Мы просыпались в четыре ночи и отравлялись сквозь темноту. Среди цыганских поселений и тишины, среди больших камней и спящих птиц. Мы подходили к озеру, реке, морю, садились в лодку и уплывали в черную пену под звездами. Я воспринимал географию местности, как нечто кривое и неконтролируемое: можно было долго-долго идти по прямым дорогам, а можно было нырнуть в загадочную тропинку, и все — ты на заводе, на базе.

— Там сейчас кукушечка появится. Смотри терпеливо.

Дедушка неподвижно улыбался, смотрел в сторону деревьев. А в деревьях что-то менялось, шевелилось, но что именно — разглядеть было трудно.

— Куда это все меняется? Ведь должна быть точка, к которой все примкнет и там останется?

Человек приходит и совершает омовение. Несколько раз. Такое чувство, что он не может полноценно омыться, заходит в воду снова и снова.

— Появляется внимательность?

— Сначала появляется внимательность. Ты следишь за точками в воздухе, стараешься не растрачивать взгляд. Затем проходит легкая волна и внутри становится свежо. Скоро-скоро это начнется, внутренне перемешается с внешним, ты нырнешь в колодец, полетишь, зажав голову руками. Я ем ибупрофен, он смягчает, делает песочным. Как песочное печенье, только без сахара. Во рту, в глазах, в голове.

— Что ты слышишь?

— Иногда начинается шуршание, а иногда пространство слегка звенит. Похоже на звонок телефона, монотонный, неуходящий. Звонит телефон, а трубку взять нельзя, он внутренний — для внутреннего пользования. Во время звона я начинаю собирать пазл, он разбросан по пространству, изогнутый, сложный. Из кусочков склеиваются осознания. Причина дождя, температура в комнате, расположение насекомых.

Перекусываю обычно в стремных уличных кафешках, беру кофе «три в одном», булочку с яблоками. Хорошо наблюдать за машинами, за птицами, сохраняя свои идеи о природе. Там много смысла. Вы вооружаетесь естественными желаниями, проходите среди других людей, цивильно, чисто, нормально. Раньше ездил в метро и всматривался в лица. Усталые люди — самые честные, у них не остается сил строить из себя ложное, вот и получается, что по вечерам едут те же люди, только честнее.

Раньше я говорил, что нам ничего не остается, как противопоставить психоанализу колдовство. Это хоть немного задержит общий коллапс, общий крик, жуткий щелчок, уничтожающий чувства. Даже западные идейные люди противопоставили психоанализу своих анти-эдипов, универсумы тел без органов, клеточное невозмутимое. Вглядываюсь в вечерние честные лица, которые также как и я, стоят у стремных ларьков и кушают булочки. Мне хочется сделать из куртки крылья, помахать перед ними, поклевать булочку носом, показав, что я на самом деле — птица.

Он вышел из машины, поприветствовал меня, сказал, что кратко все изложит. А я так и поступил, как хотел, сделал из куртки крылья и помахал ими, без какого либо страха показаться странным.

— Есть люди, которые в курсе того, что ты делаешь.

— Что я делаю?

Он рассказал странную историю о своем участии в непальском дворцовом перевороте. Конечно, я слышал и раньше о том, что несколько лет назад наследный принц Непала расстрелял свою семью, что там были его тайные отношения с женщиной, что это привело к очередному экономическому кризису в стране. Но он рассказывал о фоне, о жанровых отношениях, о красных комнатах в старом Катманду.

Молодая женщина, продавщица ларька с булочками укладывала непроданный товар в ящики, с заметным интересом поглядывая в нашу сторону.

— Настоящее прошлое осталось в старых городах. За тобой приглядывает гб? — он уставился тупо, серьезно.

— Не думаю. Что с меня взять-то? Я ни в каких тайных обществах не состою. Они беспонтовые какие-то. Люди собираются вместе и пытаются выжать из воздуха то, что не выжимается. А оно приходит в других местах, другим людям.

— Раньше за такими приглядывали. Я сел в его машину.

— Хорошо знаю этот запах. Несколько лет назад заболел странной болезнью в Индии. Меня решили госпитализировать, повезли на машине. А на этой же машине только что возили труп на кремацию, и благовония от всей этой последней темы еще не растворились. Запах остался внутри.

Он мне сказал, что нужно поехать в Мирзапур, на север, там найти определенный район и сесть возле храма. Когда подойдут, общаться только на хинди, не переходить на английский. Внутри себя я четко определил, что туда не поеду.

— В Дели знаешь бенгальский квартал? Кали Мандир, недалеко от станции.

— Конечно.

— Там живет один человек, тебе бы хорошо с ним пообщаться. Сейчас расскажу, как его найти. Когда прилетишь в Дели, можешь сразу же отправиться к нему.

И он говорил-говорил, а я кивал-кивал, ничего не запоминая, ни про человека, ни про горящие покрышки вдоль дорог, ни про бенгальский базар.

— Запомнил, что ему сказать?

Я снова покивал. Когда он уехал, я подошел к продавщице.

— Дайте еще кофе три в одном. Самый стремный кофе, самый вкусный. Странный человек.

— Кто? Тот, с кем вы беседовали? Да. Я тоже заметила, что странный.

— Вы не представляете, что он мне только что наговорил, — я рассмеялся и вызвал смехом ее улыбку.

План — закончить работу к концу ноября. В уме:

Пурваранга. Кодирование пространственно-временных конструкций, уровней прохождения драмы. Концепция «раса» у Абхинавагупты и в бенгальском мистицизме. Работы Абхинавагупты по эстетике: Абхинавабхарати и Лочана — комментарии на Натья-Шастру и Дхваньялоку. Я бы хотел нарисовать пурварангу, изобразить разными цветами, представить, как красивый код. Мечтаю завести тетрадку и цветными карандашами нарисовать схемы, все по сторонам света.

Сейчас я совершу омовение несколько раз и начну рассказывать о детстве.

Мы жили у моря. Двор детства, как он помнится, являл собой нечто удивительное. Это был двор, окруженный пятиэтажными домами, в которых жили семьи строителей. Большая часть людей, там живущих, были выходцами из Псковской и Смоленской областей, приехавших в Латвию после войны в поисках хорошей жизни. Строителям давали квартиры в тех же домах, что они сами и строили. Латышской речи там не было слышно вообще. А русская речь была скорее скобарской, с деревенским звучанием. Она доносилась с балконов и скамеек, да отовсюду. Это была самая русская Россия, более русская, чем сама Россия. Правда, были рядом цыганские поселения. Мы дружили с цыганами. Сначала немного побаивались их, но затем быстро осознали, что цыгане уважают именно тех, кто их не боится. И жизнь лилась среди этой благодати. По какой-то причине, не ведомой мне до сих пор, двор оказался полон аномальных людей: психически больных, инвалидов умственных и физических. Мужчины там пили, конечно, и водку, и одеколон, и редкий самогон. Было там несколько Володь. Один — дурачок. Ходил с мамой по двору (и до сих пор они так ходят). Он иногда останавливался, мама сразу напрягалась и смотрела на него с надеждой. Увидит, бывало, кота или собаку, кинется к ним. Мама следом. Говорит спокойно так: «Володя, пойдем домой».

— Мама, это киська, лови киську, — он бежал за котом, пока тот не исчезал в окошке подвала.

И вот, другой Володя. Он напивался и выходил во двор к детям, проповедовать. Внешности он был душевной. Говорил он с очень благостными интонациями, правда, слегка покачиваясь.

— Дети, послушайте. Вы же хорошие дети. Посмотрите на солнце, на траву. Это же все доброе, как и мы с вами.

Как выходил Володя, мы сразу же сбегались посмотреть на «кусок», как мы тогда говорили. Иногда Володя, произнеся какую-то фразу, внушительно закатывал глаза, будто уходя в смысл сказанного… это похоже на то, как некоторые индийские учителя имитируют духовный экстаз.

— У вас же есть мама, папа. Они вас любят. Представьте, как им горько, когда они узнают, что вы курите, деретесь, говорите плохие слова. Солнце, трава — это хорошие дела.

Тут, примерно на этой фразе, один цыганенок подбежал к Володе сзади и стянул с него штаны. Володя оказался в больших семейных трусах в горошек. Мы все покатились со смеху. Володя резко поправил штаны и закричал:

— У, блядь, убью суку.

И побежал за цыганенком. Но состояние ему не позволило сделать много шагов, он запутался в ногах и упал. Встал и продолжил.

— Дети, это плохие дела. Есть хорошие дела: солнце, мама.

Володя-проповедник от нас ничего не хотел. Он просто выходил и говорил, прекрасно осознавая, что над ним смеются.

Мое детство сложилось в сложных чувствах и связях. Я был ребенком с аутичными чертами. Не здоровался, не прощался, не благодарил за конфетки, просто смотрел и делал внутренние заметки.

Впервые я увидел его, не помню даже когда. Такое чувство, что знал его всегда, с первого дыхания. Он даже подтверждал это странными фактами, которых могло не быть:

— Когда ты родился, пришла твоя бабушка и попросила кроватку.

Его кличка была Душман. Он был инвалидом с детства, ДЦПшником. Впервые я увидел его… не помню. но я сел рядом с ним на скамейку и стал слушать, стал впитывать и удивляться. То, что он рассказывал, то, чему он учил, не вписывалось в рамки взаимоотношений, которые были явлены вокруг, не вписывалось даже в знания телевизора. Ни родители, ни другие дети, мне никогда ничего подобного не рассказывали.

