хоть что-то. И тут же встретила его взгляд — удивленный, почти тронутый. Он взял мою руку, сжал её в своей и, не произнеся ни звука, одними губами прошептал: «Я знаю».

Через несколько дней после поминок Лоренц прислал письмо с просьбой посетить особняк его отца в Нижнем городе — обсудить дальнейшие действия в отношении Агнесс Гарибальди.

Помимо приглашения от моего дражайшего друга, в пачке утренней корреспонденции уже который день лежало письмо от Кристы, которое я так и не решалась вскрыть. Сам факт, что она знала кое-какие подробности моей жизни и умолчала о них, заставил меня усомниться в искренности нашей дружбы. Я невольно стала держать её на расстоянии — небольшом, но достаточном, чтобы защитить свои планы от постороннего вмешательства.

Я знала: рано или поздно придётся столкнуться с содержимым этого письма. Но стенка, выстроенная вокруг сердца, крепла с каждым днём. В глубине души я понимала — это не решение. Криста всегда была человеком, которому я могла доверять без оглядки, но что-то изменилось. Я мучительно перебирала в памяти наши общие моменты — и вдруг начала ощущать, что в каждом из них пряталась тень недосказанности.

Было невыносимо осознавать, что стремление к идеалу — естественная черта человеческой природы. Не знаю, каким идеалом жила Криста, но мы обе с детства искали, мечтали, надеялись, бросали вызов самим себе. И в этом бесконечном поиске так легко потерять из виду то, что уже есть: дружбу, преданность. Мы часто не замечаем, что окружает нас, в постоянной гонке за недостижимым.

Почему я так крепко держусь за прошлое? Я понимаю: оно — не только счастье и свет. Там есть горечь утрат, сожаления о сказанном и несказанном. Но именно эти переживания кристаллизовали мою личность, придали ей форму. Каждая ошибка, каждое падение — ступень на пути, который я прошла. И я спрашиваю себя: может ли быть ценна эта нить, связывающая меня с тем, что уже не изменить?

Я пытаюсь простить себе эти ностальгические метания. Учусь жить в настоящем, но мысль о том, как легко можно потерять всё, не отпускает. Этот внутренний конфликт требует осмысления. Возможно, именно в честном признании своих чувств я найду путь к освобождению — не держаться за тени прошлого, а распахивать объятия сюрпризам будущего.

Я должна привыкнуть к мысли, что теперь живу в мире, где мечты становятся реальностью. Успех стал моим постоянным спутником, а амбиции — частью моей сути. Я построила мир, в котором нет места горечи и сожалениям. Я стала тем, кем всегда мечтала быть… но уважаю ли себя теперь больше, чем раньше?

У меня есть история, способная увлечь любого; есть родственники, которых я считала навсегда потерянными; есть бесчисленное множество причин взобраться так высоко, чтобы эти родственники ползли передо мной на коленях — и я могла видеть, как их страх и восхищение смешиваются в особую атмосферу, в которой я расцветаю. Каждый раз, возвращаясь мыслями к своим корням, я чувствую, как будто заново распускаются лепестки цветка, слишком долго скрывавшегося в тени.

За окном донёсся голос проходящей пары, вырвав меня из плена собственных мыслей. В зеркале напротив стояла девушка, готовая сражаться за своё право на жизнь. В её взгляде не было ни тени сомнения — только гордость и сила.

Я шагнула ближе к стеклу, словно хотела войти в другую реальность, где нет преград. И вдруг поняла: я не одна. В каждом моём взгляде, в каждом преодолении копится сила, способная разрушить стены, возведённые годами. Я больше не позволю никому определять границы моего мира.

Ночная комбинация всё ещё мягко обнимала моё тело, напоминая, что пора собираться в Нижний город и претворять планы в реальность. Но ноги не слушались. Внутреннее напряжение жгло изнутри, словно невидимая рука удерживала меня на месте. Я заставила себя подняться, сделала несколько шагов к шкафу. В письме Лоренц написал, что пришлёт за мной машину в назначенный час, и теперь каждая секунда казалась слишком дорогой — я уже слишком долго пряталась в объятиях Морфея.

Клянусь, будь моя воля, я осталась бы там навечно.

Я выбрала белую рубашку и надела поверх неё корсет под грудь. Чёрная прямая юбка с разрезом до бедра предательски открывала полоску кожи между тканью и белым чулком. Высокие сапоги замкнули образ. Волосы медовыми волнами спадали на плечи — я решила оставить их распущенными. Подойдя ближе к зеркалу, заметила, как за последний месяц они отросли, словно жадно впитывали солнечный свет. На некоторых прядях золото выгорало, на других — темнело, обостряя контраст.

От размышлений о своей внешности меня вырвал шум улицы — на этот раз короткий, требовательный сигнал автомобиля. Машина уже ждала. Я спустилась вниз, нырнула в салон, и мы тронулись в сторону Нижнего города.

Дорога к границе не была похожа на спокойное путешествие. С каждой минутой атмосфера сгущалась. Люди выкрикивали призывы к переменам — одни с яростной импульсивностью, другие молча, но с настороженными глазами. Я ловила себя на мысли, что хочу понять, насколько глубоко эти колебания пронизывают город, который мы покидали.

Водитель резко сбросил скорость. Сквозь стекло я видела, как в руках у протестующих колыхались самодельные плакаты, наспех нарисованные яркой краской. Слова «свобода» и «справедливость» будто сами метали искры в воздух, заражая толпу. Напряжение сгущалось — такие протесты всегда дышат непредсказуемостью.

Внезапно женщина с плакатом, лицо её было искажено смесью гнева и надежды, вырвалась вперёд, прямо на проезжую часть. Машины встали. Улица наполнилась криками — пронзительными, как треск рвущейся ткани.

У ворот нас встретил гвардеец, подняв ладонь, и потребовал выйти для досмотра. — А что здесь, собственно… — начала я, но голос Лоренца перекрыл мои слова:

— Она по моему приглашению, гвардеец.

Тот, уже протянувший руку, чтобы обыскать меня, замер. Его взгляд, холодный и оценивающий, задержался на мне чуть дольше, чем было нужно, но он отступил, коротко поклонившись сыну Барона.

— Наш особняк находится на границе, чтобы было удобнее взаимодействовать с администрацией Верхнего города, — сказал он, отвечая на вопрос, который я ещё даже не успела задать. — Так что машина нам больше не понадобится. Лоренц, не тратя времени на церемонии, мягко обхватил меня за талию и повёл в сторону прохода, оставив машину у ворот.

Мы углубились по узкой тропинке, петлявшей сквозь густые кроны. Ветки, нависшие над дорожкой, он отодвигал одной рукой, иногда почти невзначай касаясь моей. В его движениях была лёгкая небрежность, придававшая ему особое обаяние.

— Ты готова увидеть особняк Винтерхальтеров? — спросил он. В голосе звучала не показная, а подлинная искренность, будто это приглашение значило для него больше, чем я могла предположить.

Я кивнула. Когда мы начали подниматься по пологой тропе, сердце замирало от предвкушения.

— Лоренц, а что происходит на границе? — спросила я, всё ещё ощущая тяжесть увиденного.

— Регент пытается обеспечить безопасность Верхнего города, — Лоренц чуть поджал губы, — но за счёт этого страдают те, кто и так на грани выживания. Нижний город всегда был источником рабочей силы для Верхнего. Теперь, когда доступ ограничен, волны недовольства растут, и протесты становятся всё громче.

Я машинально обернулась в сторону пропускного пункта. Там, под резким ветром, толпились люди — простые, измученные, но упрямые. Они сражались не за роскошь, а за право кормить свои семьи.

— Но ведь это нелогично, — тихо произнесла я. — Верхний город лишится дешёвой рабочей силы.

— Большинство из них заменят машинами, — спокойно, но с горечью ответил он. — Машинам не нужно платить.

— Это может обернуться катастрофой, — я невольно распахнула глаза, чувствуя, как холод от его слов пробирает до костей. — Когда у людей отнимают средства к существованию, отчаяние толкает на крайние меры. Если власти уже настолько напуганы, что готовы отрезать целые слои населения… значит, впереди нас ждут куда более серьёзные столкновения.

Мы замолчали. Высокая зелёная изгородь выросла перед нами стеной, глуша доносившиеся с границы голоса. Лоренц вёл меня к боковому, почти незаметному входу. Через просвет я видела центральные ворота — широкие, металлические, неприступные. Там толпились люди, выкрикивая требования к Барону. Их голоса казались далекими, будто мы уже шагнули в другой, отрезанный от реальности мир. И всё же сердце болезненно сжалось: та сторона изгороди была слишком близко, чтобы её можно было забыть.

Особняк оказался именно таким, каким описывал его Лоренц, — и всё же вживую он поражал куда сильнее. За изгородью начинался иной мир. Просторные газоны и клумбы были засыпаны цветами такой яркости, что казалось, они вобрали в себя весь свет уходящего лета. Между фруктовыми деревьями метались гончие, их лай звенел в воздухе, как беззаботный смех.

Я и не подозревала, что деревья могут быть такими высокими и густыми. Ветви смыкались над дорожками, создавая прохладные тоннели, а сквозь листву золотыми пятнами пробивался солнечный свет. Он играл на воде небольшого пруда, в котором отражалось безмятежное небо.

Каменная дорожка, идеально ровная, вела прямо к массивным дверям особняка. В воздухе смешивались запахи сладких цветов и лёгкой пряности от фруктов, будто каждый вдох напоминал о мире, где нет суеты, бедности и криков с границы.

Где-то неподалёку раздался глухой стук — одна из охотничьих собак, весело увлекаясь игрой, опрокинула ведро. Я невольно улыбнулась. Даже здесь, в царстве покоя, жизнь билась энергично и шумно.

— Здесь есть место и для тебя, — сказал Лоренц, когда мы подошли к дому. — Останешься сколько пожелаешь.

Я кивнула. Странно, но ощущение чуждости так и не пришло — будто я всегда знала эту тропинку, этот дом, этот запах жасмина в тёплом воздухе.

Внутри особняк дышал размеренной тишиной. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь плотные занавеси, ложились на стены мягкими полосами света. Пол под ногами тихо отзывался гулким эхом, словно приветствуя меня. Пахло старинными книгами, камином и лёгкой сладостью жасмина. Каждая деталь интерьера говорила о вкусе и истории: антикварные кресла с потёртой обивкой, картины с пейзажами, от которых веяло тёплой ностальгией.

— Приветствую вас, госпожа, — в дверях показалась экономка дома, которая одарила меня неестественно широкой улыбкой.

Улыбнувшись экономке, я медленно пошла вперёд, следуя за Лоренцом. Широкие коридоры особняка дышали тишиной и светом. Белая штукатурка стен оттеняла тёмное дерево дверных проёмов, а массивные позолоченные рамы картин придавали дому ощущение старинного величия. Между пейзажами и портретами попадались несколько полотен, написанных маслом, — их мазки казались живыми, словно внутри застыли кусочки другой эпохи.

Кабинет маркиза находился на втором этаже. Лоренц открыл дверь и, сделав приглашающий жест, галантно пропустил меня первой. Доски пола едва слышно скрипнули под моими шагами. Когда он тихо закрыл дверь, шум внешнего мира растворился, уступая место особой, густой тишине, будто время здесь текло медленнее.

В просторной комнате царил порядок и… неуловимая тяжесть. В углу темнел шкаф с хрустальной посудой, её гладкие грани перехватывали свет, разбивая его на холодные искры. На полу лежал мягкий ковёр, в который ноги погружались, как в густой мох. У окна — массивный письменный стол, а рядом, полускрытый за тяжёлыми гардинами, стоял сам хозяин.

Маркиз, отец Нижнего города, был неподвижен, как статуя. Его силуэт сливался с полутенью, а взгляд, устремлённый вдаль, будто цеплялся за что-то за пределами этой комнаты. Луч света, пробившийся сквозь щель в шторах, падал на его плечо, придавая фигуре почти библейское величие, но и отчётливую усталость.

— Отец, — произнёс Лоренц.

Маркиз повернулся. В его чертах читалась печаль, но она растворялась в мягкой, по-настоящему тёплой улыбке.

— Здравствуй, дорогая моя, — сказал он, указав рукой на пару диванов, стоящих друг напротив друга. Между ними, на низком кофейном столике, уже ждал фарфоровый сервиз с тремя чашками и чайником, от которого вился ароматный пар.

Придержав юбку, я опустилась на мягкое сиденье дивана, чувствуя, как подо мной пружинит его набивка, и стала наблюдать за прислугой, которая молча и уверенно разливала чай. Тонкие струйки пара медленно поднимались вверх, растворяясь в солнечных лучах, пробивавшихся сквозь полупрозрачные шторы. Не знаю почему, но во мне снова зародилось странное чувство дома — такое, что заставляет расслабиться, даже когда разум шепчет, что вокруг слишком много непонятного и опасного.

Лоренц, потянувшись к своей чашке, всё же не тронул ее — он смотрел на отца внимательно, почти изучающе. На его лице мелькала тень напряжения: он слишком хорошо знал, что за мягкой улыбкой маркиза таятся заботы и тревоги, о которых тот не любит говорить вслух. Последнее время Лоренц часто замечал, как отец по несколько раз за день подходил к окну, вглядываясь в шумный Нижний город, словно там, среди узких улочек и толп, прятался ответ на мучивший его вопрос.

— Тебе нравится здесь? — тихо спросил хозяин, прерывая мои наблюдения.

Я лишь кивнула.

Лоренц сел ближе ко мне и, небрежно раскинув руки по спинке дивана, стал невесомо перебирать пальцами кончики моих волос. Его прикосновения были ленивыми, но в них чувствовалась какая-то едва уловимая нервозность.

— Мой сын уверяет меня, что тебе можно доверять, — произнёс маркиз Винтерхальтер, не меняя величественной осанки. Он взял со стола печенье, аккуратно обмакнул его в чай, поднёс к губам и откусил размякший край. В комнате разлился сладковатый аромат. Я непроизвольно улыбнулась и встретилась взглядом с Лоренцом, который всё это время не сводил глаз с меня.

— Есть ли что-то, что ты должна мне рассказать… до того, как мы начнём вести настоящий разговор? — голос маркиза был мягким, но в этой мягкости чувствовалась холодная сталь.

Его тёплый, почти отеческий взгляд задержался на мне, и в уголках глаз появились тонкие лучики морщинок. Но лёгкий прищур говорил не о простом интересе — он словно изучал каждую черту моего лица, пытаясь прочесть то, что я пыталась скрыть.

Я старалась держаться ровно, но сердце било в грудь с такой силой, будто пыталось вырваться наружу. Я не знала, что именно рассказал Лоренц своему отцу, и это внезапное ощущение неизвестности слегка дезориентировало. Кроме Жизель и Кристы, никто не знал, что Ольгард Маркс — мой отец. А значит, в моих жилах течёт кровь прямого наследника престола… наследника, который станет следующим правителем, если с герцогом что-то случится.

— Ты не должна волноваться, — тихо сказал маркиз. Его голос был низким, бархатистым, и в нём чувствовалось умение успокаивать собеседника так же легко, как и выводить его из равновесия.

Я закусила губу, лихорадочно обдумывая, стоит ли говорить правду. Это не просто личная история — это императорская тайна, способная изменить ход событий. А ещё — проверка.

Краем глаза я заметила, как Лоренц слегка напрягся, готовый вмешаться, но я не дала ему шанса. Собрав всю смелость, я выпрямила спину, посмотрела прямо в глаза Винтерхальтеру и сказала:

— Я — дочь Ольгарда Маркса.

Печенье, которое маркиз в который раз небрежно окунул в чай, с тихим, но зловещим плеском утонуло в чашке, оставив на поверхности дрожащие круги. Лоренц уже не откинулся лениво на спинку дивана, как прежде, — он подался вперёд, локтями опершись о колени, и его пристальный взгляд впивался в моё лицо так, будто он пытался прочесть то, что я сама ещё не осознала.

Тишина в кабинете сгустилась, стала почти осязаемой — плотной, вязкой, словно густой туман, давящей со всех сторон. Я ощущала, как этот невидимый пресс сжимает грудь, лишая возможности сделать глубокий вдох. Мои пальцы непроизвольно сжались в кулаки, но я боялась поднять взгляд — знала, что встречусь с глазами мужчин, чьё внимание сейчас походило на острые кинжалы, вонзающиеся прямо в душу.

Маркиз замер, и в его неподвижности было что-то хищное, выжидающее. А в глазах Лоренца мелькнуло и быстро разгорелось нечто большее, чем простое любопытство — будто в его памяти вспыхнуло далёкое, но яркое воспоминание, связанное с тем, что я сказала. Моя фраза, произнесённая с лёгкой, едва заметной дрожью, повисла в воздухе, отрезая меня от прежней роли безымянной участницы чужой игры. Теперь я ощущала, что стала фигурой куда более весомой — и каждый из мужчин это прекрасно понимал.

— Как занятно… — произнёс он, протягивая слова медленно, словно смакуя каждую букву, и в его голосе звучал неподдельный интерес, за которым угадывалось что-то гораздо глубже простого любопытства. Его взгляд, холодный и проницательный, словно пытался ухватить невидимые нити моего происхождения, дотянуться до тайн, о которых я сама узнала совсем недавно. Я уловила в этом взгляде отголоски прошлого — старые воспоминания, что рождались в глубине его сознания и явно были связаны с моим отцом.

Граф, казалось, уже понимал: я — не просто носительница определённой фамилии. В моих жилах текла кровь, способная стать оружием в чьих-то руках, — оружием, которое могло решать судьбы и рушить устои. Его осознание легло между нами невидимым грузом, и я почувствовала, как меня будто обнажают на холодном ветру политических интриг.

В груди сжалось, но вместо страха пришло ощущение внутренней опоры. Беспокойство уступило место спокойной уверенности. Я знала цену этой тайны, но теперь — теперь я была готова использовать её так же, как и они.

Неожиданно отец Лоренца хлопнул в ладони. Резкий звук пронзил вязкую тишину, и почти сразу в дверях появилась прислуга. Ей коротко приказали заменить чашку и принести бутылку выдержанного бренди. На мгновение я уловила в этом жесте не просто заботу о комфорте — это была пауза, время, чтобы обдумать сказанное.

Лоренц, нахмурившись, запустил руки в волосы и чуть наклонился вперёд, облокотившись на колени. В его глазах мелькала работа мысли, и я поняла: в его голове начинают складываться обрывки паззла, соединяя мои поступки, моё подавленное состояние на похоронах императора и то, что он знал о моей семье.

— Ровена Хаас… — маркиз произнёс имя моей матери почти шёпотом, но оно пронзило меня, как выстрел. Я резко подняла глаза на него, в груди всё сжалось.

Они были знакомы?

— Как же я сразу не догадался… — добавил он, и в его голосе прозвучала нотка досады, опасно смешанная с каким-то личным воспоминанием.

Мужчина встал и начал неспешно расхаживать по кабинету, погружённый в размышления. Я перевела взгляд на подавленного Лоренца и мягко положила руку ему на запястье, словно призывая вырваться из тех мучительных мыслей, что его пленили. Следуя моему знаку, он поднял голову и прошептал:

— Почему ты молчала?.. — голос маркиза прозвучал не упрёком, а скорее испытанием, будто он хотел услышать не слова, а саму суть моего ответа.

— Я не знала, что мой отец занимает такое важное место — стоит у самой вершины пищевой цепочки, — виновато опустила глаза и тихо произнесла, стараясь не встречаться с его пристальным взглядом. — Я думала, что он всего лишь чиновник… до недавних пор.

Лоренц медленно провёл ладонями по лицу, задержавшись на глазах, как будто хотел стереть из них тяжесть происходящего. Его плечи напряжённо поднялись, но он ничего не сказал.

— Здесь палка о двух концах, барышня, — внезапно заговорил маркиз, приподнявшись в кресле так, будто собирался обрушить на меня важнейший факт. — Вы, так же, как и Агнесс Гарибальди, являетесь наследницами императорского престола. Вы уверены, что разумней отдать место ей?

Лоренц нахмурился. Его взгляд был тяжёлым, полным вопросов, но сейчас не время было задавать их вслух. Он снова встретился со мной глазами, и в этот момент между нами словно промелькнула молния: он увидел решимость, которую я не могла — да и не хотела — прятать.

Я понимала, что не собираюсь сдаваться. Это право, эта возможность — они не принадлежали никому по умолчанию, даже Агнесс.

— Агнесс готовили к этому чуть ли не с детства, а мне посчастливилось узнать о данном родстве только пару дней назад, — сказала я, чувствуя, как в груди вспыхивает осторожный, но упрямый огонь. Мысль о том, каково это — управлять целой Империей, на мгновение закружила в голове, но я тут же оттолкнула её. — Я лишь бастард, а Агнесс — благородных кровей.

— Бастард… — маркиз произнёс это слово с такой лёгкой усмешкой, что оно прозвучало почти как комплимент. Он перестал расхаживать по комнате и опустился обратно в кресло напротив меня, скрестив пальцы на колене. Его глаза блеснули острым интересом. — Знаешь ли ты о герцогском роде Хаасбрандт?

После моего отрицательного кивка он продолжил, понизив голос, словно делился запретной летописью:

— Несколько десятков лет назад нынешняя Империя не знала раздела на Нижний и Верхний город. Род фон Бентхайм, императорский дом, был опорой народа, а рядом с ним шагали Марксы — ближайшие родственники…

Он ненадолго замолчал, медленно вдохнул, будто решаясь коснуться воспоминаний, которые не любят лишних ушей.

— Из Вирдумлара, Северного королевства, к нам переселились несколько высокопоставленных фамилий. Среди них особенно выделялись Хаасбрандты, — в голосе его зазвучала особая торжественность. — Они быстро снискали уважение: открыли школу в Нижнем городе, куда могли прийти дети любого сословия, начиная с семи лет. Учредили бесплатную врачебную помощь для бедняков, организовали приюты для беспризорников. То, до чего у Императора никогда не доходили руки, они брали на себя.

— Слава Хаасбрандтов росла с каждым годом. Народ прозвал себя «смешанным» — соединением императорских традиций и новых реформаторских идей. Нижний город стал центром кипучей жизни. На его улицах звучали речи о свободе, равенстве, справедливости. Даже часть аристократии вложила свои капиталы в их предприятия, полагая, что новое дыхание укрепит всю державу.

Он сделал паузу, облокотился на подлокотник кресла и уставился в пустоту, как будто видел перед глазами тот роковой день.

— Тогда-то Хаасбрандты и предложили устроить народные гулянья, каких ещё не видывала Империя: песни, пляски, пиво рекой и дары из собственных запасов и императорских кладовых. Афиши украсили каждый перекрёсток, и со всех концов державы к Нижегородской ратуше, выбранной местом празднества, потянулись толпы.

Его голос стал тише, как будто слова тонули в невидимой тяжести.

— Но жадность и нетерпение… Они всегда идут рука об руку с надеждой. Толпа, хлынувшая к площади, смяла сама себя. Люди лезли друг на друга, давили женщин, детей. Крики, треск ломающихся под натиском тел лавок… — он закрыл глаза, будто вновь слышал тот гул. — Когда всё стихло, полторы тысячи мёртвых лежали на брусчатке, и ещё тысяча осталась калеками на всю жизнь.

Маркиз поднял взгляд на меня, и в нём была горечь, не смешанная ни с осуждением, ни с оправданием.

— Сначала Хаасбрандты не могли поверить, что их добрые намерения обернулись такой кровью. Но скоро под окнами их особняка стали собираться толпы — уже не с благодарностями, а с проклятиями. Люди, когда-то верившие в них, теперь бросали камни в их окна.

Он замолчал, и в кабинете разлилась та самая давящая тишина, которая всегда приходит после рассказа о чьём-то падении.

— В смятение вскоре вмешались истинные лидеры — те, кто не боялся разорвать оковы страха и притеснений. Они собирали митинги, где каждое слово звенело, как молот по наковальне, призывая смести власть Хаасбрандтов. Те, кто потерял семьи и близких, становились решительнее с каждым днём. Даже самые осторожные заговорщики наконец поняли: промедление теперь — смерть.

— Час настал. Толпа, сжавшаяся в единый кулак, рванулась к воротам особняка. Ни стража, ни стены не могли её остановить. Хаасбрандты, привыкшие к мирной жизни и почестям, не были готовы к борьбе за собственные жизни. Их праздники обернулись кошмаром, и первые заклинания мести — кто-то шептал их, кто-то кричал во весь голос — прокатились далеко за пределы их владений.

— Пламя, охватившее особняк, было видно даже с самых дальних окраин Империи. Смерть семьи стала переломным моментом: Империя треснула. Рабочие ушли и основали Нижний город, а его возглавил мой отец, Захарий Винтерхальтер. Он поднимал его с нуля: строил дома, утверждал законы, создавал собственный совет. Для народа он был не просто правителем — он был одним из них, тем, кто говорил с рабочими на одном языке и защищал их на императорских заседаниях.

— Всё шло ровно, пока Маркс не заявил, что перенесёт сюда заводы — источники копоти и вони, от которых Верхний город собирался избавиться. Но… это уже другая история.

Маркиз слегка прищурился, и в уголках его губ появилась едва заметная, тёплая улыбка:

— Ходили слухи, что в ту ночь, когда особняк Хаасбрандтов пылал, одна из горничных вынесла на руках юную наследницу. Она воспитывала её как родную дочь, сократив фамилию до «Хаас» — на древнем языке это значит «заяц»: тот, кто уходит от погони, быстрый и ловкий.

Николас перевёл взгляд в сторону, будто увидел за пеленой лет далёкий, но дорогой образ.

— Я знал Ровену лично. Имел свободный доступ в административные коридоры дворца, где служил Ольгард, и часто бывал в приёмной Маркса, добиваясь средств на строительство домов в Нижнем городе. Именно там мы и сблизились. Она была необыкновенной женщиной — ум, энергия, и в то же время доброта, которой не встречаешь при дворе. Двери нашего дома всегда были для неё открыты. До рождения Лоренца она часто бывала у нас… и всегда была желанной гостьей.

— Потом я всё реже видел её во дворце, — голос маркиза стал глуше, будто он говорил больше самому себе, чем мне. — А когда встречал, Ровена была несчастна… словно голубка, попавшая в руки человека, который держит её не ради красоты, а ради власти над ней. Когда моя жена родила, я погрузился в заботы о семье и перестал бывать у Маркса.

— Спустя три года, когда с этим проказником… — он метнул взгляд на сына и тихо усмехнулся, — стало чуть легче, я снова наведался к Ольгарду. Но Ровены там уже не было. Вместо неё возле Маркса появилась другая женщина, чьё имя мне так и не удалось узнать. Она скользнула в коридоре, словно тень, и пропала, оставив после себя лишь холодное послевкусие.

При этих словах что-то болезненно сжалось внутри меня. В памяти, как кадры старого фильма, вспыхнули и исчезли образы детства — смех, тёплые руки, мягкий голос. Жизель. Она была везде, в каждом моменте моего становления. Я не могла поверить, что в её жизни могло быть место предательству… Но факты не спрашивают, во что ты готов верить. Пустота, которую она оставила, росла с каждым днём, вытесняя из меня остатки детской веры в неизменность близких.

— Жизель была подругой моей матери, — произнесла я медленно, стараясь подбирать слова так, чтобы они не дрожали. — После смерти мамы она стала для меня всем. Маркс, узнав о беременности матери, выгнал её… и тогда Жизель протянула ей руку. Дала крышу, предложила работу… — я запнулась, нахмурившись, — ту же самую работу, что потом предложила и мне. Но после… после того, что случилось с изнасилованием…

На лице Николаса мелькнула боль, резкая, как удар. Казалось, он почувствовал эту рану вместе со мной.

— Жизель стала мне как мать, — выдохнула я, и слова эти повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец.

Ком подступал к горлу, обжигая изнутри, но я цеплялась за последние крохи самообладания — слёзы были бы подарком для той женщины, которая умела превращать слабость в оружие. Я пыталась думать холодно: может, её замысел был куда сложнее, чем казалось на первый взгляд? Какое безрассудное мастерство — играть одновременно на двух досках, держа все фигуры в руках! Страх и любопытство переплелись во мне в странный узел, и я поняла: к ответам мне не пробиться, пока я сама не выйду из её игры.

— Вы думаете, она знала что-то… и теперь ей нужно уничтожить меня? — тихо произнесла я, слова ложились в воздух, как камешки на гладь воды, вызывая рябь в их взглядах. — В чём её выгода?

— Возможно, всё не так однозначно, — отозвался Лоренц. Его голос звучал глухо, а в глазах клубилась мрачная туча, накапливавшаяся в нём весь этот разговор. — Месть — это марафон, а не удар кинжалом. Если бы она хотела убить тебя, сделала бы это в детстве. Может, ты — ключ к чему-то куда большему… к тайнам, о которых сама пока не подозреваешь.

— Мой сын прав, — тихо поддержал Николас, и в его голосе слышался не просто вес опыта, а усталость человека, привыкшего взвешивать каждое слово. — Она уже понимает, что тебе известна правда об отце, и ждёт, что ты отреагируешь так, как ей нужно — отвергнешь её, подтолкнёшь к следующему ходу.

— Тогда играй наоборот, — жёстко сказал Лоренц, брови его сдвинулись, кулаки сжались. — Если она хочет слёз — смейся. Прикажет стоять — беги. Никогда не дай ей вкусить свою победу.

Николас задумался, поглаживая бороду. В его взгляде мелькнуло что-то опасно расчётливое — мысль, которую он предпочёл пока удержать при себе.

— Для начала можно и так, — медленно произнёс он, — но, думаю, придёт время, когда нам придётся полностью переписать правила.

Очередной валун обрушился на плечи вместе с пониманием: теперь мне придётся действовать по заранее выстроенной схеме, притворяться, подстраиваться — лишь бы вытянуть другого человека на чистую воду. Но притворство никогда не было моей стихией. Я привыкла быть открытой, честной, справедливой — именно такой хотела оставаться в глазах окружающих. Однако, ступив на мраморный пол императорского дворца, я ясно осознала: этим мечтам не суждено сбыться.

Каждое моё движение теперь требовало расчёта. В этом мире интриг, где любой неверный шаг мог стать последним, я боялась потерять себя — раствориться среди чужих масок и бесконечных спектаклей. Чувство подавленности росло, а мои идеалы, некогда твёрдые и непоколебимые, плавились под жаром беспощадной реальности.

Двор требовал игры. Здесь всё было минами, готовыми взорваться в самый неподходящий момент. Но сквозь этот хаос пробивалась тонкая нить надежды: что, доведя начатое до конца, я смогу вернуться к своей истинной сути. Ради этого стоило рискнуть, даже если придётся идти наперекор собственным принципам. Времена менялись, но моя решимость лишь крепла, и даже если во мне рождались тени лжи, я была готова использовать их во благо правды.

Горничная бесшумно разлила принесённый бренди по бокалам. Янтарная жидкость в хрустале вспыхнула золотом в свете камина. Я потянулась, обхватила стакан и, не раздумывая, одним движением осушила его до дна. Обжигало, но внутри это чувство будто отрезвляло. Маркиз Винтерхальтер расхохотался так, что в уголках его глаз появились глубокие морщины, а Лоренц продолжал смотреть на меня пристально, словно пытаясь прочитать то, что я прятала глубже всего. В его взгляде тревога смешивалась с непониманием, и от этого становилось ещё тяжелее.

— Думаю, этого вполне достаточно, чтобы заслужить моё доверие, госпожа Хаас, — тёплый, низкий голос барона прозвучал в моих ушах почти интимно, и я, облегчённо вздохнув, откинулась на спинку дивана, чувствуя, как напряжение отпускает. — Что же до госпожи Гарибальди, — продолжил он, — я уже известил герцога о намерении провести бал дебютанток в Императорском дворце. Сроки как раз подходящие.

— Что для этого потребуется? — спросила я, едва удерживая волнение: хотелось скорее погрузиться в организацию праздника.

— От вас, милая моя, лишь разослать приглашения всем знатным особам, достигшим восемнадцати лет, — Николас игриво подмигнул, хлопнул себя по коленям и поднялся с дивана. — Предлагаю устроить бал уже в эту пятницу. Недели вам обоим хватит, чтобы всё подготовить?

— С головой, отец, — ответил Лоренц, улыбка его была широкой, но в ней проскальзывало что-то лукавое. — Я даже готов лично посетить каждый дом юных дам, чтобы вручить им торжественный пергамент.

Он говорил легко, с оттенком шутки, но в этой легкомысленности пряталась привычка очаровывать и завоёвывать внимание. Я вспомнила толпу девушек на чаепитии у Маркса — и поняла, что Лоренц умел быть центром любой компании. Однако, когда его взгляд задержался на мне, в нём мелькнуло нечто иное, глубокое, почти неуловимое — будто за маской весельчака скрывался человек, который искал не мимолётных увлечений, а подлинных, искренних чувств.

— Что ж, — я выпрямила спину, стараясь не встречаться взглядом с Лоренцем, чувствуя лёгкую неловкость. — Чем раньше начнём, тем лучше!

— Но для начала зайдите к нашей Агнесс, ей нужно сообщить, что от неё ожидается, — отец Лоренца сел за массивный письменный стол, разложил перед собой листы и принялся что-то выводить, время от времени макая перьевую ручку в чернила. — Она слишком долго ждала этого возвращения…

Мы попрощались с маркизом и направились с Лоренцом к комнате молодой девушки. По пути он прихватил со стола отцовский стакан с бренди и теперь неспешно потягивал, словно смакуя каждую ноту крепкого напитка. Поймав мой недовольный взгляд, Лоренц лишь усмехнулся, одной рукой расстёгивая очередную пуговицу на своей льняной рубашке.

— Почему ты хмуришься, ласточка? — он легко коснулся кончиком пальца моего носа. — От недовольства можно быстрее состариться.

— Я не верю, что это всё происходит со мной, — ответила я, замедлив шаг и уставившись в паркет. А потом и вовсе остановилась. — Может быть, именно я та, кто сможет многое изменить в судьбах людей.

— Что угодно может изменить жизни, птичка, — его голос стал глубже, теплее, а в глазах появилась та самая уверенность, которой мне всегда не хватало. — Но к этому нужно быть готовой.

Я встретила его взгляд — и вдруг ощутила, как невидимая преграда внутри меня начала трескаться. Слова, интонация, тёплый свет в его глазах — всё это отозвалось в самом центре моего сердца, заставив дыхание сбиться. Решимость росла, как прилив, и я поняла: оставить всё как есть я уже не смогу.

— В тебе есть стержень, Офелия, — сказал Лоренц тихо, будто опасался нарушить хрупкую тишину коридора. Его голос был твёрдым, но в нём звучала искренняя забота. — Такой стержень невозможно сломать. Это редкость в нашем мире, редкость, достойная восхищения… и опасения. Вступая на этот путь, тебе придётся делать сложный выбор — кого защищать, а кого оставлять позади. И если ты сумеешь быть верна себе и своим убеждениям, если примешь этот груз ответственности, — тогда у тебя будет всё, чего только можно желать.

Он говорил медленно, подбирая каждое слово так, будто хотел, чтобы оно проросло во мне.

— Я знаю, что ты хочешь стать самой лучшей — лучшей во всём. Это правильно, — Лоренц сделал паузу, глубоко вдохнул. В его глазах вспыхнул тихий огонёк восхищения, и он добавил мягче: — И я это искренне уважаю.

На мгновение он замолчал, и я поняла, что он подошёл слишком близко, словно не заметил, как сократил расстояние между нами. Лёгкая тень нахмуренности скользнула по его лицу — будто он сам испугался собственной откровенности. Медленно, почти робко, он отступил на шаг, пригубил янтарную жидкость из хрустального бокала, где свет играл в глубине, а затем развернулся ко мне спиной.

— Вот и всё, что я хотел тебе сказать, — произнёс он мягко, протягивая руку в приглашающем жесте. В его движении была сдержанность, но и нечто ещё — тёплый намёк, от которого у меня участилось сердцебиение.

Последнюю фразу он вымолвил с такой трогательной неловкостью и лёгким смущением, что я не смогла сдержать тихий смешок. Он вырвался сам собой, тёплой искрой, будто из глубины души, и, кажется, застал врасплох нас обоих. В его глазах мгновенно мелькнул блеск — как у человека, который понял, что проговорился, — но, вместо того чтобы смутиться, Лоренц с показным равнодушием сделал вид, что ничего не произошло.

По коридору, окутанному мягким светом старинных бра, он шёл уже совсем иначе — словно озорной мальчишка, решивший во что бы то ни стало выведать у меня причину смеха. Он украдкой бросал взгляды, будто надеялся поймать меня на признании, и его едва заметная улыбка то и дело скользила по губам. В эти редкие мгновения он казался удивительно открытым и настоящим — почти чуждым строгим рамкам дворца.

Мы шагали почти в полной тишине: только шелест моих юбок и мерный скрип старого паркета сопровождали путь. Я переваривала его слова, и «стержень», о котором говорил Лоренц, теперь жил во мне — невидимый, но ощутимый, словно лёгкий ветер, касающийся души. Мысли о выборе — кого защищать, а кого предать — резали остро, как штормовые волны, разбивающиеся о скалы моего внутреннего мира. Я понимала: этот путь потребует не только храбрости, но и внутреннего каркаса, который сможет удержать равновесие там, где другие сломались бы.

Лоренц, словно почувствовав мой внутренний сумрак, бросил короткий взгляд через плечо. В его глазах мелькала едва заметная грусть — не просто предупреждение, а тихий призыв к действию, к борьбе. Я ощутила, как внутри меня загорается тихий огонёк, желающий следовать его советам, потому что в мире так много тех, кто не может сделать выбор, оставляя других на произвол судьбы.

А я не могу позволить себе быть одной из них.

Сделав глубокий вдох, я словно обрела невидимый щит внутри себя — твердо решила не растворяться в этом хаосе и не утратить собственное «я». Моё предназначение казалось ясным: защищать тех, кто сам не в силах поднять меч или даже слова сказать в свою защиту. Пусть исход был неизвестен, и ни одна судьба не гарантировала спокойствия, но именно та уверенность, что исходила от Лоренца, словно топливо, разжигала во мне огонь идти дальше, несмотря на страхи и тени, подстерегающие на каждом шагу. Я готова была зажечь свой собственный свет в этом мрачном мире.

Южное крыло особняка Винтерхальтеров встретило нас прохладным сквозняком, который скользил меж высоких дубовых панелей, потемневших от времени, и резных шкафов с витринами, где под стеклом мерцали старинные фарфоровые сервизы. Стук каблуков по паркету отзывался мягким, но настойчивым эхом, и казалось, что в этой тишине можно уловить даже дыхание за дальним углом.

— Скоро увидишь её комнату, — сказал Лоренц, не оборачиваясь и допивая последний глоток бренди. Пустой стакан он поставил на небольшой комод в коридоре. Своеобразный подарок горничным поместья. — Агнесс… умна, сообразительна, мозгов у неё хватает. Но что она хочет от жизни — я до конца не понимаю. После смерти матери она стала тихой, замкнутой, и я боюсь, что после смерти отца она совсем уйдёт в себя. Её сильный характер, кажется, ещё не обрел направление, и иногда это опасно для неё самой.

Он остановился у двери с резными панелями. Его пальцы скользнули по дереву, как будто ощупывая её тайны. Повернулся ко мне, лёгкая, едва заметная улыбка скользнула по губам.

— Готова? — спросил тихо, в глазах проблеск чего-то запретного, почти дерзкого.

Я улыбнулась ему в ответ, но эта улыбка мгновенно растаяла, когда за дверью раздался глухой, тяжёлый звук — как будто что-то деревянное раскололось надвое и упало. Сердце сжалось, и мне будто показалось, что сквозняк стал холоднее, пронизывая до костей.

Лоренц даже не сомневаясь резко дернул ручку и навалился на дверь всем телом. Она поддалась с протяжным скрипом, впуская нас в полумрак, где уже витала тревога, словно сама комната дышала ожиданием.

Лоренц дернул дверь, и я почти упала вслед за ним, но его рука успела подхватить меня за локоть. Комната встретила нас взрывом красок и глухим запахом скипидара, смешанного с пряной ноткой чего-то едва уловимого.

Агнесс стояла посреди хаоса: мольберт уже лежал на полу, сломанный, а она метала кисти и тюбики с краской в стену, не разбирая, куда попадают. Каждое движение казалось одновременно яростным и грациозным, будто она танцевала в буре, а краски служили ей оружием и щитом одновременно.

— Агнесс! — крикнул Лоренц, но его голос едва пробивался сквозь треск ударов о стену.

Я замерла на месте, сердце билось как сумасшедшее. Она казалась совсем другой — не девочкой, которой я могла бы симпатизировать, а стихией, которую невозможно удержать. Свет от окна падал на её плечи и лицо, бледное, с горящими глазами, и я вдруг поняла, что за её хаосом скрывается не только гнев, но и страх.

— Что ты… что ты делаешь?! — Лоренц сделал шаг вперед, стараясь удержать её, но она отскочила, словно почувствовав его приближение.

Я медленно подалась ближе, осторожно подбирая взглядом падающие тюбики и кисти, боясь сделать хоть шаг неверно. Агнесс будто уловила моё присутствие и на мгновение остановилась, глядя на меня. В её глазах мелькнула смесь вызова, злости и… чего-то почти человеческого, скрытого под этим масляным вихрем.

Пока граф пытался узнать, что произошло, мой взгляд зацепился за другое, игнорируя визуальный вызов молодой княжны. Среди искалеченных картин, словно выброшенное в пепелище, лежало полотно. На нём — мужской портрет. Половина лица была залита густой, чёрной, блестящей на свету краской. Но глаза… Эти глаза я узнала бы даже через годы, даже встретив их в иной жизни.

Глаза, покрасневшие и влажные, словно человек на полотне только что заплакал. Я опустилась на колени, осторожно взяла портрет в руки. Краска ещё не высохла, несколько моих пальцев моментально окрасились в чёрный цвет, но я не обратила внимания. Никогда прежде я не видела Нивара в подобном состоянии, и от этого в груди защемило. Чем дольше я всматривалась, тем сильнее ощущала, как в висках начинает стучать, а в животе поднимается тяжёлая тошнота. Голова закружилась, дыхание стало рваным.

С пальцев выскользнула тяжёлая деревянная рама, полотно с глухим грохотом упало на пол.

— …лия! Офелия!

Звук вдруг исказился, превратился в мерзкий, режущий уши звон, от которого виски словно сжало в тисках. Я попыталась разлепить веки, прищурилась — как человек, внезапно вышедший из тьмы в ослепительный свет. Надо мной склонилось лицо Лоренца, бледное и тревожное. Я лежала, положив голову ему на колени, а его руки осторожно поддерживали меня за плечи.

Я что-то пробормотала, сама не поняв слов, и попыталась приподняться. Но резкая боль пронзила череп, и я бессильно опустилась обратно. На его коленях было тепло, и сейчас это тепло казалось единственным, что удерживало меня от падения в пустоту.

— Осторожно, — сказал он мягко, но твёрдо.

Я глубоко вдохнула, пытаясь прогнать нарастающее, тягучее давление в висках. Лоренц не сводил с меня внимательного взгляда; в его янтарных глазах плескалось беспокойство, смешанное с чем-то почти неуловимым — заботой, которую он не пытался скрыть. Вокруг стояла густая, тревожная тишина, лишь издалека как будто доносился странный, резкий звук, похожий на призрачный шёпот, пробирающийся сквозь стены.

Его ладонь мягко легла мне на лоб — движение осторожное, словно он опасался, что его предположение о том, что у меня жар, может подтвердиться. Однако, не обнаружив избыточной температуры, он поддержал меня под локоть и помог сесть на диван с высокой резной спинкой.

— Что случилось? — спросил он, чуть наклонившись, так что в голосе зазвучала неподдельная тревога.

— Не знаю, — выдохнула я, едва удерживая взгляд, — голова раскалывается… и всё плывёт.

Я глубоко вдохнула, пытаясь прийти в себя, но в нос ударил странный запах, который я почувствовала по пути сюда. Горьковатый, терпкий, как дым от редких трав.

— Ты не чувствуешь запах? — прошептала я, пытаясь различить его среди потоков свежего воздуха из приоткрытых окон, от которых потянуло небольшим сквозняком от открытой двери. — Что-то… странное…

Лоренц тоже принюхался, чуть нахмурился, но только пожал плечами.

— Мне кажется, ничего необычного.

Я чуть наклонилась к углу рядом с диваном, в котором у Агнесс стояли свежие картины. Мне казалось, что масляная краска на холстах Агнесс пахла иначе — резковато, с едва уловимой сладостью. И чем дольше я находилась рядом, тем сильнее затуманивались мысли. Будто сами мазки на полотне вились дымкой, проникая в сознание, вытесняя реальность.

В этот момент в комнату почти вбежала Агнесс, держа в руках небольшой медный тазик с водой и сложенным полотенцем. На её щеках ещё горел румянец от поспешности, но, когда Лоренц без лишних слов взял у неё ткань, её лицо будто застыло.

Он смочил полотенце и осторожно приложил к моему лбу и шее. Прохладная влага обожгла кожу, но тут же принесла облегчение. Граф сел рядом, наклонившись слишком близко — его голос звучал мягко, почти шёпотом, когда он что-то рассказывал, лишь бы отвлечь меня от боли. И это ему удавалось: рядом с ним я вновь ощущала себя в безопасности.

Я поймала взгляд Агнесс. Она устроилась напротив, не сводя с меня своих голубых глаз, и её лицо на мгновение дрогнуло: тонкая складка прорезала лоб, уголки губ дрогнули, будто она вот-вот сожмёт их в ниточку. Но в следующую секунду маска вернулась на место — холодная, ровная, слишком правильная. Только руки выдали её: пальцы нервно сцепились на коленях, суставы побелели от напряжения.

— Что это могло быть? — нахмурился Лоренц, продолжая промакивать мою кожу влажной тряпкой и не замечая ничего. — Сначала ты, теперь и Офелия… Не так я представлял ваше знакомство.

— Надо открыть окна пошире, — уверенно произнесла Агнесс. Голос прозвучал слишком ровно, будто она отрепетировала его заранее, и всё равно в нём дрогнула едва заметная нотка.

Она тут же отвернулась, прошла к окну и, ловко откинув тяжёлые шторы, распахнула створки. В комнату ворвался лёгкий, терпкий запах дождя и фруктового сада, разбавив удушливый воздух. Солнечный свет, пробившийся сквозь облака, заиграл на поверхности пола и мебели, превращая мрачное помещение в почти приветливое.

— Спасибо, Агнесс, — поблагодарила я, хотя сильный аромат её сладких духов только усилил моё внутреннее напряжение.

— Думаю, Офелия просто устала, — произнесла она почти небрежно, но её голос прозвучал слишком гладко, будто натянутый шёлк. — Может быть, пропустила обед и слишком долго оставалась без сил.

— О, — в голосе Лоренца мелькнула тень усмешки, — значит, представления можно считать состоявшимися? Позвольте, княжна, представить вам Офелию. Иногда она падает в обморок, но делает это с исключительным изяществом.

Я закатила глаза, чувствуя, как щёки наливаются жаром.

— А это, Офелия, — продолжил он с той же невозмутимой лёгкостью, — княжна Агнесс. Она предпочитает встречать гостей эффектнее, чем подача чая: краски, сломанный мольберт, драматическая атмосфера. Впечатление неизгладимое.

— Очень остроумно, — отозвалась Агнесс сухо, но её глаза блеснули — то ли раздражением, то ли невольным признанием в том, что сравнение попало в цель.

Теперь в её облике не осталось следа той растерянной девочки, что ещё недавно сидела на полу среди обломков. Передо мной стояла другая Агнесс: прямая, собранная, с поистине императорской осанкой. Белая рубашка и тёмные штаны на шнуровке подчёркивали её гибкость и силу, но куда сильнее бросался в глаза холод её взгляда — презрительного, оценивающего, словно она смотрела на меня сверху вниз не только ростом, но и правом рождения. Формально так оно и было, но я не сделала ничего, чтобы заслужить подобное отношение.

— А с тобой что случилось? — мужчина ловко кинул влажную тряпку в стоящий рядом с диваном тазик и поднял глаза на молодую девушку. — Опять тебе новые мольберты покупать? Их не производят с такой скоростью, с которой ты их ломаешь!

Лоренц пригрозил девушке указательным пальцем, словно отец, заставший своего ребенка за каким-нибудь проказом, и засмеялся, по-доброму, но с легкой издевкой, без которой не обходится ни одна его шутка.

Её губы дрогнули, сложившись в насмешливую, почти ленивую улыбку. Она повела плечом.

— Я пыталась нарисовать портрет, но у меня ничего не получалось, — произнесла Агнесс, отступив к поломанному мольберту и наклонившись к картине, наполовину утопленной в чёрной краске. Она смотрела на неё так, словно видела впервые — будто каждый мазок оживал перед глазами. — Надо было закрасить полностью. Не умею рисовать людей. И ненавижу, когда у меня что-то не получается.

Её пальцы сжались на кисти, и в этом движении сквозила смесь раздражения и неожиданного волнения: насколько мне известно со слов директора Циммермаха, обычно она даже не пыталась писать портреты, предпочитая лёгкие пейзажи и детали, которые не требовали души другого человека. Но, видимо, его ей захотелось запечатлеть.

И я чертовски ее понимаю.

Агнесс выдохнула и, с силой окунув широкую кисть в густую чёрную массу, сделала несколько решительных мазков — и пронзительные зелёные глаза, смотревшие с полотна, исчезли, погребённые под тёмным слоем, словно их никогда и не существовало.

— Готово, — буднично сказала она, но в её голосе проскользнула едва уловимая дрожь, слишком звонкая, чтобы быть равнодушной. Я почувствовала, как внутри меня похолодело, и сердце сжалось от странного сочетания восхищения и тревоги.

Я оперлась рукой о мягкую обивку дивана, сжала и разжала веки, прогоняя остатки тумана в голове, и медленно поднялась на ноги. Лоренц, всё это время находившийся рядом, был готов подхватить меня, но я обошлась без его помощи.

Теперь, когда силы немного вернулись, я смогла оглядеть комнату, которую прежде не успела рассмотреть. Простор и свет делали её величественной, но при этом удивительно интимной. Всё здесь говорило о вкусе и положении княжны.

На стенах — лёгкие, живые наброски; на окнах — сложенные в несколько слоёв занавеси, смягчавшие солнечные лучи. Кровать была застелена безупречно белым покрывалом, на котором не смела бы задержаться ни одна пылинка. У окна стоял старинный письменный стол, словно обросший воспоминаниями: на его поверхности — перо, чернильница, пара нераскрытых писем. Солнечные блики скользили по углам, обнимая пространство теплом и светом. Здесь, в этом уединённом месте, время казалось замедлившимся, почти застывшим.

Но эта гармония была разбита — словно кто-то обрушил бурю в тщательно оберегаемое убежище. В центре комнаты, как поверженный великан, лежал сломанный мольберт. Его перекошенные ножки вонзились в ковёр, а оттуда, будто кровью, расползались капли густой краски. Красные, синие, чёрные — они покрывали пол, стены, даже ножки мебели, будто сама комната стала свидетелем жестокого ритуала. Запах масла и скипидара, перемешанный с этим сладковатым, чужим ароматом, делал воздух вязким, тяжёлым.

Мой взгляд снова вернулся к Агнесс. Лишь теперь я заметила лёгкую припухлость её лица, выдававшую недавние слёзы и бессонные часы. Ей пришлось быть сильной, чтобы пережить то, что готовит ей судьба. Для борьбы за трон требовалось не только мужество, но и холодная решимость. Последние события в империи потрясли всех — и, похоже, ранили её куда глубже, чем она готова была показать.

Лоренц, погружённый в собственные раздумья, словно и не замечал тонких сигналов, которыми Агнесс выдавала себя. Но я видела — за фасадом её улыбок скрывалось нечто куда более хрупкое: страх, отчаяние…

Она резко повернула голову в мою сторону, затем посмотрела на закрашенную картину, словно все еще видела то, что только что замазала:

— Так ты знакома с Ниваром Волконским? — это был вопрос, не требующий ответа, потому что было всё и так понятно. Её взгляд продолжал цепляться за картину. — Есть в нём что-то дьявольское… хотя красив, как ангел.

Мы с Лоренцем переглянулись. Моё тело отреагировало мгновенно: лёгкая дрожь пробежала по коже, память взорвалась обжигающими образами нашей последней встречи. Не хотелось это признавать, но в её словах звучала правда. Я не могла возразить.

— Вы даже чем-то похожи, — Агнесс на мгновение оторвала взгляд от картины и устремила его на меня, сложив руки на груди и выпрямляя спину. Её глаза, цепкие и внимательные, изучали меня с новой осторожностью, словно она пыталась разгадать, откуда это чувство знакомости.

Я невольно нахмурила брови. Представить образ Нивара для меня было проще простого — его глаза, манера держаться, каждая тень на лице — всё всплывало в памяти. А вот чего-то общего между нами, кроме светлых волос, я не находила. Всё это казалось странным и неуместным: сходство, которое она уловила, было лишь поверхностным.

— Ты знаешь его? — голос Лоренца прозвучал глухо, словно повторяя мои собственные мысли.

Агнесс прищурила ярко-голубые глаза, и в них скользнула тихая хитрость.

— Он часто бывает в ратуше рядом со школой, — произнесла она мягко, почти лениво, но с явным подтекстом. — Узнать, кто он такой, для меня не составило труда, — голос её чуть дрогнул, но тут же приобрёл острый оттенок провокации. — Почему ты заинтересовалась этой картиной… даже несмотря на то, что я её почти закрасила?

Вопросы её были наживкой. Я чувствовала, что она знает больше, чем говорит, или же нарочно притворяется осведомлённой, проверяя мою реакцию. В комнате сгущалось напряжение, будто невидимый туман обволакивал нас троих. Или, может, это всё было в моей голове? Почему-то всё, что касалось Нивара, казалось мне подозрительным, имеющим двойное дно. Даже этот простой вопрос.

Заметив мою заминку, она чуть опустила взгляд, и в её глазах мелькнуло что-то более личное, почти скрытая рана.

— Я… видела вас, — произнесла она тихо, едва слышно, и будто сдерживая бурю эмоций. — На похоронах моего отца. Когда все начали идти во дворец после погребения… Я увидела тебя, идущую под руку с ним.

Комната словно замерла. Я почувствовала, как кровь прилила к лицу, сердце забилось быстрее. Лоренц молча смотрел на меня, но в его янтарных глазах отражалась напряжённость, словно он улавливал каждый мой порыв.

— Да… он попросил меня посетить похороны с ним, — выдавила я наконец, упрямо сжимая губы. Не хотелось показывать слабость перед этой самодовольной девчонкой. — После того, что произошло в Шато… было страшно оставаться одним…

— Вы видели, как его убили?.. — голос Агнесс дрогнул, но за вопросом стояла не детская наивность, а холодное, почти взрослое требование. Она вскинула подбородок, будто пыталась силой вытянуть из нас правду.

Воздух в комнате словно потяжелел. Тик-так старинных часов у стены вдруг стал оглушающим.

Я отвела взгляд, чувствуя, как неловкость вцепляется в грудь ледяными пальцами. Перед глазами тут же встали вспышки того вечера: кровь на золотых одеяниях, теплый свет прожекторов, шум, поразивший зал — и Нивар рядом, чьи пальцы дрожали, но держали меня так крепко, будто это могло удержать от распада сам мир.

— Агнесс, — осторожно произнёс Лоренц, и в его голосе звучала едва заметная досада. Он явно не хотел, чтобы разговор заходил сюда, — сейчас не время…

— А когда? — резко перебила она, её глаза сверкнули. — Я не маленькая девочка, которую можно убаюкать красивыми словами! Мне нужно знать.

Я почувствовала, как Лоренц слегка напрягся рядом, его ладонь невольно сжалась в кулак. В янтарных глазах мелькнула печаль — глубокая, упрямая, сдерживаемая лишь силой воли.

— Ты спрашиваешь так, будто ответ облегчит тебе боль, — тихо сказала я, подбирая слова с трудом. — Но на самом деле он только разорвёт её сильнее.

Агнесс сжала губы в тонкую линию, будто пыталась удержать то ли крик, то ли слёзы. Она отвернулась к окну, и редкий солнечный свет, падавший на её волосы, вдруг сделал её ещё моложе, почти ребёнком.

Тишина растянулась, и в ней смешались грусть, напряжение и ощущение, что никакой ответ уже не будет правильным.

Агнесс резко выпрямилась, будто в ней заговорила вся гордость её рода. Щёки её пылали, в глазах загорелось нечто упрямое и колкое, и голос прозвучал отрывисто, как звон шпор по мрамору:

— Довольно! Это моя комната, и я не потерплю здесь ваших советов. Уходите. Немедленно.

Она будто отгородилась невидимой стеной — тонкая фигура, но стояла так, что сомнений не оставалось: за шаг ближе последует взрыв.

Лоренц, стараясь смягчить резкость момента, не мог позволить себе уйти, не передав главного. Его плечи расправились, шаг стал плавным, будто он выходил на сцену, а не стоял перед взбешённой княжной. Он сделал осторожный шаг вперёд, опустил голос до вкрадчиво-вежливого и, с лёгкой усмешкой на губах, произнёс:

— Прежде чем мы уйдём, позвольте передать приглашение, княжна. — Он чуть приподнял бровь, а затем, будто нарочно разрядив обстановку, театрально поклонился, заложив руку за спину. — В эту пятницу во дворце состоится бал. Императорский двор желает видеть вас среди гостей… ну, я как минимум.

Его слова повисли в воздухе, как искра, готовая либо зажечь смех, либо вызвать новый взрыв гнева.

Агнесс метнула в него взгляд, острый, как клинок. Тонкая складка прорезала её лоб, пальцы нервно сжались в кулак. Лоренц лишь рассмеялся в ответ — тихо, почти невесомо, но с ноткой лёгкого вызова, словно нарочно поддразнивая её. На миг показалось, что она сейчас откажет резко, с обидой, отрезав все пути. Но вместо этого она медленно прищурилась, губы изогнулись в холодной усмешке, и голос прозвучал, как удар хлыста:

— Что ж… Если уж столь настойчиво зовут — я приду. Но не ради вашей милости!

Она словно бросила ему вызов, дерзко выпрямившись, и её глаза сверкнули ледяным светом. Но даже за этой бравадой чувствовалось, что недовольство тает, уступая место чему-то другому — детскому упрямству, которому льстило внимание.

Лоренц, заметив перемену, позволил себе мягко улыбнуться. Его голос стал тихим, но от этого ещё более проникновенным:

— И всё же — я счастлив, — сказал он и слегка склонил голову, будто принимая её условия игры, но в то же время давая понять, что именно он вышел победителем из этой словесной дуэли.

Агнесс резко отвернулась к окну, чтобы скрыть румянец, пробежавший по щекам.

— Я думаю, нам пора, — я резко поднялась с места, словно пытаясь вырваться из удушливого круга слов и взглядов. Сил слушать этот тон у меня больше не оставалось. Лоренц мягко придержал меня под локоть, не позволяя потерять равновесие. Его движение было почти незаметным — осторожность, забота и привычка подстраховывать.

Когда он убедился, что я твёрдо стою на ногах, то подошёл к Агнесс и обменялся с ней парой коротких фраз. Я не расслышала их из-за нарастающего гула в ушах — слова растаяли, словно утонули в чужом пространстве. Всё, что я видела, — это как княжна, чуть склонив голову, уже улыбалась Лоренцу, глядя на него снизу вверх тем самым наивным, преданным взглядом, в котором читалась вся её скрытая тоска.

И в тот момент я поняла: вот оно, объяснение её холодной настороженности ко мне и откровенной провокации.

Агнесс была влюблена в него.

Для Лоренца же она оставалась лишь младшей сестрой, девочкой, которую хотелось защитить, но не женщиной, в которой можно было бы увидеть спутницу. Этот невидимый разрыв между их восприятием был почти болезненным. Я ясно уловила, как внутри неё что-то рвалось на части. Для неё я была не просто чужачкой — я становилась угрозой, теневым соперником, способным разрушить её хрупкие, несбыточные мечты.

Может, вопросы о Ниваре были праздным интересом? Может, она хотела не меня задеть, а доказать ему свою взрослость, значимость?

Лоренц, казалось, не замечал тонких всполохов напряжения. Его янтарные глаза оставались чистыми, без тени предвзятости или догадки. Он обнял её за плечи, по-братски, и легко поцеловал в щёку. Девушка вздрогнула, словно от удара током, и снова вспыхнула румянцем, выдавая всё то, что пыталась скрыть за холодной маской.

У меня невольно сорвался тихий смешок — горький и чуть насмешливый. Я отвела взгляд и открыла дверь в коридор, оставляя их за спиной.

Этот бал должен был стать для Агнесс Гарибальди началом новой жизни — блестящей, но, как подсказывало мне сердце, вовсе не безоблачной. Перед ней стояла трудная задача: явить себя обществу в новом свете, заслужить признание высших кругов, а в итоге — возглавить империю. Но сколько испытаний еще предстояло пройти, сколько подводных камней таилось впереди — этого не мог предугадать никто. Множество глаз, жадных до чужих ошибок, не оставят ей права на малейшую слабость. Несколько дней спустя приготовления к балу были завершены; оставалось лишь дождаться самого вечера.

А что она знает о той жизни, в которую должна будет вступить? Сумеем ли мы с Винтерхальтерами быть рядом в её тяжкие минуты? Ведь рядом с ними, а тем более с Императором, вставшим во главе державы в зрелом возрасте, Агнесс выглядела почти ребенком. Не пробудятся ли в ней внезапно детские капризы, способные превратить её в избалованную девочку, не приспособленную к жизни при дворе? Не покажется ли ей тягостным общество людей, чуждых её мыслям и убеждениям? Сможет ли она подняться до их уровня? И не станет ли ей мучительно одиноко среди блеска и золота?

— Как вам платье, госпожа Хаас? — раздался рядом робкий, но уважительный голос.

Швея вырвала меня из задумчивости. Я очнулась и вспомнила: стою перед высоким зеркалом в ателье, примеряю платье для предстоящего вечера. Вновь мой выбор пал на белый шелк — мягкий, струящийся по телу, подчеркивающий только самое необходимое. Тонкая талия резко выделялась в корсете, придавая мне форму песочных часов, а туго стянутый лиф словно уговаривал меня поверить, что у меня есть, чем бросить вызов этому миру.

Я чуть наклонилась вперёд, вглядываясь в то, как ткань ловит свет и отбрасывает его зыбкие отблески. В этот миг я ощущала себя не просто женщиной в вечернем наряде, но музой, готовой вдохновить художника или поэта на бессмертный шедевр. Зеркало отражало не только облик — оно безжалостно обнажало мои страхи, надежды, ожидания. Как я покажусь на балу? Что подумают обо мне? Чей взгляд задержится дольше прочих?

Тонкий шепот вновь вернул меня в реальность: швея осторожно поправила край платья, придавая ему совершенный изгиб.

— Это платье создано для вас, — сказала она с уверенной улыбкой.

Я ощутила, как в груди закипает странное чувство — смесь благоговения и тревоги, будто сама судьба, играя, коснулась меня невидимой рукой.

Собравшись с мыслями, я сделала шаг назад и развернулась, чтобы ещё раз увидеть себя со всех сторон. Каждое движение в зеркале убеждало меня: этот вечер станет особенным. В мозаике будущих событий платье казалось центральным фрагментом, символом моей готовности шагнуть в новую, ещё неизведанную жизнь.

Но помимо своего наряда я должна была забрать и платье для Агнесс — достойное принцессы. Царственный голубой оттенок, мягкая пышность юбки, узорчатая вышивка жемчугом — всё в нём дышало величием и молодостью. В таком наряде она затмит на балу не одну девицу: красота, соединённая с удобством, обещала ей не только блеск, но и лёгкость движений. Агнесс будет неотразима.

Поблагодарив швею за старание, я распорядились отправить платье для Агнесс прямиком в поместье Винтерхальтеров, а со своей коробкой решила пройтись пешком — воздух после долгих примерок казался особенно свежим.

Через пару кварталов меня насторожил шум у полицейского участка. Завернув за угол, я увидела, как несколько городовых в синей форме, с лицами каменными и суровыми, выводили мужчину и подталкивали его к чёрному фургону с решётками на окнах.

Толпа собралась плотная: лавочники в засаленных фартуках, дворня, женщины с корзинами. Одни тянули шеи, другие крестились, шепча молитвы. В воздухе чувствовалось то напряжённое любопытство, которое всегда сопровождает большие аресты: страх и жажда зрелища слились воедино.

Я замедлила шаг. Что-то в происходящем не давало мне покоя. Для простого вора или бродяги — слишком много внимания. Пересилив смущение, я приблизилась и спросила у ближайшего городового, стоявшего на краю толпы:

— Простите… кто этот человек?

Он окинул меня долгим взглядом, будто хотел убедиться, что перед ним не праздная девка, а особа приличная. Лишь после этого, понизив голос, сказал:

— Соучастник цареубийцы… из театра.

Слова ударили, как плеть. В одно мгновение у меня похолодели пальцы, сердце забилось с болезненной частотой, а по спине пробежал ледяной озноб. В памяти вспыхнул тот страшный день, когда держава лишилась своего монарха. Убийство императора — это не преступление, это кощунство против самой идеи власти, против устоев мира.

Я перевела взгляд на арестанта. Щуплый, сутулый, в рабочей блузе с распоротым рукавом, он казался почти жалким. И всё же именно ему приписывалась роль пособника в величайшем злодеянии нашего времени. Женщина рядом со мной судорожно перекрестилась и зашептала: «Род, спаси и сохрани…»

— А куда его везут? — мой голос дрогнул.

— Пока на каторгу, — ответил городовой ещё тише, будто боялся, что стены услышат. — А там… скорее всего, петля.

Толпа загудела, кто-то выкрикнул: «Так ему и надо!», кто-то плюнул вслед. И в этот миг всякая жалость, что успела шевельнуться во мне, растаяла. Осталась пустота — холодная и беспристрастная. Как можно жалеть того, чьи руки запятнаны кровью императора? Тех, кто решился поднять руку на саму основу государства, ждёт возмездие. И оно непременно настигнет каждого из них.

Толпа вокруг арестантской машины всё росла. Люди перешёптывались, перебрасывались обрывками фраз, и среди гулких голосов я уловила одно слово — «заговор». Оно будто вырвалось из чужих уст и обвило меня призрачным шёпотом, наполнив воздух тягучей интригой. Я сделала шаг вперёд, чтобы расслышать больше, но полицейские мгновенно перегородили дорогу. Их взгляды — настороженные, холодные — ясно давали понять: дальше посторонним нельзя.

Вздрогнув от мрачных картин, что сами собой рождались в моей голове, я попрощалась с городовым и направилась домой.

Перед подъездом я заметила чёрную машину. Сначала не придала значения: мало ли какие экипажи курсируют по Мараису, но, когда я уже заходила в квартиру, дверь остановила чья-то нога. Сведя брови в недовольстве, я проследила за ногой и увидела обеспокоенное лицо Кристы, которое я меньше всего хотела бы видеть.

— Офелия, послушай! — голос дрогнул.

— Нам не о чем говорить, Кристана, — я попыталась навалиться на дверь, заставляя её убрать ногу, но она не уступала.

— Я многого не знала… и не знаю до сих пор, — в её голосе звучало отчаяние, — но я могу объяснить! Я расскажу всё, что знаю. Только впусти меня!

Мгновение я удерживала дверь, но потом выдохнула и отступила. Не удостоив её взглядом, прошла вглубь комнаты и, положив коробку с платьем на диван, подошла к столику у окна. Хрусталь графина холодил пальцы; я налила воду и сделала неторопливый глоток.

— Я тебя слушаю, — произнесла я, не скрывая недовольства.

Криста прикрыла дверь и облокотилась о неё, словно собираясь с силами. Рыжие волосы упали на лицо, глаза скользнули вниз, к полу.

— Я не могла сказать раньше, да и теперь… всё это опасно. Но мысль, что ты тихо меня ненавидишь, — она подняла на меня влажные, затуманенные слезами синие глаза, — жжёт меня сильнее, чем молчание. Я знаю лишь вершину айсберга, Офелия. Что-то подсказывает мне: она очень страшный человек.

Я поставила стакан, сделала пару шагов ближе, и мой вид ясно выражал недовольство. Криста, заметив это, всё же подошла к дивану, сокращая расстояние между нами, и, словно боясь моего равнодушия, заговорила торопливо, умоляюще:

— Как-то раз я оказалась на закрытом ужине в особняке Марксов. Там были Ольгард, инвесторы, что согласились вложиться в его проект, Жизель… и Нивар. Мне отвели роль девочки на побегушках, а позже — развлечения для одного из гостей. Тогда я ещё думала, что Жизель поднялась с самого дна — торговала собой, открыла клуб, а уж потом через Маркса пробилась наверх. Но на том вечере я поняла другое. Жизель никогда не была нищей, — я почувствовала, как пальцы сами собой сжались в кулак. — Маркс твердил о какой-то её жизни «до переезда в эту страну», но говорил намёками, словно все присутствующие уже знали. А потом, осоловев от крепкого вина, пробормотал, что прожил бок о бок более двадцати лет «с этой женщиной»…

Значит, он не просто развлекался с моей матерью — он делал это за спиной собственной жены. А та, узнав о Ровене, решила сблизиться с ней. Но зачем? Моя мать и так осталась ни с чем. Какой смысл в подобной «дружбе»? Что это было — жалость, холодный расчёт, или изощрённая форма издевательства? И ещё страшнее вопрос: почему Жизель сохранила мне жизнь? Почему не выкинула во младенчестве на грязную мостовую, как делают с ненужным бременем?

Вместо ответов в груди росла тяжесть, будто кто-то неведомый медленно и неотвратимо наполнял её свинцом. Вечерами, когда ветер трепал занавеси у окна, мне чудилось, что он приносит с собой шёпот — отголоски чужих тайн, скрытых когда-то и теперь догоняющих меня. Я понимала: моя жизнь сплетена с узами, о которых я и не догадывалась, пока не столкнулась с их горькими последствиями.

Мать жила в собственном мире боли и предательства. У неё не было ни сил, ни желания делиться этим. Быть может, она искала утешение в дружбе с женой того человека — надеялась найти объяснение, ключ к тайне, скрытой под многослойной сетью лжи. Но как могла она доверять той, кто сама была частью обмана?

— Это всё, что я знаю, Офелия… всё, — всхлипнула Криста и буквально рухнула на диван, закрыв лицо руками.

Я закатила глаза, налила в стакан ещё воды и опустилась рядом.

— Выпей. Переведи дыхание.

Шмыгая носом, она послушно взяла стакан и осушила его почти залпом. Я всмотрелась в её глаза — красные, полные слёз. Слова не могли её утешить. И тогда я просто обняла её, позволив этому жесту сказать за меня всё остальное. Криста уткнулась в моё плечо, её всхлипы глухо отдавались в груди, а я молчала, подбирая в голове слова, которые хотя бы немного вернули бы ей покой.

— Мне… правда жаль, — наконец прошептала она. — Я хотела узнать больше, прежде чем говорить тебе хоть что-то…

Мои объятия вызвали новый поток слёз. Она прижалась ко мне крепче, и мы застыли в этой странной тишине — с примирением и болью вперемежку.

— И ты меня прости, — выдохнула я. — Не следовало делать поспешных выводов. Но впредь… рассказывай мне всё сразу, даже если не понимаешь до конца. Будем разбираться вместе.

Криста вытерла слёзы и кивнула — молча, по-детски покорно.

Когда она успокоилась, я поделилась с нею тем, что случилось со мной за время нашей разлуки. Лишь о наследнице и моих странных обмороках перед её картинами предпочла умолчать.

Мы проговорили несколько часов — так, как в старые добрые времена, когда ещё не было между нами тайн и мрака. За окнами сгущался вечер. Закат багровел на горизонте, окрашивая улицы в цвета жара и крови. На улице становилось прохладно, листья тихо шелестели под ногами прохожих, вдали шумели моторы, а из другого конца квартала тянулось неясное гудение города.

Я и не заметила, как пробило время собираться на бал. Криста тоже получила приглашение, и ей пришлось уйти, чтобы готовиться к вечеру.

Как только я осознала, что осталась одна в апартаментах, в сердце возникло легкое, щемящее волнение. Близился момент, когда мне предстояло вновь предстать перед толпой, танцевать, видеть знакомые лица и прятать от них всё, что терзало меня изнутри. Я подняла взгляд на окно: небо с одной стороны уже окрасилось в глубокие синие тона, а звёзды, словно нетерпеливые свидетели, одна за другой начинали мерцать на фоне ночи. Мне хотелось верить, что этот вечер станет особенным — таким, который невозможно будет стереть из памяти.

На днях Лоренц сообщил, что станет кавалером Агнесс. Он просил прощения, что не сможет сопровождать меня, но я не держала обиды. Я слишком хорошо понимала, что значит для княжны её первый выход в свет, и как необходима ей его поддержка. Особенно если учесть, что чувства Агнесс к нему не были тайной — я могла представить, какой радостью для неё стала эта новость.

А вот для меня всё складывалось иначе. В свете, где я теперь вынуждена вращаться, не было принято девушке приходить на бал в одиночестве. Это наверняка породило бы шёпот и пересуды, и кто-то непременно вспомнил бы отметил мою новую реальность — девочку мадам Жизель, возомнившую о себе слишком много. Можно было пойти с Кристой, но её близость к Жизель делала это невозможным: появиться рядом — значило вызвать ненужные подозрения.

Оставался только Нивар. Я знала, что он будет на балу — Винтерхальтер-старший уговорил Маркса провести праздник во дворце, и правая рука регента не могла отсутствовать там, где будет сам регент. И всё же рука моя так и не решилась написать ему письмо. Слишком унизительно — звать кавалера женщине. Но что-то ещё удерживало меня — его молчание.

За всю последнюю неделю он не объявился. Я не видела его во дворце, пока мы с Лоренцом готовили залу, и эта тишина не давала мне покоя. В памяти всплыла картина из комнаты Агнесс — его влажные от слёз глаза на холсте, затянувшие меня в какую-то запретную, неразрешимую близость. Это воспоминание было больно-сладким, и именно оно тянуло меня к нему, разрывая пополам.

Я стояла у окна, глядя в холодный небосвод, и чувствовала, как сердце колотится всё быстрее. Казалось, каждый вдох наполнен его отсутствием. Я знала: не нужно долгих лет, чтобы распознать то, что между нами есть нечто большее. Но его молчание… оно жгло сильнее любого признания. И каждый сгусток разочарования оседал во мне, как камень, пока я так и не решилась, что делать дальше.

Спустя час я сидела на кровати — собранная, словно к походу, и готовая покорять дворец. Волосы, которые я привыкла носить распущенными, ныне были стянуты в строгую низкую причёску, скреплённую двумя тонкими шпильками, украшенными драгоценными камнями. Ноги отказывались повиноваться, будто налитые свинцом, и каждая мысль о предстоящем пути сжимала грудь ледяным обручем.

«Не бойся», — произнёс где-то внутри настойчивый голос. Я не знала, что ему возразить. Он был прав, и всё же страх перед неизвестностью — пойти туда одной, не выдержать, не справиться и сбежать — сковывал сердце.

На прикроватном столике лежали крохотные карманные часы; их звонкая стрелка отсчитывала моё малодушие. Я назначила себе срок: если через четверть часа я всё ещё останусь здесь и продолжу жалеть себя, то уже никуда не пойду; но если осмелюсь подняться — то судьба поведёт меня дальше. Пусть будет, что будет. Если Нивара не окажется дома — я выдохну с облегчением и сохраню лицо; а если он там… что ж, тогда проблемы придётся решать по мере их появления.

Собрав остатки воли, я поднялась с кровати, шурша подолом платья, словно выходя на бой. Каждый шаг к двери был тяжёл, но за порогом начинался новый мир, и эта мысль придавала сил. Я глубоко вдохнула — холодный воздух обжёг лёгкие, и рука легла на холодную ручку.

С короткой, почти военной решимостью я захлопнула дверь за собой и, не позволяя себе колебаться, села в машину, что повезла меня к особняку графа Волконского.

Ногти нервно выбивали ритм по мягкой кожаной обивке сиденья впереди. Смущение парализовало всё тело: я чувствовала себя на редкость глупо. Чем ближе машина подъезжала к его поместью, тем сильнее выступала испарина на ладонях, а вдоль позвоночника пробегала дрожь, будто холодная струя. Возврата уже не было. В голове вихрем проносились десятки сценариев — и все они заканчивались одним: насмешливым лицом Нивара. Но что-то внутри меня упорно тянуло к нему, сильнее разума и страха.

Сердце билось в такт с пальцами, когда передо мной выросли массивные ворота, увитые ярко-зелеными листьями плюща, которые я не заметила в первый раз. Их вид был одновременно прекрасен и устрашающ: словно они охраняли не дом, а тайну.

Когда я ступила во двор, меня окутал густой запах свежескошенной травы, в который вплелись тонкие ноты еще цветущего сада. И тут ко мне навстречу, торопливо, с радостью, выбежала экономка — её образ был так же неизменен, как и сам этот дом.

— Елена, здравствуй! — её ладони теплом заключили мою руку.

— Здравствуй, милая! — в её голосе звучала искренняя радость, и я невольно улыбнулась в ответ. Это тепло казалось особенно ярким контрастом к холодной сдержанности её хозяина. — Граф предупреждал, что вы заедете.

— Предупреждал? — мой вопросительный тон остался без внимания. В её глазах мелькала лишь спешка: список обязанностей явно не позволял ей отвлекаться на лишние объяснения.

Я шагнула внутрь — и словно сама структура дома замерла. Под блеском светильников пол коридора сиял, словно зеркало; на окнах тяжелыми складками висели шторы; по лестнице с широкими ступенями тянулась ковровая дорожка. Запах старого дерева, исходящий от массивной мебели, был всё тем же. И вместе с воспоминаниями обо мне самой прежней, он медленно вытеснял страх, уступая место любопытству и… едва ли не восторгу.

С момента последнего моего визита, случившегося после убийства императора, здесь не изменилось ровным счётом ничего.

Елена скрылась наверху, должно быть, уведомить Нивара о моём прибытии. А я вдруг заметила букет ирисов на небольшом столике у лестницы. Их ярко-сиреневые лепестки с белыми сердцевинами сияли в полумраке, как огни. Я склонилась ближе, откидывая прядь за ухо, чтобы вдохнуть их аромат.

Он был настолько густым и сладким, что почти задушил. В одно мгновение мне показалось, будто дыхание остановилось. Запах пронизывал всё: лёгкие, кровь, сознание. Я ощутила, как он постепенно затмевает разум — будто невидимая сеть сомкнулась вокруг меня.

Процесс так поглотил меня, что я не услышала, как на предательски тихой лестнице появился хозяин особняка. Его шаги, привычные к тишине, скользили по ступеням, как шёпот призрака. И вдруг — он уже здесь.

Нивар стоял в полутени, но даже в полумраке его фигура выделялась — безупречный силуэт в тёмном сюртуке, с галстуком-бабочкой, затянутым настолько идеально, что если бы я подошла к нему с линейкой, то там бы не было отклонения. Всё в нём — от осанки до блеска начищенных ботинок — говорило о власти, но не грубой, а той, что исходит изнутри, как холодный свет газового фонаря в зимний вечер.

Его лицо, строгое, с резко очерченным подбородком и тонкими губами, вдруг озарилось улыбкой — не широкой, а такой, что начинается в глазах, в уголках, и только потом касается губ. Улыбкой, в которой смешались удивление, насмешка… и что-то ещё. Что-то тёплое, почти человеческое.

Он медленно спускался вниз, поправляя воротник рубашки — жест, ставший мне уже знакомым, будто он всегда передо мной прикидывался случайным прохожим, а не хозяином этого дома, полного недоговоренностей. Его взгляд скользнул по мне — и я почувствовала, еще не зная, откуда это ощущение, как по спине пробежал лёгкий холодок, будто кто-то провёл по коже ледяным пером.

Он подошёл ближе. Слишком близко.

И тогда — снова. Его пальцы, холодные, как серебро в полночь, коснулись моей височной пряди, отвели её за ухо. Движение было медленным, почти ритуальным. Он наклонился — и вдохнул.

Запах цветов? Или… мой?

Я вздрогнула. Не от страха — от острого, почти болезненного осознания: он чувствует меня.

Но не отстранилась. Только повернулась к нему — и в этот миг оказалась так близко, что различала тень ресниц на его щеках, дрожь в уголке губ.

— Ты пришла, — произнёс он. Голос — низкий, с лёгкой хрипотцой, будто он не говорил целый день. В нём — удивление. Ирония. И что-то ещё. Что-то, что заставило моё сердце на миг замереть.

Я могла бы ответить остроумно. Могла бы улыбнуться. Но слова застряли в горле, как шипы. Только кивнула — и в этот момент все глупые сценарии, что я прокручивала в голове, рассыпались в прах. Осталось только это: он — здесь. Я — здесь. И мир, застывший на мгновение, больше не имел значения.

— Здравствуй, — прошептала я.

Голос дрогнул. Глаза распахнулись — слишком широко, как у ребёнка, пойманного на воровстве вазы с печеньем. Губы сами собой приоткрылись — и я тут же прикусила нижнюю, пытаясь скрыть волнение.

Крупица радости, которая была вложена в это простое слово, не была вежливостью. Я была искренне рада видеть его в здравии и хорошем настроении, особенно после картины в комнате у Агнесс.

Неумолимое желание коснуться его, обнять, будто мы были старыми друзьями, резко посетило меня. Не могу сказать точно, что я чувствовала в этот момент. Мне было очень странно и одновременно приятно. Будто я испытывала нечто новое. Хотелось поделиться с ним той бурей необъяснимых эмоций, что захватила меня, но все непонятные моменты, которые блуждали вокруг нас, не позволяли показать мне истину.

В его глазах засверкала укоренившаяся игра, и на мгновение мне показалось, что время остановилось. Я могла посчитать каждую тихую долю секунды, которые мы проводили в этом мгновении тишины, где существовали только мы двое.

Я могла бы сосчитать каждую долю секунды. Каждое биение своего сердца. Каждый вдох, что он делал — всё громче, всё ближе.

Нивар слегка наклонился. Его дыхание коснулось моей щеки — тёплое, но в нём чувствовался лёгкий привкус лаванды и табака. Мои лёгкие сжались, как будто кто-то сжал их рукой.

— Ты пахнешь… как утро в саду, — произнес он тихо, и я ощутила, как на моих щеках зарывается жара.

Я не знала, как ответить, слова застряли в горле, превращаясь в маленькие, несмелые желания

Это просто слова. Он говорит их всем. Это — часть игры. А я снова подыгрываю. Дьявол. Почему так хочется верить?

Слова снова застряли. Но я не искала их. Вместо этого — посмотрела ему в глаза. В эти глубокие, тёмные хризолитовые озёра, где, казалось, можно было утонуть. Я хотела разгадать их. Хотела понять, кто он на самом деле: хозяин, тиран, больной человек… или просто одинокий мужчина в огромном доме?

Окружающий мир растворился. Остались только мы — в пузыре тишины, где существовали лишь его холодные пальцы, мой трепет и это странное, необъяснимое притяжение.

Нивар немного отстранился и, как будто с трудом отрываясь от этой близости, тихо улыбнулся — улыбка, которая обещала больше, чем могла выразить.

«Это невозможно, — пронеслось в последний миг. — Это не по-настоящему. Это — иллюзия. и я ведусь, черт возьми. Но… хоть бы ещё минута. Хоть бы ещё одно мгновение — и пусть всё это будет правдой».

Его зелёные глаза — холодные, как весенний лёд на пруду у имения — медленно путешествовали по моему лицу, будто оценивая каждую черту, каждый намёк на эмоцию. Он смотрел не просто внимательно — жадно, как будто пытался прочесть в моём взгляде то, что я не осмеливалась произнести вслух. Вот его взгляд задержался на глазах, скользнул к подбородку… и остановился на губах. Долго. Слишком долго.

Нивар всё ещё молчал. Ни слова. Ни жеста, кроме этого пронзительного, почти физического взгляда. Воздух между нами стал густым, как старое вино. Я почувствовала, как щёки начинают гореть, и, чтобы хоть как-то разрядить эту тягучую тишину, я просто улыбнулась. Легко. Невинно. Как будто ничего не значило.

Мы выпрямились — и в этот миг я почувствовала, как сердце сжалось, а потом начало биться чаще. Он смотрел на меня сверху вниз — не потому что был высок, а потому что ставил меня в это положение. Взгляд его был тяжёлым, оценивающим, почти… раздражённым.

Он словно был недоволен тем, что я так поздно объявилась и сообщила ему о своем намерении пойти с ним на бал. Или просто недоволен моим визитом в принципе?

— И выглядишь, как цветок эдельвейса, Офелия, — произнёс он наконец, и голос его прозвучал, как шёпот шелка по мрамору.

Он взял мою руку — медленно, почти торжественно — и поднёс к губам. Но не просто поцеловал. Нет. Он целовал каждый палец — один за другим, с такой преднамеренной медлительностью, что по коже пробежал мурашками лёгкий озноб. Я попыталась отвести взгляд, уставиться в пол, на узор паркета, на свет газового канделябра… но он не отпускал. Не отпускал ни руки, ни взгляда.

— Рад видеть тебя в хорошем расположении духа, — добавил он, и в этих словах не было ни радости, ни тёплого приветствия. Была игра. Игра, в которой я не знала правил.

— Елена сказала, что ты ожидал моего визита, — мой голос прозвучал чуть острее, чем я планировала. — Что это значит?

Он усмехнулся. Не улыбнулся — усмехнулся. Лёгкая, самоуверенная, почти презрительная кривая губ. Его взгляд стал жёстче, острым, как лезвие бритвы. Мальчишеская мягкость, что мелькала в нём раньше, исчезла. Передо мной снова стоял хозяин — холодный, отстранённый, недоступный. Каменный.

Он слегка прищурился — и в этот миг я поняла: он смотрит на меня, как на ребёнка. На глупую девочку, что осмелилась заговорить с ним на равных.

— О, Елена всегда была слишком болтлива, — ответил он с ленивой улыбкой, чуть отстранившись, чтобы заглянуть мне прямо в глаза. Они сверкали, словно мокрые изумруды в осеннем свете — притягательные, но полные тайн. — Просто… она чувствует, что между нами есть нечто особенное.

Я усмехнулась. Коротко. Горько.

Что? Что особенного? Взгляды? Прикосновения? Эти соревнования, где я всегда проигрываю? Или то, как моё сердце сжимается, когда он рядом — и как я ненавижу себя за это?

— Значит, ты ждал меня, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. Но внутри всё перевернулось от осознания того, что он не был против моего прихода.

— Твой щенок сегодня занят, как и подруга. Не будем углубляться в подробности, — его слова прозвучали как пощёчина. Я резко выдернула руку, раздражённо посмотрела на него, но не успела возразить, как он добавил: — Я — твой единственный шанс появиться на балу без укоризненной сплетни.

Я застыла. Ещё миг назад мне казалось, что я готова простить ему всё и увидеть в нём нечто большее. Но вот — снова. Он разбивает мои иллюзии, как тонкое стекло, и делает это с той самой насмешливой улыбкой, в которой не было тепла. Только огонь искрящихся глаз.

Я глубоко вдохнула.

Поправила складку на платье, проверила шпильку в волосах — маленькие жесты, чтобы вернуть себе контроль. Чтобы напомнить себе: я не маленькая девочка, с которой можно играть.

Ты не сломаешь меня, Волконский, — подумала я, глядя ему прямо в глаза. Даже если я дрожу. Даже если сердце бьётся, как будто впервые. Даже если… я всё ещё хочу верить.

— Ты действительно думаешь, что я позволю тебе так обращаться со мной? — в моем голосе проскользнула холодная уверенность.

Нивар приподнял бровь и, кажется, даже заинтересовался. Его взгляду не удавалось скрыть легкого удивления, что только разжигало мой внутренний протест. Я знала, что должна быть сильной, но чувства путались в голове, и, казалось, ярость преодолела разум.

Я отвернулась, чтобы не видеть его самодовольное выражение лица. В этой ситуации не было победителей, но я точно не собиралась быть жертвой. Лишь томительное молчание подтверждало, что линия, разделяющая нас, стала заметнее. В этом противостоянии кто-то один должен был отступить, и я решала, что это буду не я.

— Ты… — я почувствовала, как лицо наливается краской. Хотела развернуться и уйти, чтобы не слушать его язвительность, но он поймал меня за запястье.

— Ты прав, — выдохнула я, хотя эти слова давались с трудом.

Нивар лишь усмехнулся, словно мои слова были всего лишь забавной игрой, а не попыткой остановить его напористость. Его уверенность раздражала меня, и я вдруг поняла, что терять больше нечего. Я сделала шаг вперёд, вытянула шею и вгляделась в его глаза. Может, это была моя ошибка, но в этот момент я ощутила некую силу, которую сама в себе не подозревала. Нивар определенно удивился такому ответу, но руку не убрал.

— Ты — мой запасной вариант, так что хочешь иди со мной, хочешь не иди — мне все равно, — я старалась выглядеть уверенной, мне хотелось задеть его так же, как он постоянно цепляется ко мне, но, судя по появившемуся огоньку в его глазах, его это только раззадорило. — Так что схорони свою самоуверенность и не думай, что я одна ни с чем не справлюсь! Мне плевать, какие сплетни могут последовать. У меня были проблемы и похуже парочки светских львиц с языком без костей!

Моя рука обрела свободу сразу, после этих слов, но мы еще долго стояли и сверлили друг друга взглядом. Повисло неловкое молчание, затем он коснулся пальцами переносицы и надменно произнес, прикрывая глаза и расплываясь в улыбке:

— Я всё ждал, когда ты покажешь зубки. А то уж больно всё гладко складывалось.

Его улыбка стала шире, и я поняла: он воспринимает это как новый виток игры.

Азарт накатывал и на меня, смешиваясь с гневом и странным предвкушением. Может, я и противоречила сама себе, но терять лицо было нельзя.

— Если ты хочешь увидеть мои зубки, придется немного постараться, — произнесла я с ухмылкой, придавая своему голосу легкость.

Сложность была в том, что каждая искра между нами могла превратиться в пламя. Я чувствовала, как в достаточной близости от него установка на игру становится частью меня. Может, я и рисковала тем, что вскоре потеряю все, но обратного пути не существовало.

Граф обошёл меня, не удостоив даже беглого взгляда, и направился к выходу. Я осталась на месте, лишь проследила за его удаляющейся фигурой: прямая спина, руки за спиной, шаг — ровный, как метроном. Каждое движение — контроль. Каждое мгновение — напускная дымка.

Но стоило ему скрыться за углом, как из тени выскользнула Елена.

Она подбежала ко мне, дыша часто, глаза расширены, лицо — белое, как салфетка на чайном столе. Всё в ней кричало: я слышала. Я всё слышала.

— Не принимай близко к сердцу, душенька, — прошептала она, касаясь моего плеча. Её ладонь была тёплой, но дрожала. — Наш граф… в последнее время весь на нервах.

Она ласково поправила мне прядь волос — жест, почти материнский. Но в её глазах читалась не просто забота. Читалась тревога.

— На самом деле… он очень ждал твоего визита, — добавила она.

Я посмотрела на неё с недоверием, и она тут же перешла на шёпот:

— Да-да, моя дорогая. Он всю неделю писал письма с твоим именем и рвал их, бросая в корзину. Видела собственными глазами.

Слова повисли в воздухе.

Слова Елены звучали так убедительно, что напряжение стало медленно отпускать, но лишь отчасти. В груди всё ещё тяжело пульсировало сомнение: Нивар Волконский? Ждал моего визита? Почему же тогда каждое его слово было острее ножа, а каждый взгляд холоднее ветра за окнами? Разве так встречают того, кого действительно ждут?

Елена, заметив моё смятение, приподнялась на носочки, будто пытаясь заглянуть мне в душу.

— Понимаешь, он… человек сложный, — прошептала она. — За этим суровым фасадом — страхи. Сомнения. Он не умеет… быть открытым. Особенно с женщинами. Это всегда было его слабостью.

Я сжала губы.

Её слова, тёплые и добрые, должны были утешить. Но вместо этого они усугубили хаос внутри.

Страхи? У него?

Я вспомнила его глаза. Зелёные. Холодные. Но в них — всегда что-то. Мелькание. Тень. Как будто за льдом — бьётся пламя, которое он боится показать.

Елена, словно чувствуя, что я на грани, мягко коснулась моей руки.

— Не теряй надежды, душка, — напутствовала она. — Порой нужно лишь немного времени… чтобы глыба льда растаяла. Дай ему понять, что ты рядом.

Я кивнула, поблагодарив её, хотя внутри не верила до конца. Лёд тает… но развемне не будет больно, если окажется, что это вовсе не лёд, а камень?

Елена чуть подтолкнула меня к выходу. На дворе пахло мокрыми листьями, небо было низким и серым, а возле ворот уже ждала машина. Дверцу держал лакей, и это молчаливое ожидание только усиливало ощущение неизбежности. Я сделала глубокий вдох, собрала силу воли и, стараясь не выдавать смятения, подошла к машине. Сев рядом с Ниваром, я демонстративно расправила юбку и поправила её с таким видом, будто тем самым ставила границу между нами.

В салоне стояла тишина, нарушаемая лишь ровным гулом мотора. Сквозь идеально чистое стекло мелькали огни особняка, и он, казавшийся ещё недавно пристанищем, теперь выглядел чужим, будто из другого мира. Я смотрела вдаль и ловила себя на том, что не могу отделаться от мысли: сегодня всё изменится.

Я чувствовала, что этот бал произведёт еще больший фурор, чем мы с Лоренцом предполагали. Помимо девушек, приглашения получили и молодые ребята из знатных семей, а также двое ребят из школы, между которыми, уже исключая Агнесс, я выбирала для спонсорства — Адриан и Генри. И, если первый расплылся в довольной улыбке от нашего визита и без раздумий пообещал быть звездой вечера, то безэмоциональность Генри вызвала у нас с Лоренцом несколько вопросов.

Машина двигалась медленно — впереди образовалась пробка из экипажей и автомобилей, тянущихся к центру, ко дворцу. Нивар, не поворачиваясь, попросил водителя включить радио. В динамике зазвучала мелодия. Она словно приоткрыла во мне ту дверь, за которой я прятала сомнения и страхи. Я отвернулась к окну, чтобы скрыть новые эмоции, чтобы он не увидел, как дрогнули мои ресницы. За стеклом дрожали огни фонарей, мокрые улицы блестели, будто устланы ртутью, а ветер срывал листья с деревьев и швырял их на дорогу, образуя нам подиум до дворца.

Мы ехали молча. Нивар сидел неподвижно, подперев подбородок рукой, и смотрел в темнеющий город — жест, который я уже, казалось, знала: он думает. Взвешивает. Сопротивляется. Вторая его ладонь безжизненно лежала рядом со мной, и эта близость резала сильнее любого слова.

Вспомнив слова Елены, я смягчилась и злилась меньше, чем полчаса назад. Если бы я не была уверена, что он не захочет видеть меня, я бы не приезжала, но что-то явно было настроено именно на такой исход событий.

Если бы он не хотел видеть меня… я бы не приехала. Но он не сказал «не приезжай». Он не закрыл дверь. Он просто… не открыл её сам.

Отвернувшись к окну, я положила свою ладонь поверх ладони Нивара, молча поддерживая его, чтобы у него не случилось за эту неделю. Мужчина медленно и удивленно развернулся ко мне, но я не стала отстранять взгляд от окна, видя только краем глаза, что застала его врасплох. Только я успела внутренне отпраздновать маленькую победу, как он вытащил свою руку из-под моей и положил сверху, сжимая. Слишком крепко, слишком серьёзно, словно хотел этим молчаливым жестом сказать больше, чем осмеливался словами.

Тепло его ладони растекалось по телу, разгоняя холод улицы и недавнюю обиду. Я потянулась свободной рукой и коснулась его запястья, ощущая трепет его кожи. В тот же миг он посмотрел прямо на меня. В его взгляде отражалось удивление — и… желание. Глупости… он играет, а я теряю самообладание. Нужно держаться. Нужно… но почему же я не могу?

Машина дрогнула и пошла быстрее — пробка позади. Я ожидала знакомого пути ко дворцу, но улицы за окнами оказались другими. Узкие, тёмные кварталы, резкие тени фонарей, чужие фасады домов. Я настороженно посмотрела на Нивара.

— Дорогу к дворцу перекрыли митингующие, — бросил водитель в зеркало заднего вида, заметив моё беспокойство. — Объедем толпу.

Мы уверенно мчались по новым, незнакомым улицам, и я чувствовала, как внутри меня нарастает тревога. Ближайшие кварталы кардинально отличались от тех, что я помнила. Громкие крики и звуки целой толпы доносились снаружи. Несмотря на высокие стекла, было слышно, как митингующие требованиями насыщают воздух. Я попыталась сосредоточиться на лицах прохожих за окном, но ни одно из волнений города не укладывалось в привычные рамки.

Я пыталась разглядеть выражение лица Нивара, чтобы понять — переживает ли он это так же, как и я? Но он оставался холодно-спокойным, и это, на удивление, лишь усилило тревогу. Конечно, что еще стоило ожидать от преемника Маркса, для которого заводы, которые послужили катализатором всех перемен, были даны, считай, в наследство.

Я закусила губу и решила не задавать лишних вопросов, хотя мысли метались в голове, как яркие кометы, оставляя за собой тревожные следы.

Я откинулась на спинку сиденья и смотрела вперёд через лобовое стекло. Его ладонь всё ещё крепко держала мою, не отпуская, будто напоминая: я здесь, рядом. Но мне вдруг подумалось о толпе за окнами: о работягах, чьи крики доносились до нас, о том, как меняется жизнь каждого из них. Эти голоса — надежда, отчаяние, злость — сливались с ревом мотора и звучали как предвестие нового мира.

Нивар заметил, что моё дыхание стало неровным, и крепче сжал мою руку. В этот миг я впервые почувствовала в его прикосновении не только силу, но и желание защитить.

И вдруг — на пустой дороге впереди показались огни. Навстречу нам шла машина.

Шофёр ударил по тормозам и резко вывернул руль вправо. Наш автомобиль резко занесло, кузов заскрипел, и меня бросило в сторону Нивара. Он мгновенно прижал меня к себе, закрывая плечом, словно от пули.

Время словно рассыпалось на осколки. Сердце колотилось в унисон с воем двигателя. Я взглянула на Нивара: его лицо было напряжённым, глаза сосредоточенно следили за дорогой. Спокойствие обманчиво — я чувствовала, как на нём, под этой маской, давит всё то же самое напряжение, что и на меня.

Машина выровнялась. Мы снова летели по трассе. Я едва успела выдохнуть с облегчением, как впереди возникли массивные фары. Грузовик.

Секунда — и он был уже слишком близко.

Удар разорвал ночь, словно раскат грома в пустом небе. Железо смялось с лязгом, от которого в ушах звенело. Боковые стёкла взорвались хрустальной крошкой. Тело бросило вперёд, и мы, словно игрушки, лишённые воли, перевернулись вместе с машиной. С каждой новой перевёрнутой секундой я всё отчётливее понимала — мир рушится прямо сейчас, и мы летим вниз, в его обломки.

Внутри машины стояла давящая тишина, нарушаемая лишь отдалённым треском искорёженного металла. Голова гудела, мир расплывался, словно за мутным стеклом. Первое, что я ощутила, — холод железа, впившийся в шею, и липкий страх, расползающийся по телу.

Я попыталась пошевелиться — и тут же пронзила боль. Казалось, что кости мои превратились в осколки стекла, готовые разлететься от любого движения. Это была не привычная боль от ушиба или удара о дверной косяк — она была иной, чужой, мучительной, будто кто-то сжал меня изнутри ледяными клещами. Слёзы жгли глаза, и я прикусила губу до крови, лишь бы не закричать.

Воздух будто сгущался, и каждый вдох давался всё тяжелее. Только тогда я поняла, что лежу под телом Нивара. Его грудь с трудом приподнималась, дыхание было хриплым, рваным. Паника захлестнула меня, когда что-то холодное и влажное скользнуло по моей шее. Я повернула голову и увидела его руку, залитую кровью.

Нивар застонал, попытался подняться, но силы явно покидали его. Его лицо было в крови и выдавало весь спектр внутренней боли, которую он переживал сейчас, однако, несмотря на это, он все равно старался использовать все свои оставшиеся силы и потянулся к двери, дергая за ручку.

Я не знала, что делать и как помочь ему. У меня не было даже возможности открыть дверцу машины, потому что была прижата. В любой другой миг я, может быть, нашла бы в себе иронию — оказаться так близко к нему, почти растворённой в его тепле. Но сейчас эта близость была ловушкой. Даже если бы дверца поддалась, я не знала, хватит ли у меня сил встать.

Оставалось одно — ждать. В конце концов, Нивар должен был понять, что у нас не получится выбраться из этой машины без посторонней помощи.

Я изо всех сил заставила себя не поддаваться отчаянию. Обстоятельства, в которых мы оказались, не оставляли места для паники — мне требовалось собраться. Я чувствовала, как внутри меня пробуждается стойкость, несмотря на страх. Нивар дышал. Его грудь медленно поднималась и опускалась — и это было моей надеждой.

Святой Род будто услышал мои мысли и перед моими глазами показались чьи-то ноги в тяжелых ботинках. Под ними громко хрустели осколки — все что осталось от машинных стекол. Мужчина опустился на корточки и осмотрел наше положение. Его немолодое лицо, покрытое многочисленными морщинами и шрамами и скрытое за седой бородой, выглядело пугающе серьезным.

Дёрнув за дверную ручку несколько раз, он быстро понял: просто так нас не вытащить.

Буквально через секунду в руках мужчины блеснул лом — и во мне вспыхнула надежда, такая отчаянная, что она казалась почти безумием. Последние минуты вместили столько боли и ужаса, сколько не вмещала вся моя прежняя жизнь. Я смотрела мутными глазами на железо в его руках и понимала: это единственный шанс выбраться из капкана. Каждое мгновение тянулось, как вечность.

Мужчина уверенно работал ломом, раздвигая острые края металла, что грозили порезать нас при малейшем движении. Сердце билось так сильно, что я слышала его гул в висках, словно набат. Каждый скрежет металла отдавался во мне пугающе громко.

Нивар приподнялся, и незнакомец смог вытянуть меня наружу, схватив меня под подмышки. Я ощутила под собой мягкую землю, влажную и холодную, и этот контраст с железным каркасом машины был почти нереальным. Лежа на траве, я пыталась почувствовать, слушается ли меня тело. Всё внутри отзывалось болью, но сильнее всего резало бедро. На мелкие ссадины и порезы я не обращала внимания: сама я казалась себе сломанной, слабой, почти безжизненной.

Я закрыла глаза и сосредоточилась на дыхании, стараясь не поддаться панике. Каждый вдох приносил боль, но вместе с ней — крохотное подтверждение: я жива.

Открыв глаза, я увидела, что вокруг — пугающая пустота. Дорога была мертва: ни машин, ни людей. Только густой лес, темневший в сумерках, да грузовик с погасшими огнями. Его разбитая морда светилась одной уцелевшей фарой, будто глазом чудовища. Наш шофёр застрял в стекле, безжизненный, и это зрелище я не могла вынести дольше нескольких секунд.

Запах бензина смешивался с чем-то резким, сладковато-горьким, и от этого подступала тошнота.

Я перевела взгляд на мужчину, который теперь вытягивал Нивара. Его лицо было напряжено, щеки побледнели, а зубы впились в губы, словно в борьбе с болью. В груди сжалась тревога.

Я окончательно поняла, что дело плохо, когда мужчина, вытащив графа, приложил к его лицу какую-то тряпку, после которой тело Нивара обмякло, как мягкая игрушка. Я не могла отвести взгляд от этого ужасающего зрелища.

На тряпке темнел какой-то странный след, и от него будто исходил запах приторной химии. Мужчина спрятал её слишком быстро, будто боялся, что я успею что-то понять. Тишина вокруг стала почти звенящей, мир застыл.

Я замерла, сердце стучало в такт нарастающему страху — все вокруг будто остановилось. Я чувствовала, как холодный пот бежит по спине, а разум лихорадочно искал любые зацепки, чтобы объяснить то, что произошло.

Я хотела закричать, звать кого-то на помощь, но голос предал меня. Тело не слушалось. Силы кончились, и я обессиленно упала на холодную землю.

И тогда я увидела его взгляд. Он шёл ко мне, держа в руках моток толстой верёвки. На его лице расплывалась жуткая ухмылка — уверенная, самодовольная, хищная.

Сердце забилось сильнее, трепеща в хаосе моих мыслей. Я понимала, что он приближается, и его намерения не сулили ничего хорошего. Этот взгляд, наполненный мрачной радостью, заставлял меня дрожать от страха.

Я пыталась встать, но мои ноги не слушались. Разум метался между отчаянием и поиском выхода. Все те далекие моменты, когда я чувствовала себя сильной, казались лишь призрачными оставшимися огнями в темной бездне. Мужчина, словно хищник, растягивал миг, смакуя мою беспомощность.

Горло сжало так, что крик застрял внутри, хриплым комком, и тишина вокруг показалась вечной. Он остановился в шаге от меня, пальцы его обвили верёвку, как если бы это было оружие и трофей одновременно.

— Ты понимаешь, что это конец? — голос его был сладок и ядовит, будто он вкушал собственное могущество.

И в ту же секунду, когда наши взгляды столкнулись, мир потускнел. Всё закружилось в тусклой спирали, и я рухнула в беспамятство под оглушительный стук собственного сердца.

Открыв глаза, я осознала, что нахожусь в сыром, затхлом подвале, за тяжёлой решёткой. Каменные стены источали холод, такой пронзительный, будто он проникал прямо под кожу. Моё платье, некогда белое, теперь висело лоскутами, перепачканное кровью и грязью. Даже мысль о том, чтобы выбраться, не грела — силы таяли вместе с каждым ударом сердца.

Я обвела взглядом тесное пространство. Кричать не имело смысла — только привлечь чью-то нежеланную тень. В воздухе стоял запах плесени, ржавчины и чего-то ещё, металлического, почти сладкого, что лишь усиливало тошноту. Иногда до слуха доносился тихий шорох или скрип, и я не могла понять: это крысы, гнилое дерево… или шаги, скрытые во мраке?

Темнота была вязкой и плотной, словно сама тьма спустилась сюда, чтобы стать ещё одной стеной. Я прижалась спиной к камню, слушая собственное дыхание, тяжёлое и прерывистое, словно оно тоже было заковано в железо. Мысли метались, как мухи в запертой банке: кто меня сюда бросил? Зачем? За мутной завесой памяти шевелились обрывки последних событий, но ясного ответа не было. Я знала только одно: если останусь здесь — исчезну.

Попытка подняться обернулась ударом слабости. Голова закружилась, окровавленные ноги отозвались тупой ноющей болью, как будто каждая жила протестовала против движения. Казалось, что тело предало меня. Но оставаться неподвижной среди этого гниющего мрака было ещё страшнее.

Сквозь крошечное зарешеченное окошко, высоко под потолком, пробивался тусклый серый свет. Снаружи шуршали листья, скрипели старые деревья, и ветер доносил запах сырой осени. Но это не было свободой — лишь напоминанием о том, что мир живёт где-то там, за этими камнями и прутьями, а я — всего лишь тень, заключённая в клетку.

Каждый угол помещения тонул в полумраке, и в каждом мне чудилось что-то живое. Металлические прутья тянулись вверх, холодные и равнодушные, как символ недоступной воли. По полу пробегали сквозняки, от чего проносился табун неприятных мурашек вдоль всего тела. Я слушала, как собственное сердце гулко стучит в груди, и в этом звуке слышался вызов: оно всё ещё борется, даже когда разум тянет к отчаянию.

Каждый вдох был тяжёлым напоминанием о потерянной свободе, а каждая секунда — новой пыткой, растянутой до бесконечности.

К стенам узилища прилипали пыль и тени, оставляя следы забвения. В воздухе витала загнивающая надежда, а в груди раздавался глухой стук — это сердце всё ещё боролось, искажая тишину клеточного существования. Мысли, как тени, метались из угла в угол, пытаясь найти выход из своего пленения.

Каждый вдох был напоминанием о потерянной свободе, а каждая секунда тянулась, как вечность.

Я вновь предприняла попытку встать на ноги, но тут же почувствовала резкую боль в бедре, о которой я уже смогла позабыть. И все же мне удалось сделать несколько шагов, после чего я все же упала. Боль была невыносимой. Из глаз потекли слезы. Я попыталась встать, но не смогла. Это было скорее чувство общей беспомощности, руки опускались, дыхание становилось медленным. Слёзы сами потекли из глаз, руки бессильно опустились, дыхание стало медленным, вязким. Я будто медленно засыпала, но сердце билось громко, не позволяя окончательно утонуть во мраке.

Холод тяжелого металла на моей лодыжке привлек внимание и немного растормошил. Я еще раз дернула ногой, убедившись, что мне не показалось и начала всматриваться в темноту, из которой шла цепь.

Из затемненного угла мне померещилась чья-то тень. Подойдя ближе, тень откинула капюшон, и я смутно увидела лицо своей матери. То, которое я помнила, которое еще не было тронуто болезнью.

Слёзы хлынули с удвоенной силой. Мне стало стыдно за свою слабость: ведь она боролась до последнего вздоха, не позволяя себе сдаться даже тогда, когда всё вокруг рушилось. Моя мать всегда была сильной женщиной — с огнём в глазах, который не угасал ни в страданиях, ни в потерях.

И я… не имею права быть слабее.

Я попыталась проползти чуть вперед, и цепь на ноге натянулась, напоминая мне о том, что я привязана к этому месту, к этой тьме. Тень матери продолжала смотреть на меня, и в ее глазах виделось сочетание любви и горя. Я поняла, что мое смятение — это лишь отражение ее страданий. Я должна была быть сильнее, как она, но вместо этого я позволяла слабостям взять верх.

— Почему ты не пришла раньше? — прошептала я, но голос мой был тих, как шепот ветра.

В ответ на это она лишь наклонила голову, словно хотела сказать, что ждет меня, ожидает моего решения пройти через тьму. Я почувствовала, как в груди разгорается искра надежды, и, сжав зубы, я решила не поддаваться страху. Пора было освободиться.

Лязг цепей послышался в камере напротив моей, и я повернула голову на шум.

— О… фелия?..

Сдавленный шепот распространился эхом по всему подвалу, и, когда я повернула голову к матери, ее уже здесь не было. Может, я сплю, и мне снится страшное сновидение? Я замерла, сердце болезненно ударило в груди.

— Нивар? — горло саднило, во рту пересохло. Прильнув к железным прутьям, я вглядывалась во мрак передо мной и надеялась еще услышать голос, который позвал меня. — Нивар, ты здесь?

Тишина ответила мне глухим эхом, толкаясь в углах холодного подвала. Я ухватилась руками за холодные балки, и меня вновь охватило чувство безысходности. Где же он мог быть? Руки дрожали, и я попыталась успокоиться, прислушиваясь к звукам, которые могли бы выдать присутствие Нивара. Но единственным ответом было шипение сырости, стекающей с потолка.

— Нивар! — снова крикнула я, на этот раз с отчаянием, которое заставило меня почувствовать, будто всё уже потеряно.

— Офелия… я тут, — голос донёсся из темноты. Сначала дрожащий, слабый, но с каждой секундой становившийся увереннее. Судя по звуку, он также был прикован цепью к стене. — Посмотри на меня! Офелия, посмотри!

Смахнув слезы с глаз, я смогла поднять голову и высмотрела в свете луны безумно красивое лицо графа. Идеально прямой нос, ровный цвет лица — это произведение искусства даже не спрячешь за ссадинами и ушибами, которые обрамляли сейчас его лик. А глаза, эти прекрасные хризолитовые камни! Прежде я никогда не видела ничего подобного.

Мне расхотелось дышать, боясь спугнуть это видение. Мне стало до ужаса сложно отвести от него взгляд, но граф в ответ смотрел на меня, не разрывая этот тонкий образовавшийся контакт. В его взгляде читалась нежность, а затем — сожаление. Он улыбнулся, но эта улыбка больше походила на оскал раненого животного. Не в силах оторваться от его глаз, я молча смотрела в клетку напротив.

Граф никогда не выглядел так уязвимо, как сейчас, с цепью, скованной вокруг его лодыжки, но эта уязвимость лишь добавляла ему привлекательности. Каждый мускул на его лице говорил, что он был живым воплощением борьбы — страсти и боли, света и тени, заключённых в одном человеке.

— Все будет хорошо, слышишь меня?

В двери, что вела на свободу, послышался щелчок замочной скважины. Мерзкий скрип, сменившийся громким ударом о стену, который разнесся по всему подвалу, представил нам крупный силуэт, ростом, примерно, в два метра. Факел в его руке осветил все помещение, давая возможность рассмотреть все намного лучше. Где-то запищали крысы, остерегаясь яркого света, тени паутины легли на каменный пол.

Мужчина шагнул внутрь. Его лицо, резкое и суровое, прорезали глубокие морщины, будто борозды старой земли. Длинные седые волосы были стянуты в тугой хвост, а борода скрывала рубцы, из-за которых он напоминал боевого пса, выжившего в десятках схваток. Я узнала его: тот самый, что стоял на дороге, перед тем как тьма поглотила меня.

Он двигался медленно, но уверенно, будто каждый шаг имел вес. Огонь в его руках выхватывал из мрака ржавые цепи, бочки и каменные плиты, покрытые плесенью. Его глаза — два тлеющих уголька — скользили по подвалу, словно он что-то искал.

Жгучая ненависть поднялась во мне, перемешавшись с холодом страха. Мы не должны были оказаться здесь. Ни я, ни Нивар. Всё это было неправильно.

— Что тебе нужно от нас? — слова вырвались из горла почти рыком. — Если нужны деньги, скажи сколько и отпусти нас!

Он подошёл к моей решётке и ударил по прутьям так, что звон пронзил уши. Я невольно отпрянула. Наклонившись, он приблизил своё изуродованное лицо к моему. Запах перегара и гнилого дыхания ударил в нос, и я поморщилась, прикрывая рот и лицо рукой.

Мужчина расхохотался, гулко, с хрипом, снова ударил по железу.

— Деньги? — его голос был похож на ржавый нож, режущий слух. — Нет, девчонка. Я буду тебя пытать. Ты будешь кричать, но скажешь мне всё, что я хочу. И я не дам тебе умереть. — Смех сорвался у него с губ, трескучий, мерзкий. — Ты будешь умолять о смерти… умолять! — он откинул голову, снова засмеявшись, будто уже наслаждался предстоящим.

— Умолять о смерти? — мой ослабевший голос приобрел тень уверенности, хотя внутри всё клокотало. Я не собиралась поддаваться. В душе разгорался огонь, тусклый, но живой. — Ты не сможешь сломать меня, даже если будешь пытать всю ночь.

На секунду его глаза вспыхнули ярче, как будто он ждал именно этого ответа.

— О, как я люблю слушать такие слова, — прогоготал он, приближаясь, его дыхание слышалось, словно ветер в пустом коридоре. — Но ты не знаешь, что я способен сделать. И ты не представляешь, на что способен человек, когда теряет последние границы.

Я сжала кулаки, стараясь отвлечься от звука капающий воды, который величественно напоминал мне о времени, ускользающем вместе с надеждой. В голове мелькали мысли о свободе, о дневном свете, который никогда не видел этот подвал.

— Ты не сможешь запугать меня, — произнесла я сдержанно, хотя внутренний голос холодом скользнул внутри: он уже запугал.

— Ты не понимаешь, — он остановился и его голос прозвучал так, будто он был моим наставником, который пытался объяснить тяжесть жизни. Я почувствовала его взгляд. — Я могу заставить тебя желать именно того, чего ты боишься больше всего. В этом и заключается истинная власть.

Я встретила его взгляд, напрягая каждую мускулу своего лица, словно сама решимость могла стать щитом. Но внутри колотилась паника. Должно было произойти чудо, чтобы мы вышли отсюда целыми и невредимыми. Мужчина был намного сильнее меня, а его сила внушала ужас. Мозолистые и испещрённые шрамами руки казались способными сломать не только прутья клетки — моё тело тоже.

Если я закричу… никто не услышит. Если закричу — он убьёт. Если промолчу — убьёт медленно.

Я поползла к стене, вживаясь в тьму, будто мрак мог укрыть меня от его прожигающего взгляда, но звон ключей заставил сердце сбиться с ритма. Он перебирал их неторопливо, с наслаждением, как музыкант — струны.

— Отойди от неё!

Голос Нивара сорвался, и его тут же смело кашлем. Мучитель лишь скосил на него глаза, взгляд тяжёлый, как топор, но ничего не ответил. Ключи продолжали звенеть, и этот звон резал тишину, словно сама смерть подбирала ноту.

Когда, наконец, он нашёл нужный ключ, его губы искривила ухмылка. Он сжал находку в кулаке, как оружие, и медленно подошёл к моей решётке. Металл, входя в проржавевший замок, заскрипел, словно выдыхая предсмертный хрип.

Я перевела взгляд на Нивара. Он, стиснув зубы, наблюдал за происходящим, его лицо говорило больше, чем слова. Каждый мускул его тела напрягся, как если бы он собирался броситься в атаку.

— А может начать с тебя, граф? — он выделил интонационно последнее слово так, будто дразнил его.

Значит, он как минимум знает, кого держит здесь. Получается, что это не просто рандомный сумасшедший — нас похитили целенаправленно и тот, кто нанял его, знал, куда мы направляемся и по какой дороге.

Страх от осознанного пробежался мелкой дрожью по всему телу, найдя пристанище в кончиках пальцах.

— Ты хоть представляешь, что будет с тобой, когда нас обнаружат? — я буквально выплюнула это, вставая на ноги, игнорируя дикую боль в бедре.

— И кого же? — он приблизился к моей решетке. — Визгливую девку и щуплого мальчишку, который даже подняться не может? — он рассмеялся, его смех напоминал звук скрежета металла. — Ты так наивна. Я не подведу своего хозяина. Он ждет, что я обеспечу тишину, избавлю его от эха предательства… и вот-вот исполню его волю.

Мне не нашлось, что ответить, поэтому я только сжала губы, подавляя в себе очередную порцию рвущихся наружу слез.

Какого предательства? О чем он говорил?

Сквозь мрак я вновь посмотрела на Нивара, который, действительно, не вставал с тех пор, как я услышала его голос. Сердце забилось быстрее от мысли, что с ним случилось нечто более серьезное, чем со мной. Мой страх за него перебороло желание понять, что случилось.

Я ничего не успела сделать, как громадный мужчина оказался в моем пространстве и резко схватил меня за руки, зафиксировав их над моей головой, не давая пошевелиться. Я оказалась прижата к стене, ноги теряли устойчивость, боль распространялась по всему телу, и мне хотелось упасть, но мясистая коленка этого пьяницы просочилась между моими бедрами, удерживая стоячее положение. В моей голове промелькнули картинки дежавю, и я снова вспомнила мать. То, как и от чего ей пришлось покинуть меня.

Я пыталась вырваться, но его хватка была слишком крепкой. Взгляд его глаз, затуманенных алкоголем, смешивался с безумием, и я понимала, что он не мыслит адекватно. В голове мелькали мысли о том, как мне выбраться из этой ситуации, но паника парализовала меня.

— Если ты не будешь делать, что я скажу, то я буду бить тебя, пока ты не пожалеешь, — он возбужденно облизнул губы, жадно всматриваясь в мое лицо, ища покорности. — Или вытрахаю всю прямо на глазах этого мальчишки.

Я молчала и скалилась, глядя в его глаза, которые казались мне безумными, словно изголодавшийся питбуль в курятнике. Я видела там смерть и боль. Страх и отчаяние. Все это было отражением моих чувств.

— Ты думаешь, что я шучу? — его голос был тихим, но в нем слышалась угроза, которая заставляла меня сжиматься внутри. Я знала, что он не остановится на угрозах. За его спиной возможно простиралось множество жертв, и я не хотела стать одной из них.

Он наклонился ко мне и стал влажно и скользко целовать шею, пытаясь оттянуть рукава платья с плеч, открывая себе больше места для похоти. Оголив грудь, он схватился за нее своей огромной и грязной ладонью, сжимая. Я предприняла попытки извиваться и отталкивать его, превозмогая боль в запястьях, но он снова и снова возвращался. Устав от моих брыканий, он с такой силой ударил меня по лицу, что я почувствовала металлический привкус на языке. Затем, схватив меня за щеки, он приблизил меня к своему лицу и выпрыснул:

— В твоих же интересах не шевелиться — тогда все пройдет быстрее.

Из-за резкости его слов во мне заиграла паника. Я ощутила, как по телу пробежала волна холода, а в груди увеличилась тяжесть. Взгляд его был наполовину свирепым, наполовину жадным, и я понимала, что каждое мое движение только усиливает его желание. Внутри меня разразилась борьба: инстинкт самосохранения против чувства безысходности. Я замерла, стиснув зубы, стараясь отгородиться от реальности, которая раздирала меня на части.

— Кто бы сомневался, что ты мог бы и дольше!

Издав произвольный рык, он дернул меня и развернул к себе спиной, начал задирать платье. Мое сопротивление было бесполезно и мгновенно подавлялось оттягиванием за волосы и сжиманием рук. Этот неизвестный был силен и, как оказалось, достаточно опытен в таких делах. Его руки уже хозяйничали у меня под юбкой, оставляя неприятные мозолистые ощущения вдоль бедер, и я только успела подумать о том, что даже если я буду сопротивляться, это все равно ничего не изменит.

Я на мгновение замерла, а потом вздрогнула, как от удара. Ко мне начало приходить осознание, что происходит что-то страшное.

Движение в камере напротив привлекло мое внимание. Нивар схватился за решетку и предпринял попытку подняться на локтях.

— Если с нее упадет хоть один волос — считай, что ты уже мертв!

Пока похититель отвлекался на Нивара, я со всей силы наступила ему каблуком единственной оставшейся туфли на ногу, вызвав море негодования. Воспользовавшись моментом, я попыталась выбежать из камеры, но меня подвел длинный подол моего платья, за который тотчас же схватился этот пропитый и дернул обратно. Я закричала от резкой боли в бедре и неожиданности. Мужик, в свою очередь, схватил меня, когда я уже почти вырвалась.

Дергаясь и пытаясь вырваться, я изо всех сил старалась не обращать внимания на боль, которую испытывала от его хватки. Внутри все кипело от ярости и страха, и казалось, что каждая секунда тянулась вечность.

— Отпусти! — закричала я, ударив кулаком по его лицу. В ответ он пнул меня в живот. Не удержавшись, я распласталась на полу и согнулась пополам от невыносимой боли. Оказавшись сверху и между моими ногами, он принялся расстёгивать свой засаленный ремень.

— Не смей! — взвыла я, с ужасом наблюдая за его действиями, понимая, к чему это все сейчас приведет. — Я не хочу! Не надо! — кричала я, продолжая попытки скинуть с себя мужччину. Меня снова ударили по лицу, и я вскрикнула от боли.

— Я тебя предупреждал, что ты не умрешь? — самодовольно растягивая улыбку на своем морщинистом лице, спросил он, расстегивая ширинку. Вытащив свое хозяйство, он принялся гладить его и рассматривать, переводя иногда глаза на меня. Я вскрикнула, когда ощутила критическую близость его члена с собой. — Видишь, как я с тобой обошелся, — сказал он, наклоняясь и впуская свой язык в мой рот.

Я чувствовала, как он пытается вводить свой член в меня, но плохо отодвинутое нижнее белье мешало ему прицелиться. Я дергалась и кричала в унисон с угрозами Нивара по ту сторону решетки, но его руки держали меня, не давая двигаться. Сказать, что мне было больно, значит ничего не сказать. Я извивалась в его руках, пытаясь вырваться, но он был сильнее меня.

Послышался треск кружева, и я ощутила, что под платьем меня больше ничего не стягивает. Мои глаза расширились в панике, осознав, что сейчас я куда ближе к тому, чего больше всего боялась.

Крик Нивара был наполнен яростью и отчаянием, он зажигал во мне искру надежды, но момент страха мешал мне видеть выход. Я продолжала дергаться, ощущая, как дыхание громилы становится все тяжелее, а пальцы сжимают меня с все большей силой. В голове мелькали мысли о том, как вырваться, но в тот момент я могла думать только о том, чтобы сохранить контроль над собой.

Схватив меня за бедро, он подтянул к себе, и я ощутила его твердый и горячий член в непрошенной близости. Он снова наклонился, чтобы поцеловать меня, но я укусила его за ухо, сжав челюсти настолько сильно, что мочка уха осталась у меня в зубах. Как только металлический привкус коснулся языка, я выплюнула кусок плоти в сторону. Крик насильника заполонил помещение. Он инстинктивно схватился за ухо и слез с меня, развалившись на полу.

Он смотрел на меня с ужасом, кровь медленно сочилась из раны, образуя красное пятно на полу. Я почувствовала, как адреналин бурлит в моих жилах, придавая мне сил, о которых я даже не подозревала. Страх, что овладел бы многими, лишь подталкивал меня вперед. Я медленно поднималась, осматриваясь, чтобы найти, что могло бы послужить оружием.

Вспомнив про спицы в волосах, я молниеносно вытащила их и запрыгнула на валяющегося мужчину. Светлые волосы сорвались с заколотого узла, рассыпались по плечам, мягкой волной упали на спину. Сжав ногами бедра мучителя, я стремительно, даже не думая, вонзила одну в грудь. Насильник снова закричал — уже не столько от боли, сколько от ужаса, осознав неминуемое.

Пелена неописуемой ярости охватила мой разум, взяв всю ответственность за совершаемые действия. Белое платье стало алым — кровь хлестала, впитывалась в ткань, превращая её в тяжёлый панцирь. Брызги летели на лицо, на оголённую грудь, на волосы — светлые пряди мгновенно напитались кровью, склеились, волной прилипли к плечам. Я ощущала, как они тяжелеют, и по ним стекают тёплые ручейки, щекоча кожу.

Каждый удар отзывался гулом в моём теле, и я теряла счёт — лишь чувствовала, как подо мной хрипит, дёргается и обмякает плоть. Ничего не имело значения, кроме этой безжалостной музыки — глухих ударов и влажных брызг.

— Хватит! — хрип от него доносился будто издалека, — Хватит…

Я чувствовала, как адреналин наполняет каждую клеточку моего тела, управляя движениями, как будто я была марионеткой в руках собственных инстинктов. Каждое колющее движение проходило не только через его плоть, но и через мои собственные тревоги и страхи, выталкивая их на поверхность. Я как будто сражалась не только с этим человеком, но и с тенью всей своей жизни, в которой не хватало сил противостоять домогательствам, унижениям и насилию.

Он пытался увернуться, истошно вскидывая руки в попытке защититься, но это было бесполезно. Я потеряла себя в этой безумной борьбе, и теперь лишь одно ощущение наполняло меня — желание покарать. Вид его упавшего взгляда, полное недоумения и страха, лишь подстегивало мои действия. Каждый удар становился все более мощным, всем безразличным. Я была охвачена страстью мести.

Я продолжала дырявить его грудную клетку, не обращая внимания на то, что он просил прекратить.

Я тоже просила.

Мужчина извивался подо мной, как змея, пытаясь вывернуться из-под моего агрессивного натиска, однако это ему не удалось, с каждым ударом сил хватало все меньше. Даже когда он затих, издавая остаточные всхлипы захлебывания кровью, я продолжала опускать в него спицы.

— Офелия! — приглушенный знакомый голос окликнул меня, вынудив остановиться. — Святой Род, Офелия!

Адреналин бурлил в венах, придавая сил в этом безумии. Каждый укол вызывал новые блики красного, отражаясь от стен, от которых не оставалось и следа прежней чистоты. Его тело уже не пыталось сопротивляться, но в его глазах по-прежнему светился огонёк, что-то напоминало борьбу за жизнь. Я была готова дотянуться до него, но не могла позволить себе остановиться.

Словно в замедленном времени, я наблюдала, как острые спицы проходили сквозь плоть, выпуская наружу все страхи и надежды. Он больше не был противником, а стал лишь марионеткой в моих руках, исполняющей последние аккорды своего трагического концерта. В голове зрели фантазии о том, как всё это завершится.

Когда тишина наконец окутала нас, я облегчённо вдохнула. Остатки его присутствия медленно растворялись в воздухе, и лишь воспоминание о его борьбе оставалось в моем сознании. Он больше не был противником — лишь пустая оболочка, марионетка, которую я заставляла дергаться в агонии под рваный ритм последних аккордов. Каждый вдох давался ему хрипом, каждый выдох становился молитвой, которую никто не услышит. И я жадно наблюдала, как эти молитвы растворяются в воздухе, как вместе с кровью уходят его страхи и надежды.

Сфокусировав зрение на картине перед собой, я поняла, что спицы находили свою цель не только на груди, но еще и на шее, и на лице. То, что предстало передо мной, вся верхняя часть напоминала скорее решето, чем мужчину. Ладони утратили силу и с дрожью выпустили самопровозглашенное оружие. Со звонким шумом оно соприкоснулось с тюремным полом. Меня обдало ледяной волной — кожа покрылась мурашками, холодный пот тонкой дорожкой стекал вдоль позвоночника, а сердце билось так, будто стремилось вырваться из груди.

Медленно соскальзывая с тела насильника, я заметила, что его рот застыл в неестественно широком разрезе, словно в безмолвном крике, а единственный уцелевший глаз, налитый кровью, глядел на меня с каким-то первобытным ужасом. Его дыхание уже стихло, но в этой неподвижности было что-то страшнее самого движения.

Я опустила взгляд на свои руки — пальцы дрожали, испачканные липкой тьмой, которая быстро засыхала в трещинах кожи. В груди зияла пустота — настолько глубокая, что казалось, её не заполнит ни время, ни слова. Я не знала, сколько прошло мгновений — секунды или целая вечность, — я просто сидела, неподвижно уставившись на свои ладони, как будто они принадлежали другому человеку.

— Ох, Офелия… — шепот Нивара показался мне громче пушки.

В воздухе витал запах крови и страха — это не давало мне покоя. Я ощущала тепло, стекающее с моих ладоней, и понимала, что это нечто большее, чем просто физическая боль. Внутри меня разгорался огонь, который я давно старалась скрыть.

Переведя мутный, затуманенный взгляд на связку ключей, бесхозно валяющуюся на залитом кровью полу. Холодный камень жёг сквозь платье, руки дрожали, не слушались, но всё же потянулись — и цепочка звякнула, скользнув в ладони. Капли алого стекали по пальцам, пачкая металл, как будто каждая бороздка замочной скважины впитывала мою боль.

Будто ведомая не собственной волей, а чьим-то незримым приказом, я на негнущихся ногах добралась до двери клетки, где в полумраке распластался Нивар. Ключи выскальзывали из пальцев, падали, лязгали, а я всё снова и снова хватала их, отчаянно перебирая в надежде найти тот единственный.

Сквозь звон металла пробивался отдалённый, тягучий голос графа — он звучал будто сквозь толщу воды: «Всё будет хорошо… всё будет хорошо…» Но чем настойчивее он звучал, тем сильнее шатало моё тело, и удержаться на ногах становилось невозможным.

И вдруг — прикосновение. Мужская рука легла поверх моей, судорожно срывающейся на каждом ключе. Я вздрогнула: кожа его, всегда ледяная, теперь казалась обжигающе горячей, словно сама жизнь пыталась вырваться из него в меня.

Это было мое последнее ощущение перед тем, как я потеряла сознание.

Жизнь в Трущобах обладала множеством красок, как бы парадоксально это ни звучало. Я нередко сидела на старой, перекошенной скамейке у пирса, склонившись в раздумьях, словно под тяжестью невидимых оков. Солнце медленно выползало из-за горизонта, окутывая доски пирса и серые дома теплом своих лучей. Каждое утро, когда волны лениво облизывали берег, я позволяла себе мечтать — о большем, чем эта безжалостная рутина, о далёких землях, где никто не гнался бы за мной с угрозами и напоминаниями о долгах.

В эти редкие минуты покоя мне казалось, что море стало единственным другом. Его бескрайние просторы дышали тайной и звали куда-то за горизонт. Я представляла, как однажды соберу узелок с вещами и уйду в плавание, оставив за спиной все страхи и унижения. Иногда мне чудилось, будто море слышит мои думы: то поднимало лёгкую дымку над водой, то шептало ветром, завораживая и маня.

Но реальность всегда настигала слишком скоро — в тяжёлом ритме сапог на булыжной мостовой, в глухом, скрипучем голосе мадам Дюплентан, словно вечно стоящей у меня за спиной. Каждый шорох напоминал об обязанностях, о бремени, которое нельзя сбросить. И всё же пирс оставался моей крошечной крепостью — единственным местом, где я могла спрятаться от серых будней и собрать силы для новой схватки с ними.

Когда мне было лет тринадцать, я часто замечала на этом пирсе одинокого моряка. Он был старше меня вдвое и всегда угрюмо разбирал груз с судна. Казалось, он не улыбался даже собственному отражению в воде. Его суровый облик пугал и одновременно влек, и я подолгу смотрела на него украдкой. Но однажды он вдруг повернулся, и наши взгляды случайно столкнулись. Я так испугалась, что резко дёрнулась и едва не свалилась в воду. И тогда случилось неожиданное — губы моряка дрогнули, и он рассмеялся. Этот смех, такой живой и настоящий, прорвал ледяную оболочку его лица. Мне стало легче, будто на душе разлилось тепло, а мир на миг перестал казаться враждебным.

Мы с ним уже около недели здоровались, когда я наконец решилась подойти к нему ближе и познакомиться. Его звали Добран. Он служил на одном из торговых кораблей, ходивших в Хайвен, и всё время звал меня на борт — хотел показать иной мир, тот, что скрывался за морским горизонтом. Но я боялась. Казалось, стоит ступить на трап, и привычная земля под ногами исчезнет навсегда.

Добран не обижался на мои страхи. Напротив, он всякий раз возвращался с плаваний с каким-нибудь пустяковым подарком: ракушкой странной формы, цветным платком, дешёвой побрякушкой, которая пахла чужой страной. Он не позволял мне погружаться в уныние и улыбался так просто, будто знал, что однажды я всё же отважусь.

Позже оказалось: он вовсе не был одинок. У него был маленький сын и красавица жена, о которых он рассказывал с той особой теплотой, какая редка среди моряков. Каждый его рассказ об их встречах звучал как песня — бодрая, полная жизни.

Теперь, оглядываясь назад, я понимаю: бояться было нечего. Я родилась и выросла в этой «коробке» — в самом заброшенном закоулке Нижнего города, где узкие улочки больше напоминали щели между серыми домами. Мне трудно было поверить, что за их пределами существовало что-то иное. Я видела, как другие люди уезжали в дальние края, но не верила, что когда-нибудь сама смогу ступить за черту этой убогой вселенной.

Моё первое настоящее разочарование пришло тогда, когда Добран вдруг исчез. Неделю его не было, потом другую. Месяц я ждала его на пирсе, вглядывалась в лица моряков, и сердце всякий раз болезненно сжималось. Я понимала, что плавание — дело долгое, что море хранит свои капризы и может задержать кого угодно, но ожидание постепенно разъедало меня изнутри. Иногда хотелось узнать, где он живёт, разыскать его семью, спросить хоть слово. Но что-то останавливало. Может, гордость. Может, страх услышать правду.

После очередных тридцати дней мучительного ожидания я всё же решилась подойти к морякам, с которых прежде видела рядом с ним.

— О, да ты та самая девчушка, что всё с Добраном сидела! — смуглый мужчина лет сорока, с небритым лицом и глубокими морщинами у глаз, дружески потрепал мои волосы. — Помню-помню. Он всё о тебе говорил. Мол, заберу её к себе, буду растить как родную. Дочка мне не выпала в судьбе — всё сын да сын, а тут хоть радость какая. Да и пацану веселее будет. Смышлёная ты, девка, смышлёная.

Моряки, перетаскивая тяжёлые деревянные ящики, то и дело прерывали разговоры, бросая друг другу короткие фразы. Поначалу я не сразу уловила смысл, но постепенно понимание стало пробиваться сквозь отдельные слова, скользящие в воздухе. Всё чаще имя Добрана звучало в прошедшем времени.

— Я не понимаю… — губы сами сорвали шёпот, дрогнувший в горле.

Глаза, влажные от подступающих слёз, метались от одного лица к другому, и мужчины виновато опускали взгляды. Никто не спешил сказать прямо, но молчание тянулось, пока один из них, наконец, не произнёс, будто вырвал из себя:

— Его корабль попал в шторм. Вся команда погибла, ушла ко дну вместе с грузом.

Слова разрезали меня, как острый нож. Всё вокруг вдруг стало плоским, ненастоящим — будто в мире разом исчезли краски.

Парень, что был старше меня всего на пару лет, слишком юн, чтобы уметь сочувствовать. Он хмыкнул, лишь пожав плечами на моё отчаяние, и продолжил работу, под неодобрительные взгляды старших. Его равнодушие больно ударило — словно в этой минуте я осознала: смерть одного не остановит чужую жизнь, и даже море не затаит дыхания.

То было моё второе разочарование. Первое — исчезновение Добрана. Второе — понимание: все дорогие нам люди рано или поздно уходят, оставляя только след в сердце, который обжигает и напоминает, ради чего мы ещё держимся за существование. И не только дорогие — даже прохожий, который заденет тебя в спешке плечом и не извинится, преподнесет тебе урок или подаст пример.

С тех пор я пристальнее всматривалась в окружающих. В мадам Дюплентан я видела предостережение: я не хотела такой жизни к старости. В Жизель — искушение и мечту: красота, роскошь, сила над другими. Я искала в людях искру, способную разжечь во мне пламя. Но в этом поиске и таилась моя трагедия: чем усерднее я искала, тем яснее понимала — сама суть жизни есть утрата, бесконечная и неотвратимая.

И всё же именно этот путь привёл меня туда, что прежде существовало лишь в воображении: мягкие перины, шелковая ночная рубашка, солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь тяжёлые гардины. И только боль в бедре и едва уловимое покалывание в висках разрушали иллюзию совершенной картины, напоминая, что в любой роскоши всегда прячется тень.

Я резко распахнула глаза. Веки будто прилипли к коже, а мир, ворвавшийся в сознание, показался слишком ярким. Приподнявшись на локтях, я замерла и начала вглядываться в комнату, в которой очнулась.

Светлый потолок. Широкие окна, где в проёме виднелся кусочек дневного неба — чистого, как нарочно. Большая кровать, застеленная аккуратным бежевым покрывалом. Письменный стол с лампой, которая выглядела так, будто её недавно зажигали. Ничего лишнего: всё строго, упорядоченно, по-хозяйски. Слишком уютно для меня — и слишком безлично. Это явно была комната для гостей, и она казалась мне уже знакомой.

Я попыталась вспомнить, как сюда попала. Но память ускользала: лишь отдельные обрывки мелькали в голове, бессвязные, бесцветные, словно серые облака в небесах. Каждая попытка удержать хоть один фрагмент сопровождалась болью в затылке — тупой, давящей, будто чужая рука сжимала мне голову.

Взгляд случайно наткнулся на зеркало. В отражении — я. Волосы спутаны, глаза широко раскрыты, полные растерянности и… страха. Словно передо мной была незнакомка, заброшенная в чужую жизнь.

Где я сейчас? Что со мной произошло?

Одно из окон было приоткрыто, и лёгкий ветерок скользнул по комнате. Он принёс запах влажной травы и еще цветущих деревьев — чуждо спокойный, обманчиво умиротворяющий.

Я медленно подняла руки. На коже виднелись следы уколов, царапины, синяки. Ладони исчерчены полосами от собственных ногтей — будто я сражалась не с кем-то, а с собой. Сбросив одеяло, я увидела перевязанное бедро. Бинт туго стягивал плоть, а под ним — ныла тянущая, едва терпимая боль.

Попытка встать обернулась вспышкой этой боли. Я прикусила губу, сдерживая стон. Глубоко вдохнула и, опираясь руками, медленно передвинулась к краю кровати. Ветер снова коснулся лица — мягкий, прохладный, словно приглашение: выйди, забудь, оставь всё позади.

На миг я поддалась этой мысли. Как хорошо было бы — просто подняться, выйти за дверь, вдохнуть воздух свободы и забыть. Но воспоминания тянули назад. Последние события казались размазанными, стёртыми нарочно, словно кто-то вычёркивал их из моей памяти, оставляя в награду только пустоту.

Я качнула головой, пытаясь разогнать этот туман. Бинт на бедре напоминал — я всё ещё жива. И если живу, значит, борюсь. Даже если всё вокруг погружается во тьму.

Предприняв новую попытку встать с кровати, я осторожно опустила одну ногу на пол, когда дверь распахнулась, и в комнату вошла Елена с подносом в руках.

— Родова борода, да ты очнулась! — воскликнула она, поспешно опустила поднос на тумбочку и кинулась ко мне. Её руки ловко, но безжалостно втолкнули меня обратно в постель, укрыли одеялом. — Вот! — она протянула стакан с мутноватой жидкостью. — Это тебе нужно выпить.

Жажда тут же сжала горло, но я замялась: коричневатая субстанция внутри казалась подозрительной, почти зловещей.

Елена заметила моё недоверие и сурово свела брови:

— Не капризничай. Это особый настой из зверобоя и девясила. Вернёт тебе силы, а то ты совсем измоталась.

Я глубоко вдохнула и решилась. Горечь напитка развернулась во рту таким ударом, что меня едва не вырвало. Я с трудом удержала жидкость внутри и опустила стакан, чувствуя, как руки мелко дрожат. Елена удовлетворённо кивнула, словно одержала маленькую победу.

— Вот умница! — сказала она, поправляя мне подушку. — Ещё вчера выглядела хуже полуночницы, а сегодня посмотрите на нее — хоть румянец появился.

С её уст это звучало так, будто речь шла не о болезни, а о поединке, в котором я участвовала помимо своей воли. Я закрыла глаза, прислушиваясь к её словам. Забота Елены, искренняя и простая, согревала надеждой: может быть, совсем скоро я снова поднимусь на ноги.

Она дождалась, пока я осушу стакан, затем убрала его на тумбу, поправила одеяло и села рядом.

— Ах, деточка… как же я рада, что ты очнулась, — прошептала она, глядя на меня так, будто могла заплакать в любую секунду. — Врач говорил, что тебе нужен максимальный покой.

— Елена, — я осторожно коснулась её предплечья. — Что произошло? Как мы вернулись? И… — в груди похолодело, но вопрос всё равно сорвался с губ: — где Нивар? Как он себя чувствует?

Её лицо мгновенно потемнело. Она отвела взгляд, будто хотела уберечь меня от правды, но потом всё же выдохнула:

— О, деточка моя… вам столько пришлось вынести. Его Светл… Сиятельству… пришлось оставить тебя, когда ты потеряла сознание. В подвале… — её голос дрогнул, и она прикусила губу. — У него не было иного выхода…

Далее Елена, прерываясь и подбирая слова, пересказала всё, что узнала со слов врача, иногда добавляя свои домыслы, чтобы картина выглядела яснее.

Нивар, едва открыв железную решётку, был вынужден, опираясь на единственную уцелевшую ногу, выбираться из подвала, скрытого в развалинах на окраине города. Те руины походили на кладбище камня: серые обломки кирпичей, треснувшие стены, заколоченные проёмы, где когда-то были окна. Казалось, само место вытравлено временем из памяти людей. Туда не ступала чужая нога, туда не доносился обычный городской шум — будто все звуки и краски мира застревали в лабиринте заброшенности.

— Вам, деточка, несказанно повезло, — с дрожью в голосе заметила Елена. — Будь у этого изверга соучастники, не здесь сидела бы я перед тобой, а на кладбище…

Граф перевязал себе ногу оторванным лоскутом рубашки и, хромая и оставляя за собой кровавый след, добрался до дороги, надеясь лишь на милость случая — что кто-нибудь заметит одинокого мужчину в порядочном костюме, перепачканном кровью. Он сначала пытался идти вдоль тракта, но вскоре силы оставили его. Нивар осел на обочину, опустив голову в дрожащие руки.

Прошло около полутора часов. И только тогда по той дороге, почти забытой людьми, показалась машина. Ею управлял доктор — тот самый, что когда-то тщетно пытался спасти жизнь императору в театре. Он ехал на вызов за город и, ведомый собственным предчувствием, повернул на старую дорогу. И вот, чудо, именно там его взгляд упал на графа Волконского. Тот был в полубессознательном состоянии, лицо его запеклось от крови, костюм висел лоскутами, но в его облике ещё угадывалось величие, которое не сломила даже смерть.

Мужчина мгновенно понял: промедли он ещё немного — и конца не миновать. Опыт военного врача не подвёл: он выскочил из машины и бросился к пострадавшему. У графа был открытый перелом большеберцовой кости, кровь уходила с каждым ударом сердца, два сломанных ребра давили на лёгкие, и потому голос его звучал глухо, как будто из иного мира. Но даже тогда Нивар нашёл в себе силы назвать моё имя и шёпотом объяснить, где я нахожусь.

— Собственно, — Елена склонила голову, её голос стал едва слышным, — доктор и вытащил тебя из подвала, потом усадил вас обоих в машину и привёз сюда, в поместье. Он оказал помощь и тебе, и графу. Но… — её взгляд потяжелел, остановился на окне, за которым ветер шевелил листву. — Господин Волконский с тех пор так и не пришёл в себя. С того самого мгновения, как его голова коснулась подушки, он лежит безмолвно, словно погружённый в иное, недоступное нам с тобой царство.

Сердце ёкнуло от этой фразы, и тонкими иголками волнение пронеслось по всему телу, обжигая нервы. Я рывком села на кровати, обхватила ладони экономки и, глядя ей прямо в глаза, заговорила горячо, почти умоляюще:

— Пожалуйста… дайте мне возможность увидеться с ним. Я должна знать, что с ним всё в порядке.

— Я бы сделала всё для вас, но граф и правда не приходит в себя, — Елена тяжело вздохнула и покачала головой, словно отрезая последнюю надежду. — И, милая моя, тебе самой ещё нужен постельный режим! Я поинтересуюсь у нашего доктора, а ты пока оставайся в комнате.

Она поднялась и поспешно скрылась за дверью, оставив меня наедине с гулом крови в висках. Перед её уходом я крепко сжала её руки, словно стараясь вложить в это прикосновение всё своё нетерпение, весь страх. Но слова так и застряли в горле.

В груди разгоралось жгучее желание, почти предчувствие — мне нужно было быть рядом с Ниваром, иначе само время стало бы пыткой.

Ожидание тянулось мучительно, как вязкая смола. Уже не в силах оставаться в постели, я поднялась на ноги и стала расхаживать по комнате, прислушиваясь к каждому толчку в бедре. Боль отзывалась недовольным, но терпимым шипением, почти упрямым. Я рискнула подойти к окну и выглянуть наружу.

Снаружи мир был удивительно спокоен. Солнце клонилось к горизонту, окрашивая небо в мягкие оттенки янтаря и розового золота. Под окнами раскинулся цветочный сад, пышный и торжественный, словно праздничное полотно. Белый мраморный фонтан выбрасывал тонкую струйку воды, а вокруг, среди кустарников и цветов, покачивались лёгкие диванчики, приглашающие к отдыху. Лилии, маргаритки, хризантемы — всё это великолепие дышало умиротворением. Как-то даже не замечалась зловещесть леса вдалеке.

Но чем дольше я смотрела на эту картину, тем сильнее сжималось моё сердце. Сад казался насмешкой, издевательской иллюзией спокойствия, тогда как где-то в соседней комнате — возможно, совсем рядом — лежал Нивар, погружённый в безмолвие. Солнечные блики играли в струях фонтана, танцевали на мраморе — а я стояла, вцепившись пальцами в подоконник, и не могла стряхнуть мысль: как может мир быть столь прекрасным, если в нём нет его голоса?

Я представила, как на столике возле фонтана стоят два бокала, наполненные густой рубиновой жидкостью, словно отражающие закатное небо. Неподалёку, на скамье, сидит молодой человек: усталый, сосредоточенный, склонившийся над толстой книгой по философии. Его взгляд, полный сосредоточенной серьёзности, будто вычерпывал мудрость предков со страниц. В этом образе я легко узнала бы Нивара — и он казался бы таким естественным в этом амплуа: стройный, благородный, в полумраке сада, словно часть его гармонии. Я улыбнулась мимолётной грёзе и, почти застеснявшись собственных мыслей, убрала за ухо непослушную прядь волос.

Но стоило улыбке исчезнуть, как внутренняя тяжесть напомнила о себе. Мой разум упорно отказывался возвращаться к событиям последних дней. Будто чёрный барьер воздвигся внутри — высокий, неприступный, укоренившийся в сознании так прочно, что ни один удар памяти не мог его сокрушить. И в то же время этот барьер был опасно хрупким. Я знала: придёт миг, и нити, связывавшие меня с тем вечером, натянутся вновь, заставляя вспомнить всё до последней детали.

Я боялась этого момента. Но в то же время осознавала, что вечно скрываться за завесой забвения невозможно. Внутри меня росло ощущение, что я постепенно теряю саму себя.

Голова тяжело запульсировала, словно кто-то невидимый бил в виски раскалённым молоточком. К счастью, мучительные мысли прервал звук открывающейся двери. На пороге появилась Елена — её лицо, обычно мягкое, в этот раз было омрачено грустью.

— Деточка… пока что нельзя, — произнесла она тихо. — Тебе ещё нужен покой.

Я расстроенно поджала губы и нехотя отошла от окна, возвращаясь к кровати. Елена бережно помогла мне лечь, укрыла, словно ребёнка, и протянула маленький стакан с лекарством. Я послушно выпила его, и в ту же секунду тело словно оплела тёплая вата.

Сонливость накатила резко, как прилив, смывающий последние искры сопротивления. Я успела лишь подумать, что лучшее лекарство и вправду — отдых, и что, может быть, в темноте мне удастся найти ответы, которых я боюсь днём. Но уже в следующем мгновении веки тяжело сомкнулись, и я, беспомощная, словно утопающая, погрузилась во тьму.

Находиться в роли больной я абсолютно не любила, но принимая горизонтальное положение еще несколько дней, я поняла: дальше так нельзя. Силы, казалось, уходили не от болезни, а от самого бездействия, от того, что я пряталась от жизни под одеялом.

Когда в очередной раз заглянула Елена, я решилась попросить ее отвести меня в сад под окном, который манил меня с самого первого дня.

На мою просьбу она ответила с таким неподдельным восторгом, будто я сделала первый уверенный шаг после долгой комы. После непродолжительных сборов на выход, Елена с теплотой взяла меня под руку и повела к двери.

Каждый шаг отдавался тянущей болью в бедре, но сама возможность двигаться, чувствовать тяжесть тела и землю под ногами казалась благословением.

На крыльце нас встретило солнце. Оно мягко коснулось моего лица, и я зажмурилась, словно от неожиданного поцелуя. В воздухе витал сладковатый аромат цветов — пьянящий, обещающий тепло. Я не могла вспомнить, когда в последний раз чувствовала себя настолько… живой.

Сделав несколько осторожных шагов по садовой дорожке, я остановилась. Передо мной расстилалось буйство красок: алые, белые и розовые розы тянулись к небу, будто в молитве; сирень, тяжёлая от цветов, разливала густое, почти одурманивающее благоухание. Мир вокруг дышал, и я дышала вместе с ним.

Елена с материнской улыбкой наблюдала за мной, словно проверяя, не слишком ли я утомилась. Но я чувствовала себя окрылённой. Каждый вдох был глотком силы.

— Букет, что вы вчера принесли, — обратилась я к ней, с трудом сдерживая дрожь в голосе, — какие это были цветы?

— Фиалки, — ответила она, и её улыбка стала ещё теплее. — Я знала, что они придутся тебе по сердцу.

Я благодарно кивнула и вдруг осознала: в эту минуту в груди моей что-то ожило. Словно в душе, до сих пор спящей под тяжёлым снегом, начали пробиваться тонкие ростки новой весны.

— Я так рада, что ты так быстро поправляешься! — с теплотой, но и с оттенком строгости проговорила Елена. Мне казалось, что процесс восстановления моего здоровья занял довольно много времени, но по сравнению с Ниваром я пришла в себя гораздо быстрее. — Ты должна больше двигаться, чтобы разрабатывать бедро. — При этом её внимательный взгляд то и дело скользил по сторонам, словно проверяя, насколько усердно садовник исполняет свой долг.

Я ничего не ответила, лишь молча наслаждаясь пряным ароматом цветов и скрытно ведя внутренний диалог с самой собой. Мы шли неторопливо, и в этой медленной прогулке нарастало ощущение, что слова внутри меня начинают гнить от замалчивания. Мне жгуче хотелось довериться Елене, но что-то неуловимое удерживало язык, будто на нём лежал свинец.

— Елена… — я дождалась, когда её взгляд остановился на мне. — Мне кажется, я схожу с ума.

Её шаг замер. В глазах мелькнула тень тревоги, и морщинка на переносице чуть углубилась. Лёгкий ветерок, напоённый запахом жасмина и сирени, тронул её поседевшие пряди, и мне показалось, что сам июньский вечер затаил дыхание, оставив только нас двоих посреди этого цветущего мира.

— Почему ты так думаешь? — едва слышно спросила она, и дрожь в её голосе странным образом придала мне смелости.

— Иногда… — я опустила глаза к земле, где под ногами белели упавшие лепестки, словно клочья тумана, — кажется, что мысли и чувства сплелись в один запутанный лабиринт, из которого я не могу найти выход. Что реальность ускользает, и я не всегда понимаю, что из происходящего — правда, а что лишь порождение моей головы.

Она шагнула ближе. В её лице проступило сострадание, такое ясное и настоящее, что во мне дрогнула какая-то нить.

Мы сели на вырезную деревянную лавку напротив того самого мраморного фонтанчика, струя которого звенела в тишине, словно в такт моему дыханию. Я решилась.

Я рассказала ей о том, что переживала. О себе — растерянной и дрожащей, когда в опасной близости лежало мёртвое тело. О том, как страшно осознавать, что существуют люди, для которых чужая жизнь — пыль на сапоге. Как легко они ломают судьбы, как играют людскими страхами, как пользуются нами, словно игрушками.

— Этот мужчина говорил о предательстве, — прошептала я, разглядывая свои израненные руки. Холодок пробежал по коже — то ли от ветерка, то ли от памяти. Казалось, сам воздух несёт укор, проникая в невидимые щели моего сознания.

Мы сидели рядом, в окружении запаха роз и сирени, под шелест листвы, и казалось, сама природа осуждала всё, что я прошла. Елена молчала, но её глаза светились вниманием и тихим пониманием — как свеча, оберегающая меня от мрака.

Я не понимала, что имел в виду этот человек, называя меня предательницей. Каким предательством могла я, никому не нужная девица, заслужить такую смерть? Каким поступком — пусть даже самым дерзким, самым постыдным — можно было вызвать столь беспощадную жестокость?

Мысли метались, но ни одна не давала ответа. В груди холодной змеёй свивался страх, а в голове звучал лишь один безумный вопрос: «Что же я сделала? За что?»

Каждое слово похитителя отдавало не угрозой, а приговором, будто в мире уже был записан мой грех, о котором знали все, кроме меня самой.

Какое «предательство» могло перевесить весы милосердия так, что казнь стала единственным исходом?..

Помню это чувство собственной беспомощности: сидела за решеткой и не понимала, как выбраться из этой ситуации, как помочь графу, который неподвижно лежал напротив на холодном полу, не вставая на ноги.

Я также поведала о том, что стало причиной смерти моей матери, и о том, как сильно я боялась, что нечто подобное может произойти со мной. Именно это заставило меня полностью подавить в себе человечность и уничтожить того, кто пытался уничтожить меня.

— Я не хотела бы, чтобы это случилось с тобой, — тихо сказала она, сжимая мои ладони в своих, будто пытаясь передать тепло и защиту.

— Никто бы не хотел, — сухо ответила я, не отводя взгляда от стены дома, обвитой плющом, где зелёные побеги казались живым напоминанием о том, что жизнь продолжается, несмотря ни на что.

Холод страха и отчаяния сковывал каждую клетку моего тела. Это было похоже на пронизывающий до костей ледяной ветер, который не оставлял места для тепла и надежды.

Прошлая горечь вспыхнула с новой силой: в памяти возникли образы — я, маленькая и беззащитная, стою перед могилой матери, слёзы сливаются с грязной землёй, а в груди пульсирует клятва. Тогда я поклялась, что не позволю никому отнять мою силу.

Я понимала: если не вырвусь из этого ада, тревога и слабость поглотят меня, словно чёрный вихрь, не оставив ни капли света. Но где-то внутри, среди страха, зарождалась странная решимость — решимость, которая позже помогла мне выстоять и не сломаться.

Ближе к ночи Елена снова принесла мне снотворное, чтобы я могла отдохнуть.

Мне хотелось расслабиться и дать телу передышку, но произвольные сокращения мышц сквозь сон становились с каждым разом всё резче и мучительнее. Открыв глаза, я заметила слезы, сами собой стекающие по щекам от боли, вызываемой судорогой. Я распласталась на мягкой кровати, повернув голову к окну. Полная луна, знаменующая конец месяца, ослепляла своей холодной красотой. Её мрачные лучи ложились на дверь комнаты, словно говоря мне, что я залежалась.

Я старалась сосредоточиться на этом сиянии, забывая о боли, которая временами казалась невыносимой. Лунный свет дарил странное утешение, казалось, сама природа понимала мои муки и готова была поддержать меня. Я закрыла глаза и глубоко вдохнула, ловя мимолетный момент тишины и спокойствия.

Внезапно мир вокруг начал растворяться. Мысли растекались туманной дымкой, и в этот миг всплыло воспоминание о словах дядюшки Демьяна: внимание к дыханию — ключ к облегчению страданий. Я начала медленно вдыхать воздух, позволяя ему наполнять мои легкие и вытеснять тревожные мысли. С каждым вдохом я чувствовала, как напряжение покидает мое тело, и оно постепенно успокаивается.

В конце концов я смахнула с себя одеяло и опустила босые ноги на пол, ощущая ледяной холод под ступнями, несмотря на ковер. Шелковая комбинация совсем не предназначалась для ночных прогулок по поместью, где я была лишь гостем, но это не имело значения. Беспокойство о состоянии Нивара переполняло меня сильнее, чем страх быть замеченной.

Приоткрыв дверь, я огляделась в коридор — пустынный и тихий, только ночной сквозняк шевелил занавеси.

Я поняла, что абсолютно не имею ни малейшего представления, где может быть хозяйская спальня.

Стоя у двери, я прислушивалась к шепоту пространства, пытаясь представить, где бы расположила свою комнату, будь я таинственным и молчаливым графом. В конце концов интуиция подсказала — западное крыло. Я двинулась в этом направлении.

Шаги отдавались стуком моего сердца в пустоте коридора, и мне казалось, что слышу лишь его. Странно, что тишина казалась почти осязаемой; но внутри я благодарила все силы, что получила шанс действовать без посторонних глаз, пусть и с каждым шагом ощущая, как страх и тревога подталкивают меня вперед.

Я перебирала ноги, стараясь не издавать ни звука, чтобы не разбудить никого в доме, хотя мне очень хотелось скулить от ноющей боли в бедре. Тени узоров на стенах, играющие в свете полной луны, казались живыми, скользящими по коридорам поместья. Шелковая комбинация тихо скользила по коже, оставляя легкий холодок, но мысли о Ниваре не позволяли мне вернуться в теплую кровать.

Пройдя несколько комнат, все из которых оказались закрытыми, я подошла к самой дальней двери западного крыла. В щелке под ней гулял холодный сквозняк — знак того, что окно было приоткрыто. Прислонившись ухом к двери, я убедилась в тишине и осторожно повернула ручку, приоткрывая дверь.

Поддалась.

Осторожно войдя, я почувствовала, как холодный воздух от открытого балкона окутал меня, развивая тонкую тюль в ночной прохладе. Ночное небо за окном было усыпано звездами, а лунный свет мягко освещал детали интерьера, придавая комнате мистическую ауру.

Комната была необычайно просторной. На стене висела большая и детализированная карта континентов, а возле окна стоял письменный стол с изящным стулом, его изогнутая спинка манила сесть и погрузиться в работу. На столе лежали разбросанные бумажки, перья и чернильница с засохшей каплей чернил. Взгляд привлекли несколько книг, аккуратно сложеных на краю стола.

Приблизившись к графскому рабочему месту, я взяла в руки одну из них. Её обложка была изношена, но отделка была удивительно изящной, почти аристократичной.

Я ожидала найти философские трактаты о военном искусстве или научные заметки, но наткнулась на подробные описания кукольных постановок. На полях книги были аккуратные зарисовки фигурок и короткие ремарки к репликам, которые требовали отдельного внимания, но сейчас я не могла задерживаться — слишком много мыслей о графе занимало меня.

Я отложила книгу и ступила на огромный меховой ковер, который почти полностью покрывал пол, придавая комнате уют. У окна также стояло удобное кресло, рядом — небольшая тумбочка. В центре комнаты красовался массивный кожаный диван, а по периметру возвышались книжные шкафы, заполнявшие почти все свободное пространство и придававшие помещению ощущение интеллигентного, слегка строгого уюта.

В воздухе витал легкий аромат пыли, смешанный с терпкими нотами старой бумаги. Я провела рукой по корешкам книг, и пальцы уловили шероховатость тиснения, гладкость потёртой кожи, следы чужих прикосновений, оставленных временем.

Оторвав взгляд от полок, я перевела взгляд в глубину комнаты, на широкую кровать с тяжёлым балдахином. Шаг за шагом я приближалась к ней, и с каждым движением внутри всё сильнее нарастало трепетное волнение, переплетённое с тревогой: а что, если с этой холодной скалой, как я привыкла его называть, действительно что-то не так?

Наконец, ноги остановились, и я замерла всего в нескольких шагах от изголовья. Время будто потеряло счёт. Я стояла, не решаясь подойти ближе, пока внезапный порыв ветра не откинул полог и не раскрыл моему взгляду мирно спящее лицо графа.

Сердце моё ударилось о рёбра, дыхание сбилось. Я не могла отвести взгляда от этого лица — строгого и холодного наяву, но сейчас, израненного и беззащитного, почти хрупкого в своей тишине.

Ткань балдахина продолжала колыхаться, словно танцуя под музыку ночного ветра. Каждый порыв приносил в комнату запах сада — свежий, сладковатый, полный жизни, такой контрастный с неподвижностью этого мужчины.

Его светлые волосы прилипали к влажному от пота лбу. Сон был тревожным: на лице появлялись лёгкие морщинки, дыхание то сбивалось, то вновь становилось ровным, будто он боролся с какой-то невидимой тенью. На тумбочке стоял кувшин с водой и аккуратно сложенная ткань. Я осторожно намочила её и, почти задержав дыхание, присела на край кровати.

Моя рука дрожала, когда я убрала пряди с его лба и коснулась кожи прохладной тряпицей. Он не шелохнулся. В этой неподвижности я почувствовала странное утешение — словно его молчание разрешало мне быть рядом.

Закончив на шее, я отложила ткань, но пальцы не хотели отпускать его тепло. Робко, почти боязливо, я коснулась кончиком указательного пальца его щеки, провела вдоль скулы и замерла на подбородке. Его губы были чуть приоткрыты, и на миг мне показалось, будто они дрогнули.

Я не удержалась — улыбка вышла виноватой и дрожащей, словно я совершала запретное. Наклонившись, я коснулась уголка его губ самым лёгким поцелуем, едва уловимым, как дыхание.

Комната будто замерла в этом мгновении: ночь потеплела, стены спрятали нас от всего мира. Я обняла его лицо ладонями и почувствовала, как его дыхание стало ровнее, спокойнее. И на краткий миг мне показалось, что где-то в глубине сна он услышал меня.

Обойдя кровать, я осторожно скользнула под тяжёлое одеяло и придвинулась ближе. Мир изменился сразу: рядом с ним становилось тише, теплее, безопаснее. Будто та невидимая ниточка, что связала нас в пережитом ужасе, теперь держала и меня — не давая упасть в пустоту.

Я обняла его руку, уткнувшись носом в плечо. Его запах — древесный, густой, с терпкой ноткой каштана — накрыл меня, как собственное дыхание. Лишь теперь я поняла, что вся эта комната была соткана из него. Такой близкий, такой родной — будто всегда был частью меня.

Я боялась пошевелиться, чтобы не разрушить хрупкую тишину. В памяти вспыхнуло наше первое знакомство — его взгляд, холодный, острый, как клинок. Тогда он заставил моё сердце дрогнуть, и я упрямо не хотела признавать этого. Но сейчас… сейчас я больше не могла отрицать очевидное.

Я крепче сжала его ладонь — осторожно, словно проверяя: здесь ли он, или всё это лишь сон, подаренный мне луной? Время остановилось. За пределами этой комнаты не существовало ничего: ни боли, ни опасности, ни прошлого. Только мы вдвоём, затерянные в нашем маленьком мире, который, возможно, не принадлежал нам.

Но на эту ночь он был нашей крепостью.

И где-то в глубине сердца я знала: утро всё изменит.

Комната постепенно оживала вместе с рассветом. Сквозь занавески пробивались тонкие нити света, и они ложились на пол золотыми росчерками, словно сама утренняя заря решила украсить наше убежище. Я чувствовала, как солнечное тепло касается кожи, даря утешение, — и боялась даже шевельнуться, чтобы не спугнуть эту хрупкость момента. Хотелось лишь раствориться в нём и забыть обо всём.

Но лёгкое движение рядом — и тишина разорвалась. Я подняла взгляд… и встретилась с глазами, которых ждала и боялась одновременно. Хризолитовое сияние — то самое, что когда-то сверкало остро и хищно, теперь было затуманено слабостью. Лекарства и усталость притушили их огонь, но не смогли скрыть другое: мягкий интерес, тёплый свет, обращённый только ко мне. Встречаясь с этим взглядом, я впервые почувствовала себя так, как будто мир больше не держит во мне ни капли одиночества.

— Ты здесь… — его голос прозвучал хрипло, но каждое слово трепетало живым страхом и нежностью. — Я боялся потерять тебя…

Сердце остановилось. Эти слова — для меня. И в них было больше музыки, чем в любой мелодии: дрожащая симфония боли, тоски и облегчения.

Я сжала губы в едва заметной улыбке, но по телу пробежала дрожь. Внутри смешались страх и восторг, неверие и сладкое потрясение. Его взгляд проникал в самую глубину, туда, где я прятала свои тайные чувства, боясь признать их даже себе.

— Почему ты так говоришь?.. — мои губы шевельнулись еле слышно, но я не могла оторваться от него, будто он был моей единственной опорой.

В его глазах вдруг мелькнула тяжесть — горечь и что-то похожее на стыд. Он отвёл взгляд лишь на миг, и в этот миг я почувствовала, что он борется с самим собой.

— Потому что… — тихий голос дрогнул, он сглотнул, — я не смог защитить тебя. Я был бессилен, когда ты оказалась в опасности.

Я ощутила, как сердце болезненно сжалось. Эти слова не звучали ни как упрёк, ни как жалоба — они были редким, почти исповедальным откровением. В них звучала тревога, пронизанная такой ранящей нежностью, что я невольно придвинулась ближе, потянувшись к этому теплу.

Но тут его губ коснулась улыбка — мягкая, светлая, удивительно простая. Такая редкая у него, и всё же по-детски чистая, как будто он хотел разрядить тяжесть собственных слов, не позволив им причинить мне боль. В этом взгляде, в этой улыбке было заключено нечто большее, чем можно выразить словами: обещание, бесконечность, о которой я раньше лишь смела мечтать.

И всё же тревога жгла сердце. Его веки тяжело опускались, зрачки мутнели от действия лекарств, и разум упрямо нашёптывал: всё это лишь обман слабости, случайный порыв, навеянный бессилием. Не признание, а бред на грани сна. Но сердце… сердце отказывалось слушать. Оно верило каждому слову, каждой ноте в его голосе, казалось, в этих словах заключалась единственная истина..

Он договорил — и, израсходовав последние силы, откинул голову на подушку. Глубокий, хриплый выдох прорезал тишину, и я поняла: даже несколько фраз стали для него испытанием. Неделя небытия превратила простое дыхание в подвиг.

Я задержала дыхание, вглядываясь в его лицо. Тени усталости по-прежнему лежали на нём, но сквозь них проступала тонкая, едва заметная искра. Она озарила его глаза, когда он посмотрел на меня. И я поняла — эта улыбка, это мгновение, даже эта искра… были настоящими. Пусть крошечными, но настоящими.

Скрип двери разорвал хрупкий купол уюта, сотканный из нашего молчания. Я вздрогнула, как будто в комнату ворвался сквозняк, хотя вошёл лишь доктор Куц. Его шаги были размеренными, почти церемониальными: каблуки коротко стучали по паркету, а тяжёлый саквояж в его руке мягко покачивался.

Он ещё не видел меня — плотная ткань балдахина скрывала мой силуэт, — но я уже чувствовала гнетущую серьёзность его мыслей. Взгляд врача скользнул по комнате и остановился на кувшине: влажная ткань, аккуратно сложенная на его краю, говорила сама за себя. Сложив простейшую цепочку наблюдений, он слегка нахмурился и решительно приподнял край балдахина.

— Здравствуйте, доктор Куц, — с лёгкой усмешкой произнёс граф Волконский. Его голос был хрипловат, но в нём слышалась властная уверенность. Он приподнял руку, заслоняя глаза от полосы солнца, пробивавшейся сквозь занавески и падавшей прямо на подушки.

— Святой Род, граф… вы очнулись! — воскликнул доктор, и в его голосе зазвенели и профессиональная сосредоточенность, и неподдельное облегчение.

Не теряя ни секунды, он поставил саквояж на стол и начал извлекать из него предмет за предметом: стетоскоп с холодным металлическим блеском, небольшой блокнот, карандаш, чистые бинты, пузырёк с прозрачной жидкостью. Каждый щелчок застёжки, каждое движение его рук казалось громче обычного в этой тишине.

Он шагнул к кровати и впервые заметил меня. Его глаза на мгновение удивлённо расширились, но едва уловимый взгляд графа — строгий, властный, не допускающий возражений — заставил его тут же опустить ресницы и продолжить. Лёгкий кивок был его единственным ответом.

Доктор осторожно приподнял край одеяла. Ткань шуршала, скользя по телу, и я непроизвольно задержала дыхание. Влажная ткань ночной рубашки отлипла от груди графа с тихим звуком, и врач приложил стетоскоп к коже. Металл коснулся его тела, и я заметила, как граф едва заметно вздрогнул от холода. Несколько долгих мгновений доктор слушал дыхание, прижимая трубки к своим ушам, затем отстранился, достал карандаш и быстро записал что-то в блокноте.

Не теряя ритма, он полностью откинул одеяло, и прохладный воздух коснулся ног графа. Его правая нога была туго перевязана в области икры, бинты слегка потемнели от пропитавшихся мазей. Доктор опустился на колено, осторожно коснулся пальцев стопы. Я видела, как напряжённо он всматривался: ждёт ли реакции, движения, малейшего признака живости. Когда пальцы слегка дрогнули, он с облегчением выдохнул и снова накрыл ногу.

Самым неприятным испытанием стало исследование зрачков. Доктор достал маленький фонарик, щёлкнул, и резкий белый луч полоснул по лицу графа. Нивар стиснул зубы, его веки дрогнули, а пальцы едва заметно сжали край простыни. Я почувствовала, как моя ладонь сама собой потянулась к его руке, будто хотела защитить от этого испытания.

Секунда за секундой, движение за движением — всё в этой процедуре было до мелочей выверено и неумолимо, словно судьба сама проверяла его на прочность.

Доктор ещё раз склонился над блокнотом, его карандаш быстро шуршал по жёлтоватым страницам, оставляя короткие чёткие строки. Он то и дело поднимал глаза на графа, словно боялся, что тот исчезнет, стоит ему отвлечься. Несколько раз поправил очки на переносице, покашлял в кулак, явно растерянный от происходящего.

— Это чудо, — наконец произнёс он негромко, почти для себя, но в тишине комнаты слова прозвучали, как колокол. — Настоящее чудо.

Он зафиксировал последние записи и ещё раз взглянул на графа поверх очков:

— Пульс едва прощупывался, температура тела упала почти до ледяной отметки, а реакции не было никакой… Мы обычно называем это комой лишь на четырнадцатый день, когда надежда окончательно меркнет. Но у вас всё было ясно ещё через неделю. И всё же… одиннадцатый день — и вы разговариваете со мной.

— Я сообщу Елене эту радостную новость, граф. Доктор с усилием захлопнул блокнот и спрятал его в саквояж, будто хотел закрыть саму невозможность происходящего. Затем, собравшись, сделал лёгкий поклон:

— Повремените, пожалуйста, доктор. Я хочу сам ей сказать. Нивар, щурясь от света, медленно поднял руку и двумя пальцами — указательным и большим — сжал переносье, как будто прогонял остатки головной боли. Его голос прозвучал спокойно, но властно, не оставляя места возражениям: Врач снова поклонился, чуть неловко, словно желая скрыть своё удивление, и поспешил к двери. Саквояж в его руках качнулся и издал глухой стук по бедру, замерев лишь за порогом. Дверь мягко закрылась, и комната будто выдохнула вместе с нами.

Я услышала короткий, усталый вздох Нивара. Он не был громким, но в нём чувствовалась вся тяжесть пережитого. Его грудь медленно поднималась и опускалась, дыхание было ровным, но каким-то ослабленным. Я сразу вспомнила своё собственное пробуждение, ту же вялость в конечностях, тот же страх, что тело не послушается.

Каждое его движение теперь казалось мне драгоценным: то, как пальцы на миг коснулись виска, то, как плечи едва заметно дрогнули под тканью рубашки. Я ловила эти жесты, будто они могли рассказать мне о том, что творится в его голове: о планах, о мыслях, о решениях, которые наверняка уже рождались в его уме. Я почти видела, как он будет действовать: первым делом — обратиться к детективу, чтобы вырвать из тьмы имя похитителя. Нанимателя.

Но всё это было потом. Настоящее оставалось здесь — между ним и мной.

Его глаза нашли меня. Взгляд скользнул по моему лицу, по плечам, по телу, которое невольно прижалось к нему. В этом взгляде было слишком многое: и вопрос, и благодарность, и что-то, что заставило меня почувствовать внезапную неловкость. Щёки вспыхнули, и я попыталась подняться, словно показать, что не собираюсь злоупотреблять близостью.

Но его пальцы мягко сомкнулись на моём запястье. Не крепко, без усилия — просто лёгкий, едва ощутимый захват. Я могла бы вырваться в любую секунду, но не сделала этого. Эта хрупкая сила говорила больше, чем тысячи слов: он не хотел, чтобы я уходила.

Я медленно опустилась обратно на край постели. Сердце билось так стремительно, что казалось, оно вот-вот сорвётся с места. Мои глаза сами собой задерживались на его чертах: усталое, но спокойное лицо, чуть приоткрытые губы, мерный ритм дыхания.

Он был кроток и молчалив, словно все слова мира растворились в том чуде, что произошло с ним этой ночью. И в этой новой, зыбкой тишине он показался мне особенно близким. Почти уязвимым.

Я сидела чуть выше него, и его пальцы, дрожащие от слабости, но всё ещё уверенные, скользнули по моим светлым волнистым прядям. Он будто боялся спугнуть их, едва касался, как если бы держал в руках тончайшую нить, что могла оборваться от резкого движения. Я закрыла глаза, позволяя этим прикосновениям проникнуть под кожу, глубже — прямо в душу.

Я всегда сторонилась слабости, прятала её за упрямством и холодным взглядом, но рядом с ним это вдруг перестало быть опасным. Здесь, под его рукой, я могла позволить себе быть хрупкой.

Лёгкий толчок его плеча сдвинул ткань, и тонкая лямка моего ночного платья мягко сползла по коже, обнажая больше, чем следовало. Ткань задержалась у локтя, и я почувствовала, как воздух коснулся оголённого участка плеча. Он ничего не сказал — только смотрел, молча, пристально, будто в этом случайном движении открылась какая-то новая правда.

Кровь в жилах металась: то леденела, то вскипала, и я не знала, что во мне сильнее — трепет или страх.

С балкона ворвался лёгкий июньский ветерок. Он подхватил тонкий тюль, и тот, словно оживший, закружился в воздухе, колыхаясь, как дыхание самой комнаты. Ткань на миг обвила нас обоих серебристой дымкой и тут же упала обратно, но этого было достаточно, чтобы я ощутила: всё, каждая деталь имеет значение. Его ровное дыхание, взгляд, что скользил по моему лицу, тепло его пальцев — всё это складывалось в музыку, которую я слышала только сердцем.

Я позволила себе раствориться в этой симфонии. Забыла о страхах, о прошлом, о будущих словах. Осталось только настоящее.

— Я рад, что ты в порядке, — прошептал он. Его голос был чуть хрипловатым от долгого сна, но в нём звучало тепло, такое густое и обволакивающее, что мне показалось: стены тоже впитали его и теперь хранили в себе.

Сердце в груди заходилось бешеным ритмом, губы предательски изогнулись в улыбке, и я знала: он почувствует мою радость даже без слов. Пространство между нами словно стало прозрачным — в нём не осталось ничего, кроме доверия и уязвимости.

Нивар чуть крепче сжал мою ладонь. Его пальцы были горячими, сухими, и в этом лёгком движении я услышала безмолвный приговор: он не отпустит меня. Его рука скользнула ниже, на моё бедро, уверенно, но бережно, как будто он искал там точку опоры. Я вспыхнула изнутри — в этом прикосновении было не только желание, но и потребность убедиться, что я рядом.

Его губы едва коснулись моего запястья. Сначала лёгкий, почти неуловимый поцелуй — как дыхание. А затем второй, чуть дольше, с таким трепетом, что я ощутила дрожь даже в коленях. Воздух в комнате будто стал плотнее, пропитан этим моментом, как ткань пропитывается дождём.

Я пыталась удержать себя, заставить дыхание не сбиваться, а тело — не предавать меня горячечным порывом. Но сердце и кожа жили уже своей жизнью, не подчиняясь разуму.

Мир сузился до нас двоих, и мне казалось — никакая сила не способна разрушить эту хрупкую идиллию.

Но внезапно дверь распахнулась. Деревянное полотно ударилось о стену с гулким звуком, и в комнату ворвалась Елена — вихрь из суеты, забот и тревог. Её миниатюрные ножки быстро застучали по полу, юбки заколыхались, как взъерошенные крылья.

— Нивар. Алиссдейр. Волконский! — чётко, отчеканивая каждую букву, почти выкрикивая их в воздух, произнесла она. — Ты, чёртенок! Напугал старую женщину до новых седых волос!

Я почти услышала, как сердце в груди сбилось с такта, сделав резкий толчок от неожиданности. Вздрогнув, я чуть отстранилась от Нивара — настолько осторожно, что мои пальцы лишь скользнули подушечками по его руке, словно боялись потерять тепло, оставшееся от его ладони. Его взгляд всё ещё был устремлён на меня, в нём читалась шутливая мольба: «Не оставляй меня с разъярённой Еленой».

Доктор, похоже, сдался под напором вопросов этой энергичной женщины, раскололся и наконец признал свои ошибки, не сумев противостоять воле графа. У него просто не было ни единого шанса.

Она решительно обошла кровать с другой от меня стороны, и я наблюдала, как её круглые плечи слегка дёрнулись от волнения. Елена встряхнула набежавшие на лицо пряди волос, поправила сбившийся на бок белоснежный фартук и, собравшись с силами, устремила на Нивара строгий, но в то же время дрожащий от волнения взгляд.

Эта пауза стала для меня спасением: я воспользовалась её отвлечённостью и тихо, почти на цыпочках, скользнула к двери. Хромая нога заставляла меня двигаться медленнее, чем хотелось, каждый шаг отзывался лёгкой болью, но это только подчёркивало мою решимость. Сердце колотилось в груди так сильно, что, казалось, его удары вот-вот услышат. Я выскользнула за порог, прикрыв за собой дверь, и вдохнула глубже, чем за весь день. Лёгкий смешок радости вырвался сам собой: облегчение и счастье переплелись во мне тугим узлом.

Я двинулась дальше по коридору, осторожно ступая на ковёр, и, словно в такт своим шагам, ощущала, как лёгкость разливается по телу. С каждой минутой становилось всё теплее и радостнее: я здесь, я рядом, я жива, и Нивар — тоже.

Когда я уже переходила через холл второго этажа, за моей спиной раздался спокойный, но настойчивый голос дворецкого:

— Сударыня, прошу вас, подождите.

Я обернулась и увидела его высокий силуэт в строгом костюме. Он держал в руках небольшую стопку писем, перевязанную лентой. С лёгким поклоном он протянул их мне.

— Благодарю, — сказала я, принимая письма обеими руками, словно что-то хрупкое. Сердце снова учащённо забилось: послания снаружи, вести из мира, который всё это время оставался за пределами моего затворничества.

Я поспешила к себе, прижимая письма к груди, словно тайное сокровище. Войдя в комнату, я уселась у окна, позволив солнечному свету падать прямо на бумаги, и медленно, с лёгким трепетом развернула первое письмо.

Оно оказалось от Лоренца. Уже с первых строк чувствовалась его беспокойная энергия. Каждая буква, выведенная твёрдым почерком, будто кричала об его тревоге. Он предлагал отвезти меня к семейному доктору, которому доверял безгранично, упоминал, что именно этот человек многие годы исцелял весь род Винтерхальтеров от самых разных болезней. Читая, я ощутила, как в груди разливается тепло: знать, что есть тот, кто так явно заботится обо мне, было счастьем само по себе.

Далее Лоренц писал о бале. Его строки будто несли запах мраморных залов, звуки музыки, резкий обрыв веселья. Когда пришли вести об аварии, зал погрузился в мрачную тишину, гости в смятении начали покидать мероприятие, а многие ключевые моменты торжества были перенесены на неопределённый срок. Он не скрывал своей обиды и сожаления, словно разделял их со мной, делая боль чуть менее одинокой. Но в конце письма, в привычной ему лёгкой манере, он пообещал: «В следующий раз мы сделаем всё так, что ни у кого не останется сил для печали. Ты увидишь — праздник будет сиять, как никогда прежде».

Я улыбалась, а местами и вовсе смеялась, читая его слова, будто слышала его живой голос, полный иронии и жизнелюбия. Было трудно оторваться от этой лёгкости, но следующее письмо ждало.

Оно оказалось от Кристы. Её размашистый почерк выдавал бурю эмоций: буквы то растягивались, то наклонялись, словно перо дрожало в руке. Каждая строка дышала тревогой и искренним сочувствием. Она желала мне скорейшего выздоровления и просила как можно скорее увидеться лично, чтобы услышать всё из моих уст, а не со страниц газет, где правда всегда искажена.

Я гладила кончики листа пальцами, словно сама прикоснулась к её заботе. Эти письма были для меня больше, чем слова: они были доказательством того, что мир не отвернулся от меня, что я всё ещё жива и значима для тех, кто помнит.

Письмо от Жизель стало для меня полной неожиданностью. Оно будто вышло из мрака, наполненное отрицательной энергией, способной нарушить даже самый кратковременный покой. Я несколько раз перечитывала светлые письма друзей, чтобы подпитать себя положительными эмоциями и подготовиться к любой новости от этой женщины. Но сердце всё равно застыло, когда я открыла конверт.

Первые строки ударили по мне привычной тяжестью: тревожные, наполненные упрёками, строгие, как холодный ветер, пробирающий до костей. Жизель не изменяла своим привычкам. Каждый абзац ложился на плечи, как тяжёлый свинец, добавляя всё новые и новые заботы и страхи.

«Дорогая Офелия, милое моё дитя,

До меня дошли шокирующие известия, что вы с графом Волконским оказались жертвами похищения прямо накануне Бала Дебютанток. Не передать словами, сколь выбила меня из колеи эта весть. Искренне рада была узнать, что всё обошлось, и теперь вы оба в безопасности.

А вот чему я не рада, так это осознанию того, какое безрассудство ты творишь. Глупенькая моя девочка, зачем же ты бегаешь за ним? Приятно быть игрушкой в руках такого мужчины? Могу понять. Только помни, что таких игрушек у него целое множество. А ведь ты, на самом деле, не глупа, и должна отдавать себе отчет, что ему нужно от тебя только то, что находится у тебя промеж ног, и ничего более. Справедливости ради, для этого ты и была приглашена в его компаньонки.

Так вот, оказываясь в его обществе вне мероприятий, ты расписываешься в неуважении к себе и подвергаешь опасности его.

Убедительно прошу тебя запомнить мои слова. Надеюсь, ты сможешь удержать их в своей прелестной головке.

Даю тебе две недели на то, чтобы ты могла привести себя в порядок. Жду тебя в нашем заведении.

Любящая тебя Жизель.»

Бумага смялась под пальцами, а подбородок дергался, сдерживая бурю слёз, рвущихся наружу. Я отбросила письмо в сторону, и тело соскользнуло с дивана на пол. В груди разрывалась боль, смешанная со смятением и гневом. Она не видела тех глаз, в которых смотрел на меня Нивар, не слышала тех слов, которые он шепчет мне на ухо, ни тех моментов, когда я чувствовала его нежность и доверие.

Компаньонками.

Слово обожгло язык, оставшись внутри, вызывая горечь и бессилие. Мои мысли вновь возвращались к тем правилам, которые ей неведомы: мне не обещали любви, лишь сопровождение на мероприятиях, молчаливое присутствие и аккуратность, о которых заранее говорила Криста. Но цели Жизель оставались скрытыми, как туман на рассвете: сначала она воспитывала меня, как родную, а теперь переворачивала всё наизнанку, лишая чувства защищённости и спокойствия.

Я медленно сползла с кресла на пол, ощущая, как холодное покрытие касается кожи бедер и голеней. Сердце сжималось в груди, переплетая ярость с беспомощностью. Эта женщина никогда не сможет осознать того, что значит быть рядом с Ниваром, с тем, кто для меня теперь — всё.

Я абсолютно не понимаю, что происходит со мной последний месяц. Первоочередно, я должна была задаться вопросом, почему Нивар вообще не смотрел на меня как на второсортную девушку легкого поведения, а отнесся, как к обычной. Было ли ему известно, что до этого я никогда не была в этой сфере и для меня все впервые? Но, с другой стороны, какое ему дело до меня? Ему дали девочку — развлекайся! Или может быть власть и вседозволенность не до конца его развратила, и он еще помнит об этикете и воспитании?

— Я должна уйти, — прошептала я себе под нос и прижала колени к груди, пытаясь собрать разбросанные мысли и чувства в хоть какую-то целостную картину.

Сердце бешено колотилось, а в ушах звенело: «Только помни, что таких игрушек у него целое множество».

Между нами была стенка, прочная как камень, от разности наших миров, и все же каждый раз, когда он приближался, она осыпалась как пыль.

Я вспомнила его взгляд: глубокий и настойчивый, полный нежности, которой я никогда не имела. Он как будто искал в моих глазах ответ на вопросы, о которых никто не говорил, но которые между нами ощущались.

Это нечто большее, чем просто работа.

Это была связующая нить, которая, казалось, обвивала наше существование, связывая нас одно с другим.

Письмо, брошенное мною на пол, лежало, смятое и холодное, словно олицетворение внутренней борьбы. Решение, которое мне предстояло принять, резало сердце осколками сомнений. Я закрыла глаза, ощущая, как горячее дыхание пересекает щеки, и представила, как мог бы выглядеть мой мир, если бы я осмелилась отпустить все страхи и сомнения.

Внутри разливалась смесь трепета, желания и отчаяния — и в этой тишине, в свете утреннего окна, я поняла, что этот момент уже никогда не будет прежним.

Конец I части

Часть II

Прошло полгода с той роковой аварии.

Полгода с тех пор, как я в последний раз видела Нивара и переступала порог его поместья. Сердце терзало осознание того, что за всё это время я не получила от него ни строчки. Ни письма, ни короткой записки — ничего. Лишь гулкая тишина в ответ на то, что я стала свидетельницей его пробуждения. Я не желала в это верить; и какая-то упрямая часть меня до сих пор не верит, что он умолк по собственной воле.

Поначалу мне казалось, что я разрушена, раздроблена на мелкие осколки, которые уже никогда не сложатся воедино. Ночи проходили в слезах — тяжёлых, выматывающих.

Сколько раз засыпала, вжимаясь лицом в мокрую подушку, когда сердце сжималось от тяжёлых воспоминаний. Всё, что осталось от Нивара теперь, — это зыбкая тень его образа, преследующая меня в ночной тишине. Каждое воспоминание о нём — будто свежая, ещё кровоточащая рана.

Святой Род, как же много я плакала!

И всё же, несмотря на это мучительное бремя, во мне теплилась надежда, что однажды я найду силы отпустить его. Иногда мне казалось, будто боль утихает, будто я начинаю забывать. Но стоило хоть ненадолго отвлечься от дел — и новая волна обрушивалась на меня с прежней нещадной силой. В такие минуты я понимала: время — лишь красивая иллюзия, а память — это оковы, намертво прикованные к моей душе.

День за днём Нивар становился всё менее реальным, а наши встречи — всё более далёкими. Я начинала верить, что время и правда умеет лечить. Конечно, я по-прежнему скучала — по его пронзительному взгляду, по холодным касаниям, в которые были горячее, любого огня. Иногда по телу пробегал быстрый разряд — едва вспомню, как он прижимал меня к себе, и казалось, будто мир замирал в этом мгновении. Но мы всегда принадлежали к разным мирам, и потому мне надлежит отпустить всё, что было. Не оборачиваться, не вглядываться в призраки прошлого.

Не стоит превращать его в центр своей вселенной.

Просто опыт.

Просто тонкий шрам на сердце.

Моя нога окончательно зажила; я уже не хромала, что заметно облегчало мне работу в мужском клубе Жизель — «Бархат». В его стенах царила особая атмосфера лёгкости и обольщения: мягкий полумрак, приглушённый свет ламп, тяжёлые шторы и вкрадчивая музыка, струящаяся сквозь дым сигар. Всё вокруг было соткано так, чтобы гости забыли о суете и тревогах внешнего мира. Я ловила себя на том, что сама иногда поддавалась этому чарам: наблюдала, как мужчины, снимая с себя тяжесть будней, отдавались зыбкой иллюзии удовольствия и фантазии.

Сам клуб располагался на центральной улице Мараиса. На первый взгляд — ничем не примечательное здание из тёмного камня, словно утонувшее в череде городских фасадов. Но внутри оно хранило сокровищницу тайных мужских желаний, изысканных развлечений и сладостных утех. Его постояльцами становились не только холостые аристократы, но и почтенные семейные господа, чьи имена были известны всему городу.

Интерьер выдержан в рококо, но в глубоких, насыщенных тонах — бордовые обои, тёмное дерево, позолота на резных консолях. Здесь всё дышало интимностью и скрытностью, при этом не забывая о манерной роскоши, какую ценили сливки общества. Уютные альковы, обрамлённые тяжёлыми портьерами, манили укрыться от серых будней, обещая приют для желаний и тайн.

Старинное пианино звучало мягко, словно бархат ложился на атмосферу, заполняя паузы между смехом и тихими разговорами. Казалось, музыка умела склеивать раздробленные души, превращая бушующие страсти в тонкое, почти священное ощущение гармонии. В такие минуты оставался лишь шёпот собственных желаний, и каждый знал: грань между игрой и реальностью опасно тонка. За весёлым смехом скрывались бесконечные, едва уловимые тени. В этих стенах рождались не только плотские наслаждения, но и целые миры философии, где за бокалом вина рождались музы и новые творения.

Главный зал клубной гостиной был окутан сизым дымом сигар и терпким ароматом мужских одеколонов. Мужчины разваливались в кожаных креслах, кто — азартно играя в карты или нарды, кто — громко обсуждая свежие столичные новости. Между столиками скользили девушки в платьях с откровенными вырезами и разрезами до бедра, далеко выходящими за рамки приличия. Их смех звенел, как тонкое стекло, подогревая неудержимые намерения гостей. Атмосфера распущенности подтверждалась расстёгнутыми мужскими воротами, блеском моноклей и нескончаемой сменой стаканов с горячительными напитками.

У барной стойки теснились завсегдатаи, перешёптываясь о последних событиях в политике и финансах. Шена, девочка Жизель, которая предпочитала работу за стойкой томной работе в зале, задумчиво протирала бокалы. Её тонкие, длинные пальцы легко скользили по стеклу, убирая едва заметные разводы от воды. Казалось, она не слушает мужчин, но внимала каждому слову, собирая крошечные крупицы сведений, словно бусины в ожерелье. Эти фразы могли пригодиться ей однажды — или кому-нибудь еще — при случае. В полумраке клубной атмосферы слова мужчин становились то ли анекдотами, то ли черновиками будущих заговоров.

Шена наполняла стаканы лёгкими, отточенными движениями, и в то же время — невидимой нитью переплетала флирт и разговоры. Она словно ткала паутину, в которую попадались даже те, кто считал себя слишком умным, чтобы попасться.

На сцене, занимавшей целую треть зала, девушки танцевали, закручиваясь в ритме живого вихря. Пёстрые канканы, задорное смехотворное сбрасывание перчаток и лёгких деталей наряда — каждое движение было рассчитано, каждое — завораживало, будто кружило головы вместе с хмельным вином. Мужчины следили жадно, с неподдельным восторгом; и лишь немногие замечали за блеском улыбок и блёсток усталость, напряжённые мышцы, скрытую самоотверженность.

Звездой клуба была Софи. В свете прожекторов её волосы — медные, густые — превращались в огненные волны, словно переливались цитрином. Мужчины улыбались ей в ответ на каждый кокетливый взгляд, но улыбки эти истончались, становясь голодными, жадными. Каждый её поворот бедра, каждый взгляд из-под ресниц разжигал в них неистовство желания, которое не находило выхода и потому только сильнее их изматывало.

Каждый вечер клуб наполнялся новыми лицами. И порой я ловила на себе взгляды — прямые, цепкие, полные интереса и похоти. Это грело моё эго. Я чувствовала себя иной: уверенной, красивой, притягательной. «Бархат» давал мне редкую роскошь — быть кем угодно: загадочной незнакомкой, дерзкой соблазнительницей или внимательной слушательницей. Я менялась изо дня в день, примеряла разные маски, и это странным образом приносило облегчение. Я отвлекалась от собственных тяжёлых дум, училась любить себя вновь и находить в этом мире новые связи. Пока мужские ухаживания не превращались в наглость и хамство — а такое случалось нередко — я умела наслаждаться этой новой, чужой, но удивительно лёгкой жизнью.

Собираясь на работу, я тщательно продумывала каждый штрих. Платья — смелые, открытые, с игривыми разрезами. Духи — лёгкие, нежные, обволакивающие. Макияж — чтобы подчеркнуть глаза и губы. Я словно выстраивала храм самой себе, и огни сцены давали мне новый, яростный толчок адреналина. Каждое выступление было словно маленький спектакль — то радостный, то насмешливый, а иногда неожиданно трогательный. В такие мгновения в зале кто-то замирал, когда кто-то вспоминал о забытых чувствах.

Например, я сама.

«Бархат» сделал из меня не только артистку, но и чуткую исповедницу. За каждым столиком сидел человек с собственной историей, со своей болью или радостью. И я старалась слушать, передавать им ту крупицу тепла, которой им не хватало. Мне казалось, я понимала мужчин так, как они не понимали сами себя. Их надменность, грубость, галантность — всё это было лишь оболочкой. Под ней они были ранены, жалки, голодны до внимания и похвалы.

Этому меня научила Зои.

Зои была черноволосой, кудрявой, с глубокими, пронзительными глазами, из-за которых она казалась старше всех нас. Или, быть может, потому что пережила в жизни слишком многое. Её кожа отливала тёплой бронзой, притягивая тех мужчин, что пресытились бледными, предсказуемыми блондинками вроде меня. Она обладала особым даром — видеть сквозь чужие маски, добираться до самой сути человека. Её голос был мягок, спокоен, как шёпот летнего ветра в саду.

Наблюдая за ней, я поняла: мужчины — это всего лишь большие дети, требующие не столько плотской ласки, сколько внимания, восхищения и утешения.

За то время, пока я искала утешение в постановках «Бархата», мне бесчисленное количество раз хотелось написать Нивару. Хоть пару строк — спросить, как он себя чувствует, как идут его дела. Но всякий раз Жизель, мягко, почти материнским движением, словно невзначай, подталкивала меня прочь от этой мысли. Её слова звучали как приговор: отсутствие вестей от Нивара — это знак, а не случайность. Я пыталась находить в этом утешение, верить, что так будет легче, но пустота внутри только ширилась. Я понимала: себя не обманешь. Но страх перед его молчаливой реакцией сковывал, будто холодные оковы.

С каждым днём это чувство разрасталось, как прилив, неумолимо захлёстывающий берега. Я продолжала работать, улыбаться, выходить на сцену с нарисованной на лице лёгкостью, но где-то в глубине сердца жила тревога, не позволяющая отдышаться. Как возможно оставаться равнодушной к тому, кто однажды стал частью твоей души? Я перебирала каждую мелочь — его слова, взгляды, случайные прикосновения — словно в них таился ответ.

Может быть, его молчание — знак равнодушия?

А может, он сам тонет в похожем безмолвии, не находя сил открыть душу?

Неизвестность точила меня хуже прямого отказа. Каждый день вдали от него тянулся вечностью. Я ловила себя на мысли: вспоминает ли он обо мне в редкие минуты покоя? Или его жизнь уже занята другими заботами, и я — лишь мимолётная тень прошлого?

Но не только моя душа страдала от безответности. Казалось, сама империя разделяла мою муку. Атмосфера в стране накалялась всё сильнее: на улицах множились разбои, и тревожные вести из Нижнего города докатывались до Верхнего, как отголоски грядущего бунта. Забастовки рабочих следовали одна за другой, пламя поджогов вспыхивало у ворот фабрик. Газеты не успевали печатать заголовки о новых происшествиях.

Маркс бездействовал; Барон сутками не выходил из приёмной Императора, тщетно пытаясь достучаться. Его просьбы наталкивались то на глухую стену молчания, то на пустые обещания «перенести вопрос на неопределённый срок».

На этом фоне наш с Лоренцом план с балом дебютанток неизбежно отодвигался — и каждая отсрочка грозила похоронить задуманное вместе с надеждой Агнесс. Впрочем, в этой вынужденной паузе находилась и своя логика: ребята со школы готовились к зимнему выпускному, и если уж перемены должны были начаться, то именно в тот момент, когда новое поколение переступит порог взрослой жизни.

Расследование покушения на Императора официально закрыли. Государственные газеты торжественно рапортовали: «Все соучастники найдены, приговор приведён в исполнение». Публичный расстрел должен был поставить точку в этом деле.

Но в стенах кабинета Винтерхальтеров кипели страсти. Мы не верили ни единому слову газетчиков, чьи строки пропахли чернилами цензуры и фальши. В голосах наших звучала досада: не было ни одной зацепки, способной вывести нас на след настоящих виновников или хоть как-то скомпрометировать верность Маркса. Всё, что у нас оставалось, — догадки и слухи.

А слухов хватало. Их становилось всё больше, и каждый из нас понимал: правду толкует тот, кто владеет потоком информации. Регент нарочно держал нас в неведении, словно мы — актёры на сцене, а все нити сюжета сплетены в его руках.

Маркс же отмалчивался. Его упрямый, каменный взгляд не внушал доверия. Говорили, у него есть свои причины для осторожности. Но нам от этого не становилось легче. Империя трещала по швам: улицы Нижнего города бурлили, рабочие бастовали, солдаты всё чаще посматривали не на начальство, а на толпу. Всё это могло привести к гибельным последствиям, но мы гнали эти мысли, цепляясь за призрачную надежду на лучшее.

Из соображений безопасности масштабные мероприятия свернули: ни балов, ни собраний, ни показных приёмов — словно столица застыла в тревожном ожидании грозы. Моя же основная работа переместилась в клуб Жизель. И пусть я могла бы отказаться — после того, что узнала о ней, после того, как она поступила со мной, — всё же я вновь оказалась рядом с ней. Не могла объяснить себе, почему.

Каждый вечер, погружаясь в густой дым, в шелест карт и смех мужчин, я понимала: в стенах клуба мне не нужно искать оправданий для её поступков. Интуиция твердили одно: Жизель ведёт двойную игру. Но в её жестах, в её улыбках, в том, как она умела завладеть вниманием целой компании одним-единственным словом, — сквозила страсть и какая-то обжигающая искренность. И я тянулась к ней, как мотылёк к свету.

Между нами возникло странное доверие. Я ловила себя на том, что жажду верить в её лучшие стороны, будто эта вера могла спасти и меня саму. Каждое её слово отзывалось в моей душе соблазном: довериться или оттолкнуть?

Но с каждым днём всё яснее становилось: в мире, полном опасностей и интриг, моя связь с Жизель может оказаться как благословением, так и проклятием.

Отдельные апартаменты Жизель для меня больше не снимала: теперь я жила в комнатах на верхних этажах клуба. Пространства стало меньше, но обстановка почти не отличалась. В моём распоряжении оставались спальня и ванная, а пищу мы принимали в общем зале: иногда готовили сами, чаще довольствовались блюдами, что предлагали нам кухарки, нанятые Жизель.

Комната дышала тяжестью. Тёмное дерево мебели, кожаные кресла, массивный ковер, приглушённые картины в позолоченных рамах — всё это выглядело добротно, но безрадостно. Одно-единственное окно с балконом было задёрнуто толстой шторой, отчего в комнате вечно царил полумрак. Светильники стояли повсюду, даже бра над кроватью, будто кто-то заранее понимал, что в этой тьме можно сойти с ума. Запахи лака, старой кожи и сигаретного дыма въелись в стены так прочно, что даже проветривание казалось бесполезным.

Я понимала: это место — лишь временное убежище. Но с каждым днём ощущение временности превращалось в гнетущее ожидание. Мне всё чаще чудилось, что я засиделась, что пора двигаться дальше — искать пространство, где можно дышать полной грудью, выбирать самой и быть собой. Но куда? И как?

Я стояла в углу за колонной, словно тень, давно отстранившаяся от этого мира карт, женщин в блестящих платьях и мужского смеха. Я наблюдала за залом, как за шахматной доской: одни девушки уверенно делали ходы, пленяя улыбками и танцами, другие же уже теряли своё очарование, не замечая, как фигуры вокруг начинали теснить их.

И в этот вечер, перебирая глазами привычные лица, я заметила то, чего никак не ожидала.

Граф Волконский.

Он сидел почти в центре гостиной, словно чужак среди разомлевшей толпы. Между тонкими пальцами, по обыденности окольцованными серебром, дымилась сигарета, заслоняя его черты сизой завесой. Лишь присмотревшись, я узнала его. Лицо осунулось, под глазами легли тёмные тени, как следы бессонных ночей. Перед ним на столике стоял стакан с янтарной жидкостью, а в пепельнице тлела прежняя сигарета — выкуренная поспешно, будто в забытьи.

И рядом, прислонённая к креслу, стояла трость. Дерево, инкрустированное камнями, сияло в полумраке, но её блеск был горьким напоминанием: последствия той аварии оставили на Ниваре куда больший след, чем я могла вообразить.

Перед Ниваром расположились два аристократа примерно его возраста. Они азартно бросали карты на стол, звенели монетами, делали ставки и заключали пари, словно от исхода партии зависела их честь. Смех, колкости и громкие реплики разлетались вокруг, но Волконский лишь равнодушно скользил по ним взглядом. Его ответы на попытки втянуть его в разговор были коротки, отрывисты, словно отрезанные холодным ножом. Он оставался неподвижным, как изваяние, следя за ходом игры так, будто видел в ней не увеселение, а схему чего-то большего.

На подлокотниках кресел устроились девочки мадам Жизель. Их лица мелькали в клубе часто, но имена вечно путались у меня в голове. Зато фигуру Никс Симидзу невозможно было спутать: гибкая, уверенная, она словно ждала своего часа. Её женственность и манеры были мечтой каждого мужчины в этом зале, и всё же она решила испытать судьбу на том, кто даже не удостаивал её взглядом.

Она подошла к Нивару с той грацией, что всегда предшествовала удару. Обняла его плечо, прижимаясь ближе, и её пальцы начали лениво вычерчивать невидимые узоры по его камзолу. В её взгляде сверкнула холодная решимость, а в улыбке — вызов.

— Почему вы не играете с ними? — слова её тянулись мягко и тягуче, будто она специально разлила их по воздуху.

Нивар повёл плечом, сбрасывая её прикосновение, словно смахнул с себя пыль.

— Я не интересуюсь ставками на случайности, — его голос прозвучал ровно, но твёрдо, глаза по-прежнему не отрывались от карт на столе.

Никс на миг потеряла уверенность, однако быстро вновь обострилась, как клинок, брошенный в свет.

— А как насчет ставки на себя? — она склонилась ближе, её дыхание коснулось его щеки, а ресницы дрогнули, пряча томный взгляд.

И тогда он всё-таки отвёл глаза от карт. Его холодный, пронизывающий взгляд встретил её, и мне показалось, что на краткий миг зрачки его расширились — будто он вспомнил что-то из далёкого прошлого. Но следом в глазах вспыхнуло раздражение, мимолётное, сдержанное, как у человека, узнавшего в собеседнике то, чего бы предпочёл не знать.

Нивар первым отвёл взгляд. Его губы сжались в тонкую линию, он будто боролся с собой, не позволяя слову сорваться наружу.

Никс, почувствовав эту напряжённость, только оживилась. Её губы приблизились к его уху, в голосе зазвенела игривая насмешка:

— Почему вы так напряжены, господин? — её ладони опустились на его плечи, мягко сжали их, массируя.

И вдруг он позволил. Не сбросил её руки. Но в этой неподвижности чувствовался скорее контроль, чем принятие.

— Разве ставки на вас не стоят риска? — она чуть сильнее прижалась к нему.

— Я играю по своим правилам, — Нивар резко откинулся на спинку кресла, и её руки бессильно соскользнули вниз.

Никс улыбнулась. В её взгляде теперь горел вызов: чем сильнее сопротивление, тем острее азарт.

— А может, стоит попробовать новые правила? Я обещаю, что это будет стоить того, Ваше Сиятельство, — её голос зазвучал настойчиво, почти торжественно.

Я нахмурилась и едва слышно пробормотала себе под нос:

— Сиятельство? Но он же граф, а не герцог. Очередные игры Никс…

— Я не ищу развлечений, — Нивар произнёс это тихо, но с такой напряжённостью, что даже уголок его губ дёрнулся. Слова звенели от неприязни, хотя он будто заставлял себя сохранять спокойствие. И, отвернувшись от неё, он снова погрузился в созерцание карт и ставок.

Но Никс не отступала. Её глаза пылали, и теперь она уже не заигрывала — она наступала, словно хищница, решившая разрушить его безразличие.

В помещении становилось душно, воздух густел от дыма и перегретого человеческого дыхания. Нивар чуть разжал ворот рубашки, намереваясь облегчить собственное пребывание здесь, но его движение перехватили быстрые пальцы Никс. С хищной ловкостью она расстегнула верхние три пуговицы, будто демонстративно посягнув на его личное пространство.

Она собиралась продолжить, но внезапно граф перехватил её руки, крепко, безжалостно, и резко оттолкнул от себя. Его взгляд даже не дрогнул в её сторону. Затушив сигарету с резким скрипом о край пепельницы, он потянулся к стакану. Пряди выбились из идеальной укладки и упали на лоб, придавая его облику непривычную небрежность, от которой он сам, казалось, только больше раздражался.

Никс обиженно поджала губы и встала с подлокотника так стремительно, словно скинула с плеч пылающий уголь. Её гордость была ранена, и в этом резком движении чувствовался предел её терпения. На сегодня. Её раскосые глаза скользнули по гостям, ища новую жертву, но, к несчастью, наткнулись на меня.

Её лицо исказила гримаса откровенного отвращения. Широким, уверенным шагом она направилась прямо ко мне. Я инстинктивно напряглась, готовясь к худшему. Но всё, что она сделала, — задела меня плечом, проходя мимо, с такой злостью, что я едва не потеряла равновесие. На миг мне показалось, будто весь зал уставился на меня. То самое, чего я всегда пыталась избежать, когда не стояла «на смене».

— Ненормальная, — сквозь зубы процедила я ей вслед, потирая плечо.

И в этот миг произошло то, чего я боялась сильнее всего.

Нивар, уже поднеся стакан к губам, замер. Сигаретный туман рассеялся, и наши взгляды встретились. Слишком неожиданно, слишком открыто. Я оказалась перед ним без защиты.

Он рассматривал меня.

Я знала, как выгляжу: в своей «форме», пусть сегодня и не моя очередь. Жизель не терпела исключений — короткое платье, глубокий разрез, оголённые плечи, тугие сабо на высоком каблуке. Сегодняшний мой цвет — чёрный. Чёрная лента на шее, завязанная в маленький бантик, словно метка принадлежности. Волосы оставлены распущенными — так, как «любят мужчины».

Я смотрела на Нивара растерянным, испуганным взглядом, не в силах спрятать потрясение. А он смотрел на меня так, словно удар пришёлся прямо в грудь. В его глазах отражалось что-то болезненно личное — грусть и смятение, которых я прежде не видела. Его грудь тяжело вздымалась, и казалось, он не верил, что я могла оказаться здесь.

Хотя… где ещё мне быть?

Мои нерешительные взгляды только выдавали смятение. Я сама чувствовала, как внутри всё колотилось, не давая дышать. Но Нивар продолжал вглядываться в меня, словно пытался отыскать объяснение. В его глазах не было ни насмешки, ни любопытства — лишь тревога, смешанная с болью.

И именно это заставляло поверить, что происходящее — не иллюзия.

Я сделала шаг назад, но пятка на сабо соскользнула с платформы. В тот же миг он поднял руку, словно собираясь помочь, но тут же остановился, осознав, что любое движение может обернуться еще большим смущением. Между нами стояла невидимая преграда, наполненная ожиданием и напряжением. Я затаила дыхание, боясь, что даже тихий вздох нарушит этот тонкий баланс.

Наш контакт глаз был прерван проходящей мимо девушкой, которая, смеясь, повесила мне на шею шелковый красный шарф. Я натянула улыбку, стараясь придать ей естественность, и проследовала за ней к гостям, притворно игнорируя пронзающий меня взгляд Нивара, который словно прожигал меня насквозь.

Пришлось включиться в работу: любезно общаться с гостями, предлагать напитки, смеяться там, где смех был необходим. Но мысли о Ниваре не отпускали. Каждая фраза, произнесённая мной, эхом возвращалась, и любой смех казался фальшивым, подкрашенным горечью. По телу растекался жар от ощущения его напряженного взгляда, который будто съедал меня, несмотря на все усилия отвлечься. Мысли о нем ворвались в голову, создавая хаос, и я больше всего боялась предстоящей «покупки».

Сначала я рисовала на лице косметикой разные дефекты, имитировала припадки, притворялась больной. Вскоре Жизель узнала об этом и твердо сказала, что рано или поздно мне придётся это сделать — хочу я того или нет, если не хочу возвращаться в трущобы. А возвращаться туда я точно не хотела. После моего согласия на эту авантюру, кроме Нивара Волконского, я никого не сопровождала и ни с кем не спала.

Я бросила взгляд на светлый затылок передо мной и нахмурилась:

— Неужели и он?..

— Что «неужели», джанум? — вкрадчиво спросил аристократ, который обнимал меня за талию и позволял руке изредка скользить кончиками пальцев по моему бедру.

Я качнула головой, натянула улыбку и, чтобы скрыть мысли, прижалась губами к его идеально выбритой щеке. К счастью, мужчина был привлекательным, молодым, а не старым сморщенным дедушкой, коих здесь тоже хватало. Его коротко стриженные иссиня-черные волосы спадали волной на ярко-голубые глаза, обрамлённые густыми ресницами.

Он играл в покер, но каждый раз говорил, что я — его счастливая находка, и пока я рядом, он ни разу не проиграл. В некотором смысле мне это льстило, и я искренне улыбалась ему. Он был как глоток свежего воздуха среди моря банальностей о моей красоте. Рука, обвивающая меня, была крепкой и теплой. Он прижимал меня к себе, словно демонстрируя окружающим свои права на меня — мягко, уверенно, не требуя слов.

За время, проведённое в этом заведении, я внимательно наблюдала за многими постояльцами. Этот мужчина приходил по выходным и лишь однажды среди недели за последние полгода. Он был одним из тех, кто умело ведёт беседу и привлекает к себе внимание, что неудивительно для образованного аристократа. Его смех был заразительным, и все девочки тянулись к нему, чтобы послушать историю или получить зарисовку своего профиля на маленьком листе бумаги.

Особенно меня притягивала его манера общения. Проницательный взгляд ледяных глаз проникал глубже, чем казалось возможным, словно он не просто смотрел на собеседника, а раскладывал каждый жест, каждую интонацию на составляющие, разгадывая человеческую сущность.

Его выбор вина был столь же точен и странен для меня. Он предпочитал вирдумларское красное сухое десятилетнее вино и заказывал его неизменно. Каждая бутылка, которую он выбирал, казалась путешествием — медленным, насыщенным и глубоко личным. В этом клубе, полном искушений и безграничных возможностей, его выбор казался оазисом спокойствия, островком тишины среди бушующих страстей.

Мне хотелось узнать о нём больше, но каждый раз, когда я пыталась заговорить, он мягко уходил от разговора, ласково называя меня «джанум». Я не имела ни малейшего понятия, что это означает и на каком языке, но слово звучало словно музыка — с лёгкой ноткой нежности, которая разжигала моё любопытство. Я пыталась расшифровать его смысл, но его улыбка всегда говорила больше, чем слова.

Наслаждаясь — если так можно назвать — обществом мужчин, которые развлекали меня своими похабными шутками и неожиданно глубокими рассуждениями, я почти не заметила, как к мне подошла одна из девочек. Она наклонилась ко мне и прошептала то, чего я боялась целых полгода.

Меня купили.

Глаза испуганно метались по огромной гостиной в поисках Нивара. К счастью или, скорее, к несчастью, он сидел на своём месте, облокотившись на кресло и подпирая подбородок. Второй рукой он держал стакан с алкоголем, но не пил. Мой молящий взгляд он так и не заметил.

Я ускользала от его внимания, словно тень, растворяющаяся в полумраке. Нивар, казалось, был затянут в свои мысли, и страх сжимал сердце. Стены, обрамлённые роскошными картинами и тяжёлыми занавесками, казались наблюдателями, а я — единственной, кто терял слова.

Каждый шорох, каждый гул разговоров становился невыносимо громким. Я сжала руки в кулаки, чувствуя, как холодный пот выступает на лбу. Вокруг звучал смех, но между нами царила глубокая тишина — как будто мы оказались на разных планах существования.

Мне захотелось пробиться сквозь его молчание, как солнцу удаётся пронзить дождь, и я невольно задержала дыхание. Он медленно повернул стакан, и капли алкоголя закружились внутри. На мгновение я уловила слабый отблеск интереса в его глазах, но тут же он вновь погрузился в тишину, оставляя между нами пропасть молчания.

Из хозяйского крыла вышла Жизель. Она выглядела как натянутая струна: лицо искажено раздражением, глаза блестят от напряжения. Я извинилась перед симпатичным аристократом, быстро спрыгнула с его колен и поспешила за ней, стараясь скрыть любопытство.

Жизель шла быстро, не оглядываясь, а я едва успевала за ней. В коридоре пахло свежезаваренным кофе, резко контрастировавшим с вечерней напряжённостью. Ноги гудели от высоких каблуков.

— Всё в порядке? — тихо спросила я, закрывая за собой дверь.

Сначала Жизель хотела проигнорировать мой вопрос, но затем подняла на меня хищный зелёный прищур.

— Анонимно на твой счёт поступила крупная сумма денег, — сказала она низким напряжённым голосом, копаясь в ящиках комода.

— Так это же замечательные новости, — произнесла я понуро, обходя кожаный диван посреди комнаты.

— Неприлично крупная, Офелия, — бросила на меня свирепый взгляд. Мне показалось, что глаз дернулся. Я сжалась, чувствуя навязанный укол вины.

— И проблема в том, что я не знаю, кто именно это был, — продолжала Жизель, раздражённо разбрасывая вещи в ящиках. Через несколько минут в её руках оказалась плотная черная лента, и она захлопнула дверцу. — Этот таинственный заказчик передал всё через посредника и выдвинул свои требования.

Женщина подняла ленту, демонстрируя её мне.

— Завязать руки?

— Глаза.

Меня одолела дрожь, переживания заполонили голову. Меня мог кто угодно купить в этом клубе: и тот, кто видел меня много раз, и тот, кто пришёл впервые. Но кто мог обладать, как сказала Жизель, «неприличной» суммой? Мне очень хотелось верить, что это был Нивар, но после полугодового молчания мысль казалась невероятной. Да и если бы он, то разве Жизель была бы в неведении?

Дрожь, терзавшая мои конечности, была не только от страха — она злила меня, ненавидя каждую искру неопределённости, которая могла привести к открытию того, чего я так боялась. Я считала, что нашла свой идеальный баланс, что могу контролировать эту стабильность… но это было иллюзией.

Жизель не произнесла ни слова, уселась за стол и начала заполнять какие-то бумаги. Мне так хотелось услышать от неё хоть что-то ободряющее, но вместо этого я столкнулась с пронзающей тишиной.

Я прошлась по кабинету, останавливаясь у окна, вглядываясь в вечерний город, словно последний раз вижу мир чистым и непорочным. Мерцающие огни всегда манили, как обещание лучшей жизни, а сейчас лишь подчёркивали мою растерянность.

— А если я откажусь? — тихо произнесла я, всматриваясь в моросящий дождь, каждая капля которого билась о стекло, как отражение моих сомнений.