Однажды Душман организовал мне инициацию шестами в месте без светильников. Он откуда-то нарыл карту подвала. Аккуратная такая, на клетчатой бумаге, с ходами-проходами всякими. Позвал меня, сказал, чтобы я никому не говорил об этой карте. Дальше он указал на одно место на карте.

— Все думают, что в этом месте стена. Но там тайный ход, соединяющий дорожки. Вот здесь… Там стоят два шеста. Ты должен пойти туда и их принести. Там будет темно, свет туда не доходит, придется идти на ощупь. Сначала нащупаешь стену, пойдешь влево, нащупаешь шесты.

Мне понадобилось время, чтобы решиться на такое. Я верил, что в подвале живут карлики, что стол и лампа — их символы, да и слышал своими ушами это странное дыхание из той части подвала. Душман сказал, что я просто обязан принести эти шесты, иначе не понятно, как вообще дальше жить. Это все было во дворе. На скамейках сидели добрые бабульки в платочках, беседовали о тяготах жизни. Они выслушивали друг друга, понимающе кивали, охали, иногда по-старушечьи икали. Добрые. Теплые. Подбежишь, любая обнимет, икнет, улыбнется.

Я встал и перекрестился.

— А че это он? А че это он? О, гляди, перекрестился… А куда это он? Ай, бабка не видит, ай ему задаст. А куда это он? — зашептали бабульки.

Я подошел к месту, где заканчивался свет. Фонарика у меня не было. Да, насколько понимаю, важно было добыть эти шесты именно без фонарика. Пошел на ощупь. Сердце колотилось о-го-го. Шел, шел, шел, нащупал стенку… влево! О! Две железные палки. Взял, вынес на улицу. Душман захохотал по-своему. Он уже тогда умел хохотать так, что бабульки на скамейках затихали. Молодец, походу, правильные шесты, да, принес. Когда Душман хохотал, он иногда закидывал голову назад и во время хохота еще кричал а-а-а-а. Это смотрелось дико и душевно. Иногда смех мешал ему говорить: начинал бить его, прям валил на землю. Душман мог говорить серьезно, учтиво, но вдруг он замечал деталь, которая начинала его смешить… и все… а-а-а-а, и не остановиться, и перед людьми не удобно, и минуты три это все может продолжаться, и он сам пытается остановиться, да ничего не получается.

Дедушка возвращался с работы в шесть вечера. Каждый день. Правда, после получки или аванса он задерживался и приходил пьяным. В дни его попоек двор вел себя смирно. Дедушка имел своеобразный характер и мог вломить неугодно смотрящим людям. В шесть вечера, каждый день, я смотрел в сторону работы дедушки, а когда он появлялся, бежал к нему навстречу.

— Рома, Ромочка мой, родной, светлый лучик, — он обнимал меня с ясной теплотой, сердечно, слезно. Даже казалось, что он иногда плачет от радости, оттого, что я прибежал к нему навстречу.

Дедушка сажал меня к себе на плечи и нес домой.

— Здрасте, дядя Коля, — Душман здоровался с ним всегда четко, уважал.

— Привет, Душман. Что делаешь сегодня?

— Пасу звезды. Много их предвидится этой ночью на небе.

— Ну, смотри, не упусти какую-нибудь. Приду, спрошу, все ли на месте, — дедушка хохотал, а Душман оставался сидеть на скамейке и смотреть на небо.

Когда я пошел в школу, дедушка купил настольную лампу, чтобы я мог делать уроки. Была то ли инструкция, то ли учебник какой-то, где излагалось, что лампа должна находиться слева от сидящего за столом. Тогда это казалось совсем странным: лампа являла собой объект внешнего мира, а левое и правое — внутренние дела. А здесь бралось и фиксировалось: на, ставь лампу слева. Естественно, это подразумевало, что человек пишет правой рукой, что так удобнее и правильнее для глаз: смотреть на лист, если свет падает слева.

Люди, рожденные и живущие у моря — рыбаки. Они могут быть ловцами не физических, а метафизических рыб, но все равно, они — рыбаки. Они могут ходить по миру в моряцких одеждах, с удочками, могут приезжать на дискотеки или партсобрания с удочками, могут выглядеть, как придурки. А это не придурки, это рыбаки. Живущие на берегу моря делятся с морем своим бытием, даже своими снами. По ночам море становится черным и дышит глубоко, поедает сны живущих рядом, смешивает их со снами рыб. Взамен же море дает рыбацкую инициацию.

Подслушал один раз разговор двух бабулек на остановке. Подслушать было несложно, так как одна бабулька говорила очень громко, пытаясь, видимо, привлечь к себе внимание других людей. Она, видать, ходила по заезжим сектам, читала что-то:

— Наступает целая эпоха, — она сказала «эпоха» и взяла правильную актерскую паузу, вглядываясь в лицо собеседницы. В актерстве есть важное правило: паузу лучше затянуть, чем укоротить, спешить не надо. — Эпоха! В Библии говорится об этом.

— А… я и не знаю этого всего, — другая бабулька явно не хотела тему поддерживать.

— Зато я знаю! Надо писания изучать. Ты меня слушай, я тебе все объясню…

У многих рыбаков внутри живет осознание, что необходимо достроить корабль, сесть в него и поплыть. Они могут быть умными или глупыми, талантливыми или бездарными, но они — рыбаки, они на корабль стремятся.

Цыгане тянулись к Душману с детства. Они слушали его, боялись его, смеялись над ним, приходили снова и снова.

— Ты, Душман, самый умный. Умнее взрослых. Отвечаю, пацан, такого никто не говорит. Откуда ты это узнал все?

А Душман начинал хохотать. Запрокидывал голову назад и хохотал. С душой и безумием. Цыгане еще больше впечатлялись, уходили, приходили снова. Однажды мы были с ним на дворе, спрятанные даже от собак. Вова-псих прогуливался со своей мамой по кругу, подходил к турникам, подтягивался, смотрел в нашу сторону, улыбался, будто нас замечал. Душман спросил об уюте. А я рассказал о мармеладинках, в формочках ромбиков, которые мне папа приносил, когда я сидел на стуле, укрывшись его курткой. Он еще извинился, что сказал сначала, что будут мармеладинки не ромбиковые, а круглые. Да, уют — это когда тебе приносят мармеладинки, и еще извиняются. Тогда Душман объяснил, что цыганская грязь — это стихия, разрушающая бледный уют.

— И еще… Бомж просыпается раньше всех, подкрадывается к пропитой бомжихе, обнюхивает ее и незаметно для мира целует в волосы.

— А зачем он ее целует?

— Потому что любит. Когда любишь, хочется целовать. Ты еще маленький для таких разговоров.

Да, он был старше меня лет на пять и знал о вещах куда больше. Там, где мы жили, раньше располагались вольные поселения и многие из живших имели опыт тюремных дел. Часто по вечерам можно было увидеть Душмана, сидящим на скамейке с незнакомым мужичком, беседующим в тишине, даже не беседующим, а смотрящим, тихо, с душой.

Моя мама немного отошла от ужасов развода, познакомилась с мужчиной и стала жить с ним. Мужчина крепкий, хороший. Я по-прежнему жил с бабушкой и дедушкой, но часто навещал маму, оставался у нее ночевать. Оказалось, что этот мужчина тоже был из отсидевших. Ко мне он относился строго, но по-доброму. К сожалению, прожили они вместе недолго, перессорились, тоже разошлись. Затем мама вышла замуж. Человек этот оказался сложнее даже сложных людей. Когда-то он сильно пил. Так сильно, что пропил и то, что было рядом, и самого себя. В один момент решил вылечиться, лег в наркологическое отделение психиатрической больницы. Вылечился. Больше не пил. Но с психикой сотворилось что-то странное. В общем, прошло немного времени, и я полноценно ощутил, что такое жизнь с психически больным отчимом. Он часто колотил маму, приезжала милиция, разбиралась. Дедушка собирался его убить, ездил, разбирался, снова приезжала милиция. Ничего особенного, обычный быт тех мест. Там не было семей, где в какой-нибудь момент жизни не происходило подобного. Идешь, бывало, по утру… птицы, небо, а тут из окна:

— Убью! Урод, не жить тебе.

И женский вопль. Знаешь их хорошо. Смотришь, на следующий день идут, обнимаются, смотрят на жизнь с надеждой и радостью.

Маму и дедушку я любил бесконечно чувственно. Иногда задумывался, что буду делать, если их не станет. Внутри себя четко определял, что жить без них не буду, сброшусь с самого верхнего этажа нашего дома. Даже присматривал себе место, откуда это удобнее сделать. Душману я откровенно рассказывал об этих чувствах и планах, на что он громко хохотал, одобрительно смотрел. Душман стал предлагать делать интересные дела: составлять книгу райских животных, книгу всех рыб, живущих на земле, изучать тайные ходы подвала.

— Давай, бери карандаш и пиши. Овечка. Коровка. Козочка… Так, кто еще в раю может жить… Записал? Козочку записал? Так. Надо всех-всех записать.

В первом классе школы было совсем скучно. Там не было и близко того, что рассказывал Душман. Никаких райских животных и тайн заброшенных тюрем, никаких убегающих звезд или спрятанных в подвале ламп. Я ждал, когда же закончатся уроки, я смогу сесть на скамейке рядом со своим другом и услышать новое и интересное.