Жизель подняла взгляд. Её глаза вспыхнули яростью, почти физической. Она сжала кулаки на столе, словно готовясь ударить не меня, а саму ситуацию.

— Ты что, шутишь?! — выпалила она, голос сотрясался от напряжения и раздражения. — Ты серьёзно говоришь об отказе?!

— Я… я не понимаю, — тихо начала я, стараясь сохранять спокойствие, — почему это так важно для тебя… Есть девочки, готовые на всё за такие деньги…

Жизель резко встала. Кресло скрипнуло под её движением, а глаза сияли свирепостью. Она подошла ко мне почти вплотную, так что я ощутила её дыхание.

— Офелия! — проревела она, указывая на меня пальцем, — ты всегда была слабой! Всегда! Всегда! Боялась сделать шаг вперёд, пряталась за своими оправданиями! Ты думаешь, что жизнь — это подарок, а не вызов?!

Я отшатнулась, сердце сжалось от внезапного напора.

— Слабой? — выдавила я, гнев поднимался изнутри. — Ты не понимаешь… через что мне пришлось пройти!

— О, пожалуйста! — Жизель фыркнула, резко сев на край стола и ударив кулаком по его поверхности. — Ты выбираешь оправдания там, где нужны действия! Это твоя жизнь, Офелия! Ты сама сделала этот выбор! Никто не держал тебя за руку и не вел к этому! И теперь… теперь только ты сама сможешь пережить последствия!

Она ткнула в меня пальцем, как кинжалом, и сделала шаг ближе, так что я почувствовала её контроль физически.

Я отвернулась к окну, пытаясь унять дрожь внутри, но её слова продолжали рваться в голове, словно острые стрелы. Все вокруг казалось таким холодным и безразличным, но внутри меня разгоралось пламя гнева и растерянности одновременно.

— Я не уверена, что смогу, — тихо сказала я, почти шепотом.

— Ну тогда я просто не понимаю, зачем ты здесь! — тон голоса Жихель почти резал воздух. — Разговор окончен! Я не собираюсь больше тратить время на твои сомнения!

Она резко повернулась и вышла, хлопнув дверью так, что комната задрожала. Я осталась одна, с гулом в ушах, с бешеным сердцем и осознанием, что впервые понимаю, что значит быть действительно сильной.

Стоило мне выйти из кабинета Жизель, как ноги сами понесли меня к барной стойке. С каждым шагом мысли о Ниваре вспыхивали внутри меня, как молнии в грозовом небе, не давая сосредоточиться ни на одном движении, ни на ком-либо еще вокруг. В голове клубился дым от пожара в сердце — тяжелый, густой, едва позволяющий дышать.

Мне срочно требовалось выпить.

Я заказала стакан старого коньяка, надеясь, что один глоток поможет утопить навязчивые образы Нивара и неприятный осадок после разговора с Жизель. Как только напиток оказался в руках, я облокотилась о барную стойку и сделала глубокий вдох. Горький коньяк прожёг горло и растекся теплом по телу, разрушая ледяное напряжение, сжимавшее меня изнутри. Вдруг разговоры и музыка вокруг словно отдалились, растворились, и во всём этом шуме осталась лишь моя тишина.

За спиной раздался звонкий женский смех. Я лениво обернулась через плечо и увидела Жизель, смеющуюся вместе с двумя девочками. Казалось, это была совсем другая женщина — легкая, игривая, не та, что только что рвала и метала в кабинете.

Она заметила меня у барной стойки, извинилась перед собеседницами и, словно предвестник бури, уверенными шагами подошла ко мне. Каблуки отбивали по паркету стук смертного приговора. В глазах мелькнуло что-то вроде сочувствия, но тут же испарилось. Жизель резко схватила меня под локоть и, наклонившись к уху, прошипела:

— Не смей напиваться.

Я отвела взгляд, сжимая зубы и закусывая щеку изнутри, пытаясь скрыть трепет и смятение. Она не понимала, что мне нужно было утопить воспоминания в алкоголе, чтобы хотя бы на мгновение потеряться… или найти смелость, чтобы выдержать этот вечер.

Время было назначено на полночь. Горничные поспешили подготовить лучшую комнату под крышей, окна которой становились словно красочной картиной ночного неба, где каждая звезда сияла особенно ярко после дождя, который к этому часу исчез без следа.

Девочки увели меня в купальню и принялись за тщательные приготовления: цитрусовая ванна придала коже упругость, цветочные масла для волос превратили светлые локоны в шелковые пряди, а молочко для тела на основе овса окутало меня мягким, едва уловимым ароматом нежности. Я ощущала себя настолько чистой, что предстоящие события после полуночи, какие бы они ни были, казались разрушительными для внутреннего образа самой себя.

Процесс подготовки занял около полутора часов. Я стояла в ванной одна, рассматривая тело в запотевшем зеркале во весь рост. Пальцы невольно потянулись к стеклу, смахнув водяной дымку, чтобы наконец встретиться взглядом с девушкой, стоявшей передо мной.

Форма тела была привычной: небольшая грудь, тонкая талия, изящные бедра, длинные ровные ноги. Но сегодня каждый изгиб казался чужим, словно часть меня была уже отдана чему-то неизвестному. А глаза, смотревшие в ответ, искали ответ на молчаливый вопрос: готова ли я встретиться с ним?

В глубине пряталась неуверенность, смешанная с тихим желанием изменить жизнь к лучшему. Я сделала глубокий вдох и почувствовала, как тонкая невидимая нить, будто сплетённая судьбой, начала связывать меня с этой девушкой, которую, казалось, я едва знала.

В конце концов, Жизель была права, я сама приняла решение. Мне не могло везти вечно — это было настолько очевидно, что я не имела права винить себя за свой выбор. Я долго колебалась, взвешивая каждое «за» и «против», но понять, что переход на новую тропу окажется куда сложнее, чем я ожидала, смогла лишь теперь.

Я осознала: настоящая свобода заключается не в отсутствии трудностей, а в способности преодолевать их. Каждая встреченная преграда зажигала во мне огонь — желание идти вперёд, несмотря ни на что. В этих испытаниях я закалялась, и каждая маленькая победа приносила радость и уверенность в завтрашнем дне. Эта ночь не станет исключением.

Последний выдох. Я надеваю белое нижнее бельё, аккуратно свисающее с вешалки у зеркала. Чулки цепляю подтяжками, жемчужные бусы опускаю на шею, отбрасываю прядь волос за плечо. Грудь в объятиях кружевного бра чувствует себя так же уверенно, как и я. Гашу свечу на комоде и, собрав всю решимость, направляюсь в неизвестность, что ждёт за дверьми верхней спальни.

Впервые оказавшись в комнате, я осторожно обхожу массивную балку, поддерживающую балдахин, и сажусь на край кровати. Мой взгляд падает на прикроватный столик, где аккуратно сложена шелковая лента — символ того, что вскоре закроет мне глаза и отрежет видимость, оставив наедине с тем, кого я ещё не знала. Ночь окутывает меня, словно густой туман. Легкий шёпот осеннего ветра пробегает по приоткрытому окну, холодок бежит по коже. Полная луна, яркая и спокойная, невольно привлекает взгляд к потолку, и я тяжело вздыхаю, ощущая, как каждая клетка тела готовится к неизведанному.

Поверх волос я завязываю шелковый узел и начинаю тихо отсчитывать секунды, чтобы успокоить дыхание и подготовить себя к необходимости полного безразличия. Ответственность за свою жизнь и выборы лежит только на мне. Ни одного обвинения — только принятие.

Именно я выбрала этот путь.

Именно я решилась принять этот вызов.

Внутри зреет тихое, но упорное волнение, как предвестие чего-то важного. Время замедляется, и сердце начинает биться тише. И в этой тишине я понимаю: мне нечего бояться. Я готова открыть себя тому, что ждет за пределами привычного.

Тихий скрип двери и тяжелый звук шагов, сопровождаемый стуком набоек туфлей по паркету, разрезают молчание комнаты. Скрежет стула, который мужчина подвинул от письменного стола, кажется непривычно громким. Затем шелест костюма — он снимает пиджак. Медленно, с уверенностью, он разувается и осторожными шагами движется к противоположной стороне кровати.

Когда он оказался на кровати, мое тело отреагировало инерцией — я едва не покачнулась назад, почти падая в его объятия. Он ощущал моё напряжение, но не спешил, и это одновременно пугало и завораживало. Спиной я почувствовала тепло его груди; предположение о том, что он слегка выпил, промелькнуло в голове, но оно не вызывало тревоги.

Я зажмурилась, ожидая резкого движения, стремительного срыва белья, но вместо этого почувствовала аккуратные, уверенные прикосновения. Руки скользили вдоль моих рук, вызывая дрожь, которая расходилась по всему телу. Постепенно напряжение стало уходить, уступая место странной, осторожной близости.

Он провел руками с плеч к ключицам, затем вниз, вдоль изгибов груди, останавливаясь на солнечном сплетении. Мои волосы были отодвинуты на одно плечо, словно что-то священное, оставляя открытой шею и верхнюю часть спины. Его губы пустили дорожку влажных поцелуев — от шеи до лопатки — неторопливых, уверенных и одновременно бесконечно нежных. Каждое касание заставляло дрожать тело и затуманивать разум, а дыхание учащалось, едва успевая за ритмом сердца.

Темнота наслаждения окутала меня, сковывая движения, и я замерла, позволяя себе полностью раствориться в ощущениях. Когда я робко потянулась к его руке, он мягко, почти невидимо, отнял мою кисть, аккуратно развел бедра в стороны и направил руку на кружевное покрытие.

Он не хотел, чтобы я касалась его.

Он хотел, чтобы я коснулась себя.

В любой другой момент это могло показаться мне извращением, но после того, как я ощутила горячую влажность под собой, я отбросила все эти мысли и принялась гладить свое чувствительное место, пока мужчина за моей спиной, едва касаясь, оголил мою грудь и играл с отвердевшими бугорками моих сосков, но не щипая их, а наоборот, вдавливая круговыми движениями, позволяя мне узнать о новом для себя ощущении.

С губ сорвался тяжелый вздох. На фоне этих ласк я мысленно уже была готова к полному погружению в сегодняшнюю ночь. Мне уже настолько не терпелось, что пальцы сами мягко отодвинули кружевную ткань и почувствовали на себе все возбуждение и желание. Ощущение влаги между пальцами разыграло во мне еще больше тяги к продолжению.

Будто почувствовав это, мужчина слез и, обойдя кровать через торец, очень медленно начал опускаться передо мной на колени, покрывая поцелуями мои бедра и икры. Разгорячёнными пальцами мужчина лишил себя преграды в виде моих трусиков. Мне не было стыдно, мне не хотелось скрыться за ширмой. Возможно, этот эффект давала повязка на моих глазах — я ощущала все в разы ярче, чем это могло быть, смотри я на этого мужчину. Может быть дело было еще в том, что это позволяло мне представить того, кого я хотела на самом деле. По кому скучала и думала последнее время.

Есть ли малейший шанс, что я смогу отвлечься от навязчивости своих дум о том, что не имеет смысла?

Есть ли малейший шанс, что это был он?

Мягкий стон соскользнул в пространство, когда я ощутила между бедер мягкое касание языком. Колени по инерции согнулись и приподнялись, давая мужчине опустить мои ноги на его плечи. Он все еще был в рубашке. Напористость его движений раз за разом вынуждала меня демонстрировать комнате томные вздохи, которые невозможно было сдерживать. В какой-то момент я настолько выгнулась, что мне ничего не оставалось, как схватиться за волосы этого мужчины.

Мягкие и короткие. Жаль я не могу через касание понять их цвет.

Ему будто пришлось по душе мое движение, потому через мгновение, помимо языка пламени играющего в этом танце дьявола, я ощутила проникновение его пальца. Звонкий стон озарил пространство вокруг нас и это продолжалось, пока он совмещал движение пальцев и искусное владение языком. Одной рукой он держал меня за талию, иногда снижаясь к бедрам, сжимая их в неожиданных порывах.

Я уже теряла надежду найти в себе силы подняться и сесть обратно на край кровати. Мое тело требовало слияния, проникновения чего-то большего.

Мужчина отстранился от меня, и я внезапно ощутила пустоту, легкую печаль и разочарование, что больше не чувствую его так близко к себе. Мне впору ругать себя, что я так жажду ощутить незнакомого мужчину рядом с собой, но пребывая в нирване от каждого прикосновения, я готова была отдаваться каждый раз ему.

Снова и снова.

Сквозь шум в ушах от напористого возбуждения, я расслышала звуки одежды, которую, видимо, мужчина решил-таки снять. Это заняло у него полминуты, но на себе я ощутила целую вечность до того, как он оказался надо мной. Приподняв мои бедра, он еще раз провел рукой по внутренней стороне до самого центра, убедившись в моем пике возбуждения. Снова проникновение, но снова лишь пальцы. Теперь мой стон скорее был молящий, но его действия все больше и больше меня дразнили, то покусывая соски, то спускаясь языком до живота.

Поцелуи поднялись до шеи, которая сейчас казалась самой эрогенной зоной. Я ухватилась за его плечо и крепко сжала, ломаясь от удовольствия. Мужчина замедлялся в движениях, он оставлял мягкие поцелуи на моем подбородке, на моих щеках, блуждая вокруг губ, но так их и не касаясь.

Не в силах терпеть такой вопиющей наглости, я схватила обеими руками шею моего партнера и потянулась к нему. В этот самый момент, я почувствовала, как его член заполнял меня и вместо того, чтобы поцеловать его, я издала высокий стон прямо в его приоткрытые губы.

Ритмичные толчки создавали круговорот мелких искр во мне, нарушая тишину. Хватаясь за плечи, я старалась ощутить его ближе, прильнуть всем телом, двигаться в такт ему. Мы поймали некую связь, как мне казалось. Я начала слышать не только себя, но и его вздохи, дыхание, что дразнило меня еще больше. Мои поцелуи также покрывали его шею и подбородок, иногда я не могла себя сдерживать и принималась оставлять след от зубов на его коже.

В какой-то момент, мужчина решил лишить меня такой привилегии и перевернул на живот, оказавшись позади. Положив подушку под бедра, он притянул меня к себе и начал медленно, издеваясь, входить, но не делать это до конца.

Глубинные звуки не прекращали демонстрировать ему мое нескрываемое отношение к его действиям, и в момент, когда я уже была на пике наигранного недовольства, он заполнил меня полностью и до конца, от чего я одарила благодарным стоном простынь подо мной.

Незнакомец мягко и плавно гладил меня по ногам, бедрам, спине, вдоль позвоночника и ни на секунду не давал мне задуматься о чем-то постороннем, кроме его члена во мне. Когда он медленно опускался к моей спине, целуя лопатки, я поднималась на локтях в стремлении почувствовать его тело своей спиной.

Запах алкоголя все еще витал в воздухе, но его максимально перебивали запахи разгоряченных тел и секса. Дыхание мужчины у моего уха и легкие покусывания были началом моего конца в этом этюде двух возбужденных до сумасшествия людей. Крики становились громче, толчки все глубже.

В последние мгновения этой вечности, человек за моей спиной обхватил меня за талию и прижался с таким чувственным отчаянием, словно давно желал этой близости, будто ему было что сказать, и он передал это таким образом.

Тело кололо на кончиках пальцев, волны мурашек бегали точечно от каждого остаточного возбуждения. Я ощущала под собой влажные одеяла и простыни, но я не могла пошевелиться, оставаясь лежать поперек кровати, пока мужчина играючи касался кончиками пальцев моей спины до ягодиц, наслаждаясь тем видом, который мне был неподвластен.

Мы пролежали так, мне казалось, минут семь.

Он держал меня одной рукой за талию и, уткнувшись носом в мою спину, не отпускал. Второй водил по бедрам, словно расслабляя предшествующее напряжение.

Я чувствовала, как тепло его рук растекается по моему телу, наполняя каждую клеточку живительным светом. В тот момент мир вокруг потерял свою значимость, и всё, что имело значение, заключалось в этом звуковом шепоте, в этих лёгких касаниях, которые вроде успокаивали во мне сворачивающийся клубок внизу живота, а вроде требовали продолжения.

Сердце билось ритмично, подстраиваясь под его нежные прикосновения. Я зажмурилась, пытаясь углубиться в это состояние безвременья. Голова была пустая и мне стало все равно на то, кто лежит сейчас рядом со мной и по какой причине он выбрал именно меня.

Моя рука нащупала ленту в попытке стянуть её, но крепкая ладонь мгновенно перехватила запястье.

Незнакомец вскочил с кровати и принялся поспешно собирать свои вещи, словно внезапное озарение — память о том, что он задержался, — настигло его и заставило торопиться.

Последнее, что он оставил мне, — протяжный, мягкий поцелуй в щеку, витающий ароматом чужого алкоголя. Я потянулась за ним, жаждя продлить мгновение, но мужчина был твёрд в своём намерении уйти: он легко, почти ласково, оттолкнул меня носом, лишив возможности удержать его.

В последнюю секунду, собрав остатки сил, я сорвала с глаз повязку. Но всё, что успела увидеть, — закрывающуюся дверь этой ночной комнаты. И только звёзды, мерцающие в темноте, остались свидетелями волшебства, что длилось всего лишь пятнадцать минут и растворилось вместе с ним.

Ночь я провела в своей комнате, достав из закромки свои последние силы выйти из той спальни. Я не стала одеваться и прошлась по коридору в чем мать родила. В коридорных часах с медными гирями я разглядела время: без пятнадцати три.

В душе поднялся странный диссонанс. Время показалось обманчиво коротким, словно пролетело в одно мгновение. Но тело — ломкое и усталое — свидетельствовало, что я прожила целую вечность. Два с половиной часа в той спальне растянулись в моём сознании, как годы.

Уже не сопротивляясь, я рухнула в свои мягкие одеяла и провалилась в сон — тяжёлый, бесцветный, как камень на дне реки.

Проснулась я ближе к полудню — и не столько сама, сколько от громкого шёпота за дверью, который давно перешёл в неуместный базарный гвалт.

Пошатываясь от усталости и головной боли, с вечера впившейся в виски, я, сонно переставляя ноги, подошла к выходу. Стоило приоткрыть дверь, как Криста едва не свалилась в мои ноги, теряя равновесие. Девочки собрались у порога, образовав плотное кольцо, и тут же разразились веселым хихиканьем, устремляя на меня свои взгляды, словно ожидали моего появления как настоящего представления.

— Что? — хрипловато спросила я, потирая глаза и плотнее запахивая на себе длинный шёлковый халат.

Я прищурилась, пытаясь разобрать их лица, но боль в висках мешала сосредоточиться. Криста, выпрямившись, подмигнула с игривой улыбкой, как школьница, поймавшая чужой секрет:

— Мы ждем!

— Чего вы ждёте? — удивлённо пожала я плечами, чувствуя, как внутри неприятно зашевелилось воспоминание ночи.

Остальные девочки подхватили этот напор, и я почувствовала, как краснею.

— Мы все слышали!

— Мы видели время!

— Мы ждем рассказ!

Они щебетали, словно весенние птицы под окнами, и каждый их звонкий голос загонял меня глубже в краску. Щёки горели, сердце сжалось — память о ночи слишком живая, чтобы о ней так легко болтать.

Я тихо вздохнула, словно пытаясь найти в себе хоть крупицу уверенности. В голове крутились обрывки ночи, но они оставались такими смазанными, что не складывались в цельную картину. Лента на глазах будто вырезала из памяти самые важные штрихи.

Девочки продолжали требовать моего внимания, и я почувствовала, как их игривый настрой невольно разогревает атмосферу.

— Ладно, ладно, — наконец произнесла я, закатывая глаза и пряча дрожь в голосе. — Это была просто… обычная ночь.

Я пожала плечами, но в ответ раздались смех и поддразнивания. Криста подошла ближе, её глаза блестели азартом.

— Обычная ночь? — переспросила она, поднимая брови. — Ты думаешь, что нас не интересуют твои обычные ночи? Ты только посмотри на них! — Криста жестом указала на столпившихся девочек, которые, казалось, были готовы взорваться от любопытства. Их лица светились, как будто они ждали рассказа о каком-то великом событии.

— Мы ждём тебя на кухне! — Ты, наверное, о-о-очень проголодалась?

Софи игриво щёлкнула меня по носу, и вся эта стайка вихрем ринулась вниз по лестнице, хохоча и галдя. Как малые дети!

Я перевела вопросительный взгляд на Кристу, которая осталась со мной, и жестом пригласила ее пройти в мою спальню, пока я буду принимать ванну и собираться.

Повернув кран, я слушала, как тяжёлые латунные трубы в стенах застонали, наполняя медную ванну горячей водой. Пар мгновенно обволок комнату, и я невольно поёжилась, сбрасывая с себя халат.

— Ты не знаешь, кто это мог быть? — спросила я тихо, будто боялась, что пар передаст моё сомнение.

— Там такая сумма в твоём ящике, что иной подумает — как бы не сам император тебя вчера трахнул, — хмыкнула Криста.

Мы переглянулись, понимая, что такого просто не может быть, и почти одновременно рассмеялись. Но в глубине глаз всё равно оставалась тень: кто-то действительно располагал богатством, которого хватило бы на новую жизнь.

— Думаешь, это мог быть Нивар? — выдохнула я, задержав на ней взгляд, будто надеялась услышать подтверждение.

Криста опустилась на стул у ванны, её синие глаза поймали мои. В них было слишком много понимания, чтобы я не отвела взгляд.

— Он и правда ушёл после полуночи, — задумчиво произнесла она. — Никто, конечно, за ним не пошёл.

— А что он пил вечером?

— Кажется, виски.

Я нахмурилась, погружая руку в воду и проводя по её глади. Рябь разошлась кругами.

— Мужчина, что был со мной, тоже пил. Я чувствовала запах. Но не виски… никогда такого не слышала. Какой алкоголь почти не имеет запаха?

— Может, джин?

— Может быть…

Мы замолчали, слыша только плеск воды в моей ванной. Вчерашние события метались в моей голове, создавая мозаичный узор сомнений и подозрений. Я не могла забыть его отстранённый, почти отсутствующий взгляд. Человек, который должен провести ночь со своей возлюбленной, определенно так не смотрит.

Возлюбленной?

— Тебе так хочется, чтобы это был он, Офелия? — мягко спросила Криста, облокотившись на край ванны. В её улыбке прозвучала и нежность, и жалость.

— А может, наоборот, я надеюсь, что это не он, — тихо произнесла я, уставившись на бордовую стену, по которой солнце разливало тёплые пятна света.

Всё происходящее требовало ответа, но в моей душе пока были лишь догадки, недоверие и смутные обрывки воспоминаний.

Криста наклонилась ближе, её глаза искрились любопытством, но в этом блеске читалась и тень, что-то большее, чем простое желание знать. Кончики её пальцев скользнули по воде, вызывая мягкие круги на поверхности, будто она пыталась поймать в них мои слова.

— Ты его уже неплохо знаешь, не так ли? — тихо спросила она, и голос её прозвучал почти у самого моего уха.

Что мне ответить? Наша связь всегда была обрывочной — как недосказанный разговор, застывший на полуслове. Местом, где чувства сталкивались с реальностью и ломались.

— Знаю лишь то, что он не тот, кем хочет казаться, — уклончиво произнесла я, вспоминая его ледяной взгляд, обжигающий сильнее огня. — В нём есть нечто… трудное для описания, но невозможное для игнорирования.

Криста подняла на меня глаза, и её лицо омрачилось.

— Почему ты так думаешь?

Я уловила, как интерес в её глазах вспыхнул сильнее — как искра в сухой соломе.

— Я не могу объяснить, — пробормотала я, взяв в пальцы кончики своих волос и заметив их сухие, сечёные края. — Это ощущение. Будто за фасадом его уверенности скрыто что-то ранимое. Несовершенное.

Слышать его крики в подвале, видеть его эмоции при пробуждении — все это не вязалось с тем Ниваром, который впервые предстал мне при дворе или который с невероятной холодностью вырубил одного из близнецов на площади.

Съехав по ванне в воду по нос, я смотрела на свои колени, перебирая мысли по порядку.

Мне было тяжело возвращаться в ту ночь аварии, когда я видела его беспомощным, раздавленным самим собой. И ту ярость в глазах — будто направленную не на врага, а на самого себя. От этого воспоминания внутри всё ещё что-то тревожно дрожало.

— Мы так и не разговаривали по-настоящему с тех пор, как он очнулся, — сказала я, зачерпывая горсть горячей воды и плеснув её на лицо. — У меня множество вопросов, и каждый день их становится все больше и больше. От этого я не могу с собой ничего поделать, эта недосказанность разрушает меня изнутри. Все было хорошо, пока я не получила письмо Жизель…

Я крепче сжала губы, чтобы не позволить голосу сорваться в плач. Грудь сдавило, сердце билось так, будто вот-вот пробьёт себе выход. Я глубоко вдохнула, ловя себя на том, что дрожу.

Я помнила письмо Жизель — каждое слово врезалось в память, словно было написано кровью. Моей кровью.

Пока я находилась в этом месте красных фонарей, меня разрывало от навязчивых мыслей, но стоило мне покинуть эти стены, встретиться с Лоренцом, повидаться с Агнесс, какой бы занозой в заднице она ни была, как всё становилось на свои места. Будто никакой тоски, будто никаких душевных терзаний.

Только легкость.

— Мне надо сегодня заехать к Лоренцу и окончательно утвердить дату проведения бала, учитывая текущие обстоятельства в столице, — уже деловым тоном произнесла я и перевела взгляд на подругу. — А у тебя какие планы?

— Жизель дала задание закупить в клуб новое постельное бельё и предметы декора в бутиках на центральной улице. Думала предложить тебе пойти со мной…

— О, я могу присоединиться, если ты ещё не закончишь к тому времени!

Обсудив ещё пару организационных мелочей, Кристана покинула мою комнату, и я наконец осталась наедине с собой. Ванна вернула телу лёгкость, но голова всё ещё тонула в сумятице мыслей. Я села за туалетный столик, глядя на отражение в зеркале. Тонкие пальцы скользнули по подбородку и щеке, будто пытаясь стереть усталость, которая темнела под глазами и выдавалась мягким светом лампы.

Рука потянулась к расческе… но неожиданно взгляд падает на маленький листок на столешнице. Я замерла, сердце отозвалось болезненным толчком. Записка — сложенная небрежно, будто оставленная в спешке. Я взяла её в руки и развернула. Строчки, написанные мелким, но уверенным, размашистым почерком:

«Миллиарды звёзд померкли этой ночью от твоей красоты».

Мне всё же пришлось задержаться на кухне и оправдываться перед девочками, будто я — преступница, застигнутая с поличным. Я пыталась объяснить, что этой ночью не произошло ничего особенного, что всё прошло так же, как и у них порой бывает. Но мои слова звучали жалко на фоне прищуренных, подозрительных взглядов, падавших на меня со всех сторон. Даже круассаны с маслом — мои спасители после бессонной ночи — перестали приносить удовольствие: каждый кусок застревал в горле.

— Вы же сами знаете, что не всё должно превращаться в фарс, — пробормотала я, стараясь держать ровный тон, будто сама себе внушая уверенность. Я старалась говорить спокойно, но пальцы выдавали меня — они нервно барабанили по столешнице, словно отмеряли удары моего сердца.

Но девочки только переглядывались и перешёптывались, словно стая пташек, и каждая их улыбка была ещё одним уколом. Чем больше я отрицала, тем сильнее звучало это отрицание, и я уже начинала сомневаться сама. Чай, который я тянула мелкими глотками, не помогал — лишь нервная дрожь отдавала в веке, и правый глаз предательски подёргивался. В итоге я затолкала в рот остаток круассана, даже не почувствовав вкуса.

— А ты не знаешь, кто это мог быть? — Софи наклонилась вперёд, её медные волосы скользнули по плечам, а зелёно-голубые глаза впились в меня с детской жадностью.

— Даже не представляю, — пожала я плечами, торопливо дожёвывая. — Он настоял, чтобы у меня были завязаны глаза.

— А по ощущениям… молодой или старый? — протянула Шена, театрально обхватывая себя за плечи и закатывая глаза так, будто сама оказалась в чужих объятиях. Интерес в глазах девушек вспыхнул ещё ярче.

Я машинально уставилась куда-то в потолок, вспоминая прикосновения, и голос мой стал тише:

— Молодой.

— Странно… — протянула Зои, распластавшись по столу с таким видом, будто сама ночь валялась на её плечах. Чёрные кудри едва не свесились в мою тарелку. — Откуда у молодого столько денег, чтобы купить самую дорогую девочку в нашем клубе?

— Может, у него… хорошие связи, — ответила я, сжав губы и погружаясь в собственные мысли.

Кухня наполнилась щебетом, смехом, фразами, налетающими со всех сторон, и я почувствовала себя в клетке, окружённой птичьим гомоном. Не зря Лоренц называл их «птичками» — только сейчас я поняла, насколько точным было это прозвище.

Я опустила взгляд на свои руки, обхватив чашку с чаем, как будто это могло спасти меня от этих дум. Софи приподняла брови и начала накручивать на палец свою прядь волос, явно о чем-то думая.

— Или он просто не тот, за кого себя выдаёт, — сказала она с ноткой иронии.

Зои, не обращая внимания на наши догадки, лениво, словно кошка, встала со стола. Она увидела своё отражение в зеркале, которое висело на стене напротив, и принялась приводить в порядок свои локоны.

— Может, он просто притворяется кем-то, — добавила я, не веря собственным словам.

Софи резко перестала вертеть прядь. Лоб её нахмурился, губы стянулись в узкую ниточку. Она подалась вперёд, словно делилась заговорщическим секретом:

— Или же он просто чудак, — с довольной ухмылкой подытожила она, подскакивая со стула и хлопнув в ладони, словно мозаика в ее голове сошлась. — Ты знаешь, таких тоже хватает, но, судя по всему, он умен. Не так просто оказаться в нашем кругу.

— А вы разве не видели его? — я обвела взглядом лица девушек, пытаясь уловить хоть тень эмоции, что могла бы выдать их осведомлённость.

После разговора с Жизель меня всё чаще не отпускало чувство, что я знаю здесь меньше всех.

Зои, не отрываясь от зеркала, будто между делом произнесла:

— Я видела…

Она не успела договорить. Все пять пар глаз метнулись на неё разом. Я поперхнулась чаем.

— Что? — Зои пожала плечами, будто сказала пустяк. — Я видела его со спины. В конце коридора, у заднего выхода.

Она надула губы и подпёрла щёку кулаком, будто собиралась на этом и закончить. Но наши взгляды прожигали её до костей. Я — одна из них.

Зои тяжело вздохнула, снова посмотрела на себя в зеркало, словно выуживая из памяти забытый штрих. На кухне стало тихо, я нервно сглотнула, чувствуя, как внутри нарастает напряжение. После тяжелого театрального вздоха она продолжила:

— Высокий, — наконец сказала она, поднимая плечо к щеке, задумавшись. — Длинное чёрное пальто в пол. На голове котелок… Ничего особенного. Ничего, что могло бы зацепить.

— Это все? — спросила я, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно.

Зои кивнула, но в ее глазах читалась неуверенность. Я выдохнула, понимая, что это все бесполезный разговор.

— Давайте уже закроем эту тему, в конце концов, — прикрывая глаза рукой, сказала я, пытаясь придать голосу уверенность.

Все обменялись взглядами, полными нескрываемого интереса, но мне это все это начинало напоминать скорее паранойю. Стоило просто отпустить эту ситуацию и забыть, как… не такой уж и страшный сон. Я вздохнула и попыталась вытеснить эти мысли, пока наливала очередную кружку чая, решив, что лучше отвлечься на что-нибудь другое, чем размышлять о незнакомцах.

— Пойдемте прогуляемся, — предложила я, стараясь говорить бодро. — Сегодня же понедельник, самый свободный день для нас.

Клуб, в отличие от апартаментов, находился дальше от поместья Винтерхальтеров, и мне пришлось взять машину.

Каждый раз, оказываясь в салоне, я инстинктивно вжималась в кресло и крепко хваталась за спинку впереди стоящего сиденья. Это не давало гарантий безопасности, но хотя бы создавалось ощущение контроля.

Уже смутно, но раз за разом авария проносилась перед глазами, заставляя мое сердце сжиматься то ли от страха, то ли по тоске от того, что этот момент стал переломным в моих отношениях с Ниваром. Меня буквально разрывало каждый раз при мыслях о том, что я не имею ни малейшего понятия, какую цель он преследует, ограждая меня от себя. И, может, Жизель все же не такой отрицательный герой в моей жизни и правильно предупредила меня о сущности этого мужчины?

Слова Жизель из письма крутились в голове чаще, чем любая молитва: Нивар — притягательная загадка, чье присутствие наполняет разум, но одновременно за завуалированным страхом таится нечто, что я не могу постичь. Он играет с моими чувствами? Или за холодным взглядом скрывается нечто большее?

Стараясь отвлечься, я следила за меняющимися пейзажами за окном.

За последние полгода улицы Верхнего города изменились: людей стало значительно меньше, некогда полные жизни и смеха, они теперь казались запустевшими декорациями к трагедии. Прохожие старались избегать взглядов друг друга, словно боясь нарушить тишину недовольства, которая наполняла пространство. Аристократы, лишённые привычных развлечений, собирались в своих залах и обсуждали последние новости, но их разговоры становились всё более мрачными и пронизанными страхом. Они знали о происходящем в Нижнем городе, но предпочитали оставаться в своих уютных оболочках, скрываясь от реальности.

Тем не менее противоречия нарастали. Эмоции, которые можно было бы выплеснуть на слабых, продолжали преследовать этот утраченный город, как невидимая тень, не позволяя забыть о том, что скрыто под поверхностью.

Для многих обитателей Верхнего города эти перемены казались утраченной привилегией или даже кошмаром. Их привычный мир, где всё поддерживается на высоком уровне благодаря труду низших слоев общества, начал распадаться прямо на глазах. Желание контролировать и властвовать, присущее аристократам, сталкивалось с реальностью, в которой они не могли полностью управлять изменениями. Непонимание, страх и зависть продолжали пульсировать в обществе, создавая почву для новых конфликтов. Как долго продлится этот хрупкий баланс? И какие перемены ждут столицу, разделенную на две части, в этом новом, словно изолированном мире? Вопросы оставались без ответа, но указывали на неизбежное столкновение.

Некоторые, вероятно, будут стремиться укрепить свои позиции за счет ещё более жесткого контроля и усиления репрессий по отношению к нежелательным элементам. Другие могут решиться покинуть Верхний город и искать возможности в Нижнем или даже за пределами Империи. Возможно, эти перемены станут стимулом для аристократов пересмотреть свои ценности и способы взаимодействия с миром, который они создали вокруг себя. А может, они упорно будут отказываться видеть очевидное и продолжат погружаться в иллюзии, всё ближе приближаясь к разрушению.

На контрольном пропускном пункте Нижнего города охрана уже знала меня в лицо и не пыталась препятствовать моей вседозволенности. Кивнув знакомому мужчине в форме, я въехала на территорию другой части Империи.

Но здесь моя машина, которой я спокойно могла пользоваться в Верхнем городе, вызывала бурную реакцию. Сегодня она перешла все границы: вместе с яицами и палками в заднее стекло кто-то метнул огромный кирпич, который пролетел рядом и задел моё плечо. Место начало саднить, а рубашка порвалась, царапины обнажили кожу.

Сердце заколотилось. Я осмотрелась — взгляды прохожих, настоящих защитников Нижнего города, были полны ненависти и осуждения. Их ярость не была направлена на меня лично, скорее на принадлежность моей машины к Верхнему городу. Каждый раз, когда я погружалась в эту атмосферу напряжения, внутри становилось холодно и неуютно.

Мы попытались уехать, но водитель явно ощущал моё растерянное состояние. Словно хищник, готовый к нападению, я ощущала, как мрачный антураж Нижнего города накаляет воздух вокруг. И вдруг, сквозь шум улицы, раздался крик. Кто-то из группы молодых людей, вдохновлённый увиденным, уверенно направлялся к машине. В его руках уже сверкал очередной предмет — пустая бутылка, которая, скорее всего, предназначалась для того, чтобы разбиться о капот.

В голове роились мысли. Все эти стереотипы и предвзятости, зажатые в переплетении улиц, словно создали невидимую стену. Я не была ни богатой, ни особенной — просто искала своё место, но этот город снова напомнил о своих правилах.

— Эй, что ты делаешь? — раздался сначала голос, а затем я увидела перед окном невысокую фигуру парня.

Он с растрёпанной прической в широкой куртке расставил руки в стороны, преграждая путь другому, с бутылкой в руках.

— Ты что, с ума сошёл? — произнёс он настойчиво, но без агрессии.

Молодые люди вокруг замерли, наблюдая за сценой, словно за первым актом пьесы, разворачивающейся прямо перед ними. В их глазах смешались любопытство и страх, иногда переплетавшиеся с дразнящими улыбками.

Парень с бутылкой замахнулся, но защитник не проявил страха. Он встал в оборонительную позу, готовый прикрыть лицо руками. И тогда зачинщик, выругавшись, выкинул бутылку в сторону — она разбилась о брусчатку, а он скрылся в толпе.

Мой защитник развернулся — и я узнала в нём Адриана Валески. Его глаза горели стойкостью, а растрёпанные волосы едва скрывали усталость. В этом мгновении он стал для меня не просто защитником, а символом надежды в мире беззакония.

Адриан внимательно оглядел территорию, а затем поймал мой взгляд. Не произнеся ни слова, он дернул головой, словно спрашивая, всё ли в порядке. Я кивнула, но сердце всё ещё колотилось. Опасность отступила, но её тень оставалась рядом.

Мы оба поняли, что оставаться здесь невозможно. Адриан провёл рукой по волосам, словно стряхивая остатки напряжения, затем уверенно повернулся и, кивнув мне на прощание, направился к школе.

Я ещё мгновение сидела, растерянная, а потом попросила водителя трогаться. Люди постепенно начали расходиться, но ямка на сердце не исчезла. Событие оставило после себя непреходящее ощущение тревоги. За окном машины привычная суета города казалась невероятно далёкой и чуждой. Улицы, которые когда-то радовали меня, теперь таили мрачные тайны.

— Это сладкий пирог, душка, здесь так не работает, — мягко, почти насмешливо, протянул он. — Нет, Агнесс, ты не можешь добавлять мясо в клюквенный пирог! — в голосе Лоренца звенела снисходительная строгость, словно он укорял ребёнка за шалость. — Но мясо же едят с клюквенным соусом! — звонко возразила девичья трель, в которой чувствовалось детское упрямство.

В ответ раздался раздражённый девичий рык и лязг металлического стула о кафельный пол. Этот звук эхом прокатился по кухне, и я не удержалась от лёгкой улыбки. Отдав пальто и шляпку горничной, я тихо двинулась вглубь дома; мягкий шорох моих шагов тёрся о ковровую дорожку, а потом растворился в аромате теста и пряностей, который тянул меня в сторону кухни.

Агнесс сидела за широким дубовым столом с пылающими щеками, сжимая в руках ложку. Видно было, как её мечты о «необычном» пироге рушились под тяжестью строгого взгляда старшего «коллеги по цеху». Она насупилась, подперев лицо ладонями, и сверлила Лоренца взглядом, полным детской обиды.

— Ты можешь экспериментировать сколько угодно, — сказал он, оттолкнув ногой стул в сторону, — но не с традициями. Клюквенный пирог — это святое! Он же стоял напротив, скрестив руки на груди и чуть склонив голову набок, словно строгий наставник, готовый разбирать проступок.

— Может, стоит попробовать что-то новое в этом классическом рецепте? — заметила я мягко, с лёгкой улыбкой. — Кулинария — это ведь не только соблюдение правил, но и смелость создавать что-то своё. Агнесс тяжело вздохнула и на мгновение задумалась, но её юношеское упрямство снова взяло верх. Она потянулась к миске с мясным фаршем, но я успела вмешаться.

Я остановилась в дверях, облокотившись на резной косяк, и одарила Лоренца открытой улыбкой. Мужчина замер, моргнул несколько раз, будто я ему привиделась. Агнесс же сперва оживилась, услышав поддержку, но, узнав меня, состроила недовольную гримасу.

Зато сын маркиза расплылся в довольной улыбке, не скрывая радости от моего появления. Он всё ещё держал в руке тяжёлую миску с тестом, позабыв о том, что минуту назад усердно его вымешивал. Замешательство не укрылось от Агнесс — она демонстративно закатила глаза, в её взгляде скользнула колкая ревность.

— Не успел, — виновато пожал плечами Лоренц. Поставив миску на стол, он широким шагом подошёл ко мне, протянув руки, словно собирался заключить в крепкие объятия.

Я сделала шаг назад, ошеломлённо вскинув брови. Лоренц замер, уловив моё замешательство, и тихо спросил:

— Всё в порядке?

Его голос, мягкий и обволакивающий, словно бархат, вкрадчиво проникал в душу, а в интонации слышалась настоящая забота. Этот тон вызвал во мне лёгкий укол вины за собственную растерянность. Я перевела взгляд на Агнесс: в её светлых глазах отражалось то же самое недоумение, что и в глазах Лоренца.

— Извини… ничего, — поспешила оправдаться я, прекрасно понимая, что выгляжу нелепо. Собравшись с духом, добавила с робкой улыбкой: — Просто… твои волосы… они короткие.

Граф невольно коснулся головы, взъерошив новоостриженные пряди, и снова улыбнулся своей фирменной, чуть озорной улыбкой.

— Да, решил немного изменить образ, — произнёс он с лёгкой насмешкой над самим собой. — Иногда душенька требует перемен.

Агнесс наконец ожила, шагнула ближе и с любопытством стала рассматривать Лоренца, словно не провела рядом с ним целый день.

— Мне нравится, — призналась она, и в её голосе прозвучала неподдельная искренность. Светлые глаза девушки засияли восхищением, а на щеках разлился румянец.

Глядя на её радость и на довольную улыбку Лоренца, я не смогла сдержать ответной улыбки. Невольно рука моя потянулась к его макушке, пальцы коснулись мягких, пахнущих мылом и свежим воздухом волос. «Мягкие…» — успела подумать я, и сердце предательски ускорило свой бег.

Но тут же в голове зазвенела тревожная мысль: неужели это мог быть он? Нет, Лоренц всегда был открыт со мной, он бы не посмел так поступить со мной. Я зажмурилась на мгновение, прогоняя сомнения.

— Родова задница, с тобой точно всё хорошо, птичка? — его голос потяжелел, зазвучал тревожно. Сильные руки сомкнулись вокруг моих плеч, прижимая меня к нему так, словно он боялся, что я исчезну.

Когда его ладонь коснулась моего плеча, Лоренц замер: пальцы наткнулись на прореху в моей блузе — память о кирпиче, угодившем в окно машины. Мужчина поднял на меня встревоженный взгляд, но я быстро отвела глаза и, сделав вид, что принюхиваюсь к ароматам кухни, произнесла бодро:

— О, да! Я случайно подслушала, вы делаете клюквенный пирог?

— Именно так! — с гордостью подтвердил Лоренц, приглашая меня пройти дальше. Он словно позволил моему отвлекающему манёвру пройти незамеченным, но я чувствовала: разговор о случившемся ещё впереди. — Моя матушка научила меня этому рецепту. Обожаю готовить своими руками.

На кухне пахло густым запахом масла, сладостью сахара и терпкой кислинкой клюквы. Медные кастрюли и чугунные сковороды сверкали в свете ламп, а большая печь изразцовой облицовки уютно потрескивала огнём. На широком дубовом столе, покрытом белой мукой, лежали ножи с костяными рукоятками, скалки и деревянные миски.

— Можно помочь? — с энтузиазмом предложила я, желая отвлечься от собственных мрачных мыслей.

— Конечно! — отозвался он, протягивая мне тяжёлую миску. — Попробуй помять тесто.

В его голосе звучало ободрение, а взгляд был мягким, почти ласковым. Я подошла к столу, взяла миску и ощутила её холодный ободок под пальцами. Лоренц обнял мои руки своими ладонями, направляя движения. Тесто податливо пружинило, пальцы погружались в мягкую прохладу, и я почувствовала, как его тепло через ткань одежды будто медленно согревает меня изнутри.

— Вот так… сильнее. Не жалей рук, тесто должно слушаться тебя, — сказал он тихо, глядя на меня сверху вниз.

Я задержала дыхание, стараясь сосредоточиться на деле, но его близость и внимательный взгляд, скользящий по моему лицу, заставляли сердце биться чаще. Лоренц улыбнулся уголком губ, явно заметив моё смятение.

— Теперь нужно раскатать его, — сказал он, когда тесто стало эластичным. — Смотри, я покажу.

Он взял скалку и легко провёл по тесту, показывая точные движения. Его руки были уверенными, сильными, и в каждом жесте ощущалась забота. В кухне стояла тишина, лишь потрескивал огонь в печи да слышался мягкий стук скалки о столешницу. Атмосфера была такой тёплой и домашней, что на мгновение мне показалось — за окнами нет ни опасности, ни интриг, только уютный свет лампы и аромат клюквы.

— Вот так, — произнёс Лоренц, останавливаясь, чтобы дать мне возможность попробовать самой. — Теперь попробуй ты.

— Можно мне? — раздалось рядом. Голос Агнесс, уже раскрасневшийся от раздражения, прозвучал почти как вызов.

Я почувствовала, как между нами повисло напряжение — плотное, ощутимое, словно густой пар над плитой. Лоренц, будто не замечая этой невидимой искры соперничества, мягко улыбнулся мне, извиняюще развёл руками и обернулся к девушке:

— Конечно, Агнесс. Ты справишься.

Княжна подошла ближе. В её глазах сверкал колючий блеск, а подбородок был гордо поднят. Она демонстративно перехватила у меня скалку, которую Лоренц уже успел вложить в мои руки, и это движение было небрежным, но нарочито театральным. Её жесткие, чуть резкие движения выдавали досаду. Я почувствовала, как мне становится неловко, но Лоренц продолжал наблюдать за ней с невозмутимым спокойствием — или же просто был слишком хорошим актёром.

Суровость княжны постепенно растворялась под его мягкими наставлениями и размеренным тоном.

— Вот так… Не торопись, — подбадривал он её, поправляя её руку.

Агнесс стиснула губы, но уже через несколько минут её движения стали более уверенными. Лоренц, легко улыбнувшись, перехватил скалку, собрал тесто и стал выкладывать на него рубиновые клюквенные ягоды. Его пальцы ловко крутили длинные тонкие жгутики из теста, превращая их в причудливый узор.

— Добавь хотя бы корицы, — заговорила Агнесс, тараторя и подталкивая его локтем. — Я обожаю корицу!

— Конечно, маленькая канарейка, — отозвался он мягко, и, окунув палец в муку, игриво щёлкнул её по носу.

Девушка фыркнула, сморщила нос и вытерла его рукавом золотой рубашки, расшитой тонким орнаментом. Сохраняя обиженное выражение лица, она всё же подошла ближе и стала помогать, с явным азартом повторяя за ним каждое движение.

Я отошла в сторону, наблюдая за их слаженной работой. Лоренц объяснял спокойно и терпеливо, его уверенность и тепло словно делали кухню ещё уютнее. Агнесс же впитывала каждое слово, её глаза сияли, а улыбка стала мягкой, искренней.

Но моя собственная голова была далеко отсюда. Мысли снова и снова возвращались к прошлой ночи. Мог ли это быть он? Лоренц… с его внимательностью, с этой открытой нежностью? Нет. Нет! Я отмахивалась от догадок, но они липли к сознанию, как мука к рукам.

Когда пирог отправился в печь, кухня наполнялась ароматами — сладкими, пряными, с лёгкой горчинкой.

— Нет сил больше сидеть и ждать, — заявила Агнесс, с шумом отодвигая стул через минут пятьактивного налюдения за печкой. — Пойду займусь чем-нибудь полезным.

Она стремительно вышла, оставив за собой запах духов и едва слышное шуршание шёлковой юбки. Лоренц проводил её взглядом и лишь мягко улыбнулся, ничего не сказав. Его спокойствие было заразительно — я почувствовала, как напряжение постепенно уходит.

Оставшись с ним наедине, я уселась на край стола, покачивая ногой и рассматривая мужчину. Лоренц сосредоточенно протирал столешницу, движения его были неторопливы и размеренны, словно он никуда не спешил.

— Ты так во мне дырку просверлишь, Офелия, — заметил он, поймав мой взгляд. Его смех был низким и мягким.

— Агнесс всегда такая? — тихо спросила я, наклоняясь чуть ближе. — Всё никак не могу привыкнуть.

— Иногда, — ответил он, не поднимая глаз от тряпки. — Но не стоит обращать на неё внимания. Она просто ревнует.

Я удивлённо уставилась на него. Хороший актёр, значит. Лоренц вздохнул и, наконец, отложил тряпку, подняв на меня взгляд. Его глаза были ясными, тёплыми, полными искренности — от этого взгляда становилось страшно и спокойно одновременно.

— Но ты смотришь на меня с другими мыслями, Офелия, — заметил Лоренц, перекидывая полотенце через плечо. Он скрестил руки на груди и встал напротив меня, облокотившись о столешницу массивного дубового стола.

— Я просто не могу привыкнуть… и понять, нравится мне или нет, — коротким жестом указала я на его голову и пожала плечами, виновато глядя на мужчину.

Улыбка тронула его губы, а в янтарных глазах мелькнула тёплая, загадочная искра. Он оттолкнулся от стола и сделал шаг ближе. Воздух между нами, казалось, сгустился, словно в комнате вдруг стало душно, а солнце, пробивавшееся сквозь кружевную занавеску, обожгло кожу золотом.

— Думаю, нравится, — мягко сказал он, наклонившись чуть ближе. — Хочешь потрогать ещё?

Я ничего не ответила, лишь медленно протянула руку к его коротким каштановым волосам. Они переливались золотыми искрами в лучах осеннего солнца, падавших из окна. Кончики волос приятно пружинили под пальцами, и от этого простого прикосновения по спине пробежала дрожь. Лоренц закрыл глаза, позволяя мне трогать его голову, и его расслабленное выражение лица показалось одновременно интригующим и тревожным.

Каждый миг рядом с ним ощущался, словно лучшая страница старой, доброй книги, которую читаешь при свете свечи в холодный зимний вечер. Сначала я лишь мягко перебирала волосы, наслаждаясь их необыкновенной мягкостью, а затем, не осознавая, что делаю, крепче сжала их на затылке. Перед глазами вдруг вспыхнула дерзкая картина — мои пальцы, вцепившиеся в волосы, только в совсем ином положении. В висках загудело, щеки обожгло жаром, и я, чтобы скрыть смущение, закусила губу и уставилась в одну точку.

— Тебе настолько нравится? — его голос стал бархатным, почти мурлыкающим, а шаг ближе — ощутимым вызовом. Лоренц легко обхватил мои бёдра сильными ладонями и встал между ними, оказываясь так близко, что я почувствовала тепло его тела.

За последние полгода мы сильно сблизились, и я должна признать: сын маркиза никогда не пересекал ту границу, что я сама очертила. Лоренц всегда просто был рядом, откликаясь на мои заигрывания с мягкой насмешкой, не пытаясь надавить. И всё же… каждый его взгляд, каждая улыбка, каждое случайное касание разжигали во мне огонь. В его янтарных глазах мелькала искра — смесь смущения и азартного ожидания, от которой я забывала дышать. Его близость казалась опасной, как огонь в камине, от которого невозможно отойти, даже если он может обжечь.

— Твой отец случайно не дракон? — спросила я его однажды, и он нахмурился, ожидая продолжения. — Тогда откуда у него такое сокровище?

Секунду он не понял, а потом разразился искренним, звонким смехом, согнувшись пополам. Я стояла довольная, уперев руки в бока, словно героиня собственного маленького спектакля. Но как бы я ни старалась удерживать его в образе друга, мимолётные взгляды, полные нежности, и лёгкие прикосновения не оставляли во мне места для сомнений.

И сейчас, сидя на краю стола, ощущая его ладони на своих бёдрах, я понимала: я позволяю ему больше, чем другу. И что же я ожидала, когда не раз позволяла ему касаться меня, как сейчас? — язвительно прошептало подсознание, возвращая меня с небес на землю, где каждое действие имеет последствия.

В конце концов, он был живым человеком — привлекательным мужчиной с медовыми глазами и улыбкой, от которой девушки Императорского двора томно вздыхали при одном лишь взгляде. Естественно, у него были свои желания, свои потребности.

Было бы бесчестно заменить в мыслях Нивара Лоренцом: они были слишком разными. И всё же… именно это со мной и происходило. Незаметно. Исподволь. Я не выбирала — оно просто случалось. С одной стороны, я взрослая женщина и имею право на собственные чувства. С другой — я не хотела ранить Лоренца. Он заслуживал лучшего, чем случайная тень чужого образа в моей голове.

Но мысли продолжали кружить вокруг «возможного», вместо того чтобы сосредоточиться на том, что передо мной реально. Лоренц не глупец. Если бы его что-то задело, он дал бы понять. Или я просто утешала себя этой мыслью?

Мягкое прикосновение кончиком его носа к моему выдернуло меня из вязкой пучины размышлений.

— Ты знаешь, что я могу предложить тебе гораздо больше? — вкрадчиво произнёс он, приподняв бровь и улыбнувшись так, что тонкие линии его губ казались особенно выразительными.

Его ладони крепче сжали мои бёдра, и по телу растеклась сладкая дрожь. Затем они медленно поднялись к талии — сильные, тёплые, почти властные. Сердце забилось быстрее, дыхание стало прерывистым, а расширенные зрачки Лоренца делали его взгляд глубоким и опасным, словно он поглощал меня целиком.

Я попыталась отвести глаза, но он лишь сильнее притянул меня к себе, отрезая всё вокруг — остались только мы. Его губы приблизились к моему уху; горячее дыхание обожгло кожу, вызывая предательскую дрожь. Лёгким движением он убрал с моего плеча прядь волос, медленно опустился к шее и провёл по ней кончиком носа. Я затаила дыхание, почти умоляя, чтобы он коснулся меня губами, но Лоренц словно наслаждался моей мукой, не спеша переходить границу.

Мысли путались, желания и сомнения переплетались, создавая мучительное напряжение. Его пальцы скользнули вдоль моей спины, пробрались под тонкую ткань рубашки, и я ощутила укол тревоги, смешанный с трепетным восторгом.

В этот миг стало ясно: наша игра перестала быть игрой. Я ценила его уважение, его терпение, но искра между нами разгоралась слишком ярко, чтобы её можно было игнорировать. С каждой секундой, проведённой рядом, во мне росло желание, пугающее своей силой. Мы стояли на краю чего-то нового, опасного, манящего. И я понимала: шагнув дальше, я уже не смогу вернуться назад.

Проведя линию носом от изгиба моей шеи до щеки, он замер так близко, что дыхание его обжигало кожу, словно горячий пар. Его лицо оказалось опасно рядом — я сама невольно подалась вперед, жаждя прижаться к нему сильнее. Пальцы все еще судорожно цеплялись за край стола, но я знала: не упаду. Не рядом с Лоренцом.

Его близость была невыносима — тягучая, обволакивающая, как мягкий шелк, обмотанный вокруг горла. Губы наши приоткрылись, замирая в сладкой пытке ожидания: кто из нас дрогнет первым? Он смотрел на меня пристально, почти дерзко, а в его взгляде сверкала опасная решимость. Мне казалось, что стоит лишь коснуться его губ — и я узнаю ответ на мучивший меня вопрос: был ли это он той ночью?

Но внезапно меня поразило невероятное осознание: незнакомец давал себя целовать… и сам не осмелился целовать меня.

— Пирог готов? — в щёлке двери появилась голова Агнесс, и мы с Лоренцем дернулись в стороны, будто двое нашкодивших детей, застигнутых за чем-то запретным.

Лоренц, не проронив ни слова, резко отвернулся и направился к печи, словно стряхивая с себя ту искру, что только что повисла в воздухе между нами. Я осталась сидеть на кухонном столе, ощущая, как щеки пылают от неловкости. Агнесс же, медленно переступив порог, направилась ко мне. Ее шаги звучали тяжело и отчетливо, словно сапожные каблучки ударялись о каменный пол с нарочитой жесткостью. Казалось, каждый её шаг оставляет за собой тонкий след обиды.

Она остановилась прямо напротив меня. Ее глаза, темные и холодные, впились в меня с такой силой, что я едва удержалась, чтобы не опустить взгляд. Лицо девочки было напряжено, губы поджаты, словно она пыталась сдержать поток слов.

— Ты… — начала она, но осеклась, словно сама не ожидала, что решится заговорить. Голос дрогнул, предательски выдав внутреннюю бурю.

Я попыталась улыбнуться, надеясь смягчить эту ледяную атмосферу:

— Пирог почти готов, — сказала я ровно, осторожно, будто боялась спугнуть тонкую грань между ее гневом и сдержанностью.

Агнесс медленно кивнула, но в этом движении не было ни капли доверия. Ее взгляд был напряжённым, недоверчивым — не к моим словам, а к самой моей улыбке. Она знала. Она видела то, что мы с Лоренцем так отчаянно пытались скрыть. И это знание отравляло ее, как яд в крохотной капле.

Я чувствовала, как эта девочка — княжна, привыкшая к роскоши и вниманию — держит себя в руках лишь усилием воли. Её глаза, сверкающие злостью, напоминали огранённые драгоценные камни, отражающие не свет, а боль. Я же, ощущая нарастающее напряжение, прислушивалась к звукам печи: тихое потрескивание углей, шорох движений Лоренца, его негромкое ворчание. Он наклонялся к пирогу, проверяя тесто, и каждый его уверенный жест, каждая улыбка, которую могла заметить Агнесс, только подливали масла в огонь.

— Нечего тут сидеть, — вдруг резко сказала она, нарушая вязкую тишину. Голос звенел, как удар хрупкого стекла. — Тут вообще-то едят.

Я почувствовала, как к горлу подступает раздражение, но заставила себя остаться неподвижной, не выказывая эмоций. Агнесс сделала шаг вперед. Пространство между нами мгновенно сжалось, воздух стал густым.

— Лоренцу не нужны такие, как ты, — произнесла она тихо, но с ледяной ясностью. Слова её были холодны, словно зимний ветер, проникающий под тонкий шелковый платок.

Я знала, что это не просто детская обида — это был расчетливый удар, способный поколебать любого. Внутри меня бушевала борьба: защитить свои чувства или промолчать, понимая, что объясняться с ней — значит придавать словам вес. Соревноваться с ребенком в жестокости — что может быть глупее? И всё же эта маленькая княжна была вовсе не ребёнком. В её взгляде светилась ранимая, но гордая душа, привыкшая получать желаемое.

— Мы все здесь ради пирога, — наконец произнесла я, стараясь вложить в голос лёгкость, но ощущая, что попытка разрядить обстановку звучит фальшиво. В глубине души я понимала: просто так Агнесс не отступит.

— Низ чуть подгорел, но верх румяный и пахнет отлично! — бодро воскликнул Лоренц, вытаскивая из печи форму. Он осторожно поставил её на большую деревянную доску, от чего стол чуть дрогнул.

Я первой отвела взгляд от Агнесс, не желая втягиваться в её молчаливую дуэль. Сосредоточилась на аромате свежей выпечки: сладкий запах корицы и терпкая кислинка клюквы растекались по кухне, пытаясь прогнать напряжение, повисшее в воздухе. Но девочка продолжала сверлить меня взглядом — холодным, упорным, будто пыталась найти трещину в моих мыслях, прочитать меня, как открытую книгу. Внутри меня всё ещё бушевали эмоции, но я не собиралась уступать.

— Если бы вы внимательнее следили за ним, ничего бы не пригорело, — недовольно пробормотала Агнесс, усаживаясь за стол напротив пирога. Её тон был язвительным, слишком взрослым для её лет, и ясно давал понять: задеть она хотела именно меня.

Мы с Лоренцем переглянулись, и он, словно оправдываясь, пожал плечами, одарив меня мягкой, примиряющей улыбкой.

— Кто хочет разрезать со мной? — спросил он весело, будто не замечая повисшей между нами тяжести. Но я знала: он тоже чувствовал эту тень, липкий холод недосказанности.

Агнесс чуть приподняла брови и кивнула — неожиданно робко, словно её колкость мгновение назад не существовала вовсе. Этот кивок показался мне почти детским, и всё же её глаза оставались серьёзными.

Решив, что и мне нужно чем-то занять руки, я принялась рыться в ящиках кухонного шкафа в поисках ножа. Кухня, с её массивной мебелью из тёмного дуба и медной посудой на крючках, напоминала уютный островок тепла в холодном поместье. Пламя лампы отбрасывало мягкие золотистые блики на латунные ручки шкафов, а запах выпечки смешивался с ароматом дровяного дыма.

Найденный нож Лоренц ловко выхватил его у меня из рук, играючи, с улыбкой, будто нарочно разряжая обстановку. Я легонько стукнула его по плечу, и он театрально схватился за него, изображая страдание, от чего у меня невольно дрогнули губы.

— Давай вместе, — предложил он Агнесс, протягивая ей нож, держа лезвие и рукоять так, словно вручал не кухонный прибор, а рыцарский клинок. Она с важностью приняла его и шагнула ближе. Лоренц, наклонившись к пирогу, начал осторожно разрезать золотистую корочку руками Агнесс, которая невольно смотрела на процесс с сосредоточенностью миниатюрной императрицы.

Мы все трое невольно оказались по одну сторону. Даже я поймала себя на том, что наблюдаю с интересом, забыв на миг о тяжёлых взглядах и уколах слов. В нос ударил терпкий запах клюквы, смешанный с корицей — её они явно пересыпали, но, похоже, ошибка пошла только на пользу нашему пирогу. Запах был тёплым, обволакивающим, как добрый сон в морозную ночь.

До самого вечера мы сидели за дубовым столом, осушая бесконечные кружки горячего чая, а мягкий свет керосиновой лампы ложился на столешницу золотистыми пятнами. Лоренц, как истинный хозяин вечера, даже уговорил служанку достать из зимних запасов облепиху, чтобы приготовить мне мой любимый чай — густой, янтарный, с терпкой кислинкой, согревающей изнутри. Для Агнесс он устроил целый маленький праздник, отправив посыльного в ближайший ларёк за мороженым.

Разговор тек плавно, переходя от политики и экономики до интимных тем семьи и планов на будущее. Лоренц говорил спокойно и уверенно, каждое его слово было точно расставленным акцентом, а шутки — тонкими ироничными вспышками, из-за которых за окном метельный вечер казался почти домашним. Он был внимателен к каждому, словно умел удерживать внимание собеседника, и эта черта делала его компанию особенно притягательной.

Агнесс задумчиво глядела в пляшущие языки огня. Свет от пламени выхватывал её тонкое лицо из полумрака, золотил каштановые волосы, и в этот момент она выглядела не девочкой, а юной барышней из портрета старинного альбома. Её мысли витали между прошлым и настоящим — между детством, когда зима была праздником, и этим вечером, где уютная атмосфера почти стирала будничную серость. Иногда она встревала в разговор, тихо, словно боясь разрушить невидимую магию, но каждое её слово звучало глубоко, словно несла в себе тайну.

Я заметила, с каким восхищением она порой смотрит на Лоренца. Он был для неё чем-то большим, чем просто друг семьи: внимательный, образованный, харизматичный — словно изящная иллюстрация из столичного журнала. Его лёгкий смех зажигал в её взгляде огоньки вдохновения, и в эти мгновения Агнесс казалась ребёнком, который впервые поверил в чудо. Их взгляды и тихие улыбки, словно невзначай обменянные, наполняли комнату невысказанным теплом.

Когда за окнами сгустились сумерки, Лоренц предложил прогуляться по саду, подышать свежим воздухом. Агнесс с радостью согласилась. Мы вышли на каменную террасу, и влажный морозный воздух мгновенно окутал нас. Сад простирался перед нами тёмным ковром, а дорожки были освещены мягким светом фонарей на кованых столбах.

Мы медленно шли по гравийным тропинкам: Лоренц впереди, с лёгкой улыбкой и руками за спиной, Агнесс рядом с ним, едва сдерживая восторг. Они оживлённо обсуждали редкие сорта кустарников и привезённые из заморских краёв растения, а я шла позади, молча вдыхая аромат влажной земли и хвои. Лунный свет серебрил кроны деревьев и возлагал длинные тени на дорожки, делая сад похожим на иллюстрацию к сказке.

Агнесс остановилась у клумбы с розами, которые даже в холодную ночь выглядели неестественно ярко. Она наклонилась, вдохнула их запах и улыбнулась так искренне, что Лоренц не удержался от мягкого смеха. Он заметил, что она вполне могла бы стать ученицей здешнего садовника — эта фраза заставила её слегка покраснеть, а меня вдруг пробрала странная теплая грусть. В тот момент слова перестали иметь значение: важны были только эмоции, наполнявшие этот вечер.

Постепенно ночь брала своё, и сад погрузился в глубокую тишину, прерываемую лишь шелестом ветра в листве. Казалось, за пределами этого уголка не существует ничего, кроме звёзд и их холодного сияния.

Вернувшись в дом, мы вновь почувствовали тепло и запах печного дыма. Лоренц предложил почитать вслух, и мы устроились у камина: Агнесс, закутавшись в плед, слушала каждое слово с благоговением, я устроилась в кресле рядом, а Лоренц, с книгой в руках, сидел так близко к огню, что его волосы слегка подсвечивались золотом. Вечер растворился в уюте и строчках романа, а за окнами тихо трещал мороз.

Время так быстро бежало, а мысли в голове ворошились словно пчелиный улей. Мне так хотелось задать вопрос, который бы помог мне осветить некоторые моменты прошлой ночи. Тем не менее, мне казалось, что это может как-то задеть Лоренца. Но почему это должно его задевать, если он может не знать истинную причину моего вопроса?

— Лоренц, — я подошла к нему совсем близко, протирая посуду, которую он любезно вызвался помыть. Агнесс быстро ретировалась, когда встал вопрос об уборке. Даже наше «соперничество» ничего не стоит, если дело касается физического труда. — Ты был вчера в клубе Жизель?

Сердце заколотилось, как бешеное. Мне и хотелось, и не хотелось знать ответ на заданный вопрос.

Мужчина чуть замялся и перевел взгляд на меня. Он посмотрел так многозначительно с легким прищуром, что я готова была разорваться на мелкие кусочки от неловкости и рождающихся мыслей в голове. Мне даже начало казаться, что я краснею, как помидор. Может его взгляд лишь плод моего воображения?

— Да, я забегал после полуночи, — Лоренц отвел глаза обратно на шумящий поток воды. — Я хотел проведать тебя, но не нашел. Выпил пару стаканов виски и вернулся в поместье. У тебя все хорошо было в этот вечер?

Даже слишком, я бы сказала.

Звуки воды стихли и казалось все помещение теперь заполняет стук моего сердца. Был, но ушел. Так ли это?

— О да, я просто… — я выдохнула, чувствуя, как потеют мои ладошки. — Я просто ускользнула от Жизель в свою комнату, как раз в районе этого времени. Приходи просто пораньше, ладно?

Голос задрожал, я больше не смотрела на Лоренца. Вытерев руки, он коснулся пальцами моего подбородка и приподнял, заставив посмотреть на себя. Он рассматривал мое лицо так внимательно, что я начала чувствовать себя произведением искусства. Даже на секунду мне показалось, что у меня нет изъянов и я нечто идеальное.

Медленно наклонившись, он оказался в критической близости к моим губам. Я не могла сдержать дрожь, когда его дыхание коснулось моей кожи. В тот момент всё, что было вокруг, исчезло. Оставаясь лишь я и он, его руки нежно удерживали меня за подбородок. Я ощущала, как сердце колотится в груди — стремительное и несмиренное.

— Я могу приходить каждый день, каждый раз, когда ты попросишь, если тебе будет казаться, что ты чувствуешь себя некомфортно, — касаясь губами моей щеки.

Возвращаясь вечером в клуб, я испытывала странное облегчение от того, что сегодня мой выходной: не придётся снова выставлять тело напоказ жадным, похотливым взглядам. Слова Лоренца прочно засели в голове и теперь всплывали эхом каждый раз, когда я пыталась остановить поток мыслей. Они звучали так ясно, будто он шептал их снова и снова, стоя за моей спиной.

— Да не мог это быть он, — убеждала я себя вслух, опускаясь на табурет перед туалетным столиком и пристально вглядываясь в собственное отражение. — Он просто не способен на такое.

Но стоило вспомнить, как близко его лицо оказалось к моему на кухне, как по коже пробежала дрожь, а щеки вспыхнули жаром.

Чтобы успокоить себя, я медленно начала снимать украшения, одно за другим, будто освобождаясь не только от внешней мишуры, но и от части тяжёлых мыслей. Кольцо соскользнуло с пальца, браслет с тихим звоном упал на столешницу, серьги мягко зазвенели в фарфоровой шкатулке. С каждым движением я будто сбрасывала с себя груз, но лёгкость в груди так и не приходила — только тянущее чувство тревоги разливалось по телу липким маревом.

Я осталась наедине с отражением и своими мыслями. Воздух в комнате казался густым, насыщенным пылью сомнений, а взгляд в зеркале — чужим. Где-то в глубине души я знала: люди умеют прятать истинные намерения, а я слишком часто позволяла себе обманываться.

Слёзы подступили неожиданно. Я не смогла решить, что сильнее сжимает сердце: тоска по Нивару или мимолётное подозрение в предательстве Лоренца, которому я не могла найти ни одного разумного объяснения. Почему мой разум даже воспринимает это как предательство? Если бы Нивар сделал что-то подобное, разве не было бы это так же больно? Наверное, дело не в поступках, а в том, кто их совершает. С Ниваром это было привычно, знакомо, почти ритуально. Лоренц же казался кем-то вроде брата…

Невероятно привлекательного брата.

О, дьявол!

— Мне нужно привести мысли в порядок, — прошептала я, хлопая себя по щекам и пытаясь разогнать нарастающую дрожь. — Это ненормально… нельзя позволить одной ночи так подорвать меня. Нужно выдохнуть. Успокоиться.

Я знала, куда пойти. На крыше клуба было одно место, которое я давно присмотрела и сделала своим тайным убежищем. В комнате меня мог найти кто угодно, а сейчас мне хотелось только одного — исчезнуть с их радаров, остаться в одиночестве с ночным воздухом и звёздами.

Я точно знала, что это место остается пустым на протяжении всего вечера, я всегда могла быть уверена, что никто не застанет меня там, когда мне нужно уединиться и прочувствовать свои эмоции. В этой тайной укрытии я могла отвлечься от шума клуба и насладиться моментом спокойствия. Чувствуя невидимую стену отгороженности вокруг себя, я могла дышать свободно и освежить свои мысли.

Натянув удобные сапоги, я схватила с кровати шерстяное одеяло и неуклюже накинула его на плечи, словно защитный плащ. Осень вступала в свои права — холод пробирал до костей, а влажный воздух обещал только больше дождя.

Выскользнув в коридор, я замерла. Пусто. Лишь далёкий шум голосов и стук каблуков доносились снизу, из зала. Я тихо прикрыла за собой дверь и двинулась вперёд. Доски пола, к счастью, не выдали меня предательским скрипом. Я ведь не нарушала правил… но встретиться с кем-то из девочек сейчас значило бы снова погрузиться в круговорот поручений.

А я хотела лишь исчезнуть.

Прошмыгнув мимо широкой лестницы, я добралась до конца коридора. Балкон с мраморным полом встречал меня ледяным воздухом. Там начиналась узкая металлическая лестница на крышу. Дождь, мелкий и злой, колол кожу, словно тонкие иглы. Он смешивался, казалось, с мокрым снегом, шлёпая по ступеням, отчего каждая казалась скользкой ловушкой.

Я держалась за поручни обеими руками, поднималась медленно, почти торжественно, чувствуя, как стук дождя по металлу сливается с ритмом моего сердца. Казалось, сама погода пыталась меня остановить, шепча что-то холодными каплями на щеках.

И всё же я добралась до крыши. Остановилась, глубоко вдохнув, а потом шагнула вперёд, в ночной простор. Город лежал внизу, затянутый дождём, словно вуалью из прозрачного шелка. Фонари мерцали золотыми островками, капли отражали их свет и превращались в россыпь звёзд. Мир подо мной дышал медленно, тяжело, и казался таким далёким, что я ощущала себя не на крыше клуба, а на границе облаков.

Я вздохнула и подняла взгляд к небу. Облака ползли медленно, словно усталые звери, а между ними робко мигали звёзды. Холодный воздух пропитал лёгкие свежестью и чем-то почти болезненно-чистым. Здесь я была в безопасности. Здесь мои мысли не казались шумным роем, а становились чёткими линиями, словно кто-то расставлял их по местам невидимой рукой.

Страхи и сомнения постепенно отступали. Вместо них приходила странная уверенность — не в том, что я знаю ответы, а в том, что смогу их найти. Каждый раз, уходя отсюда, я словно сбрасывала с себя невидимый груз, становилась чуть сильнее, чуть свободнее. Сегодня не будет исключением.

Я поднялась ещё выше. Ступенька за ступенькой. Лестница скользила под ногами, но я упрямо шагала вперёд. Холодный ветер вырвался из темноты, ударил в лицо, едва не сбив дыхание. Он нёс в себе запах зимы, словно хотел загнать меня обратно в комнату. На секунду я даже задумалась вернуться обратно в комнату, но только быстро одернула себя, перескочила ступеньку…

И ударилась в чью-то спину.

Щека коснулась влажной черной рубашки. Дождь искусно очертил рельефную широкую спину под тонкой тканью. Сделав шаг назад, я подняла глаза на лицо нарушителя спокойствия.

Его лицо.

Я точно видела его раньше — внизу, в главной гостиной, в полутени мягкого света ламп, с бокалом вина в руке. Сейчас бутылка того же вина красовалась у него в пальцах, и дождь стекал по её стеклу, как по мраморной колонне. Его короткие чёрные волосы блестели от влаги. Он явно был здесь не минуту и не две. Но почему не поднялся выше?

Мужчина медленно обернулся, и в ту же секунду я ощутила, как мир вокруг меня замер. Глубокие черты лица, обрамленные влажными прядями волос, выражали непринужденность, словно ему было абсолютно комфортно, стоя под пронзительным дождем.

— Извините, — произнесла я, хотя понимала, что мои слова теряются в шуме дождя.

Он слегка склонил голову набок, как если бы изучал меня, пытаясь вспомнить, откуда знает. В его глазах мелькнула тень удивления, а потом — лёгкая, почти лениво играющая искорка интереса и… грусти?

— Вы спешите? — спросил он.

Голос низкий, глубокий. Невольно хотелось укрыться в его тембре так же, как в одеяле.

Я замерла. На секунду показалось, что дождь вокруг стих. Что это мгновение — бесконечно.

— Мм? — долговязо протянул мужчина на мое долгое молчание, посмотрев на меня двумя щелочками бледно-голубых глаз.

— Я не спешу, — ответила я. Хотя меня не покидало чувство, что мне надо отсюда бежать со всех ног. И я хотела бежать прочь, но не могла.

Он сделал шаг ближе. Медленно, будто проверяя, позволю ли я. Я невольно спустилась на ступеньку ниже. Тепло его тела чувствовалось даже сквозь холод дождя, и это тепло казалось опаснее мороза.

В голове роились мысли: кто он? Что скрывает его улыбка? Почему это «джанум» звучит так, будто он знает меня больше, чем я его? Я выдохнула — и воздух между нами натянулся, словно тонкая струна. Напряжение заполнило пространство, и каждый следующий миг обещал что-то, от чего уже нельзя будет отступить.

— Отвратительная погода, — протянул он, слегка сморщив нос, будто для галочки, чтобы соблюсти светскую вежливость. Голос звучал лениво, но в нем сквозила натянутая нота, от которой становилось прохладнее, чем от ветра.

— Почему же вы здесь, а не там, где тепло и девушки? — выдохнула я, прекрасно понимая, что без разговора не проскользну дальше на крышу.

Он чуть склонил голову, и на губах мелькнула улыбка без радости.

— А почему ты здесь, а не там, где тепло и девушки?

Мы встретились взглядами. Его глаза, до этого полуприкрытые ленивой пьяной дымкой, вдруг обрели резкость и стали колкими, как лезвие кинжала. На миг мне показалось, что он пронзает меня насквозь, будто ищет что-то знакомое под слоем моих улыбок и слов. В следующую секунду он снова усмехнулся — теперь мягко, почти тепло, но от этого игра казалась ещё опаснее.

Мы стояли на железной лестнице, среди переплетений чугунных перил, потемневших труб и облупившихся барочных карнизов, словно два корабля, застрявшие в штормовом порту. Ветер носился по крыше, гоняя мокрую морось, которая липла к лицу ледяными иглами. Но между нами было так мало пространства, что шепот дождя не мог заглушить его дыхания.

— Каждый выбирает своё место, — сказал он наконец, переводя взгляд на темный горизонт. Голос был хрипловатый, усталый. — Иногда нужно остаться одному.

— Или не одному, — тихо заметила я, изучая его лицо.

Он словно почувствовал мой взгляд и на секунду застыл. Свет тусклого фонаря высветил его резкие черты: высокие скулы, тонкие губы и прямой нос с легкой горбинкой — лицо, которому слишком идет холодная сдержанность. Капли дождя стекали по его коже, но он не отмахивался, будто сам дождь был частью его образа. Легкая синева под глазами выдавала не просто усталость, а долгие размышления, ночи без сна и вина, которое в его руке казалось скорее оружием, чем удовольствием.

Он улыбнулся — неожиданно тепло, по-настоящему, и на миг мне показалось, что передо мной совсем другой человек. Эта улыбка, словно зимний пейзаж под солнечными лучами. Но мгновение растаяло, и он вновь погрузился в себя, будто обернулся мрачной тенью.

Тишина вновь окутала нас, пока я обдумывала его слова. Я понимала, что его появление здесь не случайно, но и мой путь сюда был бегством от самой себя. Мы выбрали этот холодный уголок города, как будто оба искали ответы.

— Жаль в большом городе сложно увидеть звёзды на небе, — сказал он вдруг, поднимая голову. Его глаза блеснули под светом фонаря. Он вздохнул — устало, почти тяжело, — и провел рукой по мокрым волосам, приглаживая их так, будто пытался сохранить хоть видимость порядка. Клуб пара сорвался с его губ, и я поежилась, сжимаясь в своём одеяле. Даже на себе я чувствовала пронизывающий кости холод через покрывало. Он же стоял в одной мокрой рубашке.

Молча я сделала шаг на его ступеньку и закинула на плечи одеяло, оказавшись вплотную к нему. Мое тело сразу же покрылось мурашками от соприкосновения с его влажной одеждой.

Он медленно повернул голову, и в его взгляде мелькнуло удивление — не растерянность, а нечто более глубокое, будто он не ожидал, что я позволю себе этот шаг.

— Ты не должна была, — произнёс он тихо, почти шепотом. Голос его звучал странно: мягко, но с легкой тенью сожаления, словно он благодарил меня за смелость, в которой сам себе отказал.

Мы молчали, слушая ветер и дождь. Его губы чуть дрогнули, будто он хотел что-то сказать, но сдержался. Он протянул мне бутылку вина, ту самую, редкую и терпкую, которую предпочитал любому другому алкоголю. Я не отказалась и сделала несколько глотков из узкого горлышка, потому любопытство меня всегда побеждало.

Мужчина наблюдал за мной пристально, слишком пристально для обычной беседы на лестнице. Его глаза, холодные и внимательные, блеснули под светом редкой луны. Вино обожгло горло, согревая изнутри, и на миг мне показалось, что оно вытягивает из меня весь холод и тревогу.

— Ты точно не местная, — сказал он с уверенностью, будто утверждал факт, а не пытался угадать.

Я замерла, пытаясь понять, что именно могло подстегнуть его к этому выводу. Уголок его губ изогнулся в едва заметной улыбке, и я уловила в этом движении что-то большее, чем простую вежливость. Его лицо выглядело так, будто оно помнило слишком многое.

— Да, я тут совсем недавно, — ответила я, понимая, как же не хватает слов, чтобы объяснить все моменты, связанные с этим городом.

Он приподнял бровь, ожидая продолжения. Его взгляд был тяжёлым, пронизывающим, как будто каждое моё слово он складывал в сложный пазл. Когда я замолчала, он аккуратно забрал у меня вино и легко отпил из бутылки, будто делая паузу для размышлений.

Мелкие капли дождя, падающие на землю, отражали свет фонарей, создавая множество крошечных искр. Мы стояли на узкой металлической лестнице, в окружении ветра и сырости, но сама эта близость казалась почти опасной игрой. Тем не менее я просто наслаждалась легким морозным воздухом и странной компанией одного из постояльцев клуба.

— Я — Иден, — внезапно представился мужчина и посмотрел на меня, оказавшись в критической близости к моему лицу. Это было не первый раз, но именно сейчас она ощущалось иначе, когда я не играла в послушную девицу в откровенном платье. — Иден Герц.

— Офелия, — я повернулась в ответ к нему, принимая правила этой некой дерзости. — Офелия Хаас…

Он наклонился ближе, так близко, что я почувствовала аромат дерева и чего-то свежего, зимнего. Сердце забилось быстрее, и я невольно вспомнила, как часто сбивалась с мысли, когда сидела с ним рядом.

Его улыбка была лёгкой, плутоватой, но за ней скрывалось что-то опасное, что невозможно было не почувствовать. Он прищурился и произнёс с едва заметным акцентом:

— …брандт?

— Что?.. — прошептала я, чувствуя, как легкое недоумение сжимает горло.

Лёгкое недоумение? Да я ничего не понимаю! Абсолютно чужой человек произносит забытое, вычеркнутое из истории имя с таким спокойствием, будто оно для него ничто. Кто ты такой, Иден Герц?

— Мне показалось, ты так закончишь, — он пожал плечами, словно и не заметил, как моё лицо побледнело. Перекинул бутылку в другую руку и сделал долгий глоток, будто пил не вино, а прохладную воду из родника. — Довольно распространённая фамилия в моей стране.

— Откуда ты, Иден? — я попыталась вернуть себе контроль, сделав голос мягким и чуть насмешливым. Это была его игра, и я пока не знала её правил.

— Дитя мира, — протянул он, небрежно махнув рукой куда-то в темноту за моей спиной. — Странствующий художник. То тут, то там. Ничего интересного.

Его слова звучали слишком легко, чтобы быть правдой. Имя, которое он произнёс, не должно было быть знакомо ни одному случайному художнику. Оно вырезано из архивов, стёрто с фамильных гербов, проглочено временем. А он сказал его так, будто достал из пыльного ящика, к которому имел ключ.

С каждой секундой холод усиливался. Тепло нашего дыхания превращалось в клубы пара, обволакивающие лица, словно дым в ритуальной чаше. Снег начал падать крупными тяжёлыми хлопьями, ложась на его мокрые волосы и чёрную рубашку. Он стоял передо мной с выражением внимательной, почти хищной заинтересованности. А я — с нарастающей неприязнью, за которой пряталась тревога.

Его ледяные глаза прожигали меня насквозь. Я старалась не отвести взгляда, но каждый миг напоминал игру на выживание. Не будет в моей жизни больше людей, способных манипулировать мной и моим телом. Одного уже достаточно.

— Мне пора возвращаться, — выдохнула я, сдерживая дрожь в голосе, и протянула ему одеяло.

Он принял его с ленивой грацией, словно позволял мне уйти по собственной воле. Но в груди всё сжималось от неприятного предчувствия. Может, он просто где-то слышал похожую фамилию и решил поиграть в догадки? Или… нет. Тонкая нить страха тянулась за мной, заставляя ускорить шаг.

Мысли о Лоренце вспыхнули внезапно, как искра: он сказал, что я могу позвать его в любую минуту, если станет страшно. Сейчас я нуждалась в нём больше, чем когда-либо.

Я ступила на балкон — и тут же почувствовала, как чья-то рука обхватила моё запястье. Сердце ухнуло в пятки. Резко обернувшись, я увидела его лицо совсем близко: тёмный фон неба, тяжёлый силуэт здания позади, а в центре — эти два холодных острия его глаз.

— Мы ещё увидимся? — его голос прозвучал низко и томно, но в этой мягкости пряталась опасность. Он ослабил хватку, словно испугался собственного импульса, но пальцы его всё ещё касались моей кожи.

Я не смогла ответить сразу. Слова застопорились на языке. Сердце колотилось так, будто хотело разорвать грудную клетку. Его присуствие было слишком ощутимо, пугающим и манящим одновременно. Казалось, каждый миг рядом с ним — это шаг по тонкой грани между любопытством и гибелью.

— Может быть, — прошептала я наконец, стараясь скрыть, что сама пленена этим мгновением.

Его взгляд сузился, губы дрогнули в тени улыбки, в которой проскользнула едва заметная тень раздражения. Он наслаждался моим смятением.

— Слишком много «может быть», — протянул он, словно растягивая каждое слово, чтобы оно отозвалось в моей голове эхом.

Его пальцы вновь сомкнулись на моём запястье — не сильно, но достаточно, чтобы по коже пробежала дрожь. Снежинки таяли в его влажных волосах, исчезая так же бесследно, как последние остатки моей уверенности. Тишина, окутавшая нас, была густой, вязкой, словно сама ночь затаила дыхание.

Иден выглядел слишком живым на фоне этого мрака: глаза горели, как угли в костре, а в лёгкой улыбке пряталась хищная забава.

— Почему ты так боишься? — тихо спросил он. Его голос звучал мягко, но в этой мягкости таилось что-то, от чего хотелось отступить на шаг назад.

Я молчала. Страх и странное восхищение переплелись, словно невидимые нити, превращая меня в марионетку его взгляда. Он знал больше, чем говорил — это ощущение обжигало, вызывало трепет и раздражение одновременно.

— Я… — слова застряли на языке. Воздух между нами был натянутым, как струна. Хотелось ответить дерзостью, ударить словом, но вместо этого из груди вырвался лишь короткий вздох.

Он шагнул ближе, и его дыхание коснулось моего лица, обволакивая, будто морок, от которого невозможно скрыться.

— Мне нужно идти, — произнесла я резко, но голос предательски дрогнул.

Одним движением я выскользнула из его хватки и шагнула за дверь. Металлический щелчок ручки прозвучал, как освобождение, и вот я уже в тепле коридора, оставляя его одного — с вином, с ночной стужей и собственными призраками.

Окончательная дата бала дебютанток была утверждена, и все девушки уже получили приглашения, запечатанные золотым гербом Империи. Но, сидя в кабинете Лоренца и перелистывая эскизы оформления дворцового зала — тяжелые люстры, зеркала в позолоте, бесконечные гирлянды цветов — я не могла избавиться от ощущения, что сейчас не самое время открывать этой империи такого человека, как Агнесс.

Казалось, весь этот блеск лишь отвлекает от того, что мир вокруг трещит по швам. Смутные времена оставили шрамы на каждом лице, в каждом взгляде. И именно в это время Империя собиралась явить свету Агнесс — юную звезду, что должна была стать символом надежды? Но хватит ли у неё сил? Или этот жестокий мир проглотит её прежде, чем она осознает вес своей короны?

Мысли также вновь и вновь возвращались к ночной встрече с Иденом Герцем. Я никому не рассказывала о нём, не пыталась разузнать, кто он такой, но его имя засело в памяти, словно заноза. Иногда оно тускнело, исчезало в суете, но стоило услышать хоть намёк на фамилию Хаасбрандт — и я снова оказывалась там: на промозглой крыше мужского клуба, под моросящим дождём, напротив его ледяного взгляда.

А та ночь… моя «покупка». Я до сих пор не разобралась, кто скрывался за чёрной лентой, закрывавшей мне глаза. Мысль о том, что этот человек мог быть Ниваром или Лоренцем, преследовала меня. Внутреннее чувство подсказывало: это кто-то, кого я знала. Я чувствовала его знакомое дыхание, его заминку, когда он не коснулся моих губ. Это молчаливое решение — не целовать меня — словно специально было призвано сбить меня с толку, не дать узнать его. Меня разрывало от собственной беспомощности: ответ был где-то внутри, но я не могла признаться себе в том, кого подозревала.

Сердце неустанно болело за Нивара. Я видела его почти каждый день в клубе Жизель, но он словно воздвиг между нами непреодолимую стену. Он не подходил, не улыбался, не выказывал никакой привязанности. Только его зелёные глаза, полные невысказанной печали, прожигали меня насквозь, превращая душу в груду осколков.

Я пыталась оправдать его холодность. Наверное, он был поглощён работой — переговорами с Ольгардом, государственными делами, всем тем, что требует времени и сил. Но это не облегчало боль. Каждый раз, когда наши взгляды пересекались в клубе, я тщилась выглядеть безупречно: надевала самые красивые платья, распускала волосы, старалась держаться грациозно, будто бы он всё-таки смотрит. Но мои попытки разбивались о его молчание.

Я злилась на себя за эти чувства, за то, что позволяю себе слабость. Почему я не могу просто перевести дыхание и забыть его? Но стоило ему появиться, стоило его плечу мелькнуть в толпе, как сердце предательски начинало биться сильнее. Я напоминала себе пленницу собственного сердца — без ключей, без надежды на освобождение.

— Я думаю, что нежно-голубые тона подойдут к этому мероприятию гораздо больше, — Агнесс вытянула из моих расслабленных пальцев образцы и принялась их рассматривать своим художественным взглядом. — Это будет означать наступающую зиму и… подходит к моим глазам.

Из угла кабинета донёсся сдержанный смешок. Лоренц стоял у высокого книжного шкафа и листал старый фолиант, лениво скользя пальцем по строкам, но явно не особо вчитываясь.

— Ну а что? — княжна вскинула голову, изображая оскорблённую невинность. — В конце концов — этот праздник проводится благодаря мне.

— Экзамены-то ты готова сдавать, Великая Княжна? — дразнил ее Лоренц, пользуясь расстоянием между ними.

Агнесс метнула сначала искру в Лоренца своими глазами, а потом схватила со стола какой-то образец снежинки из картона и попытала удачу, направляя его прям в голову графу. Лоренц громко засмеялся, избежав столкновения с предметом, сделав всего лишь шаг в сторону.

Я устало откинулась на спинку стула, устремив взгляд в пустоту. Весь этот детский обмен колкостями лишь подчёркивал тяжесть того, что надвигалось.

— Лоренц, — произнесла я холоднее, чем собиралась. — Мы должны быть готовы к недовольству народа, когда объявим Агнесс наследницей. Нужны доказательства. Что у нас? Только слово твоего отца?

— Императорский доктор, — уверенно ответил он, наконец повернувшись ко мне.

— Этого мало, — выдохнула я, потирая переносицу.

— Времена тяжёлые, — пожал плечами Лоренц. — И Маркс сам загнал себя в угол. Никто не рискнёт его поддержать…

— Но народ предпочёл бы взрослого, опытного правителя, чем девушку, едва окончившую школу, — прервала я его.

Слова вырвались слишком резко. Взгляд Агнесс мгновенно потемнел, и я услышала её тихое, почти неразличимое бурчание: «Ну спасибо».

— Я просто пытаюсь сказать, что зрелость и опыт играют ключевую роль в управлении, — продолжила я, стараясь смягчить своё недавнее замечание.

Лоренц задумался, и я почувствовала, что он не совсем согласен, но не хочет перечить. Агнесс, напротив, смотрела на меня с укоризной. В её взгляде сквозила горечь, и я поняла, что мои слова задели её больше, чем я предполагала.

— Все мы когда-то были на начале своего пути, — произнесла она спокойно, но с лёгким тоном пренебрежения. — Возможно, именно молодость и свежий взгляд способны изменить устоявшиеся традиции. Может быть, нам всем стоит внимательно прислушаться к новым голосам, а не зацикливаться на старых идеях.

Я хотела возразить, но осеклась: что я знала о её мечтах, о той тяжести, что ей придётся нести?

— Она законная наследница, — напомнил Лоренц, его голос был спокоен, но с оттенком стали. — Даже если бы люди знали про нее, в данной ситуации ей все равно бы пришлось занять свое истинное место.

Внезапно я остро осознала, насколько принципиален Лоренц. Он был человеком, чьи убеждения не шатались под ветрами чужого давления, не менялись от прихоти обстоятельств. В мире, насквозь пропитанном коррупцией, где сделки заключались за закрытыми дверями, а чести придавали лишь на балах и в речах для газет, Лоренц оставался непоколебимым. Его честность могла показаться наивной, почти детской мечтой, но за этой прямотой стояла сила, которой не хватало даже опытным политикам.

Он не раз слышал от отца язвительные замечания. Николас, человек старой закалки, привыкший к дипломатическим играм и полутеням, открыто называл его идеализм глупостью:

— Ты не изменишь мир, — говорил он, отложив бокал коньяка, — только разочаруешься.

Лоренц же отвечал мягкой улыбкой, будто понимал, что отец говорил это не из злобы, а из усталости. Для него честность была не добродетелью, а оружием. Каждый маленький поступок, каждое слово, произнесённое без лжи, он считал вкладом в мир, который ещё можно спасти.

— Да, законная, — произнесла я, сжав губы. Голос мой прозвучал резче, чем хотелось. — Но законность — это одно, а реальность — совсем другое. Народу придётся внушить уверенность, иначе они растерзают её ещё до коронации.

В комнате повисла напряжённая тишина. За высокими окнами вечерний свет стекал в кабинет бледным янтарём, а в камине потрескивали поленья, будто вторя нашим мыслям.

Я перебирала варианты в голове, пытаясь найти выход: то ли опереться на традиции, то ли бросить вызов закостеневшему порядку. Агнесс сидела неподвижно, будто фарфоровая кукла, но я видела, как её пальцы нервно теребят край образца ткани. Она не готова была сражаться за своё право, и это пугало.

— Мы должны подготовить её, — произнесла я твёрдо, подняв взгляд на Лоренца. — Она должна знать: если потеряет поддержку, никто не защитит.

— Это займёт время, — сказал он, но напряжённая линия его челюсти говорила больше слов. Он понимал, что времени у нас почти нет.

За окном внизу глухо шумел город. Я представляла эти улицы — узкие переулки, тёмные дворы, где гул недовольства копился, как вода в запертом водоёме. Стоило кому-то поджечь фитиль — и толпа могла обрушиться лавиной. Мы балансировали на лезвии ножа, и каждая ошибка могла стать последней.

Но только, не имея козырей в рукаве, Лоренц полагался на свою интеллектуальную и моральную силу, чтобы преодолеть препятствия и достичь успеха. Он знал, что честность и порядочность могут быть его главным оружием в борьбе за свои идеалы, и он был готов идти до конца ради них.

Лоренц глубоко вздохнул, его глаза метались по комнате, будто искали ответы на невысказанные вопросы. Он понимал, что даже самые благие намерения могут быть извращены в хаосе и панике. Волнения среди людей росли, и каждое его слово могло оказать колоссальное влияние на будущие события. Надо было действовать осторожно, чтобы не спровоцировать ещё большее недовольство.

— Мы должны сформировать ядро поддержки, — произнёс он, и в голосе слышалась уверенность, обрамлённая напряжением. — Если сможем объединить тех, кто разделяет наши взгляды, у нас появится шанс.

Если честно, меня даже начало подмывать спросить совета у Нивара, потому что он явно был более опытен в дворцовых интригах и манере общения в светском обществе. Но это было настолько же невозможно, насколько безумно. Эта мысль оказалась в моей голове только потому что я невероятно тосковала по этому человеку и больше ничего. Я искала все возможности встретиться с ним, начать разговор, даже если это будет просто словесная перепалка.

Я старалась отвлечь себя, погрузившись в рутину будней, но мысли о Ниваре все равно возвращались, как неизбежная волна, накатывающая на берега моего сознания. Готовясь к балу, каждый раз, когда я слышала характерный хруст ботинок по мраморному полу дворца, сердце замирало в надежде, что это именно он. Но каждый раз, когда ожидание заканчивалось разочарованием, я чувствовала, как внутри растет бездна тоски, которую никто не мог заполнить.

— …Ты слышишь? — вопрос Лоренца прошел будто сквозь меня, но все-таки вырвал из издевательских размышлений.

— Я бы хотела сказать: «Давайте просто доверимся случаю», но это самоубийство, — я села на обитое бархатом кресло возле стола графа. — Может представим ее как твою далекую племянницу и будем из-за «угла» работать и внушать доверие гражданам: проводить благотворительные мероприятия, помогать нуждающимся? Мне кажется, если мы сразу сообщим о ее происхождении все остальное будет подвержено риску покушения на ее жизнь.

В памяти промелькнула история с аварией. Красные вспышки перед глазами замельтешили и резко прекратились, заставляя мою голову закружиться. Я прикрыла глаза, надавив на веки.

— Без Гарольда сложно это осуществить, — мужчина тяжело выдохнул, ставя обратно на полку очередную взятую им книгу. — Отец не в восторге, но настаивает на том, чтобы мы рискнули и объявили о правах на трон. Если сейчас это отложить, то этот момент никогда не настанет.

В какой-то степени я была с ним согласна. Гарольд при каждом выходе в свет рисковал своей жизнью. Но он бы не добился тех высот, если бы трусливо сидел в спальне своего дворца и трясся от каждого шороха за дверью.

Правда, и где он сейчас?

— Я понимаю, что рисковать нужно, — продолжал он, полируя пальцем корешок одной из книг. — Но Гарольд всегда знал, когда следует действовать, а когда лучше отступить. Это искусство, которое не каждому дано освоить.

Я вспомнила, как он стоял на трибуне возле ратуши Нижнего города несколько лет назад и уверенно обсуждал будущие реформы, привлекая внимание народа. Именно тогда, среди натянутых улыбок и шепотов зависти, я поняла, что его судьба лишь одна — стать голосом народа. Но теперь, когда его не стало, весь этот идеал рухнул, оставив лишь сладкую горечь осознания.

— А если бы он был здесь? — спросила я тихо. — Как бы он поступил?

Он закрыл глаза, словно искал ответ внутри себя. После нескольких минут молчания он снова посмотрел на меня. Я встретила его взгляд с каким-то осознанием, что это дурацкая затея. Может Гарольд прятал Агнесс, чтобы уберечь ее от всех дворцовых трудностей? Чтобы она открывала мир для себя?

— Лоренц, — я подалась вперед и уперлась локтями в колени. — А Гарольд не оставлял завещание?

— Я думаю, что отец был бы в курсе, — граф заинтересовано на меня посмотрел, но пожал плечами в незнании.

Я кивнула, осознавая, что в сердце дворца укрыто много тайн, о которых даже не подозревают те, кто наслаждается жизнью в его стенах. В чем-то мне было жаль Агнесс, а в чем-то я завидовала ей — ее свободе, даже если она была искусственно создана.

Лоренц нахмурился, будто пытаясь высчитать что-то на воображаемой таблице. Его пальцы нервно скользнули по креслу, и в этом движении я увидела неуверенность, скрывающуюся за его обычно спокойным лицом.

Мы еще несколько часов к ряду обсуждали эту тему, прежде чем перешли к вопросам о фаворитах спонсорства. Агнесс рассказала свою часть информации, которую, естественно, не поведал нам директор.

Мое расположение накренилось в сторону Генри Кока. Оказывается, он не только проводит эксперименты на крыше школы, но и живет там. Он круглый сирота, которого с семилетнего возраста воспитывает сам директор. Поэтому, видимо, в его голосе слышались нотки гордости, когда он рассказывал про этого ученика.

— Мне стало интересно, что же такого делает Генри, что вызывает столько восхищения у директора, — оживлённо делилась Агнесс, размахивая руками. — И вот однажды я проследила за ним после уроков. Он поднимался к себе на крышу, а я тихонько пошла следом… и увидела настоящий сад! Там было столько растений — привычных и совсем диковинных, о которых я даже не слышала.

Агнесс на мгновение замолчала, словно вспоминая.

— Когда он заметил меня, то не стал злиться. Скорее… растерялся. Немного замялся, но потом подозвал меня и всё рассказал. Оказалось, он изучает, как разные условия влияют на рост растений. Глаза у него в тот момент светились, но говорил он тихо, осторожно, словно боялся, что его увлечения покажутся смешными. И я поняла: для него это не просто хобби, а жизнь.

Она усмехнулась, отхлебнув чаю из фарфоровой чашки, а потом продолжила:

— Генри даже графики рисует — от руки, аккуратно, с какими-то мелкими пометками сбоку. Я половину терминов не поняла, но видно, что он относится к этому серьёзно. И это, наверное, директора так восхищает.

Агнесс задумчиво потёрла подбородок:

— Он ещё хочет подобрать растения для города. Такие, чтобы не только красиво цвели, но и очищали воздух. Говорит, что Нижний город задыхается, а крыши можно использовать как зелёные островки. В будущем он мечтает работать с ботаниками и экологами, создать целый список растений для этих целей.

Я невольно представила этого тихого мальчишку, который большую часть времени проводит один, наблюдая за ростом своих растений и записывая каждую мелочь в потрёпанный блокнот. Он был замкнут, но в его внимательности чувствовался какой-то иной масштаб восприятия — словно он видел не только листья и цветы, но и дыхание города.

По рассказам девушки, Адриану повезло больше — у него была мать. Женщина упахивающаяся в несколько смен в рыбном магазине возле порта в Нижнем городе. Он для нее как заноза в заднице, доставляет вечные проблемы и вызовы в школу за поведение. Но она души в нем не чает, смотрит на него с восхищением, уж больно он похож на погибшего в море отца лет тринадцать назад.

Что-то кольнуло в груди от этого рассказа и мне снова стало тяжелее выбрать. Откровенно, они оба заслуживали лучшей жизни. Каждый старается как может, пускай и темпераменты у них разные. Итог-то один — оба выдающиеся ученики Нижнего города, создающие невероятные изобретения.

Агнесс также поделилась историей о том, как случайно застала Адриана за работой в подвальной лаборатории школы.

— Он что-то смешивал в пробирках, а потом поджигал получившуюся смесь, снова и снова меняя состав, пока та не начала взрываться! — Агнесс всплеснула руками, словно до сих пор удивлялась той картине. — Я сначала подумала, что он просто дурачится, но оказалось, что Адриан проводит целые серии опытов. Он изучает свойства веществ, чтобы создать новый вид топлива — более эффективный и экологически чистый, чем те, что мы используем сейчас. Представляешь? — она хмыкнула, покачав головой. — Его цель — снизить загрязнение в Нижнем городе.

Я невольно улыбнулась, представляя этого мальчишку с горящими глазами среди стеллажей и химических реактивов. По словам Агнесс, он не ограничивался только взрывоопасными опытами. Адриан тщательно изучал влияние различных факторов на свойства веществ, упорно искал идеальные условия для реакций.

— И это ещё не всё, — продолжила Агнесс, уже с улыбкой. — В свободное время он мастерит какие-то странные штуковины. Например, придумал телескопическую «руку», чтобы поднимать упавшие на пол ручки или карандаши. Выглядит как простая металлическая палочка, но раскладывается и захватывает предмет. Теперь он пользуется ей на каждом уроке. Учителя в восторге, а он доволен, что не приходится лезть под парты.

Адриан был полной противоположностью Генри: шумный, взбалмошный, всегда в движении. Его идеи рождались словно искры от удара металла о камень — неожиданно, ярко, а он тут же спешил воплотить их в жизнь. Казалось, сам воздух вокруг него заряжен энергией.

Моя голова шла кругом от осознания, что такие дети растут совсем рядом — и уже ищут решения проблем, которые взрослые привыкли обходить стороной. Они оба, каждый по-своему, стремились изменить мир: Генри — тихо и вдумчиво, наблюдая и рассчитывая каждую деталь, Адриан — порывисто, с азартом изобретателя и исследователя. Их идеи могли стать фундаментом для настоящей революции — от модернизации заводов Маркса до экологических инициатив для молодежи.

Но откуда у них, таких юных, столько уверенности и мотивации? Ответа не было. Лишь восхищение.

После долгих обсуждений мы с Лоренцом ненадолго отвлеклись на практические вопросы — оформление банковского счёта в Верхнем городе, куда будут поступать деньги. А затем вернулись к спору о цвете зала для предстоящего события.

В конце концов мы остановились на голубом.

День бала подкрался незаметно.

Вся предпраздничная суета оказалась на удивление кстати — она отвлекала меня от терзаний, связанных с Ниваром, и затушила мысли о загадочном художнике Идене Герце. На моё удивление, с той встречи на крыше я больше его не видела.

Мои дни делились на две половины: днем я руководила людьми, а вечерами, в клубе Жизель, уже мной управляли с не меньшей строгостью.

В день праздника Жизель всё же отпустила меня, но не без едкого замечания, брошенного на прощание: «Придётся отработать».

На улице уже во всю блуждала метель так, словно Род проклял мир за какие-то тяжелые прегрешения. Через неделю наступит настоящая зима, а вместе с ней придёт пора готовиться к следующему празднику. Сегодня же оставалось только верить, что торжество пройдёт безупречно, а обо всём остальном можно подумать потом.

Фонари мягко светились сквозь вихрь снежинок, создавая иллюзию хрупких узоров в воздухе. Мороз был свеж и остёр, словно глоток крепкого напитка. Облака опустились так низко, что казалось — они вот-вот коснутся крыш. Люди неохотно покидали дома, ночь наступила раньше обычного и укрыла Империю тяжёлым покрывалом. Аллеи Верхнего города зажглись уютным светом фонарей, а звёзды скрылись. Только растущий месяц с бледным холодным сиянием напоминал старый альбом, где каждое пятно карминовых чернил хранит свою историю.

Для бала я выбрала тёмно-фиолетовое платье, лёгкое и воздушное. Верх с глубоким декольте, а низ — пышная юбка из фатина и шелка, струившаяся по полу. Длинные прозрачные рукава расходились мягким клёшем у ладоней. Тонкая серебряная цепочка с крошечными бриллиантами опоясывала меня от чокера на шее до талии, словно сеть из света. Волнистые волосы я оставила распущенными, прикрыв ими открытую спину, хотя стоило бы и продемонстрировать её двору. Платье не было ярким, но на фоне светлых стен дворцового зала казалось, что я — тёмное пятно, чётко вырисовывающееся среди светлой роскоши.

Агнесс снова выбрала голубое — цвет, идеально подчёркивавший её глаза. Её наряд был проще: рукава-фонарики, плотный корсет, подчёркивающий линию груди, и гладкая многослойная юбка. Мы завили её каштановые прямые волосы в мягкие кудри, закрепили их голубым бантом на затылке. Когда-нибудь на этом месте будет покоиться корона, а её голос будет направлять Империю, словно корабль в бурю.

Когда Агнесс спускалась по лестнице во всём этом великолепии, мне показалось, что Лоренц едва не уронил скупую отцовскую слезу.

В машине я вновь ощутила дискомфорт. Лоренц, заметив это, взял меня за руку и крепко держал до самого дворца. Авария оставила во мне след куда глубже, чем я предполагала.

Днём я старалась гнать эти мысли прочь, но ночи наполняли кошмары: снова и снова я видела, как вонзаю шпильку в тело насильника, а брызги крови окрашивают платье и лицо в алый цвет. Как дрожат руки от осознания — если не сделаю этого, утро для меня не наступит.

Лоренц понимал многое, но никогда не расспрашивал. Он терпеливо ждал того дня, когда я сама решусь рассказать о той ночи, которая изменила меня навсегда.

На душе скреблись кошки от предстоящей встречи с Ниваром, который, разумеется, тоже был приглашён на этот вечер. Каждая отражающая поверхность стала для меня судейской трибуной: я то и дело проверяла, не выбилась ли прядь волос, не смазалась ли помада, словно тщательная подготовка могла хоть как-то защитить от его пристального взгляда. Это было не столько осознанное желание, сколько каприз моего подсознания — предосторожность перед встречей с человеком, который мог поколебать весь мой тщательно выстроенный образ.

Мы оставили появление наследницы на десерт — Агнесс должна была появиться к полуночи, и именно тогда её официально представят двору. Это решение далось не сразу: за ним стояли часы бурных споров и все же совет отца Лоренца «не бояться ничего». От судьбы не убежишь, так зачем тянуть?

Церемониймейстер протянул голос, громко возгласив наши имена, и тяжелые створки зала медленно распахнулись, впуская нас в ослепительный свет люстр. Как и прежде, я оставалась лишь тенью графа, лишённой собственного титула. Когда-то это не задевало мою гордость, но теперь, зная, чьей дочерью я являюсь на самом деле, сердце отзывалось болью и тайной жаждой справедливости — за все те дни, проведённые среди грязи и холода трущоб, где моё имя значило не больше пылинки под сапогами.

Сердце забилось так быстро, будто пыталось вырваться из груди, а на меня устремились десятки взглядов. Шёпот пронёсся по залу — привычный аккомпанемент каждому объявленному имени, но сейчас он казался особенно громким. Музыка заиграла снова, и гости вернулись к своим беседам, однако в этом ритме ощущалась лёгкая напряжённость, словно в воздухе витало ожидание чего-то важного.

Зал медленно наполнялся людьми. Их разговоры переплетались с музыкой, создавая атмосферу светского волнения. Одни стояли у фуршетных столов, другие кружились в танце, а некоторые из дебютанток робко сидели у колонн, с надеждой и страхом ожидая приглашения.

Я искала взглядом Генри и Адриана — и нашла их именно там, где ожидала. Генри стоял чуть в стороне за императорским престолом, словно в тени, и внимательно наблюдал за происходящим. Он выглядел спокойным и собранным, как будто весь этот блеск и шум существовали лишь для него как материал для наблюдений. Адриан же, напротив, вёл себя так, словно попал на праздник впервые в жизни: он с азартом сметал угощения со стола, не особо различая, что сладкое, а что солёное, запивая это то вином, то чем-то покрепче. Внутри меня теплилась надежда, что его манеры можно как-то исправить, но, похоже, в некоторых случаях человека можно вытащить из Нижнего города, а вот Нижний город из человека — уже вряд ли.

Поймав мой полный укоризны взгляд, Адриан тут же подобрался, быстро прожевал кусочек пирожного и, чтобы замаскировать свою неловкость, пригласил девушку на танец. Я проводила его взглядом и отметила, что навыки танцев у него, по крайней мере, куда лучше манер.

Поскольку мы с Лоренцем вручали приглашения на бал лично, нас нередко угощали чашкой чая. Так мы оказались дома у Адриана, где, к моему удивлению, оказалось, что я знала его отца. Это был тот самый моряк Добран, который некогда неизменно привозил мне из дальних странствий маленькие диковинки. Адриану тогда было всего шесть лет, когда отец погиб… Мать Адриана так и не вышла замуж второй раз, храня в сердце образ Добрана. Эта весть заставила меня взглянуть на мальчика иначе: он словно стал мне младшим братом, за которым стоит внимательнее присматривать. Впрочем, если вспомнить недавнюю стычку на улице, когда он, не раздумывая, отогнал от моей машины нахального хулигана, может показаться, что всё обстоит ровно наоборот.

Еще немного понаблюдав за тем, как Адриан наступает на туфли своей партнерши, я отошла к столу и взяла бокал шампанского, игнорируя желание попробовать вина, который вызывал во мне странные, щекочущие воспоминания о встрече с художником. Лоренц, заметив мой настрой, несколько раз настойчиво переспросил о самочувствии, прежде чем удалиться к отцу и другим аристократам. Его забота была почти трогательной и резала глаз своей откровенностью — среди аристократов чувства прятали за маской холодного достоинства, но именно эта искренность Лоренца показывала то, к чему он стремился: к доверию, которое сильнее любых дворцовых правил.

Как только я начала отпускать ситуацию и расслабляться под воздействием алкоголя в моем бокале, церемониймейстер объявил того, кого я искала глазами весь вечер. Как оказалось, я жаждала встречи с ним ровно настолько же, насколько и боялась.

Нивар Алиссдейр Волконский со спутницей Никс Симидзу.

Когда-то и я так появилась с ним под руку, собирая удивленные взгляды. На долю секунды я почувствовала укол зависти Никс, что может позволить себе взять его под руку. Мужчина выглядел безупречно в черном костюме. Из-под пиджака выделялась черная шелковая рубашка, верхние пуговицы которой были вальяжно расстегнуты, открывая островок оголенной груди. Этот образ идеально оттенял его светлые волосы и превращал зеленые глаза в драгоценные камни под светом хрустальных люстр. Спорить было бесполезно и, как бы мне не нравилась Никс, выглядела она с иголочки в красном струящемся платье на бретельках. На ключицах покоилось тяжелое бриллиантовое колье, волосы были высоко собраны. Хотелось верить, что это украшение оказалось на ее шее не благодаря Нивару.

Пока они неспешно спускались по витиеватой лестнице, шаги их тонули в ворсе расписного ковра. Я не могла отвести глаз от Нивара. Неосознанно. Просто смотрела на него, словно зачарованная. Никс крепко держалась за его руку, а моё дыхание стало прерывистым; казалось, украшения на шее стягивают горло, мешая вдохнуть. Но, коснувшись их пальцами, я поняла, что дело вовсе не в них. Виной всему — внезапная, почти болезненная ревность.

Нивар был без трости и его хромота была почти незаметна. Я побоялась представить, каких усилий ему стоил этот выход. Сглотнув, я одним глотком осушила почти полный бокал и поставила его на поднос пролетавшего мимо официанта.

— Нервничаешь? — мягкий голос рядом заставил меня вздрогнуть.

Я повернула голову — передо мной стоял тот самый давно забытый художник.

— С чего вдруг? — мой голос предательски дрогнул в надежде, что он не заметил, как я бесстыдно пялюсь на графа Волконского.

— Просто такой вечер, — тихо произнес художник, изучая моё выражение лица с явным интересом. — Интригующий на события.

Я попыталась найти опору в близстоящей мраморной колонне, но взгляд всё равно вновь скользнул к паре, которая спускалась всё ниже и ниже. Мир вокруг словно исчез. Между мной и Ниваром в очередной раз выросла непроходимая стена, несмотря на то что он находился всего в нескольких метрах от меня. Нервозность затуманивала разум, а лёгкий аромат его одеколона, уловимый даже на расстоянии, лишь сильнее опутывал мысли.

— Не позволяй эмоциям затмевать рассудок, — холодно произнёс Иден, будто уловив ход моих мыслей.

В его словах звучала не просто осторожность, а отголосок чего-то личного, как будто он не раз повторял эту фразу самому себе. Я лишь кивнула, закусив губу.

— Это же ты и твой друг организовали все празднество? — его голос был ровным, но за внешней невозмутимостью я уловила лёгкий подтекст, будто он догадывался о причине моего пристального взгляда в сторону лестницы.

Я ограничилась коротким кивком.

Мимо снова прошёл официант с подносом бокалов. Я уже было потянулась за вином, но, вспомнив о вкусе Идена к этому напитку, демонстративно отстранилась.

— Я, пожалуй, тоже воздержусь, — протянул он с лёгкой улыбкой, но глаза его скользнули по мне с ироничным интересом.

Закатив глаза, я не удержалась от игры. Притормозив официанта, взяла сразу два бокала и протянула один Идену. Его пальцы чуть задержались на ножке бокала, и я на миг уловила неуверенность в его жесте — непривычный штрих к его образу самоуверенного циника.

— Так что ты рисуешь? — спросила я безэмоционально, касаясь губами края бокала, оставляя на стекле след помады и лёгкий вкус терпкости вина на языке.

— Женщин, — коротко ответил Иден, взглядом всё так же скользя по танцующим парам. — Красивых. Я люблю их линии, их грацию.

Мужчина стоял рядом со мной — высокий, сдержанный: свободная от бокала рука была спрятана в кармане брюк, приподнимая край пиджака. Я закатила глаза и сделала еще один глоток вина, но побольше. Горло обожгло терпким напитком, от чего я чуть заметно прикусила щеки изнутри, стараясь не морщиться.

Иден казался непробиваемым, но в его лице промелькнуло что-то — неуловимое волнение, тень сомнений. Может, это была лишь игра света или блики жемчужных ожерелий на шее танцующих девушек, но я вдруг ощутила, что его уверенность — тщательно выстроенная маска.

— То есть хочешь сказать, что твоя галерея — это сплошь обнажённые женщины? — я перевела взгляд на него, пытаясь уловить реакцию.

Его идеальная осанка сразу выдавала аристократическое воспитание — будто каждая линия его тела была выточена временем и привычкой к вниманию публики. Внешне он был полной противоположностью Нивара: белоснежный костюм подчёркивал иссиня-чёрные волосы, а отсутствие рубашки под пиджаком делало образ вызывающе дерзким. На шее лежала тяжёлая цепь из крупных звеньев, между которыми мерцали крошечные подвески-звёзды. В каждом ухе — аккуратное кольцо-серьга.

Вечерний холод словно обострял каждый штрих его стиля, а блики камней на цепочке сверкали так, что казалось, это не просто украшение, а знак статуса — продуманный вызов устоям. В нём было что-то из другого времени, эпохи, где стиль и положение определяли суть человека.

По коже побежали мурашки. Его присутствие было почти подавляющим, романтизм этой холодной загадочности врезался в меня сильнее, чем я хотела бы признать. Сердце ускорило ритм, словно я стала героиней картины, в которую он вплетал меня взглядом.

Музыка становилась громче, её ритм бился в груди, и я заметила, как он сделал шаг ближе. Воздух между нами заполнил его лёгкий аромат с пряными нотами — неяркий, но прочно цепляющий.

— Из женщин, с которыми я сплю, — потягивая вино, Иден стрельнул своими ледяными глазами в меня, видимо, ожидая какой-то реакции.

— Думаю, что это тогда это не галерея, а жалкая подсобка, — фыркнула я, стараясь казаться невозмутимой, но взгляд невольно отвела.

— Значит, мне стоит пригласить тебя в своё поместье.

— Не стоит.

— А на танец?

Я встретила его взгляд — холодный, но полный скрытого интереса. Он допил бокал, поставил его на стол за спиной и протянул мне руку.

— Не помню, чтобы отсылала тебе приглашение, Иден Герц, — прищурила глаза я, переведя взгляд с его руки на ярко-голубые глаза.

— Меня не нужно приглашать, — начал он, ухмыляясь, затем его слова упали до шёпота: — Я сам всегда прихожу.

Моё сердце на миг замерло. Я скользнула глазами по залу в поисках Нивара, но, не найдя его в толпе, тихо выдохнула и позволила художнику обхватить мою ладонь.

Как только его пальцы сомкнулись вокруг моей ладони, по коже пробежала дрожь, словно лёгкий электрический разряд, достигнув самой глубины. Мы скользнули к середине зала, туда, где мягкий свет люстр отражался в отполированном мраморе, создавая иллюзию звёздного неба под ногами. Музыка текла, как шелк, заполняя пространство и стирая лишние звуки.

В центре площадки он повернулся ко мне лицом, его взгляд был тяжёлым и внимательным, будто он разглядывал не просто моё лицо, а саму суть. Его ладонь уверенно легла на обнажённую кожу спины. Это прикосновение не было грубым, но в нём было что-то опасно-собственническое. Каждое движение раскрывалось через тепло его рук и плотный ритм его дыхания.

Моя грудь вплотную прилегала к нему. При таком тесном контакте, с учетом того, что верх моего платье был сделан из тончайшего материала, мои соски предательски начали выдавать свое присутствие. Мысленно молилась Роду, чтобы Иден этого не заметил. Но стоило об этом подумать, как Иден сделал шаг назад, кружа меня в вихре света и музыки, а затем снова прижал к себе.

— Вижу, ты неравнодушна к близости со мной, — его голос прозвучал низко и лениво, обдавая ухо горячим дыханием.

Я почувствовала, как мурашки забегали по коже от его томного голоса. Сердце забилось быстрее, а дыхание стало поверхностным. В этом танце он будто дирижировал моими чувствами, двигаясь мягко и точно, словно играя на струнах, которых касался только он.

— Не стоит переживать, — шепнул он, его голос был сладкой, почти гипнотической мелодией. — Я лишь хочу, чтобы ты наслаждалась моментом.

Наши тела вновь соединились, и я не смогла удержаться от лёгкой усмешки комичности этой ситуации, в которой я оказалась. Каждый его шаг был плавным и уверенным, и в этот момент вся остальная толпа словно исчезла. Мы стали единым целым, танцуя под звучание музыки, которая заполнила пространство вокруг. Я потерялась в его глазах, в которых мерцали тысячи льдинок, и лишь тихая мысль о том, что всё это может закончиться, заставляла сердце стучать с той же безумной энергией.

Иден, чувствуя моё волнение, притянул меня ещё ближе, и я поняла, что этот танец — всего лишь прелюдия к чему-то большему.

Спина покрылась мурашками. Почувствовав это, мужчина провел кончиками пальцев по всей обнаженной коже под волосами.

— Что ты делаешь? — выдохнула я, стараясь не поддаться этому наваждению.

— Наслаждаюсь, — ответил он тихо, а его губы оказались опасно близко.

Мы почти касались носами. Я отвела взгляд в сторону, понимая, что стоит мне встретиться с его глазами, и он прочтёт во мне всё.

Он продолжал смотреть на меня, и его взгляд был холодным и острым, как айсберг, врезающийся в борт корабля. В этом ледяном спокойствии таилась угрожающая сила, и от этого я чувствовала себя странно уязвимой. Сердце стучало в унисон с музыкой, создавая ритм, который заставлял нас быть еще ближе. Словно мы были единственным существом, слитым в едином танце, который шел вне времени и пространства.

— Ты не должна бояться, — шепнул он, и его голос, мягкий и глубокий, словно бархатная петля, скользнул по моей шее.

Я не нашла слов в ответ. Веки налились тяжестью, но при этом каждое его движение казалось кристально ясным. Танец был опасен, как игра с огнём, но огонь этот грел странно сладко. Мысли путались, как нити в клубке, а тело казалось невесомым и послушным. В его взгляде была настороженность, тонкий интерес, будто он ждал, что я сделаю шаг навстречу, но не решался первым протянуть руку. Я отвела глаза, словно прячась, но его хватка на талии была настолько уверенной, что я даже не подумала вырываться.

Попыталась сосредоточиться на музыке, на мягком звучании виолончели, но звуки словно тонули в густой вате. Лёгкое касание его губ к моим — почти невидимое, едва намёк — стало разрядом молнии, разогнавшей остатки ясности. Внутри всё плавилось, голова кружилась сильнее, и я испугалась собственных мыслей: кого я хочу на самом деле — мужчину, чьи руки держат меня сейчас, или того, чей образ всё ещё жжёт мою память?

Свет в зале приглушили, превращая пространство в мерцающий полумрак. Кристаллы люстр размыто сияли, словно в них накапливался туман. Это было моей идеей — создать атмосферу для интимного медленного танца. Теперь же она казалась мне ловушкой. Музыка стала медленнее и глубже: виолончель заполняла грудь тяжелыми вибрациями, а рояль добавлял бархатные волны.

Иден кружил меня как куклу, каждый раз возвращая к себе так, будто долго тосковал без меня. Эти сравнения в моей голове туманили разум. Возможно, виной был пара несчастных глотков бордового напитка, которые пришлось сделать для вида, а может выпитый залпом бокал шампанского на пустой желудок, но я таяла и растворялась в этом танце.

Его руки вновь скользнули по моей спине, задерживаясь на голой коже, а горячее дыхание коснулось шеи. Каждый его шаг — плавный, контролирующий — тянул меня всё дальше от реальности. Голова кружилась так сильно, что я ощущала себя пером, унесённым чужой волей. Два осколка льда вместо глаз Идена на фоне бледного лица стали в итоге моими единственными проводниками во вселенную, как бы я не старалась избегать этого ранее. Мягкие приоткрытые губы в завораживающей улыбке периодически отвлекали меня от гипнотической нити, что он провел, между нами.

На мгновение я лишилась партнера, и я не поняла, как это произошло.

Всего мгновение я парила над мраморным полом в движении, а затем меня плавно подхватили и увлекли во вторую половину минорного звучания. Все танцующие разом поменяли спутников. Краем глаза я заметила недовольную Никс в паре с…

Иденом? Кто же тогда у меня?..

Ткань чёрной рубашки коснулась моей кожи, пахнущей вином и тревогой. Голова стала тяжёлой, и взгляд поднять оказалось почти подвигом. Медленно, будто сквозь плотный туман, я провела глазами вверх: по линии шеи к резкому подбородку, к прикушенной в злости губе. К ровному носу, ноздри которого раздувались, словно он сдерживал себя. И, наконец, я встретилась с глазами — блестевшими, хризолитовыми, но почти чёрными от расширенных зрачков.

Нивар.

Теплые прикосновения Идена сменились холодными касаниями Нивара, который уже точно не боялся вдавливать меня в себя при каждом движении, как будто хотел доказать свое право на меня, не спрашивая.

Музыка замедлялась, но не прекращалась, создавая иллюзию того, что время сжимается и растягивается одновременно. Люстры на потолке полностью прекратили свое существование, и единственным источником света оставались зажженные на стенах свечи.

Нивар положил вторую мою руку ему на плечо, лаская по коже от ладони до плеча. Мы больше не кружились, только переминались с ноги на ногу, чувствуя друг друга каждым нервом. Его руки плотно обхватили меня за спину, некоторыми пальцами он проскальзывал под ткань, аккуратно водя по коже. Одна моя рука практически вцепилась в его плечо, а вторая бестактно зарылась в его волосы на затылке. Лицами мы касались друг друга всем, чем только позволяли рамки приличия: лбом, носом, даже щеками. Но тем, чем хотелось — было запретно.

Неприлично.

Впервые за полгода мы стояли так близко друг к другу, одаривая горячим дыханием каждый сантиметр открытой кожи на шее. Он обнимал меня так жадно, как мог только человек, проведя долгие годы вдали от чего-то поистине дорогого и желанного. Мне думалось, что нынешний туман в моей голове — результат выпитого вина на голодный желудок, но на деле что-то иное затуманило мне разум…

Мир вокруг нас перестал существовать. Ни одно слово не требовалось сейчас — мы говорили друг с другом через наши тела, через каждый вздох и каждый стон, передавая самые глубокие чувства и желания.

В этом миге мы забыли о прошлом и не знали будущеего, отбросили миры, которые нас разлучали, и о жизненных испытаниях, которыми мы прошли. Здесь и сейчас было всё, чего мы когда-либо жаждали, всё, чего совершенно точно не хватало в каждой нашей сущности. С каждым взмахом времени, каждым движением мы воздавали дань этому восхитительному мгновению, окутанному магией долгожданного возвращения.

И в эти мгновения воссоединения мы чувствовали, что подарены друг другу заново, словно этим объятием спасли и продлили нашу судьбу. То, чего мы так сильно жаждали, оказалось реальным — мы обрели все, что было так долго утрачено. Здесь и сейчас, в этом блаженном объятии, мы осознали, что любовь, которая единоразово зажигается в наших сердцах, разворошила все небывалое доселе почувствованное, окутывая нас страстным пламенем, которое снова и снова воспламеняло наши души.

Зал погрузился во тьму, лишившись последних источников света.

Пока зал стоял в недоумении, слушая завершающие звуки струнных инструментов, Нивар схватил меня за руку и повел за собой, удивляя, насколько быстро он привык к этой темноте.

Коридоры сияли ослепительным светом — хрустальные люстры, словно собравшие в себе всё тепло вечерних гостей, пылали ярче обычного на фоне полумрака, что мы оставили за спиной. Я сжимала руку Нивара так крепко, будто боялась, что стоит лишь ослабить хватку — и он исчезнет, растворится в этом холодном великолепии дворца, как дым от потухшего камина. А я снова окажусь одна — в той серой, беззвучной жизни, где нет ни его взгляда, ни его голоса, ни этого странного, трепетного тепла, что растекалось по груди с тех пор, как он впервые назвал меня по имени.

Сердце билось громче каблуков по мрамору — глухо, настойчиво, будто требовало: не останавливайся, не думай, просто иди. За дверями зала звучали аплодисменты, всплески смеха, благодарственные возгласы. Но здесь, в этом тихом тоннеле из гобеленов и позолоченных колонн, осталась только тишина — и наше дыхание, сбившееся в один ритм.

Мы миновали несколько пролётов, и вдруг Нивар, не говоря ни слова, всем телом навалился на тяжёлую дверь. Она скрипнула, будто не желая поддаваться, но всё же отворилась, впуская нас в комнату, погружённую во мрак. Только лунный свет, пронзив плотные бархатные шторы, ложился на пол узкими серебряными полосами, выхватывая из тьмы очертания старинного дивана, пары кресел и камина, давно остывшего, но всё ещё хранящего запах пепла и дубовых поленьев.

Я успела мельком увидеть всё это и тут же оказалась прижата к стене. Холод камня резанул кожу спины, но я даже не вздрогнула. Нивар замер в полушаге от меня, и на мгновение — всего лишь на секунду — его большой палец коснулся моих губ. Легко, будто проверяя: ты настоящая? Я не сошёл с ума?

А потом он поцеловал меня.

Не робко, не осторожно — нет. Это был поцелуй, в котором не было места сомнениям. Глубокий, жадный, почти отчаянный. Он будто боялся, что не успеет — что кто-то войдёт, что рассвет наступит слишком рано. Я почувствовала, как внутри меня рушится последняя стена — та, что я так долго возводила из приличий, страха, гордости. И в этот миг всё перестало иметь значение: кто мы, что нас ждёт, что скажут, что подумают. Были только он, его дыхание, его руки, скользящие по моей спине, и это странное, почти болезненное ощущение — будто я наконец-то живу.

Мы были связаны не просто чувствами. Это была сила, сильнее любых уз — невидимая, но прочная, как сталь, как судьба. Будто все барьеры между нами — чины, прошлое, травмы — рассыпались в прах, оставив лишь ощущение полной, пугающей свободы и такой близости, что становилось страшно: а если это сон?

Всё происходило слишком быстро — как бег по льду, трещащему под ногами. Я сама не поняла, как мои руки уже расстёгивали пуговицы его пиджака, как сбрасывали его на пол — без звука, будто он был не вещью, а тенью. Я толкнула его к дивану, и он, не сопротивляясь, сел — медленно, с лёгкой гримасой, которую тут же попытался скрыть. Я видела. Я помнила. Его нога не прощала резких движений. Даже если он сейчас стоек, даже если ходит без трости — боль остаётся. И я не хотела, чтобы она встала между нами.

Когда Нивар оказался на диване, я, не отводя взгляда, приподняла юбки — шуршащий шёлк, фатин — и опустилась перед ним на колени. Ковер был холодным, но я не чувствовала. Его глаза — тёмные, почти чёрные от возбуждения — следили за каждым моим движением. В них читалась жажда, но и нечто большее — удивление, будто он до сих пор не верил, что это происходит.

Я не думала о вине. Не пыталась подсчитать, сколько бокалов он выпил в зале. Сейчас меня не интересовали ни причины, ни последствия. Единственное, что имело значение — почему его член ещё не во мне?

Пальцы дрожали, когда я расстёгивала ремень — кожа, латунная пряжка, шуршание ткани. И вот он — освобождённый, тёплый, пульсирующий. Я обхватила его, и впервые за долгое время Нивар издал звук — тихий, хриплый вздох, будто вынырнул из глубины. Его голова откинулась назад, шея напряглась, и я впервые почувствовала свою силу.

Я провела ладонью по его бедру — кожа горела. Его мышцы дрожали, как у раненого зверя, готового к прыжку. Он рвался ко мне всей душой, но всё ещё колебался, как будто боялся сделать первый шаг.

Но я не дала ему времени на сомнения.

Я наклонилась ближе — так близко, что почувствовала сладковатый, чуть солоноватый аромат его кожи, смешанный с запахом дорогого табака и лёгкой ноткой одеколона, как в дворцовых салонах. Внутри всё закипело: не просто желание, а что-то первобытное, почти животное — как будто каждый нерв в теле кричал: он твой, он здесь, и это твой шанс. И в этот миг я вспомнила — как он шёл по залу с Никс под руку, как скользил по мне взглядом, будто прикасаясь невидимыми пальцами. Как, несмотря на улыбки и светские фразы, его тело было напряжено, как тетива. Как он горел. Даже тогда. Даже перед всеми.

Моя решимость крепла с каждой секундой. Я больше не могла притворяться. Время действовать пришло.

Подняв на него взгляд — исподлобья, медленно, как кошка, оценивающая добычу — я ждала. Ждала, пока его глаза не встретятся с моими. И когда это произошло, я медленно, почти с вызовом, обхватила губами разгорячённую головку его плоти. Язык скользнул по ней — влажно, нежно, с намёком на дерзость. Он вздрогнул. И из его груди вырвался звук: не стон, не вздох, а что-то тёмное, сдавленное, почти рычание. Как у зверя, которого наконец-то отпустили с поводка.

Я углублялась медленно, но неумолимо. Каждое его дыхание, каждый нервный спазм его бёдер становился для меня музыкой — громче, чем вальс в зале, ценнее, чем любые аплодисменты. Я двигалась в такт, наслаждаясь вкусом, теплом, тяжестью его тела в моих руках. Одной рукой я держала его у основания, другой — медленно, с вызовом, потянулась к рубашке. Пуговица за пуговицей отлетали, обнажая грудь, чуть влажную от пота.

В какой-то момент Нивар схватил меня за волосы на затылке, впился пальцами в кожу. Не больно, но так, чтобы я почувствовала. Чтобы поняла: он больше не пассивный наблюдатель. Я подчинилась — опустилась глубже, пока он не коснулся горла. Волна возбуждения прокатилась по мне от затылка до самых пяток, заполняя самые потаенные уголки моего сознания. Ногти впились в его бедро, оставляя красные полосы, которыми я уже успела наградить его живот. Сдавленные томные вдохи снова переходили в животное рычание — уже громче, уже без стеснения, — когда Нивар отстранил меня с силой, но не грубо. Подхватил под мышки, заставив привстать.

И в следующее мгновение я уже сидела у него на коленях — юбки смяты, дыхание сбито, сердце — где-то в горле.

Одной рукой граф ловко отодвигает ткань моей юбки, а другой — прохладным, уверенным пальцем касается самого горячего, самого влажного места. Я вздрогнула. Стон вырвался сам. Резкий, чистый, без масок. Но я тут же прикусила губу.

О, Род, нас могут услышать. Слуги. Стража. Кто-нибудь…

На миг в сознании всплыли правила, условности, угроза скандала, но тут же погасли, как свечи под порывом ветра. Потому что его пальцы уже двигались — медленно, но неумолимо, вращаясь, нажимая, зная меня лучше, чем я сама. Волны накатывали одна за другой — жар, пульс, головокружение. Я запрокинула голову, и он, словно поджидая этот момент, прикусил мочку моего уха — осторожно, с эхом боли.

— Ты так рада меня видеть, — прошептал он, голос — хриплый, как будто выжженный изнутри. — Так рада…

И, не дожидаясь ответа, он ввёл два пальца глубоко внутрь, отодвинув тонкое кружево белья. Я вскрикнула, но он тут же прижал меня к себе, приглушив звук своим плечом.

— Не сдерживайся, — прохрипел он. — Я хочу слышать всё.

Другой рукой он нащупал застёжки, спрятанные под поясом, замаскированные фатином. Он пытался, но пальцы дрожали. Не от слабости — от возбуждения. Я помогла — быстро, почти нетерпеливо. И когда последняя застёжка поддалась, он одним резким движением стянул платье через голову. Оно упало на пол, как сброшенная кожа.

Теперь на мне остались только чёрные кружевные трусы, чулки, подвязанные к поясу, и туфли — с высокими каблуками, из тонкой кожи, всё ещё на ногах. Я не стала их снимать. Не ради кокетства, а потому что не было времени. Каждая секунда, потраченная на снятие туфель, была секундой, потерянной для него.

Его взгляд — туманный, почти безумный от желания — скользил по моему телу, будто впитывал каждую линию, каждый изгиб, как художник, запечатляющий шедевр перед тем, как его уничтожит. Он смотрел так, будто боялся, что я исчезну — или что кто-то войдёт и отнимет этот миг навсегда.

— Ты не представляешь… — прошептал он, голос сорвался, как у человека, который долго молчал. — Как сильно я ждал этого…

Он не договорил. Его язык скользнул по моей шее — медленно, влажно, с намёком на укус. А потом губы последовали за ним, оставляя на коже влажные, жгучие метки подобно печати. Каждый поцелуй был словно признание, вырванное из глубины, каждое прикосновение — бунт против всех запретов, что нас разделяли.

Мои руки искали опору в его плечах, в его волосах, в этом мгновении. Мои пальцы впились в его виски, цепляясь за светлые пряди, будто боясь, что он отстранится, что остановится. Но я не могла больше ждать. Я прижалась к нему голой грудью к его обнажённой коже, чувствуя, как его сердце бьётся в такт с моим. И впилась в его губы в поцелуе, диком, влажном, почти отчаянном. Поцелуе, в котором не было места сомнениям.

Тело уже кричало.

Каждая клетка требовала большего, не просто близости, а обладания. Мои бёдра сами потянулись вниз, рука скользнула между нами, направляя его — твёрдого, пульсирующего — к самому горячему месту. Нивар помог мне, одной рукой обхватив ягодицы и приподняв, направил другой. И когда он вошёл в меня — медленно, но до конца — я вскрикнула.

На этот раз я не сдержала звук.

— Умница, — прохрипел он, откидывая прядь с моей шеи, и впился зубами в кожу. Не жестоко, но достаточно, чтобы остался след. Чтобы я чувствовала. Чтобы помнила.

Толчки нарастали — сначала плавные, почти нежные, потом — резкие, глубокие, требовательные.

Каждый — как удар по нервам.

Каждый — как шаг к обрыву.

Неожиданно мягкие касания пальцами вдоль моего позвоночника вызывают новую волную головокружения. На контрасте Нивар хватает шею с затылка, и буквально насаживает меня на себя. Я выгнулась, как струна, и он тут же нашёл мой сосок — втянул в рот, прикусил, слегка оттянул. Боль острая, но сладкая пронзила грудь, разливаясь по телу волной.

Я сидела на нём, двигалась в такт, но он не дал мне управлять долго. Нивар крепко обхватывает меня за талию и опускает вдоль дивана под себя, продолжая двигать бедрами, проникая в меня всё глубже и глубже. Он кусал меня за плечо, за ключицу, за губу — оставляя на мне следы, как доказательства, а я ловила его губы между толчками, чувствуя их мягкость, их податливость — и снова теряла в буре. Но в любые другие моменты я только одариваю помещение и ласкаю слух Нивара своими стонами с затаенной хрипотцой.

Капли пота медленно стекают со лба Нивара к носу, но усталости в нем не наблюдается. Его руки прижимали меня к себе так, будто хотели врастить в своё тело. Как будто ближе уже было невозможно, но он всё пытался.

Я начала сползать, диван был слишком узким, а его движения слишком сильными. Он почувствовал это мгновенно. Вышел из меня и помог встать. Развернул спиной к себе.

Это заняло секунду. А я уже тосковала.

Он прижался ко мне — тёплый, потный, дышащий в затылок. Его плоть скользнула между моих ног, касаясь, но не входя. Он водил ею по губам — медленно, мучительно, заставляя стонать, молить. Я попыталась сама потянуться бёдрами назад, чтобы принять его, пыталась достать его рукой, но Нивар перехватил ее и, резко заломив за спину, прижал к позвоночнику.

— Терпи, — прошептал он, дрожа от собственного напряжения. — Пока не разрешу.

Колени дрожали даже на мягкой бархатной обивке дивана, даже при всей моей решимости. Каждое движение Нивара заставляло их предательски подгибаться, будто тело просило пощады, не выдерживая напряжения. И именно в тот миг, когда я чуть расслабилась, когда мышцы ослабли, а дыхание стало глубже, он вошёл в меня до конца.

Резко. Глубоко. Без предупреждения.

И начал двигаться быстро, ритмично, как будто отсчитывал удары сердца. Каждый толчок отдавался в позвоночнике, в висках, в губах. Его рука, всё ещё сжимавшая мою, наконец разжалась — позволила мне ухватиться за спинку дивана, чтобы не рухнуть. Я вцепилась в ткань, как в последнюю опору, чувствуя, как шёлк рвётся под пальцами.

Когда мои стоны перешли в крик — резкий, чистый, почти отчаянный — он потянулся вперёд и прикрыл мне рот ладонью. Не жёстко. Не грубо. Но с силой, а как будто хотел заглушить не только звук, но и саму мысль о том, что кто-то может услышать.

Я вспомнила его слова: «Не сдерживайся».

И, не отводя взгляда от теней на стене, медленно провела языком по внутренней стороне его ладони — влажно и с вызовом. Он вздрогнул. Отпрянул чуть, почти незаметно, но я воспользовалась этим: обхватила его руку, подняла к себе и положила кончики указательного и среднего пальцев на язык. Он застонал — глухо, который раз срываясь в рык. А я сомкнула губы и начала медленно посасывать их, с нажимом, чувствуя, как его пальцы дрожат.

Нивар наклонился ко мне и коснулся своей грудью моей спины. Его сердце билось в такт с моим, но будто бы быстрее, громче. Свободной рукой он провёл от подбородка вниз — по шее, по ключице, по груди. Пальцы задержались на сосках — набухших, чувствительных — и сжали их поочерёдно: то сильно, то почти нежно, будто проверяя, насколько я близка к краю.

Я знала — он чувствует это. Знает. И не спешит. Напротив — растягивает миг, как шёлковую нить. А я уже не могла сопротивляться, всё внутри сжималось, накапливалось, рвалось наружу. Я боялась. Не боли. Не последствий. А того, что этот взрыв разрушит меня, что я не соберусь обратно.

Но он не дал мне времени на страх.

Перед тем как сам достигнуть предела, он покрыл мою спину поцелуями — лёгкими, как прикосновения крыльев, горячими, как угли. Поцелуями, которые не оставляли следов, но врезались в память. Миллиардами и миллионами. От лопаток до затылка. И только после этого, только когда я уже задыхалась, когда всё тело напряглось, как тетива, — он прижался ко мне вплотную, зарылся лицом в мои волосы, вдыхая запах пота, духов и этой странной ночи.

И в этот миг — глубоко, мощно, с хриплым стоном, похожим на молитву — он излился в меня. Всё. До капли.

До последнего напряжённого судорожного толчка.

Мы остались лежать на диване еще долгое время. Хотелось бы вечно, но у нас не было вечности. Только эти украденные мгновения между долгом и желанием, между светом и тьмой.

Наши тела — разгорячённые, влажные — прижимались друг к другу, будто боялись расстаться. Грудь моя тяжело вздымалась, я пыталась выровнять дыхание, но оно всё ещё срывалось. Пользуясь тем, что я лежала на нем, Нивар водил кончиками пальцев по моим ключицам, спускался в ложбинку между грудью и, проводя круги возле сосков — лёгкими кругами, как будто проверял, живы ли они, — вторая рука сплелась с моей. Пальцы в пальцах. Никуда не торопясь. Никуда не уходя.

Только здесь. Только сейчас. Только мы.

Мне было страшно нарушать тишину. Казалось, стоит только произнести слово — и всё исчезнет. Как дым от гаснущего камина. Как сон, в котором ты наконец-то почувствовал себя живой. Как будто всё это — его дыхание на моей шее, тепло его тела, пальцы, скользящие по моей коже — не настоящее, а лишь дурман акации, что вьётся за окном по весне, или плод моего изголодавшегося воображения.

И вдруг — тихо, почти шёпотом, но с такой тяжестью, будто камень брошен в бездонный колодец:

— Прости меня.

Я замираю. Даже дыхание задерживаю — будто боясь, что звук разрушит хрупкую пелену между нами.

Не понимаю. Не могу понять, за что он просит прощения. За полгода молчания? За то, что исчез, не сказав ни слова, оставив меня одну с вопросами, которые жгли, как угли? За то, что появился снова — и сразу унёс меня в этот водоворот?

Но я не хочу додумывать. Не хочу строить догадки, которые потом будут рвать меня изнутри. Поэтому шепчу — едва слышно, будто не я спрашиваю, а сам воздух:

— За что?

Тишина. Только его дыхание — тяжёлое, близкое — у меня за ухом. Я чувствую, как он напрягся. Как будто надеялся, что я не спрошу. Что оставлю это в тени, как мы всегда оставляем всё, что слишком больно.

Но я не могу.

Его рука не перестаёт скользить по моему телу — по плечу, по лопатке, по изгибу спины. Будто проверяет, что я здесь. Что я настоящая. Подбородком он крепче прижимается к моему виску — жест, почти отчаянный. Как будто ищет опору.

— За то, что не могу рассказать тебе всё, — наконец выговаривает он. Голос — хриплый, срывающийся. Не от страсти. От боли.

Я замираю. Сердце бьётся так, что, кажется, он чувствует каждый удар сквозь кожу, через кости. Я злюсь. Злюсь, что он снова уходит в туман. Что не даёт мне ясности. Что прячется за этой фразой, как за щитом.

Но в то же время — я благодарна. Благодарна, что он здесь. Что лежит со мной в этой комнате, в разгар бала дебютанток, когда весь дворец кипит светом, музыкой, ложью. Что он не ушёл. Что не оставил меня одной с пустотой.

Он приподнимается чуть выше. Его дыхание становится горячим на моей коже. Каждое прикосновение — и нежное, и тревожное одновременно. Как будто он сам не знает, как быть: обнимать или бежать.

И тогда он берёт мою ладонь — холодную, дрожащую — и подносит тыльную сторону к своим губам. Не целует. Просто держит. Долго. Очень долго. Его губы касаются кожи — тёплые, чуть влажные. Он не отводит взгляда. Смотрит на меня — впервые за эти месяцы по-настоящему смотрит.

И в этом мгновении…

Всё исчезает.

Полгода молчания.

Полгода тоски.

Полгода вопросов без ответов.

Они растворяются — не потому что всё сказано.

А потому что это — его губы на моей руке, его взгляд, его дыхание — важнее любого объяснения.

Возвращаться в зал мы решили по отдельности. Не из страха — нет. Нам обоим было всё равно на сплетни, на шёпот за спиной, на осуждающие взгляды светских львиц. Но слухи — это как снежная лавина: начинаются с одного намёка, а заканчиваются скандалом, способным разрушить карьеру, имя, судьбу. А у нас и так было слишком много, что скрывать.

После ухода Нивара, который дался нам обоим с трудом, я ещё некоторое время находилась одна в этой странной гостевой комнате — тихой, погружённой в полумрак, с запахом пыли, воска и прошлого. Приводила себя в порядок: поправляла растрёпанные волосы, возвращала на место выбившуюся прядь. Застёгивала платье — фатин, смятый, как совесть после греха. Серьги — холодные, тяжёлые, с бриллиантами, которые теперь казались мне чужими. И, наконец, замок на шейном украшении — тонкая серебрянная цепочка, будто пытавшаяся удержать что-то, что уже невозможно удержать.

Я смотрела в окно. За стеклом бушевала зима — не просто метель, а настоящая стихия. Снежные вихри кружили над дворцовой аллеей, как безумные танцоры в масках. Снежинки падали, сталкивались, вспыхивали в свете фонарей и гасли. Небо было затянуто серыми тучами — их почти не было видно в темноте, накрывшей город, как саван. Казалось, весь мир замер. Даже ветер умолк. Будто вселенная затаила дыхание, ожидая чего-то — несчастья, откровения, конца.

Мое внимание привлекло большое скопление народа в стороне главного входа во дворец.

Толпа. Люди в белых халатах. Носилки. Кого-то в парадных костюмах, кого-то — в бальных платьях — медленно, осторожно выносили из дворца. Я прильнула к стеклу, сердце сжалось. Серьги я ещё не успела застегнуть — одна болталась на ухе, как предупреждение.

Распахнув глаза, я почувствовала, как дрожь пробежала по пальцам, сначала лёгкая, потом — сильная, как ток. Подхватив юбки, я выбежала из комнаты, не оглядываясь.

По коридору быстро, почти бегом. Сердце стучало в такт с каблуками по мрамору. Уже у самого зала я схватила гвардейца — молодого, с бледным лицом, с погонами, слегка перекошенными от спешки.

— Что происходит? — спросила, стараясь говорить спокойно, но голос дрогнул.

— Добрая половина гостей… потеряли сознание, госпожа, — выдохнул он, тяжело дыша. — Врачи прибыли, но пока не могут понять причины. Регент Маркс, прибывший незадолго до этого… он тоже. Без сознания.

Я поблагодарила кивком — механически — и бросилась в зал.

Толпа. Шёпот. Плач. Женщины в бальных платьях сидели на ступенях, прижимая платки к лицам. Мужчины в мундирах и фраках метались, как загнанные звери. Я протиснулась сквозь них, чувствуя, как холодный пот стекает по спине под тонкой тканью платья.

И тогда я увидела.

Картина, будто из кошмара.

Гости — в парадных одеждах — лежали повсюду. На креслах, на диванах, на холодном полу. Кто-то тихо стонал, бормоча бессвязные фразы. Кто-то не дышал или казался мёртвым. На носилках выносили не только взрослых — и школьников. Девочек в белых платьях дебютанток, мальчиков в маленьких мундирчиках. Медики бегали между ними, проверяли пульс, вводили уколы, кричали друг другу термины, которых я не понимала.

Я остановилась. Не могла дышать. Не могла думать.

И в этот миг я нашла глазами Лоренца.

Он стоял бледный, с расстёгнутым воротом, с глазами, полными ужаса. Не аристократ. Не граф. Просто человек, столкнувшийся с чем-то, что не поддаётся логике.

Перед нами — картина массового недуга. Словно сама смерть прошла по залу, выбирая жертв наугад.

— Как будто бы сам святой Род не даёт нам возможности осуществить задуманное, — прошептала я, подходя к нему и не отводя взгляда от тела девочки, лежащей на полу с раскрытыми глазами. — Ты так не считаешь?

Лоренц не ответил сразу, он, не моргая, смотрел на раскрывшуюся перед ним картину.

— Чёртовки с тобой согласен, — сказал он наконец, голос был подобен треснувшему стеклу.

Я повернулась к нему.

— Что будем делать?

Он посмотрел на меня. В его глазах осознание, то это не случайность.

— Для начала, — сказал он тихо, но твёрдо, — найдём Агнесс.

Лоренц рассказал, как всё началось с лёгкого, почти комичного инцидента: молодые дебютантки, ещё не оправившиеся от блеска первого бала, вдруг начали терять сознание, будто тонкие свечи, погасшие от внезапного сквозняка. Он тогда лишь пожал плечами: «Ну что с них взять — не привыкли к шампанскому, голова кружится, нервы не выдерживают». Велел гвардейцам аккуратно унести их в кареты и машины, с предостережением: «Только чтобы ни единого слуха — не дай Род, скандал в обществе, и конец карьере».

Но когда взрослые, рослые мужчины — чиновники, офицеры, промышленники в безупречных смокингах — стали падать как подкошенные, один за другим, с лицами, посеревшими словно старая бумага, — дело начало приобретать другие краски.

Лоренц, не дожидаясь указаний, сам вызвал полицию и врачей и принялся помогать чем мог. Но вскоре людей, потерявших силы, стало так много, что он был вынужден отдать пострадавших в руки профессионалов, сам оставаясь в полнейшей растерянности. Именно таким — ошарашенным и беспомощным — я и увидела его в тот момент.

Далее всё закрутилось в водоворот событий, за которыми мы уже не могли уследить. Один за другим к нам подходили люди в форме и в гражданском: задавали вопросы, пытались выяснить, что мы знаем, есть ли у нас хоть какие-то предположения. Я хранила молчание, а Лоренц лишь отрицательно качал головой, стараясь сохранять самообладание. Вокруг царила нервная суета: голоса звучали всё громче, шаги отдавались эхом по мраморному полу, кто-то бросал в воздух обрывки теорий и догадок, другие же молча вслушивались, тщетно пытаясь собрать картину воедино.

Мы замечали, как часть гостей, разочарованных отсутствием ясности, начинала покидать зал — их лица были бледны, а движения резки. Однако другие цеплялись за каждое слово, словно за соломинку, продолжали задавать вопросы, надеясь найти разгадку.

Наконец, мы с Лоренцем обменялись взглядами и без слов поняли: пора уходить. Здесь нам больше нечего делать — ответы придётся искать в другом месте. Полицаи предупредили, что позднее нас вызовут в участок, чтобы мы дали показания и рассказали всё, что нам известно.

Мы не возражали, лишь кивнули, и вскоре машина повезла нас прочь — к особняку Винтерхальтеров, где мрак ночи казался куда более дружелюбным, чем атмосфера перепуганного зала.

В кабинете Лоренца висела тяжёлая, почти осязаемая тишина, как перед грозой. Николас всё ещё находился в ратуше, и если уже что-то знал, то не спешил возвращаться домой. Кроме нас с графом и слуг, в особняке не было ни души. На пороге нас встретила взволнованная служанка; я попросила её заварить ромашковый чай, надеясь хоть немного унять дрожь, что пробегала по моим рукам и телу.

Я опустилась на мягкий диван и, не дожидаясь никого, налила себе и Лоренцу кружки горячего настоя — пар поднимался в воздух медленным белым облачком. Тем временем мужчина ходил по кабинету, заложив руки за спину, будто измеряя шагами не комнату, а границы собственных мыслей. Его плечи были напряжены, движения резки, а взгляд — отсутствующий, обращённый внутрь себя. Мне казалось, будто из его висков сейчас вырвется пар: он был похож на мощного разъярённого быка, запертого на тесной арене своих размышлений, готового в любой момент броситься на врага.

Наконец, он резко остановился, развернулся и метнул в меня взгляд — полный решимости и странной, почти жестокой силы, которой я прежде в нём не видела.

— Её же не могли похитить? — прохрипел он сиплым голосом. — О ней никто не знал?..

— Меня не похищали.

Мы синхронно обернулись к двери. Агнесс стояла в проёме, закрываясь плечами, словно от холода, и смотрела на нас снизу вверх. Я поперхнулась чаем, ошеломлённая её внезапным появлением, а Лоренц запустил пальцы в волосы в жесте, полным растерянности. Его тело на миг рванулось вперёд, будто он хотел броситься к ней, заключить в объятия, убедиться, что она жива и невредима, но сдержался. Был ли он охвачен гневом или просто не решился проявить слабость — понять я не смогла.

— Ты хоть понимаешь, как мы волновались? — голос Лоренца прозвучал твёрдо, почти холодно. Он всё же шагнул вперёд, а его пышные губы сжались в тонкую линию, глаза сузились, словно клинки.

Агнесс закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, будто у неё не было сил стоять самой. Плечи её были подняты к ушам, как у напуганного ребёнка. На лице — виноватость, да. Но ещё что-то: решимость. Тень тайны. И, может быть, страх, но не за себя.

— Агнесс, ты знаешь, что произошло во дворце? — спросила я, стараясь говорить ровно, хотя сердце билось где-то в горле.

— Да, — тихо ответила она, не поднимая взгляда.

— Ты не пострадала? — голос его смягчился, тревога в нём звучала яснее укора.

— Я должна кое-что сказать вам.

Она подняла подол платья и медленно обошла диван, села напротив меня. Лоренц подошёл ко мне со спины и положил тяжёлые ладони мне на плечи. Его дрожь передалась мне, и я машинально накрыла его руку своей, словно надеясь удержать его ярость или страх. Мы напоминали родителей, готовых выслушать признание провинившегося ребёнка.

— Вы знали, что листья акации обладают галлюциногенными свойствами? — спросила она тихо, но уверенно.

Мы с Лоренцем переглянулись. Его пальцы сомкнулись на моих плечах крепче, словно он готовился к удару — к любым откровениям, которые готова была преподнести его воспитанница.

— Допустим, — произнёс Лоренц, и челюсти сжались так, что острый угол подбородка стал похож на лезвие. Голос был тих, но в нём уже слышалась гроза, готовая сорваться.

Агнесс встала. Медленно, будто отступая перед невидимой волной. Она отошла от дивана — на два шага, потом ещё на один — и встала у книжного шкафа, где тень от полок легла на её лицо, будто решётка. Она заметила, как изменилось выражение Лоренца — как его глаза стали тёмными, как зрачки сжались до иголок.

— Генри делает для меня вытяжки: триптамины, амфетамины… Я добавляю их в краску, чтобы мои картины становились ярче и… живее, — голос Агнесс звучал ровно, она отступила от шкафа к окну, заметив мрачную перемену в лице Лоренца и моё непроизвольное удивление. — Пары этих веществ долго держатся на полотнах, наполняя комнату. Люди начинают… «проваливаться» в них.

Если бы мои глаза могли раскрыться шире, они бы, пожалуй, вывалились из орбит. Я была поражена вдвойне: во-первых, осознанием, что любимая воспитанница Лоренца оказалась наркозависимой, а во-вторых, объяснением собственного обморока при виде портрета Нивара в её комнате.

Лоренц открыл рот, будто собираясь что-то сказать, но так и не произнёс ни слова; его рука металась к лицу и обратно, выдавая смятение. Затем он резко закусил губу, пересёк кабинет в два шага и тяжело опустился за письменный стол. Его ладони сомкнулись на лице, пряча от нас мысли.

В кабинете воцарилась убийственная тишина. Мы словно играли в немую дуэль взглядов: Лоренц бросал короткие, тяжёлые взгляды то на Агнесс, то на меня, ожидая от кого-то из нас реакции. Агнесс стояла с виноватым видом, но её взгляд метался, а губы беззвучно шевелились, будто в молитве к Роду о благополучном исходе. У меня же в голове гуляло перекати-поле — не было даже намёка на слова, которые стоило произнести в этот момент.

Я первой решилась разорвать вязкое молчание.

— Так… — осторожно начала я, поднимая глаза на Агнесс, надеясь, что она сама заговорит и избавит меня от неловкой роли. — И как всё это связано с тем, что произошло на балу?

Две пары расширенных глаз синхронно метнулись ко мне, выражая откровенное изумление, будто я спросила о чём-то совершенно очевидном, но при этом — невозможном.

— Золотце моё… — медленно протянул Лоренц, указывая руками на Агнесс. — Ты, возможно, не поняла, но наша девочка…

— Я подлила вытяжку из акации в вино на балу.

Её голос прозвучал так же ровно, как и прежде, но лицо уже не скрывало бури. В первые секунды в нём читалось недоумение: как Лоренц так быстро догадался? Но вскоре брови девушки сошлись к переносице, губы сжались в тонкую линию, дыхание участилось. Казалось, даже её черты стали темнее.

Лоренц застыл в кресле, глядя в одну точку на ковре. Его неподвижность казалась страшнее гнева: в этом взгляде читался не просто шок — он словно пытался осознать, что под его собственным носом девочка, которую он буквально растил с пелёнок, успела сотворить такое и остаться незамеченной. Ошибки воспитания? Слишком много свободы?

Он не произнёс ни слова. Его пальцы, сжатые в кулаки, медленно разжались и сомкнулись вновь. В этой тишине чувствовалась его внутренняя борьба: наказать? защитить? изолировать её или обнять? Я видела, как тяжело ему давалась мысль о том, что он, возможно, упустил самое важное в её жизни.

Пока мысли Лоренца жужжали в его голове, словно рассерженный улей, казалось, что он ни разу не издал ни звука. Даже не дышал.

— Зачем ты это сделала, Агнесс? — мягко, почти по-матерински, спросила я, желая разрядить тяжелую тишину, не напугав ее резкостью.

Девушка открыла было рот, чтобы ответить, но Лоренц опередил ее:

— Ты под домашним арестом, — произнёс он сухо и строго, его голос звучал как удар хлыста.

— Лоренц, нет — вскрикнула она. Топнула ногой, как ребёнок. Но в этом жесте не было каприза — только отчаяние, как у птицы, впервые ударившейся о стекло.

— Ллойд — громко окликнул Лоренц, и дверь тут же отворилась. На пороге появился охранник — тот самый, что неизменно стоял у входа в кабинет. Он был лишь немного старше Агнесс, но мускулистое, выточенное тренировками тело делало его похожим на мужчину моего возраста.

— Проведи юную особу в гостевые покои, — коротко распорядился Лоренц, — затем возьми ещё несколько человек и вынеси из её комнаты все художественные принадлежности.

— Ты не смеешь так поступать! — Агнесс повысила голос; лицо её исказила гримаса боли и ужаса. В её глазах мелькнула обида и предательство. Она ведь верила, что откровенность принесёт понимание, а не наказание.

— Могу и делаю — рявкнул Лоренц. И ударил кулаком по столу.

Звук прокатился по кабинету, как выстрел в пустом соборе. Фарфоровая чашка подпрыгнула. Чай, давно остывший, плеснул на салфетку, оставив тёмное пятно.

— Ненавижу тебя!

Хлопнула дверь. Следом за княжной бесшумно скользнул Ллойд, почтительно отвесив поклон перед уходом.

Я сидела тихо, стараясь не шелохнуться, словно мышь под взглядом хищника. Даже дыхание затаила, чтобы не оказаться под горячую руку. Ромашковый чай в чашке давно остыл; от него уже не поднимался пар, как будто сама комната утратила тепло. Казалось, ничто теперь не могло унять бурю, бушевавшую в душе Лоренца.

Он сидел за своим массивным рабочим столом с закрытыми глазами, будто силясь вернуть утраченное равновесие. Пальцы вплелись в каштановые волосы — короткие теперь, не такие, когда они падали на плечи, как у романтического поэта. Теперь — практично, сдержанно, как и он сам в данный момент. Его широкие плечи слегка дрожали, грудь то вздымалась, то опускалась в рваном ритме — дыхание выдавало его напряжение. Мысли, словно черные вороны, метались в его голове, не давая покоя.

Лоренц провел рукой вдоль шеи к лопаткам, глубоко вздохнул и закрыл глаза. Потом он позволил себе расслабиться, откинувшись на спинку своего кожаного кресла. Каштановые волосы блеснули в свете настольной лампы. Столь привычное ощущение покоя и комфорта пронизывало его тело, словно оно становилось частью этой мягкой и уютной мебели. Он ощущал, как напряжение постепенно отступает, заменяясь приятной теплотой и спокойствием. Глаза Лоренца по-прежнему были закрыты, но в его уме происходила настоящая буря мыслей, которая постоянно возвращалась к проблеме, которую он пытался решить.

Атмосфера в кабинете была столь напряжённой, что казалось, будто сам воздух пропитан электричеством и дрожит от невысказанных слов. Тишина давила на виски тяжёлым грузом, и я понимала: любое неосторожное слово может стать искрой, от которой разгорится пожар. Я хотела помочь Лоренцу. Но чем? Словами? В таких делах я была беспомощна — не дипломат, не наставник, не мать. Я боялась сказать не то, сделать лишнее движение — и разрушить то хрупкое равновесие, что осталось после ухода Агнесс.

Поэтому я выбрала единственный верный путь: быть рядом. Молчать, но не уходить. Поддерживать его молчаливым присутствием, ведь он был моим единственным другом — и я не могла оставить его в этот час. Какими бы острыми ни были эти раны, я верила: вместе мы переживём всё, даже если его сердце сейчас разбивается на тысячи острых осколков.

Мой взгляд остановился на барном шкафу напротив диванов — тяжёлый дубовый массив с зеркальной спинкой, в отблесках которой дрожал огонь настольной лампы. Я медленно подошла, шелестя юбками по ковру, извлекла бутылку янтарного виски и громко поставила тяжёлый стакан на стол графа. Лёгкий звон хрусталя нарушил тишину. Золотистая жидкость едва наполнилась до середины, как Лоренц тут же опустошил содержимое.

Я замялась: стоит ли налить ещё? Но этот вечер уже не спасти — я повторила порцию. Оставив бутылку на столе, я ообошла массивный письменный стол и встала за его спиной, опустив ладони ему на плечи. Плотные, напряжённые мышцы отзывались на каждое моё прикосновение болезненной твёрдостью. Я медленно разминала их, ощущая, как он тяжело выдыхает.

— Я ужасный наставник? — тихо произнёс он, крутя стакан в руках и следя взглядом за тем, как золотистый напиток лениво стекает по стенкам. Голос его звучал устало и безнадёжно. — Мог бы я этого избежать, уделяй я ей больше времени?

— Не думаю, что дело в тебе, — мягко ответила я, надавив большими пальцами на чувствительную точку у основания шеи. — Она исследователь по натуре. Рано или поздно это произошло бы: она вырвалась бы из-под твоего крыла и пошла своей дорогой. Вопрос не в том, почему она ушла, а зачем она это сделала.

— Ты думаешь…

— Да, думаю, что она не хочет править, — произнесённое вслух оказалось куда страшнее невысказанных мыслей. — Она не готова. Не сейчас. Смерть матери, потом отца… Агнесс всё ещё ребёнок. Едва она поднимает голову из одной беды, как на неё обрушивается другая. — Я склонилась к нему ближе и, коснувшись губами его мягкой макушки, обвила руками его грудь. — А ты… ты лучший наставник, который только мог у неё быть.

Лоренц аккуратно взял мои руки и прижал их к губам. Его поцелуи ложились во внутренние стороны ладоней — нежные, тёплые. В этих прикосновениях чувствовалась вся его забота, вся любовь, которую он не умел выражать словами. Я невольно потянулась к нему, прижалась губами к его щеке.

— Но это было масштабно, — вдруг вырвался у него смешок. Горький. Удивлённый. — Она планировала это так же долго, как мы с тобой — всё празднество.

— Изобретательности ей не занимать, — шепнула я, прижавшись щекой к его щеке.

Я хотела было выпрямиться, но Лоренц схватил меня за запястье и развернулся ко мне лицом. В его взгляде мелькнула усталость, смешанная с нежностью.

— Может, останешься на ночь в особняке? — глухо спросил он, уткнувшись лбом в мою ладонь. — После всего произошедшего мне не хочется отпускать тебя.

Я всмотрелась в его лицо: тяжесть век, тёмные круги под глазами, словно нарисованные углём, заострившиеся черты — всё это говорило о бессонных ночах и непосильной ноше, которую он несёт. Его сила воли была всё та же, но сейчас она казалась хрупкой, как стекло.

— Хорошо, я останусь, — тихо сказала я. — Но только на одну ночь.

Ночь была тихой. Сквозь тяжёлые шторы в комнату пробивался лишь тусклый свет фонаря, рассеянный вуалью тумана; казалось, сама луна стыдливо пряталась за облаками, не решаясь заглянуть в дом. Гостевая спальня выглядела чужой: ни одного знакомого предмета, ни единой детали, что могла бы подарить ощущение уюта или безопасности. Всё вокруг пахло старой полировкой и застоявшимся воздухом.

Агнесс не могла уснуть.

Она вытирала слезы о подушку, пока не испугалась тишины. Тишины настолько плотной, что слышалось собственное сердцебиение. Девушка осторожно села на кровати, вглядываясь в темноту, и различила ровный, размеренный звук шагов за дверью — тяжёлый, уверенный, но от этого ещё более успокаивающий.

Тишину прорезали шаги.

Твёрдые. Ровные. С металлическим эхом от набоек.

Ллойд.

Он стоял за дверью. Не стучал. Не входил. Просто охранял. Как будто Агнесс была узницей.

Княжна села на кровать. Пальцы сжали простыню до боли в костяшках.

— Ллойд, — позвала Агнесс и ее голос дрогнул. — Ты меня слышишь?

Шаги замерли. Долгая пауза, потом тихий, отрывистый ответ, как кивок в темноте:

— Да, госпожа.

— Я могу выйти?

Его голос был ровным, без единой эмоции — сталь, натянутая на человеческий облик.

— Пока нет. Приказ графа. Вы остаетесь в покоях до дальнейших распоряжений.

— Он не бросил меня в подвал, и на том спасибо, — пробормотала Агнесс себе под нос. — Он заключил меня в золотую клетку — роскошную, но холодную.

Девкшка закрыла глаза.

Не арест. Милость.

— Где мои краски?

— Уничтожены, — ответил Ллойд. — По приказу.

Усмешка соскользнула с девичьих губ, и в этом звуке слышалось больше горечи, чем смеха.

— Уничтожены… или спрятаны?

— Я не знаю, госпожа.

Агнесс встала с кровати и прошлась по холодному паркету до двери, прижав ладонь к стене. Она казалась холоднее камня.

— Скажи ему… что я не сожалею.

Пауза была долгой, почти мучительной.

— Передам, — наконец произнёс Ллойд. — Но, возможно, лучше скажете сами.

— Ллойд… — тихо позвала Агнесс, голос звучал хрипло.

Шаги за дверью стихли. Короткая пауза.

— Да, госпожа, — снова этот ровный голос. Спокойный, будто стальной.

— Ты будешь стоять здесь всю ночь? — спросила она, сжимая край ночной сорочки.

— Да. Приказ графа.

— Ты мог бы хотя бы… сесть. — В её голосе промелькнула едва заметная нежность.

Ллойд не ответил сразу, но Агнесс почти видела его сдержанную улыбку.

— Благодарю за заботу. Но я привык, госпожа.

Она вздохнула.

— Тебе не тяжело… охранять меня, когда знаешь… что я сделала?

В голосе проскользнула горечь, она отвернулась к окну, будто стыдилась собственных слов.

— Госпожа, — голос Ллойда стал мягче. — Я не здесь для того, чтобы судить вас. Я здесь, чтобы вы были в безопасности.

Княжна обхватила себя руками, будто пыталась сохранить тепло, которое проникло в нее от слов гвардейца.

— Безопасность… Какое смешное слово. За этой дверью я в безопасности от всех. А кто защитит меня от самой себя?

Пауза за дверью была долгой. Ллойд, казалось, взвешивал каждое слово.

— Иногда, миледи, — произнёс он тихо, — лучшее, что можно сделать для себя… это позволить кому-то стоять на страже вашей безопасности.

Агнесс всхлипнула, прижав ладонь к губам, чтобы не издать ни звука.

— Я… не хотела зла. Я только… хотела, чтобы мир замолчал хоть на миг. Чтобы люди посмотрели на то, что я вижу. Хотела, чтобы они поняли меня… — её голос сорвался. — А теперь я чудовище.

За дверью снова шаги — мягкие, словно он подошёл ближе, почти вплотную.

— Вы — человек, госпожа. Человеку свойственно искать понимания. Я не считаю вас чудовищем.

Эти простые слова резанули по сердцу сильнее любого обвинения. Агнесс закрыла глаза, чувствуя, как горячие слёзы катятся по щекам.

— Спасибо, Ллойд…

— Не за что, госпожа.

Его голос вновь стал ровным и спокойным, но теперь за этим спокойствием слышалась странная нежность. И Агнесс впервые за всю ночь почувствовала себя не узницей, а девочкой, за которой действительно следят, чтобы она не исчезла в собственной темноте.

— Зови меня Агнесс, — с уверенностью проговорила девушка, облокачиваясь головой о дверь.

За дверью повисла тишина. Ллойд не сразу ответил, будто обдумывал её просьбу. Его дыхание было слышно сквозь деревянную преграду — ровное, но чуть замедленное.

— Агнесс… — наконец произнёс он негромко, словно пробуя это имя на вкус. — Оно вам очень идёт.

Девушка улыбнулась сквозь слёзы и прижалась щекой к прохладному дереву. Впервые холод не казался ей враждебным — он будто успокаивал раскалённые мысли.

— Ты, наверное, считаешь меня избалованной девчонкой, — тихо сказала она, сама удивляясь своей откровенности. — Они все так думают. И, может быть, я правда такая. Но иногда мне кажется, что я просто не умею жить так, как другие. Я не умею быть лёгкой, весёлой… нормальной.

На том конце послышался негромкий вздох.

— Нормальных людей не существует, Агнесс. — Его голос звучал уверенно, спокойно. — Есть только те, кто научился прятать свою боль. Вы честнее их.

Она сжала пальцами край ночной рубашки, пряча дрожь. Эти слова задели её сильнее, чем она ожидала.

— Ты… всегда такой спокойный, Ллойд. Мне кажется, ничто не способно тебя выбить из равновесия.

— Ошибаетесь, — ответил он мягко. — Я просто научился скрывать страхи. И, поверьте, когда вы смотрите на меня своими глазами… — он замолчал на секунду, — …мне это даётся с трудом.

Агнесс прикусила губу, пытаясь унять внезапный трепет в груди.

— Почему? — еле слышно спросила она.

За дверью раздалось лёгкое движение, будто он прислонился плечом к косяку.

— Потому что в них слишком много боли для той, кто ещё так молод. И слишком много силы, — произнёс он тихо, почти шёпотом. — А такие глаза… пугают. И восхищают.

Сердце девушки пропустило удар. Она не знала, что сказать, и просто молчала, вслушиваясь в его дыхание.

— Отдохните, Агнесс, — добавил Ллойд мягче. — Сегодняшний день будет тяжёлым. Но я рядом. И не позволю никому приблизиться к вам с дурными намерениями.

Она кивнула, хотя он не мог этого видеть.

— Спасибо… — её голос дрогнул, но в нём впервые за долгое время прозвучала надежда. — Можно… остаться вот так? Просто… с тобой за дверью?

— Конечно.

Вслед за этими словами за дверью послышался глухой звук — Ллойд опустился на пол, садясь у порога. Агнесс уловила слабый запах кожи и оружейного масла, едва заметный сквозь дерево. Она тоже сползла на пол, обняв колени и прислонившись к двери так, что казалось, будто они сидят рядом, разделённые лишь тонкой доской.

В этой странной близости, лишённой взглядов и прикосновений, было что-то невыразимо тёплое. Слёзы постепенно высохли, дыхание стало ровнее, и Агнесс впервые за многие дни ощутила покой.

— Получается, доброй ночи, Ллойд, — прошептала она, уже засыпая.

— Доброй ночи, Агнесс, — ответил он так же тихо.

Бледный рассвет был еще далек, но в этой зыбкой утренней тишине ей вдруг показалось, что она не одна.

Комната для обедов в гостевом крыле казалась слишком большой для одного человека. Длинный стол, накрытый белоснежной скатертью, сервировка в три прибора — будто кто-то ещё должен был присоединиться. Может быть Лоренц с Николасом придут? Но за столом сидела только Агнесс, прямая, бледная, с чуть дрожащими пальцами, сжимавшими салфетку.

Её волосы были аккуратно заплетены служанкой, платье — простое, но безупречно сидевшее на хрупкой фигуре. Она старалась выглядеть спокойной, но в груди жгло ощущение, что она всё ещё заключённая. Лишь запахи свежего хлеба, куриного бульона и жареных овощей слегка смягчали атмосферу.

Дверь отворилась. Вошёл Ллойд. Без громких шагов, без привычного резкого движения — он просто появился. Его строгая форма сидела идеально, волосы были убраны назад, а в его взгляде — ни капли напряжения. Только та сдержанная внимательность, что делала его таким надёжным.

Агнесс невольно опустила глаза, чтобы скрыть лёгкий румянец. Вспомнилась ночь — их разговор сквозь дверь, его голос, который впервые звучал так мягко.

— Госпожа, — произнёс он с коротким поклоном.

— Агнесс, — напомнила она тихо, но твёрдо.

Он кивнул, будто принимая этот выбор окончательно.

— Агнесс, — повторил он чуть теплее.

Он занял место сбоку от двери, не садясь, но оставаясь поблизости. Девушка нервно заиграла ложкой, глядя в тарелку.

— Ты не обязан стоять, — сказала она, не поднимая глаз. — Это выглядит… странно.

— Мне привычно, — ответил он спокойно. — Я охраняю вас.

Она вздохнула, чуть отодвинула тарелку.

— Ты говоришь, будто я ценная реликвия.

— Не реликвия, — отозвался он после паузы. — Человек.

Эти слова эхом отозвались в её голове. Она медленно подняла взгляд — их глаза встретились. Ллойд смотрел на неё глазами цвета шоколадного циркона, серьёзно, но без осуждения. И от этого взгляда ей захотелось спрятать лицо в ладонях.

— Почему ты говоришь такие вещи? — тихо спросила она.

— Потому что это правда, — сказал он просто.

Она провела пальцами по краю бокала.

— Ты даже не знаешь меня. Ты знаешь только то, что обо мне говорят. Что я испорченная девочка, что я…

— Я слышал многое, — перебил он мягко. — Но слухи не всегда говорят о человеке. Иногда они лишь о тех, кто его судит.

Агнесс замерла, вглядываясь в его лицо. Он не отвёл взгляда.

— Ты странный, Ллойд, — сказала она наконец с едва заметной улыбкой.

— Я военный, — ответил он, но уголки его губ тоже дрогнули. — У нас свой взгляд на жизнь.

Она усмехнулась, впервые за день искренне. Потом отодвинула стул.

— Сядь. Хоть на минуту. Пожалуйста.

Он не сразу ответил. Но потом сделал несколько шагов и опустился на край стула напротив, словно нарушая неписаный закон. В комнате стало тише, будто стены слушали их.

— Ты ведь не просто охраняешь меня, правда? — спросила она.

Он медленно покачал головой.

— Я охраняю не тело, Агнесс. А то, что внутри вас ещё не угасло.

Она сжала руки в замок и прикусила губу. Сердце стучало быстро, почти болезненно.

— А если оно всё-таки угаснет? — выдохнула она.

— Тогда я разожгу огонь заново, — ответил он без колебаний.

Эти слова пронзили её сильнее любых признаний. Агнесс откинулась на спинку стула и прикрыла глаза, чувствуя странное тепло в груди. Ллойд сидел напротив, неподвижный, спокойный, но в его взгляде теперь было что-то новое — уважение, смешанное с тихой решимостью.

И вдруг ей показалось, что этот огромный дом с его длинными коридорами, охраной и закрытыми дверями перестал быть тюрьмой.

— Ты такой дурак, Ллойд.

Впервые ей захотелось искренне улыбнуться.

Лоренц сидел за массивным письменным столом в своём кабинете и старался абстрагироваться от полуночной беседы с Офелией, что увлекла его настолько, что они оба легли спать только под утро. Свет от керосиновой лампы колыхался от лёгкого сквозняка, отбрасывая длинные тени по резным панелям стен. Перед ним лежал свежий лист дорогой бумаги с тиснённым гербом, рядом — чернильница из тёмного стекла и перо с серебряным пером, которым он теперь медленно выводил ровные, строгие строки.

«Господин Генри Кок,

Вы знаете, что ценю вашу учёность и талант. Однако события последнего бала не могли остаться без внимания.

По всем правилам мне следовало бы уведомить руководство вашего учебного заведения о вашем участии в этом инциденте, однако я не стану этого делать.

Но я требую от вас обещания: впредь вы не будете участвовать в авантюрах юной Агнесс, особенно тех, что связаны с применением опасных веществ.

Это не обсуждается. Ваш ум слишком ценен для того, чтобы губить его подобными экспериментами.

Граф Лоренц Винтерхальтер.»

Он перечитал письмо, поставил аккуратную подпись и запечатал конверт сургучом, впечатав в него свой герб. На мгновение задержал ладонь на бумаге, будто передавая в ней всю строгость и всю скрытую заботу.

Он позвонил в серебряный колокольчик, и вскоре в дверях кабинета появился дворецкий, высокий, седовласый мужчина с безупречно выправленной осанкой.

— Передайте это письмо господину Коку лично в руки, — коротко распорядился Лоренц, протягивая конверт. — Без задержек.

— Разумеется, господин, — почтительно ответил дворецкий и склонил голову, словно подтверждая, что распоряжение будет исполнено безукоризненно.

Лоренц накинул плащ. Коридоры особняка казались особенно тихими: дом ещё не проснулся после вчерашнего бала, словно стены и картины тоже пытались пережить тревожную ночь.

На первом этаже, у подножия лестницы, он встретил Николаса. Отец стоял у массивного окна, застыв в лучах утреннего солнца, что пробивались сквозь тяжёлые шторы. Его руки были сложены за спиной, а суровое лицо выражало спокойствие человека, привыкшего принимать и худшие вести.

— Лоренц, — проговорил он низким голосом, едва заметив сына. — Ты едешь в участок?

— Да. Дам показания и постараюсь замять то, что можно замять, — коротко ответил Лоренц, поправляя перчатки. — Всё ли в порядке?

— Вполне, — Николас посмотрел на него долгим внимательным взглядом. — Хочешь, поеду с тобой?

— Не стоит. Всё под контролем.

Отец подошёл ближе, положив руку на плечо сына. В этом простом жесте было больше поддержки, чем в тысяче слов.

— Ты сделал всё правильно, — тихо произнёс он. — И в этот раз тоже сделаешь. Мы — Винтерхальтеры. Мы всегда защищаем своих.

Лоренц сдержанно кивнул, принимая и поддержку, и груз ответственности, который она означала.

Через несколько минут его автомобиль выехал из ворот дома. В салоне царила сосредоточенная тишина. Офелия сидела рядом, задумчивая, с пальцами, нервно сцепленными в замок.

— Я отвезу тебя к клубу, — сказал Лоренц, не отрывая взгляда от дороги. — Твоё присутствие в участке не понадобится. Доверяй мне, я разберусь.

Она хотела возразить, но по выражению его лица поняла, что это решение окончательное. Машина мягко затормозила у входа в знакомое здание, и Офелия вышла, бросив на него короткий взгляд благодарности и беспокойства.

Уже спустя несколько минут Лоренц вошёл в прохладный холл полицейского участка. Гулкие коридоры пахли чернилами и табаком. Он отвечал на вопросы следователя чётко и спокойно, не упоминая имени Агнесс. Каждое его слово было выверено, словно он заранее знал, где может скрываться опасный крючок. Так и должно было быть: защищая Агнесс, он не позволял себе лишней эмоции.

Подписав протокол, Лоренц вышел из допросной, ощущая лёгкую усталость, но и странное удовлетворение — он сделал ровно то, что должен был.

Мы с Лоренцем проговорили полночи, пока он не начал клевать носом, засыпая на середине собственных фраз. Я проводила его в спальню, помогла устроиться, а потом тихо вернулась в отведённую мне комнату.

Под утро, когда первые лучи солнца лишь робко коснулись горизонта, я уже была на пути в клуб. Платье осталось в поместье Лоренца — я предпочла мужскую одежду, чтобы слиться с сонным городом и не привлекать ненужного внимания.

Главная гостиная встретила меня тишиной, нарушаемой лишь еле слышным потрескиванием углей в камине. Жизель сидела в кресле спиной ко мне, закинув ногу на ногу, и неторопливо тянула дым из длинного мундштука. На ней была изумрудная шёлковая накидка, расшитая перьями по рукавам и подолу; перья мягко дрожали при каждом её движении, словно живые. Цвет ткани идеально подчеркивал холодную зелень её глаз, превращая их в драгоценные камни, пронзающие взглядом насквозь. В распущенных светлых волосах и полном отсутствии макияжа читалось одно: она ночевала здесь, в клубе, а не в особняке через пару кварталов или во дворце, где ей полагалось быть по статусу супруги регента.

В памяти всплыла вчерашняя фраза гвардейца о том, что Маркс нездоров. Возможно, он, как и многие другие, сейчас в больнице. А Жизель… Жизель сидела здесь, в полутёмной комнате, укутанная в шёлк и дым. И впервые в её позе, всегда безупречно уверенной, я уловила что-то похожее на тревогу.

Я попыталась проскользнуть мимо тихо, как тень. Но любая попытка обмануть Жизель была обречена. Она замечала малейшее движение воздуха, каждый взгляд за спиной. Я поняла свою ошибку лишь тогда, когда услышала её низкий голос с хрипотцой:

— Состояние Ольгарда стабильное, — сказала она, выпуская тонкую струйку дыма и глядя бдуто вникуда перед собой. — Сегодня-завтра его должны отпустить.

Я замерла в тени тяжёлых гардин, надеясь, что она говорит сама с собой. Но через миг её взгляд резким движением упал на меня. Я вздрогнула, забыв, как дышать.

— Я надеюсь, у тебя есть объяснение всему, что произошло?

Я сделала шаг вперёд, ступив на красный ковёр, чей мягкий ворс заглушил звук сапог. Подхваченная этим взглядом, я опустилась в кресло напротив.

— Нет, — честно соврала я.

Рассказывать о затее Агнесс, о Генри, о клубке странностей, в который мы все вляпались, казалось бессмысленным. Я сама не понимала, что произошло на самом деле.

Женщина своим хищным прищуром осмотрела меня с ног до головы, словно выискивая малейший признак лжи. Поняв, что от меня она ничего не узнает, Жизель переключилась на другую тему:

— Вчера Никс потеряла своего спутника, — пристальный взгляд отнимал у меня воздух. Я держала дыхание, боясь выдать хоть малейшую эмоцию.

— А кто был её спутником? — изобразив непонимание, я закинула ногу на ногу приняла расслабленную позу. Хотя все сейчас во мне было напряженно до предела.

— Не придуривайся! — рявкнула Жизель. Сбросив пепел в пепельницу, она чуть наклонилась в мою сторону. — Ты думала, я не узнаю, что вы оба покинули бал в его самый разгар? Я просила тебя держаться от него подальше!

Страх сковал меня полностью. Я не могла пошевелиться, хотя всё нутро рвалось подняться и возразить: какого черта она решила, что может решать, с кем мне видеться, а с кем — нет? Невероятное ощущение бессилия заставило меня притулиться к дивану, словно к укрытию от этой всепоглощающей власти.

Жизель сидела напротив, и в её взгляде читалась твёрдость и непоколебимость. Она хотела меня контролировать, но я уже не собиралась позволять ей навязывать свою волю. Её власть не распространялась дальше моего собственного решения.

Я сжала кулаки до появления характерных белых линий на ладонях. Всё, что я чувствовала, — ярость и гнев. Гнев на то, что она посмела влезть в мою личную жизнь. Гнев на себя за то, что позволила ситуации развиться так далеко.

Я не могла назвать себя стальной — чаще соглашалась на компромиссы, избегала конфликтов. Но сейчас это была исключительная ситуация. Я не могла позволить Жизель диктовать условия моей жизни. Зачем? Чтобы оберегать меня от возможной боли? Или просто чтобы наблюдать, как я корчусь от её контроля?

Я подняла глаза и встретилась с её взглядом. На лице Жизель играла улыбка победителя. Она, очевидно, считала себя владычицей моей жизни. Но она ошибалась. Внутри меня что-то взбунтовалось, и я была готова защищать свои интересы до конца.

— Я не понимаю, Жизель… — прошептала я, стараясь разглядеть узоры на ковре, чтобы собраться с мыслями.

— Что? Говори внятней, Офелия. Ненавижу, когда ты мямлишь.

— Я не понимаю, что я тебе сделала? — глаза мои сверкали от накопленной злости, которую я берегла, пока не узнаю всего. — Из-за тебя я лишилась матери! Из-за тебя мне приходится выживать, а не жить! А теперь ты внезапно решила, что можешь решать что-то за меня?

Я взмыла с дивана, возвышаясь над Жизель. В моих ноздрях пульсировала лютая ненависть, чёрной пеленой закутывавшая разум. Сердце билось с яростью, а мысли — словно острые гвозди — пронзали каждую клеточку моего существа. Мысли кружились вихрем, как огромные мыльные пузыри, готовые лопнуть в любой момент. Вся энергия, весь жар страсти сосредоточились в моих глазах, которые жгли Жизель словно раскалённая лава. Решимость во мне была непоколебима.

— Ты всё это время знала, кто мой отец! — голос дрожал от боли и гнева. — Всё это время ты… издевалась надо мной? Тебя забавляло, как я барахтаюсь в этой куче мусора, только потому что твой муж не смог удержать хер в штанах? Бросила бы меня подыхать, как мою мать… Почему не бросила меня там же, в трущобах?!

Наконец-то смело и без зазрения совести я вылила все свои горечи, что копила на протяжении многих лет, в лицо своей безжалостной…

Кому?

Взгляд мой горел адским пламенем, а слова слетали с языка без остановки, как выпущенные из-под высокого давления пар.

Жизель смотрела на меня смешанным взглядом сострадания и вины. Шрамы прошлого снова превратились в открытые раны, ибо даже она не могла оправдать свои поступки. Она опустила мундштук на кофейный столик, чувствуя стыд к обвинению, которое обрушилось на нее моими словами.

— Я была молода… — попыталась оправдаться она.

— Молода? Молода для чего? Для убийства? Для мести? — крик сорвался с моих губ. — Ты лишила меня матери! Самого дорогого человека на свете! И ради чего? Надеюсь, ты довольна собой!

— Офелия, сядь! — Жизель ударила кулаком по столу, прерывая поток моих слов.

Слезы текли из моих глаз ручьём, словно долгий поток печали, не имеющий конца. Но в то же время, несмотря на всю боль, я ощущала странное отстранение, как будто наблюдала за собой со стороны. Словно я отпустила всё, что копилось внутри, сняла узду со своих эмоций. И это ощущение — столь болезненное, но и освобождающее — казалось мне одновременно разумным и правильным.

— Я была молода, — тихо повторила Жизель, женщина, ставшая источником моей растущей ненависти. — Я вышла замуж за Ольгарда совсем юной, по договорённости наших отцов. Этот брак меня не интересовал ровно до того момента, пока я не родила ребёнка.

Я замерла.

— Я находилась на родине, в королевстве Хайвен, когда приняла решение: ребёнку нужен отец. Оставив дитя на воспитание лучшим педагогам, я спустя год вернулась в Ренарн и увидела, как Ольгард крутится вокруг своей секретарши, этой… Ровены, — имя моей матери Жизель произнесла с брезгливым оттенком, словно выбрасывая вонючую тряпку. Я оскалилась, но женщина не остановилась. — Меня захлестнула злость и невообразимое чувство ревности. И имела ли я на это право? — в её голосе звучала одновременно горечь и отчётливая тень вины.

Жизель, с изящностью и элегантностью, потянулась к роскошному портсигару, из которого без труда извлекла одну из своих любимых сигарет. Губами она ловко захватила тонкий цилиндр, не пользуясь никакими вспомогательными средствами. Затем, виртуозно направив зажигалку к концу сигареты, она коснулась колесика, и легкий щелчок пронесся по воздуху. Внезапная вспышка озарила ее лицо и создала облако искр, магических и в то же время загадочных. И тут же, под жарким пламенем, начал распространяться искренний аромат табака, сладковатый и терпкий, таинственный и привлекательный. Жизель наслаждалась мгновением, окутанная этим ароматом, который словно манил ее в мир собственных размышлений и воспоминаний.

— Прикрываясь именем Ольгарда, я подкидывала ей сложные, почти что нерешаемые задания, задерживала допоздна, измывалась над ней всеми доступными способами, но ее ответственность и сила воли была, казалось, безграничной. Затем, я начала замечать, что она чаще стала покидать свое рабочее место и задерживаться в туалете. Ловя между Ольгардом и Ровеной недвусмысленные взгляды, я сложила два плюс два и уволила ее, а также сделала все возможное, чтобы в Верхнем городе она не смогла устроиться на работу, чтобы, не дай Род, попасться на глаза моему супругу.

Громкое биение моего сердца были словно удары барабана, сотрясающие всё вокруг. Однако, я ощущала, что оно сражается слишком усердно, словно пытаясь выбиться из груди и освободиться от клиньев перемен. Это было практически невозможно, однако оно неустанно продолжало свою схватку с самим собой. То тихо, словно шепотом на ухо настойчиво напоминая о своем существовании, то громко, словно бушующий шторм, который терзает все мои мысли и эмоции. Эта неотступная атака создавала внутри меня жуткую смесь тревоги и возбуждения. Я чувствовала, что сердце может остановиться в любой момент, когда еле слышно произнесла:

— Ольгард любил мою мать….

Жизель виновато смотрела на меня, на то, как осознание обволакивает меня, переворачивая мой мир с ног на голову. Моя жизнь была спокойной и предсказуемой до того момента, пока она не вошла в нее, как тихий вихрь, разрушающий все, что оказывалось на его пути.

— Я убедила Ольгарда, что Ровена была вынуждена уехать из империи, — Жизель потушила докуренную сигарету в пепельницу и тут же зажгла следующую. — Долгое время он ее искал, ему и в голову не могло прийти, что на самом деле она в пределах страны, поэтому вскоре сдался. Ровена решила, что все ее проблемы — дело рук Ольгарда, и вычеркнула его из своей жизни, стараясь доказать самой себе, что она справиться со всем сама и в Трущобах, где оказалась, потому что тех денег, которые она начала зарабатывать в Нижнем городе, не хватало на нормальное проживание, — женщина задумчиво посмотрела куда-то в сторону и тяжело вздохнула. Я ликовала, но недолго. Однажды я посетила своего ребенка, оставленного деду, и мое сердце сжалось. Я сразу подумала: «А как там Ровена? Как ее малыш? Как я могла поступить так с ней?». Когда я вернулась, я сразу же разузнала, где она живет, и направилась туда. Находиться в районе, где она снимала комнату, было весьма… брезгливо. Оказавшись у нее на пороге, я предложила ей финансовую поддержку, но она отказалась. Она была вежлива и безгранично добра, и не держала зла на жену мужчины, который «поступил с ней таким отвратительнейшим образом». Мир не заслуживал такую женщину.

Я заметила слезу, скатившуюся по её щеке. Сердце сжалось. Что это было? Горечь утраты? Раскаяние, слишком позднее, чтобы исправить ошибки? Или радость от воспоминания о давно потерянном друге? Я не знала и не имела возможности заглянуть в её душу.

— В тот вечер мы говорили до утра, — продолжила Жизель, голос дрожал, но слова текли ровно. — Я пыталась объяснить Ровене нашу с Ольгардом ситуацию: что это лишь фиктивный брак и он может делать, что хочет. Истину я не могла сказать — иначе она бы не приняла мою помощь…

— Сколько в тебе лицемерия, — сквозь зубы процедила я, прерывая её монолог. — Даже здесь, ты решила защитить себя, дать себе возможность искупить вину перед моей матерью, вместо того чтобы просто гнить от мысли о том, что всё, что у меня есть — или чего у меня нет — твоя заслуга.

Жизель с достоинством выслушала меня, а затем продолжила:

— Когда я впервые увидела тебя… — её взгляд стал мягким, почти материнским. — Ты была так похожа на беззащитного маленького зайчика. Ты всегда цеплялась за мамину ногу, боясь незнакомцев, а когда привыкла ко мне, расправляла ручки и бежала мне навстречу. Мое сердце обливалось кровью, осознавая, чего я тебя лишила…

«Любящих родителей», — подумалось мне.

— Много раз я предлагала Ровене работать у себя в клубе, в качестве моей помощницы, — продолжала Жизель, — но она решила, что больше никогда не ступит в Верхний город. Она не хотела, чтобы её дочь стала свидетелем разврата, поджидающего там на каждом шагу. Поэтому, в тайне от неё, я делала всё, что могла: оплачивала её комнату и оставляла щедрые чаевые там, где она трудилась.

Оплачивала комнату? Поэтому эта Дюплентан всегда требовала с меня денег за несколько месяцев вперед? Думала, что у меня много денег?

Свет солнечных лучей начал проникать сквозь щели закрытых гардин в гостиную, создавая игру света и тени на мебели и наполняя комнату живостью. В тишине, которая задержала весь мир, словно время остановилось, слышалось только глухое шуршание шифоньеров и далекий шепот ветра за окном. По мере того, как солнечные лучи становились все ярче, они обнаружили скрытые недостатки в комнате, маленькие пылинки, легко проплывавшие в воздухе, словно невидимые феи. Но Жизель не обращала на них внимания, она была полностью сосредоточена на самой глубинной части своего существа, где таяли все ее секреты и темные мечты.

— Инцидент после ночной смены с Ровеной стал для меня ударом, — произнесла она тихо. — Болезненным. Мы обе надеялись, что всё обойдётся, что всё будет хорошо, но, когда её тело стало покрываться ужасной сыпью, мы поняли, что это конец…

Слёзы текли у меня по щекам, обжигая руки. В них содержались тайны прошлого, способные нарушить и самое тихое спокойствие. Мои мучения могли бы стать проклятием на всю жизнь, но перед суровой реальностью случившегося они казались ничтожными.

Жизель встала и медленно подошла к барной стойке, за которой каждый вечер трудились усердные девушки в лёгком нижнем белье. С тихим шелестом шелка она достала с полки чистые, безупречные стаканы и аккуратно разлила янтарную жидкость, заполняя их почти до краёв. В глубине её глаз отражалась невыразимая боль, смешанные эмоции, которые невозможно было скрыть никаким движением. Руки дрожали, словно тело находилось на грани срыва, и это ощущалось так же остро, как внутреннее напряжение, что охватывало меня.

— Пока Ровена была в сознании, я предлагала ей лучших врачей Верхнего города, — её голос дрожал, но она старалась держаться, — но её слепая гордость мешала понять, что она лишает своего единственного ребёнка матери. Когда же она начала периодически бредить от высокой температуры, я поняла, что ждать больше бессмысленно, и перевезла её в верхнюю больницу.

Женщина закусила губу, пытаясь сдержать новые слёзы, прятались за дрожащим голосом.

— Она знала… — сорвался лёгкий истерический смешок, и она залпом осушила плотный гранёный стакан. — Она знала…

Жизель подняла глаза, полные слёз, на меня, а я жадно ловила каждое её слово.

— Она знала, что это была ты… — завершила я её мысль.

— Она сказала, что не держит зла на меня… — Жизель снова села напротив. Её покрасневшее лицо добавляло лет, словно годы, которые она держала это в себе, обрушились разом. — Сказала, что быть матерью тяжело… и просила позаботиться о тебе.

Мы сидели молча, слёзы текли по щекам, смешиваясь с горечью и облегчением. В её глазах отражалась усталость и, вместе с тем, странное чувство освобождения. Она будто сняла с плеч тяжесть, которая давно стала частью её жизни. Я наблюдала за ней с уважением и состраданием, понимая, как трудно было нести это бремя.

Молчание заполнило комнату, но напряжение в воздухе говорило об одном: это был момент особого значения — начало её исцеления. Вместе с этим процессом она проживала срыв эмоций, смешанных внутри, и я была благодарна, что могла быть рядом, чтобы поддержать её, несмотря на то, что сама разрывалась от происходящего.

Так много раз я видела её смеющейся, полной энергии, даже высокомерной — такой, будто весь мир ей покорился. Она входила в комнату, и воздух сжимался, как перед грозой. Её взгляд был холодным и точным, как скальпель, а голос — тихим приговором. Но сегодня она была другой. Податливой. Уязвимой. Грустной, разбитой, но в то же время — странно освобождённой. Узнавать её в таком состоянии было почти невозможно. Это была не та Жизель, что командовала, манипулировала, держала всё под контролем. Это была женщина, которая впервые позволила себе упасть — и не умереть от этого.

Никогда прежде я не видела ее такой слабой, но ее слабость была прекрасной и искренней — символом новой главы ее жизни, начинающейся сегодня. С каждой слезой, она оставляла позади все свои страхи, все свои раны, все, что таилось внутри нее.

Пока мы сидели и плакали, я понимала, что это не конец, а начало чего-то нового. Жизель выбрала путь саморазвития и исцеления, и я не сомневалась, что она сделает все, чтобы пройти этот путь до конца. Мы смотрели друг на друга, видя в глазах надежду и согласие на будущее, которое наступило именно в этот момент, когда она решила открыться и поделиться своими страхами и болями. Мы точно знали, что эти слезы — не слезы слабости, а слезы преображения и восстановления.

Клуб начал просыпаться. По второму этажу начались хлопанья дверьми и скрипы паркета от ходьбы девочек.

Я смотрела на Жизель не открывая взгляда, осознавая, как сильно изменился мой мир за какие-то пару часов. Вытерев слезы тыльной стороной ладони, я сжимала челюсть, дабы не дать новому потоку слез найти выход. Затем, внезапно для самой себя вспрыгнув с дивана, который был моим убежищем, я ринулась в свою комнату, схватив на лету бутылку виски, стоявшую на барной стойке. Девушки разлетались в разные стороны, словно я была неукротимым паровозом, готовым сокрушить все на своем пути.

В гостиной раздался очередной щелчок газовой зажигалки.

Я захлопнула дверь так резко, что стекло в витражной раме дрогнуло, а пыль, спавшаяся за день на комоде, взметнулась в воздух, словно серебряная дымка. Бросилась на кровать — неуклюже, с размаху, будто падая с обрыва. В руках дрожала бутылка виски, и я машинально сжала её сильнее, чтобы не разлить янтарную жидкость на бархатное покрывало. Капля всё же скатилась по горлышку, упала на палец — холодная, как поцелуй призрака.

Пустота накатила неожиданно. Не просто усталость, не грусть, а именно пустота, как будто меня вынули из собственного тела и бросили в чужой, пустой дом. Руки тряслись. Я стиснула челюсти, стараясь не дышать слишком громко, не дать слезам пролиться. Не из-за боли — из-за макияжа. Пудра, румяна, чёрная тушь — всё это было частью брони. А слёзы размоют маску, и тогда я останусь голой.

Но кровать… о, эта кровать. Шёлковые простыни, прохладные, как вода в роднике, обвились вокруг бёдер. Я провалилась в неё, как в болото, и не сопротивлялась. Мягкость проникала в кости, выдавливая из них напряжение. Я лежала, смотрела в потолок, где тускло мерцал осколок солнца, отражённый в зеркале над туалетным столиком.

Виски в бутылке переливался, как живой. Я медленно поворачивала её в пальцах, и свет играл на стекле — золотые блики скользили по стене, словно пальцы невидимого пианино. Я смотрела в эту прозрачную глубину, будто в хрустальный шар. Может, там, среди пузырьков и теней, спрятан ответ? Но нет. Единственной загадкой была я сама.

Мысли кружились, как листья в бурю. Не давали покоя. Не давали дышать. Сердце стучало в висках — гулко, как куранты в пустом соборе. Я не могла уснуть. Не хотела. Сон — это предательство. Он уносит в забвение, а я должна помнить. Должна чувствовать.

Голоса. Чьи-то голоса. Не из прошлого — они были здесь. В комнате. Шептали из угла, смеялись за спиной, звали по имени. Эхо, отражённое от панелей, обитых тёмным бархатом. Я не знала, что мешает уснуть — боль, которая сжимала грудь, как тиски, потерянная надежда, утекающая сквозь пальцы, или это чёрное опустошение внутри, будто кто-то вырезал у меня всё, что было живым.

Всё смешалось. Всё горело.

Глоток.

Жгучая волна прокатилась по горлу, обожгла желудок. И на миг — ясность. Как будто в голове разогнали туман. Я погрузилась глубже — в воспоминания, в образы, в слова, которые никогда не говорила вслух. Всё перемешалось: лица, голоса, прикосновения, ложь. Хаос. Царство безумия, где я — единственная жертва и палач одновременно.

Я чувствовала себя уязвимой. Как ребёнок, заблудившийся в лесу. Сердце трещало — не метафорически, а физически. Каждый удар — как удар ножа. А разум… разум стал лабиринтом. Тёмным, запутанным. Я шла по нему, касаясь стен, но выхода не было. Только зеркала. И во всех — я. Разная. Искажённая. Незнакомая.

Ещё глоток.

Я прижала ладони к груди — будто могла удержать то, что рвётся наружу. Уберечь себя. Сохранить. Я боялась — не смерти, не одиночества. Я боялась, что если поддамся этому шторму, то больше не найду себя. Не узнаю. Что останусь лишь тенью, блуждающей по чужим сценам.

А была ли я когда-нибудь собой?

Кто я? Откуда? Что мной движет — месть, боль, жажда признания? Всё, что у меня есть, — чужой путь. Чужая вина. Чужая ревность. Чужая злоба. Я — результат. Не причина.

Но хоть один персонаж стал понятнее. Род. О, Род… Как бы всё было проще, если бы Жизель сказала правду сразу. Если бы не играла в эти игры. Не лгала. Не манипулировала.

Да кого я обманываю? Всё было бы так же. Просто случилось бы немного раньше.

Есть ли смысл благодарить Жизель за то, что я не стала матерью? Что не повторила её судьбу — не утонула в бреду, не сгорела в тоске? Моя одержимость быть сильной, независимой, самодостаточной… Она привела меня в этот клуб. Прямо к ней. К её двери. К её правилам.

И я вдруг истерически засмеялась. Смех вырвался сам — резкий, беззвучный, как кашель. Я прижала ладонь ко рту, будто пытаясь удержать его внутри.

— Я бы в любом случае стала эскортницей, — прошептала я в подушку. — Потому что я… ничего не умею.

И в этом признании — освобождение.

Я не могу выиграть эту битву. Не с ней. Не с ним. Не с прошлым. Но, может, я могу перестать сражаться. Может, я могу просто… принять. Принять боль. Ошибки. Потери. Принять, что я — не герой. Не спасительница. Не жертва. Я — просто женщина, которая пытается идти дальше.

Глубокий вдох. Воздух пах лавандой — остатки духов на подушке. Я закрыла глаза. Пальцы разжали бутылку. Она скатилась на прикроватный столик, оставив на дереве влажный след, как слеза.

Быть может, ответы придут во сне. В другом мире. В ином измерении сознания. Где нет лжи. Где нет масок.

Я позволила себе расслабиться. Позволила телу провалиться в мягкость. Позволила мыслям уйти. И, наконец, я погрузилась в сон — тяжёлый, тёплый, как плащ, наброшенный сверху. Сны взяли меня за руку и повели в неизвестность.

Сон продлился до самого вечера. Я проснулась не от будильника, а от тупой, настырной боли в висках — будто кто-то вогнал в череп два гвоздя и теперь медленно вращал их. Глаза горели, сухие и тяжёлые. Я прижала пальцы к переносице, будто могла вдавить глазные яблоки обратно в череп — в надежде, что станет легче.

Но не стало.

Я свесила ноги с кровати. Холодный паркет обжёг ступни. И только тогда поняла: я всё ещё в одежде Лоренца. В его рубашке, его жилете, его штанах, натянутых на моё тело в спешке, как на вешалку. Волосы — спутаны, лицо — маска из потёкшей туши и румян. Я выглядела как бродяга из Нижнего города. И пахла так же — потом, дымом, виски и чем-то металлическим… страхом, наверное.

Я скривилась. Не от запаха. От себя.

Пальцы непроизвольно коснулись глаз, и я терла их, не беспокоясь о макияже, который давно превратился в чёрные разводы, напоминающие следы пожара. Потом начала снимать с себя эту чужую кожу. Пуговица за пуговицей. Каждый предмет одежды падал на пол, оставляя за мной дорожку в ванну. Скорее от усталости, чем от лени. Может даже от отвращения. Или необходимости очиститься.

В ванной комнате всё было на своих местах: зеркало в позолоченной раме, краны с латунными ручками в виде голов драконов, ванна из чугуна, выкрашенная в белое, но уже потрескавшаяся у краёв. Я повернула ручку — вода пошла сначала холодной, потом медленно, как будто неохотно, согревалась. Шум струи наполнял комнату — ритмичный, убаюкивающий. Он заглушал голоса в голове. Заменял их чем-то простым. Чем-то настоящим.

Я стояла и смотрела, как пар начинает подниматься, как вода растёт, как свет от газовой лампы дрожит на её поверхности. На столике у ширмы — баночки с фарфоровыми крышками, склянки с янтарными жидкостями. Я выбрала три: лаванду, чтобы успокоить нервы, сандал, чтобы выгнать с тела запах одежды Лоренца, и цитрус — чтобы не уснуть снова, не провалиться.

Капли упали в воду. Пена забурлила, как шампанское. Запах разлился по комнате — тёплый, сухой, почти монашеский. Я стояла обнажённая, и впервые за день почувствовала, что дышу.

Осторожно опустилась в ванну. Сначала ступни — и жар обжёг, как пощечина. Потом — всё тело. Я ахнула, сжала зубы, но не вышла. Я осталась. Позволила огню впитаться в кожу, в мышцы, в кости. Вода поднялась до подбородка. Я откинулась, закрыла глаза.

И в этот момент — расслабление. Не физическое. Душевное.

Мысли, что ещё утром рвали меня на части, теперь тускнели, как свечи на ветру. Они не исчезали — просто теряли остроту. Превращались в тени на стене. Шум воды — лёгкое, нежное мурлыканье — стал моей музыкой. Я слушала его, как слушают колыбельную.

Я чувствовала, как напряжение сходит с плеч, как будто кто-то снимает с меня панцирь, слой за слоем. Усталость — да, она осталась, но теперь она была честной. Не отравленной страхом. Не искажённой болью.

Это был мой ритуал. Моя крепость. В этом месте, где каждый уголок пропитан ложью, ванна была единственным местом, где я могла быть собой. Где могла не притворяться. Где могла просто быть.

Я провела здесь час. Может, два. Время теряло значение. За стенами — жизнь. Клуб просыпался. Где-то внизу зазвучала музыка — скрипка, фортепиано, бас. Голоса. Смех. Стоны. Раньше они резали слух. Заставляли сжиматься внутри. А теперь… теперь они вызывали лишь усмешку. Лёгкую. Горьковатую.

Сон, который унёс меня на весь световой день, действительно дал передышку. Я проснулась не сильнее, но — мягче. Я могла думать о Жизель без дрожи в руках. Перебирать её слова, как бусы на нитке. Каждое — на своём месте. Каждое — с новым смыслом.

Я вспоминала. Прокручивала. Анализировала. Но уже не чувствовала, как сердце сжимается в тисках. Боль была, но она больше не управляла мной.

— Ребёнка… — прошептала я, пальцем рисуя круг по поверхности воды. Пена, ещё густая, поддалась, и пузыри закружились, как маленькие планеты. — Она сказала… что оставила ребёнка. В другой стране. На попечение деда.

Пузыри лопнули. Остались лишь тонкие разводы — как следы слёз на зеркале.

— Вернулась через год после его рождения… — я откинула голову на холодный край ванны, закрыла глаза. — Значит, он… примерно моего возраста. Чуть старше. — Уголки губ дрогнули. — Интересно… а как он выглядит?

Я улыбнулась. Впервые за долгое время — не горько. Не насмешливо. Просто… улыбнулась. Как будто представила его — мальчишку с глазами Жизель, с её упрямым подбородком. И странно, что в этом воображении не было боли. Только странная, тёплая тоска.

Когда вода остыла, а кожа на пальцах сморщилась, как у старухи, я наконец выбралась. Тело дрожало от резкого перехода из тепла в прохладу. Я потянулась к большому банному полотенцу — белому, с вышитым кружевом по краю, — висевшему на ширме из тёмного дерева. Обернулась, плотно зафиксировав его над грудью. Волосы — тяжёлые, мокрые — повисли волной, и капли стекали по плечам, оставляя на паркете тёмные пятна, как следы шагов.

Сидя на краю ванны, я глубоко выдохнула. Воздух был густым от пара, пропитан лавандой и сандалом. Он ложился на лёгкие, как одеяло. Я закрыла глаза. И в этот миг поняла: иногда тишина — это и есть сила. Не крик. Не месть. Не бегство. А вот это — ванна, полотенце, запах, одиночество, которое не давит, а обнимает.

В городе, где каждый день, как битва, такие моменты — как передышка перед прыжком в пропасть.

По пути обратно в комнату я собирала свои вещи, чтобы отнести их в прачечную, но когда я вошла в спальню, я остановилась возле кровати.

Моим глазам предстал интересный вид: возле моего туалетного столика стоял мужчина.

Его взгляд был прикован к флаконам, будто он разгадывал не ароматы, а чужие судьбы. Он скользил по стройным рядам хрустальных и фарфоровых сосудов — с маслами, кремами, духами в темноватых стеклах, — изучая их с такой сосредоточенностью, словно каждый пузырёк хранил ключ к запретному знанию.

Он был погружён настолько, что не услышал моих шагов. Не почувствовал присутствия.

Его смоляные волосы были небрежно взъерошены, будто он только что вышел из бури — или из чьих-то пальцев. С моего ракурса я увидела серьгу в левом ухе — капля лунного камня, мерцающая в полумраке, как отблеск звезды на воде.

Он был тенью, вырезанной из ночи: чёрная рубашка с подвернутыми рукавами; её строгий крой подчёркивал его широкие, будто натренированные плечи. Чёрные брюки, идеально выглаженные со стрелками, отдавая неким военным шлейфом. На одном запястье поблескивали дорогие часы на кожаном ремешке, на другом — тяжёлый серебряный браслет из крупных звеньев. Его длинные пальцы осторожно поставили флакон розового масла на место, и в этом бережном движении сквозила внимательность и скрытая власть.

Демонстративно прочистив горло, я дала понять, что больше не потерплю его молчаливого вторжения. Звук прозвучал резко — как щелчок кнута в тишине комнаты.

Наши глаза встретились — и в его взгляде не было ни испуга, ни вины. Только интерес. Острый. Личный. Как будто он ждал этого момента. Как будто знал, что я войду. Что увижу. Что заговорю.

— У тебя пять минут, — сказала я, скрестив руки на груди. Полотенце держалось крепко, но я чувствовала, как дрожит кожа под ним. — Объясни, зачем ты здесь или я закричу так, что тебя вышвырнут вон.

Делая вид, что моя фраза его ничуть не испугала, он наклонился и посмотрел на свое отражение в зеркало, поправил прядь у виска — будто ему важно было выглядеть безупречно даже сейчас, даже перед женщиной в полотенце, даже в чужой спальне. Его движения — точные, как у хирурга. Ни тени суеты. Ни тени страха.

Затем он перевел свой леденящий душу взгляд в мою сторону, от чего сердце пропустило удар и в этот момент комната перестала существовать.

Только он. Только я. Только воздух, густой от чего-то невысказанного.

Его взгляд не просто смотрел. Он забирал. Брал на себя каждую черту моего лица, каждый вздох, каждый сбой в ритме сердца. В его глазах — не просто тьма. Это была глубина, где тонули мысли. Где гасли слова. Где оставалось только ощущение — чистое, первобытное.

В его взгляде мелкала грусть. Та, что не плачет. Та, что носит в себе целый мир. И страх — не передо мной, а за меня. И что-то ещё… что я не могла назвать. Что-то, что тянуло меня к нему, как магнит. Не к телу. К пустоте внутри него. К той самой, что отвечала на мою.

Он был словно пленник в мире, недоступном для внешнего восприятия. И в этом плену было что-то пугающе прекрасное — как рана, которую не хочется заживлять.

Это была коллизия чувств — грусть, страх и притяжение, смешанные в одну неповторимую эмоцию. И я оказалась свидетелем этого искаженного прекрасного, что лишь еще больше разжигало мое любопытство и привлекало к себе.

— Джанум, — протянул он мягко, бархатисто, словно ласкал моё прозвище языком. Медленно расправил плечи, развернулся ко мне всем корпусом.

Чёрная рубашка была расстёгнута почти до середины груди, открывая бледную кожу и блеск многослойных цепочек с кулонами разной формы. Одну из них — со звёздами — я помнила ещё с бала. Сквозь лёгкую ткань рубашки угадывалась реакция тела на прохладу в комнате, и этот мимолётный штрих был почти неприличен в своей откровенности. Если бы не плотное полотенце, которое я удерживала на себе, думаю, он бы не преминул язвительно отметить это в обратную сторону.

— Я не нашёл тебя внизу, — его голос был глубоким, а шаги в мою сторону — медленными и хищными, будто отмеряли не расстояние, а время. Каждый — как удар метронома, заставлявший меня застыть, словно статую. Я ощутила запах его одеколона — прохладный, с нотками влажной хвои, мха, мускуса. — Сегодня должна быть твоя смена. У меня покер, а моей счастливой звезды нет.

Иден склонил голову набок, изобразив лёгкую грусть, обошёл меня сзади, и я почувствовала, как воздух смещается, будто он забирает его собой. Его пальцы — тёплые, с лёгкой шероховатостью от старых шрамов — бережно собрали мои мокрые волосы в одну тяжёлую прядь, подняли её, освобождая шею, плечи, линию позвоночника. Я закрыла глаза, погружаясь в этот момент полной зависимости от него.

Он медленно провёл ладонью вдоль позвоночника, и дыхание сбилось. В этот миг я почувствовала, как рушатся все возведённые мною барьеры. Его прикосновения были магией — коварной, пьянящей, от которой разум звенел тревожным колоколом, требуя бежать, пока не поздно. Но в нём было нечто, что я не могла назвать, словно утраченный сон, и это притягивало сильнее, чем страх.

Так я стояла на грани между тягой к этому неопределенному обещанию и пронзительным страхом, который клеветал на меня своим безжалостным криком. Его теплые касания ставили меня перед выбором: бежать или остаться? Вопрос горел в моей голове, словно пылающий факел, а я искала ответ в его касаниях, в этом магнетическом эфире, притягивающем и пугающем одновременно. Ведь, порой, самые опасные ситуации начинаются с самых прекрасных моментов.

Но я была готова рискнуть.

— Я собиралась спуститься минут через тридцать, — наконец произнесла я, делая шаг к туалетному столику и мягко высвобождая волосы из его рук.

Пока я отвлекалась на волосы, я утратила бдительность, чем воспользовался мужчина и ухватился за край моего полотенца. Возможно, он хотел моей смущенной реакции: что я начну прикрываться руками и визжать, как девчонка, прося выйти из моей комнаты. Но я принимала очередные правила его игры, проигнорировав факт своей обнаженности, и опустилась на мягкий пуф перед зеркалом.

Иден наблюдал за этим представлением с нескрываемым удовольствием. В зеркале я уловила вспышку его горящих глаз, в которых играли эмоции — от лёгкой игривости до едва заметной озабоченности. Он склонил голову, усмехнулся, и чёрные непослушные пряди упали на лицо, словно тёмный занавес, скрывающий тайны, которые я ещё не разгадала.

Я взяла щётку и принялась осторожно распутывать мокрые волосы, не дав им превратиться в спутанный хаос. Но Иден бесшумно подошёл ближе, и его пальцы мягко коснулись моих рук, вынимая щётку с таким бережным движением, будто я была стеклянной статуэткой. Его ладони провели по моим волосам, разделяя пряди, и я почувствовала тепло его дыхания на затылке. Он водил щёткой по всей длине медленно, с особой внимательностью, и каждое движение отзывалось в теле странной слабостью.

Я ненавидела, когда кто-то чужой трогал мои волосы. Но его прикосновения разжижали меня, делали мягкой и податливой, как глина в руках скульптора. Уязвимость проникала в каждую клеточку тела, и мне приходилось прикусывать губу, чтобы не выдать дрожи.