Окружали нас открытые псковские люди, без признаков глубокого интеллекта, но с верой. О, сколько было психов! Один бегал с топором по двору, когда напивался, а когда был трезв, тихо садился на скамейке и рассказывал, как был любовником Гитлера. Говорил он вкрадчиво: «он был такой мужественный, а я такой нежный» (как я узнал потом, он с собой покончил). Другой прятался за деревьями. Еще один думал, что кусты под окном — это лес. Одна сумасшедшая тетя все время нюхала цветы на улице. Вдохнет бывало так глубоко-глубоко, накрашенная такая, смешная. Есть такие женщины средних лет, накрашенные ярко-ярко, бродячие, смотрящие на свои отражения в лужах, в витринах, иногда тихо хохочущие. Наверное, они не просто так такими стали, горе случилось у них, наполнило их неприятностями. Ходили у нас такие. Мы с Душманом ловили их взгляды и идеи, знакомились, обсуждали их нужды.

Многие местные пацанчики были научены жизнью от рождения. Они встречали своих отцов и старших братьев после отсидок, слушали рассказы, общались, затем сами играли в тюрьмы. Им было лет по десять, но в них уже сидело знание, как правильно входить в хату, как читать язык наколок. В других местах взрослые проживают жизни и не задумываются над тем, что очевидно этим детям: если у него наколка бубновый перстень — это катала, не садись с ним играть, в хате не вздумай трогать продырявленную посуду, не поднимай брошенных не тобой вещей с пола. У одного нашего друга мама вернулась после отсидки. Хохотала, говорила, что ничего, тепло там было, мужиков не хватало, но в целом ладно.

Поиск волшебства принимал приятные формы, подкреплялся взглядами и мыслями людей. Когда я нашел у бабушки молитвы-заговоры, обрадовался немыслимо. Осознавал ведь, что она что-то важное прячет, но даже не мечтал, насколько важное. Тихо вырвал одну страницу, спрятал, затем показал Душману. Тот душевно похохотал, сказал, что это вещь явно полезная, но явного применения он пока что не видит.

Бабушка иногда брала меня с собой в церковь. Это впечатляло и наполняло радостью. В происходящем там четко чувствовалось волшебство. Когда возвращался домой, собирал детишек из соседних подъездов и играл в церковь. Я был священником, говорил таким грубым голосом, пел непонятные слова. Душман поглядывал в мою сторону и хохотал. Так я и воспитывался: в деревенском, бабушкином православии, с молитвами-заговорами, которых нет в молитвословах, с праздниками, которых нет в церковных календарях. Но это было то православие, которое она впитала от своей деревенской матери и бабушки, а те от своих. Так и мыслил, пока не начал путешествия по сектам в двенадцатилетнем возрасте.

Мама Душмана иногда снимала его с коляски, выпускала на полянку. Он быстро перебирал коленями, суетился, мельтешил среди одуванчиков. Так быстро-быстро, радостно-радостно. Передвигался, слегка подпрыгивая. Я за ним. Он от меня с хохотом. Его мать смотрела, тоже хохотала над нами.

— Ай, весело вам скакать по полянке. Дружите. Дружите. Хорошие вы.

Душман, мельтешащий в одуванчиках — это мир уюта, понятный и чуткий. Там было много тополей вокруг. Когда они начинали цвести и сбрасывали свои цветки, мы все это дело собирали, смешивали с одуванчиками и измазывали этой смесью скамейки. Бабки недовольно вопили, грозились нам руки выдернуть за такие дела. А мы мыслили, что создаем запасы на зиму, что когда придет зима, мы посмотрим на цветную скамейку и вспомним теплое время.

— Надо достать тетрадку потолще, чтобы все райские животные вместились. А то начнем записывать, а листов не хватит. Так. ты записал козочку? Надо всех-всех записать. А то к нам люди придут, начнут спрашивать, есть ли в раю такое-то животное. Мы должны в тетрадку заглянуть и четко им ответить.

— Записал козочку. Кто дальше?

— Дальше. дальше. записал козочку, да? Кто же еще там.

«Человек сидит в комнате и контролирует перемещения предметов и жизнь светильников. Видит и фиксирует: кто какую кружку взял, куда ее поставил, кто стул передвинул, шторку отодвинул. Он просто привык так делать в большой палате. Ненор, одним словом.»

В детстве мечталось о подвальной интуиции, о том, чтобы чувствовать, кто из подъезда пошел в подвал, в какое окошко он там взглянул, какая лампочка перегорела, сколько потушенуых свечек там лежит на тарелочках. Хорошо сидеть в ванной на четвертом этаже и осознавать дела, происходящие в подвале. Иногда сидел в ванной и слышал, как Душман зовет.

— Ромочка, Ромочка! — он не останавливался, кричал, покуда бабушка не выглянет.

— Купается, в ванне сидит, — отвечала бабушка из окна.

— А когда вылезет, выйдет гулять?

— А куда он денется, выйдет, конечно.

Бабушка тоже радовалась, что у меня дружба сложилась. Раз с нормальными детьми дружить не получается, то пусть с таким хоть.

Схема подвала была достаточно нетривиальной. Если не знать тайных ходов, то при полной темноте (а там лампочки перегорали регулярно) будет бум-бум. Когда знаешь все ходы подвала, можешь думать о светильниках. Случалось, что я знал, что в подвале на ночь забыли выключить одну из лампочек, ложился спать и думал о вещах, на которые падает ее свет, об освещенных местах, о крае темноты.

За окном открывались заброшенные огороды, десятилетние кусты за обвисшими заборами. Казалось, что там другая жизнь, далекая от наших тайн. Делать нам там нечего, там говорят на другом языке, но из любопытства посмотреть через окно можно.

Дедушка заболел. Раком. Лег в больницу. Бабушке пришлось днями сидеть с ним. Она иногда оставляла меня своим подругам-бабулькам, а иногда отправляла к маме. Мама с отчимом жила беспокойно. Когда я оставался там ночевать, чувствовал себя неловко. Как-то мама приболела, уснула. Я залез в шкаф, нашел ее шубу, надел, взял еще длинную палку, вышел во двор. Понабежала тамошняя детвора, обступила. Спросили, дурачок ли я. А я начал проповедовать, рассказывать о языке скрытых рыб, о написании книг райских животных, о том, чему Душман учил. Они смеялись, а я радовался, думал, что добродушно меня приняли, что теперь будем дружить все вместе, что приведу их всех к Душману, представлю, как новых друзей.

Со временем пришло твердое понимание разницы между избой и хатой. Изба — пространство мыслимого уюта, пространство созерцания того, что чувствуешь, чем владеешь, чем живешь. Хата

— пространство испытания. Любая хата такая: тюремная, героиновая, дурная. Там все может поплыть в любой момент, все светильники, все чувства могут перемешаться. Там всегда твоя мудрость может быть воспринята, как нелепость, растоптана, обсмеяна. И дело не в уважении к мудрости, а в том, что ты сам напутал, не распознал, что в хату вступил.

Дядя Сковородка тоже упоминал про цветастые кусты, про необходимость чистой дружбы, про свободу. Он ходил в нелепых штанах и белой рубашке. Ходил и похрюкивал. Добрый и непонятно о чем мыслящий.

А еще я занялся картами. Бабушка уходила иногда в больницу, просила посидеть со мной своих подруг. Бабульки — заядлые картежницы. Они приходили и мы начинали. Я быстро начал обыгрывать бабулек. Сначала со мной они сюсюкались, но затем быстро осознали, что выиграть не получается. Я стал ставить им погоны — оставлять две шестерки на последний ход и вешать на плечи. Они охали «ох, ты как бабу обдурил», по-доброму смеялись. Подкидной дурак казался мне удивительно стройным пространством. Нужна была всего лишь интуиция масти — когда сбрасывать козыри, а когда их беречь. Бабульки не проявляли никакой гибкости мышления. Достаточно было один раз сыграть, чтобы понять, когда она держит у себя козыри, а когда нет. Я понял, что необходимо считать карты: просто держать в голове такую прямоугольную таблицу и вычеркивать из нее выбывшие карты. Это не так сложно. Малый опыт — и ты помнишь все вышедшие карты. Переводной дурак казался слишком скользкой игрой — я его просто опасался. Дальше, когда в компаниях предлагали играть в переводного — просто отказывался. Там словно оказываешься на льду: скользят мысли и расчеты. Я понял, что можно упросить пространство подсказывать карты противника. Но там же, за этим пониманием, увидел страшную бездну — это было прикосновение к магии. Стало очевидно, что если пространство согласится и подскажет карты противника, то наступит день и оно также от тебя чего-нибудь попросит, а попросить оно может и нехорошее. Когда играешь с незнакомым человеком — надо уяснить, считает ли он, или играет наугад. Это делается по взгляду. У считающего иногда взгляд уходит — он смотрит не на свои карты, а как бы мимо них. Но, если игрок опытный, он также определяет, что ты считаешь карты. Начинается борьба стратегий и снова та самая магия. Умелый игрок может ловчить — создавать ложную картину о своих картах. Масти оказываются дорожками, прям категориями со своими связями. Нужно правильно встать на свою масть и держаться ее до открытого боя, когда уже идет в ход лишь грубая сила.

Душман полностью поддерживал мои занятия картами, говорил, что у меня талант, и в случае чего, буду важным человеком на зоне. Он объяснял, что нужно сосредоточиться на картах, начинать изучать тайны. И тюрьма, о которой так много говорил Душман и соседские пацаны, воображалась мне местом, где живут карточные мастера, меняются опытом, растут в своем умении. У меня были очень гибкие пальцы, мог их выкручивать по-разному. Душман это тоже отмечал и растолковывал, что пальцы мне даны, как часть будущей карточной профессии.

Когда умер дедушка, я залез под стол. Выходить не хотелось. Слышал крики Душмана со двора, но даже они не могли оттуда вытащить. Я не особо видел смысл вылезать из-под стола, участвовать в общем горе и слушании обсуждения похорон. Собрал молитвы-заговоры, пошептал, посмотрел на иконку в углу, еще пошептал, спрятался поглубже под стол.