Мы молчали, но я слышала, как учащается его дыхание — не громко, не панически, а ритмично, как будто он считал удары сердца. Невозмутимо я потянулась к баночке с кремом — фарфоровой, с ручной росписью, в которой хранился лавандовый крем, приготовленный по старинному рецепту. Аккуратно вынула немного на кончики пальцев и начала наносить — сначала на лицо, медленно, по массажным линиям, потом — на шею, плавными, круговыми движениями.

Иден жадно следил за каждым моим движением. Его глаза — не отрывались ни на миг. Ни на долю секунды. Я осознанно поддразнивала его. Опустилась с шеи ниже — к ключицам, к груди, огибая округлые формы, не скрывая, не стыдясь. Каждое прикосновение, каждое приоткрытие тайны становилось изысканной игрой. Как вальс. Как дуэль. Как исповедь, которую никто не должен был слышать.

Я чувствовала его напряжение, как статическое электричество перед грозой. В воздухе витала неизречённая энергия — не страсть, не похоть, а тяга, глубокая, почти мистическая. Каждый его вздох — тише предыдущего — напоминал мне: я управляю этим моментом. Я веду, а он следует.

Исчезло время, внешний мир — осталась только я и его взгляд, пронзающий насквозь, будто сотканный из тьмы и жара. Я позволила себе раствориться в этом мгновении, утонуть в его внимании, от которого кожа покрывалась мурашками. Он не пытался скрыть свою жажду — наоборот, она струилась в каждом движении, придавая нашей игре особую остроту. Мы оба были на грани, и единственный вопрос, что звучал в моей голове: насколько далеко я готова зайти?

В его глазах отражалось то же поглощение моментом — мы находились в симбиозе, где слова теряли всякий смысл, а напускная страсть становилась языком тел. Волна желания медленно нарастала, окутывала нас, словно невидимый туман, делая каждое дыхание тяжёлым и осмысленным.

Закончив с моими волосами, он отложил щётку на стол — аккуратно, с уважением, будто возвращал святыню на алтарь. Потом нагнулся. Его гладкая щека коснулась моей, а мы оба встретились взглядами в зеркале.

— Я хочу украсть тебя этой ночью, — прошептал он так близко, что слова обжигали кожу.

— Боюсь, это будет стоить тебе денег, — самодовольно фыркнула я, глядя Идену прямо в глаза.

— С Жизель рассчитаюсь потом, — проурчал он мне на ухо, и в этом голосе — лёгкая хрипотца, как у кота, ласкающегося к руке. От его дыхания по коже пробежали мурашки. А набухшие соски выдали меня с головой. Я не скрывала. Не стыдилась. Пусть знает.

Я не могла остаться в стороне от этой смелой авантюры, что разворачивалась на моих глазах. Да, я понимала все риски, все возможные последствия, но страсть горела во мне таким пламенем, что я не могла удержаться от игры.

— И куда ты меня отведёшь? — спросила я с откровенным вызовом, прищурив глаза.

Мой взгляд выдал меня — я уже попалась в его сети.

— Жду тебя на балконе, где мы познакомились, — с лёгкой улыбкой ответил Иден.

Выпрямившись, он воспользовался последним моментом — наклонился и втянул запах моего тела: влажную кожу, лаванду, тепло ванны, каплю пота у виска. Затем быстрым шагом двинулся к двери, оставляя за собой шлейф интриги и лёгкий аромат своего одеколона.

Я вздрогнула от внезапного прилива адреналина и, глядя в зеркало на закрывающуюся дверь, ощутила, как в груди разливается томительное волнение.

Мысленно я наказала себе взять в привычку закрывать двери своей комнаты, поэтому, как только я осталась одна, мигом подскочила с места и щелкнула замком.

Сползая по двери, я опустилась на пол, зарылась пальцами в волосы — те самые, что он только что расчёсывал. Теперь я растрёпывала их снова. Намеренно. Как будто стирая его прикосновение. Или, может, наоборот — возвращая его. В голове роились мысли, как пчёлы в разбитом улье: идеи, страхи, варианты исходов, картины позора, бегства. С одной стороны — я ничего не теряю. Я уже всё потеряла. С другой — Жизель.

— Жизель?! — прошептала я, и голос дрогнул, но не от страха. От злости. — Да что она может сделать, эта Жизель?

Я резко поднялась. Не медля. Не колеблясь. Уверенным шагом направилась к гардеробу — высокому, чёрному, с зеркальными дверцами, будто вырезанным из ночи. Распахнула его. Вытаскивала одежду — не выбирая, а выбрасывая. Платья с кружевами, юбки с басками, корсеты, которые она подбирала мне, как марионетке. Каждое — напоминание. Каждое — цепь.

— После всего, что она сделала… — прошипела я, сжимая в руках чёрное платье — под горло, с разрезом до бедра, как шрам. — Она больше не имеет власти надо мной.

Я негромко бормотала проклятия себе под нос, под которые мои пальцы сжимали ткань, будто душили прошлое. В какой-то момент я остановилась и выдохнула, отцепив свой взгляд от комнаты и уставившись в окно.

В небе разверзлись тучи, и капли дождя начали стучаться по стеклу, словно некий песенный ритм, созданный специально для меня. Я вспомнила нашу первую встречу — на этом же балконе. Тогда пошел первый снег. С дождем, но всё же. Он стоял, облокотившись о перила. Я — дрожала от холода. От страха. От него.

На этот раз — не будет ошибок.

Я сняла с вешалки тёплый кожаный плащ — не женственный, не модный, а мужской, потёртый, с запахом табака и старого дерева. Если честно, я не знаю, откуда он в моем гардеробе. Наверное, как обычно, взяла у Лоренца и не вернула. Накинула на плечи и застегнула до самого подбородка, чтобы больше не дрожать рядом с ним.

Высушив волосы грелкой — медной, с ручной подачей воздуха, как в салонах, — я отметила про себя опасность выхода с мокрой головой в такую погоду и, щелкнув замком своей двери, высунула нос наружу.

На пороге едва не наткнулась на Софи — лёгкая, как тень, в ночном халате, она спешно направлялась к лестнице. Я замерла, затаив дыхание, но девушка даже не обернулась, увлеченная своими мыслями. Я ещё раз окинула взглядом коридор — пусто. Только свет газовых фонарей, мерцающий сквозь матовые стёкла. И тишина, казавшаяся густой, как ворс ковра.

На цыпочках — бесшумно, будто вор — двинулась к выходу на балкон. В руках удерживала чёрные сапоги, с пряжками, как у военных.

Толкнув массивную дубовую дверь — скрипнула петля, но я не остановилась, — я впустила в себя свежий воздух, пронизанный зимними холодами. Он обжёг лицо, но я не сжала плечи в попытках спрятаться, скорее вдохнула его, как свободу, приподнимая лицо ему навстречу.

Иден, как и обещал, ждал меня. Его силуэт выделялся на фоне города, он стоял, небрежно облокотившись о стену, словно эта ночь принадлежала только ему, и играл с зажигалкой своими длинными пальцами. Огни города ложились на его лицо и плечи, придавая фигуре особую утончённость и грацию, как будто он был частью загадочного мира.

Почти небесный, с холодными оттенками никеля и платины, цвет его глаз отражал безжизненные камни здания, что возвышалось над нами. Взгляд по обычаю был устремлён в даль, в сторону города. В свете фонарей он становился чуть теплее, чем был на самом деле. Я заметила, как он слегка прищуривается, будто желая обмануть слабый свет и увидеть то, что скрыто за пределами нашего понимания. В этот момент мне показалось, что его глаза отражают не только окружающий мир, но и ту безбрежную глубину, что кроется внутри него.

Завидев меня, он на мгновение замер — будто сам воздух сжался в его лёгких, а время замедлило ход. Потом его лицо изменилось, словно перестроившись изнутри, как маска, которую надевают с наслаждением. Уголки губ приподнялись в улыбке, и от чего-то мое сердце начало биться быстрее.

Пытаясь смахнуть это странное наваждение, я отвела от него взгляд и наклонилась застегнуть пряжки на сапогах — высоких, чёрных, с тяжёлыми каблуками, будто украла их у какого-то нерасторопного солдата, пока тот переодевался. Пальцы дрожали то ли от холода, то ли от волнения. Я ощущала странный внутренний сдвиг своей смелости, будто позволила себе ослушаться родителей и сделать по-своему.

— Разреши, — сказал он, приближаясь ко мне. Голос Идена прозвучал бархатно, с идеальной галантностью, будто он сошёл с портрета: джентльмен, предлагающий руку даме. Я положила ладонь на его предплечье, и под тканью пальто почувствовала, как напряглись мышцы, помогающие удержать мое равновесие.

Я не могла отделаться от ощущения, что он наблюдает за каждым моим движением, словно хищник, выслеживающий свою жертву, и, когда я встала, наши взгляды неожиданно встретились — в его глазах было что-то, что заставило меня смутиться.

Ветер подхватил подол моего пальто, и я чуть покачнулась, пытаясь сохранить равновесие. Он, конечно, заметил это, и его рука дважды стала надежной опорой. Я благодарно кивнула, но его выразительный взгляд говорил о том, что он не просто предлагает помощь — в нем таилась некая игра, навязываемая им мне. Я старалась игнорировать тревожные мысли, фокусируя внимание на сапогах.

Позволив себе, наконец-то, осмотреть его с ног до головы, я отметила, что был одет в серый плащ.

— Неожиданно, я-то думала, твой гардероб состоит исключительно из траура и снега, Иден Герц, — саркастически произнесла я, обгоняя его по лестнице, что вела на крышу.

Мужчина лишь усмехнулся — тихо, почти неслышно — и последовал за мной.

На крыше нас встретил порывистый вечерний ветер, путающий волосы и колышущий края одежды. Город внизу сверкал, словно рассыпались драгоценные камни на чёрном бархате ночи. Я остановилась у самого края, вдохнула холодный воздух, наполненный запахом дождя и камня, и оглянулась на Идена, который, казалось, оставался невозмутимым даже перед такой живописью.

— Признай, — сказала я, опершись о каменный парапет. — Ты любишь смотреть на всех свысока.

— Ошибаешься, — ответил он негромко, не скрывая улыбки. — Я просто привык видеть немного дальше, чем позволяют глаза.

— Загадками говоришь, Герц, — я не сдавалась в попытках подловить его. — Или это способ не отвечать прямо?

— Иногда прямой ответ — худшее из предательств.

— То есть тебе нравится устраивать спектакль? — спросила я, прищурив глаза, намекая на происходящее между нами. Его лицо не выдавало никаких эмоций.

— Спектакль… — усмехаясь, повторил он медленно, как будто пробуя слово на вкус. — Главное — это история.

Я склонила голову и попыталась понять, что же он имеет в виду, но вместо того чтобы погружаться в размышления, я просто рассмеялась. Коротко. Чисто. Как будто сбросила с плеч десятки лет лжи.

— Ладно, — сказала я, глядя прямо в его платиновые от ночного неба глаза. — Тогда расскажи свою историю, Герц.

Он улыбнулся — едва заметно, но в этом лёгком движении губ было столько скрытой силы, будто он собирался вместить в одно предложение целую вселенную. Его взгляд скользнул к горизонту, словно он искал вдохновение среди мерцающих огней города.

— История… — протянул он, подходя ближе. — Её всегда рассказывает не тот, кто жил, а тот, кто выжил. А выживший редко говорит всё.

— Значит, ты выжил? — мгноовенно спросила я, не отводя взгляда.

— Скорее — остался должным.

Я нахмурилась, впитывая его слова, стараясь уловить скрытый смысл.

Ветер гнал тяжёлые тучи прямо к нам, и вскоре небо разверзлось, обрушив на город проливной дождь. Но ни я, ни Иден не двинулись. Мы остались стоять — на краю крыши, будто вода не имела власти над нами. Или, может, как раз наоборот — имела. Но мы не признавали её.

Однако Иден все-таки приподнял свой плащ и скрыл меня от дождя. Под его защитой стало чуть тише, ветер хотя бы не бил мне прямо в лицо.

Я почувствовала, как внутри меня разгорается любопытство.

— Странный выбор места для признаний, — усмехнулась я, поворачивая голову к городу.

— У каждого свои исповеди. Кто-то идёт к священнику, кто-то — к пропасти.

Я тихо рассмеялась.

— И что ты здесь ищешь, Иден? Пропасть или исповедь? — поинтересовалась я, подаваясь чуть ближе к нему, будто его рост закроет меня от дождя еще больше.

— Иногда это одно и то же.

Он сказал это так тихо, что слова словно растворились между каплями дождя, но я услышала их.

— Красиво сказано, — произнесла я чуть насмешливо, хотя сердце почему-то ускорило шаг. — Почти поэтично.

— Истина всегда звучит как поэзия, пока не начнёшь понимать, о чём она, — ответил он, глядя куда-то поверх меня, туда, где город гасил фонари один за другим.

— Ты нарочно говоришь так, чтобы я терялась?

— Я говорю так, чтобы ты не поверила слишком рано.

Я подняла голову к нему.

Чёрные пряди волос прилипли к его вискам, по скуле стекала капля, задержавшись на краю губ. Его глаза были почти того же цвета, что и небо — свинцовые, но с отблеском внутреннего света, будто где-то внутри прячется зарево, не решившееся стать пламенем.

— Ты не похож на должника, — почему-то меня зацепила эта его формулировка. — Скорее, на того, кто сам собирает чужие долги.

Он улыбнулся.

— Одно не исключает другого.

Я хотела спросить — за что он остался «должным», но он опередил меня, тихо добавив:

— Есть вещи, которые нельзя рассказать, пока человек не поймёт, зачем он хочет знать, — ответил он негромко, встречаясь со мной глазами. Его глаза сверкнули в свете фонарей, отражая дождевые потоки.

— А если я уже поняла? — бросила я, но я больше блефовала, чем реально что-то понимала.

— Тогда ты рискуешь больше, чем я, — произнёс он, не отрывая от меня неморгающий взгляд голубых глаз.

В окне соседнего дома загорелся свет, и его лицо вдруг показалось мне незнакомым в этом освещении. Слишком спокойным. Слишком живым для того, кто говорит о выживании.

— Боишься, что я раскрою твою тайну?

— Я боюсь только одного, — произнёс он медленно. — Что ты окажешься в ней.

Эти слова, будто нить, натянулись между нами. Невесомая, но опасная. Я хотела ответить — остро, как обычно, — но воздух стал вязким, и голос застрял в горле.

Он стоял так близко, что я чувствовала тепло его дыхания, смешанное с запахом дождя и железа. И вдруг — короткое движение: он провёл рукой по моим волосам, убирая прядь, что прилипла к щеке.

— Осторожнее, Офелия, — тихо произнёс он, глядя прямо в глаза. — Иногда любопытство — не двигатель, а ловушка.

Губы слегка приоткрылись в попытке что-то сказать, но затем я нахмурилась и отвела взгляд в сторону.

— Ты неисправим.

— Не пытайся исправить, — мягко ответил он, пожимая плечами. — Всякий раз, когда женщина пытается меня «исправить», кто-то теряет покой. Обычно — она сама.

Я фыркнула и закатила глаза.

— Скромности тебе, как всегда, не хватает.

— Зато хватает здравого смысла, чтобы не спорить с тобой под дождём, — Иден растягивает губы в улыбке, демонстрируя ровные белые зубы. — К тому же, если ты простудишься, мне придётся изображать раскаяние, а я не люблю играть в то, чего не чувствую.

— Ах вот как, — наигранно возмутилась я, пытаясь сдержать улыбку. — Значит, забота — это просто нежелание притворяться?

Он посмотрел на меня чуть дольше, чем следовало.

— Забота — это риск. Всегда. Особенно когда начинаешь понимать, что тебе не всё равно.

Я на мгновение замерла, пытаясь понять, шутит он или говорит всерьёз.

— Ты ведь не боишься рисковать, Герц? — тихо спросила я, чувствуя, как ветер поднимает влажные пряди у лица.

— Боюсь, — ответил он без тени улыбки. — Но если рискнуть — значит, хотя бы выбрать, а не прятаться.

Я усмехнулась, хотя сердце билось быстрее.

— Тогда мы похожи.

— Пожалуй, — сказал он после короткой паузы. — Только разница в том, что я привык платить за риск, а ты, похоже, ещё не решила, готова ли.

— Жизнь слишком коротка, чтобы оставаться в рамках привычного и жалеть себя, — мой голос звучал тихо, но уверенно. — Я хочу больше, чем просто быть наблюдателем своего существования.

— И твой риск — это идти среди ночи с малознакомым мужчиной… в неизвестном направлении? — спросил он, изучая черты моего лица.

— В моей жизни было столько дерьма, — ответила я, внутри бурлило волнение от неожиданного признания. — Что эта ситуация кажется мне наименьшей из зол. Или, может… единственной возможностью выбраться.

Он внимательно изучал моё лицо, словно каждое слово имело для него вес. И вдруг протянул руку, опуская плащ.

— Тогда идём, — сказал Иден мягко, но в его голосе слышался неоспоримый приказ. Его пальцы обвили мою ладонь — уверенно, властно.

Мы двинулись по скользкой крыше. Мокрые улицы отражали холодный свет фонарей. Дождь прекратился. Ветер доносил запах асфальта и сырости, а на горизонте небо постепенно светлело: серые тучи отступали, обнажая глубокий бархат ночи, усыпанный звёздами.

С близостью крыш между домами стало возможным проникнуть на соседние здания даже не используя улицы. Нам было достаточно сделать всего несколько шагов по переходу, соединяющему дома, и мы уже оказывались на другой стороне. Такие места, со своими воздушными мостами и переходами, словно созданные для того, чтобы жители могли наслаждаться богатством культуры и разнообразием жизни, таили в себе загадку и привлекательность. Но каждый раз, оказываясь на другой стороне города такими путями, можно было только поражаться тому, как все эти маленькие оазисы, сосущие урбанистическую жизнь, сплетаются в единый огромный паззл человеческих судеб и возможностей.

Не без помощи Идена, я преодолела очередной проход между крышами. Насмешкою судьбы, мои сапоги оказались моим слабым местом. Спрыгивая со свирепой грацией с помоста, я не совсем удачно опустилась на твердую поверхность крыши, от чего моя стопа накренилась, и я полетела прямиком в руки Идену Герцу.

Мы едва не столкнулись лбами, но крепкие руки мужчины поймали меня и прижали к себе за талию, словно я ничего не весила. Мгновение замерло в воздухе: шум города и шорох дождя будто стихли, уступая место лишь биению сердца. В его объятиях я почувствовала себя одновременно уязвимой и защищённой — сила и решительность его движений не оставляли сомнений в том, что он привык владеть ситуацией.

Два холодных айсберга встретились с теплом моих горных родников, и в этом столкновении было нечто необратимое. Мы стояли бы так ещё целую вечность, если бы я не упёрлась ладонями в его грудь и не попыталась отстраниться.

— Благодарю, — произнесла я сухо, отворачивая лицо, чтобы не видеть самодовольную улыбку, которая наверняка заиграла на его губах.

— Ты в порядке? — его голос прозвучал мягко, шелковисто, словно пытаясь сгладить остроту падения.

Я коротко кивнула, но напряжение никуда не делось: его взгляд прожигал меня насквозь, исследуя каждую грань моей души.

Выпрямившись, я посмотрела на него прямо, и в груди снова вспыхнуло тепло — опасное и манящее. Мы оба знали, что стоим на тонкой грани между опасностью и притяжением.

— Надеюсь, ты не собираешься падать в мои объятия каждый раз, — произнёс он с едкой иронией, но в его тоне чувствовалось нечто большее, чем насмешка. — А то я могу привыкнуть.

Я едва заметно улыбнулась, подавив желание опять закатить глаза, и приняла вызов. В мире крыш и теней не место для слабостей, и мне не хотелось показывать свои.

— Долго нам ещё?

— Сюда, — ответил он и указал на узкую лестницу — чугунную, с резными перилами в виде виноградных лоз, — что вела вниз, на маленький каменный балкончик, скрытый от посторонних глаз.

— Ты идёшь? — спросил Иден, протягивая мне руку.

Быстро прикинув расстояние — мы были далеко от клуба Жизель, примерно в нескольких кварталах, — я молча вложила свою ладонь в его. Пальцы Идена обхватили её крепко, но бережно, и мы начали осторожный спуск.

Когда мы оказались на балконе, Иден достал из внутреннего кармана пальто небольшой ключ — старинный, бронзовый, с замысловатым желобком, как у сейфа. Вставил в замок. Щёлкнул. Дверь открылась без скрипа, как будто ждала нас.

— А куда мы, собственно, пришли?

— В мою студию.

Иден надавил на тяжёлые балконные створки, и они нехотя разошлись в стороны с протяжным скрипом металлических петель, словно распахивали объятия не мне, а самой ночи. Его движение было нарочито медленным, уверенным — жест человека, привыкшего не просто открывать двери, а приглашать в свой мир. В этом скрипе, в этом напускном театре я почувствовала вызов: «У меня есть, что показать».

За порогом царил плотный, густой мрак, разрезаемый лишь бледными бликами фонарей за окном. Силуэты предметов угадывались в темноте, но я не спешила войтит в этот полумрак.

Иден обогнал меня. Лёгким, уверенным шагом прошёл по полу, выстланному старым паркетом, скрипевшим под сапогами, как совесть. Один за другим он зажигал свечи — не торопясь, будто проводил ритуал. Восковые огарки, давно просевшие, вспыхивали один за другим, отбрасывая на стены дрожащие тени. Свет полз по углам, как живой. Пламя медленно рождало золотой свет, и комнату окутал мягкий аромат воска и терпкий запах масляных красок.

Я ступила внутрь — и будто попала в иной мир. Просторная студия встретила меня тишиной, в которой, казалось, дышала сама история. На стенах висели картины — резкие, смелые мазки, а между ними абстракция, будто воплощение скрытых мыслей художника. На одном из полотен полуобнажённая женщина лежала на мятой простыне, на другом — фигура в изумрудном платье бросала дерзкий взгляд. Их взгляды словно следили за каждым моим шагом.

— Здесь… уютно, — сказала я, оглядываясь. Слово «уютно» прозвучало слишком просто. Слишком… обыденно. Но другого не нашлось. Это место не вмещалось в слова.

В углу стояло старое пианино, клавиши которого, наверное, помнили чьи-то дрожащие пальцы. Полки ломились от книг в потрёпанных переплётах; их запах смешивался с ароматом дерева и свежей краски. На тяжёлом рабочем столе беспорядочно лежали наброски: тонкие линии карандаша, чёткие контуры лиц и тел, а рядом резная деревянная фигурка, которую Иден лениво смахнул от пыли.

— Это место — моя крепость, — произнёс он, и в голосе его звучала собственническая нотка. — Каждый предмет здесь — часть меня.

Художественная студия Идена была также его спальней. Помимо художественных элементов, комната была украшена вышитыми шторами и роскошными мебельными предметами. Воздушные занавески плавно колыхались, словно олицетворение дыхание.

В углу студии находился мольберт с чистым холстом и набором кистей, рядом на маленьком столике лежали масляные и акриловые краски в небольших тюбиках.

Замерев посреди комнаты, я кружилась на месте, рассматривая каждую картину.

— На первом этаже — моя галерея, — сказал Иден с улыбкой довольного кота, который ведёт добычу прямо в логово. Его слова прозвучали почти невзначай, но в них слышалась гордость коллекционера, что выставил свою душу напоказ. — Там висят мои официальные работы. А здесь… — он обвёл рукой студию, — здесь живёт то, что не поддаётся цене.

Он небрежно сбросил пальто на кресло, словно оно мешало ему дышать, и принялся переставлять мольберт. Каждое движение было неторопливым, но уверенным, будто он выполнял не просто физическое действие, а некий ритуал, способный разбудить вдохновение. Мольберт он поставил прямо напротив кровати с балдахином — символа комфорта и власти над пространством, где искусство и желание переплелись в одно.

Я последовала его примеру: сняла своё пальто и аккуратно положила поверх его. Чужой запах — терпкий, тёплый, немного пахнущий маслом и кожей — заставил меня на миг замереть.

— Почему ты сразу не сказал, что хочешь привести меня в мастерскую? — произнесла я с легкой наигранной обидой, наблюдая, как он перебирает тюбики, высматривая в тусклом свете цвета. Палитра в его руках выглядела так же естественно, как оружие в руках солдата — продолжение его самого.

Он не ответил сразу. Только поднял глаза из-за полотна. Холодные. Серебряные. С оттенками никеля. Словно смотрел не на меня, а сквозь меня.

— А ты бы тогда не согласилась сбежать со мной, — сказал он наконец и усмехнулся, как человек, который заранее знает ответ.

— Справедливо, — признала я и устроилась на кровати, изогнувшись в ленивой позе и подперев голову ладонью. С улыбкой следила, как его взгляд скользит по моим линиям — жадно, но сдержанно, будто он изучал не женщину, а композицию. — Неужели собрался рисовать меня?

— Как точно ты подметила, джанум, — ответил он негромко, и кисть в его руке сделала первые резкие штрихи. В уголках губ Идена появилась улыбка — та самая, едва заметная, но опасная, как тень ножа в полутьме.

— Я думала, ты рисуешь только тех девушек, с которыми спал, — бросаю я, вытягиваясь на спине вдоль кровати. Тело ныло от усталости: прыжки по крышам Верхнего города словно высосали из меня силы, но взгляд Идена держит меня в тонусе больше, чем любая опасность.

Его рука замирает в процессе.

Он осторожно опускает палитру и кисточку на столик рядом с мольбертом и обходит последний так медленно, что я успеваю обратить на это внимание и испугаться, поднимаясь на локтях. Мужчина мягко боком садится на край кровати, от чего я чуть подаюсь в его сторону. Его присутствие так близко ко мне наполняет воздух тяжестью, и я ощущаю, как мурашки перебегают по моему телу. Иден приковывает взглядом мои глаза, словно магнит, и я не могу оторваться от его пронизывающего льда.

Я не знаю, что именно меня так сильно пугает: его пристальный взгляд или обострившееся чувство уязвимости. В комнате царит тишина, но она кажется почти громкой, пронзая меня своими звуками. Иден наклоняется чуть ближе, позволяя мне разглядеть каждую черту его лица — высокие скулы, нос с горбинкой, едва полные губы, которые были разомкнуты в легкой полуулыбке. Я чувствую, как сердце колотится в груди, и стараюсь собраться с мыслями, чтобы не выдать своего смятения.

— Ты знаешь, что все произведения искусства рождаются в моменте? — его голос едва выше шепота, но он разрезает воздух, будто ножом.

Я киваю, не в силах преодолеть переполненные эмоциями мысли. Его рука, грациозная, словно для завершения какого-то мазка, касается моих волос, что обдает меня теплом и электричеством одновременно. Я плаваю в этом ощущении, не осмеливаясь двинуться или говорить.

— Иногда лучший холст — это просто чувства, — продолжает он, слегка играя прядью моих волос.

Его прикосновение, тёплое и осторожное, за которым я безвольно наблюдаю, скользит с пряди моих волос на скулу. Этот жест — на вид ласковый и почти безмятежный — только усиливает тревожное напряжение, словно в комнате натянули струну, готовую вот-вот лопнуть. Мой пульс грохочет в ушах, но сердце Идена бьётся ровно, будто он сам — воплощение спокойствия.

В свете колышущихся свечей его глаза мерцают, как полированные камни, в которых заключена целая вселенная: холодная, загадочная, манящая своей тьмой. Его ладонь мягко скользит по моей щеке, и внутри меня вспыхивает искра — неугомонное чувство, от которого сложно укрыться.

— Иногда страх — это тоже форма искусства, — произносит он негромко, и голос его звучит с уважением к моему внутреннему миру, словно он хочет дотронуться не только до тела, но и до самой души. — Потому что в нём — честность. Потому что в нём — ты.

— Чего ты от меня хочешь, Иден Герц? — мой голос звучит низко, с хрипотцой, будто мне не хватает воздуха. Я подаюсь вперёд, и между нашими лицами остаётся всего несколько сантиметров.

Дыхание становится тяжелее, но в то же время я чувствую, как освобождаюсь от ноши собственных сомнений. Прикосновение к моей шее и легкая улыбка разбивают мой внутренний барьер. Я готова открыться перед ним, даже зная, что это может быть страшно.

Я обостренно ощущаю каждое движение, каждую секунду, словно время замирает в этом вихре нежности. Иден наклоняется ближе, касается своим носом моего, и его дыхание, легкое и ароматное, касается лица, наполняя пространство между нами интимной близостью.

— Я хочу, чтобы от твоей красоты меркла вся Вселенная, а не только миллиарды звезд.

Я резко отстраняюсь, не скрывая изумления. Иден смотрит прямо на меня — взгляд цепкий, почти колючий. На его лице нет и тени улыбки, ни малейшего признака шутки: черты застыли в холодной серьезности, словно вырезанные из мрамора. Сердце забилось с удвоенной силой; я слышу этот неумолимый ритм в собственных ушах, будто далёкий барабанный бой на параде, и замечаю дрожь в руке, застывшей в воздухе, словно пойманная в нерешительности птица.

Комната тонула в тишине, вязкой и напряжённой, словно воздух здесь был соткан из шелка и дыма. Каждая секунда тянулась раскаленной нитью, а в пространстве между нами витала тяжелая неразрешённость. Секунды тянулись, как резинка на разрыв. Всё вокруг — стены, мебель, даже свет от керосиновой лампы, мерцающей в медном абажуре — будто застыло в ожидании моего слова, моего вздоха.

Мысли бились о стены моего сознания, но, подобно бильярдным шарам, разлетались в разные стороны, не поддаваясь порядку.

— Откуда?.. — срывается с моих губ хриплый шёпот, едва слышный.

Иден не спешит отвечать. Он словно взвешивает каждое слово на тончайших весах. Его взгляд — глубокий, тёмный. В этих глазах больше не скрывается озорство: там притаилась серьёзность, от которой холодок пробегает по коже.

Он медленно опускает взгляд, и я ощущаю, как между нами пролегает пропасть, безмолвная и непреодолимая. Молчание становится ощутимым — оно давит на грудь, обвивает мысли. Я понимаю: моя реакция может изменить всё, но отчего-то во мне нет готовности принять ту печаль, что проскальзывает в его словах и взгляде.

— Не дразни меня, — шепчу я, но в голосе больше мольбы, чем угрозы.

Как будто прошу: остановись. Не говори. Не разрушай.

Это не Нивар.

И не Лоренц.

Глядя на Идена, я чувствую, как мир внутри меня переворачивается. Все недавние тревоги и размышления теряют вес перед этим мигом. Может, это знак? Может, судьба сама решает перевернуть мою жизнь с ног на голову, оставив меня без почвы под ногами?

Я пытаюсь овладеть собой, сосредоточиться на дыхании, но его взгляд — пронзительный, настойчивый — не отпускает.

Я представляла этот момент. Представляла, как узнаю, кто он — мой покупатель. И всегда видела только двух: Нивара с его холодной вежливостью и Лоренца с его ядовитым обаянием. Готова была к ним. Готова была ненавидеть. Принять.

Но Иден… его я не ожидала. Его присутствие разрушило все привычные границы, выбило из равновесия и породило новые вопросы.

По груди полоснуло чувство гнева, но пламя угасло быстрее, чем успело разгореться, превратив негатив в странную, болезненную занозу любопытства. Теперь я пыталась понять причину моего гнева, вместо того чтобы погружаться в его вихрь. Почему я злюсь? Потому что он обманул? Или потому что я не брала его во внимание?

Мои руки дрожат, но не от страха, а от предвкушения. В этой моментальной перезагрузке воздуха я осознаю, что каждый вдох и выдох — это шанс погрузиться в новое приключение. Но есть ли у меня смелость принять этот вызов?

Снова игра. Чертов Иден Герц.

Собравшись с силами, я поняла, что не могу позволить эмоциям взять верх. Каждый миг, когда я смотрела на Идена, было так, как будто он знал что-то, что ускользало от меня. Мне хотелось разрушить эту преграду, вырвать из него секреты, выцарапать правду ногтями, но ещё сильнее я чувствовала необходимость сохранить дистанцию.

Быть рядом с ним означало погрузиться в неизведанное море, где каждая волна обещала одновременно страх и свободу, где дно могло оказаться ложью, а спасение — ловушкой.

Моя пауза уже слишком затянулась, но я не могла перестать бегать глазмии по лицу Идена, выискивая намек на шутку.

Докажи!

Ты врёшь!

Очень смешно, Иден…

Все фразы казались нелепыми, неуместными, ничтожными. Словно пленница собственных мыслей, я отвела взгляд, устремив его к ночи за балконными шторами. Чёрные тучи сжались, затянули небо, но лунный свет, упрямый и холодный, пробивался сквозь их толщу, словно высмеивал мою растерянность.

— Я… — первый звук сорвался хрипом, и мне пришлось собраться. — Мне… Думаю, мне нужно уйти.

Больше не касаясь взглядом лица художника, я поднялась с кровати, движением плеч поправила выбившуюся прядь волос и уверенным шагом, будто доказывая себе, что я еще держу ситуацию под контролем, направилась к балкону, намереваясь уйти тем же путём, каким пришла. На ходу схватила с кресла пальто, словно щит, который мог защитить меня от его взгляда.

Мгновенно подскочив за мной, Иден хватает меня за запястье, разворачивая к себе. Я чувствую, как его сильные пальцы сжимают мою кожу, оставляя отпечатки и оттеняя боль. Но вместе с этой болью приходит сумасшедший порыв адреналина, который пронизывает мое тело, даруя мне нечеловеческую силу и решимость.

Я подняла глаза: в полумраке его скулы заострились, как вырубленные из камня, напряжение проступило в каждом движении. Наши взгляды встретились, и мы попытались передать через них свои решения, скрывая их за льдом и настороженностью.

Он — предупреждение.

Он — тот самый ответ, к которому я стремилась.

И я обязана доказать себе, что сильнее его, что не позволю загнать себя в эту игру, смертельную и запутанную, где почти невозможно выиграть.

Иден дернул меня в свою сторону за запястье, я налетаю на него с внезапной яростью. Мои мышцы напряжены, а сердце бьется сумасшедшим темпом, готовое взрываться. Через мгновение моя рука уже витает в воздухе, направляясь к его лицу. Однако вместо того, чтобы ударить, я чувствую, как его свободная рука мастерски перехватывает этот жест, и в следующую секунду его губы обрушиваются на мои.

Миг нереальности окутывает меня, я не верю своим чувствам. Пальто с шелестом упало на паркет, как последний барьер между нами. Его поцелуй был вызовом — наглым, властным, словно ультиматум. В нём не было нежности, лишь уверенность в победе.

Молчаливый приказ замолчать, подчиниться, сдаться.

Я замерла, оглушённая этим натиском. Воздух в лёгких вспыхнул огнём, а разум померк. Электричество пробежало по телу, заставив забыть гнев и страх. Вместо этого проснулось нечто новое — дикое, запретное чувство, которое я не смела признавать.

Но вместе с этим ощущением пришёл и стыд: он стал свидетелем моего падения. Всё, к чему я стремилась, рушилось в этот миг. Как он смеет? Я уперлась свободной рукой в его грудь — но он лишь крепче притянул меня к себе, а его усмешка читалась без слов: «Ты не сможешь сопротивляться».

Я вдыхала его запах — терпкий, словно дым после битвы, и ненавидела себя за то, что сердце билось слишком громко. Моё запястье всё ещё было в его хватке, грудь сдавлена его близостью. Но уловив малейшее ослабление, я снова подняла руку — и в этот раз она не дрогнула.

Резкая пощёчина разрезала тишину. Звон её отозвался эхом в стенах и в моей собственной душе.

Иден замер. Его голова едва заметно повернулась от удара, прядь иссиня-чёрных волос упала ему на лоб. И в эту секунду я впервые увидела в его глазах не власть, не холод, а яростное изумление — и что-то ещё, страшнее и слаще любого наказания.

Он резко шагнул ближе, вырвав из-под ног почву. Моё тело легко поддалось его силе — и уже через мгновение я оказалась на кровати, поверженная, но не сломленная. Его вес прижал меня к матрасу, руки держали мои запястья, словно заковывая в невидимые оковы.

— Думаешь, этого достаточно, чтобы оттолкнуть меня? — его голос звучал низко, почти рыком.

Я дернулась, но его хватка лишь крепче сомкнулась на моих запястьях.

Он возвышался надо мной, как тень, выросшая из моих кошмаров и мечтаний одновременно. Его колени обхватили мои бёдра, прижимая к матрасу, не давая ни малейшего шанса на побег. Это был не просто физический контроль — это была демонстрация власти, той, что не нуждается в словах. Он не говорил «ты моя». Он показывал.

Воздух стал густым. Моё сердце стучало в груди, словно стремилось вырваться наружу, — и он слышал его удары, я знала это, он наслаждался моей реакцией на него.

— А чего будет достаточно, чтобы оттолкнуть тебя? — я чуть вытянула шею, говоря это ему практически в губы, не разрывая зрительного контакта, словно бросала вызов.

Дыхание Идена утяжелилось и его глаза опустились к моим губам, удерживая в себе невероятное притяжение к ним. Я отдернула лицо от его взгляда, снова пытаясь вырваться, но это все было бесполезно.

— Джанум… — его голос был низким и густым, с мягкой угрозой, — твоя жизнь в моих руках.

— А тебе нравится, когда я боюсь? — я скривилась, не переставая пытаться вырвать руки. — Или это просто твой способ наслаждаться властью?

— Может быть, — прошептал он, скользнув носом по моей щеке, — а может, я наслаждаюсь твоей яростью. Она возбуждает не меньше, чем твой страх.

— Но я не боюсь тебя! — вырвалось у меня, и я отчаянно дернулась. — И я никогда не позволю тебе мной управлять!

— Серьёзно? — его губы изогнулись в ледяной улыбке. — А разве ты не чувствуешь, как тянется ко мне каждая клетка твоего тела? Как дрожишь, когда я рядом?

Иден слегка развёл мои ноги коленкой и подтянул ее близко ко мне. Я шикнула.

— Твои слова — ничто! — рявкнула я, отбивая взглядом его глаза, — а этот… этот твой… контроль — пустая попытка меня запугать!

— Пустая попытка? — тихо рассмеялся он, — джанум, если ты думаешь, что это пустая попытка, то попробуй вырваться из моих рук. Сможешь ли ты?

Я сжала зубы, продолжая сверлить его взглядом. Он наклонился ближе, так что его дыхание коснулось губ, а глаза светились вызовом:

— Ах, Офелия… — прошептал он. — Именно поэтому ты меня сводишь с ума. Каждый твой порыв, каждая попытка сопротивления — как игра в кошки-мышки, где победитель уже предопределен.

Но эта игра уже переставала быть игрой. Мое тело действительно реагирует на его близость, на его присутствие, и меня это выводит из колеи.

Мужчина ослабляет хватку, выпуская мою руку на свой страх и риск, и опускается к щеке. Пальцы скользнули к вискам, к волосам, будто отмечая границу между сопротивлением и капитуляцией. На моих губах все ещё остался странный привкус его поцелуя — не виски, не табак, а что-то другое: аромат смущения, поражения… и, возможно, настоящего желания.

И всё же где-то в глубине сознания, там, где царила зыбкая трезвость, я уловила пугающее дежавю. Стоило закрыть глаза — и память вновь переносила меня в ту ночь.

Я подняла свободную руку и медленно прошлась ладонью по его мускулистой руке, скользя от предплечья к плечу, по линии шеи и, наконец, к волосам — тем самым волосам, которые не давали мне покоя.

Мягкие.

Один в один.

Чёрт.

Все ощущения были одинаковы до мелочей.

— Теперь узнала? — мягким шепотом произносит Иден мне в губы, догадавшись, с какой целью я опустила руку на его затылок.

Я буквально слышу его улыбку.

Эта фраза лишила мои легкие воздуха. Я открыла глаза, встретившись с его ледяным взглядом. В этот момент, я почувствовала, что мир вокруг меня рушится. Все мои сомнения, все мои надежды, все мои ожидания, они исчезают, словно бумажный кораблик, упавший в воду.

Волнения и страх хлынули в меня, заполнив мое сознание. Я пыталась уловить что-то в его взгляде, найти ответ на вопрос, который не давал мне покоя. Я понимала, что сейчас должна произнести что-то, задать вопрос, но все слова, все мысли путались и терялись в хаосе. Он ждал моей реакции, он знал, что это его слова повергли меня в замешательство. И его улыбка становилась все шире, словно зверь, готовый нанести удар.

Я боялась.

Я боялась его внезапной перемены настроения. Его скрытых мотивов. Его гнева, что мог вспыхнуть внезапно, подобно пламени керосиновой лампы. Я чувствовала себя мышью под взглядом хищника, замершей в тени его когтей. Всё вокруг дрожало от напряжения: я знала — этот момент изменит всё.

И я не была готова к переменам.

И вдруг в его взгляде что-то сломалось. Лёд рассеялся, уступив место боли, густой, как осенний туман. Его глаза превратились в тёмные озёра тоски, в которых отражались призраки мучительных воспоминаний. Казалось, на его плечах лежал невидимый груз, а сердце трескалось, как хрусталь под напором невыносимого горя.

Иден медленно отстранился, и это движение вернуло мне ощущение зияющей пустоты. С осторожностью, почти трепетом, он убрал с моего лица прядь волос, что прилипла к губам от моих кручений головой. Его пальцы коснулись моей щеки — и я почувствовала дрожь в этих прикосновениях. Мы смотрели друг другу в глаза: я искала в его подтверждение своим чувствам. Но когда он отвёл взгляд, я поняла: там была только печаль.

Пустота расползалась внутри меня, забирая с собой частицу души и оставляя вместо неё тяжёлую, непреодолимую тоску.

— Беги, Офелия, — выдохнул Иден хриплым, почти звериным шёпотом. Его голос дрогнул, а между нами выросло расстояние: он поднялся с кровати, словно отталкивая меня.

Я замерла, не в силах двинуться. Его слова звучали как приказ, но в них было столько отчаяния, что страх сковал меня сильнее любого приказа. Казалось, тень его собственных демонов скользнула ко мне, заползая в душу. Внутри разгорелась борьба: остаться рядом, утонуть в нём, или бежать — прочь от этой боли, пропитавшей воздух комнаты до самого потолка.

Соскальзывая с кровати, я ощутила, как твёрдость пола уходит из-под ног, будто сама земля не хотела держать меня. Сердце колотилось громкими ударами, отдающимися в висках, наваждение окутывало тело липкой вуалью. Балкон манил меня, но путь к нему казался длинным, как бесконечный тёмный коридор, наполненный шепотом невидимых теней.

И вдруг его голос пронзил тишину:

— Боже, беги, Офелия! — отчаянный крик прорезал воздух, и я вздрогнула от его боли. — Иначе… мне придётся сделать это… мне придется… лишить тебя жизни…

Эти слова упали на меня, как ледяная вода. Страх сжал сердце, смешавшись с изумлением. О чём он говорит? Но его дыхание, рваное, пропитанное отчаянием, не оставляло сомнений: он говорил правду. Невидимая угроза витала в комнате, как призрак, притаившийся в каждом углу. Нужно было бежать — бежать во что бы то ни стало.

Последнее эхо его фразы ещё звенело в ушах, когда я уже хваталась за холодные перила пожарной лестницы, спускаясь в безмолвные ночные улицы — быстро, почти бесшумно, будто боялась, что даже шум шагов может его вернуть. Внизу — пустота. Улица, окутанная туманом, будто дышащая. Казалось, призраки прошлого выползают из щелей, чтобы следить за мной. Темные фасады домов склонялись, как стражи, хранящие свои тайны. А я — нарушительница. Беглянка.

Бежать. Это было единственное, что имело смысл. Я пересекла пустынную улицу, стараясь избегать световых пятен от редких фонарей — каждый луч казался подозрительно яркой ловушкой.

Холодная зима подбиралась ко мне, будто город сам выталкивал меня прочь. Дождь превращался в колючий снег, укрывая улицы белым саваном и заметая следы моего бегства. Луна исчезла за тяжёлыми облаками, а чёрное небо слилось с линией домов, погружая мир во мрак. Мой выдох превращался в хрупкие облачка пара — призрачные знаки моей жизни на фоне этой холодной пустоши. С каждым шагом снег хрустел под ступнями, будто сам город предупреждал меня: «Остановись». Но остановка значила смерть.

Моя жизнь превратилась в бег.

Тело ныло, пальцы ног онемели от пронизывающего холода. Плащ, который я схватила в спешке, почти не спасал. С каждым вдохом я словно сопротивлялась самому воздуху: он обжигал лёгкие, замораживал кровь, а мысли о тепле становились навязчивыми, затмевая даже ужас произошедшего с Иденом.

Мысли о тепле — о настоящем тепле, о доме, о безопасности — окутывали разум сильнее, чем всё, что произошло между мной и Иденом. Но я знала: тепло — иллюзия. Как и бег. Как и надежда.

Потому что он сказал: «Иначе мне придётся лишить тебя жизни».

И я поверила.

Не потому что он угрожал.

А потому что в его голосе не было злобы.

Была боль.

И страх.

Тот самый, что теперь бежал со мной по снегу.

Под тяжестью мыслей и страхов дорога стала бесплотной, как сон, и вдруг я оказалась перед воротами до боли знакомого поместья. Сердце сжалось, предчувствуя драму и тайны, притаившиеся за его высокими стенами. Мой взгляд скользнул в глубину аллеи, где деревья тонули в густых тенях, словно караулили покой этого дома.

Силы покинули меня так же внезапно, как и пришли. Казалось, даже шаг вперёд был выше моих возможностей. Колени предательски подогнулись, и я опустилась в снег, который смягчил удар, но обжёг кожу ледяным прикосновением. Мир слегка качнулся, а шум в ушах заглушил всё вокруг.

Дежуривший у ворот охранник, суровый мужчина со шрамами на лице, заметил моё падение и поспешил ко мне.

— Госпожа… — только и сказал он хрипло, подхватывая меня сильными руками, будто я была невесомой, и понес через кованые ворота, ведущие в мир, от которого я так долго держалась подальше.

Запах старого дерева и камня встретил меня, как духи прошлого, а тепло дома обожгло кожу, заставив тело вздрогнуть и болезненно заныть.

— Эй! Кто-нибудь! — крикнул охранник, и через мгновение из глубины дома выскочила старая служанка — Елена. Её седые волосы были туго заплетены в косу, лицо — в морщинах, но глаза — всё те же: тёплые, как печь в зимнюю ночь.

— Бедная девочка… — прошептала она, увидев меня. Голос дрожал. — Ох, бедная… Что с тобой, родная?

Она указала охраннику на бархатный диван у камина, и он осторожно опустил меня на него. Под головой оказалась подушка с вышитыми лилиями.

Всё вокруг было мутным и размытым — канделябры на стенах превращались в огненные кляксы, голоса сливались в гул, как в полузабытом сне. Мое тело дрожало от шока и напряжения. Я старалась собраться, чтобы понять, что произошло, и что сейчас происходит. Мое дыхание стало трудным и подернуто горечью. Я пыталась сосредоточиться на присутствующих людях, на Елене и охраннике, которого женщина уже отправила за хозяином, но все лица и голоса перемешались в одну неразличимую массу.

С каждой секундой туман в голове сгущался, словно тяжелая пелена опускалась на сознание, лишая меня возможности дышать. Мысли разлетались на осколки, не поддаваясь ни логике, ни памяти; я больше не ощущала времени, не различала пространство — только невыносимая боль. Она была не телесной, нет, она вцепилась когтями глубоко между ребрами, давила изнутри, как тяжесть утонувшего сердца.

Давила от шока.

Я лежала на диване неподвижно, глядя в одну точку, словно мир вокруг растворился в тишине. Лишь внезапный звук шагов наполнил комнату дыханием жизни.

В гостиную вошел другой мой мир.

Нивар.

Он почти рухнул передо мной на колени, будто перед иконой, испуганный, обескураженный, с лицом, в котором смешались тревога и неверие. После долгой ходьбы по морозу его ладони казались горячими — почти обжигающими. Я видела страх в его глазах; дрожь, проходившая по его телу, передавалась мне, будто он был не в силах отделить себя от моей боли. Его взгляд — полон ужаса и надежды одновременно — будто он сам не мог поверить, что я действительно здесь, живая.

Он сжал мои руки еще крепче, словно одно неверное движение — и я исчезну из этого мира. В его глазах было желание защитить меня от всего, что могло причинить зло, обернуть меня коконом своей силы. Я наклонилась к нему ближе, и наши дыхания смешались в воздухе — теплое, но пронизанное холодом зимнего вечера.

— Что случилось, Офелия? — его голос был усладой для моих ушей.

Я встретилась с его хризолитовым взглядом, пытаясь вложить в него всю ту нежность, что еще теплилась во мне, несмотря на боль. Но страх внезапно окутал меня, словно ледяной вихрь ворвался в комнату. В горле пересохло, слова застревали, но все, что я смогла выдохнуть — тонкий, почти неуловимый шепот:

— Кажется… меня хотят убить.

Нивар, сдерживая ярость, отдал приказ гвардейцам: немедленно приступить к поискам Идена Герца и задержать его. Лицо его в тот момент было таким, будто он стоял на пороге разгадки тайны, что терзала его долгие месяцы. В его глазах читалась решимость, почти холодная, как сталь на морозе. Я же, дрожа от воспоминаний, рассказала всё, что знала, чтобы облегчить поиски того проклятого здания, где скрывался этот человек.

Елена, сдержанно мягкая, словно ветерок в тёплом доме, организовала для меня горячую ванну, чтобы я могла согреться и прийти в себя. По распоряжению Нивара она подготовила мне комнату рядом со спальней графа — на случай внезапной беды, чтобы он мог быть рядом в один миг.

А гвардейцы, отправленные в галерею Идена, уже вскоре поняли: они опоздали. Герц успел скрыться, оставив их с пустыми руками и сердцами, полными разочарования. Его исчезновение было столь же стремительным и необъяснимым, как он сам — человек, способный раствориться в ночи, не дав никому коснуться своей души. Им оставалось лишь прочёсывать каждый зал, каждую натурную платформу галереи, и каждый их шаг звучал в этой тишине как эхо тревоги. В этом месте время казалось застывшим, а стены хранили чужие тайны, не желая выдавать их зазря.

Часть гвардейцев вернулась, когда я всё ещё сидела в воде. Узнала я об этом лишь тогда, когда Елена вошла с аккуратно сложенной стопкой сменных вещей и мягким полотенцем на руках. Она, как всегда, заботилась обо мне с той трогательной нежностью, которая никогда не казалась излишней. Даже предложила сама вымыть мне голову и потереть спину, но я отказалась. Она поняла меня без слов — в её взгляде было уважение к моему молчаливому желанию побыть одной, и она тихо удалилась, оставив меня наедине с моими мыслями.

Вся моя одежда висела на ширме, закрывающей меня от входной двери, на случай, если кому-то что-то потребуется мне сообщить. Я сидела в воде, подогнув ноги под себя, и подпирая ладонью подбородок, не замечая, как задумалась, смотря в одну точку.

— И зачем ему убивать меня? — прошептала я себе под нос, вновь и вновь прокручивая в памяти картину в мастерской. — Я не имею никакой ценности. То, что моя фамилия может быть хоть как-то связана с Хаасбрандтами, — всего лишь догадки и сплетни, основанные на слухах и сходстве. Моя мать… она просто была женщиной из Нижнего города, чья жизнь пошла наперекосяк в тот день, когда она осмелилась перейти дорогу жене Маркса. Вот и всё. Её сгубила не чужая жестокость, а собственная гордость.

Я вытянула ноги, позволив воде обволакивать их теплом, и медленно опустила голову почти до самого носа. Мой взгляд был прикован к собственным пальцам — красным от холода, болезненно колющим, словно каждая кость вспоминала мороз улицы. Я массировала их одну за другой, медленно, почти механически, словно пыталась вернуть в них жизнь, утраченную где-то на заснеженных улицах Мараиса. Вода слегка дрожала под моими движениями, рябь разбегалась кругами, создавая ощущение беспокойства в тесном пространстве ванной.

Мое внимание привлекло какое-то еле слышное шуршание в стороне ширмы. Мгновенно все мои чувства насторожились, и тело невольно напряглось, готовое уже к чему угодно. Я осторожно перевела взгляд на пальто, перекинутое через ширму, его длинные полы свисали вниз, напоминая бесформенную фигуру, повисшую безжизненно.

Рациональная сторона ума пыталась убедить меня оставить все как есть, возможно, ничем особенным это и не является. Однако, любопытство, как всегда, оказалось сильнее благоразумия. О, Род, оно когда-нибудь действительно меня погубит. Не раздумывая, я медленно поднялась из воды, холодный воздух ударил в разгорячённую кожу, окатив тело мурашками. Влажные следы начали тянуться за мной по полу, выдавая каждый шаг, будто оставляя доказательства моего безмолвного расследования.

Шаги звучали тихо, отдаваясь внутренними эхом в пустой ванной. Как будто любое лишнее движение могло разбудить то, что я старалась спрятать. Я подобралась к ширме и вдруг остановилась. Время замерло вместе со мной, когда я увидела, как из кармана пальто что-то манило меня. Белый уголок бумаги выглядел как драгоценная находка, скрытая от глаз мира.

Наполненная азартными предчувствиями, я медленно протянула руку, словно боялась того, что могло произойти худшее. Бумага была мягкой и тёплой на ощупь, как будто хранила тепло чьей-то руки. Я развернула её — несколько сложенных пополам линий, и на последней строке меня встретили слова, которые я знала наизусть:

«Миллиарды звёзд померкли этой ночью от твоей красоты».

Фраза обрушилась на меня тяжёлым грузом, словно свод потолка рухнул прямо на грудь. Воспоминания, которые они внушали, были тяжелыми и подавляющими, как тягостная пелена, окутывающая мое сознание.

— Это и правда был ты… — голос сорвался в шёпот, едва слышный даже для самой себя. Я прикрыла рот ладонью, не в силах сдержать нахлынувшие эмоции, а белый клочок бумаги дрожал в моих пальцах, словно хранил в себе дыхание призрака из прошлого.

За плотно закрытыми шторами моего окна луна сияла ярко, словно фонарь ночного сторожа, неустанно следящего за каждым моим движением. Её холодный свет просачивался сквозь плотную ткань, рисуя на полу и стенах тонкие акварельные узоры, как картины художника, зачарованного ночной тишиной. Лунный лик будто бы нависал надо мной, наблюдая за моей бессонницей, и даже мягкие перины не могли убаюкать меня, оставить позади тревогу и напряжение минувшего вечера. Мир вокруг казался зыбким, словно я застряла в густом тумане, где нет выхода. Луна, беспристрастная к моим мольбам о покое, продолжала озарять мой путь, словно пыталась выкрасть из глаз последние остатки сна.

От её света было не скрыться. Мой взгляд снова и снова возвращался к окну, туда, где она величественно властвовала над царством ночи — холодная, неизменная, безжалостная. Она не знала сомнений. Так же, как и я не знала, как перебороть этот раскалённый жар тревоги в груди.

Я лежала на кровати, закрыв глаза и делая вид, будто сплю, но за стеной слышались звуки, которые я узнала бы из тысячи: возвращение Нивара. Его уверенные шаги мерили пространство соседней комнаты, словно он обводил невидимую карту в своей голове, выравнивая каждый угол и каждый изгиб. Лёгкий скрип ящиков, которые он открывал, отдавался эхом, словно тихая музыка — размеренная, сосредоточенная. Нивар что-то искал.

Потом наступает миг, когда звуки его шагов затихают напротив нашей смежной двери. Казалось, он затаил дыхание, стоя перед ней. Я представила, как он стоит в полутьме, прислушиваясь не только к звукам моей комнаты, но и к своим собственным мыслям.

Дверь очень медленно открывается, скипа совершенно нет, но я слышу шуршание его рубашки, которая выдает его с головой. Мое лицо повернуто в сторону окна, откуда лунный луч делит надвое мою голову. Ощущение было таким, будто сила луны каким-то образом влияла на меня, разделяя мое сознание на две части, будто два разных «я» сражаются внутри меня, борясь за преобладание надо мной.

Нивар подошёл к кровати, не заслоняя свет луны. Я ясно чувствовала его взгляд — пронизывающий и внимательный. Он словно разглядывал не тело, а душу, перелистывая страницы моей сущности, где запечатлелись тайные раны, несбывшиеся мечты и безмолвные страхи.

Я ощутила, как он опустился на корточки рядом с моей кроватью; его колено предательски щёлкнуло в тишине, выдавая усталость, которую он так старательно скрывал. Не представляю, как тяжело ему это далось. Окольцованная рука Нивара осторожно потянулась к моему лицу. Кончиком пальца он едва коснулся моей скулы, убирая непослушную прядь волос, упавшую на глаза, когда я поворачивалась к окну. Его прикосновение было не просто нежным — оно казалось признанием в том, что он боится потерять меня даже во сне.

Я сдерживала улыбку, внутри всё дрожало. Хотелось прижаться, обнять, сказать: я не уйду, я останусь, я твоя. Хотелось, чтобы он почувствовал, что рядом с ним я не в опасности — потому что он и есть мой щит. Его дыхание касалось моей кожи, тёплое, ровное, и в нём не было ни гнева, ни расчёта — только близость, которую он, казалось, стыдился, но не мог подавить.

— Моя дорогая Офелия, — прошептал он, и в этом шёпоте слышалась почти молитва. — Мне так сильно хочется обладать тобой, что я не могу позволить себе делить тебя с кем-то ещё. Каждый раз, когда я касаюсь тебя… когда ты обнимаешь меня так, словно я последнее, что у тебя есть, — я схожу с ума.

Его голос сладкой трелью звучит у меня над ухом. Я вслушивалась в каждую интонацию, старалась прочувствовать каждое слово, каждую эмоцию, что он обычно скрывал за холодной маской. И сейчас, в полутьме, этот человек, всегда казавшийся несгибаемым, вдруг обнажил свою уязвимость. Она делала его не слабее, а опасно притягательнее.

Сумрак комнаты сгущался, и казалось, что слова ожили — невидимые, но осязаемые, они кружили между нами, наполняя воздух тяжестью признания, оттенённого болью.

— Когда ты далеко от меня — ты в опасности, — Нивар опустил губы к моему лбу и поцеловал его с таким трепетом, что сердце моё дрогнуло. — Когда ты рядом со мной — ты всё ещё в опасности. — Его поцелуй коснулся кончика моего носа. — Но я схожу с ума, когда не могу растворить тебя в себе.

Я никогда прежде не слышала подобных признаний от него. До этой минуты я и представить не могла, что скрывается внутри этого холодного, неприступного мужчины. Это была жестокая насмешка? Или же в этих словах звучала его правда — простая и страшная? Почему наша история вспыхнула так внезапно, почему она продолжалась столь странным, запутанным образом?

Я почувствовала его дыхание на своих губах. Горячее. Неровное. Он не двигался дальше. Ждал. Или боялся. А я больше не могла терпеть. Не его страдания. Не молчание. Не эту вечную игру в прятки между сердцем и разумом.

Я резко распахнула глаза.

Он дёрнулся — всего на миг, удивление мелькнуло в его взгляде, как тень, но тут же исчезло. Я потянулась вперёд, поймала его губы своими и обвила шею руками, приподнимаясь с подушки. Он не отстранился. Не замедлил. Он ответил мгновенно — жадно, крепко, будто боялся, что я передумаю. Его руки обхватили меня, не грубо, но с такой силой, будто хотел втянуть внутрь себя, как он и сказал. Но в этом поцелуе не было похоти. Не было власти. Не было игры.

Была… любовь?

Я растворилась в этой внезапной близости, в ее неосязаемой магии, что связывала нас вопреки здравому смыслу. Сердце стучало так быстро, что его гул заглушал тревоги и страхи. Лицо Нивара казалось уставшим и непривычно уязвимым, его длинные ресницы дрожали, когда он опустил голову, словно желая исчезнуть в этом мгновении, где существовали только мы двое.

Поцелуй был медленным, осторожным, будто он боялся спугнуть мои чувства. Его губы двигались неторопливо, изучающе, словно пытался запечатлеть этот миг, сделать его вечным. В каждом движении таилась нежность и скрытая мука — словно это было не только желание, но и обет.

Граф скользнул ладонью по шелку на моей талии, притянув к себе на край кровати, куда осторожно приподнялся. Его руки были сильны, но не властны; они будто не держали меня — охраняли. Он разорвал поцелуй и уткнулся лицом в мои волосы, вдыхая их запах. Я почувствовала, как он сжимает меня чуть крепче.

В этот момент весь мир исчез, оставив нас в пугающе интимной тишине. Снаружи что-то потрескивало — может быть, половицы или пламя свечи — но эти звуки казались далекими.

Нивар лег рядом, притянул меня ближе, и я устроила голову на его груди. Его ровное дыхание, мерный стук сердца и тепло тела окутали меня, как тяжелый плащ, даря чувство безопасности, которое я не знала раньше. Казалось, если этот миг растянется хоть на вечность, я приму его судьбу со всеми шрамами и тенями.

— Ты исчез на полгода, — прошептала я, играя кончиками пальцев с пуговицей его рубашки. Слова вырвались сами, будто давно ждали этого момента — когда между нами больше не будет лжи, только дрожь прикосновений и правда, спрятанная в паузах. Мой шёпот коснулся его груди, как поцелуй, но в нём уже звенела тревога.

Его сердце отозвалось — резко, громко, как будто впервые за всё время он не мог его контролировать. Он не ответил сразу. Мягкая, почти насмешливая усмешка коснулась его губ, будто он знал, что я спрошу. Будто ждал этого.

Он явно забавлялся моей жадной любознательностью.

— Моя красивая… — Нивар намотал прядь моих волос на палец, и этот небрежный жест был опаснее любого признания. Он никогда прежде не называл меня своей. Легкий трепет ударил в грудь, спустился ниже живота и завязался узлом.

— После аварии… — он замолчал, будто вспоминал, и прикрыл глаза, медленно выдыхая. — Я был уверен, что цель — я. Что ты… просто инструмент. Слабое место, через которое хотели добраться до меня.

Я затаила дыхание.

— Поэтому я ушёл. Полностью. Отстранился. Потому что единственное, что я мог сделать, чтобы ты осталась в живых — это исчезнуть.

Его пальцы скользнули вниз — от шеи, по ключице, по груди, остановившись на талии. Он чувствовал шёлк моего комбина, мягкость кожи под ним. И вдруг сжал ткань, резко, будто пытался удержать меня, не дать ускользнуть даже в мыслях.

— Я попросил Жизель взять тебя в клуб. Да, это было рискованно. Да, я ненавидел каждую секунду, когда ты была рядом с другими. Особенно с младшим Винтерхальтером. — Его голос дрогнул. — От одной мысли, что он может прикоснуться к тебе, меня бросало в дрожь.

Я прижалась к нему сильнее. Шёлк зашуршал, натянулся на сосках, набухших от близости, от его признания. Он это почувствовал. Увидел. И в его взгляде вспыхнуло что-то первобытное — не желание, а обладание. Он провёл прохладным пальцем по бедру, оголив кожу, будто проверял: ты всё ещё моя, даже если не знаешь этого.

— Но когда я начал копать… — он вдруг отстранился. Взял меня за подбородок. Заставил смотреть в глаза. — Я узнал кое-что, Офелия. Кое-что, что перевернуло всё.

Я затаила дыхание.

— Твоя фамилия — Хаасбрандт.

Слово повисло в воздухе, как удар колокола.

— Ты — не просто девочка из Трущоб. Ты — из рода Хаасбрандтов. Знатного. Древнего. Тех, кто на протяжении многих поколений был правой рукой королей династии Тисма в Вирдумларе. Тех, кого называли «тенью трона».

Я пошатнулась. Губы раскрылись. Глаза метались по его лицу — искали ложь. Но её не было. Только убеждённость. Только правда, с которой он пришёл не как с угрозой, а как с объяснением.

— Ты не была случайной жертвой в той аварии. Ты — цель.

Мир качнулся.

Растворился в его холодных, искренних глазах. Каждое его слово было ударом, разрушающим привычную реальность.

Ощущение полного открытия разлилось во мне, будто кто-то повернул невидимую рукоять, выпустив наружу все, что годами давило на душу. Мир перевернулся. Все привычные истины о людях и событиях рассыпались в прах. Но вместе с этим исчезла и тяжесть сомнений, которая до сих пор сковывала меня.

— Ты в этом уверен? — спросила я с трудом, едва выдавливая слова.

— Больше, чем в чем-либо, — ответил Нивар, его голос прозвучал тихо, но неотвратимо. Он взял мою ладонь, что упиралась в его грудь, и коснулся губами моих пальцев — томно, будто хотел запомнить вкус моей кожи. — Жизель поведала мне историю своей молодости… историю, что не украшает её честь.

Я тут же вспомнила разговор в главной гостиной клуба, случившийся сутки назад, и отвела взгляд.

— Я знаю, кто твой отец, Офелия, — мягким, но решительным движением он вернул мой взгляд в плен своих хризолитовых глаз.

Его взгляд пронзал, как стрела. В нём отражалась боль, не имеющая границ. Эта боль не требовала объяснений, она просто была, как непреложный закон. В его глазах скрывалась целая история — история борьбы и преданности, покорности перед судьбой и тоски, что разъедает душу изнутри. Искры в его взгляде напоминали далекие звезды на черном небе, такие же холодные, но зовущие к истине. На миг мне показалось, что он вот-вот заплачет, но я решила списать это ощущение на полумрак комнаты.

— И теперь я знаю, что целью покушения был не я, — произнес он с тяжелым вздохом.

Нивар отвел взгляд и прижал мою голову к своей груди. Я ощутила его дрожь — едва заметную, но настоящую, — и невольно сама затрепетала, будто его эмоции мгновенно перетекли в меня. Мы никогда еще не были так близки.

До этого момента наша связь казалась мне поверхностной, сотканной из страсти и восхищения. Я видела в нем талант, силу, хищное обаяние, но его настоящая сущность всегда оставалась за гранью понимания. Сейчас же она коснулась меня, словно распахнулась дверь в его душу.

Я слушала его сердце. Его ровный, уверенный ритм успокаивал и завораживал, заставляя забыть о страхе. Каждый удар отзывался во мне, охватывая и подчиняя, словно этот звук был древней песней, знакомой еще до моего рождения.

Я тоже дрожала, чувствуя, как от него ко мне переливается сила, до этого момента мне незнакомая. Эта энергия будто проникала в самую глубину моей души, наполняя её его собственной историей, его сутью. Между нами возникло ощущение связи, такой плотной, что мир вокруг утратил всякий смысл — всё происходящее прежде казалось лишь бледными эскизами к этому мгновению.

Я хотела раствориться в созданном нами вакууме. Пальцы неуверенно скользнули к пуговицам его рубашки, расстёгивая их одну за другой. Нивар приподнялся на локте, нависая надо мной, и его холодная рука медленно прошла от моего подбородка по шее, задержалась на талии, а затем крепко сжала бедро, оставив белёсый след. Я, схватив его за воротник, притянула к себе, и наши губы встретились в мягком поцелуе. Мир исчез — осталась только эта близость, наполненная лаской и жаждой друг друга. Моё тело будто восстало против границ: каждая клеточка рвалась к нему.

Но вопреки моим представлениям о страсти, что могла подарить эта ночь, Нивар замедлил наш поцелуй, передавая мне крупинку своей нежности, что хранилась где-то глубоко внутри него под грудой надменности и величия. Его губы нашли чувствительную точку у меня за ухом, прокладывая от нее влажную дорожку поцелуев до ямочки между ключицами. Простое прикосновение превратилось в волну удовольствия, заставившую меня выгнуться к нему навстречу.

Свободная рука графа раздвинула мои бедра, точечными касаниями шла к самому волнующему меня месту на теле. Бедром я ощущала его готовность логически продолжить начатое. Руки потянулись к его брюкам. Лямка комбинации беззаботно скользнула с плеча, открывая Нивару новые места для поцелуев. Пока я акцентировала все свое внимание на штанах мужчины, я упустила момент приближения пальцев Нивара к моему лону. Резко вздохнув от проникновения, я приподняла глаза на мужчину, чей взгляд был затуманен бушевавшими эмоциями.

Когда одежда была забыта, Нивар оказался надо мной, устроившись между моих ног. Волосы — взлохмачены. Дыхание — неровное. Лицо — не маска. Не граф. Не преемник. А мужчина. Настоящий. Голый. Уязвимый. И в этом он был красив, как никогда. Я коснулась его щеки, словно боясь разрушить этот образ. Он прикрыл глаза, как будто не мог вынести этого прикосновения.

Медленное проникновение пронзило меня молнией наслаждения. Я вцепилась в его спину, прижимаясь ближе, ощущая каждое движение. Его рука обвила моё бедро, приподняла его, подчёркивая изгиб, чтобы проникнуть глубже. Каждый толчок сопровождался его поцелуями — горячими и мягкими — на моей шее, плечах, ключицах. Его зубы слегка прикусывали мою кожу, оставляя едва заметные следы, будто метки, что я принадлежу ему. Мои пальцы вплетались в его волосы, словно пытались удержать его ближе, раствориться в нём.

Я старалась запомнить каждое ощущение, чтобы никогда больше не усомниться в том, что принадлежу этому мужчине всем сердцем и телом.

В какой-то миг чувства, переполнявшие меня, больше не могли оставаться за запертыми дверями моего сердца. Слишком долго они толклись в нерешительности, прежде чем прорваться наружу. Горячие слёзы, словно редкие жемчужины, стекали по виску, выдавая глубину переполнявших меня эмоций. Нивар сразу заметил их и замедлился, касаясь губами моих век, словно хотел вобрать в себя все невзгоды, что обрушились на мои плечи. В его объятиях я ощущала, как рушатся стены, воздвигнутые страхом, и все беды теряют значение. Он был для меня героем, оплотом силы, единственной надеждой. Слова не в силах были выразить то чувство, которое рвалось наружу и переполняло меня, словно горная река весной.

— Моя хрупкая… — шёпот мужчины порождал во мне новый шквал эмоций, сладких и горьких разом.

— Нивар… — едва слышно прошептала я в его подбородок. — Я безмерно лю…

Он не позволил мне договорить: его губы властно накрыли мои, возобновляя темп и прижимаясь так крепко, будто хотел растворить меня в себе. Мир исчез, стёртый этим поцелуем. Все страхи, сомнения, тревоги стёрлись, растворились в этом миге, полном безмолвного признания.

Нам не нужно было слов. Мы говорили дыханием, движениями, прикосновениями. Нужда друг в друге стала столь велика, что перевесила всё остальное: мы слились воедино в стремлении к единству тел и душ. Мои пальцы утопали в его шелковистой шевелюре, а его руки обвивали меня, удерживая так, будто он боялся потерять меня в следующем дыхании.

Мы лежали рядом оголенные, его ладони, перебирая мои волосы, приносили ощущение редкого, почти забытого покоя. С этими нежными поглаживаниями я позволила глазам сомкнуться, отдаваясь во власть сна, который смывал с меня остатки тревог. На моих висках и макушке оседали его поцелуи — лёгкие, как дыхание ветра, но наполненные безграничной любовью.

В этот миг Нивар открылся мне так, как я не могла представить. Он был не просто возлюбленным — он был непоколебимым щитом, готовым заслонить меня от стрел, укрыть от бури. Его молчаливая клятва защитить меня навсегда была сильнее любых слов. В его руках мои страхи бледнели и исчезали, словно призрачные химеры. С ним я могла бы пройти сквозь любые испытания и достичь вершин, о которых никогда не смела даже мечтать.

Сон я покинула, когда за окном уже стоял полдень — солнце, острое и белое, пробивалось сквозь узкую щель в тяжёлых бархатных шторах, резало по векам, заставляя щуриться. Пробуждение оказалось не тихим: за стеной гремели голоса. Резкие выкрики и шумная перебранка вторгались в мои сновидения, рвали их на клочья.

Я долго не могла собраться с мыслями, моргала, привыкая к ослепительному свету, и постепенно различала знакомые интонации. Это были Жизель и Нивар. Он покинул мою постель задолго до рассвета, и теперь их разговоры звучали как странная симфония — резкая, колкая, но всё же сдержанная: оба старались приглушить тон, будто боялись потревожить мой сон. Это казалось почти нелепым среди белого дня.

В мою комнату тихонько пробралась Елена, чтобы проведать мой сон. Ее шаги неслышны, но сердце предвидит ее приближение и ощущает ее нежное присутствие. Зоркий взгляд женищны мгновенно уловил, что я проснулась, и без лишних слов она занялась привычным делом: привела в порядок туалетный столик, расправила подушки, прикрыла створку шкафа. Каждое её движение было проникнуто заботой, словно опытные руки переворачивали страницы моей жизни.

— Я принесла тебе платье, моя дорогая, — сказала она мягко, и её голос разлился по комнате тёплой рекой, ещё прежде, чем она распахнула тяжёлые шторы. Потоки дневного света мгновенно вытеснили остатки сна и мрака.

Передо мной предстало чёрное хлопковое платье с длинными рукавами и строгим белым воротничком. Простое, но изысканное, такое всегда было мне близко. Его скромная длина — чуть ниже колена — придавала уверенности в собственной женственности. Ничего лишнего, и всё же оно подчёркивало линии фигуры

— Господин ждёт вас в столовой, — сказала Елена, помогая мне надеть платье, застёгивая пуговицы на спине с такой заботой, будто боялась поранить.

Я поблагодарила Елену, сделав нарочито-игривый книксен и, крутанулась перед большим зеркалом в позолоченной раме, невольно улыбаясь. Экономка тихо засмеялась, и, довольная своей маленькой шалостью, я последовала за ней по широкой лестнице вниз, туда, где меня ожидал новый день.

Нивар сидел во главе стола, закинув ногу на ногу и вальяжно откинувшись на спинку стула. Его поза дышала ленивым величием, но в этом было больше власти, чем в любом официальном приказе. Он обладал особым обаянием, которое щедро расточал, едва появлялся где угодно. Бесстрашный и уверенный в себе, он словно владел пространством без единого усилия. Дневной свет очерчивал его лицо, подчеркивал резкие скулы и умные глаза, что скользили по листу бумаги, зажатому в окольцованных пальцах. Перед ним стояла чашка молочного улуна — его мягкий аромат — тёплый, с оттенком карамели и лёгкой древесной горечи — поднялся ко мне, едва я переступила порог. Я узнала сразу: мой любимый чай.

Рядом с графом стоял капитан его гвардейцев — высокая, внушительная фигура, словно сошедшая с военной литографии. Его статный рост и крепкая, вымуштрованная осанка излучали спокойную силу. В бронзовой коже и темно-русых волосах сквозил отпечаток испытаний, а карие глаза, исполненные внутреннего огня, казались способными разглядеть истину сквозь любую тьму. На лице лежала печать суровой уверенности — такой, что внушала уважение без слов. Его форма сияла безупречной чистотой: блестящие петлицы, полированная латунь, идеально выглаженные складки — всё говорило о железной дисциплине.

Посреди стола восседала Жизель. Она держала нож и вилку так изящно, словно это были атрибуты дворцового церемониала. Лёгким движением она разрезала хрустящий ломтик бекона, а её спокойная грация наполняла пространство вокруг невидимой аурой. При всём моём желании закрыть глаза на её притягательность, отрицать её было невозможно: Жизель выглядела ослепительно. Волны светлых волос обрамляли тонкое лицо, изумрудные глаза сияли под длинными ресницами, мягкие губы таили соблазнительную загадку. Она походила на портрет кисти известного художника — совершенная, статная, опасно красивая.

Я прошла мимо и, едва заметно кивнув женщине, заняла приготовленное для меня место рядом с Ниваром. Один из молоденьких гвардейцев отодвинул мне стул, приглашая сесть. Этим жестом он заставил Нивара поднять на него полный строгости взгляд, от которого мальчишка смутился и опустил глаза, отходя назад.

Тяжело вздохнув, граф наконец перевел на меня свои светящиеся в дневном свете глаза. Встретившись с ними, я преисполнилась непередаваемой теплотой, что они выражали.

— Надеюсь, ты выспалась, Офелия, — практически мурлычет Нивар, опуская письмо на стол, подпирая свою голову одними пальцами и не разрывая нашего зрительного контакта.

Жизель внезапно поперхнулась кусочком хлеба и поспешно запила его крепким кофе. Служанки метнулись с салфетками, но она, раздражённо махнув рукой, отказалась от их помощи.

— Благодарю, граф Волконский, сон был весьма глубоким, — смущенно и довольно улыбаюсь я, надеясь, что мужчина понимает двойственность сказанной мной фразы.

Плечи Нивара приподнялись в усмешке, и он закусил нижнюю губу, снова переводя взгляд на письмо.

Мне впервые доводилось Нивара видеть таким расслабленным и непринуждённым. Взгляд его глаз был уверенным и полным жизненной энергии, а ухмылка на его лице светила ярче самого солнца. Каждое его движение было такое грациозное и легкое, словно он плавает в невесомости. Словно это был человек, который знал, как наслаждаться каждым мгновением и раскрывать перед собой все возможности, которые жизнь предлагает.

Я поймала себя на том, что не могла отвести от него глаз. Он словно наполнил комнату своими эманациями, окутывая всех присутствующих своим хорошим настроением. Я почувствовала, как моя напряженность уступает место спокойствию, а суетливые мысли стихают под этой аурой гармонии. В голове даже всплыла фраза Елены, что ее господин улыбается со мной и становится мягче.

Но следующая фраза, произнесённая им после неторопливого глотка чая, расколола это зыбкое спокойствие:

— Дмиден Ярвен Герцверд, — имя звучало незнакомо и знакомо одновременно.

Я положила на язык кусок омлета, но проглотить удалось с трудом.

— Принц Вирдумлара, — продолжил Нивар, будто наслаждаясь эффектом, — генерал королевской армии, герой Северной войны… и ныне владелец картинной галереи в Мараисе. Кто бы мог подумать?

Слова разрезали воздух остро, как лезвие.

— Иден Герц? — еле слышно спросила я Нивара, на что он ответил коротким кивком.

Сердце сжалось так, что дыхание сбилось. Горячая дрожь пробежала по телу, словно ток. Сознание медленно приходило к пониманию тяжести сказанного, и эта истина оказалась разрушительнее любого удара. Всё вокруг поплыло, и я ощутила, как мир меняется — бесповоротно, навсегда.

Северная война была одним из самых жестоких и кровавых конфликтов на континенте. Хотя я знала о ней кое-что по слухам, рассказы о страшных боях терзали душу и наполняли сердце ужасом. Сражения на севере не походили ни на какие другие: они унесли тысячи жизней — мужчин, женщин, детей — оставив после себя разрушенные города и деревни. Массовые убийства, пытки, насилие — война растоптала сердца и оставила глубокие, незаживающие раны.

Генерал Герцверд остался в памяти людей как герой Северной войны. Его железная дисциплина, бесстрашный дух и безупречное командование выделяли его среди прочих военачальников. Величественная фигура генерала внушала уважение, и порой достаточно было его появления на поле боя, чтобы враги дрогнули.

Одним из его величайших подвигов стало освобождение города Белгордаль. Войска врага казались несметными, и исход сражения выглядел безнадёжным. Но Дмиден, стойкий и решительный, изменил ход событий, и Белгордаль был освобожден. Это была не только его победа, но и торжество всего народа.

Меня охватил вихрь мыслей, какой я не испытывала никогда ранее. Моя память привлекла внимание к множеству мелочей, которые я часто игнорировала, не придавая им значения. Слова, пронесшиеся в воздухе, сейчас открыли мне новую реальность, удивительно сложную и необъяснимую. Руки Идена — это руки художника, но никак не воина. Как такое может быть? Как такой завсегдатай борделя, любитель красного вина и чувственный художник может быть хладнокровным убийцей, оставляющий позади себя трупы врагов?

Хотя, вспоминая вчершний взгляд, что возвышался надо мной, казалось, что такое и правда было возможно. С самого начала складывалось ощущение, что он не тот, кем кажется; что его образ — лишь тщательно выстроенная маска, роль.

— Зачем принцу Вирдумлара убивать меня? — дрожащими руками я подняла чашку чая, ту самую, что попросила подать мне, как у графа.

Под столом нога Нивара коснулась моей, мягко прикасаясь, словно пытаясь передать уверенность и успокоение.

Я посмотрела на него жалобным взглядом, моля о том, чтобы он объяснил, чтобы его слова дали мне хоть малейший ориентир в этом хаосе.

Генерал королевской армии Вирдумлара и художник, организовавший галерею из снятых апартаментов — разве это может быть одним и тем же человеком?

Жизель смотрела на меня растерянно, словно всё, что она строила годами, рухнуло в одночасье. Нивар тяжело выдохнул и размял переносицу указательным и большим пальцем, опуская голову так, что светлые волосы падали на лицо.

— Соседнее королевство Вирдумлар всегда имело натянутые отношения с империей Ренарн, — Нивар поднял на меня свои зеленые глаза. В них читалось беспокойство за мое состояние. Он сделал короткую паузу, наблюдая за моей реакцией, готовый в любую минуту закончить пояснения, если я окажусь на грани срыва. — Особенно эти отношения натянулись до предела, когда лет пятьдесят назад революционер Лазар Герцверд сверг правящую династию и захватил власть, уничтожив род Тисма и всех, кто был приближен к ним.

Моё сердце то и дело пропускало удары, грудь вздымалась, ноздри раздувались от волнения. Нивар заметил это и осторожно пододвинул ко мне плитку молочного шоколада. Я оценила жест, но ком в горле мешал даже сглотнуть.

Взгляд скользнул по застеклённым рамам: солнце сияло ровными золотистыми лучами, не зная, что происходит в этой комнате и внутри меня.

Нивар сидел рядом со мной, его глаза, внезапно потускневшие и лишенные жизненной силы, обращены были на меня. Он молча наблюдал за моими эмоциями, словно хотел вкусить каждое слово, каждое движение.

— Твой дед, Офелия… — граф замялся, давая мне встретиться с его взглядом. — Виктор Хаасбрандт был десницей свергнутого короля Драгана Тисма.

Хорошо, что я сидела, иначе бы мои ноги не удержали меня от эмоций, в которые я попала, услышав данную информацию. Ночью эта информация, что частично поведал мне Нивар, звучала как нечто эфемерное, неосязаемое, практически невозможное, но сейчас, среди белого дня, сказанное мне в лицо, равнялось по меньшей мере удару под дых.

Мой дед. Дедушка.

Это действительно моя фамилия. Хаасбрандт. Иден знал о ней. Он уже знал обо мне. Именно поэтому он спросил о моей фамилии той ночью на крыше клуба. Своей реакцией я лишь подтвердила его догадки.

— Лазар Герцверд расстрелял всю королевскую семью. Твой дед с маленькой дочкой на руках бежал, прося убежища в Ренарне, — Нивар перекинул ногу на ногу. — Некоторое время они прятались, а спустя годы, когда всё, казалось, утихло, Виктор начал активную политическую деятельность в поддержку правящей семьи Ренарна — фон Бентхайм. Больницы, увеличение бюджетных мест в университетах Верхнего города, школа в Нижнем — всё это его заслуга.

Пустота и гордость одновременно сжимали меня изнутри. Я смотрела на Нивара и не могла поверить ни слову. Граф уловил мой взгляд, и я словно ощутила сжатие в его груди. Он смотрел на меня глазами, полными боли и сочувствия, будто молча извиняясь за то, что рассказывает.

Хотя, благодаря Николасу и Лоренцу некоторые моменты я уже знала.

— Но как только в Вирдумларе узнали об этом, начали подсылать наёмников и предателей, чтобы добить Хаасбрандтов. Всё было тщетно, — продолжил он, следя за моей реакцией, проверяя мою стойкость. Я держалась, хотя сердце билось так, что, казалось, вот-вот вырвется из груди. Нивар налил воды в стакан и протянул мне. Я выпила мгновенно.

— Тогда они устроили давку на известных гуляниях, а затем последовали гонения, убедив народ в виновности Хаасбрандтов. Поместье подожгли. Виктор погиб, помогая Ровене выбраться из огня, а она бежала в Нижний город, где её укрыл Теодор Циммермах — тому Виктор некогда помог сохранить учёную степень после антиполитических высказываний и устроил директором школы.

— А зачем им выслеживать меня спустя столько лет? — спросила я, ощущая, как сердце сжимается ещё сильнее.

— Чтобы не осталось никого, кто даже ради мести за род смог бы поднять восстание против новых правителей.

— После всей этой информации у меня складывается впечатление, что даже изнасилование Ровены возле работы не было случайным, — вмешалась Жизель, опуская столовые приборы. — Это произошло в период, когда твоя мать активно занималась благотворительными работами в школе и церкви Нижнего города.

Все кусочки головоломки, над которой я долго ломала голову, вдруг встали на свои места. Мои внутренние пазлы соединились.

— Ты знала, что моя мать из Хаасбрандтов? — я устремила на Жизель пронзительный взгляд. Женщина выдержала его с достоинством.

— Я узнала об этом несколько месяцев назад, когда граф Волконский проводил расследование, как думалось, его покушения, — женщина тяжело выдохнула и потерла между собой изящные ладони. — У меня долго в голове пытался уложиться тот факт, что твоя мать — спасшийся в пожаре ребенок Хаасбрандтов.

Сложно было доверять ей после стольких лет лжи, но слова звучали искренне. Это я не могла отрицать, как бы ни пыталась.

— Они будто хотели расправиться со мной так же, как с моей матерью, — вдруг осознала я, и мысль легла на всю историю, словно она соединяла каждую её часть в одно целое.

События той страшной ночи, когда я впервые убила человека, мимолетно пронеслись в моей голове и даже не задержались, к моему облегчению. Но они оставили дрожь в моих руках — дрожь, которая от того момента не покидала меня. Я, действуя тогда лишь на одних инстинктах, примирилась с этим и оправдала свои действия в своем разуме. Теперь моя жизнь разделилась на «до» и «после» — две отдельные эпохи, проходящие одна за другой. Мои дни пронизаны страхом, ведь я понимаю, что убийство навсегда останется на моей совести. Я стараюсь держаться на изгибе тонкой черты между нормальностью и безумием. Но каждый раз, когда вижу свои дрожащие руки, я понимаю, что что-то внутри меня испорчено навсегда.

Та ночь стала черным пятном на моей душе, которое никогда не изгладится. Я не могу отпустить прошлое и жить спокойно. Это событие продолжает преследовать меня, как тень, все время напоминая о том, что я сделала.

Нивар взял мою ладонь в свою руку, заметив окружившую меня тьму воспоминаний. На нем тоже жалким отпечатком оставила след та ночь. Сколько еще лет должно пройти, чтобы его нога окончательно восстановилась?

А его душа?

— Жизель… — я обратилась не к хозяйке борделя, не к обманщице, скрывавшей половину жизни правду, а к женщине, которая воспитала меня и заботилась, насколько могла. Она подняла взгляд на меня. — Ты вышла замуж за кузена императора… ты же не можешь быть просто…

Рука Нивара сжала мою сильнее, не давая закончить фразу, глаза его полыхали тревогой. Жизель же посмотрела на графа снисходительно, словно понимая его волнения.

Мгновение растянулось. Воздух был пропитан напряжением и нерешительностью — они оба не знали, что делать дальше. Моя рука оставалась в крепком сжатии Нивара, словно через это касание передавались все эмоции и чувства. Он пытался скрыть тревогу, но глаза выдали настоящую панику.

Я никогда прежде не видела его таким.

— Я — дочь короля Хайвена. Принцесса Жизелинна Летиция дез’Ален, вторая в очереди на наследие престола.

Внезапно настигла тошнота, словно темный затуманенный вихрь, который невозможно предвидеть или предугадать. Меня охватило чувство неприязни, которое медленно, но неумолимо проникало в каждую клетку моего тела. Началась борьба с неведомым врагом, который ничем не обосновывался, но зато сильно и подло подкосил мои силы.

В мгновение ока все здоровье и энергия, казавшиеся мне несколькими мгновениями назад само собой разумеющимися, рассеялись, как будто насмешливо наклевано неизбежной судьбой. В этот момент я поняла, что меня окружает некая непомерная слабость, от которой нет места спрятаться или уйти. Это был момент, когда тело и душа сталкивались с непредвиденным испытанием, которого я никак не ожидала.

Нивар поспешил придвинуться ко мне, сразу заметив мое позеленевшее лицо, но я остановила его рукой. Рукой, где раньше была уверенность и сила. Она замерла в бессильном жесте, словно попала в ледяную глыбу. В этот миг мне стало ясно, что даже самые простые действия, которые обычно выполняются как по команде, сейчас кажутся непосильными из-за неопределенности и растерянности, охвативших меня.

Я не хотела находиться здесь.

Она все время врала. Врала даже тогда, когда говорила правду. Она была мастером в обмане. Слова ее текли, как река лжи всю мою жизнь, но иногда, среди этого бурного потока, проскальзывали ниточки правды. Неужто мне стоит быть благодарно хотя бы за это? А я-то думаю, что вечно делало ее такой загадочной. Никто никогда не мог с полной уверенностью сказать, когда она говорит правду, а когда опять обманывает.

Ее лживые притворства вылились в настоящее искусство. Жизель врала с таким мастерством, что я была вынуждена поверить в ее искренность. Казалось, она проживала в постоянной игре и обладала способностью скрыть свои настоящие намерения от посторонних глаз.

— А вы, граф Волконский… может, и вы не тот, кого я знаю? — с плеском сарказма и едкой иронией выплеснула я на Нивара, словно стакан воды. Подскочила со стула, сжимая кулаки до характерных вмятин на ладонях.

Нивар смотрел на меня растерянно, разрываясь между тем, чтобы подойти, прижать к себе и успокоить, и тем, чтобы замереть, словно статуя, не имеющая никакого отношения ко мне. В его глазах читалось смешение страха и нежности, и сердце моё сжалось от противоречий, охвативших его. Он будто молил, чтобы я больше не задавала вопросов.

В тот миг, когда он следом за мной поднялся со стула, я почувствовала, как его рука дернулась в мою сторону, но я сделала то, чего, наверное, не стоило делать. Я прервала все его попытки, остановив его ладонь в полете звонким шлепком, словно остановила время. Мое сердце замирает. Мы стоим напротив друг друга, на расстоянии, которое кажется необъяснимо далеким. Замешательство сковывает нас обоих, и я не знаю, что делать дальше.

— А впрочем… неважно! Не утруждай себя!

В моем сердце рождается печаль и страх. Мысли заполняют мою голову — что, если все, что у нас было, рухнуло? Что, если наша связь, наша любовь оказалась слишком слабой, чтобы справиться с этим испытанием? Может она и вовсе надуманна мной и внушенная Ниваром?

Я не могу представить свою жизнь без него, и всё это пугает меня. Нельзя быть настолько привязанной к другому человеку.

Нивар выглядит уязвимым, словно его душа разбита на тысячи мелких осколков — как и моя. Он пытается скрыть боль, но я вижу её во всём: в напряжении плеч, в лёгкой дрожи рук, в том, как его взгляд ищет ответы, которых нет. Я хочу обнять его, прошептать, что всё будет хорошо, что это всё неважно, но слова застревают в горле.

Мы стоим неподвижно, словно запечатленные в этом моменте, хотя мое сознание уже несётся прочь из этого места, где недавно, как мне казалось, я обрела защиту. Время кажется замедлившимся, словно хочет намекнуть, что каждое принятое решение будет иметь последствия, которые будут преследовать нас всю жизнь. Но я не готова принимать необратимые решения.

И я не хочу потерять его.

И всё же… я выбегаю из столовой, оставляя за собой шлейф тишины.

Я сидела на крыше маяка, обернувшись в плед. Некогда Лоренц дал мне дубликат ключа от территории маяка и от него самого, будто он знал, что когда-нибудь наступит этот день, когда окружающие окажутся для меня лишним шумом, нарушающим мой душевный покой. Это был мой уголок вдохновения, где я могла найти покой и зарядиться энергией для новых размышлений.

Ветер игриво шептал в мои волосы сквозь открытое окно, пока я наслаждалась красотой окружающего пейзажа. Небо было пропитано яркими звездами, которые словно призывали меня к приключениям и неизведанным просторам. Темнело в этой части империи быстрее, однако я успела насладиться серым закатом, что скрыл от меня солнце своими снеговыми тучами.

Ритмичный шум волн, разбивающихся о скалы, создавал почти гипнотическую мелодию, унося меня в мир грёз. С каждым мгновением я ощущала, как мир сливается в одно целое, как будто сама становлюсь частью этой огромной картины природы. Я закрыла глаза и позволила симфонии спокойствия окутать себя.

Маяк возвышался над горизонтом, прорезая темноту своим могучим лучом. Он был символом надежды и безопасности, напоминая о силе человеческого духа — силе, которая жгла во мне, но временами меркнула. Вдали мерцали огни города, словно свечи, расставленные для торжественной церемонии.

Здесь, будто бы на краю мира, я ощущала полную свободу. В этот момент настолько многогранный жизненный путь переставал казаться сложным и запутанным. Сольная мелодия моих мыслей и идеи набирали обороты и превращались в великолепную симфонию, которая звучала только для меня. Я словно была готова принять себя. Себя настоящую, а не ту, что играла роль бедной девушки из Трущоб, которая еле сводила концы с концами.

Плед, тепло окутывающий моё тело, дарил уют и защищал от холода и суеты, что поджидали меня за пределами ворот, создавая идеальную атмосферу для холодных размышлений.

Время теряло свою форму, словно остановившись в этом моменте вечности. Песни птиц стихли, оставляя величественное молчание, в котором я подвела итог своим мыслям. Крыша маяка стала моим оплотом, давая невероятный обзор на все события, происходившие внизу и внутри меня.

Я — боец.

Я — Офелия Хаасбрандт.

У меня есть голос, у меня есть сила, я полна решимости.

С этого дня я больше не буду бояться.

Где-то внизу послышался знакомый скрип двери маяка. Этот звук заставил меня вздрогнуть настолько, что даже сердце затрепетало. Все то, что я услышала сегодня, свежие ужасные известия и рассказы, наполнили воображение жуткими сценариями. Я почувствовала пронзительный страх, который держал мои нервы на пределе.

Глаза метались по периметру маяка, ловя каждый шорох, каждый шаг. Я была готова ко всему. В углу за веревками заметила тяжелый кусок дерева — средство защиты. Схватив его в руку, почувствовала прилив уверенности: теперь я могла противостоять любому вызову.

Со своим оружием в руках я стояла у люка, ведущего вниз, принимая возможные опасности и готовая доказать себе собственную смелость. Люк медленно открывался, сердце сжималось в груди.

И тут, с грохотом и лязгом, из люка возник мужчина. В руках у него блеснул лом, его янтарные глаза устремились прямо на меня. Я всмотрелась в них, пытаясь разглядеть знакомые черты… и узнала Лоренца.

Моя жизнь промелькнула перед глазами, и эмоции прорвались через плотину. Я почти стекла по кирпичной стене, закрыв глаза от слез.

— О, Святой Род, малышка, — Лоренц отбросил лом в сторону и оказался рядом, обхватывая мое дрожащее тело.

Я плакала долго, не находя утешения. Все накопленное горе обрушилось на меня одновременно. Волны отчаяния разбивались о мою душу, оставляя пустоту. Темные тучи накрыли мои мысли, и я потеряла ориентацию в этом мрачном лабиринте. Волны слез и отчаяния захлестывали меня, заставляя задыхаться и охватывая меня ледяными объятиями. Казалось, что время остановилось, а моя боль превратилась в нескончаемую муку.

Лоренц не говорил ни слова, давая мне выплеснуть свои эмоции. Его руки мягко скользили по моим волосам, убирая прилипшие от слез пряди с лица. Иногда пряди упрямо цеплялись за его пальцы, но он лишь терпеливо продолжал поглаживать меня.

Спустя какое-то время я слегка отстранилась, продолжая тереть глаза и всхлипывать.

— Я так испугалась, Лоренц… — выдохнула я, чувствуя, как дрожь постепенно уходит из тела.

— Ты не поверишь, но я тоже, — с улыбкой ответил он, и я невольно улыбнулась сквозь слезы. — Подъезжаю я к маяку, вижу свет в окошке смотрителя. Думаю: «опять бездомные что-то сломали», и пошел их проучить… — Лоренц слегка отстранился, приподнял мое лицо за подбородок, смахивая остатки слез. — А тут такая красотка, оказывается. Сидит, грустит.

Легкость, с которой слетали слова с уст Лоренца, передалась мне, и я начала успокаиваться. Из внутреннего кармана своей дубленки граф достал платок и подал его мне. Я осторожно приняла его, ощутив приятную шелковистую текстуру и запах дорогого парфюма. Взгляд на Лоренца заставил меня улыбнуться, словно я стала героиней одного из тех романов, которые так любила читать.

— Расскажешь, что случилось? — Лоренц даже не пытался скрыть обеспокоенность в своем голосе.

— Я даже не знаю, с чего начать, — произнесла я в пол, ни минуты не сомневаясь, стоит ли мне обо всем говорить графу Винтерхальтеру.

Мы сидели за небольшим деревянным столом в комнате смотрителя маяка — тесной, но уютной, пропитанной запахом моря, сухого дерева, воска и старого сукна. За окном, уходящим в пустоту, лежал снег — ровным, плотным слоем, будто замерзшее море накрыло землю белым саваном. Ни ветра, ни криков птиц. Только тишина — тяжёлая, как свинец, и редкие удары волн о камни, приглушённые снежной пеленой. Зима здесь стояла глухая, безлюдная, как будто весь мир остановился, чтобы не мешать нашему разговору.

Стол был из тёмного дуба, потрёпанного временем и солоноватым воздухом. Его поверхность, покрытая мелкими царапинами и пятнами чернил, хранила следы многих ночей — навигационных расчётов, писем, карт. Сейчас на нём лежала развернувшаяся морская карта, пожелтевшая по краям, с тщательно нанесёнными курсами, глубинами и звёздными азимутами.

Лоренц, подперев рукой голову, смотрел на меня. Его янтарные глаза, светлые, почти прозрачные в свете керосиновой лампы, отражали пламя, как два кусочка застывшей смолы, в которых пойман огонь. В них не было ни тени насмешки, ни отстранённости — только внимание. Полное, неподдельное. Он слушал меня — каждое дыхание, каждый срыв в голосе.

Я успела узнать так много важных вещей, что была рада ими поделиться с ним, а не держать в себе. Лоренц был открыт к моим рассказам и эмоциям, и я могла видеть все их оттенки в его выражении лица. Было прекрасно иметь возможность говорить о таких важных вопросах с человеком, который столь полноценно откликался на них.

Он держал меня за руку, когда чувствовал, что я могу разразиться в рыданиях от переполняющих чувств, но я больше так и не заплакала за вечер. Лоренц отвлекал меня смешными вставками и комментариями, щелкал меня по носу, когда я начинала о чем-то задумываться в мгновение, и изображал смешные рожицы. Это была его способность поддержать меня в самый трудный момент, когда мое сердце было тяжело, и ужас преследовал меня.

В конце разговора он пристально посмотрел на меня. В этом взгляде было нечто, чего я давно не чувствовала, — простое человеческое участие.

— Мы должны решить вместе, — сказал он негромко. — Если Иден отступил, это ещё не значит, что остальные отступят. Нивар ищет правду, Жизель играет в свои игры, а ты… ты должна выстоять.

Я глубоко вдохнула морской воздух и откинулась на спинку стула, пытаясь поймать хоть крупицу спокойствия. Но сердце билось так, будто несло меня в бездну.

— Тогда решим, — сказала я. — Учитывая, что я не знаю, кому доверять, то решать что-то будет вдвоем.

Лоренц многозначительно посмотрел на меня и улыбнулся.

Дверь в спальню Офелии осторожно приоткрылась, и Криста задержала дыхание, будто ожидая увидеть за порогом чьё-то движение. Она заглянула внутрь и с огорчением осознала, что комната была пуста. Ее шаги были неспешными, словно она знала, что пришла слишком рано и решила подождать.

Воздух был насыщен терпким ароматом лаванды и мягкими нотами сандала. Эти запахи висели в воздухе, будто сама хозяйка недавно прошла по комнате. Криста осторожно переступила через порог, взгляд её скользил по каждому предмету — с той бережной внимательностью, с какой смотрят экспонаты в музее. На мраморном столике стояла фарфоровая фигурка балерины, прижимающей к груди алую розу. Хрупкая, нежная, она в то же время казалась покинутой — как будто ждала кого-то, кто так и не вернётся.

Криста Манчкин — или, как звали её в высшем свете, Кристана Ноэль де Дюпле, — была облачена в восточный наряд. Так требовал новый клиент, который должен был явиться к ней в соседнюю комнату через пару часов. Рыжие волосы, обычно падавшие свободной волной, она спрятала под яркий платок, расшитый монетками, звеневшими при каждом движении. Туника скрывала её пышные формы, а ухоженные пальцы прятались в туфлях на высоком каблуке. В этом облике она выглядела элегантной и притягательной, таящей в себе изысканную тайну.

Звякнув подвесками на платке, Криста присела перед зеркалом, стоявшим на туалетном столике. В её внимании оказался небольшой ящичек. Украшения, старые письма, знакомые мелочи — всё говорило о присутствии Офелии. Но где она сама?

Криста провела пальцами по флаконам с маслами и кремами. Один за другим она подносила их к лицу, вслушиваясь в ароматы. Особенно понравился крем с лёгким запахом персика и ванили: он обволакивал, убаюкивал и пробуждал воспоминания. Перед глазами всплывали летние дни их юности — жаркое солнце, беготня по кривым улочкам трущоб, смех и крики. Они крали фрукты на шумном рынке Нижнего города, чувствуя сладкий вкус запрета. Торговцы могли бы и сами их угостить — стоило лишь улыбнуться по-детски невинно, и сердце любого взрослого тут же смягчалось. Но им хотелось дерзости: почувствовать, как адреналин бьётся в висках, как опасность становится игрой, а свобода — наградой.

В какой-то момент Криста начала понимать, что спальню Офелии можно рассматривать как ее отражение: закрытую, загадочную и полную тайн и ее лицо озарило улыбка, рассеялась печаль, ведь теперь они могли наслаждаться этими мимолетными мгновениями, которые помогли им стать теми людьми, которыми они сегодня являются.

Внутри.

Пытаясь сохранить в своей памяти, она понимала, что это — маленькие счастливые моменты, которые они имели по праву, моменты, которые они могли позволить себе в своей молодости, но которые постепенно исчезали с возрастом.

Они даже реже стали видеться и общаться, хотя жили в одном здании.

Криста помнила, как тяжко Офелии дались откровения о Жизель, чьи нити вплетались во все стороны её жизни. Как больно было видеть отца, который долгие годы даже не подозревал о её существовании. И как страшно — осознавать, что в жилах течёт кровь императорской династии, со всеми её проклятиями и обязанностями.

Сколько ещё тайн предстояло им раскрыть вместе? Сколько закрытых дверей впереди, сколько теней, что обернутся врагами? Их жажда нового, их неутолимая тяга к неизвестному толкала их всё дальше, за пределы дозволенного. Они умели превращать страх в смех, а испытания — в шаг на пути к истине. Но до конца их дороги было ещё слишком далеко.

Криста вдруг поймала себя на мысли, что ей отчаянно хочется хотя бы раз вернуться в те беззаботные дни, когда они с Офелией смеялись до слёз, устраивали шалости и убегали от рассерженных торговцев. Ей хотелось снова услышать её смех — звонкий, искренний, настоящий.

— И где же тебя носит, плутовка? — вполголоса сказала она, бросив взгляд к окну. За стеклом метель заволакивала мир снежной пеленой, словно сама зима решила скрыть от неё ответ.

Зима пришла неожиданно рано, словно перепрыгнувшая через осенние дни. Ветер, жестокий и ледяной, кружил вокруг домов, стремительно облачая их в снежные полыньи. Последние листочки опавших деревьев выдерживали последние нападения холода, оставаясь надежно прикрепленными к веткам. Но каждый взгляд на пустынное небо сулил неминуемый приход зимы — время, когда все вокруг замирает, будто застывший во времени пейзаж.

Для Кристы эта зима несла не только мороз, но и напоминание о скором дне рождения. Всего через несколько недель она собиралась встречать новый год своей жизни — с надеждой, что улыбки не замёрзнут на её лице, не исчезнут в тишине долгих зимних дней. Новый год сулил новые начинания, новые ожидания, новые тайные мечты, которые хотелось воплотить в реальность.

На полу рядом с кроватью Криста увидела открытую книгу, страницы которой легко перелистывались тихим шуршанием сквозняка. Название романа было ей незнакомо, но Криста безошибочно угадала жанр: бульварные истории о запутанных любовных драмах, столь любимые Офелией. Казалось, что и сама её подруга живёт в мире таких книг — в мире недосягаемых идеалов, романтических иллюзий и невозможных страстей.

Криста опустилась на кровать, вытянулась поперёк и подняла книгу над собой. Её пальцы нетерпеливо листали страницы, словно искали что-то особенное: тайную пометку на полях, знак, оставленный невидимой рукой, строчку, способную заставить сердце дрогнуть.

В углу комнаты, сокрытой за плотной, темной гардиной, скрывался человек, которого судьба обрекла на роль убийцы. Он был тоскливым, невидимым образом окутанным и между демонами своей сущности, прятавшейся в тени. Внутри него тлела чудовищная смесь ярости, мести и злобы, обещая разрушение и страх в своих следах. Но никто не мог догадаться, что именно в этом месте, где свет уже начинал отступать, разгорался огонь его страстей. Никто не подозревал, что грядущая трагедия однажды раскроет его истинное лицо.

В этот зловещий момент времени, за черной вуалью гардинами и преградами темноты, прятался он — тот, кого мир осудит как убийцу Кристаны Ноэль де Дюпле.

Он стоял в тени комнаты, скрывая свою злобу и ненависть за маской безразличия. Наблюдая за ней, за тем, как она лежит на кровати, беззаботная и расслабленная, он, хромая, постепенно приближался к ней. Воздух внезапно стал тяжелым, будто предвещая то, что должно было произойти.

Его тихие шаги не нарушали мерцание свечи на ночном столике. Он был уверен в своих силах и готовности к окончательному удару. В его глазах загорелся жестокий блеск, отражающий неистовство его ликующего сердца. Он знал, что сейчас придет тот момент, когда все станет ясно, когда он окончательно разрушит не только ее тело, но и ее душу.

«Как я давно хотел это сделать с тобой, безмозглая девчонка» — эхом проносилось в его голове.

Он настиг её в ту минуту, когда она лежала на кровати — беззаботная, расслабленная, доверчиво открытая миру. Но его удар уничтожил не только тело: в тот миг были растоптаны её вера в завтра, её надежда на счастье. Все мечты и планы Кристы разлетелись прахом, словно клочья бумаги, подхваченные ледяным ветром.

Когда его руки сомкнулись на её теле, Криста испытала ужасающее чувство полной беспомощности. Он был силён, она — безоружна. Он был безжалостен, она — уязвима. В этом неравном столкновении исход был предрешён.

Борьба за выживание пронизывала каждую клеточку Кристаны, она была истинным ребенком Нижнего города. Ее жизнь была такой же суровой и непредсказуемой, как его улицы. Каждый день она сталкивалась с опасностью, выкручивалась из затруднительных ситуаций, искусно уворачивалась от неприятностей. Но настал момент, когда судьба наградила Кристану испытанием, которое оказалось самым сложным и жестоким из всех, с чем она когда-либо сталкивалась.

Попытку крика оборвало резкое проникновение холодного лезвия в горло — звук разорвался на хрип и бульканье. Воздух застрял, горло сжалось, а душа заполнилась паническим ужасом. Слова, готовые вырваться наружу, захлебнулись в крови, разливающейся внутри и наружу.

Алые потоки быстро пропитывали простыню, расползаясь по ткани, словно прожорливая губка впитывала их. Вечерный свет искажался багровыми разводами, превращая всё вокруг в картину расправы.

Она судорожно дёрнулась, тщетно пытаясь вырваться из тисков смерти. Резкая боль от следующего удара ножа пронзила её тело, вызвав мучительный изгиб спины и конвульсивное дрожание рук. Время вытянулось в мучительные мгновения: каждое биение сердца отзывалось как раскат пытки. Её глаза, расширенные от ужаса, постепенно затуманивались кровью; взгляд становился стеклянным, пока живое пламя в нём не погасло, оставив лишь тёмные неподвижные точки.

Время остановилось совсем.

Ее сознание начало смыкаться, словно пытаясь обрести убежище от невыносимой агонии. Темные тени заставили ее забыть все, что было, и последним, что осталось в ее сознании, был звук ее собственного крика, затушеванный смертью.

Так закончилась жизнь той, кто дерзнула продрать покров молчания. Той, кто попыталась застонать от боли, от ужаса, от бессилия перед судьбой. Ее история осталась незаконченной, ее голос навсегда замолк. И лишь эхо этой трагедии осталось в воздухе, напоминая о беспощадном холодном лезвии, которое оказалось сильнее ее желания остаться живой.

Как только платок с головы девушки медленно скользнул вниз и разложился по полу, мужчина внезапно осознал то, что привело его в глубокое недоразумение.

Он уставился на ее изумленное лицо, украшенное алыми красками. Таким же алыми, как и ее ниспадающие кудри. Осознавая, что его предположения оказались просто ошибочными, он отстранился от Кристаны с округленными глазами и просто наблюдал за тем, как жизнь покидает это израненное тело. Она растерянно хватается руками за свое собственное горло, понимая, что время быстро истекает. Оно скользит сквозь ее пальцы, точно вода, и ничто не может остановить нескончаемый поток вытекающей крови. Она отчаянно пытается прекратить эту гибель, эти беспощадные вызовы смерти, но ее усилия напрасны и безрезультатны.

Размытые очертания ее зрения вяло прорисовывают мужчину перед ней, но у нее отсутствуют какие-либо силы, какие-либо возможности, чтобы даже прошептать его имя. Ее горло стиснуто, затрудняя дыхание, а кровавый поток только усугубляет ее бессилие. Все, что остается, это бесконечная тишина, звенящая в ушах и напоминая ей о болезненном одиночестве этого момента.

Слабость пронизывает каждую ее клетку, и она чувствует, что теряет связь с реальностью. Мир вокруг нее становится искаженным и туманным, словно она плывет по реке времени, отчаянно пытаясь уцепиться за что-то, что ускользает из ее рук.

Волнение и страх овладевают ее мыслями, они настойчиво вносят свой ужасный вклад. Единственное, что она может сделать, это ожидать. Ожидать, что спасение придет, но время, которое ей осталось, кажется вечностью.

Вглядываясь в ее глаза, он видел боль с некоторым изумлением. Он был вынужден признать, что в этот раз он совершил ошибку.

Тем не менее, он решил использовать положение, в котором оказался, и обернул все в свою пользу.

Болезненная реальность тяжело ложится на плечи Кристаны, и она понимает, что время подходит к своему неминуемому концу. Ее глаза блекнут, оставляя только мертвое отражение этого мужчины, захваченного ее собственной смертью.

Я вернулась в клуб с приподнятым настроением, когда время перевалило за десять. Двери заведения открылись передо мной, выпуская волну музыки и атмосферы веселья. Я проникла внутрь, окутанная звуками и сияющими огнями, которые создавали неповторимую атмосферу. Лоренц шел за мной, чтобы убедиться в моей безопасности.

Время, проведенное с ним, знатно подняло мой дух, и вся тяжелая информация уже отошла на второй план. Мне было все сложнее противиться неуклонному факту: моя судьба, запутанная и неопределенная, напоминала лиану плюща, которая уверенно скрывалась на внешних стенах борделя. Мое происхождение только запутывало и усложняло мою жизнь: отец мой — регент всей империи, мать — последняя представительница рода Хаасбрандт, что всю жизнь служил на благо королевства Вирдумлар. Жизель — наследная принцесса Хайвена, пускай и не первая в очереди.

В этом можно увидеть и свои плюсы. Я не должна реагировать на правду так резко — будто она ударила меня в лицо. Это просто факты. Не приговор. Не ошибка. А основа моей реальности. Их нужно не отвергать, а принять. Без слёз. Без крика. Без надрыва. С этого момента я перестаю бороться с тем, кем я есть. Я становлюсь собой — полностью, без оговорок. Не той, кем меня хотели видеть. Не той, кем я пыталась быть. А той, кем я родилась.

В глубине души вспыхнуло нечто тёплое, почти забытое — желание. Не абстрактное. Не философское. А живое, земное: встретиться с отцом. Если то, что рассказала мне Жизель, правда — если он действительно тот человек, с которым моя мать была по-настоящему счастлива, — тогда я уверена: он захочет узнать, что после их любви остался след.

Я не жду, что он бросится мне навстречу с раскрытыми объятиями. Но хочу знать — будет ли он рад? Услышав моё имя, почувствует ли он что-то? Или в его глазах появится только холод — от неожиданности, от прошлого, которое он, возможно, давно похоронил?

Я не знаю. И это самое тяжёлое.

Будет ли он рад?

Заинтересуется ли?

Или моё появление станет для него болью — напоминанием о том, что он потерял, или о том, что не хотел вспоминать?

Ответы не придут сами.

Их можно получить только в одном месте — в живом разговоре, лицом к лицу.

Мои мысли были затуманены, они кишели сценариями нашей встречи — от самых радостных и теплых до самых холодных и неприятных. Но, несмотря на всю неопределенность и смешанные чувства, одно было ясно — я не могу остаться в плену своих сомнений и неуверенности. Я должна найти смелость и сделать первый шаг в сторону своего отца

Оторвавшись от своих размышлений, я обратила внимание, что зал был до непривычности наполнен людьми, подвластными ритмам музыки и восторженно двигающимися под её звуки. Девушки развлекали гостей своими идеальными изгибами и увлекательными разговорами. Их энергия и желание получить удовольствие в объятиях наводили на мысли, что этот вечер будет незабываемым.

На сцене девочки демонстрировали новый танцевальный номер. Их откровенные наряды блестели, привлекая внимание не только к движению, но и к каждой линии тела; каждый жест становился смелее, провокационнее. Мужчины, завороженные танцем, терялись в бездне собственных желаний, не замечая, как кошельки медленно пустеют.

Мужчины в первом ряду обменивались взглядами, в которых смешивались восхищение и смущение. Кто-то, смущённо улыбаясь, доставал бумажник, осознавая, что этот вечер выйдет дороже, чем планировалось. Музыка наполняла зал, создавая атмосферу, в которой каждый готов был отдать всё ради мгновения наслаждения, ради красоты, сиявшей прямо перед ними.

Глазами я искала рыжее пятно в гостиной. Мне не терпелось ей рассказать всё то, что я узнала о себе за последние несколько дней. Я была больше чем уверена, что Криста будет в восторге и согласится покорять империю бок о бок со мной, купаясь всё в той же роскоши, но теперь без помощи богатеньких клиентов. Мы могли сами стать создателями своей удачи и не быть зависимыми от других. Мы могли бы осуществить свои мечты и жить в полном согласии со своими истинными ценностями. Вместе мы сможем завоевать тот мир, о котором обе так давно мечтали.

Винтерхальтер-младший, мой верный спутник и непревзойденный партнер во всех моих приключениях, сказал, что разместится внизу и подождет меня, играя с посетителями в покер. Он также добавил, что его заждался местного виски и что сам себя он не выпьет. Мне оставалось только посмеяться, как я уже не раз делала за этот вечер, и направиться в свою спальню, чтобы переодеться.

Бесспорно, мне необходимо было подобрать новый наряд, который смог бы раскрыть мою истинную натуру и выразить мою камертонную эстетику. Тонкая игра цветов, тканей и фасонов всегда была моим нескрываемым интересом, которым я могла изъявить свое величие. Подобно мастеру кисти, я творила в этом пространстве и наслаждалась возможностью создания историй сквозь выбор каждой детали моего образа. Особенно сейчас, когда мое сознание менялось под действием новых открытий моего естества, я чувствовала, что должна выглядеть соответствующе.

Я представляла, как я с уверенностью и грацией распахиваю высоченный шкаф в комнате и принимаюсь перебирать свои наряды. Платье из бархата, драгоценные аксессуары, которые так сюрпризно оживляли мою внешность, и многочисленные пары обуви расстилались бы передо мной, ожидая своего выхода.

На пути в спальню, меня то и дело тормозили девочки, чтобы спросить, как у меня дела и как я себя чувствую после ситуации на балу. Их переживания и интерес к моей персоне меня больше не раздражал, как в самом начале, когда я оказалась здесь. Теперь я воспринимала все вопросы как заботу, тепло. Этот непрерывный поток внимания и искреннего интереса окружал меня, создавая ощущение особой значимости. Начинало казаться, что я стала важной частью этого нового мира, что мои чувства и эмоции имеют значение для других. С каждым разговором, с каждым добрым вопросом мое сердце наполнялось благодарностью и приятным теплом. Быть в центре внимания перестало быть неприятно, а стало естественным и желанным состоянием. Так я поняла, что они не просто хотели поделиться моей радостью или грустью, они действительно заботились обо мне. И я глубоко уважаю их за это.

Единственным темным пятном в этой непробиваемой крепости внимания был только взгляд Никс за стойкой бара, где она мешала напитки и раздавала девочкам-официанткам наполненные бокалы и стаканы. Заметив мой взгляд на себе, уголок ее губы дернулся в презрении, и она недовольно отвернула голову, горделиво приподнимая подбородок. Я буквально слышала ее фырканье, как у строптивой лошади, которой негоже есть какие-то яблоки, когда есть корм премиум-класса.

— Не думай, что ты лучше других, Хаас, — бросила мне вслед Симидзу, когда я поднималась по лестнице возле бара.

— …брандт, — тихо себе под нос добавила и озарилась довольной улыбкой, которой, сама того не замечая, одарила ничего не понимающую Никс.

Её тёмные и густые брови смялись к переносице, словно отражая её осуждающую оценку. Взгляд, полный сомнения и подозрения, явно выражал ее мнение о моей адекватности и понимании окружающей действительности. Лицо исказилось недовольством, как будто она осознанно пыталась показать мне, насколько я неподобающе отличаюсь от нее и связанных с ней кругов. Но я не была готова позволить этим гримасам и осуждению потревожить мое внутреннее спокойствие и веру в себя.

Поднимаясь по лестнице, я почувствовала привычный скрип — третья ступенька, как всегда. Она визжала при каждом шаге, будто предупреждая. Но я просто пошла дальше.

Когда я оказалась в коридоре, я заметила, как наша молодая служанка, которая постоянно меняет постельное белье и следы безудержных танцев в гостиной, вылетела из моей спальни, как из пламени. Дверь захлопнулась у неё за спиной — и она прижалась к ней, будто пыталась запереть что-то внутри. Грудь её тяжело вздымалась, пальцы вцепились в воротник блузки, словно ей не хватало воздуха. Ноздри дрожали. Глаза — широко раскрыты, белки обведены тенями ужаса. Она стояла, как загнанный зверь, и смотрела на меня, но не видела.

— О, Святой, что тебя там так напугало, Тина? — я рассмеялась, стараясь разрядить напряжение. — Неужели, там такой бардак?

Она вздрогнула от моего голоса, словно очнулась. Её взгляд резко сфокусировался на мне — и в нём было не просто испуг.

Было отчаяние.

— Прошу, не заходите туда, мисс Офелия… — ее голос дрожал, как струна, она перехватила мои руки и сделала шаг вперед, вынуждая меня отступить. — Нужно позвать госпожу Жизель…

— Я не понимаю… — я все еще улыбалась, пытаясь игнорировать ужас ее глаз, хотя где-то на подкорке тревога готовилась напасть. — Что случилось? Там пожар? Кто-то ворвался?

— Умоляю! — Тина вскрикнула, и её голос разнёсся по коридору, как выстрел, от чего моя тревога стала на шаг ближе.

— Хорошо, хорошо, — я все еще старалась успокоить девушку и, услышав мои слова, она облегченно выдохнула. — Позови тогда Лоренца Винтерхальтера, ладно? Он должен быть в рубашке под твидовую коричневую жилетку и распивать виски.

Кивнув и подняв юбки, Тина спешно убежала на первый этаж. Шум скрипучей половицы разрезал пространство возле меня.

Я, конечно, сказала, что не зайду туда, но, какого черта? Это моя комната, почему я не должна туда заходить?

Заправив волосы за уши, я подошла к двери и медленно взяла за ручку, готовая к розыгрышу — хлопушке или ведру воды на голову. Но то, что я увидела, перевернуло все мои ожидания.

Лучше бы меня разыграли.

Войдя в спальню, я застыла от ужаса. К балкам, держащим балдахин моей кровати, было прибито за кисти бездыханное тело девушки с ярко-рыжими волосами, что обрамляли лицо, застывшее в последнем выражении муки. Руки были безжалостно прибиты к балкам, держащим балдахин. Глаза, ещё хранящие отблеск жизни, смотрели в пустоту. Губы приоткрыты — будто она пыталась что-то сказать, но слова навеки застряли в горле.

Отталкивающий ужас пробежал по всему телу, словно жар костра сжёг остатки моего сознания. Жестокий акт насилия, исходящая из тела энергия, вызывали дрожь и непреодолимую преграду между мной и реальностью.

Я не могла отвести взгляд от её мучительного положения. Мои мысли утонули в смеси ужаса и оцепенения. Казалось, что все возможные слёзы уже выплаканы, а на месте остаётся только пустота и сковывающий страх.

Кто сеет его и почему выбрал именно меня?

Я сделала шаг вперёд, не чувствуя ног. Каждый вдох давался с трудом, будто воздух превратился в сталь. Тошнота подступала к горлу, но я не могла отвести взгляд от этого кошмара.

Комната кружилась перед глазами. Тени, отбрасываемые предзакатным солнцем, казались живыми существами, тянущимися ко мне. Каждый шорох заставлял вздрагивать, каждое движение воздуха — замирать от страха.

Я прижала руку ко рту, пытаясь сдержать крик, который рвался из груди, но он застрял где-то внутри, превратившись в безмолвный вопль отчаяния.

Тело само меня заставило обойти кровать и встать напротив торца, где располагалось самая ужасающая действительность.

Секунды тянулись бесконечно долго. С каждым вздохом мой страх только усиливался, словно злобный демон проник в душу и подчинил ее своей воле

Тело Кристаны было исколото по всей груди. На шее зияла огромная дыра, насколько может оставить лезвие. Ее голова бездушно опущена на грудь, словно сотканная из грусти и утраты. Кровь стекала с запястий, образуя узоры вдоль руки, вплоть до цветного шелка с восточным мотивом. Этот яркий материал теперь покрывается мрачной пятнистостью, отражая весь кошмар, произошедшие здесь. Кристана, ранее излучавшая привлекательность и непринужденную красоту, теперь выглядит только как жертва нечеловеческой жестокости. Туфли были отброшены к шкафу с одеждой, но я на них даже не смотрела. Не хватило сил.

Огромная лужа алой крови образовалась под этой жестокой композицией.

Только сейчас на меня начал накатывать весь ужас, словно змей, медленно подбирающийся ко мне сквозь дебри принятия самой себя.

Я закричала.

Ноги подогнулись, и я упала на пол, проваливаясь ладонями в кровавый след возле кровати. Все мои страхи всплыли на поверхность, наводняя мое сознание непреодолимой паникой. Все, что я еще могу сделать, это закрыть глаза, ощущая на себе леденящий до костей пронизывающий холод страха. Меня охватывает отчаяние, и я понимаю, что ничего не могу изменить. И теперь весь ужас нависает надо мной, словно проклятие, окутывая мое существо вечными тенями сомнений. Я погружаюсь все глубже и глубже, открывая непроходимый лабиринт собственных тревог и боли. И с каждым шагом, с каждым моим затаенным вздохом, этот лабиринт становится все более запутанным, все более темным, пока я полностью не погружусь в бездну собственной печали и ужаса.

Грудь вздымается, я будто разучилась дышать. Мне не хватает воздуха. С каждым вдохом, я пытаюсь заполнить легкие этим искусным бальзамом жизни, но он медленно, как будто отказываясь от своего пути, застревает где-то в горле, стараясь обойти волну моего крика.

В комнату врывается Лоренц, сразу ища меня глазами. Скорей всего, Тина рассказала ему о том, что увидела в моей спальне, поэтому, он, проигнорировав всю картину, что расстилалась по периметру моей кровати, упал передо мной на колени и обхватил мою голову, крепко прижимая к себе.

— Звони полицаям, живо! — рыкнул уборщице мужчина, убаюкивая меня словно младенца в своих руках.

Я даже не плакала. На моем лица застыла гримаса ужаса. Я оказалась безвольной куклой в объятиях Лоренца. Понимая свою беспомощность перед ним, я перестала искать выходы и идеальные решения. Я просто позволила себе быть слабой, каким-то странным искаженным образом наслаждаясь этой ситуацией.

Как иронично. Второй раз за день.

В коридоре послышался строгий голос Жизель. Он было близко и невероятно далеко.

— Не понимаю, Тина, какое тело в спальне? Что ты такое говоришь?

Однако, завернув в мою комнату, женщина застыла в проходе, закрывая рот рукой и ища поддержку у дверного косяка. Увидев прибитое к кровати тело, она испытала замешательство, ее сердце замерло, а глаза не могли отвести взгляд от жуткого зрелища. Чувство шока охватило её всецело, а тело пронизал холодный пот.

— Тина, скажи девочкам, что на сегодня клуб закрывается.

Стараясь взять себя в руки, Жизель боязно рассматривая всю развернувшуюся перед ней картину, подошла к нам с Лоренцом и опустила руку ему на плечо.

— Уведи ее.

Послушно кивнув, мужчина не произнес ни слова, но его действия говорили сами за себя. Он осторожно поднял меня на свои сильные руки и без труда унес прочь из этой темной комнаты, где я ощущала, что потеряла контроль над своей жизнью.

Он не нуждался в словах, чтобы понять мою боль и страдания. Его янтарные глаза были отражением его доброты и сострадания. Через них я видела, что он и сам несет на своих плечах неявные, но тяжелые времена. За всё, что он сделал для меня, я не находила слов благодарности, но каждый раз, когда я видела его глаза, я понимала: он был моим неким ангелом-спасителем.

Оказавшись на первом этаже, я еще стала невольной свидетельницей расстроенных лиц гостей, которые планировали развлекаться в этом месте до самого утра, забывая, кем они являются по ту сторону двери здания. Я их прекрасно понимала, ведь именно так я хотела чувствовать себя в данный момент. Но только наоборот.

Мне хотелось выбежать из этой гостиной, чтобы почувствовать себя вновь той девушкой из трущоб, которая еле наскребает деньги на комнату и ходит в одних и тех же вещах, мечтая об огромном гардеробе.

Воистину, стоит бояться своих желаний.

Тёмные, тяжёлые волосы спадали на плечи, скрытые под меховым плащом иссиня-чёрного цвета. Взгляд короля Вирдумлара был холоден и глубок, в нём таились бездонные тени, будто в этих глазах укрывались века тайн и недосказанных историй. Лицо его, резкое и безупречно симметричное, воплощало собой суровую аристократическую стать, лишённую малейшей мягкости. Но венцом этого образа была тяжёлая корона, властно покоящаяся на его чёрных волосах. Она не просто украшала — она давила, была знаком бремени, что Лазар Герцверд нёс на своих плечах.

Самоцветы на короне вспыхивали при свете, словно отсветы пролитой крови. Каждая грань этих камней напоминала о власти, добытой не милостью, а силой и безжалостностью. Под сиянием золота скрывалось нечто большее, чем престиж — сама суть его власти, питаемая страхом и кровью.

Путь Лазара к трону был вымощен костями. Он прошёл через сражения, где человеческие жизни обращались в ничтожные пешки в его игре. Его глаза, затенённые густыми бровями, нередко вспыхивали ледяным огнём, когда он подписывал приговоры, обрекавшие тысячи на гибель. Его руки, утяжелённые перстнями, не раз омывались в крови врагов и предателей. Корона для него была не только символом власти, но и напоминанием о том, что её вес оплачивается смертью.

Мрачное наследие Лазара Герцверда тянулось за ним, как неотступная тень. Он не щадил никого, оставляя за собой кровавый след — след мастера, привыкшего убивать. Взгляд его холодных глаз, полный безумной уверенности, внушал ужас и трепет. Его гнев был неуправляем, его ярость — сродни буре, перед которой гнулись тысячи. Люди боялись даже шёпотом произносить его имя, а оно уже становилось легендой — легендой о человеке, что превратил безжалостность в основу своего существования.

В этом мире не существовало правил, способных удержать его безграничное величие. Он был деспотом, непобедимым и безжалостным, пьянел от своей абсолютной власти. Жестокость и кровожадность вытравили из него всё человеческое, оставив лишь тень, изгоя, которого не искупить ни покаянием, ни временем. Пророчества о мрачной судьбе давно звучали при дворе, но Лазар, словно заколдованный, отвергал их, упиваясь кровью и страхом. Он шёл путём, вымощенным костями, и готов был пройти его до последнего вздоха — лишь бы удержать трон.

Лазар читал рапорт генерала своей армии, по совместительству, единственного сына, о положении дел в империи Ренарн. Он читал каждое слово внимательно, словно воспринимая каждую букву как удар молота по его сердцу. Его лицо все больше и больше омрачалось гневом и недовольством. С каждым прочитанным словом, густые черные с проседью брови, съезжались к переносице, а пальцы норовили сжать письмо этими крепкими руками, или же вовсе, разорвать на мелкие кусочки. В нем закипал гнев и полнейшей отвращению к своему наследнику.

Казалось бы, такое простое поручение — убрать вшивую девку, оставшийся рудимент рода Хаасбрандтов. Но он не справился с этой задачей. Подумать только, генерал целой королевской армии, воин, оставляющий после себя дорожку трупов своих врагов проиграл девчонке без роду и без племени.

Сидя на троне, добытом сквозь головы и реки крови, король плотнее закутывался в меховую мантию. Сквозняк, гулявший по тронному залу, не щадил никого — ни титулов, ни званий, ни лет, и даже власть Лазара не могла остановить холод, пробирающий кости. Возраст его уже трудно было назвать юным: суровая печать времени проступала в каждом жесте, в каждой морщине, но в глазах всё ещё пылала беспощадная ярость.

Десница, новый приближённый короля, стоял рядом, держа в руках судьбу того, кто принёс роковое послание. Его взгляд был холоден и расчётлив — он знал цену каждой ошибки при дворе.

— Позови его, — голос Лазара прозвучал хрипло, почти угрожающе. Сжатая в кулаке бумага с аккуратным почерком наследника казалась крошечной в его огромной ладони.

Десница встретился взглядом с гвардейцем в конце зала и ленивым движением ладони велел распахнуть двери. Скрип древних петель эхом разнёсся по залу, жалуясь на потревоженный покой. Пыльные лучи солнца на миг ворвались внутрь, но были тут же подавлены мраком тронного зала, чьё величие теперь казалось обветшалым, давящим и чуждым.

В проёме возник Дмиден. Генеральский мундир сидел на нём безупречно: серебряные узоры, драгоценные камни, высокий воротник, сжимающий грудь, белоснежные погоны, расшитые символами рода Герцверд, — всё в нём говорило о блеске побед и суровой власти. Он шагал к трону с той же поступью, с какой некогда вёл полки в Северной войне. Молчаливое величие его походки вступало в контраст с гнетущим молчанием зала, где каждое движение, каждый взгляд напоминали о том, что здесь вершились судьбы, обагрённые кровью.

В нем больше ничего не напоминало беззаботного завсегдатая мужского клуба и человека, склонного к искусству.

Приблизившись к пьедесталу, где сиял трон короля, Иден встал на одно колено, совершив поклон, выражая тем самым глубокое уважение и безупречную преданность своему владыке. Плащ тяжело скользнул с плеча, прикрыв эфес меча — жест, в котором было больше, чем случайность. В этом образе таилась угроза: воин, поклоняющийся, но не разоружённый. Его вид источал силу и хладнокровие, но под этой оболочкой чувствовалось внутреннее напряжение, как натянутая тетива.

Однако, сейчас его тело дрожало от волнения и благоговения перед величием монарха, а глаза Идена горели, предвкушая возможное развитие событий. Иден, не подняв глаза, чувствовал, как внутри него сжимается что-то тяжелое. Голодный гнев короля вгонял его в трепет.

— Встань, щенок.

Челюсти Идена крепко сжались, продемонстрировав четкие скулы окружающим. Брови не были соединены у переносицы, но вид мужчины был определённо настораживающим и обволакивался неопределенной мрачностью.

— Ближе, — сквозь зубы процедил Лазар, приподнимая руку с подлокотника, подзывая к себе своего генерала.

Как только наследный принц оказался в достаточной близости к королю, по залу разнёсся глухой шлепок. Дмиден отшатнулся, сделав короткий шаг в сторону, стараясь сохранить равновесие. Рука генерала потянулась к рассечённой перстнем губе.

Король Лазар постарался бросить смятый рапорт в лицо сыну, но тот долетел лишь до груди.

Иден встретил отцовский гнев с каменным выражением лица. Этот момент пробудил в короле чувство неудовлетворенности и разочарования самым глубоким образом. Лазар почувствовал, как внутри него поднимается волна ярости, смешанная с чем-то чужим, непривычным — разочарованием. Он всю жизнь лелеял мысль выковать из сына пламя — и впервые понял, что перед ним лёд, неподатливый и чуждый его огню.

И в этом ледяном равнодушии крылась угроза куда страшнее, чем в непокорности.

— Так смешно раскрыть себя, — Лазар презрительно сплюнул у ног сына, насмешливо скривив губы. — Теперь жди ответной реакции. Если полетит твоя голова — я лишь насажу её на пику, чтобы каждый видел твой позор и твою ничтожность.

Слова его звучали, как удары кнута, рассчитанные на то, чтобы ранить и унизить. Но для Идена это был пустой звук. Его лицо осталось непроницаемым, глаза — холодными. Там, где иной бы дрогнул, он воздвиг непробиваемую крепость, и даже яд отцовского презрения не находил трещины.

Внутри же его бушевал другой огонь — тот, что не позволял сломаться. Каждое унижение, каждая угроза лишь питали его силу, превращали слабости в оружие. Лазар видел перед собой сына, которого хотел унизить, а рождал врага, способного превзойти его самого.

Дмиден знал: этот огонь в нём разжгла последняя из Хаасбрандтов — девушка, которую он обязан был уничтожить во имя воли короля. Но стоило ему вспомнить её глаза, её живое дыхание, её несгибаемость, и приказ отца обращался в кощунство. Смерть казалась предательством не её, а его собственной чести.

Лунный свет, проникающий сквозь старинные окна тронного зала, окутывал всё вокруг призрачным сиянием. Этот же свет когда-то озарял лицо Офелии, когда она сидела перед ним с завязанными глазами, беззащитная и уязвимая. Её красота, сила духа и внутренняя привлекательность каждый раз вызывали в нём бурю противоречивых эмоций.

Дмиден не мог избавиться от внутренней борьбы между долгом и собственными убеждениями. Его самоотверженность воина противостояла человечности, а приказ короля — голосу собственного сердца. В этой схватке не было победителей — только глубокие раны на душе того, кто оказался между долгом и совестью.

Знала ли она тогда, что смерть уже протянула к ней руки — тихо, на нежных, молитвенных крыльях? Может быть, в глубине души она ощущала приближение конца, и именно это, неведомое и невысказанное, так сильно притягивало его. Они оба стали пешками в кровавой партии, где судьба сама бросала последний козырь на стол. Каждый из них играл отведённую роль — героев и жертв, узников своих судеб, слепых к тому, что скрывалось за завесой рока.

Дмиден чувствовал тяжесть неотвратимой ответственности, влекущей его к безжалостному акту. Откуда рождалось это чувство? Была ли это просто неизбежная запись в летописи, исполнение приказа судьбы? Или же вспышка извращённой любви — удар сердца, перекрывающий крики, обнажающий чудовищную суть самого прекрасного чувства? Быть может, это был вызов, брошенный самой жестокой фортуной: сумеет ли доброта устоять перед кровью?

— Пошёл прочь! Мне противно смотреть на тебя.

Генерал армии Вирдумлара молча склонил голову, прижав кулак к груди — жест приличия при прощании с королём. Он сделал несколько осторожных шагов назад, затем резко развернулся на каблуках высоких сапог. Тяжёлый плащ хлестнул воздух, величественно описав дугу, словно подчёркивая силу его шага. В мраморном зале пронзительно отозвался звон шпор, зацепившихся за камень.

Гвардейцы потянулись к резным рукоятям — их ладони скользнули по холодному металлу, и древние створы ворот заскрипели, тяжело раздвигаясь. Бронзовые двери открылись, выпуская его в холодный мир за пределы тронного зала.

Мрачные коридоры дворца, тянущиеся вдоль стен, словно манили его в свои тёмные глубины. Их сумрак напоминал холодные подземелья, хранящие тайны, затерянные во времени. Лишь редкие факелы, мерцающие в отдалении, пытались рассеять тьму, но их свет был слишком слаб, чтобы развеять завесу загадок, окутывающую эти стены.

С каждым шагом в глубь коридора время теряло очертания, будто само забывало о своём существовании в этих стенах. Но даже эта вязкая призрачность блекла перед тайной, что дремала в глубинах дворца. В прошлые эпохи, когда каждая арка и каждая колонна являли миру величие и власть его владык, здесь ступали не только знатные дамы в шелестящих кринолинах. По коридорам скользили и иные тени — неумолчные призраки минувшего. Их невидимое присутствие словно проступало в каждом портрете, в каждом холодном камне статуи, напоминая о веках, чьи голоса так и не смолкли.

Иден медленно поднимался по винтовой лестнице, ведущей в башню, где находились его покои. Каждая ступень из благородного камня была вытерта до блеска, словно на ней веками оставляли следы невидимые ноги. Тишину нарушали лишь шорохи и глухие отзвуки, будто сама башня нашёптывала тайны, которые никто так и не решился раскрыть. Свет дрожащих свечей бросал зыбкие тени, превращая узкий проход в подобие лабиринта, наполненного неведомыми сокровищами и угрозами.

По обе стороны дверей его покоев застыли два стража — неподвижные, как изваянные из стали. Их фигуры возвышались в массивных доспехах, чёрный лак которых поблёскивал в отблесках факелов. Мечи на поясе мерцали острым светом, и казалось, стоило только протянуть руку — и клинки сами сорвутся из ножен. Их взгляды были холодны, внимательны, сосредоточены; ни один звук в коридоре не ускользнул бы от их слуха.

Им была поручена честолюбивая и страшная задача — охранять наследного принца. Их служба была безупречна, и никто посторонний не решился бы приблизиться, пока эти двое стояли на своём посту.

Сам же Иден прошёл мимо, даже не задержав взгляда. Когда стражи синхронным движением распахнули тяжёлые створы, он не сказал ни слова, словно всё происходило само собой, без его участия.

Внутри горел свет. Служанки постарались придать этим покоям подобие уюта, но тщетно: комната напоминала склеп, где тепло огня не грело, а только сильнее подчёркивало холод каменных стен.

Пройдя в спальню, Иден снял с пояса меч и осторожно поставил его на подставку рядом с кроватью. С тех пор, как мальчишкой научился держать оружие, ощущение угрозы стало его постоянным спутником. Он привык жить на грани, ожидая подвоха в любой момент. Но этот страх никогда не властен был над ним; Иден выбрал путь мужества, готовясь встретить любые испытания, какие только мог уготовить ему мир.

Даже в собственной спальне он не мог полностью освободиться от тревожного чувства, словно тени старых сражений следовали за ним, напоминавшие о невыполненных приказах и упущенных шансах.

Он повесил мундир на специальный манекен рядом с большим резным шкафом. Манекен молчал, но каждую складку, каждую нитку на форме Иден воспринимал как свидетельство своих побед, поражений и долгих будней воина.

Воин, который не смог уничтожить врага.

Воин, который не выполнил приказ.

Зимы в Вирдумларе были жестоки. Ледяной ветер проникал сквозь каждую щель, заставляя тело дрожать и кожу покрываться мурашками. Принц, иссохший от холода и утомленный долгим днем в пути, решил, что самое лучшее, что он может сделать, — это раздеться и укрыться под одеялами.

Тихо закрыв за собой массивные двери своей спальни, принц проник в мир комфорта. Его взгляд упал на шкуры животных, лежавшие поверх одеял. Они дарили ему ощущение естественности и связи с природой и безграничного тепла. Именно такие детали делали его комнату уютной, отличая ее от остальных, где царила холодная роскошь.

Принц медленно избавлялся от одежды, отдавая прохладному воздуху простор для облегчения его давящих мыслей. Стоило ему укутаться под теплые одеяла, то по телу пробежались мурашки, отпускающие напряжение, которое сопровождало его на протяжении долгого дня.

Правящая на небе луна не попадала своим светом в окно Идена, но зато мерцающие звезды, разноцветными искрами, проникали в сознание и уносили в проклятые места его несчастных воспоминаний. Он не мог избежать этого — они манили его к себе притягательной силой и заставляли открыть старые раны.

Ее слегка вздымающиеся плечи от страха неизвестности. С какой осторожностью она прислушивалась к каждому звуку, что издавал Иден, как только вошел в комнату.

Ее легкий вдох, когда она упала спиной прямиком в его объятия, когда он опустился на высокий матрас кровати.

Ее нежная кожа, что таяла, как лед, под горячими касаниями мужских рук и покрывалась следами наслаждения.

А какое искреннее удивление и радость выражало ее личико, когда Иден называл ее своей счастливой звездой после каждой победы в покер, пока она сидела у него на коленях.

Закрыв одной рукой свои глаза, второй — проник под одеяло и спустился к горячему доказательству того, что поставленная отцом цель абсолютно невыполнима.

Крепкой хваткой он принялся касаться себя сверху вниз, стараясь не думать об этой девушке, о ее мягкости и теплу, что поджидает его внутри нее.

Но, все было тщетно.

Всё запретное для него привлекало принца Вирдумлара намного больше, чем что-то доступное. С детства он привык получать то, что хочет. Но сейчас всё совсем иначе. Это было нечто вроде игры, когда желаемое у тебя в руках, но затем это желаемое забирают, позволяя ощутить некий спектр эмоций, распаливая твоё нутро до состояния пожара, что уже не остановить.

Этот пожар горел у него в ладони, срываясь с губ томными вдохами. Сжимая челюсти, Иден старался удержать самого себя в качестве доказательства, что все надуманно. Что он легко может отпустить ее, выбросить из головы и лишить жизни теми же руками, что сжимали ее бедра.

Иден кусал губы, чтобы не застонать. Рука довела его до самого края и такого мощного оргазма, что он едва не взмолил. Вспышки наслаждения проносились по его телу, захватывая каждую клеточку, когда в голове красочно играли воспоминания о том, как его семя заливает лоно той самой, что когда-то безвозвратно погибнет от его руки.

Он должен был покончить с ней именно в ту ночь.

В ту ночь мир должен был лишиться Офелии Хаас.

Чувство блаженства охватило все тело принца, и он потерялся в своих собственных сетях, которые плел в голове. В течение нескольких мгновений все его мысли и чувства оседлали волну плотного экстаза. Был только он и эта непрерывная волна, качающая его вверх и вниз, словно шторм на ярком океане желания обладать.

А потом, внезапно и неожиданно, она прекратилась. Вся его энергия иссякла, а он остался лишь желающим погрузиться в этот мир снова и снова.

Метель неумолимо сметала всё на своём пути за окнами поместья Винтерхальтеров. Завывание ветра и удары снега о стёкла создавали атмосферу полного хаоса и безмолвия. Величественные деревья, обычно такие изящно украшающие усадьбу, скрывались под белоснежным покрывалом, утратив всю свою красоту и грацию.

Силовой вихрь бушевал все сильнее, испытывая прочность дома и силу его фундамента. Зашторенные окна в комнате, где я лежала, бились в такт с неистовым порывом ветра, будто боролись за свою неприкосновенность. Изредка, опасливые трещины прорывались сквозь металлический рев оглашающего стихийного шторма.

Жители поместья, могли насладиться этой апокалиптической картиной без страха и опасения. Все вокруг затихло до мертвого покоя, словно природа останавливала время во имя своего безоговорочного владычества. Величие стихии расцветало в ее самом суровом и безжалостном проявлении. Непроницаемая стена белой непогоды, сплетенная из снежных хлопьев, все больше сужала пространство и ловила в свои объятья все более отдаленные пределы поместья. Ландшафт превращался в полное одиночество, разорванное лишь ветром и звуками проклятой бури, впустую властвующей над городскими просторами.

В какой-то момент я поймала себя на мысли, что завидую этой стихии — её свободе, её необузданной силе. Хотелось либо стать той самой преградой, противостоящей её ярости, либо самой метелью, несущей разрушение и перемены. Но человек слишком слаб перед лицом подобной мощи, и остаётся только наблюдать, затаив дыхание, за танцем зимы, напоминающим о том, кто здесь истинный хозяин.

— Рода ради, Офелия, ты зачем открыла окно, комнату же сейчас засыпет! — в комнату с подносом еды зашел Лоренц, но, спешно оставив его на комоде, побежал закрыть играющую в податливые тюли метель.

Мое тело было укутано в пуховое одеяло до самой макушки, прикрывая меня от всех внешних воздействий. Состояние было настолько опустошённым, что я уже не замечала, холодно мне или жарко. Всё стало безразличным, несущественным перед лицом той пустоты, что поглотила меня изнутри.

Тело, окруженное комфортом и теплом покрывала, создавало иллюзию безопасности и убежища. Однако, другие напряжения и сомнения, что рвались на поверхность, угнетали меня до глубины души. Ощущение полной пустоты и утраты проводило меня с каждым мгновением вглубь бездны.

Я не знаю, сколько дней провела в этой бездне.

Внешнего мира я почти не видела и не слышала. Все мое сознание и энергия были увязаны в этом замкнутом пространстве, где тепло кровати становилось единственным спасением от своих собственных мыслей и чувств. Мое внутреннее состояние стало непроницаемым панцирем, приглушающим все вокруг. Я была запутанной во все стороны и потерянной, обреченной чувствовать себя пленницей собственных эмоций.

Никакая пытка размышлений не приносила понимания или выхода из этой угрюмой ситуации. Я погрузилась во тьму, где только пустота царила надо мной. Ничто не могло приблизить меня к ощущению полноты или радости. Я была лишена сил и растеряна, переполнена горечью и замкнутостью.

Моя душа оказалась погребенной под непроходимым слоем отчаяния. Я терзалась в этом укромном месте, но никакая помощь или понимание вряд ли могли меня освободить от этого заточения.

Лоренц появлялся в моей комнате снова и снова, изо дня в день пытаясь вернуть меня к жизни. Он рассказывал о своих делах, о слухах, которые собирал у слуг — любая информация, лишь бы вырвать меня из той бездны, где я тонула в собственных мыслях, мечтая о вечном забвении.

Вся еда, которую он приносил, оставалась нетронутой. Он уносил тарелки обратно, но не сдавался. Каждый раз он уговаривал меня хотя бы выпить куриный бульон. Сколько дней я уже не ела — я не знала. Время потеряло смысл в этой серой пустоте.

Укротив разбушевавшуюся метель за окном, Лоренц подошёл к кровати и опустился на её край. Из-под одеяла виднелись только мои светлые волосы, беспорядочно разметавшиеся по подушке. Даже подушки мне были не нужны теперь — всё, что раньше приносило комфорт, казалось чужим и ненужным, лишь отвлекающим от моих мрачных мыслей.

В какой-то одуревший момент, когда мои мысли мутно переплетались, я решила открыть окно. Затем, замотавшись в кокон одеяла, свернулась калачиком, отрешенно впав в свои мысли.

— Невероятная моя Офелия, — тихо и ласково произнес Лоренц, аккуратно беря пряди моих волос между пальцев. Он прекрасно помнил, что я не люблю, когда трогают мои волосы. Он надеялся, что я вылезу из-под одеяла, начав ругаться на него, потревожившего мой комфорт.

Но что такое комфорт, я давно забыла.

— Моя сладкая, ты почти неделю не покидаешь своих комнат, — бережно он коснулся края одеяла в попытках увидеть мое лицо. Я совершенно не сопротивлялась, не было сил. — Давай я покормлю тебя, а?

Я зажмурилась, стоило яркому колориту комнаты обнажить мой больной вид. Перед Лоренцом сидел призрак той девушки, что ещё недавно бурлила энергией и смехом. Щёки впали, глаза тонули в тёмных кругах, которые не скроет никакая пудра. Ирония судьбы: когда-то я нарочно рисовала себе болезненный облик, чтобы меня не купили, а теперь — не требовалось и усилий.

Моя осунувшаяся внешность ударила Лоренцу прямо в сердце. Его взгляд скользнул по чертам моего лица, словно пытаясь ухватить их сквозь толщу времени и боли, — и в этих глазах я увидела то, чего боялась: тревогу и нежность. Они легли на мою кожу, как прикосновение, болезненно ощутимое и почти невыносимое. В отражении его глаз я узнала себя — измученную, ранимую, оголённую до самой души.

Собрав остатки воли, я попыталась приподняться. Подушки, которые он заранее взбил и аккуратно уложил вдоль спинки кровати, ждали меня. Я ухватилась за его руку — тёплую, крепкую.

— Вот так, умница… — с облегчением сказал Лоренц. Его улыбка вспыхнула почти мальчишеской, и он поспешно перенёс поднос на прикроватный столик, радуясь, что бульон ещё не успел остыть под ледяным дыханием метели.

Я обессиленно опустилась на подушки и наблюдала исподлобья, слишком слабая, чтобы поднять голову. Глаза лениво следили за каждым его движением: как он высыпал сухарики в миску, как наливал кипяток в фарфоровую кружку с золотыми линиями, как тщательно проверял, не слишком ли горячо.

Взяв салфетку в одну руку, второй он зачерпнул бульон. Капля упала на ткань, не успев испортить постель. Он осторожно поднёс ложку к моим губам.

Я с трудом разомкнула их, позволив серебряной ложке влить в меня чутьё жизни. Когда он отдёргивал руку, край задел мои зубы — раздался звонкий неприятный звук.

— О, Родова борода… прости, — спешно пробормотал Лоренц, вытирая уголок моих губ, где блеснула упрямая капля.

Я едва заметно усмехнулась.

Его рука замерла у моего лица.

Я услышала громкий, бешено колотящийся стук его сердца — даже без всякого желания вслушиваться. Приподняв голову, я встретилась с его янтарным взглядом. Зрачки почти полностью поглотили золотой ободок, и в этих глазах я неожиданно нашла отражение давно утраченных надежд. Лоренц оживил во мне то, что я считала навеки похороненным: мечту о мире, в котором можно обрести целостность и покой.

Он, кажется, тоже понял — первая моя эмоция за всё это время зажгла его, и радость в его лице была такой явной, что прятать её не имело смысла. Но, будто спохватившись, Лоренц прочистил горло и вновь зачерпнул ложку бульона, теперь с кусочком хлеба. Аромат трав и специй наполнил комнату, и на миг всё моё внимание переключилось на вкус: мягкий, тёплый, он растекался по телу, словно возвращая к жизни.

— Спа…сибо, — прошептала я, с трудом прожёвывая размокший хлеб. — Я не знаю, чем заслужила тебя… Лоренц…

Маленький соленый хрусталик образовался в уголке моего глаза, чей цвет напоминал скорее облака перед ливнем, нежели прежнюю бирюзу озера. Заметив это, Лоренц освободил поднос от ложки и салфетки и потянулся к моему бледному лицу, смахивая покатившуюся слезинку. Но руку от щеки не убрал, а лишь придвинулся ближе, опустив теплые губы на мой лоб.

Это было как прикосновение ангелов — ласковое, нежное и полное заботы. В тот момент я почувствовала, что в его объятьях могу найти утешение и защиту от всех мировых проблем.

— Смотри-ка, красотка, твоё лицо снова оживает, — сказал он, чуть отстранившись, и игриво ущипнул меня за щёку и щёлкнув по носу.

Я улыбнулась и рассеянно коснулась лица, будто проверяя — действительно ли там появился цвет.

Думать о событиях недельной давности я себе запретила. Это было непосильно. Вид распятой подруги и ощущение ещё тёплой крови на руках рвали мою психику, словно каленым железом. Мысль о том, что ещё недавно эта кровь текла в жилах живого человека, невыносимо жгла изнутри. Но я знала: если позволю себе утонуть в этом кошмаре, дороги назад уже не будет. Я приказала себе — никаких воспоминаний. Только вперёд.

— Есть какие-нибудь новости? — спросила я, не зная, чего хочу услышать.

— Жизель прислала тебе письмо, — Лоренц достал из кармана немного помятый конверт и виновато поморщился. — Ой, извини.

Тонкими худыми пальцами я вытащила письмо из его рук и оторвала краешек, чтобы вытащить содержимое. Последний раз, когда Жизель писала мне письмо, это ничем хорошим не закончилось. Я даже не знаю, чего мне стоило ожидать в этот раз.

Бросив настороженный взгляд на Лоренца, я опустила глаза к аккуратно выписанным строкам.

— Она хочет познакомить меня с отцом, — прошептала я, переводя написанное с бумаги в реальность. — Она рассказала обо мне, говорит, после объявления этой новости он на несколько часов закрылся в кабинете и никого не пускал.

Сердце сжалось от противоречивых чувств. Неужели этот человек действительно любил мою мать? Может ли быть, что вся история с её исчезновением лишь усилила его внутреннюю боль и ожесточила его душу? Мне всегда казалось, что его сердце покрыто коркой льда, сквозь которую изредка пробиваются отблески былой страсти.

Но, вероятно, я даже благодарна этому мужчине за то, что он готов войти в мою жизнь и позволить найти ответы на многие вопросы, которые мучили меня все эти годы.

— И что ты думаешь? — спросил Лоренц.

— Не знаю… Наверное, стоит встретиться, — ответила я, всё ещё погружённая в мысли.

— Какой формат встречи?

— Семейный ужин, — усмехнулась я, перечитывая последнюю строчку письма Жизель. — Через два дня. Когда пришло письмо?

— Вчера вечером, — уверенно ответил Лоренц, ненадолго задумавшись.

— О боже, мне нужно быстрее прийти в себя! — неожиданно для себя я резко начала подниматься на локтях, но силы покинули меня, и ноги предательски подкосились. Я оказалась в надёжных руках Лоренца.

— У тебя ещё есть время, — его ладонь нежно скользнула по моим волосам, аккуратно заправляя выбившуюся прядь за ухо. Я не могла не поддаться его заботе и вниманию. — Тебе нужно восстановить силы. Может, хочешь принять ванну?

Чуть отстранившись от его груди, я заглянула в глубину его глаз. Взгляд Лоренца излучал такую любовь и заботу, что казалось, он готов пройти через любые испытания ради моего счастья. Этот момент стал символом нашей нерушимой связи и вечной привязанности. В его объятиях я чувствовала себя защищённой и любимой, словно само счастье наполняло меня.

Он — мои крылья, моя гавань, моё второе дыхание.

Императорский дворец, величественный и впечатляющий, раскинулся передо мной во всей своей великолепной красе. В момент, когда я ступила на его территорию, я почувствовал себя крошечной точкой, всего лишь маленьким пятнышком в масштабе многовековой истории, которая развернулась здесь.

Здания дворца возвышались надо мной, высокие и украшенные уникальным архитектурным орнаментом, свидетельствующим о величии и власти императорской династии. Королевские башни и купола притягивали взгляд, будто оковывая сердце, и заставляя меня задуматься о величии и мощи, находившихся здесь ранее.

Казалось, я была здесь множество раз, но в свете последних событий, я чувствовала себя робким новичком, впервые осознавшим масштаб шутки судьбы, в которую она меня поместила.

Меня ожидали. Как только я вышла из машины, ко мне подошла женщина и, представившись, что я абсолютно пропустила мимо ушей, повела меня через двор в гостиное крыло.

Территория дворца поражала своей красотой: заснеженные аллеи и сады сливались в единую картину гармонии. Застывшие в зимнем молчании фонтаны и пустые клумбы создавали особую атмосферу таинственности, приглашая раскрыть секреты этого места.

Исторические фрески и картины на стенах рассказывали о славных временах минувших эпох, о подвигах правителей, воздвигших это великолепие. Портреты предков словно следили за каждым моим движением, оценивая моё появление в этих стенах.

Проходя через величественные залы, я буквально чувствовала дыхание прошлого. Каждый камень, каждая плитка пола хранили память о былом величии. Элегантность и роскошь окружали меня со всех сторон, заставляя склониться перед величием этого места.

Перед тем как пройти сквозь высокие и искусные двери императорской столовой, служанки сняли с меня песцовую шубку и меховую шапку, оставив лишь с твидовым коротким голубым пиджаком, под которым утепляла меня водолазка под горло и такой же длинной юбкой по икры. Я самостоятельно расправила свою светлую и волнистую копну волос, волнительно перебирая их то на один бок то на другой.

Тело вздрогнуло, когда за спиной раздался скрежет массивных дверей, и в столовую ворвался аромат готовых яств. Я сделала осторожный шаг внутрь, чувствуя, как пол под каблуками отзывается гулким эхом. Казалось, я прибыла слишком рано — длинный стол под белоснежной скатертью пустовал.

Я выбрала место в центре — не слишком близко, чтобы не бросить вызов, и не слишком далеко, чтобы не показаться беглянкой. Передо мной раскинулась роскошная сервировка: серебро и хрусталь сияли в свете люстр, ложки и вилки выстроились строгим строем, будто гвардия, готовая напомнить мне правила игры, которых я никогда не знала.

Я уставилась на золотистую корочку картофеля, на блеск винного бокала, на мелочи, в которых пыталась утопить нарастающее волнение. Сердце колотилось, словно пытаясь вырваться из груди.

Пока я восторженно рассматривала стол, двери с противоположной стороны открылись, пропуская виновника встречи со своей супругой.

Будущий император и его супруга вошли в зал, словно явившись из парадного портрета. Их наряды были продуманы до мелочей, каждая складка, каждый отблеск ткани служили одной цели — подчеркнуть их величие.

Ольгард, довольный своей ролью и не скрывающий этого, излучал холодное благородство. На плечах — мантия из тончайшего кашемира, тяжелая, как сама власть. Брошь из драгоценных камней мерцала на груди, словно знак, что ему принадлежит не только этот стол, но и весь мир вокруг.

Жизель превзошла его в изысканности. Ее платье из шелка, тонкого, будто паутина, обтекало фигуру, подчеркивая каждый изгиб. Золотая вышивка сияла в свете заката, пробивающегося сквозь морозные стекла, создавая иллюзию, будто сама императрица окружена ореолом. На шее переливались камни, обрамляя лицо, где каждая черта словно кричала о власти и победе. Она была не просто супругой — союзницей, королевой на шахматной доске, которая заранее знала каждый ход.

Я не могла отвести взгляда. Их присутствие сжало воздух в зале, служанки застыли, не решаясь даже моргнуть. Они являли собой осязаемый символ силы и богатства — ледяное великолепие, которому полагалось поклоняться.

Я резко подскочила со стула, позабыв о манерах и приличии. Тот со скрежетом проскользил по паркету, акцентируя на себя внимание. Присев в книксене, я подняла взгляд на Жизель, чьи глаза удивленно бегали от меня к Марксу.

— Оставь, моя дорогая, пускай сидит, — произнес Ольгард, видимо, поймав этот мечущийся взгляд и поняв его значение.

Он улыбался, будто то, что я сделала принесло ему массу удовольствия. Я вопросительно посмотрела на Жизель, пребывая в легком мандраже.

— О, милая, не бери в голову, — она махнула рукой, будто прогоняла назойливую муху. — Просто это место, где всегда сидит Ольгард.

Мои глаза удивленно расширились, я испытала некую неловкость. Мне представлялось, что император всегда предпочитает сидеть в начале стола, поэтому, выбирая данное место, у меня и в мыслях не было проявить неуважение.

Мне хотелось бы опустить взгляд и извиниться, но я, как заворожённая, смотрела на Ольгарда Маркса, чьи серые уставшие глаза поглощали мой образ. Мы все неловко стояли возле своих высоких стульев. Жизель с интересом наблюдала за раскрывшейся перед ней картиной.

Неожиданно для всех Маркс сделал шаг ко мне и заключил в кольцо объятий, так крепко, что пальцы вцепились в мои волосы на спине, словно боялся отпустить и потерять навсегда.

Мои руки зависли в воздухе. Я не знала, что делать. Всю жизнь я ненавидела этого человека. Он был для меня символом предательства — тот, кто обрёк мою мать на страдания, на вечное выживание, на холодную борьбу за каждый новый день. Но его объятия сейчас… они ломали привычную картину. Они звучали эхом слов Жизель о его любви к женщине, на которую я так безумно похожа.

Представления о встрече с отцом всегда вызывала у меня множество противоречивых эмоций. Я слышала много историй о его эгоизме и жестокости, которые мне рассказывала мама. Она была совершенно уверена в том, что он — пустое сердце, ничего не чувствующий индивидуум, не способный испытывать любовь и сострадание. Ведь именно он оставил ее одну, вынудив ее сражаться за свою жизнь и жизнь своей еще нерождённой дочери.

Но сейчас я вижу в его глазах не холод, а горечь и сожаление. Этот мужчина — мой отец, которого я всю жизнь представляла чудовищем, теперь держит меня так, будто в этих объятиях — вся его исповедь. Но возможно ли так просто стереть годы боли? Возможно ли одним движением рук вернуть украденное детство?

Я помню каждую ночь, когда ненависть жгла меня изнутри. Помню пустоту, одиночество, ощущение, что я никому не нужна. И вот теперь он задыхается от собственного раскаяния и хочет наверстать то, что не вернёшь.

Да, я похожа на маму. Мы словно отражения друг друга, и еще при первой нашей встрече я поняла, что, глядя на меня, он будет видеть её. Но в этом мгновении я вижу не только сходство. Я вижу в его глазах собственное отражение — и страдание, и слабость, и желание всё исправить.

Я не знаю, хватит ли у меня сил простить. Но впервые мысль о том, что отец может войти в мою жизнь, не кажется мне безумием. Может быть, это шанс. Может быть, вместо ненависти я должна дать ему право попытаться.

Может быть…

Мои руки по-прежнему зависли в воздухе, но теперь — не от сомнений, а от той самой безнадёжности, которая гложет сердце, когда не знаешь, чем заплатить за второй шанс. Может быть, у меня хватит мужества протянуть отцу руку и попытаться построить мир на руинах прошлого. Путь будет тернист, но если в нём есть хоть крупица возможности вернуть в жизнь любовь — я готова сделать шаг навстречу.

Я опустила ладони на его спину, сжав тяжёлую ткань мантии в кулак, и прижалась к нему сильнее, отвечая на его чувства. Смесь спутанных эмоций взвилась внутри меня, как клубок змей, и вытолкнула наружу ненужные слёзы. Меньше всего я хотела плакать перед этим мужчиной. Но желание казаться сильной осталось в прошлом. В прошлом, которое я только что отрезала от себя.

Мы медленно отстранились, и наши взгляды встретились. Я отчаянно искала в его глазах родного отца, а он — безнадёжно вглядывался в мои, будто надеялся увидеть в них ту женщину, что исчезла двадцать пять лет назад. Его длинные тонкие пальцы коснулись моей щеки и смахнули слезу.

Холодные. Погода на улице оставляет желать лучшего.

Он был не многословен так же, как и я. Я была уверена, что его, как и меня, одолевая буря, которую он привык держать внутри себя. Пусть его слова были ограниченными, но его нежность во взгляде говорила громче любых речей.

Спустя каких-то пару минут, служанки принести горячие блюда, создав для меня невероятно сложный выбор. Но, в итоге, я остановилась на говяжьем стейке средней прожарки с вешенками и винным соусом, о котором прежде могла только мечтать.

— Я хотел собрать всю семью, — прожевав сочный кусок мяса, как у меня, произносит Ольгард. — Но сын отказался от совместного ужина, ссылаясь на накопившуюся работу.

— Ваш сын здесь? В империи? — я подняла заинтересованные глаза на отца. Я помнила, что ребенок Жизель и Ольгарда рос в королевстве Хайвен — родине Жизель, — и даже не могла представить, что когда-то могу с ним встретиться.

— Да, он занимается бюрократическими вопросами и часто бывает в Нижнем городе.

— Расскажите о нём больше, — слова сами вырвались, и я почувствовала, как лёгкий жар волнения пробежал по щекам. У меня есть брат. Настоящий старший брат.

— Думаю, он сам расскажет о себе при следующем ужине, — уверенно вмешалась Жизель, разрезая запечённую форель в сливочном соусе. Её голос прозвучал почти по-матерински, мягко, но с некой скрытой властью. — Скажи, моя милая, ведь сейчас ты живёшь в поместье Винтерхальтеров?

Испытав укол грусти от того, что интерес к брату придется придержать, я бросила короткий взгляд на отца, который с величественно ровной осанкой орудовал серебряным сервизом.

— Да, Выше Высочество.

Потягивая из бокала белое вино, Жизель чуть поперхнулась от такого обращения к ней с моей стороны. Я даже дернулась в легком испуге, думая, что сказала что-то не то, но неожиданный смех отца удивил нас обеих.

— Давно тебя так никто не называл, моя дорогая.

Пробормотав себе под нос что-то вроде «да уж», Жизель опустила бокал на стол и посмотрела на меня.

— Мы посоветовались с Жизель и решили предложить тебе покои во дворце.

Теперь уже поперхнулась я, только если Жизель вином, то я — воздухом. Мой взгляд стрелой направился в сторону Маркса и нашел цель в виде полной серьезности его предложения.

— Это честь для меня, Ваше Величество.

— Я буду чрезмерно благодарен, если ты сможешь называть меня отцом, Офелия.

Мое имя в его устах звучало как нечто правильное. Так, будто он множество раз репетировал его произношение перед зеркалом.

Я кивнула, но пообещать этого не могла. Не сейчас.

— Мне также сообщили, что на тебя было совершено покушение, — его тон внезапно стал тверже, властнее.

— Я бы не сказала однозначно, но все факты указывают именно на это…

— Твой род, Офелия… — Ольгард сделал паузу, ожидая, когда я подниму глаза на него. — Виктор слишком много сделал для этой империи, чтобы заканчивать свою жизнь в пожаре. Мне безмерно грустно от того, что я не знал истинного происхождения Ровены.

Я краем глаза посмотрела на Жизель, совершенно не зная, что я ожидала увидеть. Как она встрепенется, услышав это имя из его уст, или как в бешенстве сожмет вилку? Но она продолжала разрезать свою рыбу, опуская кусочки с вилки себе на язык, чтобы не задеть помаду.

Голос Ольгарда напротив стал очень подавленным и грустным, будто понимал, как много он мог бы изменить, владей информацией.

— Однако Лазар не оставляет попыток завершить начатое много лет назад, — продолжил Ольгард. — Во дворце ты будешь в безопасности. Я поставлю лучших гвардейцев по всему периметру крыла, где ты выберешь свои покои. Ни одно насекомое не сможет проникнуть к тебе без предупреждения.

Столько решимости и уверенности в его голосе я не ожидала услышать, но приятное чувство растеклось по моему телу, словно волна света.

Отец предстал передо мной с новой стороны — сильным и решительным. Все эти годы я привыкла представлять его как надменного и жесткого человека, но в этот миг я почувствовала, что мы открыли друг другу новую грань.

Мои глаза не могли оторваться от его лица, на котором я заметила непривычный блеск твердости и могущества.

— Что слышно про этого его сына, — Маркс пощелкал пальцами, вспоминая имя. — Идена?

— Дмидена, — легко поправила его Жизель, но я уже успела пропустить удар сердца.

С той ночи я старалась не вспоминать его. И вот снова: имя, будто шрам, обнажило боль.

Его вранье.

Моя покупка.

Его мотив.

Моя ошибка.

Слишком много вводных, чтобы рассудок мог сложить цельный портрет. И всё же — он дважды имел возможность покончить со мной, и дважды не сделал этого. Почему?

Вопреки всему, чему учила жизнь, мне трудно поверить, что человек его калибра — принц, герой Северной войны — не сумел бы сломить меня — слабую, уязвимую, ничтожную цель.

Но именно в этом и кроется странная победа. Я, пусть и поневоле, оказалась в привилегированном положении: мой возможный противник, чья сила и слава неоспоримы, не счёл меня достойной удара. Он мог расправиться со мной одним движением, но выбрал иной путь.

Как бы то ни было, досада не отпускала. Я ощущала себя крохотной, ничтожной на фоне его величия. Быть может, он совершил ошибку, оставив меня в живых, и теперь сам жалеет об этом. Может, мне всегда придётся твердить себе, что его нерешительность или случайность стали моим спасением.

Но глубоко внутри останется червь сомнения: почему он не уничтожил столь малую угрозу, как я?

— Он вернулся в Вирдумлар, — коротко подтвердила Жизель.

— Говорят, в Вирдумларе зимы беспощадные, — отец неторопливо прожевал лист салата и как бы между делом бросил мысль: — Может, стоит пригласить их к нам?

— Ты в своём уме, Ольгард? — Жизель резко опустила вилку на тарелку, и звук резанул по нервам. — Они спят и видят, как расправляются с последней из Хаасбрандтов, а ты хочешь позвать их «по-дружески»?

— Не горячись, моя дорогая, — его голос остался ровным, даже ласковым. — Возможно, нам удастся провести переговоры с Лазаром и убедить его в том, что его трон давно никому не нужен. В крайнем случае — откупиться, — интонация будущего императора была неизменна. Он определенно верил в то, что предлагал. — Офелия не должна вечно жить в страхе, что ее жизнь в опасности.

Жизель посмотрела на меня и тяжело выдохнула. В его словах действительно проскальзывало зерно разума — или умелая иллюзия.

— Может его пригласить на мою коронацию? — вслух размышлял отец, совершенно не ожидая от нас какого-либо ответа.

Слово «коронация» заставила меня вспомнить об Агнесс и о том, как Лоренц наказал ей заниматься учебой, чтобы она сдала хорошо экзамены и смогла поступить в университет Верхнего города. Будучи в поместье Винтерхальтеров я лишь скорой тенью видела ее в коридорах. В тот момент я и сама была словно тень.

— Можно пригласить на празднование Нового года, — тихонько предложила я, пожимая плечами, совершенно не ожидая, что эта идея может оказаться полезной.

— Прекрасное предложение, милая моя Офелия! — восторженно произнес Ольгард, подзывая к себе служанку с просьбой принести ему еще вина.

Когда я перевезла все свои вещи в новые, теперь уже дворцовые апартаменты, первое, что поразило меня, — их необъятность. Здесь было столько пространства, что, казалось, можно потерять самую простую заколку для волос прямо на середине стола — и так никогда её и не найти. Каждый угол скрывал свои причуды: резные карнизы, парчу на шторах, инкрустированные панели, которые будто дышали историей. Это были не просто комнаты — это было убежище, тщательно выстроенное для того, чтобы скрывать усталость и смятение души под покровом роскоши.

За этими стенами больше не звучали тоненькие голоса девочек Жизель, не слышался треск стаканов и грубый мужской смех внизу. Здесь моим соседями стали только щебетание зимних птиц за окнами да гулкие шаги императорских гвардейцев за массивной дверью. Но вправе ли я называть это убежищем, если в соседнем королевстве живёт человек, для которого моя смерть — давняя цель?

Ночь перед балом в честь празднования Нового года выдалась самой сложной. Я ворочалась в пуховых перинах под медвежьим одеялом, не находя себе удобного положения для сна. Окончательно распахнув глаза, я уставилась на небо в окне, которое не до конца закрыла плотными непроницаемыми гардинами. Сдавшись под напором бессонницы, я опустила босые ноги на пушистый ковер и проследовала к балкону.

Коснувшись тяжёлой деревянной ручки, я с усилием толкнула массивную дверь, и в комнату хлынул холодный морозный воздух. Он пронзил моё тело, облачённое лишь в тонкую ночную сорочку, сотней мелких ледяных иголок.

Там, вдали, вырисовывались силуэты гор. Их грозные контуры под холодным светом луны выглядели так чётко, будто сама природа захотела напомнить о своём величии и вечности. Я смотрела на них, и сердце сжималось от странной смеси восторга и смятения. Время словно замерло, даруя мне редкий дар — мгновение покоя, в котором даже дыхание казалось лишним.

Снег ложился неторопливо и мягко, укрывая землю белоснежным саваном. Казалось, весь мир очищался, а вместе с ним — и я. Мысли о тревогах, опасностях, давлении дворца растворялись под тихим шорохом падающих хлопьев. Морозный ветер, резкий и беспощадный, всё же приносил в себе какое-то утешение, словно ночной страж, что оберегает моё одиночество.

Я закрыла глаза, впуская это мгновение в самую глубину себя, и ощутила, что не хочу его отпускать. Как иронично, что герой Северной войны появился в моей жизни, когда выпал первый снег. Отпустил меня, не позволив себе поднять руку убийцы внутри него, когда снег покрывал каждую улочку Империи.

Теперь же, в самый торжественный зимний день, мне предстояло предстать перед Дмиденом Герцвердом уже не как безродной девушке, а как дочери регента.

Тело моё покрылось мурашками. Я обхватила себя руками за плечи — жест почти детский, но единственно возможный, чтобы сохранить хрупкое тепло. Был ли то мороз или страх перед встречей, которая уже стояла на пороге, — сейчас это не имело значения.

Полтора месяца я жила во дворце и не испытывала никаких трудностей с вливанием в новую жизнь. Будто все так и должно было быть с самого начала. Я с легкостью принимала заботу служанок, которые наливали мне ванну, помогали затягивать корсеты и приносили еду, если вдруг моя новоиспеченная семья не успевала собраться за общим столом.

К моему удивлению, отец нередко звал меня к себе в кабинет, расспрашивая о жизни в Трущобах. И всё же, как бы легко он ни принял меня, в его манерах чувствовалась холодная отчуждённость. Я склонна объяснять это тем, что ему тяжело примириться с фактом: когда-то он оставил попытки найти женщину, которую любил, и позволил собственной дочери выживать на самых опасных улицах Империи. Он винит себя, а потому не позволяет излишней вольности в обращении со мной. Впрочем, я сама веду себя столь же сдержанно. Мне было отрадно осознать, что он не питает ненависти к моей матери и что я — плод их нежной любви. Но, наблюдая за некоторыми его публичными поступками, идущими вразрез с моими взглядами, я всё ещё не могу с уверенностью сказать, какую цель он преследует, решившись принять меня спустя двадцать шесть лет.

Всё подозрительнее становилась и фигура моего старшего брата, которого я так и не видела. Отец уверял, что тот погружён в дела и никак не может появиться даже на скромном семейном обеде, а Жизель неизменно отмалчивалась, награждая меня строгим взглядом. То ли я утомила её расспросами, то ли у неё имелись собственные причины для тревоги.

Отец же предложил мне поступить в Верхний университет и получить надлежащее для княжны образование. Большую часть времени я теперь проводила в библиотеках и за занятиями с наставниками, наверстывая то, что было безбожно упущено за годы скитаний. Я изучала многие науки, особое внимание уделяя точным. Еще неизвестно, насколько меня хватит, но астрофизика и все приспособления, благодаря которым можно было увидеть происходящее на небе, приводила меня в неистовый восторг.

В часы досуга я, разумеется, тянулась к Лоренцу. Вместе мы открыли банковские счета для Адриана и Генри — решили, что выбирать кого-то одного несправедливо, ведь талантлив был каждый из них. Агнесс же всё ещё дулась из-за истории на балу дебютанток. Разговаривая с графом Винтерхальтером сквозь зубы, она причиняла ему явную боль, но он, похоже, начал привыкать. В последние дни я заметила: всё, чем он отвечал на её колкие замечания, — это тяжёлый, протяжный вздох, словно усталый человек, примирившийся с неизбежным.

Ллойда от нее он так и не отставил. Было забавно поначалу наблюдать за ее тщетными попытками его обхитрить и куда-нибудь сбежать. Но парень оказался не так прост и пресекал все ее шалости, от которых Агнесс через какое-то время отказалась и примерила на себя роль важной персоны с личным охранником.

С течением времени Ллойд сделался для неё не только защитником, но и наставником. Его непоколебимая сдержанность и внимательность к мельчайшим деталям научили её ценить порядок, которому она сперва противилась с привычным упрямством. Постепенно живость и изворотливость девушки начали обретать иное направление — Агнесс перестала быть ребёнком, вечно мечтающим о бегстве, и шаг за шагом становилась женщиной, способной держать себя в обществе.

Мы с Лоренцем заметили это переменившееся равновесие и, облегчённо выдохнув, оставили попытки наставлять Агнесс на разумный путь: её судьба уже была в надёжных руках. Лоренц, правда, тяжело переживал этот поворот. Ему пришлось признать: рано или поздно он должен был перестать видеть в Агнесс свою воспитанницу и отпустить её в собственное плавание.

Он вложил в неё не только заботу, но и частицу души, и потому отступать на второй план было мучительно. Однако Лоренц понял — его задача заключалась не в том, чтобы удерживать, но в том, чтобы научить её идти самой. И в этом осознании было и горечь утраты, и тихая гордость.

Морозная ночь всё сильнее сжимала меня в своих жестоких объятиях, и я поспешила вернуться в покои. Каждый шаг по обледенелому камню балкона звенел в ушах, словно напоминание о том, что я упрямо бросаю вызов стуже. Лишь коснувшись тёплого одеяла, обнявшего мои ноги, я ощутила, как напряжение медленно покидает тело, уступая место удовлетворённой слабости — я снова в безопасности.

В комнате царила тишина, нарушаемая только редким потрескиванием огня в камине. За окном звёзды горели особенно ярко, пронзая мрак тонкими иглами света. Это зрелище было одновременно утешительным и тревожным: оно напоминало, что мир гораздо больше и могущественнее, чем любая человеческая воля.

Я закрыла глаза.

Сон подкрался неожиданно, мягкий и тягучий, словно тёплая волна. Мне пригрезился сад, чем-то напоминающий тот, что у Нивара на заднем дворе, но в этот раз он был сказочным, переливчатым. Снег сверкал в лунном сиянии, а ветви деревьев, закованные в иней, напоминали хрустальные колонны. Я ступала босыми ногами по холодной земле и не ощущала ни боли, ни мороза — будто этот мир был соткан для меня одной.

Каждый шаг отзывался тихим предчувствием: в сердце снежного лабиринта скрыт ответ. Там — разгадка, которую я так долго искала, и именно туда меня вёл этот странный сон.

Образ человека, ожидавшего меня, был размытым, словно отражение в замёрзшем стекле. Я видела только мужскую фигуру, но не могла различить ни черт, ни движений. Свет фонаря бил так ярко, что глаза наполнялись слезами, а неестественный ореол превращал его в существо почти божественное. Я вскинула ладонь, прикрывая лицо, но слепящий луч всё равно проникал сквозь пальцы, выжигая привычный мир вокруг.

С каждым шагом к центру лабиринта ощущение чужого присутствия становилось сильнее. Оно было странным: родное и в то же время пугающе чуждое, как внезапно всплывшее из глубин памяти воспоминание. Наконец, достигнув середины, я увидела его: мужчину в белом камзоле, расшитом серебряной нитью. Но свет всё ещё не позволял разглядеть его лица.

Я шагнула ближе — и сияние смягчилось. Черты проступили, медленно, будто лицо складывалось из света и тени. Это был человек, которого я знала… или, возможно, лишь когда-то знала. Подсознание молчало, словно нарочно скрывало от меня его имя.

Он улыбнулся — спокойно, тепло. Но в глубине его глаз отражалось не только моё волнение, но и что-то иное, едва ощутимое, как тень под льдом.

— Ты теперь знаешь, кто я, — сказал он глухо, и от этих слов сердце сжалось: радость и облегчение смешались со страхом.

Мы стояли в центре снежного лабиринта, и воздух вокруг словно застыл. Казалось, мир был чист, нетронут, лишён сомнений и боли. Но за этой чистотой я чувствовала иное: будто этот сон — не встреча, а предупреждение, и истина, которую я искала, окажется тяжелее, чем я готова принять.

Пробуждение было мягким, словно легкий поцелуй утреннего солнца на щеке. Я быстро поднялась, почти с поспешностью, и, вопреки дворцовым привычкам, обошлась без служанок. Сегодня — день бала. День, когда я должна предстать перед всеми в новом облике. Мысли о предстоящем вечере щекотали нервы, и я, почти не осознавая, шагала через шумные коридоры, наполненные гулом голосов и суетой.

Жизель встретила меня в зале с улыбкой, но улыбка эта казалась одновременно деловой и испытующей. Она вложила в мои руки список дел, и мы с головой погрузились в хлопоты: рассадка гостей, меню, развлечения, проверка света и музыки. Я брала на себя обязанности без колебаний — словно стремилась доказать самой себе, что способна держать удар.

Чем ближе был вечер, тем плотнее сгущалась атмосфера в зале. Шум, звон, суета — всё это объединяло нас, превращая в единую команду. Я чувствовала, как между мною и Жизель исчезают прежние колкости: теперь мы разговаривали иначе, глубже, почти доверительно. В этом сближении была странная нежность, но и что-то осторожное, словно мы обе знали — впереди испытание, которое не даст нам расслабиться.

В какой-то момент, помогая наряжать ёлку, я заметила Нивара. Он стоял неподвижно в величественных дверях зала и не отрывал от меня пристального взгляда. Я улыбнулась и помахала ему, приглашая присоединиться к украшению ёлки, но после секундного колебания он поспешно ретировался.

В этот момент я встретилась взглядом с Жизель. Вероятно, она тоже стала свидетельницей этой странной сцены. Она лишь сдержанно дёрнула уголком губ и продолжила заниматься распределением блюд для фуршетного стола.

Я только нахмурила брови, тщетно пытаясь разгадать смысл этого странного спектакля.

Нивар вновь избрал тактику отстранения, словно возвёл между нами невидимую стену.

Казалось, что после моего поспешного бегства с завтрака — того самого, когда Жизель раскрыла свою истинную сущность наследной принцессы королевства Хайвен — всё вернулось на круги своя.

Но я не ожидала, что отчуждение примет настолько буквальный характер.

Тот трепетный огонёк надежды, что начал разгораться во мне после нашей последней ночи вдвоём — когда я искренне верила, что у нас наконец-то всё будет как у нормальных людей, — медленно угасал. С каждым днём становилось всё труднее делать вид, будто ничего не происходит.

Не раз я ловила себя на мысли о том, что нужно догнать Нивара где-нибудь в уединённом уголке сада и наконец прояснить эту ситуацию, разрешить возникшее недопонимание. Но он упорно продолжал избегать меня, словно я была каким-то пугающим призраком.

Его странное, почти демонстративное поведение оставило в душе тяжёлый осадок недоумения. В груди неприятно сдавило, и я плотно сжала губы в тонкую линию, стараясь взять себя в руки.

Я попыталась сосредоточиться на украшении ёлки, но мысли о реакции Нивара не отпускали меня, крутились в голове навязчивым вихрем. Жизель, к её чести, старалась не привлекать лишнего внимания к этой неловкой ситуации — она полностью погрузилась в свою работу, демонстрируя поразительное умение держать ситуацию под контролем. Её мастерство в поддержании правильной атмосферы всегда вызывало у меня искреннее уважение.

Постепенно я решила отвлечься от тягостных размышлений. Переключив внимание на помощников, которые начали собираться вокруг ёлки, я включилась в процесс подготовки к вечернему мероприятию.

Весёлые разговоры, звонкий смех и общее оживление понемногу вытеснили из головы мысли о Ниваре. Однако я не могла не замечать, что он по-прежнему держится в стороне, почти не вступая в контакт с окружающими, словно невидимый наблюдатель за чужой жизнью.

Чуть позже в зале появился Лоренц с внушительным ящиком вина для предстоящего мероприятия. С присущим ему шармом он любезно предложил поделиться своими обширными познаниями в области виноделия, чтобы сделать этот вечер по-настоящему незабываемым для всех гостей.

Последние отголоски неприятного инцидента с вином на бале дебютанток постепенно отошли на второй план. Теперь Лоренц явно стремился реабилитировать себя в глазах общества — он сам вызвался помочь, демонстрируя искреннее желание исправить прежнюю оплошность.

Лоренц, с лёгкой, почти мальчишеской улыбкой, подошёл к свободному столу и осторожно поставил на него тяжёлый ящик вина. Движения его были размеренные, уверенные — словно он не просто раскрывал деревянную крышку, а приоткрывал завесу в особый мир. Мы с Жизель приблизились: предстояло выбрать, какие напитки станут украшением сегодняшнего вечера.

— Это шардоне, — сказал он с достоинством знатока, разливая янтарную жидкость в тонкие бокалы. — Лёгкое, звонкое, оно прекрасно подойдёт для начала вечера. Пальцы Лоренца, сильные и привычные к делу, ловко сорвали пробку с первой бутылки. В воздухе тотчас разлился тонкий аромат.

Мы с интересом слушали его, словно были участницами настоящего профессионального дегустационного мероприятия.

Следующей он продемонстрировал бутылку красного вина глубокого, насыщенного оттенка, напоминающего тёмное вишнёвое дерево.

— Каберне Совиньон, — продолжил он, бережно поворачивая бутылку к свету. — Виноградники моего отца. Вино зрелое, насыщенное танинами; лучшее сопровождение для дичи и мясных блюд.

Лоренц говорил не ради красного словца. Он объяснял тонкости виноделия, влияние почвы и климата на характер вина, говорил о правильном хранении и подаче. Казалось, он черпал уверенность из самих виноградных лоз, и в этот миг я поймала себя на мысли: он умеет всё, к чему прикасается. Я всегда представляла его с рюмкой крепкого ликёра или стаканом водки, но передо мной стоял человек, который мог превратить даже вино в маленький ритуал.

Мы с Жизель молча пригубили бокалы. Она, кивнув, дала знак: все три вина допущены к торжеству. Лоренц бросил на меня короткий взгляд, поймал мою радостную улыбку и тут же скрыл её крепким рукопожатием Жизель.

После завершённых приготовлений наступило моё любимое время перед любым событием — поездка в ателье. Лоренц любезно предложил подвезти меня. Вскоре он уже сидел рядом, становясь невольным свидетелем того, что я всегда считала настоящим искусством.

Белоснежное платье, длинное в пол, с дерзким разрезом до бедра — моей извечной слабостью, — было соткано из тончайшего шёлка. Оно мерцало при каждом движении, словно жило собственной жизнью, создавая иллюзию лёгкости и невесомости. Казалось, каждая нить впитала в себя дыхание древних мастерских, где тайны ремесла передавались от отца к сыну, от матери к дочери.

Силуэт обнимал тело, подчеркивая каждую линию, но не скатываясь в вульгарность, а в изысканность. Кружевные аппликации и тонкая вышивка тянулись узорами, будто руны, наделяющие платье особой магией. Даже подол, казалось, дышал — в его мягких драпировках чувствовалась работа рук, способных вложить душу в ткань. Рукава — полупрозрачные, будто из инея, — завершали образ.

Когда до торжественного начала бала оставалось всего пару часов, я позвала своих служанок уложить волосы. За последнее время они сильно отрасли и почти достигали поясницы. Двум хрупким девушкам предстояло справиться с целой копной, которая грозила непослушно рассыпаться в любой момент.

Я ощущала, как каждая нить волос под их пальцами становилась частью сложного танца: заколка следовала за заколкой, прядь за прядью, и всё это складывалось в гармоничный узор. Служанки пользовались старинными приёмами, вплетая в них новые хитрости, которые я заметила с лёгкой завистью к их мастерству. Время неумолимо уходило, но они работали так уверенно, будто сам ход часов остановился ради их искусства.

Наконец, когда последняя шпилька заняла своё место, я взглянула в зеркало и едва узнала себя. Волосы, что я так долго отращивала, теперь были собраны в утончённый убор, отливающий плавными волнами и подчёркивающий мой высокий лоб и линию шеи. По бокам над ушами сияли бриллиантовые заколки, но всё же в образе чувствовался недостающий акцент.

Я уже собралась отойти от зеркала, как в дверь тихо постучались. Не оборачиваясь, я попросила девочек открыть дверь. Анжелика с кем-то поздоровалась, затем закрыла дверь и подошла ко мне. В её руках на бархатной подушечке покоилась тиара. Камни играли огнём под светом ламп, холодные искры будто пронизывали сам воздух.

— «Под стать дочери регента», — прочитала я вслух записку, лежащую на подушке.

Жизель.

Сердце моё кольнуло. Этот дар был не просто украшением: он был знаком признания, признания моего места в мире, где меня так долго пытались оттолкнуть. Когда тиара заняла своё место на моей голове, я почувствовала, как образ завершился. Теперь в зеркале на меня смотрела не просто девушка в белом платье, а женщина, которой предстояло выдержать испытание грядущего вечера.

В дверь моих комнат снова постучали. И я снова попросила одну из служанок встретить таинственного гостя.

— Ваше Сиятельство, — Клаудия поклонилась стоящему в дверях мужчине.

— Кто там, Клаудия? — спросила я, рассматривая в зеркале свою тиару, ожидая, когда мне передадут информацию, но вместо этого я услышала, как дверь в мои комнаты захлопнулась и в воздухе повисла тишина.

Не получив должного ответа, я перевела взгляд в зеркало за свою спину, и мое сердце пропустило удар. Я невольно сжала прядь волос в руках, которые перекидывала с плеча на плечо, размышляя, как мне идет больше. Мое дыхание участилось, как всегда, когда я его видела. Всегда, черт меня подери. Не было ни единого момента, когда я бы спокойно выдохнула рядом с ним.

— Офелия, — его голос прозвучал эхом, разрезавшим воздух.

— Нивар, — я задержала дыхание, чтобы не выдать дрожь в голосе.

— Выглядишь… по-императорски, — сказал он, не сводя с меня взгляда.

Я обернулась, стараясь сохранить спокойствие, хотя внутри всё бурлило. Мой взгляд встретился с его изысканными чертами, которые отражали уверенность и тайну.

Его хризолитовые глаза блестели, словно в них скрывался целый мир, откуда я не могла выбраться. Парадный камзол Нивара выглядел поистине величественно — словно сотканный из самого света. Тонкая, лёгкая ткань переливалась в освещении, создавая эффект, будто он был окружён императорской аурой.

Каждая складка и стежок были выполнены с тщательной заботой, отражая высокое мастерство верхнегородских ткачей. Пышный ворс, расшитый золотыми нитями, придавал образу величественность и повелительность, словно его обладатель был стратосферно выше простых смертных.

— В чём твоя игра, Нивар? — произнесла я с лёгким раздражением, стараясь удержаться на плаву.

Он усмехнулся, шагнул ближе.

— Игра? — в его голосе скользнула горечь. — Может, это скорее танец, Офелия. Танец, в котором мы оба слишком хорошо знаем свои партии.

Сердце забилось быстрее. В этом мрачном коридоре нашего некого незримого и вечного конфликта, балансировавшем на грани своих эмоций, я понимала: чтобы разобраться, мне нужно пойти ва-банк.

Я глубоко вдохнула, ощущая, как мир вокруг замирает, и произнесла:

— Тогда давай станцуем, Нивар. Но только на моих условиях.

— Боюсь, уже поздно, — он произносил моё имя с неким придыханием, будто его сердце разбивалось на миллионы мелких осколков.

Нивар приостановился в шаге от меня, его улыбка стала более загадочной, а губы чуть приоткрылись, будто он готов был произнести что-то важное. Ветер, пробираясь сквозь трещины стен, шептал о тайнах и неразгаданных интригах, и я чувствовала, как этот момент накаляется, словно нить перед разрядом. Я сжала челюсти, глядя в зеркало, и впервые мне показалось, что отражение знает обо мне больше, чем я сама.

Я затаила дыхание, чувствуя, как напряжение висит в воздухе, будто натянутая струна. Нивар снова шагнул ближе, и его пальцы коснулись моих волос, мягко отводя их в сторону. Он открывал себе доступ к моей коже, словно к тайне, которую хотел прочесть губами. Его глаза блестели — в них мерцал лесной свет, густой и тягучий, в котором можно было заблудиться и потеряться навсегда.

— Ты не догадываешься, какая истина ждёт тебя, — произнес он, его голос был низким и обволакивающим, как тёплый плед в холодную ночь. Я пыталась осознать, что скрывается за его словами, но мрак окружал нас, словно сам ночной покров наблюдал за нашей встречей.

Меня охватывал страх и любопытство одновременно. Разум умолял отступить, но сердце, глухое к доводам, подталкивало вперёд. Он протянул руку, задевая мою ладонь — движение лёгкое, как дыхание, но в нём чувствовалась настойчивая сила, словно он запрещал мне отойти от него хотя бы на шаг.

— Скоро всё изменится, — добавил он и его загадочная усмешка превратилась в печальную улыбку. Он опустил глаза на наши руки, которые тянулись друг к другу и вскоре переплелись пальцами. Я чувствовала, как время замедляет свой ход, а мир вокруг исчезает. За этой грустной улыбкой скрывалась целая вселенная, полная возможностей и неизведанных путей. Мое сердце забилось быстрее, в ожидании того, что произойдёт дальше. — Но я пока хочу побыть в этом моменте. Можно, Офелия?

В зеркале наши глаза встретились. Нивар потянулся губами к моему плечу и оставил крохотный поцелуй. Он действительно будто ждал ответа. Вместо ответа я лишь коснулась щекой его щеки.

Его молчаливые появления стали для меня чем-то вроде наркотика: я прекрасно понимала, что это ненормально, но всё равно не могла отказаться от этих встреч.

Какая я слабая! Слабая…

Нивар прижался ко мне всем телом. Спиной я чувствовала, как ноет его сердце, стараясь вырваться из оков грудной клетки. Я ощутила его тепло, волны эмоций накрывали меня, как океан. Нивар всегда был загадкой, но в этот момент он казался уязвимым и живым. Я задумалась, что стоит за его напряжением, какие страхи и надежды скрываются под поверхностью.

Мы остались в молчании, окутанные атмосферой, полной невыраженных слов. Он вжался чуть сильнее, как будто хотел впитать все тепло, исходящее от меня, обвивая мое тело руками. В этот миг мир за окном растворился в тишине, и только мы вдвоем существовали в этом замороженном пространстве. Я понимала, что такой момент может не повториться, и именно поэтому я хотела запомнить каждую деталь: его легкий аромат, нежный шелк ткани его рубашки под камзолом и тихое дыхание рядом.

— Знаешь, — произнёс он, внезапно разрывая тишину, будто острым лезвием, — каждый выбор имеет свою цену.

Я глубоко вздохнула. Понимание его слов терзало меня изнутри. Время, когда всё было просто и понятно, безвозвратно ускользнуло. Казалось, мы оба были перед выбором, и это понимание создавало напряжение, словно натянутая струна. Будто бы я знала то, о чем он говорит, но не хотела себе это признавать.

— Ты готова принять это? — спросил он, и его взгляд пронзил меня до самой сердцевины.

Страх и надежда стиснули грудь ледяным обручем. Его голос оставался в воздухе, густым и обволакивающим, и каждое слово было как шаг в бездну. За ним открывался мир, в который я могла бы войти — и всё во мне тянулось туда, хотя разум упорно твердил «нет». Мы стояли на краю, и пропасть ждала нас с обеих сторон.

Мне хотелось закричать, сорваться, оттолкнуть это наваждение, но я молчала. В этом молчании было всё — страх, гордость, жажда и безмолвное согласие.

Я крепче сжала его руку и шепнула:

— Да… готова.

Он развернул меня к себе и я почувствовала, как его пальцы, холодные и твёрдые, скользнули по моей щеке, остановившись у подбородка. Он притянул меня ближе, и в его глазах вспыхнуло что-то, от чего сердце болезненно сжалось.

— Ты даже не представляешь, насколько дорого мне это даётся, — тихо сказал он, почти не касаясь моих губ.

— О чём ты? — спросила я, едва слышно, чувствуя, как напряжение сжимает горло.

Нивар усмехнулся так, будто знал ответ, но не собирался его озвучивать.

— Когда узнаешь правду… не возненавидь меня, — его слова прозвучали как клятва и приговор одновременно.

Прежде чем я успела что-то ответить, он прильнул к моим губам. Этот поцелуй был горячим, но за ним чувствовалась горечь — как будто он прощался ещё до того, как я поняла, с чем. Я ощущала, что в его страсти таится не только желание, но и какая-то боль, которой он не хотел делиться.

Когда он отстранился, его взгляд прожёг меня насквозь.

— Ты станешь для меня либо спасением, либо концом, Офелия, — прошептал он с двусмысленной улыбкой. — И я не уверен, чего жду больше.

Губы снова коснулись моих с такой осторожной нежностью, будто он боялся разбить меня прикосновением. Время застыло, мир исчез, оставив нас наедине — двоих, потерянных и обречённых в собственном вихре страсти.

Я закрыла глаза, и на миг показалось, что все стены, все запреты рушатся. Его дыхание жгло, поцелуй был глубоким, как признание в том, чего мы оба боялись. За окнами металась буря, но в этой тесной тишине царила зыбкая гармония.

Он отстранился. В его глазах вспыхнула искра — слишком яркая, слишком опасная. Я поняла: после этого шага дороги назад не будет. Мы связаны, и неважно, что эта связь может нас же и погубить.

— У меня есть для тебя подарок, — его голос был низким, хриплым, почти запретным. Его ладонь скользнула к моей талии, и дыхание коснулось шеи. Я дрогнула, словно от удара. Сердце рвалось наружу, а в горле защипало от внезапных слёз.

— Какой подарок? — спросила я, стараясь сохранить невозмутимость. Он отпустил меня на расстояние вытянутой руки и улыбнулся. В его глазах светилось что-то особенное, и я знала, что он готовился к этому моменту долго.

Он протянул мне маленькую коробочку, завернутую в мягкую атласную ткань. Я осторожно приоткрыла её и увидела тонкое кольцо из белого золота с маленькими аккуратными драгоценными камушками голубого цвета.

— Это символ наших моментов вместе, — произнес он, — каждый миг, проведённый с тобой, я считаю подарком.

Я нежно приподняла кольцо, ощущая его прохладу на кончиках пальцев.

— Я хочу, — продолжал он, устремив на меня взгляд, полный ожидания, — чтобы каждый раз, когда ты смотришь на это кольцо, ты вспоминала о нас и знала, что ты для меня важна.

Я улыбнулась, отстранив слёзы счастья, и слегка приобняла его. Его плечо казалось надёжным, как крепость, и в тот миг мне хотелось спрятаться от всего мира именно там. Однако, я всё ещё не понимала, как расценивать этот подарок. С одной стороны, сердце трепетало, как у девочки, впервые услышившей признание, с другой — внутри поселилось странное беспокойство, будто невидимая тень нависла над нашими отношениями.

— Пора идти, Офелия, — неожиданно холодно произнёс Нивар, мягко, но настойчиво высвобождая себя из моих рук. — Я надеюсь, ты осчастливишь меня, надев это кольцо сегодня.

В его голосе прозвучала нота не просьбы, а приказа. Я хотела возразить, но слова застряли в горле. Он резко развернулся и направился к двери, будто спешил убежать от чего-то, что могло разорвать его изнутри.

Но на полпути он остановился. Его пальцы дрогнули на дверной ручке, словно он боролся с самим собой, а затем он стремительно вернулся. Три быстрых шага — и он снова передо мной. Его руки решительно обхватили моё лицо.

Поцелуй был совсем иным, чем я ожидала: не властным и не требовательным, а таким нежным, что мне показалось — он боится сломать меня. В нём звучала скрытая боль, отголосок какой-то тайны, и одновременно — трепещущая забота. Я замерла, не смея пошевелиться, потому что это прикосновение было сродни признанию в том, чего нельзя было сказать вслух.

В сердце закралось волнение, словно приливные волны накатывались одна за другой, оставляя меня без сил. Его глаза, когда он отстранился, горели искрами — не только страсти, но и тоски.

— Ты даже не знаешь… — тихо сказал он, почти шепотом. — Ты не знаешь, насколько давно я принадлежу тебе.

Я растерянно замерла, ощущая, как его пальцы скользнули по моему виску, будто он хотел запомнить каждую линию моего лица.

— Что ты имеешь в виду? — вырвалось у меня.

Он чуть улыбнулся, но улыбка вышла болезненной, как порез.

— Пусть будет так, — ответил он, мягко коснувшись моего лба своим. — Иногда лучше не знать.

В его голосе звучала странная смесь признания и прощания, и от этого у меня похолодели пальцы. Я не понимала, что именно скрывается за его словами, но чувствовала, как будто все время существовала лишь для этого момента.

Бальный зал, словно волшебный мир, наполнился сиянием кристальных подвесок, которые изящно сверкали в лучах света. Эти хрупкие, изысканные изделия, отражая и преломляя лучи, создавали иллюзию звёздного неба, раскинувшегося над головами гостей. Подвески, закреплённые на высоких потолках, едва заметно покачивались от лёгкого дуновения зимнего ветерка, придавая всей картине ощущение невесомой сказки и праздничного волшебства.

Стены, украшенные нежными гирляндами из зелени елей и золотых лент, создавали ощущение торжественной интимности. Каждый уголок зала был продуман до мелочей: большие красивые окна обрамляли искристые занавеси, позволяя лунному свету проникать внутрь и добавлять магии. Нежные ароматы хвои и корицы наполняли воздух, создавая уютную и праздничную атмосферу.

По краю зала разместили изящный новогодний стол, украшенный цветами и свечами, которые мягко мерцали, дополняя блеск кристаллов. Каждое приглашение на праздник стало не просто билетом, а обещанием волшебного вечера, где радость и ожидание слились воедино. И в этот момент все присутствующие забывали о повседневной суете, погружаясь в атмосферу настоящего чуда.

Новогодняя ель была невообразимо высокой, устремляясь в самое сердце зимнего «неба», словно живая икона новогоднего волшебства. Ее ветви, усыпанные яркими огнями и сверкающими игрушками, излучали тепло, а гулкие звуки смеха и веселых разговоров заполнили вечерний воздух.

Снежные хлопья за окном медленно падали с неба, укрывая землю пушистым белым покрывалом, подчеркивая красоту этого магического момента.

Каждый год традиции повторялись, но магия оставалась новой. Люди приносили с собой свои сокровенные надежды и мечты, привязывая их ленточками к ветвям ели.

Прошлый Новый год мы праздновали с Кристой в Нижнем городе, отплясывая на центральной площади перед ратушей под музыку уличных музыкантов. Помню, как праздничные огни сверкали вокруг и мы чувствовали себя частью чего-то большего, когда другие горожане присоединялись к нашему танцу, создавая импровизированный круг вокруг нас.

Сейчас всё казалось непривычным. Находиться на таком масштабном мероприятии в императорском дворце, в окружении высокопоставленных гостей и роскошных нарядов, было непросто. Вокруг мерцали драгоценности, каждый шаг отзывался эхом шепота и тихих разговоров — словно я шла по светскому лоскутному одеялу. Я старалась не теряться в этом великолепии, но внутри всё ещё жила та радость улиц Нижнего города. Образ Кристы, танцующей со мной на площади, не покидал мою память: она была для меня воплощением свободы, лёгкости и счастья.

Сердце сжималось от воспоминаний о ней. Я пыталась отмахнуться от картин почти двухмесячной давности, но пустота, оставшаяся после её смерти, только увеличивалась, делая притворство невозможным. И вряд ли что-то когда-нибудь сможет её заполнить.

Криста умела находить радость в простых вещах: чашка чая в утреннем свете, прогулка по парку, где цветы распускались, будто для нас одних. Каждое воспоминание о ней причиняло боль, острой полосой режущей сердце.

Время, казалось, не лечит. В каждом отражении в зеркале я видела тоску, и она будто становилась частью меня. Мир продолжал жить, смеяться, сиять, а я оставалась наедине с тишиной, где её смех больше не звучал. Одиночество становилось привычкой, а каждый день — испытанием.

Иногда мне казалось, что со временем я смогу освоить эту пустоту, сделать её частью себя. Но каждый раз, когда думала об этом, понимала: Криста останется со мной навсегда, как неизлечимая рана, напоминание о том, что счастье может быть мимолётным, а утрата — вечной.

Нивар ушёл из моей комнаты без меня. Я тогда сказала, что догоню его чуть позже — мне требовалась ещё минута, ещё несколько драгоценных мгновений, чтобы прийти в себя, собраться с мыслями и настроиться на предстоящее торжество.

Кроме того, мне очень хотелось взглянуть на зал, который я так тщательно украшала, увидеть его во всём великолепии до того, как начнётся официальная часть мероприятия. Поэтому я тихонько прошмыгнула в зал через боковую дверь, предназначенную для персонала.

Теперь я стояла в тени зала, наблюдая за происходящим, будто это могло помочь мне держать все под контролем. Не смотря на душевные переживания, мое сердце трепетало от грандиозности этого события. Все же надев подарок Нивара, в легкой нервозности я крутила кольцо, которое оказалось мне как раз для безымянного пальца.

Я вглядывалась в лица гостей, наслаждаясь моментами их радости. Каждое выражение, каждая улыбка добавляли цвет к этому великолепию. Но в глубине души я чувствовала, что праздник не может быть полным, пока я не увижу Нивара.

Музыка сменилась торжественными духами и барабанами. Гости освободили центр, и церемониймейстер, восседая в центре внимания, готовился объявлять членов императорской семьи. Сердце бешено заколотилось, и я упрекнула себя мысленно за то, что не успела занять место к главному выходу.

Мне казалось невероятным: это со мной происходит наяву.

Я — член королевской семьи.

Я — Офелия Ровена Хаасбрандт.

Я — признанная дочь регента Империи Ренарн.

Свет зала скользил по нарядным платьям и камзолам, ловя изысканные детали, сверкающие как далекие звёзды. Гости, затаив дыхание, наблюдали, как в зал вошла первая пара — мой отец — регент с осанкой, излучающей уверенность, и — дочь короля Хайвена, принцесса Жизелинна Летиция дез’Ален — его супруга, олицетворение грации и утонченности. Их шаги звучали в унисон с ритмом ударных

Церемониймейстер, с улыбкой на губах, под высоким голосом озвучивал титулы, позволяя подниматься чувству восхищения в зале. После каждого имени зрители в восхищении аплодировали, выражая уважение к величию и традициям.

Всё казалось слишком грандиозным, слишком вычурным. На мгновение я позабыла о том, что сегодня в зале должен появиться Иден с отцом, словно тень, нависшая над моей жизнью. А я так беззаботно разгуливаю по дворцу!

Я подлетела к главному входу к бальный зал, используя изворотливые пути, которые успела узнать за время, проведенное во дворце, и, нервно расправляя юбку на белоснежном платье, ожидала своего выхода. Тишина вокруг наполнялась лишь легким шёпотом мраморных колонн и щелчками туфель по полированному полу. Внутри меня бурлили эмоции: волнение, страх и тихая надежда. Я знала, что этот бал — мой момент, моя возможность проявить себя, но мысли о том, что каждая пара глаз будет прикована ко мне, заставляли сердце колотиться в бешеном ритме.

Рядом послышалось движение. Я обернулась и увидела Нивара, протягивающего мне локоть и гордо приподнимающего подбородок. Лицо его оставалось холодным и непроницаемым, как маска. На спине красовался золотой плащ, закреплённый на камзоле застёжками с гербом знакомой династии, но от волнения я не обратила на это внимание, в голове представлялась картина, как мы гордо ступаем в новую эру, как княжна и граф, приближенный к императору.

Пока я рассматривала обновленный внешний вид Нивара, церемониймейстер за дверью громко проговорил:

— Наследники Империи Ренарн: цесаревич Нивар Алиссдейр Волконский и княжна Офелия Ровена Хаасбрандт.

Огромная дверь в зал распахнулась и яркий свет ударил мне по глазам, проник в легкие и перекрыл мне воздух. Я невольно схватилась за локоть, предложенный мне, и как бездушная кукла сделала шаг вперед.

Внутри зала царила тишина, и лишь едва слышный шёпот фонов музыки пробирался сквозь волны света. Огромные люстры сверкали, отбрасывая блики на мраморный пол, где каждый шаг звучал как эхо далекого прошлого. Я почувствовала, как невидимые взгляды скользят по мне, словно я была выставлена на показ.

Меня тянуло вперед, несмотря на страх, который нарастал в груди. Локоть, который я держала, стал для меня якорем в этом шторме эмоций.

Воспоминание калейдоскопом закрутились в моей голове.

Нивар постоянно пропадал в ратуше Нижнего города. На совместных обедах отец вечно говорил, что сын весь в бюрократических делах и не успевает нас посетить.

Нивар пьет молочный улун. Молочный улун — мой любимый сорт чая.

У Нивара холодные руки прямо как у отца.

Нивар обладает светлыми волосами и зелеными глазами, ровно как Жизель.

В последнюю нашу совместную ночь он сказал, что знает, кто мой отец.

Боже мой, он провел со мной ночь, зная, что он… Святой Род, я даже не могу произнести это в своей голове…

Кольцо на моём пальце тяжёлым грузом напомнило о той ночи. Теперь я поняла смысл его взгляда — печального, обречённого. Его сердце разбивалось на мелкие осколки, когда он пытался сохранить мое в целости.

Каждый грустный взгляд, брошенный в мою сторону, не оставлял сомнений в его чувствах. Он словно говорил: «Я вижу твою боль, и это невыносимо для меня». Ему было тяжело, осознавая, что его старания не всегда приносят облегчение. Он пытался поддерживать маску спокойствия, будто бы все было в порядке, но я чувствовала, как его внутренний мир рушится.

С каждым днем он приближался ко мне все больше, стараясь сплотить наши сердца, но в то же время оставался на расстоянии, боясь навредить мне. Он будто чувствовал… или догадывался. Может в его голове вопросы о нашей некой схожести появились намного раньше. Поэтому тогда я слышала ругань с Жизель за стеной в его особняке. Он не мог больше держать это в себе.

Его забота была смятенной и тщетной — он искал слова, которые могли бы облегчить мои страдания, но часто они застревали в горле.

И, несмотря на его усилия, между нами возникла невидимая преграда. Она порой казалась слишком высокой, чтобы ее преодолеть. Но даже в самые темные часы, когда оба чувствовали себя потерянными, в его взгляде оставалось тепло. Это тепло напоминало, что иногда самое большое мужество — это просто быть рядом, даже если слова не могут всё исправить.

Теперь будто все поведение Нивара становится оправданным.

Я хочу злиться на него.

Хочу отпустить его руку.

Хочу влепить ему пощечину.

Но я не могу.

Внутри меня та же трещина, что и в нём. Он упрятал свою боль глубоко, как камень в груди, и потому позволил мне жить — пусть и с обидой, с нервной дрожью, с отчаянной попыткой дышать дальше. В этой тёмной тени его борьбы я ощущаю собственную беспомощность: мои чувства запутались в его муках. Он держит свою боль в себе, как камень на душе, и даже когда кажется, что он не ранен, его глаза выдают всё. Они полны скрытых мятежей, которые боятся всплыть на поверхность.

Я мечусь между этими эмоциями — желанием наказать за причинённые страдания и одновременно потребностью понять, поддержать. В моей голове крутятся мысли о том, как он мог бы избавиться от этого груза, если бы только позволил себе быть уязвимым. Но, увы, он выбрал другую дорогу.

Мы оба притягиваем друг друга, словно магнит, и при этом понимаем, что этому нет решения.

В конце концов, это не вопрос прощения или мести. Это обретение силы понимания, нахождение света в тени. Я знаю, что он страдает, так же, как и я. И, возможно, единственное, что оставляет нас связанными, — это эта общая боль, которую мы тайно несём в себе.

Родова задница… Жизель знала всё и молчала. Она всегда знала. Знала о наших странных чувствах, о том, что происходило между мной и Ниваром, и, как хитрая паучиха, тянула нити из тени. Теперь я ясно понимаю: именно поэтому после той аварии она и прислала мне то роковое послание с приказом держаться подальше. Но, поняв бессмысленность собственных запретов, она махнула рукой, словно признавая поражение.

Цесаревич смотрит на меня в танце — его глаза пронзительны, искрятся, будто ищут на моём лице отклик на открытую правду. Я отвечаю взглядом, стараясь сохранять спокойствие, но чувствую, как ладони мои предательски увлажнились. Он наверняка заметил.

Нивар ведёт нас в танце уверенно, мягко, почти незаметно. Его рука на моей талии — лёгкая, но властная, словно он держит меня и не отпустит никогда. Я стараюсь сосредоточиться на каждом движении, будто это способ не утонуть в собственном смятении. Но сердце всё равно колотится в груди, отзываясь на каждое его прикосновение.

Торжественная музыка звучит, наполняя пространство величественными аккордами, но внутри царит пустота. Напоминания о счастье теряются в тенях, и кажется, что каждая нота лишь усиливает ощущение утраты. Сердце, которое когда-то пело в унисон с мелодией, теперь затоплено слезами, обремененное грузом знания.

Все наши прежние танцы были искрами — там кипела страсть, нежность и безрассудство. Мы не боялись показывать это публике. Теперь же, когда весь Ренарн знает, кем мы приходимся друг другу, мы вынуждены скрывать всё под маской. Каждое движение становится игрой, тщательно отрепетированной ролью. Но у этого танца есть тайна — та, которую знаем только мы двое.

Наши взгляды всё так же метают искры, а сердца продолжают биться в такт — несмотря ни на что.

Музыка стихает. Мы останавливаемся, делаем низкий поклон и, не размыкая рук, поднимаемся на пьедестал к тронам, что стоят по обе стороны от императорских. Наступает момент отпустить друг друга. Но Нивар крепче сжимает мою ладонь и задерживает мой взгляд. Его глаза, обычно холодные, теперь дрогнули — в них мелькнула едва заметная тревога.

Я отвечаю мягкой улыбкой и тоже сжимаю его руку в ответ. Для нас двоих этот миг значил целый мир.

Крошечный миг, незаметный для посторонних.

Кроме Жизель, разумеется. Она проводила нас обоих долгим и многозначительным взглядом, но я сомневаюсь, что она что-то скажет после.

— Дорогие гости, мы собрались сегодня по нескольким грандиозным поводам! — Ольгард встал со своего места, поправил тяжёлую мантию и раскинул руки, как бы привлекая к себе всё внимание. Прошёл почти год с тех пор, как так же размахивал руками Гарольд, кузен моего отца, прежде чем пуля прервала его жизнь. — Сегодня в полдень я прошёл торжественную инаугурацию.

Я удивлённо уставилась на отца, затем перевела взгляд на Нивара. Он выглядел озадаченным, но на меня не посмотрел. Зал же разразился овациями, поздравлениями и хлопушками — подготовка Жизель была безупречна.

— Но не только это событие наполняет наш вечер особым смыслом! — голос отца окреп, а движения стали более выразительными. — Мы также собрались, чтобы отпраздновать долгожданную встречу, что станет новой вехой в истории нашей империи! Это поистине настоящий Новый год для нашего мира!

Волнение среди гостей перешло в напряженное ожидание. Ольгард, не дожидаясь реакции толпы, продолжал:

— И, конечно, я рад представить вам нашего союзника — короля Вирдумлара, Лазара Герцверда, который, несомненно, сыграет ключевую роль в процветании наших территорий!

Герцверда, который, несомненно, сыграет ключевую роль в процветании наших территорий!

Публика встретила это объявление дружными аплодисментами, а среди зрителей уже замелькали сплетни о ближайших политических маневрах.

Лазар шагнул в бальную залу, и его присутствие сразу же затенило свет. Тени, казалось, стали длиннее и гуще, слегка покачиваясь, как будто привнося с собой нечто незримое и пугающее. Гости притихли, остановив разговоры, и затаили дыхание, чувствуя, как холод пробирается в самые глубокие слои их душ.

— И его сына — принца Дмидена Герцверда! — Император похлопал, призывая зал к тому же. — Впереди нас ждёт множество испытаний, но вместе мы сможем преодолеть любые преграды!

В воздухе повисло нервозное напряжение. Красивые платья и смокинги, сверкающие под хрустальными люстрами, утратили свой блеск. Многие начали обмениваться тревожными взглядами, словно искали в лицах друг друга утешение или объяснение этому странному явлению. Лазар, невозмутимый, двигался с уверенностью, его шаги отстукивали равномерный ритм на мраморном полу в такт его посоху. На вид он был чуть моложе моего отца, но, если я правильно просчитала события прошлого, он был на несколько лет его старше. Низкие температуры и вечные зимы Вирдумлара делают свое дело.

Он приближался к центру зала, и вскоре всё внимание сконцентрировалось на нем. Каждое его движение было наполнено мистикой. В тишине послышались шёпоты. Кто-то из гостей почувствовал, как из груди вырывается сдавленный вздох, ведь в глазах Лазара горел огонь, далекий до невыносимой боли. Этот вечер стал не просто балом — он превратился в встречу с неведомым, и никто уже не был способен повернуться спиной к этому зловещему явлению.

Визуально угрюмый силуэт короля Вирдумлара внушал трепет и страх. Мантия, словно промерзлая земля, поглощала свет, и тьма вокруг него казалась живой. Его глаза, яркие и проницательные, искали истину среди лжи, что кружила вокруг, как призрачные тени.

Иден — Дмиден, извините — уверенно шагал в тени отца. По мере продвижения вперед, он излучал легкий холод ночи, обвивавший гостей в зале, как защитный купол. Темные кожаные одежды его страны облегали атлетическую фигуру, напоминая о семье, чья история была переплетена с мраком и опасностью. Мантия за спиной развевалась, словно призрак прошлого, придавая ему таинственный вид, овеянный легендами. С ладонью, опущенной на эфес меча, Иден больше напоминал ассасина, нежели гостя.

Мои ладони крепко вцепились в рукоять трона, стоило мне узнать в этом мрачном мужчине, чьи смоляные волосы теперь украшала корона, принца королевства-убийцы. Сердце подлетело к горлу и мешало сделать мне вздох. Живот скрутило при одном виде этого мужчины.