Детские инициатические дорожки, леса, огороды, подвалы. Там присутствовали карлики с лампами и столами, одинокие глаза в нижних окнах, в очках таких дзинь-дзинь-дзинь, с тайнами, тайнами, тайнами. Шепчущие бабки… у-у-у-у-у, да они могут петь, как волки, так у-у-у-у-у, просто смотреть на тебя и петь. Это большая сила, когда бабка в платочке смотрит на тебя, и поет, как волк. Она знает все о тебе, даже о твоих эротических фантазиях, о твоих страхах и радостях.

Да, дедушка умер, и все посыпалось. И бред, и страх посыпались. Я откопал у бабушки молитвы-заговоры, решил, что смогу дедушку воскресить. Но внутренней убежденности не хватило.

— А ты знаешь, как дедушку оживить?

Душман не ответил. Тепло посмотрел, затем отвел взгляд. уставился на небо, на птиц.

Я начал шептаться, беседовать с дедушкой. Показалось, что знаю слова, которые способны открывать беседу с ним. Произношу слова, а дальше. могу задавать вопросы, могу получать ответы. Я разговаривал, кивал головой. В результате это переросло в нервный тик. Понималось, что все теперь будет по-другому, все сменится, разольется. Так и вышло. Окна подвала забили досками. Мы разъехались по разным местам городка. Душман переехал куда-то в новый район, а я — к фабрике. Тамошняя шпана поначалу приняла меня довольно жестко. Пару раз поколотили. Они нюхали клей и носили кирзовые сапоги. А вообще, дети там были достаточно интересные — заброшенные какие-то. Один раз я шел из школы.

— Слышь, пацан, топай сюда. Поближе, поближе.

— Ну?

— Ты откуда такой? А кто отец то? Клей сладкий сегодня, приятно стягивает. Будешь?

— Не знаю. Я без отца.

— А петь умеешь? Давай, спой. А то грустно вокруг. Дождь… сам понимаешь. Я спел. Они засмеялись.

— А… Ебнутый. Ну, тогда хорошо. В карты играешь?

— Да.

— А что ставишь?

У меня оказался фантик от иностранной жвачки. Один. Проиграл его. Со временем сошелся с этими новыми людьми. Влился в жизнь и заботы. Пытался рассказывать о старой жизни, о старых делах, мечтах, о Душмане. Это всех веселило. Никто всерьез это не воспринимал, но смеялись над рассказами о карликах в подвале искренне. Ну и сладко.

Там жили двое страдающих эпилепсией. Они оба очень строго смотрели и видом показывали какую-то тайну, типа тайна внутри живет, а выдаваться не собирается. Один из них, Борис, ходил по помойкам. Я с ним подружился. Подошел первый раз.

— Привет, Борис.

— Я не Борис.

И посмотрел он так строго. После этого я его нормально Борисом называл, он откликался, беседовал, смотрел, все как надо походу. Эпилепсия, и правда, в себе тайну носит. Она не терпит шизофренические запахи и настроения. Она и жестче, и мягче. Со вторым больным было дело темное. Смотрел он еще серьезнее и все говорил, что собирается жениться. Взгляд такой тупой, но твердый, типа не удивишь, что хочешь вытворяй, а не удивишь. Очень, очень душевно.

Мы стали жить все вместе: бабушка, мама с отчимом и я. Отчим порой чудил по-страшному. Приходилось даже спать с ножом под подушкой. Сил в теле не было, боялся всего происходящего. Один раз он разбушевался, вернулся с работы с топором и сказал, что предстоит кровавая ночь. Мы с мамой и бабушкой ушли ночевать к одной старушке. Ничего, через неделю прощения у нас у всех просил, говорил, что так нельзя жить, как он живет, все нужно делать по-доброму, чисто. А проходила еще одна неделя — снова фигня какая-нибудь начиналась.

У меня обнаружился сильный невроз. Тело дергалось иногда, прям плясало. На плечах жили нервные тики. Мама отвела меня к невропатологу. Такая опытная женщина, посадила меня напротив себя, посмотрела в голову, стала расспрашивать. Спрашивала про молитву, которую я повторяю, про то, что я шепчу сам себе. То, что я беседую с умершим дедушкой, не хотелось раскрывать. Я просто сказал, что говорю на определенном скрытом языке. Ну да, невроз сильный. Что поделать… лечиться надо. Травки успокоительные. Мама даже нашла массажистку, которая стала приходить к нам домой и делать специальный массаж, чтобы убрать эти неврозы.

В школе было не очень интересно. Все получалось без проблем, особенно математика. Я решал в классе задачи намного быстрее, чем остальные ученики, вообще порой казалось, что могу решить что угодно. Эмоционально математика показалась чуть ли не единственным миром, похожим на мир того волшебства, который был со мной раньше, когда жил с дедушкой и Душманом в старом дворе и играл в карты.

Да… Дели изменилось. Там теперь все цивильно, светофоры, таблички с названиями дорог. Всю нищету и коров они согнали в старый город. Девять лет назад, когда впервые приехал в Дели, казались немыслимыми какие-либо изменения, казалось, что может пройти сто лет, а весь этот хаос таким же глубоким и останется. Прошло всего девять лет и вот, фактически другой город.

Из Дели в Аллахабад идет много поездов, штук двадцать. Есть Северо-Восточный экспресс, который идет в Гувахати, есть Шив Ганга экспресс, который идет в Варанаси, а есть и Праяг Радж — идущий лишь до Аллахабада. Приятно выезжать поздно вечером, чтобы утром быть уже на месте. Ночь в поезде, и ты в Аллахабаде.

Мы шли по Варанаси с этим странным человеком.

— Эти интернет-кафе — самые ценные местные героиновые притоны. Ты можешь пойти туда, улыбнуться, тебя отведут на второй этаж, положат на грязную кровать, а дальше эта кровать тебя сожрет. Все твое сознание останется вверху, в малом круге, а тело — разжеванное кроватью, внизу.

Я знаю эти места хорошо. Полиция работает с дилерами, они загребают нового с наркотой, грозят тюрьмой, собирают с него бабло, отпускают.

— Поезд подорожал. О, смотри, смотри, это колдун. У него черные одежды и особые рудракши на шее. Запрыгивай в вагон быстрей, не дай ему к себе прикоснуться.

— Ведь он далеко.

— Он может подбежать, в любой момент.

— Не похоже, чтобы он бегал.

— Они хитры. Притворяются немощными, истерзанными болезнями. Могут в любое мгновение ускориться и оказаться рядом.

Дома. Дома. Дома. Дома на домах, прилепленные сверху друг к другу, воздушные змеи, коровы, запахи благовоний, красные харчи на стенах, слоники со свастиками.

Человек в белых одеждах сидел посреди собак. Три собаки неподвижно лежали около него, а еще три суетливо обнюхивали место.

— Гав-гав, — сказал человек и засмеялся.

— Знакомьтесь. Гражданин переводит работы Абхинавагупты по эстетике. Занимается древнеиндийской теорией эстетики.

— Шизофреник?

Человек подошел к собачьей миске, встал на четвереньки, заглотил лежавший на миске кусок мяса.

— Это в ортодоксии собаки нечисты. Ты можешь сходить в тантрические храмы, посмотреть, как там собаки лежат на алтарях. Собаки с красными мордочками. У меня очень острые зубы, могу себе позволить такую жизнь. Смотри, — он показал свои зубы, зарычал.

— Не бойся, это же Собака — наш человек. Он приехал в Индию лет пятнадцать назад, и сразу же выбросил паспорт в жертвенный костер. Изучал санскрит здесь при универе. Бродил по шмашанам годами и даже лежал в бенгальской дурке. Собака, я правильно излагаю?

— В воздухе есть невидимые сети, невидимые, да, их нельзя увидеть, но можно почувствовать. Здесь много темного. А по ночам эта темнота собирается комками, сгустками, становится вязкой. Даже собаки себя ведут по-другому. Ночь управляет своими стаями, может натравить на того, кто ей неугоден. Ты понаблюдай за местными собаками, как они себя ведут. Они все похожи, даже кажется, что это одна собака, просто видимая в разных местах, они перемещаются от точки к точке, но в этих точках нет еды, они их проходят из-за других нужд. Здесь есть бенгальская старуха, лысая вдова, безумная. Она шатается днями, пристает к иностранцам и предлагает им переспать с ней. Ты можешь пойти. У нее много разных болезней. Останешься живым после траха с ней — наберешься силы. Здесь по ночам насилуют молодых девушек. Под землей есть коморки, куда заманивают прогуливающихся вечером и майтхунят их по полной. Они вопят, а никто не реагирует, полиция тут по ночам не появляется. Есть особые белые психи, которые приходят на ночные шмашаны, чтобы сделать ритуалы. Вот их и ищут ночные разбойники. Нападают, забирают все бабло, благо, у белышей бабла хватает.

Сейчас я приму новое омовение.

Дедушка по отцу тоже умер, и его жена, моя бабушка, наполнилась религиозностью. Она стала читать Библию каждый день, ходить в церковь, а помимо того, посещать и всевозможные христианские секты в округе. А сект там было предостаточно. Русское православие в тех местах представлялось тоже этнически замкнутой группировкой, состоящей практически из бабулек-вдов. Пятидесятники, адвентисты, иеговисты, баптисты, …исты. все ходили по домам с проповедями, дарили яркие брошюрки, приглашали посетить свои собрания.