Время, казалось, замерло. Я обхватывала трон пальцами, ощущая ледяной холод дерева, который должен был придавать уверенность, но она ускользала. Ледяной взгляд мрачного принца проникал в самую глубину, сковывая мысли и заставляя каждую клетку дрожать. Его движения были наполнены злой грацией, словно он сам был воплощением ночи — из теней, тишины и тягучей опасности. И всё же, сквозь заискивающие шёпоты, я замечала, что некоторым затным дамам такой «плохой парень» приходился по вкусу.

В памяти всплывали обрывки той встречи, когда мир перевернулся с ног на голову. Его имя звучало как заклятие — убийца, принц, предатель. Я знала, какую силу он таит в своих руках, как легко он мог лишить меня того, что дорого.

Мою жизнь.

Дрожь скользила по спине от мысли, что он пришёл именно за мной. Я старалась скрыть страх, но он был настолько явен, что его нельзя было спрятать. Напряжение висело между нами, словно невидимая нить, готовая рваться при малейшем движении. Между нами стоял лишь трон — последняя линия обороны от неизбежного столкновения.

Король Вирдумлара поднял взгляд к гостям. Его лицо сияло дружелюбием, но глаза выдавали истинные намерения: хищные, холодные, как лёд.

— Как славно, что мы собрались таким составом! — произнёс он, обводя зал взглядом, скользящим по пышным нарядам и блестящим украшениям, но мысли его тонко цеплялись за скрытых врагов, затаившихся среди благородных. — Сегодня мы отмечаем великие достижения наших королевств, — продолжал он, слегка улыбаясь, но в душе его разыгрывалась буря амбиций, планов захвата и устранения оппонентов.

Каждый аплодисмент звучал не как знак одобрения, а как предвестие жертвы, которую он скоро принесёт на алтарь своих целей.

Несмотря на внешнюю безмятежность, из каждой его фразы прорывалась горечь.

— Мы также должны помнить о врагах, — сказал он, едва заметно сжимая кулаки. — И кто знает, может, заклятьем на удачу, мы отсеем лишних, прежде чем они причинят вред нашему светлому совместному будущему!

Слова, изначально предназначенные как символ единства, звучали как угроза. Лазар словно ждал: то ли глухого стона осуждения, то ли готовности следовать за его тёмными замыслами. А я знала, что среди этих людей есть те, кто может стать его жертвой — и, возможно, когда-то именно я могла бы оказаться на его пути.

Я медленно перевела взгляд на Нивара, стараясь скрыть испуг в глазах. Он заметил моё напряжение краем взгляда и показал мне ладонью, что стоит успокоиться.

Это была моя идея — и всё же почему мне так страшно? Здесь полно людей, они не смогут мне ничего сделать… Разве что за стенами замка не стоит целая армия наёмников, готовых в любой момент ворваться и превратить новогодний бал в кровавое пиршество.

— Офелия Хаасбрандт, — внезапно я услышала свое имя, сорвавшееся с уст Лазара Герцверда. Его голос сочился ядом и смертью, каждое слово — словно кинжал в грудь. — Рад видеть Вас в добром здравии.

Наглая ложь.

Я задержала дыхание. Сердце колотилось так, что казалось, его слышат все стены зала. Лазар, враг, стоял передо мной с дерзкой ухмылкой. Его ледяные глаза пытались проникнуть в глубины души, считывая каждое колебание моих мыслей. Я точно знала: за этими словами скрывается то, что лучше бы никогда не видеть.

— Вы, должно быть, не знаете, какова цена предательства, — произнёс он, и голос звучал тяжело, как свинец. Мурашки пробежали по коже. Почему этот человек желает моей смерти, хотя я не имею никакого отношения к событиям прошлого? Его власть простирается уже более тридццати лет… Неужели сердце его всё ещё неспокойно?

— Не стоит пугаться собственных теней, Офелия, — продолжил он, медленно приближаясь к пьедесталу с тронами. — Тёмная сторона всегда рядом. Она живёт в каждом из нас. Вопрос лишь в том, кто осмелится её выпустить…

Я почувствовала, как воздух вокруг сгущается, а грудь сжимается от предчувствия опасности. Даже Нивар рядом выглядел настороженным, как будто понимал: каждый миг здесь может стать последним.

— Что ж! — прервал Лазара отец, Ольгард, спустившись к нему и опустив руку на его плечо. — Да начнётся пиршество, дорогие гости!

Бал, собравший представителей высшего общества и творческой интеллигенции, стал подлинным праздником жизни. Величественный зал, залитый мягким светом люстр, словно дышал музыкой: она обвивала каждого, кто переступал порог, и делала их частью единой симфонии. Прекрасные платья и фраки, как ожившие шедевры искусства, мерцали в круговерти, а гости сияли улыбками, будто каждый из них был звездой на небосводе этого торжества.

Чета Герцвердов расположилась в укромном уголке возле одной из величественных колонн у входа в зал. Их позы свидетельствовали о том, что они сознательно выбрали роль сторонних наблюдателей. Слегка отстранённые взгляды, едва уловимое напряжение в осанке и сдержанность в жестах выдавали их желание держаться на расстоянии от всеобщего веселья, словно они занимали позицию стратегов, держащих всё под своим пристальным контролем.

Воздух в этом уголке был словно пропитан тяжёлой, напряжённой энергией, но даже эта тень не могла полностью заглушить всеобщий прилив веселья и беззаботности, царивший в зале. Весёлые голоса, звон бокалов и музыка создавали мощный фон, сквозь который пробивались звонкие смешки и оживлённые разговоры.

Несколько юных дебютанток, заметив статного Дмидена, отважно попытались пригласить его на танец. Однако каждый раз их попытки встречали вежливый, но твёрдый отказ. Его сдержанность и отстранённость лишь добавляли загадочности его образу, притягивая ещё больше любопытных взглядов.

Несмотря на мелкие недоразумения и прохладные отказы, атмосфера праздника продолжала набирать обороты. Звонкие улыбки и заливистый смех заглушали любые неловкости. Даже самые суровые, неприветливые лица постепенно смягчались под влиянием всеобщего воодушевления и праздничного сияния.

Казалось, что атмосфера этого вечера была буквально соткана из искренней радости, тёплых надежд и предвкушения чего-то волшебного. Каждый гость словно окунулся в мир, где не существовало проблем, а царили только веселье и беззаботность.

— Ты как? — внезапно поинтересовалась Жизель, как только все торжественные речи закончились и гости начали кружиться в танце.

В этом простом вопросе читался целый ворох невысказанных смыслов. Я отчётливо понимала, что Жизель имеет в виду сразу несколько вещей: мою реакцию на ошеломляющую новость о том, что Нивар — мой брат, моё отношение к гостям из Вирдумлара, которых я сама же пригласила на этот бал, моё внутреннее состояние после того, как я из простой девушки, двадцать шесть лет прожившей без роду и племени в трущобах, превратилась в княжну могущественной империи.

Эмоции внутри меня бурлили, словно кипящий котёл, но я не могла подобрать слов, чтобы выразить всё, что чувствовала. Всё, что я смогла выдавить из себя сквозь ком в горле:

— Я в порядке.

Жизель кивнула, но я могла видеть, как на ее лице отражается недоверие. Она явно ожидала большего, чем просто стандартный ответ. Я перевела взгляд на танцующих, яркие платья и смех поднимались в воздухе, создавая атмосферу торжества, но внутри меня царило смятение.

Глубокий вздох вырвался из моей груди. В этот момент я остро осознала: каждое сказанное слово отныне будет иметь вес, каждый шаг — значение.

Быть частью империи — это, без сомнения, великая привилегия, открывающая невероятные возможности. Но вместе с тем это и тяжкое бремя, которое ложится на плечи.

Мои мысли метались между прошлым и будущим. Воспоминания о жизни в трущобах, о борьбе за выживание, о простых, но искренних радостях бедной жизни переплетались с перспективами новой жизни в высшем обществе.

Я размышляла о том, каким будет моё будущее в этом новом мире. Возможности казались бесконечными: влияние, власть, роскошь, образование, связи. Но вместе с тем меня не покидал страх.

Страх потерять себя в этом новом мире, раствориться в роскоши и церемониалах, забыть, кем я была раньше. Опасение, что я не справлюсь с возложенной на меня ролью, что не смогу оправдать ожидания окружающих, что не найду своё место в этой новой реальности.

Противоречивые чувства разрывали меня на части, а в душе шла настоящая борьба между желанием принять новую жизнь и страхом перед неизвестностью.

Отец позвал Нивара к себе именно в тот момент, когда цесаревич вставал с трона, намереваясь подойти ко мне. Из груди невольно вырвался тихий стон разочарования.

В этом огромном, сверкающем зале я чувствовала себя бесконечно одинокой, потерянной среди роскошных интерьеров и чопорных гостей. Нивар был словно единственным островком понимания в этом море формальности и церемониала — единственным человеком, к кому я могла обратиться, чтобы не раствориться в этой ослепительной, но чужой жизни. Но в одно мгновение этот хрупкий луч надежды был безжалостно украден.

Заметив моё смятение, отец едва заметно кивнул головой в сторону Дмидена. Намек был более чем очевиден: настало время налаживать отношения, устранять недопонимания, сглаживать острые углы.

Когда на кону стоит собственная жизнь, найти общий язык с неприятным собеседником кажется практически невыполнимой задачей. Но я сама заварила эту кашу интриг и политических манёвров — теперь предстояло расхлёбывать последствия собственных решений.

Если Нивар олицетворял для меня луч надежды, то образ Идена больше напоминал тень скорби. Этот мужчина словно воплощал в себе все тяготы и страдания мира. Он был живым напоминанием о том, что жизнь порой состоит не только из ярких моментов, но и из неутешных теней прошлого.

Его глубокие глаза, наполненные невыразимой болью, хранили в себе множество нерассказанных историй — историй о потерях, разочарованиях, разбитых надеждах. Иден не искал утешения или сочувствия — он предпочитал оставаться в тени, словно притягивая к себе всю окружающую тоску и меланхолию.

И всё же в этой меланхолии таилась удивительная сила — искра острого интеллекта, которая делала его личностью, притягивающей людей, несмотря на ауру отчуждения. Окружающие тянулись к нему, но боялись подойти слишком близко к этой бездонной пропасти печали.

Заметив моё движение в его направлении, Иден выпрямился и галантно поклонился — именно так, как подобает здороваться с представительницей императорской семьи. Я в ответ присела в изящном реверансе, приветствуя принца соседней страны.

Иден улыбнулся, и его ярко-голубые глаза заискрились в свете плавно колеблющихся лампочек.

— Как приятно видеть Вас, Ваша Светлость, — произнёс он голосом, который напоминал музыку.

Парадная обстановка зала, украшенного пышными букетами камелий, создавала атмосферу, полную величия и таинства. Каждый элемент интерьера словно подчёркивал важность момента и скрытую напряжённость между нами.

Волнение нарастало с каждой секундой. Взаимодействие с Иденом всегда напоминало сложный танец: красивые, отточенные жесты переплетались с непредсказуемыми шагами, скрытыми под поверхностью вежливых фраз.

— Судьба свела нас снова, — произнёс он с едва уловимой ноткой торжественности в голосе, демонстрируя искреннее уважение.

Я не знала, что скажу, но уверенность в его взгляде вселяла смелость. В эти мгновения время, казалось, утратило свою привычную стремительность — оно словно застыло в нерешительности, создавая драгоценное пространство для слов, способных перевернуть всё с ног на голову.

Холодный вечер за окнами словно растворился в воздухе, уступая место тёплому сиянию его присутствия. Его фигура, окутанная мягким светом ламп, казалась почти нереальной, словно призрак из прошлого.

— Боюсь, что у судьбы моё имя, — тихо ответила я, не в силах скрыть внутреннюю борьбу.

Он всмотрелся в мои глаза долгим, изучающим взглядом, будто пытался прочесть там ответы на вопросы, которые не смели прозвучать вслух.

— Каждый поворот нашей жизни — это знак, — произнёс он бархатным голосом, который звучал как чарующая мелодия — одновременно знакомая и чуждая. — Мы всегда возвращаемся к тем, кого должны встретить, — добавил он с ноткой надежды в голосе.

Я знала, что наши пути были извилистыми, полными потерь и упущенных возможностей, но сейчас этот вечер казался новой главой. Мы оба отчётливо чувствовали, как паузы между нашими репликами наполнены невысказанными чувствами.

— Судьба — это лишь игра случайностей, — пробормотала я, хотя в глубине души понимала: наши встречи не были случайными. Между нами существовала необъяснимая связь — словно два магнита, мы постоянно притягивались друг к другу, несмотря на все преграды и противоречия.

Тягостное, но не неловкое молчание прервал Иден вопросом о моём самочувствии в последнее время. Я удивлённо подняла на него глаза, словно безмолвно спрашивая: «А не безразлично ли тебе?»

— Какая разница, как я буду себя чувствовать, когда ты воткнёшь мне нож между рёбер?

Иден, похоже, был готов к подобным упрёкам. Его лицо лишь слегка побледнело от напряжения, но он не отступил. Вместо этого он сделал шаг ближе, и его голос стал мягче, почти настойчивым шёпотом.

— Я не собирался причинять тебе боль, — произнёс он с искренней печалью, словно это могло как-то оправдать или изменить факты прошлых действий. — Понимаешь, иногда жизнь становится чередой событий, которые делают из нас монстров, и, если не остановиться вовремя, они поглотят нас целиком.

Я вскинула брови в немом вопросе, не зная, верить ему или нет.

Молчание между нами уплотнилось, превратившись в нечто осязаемое — словно живое существо, которое тяжело дышит и с ненавистью наблюдает за нами. Каждый вопрос, каждый ответ казался лишним, будто мы играли в опасную игру, где на кону стояло нечто большее, чем просто переживания и сожаления.

— Почему ты не оставил меня в покое? — вырвалось у меня.

Вопрос завис в воздухе, пропитывая пространство горечью. Я чувствовала, как снова зреет напряжение, и вдруг мне стало интересно, сколько еще шагов нам нужно сделать, прежде чем каждый из нас признает правду

Иден взглянул на меня с нескрываемой усталостью. Он глубоко вдохнул, будто пытался найти в себе силы подобрать нужные слова — те, что могли бы хоть немного облегчить тяжесть, нависшую между нами.

— Я думал, что смогу изменить это, — медленно произнёс он.

Его голос звучал неуверенно, почти растерянно, словно он и сам не верил в то, что говорил.

Моё сердце бешено застучало в висках, отзываясь на его слова болезненным эхом.

— Изменить? — переспросила я с явным скептицизмом в голосе, презрительно хмыкнув. — Ты не понимаешь, что изменения требуют больше, чем просто желания? Они требуют силы, искренности — того, чего не хватало тебе с самого начала.

Ужас от услышанного вспыхнул во мне, словно я вспомнила все те моменты, когда я даже не знала, что Иден — это Иден. Когда сидела у него на коленях, пока он обыгрывал товарищей в покер, как он ласково называл меня «джанум» и как смотрел на меня, сквозь зеркало моего туалетного столика, пробравшись в мою спальню.

Среди этого затянувшегося молчания снова зазвучала ненависть — к себе, к его словесным уловкам. Я знала, что ответ на вопрос о том, почему он не оставил меня в покое, где-то рядом, как невидимый демон, который вновь возвращается в нашу жизнь.

В молчании между нами снова зазвенела ненависть. Я ненавидела его за слова, себя — за то, что не могла от них отгородиться. Ответ на мой вопрос витал где-то рядом, как невидимый демон, возвращающийся, чтобы разрушать.

— Может, именно ты и есть тот монстр, о котором говоришь, — прошептала я. Слова прозвучали приговором.

Уладить недоразумения, да?

Он замер, и лишь после тягостной паузы, будто нарочно разрубая атмосферу, спросил:

— Подаришь мне один танец, джанум?

Я скрестила руки на груди, но пальцы дрогнули, сдавшись. И всё же взгляд мой метнул в него искры гнева — словно я проверяла, всерьёз ли он или вновь играет в свои игры.

Серьёзно ли он намерен танцевать или это очередная попытка сблизиться, обмануть, заставить забыть обо всех обидах?

Я почувствовала, как во мне закипает волнение. Вечер, казалось, не сулил ничего доброго — за окнами над горизонтом сгустились тучи, а лёгкий сквозняк, проскальзывающий в щели витражей, был похож на предвестие бури. Но в глазах Идена вспыхивал огонь, его уверенность тянула меня к себе, как невидимая нить. Это был вызов, и отказаться от него значило признать поражение.

Я подняла бровь и медленно разжала скрещённые на груди руки, словно открываясь судьбе. Танец с ним был сродни обряду — шагом в бездну, обещанием восстановить то, что было утрачено, или окончательно разрушить хрупкие остатки между нами. Любопытные взгляды гостей уже скользили в нашу сторону, но я их не замечала. Мир сузился до одной точки — до него.

Я сделала шаг навстречу, и время застыло, будто само ожидало исхода. Мы оказались на пороге чего-то большего, чем просто танец.

Иден терпеливо дождался начала новой мелодии, а затем уверенно притянул меня к себе, крепко обхватив за талию. Моя ладонь оказалась в его руке — тёплых, сильных пальцах, которые когда-то дарили мне нежность, а теперь напоминали о боли.

Скрипки запели настойчиво, их голос был и мягким, и дерзким, заполняя воздух между нами. Его дыхание обжигало, сердце билось в такт с моим. Мы двигались так, словно этот танец был написан для нас одних — и для нашей вражды, и для нашей тайной тяги.

Его чёрный костюм резал взгляд на фоне моего белого платья, словно сама ночь обняла утро. Этот контраст был слишком откровенным — как и мои чувства. Я ненавидела его всей душой за его мысли, но была благодарна за его решения.

Я ловила себя на том, что ищу за маской его хладнокровия ту самую искру человечности, за которую можно зацепиться, — и каждый раз находила лишь новые сомнения. Может быть, людей и вправду стоит оценивать по поступкам. Но что, если их поступки — лишь прикрытие для бездны внутри?

Я обращала внимание на каждое его движение, словно они были написаны на невидимом языке, полным тайных посланий. В глазах его проскальзывало что-то зловещее и одновременное манящее, будто заерзавшие в полутьме тени слишком хорошо знали, что происходит на самом деле. Мы встретились на этом балу, где музыка раскаляла воздух, и было ощущение, что каждое его движение было вызовом, эхом слов, которые мы так и не произнесли.

Его руки очерчивали воздух с дерзкой уверенностью, и мне чудилось: он тянется не только к пространству между нами — он хочет захватить мою сущность, подчинить её ритму, который диктовал только он. В моменты, когда наши взгляды сталкивались, напряжение становилось почти невыносимым. Даже пары вокруг будто бы замедлялись, прислушиваясь к той безмолвной дуэли, что разыгрывалась на кончиках наших пальцев и в каждом повороте.

Я не знала, чего ищу в его глазах: ответа или вызова. Но всякий раз натыкалась лишь на загадку — притягательную, но полную внутренних противоречий. Каждый шаг, каждая доля ритма выбивали меня из равновесия. Он мог вести мягко, позволяя мне дышать в такт его уверенности, а в следующее мгновение превращался в стену, в ловушку, из которой нет выхода.

Музыка ускорялась, будто сама становилась пульсом зала. Скрипки звенели, как натянутые жилы, и каждый новый аккорд гнал нас всё быстрее по кругу. Сердце стучало в висках, дыхание сбивалось, и вдруг я ощутила, как силы утекают. Голова закружилась, тошнота обожгла горло. Огни люстр и мерцающие камни в прическах гостей слились в одну безумную спираль.

Я сделала шаг назад, будто вырываясь из заклятия. На миг потеряла равновесие, но ухватилась за запястье Идена и выпрямилась. Перед глазами мелькали лица — безмятежные, увлечённые танцем, словно чужая жизнь продолжала течь своим чередом, пока моя — рушилась.

Медленный вдох. Долгий, тяжелый выдох. Я искала свой ритм — не тот, что навязал он, не тот, что гнал музыка, — а собственный. И с этим осознанием я, шаг за шагом, вернулась к себе.

Я почувствовала, как меня уводят за локоть в сторону.

— Офелия, ты точно в порядке? Может тебе воды? — заботливый тембр Идена действовал мне на нервы и казался до остервенения неискренним. Но это было лишь в моей голове.

— Принеси мне портвейна.

Он замер. Мгновение — и я уловила в его глазах колебание, будто застывший между словом «нет» и принуждённым согласием. Брови его чуть приподнялись, и в этом жесте было больше, чем простое удивление. Но он всё же кивнул и пошёл к бару, как человек, принимающий неизбежное.

Я вернулась к наблюдениям, вглядываясь в лица танцующих. Каждое отражало собственную историю, неподвластную времени. В этом хаосе огней и движений я жадно искала ту искру, что когда-то заставляла меня сиять.

Прошла минута, и Иден вернулся. Он держал бокал, как будто вещь, которая обжигала ему пальцы. В его глазах мелькала забота, но я отвергла её — мне нужно было самой справиться. Я отпила глоток, наслаждаясь крепким вкусом портвейна. Почувствовав, как тепло разливается по телу, я решила, что пора на время выключить внутренний диалог, оставить все сомнения за пределами этого момента.

Тепло, конечно, пошло по телу, но вместе с ним пришло предательское бурление в животе. Я бросила на Идена быстрый взгляд, и он встретил его с недоумением, слишком чистым, чтобы поверить в подлог. Но в панике мой разум подсказал нелепую мысль: неужели он что-то подсыпал?

Его светлые глаза полыхнули тревогой — и я поняла, он следит за каждым моим вдохом, будто ожидая удара, который я не осознаю. Я быстро опустила взгляд на бокал. Возможно, это всего лишь алкоголь, но тень подозрения, раз выросшая, уже не хотела отступать.

Я решила взять себя в руки, медленно втянув воздух, стараясь усмирить нервный ком в груди. «Не поддавайся страхам,» — повторяла я себе, но сомнения не уходили. Я вслушивалась в учащённый ритм собственного сердца. В этот миг мир вокруг будто застыл — музыка растворилась, голоса смолкли, и остался только его взгляд.

— Всё в порядке? — тихо спросил Иден. Его баритон обволакивал ухо, и я кивнула, хотя внутри всё горело тревогой. Я поняла, что не могу доверять ни себе, ни ему. Отложив бокал, признала про себя: эту битву я проиграла.

— Мне нужно в уборную.

— Я отведу.

Иден подхватил меня под руку, но не успели мы сделать и нескольких шагов, как путь нам преградил Лоренц. Он возвышался в своём матовом бежевом костюме, пиджак на талии перехвачен ремнём, а с кармана свисала тонкая цепочка броши, безжалостно раскачиваясь перед моими глазами, усиливая тошноту.

— Офелии в танце стало плохо, а её желание портвейна только усугубило ситуацию, — сухо пояснил Иден, даже не скрыв раздражения. В его голосе звенел металл, и я почти увидела, как между ними проскочила искра.

— Оставайтесь здесь, Ваше Высочество. Я разберусь, — твёрдо сказал Лоренц.

Иден отпустил меня с лёгкой задержкой, словно сдавал трофей. Его взгляд, полный презрения и скрытого соперничества, следил за каждым нашим шагом, пока мы не скрылись за дверями.

В коридоре воздух был свежее, но сил это не прибавило. Стоило нам выйти, как к нам подбежала служанка. Увидев моё бледное лицо, она ахнула и посоветовала пройти в больничное крыло.

Я уже почти сомкнула глаза от подступающей к горлу тошноты, но Лоренц, не теряя ни мгновения, решительно повёл меня по коридору, где резкий свет отражался от белых стен и больно резал глаза. Сердце колотилось неровно, дыхание стало поверхностным.

В больничном крыле тишина стояла такая, что звуки бала казались отголосками из иного мира. Лоренц осторожно уложил меня на свободную койку, его лицо склонилось надо мной — сосредоточенное, чуть напряжённое.

— Что тебе нужно? — спросил он.

Я попыталась объяснить, но слова вязли в горле. Всё вокруг расплывалось в блеклых тонах, словно я погружалась в мутную воду.

Пришла медсестра — статная женщина с мягкими глазами. Она присела рядом, осмотрела меня и почти по-матерински спросила о самочувствии. Я только кивнула, чувствуя, как неприятный ком подступает к горлу, мешая закончить хоть одно предложение.

— Я приготовлю для вас настой из ромашки и мяты, — произнесла она и протянула дольку лимона. Я жадно прижала её к губам, и терпкий сок на мгновение вернул меня к жизни.

Пока она ушла за отваром, появился врач — сухощавый, с внимательным взглядом. Он начал задавать простые вопросы:

— На что у вас аллергия? Что ели в последний раз? Когда была последняя менструация?

Я моргнула, не сразу уловив смысл. Вопрос резанул неожиданно, как холодным лезвием. Я нахмурилась, пытаясь сосредоточиться на ответе, но внутри что-то болезненно дрогнуло.

Медсестра вернулась с горячим настоем. Первый глоток разлился теплом по груди и животу, будто смыл тревогу. Но слова врача всё ещё звенели в ушах, как эхо, которому я пока боялась придавать значение.

С каждой минутой беспокойство отступало, оставляя место любопытству. Что же могло быть причиной моего недомогания? Ответы ускользали, но здесь, в белоснежном крыле, я чувствовала себя в безопасности.

Ничего патологического врач не нашёл, лишь взял кровь для анализа. Его сухие рекомендации свелись к: «отлежаться» и «не кружиться в танцах до конца вечера». Я отшутилась, кивнув на своё мерцающее платье:

— Зачем тогда это всё?

Врач только усмехнулся и удалился в свой кабинет, оставив меня с этим вопросом наедине.

— Видел, какие у него усы? — шутливым прищуром посмотрела вслед врачу, обращаясь к Лоренцу.

Тот посмеялся и заботливо поправил мне подол платья, что задрался выше колена.

— Вы прекрасны, Ваша Светлость, — тягучей карамелью произнес мужчина, заглядывая своими янтарными глазами в мою бесконечную бирюзу.

— Потанцуешь со мной? — отшутилась я.

— Не очень хочется отдавать этот костюм в прачечную так скоро.

Мы засмеялись, и эхо наших голосов подхватил высокий потолок.

— Мне не хотелось бы весь остаток вечера проводить здесь, — заговорщицки сказала я, понизив голос. — Давай вернёмся?

— Уверена? — недоверчиво спросил Лоренц, но это был скорее вопрос в никуда, потому что я уже поднялась с койки и с грацией кошки щеголяла в сторону дверей на выход.

Отпустив смешок в пол, Лоренц поднялся со стула и пошел в мою сторону.

— Что на повестке дня у местной элиты? — бросила я куда-то вперёд, проходя мимо колон, будто сама их тень могла подслушать мой вопрос.

— У них сейчас не лёгкие времена, — эхом отозвался Лоренц. — Кризис доверия заставляет думать о реформах, которые они откладывали десятилетиями. Но привычка держать толпу в узде сильнее страха перемен.

Я усмехнулась, представляя их тайные собрания, где каждый боится потерять своё кресло.

— Их цель — вернуть доверие народа, — продолжил он, чуть наклонившись вперёд, — но повторение старых схем лишь обострит противоречия.

Он говорил живо, глаза его блестели. Но время от времени он бросал на меня короткие взгляды — слишком внимательные, как будто сверялся: держусь ли я на ногах.

— А ты разве не слышала о новых коалициях? — он резко обогнал меня и подмигнул. — Они могут изменить правила игры.

— Лоренц, только не говори мне, что затеял что-то незаконное? — попыталась я отвести разговор в шутку.

— Никаких незаконных схем, — ответил он ровно, но в голосе его сквозила твёрдая уверенность. — Мы лишь собираем людей, которые понимают, что время старых методов прошло. Мы создаём платформу для доверия.

— И кто же эти «мы»? — прищурилась я.

Он слегка усмехнулся, словно наслаждаясь моим любопытством.

— Политики, бизнесмены, даже некоторые бывшие оппозиционеры. Мы стоим на пороге перемен, и если их не возглавить — они захлестнут нас.

В воздухе витало предвкушение чего-то внезапного и нового. Всё это напоминало сложную шахматную партию, где каждый ход мог оказаться решающим, но лишь время покажет, кто выйдет победителем в этой рискованной игре.

От ощущения чего-то глобального, надвигающегося и неизбежного, я снова почувствовала приступ тошноты, который подкатил к горлу. Однако он быстро пропал, стоило мне услышать приближающиеся звуки музыки из бальной залы — чарующие ритмы вальса переплетались с шёпотом платьев и смехом гостей.

— Офелия, — я уже была одной ногой за массивными дверьми, когда Лоренц резко схватил меня за руку.

Этот жест напомнил нашу первую встречу — тот самый момент, когда всё только начиналось. Только в этот раз я посмотрела на него совсем другим взглядом — обеспокоенным, почти испуганным.

— Что такое? — спросила я, пытаясь скрыть внутреннюю тревогу.

— У тебя точно всё хорошо? — его голос звучал напряжённо, он поставил особый акцент на словах, словно пытаясь проникнуть в самые потаённые уголки моей души.

Я на мгновение замерла, пытаясь в голове прикинуть, что именно, по его мнению, могло меня встревожить.

— Ты насчёт Идена? — предположила я.

Лоренц покачал головой, и я сразу поняла: речь шла о моём брате.

— Да, лучше не бывает, — произнесла я с нарочитой лёгкостью, хотя внутри я словно стояла на кровавых осколках собственных переживаний, которые уже начинали царапать горло.

Лоренц всё ещё крепко держался за мою руку, будто боялся, что, если отпустит её, я растворюсь в этой мрачной, давящей атмосфере. Я понимала его тревогу, но одновременно остро чувствовала, что не могу поделиться с ним своими демонами. Даже с Лоренцем — человеком, которому я доверяла больше всего. Это бремя, тяжёлое и невыносимое, я должна была нести в одиночку.

Но Лоренц сегодня был особенно нервным и настойчивым. Его беспокойство буквально витало в воздухе.

— Офелия, — повторил он тихим, почти умоляющим голосом, — мне действительно важно знать, что происходит. Ты ведь можешь довериться мне.

Я глубоко вздохнула, пытаясь унять нарастающее беспокойство, которое накатывало волнами, угрожая захлестнуть меня с головой. Внутренние раны, о которых я даже не смела думать, продолжали разъедать меня изнутри. Как объяснить кому-то эту невидимую боль, которая терзала мою душу?

Лоренц смотрел на меня с такой искренней, почти болезненной заботой, что, возможно, стоило бы попытаться открыть ему свою душу. Но не сейчас. Ещё не время.

— Пошли танцевать! — я решительно перехватила его руку, широко улыбаясь, и потащила в центр зала, где кружились пары и лилась музыка.

Моя улыбка была немного вымученной, но я старалась выглядеть беззаботной.

— Обещаю, что тебе не потребуется прачечная в ближайшее время.

Я утащила Лоренца на середину бального зала и буквально вынудила его танцевать. Он сперва двигался осторожно, прислушиваясь к музыке, затем уверенно подстроился под ритм. Его шаги были точными, почти военными, но удивительно мягкими, и в этой сдержанной решительности ощущалась лёгкость. Я чувствовала, как его старания заставляют меня невольно улыбаться, хотя внутри я боролась с дурнотой, цепляясь за каждое дыхание. При каждом его повороте я осторожно избегала движений, способных вызвать неприятные ощущения, но всё равно находила радость в этой импровизации, будто сама музыка брала меня под защиту.

Постепенно страх отпускал. Лоренц умело лавировал между другими парами, будто отгораживая меня от посторонних, не позволяя никому приблизиться слишком резко. Его ладонь уверенно держала мою талию, и от этой уверенности мои собственные колебания казались уже не столь заметными. Время от времени он отпускал короткие, слегка шутливые реплики — и в них слышался тот самый лоренцевский юмор, что разряжал воздух вокруг нас. Я ловила себя на том, что смех пробивается сквозь слабость.

Когда мелодия стихла, мы отошли к столу. Я потянулась к бокалу с водой, Лоренц — к графину с вином.

— Как Агнесс? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал непринуждённо.

Лоренц усмехнулся, почесав затылок и кивнул куда-то в сторону танцевальной площадки. Я проследила за его взглядом: посреди залы, в окружении множества пар, выделялись Агнесс и Ллойд. Она — в лёгком, но строгом платье нежного жемчужного оттенка, он — в форме гвардейца, слегка скованный, но держащийся с честью.

— Видишь сама? — сказал Лоренц, криво усмехнувшись. — Честно говоря, иногда думаю, не совершил ли я самую большую глупость, приставляя Ллойда к ней. Отличный парень, а я… ну, подставил его.

Он поглядел на зал, следя за другими парами, затем вновь встретился со мной взглядом, как будто ища одобрения.

— Подставил? — переспросила я с лёгкой усмешкой.

— А как же, — он нервно постучал пальцами по ножке бокала. — Ллойд никогда не был в таких кругах. Тут каждая улыбка может стоить карьеры, каждое неверное слово обрастает слухами. А Агнесс… она ведь не просто княжна. Никто ещё не догадывается, кем она на самом деле может стать. И вот, я свёл их вместе, словно не понимал, что это тонкая грань.

Я вновь взглянула на танцующих. Агнесс смеялась — тихо, но искренне. Ллойд что-то шепнул ей на ухо, и она чуть откинула голову назад, впервые за весь вечер выглядела по-настоящему живой.

— И всё же ты рад, — заметила я.

Лоренц кивнул, уголки его губ дрогнули в почти братской улыбке:

— Рад, конечно. Пусть хоть кто-то отвлекает её от этих бесконечных дурных мыслей. Даже если мне приходится стоять тут, чесать затылок и следить за каждым его шагом, будто я старший брат, которого никто не просил.

Я тихо засмеялась:

— Ты слишком серьёзен.

— Серьёзен? — он хмыкнул, бросив ещё один быстрый взгляд на танцующих. — Попробуй сам не переживать, если видишь, что человек, которого давно считаешь почти сестрой, держится из последних сил. И да, я могу сколько угодно корить себя за то, что «подставил» Ллойда… но, знаешь, радует, что хоть кто-то умеет её рассмешить.

Мы замолчали на мгновение. С потолка падали золотые конфетти, музыка переливалась серебряными аккордами, пары кружились в вихре нового года. Агнесс и Ллойд двигались чуть неуверенно, но удивительно слаженно, будто весь зал принадлежал только им.

— Ты почти как ангел-хранитель.

Лоренц выдохнул и улыбнулся:

— Ангел-хранитель, да. С лёгким приступом паники. И с бокалом вина в руке.

— Скорее, с целым графином, — поддразнила я.

Он рассмеялся, слегка покачав головой:

— Только потому, что за каждое её движение я держу в уме сотню возможных катастроф. Но пусть хоть сегодня, в эту ночь, у неё будет повод улыбаться.

Он поставил бокал на стол и снова окинул взглядом зал — пристально, почти ревниво, словно одно его внимание могло отвести от Агнесс любую беду.

Музыка неожиданно изменила ритм — тяжёлые ударные и звонкие трубы заставили гостей насторожиться. На дальней стороне зала занавес внезапно раздвинулся, открывая маленькую сцену, которой до этого никто не замечал.

На подмостках появился кукольный театр, расписанный золотом и пурпуром, словно специально приготовленный к празднику. Из-за кулис вышли две высокие марионетки — воины, похожие на принцев. Один — в белых доспехах, сверкающих от света люстр, другой — в чёрных, с шлемом, закрывающим лицо.

Они сошлись в поединке. Деревянные мечи глухо сталкивались друг с другом, но движения были настолько искусны и отточены, что публика невольно ахнула. Белый принц шагал гордо и прямолинейно, чёрный — быстро и коварно, делая выпады, будто стремился не только победить, но и унизить соперника.

Сначала гости аплодировали и смеялись, приняв это за причудливую забаву. Но постепенно смех начал стихать: в поединке была слишком явная аллегория. Белый принц спотыкался, едва удерживая равновесие, но всякий раз вставал, словно поднимала его невидимая сила. Чёрный же наседал неумолимо, при каждом ударе раздавался зловещий стук, от которого звенело в ушах.

— Жизель! — я поспешила к ней, увидев рядом с отцом и Николасом. — Это твоя затея?

Она покачала головой, тревожно нахмурившись:

— Я думала, это ты.

— Нет, — вмешался Лоренц, наблюдая за куклами, — Лазар не устроил бы такую театральщину. Мне кажется, что для него это слишком… тонко. Он предпочитает действовать прямым ударом.

Марионетки тем временем достигли кульминации боя: белый принц выронил меч, но, когда чёрный занёс оружие для последнего удара, белый резко поднялся и отбил выпад голыми руками. Публика ахнула и разразилась аплодисментами, но в этом восторге сквозил нервный смех.

Жизель бросила взгляд на Лоренца:

— Но если не Лазар, то кто?

— Тот, кто знает, как говорить намёками, — буркнул Лоренц, запустив руку в волосы. — И, чёрт возьми, намёки слишком прозрачные.

Ольгард шагнул вперёд, его голос прозвучал низко и жёстко:

— Это не шутка и не забава. Кто-то проверяет нашу реакцию.

Николас сжал губы и добавил тихо:

— Или напоминает нам, что война ещё не окончена.

Их разговор прервал оглушительный звук, будто воздух разорвался надвое. По залу прокатилась дрожь, и все мы переглянулись, сердца забились в унисон, как барабаны на тревоге. Разноцветные конфетти и блестящие искры брызнули в разные стороны, осыпая гостей. Следом прогремел второй хлопок, и из-под колонн взметнулись бенгальские огни, заранее расставленные мною с Жизель. Их яркое пламя озарило залы, отражаясь в золотых люстрах и в радостных лицах публики. Гости аплодировали, смеялись, хлопали в ладони, словно не замечали тревоги, пробежавшей по венам каждого из нас.

Жизель, напротив, сразу напряглась: её ладонь на миг сжалась в кулак, и она шагнула ближе к отцу. В её взгляде не было ни капли веселья — лишь знание, что любое веселье может обернуться западнёй. Николас, щурясь, всматривался в аплодирующую толпу, будто ища в ней скрытый знак или движение чужой руки.

— Лоренц, найди Нивара и немедленно отведи Офелию, — голос Ольгарда прозвучал глухо, но властно. Он по-отечески положил тяжёлую руку на плечо графа; в этом прикосновении чувствовалась не просьба, а приказ.

Не успели мы двинуться, как у чёрного выхода послышался странный шум. Сначала — тихий, будто стук, затем — удивлённое аханье толпы. Наши разговоры мгновенно оборвались. Все вытягивали шеи, переглядывались, вставали на носки, чтобы рассмотреть, что там происходит.

Отец и Николас увидели первыми, Лоренц — следом. Я, спрятавшись за его плечом, тщетно пыталась разглядеть сцену. Лоренц начал отодвигать меня назад, заслоняя собой, но я, стиснув зубы, упёрлась. Чуть толкнув его в бок, шагнула вперёд — и в ту же секунду увидела.

Кулак Нивара с сухим хрустом вонзился в челюсть Идена. Удар был столь силён, что принц отлетел к чёрной двери, с грохотом распахнув её, и вывалился наружу в сугроб, оставив в снегу глубокую вмятину.

Толпа на миг замерла, будто зал превратился в живую статую. Но следом вспыхнул гул — крики, возгласы, обрывки шёпота. Кто-то прыснул от смеха, кто-то ахнул с ужасом.

Нивар стоял над ним, лицо напряжённое, в глазах бешеная решимость. Его рука вновь поднялась, готовая обрушиться на противника без всякой пощады. Он выглядел не просто сердитым — он был сосредоточен, как воин на дуэли, будто в этом ударе заключалась его истина.

Ольгард сорвался с места. Его фигура рванулась вперёд, но Жизель успела схватить его за руку. Её пальцы вцепились в отцовское запястье с неожиданной силой, и он резко остановился, гневно метнув на неё взгляд.

Я же чувствовала, как кровь ударяет в виски, сердце колотится, дыхание сбивается. Адреналин захлестнул меня до дрожи в коленях. Ожидать больше нельзя. Нужно было действовать — сейчас или никогда.

— Нивар, стой! — крикнула я, отчаянно прорываясь сквозь плотную толпу придворных. Люди в роскошных нарядах мешали, цеплялись за подол моего платья, но я упрямо шла вперёд.

Лоренц попытался меня удержать — его пальцы сомкнулись на моём запястье, но я вырвала руку раньше, чем он успел сцепить хватку. Мой взгляд был намертво прикован к фигуре Нивара, и в его глазах я читала смертельную смесь ярости и отчаяния.

Неподалёку Иден поднялся на колено. Его губа была рассечена, на подбородке уже блестела кровь, но он пытался удержать достоинство, не позволяя себе упасть окончательно. Однако Нивар не собирался отступать: его плечи дрожали, кулак был сжат так, что побелели костяшки.

— Нивар, послушай меня! — закричала я снова, приближаясь, но он резко махнул рукой, и два гвардейца встали передо мной, перегородив дорогу. Их сталь блеснула, словно стена между мной и ним. Я ударилась о плечо одного, но отпрянула — их не пробить.

Сердце колотилось так, будто готово было разорвать грудь изнутри. Всё внутри кричало: если не остановлю его сейчас — будет поздно. Иден — принц, его смерть в руках цесаревича означала бы катастрофу. Для нас всех.

Я увидела, как в лице Нивара что-то изменилось: все-таки мой голос достиг его. На миг в его взгляде мелькнула растерянность. В этой трещине ярости проступило колебание — тень воспоминания или сожаления. Его рука дрогнула, но лишь на мгновение. Внутри него всё ещё бушевал шторм, и любое слово могло стать той самой спичкой, которая снова вспыхнет и обратит зал в хаос.

Я видела набухшие вены на висках Идена и кровь, тонкой струйкой стекавшую с рассечённой губы. Меня охватил искренний страх за Нивара: потому что, если он пробудет зверя, о котором ходят легенды по сей день, ему будет сложно дать достойный отпор. Особенно теперь, когда после аварии силы его были не те. Но, странным образом, я верила — Иден не станет бездумно провоцировать цесаревича. Его благородство не позволило бы ему перейти ту черту, после которой уже нет возврата.

Но что же он такое ему сказал, что вечно холодный Нивар не смог справиться со своими эмоциями?

Атмосфера сгущалась, словно морозный воздух становился гуще и тяжелее. Я не могла отвести взгляда от Идена: его глаза, блестящие и упрямые, сверкали внутренней борьбой. Это было видно по напряжённой линии плеч, по чуть дрожащим пальцам, но гордость не позволяла ему отступить. Он был на грани, балансируя между рассудком и отчаянием.

Я знала, что Нивар, при всей своей холодности и отрешённости, способен на безрассудно смелые поступки, если речь шла о защите того, что ему дорого. Но именно это и пугало — сейчас он был не защитником, а нападающим. Но сейчас он был ранен, ослаблен, а опасность, которую представлял Дмиден Герцверд, возрастала с каждой секундой, с каждым тяжёлым вздохом.

Толпа шумела, словно чуткая к этому напряжению. Каждый шёпот, каждый сдержанный вздох гостей подталкивал ситуацию к краю пропасти. Казалось, само время замедлилось: каждое мгновение превращалось в предвестник катастрофы.

Снег с хрустом поддался под ногами Нивара, когда он вышел наружу, следуя за Иденом. Морозный воздух обжёг лицо, из их ртов вырывались облачка пара, будто дыхание двух разъярённых быков перед схваткой.

Иден слегка согнулся, опираясь рукой о рядом стоящее дерево, но быстро выпрямился, сохранив в осанке высокомерную самоуверенность. Нивар, не сводя с него взгляда, достал из внутреннего кармана камзола пару светлых кожаных перчаток. Медленно, нарочито холодно он сжал их в руке — и вдруг бросил одну к ногам Идена.

Толпа ахнула. Этот жест не нуждался в словах.

Иден наклонился, не спеша поднял перчатку. На его треснутой губе мелькнула усмешка, а глаза вспыхнули — вызывающе, дерзко, почти с наслаждением. Взгляд его встретился с насторожённым, опасным взглядом Нивара.

Казалось, что весь Ренарн затаил дыхание, ожидая, в чью сторону склонится чаша.

— Твой выбор может изменить всё, — произнёс Нивар, голос его был низким, сдавленным, напряжённым; я никогда прежде не слышала его таким.

Ветер налетал порывами, пронизывая меня насквозь. Я обхватила плечи руками, чувствуя, как холод забирается под платье, словно настойчивый любовник, от которого невозможно отмахнуться.

Принц аккуратно касался пальцами перчатки. Его мысли метались между долгом и личными чувствами, словно лодка, раздираемая штормом. Каждый шаг к решению казался прыжком в пропасть, а позади вновь поднималась тень старых внутренних ран, оставшихся после битв и потерь.

Иден замер, не отрывая взгляда от Нивара. Его глаза отражали одновременно расчет и страх. В голове прокручивались все ставки: судьба королевства, жизни людей, полагающихся на него, честь его семьи. Он медленно крутил перчатку в руках, словно это был не кусок кожи, а само будущее, которое нужно удержать, не уронив. Каждое движение отдавалось в пальцах как тяжелый, почти осязаемый вес ответственности.

Каждый из них понимал: путь, который они выберут, должен привести к единству. Любая ошибка, любое неверное движение — и холодные объятия войны снова опутают земли, а Иден умел выживать в этом мире, где ставки всегда слишком высоки.

— Я понимаю, — наконец произнёс он, его голос звучал твёрдо, с оттенком ехидства. — Естественно, я знаю, что будут последствия. Я не могу принимать решение легкомысленно, дорогой друг. Каждое. Решение. Я. Принимаю. С. Умом.

Он с ехидной насмешкой посмотрел на Нивара, растягивая губы в холодной, почти звериной улыбке, обнажая зубы. Потом перевёл взгляд в мою сторону, словно последнее слово было не только для Нивара, но и для меня.

Воздух был настолько заряжен напряжением, что, казалось, ещё немного — и произойдёт взрыв. Атмосфера напоминала миг перед грозой, когда природа замирает в ожидании неизбежного разряда молнии, который расколет небо надвое.

Иден всегда умел манипулировать людьми, используя их страхи и сомнения. Без этого таланта он не прославился бы. Его слова сейчас звучали не как простая провокация — это был вызов, на который требовалось немедленно ответить.

Нивар долго собирался с мыслями, но в его глазах уже читалась уверенность. Я заметила, как он сжался, стараясь скрыть эмоции, но одна деталь выдавала его состояние: рука на эфесе меча была сжата до белизны, словно сталь сжимала саму душу.

Я вновь взглянула на Идена, не в силах отвести взгляд от его самодовольной, почти издевательской ухмылки. Вокруг стояла ледяная тишина; она была самой громкой в мире. Никаких сомнений — решение, которое они примут, изменит всё.

Иден первым сбросил свой плащ, обнажив блестящее лезвие, и встал в атакующую позу, готовый к первому удару. Нивар не медлил ни секунды: он резко откинул мантию, демонстрируя гостям своё оружие.

Толпа затаила дыхание. Два холодных клинка, как два прожектора судьбы, несколько раз рассекли воздух. Ослепляющий блеск мечей отражался в уличных фонарях, как символы героизма и неизбежности.

Иден сместил вес на заднюю ногу, глаза неотрывно следили за Ниваром. Цесаревич слегка усмехнулся в ответ, полон уверенности и готовности к любому маневру.

Словно по невидимой команде, оба стремительно рванули навстречу друг другу. Мечи встретились с звонким металлом, удар за ударом создавая мелодию боя, где каждый звук был пропитан напряжением и силой. Зрители стояли, затаив дыхание, ощущая на себе всю тяжесть момента. Вокруг раздавались восторженные возгласы, сдержанные шёпоты — одни восхищались мастерством, другие предчувствовали катастрофу.

Иден сосредоточился. Он знал, что каждое мгновение может стать решающим. В голове рождалась стратегия: неожиданный ход, который мог бы застать врага врасплох. Нивар, чувствовавший намерения соперника, чуть ослабил защиту, готовясь к ответной атаке.

Иден использовал этот момент: увернулся в сторону и нанёс неожиданный удар снизу. Меч вспыхнул в свете фонарей, но Нивар оказался ловким: лёгкий отклон вбок — и лезвие прошёл мимо, оставляя в воздухе ощущение напряжённой, почти хрупкой гармонии боя.

Толпа словно замерла на мгновение, почувствовав, как на волосок висит исход схватки. А я стояла, затаив дыхание, наблюдая, как два сильнейших воина королевства сражаются не просто клинками, а самой судьбой в руках.

Я почувствовала, как по щекам текут горячие слёзы, резко контрастирующие с ледяным воздухом вокруг. Попытки прорваться через гвардейцев оказались тщетными: они, словно стена, преграждали путь. Я поворачивалась к отцу, но тот, ловя мой взгляд, лишь качал головой — мол, вмешаться невозможно. Это официальный поединок после брошенной перчатки. Жизель и подавно не могла ничего предпринять; я лишь видела, как дергается её глаз каждый раз, когда мечи мужчин сталкиваются. Боль матери за сына была ощутима, словно тянулась сквозь пространство к каждому из нас.

Слёзы катились, словно пытались смыть страх, но их горячие потоки лишь усиливали ощущение беспомощности. Я снова взглянула на отца: его лицо оставалось каменным, но в глазах мелькнула тревога. Я хотела закричать, заставить его вмешаться, но слова застряли в горле. Нельзя было нарушить традиции, нельзя было опозорить семью — и эта мысль обжигала сильнее холодного ветра. Я понимала: в этом поединке не будет победителей — только сломанные сердца.

Мир рушился вокруг меня, вместе с ним рушились все мои представления о любви, долге и справедливости.

Нивар, ощущая напряжение Идена, взял инициативу в свои руки. Он сделал резкий выпад, протискиваясь к цели, но Иден, как будто предугадывая каждый шаг, вскоре подстроился под ритм боя. Их мечи снова встретились, создавая яростную симфонию стали и искр, отражая напряжение, решимость и храбрость обоих воинов.

— Ты — варвар. Ни один ее взгляд больше не упадет в твою сторону, — рявкнул Нивар и стало заметно, как он выдохся. Его бледная фарфоровая — как у меня — кожа покрылась румянцем от мороза.

— Мне кажется, что ты дьявольски ошибаешься — она как раз не отрывает от меня два своих маленьких бирюзовых озерка, — парировал Иден, умудрившийся подмигнуть мне до того, как Нивар нанес еще один удар.

Нивар сжал рукоять меча до белизны. Его взгляд сверкал гневом и болью, он был готов сорваться на настоящую ярость.

— Я её защищаю! От любой угрозы!

— Защищаешь, — повторил Иден, слегка наклонив голову, — но твоя защита выглядит как… чрезмерная ревность. Не так ли?

Нивар сжал зубы, ощущая, как слова Идена пробивают внутренние барьеры.

— Слишком драматично, — усмехнулся Иден, глаза блестели, но в словах была скрытая ирония. — Ты защищаешь её с такой страстью… Наверно, тяжело одновременно защищать её и желать.

И в этот момент их мечи столкнулись близко, настолько, что только они могли почувствовать напряжение друг друга. Ни один звук не нарушил этого мгновения, и никто вокруг не мог слышать их слов.

Иден внезапно шагнул вперёд, хватая Нивара одной рукой за грудки, и наклонился так, чтобы его дыхание едва касалось уха соперника:

— Может, стоит определиться, что для тебя важнее: быть её братом или… её возлюбленным?

Шепот прозвучал как вызов, и в глазах Нивара мелькнул шок, смешанный с яростью. Затем Иден резко отпустил его, оттолкнув в сторону, чтобы восстановить дистанцию для следующего удара. Их мечи снова столкнулись, но теперь бой был уже не только физическим — он был пропитан напряжением, которое невозможно было скрыть.

В миг краткой передышки, когда оба воина застыли, пытаясь восстановить силы, Нивар бросил на меня взгляд, полный муки. Я закрыла рот руками, тщетно пытаясь сдержать рвущиеся наружу слёзы. В его глазах читалась немая мольба — он был готов всё бросить, отринуть долг и просто заключить меня в объятия, лишь бы я перестала плакать.

Но вместо этого Нивар с яростным стоном вновь ринулся в бой. Его пальцы до белизны костяшек стиснули рукоять меча, а в глазах пылал противоречивый огонь: свирепая ярость воина и глубокая печаль человека, познавшего утрату.

Каждое его движение, каждый удар мечом — это отчаянная попытка примириться с тем, что творилось между нами, с тем, что мы не могли — или не смели — выразить вслух.

Слезы выходили сильнее с интенсивностью развития событий. Моя молчаливая поддержка была ему жизненно необходима. В каждом его выпаде, в каждом парировании я читала безмолвное обещание: «Я защищу тебя от всех бед, от всей этой жестокой, беспощадной схватки».

Страх ледяной хваткой сжал моё сердце, когда я осознала: он на грани поражения. Казалось, я физически ощущаю, как по его ноге пробегает волна боли. Его оборонительная стойка рухнула, словно карточный домик под порывом ветра.

Цесаревич, стиснув зубы, не сдавался, его взгляд горел яростью и непоколебимой решимостью. Я знала, что ни одно слово не сможет описать тот ужас, который охватил меня, когда он пошатнулся и упал на одно колено. Каждая его попытка встать на ноги вселяла надежду, но стоило Идену снова пойти в атаку, я ощутила, как эти минуты тянулись в вечность.

Душа рвалась на части, видя, как Нивару явно не хватает сил. Я проклинала мир, судьбу, сами обстоятельства, которые привели его к этому безумному противостоянию. В тот момент, когда он поднял руку для защитного удара, мне казалось, что весь мир замер. Его сильные черты, полные решимости, были пронизаны болью, но в них все еще жила искра надежды.

Разум отключился, уступив место первобытному страху и отчаянному желанию защитить любимого. Я бросилась вперёд, расталкивая ошарашенных гвардейцев. Один из них не успел среагировать — я выхватила у него из ножен меч, и в следующее мгновение уже оказалась на поле битвы, оставляя за собой неровные следы туфель в глубоком снегу.

Каждое биение сердца отзывалось тревогой, словно я могла почувствовать его минуты слабости. Я видела, как он с трудом сдерживает натиск Идена, и понимала, что каждый последующий удар может стать для него последним.

На мгновение Нивар обернулся, и в его взгляде я увидела ту самую искру, которую узнала раньше, чем его самого.

Он не был один — в этот момент я принадлежала ему.

За доли секунд оказавшись перед Ниваром, я всеми силами подняла меч, почувствовав, как холодная рукоять меча стала расширять границы моей храбрости.

Завладевшая мною энергия сделала мой шаг решительным, и я была готова к удару, который занес Иден.

За какую-то долю секунды Нивар успел перехватить меня и подставил спину под удар меча. Я даже не успела ничего осознать — всё, что выглядывало из-за его широкой спины, было моё лицо.

Я распахнула глаза лишь тогда, когда почувствовала, что они начинают болеть от того, как сильно я их зажмурила. Руки дрожали, и, кажется, меч уже выскользнул из пальцев. Перед глазами колыхалось холодное дыхание вирдумларской стали, принадлежавшей Дмидену Герцверду.

В этот миг дворцовые часы пробили полночь. Наступил Новый год, но зал, поглощённый противостоянием, остался без приветственных криков и аплодисментов. Праздник исчез, уступив место тишине — и лишь в моём сердце звучал треск, будто оно раскалывалось.

Я боязно подняла голову и встретила удивлённый взгляд Идена. Его тяжёлое дыхание раздувало ноздри, но лицо оставалось бледным, словно он всё ещё был на тренировочной площадке, а не в смертельной схватке. В его глазах, вопреки холодной стали, читались испуг, скорбь и безысходность. На мгновение этот взгляд был настолько человечным, что я почти забыла о безумии вокруг.

— Ты проиграл, Нивар Алиссдейр Волконский, — глухо произнёс Иден, отвёл глаза и медленно убрал меч в ножны. — Я заберу своё по праву, когда придёт время.

Я почувствовала, как сердце забилось чаще, осознавая всю тяжесть его слов, значение которых я даже не понимала. Следовало бы испугаться, но вместо этого во мне разгоралась злость.

Нивар отпустил меня, но я всё ещё сидела за его спиной, ощущая холодный снег под коленями. Меч, выскользнувший из рук, уже наполовину занесло белой пылью. Брат поднимался с колен тяжело, но достойно. Цесаревич выпрямился, вскинул подбородок, и его взгляд ясно говорил: он не собирается сдаваться, даже если исход казался предрешённым.

— Ты можешь взять своё, — произнёс он тихо, но твёрдо. — Но знай: я не отступлю так легко. Этот бой закончен, но не наша война.

Иден глубоко вдохнул, и во взгляде его мелькнуло нечто, похожее на уважение. Он расправил плечи, в позе вернулась привычная уверенность — та самая, с которой он всегда выходил к людям и в бой.

— Я и надеюсь на это, Нивар. Иначе ты, как противник, оказался бы слишком слаб, — с легкой ухмылкой бросил он и вальяжно, с хрустом снега под ногами, направился к залу. По пути, едва заметно задев плечо тяжело дышащего цесаревича, он выхватил из рук растерянного мужчины бокал шампанского и осушил его в один глоток. — Что стоим, господа? Время праздновать Новый год нашей жизни!

Последнее, что я успела заметить, прежде чем толпа сомкнулась, был Лазар — он стоял в противоположной стороне бальной залы и одобрительно хлопал в ладони. На его лице проступила едва заметная тень улыбки, словно он был доволен разворачивающимся зрелищем.

Всё вокруг словно замерло в ожидании чего-то большего, будто сама ночь затаила дыхание. Лазар продолжал аплодировать, и его азарт, словно заразительный вирус, начал передаваться окружающим.

Один за другим гости начали присоединяться к его аплодисментам. Шум постепенно нарастал, заполняя пространство бальной залы. Люди спешили приблизиться к Идену, каждый втайне надеясь завоевать его расположение, заслужить его благосклонный взгляд.

Атмосфера мгновенно изменилась: напряжение от схватки сменилось показным весельем, а бальная зала наполнилась шумом голосов и звоном бокалов.

А я слышала в этих хлопках не праздник, а отзвук приговора.

Когда последние гости скрылись в дверях, я ощутила, как пронизывающий холод вгрызается в кожу, добираясь до самых костей. Зубы начали выбивать нервную дробь, а пальцы немели от стужи.

Нивар, словно прочитав мои мысли, наклонился, поднял с заснеженной земли свой скинутый ранее плащ, отряхнул его и бережно накинул его мне на плечи. Плотные меха окутали меня до самого подбородка, создавая иллюзию уюта в этом ледяном царстве.

Тепло плаща было лишь призрачным — пронизывающий ветер продолжал свистать сквозь щели и трепать полы одежды. Но куда сильнее согревал взгляд Нивара — глубокий, проникновенный, полный безмолвного понимания.

— В этом мире, — произнёс он тихо, с лёгкой хрипотцой в голосе, словно отгоняя последние отголоски тревожности прошедшей битвы, — даже краткие мгновения тепла могут стать настоящим спасением.

Его слова зазвучали в тишине, и на миг показалось, что вокруг не было ни снега, ни боли, ни чужих взглядов. Только он и я.

Отведя взгляд от Нивара, я обратила внимание на отца и Жизель. Ольгард нежно гладил её по плечам, будто хотел унять её тревогу, а затем заключил в крепкие объятия. Поймав взгляд Нивара, он коротко кивнул ему — тайный диалог, понятный только отцу и сыну. Жизель прижалась к отцу, и её жест выглядел слишком нежным, слишком уверенным.

В стороне от основной группы стоял Николас с Лоренцем. Лицо молодого человека выражало смятение, внутреннюю борьбу. Я чувствовала его метания на расстоянии — он явно хотел сорваться с места и подойти ко мне, но отец мягко похлопал его по плечу и увёл во дворец.

Моё сердце болезненно сжалось от этого зрелища. Мне так хотелось поделиться с Лоренцем своими страхами, рассказать, как дрожали мои колени, как стучало сердце в груди, как я боролась с подступающими слезами. Но в этот момент я была нужна здесь, рядом с Ниваром.

Я понимала, что Лоренц испытал тот же всепоглощающий страх, который терзал и меня. Его смятение, его внутренняя борьба были мне так близки — словно зеркало, отражающее мои собственные переживания.

Я словно физически ощутила, как в груди Лоренца что-то надломилось в ту минуту, когда я с мечом наперевес бросилась защищать Нивара. Его боль, его тревога эхом отозвались в моём сердце, напоминая о том, как хрупка бывает грань между страхом и отвагой, между отчаянием и надеждой.

— Прошу прощения, — в голове словно эхо возникло воспоминание нашей первой с Лоренцом встречи. — Я не хотел, чтобы вы бежали за ним.

Пошёл плотный снегопад. Белые хлопья медленно, но верно укрывали землю, превращая привычный пейзаж в белоснежное безмолвие. Я вновь подняла глаза на Нивара и поняла, что он всё это время не отводил взгляда.

Его глаза были серьёзными, проницательными, словно он пытался разглядеть мои мысли сквозь тонкий покров невидимого снега, что так заботливо усыпал весь мир.

Снег ложился тихо, его мягкий звук напоминал шёпот. Я будто слышала, как он дышит вместе с нами. В этой белой тишине даже холод вдруг показался нежным. Я вздрогнула от неожиданного касания его руки у моей щеки — и тепло заполнило меня.

Нивар склонился ближе, его дыхание смешивалось с морозным воздухом, оставляя крошечные облачка, исчезающие так же быстро, как наши сомнения. Время застыло: вокруг меня не существовало ничего, кроме снега и его хризолитовых глаз.

Моё сердце билось чаще, освобождаясь от оков. Его рука на моей щеке пробуждала вихрь эмоций, которых я боялась раньше. В тот миг мне захотелось забыть о том, что может случиться за пределами этого дивного пейзажа. Мы были как два пленника зимы, обреченные на вечный миг, не желающие оставлять эту безмятежность.

— Что ты видишь в этом снегопаде? — спросила я, стараясь нарушить тишину и увести его от тяжёлых воспоминаний о дуэли. Меньше всего мне хотелось снова касаться причин схватки, когда передо мной стоял живой и дышащий Нивар.

Он усмехнулся, и в глазах его мелькнула искорка, будто он хранил разгадку, известную лишь ему одному.

— Я вижу тебя. И этого достаточно, — произнёс он, и от этих слов последние остатки сомнений растаяли, превратившись в солёные капли, скатывающиеся по моим щекам.

Нивар наклонился и коснулся губами моих щёк, стирая влажные дорожки. Но вместо облегчения это пробудило во мне новую бурю. Я разрыдалась взахлёб, будто распахнулись давно сдерживаемые ворота, и всё накопленное внутри вырвалось наружу.

Он прижал меня к себе, и в его взгляде жалость переплелась с пониманием. Его дыхание было ровным, спокойным — словно он хотел передать мне часть своей силы.

— Почему ты плачешь? — шепнул он, целуя меня в макушку и поглаживая по волосам.

Я не ответила. Слова показались бы слишком грубыми для этого хрупкого момента. Я лишь сильнее вжалась в его грудь, вцепившись пальцами в ткань камзола, будто в единственную опору. Я чувствовала его тепло и запах, и этого хватало, чтобы знать: он жив, он рядом.

— Просто иногда мне нужно быть слабой, — выдохнула я сквозь слёзы, усмехнувшись самой себе.

Нивар криво усмехнулся, и в его улыбке не было ни насмешки, ни жалости — только странная усталость и нежность. Он провёл ладонью по моим волосам, задержав пальцы, будто хотел убедиться, что я настоящая.

— Слабой? — повторил он. — Ты сейчас в снегу вырвала у гвардейца меч и кинулась между мной и Иденом. Если это слабость — то я хочу, чтобы она была рядом со мной всегда.

Я всхлипнула и попыталась посмеяться, но новый поток слёз прорвался наружу. Нивар чуть наклонился, губами коснулся моей височной пряди и пробормотал:

— Ты понятия не имеешь, что ты для меня сделала.

Я прижалась к его груди, слушая, как тяжело и сбивчиво бьётся его сердце. И впервые за долгое время не стыдилась своих слёз.

Он ждал, пока буря во мне утихнет, и, когда я немного успокоилась, тихо сказал:

— Мы становимся сильнее, когда делимся своей болью.

Я подняла на него глаза. В его хризолитовых зрачках отражалась не только поддержка, но и нечто опасное — то, о чём мы оба боялись признаться вслух.

— Я всегда думала, что сила — это уметь скрывать слабости, — шепнула я, вытирая ладонью мокрые щёки.

Нивар чуть склонил голову, губы тронула усталая улыбка.

— Может, — сказал он. — Но, знаешь… рядом с тобой прятать ничего не хочется.

Я замерла, ловя каждое его слово. В его голосе была мягкость, и всё же сквозила какая-то непрошеная сталь.

— Ты делаешь меня слабым, — добавил он тихо, почти с досадой. — И это чертовски сильнее всего, что я знал раньше.

Его признание висело в морозном воздухе, и я вдруг осознала: страшнее любых угроз — дрожь внутри меня самой.

— Офелия Ровена Хаасбрандт, — Нивар вдохнул морозного воздуха полные легкие и на выдохе выпалил, обхватывая холодными пальцами, что по обычаю были окольцованы серебром, мое лицо. Его руки слегка дрожали: — Я тоже безмерно люблю тебя. С самого первого дня, как увидел. Я хочу быть рядом с тобой, хочу дарить тебе свою любовь и ласку, разделять с тобой все радости и печали.

Я почувствовала, как слезы вновь подступают к глазам. Он медленно провел большим пальцем по моей щеке, словно проверяя, что я настоящая, что это не сон.

Все тревоги и страхи, что заглушали мое сердце, словно рассеялись под напором его искренних слов.

— Я узнал об этом после аварии, — я поняла, что он имеет в виду. Ему тоже трудно было признать этот факт вслух. — Я делал все возможное, чтобы не видеть тебя. Выбросить из своей головы. Я как дурак приходил в клуб, в надежде, что, увидев тебя в объятиях другого мужчины, мое сердце разорвется и я больше ничего не смогу к тебе чувствовать.

Он резко отдернул руку, потом снова осторожно коснулся моей ладони, сжимая её на мгновение. Я молчала, внимая его словам, ощущая, как каждый звук разрывает его истерзанную душу.

Всё, что он делал, было лишь попыткой убежать от своего собственного чувства — чувства, что забирало его покой.

— Я надеялся, что это поможет, — его голос дрожал, пальцы сжали мои плечи, затем отпустили, словно боясь сломать что-то внутри меня, — но на самом деле это только усилило пустоту. Каждый раз я понимал, что не смогу быть счастливым, пока не признаю свои истинные чувства. Я думал, что смогу справиться с этим, но на самом деле всё только усложнялось. Я не хотел, чтобы ты страдала из-за меня, — тихо сказал он, глаза его заблестели. — Я думал, что смогу жить без тебя, но каждый день труднее, чем предыдущий. Теперь я понимаю, что убегал не от тебя, а от себя.

Эта нездоровая любовь поглощала души нас обоих, оставляя лишь тень нормальных отношений. Каждый взгляд, каждое прикосновение были пропитаны запретным желанием, которое мы не могли игнорировать. В нашем мире не было места для рассуждений о морали и норме: был лишь обжигающий огонь, который разгорался с каждым днем.

Он сжал мои руки, потом слегка опустил их, словно боялся обжечь меня собственным волнением.

— Нивар, я…

— Пожалуйста, ничего не говори, — мужчина прервал меня, коснувшись лбом моего лба. — Я сейчас не выдержу звук твоего голоса. Плакса-цесаревич не нужен Империи.

Мы легко рассмеялись, где я изливала слезы за двоих.

Взгляд Лазара Герцверда не сулил ничего хорошего. Он хлопал медленно, нарочито громко — каждый удар ладоней звучал, как пощёчина.

«Почему ты не добил её, щенок?» — будто читалось в его глазах.

Зал не умолкал: вокруг смеялись, спорили, звенели бокалы. Но для Идена всё это исчезло. Сердце рванулось к горлу, пальцы на рукояти меча дрогнули. Виски стянуло железным обручем.

Отец не произнёс ни слова. И от этого было только хуже. Старый страх ожил в груди — детский, унизительный, когда одного взгляда хватало, чтобы он забывал собственное имя.

«Слабак», — будто шептали эти глаза. Не крик, не ярость, а сталь, от которой хотелось осесть на колени.

Иден почувствовал, как в нём поднимается гнев. Он прошёл через ад, потерял друзей, вернулся весь в шрамах. Но отец не видел ни боли, ни страха — только промахи. Даже после войны его первым вопросом было: «Почему не захватил больше?»

Он искал хоть крупицу одобрения, хоть намёк, что не зря всё это. Но находил лишь донесения, приказы, ожидания, которые давили на плечи сильнее любой брони.

И всё же среди этой темноты был свет. Она. Её улыбка — маленькая искра, которой хватало, чтобы пробить самые мрачные уголки души. Пока он держался за неё, всё это было испытанием, но не концом.

Каждый раз, когда он смотрел на неё, в груди поднималось недоумение. Офелия словно принадлежала иному миру — тому, где боль не задерживается, где беды не крушат душу, а тают, как иней на солнце. Она умела смеяться, когда сама жизнь казалась тяжестью, и встречала рассветы так, будто ночь не оставляла на сердце ни одного шрама. Для Идена это было загадкой, почти вызовом.

И всё же именно в её лёгкости он находил опору. Она была его компасом — молчаливым, но упрямым. С нею даже тьма казалась менее безысходной.

Он оставил бокал среди столов и ушёл. Плечи его были прямыми, шаги ровными, но внутри каждый шаг отдавался болью. Ноги вынесли его в глухой коридор, а дальше — к балконной двери, почему-то незапертой.

На балконе воздух был холодным, обжигал лёгкие. Иден остановился, положил ладони на мраморные перила. Камень был мокрым и ледяным. Бал гудел за спиной, но здесь царила тишина, нарушаемая лишь собственным дыханием. Луна резала облака, и серебро ложилось на плиты неровными пятнами.

Он сжал пальцы на перилах так, что костяшки побелели. Хотелось выдохнуть, но грудь будто сдавило. Взгляд скользнул вниз.

В саду тени деревьев шевелились. Вдруг хрустнула ветка, и сердце ударило сильнее. Он всмотрелся.

Вид открывался именно на то место, где несколько минут назад Иден чуть не пронзил ее мечом. Она стояла со своим братом и плакала. Плотная стена снега сильно мешала обзору, но по дрожанию ее плеч ему стало все понятно и без этого.

Иден стоял в тени, высоко над ними, осознавая, что его присутствие лишь утяжеляет её боль. Она, едва заметив его силуэт, была словно далёкая звезда — недостижимая, прекрасная даже в страданиях. Сердце его сжималось, притягивая к ней, словно мотылька к свету, но разум шептал: «Не мешай».

Брат наклонил голову, осторожно обхватив её плечо, но слова утешения терялись в метели. Ветер гнал снежные вихри, заглушая шёпот, и оставались лишь следы слёз на щеках, блестящих под ледяными каплями. Иден сжал кулаки, чувствуя холод не только снаружи. Каждая дрожь ветра отзывалась в нём болью, как напоминание о собственной слабости, о том, что он сам предал её доверие.

С каждой секундой он всё яснее осознавал: чувства к ней были не просто желанием быть рядом — это было необходимостью позволить себе исцелиться. Иден тихо склонил плечи, чуть втянув голову, будто стараясь не нарушить их пространство. Он был готов оставаться в тени, если это даст ей шанс найти свет. Но внутри разгоралась крошечная надежда: что однажды она посмотрит наверх и увидит в нём не тень, а опору.

Иден не мог не заметить, как между ними проскакивала невидимая связь — в их молчании читалось понимание, доверие, которое он сам давно потерял. Каждое их движение, каждый взгляд создавал невидимую сеть, затягивавшую их в иной мир, ярче и теплее, чем холодная тьма дворца.

Иден опустил плечи, вдохнул морозный воздух полной грудью и слегка сжал зубы. Его внутренний мир был стянут тревогой, а каждая вспышка воспоминаний обостряла холод в груди.

Он вновь увидел перед собой её лицо в мастерской — ту, что он предал. Глаза, полные надежды, пока он закрывал двери собственного сердца. И сейчас, глядя на них сверху, он понимал: их сила — в том, что они смогли пережить всё это вместе, а он всё ещё бежал от своей вины, погружаясь в собственные страхи.

Как он мог быть таким слепым, не заметив, что каждая его монета лжи оборачивалась болью для тех, кто его любил?

Завидев, как брат нежно обнял сестру, Иден почувствовал, как что-то внутри него начало трещать. Его плечи слегка дрогнули, а ладони непроизвольно сжались в кулаки. Он был готов на многое, лишь бы вернуть момент, когда его выборы не повлекли столь страшных последствий. Но внутренний голос не утихал, холодный и строгий: «Искупление — это не путь, а осознание. Ты должен научиться прощать себя».

Нивару еще предстояло переварить слова Идена, прежде чем тот едва заметно скривил губы, оставив на губе тонкую рассечённую линию. Каждое слово, произнесённое в порыве гнева, оставляло след, порой болезненный, и Иден это понимал. Он глубоко вдохнул, почувствовав, как напряжение сжимает грудь, и попытался направить эмоции в спокойное русло.

Он едва заметно ухмыльнулся, маскируя боль, которая пронзала его изнутри. Его взгляд на мгновение задержался на Ниваре, на Офелии, на том, как они взаимодействуют, а потом снова устремился в пустоту ночи. Его дыхание стало ровнее, хотя сердце продолжало колотиться, отражая внутреннюю бурю.

Когда Нивар и Офелия скрылись во дворце, Иден сделал шаг к краю балкона. Медленно, почти осторожно, он поднялся на широкие перила, став ногами на каменные плиты так, чтобы удерживаться только за холодные каменные колонны. Каждый мускул напрягся, и холод пальцев впивался в кожу, чтобы не поддаться странному желанию упасть вниз. Он сжал колонны, чувствуя ледяной контакт, который удерживал его от необдуманного поступка, и вдохнул морозный воздух полной грудью.

Лунный свет падал на поверхность прудов, отражая звёзды, словно рисуя на воде светлое полотно, на котором его мысли обретали форму. На высоте, вдали от шума бала, он впервые за долгие часы позволил себе ощутить свободу. Ветер шуршал в одежде, лёгкий мороз щипал щёки, а сердце билось в унисон с мерцанием звёзд.

Дворец, полный смеха и танцев, теперь казался ареной невидимой борьбы — не только за власть, но и за человеческие чувства. Иден понимал, что каждое решение, принятое здесь, способно изменить не только его судьбу, но и её. Он сжал перила, скользнув взглядом по силуэтам стражников внизу, и позволил себе впервые за ночь немного расслабиться. Но в глубине души знание оставалось неизменным: событие, которое должно было произойти, уже предрешено, и он всё еще не знал, какую роль ему суждено сыграть.

Точнее, как её сыграть.

Атмосфера была накалённой в обеденном зале. Звонкие удары столовых приборов о посуду в какой-то момент даже начали действовать на нервы. Было решено заранее, что первый обед в Новом году мы проведём совместно с гостями из Вирдумлара, но после вчерашнего инцидента между двумя наследниками трона реализовать эту идею оказалось весьма затруднительно.

Гости вели себя сдержанно, но напряжение витало в воздухе, как невидимая нить. Повара потрудились на славу: разнообразные блюда пестрели на столе, но даже самые изысканные вкусы не могли отвлечь от тягостного молчания, которое окутывало зал.

Первые тосты звучали механически, словно отголоски недавнего конфликта двух сторон, но каждый взгляд и улыбка оттенялись недоверием. Жизель попыталась развеять обстановку забавной историей из детства, но лишь частично это помогло — в глазах собравшихся стояла стена, которую трудно было разрушить.

Ситуация требовала вмешательства мудрого лидера, который смог бы достичь примирения. Обед был лишь началом долгого разговора, который, возможно, изменит всё, но настанет ли этот момент — один лишь Род знал.

— Я так понимаю, Лазар, вы любитель кукольных спектаклей? — нарушил очередную волну тишины Ольгард, опуская кусок говядины себе в рот.

Как бы это ни выглядело забавно, но отец, Нивар и я — все трое взяли по огромному стейку, игнорируя прочие яства. Брат, сидящий рядом со мной, любезно порезал мясо, избавив меня от мучений. Сердце пропустило удар, и я ещё долго не могла убрать улыбку со своего лица.

Нож Идена издал мерзкий звук, когда он попытался разделить свою порцию. Все сделали вид, что не заметили, но я посмотрела на принца. Его губы были сжаты тонкой линией, брови то и дело спадали к переносице. Казалось, он утонул в собственных мыслях; мрачные тени легли на его лицо.

Лазар, медля с ответом, улыбнулся и покачал головой. Его взгляд скользнул к окну, куда сквозь ажурные тюли пробивалось морозное зимнее солнце.

— Кукольный спектакль — это не просто забава. В каждом представлении скрыта история, — произнёс он, отпивая вино из серебряного бокала, будто признавая тем самым случившееся вчера.

Ольгард заинтригованно приподнял бровь, всматриваясь в его лицо.

— Любопытно, какую же историю вы усматриваете в куклах, что двигаются, будто живые? — в шутливой манере подхватил он разговор, явно желая испытать реакцию Лазара.

Лазар, задержав паузу, словно смаковал каждое слово, продолжил:

— Знаете, в кукольном театре есть одна великая истина. Куклы двигаются по воле кукловода, но публика верит, что они живут. И эта вера куда важнее нитей, что тянутся сверху. Потому что для зрителя всё реально, пока иллюзия не нарушена.

Он медленно поднял бокал, глядя в вино так, будто видел там больше, чем красную жидкость.

— Так и в жизни: не каждый держит нити, но каждый играет свою роль. Кто-то — артист, кто-то — зритель. А кто-то — тот, кто дёргает за тонкие верёвки. И вся сила в том, чтобы вовремя понять, кем ты являешься на самом деле.

В зале повисла густая тишина, и даже звон приборов стих.

— Но ведь куклы, — хмуро заметил Ольгард, — никогда не выбирают сами, куда им шагнуть.

— Именно, — усмехнулся Лазар, — и это делает игру такой трагически прекрасной. Всё предрешено… и всё же каждый зритель ищет там свободу.

Интересно, как много можно сказать о жизни, наблюдая за выступлением, подумалось мне.

— У нас в городе есть первоклассный кукольный театр, Лазар. Хотите, сегодня или завтра мы с вами посетим его? — довольно предложил отец, хотя я замечала, как все мышцы на его лице были напряжены.

Ему было свойственно надевать маску при подобных разговорах, но тут явно Лазар вызывал в нем раздражение и недоверие.

— Прекрасная идея, мой друг! — подозрительно быстро согласился король Вирдумлара. — Чего ждать завтра — давайте сходим сегодня.

Император тут же подозвал помощника, который стоял в своем привычном углу и ждал указаний. Пока отец давал ему задание с приобретением мест на вечернее представление, к нам подошли официанты и начали разливать вино в бокалы.

— Ей не наливайте, — резко бросил Иден, когда юноша с бутылкой красного напитка собрался наполнить мой сосуд до краев.

Нивар напрягся, это было заметно по тому, как он взял вилку в руку, ей богу, готовый кинуть ее в Идена. Я же вопросительно посмотрела на принца, ожидая оправдательных слов его решения.

— Свежевыжатый апельсиновый сок будет лучшим решением, — взял себя в руки Иден и отослал официанта от меня за другим напитком.

Я решила, что не стоит делать из этого сцену, и мягко улыбнулась, чтобы смягчить напряжение в воздухе. У меня не было ни сил, ни желания разбираться в их мужских баталиях

— Почему ты так уверен, что мне не понравится вино? — спросила я, стараясь вернуть разговор в привычное русло.

Иден встретил мой взгляд с такой искренностью, что я почувствовала облегчение.

— Порой лучше предвосхитить желания, чем потом сожалеть. Вино — это хорошо, но в нашем случае лучше освежиться, — принц показал свой пустой бокал, демонстрируя готовность меня поддержать.

Официант вернулся с графином сока и налил его в мой бокал и бокал принца соседней страны. Освежающий аромат разлился по столу. Сделав глоток, поняла, что Иден оказался прав. Это было именно то, что мне нужно, чтобы скрасить сочный кусок мяса на моей тарелке, который, как я ощущала, не собирался заканчиваться.

Краем глаза я заметила, как напряжение всё ещё не отпускало Нивара. Его пальцы нервно теребили вилку, будто та была оружием. Я опустила ладонь на его ногу под столом и тихо погладила. Тёплая дрожь пробежала по нему, и его сдержанный стержень чуть ослаб. Он медленно посмотрел на меня — в его глазах отразилась благодарность и что-то большее: доверие, нежность, почти признание без слов. Мне показалось, что в этот миг его сердце билось уже не для дуэли, а для меня.

Странно, но за столом никто не поднимал тему вчерашней дуэли. И в этом молчаливом избегании крылось нечто большее — как будто каждый понимал, что обсуждение этих событий может открыть ящик Пандоры. Кто-то, возможно, надеялся, что время само сгладит острые углы, но те немые тени, витавшие вокруг, говорили о том, что забыть не получится. События прошлого, как застарелые раны, лишь ждут своего часа.

— Дорогой Лазар, — начала мягко Жизель, аристократично разрезая запеченного в сыре с грибами судака. — Подскажите, где Ваша супруга?

— Умерла в лихорадке после родов, — отрезал король, даже не посмотрев на женщину.

Жизель заметила, как тень грусти прошла мимо глаз короля. Она знала, что такие слова могут задеть, но сейчас ей нужно было продолжать разговор.

— Я искренне сожалею, Ваше Величество. Потерять близкого человека — это страшное испытание, — сказала она, стараясь ввести нотку эмпатии в их беседу.

Лазар, наконец, отвлекся от взгляда в тарелку и посмотрел на нее.

— Моя жизнь — это не место для жалости, — сказал он, откладывая в сторону нож. Его голос прозвучал резко, но в нем все же было что-то уязвимое. Жизель уловила этот момент, словно капли дождя, падающего на тихую поверхность пруда.

— Быть может, именно такие утраты делают нас сильнее, — добавила она, чувствуя, что в их разговоре есть место надежде.

Она старалась вступить в зону, где король мог бы открыть свое царство чувств.

— Или уничтожают нас, — холодно парировал Лазар и едва заметно усмехнулся.

В его усмешке было слишком много прожитых потерь, слишком много иронии, которую понимает лишь тот, кто давно лишился права на утешение. И снова за столом воцарилась тишина, тяжёлая, как свинец, давящая на плечи каждого.

Обе стороны прекрасно понимали: этот обед — не просто трапеза, а своеобразный стол переговоров, где каждое слово и даже пауза становились ходом в опасной партии. Лазар смотрел остро, в упор, его голубые глаза, унаследованные Иденом, сверкали хищным льдом. Он будто вымерял расстояние до моей шеи — и всё ещё не отказался от мысли довершить начатое.

Отец же держался безупречно: ровный тон, спокойные жесты, легкая игра мимикой — всё выдавало опытного политика, человека, привыкшего вести разговор на грани, но не уступать ни шага. Его уверенность звучала в каждом слове, и от этого даже стены словно теплились.

Лазар, сидящий рядом с ним, казался статуей из мрамора, но глаза выдавали — он вслушивался в каждую реплику, как будто искал в ней трещины, чтобы вбить клин. Его губы то и дело сжимались в тонкую, белёсую линию — признак едва удерживаемого раздражения.

Отец же искусно уходил в сторону: поднимал вопросы, которые, казалось, касались лишь третьих земель, но каждый раз обрисовывал перспективы так, что выгодны они оказывались именно ему. Это была игра тонкого маневра: уступки без уступок, любезности с острым наконечником.

Я наблюдала за этой дуэлью и чувствовала себя мостом, который связал два противоборствующих берега. Казалось, шагни я не так — и мост рухнет, а вместе с ним и хрупкий мир в зале.

— Милая моя Офелия, — неожиданно обратился ко мне отец, нарушив вязкое напряжение. Его голос прозвучал мягко, но в этой мягкости таился расчёт. — День выдался ясный, морозный. Может, покажешь принцу Дмидену наш лабиринт, когда закончишь с обедом?

Словно по инстинкту, я сразу посмотрела на Нивара. Его реакция значила для меня больше любых отцовских приказов.

Наши взгляды встретились. Хризолитовые глаза брата вспыхнули тревогой; он едва заметно приподнял бровь и движением головы прочертил невидимую линию от меня к Идену. В этом молчаливом жесте была вся его обеспокоенность, и я её разделяла. Мне показалось, что в тот миг он хотел вскочить и сорвать этот дипломатический маскарад, но держал себя в руках ради меня.

Единственное, что казалось мне подозрительным, так это беспечность моего отца, который уже второй раз настойчиво пытался заставить меня проводить время с Иденом. Он всегда был человеком, уверенным в своей правоте, но теперь его спокойствие и мягкость вызывали у меня странное недоумение. Иден, с его чарующей улыбкой и вкрадчивой манерой говорить, выглядел безобидным — но я знала правду. Его взгляд, который однажды впился в меня перед тем, как он открыл свои намерения, до сих пор жёг память, словно ожог.

Отец любил повторять, что доверие — основа любых отношений. Но как доверять человеку, который когда-то пытался разрушить мою жизнь? Внутренний голос шептал настойчиво, не оставляя покоя.

Я решила быть осторожной. За каждым словом Идена, за каждым его движением я искала следы тщательно скрываемой правды. Слишком уж много в его заботливости было холодного расчёта, слишком много — притворного тепла.

— Конечно, отец, я покажу лабиринт, — произнесла я, стараясь, чтобы в голосе не дрогнула ни одна нота растерянности.

Отставив приборы, я поднялась из-за стола, поправила платье и, не оглядываясь на Нивара, двинулась к двери. Слуги уже ждали меня в передней: меховая накидка и бархатная муфта лежали наготове. Когда мягкий мех опустился на плечи, тело словно вспомнило о тепле, но сердце всё равно билось учащённо.

Я шагнула за порог. Мир снаружи встретил меня хрустальной зимней тишиной. Воздух был прозрачен и колюч, каждый вдох будто обжигал лёгкие морозом. Ветви деревьев, покрытые инеем, звенели под лёгким дуновением ветра, как крошечные стеклянные колокольчики. Под ногами скрипел снег, оставляя следы, которые тут же обдувал ветер, стирая границы.

Муфта в руках казалась неожиданно тяжёлой, словно в ней хранилось что-то большее, чем просто тепло. Я сжала её сильнее и позволила прохладе коснуться лица — холод был честен, в отличие от людских улыбок.

Иден догнал меня быстро — я ещё даже не успела дойти до входа в сад. Ждать его, собственно, я и не собиралась. Снежинки, тихо осыпавшие землю, были безмятежны и совершены, пока не вмешались его шаги. Хруст его поступи по снегу с потрохами выдавал приближение, каждый звук бил по тишине, как молот по хрупкому стеклу.

Я обернулась, и сердце на миг замерло. Иден подошёл близко: лицо скрыто тенями чёрного капюшона, но я знала — его взгляд прожигает меня насквозь.

— Почему не ждёшь меня? — его голос звучал низко и хрипловато, как гул ветра в каминной трубе. Я ощутила, как холод будто проник под кожу, добираясь прямо до сердца.

— Я… думала, стоит немного собраться с мыслями, — выдавила я, пряча нерешительность за тонкой маской спокойствия. Но слова были сбивчивы, голос предательски дрожал.

Снег заскрипел — я отступила шаг назад, но он тут же шагнул вперёд, перехватив пространство, словно сам холод сгустился между нами. Его фигура закрывала мне путь, и я ясно поняла — укрыться не удастся.

— Ты не можешь просто избегать меня, — сказал он жёстче, и его слова резанули, как ледяной клинок.

Мороз пробирал до костей. Я сглотнула, чувствуя, как дыхание превращается в белые клубы пара, растворяющиеся в воздухе. За спиной, будто стена, высился занесённый снегом лабиринт — безмолвный, холодный, лишённый выхода.

— Что ты от меня хочешь? — мой голос звучал натянуто, словно тугая струна. Я пыталась казаться уверенной, но в нём звенела паника, готовая сорваться наружу.

Он шагнул ещё ближе. В его глазах, открывшихся из-под капюшона, горел странный огонь — смесь ярости, жгучей боли и… непостижимой обиды. Это было страшнее, чем угроза: в этих глазах я видела человека, разрываемого изнутри.

— Я хочу, чтобы ты осознала, к чему всё это ведет. Мы не можем просто разойтись, как незнакомцы, и обойти стороной то, что между нами было, — сказал он ровно, уверенно, ледяной свет его глаз пронзал меня насквозь.

Снег тихо падал вокруг, каждая снежинка шуршала на замерзлой земле, словно слушала наш разговор. Сердце моё замерло, холод пробирал до костей, а дыхание делалось прерывистым.

— Ты прав… — выдохнула я, колотя зубами и сжимая пальцы в кулаках. — Но мы не можем вернуться назад. Я не могу забыть то, что произошло. Не могу быть уверенной, что может произойти. Я… не могу быть уверенной в тебе, Иден.

Он шагнул ближе, мягко, почти бесшумно, а снег под ногами едва шуршал. Его уверенность отрезвляла, но вместе с этим пробуждала страх, смешанный с недопониманием: он был принцем вражеского королевства, и всё в нём внушало опасность.

— Давай попробуем разобраться, — сказал он тихо, ровно, не спеша. — У нас есть шанс всё изменить. Неужели ты готова просто так отказаться от того, что нас объединяло?

— Нас ничего не объединяло и не объединяет, принц Дмиден Герцверд! — почти вырвалось у меня, имя его звучало как обвинение.

От злости, накатившей на меня, я почувствовала легкое головокружение и слегка пошатнулась, он ловко поддержал меня за талию, усадив на лавочку вдоль заснеженной аллеи. Снежинки, падая на плечи и волосы, казались мягкими, но холодными иглами.

— Но сейчас, джанум, — он опустился на колени передо мной, ледяные глаза пронзали меня, — нас объединяет куда большее, чем ты думаешь.

— О чем ты говоришь? — казалось, мои нервы были на пределе от всего непонимания, в которое меня пытался погрузить этот человек.

Когда я пыталась сосредоточиться на его словах, они словно сливались в моем сознании в бессвязный поток, и каждый раз, когда я думала, что уловила суть, он переходил на новый уровень абстракции. Его жесты были эмоциональны, но они лишь добавляли хаоса в моем восприятии. Все это казалось игрой в одни ворота, где я была единственным игроком, теряющим понимание.

— О нашем будущем, Офелия, — сказал он, и в глазах, холодных и непроницаемых, внезапно забрезжила мягкость. — Будущем наших стран.

Я продолжала пытаться разобрать его слова, но они все еще звучали как абстракция, нависающая над нами, словно туча перед грозой. В его голосе была страсть, но в ней также чувствовалось беспокойство, которое каким-то образом передавалось и мне.

— Мы должны быть готовы, — продолжал он, его руки теперь залезли в мою муфту и сжали мои пальцы. — У нас есть шанс изменить ход истории, если мы будем действовать сообща. Но для этого нужно преодолеть собственные страхи.

Я всмотрелась в его глаза, и вдруг увидела отражение собственных сомнений. Он говорил о чем-то большем — о взаимопонимании, о необходимости объединить усилия ради общего будущего.

— Я знаю, как спасти тебя, — сидя на корточках передо мной, он серьезно вглядывался в мои глаза, как будто искал выход из этого лабиринта недоверия. — Дай мне шанс, и я приведу тебя к свету.

— Как ты можешь привести меня к свету, если все, из чего ты состоишь — это непроглядная тьма.

Иден дернулся, будто я задела что-то очень хрупкое в его душе. Его глаза потемнели, буря эмоций прокатилась по лицу — страх, гнев, растерянность. Я замерла, осознав, что сказала слишком много, слишком прямо. Между нами воцарилась тишина, в которой слышалось лишь его едва различимое дыхание, тяжелое, будто он сражался с невидимым грузом на сердце.

— Просто… просто знай, что я буду рядом, когда придет время, джанум, — его голос дрожал, и каждая нота была пропитана болью. Я ощутила, как отчаяние словно медленно растекается между нами, заполняя пространство. Мне было ясно: ему нужна не только поддержка, но и простое человеческое тепло. Но как дать его, когда сама едва держусь на собственных запасах сострадания?

Мгновение спустя он поднялся и посмотрел на меня так, что я не смогла найти ни малейшего оправдания для своих колебаний. Я инстинктивно шагнула за ним, и мир будто замер, задержав дыхание вместе с нами. В его взгляде я уловила не только раздражение на собственные слабости, но и глубокую, почти отчаянную жажду понимания, принятия.

Святой Род… Иден, что происходит в тебе?

Морозное солнце клонилось к закату, окрашивая небо мягкими розовыми и золотыми оттенками. Холодный воздух наполнялся сладковатым запахом зимнего дыхания природы, будто сама зима готовилась ко сну. Облака, уносящиеся вдаль и подсвеченные последними лучами солнца, создавали странную гармонию, столь редкую в серых днях метелей.

Мы шли по аллее, почти не касаясь друг друга плечами. Когда лабиринт предстал перед нами, его высокие живые, но спящие изгороди казались непроницаемыми, словно стены, охраняющие древние тайны. Иден на мгновение остановился, взглянув на меня. В его глазах мелькнула искорка тревоги, но я быстро подавила её, погрузившись в собственные мысли.

С первым шагом внутрь я ощутила, как мир вокруг словно стягивается. Звуки природы теряли четкость, оставляя лишь еле слышное эхо нашего дыхания.

— В Вирдумларе дни короче, чем у вас, — тихо произнёс Иден, осторожно отводя ветку, загораживавшую путь. Снег с неё осыпался мне на волосы. — Но ночью можно увидеть все созвездия… если быть в нужном месте.

Я слушала, прислушиваясь к скрипу снега под ногами и морозному аромату воздуха, который казался почти осязаемым.

— Я никогда там не была.

— Это удивительное место, — сказал он, останавливаясь и поднимая взгляд к небу, где уже начали мерцать первые звёзды. — Зимы долгие, но какие же они красивые. Каждую ночь в морозном воздухе чувствуешь, будто сам становишься частью мира.

— А лето? — спросила я, не отрывая взгляда от его профильного силуэта, почти идеального в мягком свете заката. — Наверняка там тоже прекрасно?

— О, лето в Вирдумларе — совсем другая история, — улыбнулся Иден, погружаясь в воспоминания. — Горы окутаны зелёными лесами, реки искрятся под ярким солнцем. Люди выходят на праздники, украшая улицы цветами и фонариками.

Он снова посмотрел на меня, и в его глазах мелькнула тихая забота, будто он проверял, дошли ли мои мысли до сути его слов.

— В Вирдумларе каждое время года уникально, — продолжил он. — Но зимние ночи… Они создают особую атмосферу. Стоишь на замерзшем озере, вокруг — полная тишина. Лишь треск снега под ногами нарушает покой, и на мгновение кажется, что весь мир замирает вместе с тобой.

— Звучит как мечта, — ответила я, позволяя себе представить эту сказочную зимнюю страну. — Я бы хотела однажды увидеть это своими глазами.

— Ты увидишь, Офелия, — сказал он, и в его голосе прозвучала тихая уверенность, обещание, которое согревало сердце сильнее любого солнца.

Мы дошли до знакомой мне беседки в центре лабиринта. Иден аккуратно стряхнул снег с лавочки, приглашая меня сесть. В последнее время я ощущала себя болезненно слабой. Я всячески пыталась это скрывать, загружая себя делами, но как только позволяла себе остановку, вся эта слабость наваливалась, как снежный ком, прижимая к земле.

Вокруг царила тишина, нарушаемая лишь тихим шорохом снега под ногами Идена. Он сел рядом и посмотрел на меня с такой заботой, будто читал мои мысли. Я хотела сопротивляться его вниманию, но не могла; оно было как теплое одеяло, укрывающее от холодного ветра. Я старалась собраться и улыбнуться, но тревога внутри меня бурлила.

— Как тебе дворец? — я выбрала простой вопрос, надеясь разрядить напряжение. — Нашёл новую модель для своих картин?

Я подтрунивала, прищурив глаза, наблюдая за его реакцией.

— Дворец… как дворец, — ответил он, скорее размышляя вслух, чем отвечая мне. — Но вдохновения здесь как-то не ощущается.

Его голос звучал почти механически, будто красота вокруг не могла его тронуть.

Я взглянула на него с лёгким сожалением.

— А что ты ищешь в своих картинах? — продолжила я, пытаясь разжечь хоть искру интереса. Мне не хватало того огня, который обычно горел в его глазах, когда он был далек от дворцовых интриг. Он отвёл взгляд, словно пытался найти ответ в падающих снежинках, сверкающих в свете фонарей.

— Наверное… свободу, — неожиданно признался он, поднимая глаза к темнеющему небу. — Свободу от ожиданий, от этих традиций и формальностей.

— Ты действительно так думаешь? — я пододвинулась ближе, всматриваясь в светлые льдинки его глаз. — Разве нельзя создать что-то прекрасное, не нарушая традиции?

Он снова отвёл взгляд, устремив его куда-то вдаль, словно говорил с невидимыми музами, танцующими в морозном воздухе.

— Прекрасное иногда рождается именно тогда, когда освобождаешься от оков, — произнёс он наконец. — Я хочу играть с цветом и формой, как ребёнок с песком, не заботясь о том, что подумают другие.

Я кивнула, ощущая, как разговор постепенно меняет атмосферу вокруг нас. Шорох снега, холодный воздух и его слова вместе создавали странное чувство лёгкости, которого мне так не хватало.

Ветер шевелил его волосы, и он продолжал смотреть на небо, словно пытаясь выудить из него вдохновение. Я почувствовала, как внутри зарождается что-то новое — желание понять его страсть и освободиться от собственных сомнений.

— Ты прав, — сказала я медленно, взвешивая каждое слово. — Но разве истинная красота не в том, чтобы найти баланс? Освобождение — это прекрасно, но традиции дают нам опыт и мудрость.

Он медленно обернулся ко мне, и в его взгляде мелькнула искра размышления, которая заставила сердце биться чуть быстрее.

— Возможно, — ответил он осторожно. — Но иногда, чтобы создать нечто поразительное, нужно сбросить лишний груз. Искусство живёт в спонтанности, в моменте, когда ты следуешь зову сердца.

Мы погрузились в тишину, наполненную ожиданием.

— Иден… расскажи о Северной войне, — внезапно выпалила я. — Что там произошло?

На мгновение мне показалось, что он перестал дышать. Затем, тяжело вздохнув, начал рассказывать, его голос был низким и медленным, словно шаги по пустынной улице.

— Это была не просто война. Это был конфликт мировоззрений, столкновение идеалов и амбиций, которые переплетались с кровью и слезами. Люди начали забывать, что они были единым народом — вместо этого они видели в друг друге врагов.

Он закрывал глаза, его память уносила его далеко в прошлое.

— Северные державы, некогда цепь самодостаточных колоний, начали объединять свои силы, подводя к границам соседей армию высокомотивированных воинов. Их стремление к экспансии было подпитываемым заветом о единстве и обещаниями баснословных богатств. Стратегия заключалась не только в завоеваниях, но и в запугивании: селища сжигались дотла, а весь народ устрашался жестокими примерами.

Малые земли, ослабленные внутренними разногласиями и экономическими кризисами, стали легкой добычей для завоевателей. Долги, ограничения и страх перед яростью северян парализовали местное сопротивление. Вместо объединения и борьбы за независимость, многие предпочли сотрудничество, надеясь, что такое «соседство» принесет им хотя бы относительную безопасность.

Однако, чем больше мощь северных держав росла, тем более очевидной становилась их истинная природа. В их жестоком стремлении к власти не было границ — дружбы, культуры и торговли не оставалось места. Вскоре даже самые отдаленные земли ощутили холодное дыхание войны, вбирая в себя запах страха и отчаяния. Тоталитарная тирания, укоренившаяся в нравственных основах завоевателей, угрожала уничтожить саму суть человеческой цивилизации.

— Армия Вирдумлара считается самой мощной на всем Севере, но отец не внял моим просьбам к наступлению даже когда враг начал подступать слишком близко к нашим территориям, — в глазах Идена полыхнул холодный огонь.

Все знали: эпоха мира осталась в прошлом. Запах разложения от груд трупов на задворках, шёпот смерти в воздухе, зловещие тени в углах — всё напоминало о том, что враг не просто не дремлет, а уже стучится в ворота.

— Я не могу больше ждать! — прогремел генерал Вирдумлара, с грохотом распахнув тяжёлые железные двери в казарму. Его голос эхом отразился от каменных стен, где его ближайшие соратники готовились к бою, полируя оружие и проверяя доспехи.

Один из мужчин, с длинными тёмно-русыми волосами, стянутыми в тугой хвост, не отрывался от заточки меча. Прядь волос то и дело падала на сосредоточенные серые глаза, но он не замечал этого — вся его сущность была поглощена подготовкой к сражению.

Второй, с кудрявыми каштановыми волосами, быстро взглянул на командира своими пронзительными синими глазами, а затем запустил руку в непослушные пряди, отрываясь от починки кожаных штанов.

— Каждый день промедления — это удар в спину нашему народу! — продолжал бушевать принц Вирдумлара. — Наша крепость крепка, как скала, но даже скалы крошатся под натиском вечного шторма. Сколько ещё мы сможем выдерживать эту осаду?

Иден, охваченный праведным гневом, мерил шагами казарму. Его голос стал тише, но каждое слово, словно удар молота, отдавалось в ушах товарищей.

Давор выдохнул, отложил меч и расправил плечи, разминая шею. Он подошел к Идену и положил руку на его плечо.

— Я пойду с тобой куда угодно, мой друг, — уверенно произнес мужчина, отстраняясь от горькой тени, что нависла над ними. Его серые глаза, полные решимости, светились даже в эту темную пору. Они оба понимали, что впереди их ждет нечто большее, чем просто битва — это было сражение за будущее, за светлые дни, которые они мечтали увидеть.

Филипп тоже отложил своё занятие и встал перед товарищами:

— Куда ты — туда и я, Иден.

В этот момент в воздухе повисла особая тишина. Не нужные слова исчезли, осталась только сила дружбы, доверия и решимости. Они знали, что вместе смогут вынести любую бурю.

Иден ощутил, как тепло искренней поддержки друзей разливается по груди, растворяя остатки сомнений. Их близость, их единство — не просто близость воинов, а связь братьев, объединённых одной непоколебимой целью и одной отчаянной надеждой. В этом молчании, в твёрдых взглядах друг друга он наконец нашёл выход своему праведному гневу.

Собрав в кулак последние остатки сил, он твёрдо произнёс:

— Нельзя больше откладывать. У нас нет ни секунды лишнего времени. Если мы останемся в бездействии, мы лишь дадим врагу бесценные шансы на победу.

Давор кивнул, и его лицо, словно грозовая туча, потемнело от серьёзности. В его глазах отражалась стальная воля:

— Сначала соберем людей, проведем разведку. Нам нужно знать, чего ожидать от противника. У нас есть стратегическая преимущество — новобранцы, которых мы подготовили. Они жаждут сражения и готовы следовать за нами в любое пекло, — Филипп, как всегда, действовал как голос разума.

Иден почувствовал прилив уверенности. Важные решения требовали действий, и время не ждало. Он взял лист пергамента со стола в казарме и быстро наметил план движения войск. Каждый миг промедления был им дорог, и бешеный ритм его сердца указывал на неотложность задачи.

— Мы двинемся к северной заставе, — продолжал он, не отрывая взгляда от бумаги. — Если дойти до перевала за два дня, мы сможем застать врага врасплох.

Давор и Филипп кивнули, не отрываясь от дум. Они проанализировали каждое слово друга.

— Тогда настраивайте бойцов, — наконец произнес Дмиден, глаза горели решимостью. — Пора дать врагу понять, что мы не отступим. Это сражение за всё, что мы ценим. Враги почувствуют наш гнев и всю мощь нашей армии!

Они освобождали деревни на своём пути, прежде чем остановиться на ночлег. Каждое поселение, которое они посещали, было пропитано страхом и отчаянием, но с приходом этих смельчаков последние надежды жителей оживали. Снежные улицы снова наполнились детским смехом и радостными возгласами, а дома, где недавно царила тишина и тревога, вновь звучали именами близких и шагами, спешащих домой.

Лагерь был разбит в тени могучих деревьев, чуть в стороне от освобожденного села. Костры мягко освещали ночное небо, искры поднимались к звёздам, словно унося с собой мечты и надежды тех, кто пал в бою. Солдаты обменивались историями, разрушая замкнутые круги одиночества, которые давно поселились в их сердцах. Одни писали письма родным, другие молчали, погружённые в воспоминания о битвах.

Скоро к ним присоединились жители деревень, чтобы поблагодарить своих спасителей. Они приносили простую еду и искренние улыбки, полные благодарности за возвращённую свободу. Ночь была мирной, но в воздухе ощущалась тревога — впереди их ждало новое испытание, и никто не знал, чем закончится этот путь.

— Смотри, что сделала мне одна красотка из деревни, — сказал Давор, протягивая Идену самодельный оберег. — Она сказала, что это принесёт удачу в битвах.

Принц осторожно взял оберег в подмерзшие руки, повертел его между пальцами, словно проверяя, что это не просто предмет, нет ли в нём чего-то опасного. Филипп, сидя рядом, выдохнул дым от самокрутки, предоставленной деревенскими мужиками, и с любопытством наклонился к Идену, чтобы разглядеть подарок.

Иден взглянул на маленький амулет и на улыбающиеся лица вокруг костра. В этот миг, среди снега, огней и тёплых глаз, он почувствовал, что битвы ради чего-то большего, чем просто военные победы, имеют настоящую цену — человеческую, живую, хрупкую и бесценную.

Изящный узор в виде звезд, вырезанный на маленьком куске дерева, отличался от обычных амулетов. Давор с надеждой смотрел на Идена, ожидая одобрения.

— Удача в бою — это не просто каприз судьбы, — произнёс Иден, подняв на Давора взгляд бледно-голубых глаз от пляшущего огня в костре. — Это дотошный расчёт и вера в себя, но если в тебе есть хотя бы частичка этой веры, она станет твоим надёжным тылом.

— Так значит, я должен верить и в амулет, и в себя одновременно? — с лукавой ухмылкой спросил Давор. — Тяжеловато для одной шеи! Может, мне ещё и талисман на удачу в каждый сапог положить, а?

Иден не смог сдержать лёгкой улыбки:

— Главное — не превратить себя в передвижной музей магических безделушек. Достаточно веры и решимости.

Холодность дворцовых манер Идена постепенно таяла под натиском искренности и непосредственности Давора. Генерал невольно задумался: кто бы мог подумать, что в скромной деревушке, среди забот о скоте и полевых работах, рождаются такие удивительные вещи?

Филипп, который лениво развалился на подложке из меха, наклонился ближе к огню и закурил очередную сигарету. Его задумчивый взгляд скользил по лицам товарищей, а на губах играла едва заметная усмешка.

— Слушай, Давор, — вмешался Филипп с нарочито серьёзным видом и указал рукой с сигаретой между пальцев на деревяшку, — а этот оберег случайно не заговорен от лени и прокрастинации? Может, он заодно научит нас побеждать без боя?

Давор шутливо, по-товарищески, ткнул Филиппа в плечо, а затем с театральной осторожностью повесил оберег на шею.

— Ну всё, я теперь буквально окрылён! — с иронией заявил он, поправляя амулет на груди. — С таким талисманом даже драконы просили бы пощады.

Филипп сдержанно рассмеялся:

— Они наверно перестали существовать после того, как увидели, что ты вешаешь на свою шею и не смогли жить в одном мире с этим, — Филипп выпустил дым. — Лучше думай, где твои слабые места, чтобы потренировать их.

Давор демонстративно окинул друзей обиженным взглядом:

— Вы поэтому и спелись, да? Две зануды решили объединиться. Может, вам ещё и значки «Самые серьёзные вояки» выдать?

Иден и Филипп переглянулись и не смогли сдержать смеха. Видя на лицах друзей искренние эмоции, Давор и сам растянул губы в довольной улыбке.

Слухи о трёх воинах обгоняли их шаги, и враг узнавал имена раньше, чем видел лица. Давор Эрлинг — Гром, Филипп Асур — Молния, и Дмиден Герцверд — Тень этой войны. Их прозвища не были простыми украшениями: каждое отражало сущность, выточенную кровью и верностью.

Эрлинг рвался в бой с хохотом, и когда его кулаки или меч рушили вражеские строи, казалось, сама земля содрогается. Его ярость не была безумием — в ней слышался вызов судьбе, и рядом с ним товарищи чувствовали, что нет силы, способной остановить их шаг.

Филипп, напротив, хранил холодное спокойствие. Его глаза сверкали, как молния в бурю, выхватывая слабые места в построениях врага. Он двигал своих людей, как фигуры на шахматной доске, и всегда знал, где должен стоять Давор, а где шагнёт Дмиден. Его расчёт превращал хаос боя в стройный узор.

И среди них был Герцверд. Он почти не издавал звуков, пока не обрушивался удар. Его клинок находил врага там, где тот считал себя в безопасности. Для противников он был призраком, для друзей — надёжной тенью, что всегда прикроет спину, даже когда сам он исчезнет из виду.