Однажды бабушка по отцу позвонила и сказала, что я должен срочно приехать, что состоится немыслимая встреча, что если не приеду, то она очень расстроится. Приехал. Дома у нее оказалась проповедница одной пятидесятнической секты, женщина средних лет, с хорошо подвешенным языком и блеском в глазах. Часа три она рассказывала о бегствах еврейского народа, чудеса царя Соломона, деяниях апостолов, а в конце заговорила на непонятных языках. Эти языки немного напугали, но заинтересовали. А они и не могли не заинтересовать. Тебе двенадцать лет, ты живешь и ищешь. Приезжаешь, а тут тетка говорит на непонятных языках, не на английских и немецких, которых в школе изучают, а на диких, и еще говорит с закатанными глазами и поднятыми руками.

Я стал посещать собрания в этой секте, быстро слился душой с происходящим. Стал читать Библию каждый день. Если был в гостях, спрашивал, нет ли у них Библии. Как правило, находилась. Если же ее не было, то в последующие дни, вернувшись домой, нагонял потерянное. Перечитывал много-много раз любимые главы, но боялся дочитать Библию до конца, боялся, что умру, если дочитаю. Так книги некоторых малых пророков и не прочел.

Как-то приехал в свою секту. Собрание отменилось, все разошлись, сидели лишь двое. Один из них почему-то на все собрания приходил в фуфайке, такой рабочей, крепкой… а глаза его были светлыми-светлыми, и еще горящими по-светлому. Он увидел меня, подскочил.

— Брат, как нам всем повезло. Приехала царица с проповедью. Такое раз в сто лет бывает. Поехали сейчас с нами. Там проповедь будет.

Второй тоже подтвердил, что приехала какая-то царица. Захотелось поехать сильно-сильно, неизвестно куда, неизвестно к кому. Решил заехать к маме на работу, а оттуда прямо к царице. Мама тогда работала в больнице, в хирургии, еду больным приносила, заодно и как санитарка, помогала больным. Каждый день кровавые тазы всякие выносила, ужасы смотрела, помогала людям. В общем, я поехал к маме на работу с мыслями о царице… Там несколько остановок на электричке. Осенью. С теми местами, с теми птицами, с тем уютом. За окном электрички все жило, прям запахи те помню: живое, живое, живое. Будто ш-ш-ш-ш, электричка остановится, зайдет новый, сядет, посмотрит, а в нем жизнь настоящая, о которой молиться то и надо… А ярких цветов то нет, все серо-желтое, с серо-желто-белым, с серо-желто-бело-серым, но настоящее, дышащее, вдыхающее, смотрящее на тебя. И царица, и больница, и рвота.

В нашей секте были странные ступеньки, да и не только ступеньки… что там вообще не странного было! Говорение языками полагалось этапом духовного бытия. Это противоречило 13-й главе послания к Коринфянам, но никому собственно не было дела до того, что и чему противоречит. Бабушка по отцу, вступив в секту, захотела во чтобы то ни стало заговорить на языках. А не получалось. Она смешно пищала, стонала, изображала непонятный язык. Там большая часть собрания пищала и шипела. Просто заповедник надежд какой-то…

Какая царица читала проповедь и какую проповедь? Скорее всего, это была царица, возможно даже, бывшая блудница. Возможно, она начинала проповедь так: «какой я была плохой девочкой, по подъездам, по углам, по чувствам легким, не останавливающимся… все изменилось… а сегодня я буду петь… « Птичьи голоса, неизвестные имена на арамейском, запутанные буквы, сложные карты, треугольные штуки, ягодки, розовые ленточки, всякий бред… Царица пела просто, почти неслышно, почти не открывая рта, почти не пела, ее почти вообще не было. Дело не в царице, дело в наших чувствах, которые порой доходили до а-а-а-а-а, срывались, закутывались, снова а-а-а-а-а. Мы были маленькими сектантами, со своими Библиями в ручонках, с фломастерами, чтобы обводить нужные слова.

Там в секте творились полные куски, конечно. В самом начале 90-х была крутая практика. Затем они ее приостановили, подумав, что практика уж слишком радикальна. Но она работала! Совершив дела, садхака восходил на новую ступень — это без сомнений. Практика «чистка». Нужно было выбросить из дома все книги, кроме Библии и книг западных проповедников, типа Ульфа Экмана. Нужно было выбросить все картины, все припончики из секций, весь хрусталь, все фигурки, в общем, много чего. Затем адепты встречались и обсуждали со смехом, как реагировали их домашние на «чистку».

— Ха-ха, у моего папы истерика случилась, когда он узнал, что его библиотека теперь в мусоке. Ха-ха.

— Да ладно, слышали бы вы, как мой муж кричал, когда я золотые часы со стены снимала и в мусоропровод выносила.

Да, мне было 12-13 лет, и я реально влился душой в этот «духовный Израиль». Что там творилось, а-а-а-а! Экстатические круги, говорения языками, прыгания и бегания, и в слезах, и в счастье. Казалось, что это нереально крутое, что сидишь дома, в школе, ничего подобного нет, а приезжаешь вечером в свой «духовный Израиль», и там начинается.

Одно время в секте выступал молодой проповедник, лет двадцати с небольшим. Дико прикольный кекс. Ходил он в белом плаще, часто молитвенно складывал руки, закатывал глаза и что-то шептал себе под нос. Секта у нас была маленькая, человек 50, вернее, сама секта большая, но наш филиал маленький. Каким-то боком центральное руководство не доглядело и этот кекс стал лидером нашего филиала. Он вел всю службу, читал проповедь. Старшие недовольствовали происходящим, обсуждали на обратной дороге, что с этим пора заканчивать, что нужно обращаться в руководство, чтобы кекса сместили. Я был самым маленьким из активных участников секты, все казалось прикольным и непонятным. Вообще не было ясно, чем кекс так всем не нравится. Едем бывало с собрания, а старшие говорят:

— Вот, что сегодня было такое? Это же бред. Откуда он взялся вообще?

А кекс был очень экстатичным. Казалось иногда, что его глаза вот-вот закатятся капитально, он упадет в экстазе с пеной у рта. Речи его были нелепыми, проповеди глупыми. Иногда говорит о чем-то, читает Библию, и как вдруг закричит, начнет скакать на месте, руки вверх поднимать, но не так, как делают западные харизматы (они делают все это умело, привлекательно), а психически. То есть, многим казалось, что кекс просто ту-ту. Едем другой раз назад с собрания. Старшие снова беседуют:

— А откуда он взялся вообще? Ты помнишь? Не? Год назад его не было ведь. Надо с этим что-то делать. Вот посудите. Приходят новые люди и что они видят? Что попали в психбольницу.

Вскоре кекса сместили. Приехал опытный проповедник с разумными речами, с незакатывающимися глазами. Кекс стал сидеть в зале со всеми, скромно. Что-то тогда ушло из этой секты вместе с лидерством кекса. Все стало более рациональным, скучным. Старшие на обратной дороге стали довольно обсуждать политику секты, перспективы. А мне было жаль, что так все случилось. Из секты улетело настоящее безумие, осталось безумие циничное.

Однажды случилось замечательное — я встретил маму Душмана на базаре. Она сказала, что они переехали. Даже не понимаю, как так получилось, что она назвала номер их квартиры, но не называла номер дома и улицу. Я осознал, что не понимаю толком, куда идти, когда уже собрался в гости. За несколько дней я обошел почти все дома нового района, заходя в квартиры с заданным номером. И вот, на Пасху… Мама Душмана открыла двери.

— Легко нас нашел?

— Да.

— Ну, заходи.

Я вошел в комнату, где сидел Душман.

— Христос Воскресе.

— А, Ромочка, я ждал тебя. Сейчас все расскажу.

И он начал рассказывать. Несколько часов чудесного бреда, по которому я так соскучал. Про украденные плавники маленьких рыб, про цыганские разборки.

— А давай каждую Пасху праздновать нашу встречу.

— Да, теперь будет новая жизнь.

Я ему рассказал о своей секте. Он душевно похохотал, обозначил, что думает по этому поводу. Оказалось, что он тоже читает Библию каждый день. Не потому, что в секте, а потому что считает это правильным. Но была одна странность в его чтении. Он, находя отрывки, которые казались ему смешными, заучивал их наизусть, а затем выдавал их в подходящий момент.

Мир Душмана был поваленным на бок. В школу он не ходил, естественно. К нему приходила домой учительница из школы для дебилов. Занимались они, понятное дело, не очень усердно, посему у Душмана не было толком представления о тех вещах, которые проходят в школе. Он жил близким-близким и далеким-далеким, сочетал мечты о больших трагедиях и мифах с детальным знанием географии местных кустов, ступенек лестничной клетки, надписей на скамейках. Днями он плевал в потолок, сам с собой хохотал, прислушивался к воплям и стонам соседей, думал о животных. А по вечерам к нему приходили люди: цыгане, смешные поселенцы из соседних дворов, всякие нелепые тетки. Они внимательно слушали его речи, смеялись над его необычными шутками.

Шутки и рассказы Душмана в этих свернутых компаниях были внимательно бытовыми и строились на том, что он подмечал упускаемые детали человеческих взаимоотношений.

— Она вопит на него — а он кивает. Снова вопит — а он снова кивает. А отвернется — а он так ртом у-у-у, типа рыбу показывает, — Душман покажет смешное лицо, и цыгане начинают со смеху падать, просят снова это пересказывать и такое лицо показывать.

Тогда же, на Пасху, Душман пообещал, что познакомит меня с хорошими людьми и откроет мне много правильного мира. Когда на следующий день я пришел к нему, у него в гостях оказался странный парень. Парень тихо сидел и смотрел в пол.

— Знакомься, Ромочка. Это Комбоз.

Первое же знакомство с «человеком Душмана» меня впечатлило. Душман обозначил, что Комбоз — специалист по коже. Во время нашей беседы Комбоз ничего толком не сказал. Он иногда поглядывал на меня, хихикал, снова тихо опускал глаза, но ничего не говорил. Выглядел он напряженно. Будто вглядывался в пол и переживал происходящие взаимоотношения муравьев.

— Псих? — тихо спросил я Душмана, когда Комбоз ушел.

— Нет, я же сказал, специалист по коже. Психов я тебе еще покажу. С разными людьми я беседую о разном. С Комбозом — о коже, с Кало — о силе, с Лешей — о Библии. Пора тебе начать понимать мир, — сказал Душман и захохотал. — Открою тебе улицу Космонавтов.

Об улице Космонавтов я, естественно, знал. Там жил дядя Алик. Глаза его были светлыми-светлыми, прямо сливающимися с воздухом. Мы иногда встречались с дядей Аликом и общались о жизни. Он жил в заброшенном доме, на грязной кровати, работал на огородах. Он однажды рассказал, что долгое время не знал вкуса помидора. Всегда ценил огурцы, а помидоров опасался. Слишком красные. Подозрительно красные. В целом, улица Космонавтов представлялась загадочным местом. В том, что Душман с ней как-то связан, не показалось странным. Скорее было бы странно, если бы он о ней не заговорил.

Мы пришли на улицу Космонавтов еще до пробуждения округи. Я вез Душмана на инвалидной коляске, он пел песни, радовался видимому. Душман предупредил:

— Я скажу, что ты — фанатик. Во-первых, так оно и есть, а во-вторых, если не скажу чего-нибудь такого, возникнут вопросы, зачем ты и почему ты. Ладно?

Дверь открыла сестра Чуки. Она внимательно посмотрела на нас.

— Это фанатик, — уверенно сказал Душман, кивая в мою сторону. — Хороший, просто фанатик. Совсем больной. Наш.

Душман предупредил, что если кто-нибудь из цыган выкинет смешное, типа руки в штаны засунет и начнет там копаться, то надо это дело весело отметить, но не осуждающе, и взамен тоже что-нибудь смешное сделать — не повторять за ним, а типа покудахтать, или глаза закатить. Это лучшая шутка: изобразить имбицила, чтобы все вокруг посмеялись и осознали, что ты — человек веселый и понимающий. Но если Чука начнет подозрительно ходить по кругу, то надо сваливать, так как если на него найдет, то мы все вместе с ним не справимся.

Среди этой жизни был один цыган, который говорил странные слова. Слова вроде звучные, но непонятные. Я спрашивал у Душмана, что означают эти слова, а Душман все подробно объяснял, как будто знал душу этого цыгана.

— Фа! (он часто начинал речь со слова «фа», естественно, это не было укороченным «факом» — таких слов вообще никто там не знал, включая Душмана) Фа! Мочонка!

Я тихо спросил у Душмана, что такое «мочонка». Душман подумал, и ответил неожиданное:

— Мочонка — это дубленка. Он думает, как дубленку на зиму купить.

На улице Космонавтов травы пахли особым волшебством. Может, это были не травы вовсе, а взывающие души местных наркоманов, внутренне хохочущих братьев-соплежуев? На улице Космонатов все располагалось чудным образом: разрушенный завод, кладбище, цыганское поселение, больница, морг, дальше, уже туда.. школа для дебилов. В улицу входило много дорожек, со стремными закоулками и скрытыми жизнями. Там можно было идти поздно вечером, слышать лай собак и редкие крики, доносящиеся из домов, идти чутко, радостно, нюхать запахи и мысли, как вдруг… вбок смотришь, а там… глаза из кустов, худой такой смотрит на тебя кто-то, ты на него смотришь… посмотрели друг на друга, он хочет что-то тебе сказать, а говорить уже не может, вот и раздается из кустов душевно-далекое э-э-э-э-э… Многие жители улицы Космонавтов общались междометиями и звуковыми эмоциями. Типа:

— Ну что ты?

— Кху-кху, э-э-э-э, так… как как… э-э-э-э-э

— Откуда ты?

— Кху-кху э-э-э-э, и-и-и, с Космонавтов.

— Куда ты?

— Э-э-э-э, у-у-у, на Космонавтов.

И говорящие душевно чесались, переминались, смотрели на небо.

Душман говорил, что главная работа над собой случается зимой. Уже дальше — теплая жизнь, дальше Пасха, смотрение на удобства, перспективы, но работа — зимой. Теперь, что такое зима… Балтийская зима — это дождь, серые дни, вода на улицах, вода на сараях, на одеждах, на голове. Иногда вода замерзает и дает возможность набраться сил. Этих сил должно хватить до лета. Зимой хорошо давать обеты, хорошо заботиться о целомудрии, о сохранности мышления от соблазнов, хорошо работать над телом. Зимой хорошо ходить на улицу Космонавтов, смотреть на тамошние взгляды, общаться с цыганами.

Душман объяснял, что мир держится на маргиналах, на хохочущих чесунчиках, на завывающих уродцах, а не на умствующих эрудитах. Душман знал всех безумцев нашего городка. Он мог часами рассказывать о странных людях, о человеке с носом, который искал кошку, бежал за кошкой в подвал, о деталях простого быта, которые после произнесения становились сакрально блестящими. Он очень точно подмечал недостатки людей: и внешние, и внутренние, точно давал клички, безумнее всех хохотал и обладал потрясающей памятью. Если бы не его скверный характер, он стал бы лидером какой-нибудь серьезной секты. К нему тянулись маргиналы. Мог идти какой-нибудь цыган-накроман, плюх к нему на скамейку, а Душман обнимет, скажет по-цыгански, типа: «кай ту джаса… сыракир лопэ», цыган попищит что-нибудь в ответ, типа «э-э-э-э», так по душам они и поговорят. Уйдет цыган, а Душман начнет его историю рассказывать: «уникальный человек, его дед в ванной повесился, а он снял деда и обнюхивать стал, пришли родственники, начали кричать, что же ты делаешь и почему дед синий весь такой, а он э-э-э-э, объяснил родственникам, что так надо, так его душе легче будет, и все родственники тоже обнюхивать деда стали.» Я был счастлив, что снова обрел его.

— Есть человек, беседующий со своими штанами.

К нам на базар завезли дешевые штаны. Их быстро раскупили цыгане. Эти штаны стали считаться дико уважаемыми. Были они либо темно-зелеными, либо бардовыми. Тонкие такие, с дермантиновым ремешком. Надо было эти штаны испытать — потереться о сараи, пропитаться тамошними запахами. Все! Можно беседовать со штанами, задавать вопросы и получать ответы.

Душман добыл себе такие штаны. И я добыл. Мы сели звонить тете Эюле, в штанах, с ремешками, с теплыми взглядами. Я не понимал, откуда Душман выкапывает всех тех, кому потом звонит… всякие тети Эюли, дяди Буни… Разговор по телефону у него перебивался хохотом. Типа, говорит, говорит:

— Тетя Эюля, ах, какая вы хорошая. Ах, как хочется еще встретиться, ах, здоровья вам…

Вижу, смех подступает, боюсь смотреть на него, а то увидит, что я смотрю и все… упадет, трястись от хохота начнет, а тетя Эюля в трубку «але-але, Душман, где же ты, але-але, что случилось». Смех его тряс обычно несколько минут. Обычно люди уже трубки бросали. Перезванивал.

— Простите. Приступ был. Человек я глубоко нездоровый — сами понимаете. Ах, тетя Эюля, какая вы хорошая…

Затем даст мне трубку, скажет «послушай». А там просто слезы женские. Кто это? Да так, одна…

Душман стал знакомиться с разными смешными и странными тетками в округе. Одну из них он называл Боло. Просто она лицом была похожа на актера из боевиков Боло Юнга. Боло не умела ни читать, ни писать. Она просто ходила грузно, переваливалась с боку на бок, так хряк-хряк-хряк, о, смотри, Боло приближается. Поговорит с ней, потрется душой, все на чувствах, все без ума. Есть такие тетки, которые умеют плакать на ходу. Типа идет, переваливается, смотрит на воздух, плачет. Что у нее внутри — никто не знает. Она и расскажет — никто этого не поймет. Сын у нее алкаш, арестант или просто человек с чистыми глазами — не ясно. Сын ее колотит, она от побоев отойдет, устремится по улице, поплачет на ходу. И похихикает на ходу тоже. Бывает, и поплачет и похихикает одновременно. Хихикает, а все глаза в слезах.

— Ты занимаешься картами? — спросил однажды Душман.

— Нет.

— А зря.

— Мне математика нравится. Кажется, что в ней есть волшебство.

— Да, правильно. Математика тебе нужна как раз. Ты позже поймешь. Она тебе поможет в картах.

Это показалось смешным. Я посмотрел на небо над улицей Космонавтов и рассмеялся.

В свою секту я стал ходить реже, потому что общение с Душманом и его миром полностью вытеснило остальное. У Душмана был свой язык, свои понятия о географии, быте, музыке, кино, одежде, да обо всем, у него внутри были напрочь перепутаны понятия «горизонтально, вертикально, диагонально». Он меня научил строить домики из спичек. За это тогда он потребовал построить ему село из двенадцати домов, и еще церквушку с куполом. Построил, да. Это все стояло у него в шкафу, вместе с важными животными и хрустальными фигнюшками. Когда он говорил «горизонтально», «вертикально» или «диагонально», а еще порой и «диаметрально», это просто означало «туда, вдаль». Душман любил вставлять в речи сложные слова, но вставлял их скорее из надсмешки над их сложностью. Типа «альянс», «диагональ», «спонтанно». «Спонтанно» — это типа среднее между «абы как» и «как бы так».