Вместе они стали легендой. Говорили, что, если первым на поле боя появлялся Гром, Молния и Тень не заставят себя ждать — и значит, битва уже проиграна. Люди бросали оружие, не желая встретить судьбу в их руках.

И всё же для троих это была не слава и не предание. Для них это был долг — и дружба, что держала крепче любых клятв. Когда Давор шутил в самой гуще схватки, Филипп усмехался краем губ, а Дмиден лишь кивал — этого было достаточно, чтобы помнить: они не одни.

Каждый их шаг в битве был не просто движением стали, но актом сопротивления тьме, что надвигалась на мир. Гром, Молния и Тень несли с собой не только гибель врагам, но и надежду тем, кто всё ещё верил, что рассвет пробьётся сквозь самые длинные ночи.

В одну из самых тёмных и холодных зимних ночей лагерь в Белгордале был охвачен тревогой. Плотный слой снега приглушал все звуки природы, но в воздухе витал густой, почти осязаемый адреналин.

Филипп ворвался в шатёр Идена, сжимая в руке тяжёлый, ледяной меч. Оружие в его руках словно излучало роковую предопределённость, будто само служило знаком надвигающейся судьбы. Филипп, верный соратник и друг, стоял перед принцем с непоколебимой решимостью в осанке.

— У меня плохое предчувствие, Ваше Высочество, — произнёс он. В его голосе переплетались тревога и твёрдая уверенность.

— Доложи обстановку, капитан, — коротко ответил Иден.

Ночь окутала весь лагерь непроглядной тьмой. Редкие огоньки костров отбрасывали на лица солдат дрожащие тени. Холодный ветер, казалось, сам шептал о надвигающейся опасности, а время неумолимо утекало сквозь пальцы.

— Наши разведчики сообщили о движении вражеских войск на востоке, — продолжил Филипп, и в его сверкающих решимостью глазах отражался отблеск костра. — Если мы не предпримем действий прямо сейчас, рискуем потерять бо́льшую часть нашей армии.

— Мы должны подготовиться, — произнёс Иден, торопливо натягивая сапоги. Его ум стремительно анализировал ситуацию, в то время как сердце бешено стучало в груди. Время было на исходе, и каждая секунда могла оказаться решающей. — Что предложишь, Филипп?

Капитан указал на развёрнутую на столе карту:

— У нас есть несколько вариантов. Мы можем выдвинуть разведчиков в авангарде и попытаться перехватить врага, пока он не знает о нашем присутствии. Либо сосредоточить все силы на укреплении обороны, дождаться их удара и затем нанести сокрушительную контратаку.

Иден задумчиво кивнул, взвешивая каждый вариант. Несмотря на свою склонность к решительным действиям, в эту ночь он понимал: импульсивность может обернуться катастрофой.

В этот момент в палатку стремительно ворвался Давор. Завидев бодрствующих Идена и Филиппа, он остановился у стола с картой, тяжело опершись на него рукой. Его дыхание ещё не успело выровняться после быстрого бега.

— У нас есть информация: враг уже на подходе! — выдохнул Давор. — Если мы не начнём действовать немедленно, рискуем оказаться в смертельной ловушке.

Филипп не отрывал взгляда от карты, обдумывая тревожные слова товарища. Он понимал: паника не может быть альтернативой продуманной стратегии.

— Что именно ты узнал? — спросил он сдержанно.

Давор, ощущая важность момента, быстро ответил:

— Враг движется по секретному маршруту через лес. Если мы выдвинемся прямо сейчас, у нас есть шанс застать их врасплох.

Иден тяжело вздохнул, вглядываясь в изломы линий на карте.

— Мы должны сделать выбор быстро, — произнёс он, — но не поддаваться панике. Каждое наше действие должно быть тщательно взвешенным. Предлагаю разделить силы на две группы: одна выдвинется навстречу врагу, а вторая займётся укреплением наших позиций. Так мы сможем максимально эффективно использовать все наши ресурсы.

Филипп кивнул в знак одобрения:

— Это разумный план. Давор, собери команду для вылазки. Мы же тем временем займёмся укреплением наших оборонительных позиций. Время не ждёт — каждая минута на счету.

Генерал Герцверд ступил в темноту, но уже через несколько шагов понял — его уверенность была обманчива. Снег под сапогами хрустел слишком громко, будто предательски выдавал каждое движение. Тишина вокруг не была естественной: она густела, тяжелела, словно сама ночь затаила дыхание.

Внезапно вспышка ослепительного света рассекла мрак. Из-за угла вырвались силуэты вооружённых людей. Металл их клинков сверкнул, как ледяные молнии на фоне чёрных стен. Битва навалилась внезапно и беспощадно.

Герцверд не позволил страху взять верх — его тело вспомнило каждую выученную на войне связку движений. Он встречал удары с холодной точностью, будто сам лёд правил его рукой. Лезвия скрещивались с оглушающим звоном, враги теснили его, но каждый шаг генерала был уверенным и выверенным.

Иден, плечом задевая решётку клетки с пленниками, едва уклонился от удара, метившего в висок. Его клинок вспыхнул в темноте, точно продолжение его воли, и отбил атаку. Он двигался с упрямой яростью, словно каждый враг был преградой между ним и долгожданной свободой. Воздух вокруг сгустился до гула — удары, крики, лязг железа слились в единый хор хаоса.

Из тени вынырнула фигура, стараясь обойти его сбоку. Иден уловил её движение краем глаза. Инстинкт, выработанный годами северной войны, сработал раньше мысли. Резкий поворот корпуса, быстрый выпад — и противник рухнул на снег. Запах крови ударил в нос, напоминая о цене этой схватки.

Но Иден чувствовал — это лишь пролог. Силы врага ещё не иссякли. Он перехватил меч поудобнее, глотая холодный воздух, который резал горло.

— Филипп… — выдохнул он в наступившей паузе, почти шёпотом.

Ответа не было. Только ветер, врывающийся в проломы, завывал между стен, будто насмехаясь над его тревогой.

Сердце сбилось с привычного ритма. Тревожный комок поднимался к горлу. Где-то там, в темноте, должен быть его друг — и мысль о том, что он может лежать среди поверженных, жгла сильнее любого ранения.

— Чёрт побери… Филипп! — уже громче позвал Иден, но тьма лишь глухо отозвалась эхом.

Он осторожно шагнул вперёд, проверяя каждую палатку, каждую тень. В одном из шатров воздух был тяжелее, гуще, чем снаружи, а холодный сквозняк в прорезях ткани тянул запах крови. Иден замер, вслушиваясь. Любой шорох мог означать жизнь или смерть.

Внезапно тишину прорезал резкий вздох. Иден вздрогнул, напрягся, пальцы стиснули эфес меча. Перед ним из мрака вынырнул силуэт. Тёмные глаза противника встретились с его собственными — и на миг всё остановилось. Воздух стал вязким, шаги застыли, время замерло. Дальше пути назад не существовало: честь, решимость и сама судьба зависели от одного удара.

— Его ищешь? — голос врага был низок, искажён, словно рождён в самых глубинах ненависти. На изуродованном шрамами лице расползлась зловещая ухмылка. Длинная борода и короткие волосы придавали ему вид древнего варвара, прошедшего сквозь десятки войн и выжившего лишь для того, чтобы сеять боль. Его глаза, полные мрака, сверкнули в свете тусклого фонаря.

Генерал вражеской армии медленно поднял руку к бледному свету едва теплившегося фонаря. Его пальцы крепко сжимали каштановые волосы — чем выше он поднимал руку, тем ужаснее становилась открывавшаяся картина. В спертом воздухе палатки, нарушаемом лишь завыванием ветра снаружи, отчётливо ощущался тяжёлый запах страха и отчаяния.

В руках варвара была голова его ближайшего друга.

Сломанные губы, безжизненные глаза — те самые, что ещё вчера смотрели на него с надеждой и шутливо обещали выпить вина после боя. Теперь их молчание било больнее любого клинка.

В груди Идена всё сжалось. Перед глазами вспыхнули воспоминания: ночные разговоры у костра, смех среди грохота войны, их клятва вернуться домой живыми. Всё это мигом обратилось в прах. Надежды, мечты, дружба — всё поглотила холодная тьма.

За стенами палатки нарастал гул: враги готовились к новой атаке. Но мир вокруг для Идена сузился до одного мгновения — до головы друга в руках врага.

Принц опустил взгляд, словно искал прощения у павшего товарища, и понял: прощения не будет. В нём вспыхнуло пламя ярости — не ослепляющей, а холодной, ледяной, как сталь его меча.

Враг, презрительно усмехнувшись, швырнул голову Филиппа к стене, будто это был мусор.

Иден застыл. Его сердце колотилось так громко, что казалось, вот-вот прорвёт грудь. Руки сжали рукоять меча до белизны, перчатки скрывали лишь дрожь пальцев. Мир вокруг померк, и осталась только одна мысль: как он допустил это?

Но ответ был не нужен. Варварский генерал смотрел на него взглядом, полным презрения, и Иден понял: угроза исходила не только от клинка в руках врага. Настоящая тьма рождалась внутри него самого — и теперь она требовала выхода.

На помощь принцу подоспел Давор. Его глаза вспыхнули кровавой яростью, едва он увидел, как голова Филиппа скатывается с сугроба, оставляя позади себя алую полосу, будто печать памяти, уходящую в глубины снега.

Иден вскинул меч, и сталь поймала лучи утреннего солнца. Внутри него бушевал гнев, прожигающий каждую жилу. Он знал: не имеет права сломаться. Стиснув зубы, принц выделил врага среди хаоса и шагнул вперёд, сливаясь с огнём битвы.

И вот — столкновение. Мечи сошлись с гулким звоном, эхом прокатившись по заснеженному полю. Иден наносил удар за ударом, каждый движимый памятью о друге. Он искал не только мести — он требовал восстановления чести, унесённой вместе с жизнью Филиппа.

Враг отвечал резкими, выверенными движениями, но ни боль, ни усталость уже не имели власти над принцем.

Давор, словно грозовая туча за его спиной, ринулся в бой. Его клинок находил врага сразу после атак Идена, не позволяя противнику перевести дыхание. Кровь летела на снег, и каждый звон стали в руках Давора был отголоском его ярости. Но под напором бешеных эмоций он заставлял себя сохранять холодный рассудок: враг был опытен, и малейшая ошибка могла стоить жизни.

Иден же двигался как тень — стремительная, безжалостная. Он видел поле боя глазами Филиппа, словно друг всё ещё был рядом и подсказывал ему. Принц резко сменил угол атаки, использовав манёвр, которому когда-то научил его Филипп.

Лезвие нашло брешь. Крик боли вырвался из горла врага, кровь брызнула на снег — но это была лишь первая трещина в его броне.

Иден не остановился. Его удары стали ритмом мести и справедливости. Давор шёл рядом, их движения сливались в единую яростную мелодию — два воина, два брата по оружию, бьющиеся за одного павшего.

С каждым новым ударом противник ослабевал, и вскоре принц увидел свой шанс. Но как только ему казалось, что победу уже можно схватить рукой, как на него нападали солдаты со стороны, усложняя ход битвы, вынуждая его выдохнуться раньше, чем может настичь последний удар.

Заметив это, Давор рванул вперёд, принимая на себя шквал ударов, чтобы отвлечь солдат и дать Идену шанс закончить начатое. Он был весь в крови — своей и чужой, но стоял незыблемо, словно сама гора Вирдумлара. Меч вздымался и падал с неумолимой решимостью, отсекая конечности, рассекал плоть, как лесоруб валит деревья.

Он не просто бился — он бился за павших. За каждого, чьё имя осталось лишь эхом в их памяти. За Филиппа, чья тень будто двигалась рядом, подталкивая к победе.

Но в миг, когда ярость гнала его вперёд, судьба ударила исподтишка. Из гула боя, сквозь крики и звон железа, прорезался роковой свист. Давор только успел увидеть летящий топор. Время сжалось в одно мгновение.

Меч — его верный спутник, продолжение его руки и души — выскользнул вместе с ладонью. Осталась только пустота. Крик, рвущийся из глубины лёгких, был настолько яростным, что заглушил грохот сражения.

Мир качнулся. Адреналин, вместо силы, принёс осознание: он — ранен. И всё же, вместо того чтобы пасть, Давор рывком отскочил в сторону, сдерживая стон и удерживая равновесие. Снег под его ногами тут же окрасился алым, но он оставался на ногах, глаза горели.

Вокруг бушевала резня — гул стали, запах крови, вонзавшийся в лёгкие. Лица друзей и врагов смешивались в кровавом тумане, но одно оставалось неизменным: в груди Давора жила ненависть, а в сердце — долг. Он сражался не за себя, а за тех, кто уже не мог подняться.

Сжимающим симптомом остроты мысли, Давор подождал момент, когда враг отвлекся, выставив защиту. Собравшись с силами, он затянул руку ремнем, и попытался вновь поднять меч, но на этот раз левой рукой.

Иден почувствовал, как адреналин выжигает изнутри, делая каждое движение резким и точным. Он мельком взглянул на Давора — тот, едва держась на ногах, всё ещё отражал удары, и это упрямство словно подстегнуло принца. Раздумья кончились. Он бросился на ближайшего врага.

Звук металла о металл раздавался вокруг, словно симфония войны, а сердца воинов стучали в унисон с ритмом сражения. В последний момент Иден уклонился от удара, который был направлен на его шею, оставив лишь неглубокий порез, и ответным ударом направил меч прямо в сердце противника. Сжимающийся крик врага, последовавший за этим, был музыкой, которую он долго ждал услышать.

Румянец застилал его лицо, когда тело начало ощущать дрожь в ногах. Собрав все силы, он издал громкий крик, который, казалось, раздался по всей округе. Это было не просто выражение ярости; в его голосе звучали слезы горя и обета, когда он решил покончить с этой тьмой. Сделав шаг назад, принц поймал взгляд командира противника. В этом взгляде он прочитал страх.

В тот миг, когда лезвие коснулось сердца врага, он ощутил, как мрачная тень, давно окутывающая его душу, наконец рассеялась, уступая место свету.

Давор стоял на коленях в снегу у свежего надгробия друга. Дрожащими руками он опустил на землю деревянный амулет с вырезанными звёздами. Хлопья медленно ложились сверху, скрывая амулет под белым саваном, будто сама зима старалась смягчить горечь утраты. Он провёл пальцами по грубой поверхности, вспоминая, как Филипп смеялся над его трепетом к этой «безделушке» и говорил, что главное для воина — уверенно держать меч. Теперь Давор смотрел на свою металлическую руку и чувствовал, как холод добирается до самого сердца. Ни один амулет не вернёт друга. Останется лишь память.

Иден Герцверд стоял чуть поодаль, словно отказываясь признать окончательность происходящего. Он поднял взгляд на серое небо: сквозь облака робко пробивалось солнце, будто обещая надежду, которой он не хотел верить. Мороз жёг лицо, но куда сильнее жёг воспоминания — смех Филиппа, его неуклюжие шутки, боевые крики и редкие минуты молчаливого братства. Их трое всегда шли рядом, теперь остались лишь двое, и груз памяти лёг на них обоих.

— Ты всегда твердил, что величие в человечности, — шепнул Иден, бросая горсть земли на могилу. Сухой стук комков по доскам крышки звучал тяжелее пушечных выстрелов.

Давор опустил металлический протез на плечо принца — сдержанный жест поддержки, по-военному суровый.

Иден же почувствовал, что вместе с этой землёй в могилу легли все его прежние иллюзии. Теперь впереди у него была только цель: жить и сражаться ради тех, кто рядом, а не ради славы или венца. Люди — вот истинная основа будущего. И, отдавая другу последнюю дань, он поклялся беречь это знание.

И всё же, среди тишины и снега, в его душе впервые за долгое время теплилась надежда.

Представление должно было вот-вот начаться. Нам достались самые близкие к сцене места в отдельном секторе. Театр кукол обещал показать чудо — не просто игру с деревянными фигурами, а целую вселенную, где крошечные марионетки обретали собственную жизнь под руками невидимых кукловодов. Атмосфера была пропитана нетерпением: зрители вполголоса спорили о будущих номерах, смеялись, перешёптывались, будто и сами были частью предстоящей иллюзии.

Сам зал был небольшим, камерным, с мягкими бархатными креслами, слегка потрёпанными временем, но удивительно уютными. Потолок украшали изящные лепные карнизы, а сквозь старинные витражи в боковых стенах пробивался тусклый свет, окрашивая пространство в золотисто-красные оттенки. На сцене, размером едва больше обычной гостиной, уже готовились декорации: миниатюрные домики с окнами, крошечные деревья, тканевые занавеси, шуршащие при малейшем движении. В воздухе витал запах лака для дерева и свежей краски, смешанный с лёгким ароматом свечей, расставленных по периметру зала.

Атмосфера была пропитана нетерпением: зрители вполголоса спорили о будущих номерах, смеялись, перешёптывались, будто сами были частью предстоящей иллюзии. В этом тесном пространстве казалось, что каждый звук, каждый шорох, каждая тень на стене создаёт интригу, и вот-вот невидимые руки оживят марионеток, открывая дверь в мир, где обычные правила не действуют.

Нивар посадил меня у стены и сел рядом, словно воздвиг живую преграду от возможного желания Идена подойти ближе. Детский сад, конечно, но в этой его нарочитой заботе было что-то трогательное. Однако принц всё же оказался неподалёку — на ряд ниже, рядом с отцом.

Я сразу ощутила напряжение между ними. Два молодых человека, каждый стремившийся доказать свою значимость, сидели неподвижно, но как натянутые нити, которые в любую секунду могли дёрнуться и сорвать маску спокойствия. В этом безмолвном противостоянии, на фоне смеха и оживлённых разговоров публики, зарождалась новая пьеса — не та, что была в программе, но куда более драматичная.

Жизель и Ольгард расположились рядом с Лазаром ниже. Я невольно усмехнулась: Нивар явно выбрал место повыше намеренно, чтобы у Идена не было даже повода случайно обернуться на меня, иначе это мальчишеское соперничество он проиграет.

Ожидание затягивалось. Я начала зябнуть и, чтобы согреться, потерла ладони друг о друга. В голове мелькнула досада: зря я сдала верхнюю одежду в гардероб. Цесаревич заметил мои движения. Не колеблясь, он снял с себя пиджак и мягким, почти невесомым жестом накинул его на мои плечи.

— Ты нужна мне здоровой, — прошептал он, наклонившись к моему уху так близко, что я почувствовала его обжигающе теплое дыхание, от чего мои щеки зарделись румянцем.

Я растерянно взглянула на него, вдруг осознав, сколько тепла заключено в этом простом поступке. Пиджак оказался куда больше, чем требовалось, и я, закутавшись в него, словно в плед, ощутила, как от ткани тянется к телу его живое, мужское тепло. Толпа вокруг шумела, гремели голоса, но для меня всё это растворилось, словно кто-то погасил свет в зале и оставил лишь нашу маленькую сцену.

— Спасибо, — едва слышно произнесла я, уткнувшись носом в высокий воротник. Эти два слова звучали искренне, будто вместили в себя всю мою благодарность. Цесаревич улыбнулся краем губ, и во взгляде его скользнуло понимание, тихое, почти невидимое, но оттого ещё более весомое.

Мне нравилось ощущение, что после того, как все тайны были раскрыты, мы стали будто ближе друг к другу. Это сближение не только упростило наше общение; оно проникло в самую глубину наших отношений. Теперь мы поддерживали друг друга в тяжёлые минуты и вместе смеялись в часы радости. Секреты, некогда разделявшие нас, обернулись нитями, которые связали наши души.

Шумный гомон зала перерос в гул, когда свет погас и над сценой вспыхнули яркие лампы. Перед зрителями поднялась расписная ширма, и из-за неё вышли первые куклы — нелепые, с гротескными лицами, в пёстрых костюмах. Они смешно и ловко махали руками, качали деревянными головами, словно пародируя человеческие страсти. Публика встретила их восторженными аплодисментами и смехом.

Вскоре сменились декорации, и куклы-акробаты, подвешенные на тончайших нитях, взмыли в воздух. Их движения были столь слаженны, что они и впрямь казались птицами, уносящимися ввысь. Это были любимые артисты Лазара Герцверда, как мы узнали за обедом. Их трюки завораживали: каждое колебание руки кукловода находило отражение в изящных полётах фигурок, и зрители, затаив дыхание, наблюдали, как опасность соседствует с красотой.

Затем вышел жонглёр-марионетка, подбрасывающий в воздух маленькие шарики. Казалось, сами предметы не подчинялись законам тяжести, а играли в каком-то тайном танце.

Музыка нарастала, поднимая напряжение. В такие минуты забываешь о времени и заботах. Здесь мечта и реальность переплетались, и каждый номер оставлял в сердце отпечаток. Театр кукол был не просто развлечением — он становился метафорой самой жизни, где каждый зритель невольно спрашивал себя: «Кто держит мои нити?»

Наконец настала очередь фокусника-куклы. Он вышел в элегантном чёрном костюме, с нарисованной, чуть лукавой улыбкой, и уверенно произнёс, обращаясь к залу:

— Сегодня вы увидите тайны, скрытые от обыденных глаз.

С этими словами он раскрыл ладонь, и цветной шёлковый платок обернулся белой птицей. Она взмахнула крыльями и, к изумлению публики, вспорхнула под самый потолок. Люди в зале ахнули, кто-то прижал ладони к губам. Каждый его жест казался не просто уверенным — он был частью самой иллюзии, будто не кукла оживала, а сама реальность склонялась перед искусным кукловодом.

Аплодисменты вспыхнули, словно гром, и зал загудел от восторга.

Фокусник продолжал игру: марионетки на нитях выскакивали из-за ширмы, исчезали и появлялись снова в самых неожиданных местах. Его движения были легки и уверены, каждое касание перекладины превращало безжизненное дерево в живой образ. Публика восхищённо следила, как из простых фигур рождается целый мир, полный тайных смыслов.

Затем он прищурился, скользнул взглядом по рядам и, слегка покачав куклу в руках, спросил:

— Не найдётся ли среди вас того, кто осмелится посоревноваться со мной в искусстве оживлять мёртвое деревцо?

Зал мгновенно стих. Даже сами куклы, казалось, застыли в ожидании ответа.

— Я попробую, — раздалось справа от меня.

Нивар встал, его шаг был спокоен и твёрд. Он спустился к сцене и, склонившись перед кукловодом, взял из его рук деревянную фигурку — простую, угловатую, с ещё грубо вырезанными чертами.

— Покажи нам, что умеешь, — с лёгкой усмешкой сказал фокусник.

И в тот же миг зал ахнул. В руках Нивара кукла ожила. Он дёрнул тончайшую нить — и фигурка сделала робкий шаг. Потом другой. Движения, хоть и оставались кукольными, несли в себе странную правду. Кукла протянула руку, словно прося о чём-то, потом поклонилась публике, и зал взорвался аплодисментами.

Он пустил её в танец: фигурка крутилась, взмахивала руками, и всё это не выглядело механическим. Казалось, у неё есть дыхание, характер, даже настроение. Женщины в зале улыбались, кто-то смахивал слезу.

Фокусник наблюдал, не скрывая лёгкого удивления. Он-то ждал неуклюжих попыток, а увидел профессионала.

Я наблюдала за происходящим на сцене с разинутым ртом, будто сама стала куклой, которую забыли закрыть за ширмой. Краем глаза бросала взгляды на родителей — мне хотелось убедиться, что в немом шоке пребываю не я одна. Но, как назло, я увидела совершенно спокойную Жизель: её глаза блестели гордостью, а лёгкая улыбка подбадривала сына, словно безмолвно произнося: «Покажи им, на что ты способен».

Цесаревич, окрылённый собственным успехом и мастерством соперника, не захотел останавливаться. Он предложил объединить силы, сотворить финал вместе. Фокусник удивлённо приподнял брови, но кивнул — и зал замер в ожидании.

Две пары рук взялись за перекладины. Две воли соединились. На сцене возникли марионетки, каждая с ослепительным костюмом и длинными нитями, словно струнами невидимой арфы. Вначале они двигались порознь — одни подчинялись фокуснику, другие откликались на пальцы Нивара. Но вскоре движения переплелись, и фигуры начали танцевать так, будто ими управлял единый дух.

Куклы меняли облики прямо на глазах: простая девочка превращалась в птицу, птица — в старика, старик — в рыцаря. Когда свет ударил по их созданию, публика ахнула: перед ними развернулся целый спектакль, где мгновения жизни сливались в танце света и тени. Музыка подчёркивала ритм, а блеск огней превращал сцену в бездонное зеркало человеческой души.

Финальный аккорд был оглушительным. Куклы, словно взорвавшись, рассыпались искрами, и на зрителей посыпался дождь блестящих нитей. Аплодисменты раскатились, как гром, — зал встал, приветствуя двух мастеров, поклонившихся в унисон. В этот миг они действительно сотворили нечто большее, чем представление. Это был символ того, как искусство связывает души — нитями невидимыми, но прочнее любых цепей.

Вернувшись на своё место, Нивар был слегка запыхавшимся, но светился радостью. Казалось, он сбросил с себя груз, позволив себе быть тем, кем хотел: не наследником с холодным лицом, а человеком, чьи руки умеют дарить дереву жизнь.

— Молодец, сынок! — воскликнула Жизель, хлопая громче всех. Впервые при мне она назвала его сыном, и этим одним словом будто спустила все свои поводки, скрывавшие правду.

Я невольно усмехнулась и, глядя на брата, прошептала:

— Откуда?..

Нивар понял вопрос без продолжения. Его пальцы машинально скользнули по влажным от волнения волосам.

— Хайвен, — ответил он. — Королевство кукольных театров. Дед с детства показывал мне их секреты и водил на представления. Думаю, эта страсть осталась навсегда.

Он посмотрел в сторону уходящего со сцены артиста.

— Думаю, что он сам с Хайвена.

Я проследила за взглядом Нивара, но все равно задумалась о своем.

Дед. Получается, что король Хайвена был не только правителем, но и истинным мастером кукольного театра, сумевшим передать внуку тончайшие тайны этого искусства. В голосе Нивара звучало особое тепло, когда он рассказывал о том, как каждое придворное событие в Хайвене превращалось в представление: деревянные марионетки оживали под ловкими пальцами, тени и свет переплетались в изящной игре, а музыка и танцы подчеркивали каждое движение.

— Там, где другие видят пустоту сцены, мы создаём жизнь, — произнёс он с тем же вдохновением, с каким артисты вдохновляют кукол на первый вздох. — В кукольном театре нет случайных жестов: каждое движение руки, каждый поворот головы — словно признание в том, что даже хрупкая иллюзия способна держать сердца в плену.

Теплая улыбка сошла с моих губ, встретив такую же у Нивара. Я поймала себя на безумной мысли, что хочу сейчас поцеловать его. Воздух между нами сжался, словно невидимая нить натянулась от моего сердца к его. Взгляд Нивара задержался на моём лице, зрачки расширились, словно он прочитал мои мысли и разделил со мной это желание.

Я уже почти позволила этой иллюзии стать явью, когда рядом раздалось сухое хлопанье в ладони.

— Хорошо справился, мальчик, — раздался насмешливый голос Лазара Герцверда. В его словах чудился холодный подтекст, словно после этого должно было последовать: «Вот бы в битвах ты был бы также хорош».

Угнетающая аура северного владыки накатила на меня волной, и я сильнее закуталась в пиджак Нивара. Тот напрягся, как будто каждое слово Лазара могло обернуться капканом. В его осанке исчезла лёгкость артиста, и вновь проявился наследник, готовый к любой схватке.

— Благодарю, Ваше Величество, — Нивар, как подобает воспитанному члену императорской семьи, чуть привстал и отвесил короткий поклон Лазару. Я знала, сколь многое стоило ему даже такое формальное проявление почтения: вся его натура отталкивала любые соприкосновения с четою Герцвердов.

Представление продолжалось ещё около получаса. Смена сцен шла, словно плавная игра кукловода: новые персонажи, новые образы, а нити, невидимые глазу, управляли ими безукоризненно. На подмостках оживали деревянные звери — искусные марионетки, так правдоподобно подчиняющиеся дрессировщикам, что публика принимала их за живых львов. Те кружились, вставали на задние лапы и, в конце концов, кланялись зрителям, будто настоящие артисты. Аплодисменты прокатывались по залу волной, а я заметила, как Нивар, чуть склонив голову, следил не за зверями, а за руками тех, кто ими управлял. В его взгляде светилось профессиональное уважение к чужому мастерству, словно он разбирал технику движения нитей и каждый трюк заносил в свой внутренний арсенал.

Моё внимание отвлекло шевеление Идена. Тело, закалённое северным холодом, слишком остро отреагировало на жар зала: он ловко расстегнул несколько верхних пуговиц камзола и спустил воротник, открыв часть спины. И тогда я заметила то, что, пожалуй, не предназначалось для чужих глаз.

Шрамы.

Тёмные, пересекающие кожу полосы выглядывали из-под ткани. И я ясно поняла — это лишь малая доля того, что скрывает его тело. Моя рука невольно сжалась на подлокотнике, будто я прикасалась к ним мысленно. В голове зазвучал один-единственный вопрос: какие руки дёргали за нити его судьбы так жестоко?

Я не могла оторвать взгляда. Шрамы были молчаливыми свидетелями битв и потерь, но ещё сильнее они говорили о внутренней войне, которую он вёл и сейчас. В Идене я видела не просто принца соседнего королевства, а человека, которого пытались подчинить чужой воле, и который всё же сохранил своё. Его борьба была похожа на сопротивление марионетки, что вдруг захотела разорвать нити, управляющие ею.

Моё сердце сжималось каждый раз, когда я пыталась ненавидеть Идена и заставить себя не видеть в нём человека с тяжёлым прошлым. Убедить себя в том, что он безжалостный убийца, было куда проще, чем допустить мысль, что в нём есть ещё что-то. Но в глубине души росло понимание: каждый несёт в себе и тьму, и свет. Иден, как и все мы, был продуктом обстоятельств, и далеко не всегда ему выпадал шанс выбирать.

За его холодным взглядом прятались воспоминания, что терзали и изводили его, порой толкая на страшные поступки. Я пыталась представить его в иной реальности — в мире, где его не окружали бы насилие и ненависть.

Каждая встреча становилась испытанием. В его истерзанной душе я иногда видела проблески человечности — короткие мгновения, когда он не прятался за маской. Возможно, он был бы другим, если бы война не оставила столь беспощадных шрамов. С каждым разговором, с каждым взглядом я понимала: мой страх и моё осуждение только усугубляют его боль. Понять Идена означало приоткрыть дверь не только в его душу, но и в свою собственную — к состраданию, которое могло изменить всё.

Черт. Черт, черт. Почему это должно меня волновать?

От мрачных мыслей меня отвлёк громкий хлопок — на сцену выкатились мишки-марионетки. Их деревянные лапы ловко держали разноцветные мячи, они шатко катались на крошечных колесах, и публика хохотала. Дети радостно тянули руки, словно веря, что куклы живые. Я же видела больше — невидимые руки кукловодов за ширмой, каждая ниточка была продумана, каждая пауза и взмах лапы имели свой ритм. Их дружелюбие и смешная неуклюжесть были тщательно поставленной иллюзией.

Финалом стало появление тростевых птиц с длинными шейками и яркими перьями. Они вспархивали и планировали под светом рампы, складываясь в замысловатые узоры. Казалось, они сами парят в воздухе, хотя я знала — над ними тоже тянутся нити и скрытые палки. Всё вокруг было построено на искусстве невидимого управления. И это зрелище вбирало в себя и радость, и горечь: кто из нас, сидящих в зале, на самом деле свободен?

Выходя из театра, я заметила, что отец оживлённо беседует с Лазаром. Его губы тронула улыбка — настоящая, тёплая, как у Идена. Это зрелище меня одновременно и пугало, и завораживало. Лазар, мрачный и суровый, вдруг показался моложе, и в этой улыбке я уловила опасное сходство отца и сына.

Я подошла ближе, стараясь не привлекать их внимания. Отец всегда умел находить общий язык с людьми — профессия приучила его к этому, — но сейчас в его голосе звучала какая-то непривычная энергия. Лазар словно расцветал под его вниманием, смеясь над шутками, которых я не расслышала. Эта легкость казалась ненастоящей, будто грубая маска, внезапно ожившая на чьей-то ниточке.

Чувство тревоги не покидало меня: я знала, что для Лазара подобная свобода — редкость. В его обычно напряжённых чертах будто раскрывались цветы, и именно это делало происходящее ещё более странным.

Вдруг он поднял голову, и его взгляд встретился с моим. Улыбка тут же угасла, глаза полыхнули недоумением. В этот миг я поняла: я стала свидетелем сцены, которой не должно было быть, словно заглянула за ширму, где кукловод держит нити. Моё сердце оборвалось — между ними возникло нечто большее, чем просто разговор.

Я споткнулась о собственную ногу под воздействием такого взгляда и забыла, как дышать.

Пытаясь отвлечься, я отошла вперёд, оставив Нивара с Жизель, и уставилась на людную улицу. Она тянулась к мосту над заледеневшей рекой, и в её гуле я искала спасение от этого взгляда, ещё жгущего мою кожу.

Почему-то мои глаза сами начали искать Идена. В голове вспыхнула нелепая мысль: раз он принц Северной страны, значит, непременно мастер катания на коньках. В его лёгкости движений и врождённой грации было что-то такое, словно он действительно создан для этого ледяного мира.

— Хочешь покататься? — неожиданно раздалось у самого уха.

Я и опомниться не успела, как оказалась заключённой в кольцо его рук, прижатая к ограждению моста.

Осторожно повернув голову, я встретилась с его глазами — холодными, как лёд, но в то же время притягательными и полными уверенности. Они были слишком близко. Слова застряли в горле: сердце колотилось, а дыхание сбилось, словно всё вокруг замерло. Но едва заметная тень улыбки скользнула по его губам — и моя нерешительность растаяла. Я кивнула.

Иден потянул меня за собой к реке, ведя по заснеженным ступенькам. Его ладонь не выпускала моей — в этом касании чувствовалась почти болезненная настойчивость, будто он боялся, что я исчезну, если отпустить.

На площадке у реки он взял напрокат коньки. Я выбрала свою пару и устроилась на лавке под навесом, чтобы завязать шнурки. Но едва я поднялась, он мягким движением вернул меня обратно.

— Сиди, — сказал он. — Я зашнурую тебе как следует, чтобы ты не упала.

— А я-то думала, для этого рядом должен быть ты, — парировала я с насмешливым видом, хотя внутри дрожала, как струна.

Иден будто опешил, на миг застыл, встретившись со мной взглядом. Но уже через секунду собрался, опустился на одно колено и принялся за шнурки. Его руки, несмотря на свою грубоватость, действовали аккуратно и уверенно, словно он занимался этим всю жизнь. Я не могла не обратить внимания на то, как он сосредоточенно придавал форму каждому узлу, как будто от этого зависело что-то важное.

Я наблюдала за ним, и моё дыхание невольно сбивалось, когда его пальцы скользили по ткани слишком близко к щиколотке.

— Знаешь, можешь не переживать, — улыбнулась я, стараясь разрядить напряжение. — Я держу равновесие неплохо.

Он поднял на меня глаза — в них мелькнула искра, которую раньше он тщательно прятал.

— Просто это важно для меня, — произнёс он негромко, и в голосе звучала неподдельная серьёзность. — Я не хочу, чтобы ты упала. Мы ведь пришли сюда, чтобы радоваться… а не получать раны.

Я кивнула, понимая: его забота была не просто проявлением учтивости, а чем-то гораздо более глубоким. Это мучительное ощущение, что Иден будто знает меня с самого начала лучше, чем я сама себя, не давало покоя. Его взгляд, в котором отражались и мои сомнения, и какие-то тайные желания, словно размывал привычные границы. Каждое его слово проверяло на прочность мой внутренний мир, подтачивало уверенность, которую я так тщательно хранила. Мне было страшно, и в то же время нестерпимо тянуло к нему.

Когда Иден закончил, он поднялся, расправил плечи и потянулся, словно стряхивая напряжение. Его улыбка стала шире, в глазах заиграли искры счастья — такие простые, детские, будто это занятие возвращало его в давно ушедшее безмятежное время. Я поймала себя на нелепой мысли: какие же забавы были ему милы в детстве? Солдатики на верёвочках? Шумные прятки во дворце? Или тайные забеги на реку с простыми мальчишками?

Наши взгляды встретились. Это уже не было простой вежливостью — что-то невидимое связало нас в единое целое. Снег, кружившийся в воздухе, искрился, как сотни крошечных огней, и зима сама творила вокруг нас магию. На миг я забыла все прошлые обиды… или, скорее, мне отчаянно захотелось их забыть. Он стоял напротив с той самой улыбкой, в которой слышалась и уверенность, и искренность, и едва заметная просьба. Всё лишнее исчезло: оставались только мы и это зыбкое мгновение, которое хотелось растянуть до бесконечности.

— Что ж, раз ты позаботился о моих шнурках, — сказала я, проезжая мимо него, стараясь скрыть дрожь в голосе, — может, возьмёшь на себя и другие мои заботы?

Он рассмеялся мягко, по-домашнему, словно мы и правда знали друг друга целую вечность.

— Я готов взять любые твои заботы, джанум, — ответил он, и эта ласковая интонация смутила меня сильнее, чем все его признания.

Лёд под нашими коньками скрипел и звенел, подыгрывая нашему движению. Иден был великолепен — истинный принц северного государства. Он подхватил меня и закружил в ледяном танце. Ветер бил в лицо, мороз щипал щеки, но всё это казалось неощутимым. Я смеялась, теряя голову от неожиданной лёгкости. Страхи улетучивались, уступая место странному, головокружительному счастью, которому я ещё не знала названия.

Наши коньки скользили по гладкой поверхности льда. Толпа вокруг исчезла, растворилась в тумане зимнего вечера. Даже мысль о том, что где-то неподалёку могли наблюдать моя семья или Лазар, теряла вес. Существовали только мы и этот заснеженный пейзаж, что мерцал под лунным светом. Сугробы сверкали, как белоснежные факелы, и казалось, сам лёд жил и дышал под нашими ногами.

Иден держал меня крепко, словно боялся отпустить, и в этом прикосновении тепла было больше, чем позволял холодный воздух. Он плавно вёл нас по новому кругу, и всё во мне замирало, когда я встречала его взгляд — глубокий, искристый, будто два замёрзших озера, в которых таились тайны. Я ловила каждое его движение, читала эмоции в малейших поворотах головы, в напряжении пальцев. В его руках я впервые почувствовала свободу — такую, что стирала границы и ломала запреты.

Казалось, он хотел подарить мне то, чего сам никогда не имел.

Неожиданно он остановился, и мы оказались лицом к лицу. Сердце в груди билось так сильно, что я боялась — он услышит.

— Ты удивительно хорошо катаешься, — сказал Иден, и в его голосе прозвучала настоящая искренность. Я на миг не поверила, что это комплимент обо мне.

— Ты тоже ничего, — ответила я с лёгкой насмешкой и, будто для защиты от накатывающего чувства, слегка оттолкнулась от него. Я прекрасно понимала: он был мастером своего дела, и моё подшучивание звучало скорее признанием, чем шуткой.

Его улыбка вспыхнула, и в глазах заиграл холодный блеск снега, как звёзды на безоблачном небе. От этого волнение захлестнуло меня, словно порыв зимнего ветра.

Каждый новый шаг по льду становился всё увереннее, но вместе с тем во мне росло отчаяние: я не хотела, чтобы этот миг подходил к концу.

Внутри меня боролись две сущности. Каждый раз, когда я была рядом с Иденом, они рвали меня на части. Эта борьба утомляла сильнее любых тревог. Я всё ещё искала ответы — но находила лишь новые, мучительные вопросы.

— Давай попробуем что-то новенькое, — предложил он и, резко оттолкнувшись, сделал изящный поворот. Я затаила дыхание: его движения были словно танец на зеркале. Он скользил легко, будто лёд подчинялся лишь ему одному.

Я вдохнула глубже, собралась с мыслями и попробовала повторить его движение. Первые мои шаги были неуклюжими, скользкими, но он протянул руку, и вместе с его поддержкой во мне родилась уверенность.

— Ты на правильном пути, — ободряюще произнёс Иден.

— А ты на правильном пути, принц Дмиден? — неожиданно послышался угрюмый голос Нивара.

Я вся сжалась от этого тона, а Иден, почувствовав напряжение, исходящее от Нивара, обернулся и встретил его недовольный взгляд. Цесаревич стоял у края реки, наблюдая за нами. Этот человек всегда отличался своей прямолинейностью, и сейчас, казалось, он собирался обрушить на всех свою язвительную критику.

— У каждого свой путь, цесаревич Нивар, — произнес Дмиден, стараясь сохранить спокойствие. — Я верю, что даже самые трудные решения могут привести к чему-то великому.

Нивар с непониманием взглянул на Идена, его лицо исказилось от гнева, затем выпрямился, словно выпуская недовольство наружу, но я встала между ними, расставляя руки.

— Мальчики, хватит!

Нивар скрестил руки на груди, его плечи напряжены, взгляд — острый, как клинок. Иден же стоял всё так же прямо, спокойный, но в его глазах мерцала твёрдость, которая могла в любой миг стать холодной сталью.

— Ты не понимаешь, Нивар, — сказал он тихо, но слова резали воздух. — Каждый носит в себе свою правду. И не всегда она совпадает с той, что диктует мир.

Я всё ещё оставалась в неведении истинной причины их разногласий, помимо очевидного — меня. Но в этот раз Нивар выглядел скорее как обиженный мальчишка перед взрослым мужчиной, чем как наследник престола. В воздухе сгущалось напряжение, как ветра, предвещающие бурю. Я ясно чувствовала, как сердца обоих колеблются под гнётом упрямства и нежелания уступить. Они были словно два игрока в шахматы, каждый жаждал поставить финальный мат — и лишь я оказалась между ними, словно пешка, внезапно ставшая центром всей партии.

— Святой Род, какая собака вас укусила? — воскликнула я, взмахнув руками. — Давайте хоть один вечер проживём без ваших бессмысленных распрей!

Между нами на мгновение воцарилась тишина. Лёд под коньками скрипел, словно подтверждая мои слова. Я заметила, как их взгляды, ещё секунду назад острые и жестокие, начинают смягчаться. Нивар задержал на мне свой взгляд дольше, чем обычно. В его глазах мелькнула тревога, неуверенность, и будто немой вопрос, который он так и не решался произнести.

Я глубоко вдохнула, стараясь наполнить грудь спокойствием, будто от этого зависело не только моё равновесие на льду, но и равновесие всего вечера. В тот миг я поняла — именно от меня зависит, в какую сторону качнется весы.

— Всё в порядке, — тихо сказала я, нарочно мягко и уверенно, чтобы разрезать эту ледяную тишину.

Нивар коротко кивнул, и в этом движении было больше согласия, чем слов. Уже собираясь уйти, он задержался лишь на секунду и вдруг улыбнулся мне с такой нежностью, что у меня сердце ухнуло вниз. Эта улыбка была слишком откровенной, слишком личной. Я испугалась, что кто-то может её заметить — и потому резко отвернулась, прикрывая ладонями пылающие щёки.

Иден подъехал ко мне и осторожно взял под руку. Его прикосновение вернуло меня в реальность.

— Мы должны возвращаться, — сказал он и повёл меня к скамье. В его голосе звучала спокойная забота, которая одновременно согревала и тревожила. — Тебе нужно поесть.

— Но я не голодна, — возразила я, стараясь, чтобы голос звучал непринуждённо.

— Тебе нужно кушать вовремя и много, джанум.

Сославшись на недомогание — и это было почти не ложью — я направилась в свои комнаты сразу после возвращения с прогулки. Две служанки ловко помогли мне переодеться в лёгкую ночную комбинацию и заботливо взбили подушки.

Дорога до дворца была омрачена спором: Иден, как упрямый лекарь, настаивал на том, что мне необходимо поесть, тогда как я убеждала его в обратном. Его настойчивость доводила меня почти до раздражения, хотя глубоко внутри я понимала: в каждом его слове пряталась тревога, и он лишь стремился уберечь меня. Но позволить себе слабость — особенно сейчас — я не имела права.

Когда служанки удалились, оставив меня наедине с собой, тишина комнаты стала невыносимой. Она гудела, словно пустой храм, а каждый мелкий шорох усиливал мою головную боль. Я глубоко вдохнула, пытаясь обуздать расшатанные нервы. Прогулка, казавшаяся безмятежной, в воспоминаниях отзывалась холодком тревоги: то были не минуты покоя, а лишь отсрочка перед чем-то куда более тяжёлым.

Я старалась отогнать назойливые мысли, но они возвращались, как птицы к гнезду. Радость, которую я пыталась удержать, оказывалась миражом — зыбкой иллюзией, ускользающей при каждом движении.

Сон начал окутывать меня, когда в дверь раздался осторожный стук. На пороге появилась служанка и, извинившись, тихо сообщила, что принц Дмиден ожидает с подносом еды. Я едва не застонала.

— Скажи, что я уже уснула, — отрезала я, закатив глаза.

Во-первых, голода я действительно не чувствовала. Во-вторых… страх, глубоко вжившийся в моё сознание, всё ещё запрещал мне оставаться с ним наедине в замкнутом пространстве. Да, в обществе, среди множества глаз, рядом с ним было терпимо, но в тишине моих покоев… даже присутствие лучших гвардейцев за дверью не приносило облегчения.

Я поблагодарила служанку и отпустила её, вновь укрылась в темноте и попыталась уговорить себя на сон. Боль в висках пульсировала всё сильнее, будто кто-то невидимый сжимал череп в тисках. Я закрыла глаза, цепляясь за мимолётные светлые образы, но и они рассыпались.

Сквозь полудрёму меня выдернул резкий треск — будто ветка лопнула под чьей-то ногой. Сердце сжалось, дыхание перехватило. Мир за окнами словно подал знак: покоя не будет, какие бы замки ни запирали двери. Проблемы не растворяются в темноте, они лишь ждут часа, чтобы напомнить о себе.

Я открыла глаза окончательно и уставилась в балдахин над кроватью. Ткань еле заметно колыхалась от сквозняка, и казалось, что сама ночь склоняется надо мной, готовая задушить своим холодом. Я подняла руку, чтобы откинуть тяжёлый занавес, но какая-то невидимая пружина внутри удержала движение — словно тело сопротивлялось тому, что глаза уже знали.

Взгляд скользнул к массивным часам у камина. Их стрелки, вцепившиеся друг в друга, показывали третий час ночи.

Минутой позже тишину комнаты прорезал резкий удар в оконное стекло. Сердце тут же подпрыгнуло к горлу, забилось так яростно, что я едва не потеряла дыхание. Поднявшись с мягких простыней, я неслышной поступью двинулась по холодному полу к окну.

Моему взору предстало странное зрелище: на подоконнике, прямо в сугробике, занесённом ветром, лежал без сил снегирь. Его крошечное тельце почти не шевелилось, а ярко-алая грудка резала глаз своим цветом на фоне белоснежного холода.

Я приоткрыла створку и осторожно наклонилась, будто боясь спугнуть чудо, оказавшееся так близко. Снегирь был совсем мал, его перья слиплись от снега, и казалось, что он вот-вот превратится в бездыханный комочек. Невидимая рука холода уже приковала его к подоконнику.

Я наклонилась ещё ниже и, едва касаясь, подняла птицу на ладони. Она была ледяная — и это холодное, почти мёртвое прикосновение вызвало во мне волну жалости и странного благоговения. Мне казалось, что вместе с этим существом я держу в руках хрупкий секрет целого мира: куда он летел, кто преследовал его, и что за сила швырнула его в моё окно? Ответов не было, лишь его слабое дыхание и моё собственное учащённое сердце.

Не раздумывая, я устроила ему крошечное ложе из меховых варежек. Снегирь еле заметно отозвался на тепло: приоткрыл глаза, тонкая жизнь ещё теплилась в нём. Я придвинула варежки ближе к камину, надеясь, что огонь вернёт птице силы.

В моей душе вдруг вспыхнула тихая надежда: если это крошечное существо сможет пережить мороз, то, может быть, и я сумею одолеть свой собственный холод, который тянется за мной невидимой тенью.

Мне подумалось, что это чудо природы возможно голодно, но все, что есть в моих покоях — это графин с водой, чего явно недостаточно, чтобы набраться сил.

Проигнорировав легкое чувство тошноты от того, что я легла голодной спать, я дошла до дверей на выход и тихонько приоткрыла их. Гвардейцы тут же оживились, увидев меня, и начали ворковать, как наседки, не нужно ли позвать служанку. Я любезно отказывалась и старалась ретироваться спиной за угол, но наткнулась на чью-то ногу, которая послужила мне препятствием, из-за которого я проверила на прочность свою задницу.

— Офелия?.. — послышался сонный голос Идена рядом с моим ухом.

— Иден?! — удивленным шепотом произнесла я, поворачивая голову к обладателю длинных ног.

Мужчина сонно потер глаза, приходя в себя.

Я растерянно смотрела на Идена, его волосы были растрепаны, а глаза все еще наполнены сном. Внутри меня все заклокотало, смешавшись с облегчением и легкой неловкостью. Я с удовольствием отодвинула его ногу и поднялась, сделав шаг назад, чтобы дать ему возможность встать. Мои пальцы нервно заскользили по ночной сорочке, пытаясь поправить ее.

— Что ты здесь делаешь в такое время? — спросила я, стараясь вложить в голос лёгкость.

— Я знал, что ты проголодаешься, — пробормотал он, лениво потянувшись. Теплое дыхание коснулось моего лица, сердце сделало кульбит. — И решил тебя подкараулить.

Я попыталась скрыть следы смущения, хотя это и не нужно было в той темноте, в которой мы находились.

— Ничего особенного, — ответил он с улыбкой. — Просто твой любимый чай, фрукты и несколько печенек. Я подумал, что это поднимет тебе настроение, — добавил он, приподнимая крышку заварника, где лежали сухие свернутые листья молочного улуна.

Мгновение тишины, и я заметила, как он внимательно смотрит на меня, наслаждаясь моим удивлением. Его глаза светились теплом, и в тот момент все сомнения рассеялись.

Боже, Иден Герц… Зачем ты так стараешься? Что тебе нужно? Прощение? Так возьми его, оно твоё.

— Я… — мне хотелось поблагодарить его и отругать себя за свой эгоизм, который проявила по отношению к нему. Пускай, я и могла себе его позволить, но все же… он остался под моими дверьми и ждал, когда я выйду. — У меня там снегирь…

— Снегирь? — удивился принц. — Здесь?

— Да, он ударился о мое окно…

— Покажи.

Мы вернулись в комнату, и я показала Идену крошечную кроватку, которую соорудила для малыша. Он поставил поднос на маленький столик и аккуратно повесил чайник на камин, чтобы вода закипела. Разломав одну из овсяных печенек, мы рассыпали крошки рядом со снегирем, уверенные, что, когда он придёт в себя, запах еды приведёт его к нам.

Иден осторожно осмотрел крылья и тело птицы. Его движения были неторопливы, но точны — как будто он одновременно был и воином, и художником. Всё, к чему он пришёл, — снегирь лишь устал и замёрз, поэтому и оказался на моём окне.

— У нас, в Вирдумларе, — сказал он, внимательно изучая ярко-красную грудку и чёрную шапочку на голове птицы, — если снегирь ударился в окно, пытаясь попасть в помещение, это к положительным переменам в жизни.

Я сидела на кресле рядом, руки опустила на столик, а голову — на них, наблюдая за каждым его жестом. Красивые, уверенные руки Идена исследовали маленькое создание, и в этом была какая-то магия. Я даже забыла, как ещё несколько часов назад клялась себе никогда не оказаться с ним наедине.

— Не знала, что ты ещё и в птицах разбираешься, — усмехнулась я, пытаясь вернуть лёгкость в разговор.

— Снегири для нас — обычное дело, — пожал плечами он, подходя к камину и снимая с огня чайник. — Но на запад они редко мигрируют. Знала бы ты, сколько снегирей ютилось возле окон моих покоев…

— Никогда не думал их ловить?

— Нет, — ответил он с лёгкой усмешкой, наливая кипяток в заварник. Мягкий аромат молочного улуна тут же заполнил комнату, заставляя меня глубоко втянуть дыхание. — В их свободе есть что-то познавательное. Снегири — символ жизни, даже когда вокруг бушует зима.

В камине весело потрескивали дрова, и тепло растекалось по комнате, окутывая нас уютом. Я наблюдала за Иденом: его сосредоточенное лицо, когда он осторожно поднимал снегиря, словно держал хрупкое сокровище.

— Природа умеет учить нас многому, — сказал он, поглаживая птицу. — Мы часто забываем, что даже в самых суровых условиях жизнь всегда находит путь.

Я кивнула, ощущая, как каждое его слово отзывалось внутри. Он словно был проводником в этом мире, показывая, как важно замечать красоту простых вещей и учиться у них.

Тишина комнаты располагала к размышлениям. Я ловила себя на том, что мы часто пропускаем такие знаки, погружаясь в рутину. А сейчас, с треском дров в камине, мне стало ясно: каждое мгновение, каждое взаимодействие может быть уроком, источником вдохновения, если умеешь видеть.

Я поднялась с кресла, сбросила подушки с диванов на пол рядом с креслом Идена, устроив себе импровизированную кровать, и села, довольствуясь этим маленьким решением. Иден, с удивлением наблюдая за моими манипуляциями, приподнял одну бровь, словно спрашивая: «Ты совсем сошла с ума?» Я состроила невинную гримасу и потянулась к столу, где лежал сладкий мандарин.

Устроившись поудобнее, я начала чистить его, но кожура упорно сопротивлялась, и яркий сок забрызгал руки. В воздухе тут же распространился сладкий цитрусовый аромат. Иден наблюдал за этим с лёгким недоумением, не решаясь прерывать тишину. В его взгляде мелькало что-то новое — лёгкая осторожность, как будто он ждал, чем закончится моя маленькая игра.

— Неужели ты никогда не мечтал просто расслабиться и насладиться моментом? — бросила я на него игривый взгляд.

Он молча смотрел на меня, но в глазах уже пробивалось понимание. Я ощущала, как его напряжение постепенно спадает, словно лед тает под солнечными лучами.

— Только когда рядом со мной бутылка красного вина, джанум, и прекрасная леди, — самодовольно закинув ногу на ногу, сказал он, и я вдруг узнала в нём прежнего Идена Герца из мужского клуба Жизель. — Вина, к сожалению, не наблюдаю.

— Мандарин — почти апельсиновый сок, — саркастично ответила я, намекая на случай с обедом, когда Иден не позволил официанту налить мне вина.

— Я и не претендую, — принц виновато поднял руки, демонстрируя капитуляцию, но в его взгляде сквозило тихое веселье.

Бросив короткий взгляд на мирно спящую птичку, Иден поднялся с кресла и принес с кровати меховое одеяло, которым тут же укрыл меня. Я почувствовала, как его тепло обнимает мои ноги, словно приглашая к спокойствию и безмятежности. Иден опустился рядом, положив голову на мои бедра.

Мы молчали. В тишине комнаты слышалось только тихое дыхание Идена, и его спокойствие постепенно передавалось мне. Я позволила себе провести пальцами по его иссиня-черным волосам, ощущая тепло его лица и мягкость присутствия. Мы словно оказались в отдельном мире, где не существовало тревог и забот — только уют и доверие.

— Иден…

— Офелия…

Мы одновременно заговорили и, столкнувшись взглядами в свете камина, легко рассмеялись.

— Говори ты, — тихо произнесла я, касаясь мочки его уха.

— Всё не то, чем кажется, Офелия, — внезапно сказал он, обвив меня за талию и прижимаясь к моему животу. — Отец не любит предателей. Он верит, что предательство передается по наследству. Буквально.

Его взгляд потяжелел:

— Мой отец умеет использовать людей, их страхи и слабости. Каждый, кто предал его однажды, становится угрозой. И он помнит.

Я вздохнула, ощущая, как холод жестокой реальности пробежал по спине. Мы были фигурами в чужой игре, где правила диктовались не нами. И всё же в этом мире, полном предательства и страха, единственным надёжным союзником мог быть только он.

— А что, если мы не делаем ничего плохого? — спросила я, опасаясь услышать отказ. — Что, если мы просто будем… собой?

Иден поднял голову, и в его глазах засверкнула искорка надежды.

— Это было бы прекрасно, — тихо ответил он, — но мы не можем игнорировать реальность. Наши жизни зависят от решений других. Каждый наш шаг может стать инструментом в чьей-то игре, и это пугает меня не меньше, чем тебя.

Я чувствовала, как его слова обжигают, но в них таилась странная сила. Мои руки скользнули с волос к шее, к плечам, к спине. Просунув ладонь под рубашку, я ощутила холодные, но твёрдые рубцы, каждую борозду на его коже. Медленно провела пальцами по ним, словно пыталась стереть следы прошлого, но понимала: они были частью его, неотъемлемой и настоящей.

Он развернулся ко мне, и в его ледяных глазах играли искры страсти, смешанные с загадкой. Я видела, как он сражается с собственными демонами, и знала: моё прикосновение может стать и поддержкой, и испытанием. Мы оба были пленниками своих страхов, и всё же наши души, полные ран, будто тянулись друг к другу.

Я медленно наклонилась ближе, и дыхание его касалось моей кожи, вызывая лёгкое дрожание. Он замер. В этот миг мир вокруг словно исчез, оставив только нас двоих. Между нами завязался таинственный танец, полный молчаливых обещаний и едва уловимых прикосновений — пальцы, едва касающиеся руки, лёгкое соприкосновение плеч, дыхание у шеи.

Сильными руками он оттолкнулся от пола, мгновенно сократив расстояние между нами. Закрыть глаза показалось естественным. Иден коснулся моих губ осторожно, словно спрашивая разрешения.

Время притихло. Его дыхание касалось моего лица легким ветерком, и в груди зажглось что-то теплое. Я не могла ни думать, ни говорить, только ждать. В дрожащем мгновении решила ответить на его прикосновение, чуть приоткрыв губы. Мои пальцы скользнули по его запястью, ощутив тепло, которое струилось по телу.

Иден ощутил мою готовность и прижал меня к себе. Его поцелуй оказался всеобъемлющим — мягким и в то же время сильным, он заставил забыть обо всем запретном и невозможном. Между нами возникло невидимое соединение, обещающее больше, чем одно мгновение. Его руки обвили мою талию, а пальцы едва касались кожи под моей ночной комбинацией, и это прикосновение отзывалось в каждом нерве.

Я открыла глаза и увидела в его взгляде отражение своих чувств — желание, страх, надежду. Каждое мгновение расцветало, и я поняла: это не просто поцелуй. Это было начало чего-то важного, и, возможно, я была готова к этому.

Его ладонь скользнула по моей спине, и я прижалась к нему сильнее. Мягкий нажим его пальцев на бедра, лёгкое прикосновение подбородка к моей щеке — всё это создавало ощущение полного доверия. Все сомнения и страхи рассеялись, как утренний туман под солнцем. Я знала: если падать, то только вместе.

Иден оторвался от меня, его лицо оказалось ближе, чем когда-либо. В его глазах горел огонь, но не только страсть — там был и вызов, и боль, и странная нежность. Я ощутила, как он обнимает меня не только телом, но и душой, будто пытаясь удержать от падения в пропасть.

— Я не отпущу тебя, — тихо сказал он, и эти слова стали моим якорем. Внутри меня зрела надежда, но вместе с ней — тревога. Я понимала: несмотря на все преграды, я готова идти вперёд, куда бы нас ни унесло это чувство.

— Иден, я…

— Я знаю, что у тебя с Ниваром непростые отношения, — голос его стал глухим, а прикосновение щекой к моему лицу было почти болезненным. — Я вижу, как он смотрит на тебя. Не как брат на сестру. И ты на него — тоже.

Сердце забилось сильнее, как пойманная птица. Я отвела взгляд, чувствуя, будто кто-то сорвал с нас с Ниваром тонкую вуаль, под которой мы прятали тайну. Слова Идена сделали это чувство реальным, осязаемым, опасным.

— Эта любовь никуда вас не приведёт, Офелия, — его пальцы погрузились в мои волосы, а затем он опустил голову мне на плечо. — Я буду ждать тебя вечность. Но есть вещи, у которых есть срок.

Его голос проникал в меня, как холодный ветер этой зимней ночи, оставляя ледяной след. Воспоминания о Ниваре обрушились потоком — его смех, искренние взгляды, прикосновения, которые я пыталась забыть. Всё, что связывало нас, ожило вновь.

— Но разве можно просто перестать чувствовать? — осторожно прошептала я, глядя в глаза Идена, чувствуя, как голос готов сломаться от кома в горле.

В его взгляде было понимание — тяжёлое, взрослое, но и грусть человека, который заранее знает ответ. Чувства не всегда подконтрольны.

— Ты должна задуматься о будущем, Офелия. Ты — княжна империи Ренарн, — тихо сказал он, чуть отстраняясь. Его рука больше не касалась моих волос, и это мгновенно стало ощутимым, как пустота. — Нивар не сможет дать тебе того, в чём ты нуждаешься. Ты можешь хоть тысячу раз убеждать всех и себя в обратном, но меня не надо.

Я знала, что он прав, но сердце болело от противоречий. Что делать, когда два мира сливаются в один, но один из них неизбежно рушится? Я меньше всего хотела терять Нивара.

Чёрт бы побрал ту нашу первую встречу, когда мы ещё не знали, кем друг другу являемся. Я знала: не все выборы ведут к счастью. Но, возможно, именно этот путь — единственный, который способен привести меня к самоуничтожению.

От водоворота мыслей, поднявшихся в голове, меня снова охватила та самая неприятная тошнота, подступившая к самому горлу. Осознав, что на этот раз дело не ограничится лёгким позывом, я осторожно выбралась из‑под тяжести одеяла и горячих рук Идена. С трудом поднявшись, почти на ощупь дошла до ванной — всего несколько шагов, и обед с чаем и мандаринами уже оказался снаружи.

Иден среагировал мгновенно: почти бесшумно последовал за мной, как будто заранее знал, что произойдёт. Мне стало мучительно стыдно за картину, развернувшуюся перед принцем Северной страны. Но, когда он собрал мои волосы в ладонь, не дав им запачкаться, я вдруг ясно почувствовала — это не тот человек, перед которым стоит стыдиться слабости.

— Есть вещи, у которых есть срок, — мягко повторил Иден, когда я, наконец, оторвалась от холодного фаянса и, пошатываясь, вытерла рот тыльной стороной ладони.

Я сжалась, поморщившись от бури внутри себя, но затем подняла распахнутые глаза на него.

До меня наконец-то дошел смысл слов Дмидена Герцверда.

Я не могла сомкнуть глаз всю ночь после того, как Иден ушёл из моих покоев, оставив меня под собственными ошарашенными взглядами. С каждым ударом часов ожидание тянулось, как нитка, и, когда стрелки показали восемь утра, я поспешно надела первое попавшееся повседневное платье. Ноги сами повели меня в больничное крыло.

Сердце стучало тяжело и глухо, ладони холодели и вспотели. Каждый шаг по пустынным коридорам отдавался эхом, словно удары по пустому колоколу. Мне казалось, что невидимые глаза следят за каждым моим движением. Тени, дрожащие на стенах от света газовых ламп, превращались в призрачные фигуры, рождая в воображении чудовищ из моих собственных страхов.

Я прижала ладони к прохладному металлу двери, чувствуя, как сердце стучит всё быстрее, словно предостерегая о чём-то, что ждёт меня внутри. Я заставила себя выключить внутренний диалог и сосредоточилась на рваном дыхании, стараясь заглушить тот страх, который, как холодная вода, поднимался всё выше.

В конце концов, мне предстояло встретиться с самой собой.

Когда я открыла дверь, то едва не столкнулась с императорским врачом — тем самым, что осматривал меня пару дней назад.

— Ваша Светлость, — спешно поклонился мужчина, выглядевший столь же удивлённым, как и я. — Я как раз собирался идти к Вам.

Я смотрела на него, чувствуя, как грудь вздымается, а по телу расползается невольная дрожь. Пальцы судорожно сжали подол платья, будто ткань могла оттянуть неизбежное.

— Я… ожидаю ребёнка? — вслух эти слова прозвучали ещё нереальнее, чем в голове.

Врач слегка склонил голову, растерянно глядя на меня. Его выразительные глаза за стеклом очков будто искали нужные слова. Я заметила, как он поднял руку, словно хотел успокоить меня — жестом, голосом, самим своим присутствием, — но внутри меня лишь нарастало напряжение.

— Ваша Светлость, — начал он мягко, — я понимаю, что это тяжёлая новость… У меня есть результаты Вашей крови…

Я не дала ему договорить. Мысль, как холодный нож, пронзила сознание. Как же так? В мире, полном правил, придворных приличий и чужих ожиданий, я утратила контроль над собственной жизнью. Всё, что я знала, рушилось прямо сейчас, и оставалась только я — таинственная, уязвимая, с растущим внутри меня чудом.

— Я… — слова обрывались на губах, каждый вздох давался с трудом. От того, что скажет этот человек, зависела не только моя судьба, но и судьбы тех, кто был рядом со мной. Страшно осознавать, как жизнь меняется в одно мгновение, и как трудно понять, что делать дальше. — Какой срок?

— Шесть недель, — наконец произнёс врач.

Слова прозвучали как приговор. Меня снова затошнило, на этот раз сильнее, чем прежде. Врач среагировал мгновенно — перед моим лицом появился металлический тазик. Тошнота накатила тяжёлой волной, перемешиваясь с гнетущим страхом. Сердце колотилось, словно готовое вырваться из груди. Я видела, как врач, с лёгким беспокойством в глазах, вытянул руку с тазиком, но мир вокруг вдруг утратил чёткость, звуки словно ушли под воду. Я едва слышала его слова о дополнительных осмотрах, потому что единственным звуком, заполнившим пространство, стало моё собственное рваное дыхание — дыхание, предвещающее бурю.

— Мне следует кому-нибудь сообщить, Ваша Светлость? — осторожно спросил он, помогая мне лечь на кушетку.

— Я сама… Никому не говорите, — ответила я, едва слышно.

Мужчина кивнул и принес стакан с горьким отваром от тошноты. Я сделала пару глотков, откинула голову на подушку и повернулась к окну. За стеклом метель уже вступила в свои права. Ветер завывал, как странный посланник, шепча мне о своём холодном владычестве. Снежинки кружились в бесконечном танце, а мне вспомнилась осень — время, когда мир казался полным надежд. Теперь же это чувство ушло. Вместо него — тревога, липкая, как мёд. Ведь именно тогда, осенью, меня купили.

Врач, заметив моё молчание, осторожно коснулся моей руки. Я резко дёрнулась, уставившись на него.

— Вам нужно отдохнуть, — сказал он тихо, с заботой в голосе.

Я кивнула, но мысли продолжали метаться, как птицы в клетке. Когда он вышел, палата погрузилась в тишину, прерываемую лишь шорохом снега за окном. Это молчание только усиливало мою внутреннюю бурю.

Откуда он всё знает? Почему с тех пор, как появился во дворце, он так уверенно намекает на моё положение, будто видел меня насквозь? О, Святой Род, что же теперь делать? Я только стала княжной, а теперь — позор императорской семьи.

Я глубоко вздохнула, но этот вздох не принёс облегчения. Мысли заполнили разум, терзая сознание. Я вспомнила его глаза — полные хитрости и странного понимания, следящие за каждым моим шагом, словно тень. Каждое его слово звучало как предостережение, но я так и не могла понять, что стоит за этими намёками.

Вокруг меня царила вязкая, почти ощутимая атмосфера страха, и я чувствовала, как невидимые оковы всё сильнее сжимают мою шею, лишая воздуха. Мысли гудели в голове, как раскалённый улей.

Лучший выход — выйти замуж за Идена. Так я сохраню лицо и дам ребёнку семью, пусть и не такую, о какой мечтала. Но это означало бы переезд в Вирдумлар — страну льда и тени, где на каждом углу меня может ждать наёмник, охотящийся за моей головой. Жизнь в постоянной опасности, вечное ощущение чужих взглядов за спиной, необходимость скрываться, спать с кинжалом под подушкой. Иден может быть надёжным партнёром, но сможет ли он защитить меня и ребёнка от угроз собственного отца, от его холодной власти и длинных рук?

А если бежать? Сбежать в Хайвен. Жизель поможет мне, если я всё ей объясню. Она сама была тогда в клубе, и я знаю — у неё не было выхода. Слишком большие деньги, слишком опасные люди, отказ был бы смертным приговором. Может, дед Нивара обрадуется правнуку, пусть и неродному. Научит его своим фокусам, вырастит маленького цесаревича — смешного и хитрого, как сам.

Свет из окна падал на пол, рисуя причудливые узоры, но я не видела их — всё вокруг стало размытым, как сквозь дымку. Сердце сжалось; я подняла глаза к потолку, чтобы сдержать слёзы, но мысли о Ниваре разбивали меня на осколки. Его лицо, его взгляд, всё это казалось таким близким, но теперь — таким невозможным.

Ещё я могла бы укрыться в поместье Винтерхальтеров, как когда-то делала прежняя императрица, мать Агнесс. Девять месяцев тишины, стен, пропитанных секретами, и слуг, умеющих молчать. Если кто и мог сохранить тайну — то они.

Слёзы всё же предательски скатились по щекам. Я смахнула их ладонью, ощущая, как слабость затягивает меня в свои сети. Несмотря ни на что, я знала: я должна быть сильной. Я глубоко вздохнула, пытаясь собрать мысли в кулак. Внутри меня бушевала борьба между желанием раскрыться, показать свою уязвимость, и необходимостью сохранить лицо.

Собравшись, я встала с кушетки и подошла к зеркалу у двери. Серебристое стекло показало мне чужое, усталое отражение. Слабости не должно быть видно. Я выпрямилась, подняла подбородок. Улыбка, пусть даже через силу, станет моим щитом.

Пора взять себя в руки и действовать.

Я сидела на диване в кабинете Лоренца и наблюдала, как он нервными шагами измеряет комнату вдоль и поперёк. Каждое его движение было напряжённым, словно он пытался сжать собственные страхи в кулаке. Лоб блестел от пота, руки теребили края рубашки, а взгляд метался, ищущий спасение. Было очевидно: за этим проявлением эмоций скрывалось нечто большее, чем простая паника.

— Я прикончу его… — сорвалось с губ Лоренца сквозь сжатые зубы.

— Боюсь, ты не один такой, — пробубнила я себе под нос, поднося чашку чая к губам.

Он подошёл к рабочему столу и забарабанил пальцами по дереву, словно ища выход из внутреннего напряжения.

— Выходи за меня.

Я поперхнулась чаем и отставила чашку на столик.

— Что ты сказал? — выдохнула я, не в силах поверить своим ушам.

Лоренц, обычно уверенный и расчётливый, стоял передо мной с выражением, которое я никогда прежде не видела. В его глазах смешивались страх и решимость, словно слова рвались наружу сами собой.

— Я хочу, чтобы ты была со мной, — произнёс он, поправляя волосы на лбу.

Я молчала. Его слова звучали не как порыв эмоций, а как решение, достигнутое глубоко внутри. И в этот момент что-то сдвинулось во мне.

— Лоренц, мы рискуем стать мишенью. Ты понимаешь это? — сказала я, хотя внутренний голос шептал, что за этим предложением стоит больше, чем отчаяние. И всё же на сердце стало легче. — Если он узнает, что я вышла за тебя замуж, он снесёт поместье и весь Нижний город до основания.

Лоренц посмотрел на меня с тревогой в янтарных глазах, постепенно осознавая серьезность ситуации. Его рука инстинктивно потянулась ко мне, словно он хотел защитить от чего-то, что ускользало из нашего понимания.

— Мы не можем жить в страхе. Ты заслуживаешь счастья и будущего, которое не затмят его угрозы. Вместе мы сможем противостоять любому урагану, что на нас обрушится, — сказал он и, сделав два шага, обнял меня так, будто его сила могла защитить меня от всего мира. Кожа дивана заскрипела под его коленкой.

Но в глубине души я знала: бури приходят быстро и неожиданно. Я вновь вспомнила, как Иден однажды сломал моё понимание мира, и то, что я сейчас испытываю, было лишь предвестником ещё больших испытаний впереди.

— Я не могу тебя так подставлять, Лоренц, — тихо сказала я, уткнувшись носом в его плечо. — Если ребёнок будет похож на него, все будут шептаться за спиной. Это унизительно.

Лоренц крепче прижал меня к себе, дыхание стало тяжёлым и ритмичным. Я ощущала, как его мышцы напрягаются под моими руками, и в тот момент мне захотелось, чтобы все страхи исчезли. Но понимание того, что он становится частью моей жизни, словно накладывало печать на наше будущее.

— Ты не можешь этого знать, — тихо произнёс он, в голосе звучала лёгкая нотка упрека. — Мы сами создаём свою реальность. Разве нам не плевать на мнение незнакомых людей?

Я отстранилась и встретилась с его взглядом. В янтарных глазах Лоренца горел огонь, пронзающий все мои сомнения.

— А твой отец? — спросила я. — Сомневаюсь, что он примет такую невестку.

— Он поймёт, — уверенно ответил Лоренц. — Он не задавал вопросов, когда император привёл беременную Анели, не задаст и сейчас.

Мы стояли на краю пропасти, глядя друг другу в глаза, предвкушая бурю.

— Ты уверен в своём решении? — тихо спросила я, чувствуя, как сомнения раздирают меня изнутри.

— Больше, чем когда-либо, Офелия.

Он убрал выбившуюся прядь моих спутанных ветром волос за ухо и провёл большим пальцем по щеке. В его взгляде было столько нежности и тепла, что это на мгновение меня испугало. Я знала о его чувствах, но старалась не смешивать их с моими сложными отношениями с Ниваром… и теперь ещё с Иденом.

— О, Род, почему не может быть идеальной середины? — подумала я, ощущая внутреннюю бурю.

Лоренц наклонился ближе, и я ощутила его тепло, которое словно растапливало все мои сомнения. Его голос стал тише, почти шепотом:

— Я понимаю, что у тебя есть свои страхи, но не позволяй им затмить то, что мы можем построить вместе.

В его словах звучала решимость, которую невозможно было игнорировать.

Я отвела взгляд, не в силах выдержать его проникновенного взгляда. Мысль о Ниваре продолжала терзать меня; наша история была слишком насыщенной, слишком яркой и слишком безвыходной, чтобы просто забыть её.

А Иден? Его непредсказуемость, эта странная смесь силы и тьмы, тревожила меня, и в этом накале чувств я терялась, словно в тумане.

Лоренц, будто прочитав мои мысли, чуть склонил голову на бок и тихо произнёс:

— Позволь себе чувствовать.

Я знала, что он прав, но страх перед неизведанным держал меня в цепях.

Только сегодня ночью я окончательно поняла: чувства невозможно контролировать, их нельзя выключить по собственной прихоти. Я не могла перестать любить Нивара. Его улыбка всегда освещала весь мир вокруг, но стоило ему исчезнуть, и всё погружалось в тень.

Я мечтала однажды рискнуть и открыть своё сердце, но каждый раз страх утраты вёл меня по привычной тропе одиночества. Как же легко, думала я, было бы просто сдаться, перестать надеяться, забыть о любви — как забывают о сне по утру.

Я опустила взгляд на руку, где безымянный палец окольцовывал подарок Нивара. Бирюзовый камень мерцал холодным светом, словно хранил в себе наше прошлое. Мне хотелось ощутить тепло его рук, скрытое в этом кольце, но оно упрямо оставалось лишь металлом и камнем.

Лоренц заметил моё движение. Его глаза задержались на камне, а голос стал мягким, почти осторожным:

— Какой интересный камень. — Он аккуратно взял мою ладонь в свою, будто боялся спугнуть. — Редкий для наших мест.

— Что это за камень? — спросила я, стараясь звучать спокойно, но голос всё равно дрогнул.

— Апатит, — он поднял глаза на меня. — На древнем языке это значит «не то, чем кажется».

Его слова резанули, как тонкая струна. В этот миг мне хотелось, чтобы весь мир исчез

Вернувшись от Лоренца, так и не дав ответ на его вопрос, я закрылась в покоях и просила гвардейцев никого не пускать ко мне.

Вокруг меня раздавались шорохи и треск дров, которые отдавали своим теплом стены покоев. Я села на кресло и обхватила колени руками. Я не могла избавиться от мыслей о Лоренце и его вопросе, который заставлял сердце колотиться быстрее. Его голос всё ещё звучал в ушах, как эхо, не давая покоя. Я подняла взгляд на снегиря, который с любопытством наблюдал за мной своими глазками-бусинками — такой беззащитный и маленький, он будто был символом надежды.

Снегирь, словно уловив мои переживания, сдержанно сделал шаг вперед и начал клевать крошки. В его простых движениях я видела отражение своего смятения — стремление к ясности сквозь туман неопределенности. Я попыталась собрать мысли, но они снова ускользнули, как пушистые снежинки, растворяясь в воздухе.

Внезапно я твердо осознала, что мне нужно принять решение. Я встала с кресла и подошла к окну, чтобы посмотреть на заснеженный двор. Холодный воздух окутал меня, и я, возможно, в последний раз задала себе вопрос: стоит ли продолжать прятаться или, наконец, открыть сердце? Снегирь подлетел ко мне и сел на подоконник, как будто подсказывая мне, что свободный выбор — это тоже путь.

— Ты достаточно окреп, малыш? — я нагнулась к птице и почесала ему перышки под клювиком. — Стоит ли тебя отпустить?

Я осторожно поднесла руку к птице, чтобы поднять ее к небу. Каждое мое движение было наполнено тревогой и надеждой. Наконец, я приоткрыла окно. Прохладный ветер заполнил пространство, и снегирь, будто вздохнув, легко взмыл в небо. Его яркие перья исчезли среди серых облаков, и в сердце поселилась нежная грусть.

Я осознала, что иногда отпускать — значит позволить своим желаниям расправить крылья.

Мысль о Ниваре кольнула меня остро. Он должен знать. Вместе мы что-нибудь придумаем.

Но тревога не отпускала: я слишком ясно видела, как легко он может разнести в клочья принца Вирдумлара, если узнает правду. Особенно сейчас, пока они ещё здесь, на нашей земле. Пускай уедут. Потом… потом мы решим.

Или не решим вовсе.

Я посмотрела на шкаф с одеждой — новой и старой, такой привычной и в то же время чужой.

В голове навязчивым колоколом звенело: надо бежать.

Я глубоко вдохнула, словно пытаясь вытолкнуть из груди эту мысль, но комната стала тесной, а стены — давящими и близкими, будто стремились сомкнуться надо мной. Я шагнула к окну, но за стеклом бушевала вьюга: мир исчез под белым полотном, и я видела в нём отражение собственного хаоса, густого и беспощадного. Хотелось распахнуть створки, вдохнуть ледяной воздух, очистить сознание, вымыть из него страхи.

Но бежать — значит остаться пленницей навсегда. Я знала: пока я убегаю, страх только крепнет. Решение лежало не в снегах за окном, а здесь, в этих стенах, где мне предстояло взглянуть своим демонам в лицо.

С чего я вообще решила, что Идену нужен этот ребёнок?

— Хотя бы с того, — прошептала я самой себе, шагая по спальне, — что он сам сказал: не отпустит меня. Прекрасно зная, что я ношу его ребёнка.

Комната, полная вещей, что когда-то приносили радость, превратилась в темницу. Зеркала и ткани, книги и шкатулки — всё смотрело на меня осуждающе. Я вновь подошла к окну, и свет зимнего дня, пробившийся сквозь занавеси, лишь подчеркнул мою изоляцию.

Тишина звенела, будто натянутая струна. Я слышала, как сердце бьётся в такт моим тревогам, и понимала: бездействие — цепь, что с каждым днём тяжелее. План нужен, и нужен немедленно.

Сегодня — последний день пребывания Герцвердов в империи. Завтра на рассвете они покинут Мараис. Время застыло, как дыхание перед прыжком. Сегодня должно решиться многое.

И только Род ведает, какое решение будет принято до заката.

Не желая даже пытаться предугадать поступки других людей, я резко подошла к шкафу. Дверцы с глухим стуком распахнулись, и я начала сбрасывать одежду на пол, выискивая среди этого хаоса то, что может пригодиться в долгом пути. Куда? Не знаю. Но главное — сделать так, чтобы никто, даже Лоренц, не догадался о моём местоположении. Спрятаться на виду — лучший способ исчезнуть. Вирдумлар? Подумаю потом.

Сейчас импульс захватывал меня целиком: углубиться в неизведанное — значит оставить позади всё, даже тени прошлого. Мне надоело быть фигурой, за каждым шагом которой следят. Я больше не девчонка из Трущоб; я — нечто иное, и эта мысль жгла под рёбрами.

Складывая на край кровати то, что может пригодиться, я сосредоточенно размышляла о нужном: немного еды, пара смен белья, плащ, чтобы укрыться от ветра. И, конечно, книга — единственная подруга в долгой дороге. В карман я спрятала несколько мелочей, которые напоминали мне о прошлом: оберег, платок с вышивкой матери, маленький ключ от старого ящика. Они были якорями, чтобы не потерять саму себя, даже если уйду далеко.

Но пока нужно дожить этот день до конца, не вызывая подозрений. Спуститься на ужин. Сесть за общий стол, смотреть людям в глаза и делать вид, что всё по-прежнему.

Сидя среди горы одежды, я бросила взгляд на своё отражение в напольном зеркале. Где та вечная оптимистка, которая знала, как выжить, улыбалась любой беде, будто это всего лишь игра? Взгляд девушки, с которой я когда-то делилась мечтами о светлом будущем, теперь казался мне чужим и расплывчатым. Никогда не думала, что настанут такие серые дни, когда даже простые решения превращаются в непосильную задачу.

В этот раз общая трапеза казалась более оживленной. Лазар охотней шел на контакт и казалось, что все разногласия в прошлом. Жизель и Ольгард задавали интересующие вопросы и также активно отвечали на вопросы короля Северного континента.

Угрюмой частью стола все также оставалась молодая половина.

Теперь я входила в их число.

Иден крутил вилку между пальцами, словно оружие, и не отрывал взгляда от собственной тарелки. Казалось, он заперся в крепости собственных мыслей и не собирался открывать ворота никому. Тишина вокруг него была плотной, ощутимой, будто сама вытесняла воздух.

Нивар же сохранял внешнюю сдержанность, ел, как обычно, и даже позволял себе вежливые реплики, но сидя рядом, я видела: его руки двигались слишком старательно, почти механически. Он разрезал еду на крошечные куски — даже веточку кинзы аккуратно изрубил ножом, будто пытался таким образом разрезать и собственное беспокойство.

Я не могла избавиться от ощущения, что над столом нависло нечто невидимое. Казавшаяся гармония была хрупкой, как тонкий фарфор, готовый треснуть от малейшего удара. Нивар смотрел на Лазара слишком пристально, с тем скрытым напряжением, которое человек старается спрятать под маской вежливости.

И вдруг звонкий звук ножа о бокал прорезал гул голосов. Разговоры смолкли. Все взгляды обратились к Идену Герцверду. Он неторопливо поднялся, тщательно отодвинув стул, чтобы избежать лишнего скрежета. Прочистив горло, он обвёл взглядом зал и произнёс:

— Ваше Императорское Величество, — он коротко склонил голову к отцу, затем перевёл глаза на Жизель. — Я хотел бы просить у Вас благословения… и руки Вашей дочери.

На зале воцарилась мёртвая тишина. Любопытство, недоумение, испуг — всё это отражалось во взглядах присутствующих. Жизель приоткрыла рот, но тут же отвела глаза, будто боялась, что её истинные чувства вырвутся наружу. Император задумчиво потер подбородок, и напряжение мгновенно превратилось в невыносимую тяжесть — ведь его слово могло изменить судьбу не только семьи, но и всего государства.

Нивар резко бросил вилку на тарелку. Металл звякнул о фарфор, словно глухой удар колокола. Его лицо, обычно непроницаемое, исказилось, выдавая внутреннюю бурю. На миг мне почудилось, что он тоже поднимется и обратится к отцу с той же просьбой, однако небольшая загвоздка в том, что он был и его отец, мешала этой фантазии осуществиться.

Моё сердце резко поднялось к горлу, дыхание стало неровным. Я, с распахнутыми от ужаса глазами, смотрела на реакцию всех присутствующих. Лазар застыл, словно высеченный из камня, и даже не поднял взгляда на сына. Вокруг него будто сгущались невидимые тени, растекаясь по залу, как чернила по воде. Очевидно, подобного хода он не ожидал.

Пауза в воздухе стала почти осязаемой — плотной, как грубая ткань, которой стянули нам лица. Молчание разливалось по залу, как вязкая смола, поглощая остатки звуков. Я чувствовала, как напряжение становится почти физическим, словно тучи собирались в этом помещении, готовые разрядиться грозой.

У каждого наследника за спиной была своя история, но сейчас они стали лишь свидетелями безмолвного поединка, где каждое движение, каждый вздох имел вес. Воздух слипался, прилипал к коже, и казалось — вот-вот раздастся гром.

Все взгляды, включая мой, умоляющий, были обращены к моему отцу. Он слишком хорошо знал, чем чревато для меня любое соприкосновение с Герцвердами, чем это может обернуться. Но я знала его ещё до того, как узнала правду о нашем родстве. Я знала, на что он способен. И всё же — надежда упрямо шептала, что он не сможет так со мной поступить.

Я ловила себя на желании увидеть вспышку гнева Лазара, услышать, как он резко откажет сыну, назовёт эту просьбу безумием, но он лишь сидел. Молчаливый. Напряжённый. С каждым мгновением его пальцы сжимались в кулаки всё крепче, суставы белели. Он будто сдерживал нечто гораздо сильнее гнева.

А может, это и был их общий план? Заманить меня на их территорию, сделать частью рода, а дальше — действовать, как сочтут нужным. Вирдумлар — это их земля, и формально, оказавшись там, я была бы «отдана» им навсегда.

— Я благословляю этот союз, Дмиден Герцверд, — наконец произнёс отец. Голос его был ровным, но в этой ровности слышалась угроза, как в тихом шелесте стали.

Мир вокруг меня рухнул. В следующее мгновение я срываюсь с места. Стул опрокидывается, вилки и бокалы падают на пол с резким звоном, кто-то восклицает. Я, не разбирая дороги, бросаюсь к выходу.

— Офелия! — крик Нивара прорезает зал, он тоже вскакивает, опрокидывая стул. Шум шагов доносится за моей спиной.

Иден же остаётся стоять. Он убирает руки за спину, медленно проводит языком по зубам и чуть наклоняет голову, наблюдая за всей сценой так, будто она была заранее срежиссирована.

Сердце колотилось так, словно пыталось вырваться из груди, гул его бился о виски. Мысли кружились, как стайка ворон, не давая сосредоточиться. Зачем я позволила себе снова влезть в этот мир лжи и обмана? Все попытки состроить нормальную семью — мираж. Отец радовался обретённой дочери не ради меня, а потому что это было политически выгодно, особенно когда отношения с другой страной держались на тонком льду чужого терпения. Он остался таким же, каким и был. Если и любил когда-то мою мать — то то время прошло. И никакая память, никакая скорбь о ней не помогут мне.

— Офелия! — голос Нивара прорезал воздух, догоняя меня у массивной двери. Я толкнула створку, чувствуя, как ледяной ветер с метелью бьёт в лицо, колет кожу, как тысячи иголок.

Я обернулась. В его глазах не было желания вернуть меня за тот стол, обратно в круг лиц, которых я никогда не могла по-настоящему полюбить. Этот союз — не про счастье. Он про долги и обязательства, про пути, ведущие не туда.

— Ты не понимаешь! — выкрикнула я, чувствуя, как слёзы подступают к глазам и тут же замерзают на ветру.

Нивар молча набросил на мои плечи меховую мантию — тёплую, тяжелую, как обещание — и крепко взял меня за руку, увлекая прочь, в объятия неспокойной стихии. Помня о том, что я до сих пор боязливо отношусь к автомобилям, он ведёт меня не к гаражу, а к конюшне. Там, среди паров дыхания лошадей и скрипа снега, он седлает коня, помогает мне взобраться и садится впереди, вынуждая обнять его сзади.

Его тепло мгновенно отрезвило и дало уверенности, словно я держалась за что-то реальное в этом зыбком мире. Холодный ветер развевал наши волосы, щипал щёки, а сердце билось быстрее — от смеси страха, волнения и странного облегчения.

— Ты в безопасности, — произнёс Нивар тихо, так, будто чувствовал, как мои мысли блуждают в тёмных глубинах неуверенности.

Я кивнула, сосредоточившись на ритме животного под нами. Каждое движение лошади будто связывало меня с реальностью, даря крошечные искры уверенности.

Мы мчались вдоль замёрзшей реки, что извивалась внизу, уводя дорогу к Нижнему городу. Я закрыла глаза, позволяя ветру уносить страхи. С каждым ударом копыт о землю, с каждым пронзительным порывом ветра Нивар становился всё ближе — маяк в бушующем море эмоций.

Я понимала: я не одна.

Нивар гнал лошадь, как безумец. Я вцепилась в его пиджак на груди, чувствуя, как под пальцами влажнеет ткань от снега и моей дрожи. Ветер свистел в ушах, ледяные иглы кололи кожу, пейзаж сливался в одно сплошное белое полотно. С каждой секундой страх всё сильнее сжимал горло, но ослабить хватку я не могла — иначе соскользну, исчезну, растаю в этой метели.

Внезапно Нивар резко свернул, и лошадь, словно сама уловив его порыв, прыгнула на узкую тропу, ведущую вниз. Я прижалась к его спине, почти теряя дыхание. Мы спускались к морю. К причалу.

Откуда он узнал, что я именно туда стремилась?..

Глаза защипало, и слёзы тут же замёрзли на щеках. Я уткнулась лицом в его плечо, впитывая его запах — смесь холода, кожи и чего-то, как будто знакомого с детства. Нивар на мгновение откинул голову назад, бросив на меня короткий взгляд. В решимости его глаз сквозила забота, и это больнее всего кольнуло сердце: он всегда был моим защитником. И сейчас — тоже.

Приближаясь к причалу, лошадь сама сбавила ход, словно чуяла, что впереди нас ждёт развязка. Вода мерцала под луной, чёрная и холодная, будто зеркало, готовое поглотить всё лишнее. С каждым шагом мои страхи растворялись, уступая место странной надежде. Нить, связывавшая нас с Ниваром с самого начала, снова натянулась, и я почти поверила, что вместе мы сможем всё.

У причала нас ждал небольшой корабль, покачивающийся на волнах. Лошадь фыркнула, остановилась. Нивар спрыгнул первым, протянул руку, помогая мне слезть.

— Я не понимаю, что ты делаешь, Нивар, — пробормотала я сквозь слёзы, которые тут же слились с инеем на моём лице.

— Я вызвал Дмидена на дуэль, — произнёс он низко, сквозь зубы, словно каждое слово было отравлено воспоминанием. — Потому что он сказал, что заберёт тебя у меня.

Он отвёл лошадь к вбитому в землю столбу, оставил её и повёл меня дальше к кораблю.

— И самое ужасное, — продолжил он, сжав мою руку так, что побелели пальцы, — что он имеет на это право.

Морозный ветер бил в лицо, резал кожу мелкими снежинками, а внутри меня разгорался другой огонь — тревожный, неровный, но настоящий.

Нивар вдруг остановился, резко развернулся ко мне. Его лицо, обычно сдержанное и непроницаемое, теперь было полно боли и сожаления. Он прижал меня к себе, обнял так крепко, словно пытался заслонить от всего мира — от ледяного ветра, от прошлого, от чужих решений.

— Я заметил, что последний месяц ты быстро уставала, больше ела, — его голос дрожал, но не от холода. — Сначала я подумал: просто стресс. Но потом… та твоя тошнота на балу…

Я замерла, глядя в его глаза, и сердце замедлило ритм, будто само знало, к чему он ведёт.

— На следующий день я отправился в лазарет, — произнёс он почти шёпотом, и уголки его губ дёрнулись, будто он хотел улыбнуться, но не смог. — И вынудил доктора раскрыть мне врачебную тайну.

Сквозь ледяной ветер его голос достигал меня, словно тёплый луч, пробившийся сквозь завесу метели. Я подняла глаза на него — в них стояла вина, такая острая, что казалось, она ранит и его самого.

— Моё сердце разрывается от мысли, что я позволил тебе пройти через это, — выдохнул он, словно каждое слово было признанием и мукой.

— Но сейчас мы есть друг у друга, — прошептала я, и на его лице мелькнула слабая улыбка, больше похожая на отчаянную надежду. Его ладони, обожжённые холодом, легли на моё лицо. Он осыпал его поспешными, дрожащими поцелуями, будто боялся, что метель в следующую секунду разлучит нас навсегда.

Внезапно он отстранился. Его глаза расширились, непривычно растерянные. Я впервые видела в нём эту хрупкость, почти детскую — он не знал, что делать дальше, и потому держался за меня, как за последнюю опору. Ветер, кружившийся вокруг, стихал, словно сам мир, усталый от бури, уступал место нашей близости.

Он снова коснулся моей щеки, и его пальцы прошли по ней так нежно, что я едва не зажмурилась. Между нами росло напряжение — тихое, но опасное, как искра, готовая воспламенить запретное пламя.

Его губы осторожно накрыли мои. Поцелуй был влажным от слёз и горьким от боли, но вместе с тем — полным такой нежности, что сердце моё забилось в унисон с его дыханием.

На миг исчезло всё: метель, дорога, тьма. Оставались только мы — двое, заключённые в это мгновение, словно в стеклянный шар, где кружился снег и пылала наша тайная, страшная, но живая надежда.

Как будто в ответ на наш поцелуй снежный ветер вокруг стих; лишь лёгкий шёпот снежинок напоминал о холоде, который вёл свою бесконечную борьбу с теплом, разгоревшимся в нашей груди. Я прижалась к нему крепче, запоминая каждую черту — строгий овал лица, линию скул, хризолитовый блеск его глаз, горящих волнением и страстью.

— Мы справимся, — наконец произнёс он мне прямо в губы. Его голос был не просто уверенным — в нём звучала клятва. Я кивнула, ощущая, как во мне поднимается новая сила. Страх больше не имел власти надо мной. Вместо него пришло понимание: мы не одни, и вместе сможем пройти через любое испытание.

— Я написал тёте письмо, — его взгляд стал твёрдым, как сталь, и от этой серьёзности мне стало холодно и спокойно одновременно. — Она примет тебя у себя и будет заботиться. Я буду приезжать, как смогу… хотя бы раз в месяц.

— Нивар… — мой голос дрогнул.

Он сжал мои руки так, что пальцы уткнулись в его ладони, и тихо, но отчётливо сказал:

— Я люблю тебя, Офелия. И если придётся — я умру, чтобы ты жила.

Я застыла, пытаясь осмыслить его слова. Мир вокруг нас растворился, исчезли шум моря, хруст снега под сапогами. Осталась только эта связь, как тонкая, но крепкая нить, натянутая между нами. Снег продолжал падать, создавая мягкий кокон, в который мы будто укутались.

Я всматривалась в его лицо, где горели хризолитовые глаза — огонь, который был необходим мне в эту зиму. Я обняла его крепче, осознавая: как бы ни сложились наши судьбы, эта любовь будет жить во мне, как дыхание.

— Ты не должен говорить такие вещи, — прошептала я, уже не пытаясь сдержать слёзы.

Нивар только крепче обнял меня, молча подтверждая: другого выхода у нас нет.

Взгляд принца Северного континента был пуст, когда в обеденной зале разыгралась драма, в главной роли которой была его невеста. Лицо Офелии исказила паника: предательство, такое внезапное и глубокое, словно ударило её прямо в сердце. Мир рушился, как карточный домик, подкошенный сильным ветром. С трудом сдерживая слёзы, она осознавала, что самые близкие люди оказались предателями. Отец, вместо того чтобы защитить, поддался личной выгоде, а Иден, который обещал поддерживать, оказался частью интриг, о которых она даже не подозревала.

Он видел, как её глаза, полные надежды, теперь отражали лишь пелену отчаяния, и не мог ничего поделать: ни с собой, ни с её чувствами. В его лице Офелия искала ответы, но натыкалась лишь на безразличие и расчетливость. Словно кометы, мимо пролетали их моменты близости; теперь они сгорали в атмосфере фальши. Внутренний голос шептал ей: действуй. Больше никому не позволять управлять своей судьбой — вот что теперь стало её решением.

— Что ж, — хлопнул ладонями Ольгард Маркс, продуманный правитель империи Ренарн, мастер манипуляций. Его улыбка была маской, завораживающим маскарадом. — Ожидаемо.

— Вы не выполнили свои условия, Ольгард, — низким басом раздался голос Лазара Герцверда. — Ваш сын — помеха нашему договору.

Маркс бросил беглый взгляд на супругу, сидевшую словно кукла, безразличную ко всему. Только сейчас она осознала глубину собственной пустоты. В её глазах мерцал тусклый свет, когда-то сиявший полнокровной жизнью. Каждый день она становилась всё более отстранённой, погружённой в свои мысли, потерянной в бескрайних просторах внутреннего одиночества.

Эта когда-то хитрая и продуманная женщина так привязалась к Офелии, что любое действие, совершённое на стороне мужа, пронзало её сердце сотнями невидимых игл. Каждый день, глядя в зеркало, она видела женщину, которая больше не знала, кто она и что ей делать. Она искала оправдания своим поступкам, убеждая себя, что это неизбежно. Но каждое утро, просыпаясь, чувствовала, как тяжесть вины давит на неё невидимым грузом. Поступки преследовали её повсюду, как тень, которую невозможно прогнать.

— Этого не должно было произойти, — отстранённо прошептала Жизель, глядя сквозь Лазара.

— Но произошло! — рявкнул король, резко вставая и ударяя кулаком по столу. Женщина дернулась, на её лице отразился ужас, и в зале повисла тяжёлая тишина, словно мир задержал дыхание, ожидая следующего удара.

Жизель глубоко вздохнула и, стараясь собраться с мыслями, встретила взгляд короля. В его глазах горел гнев, смешанный с отчаянием. Она понимала, что теперь вся ответственность легла на её плечи. Но как объяснить ему, что многое находится вне контроля, когда на кону стоит чья-то жизнь?

Дмиден Герцверд наблюдал за реакциями правителей. Холодность и расчетливость, которые теперь исходили от него, формировались не сразу. Годы суровой войны, тяжёлых решений и выживания выковали в нём непоколебимого стратега. Первоначально он был полон романтизма, пылко верил в честь и славу. Каждое сражение казалось возможностью проявить себя, завоевать уважение солдат и отца, написать свою историю. Он мечтал о победах, о вечной памяти, запечатлённой в хрониках.

Но опыт приносил разочарования. Глядя на поля, усеянные жертвами, Иден постепенно осознал, что война — это не только слава. Стратегия, планирование, умение предвидеть последствия стали его повседневными инструментами. Холодность сменила прежнюю эмоциональность, расчетливость превратилась в оружие выживания. Он научился отделять личные чувства от решений, понимая: жизнь — это игра, где на кону стоят судьбы людей.

И всё же эта женщина… она ломала его. Вытаскивала из глубин того парня, который любил рисовать и смотреть на звёзды из башни. В ней было что-то непривычное, непреодолимое. Она смеялась, будто законы и жестокость мира не касались её. Её лёгкость и простое веселье проникали сквозь его стальные стены, словно свет сквозь трещины в мрачной кладке. Он не понимал, как можно быть столь беззаботной в мире, полном боли и страха. И, что бы ни делал, он не мог сопротивляться её влиянию.

Каждый миг с ней напоминал Идену о том, каким он был до того, как стал военачальником. Она вдохновляла его так, как ни одно сражение не могло бы. С ней он не просто жил — он чувствовал, что жизнь имеет смысл.

Но в уголках его души всегда оставалась тень. Тень отца, коротким поводком державшаяся за генералом Дмиденом, могла в любой момент уничтожить его. Любить её — значит ставить на кон свою решимость, и эта мысль терзала его. Он стоял перед выбором: остаться в её объятиях или вернуться к холодным решениям, требующим бесстрастного ума. В ней он находил живую надежду, но эта надежда могла стать его гибелью.

Иден вновь надел маску бессердечности. Его сердце горело, обжигало грудную клетку, но он отверг боль. В её глазах светилась живость, которую он сам пытался задушить. Она была одновременно его вдохновением и врагом. Он вспомнил её смех — каждый звук разрушал его стратегические размышления, напоминал, что он не такой, каким должен быть. Каждая улыбка становилась угрозой тщательно выстроенным планам, шагом к гибели его амбиций.

Собравшись с мыслями, он твердо решил, что его решимость должна быть непоколебимой. Он отверг всё, что связывало его с ней, хотя в душе прокладывал путь новая, опасная привычка — мечтать. Но мечты лишь отвлекают от обязательств, и его борьба только начиналась.

— Я направлю все силы на её поиски, Лазар, — самодовольно произнёс Ольгард. — У меня руки и уши везде, она не могла далеко уйти.

Король осторожно наклонил голову, прислушиваясь к уверенности Ольгарда. Он знал: тот всегда добивался цели, но сейчас ситуация особенно сложна. Одно дело — заключить контракт на кузена без наследников, а другое — продать врагу собственную дочь ради спокойствия и контроля территорий. Северный континент ему недостаточен, ему нужно больше. Лазар осознавал свою мощь, и люди его боялись.

И больше всего он ненавидел предателей.

Таких, как Виктор Хаасбрандт, отравивший беременную жену Лазара и в итоге убил её — Лазар не прощал. Но тот не ожидал встретить ту мощь, что собрал юный Лазар. Времена, когда Герцверд был мальчишкой побочной ветви, — лишь смутное воспоминание. Теперь он — сила, с которой считаются: каждый его шаг, каждое решение вызывают трепет. Даже те, кто когда‑то предал, теперь боятся его гнева. Для Лазара предательство — не просто разрыв связей, это вызов, требующий ответа. В его сердце тлело желание расправиться с предателем, искоренить род изменников до корней.

Он не знал, что теперь этот род связан с ним.

— Даю вам три месяца, чтобы привести её ко мне, — ровно произнёс король, поправив камзол и медленно направляясь к выходу, не спеша поправляя рукава. — В противном случае вы знаете, на что я способен.

Ольгард почувствовал, как холодный пот выступил между лопатками. На кону — не только его жизнь, но и судьба империи. Справится ли он с поставленной задачей?

Король остановился, оглянулся через плечо и с лёгкой ухмылкой добавил:

— Время не на вашей стороне.

Они вышли вместе с сыном, оставив оставив Ольгарда и Жизель одних в объятиях мрачных мыслей.

— Нам бы сейчас пригодилась эта рыжая девчонка, — раздраженно сказал Маркс, обхватывая нос ладонями. — Не рассчитали мы, убрав ее сразу, как она начала что-то разнюхивать.

— Иначе бы мы рисковали быть раскрытыми намного раньше, — отрезала Жизель, положив руку на плечо мужа. Женщина старалась сохранять спокойствие, но картина, что яркими красками заиграла перед ее глазами с распятой рыжей девушкой, сжала ее сердце до спертого дыхания. — Но что делать с Ниваром, дорогой? Они с Офелией очень близки.

Только Жизель понимала, насколько они близки.

— Надо убедить его, что она ненавидит его, — размышлял Ольгард.

— Но как мы это сделаем? — спросила Жизель, поджимая губы. — Нивар слишком умён, он не тот человек, которого легко обмануть.

— Возможно, нам стоит использовать Офелию в наших интересах, — предложил Маркс, разминая затёкшие пальцы. — Если внушим ей, что Нивар больше не интересуется её жизнью, она может сделать всё сама. Офелия всегда была чувствительной к таким вещам, — он кивнул собственным мыслям. — Мы можем пошептаться о том, что он женится. Просто нам нужно убедить её в этом — стравить их, как кошек, чтобы они сами разрушили свои отношения.

— Хорошо, у нас даже есть одна особа, которая сделает все, чтобы оказаться рядом с Ниваром, — согласилась Жизель, но в её голосе слышалось сомнение. — Но что, если Офелия раскроет наш план? Она слишком близка к Нивару, его доверие может оказаться их спасением.

— Не переживай, — уверенно произнёс Маркс. — Мы сделаем так, чтобы она думала, что это его идея. В мире манипуляций важна только уверенность.

Жизель на мгновение задумалась, рассматривая план, который только что родился в их обсуждении.

— Мы должны использовать её слабости, — сказал Ольгард, заметив её колебания. — Если она почувствует угрозу, то сама станет марионеткой в наших руках.

— Офелия всегда боялась потерять Нивара, — прошептала Жизель, не осознавая, как подталкивает Ольгарда к рождению новых мыслей.

Маркс улыбнулся; глаза его сверкали от уверенности. Жизель тяжело вздохнула — она понимала, что стоят на краю опасной игры. Их взгляды встретились: в одном читался азарт и решимость, в другом — испуг и смятение.

— А Винтерхальтеры? — внезапно вбросила Жизель. — Этот мальчишка, Лоренц, слишком любопытен; его вопросы могут привести к нежелательным последствиям.

— Можно перекинуть его фокус на что‑то другое, — пожал плечами Маркс, растянув губы в сардонической улыбке. — Николас давно просится, чтобы его убрали. Слишком много хлопот с его Нижним городом и заводами. Терплю его только потому, что не нашёл достойной замены.

Ольгард поморщился, словно размышляя о чем‑то мерзком и неприятном, и в комнате повисла ещё более влажная тишина — тишина тех, кто готовит удары в спину и уже считает их неизбежными.

Нивар стоял на причале, наблюдая, как корабль с самым близким для него человеком растворяется в снежной метели. Он считал своим долгом защищать её с самого первого дня, когда увидел — эту хрупкую, ничего не знающую о мире аристократов младшую сестру.

Сердце сжималось при каждой мысли о ней, которую уносил ветер. Она так и не заметила, как боль наполнила его грудь, когда на её лице заиграла улыбка при прощании. Для него она всегда была воплощением надежды, той светлой искоркой, что согревала душу даже в самые тёмные времена. Каждый миг рядом с ней стал настоящим подарком судьбы.

Но мир редко управляется чувствами. Он знал, что её жизнь окружена опасностями, о которых она пока не догадывается. Верховники не прощают слабости; они играют в свою игру, где ставки слишком высоки. Его долг — быть её щитом, даже если для этого придётся оставить её одну.

Прикрыв глаза, он ощутил, как холод проникает в душу.

— Дай мне время, я всё исправлю, — тихо прошептал он, понимая, что расстояние между ними теперь почти безмерно. В этом осознании таились и боль, и решимость.

Цесаревич активно переписывался со своей родной тёткой, Клементиной дез’Ален, старшей сестрой матери. Она отличалась от матери благородством и отсутствием корыстных амбиций, поэтому он без колебаний отправил своё сердце на её земли, в королевство Хайвен. Нивар знал: это решение слегка запутает его родителей и врагов, усложнив им поиск.

Клементина, обладая природной грацией и мудростью, стала для Нивара не просто теткой, но и надежной опорой. Его письма, полные мечтаний и надежд, находили в её ответах теплоту и понимание. Она делилась историями о своих путешествиях по королевству Хайвен, описывая живописные пейзажи и простых, но добрых людей, населяющих эти земли. Каждое её слово наполняло Нивара вдохновением и стремлением к свободе.

В то время как его родители заботились лишь о политических интригах, Нивар погружался в волшебство её слов, словно раскрывающихся крыльев на горизонте. Его чувства к Клементине были искренними, и с каждым новым письмом он всё отчётливее ощущал, что расстояние между ними теряет значение. В его мыслях зрела идея: их связь может стать не только утешением, но и стратегическим ходом в сложной игре власти.

Каждое послание, отправленное в Хайвен, было пронизано надеждой на лучшую жизнь, где благородство и доброта станут путеводными звёздами. Нивар мечтал однажды прикоснуться к миру, о котором писала Клементина, и стать частью этого идеала, забыв о тёмных интригах, витавших в его собственном королевстве.

Нивар остановился на мгновение, всматриваясь в величественные колонны, что окаймляли вход во дворец. Внутри его ожидали интриги и скрытые тайны, замаскированные под благопристойность и вежливость. Он знал, что каждое слово, каждый жест будут тщательно проанализированы — за любой улыбкой, кивком или взглядом скрывался иной смысл, иной замысел.

В самом сердце дворца — и сердца его самого — ощущалось лёгкое покалывание напряжения. Здесь каждый шаг мог стать началом заговора или, напротив, шансом заключить союз. Смятение переплеталось с решимостью: Нивар был готов охотиться за правдой, готов прощупывать подводные камни и находить скрытые ходы.

Пересекая порог, он сразу понял: здесь правит искусство манипуляций. Придворные улыбались, но в их глазах скрывалась тень недоверия. Чтобы выжить в этом мире, нужно было не только умело притворяться, но и видеть дальше очевидного, улавливая мельчайшие нюансы, способные изменить ход событий. Вихрь дворцовых интриг уже закружил его, и он шагнул в этот мир, словно в бездонный колодец, где не находилось места для слабостей.