Когда Душман захотел сделать себе стол, он позвал брата — мастера по дереву. Брат пришел и не разобрался, чего же он хочет, привел еще одного мастера с работы. Они молча смотрели чертежи, слушали вдохновленный поток желаний Душмана:

— Я ведь глубоко больной человек, прошу у жизни малого, сделайте мне стол именно такой, именно миллиметр в миллиметр.

Он выстроил схему по своим тайным теориям, за месяц. Сделали ему стол. Этот стол он называл алтарем, положил на него книги и бумаги трепетно, четко.

Кало жил в самом сердце улицы Космонавтов, в маленьком доме с выбитыми стеклами. Он увидел нас через разбитое окно, аккуратно вылез.

— Кало, Кало, — Душман радостно засуетился.

Кало ничего не ответил, просто еле заметно улыбнулся.

— Вот, это Рома, знакомься. Молодой еще совсем.

Кало посмотрел на меня и ничего не сказал. Позже мы сдружились. Он оказался, и правда, человеком удивительного мышления и чувств.

Кало был из сложной семьи со сложной историей и делами. Его мама и папа отсидели в тюрьме за что-то. Но одним из самых интересных типов всего тамошнего бытия был, безусловно, его брат Чука.

Чука большую часть жизни проводил в разных дурках, а когда выходил, то бытовал в одной квартире с Кало. Чука бывал на свободе не так уж много, именно где-то по месяцу. Это случай неудобных пациентов. Вылечить их никак, в пансионат не пристроить, о них приходится париться, они могут решетку на окне зубами вырвать, на них надо лекарства изводить, они могут врача или медбрата (а то и медсестру) за ногу схватить и не отпускать. Но деваться-то некуда!

Иногда за ним приезжали врачи, он спокойно встречал их у дверей, говорил, что необходимо время, чтобы собраться, сам вылезал через окно и появлялся дома уже на следующей неделе.

Кажется, Чука влиял на погоду, или сны. Он мог просто сидеть у окна, внутренне хохотать, оскаливаться… туманам приходилось обходить эти места стороной. Рассказывали, как Чука подошел к одному цыгану на автостанции.

— А, Чука, как дела? — цыган нервно посмеялся и хотел было уйти.

— Я у вас сегодня переночую? Врачи ко мне собрались, опасно дома оставаться, так так так так так.

— Да, Чука, конечно, ты же знаешь, как я и моя семья тебя уважаем, да какие проблемы.

Сказав это, цыган побежал домой предупредить всех, чтобы двери не открывали, и вообще притаились. Он побежал, а Чука остался птиц кормить на станции. Прибегает домой запыхавшийся, открывает дверь, а там… Чука. Уже пришел каким-то образом. Цыган то бежал, а Чука остался птиц кормить, и как он его обогнал — непонятно. Наверняка, птицы помогли.

Чука что-то знал о птицах, что-то далекое и скрытое, даже обманутое, перевернутое. Он властвовал над кусочком реальности, над базарными ящиками, над разбросанным кормом, а может и… над самой автостанцией! Кто знает подвалы автостанций, внутренние ходы, трубы, места отдыха шоферов, буфеты, игровые автоматы, а кто знает, какие животные живут поблизости? Никто! Кроме него.

У Чуки, видимо, были особые практики, придающие новую силу и видение. Он месяцы напролет проводил в палатах без возможности выхода в коридор. Он день за днем смотрел в окно и свыкался с видимым. Он считал птиц на знакомых ветках, смотрел на лужи во время дождя, смотрел, куда проникает вода, как к ней подбираются птицы… Он думал о кусочке реальности, о всех его деталях. Это мощнейшая практика. Тебе нужно проникнуть в категорию. Выписываешь формальные характеристики, свойства, законы. И ждешь… думаешь только об этом. День за днем, месяц за месяцем. Не дотрагиваясь, ничего не меняя. Кажется, категория уже истощилась, в ней ничего нет… смотри, смотри! правда может раскрыться еще нескоро! Следи за птицами за больничным окном, за шепотом, за криком…

Про Чуку рассказывали интересные вещи. Однажды он решил уйти из больницы. Он начал вырывать решетку из окна. Он месил ее руками и ногами. Остальные жители палаты отодвинулись к стенкам, а медбратья не решились зайти в палату и остались наблюдать за этим чудом через окошко в двери. Чука вырвал решетку, разбил окно, выпрыгнул и убежал. Вернулся через месяц… туда же.

Чука чувствовал врачей. Он мог зайти в сарай, сесть неторопливо, важно, посмотреть строго, и изобразить врача:

— Какое число? Два, пять, тридцать? Какое число?

И смотрел страшно, в глаза, глубоко в глаза, в душу. Это он людей так проверял, вспоминая, что у него врачи спрашивали.

Было, было у Чуки что-то с местными птицами. Как-то они к нему относились по-своему. Чука мог сидеть, смотреть, скалиться, дуть в воздух, спокойно так, будто дурачок, и вдруг… как схватит кого-нибудь за ногу! Тот брыкается, бьет Чуку по голове, а Чука хохочет, тот снова бьет кулаками, а Чука не отпускает, еще сильнее хохочет. Было, было у него что-то с птицами, недаром он их кормил, даже когда они летали над пятиэтажками.

Среди тамошних цыган было много людей короткой жизни. Они проходили день за днем внутривенные преобразования, тело их сохло, лицо чернело, сжималось, а затем они просто исчезали. И казалось, что никто толком не обращал внимания на момент исчезновения, так как их родные шли этой же дорогой и тоже готовились исчезнуть. Ходить в гости к таким людям чувственно-трагично. Ты кушаешь у них хлеб, говоришь о птицах, о сырости сараев, и видишь, что этот человек скоро пшык… и исчезнет. И не только он исчезнет, но и его младшая сестра, которая только что принесла нам воды, посуетилась по хозяйству, по-доброму или даже кокетливо улыбнулась, и еще эти соседи тоже скоро скоро… не когда-то там, а через год-два. В этих домах, в этих местах, в этих сараях, многое чувственное окутано предвкушением исчезновения.

Тогда пришло и осталось, насколько же чудесно носить старый спортивный костюм, немного воняющий, подтухший, грязноватый, как же чудесно стричься коротко и ходить по утреннему холоду, даже сопли жевать — тоже чудесно. Можно говорить с легким цыганским акцентом, типа спросят, как дела, а ты им: «кху-кху», сопли вытрешь рукавом, «да так… посмотри, худой какой, кху-кху». Покашлять можно, показать, что совсем со здоровьем плохо, пойти дальше по холоду, сопля через рот вылезает — сплюнул, улыбнулся, нормально «как когда, кху-кху», с вонючим привкусом. Свобода!

Пришло и осталось также, насколько же важно выглядеть малость по-бомжовски, малость отталкивающе, малость дико, малость природно, насколько важно носить одежду с длинными рукавами, насколько позорно носить шорты, показывать ноги незнакомым людям.

Душман познакомил с Лешей-проповедником. Это был такой смешной пухленький паренек с Библией в руке. Он заучивал Библию наизусть еще с большей отдачей, чем те, кого я видел в секте. Леша был одним из активистов и потенциальных лидеров местной общины адвентистов седьмого дня. Мы с ним стали гулять по лесу, беседовать о христианских вещах, о библейских цитатах. Леша мечтал вытащить меня из моей секты и втащить в свою. Но вытаскивать особо не пришлось, так как я и сам оттуда вышел. А вскоре Леша познакомил меня с Эдуардусом.

От Эдуардуса исходил лунный свет, он был необычен, ходил как одуванчик, с головой наверх, смотрел по-голубиному. Когда мы впервые встретились, он молчал, пока речь не зашла о смерти. Тогда он резко вставил «смерти нет». Мы зашли к нему домой. На стене висела бумажка с десятью заповедями. Он показал свои дневники с записанными снами, с попытками достать предмет из сна, с описаниями взаимоотношений между животными… Я его сразу же привел к Душману, познакомил, порадовал. Сошлись взглядами и интересами, стали дружить.

Эдуардуса только-только выгнали из его секты. Он тоже был у пятидесятников, только у других. У него в секте тоже была массовая экстатичность, с облаками чувств и искренних криков. Леша-проповедник пытался убедить меня и Эдуардуса, что нужно соблюдать субботу. У него была хорошая Библия, изрисованная фломастерами. Леша пытался доказать, что говорение языками — от лукавого, но затем сам заговорил и был изгнан из своей церкви. Эдуардус же был изгнан из своей церкви за то, что публично обвинил лидеров в лицемерии, а еще, наверное, за то, что он Коран почитывал.

Эдуардус играл на флейте. У него было девять книг. Из них штуки 3-4 — секретные, которые он никому не показывал. Он считал, что иметь дома много книг — это полная шизофрения. Читал он тоже интересно: сидел и смотрел на одну страницу долго, видимо, перечитывая ее несколько раз. Я был одним из тех, кому он давал читать свой дневник. Здесь я описывать это не буду, по понятным причинам, но это было очень своеобразное мышление и стремление.

Одно время Эдуардус стал заходить в комнату по-особому. Бывало, сидим мы, беседы делаем… заходит мать Душмана и хохочет. Смеялась она смешно: поднимала голову и издавала такие душевные звуки, да-да, всей душой смеялась. И мы уже прекрасно понимали, над чем она смеется. Там в коридоре скрюченный или ползущий Эдуардус. Он заползал к нам в комнату, заглядывал, показывал безумного карлика, пыхтел, пищал, дул куда-то. Мы останавливали разговор, само собой, смотрели.

— Ты — мастер, Эдуардус, мастер, признаем. Да, такой идиотизм мало кто может показать. Мастер, мастер.

Он выпрямлялся, садился с нами, начинал по-разумному толковать. На следующий день — все та же картина. Слышим звонок. Дверь открывается, мать Душмана душевно хохочет, а сзади виднеется ползущий Эдуардус. Вход в комнату мог занимать 5-10 минут. Интересно было, когда к нам в гости заходил кто-нибудь незнакомый. Мы сидели, толковали, о! звонок! Ждем. Никого нет. Дверь открывается… смотрим уже не на дверь, а на лицо незнакомого, а он так тихо, удивленно-испуганно на ухо: «а, кто это ползет?»

У Кало было свое чувство юмора, свой смех. Он мог сидеть часами и грустно созерцать хохочущего Душмана, не поддерживая его радости. Но стоило только по телевизору пройти какой-нибудь загадочной фразе типа «мать природа еще долго залечивала свои раны», Кало валился со смеху на пол, да так, что мы сами пугались. Но когда заползал Эдуардус, даже Кало улыбался. Он косо поглядывал в сторону двери, качая головой. А однажды он сказал:

— Это более… это высшее.

Был один цыган, который вел себя в целом адекватно, общался, рассуждал, но в один момент запускал обе руки в штаны, начинал там дергать и чесать свои скрытые вещи. Он делал это, не обращая внимания на собеседников, иногда присутствующих девушек. Бывало, он видел смущение (тех, кто его не знал, естественно), и от этого начинал хохотать. Просто две руки в штанах и хохот.

Мы принялись ходить в гости в цыганское поселение, говорить по душам, кушать макароны, слушать музыку. Они накладывали хорошие макароны такие, слипшиеся, тарелку с горкой… ешьте, ешьте! Я как-то сидел и давился. Нельзя было не докушать, пришлось бы объяснять, а объяснять трудно было. Всю тарелку этих слипшихся макарон съел. Там играла музыка легкой жизни, пелись песни о вечном и живом.

В этой жизни я дорос до 15 годов и понял, что в школе меня вообще ничего кроме математики не интересует, стал учиться в целом не очень хорошо. Еще я стал играть в шахматы, и достаточно быстро стал кандидатом в мастера. И еще понял, что религия, мистицизм, математика и шахматы — это вообще все, что меня интересует в жизни. В школе я с трудом и внутренней скукой досиживал уроки и бежал к своим друзьям, слушать о странном и волшебном.

Душман сказал, что мне нужно заняться телом, а то я совсем дохлый. Он начал меня тренировать в подвале. Он тренировал еще нескольких пацанов, гирями и штангами, объяснял, как что поднимать, как бить по груше.

Душман начинал обучение над теми, кто к нему приходил, с определенной эстетики. Это касалось одежды, походки, даже музыкальных вкусов. Он так чутко и эмоционально объяснял, какая фигура красива, а какая нет, что это гладко входило в восприятие и никакого сопротивления не встречало. Например. Надо носить широкую одежду, в которой удобно двигаться, чтобы в случае драки она не стесняла движений. Нельзя носить шорты — в этом он и цыгане были достаточно категоричны, ибо для мужчины показывать ноги окружающим — позор. Купаться можно в таких боксерских штанах по колено, но ни в коем случае не в плавках. Но главное! Он объяснял, что сила заключается в тех умениях и пониманиях, которых ни у кого вокруг больше нет. Он обсмеивал понятия «гармоничное развитие», «идеальная фигура», объяснял, что если у человека идеальная фигура, как у качков в телевизоре, с ним можно справиться за несколько секунд, уничтожив нестандартным ударом, который порвет связки. А если у тебя всесторонне развитие, это означает, что у тебя мозг во все стороны распухает, и ты перестаешь понимать даже простейшее. Дело даже не в том, насколько адекватно было его восприятие, а в том, как он это подавал.

Он учил странным вещам, но я следовал наставлениям. Я смотрел часами неподвижно на какие-то штуки, до них не дотрагиваясь, катал по себе тяжелые кубы, набитые свинцом, колотил по груше. Вот некоторые из его наставлений:

— Не брать в руки гантели. Гантели сделаны для недоразвитых, для тех, у кого фигура вытянутая. К такому можно подойти и сбоку под ребро — гантели ему не помогут.

— Надо сделать большой тяжелый куб и катать по себе. Так разовьется тайная сила.

— Иногда ходить по дому совершенно голым, при включенном во всех комнатах свете.

— Записать в плеер женский вопль, ходить и слушать.

— Принести кусок рельсы и выжимать его от груди.

Это казалось смешным, но это работало. Все, что он говорил, говорил не просто так, доставал откуда-то из глубины. А однажды он сказал:

— Ну вот, а теперь тебе надо определиться в жизни. Займись картами. Понимаешь, интересоваться можно много чем, а серьезно заниматься лишь одним. И твои пальцы — они особенные, они очень гибкие, твои успехи в математике, да и людей ты чувствуешь хорошо. Ты будешь большим игроком, самым лучшим.

Душману нужно было на что-то жить. Ему полагалась пенсия по инвалидности. Для определения степени пенсии его пригласили в большой город. Типа чтобы установить, насколько он безумен. Люди в белых халатах наклонились к нему плотно, прям к лицу, да так, что не дыхнуть уже — дыханием волоски на их лице побеспокоишь.

— Скажи, мальчик, чем отличается речка от озера.

Душман был уже далеко не мальчик, шел ему 21-й год. Он подумал и сказал, что озеро замкнутое, а река длинная, впадающая в море. Они сказали:

— Нет, нет, если на воду вот так смотреть…

И врач поднес ладонь к своему лицу. Душман не знал ответа. Правильный ответ был странным: в реке вода течет, а в озере нет. Его спросили, какие мультики он смотрит, и так далее… дали пенсию, ибо посчитали полным идиотом.

Эдуардус также начал меня обучать, но уже другому: пантомиме и танцу. В 80-е он танцевал брейк-данс на улице, умел хорошо и оригинально двигаться. «Карлик, нюхающий цветы», «Генерал, возвращающийся с войны» — все это помню хорошо, детально. Мы танцевали в электричках, на вокзалах. Эдуардус иногда надевал длинный белый плащ. Он брил половину головы налысо, а другую половину не трогал. Зимой он носил шапку летчика. Иногда мы с Душманом и Эдуардусом усаживались где-нибудь в лесу и начинали пляски. Душман смотрел и по-своему, по-звериному хохотал, а мы с Эдуардусом по заказу выдавали пантомимы. «Ну, теперь, покажите Циклопа, как он идет и громит город, пусть он так пищит еще смешно и-и-и-и». Конечно же, у Эдуардуса куда лучше получалось — сказывался многолетний опыт и абсолютно отлетевшее восприятие. Когда он получал задание на пантомиму, он неподвижно смотрел в воздух где-то минуту, затем воплощался и выдавал такое! Казалось, что у него даже нос вылезает круче, чем обычно, что он реально становится Циклопом, имбицилом и-и-и-и.

Это Душман нам объяснил, что мы не под ту музыку танцуем. «Поймите, под бум-бум все могут танцевать, а вы должны уметь танцевать под Высоцкого, Шуфутинского». Тогда то и пришло осознание, что должна существовать карта танца, по которой стоит ступать. Уже позже прояснилось, что это именно мандала. Если во время танца все правильно сделал — открываются скрытые дверь, начинаешь беседовать с драконами и единорогами, с мохнатыми пчелками и муравьишками. Начнется адекватная жизнь. Карта танца — это та же карта подвала, только веселая.

Да какая там школа!? Как можно было всерьез воспринимать школу, когда у меня было два таких удивительных учителя, со столь разным восприятием. И я не разрывался между ними, наоборот, они поразительным образом дополняли друг друга. Безумная эстетика Душмана, его цыганская метафизика, рельсы, сосредоточение, и пантомима Эдурдуса — это же удивительное, важное.

Однажды Душман спросил Эдуардуса:

— Если бы у тебя была большая белая простыня, что бы ты с ней сделал?

Эдуардус посмотрел на Душмана, напрягся внутри и снаружи, пытаясь представить большую белую простыню.

— Я бы… как бы…

Он напрягся еще больше.

— Я бы ее распростал.

И глаза его зажглись светом.

Душман всю жизнь боялся собак и высоты. Он говорил, что не понимает, почему люди боятся бандитов или покойников. И с бандитом, и с покойником можно договориться, а вот собака или высота могут без разговоров поглотить — им плевать на твое видение. Однажды ночью я привел Душмана на крышу девятиэтажки. Это было самое высокое место в округе, на много километров. Вокруг раскрывались наши темные леса, болота с сопящими призраками. О, какие это были места! В 90-е болота заполнялись утопленными машинами и людьми — плодами пацанских разборок. Там жило много змей, в лесках бегали олени, росла клюква. Рядом с такими местами человек может стать Человеком — чувственным, дышащим, исполненным настоящих тайн.

Эдуардус пришел позже.

— Смотрите, это же точки тайны! Отсюда виден и твой дом, и твой, а дальше — бар, а там — леса. Это же точки, откуда видна наша жизнь.

Душман рассказывал, как однажды к нему пришел его покойный отец, типа поговорить. Ночью. Он стоял за занавеской и разговаривал. Ну и что? Это же папа. Пусть утонул, но все равно же, папой остался.

Мужское трагичнее женского. Мужское рвется, женское живет. Мужское — просто крик о свершении, о метафизике, о ночной разборке, о механизме войны, о чуткой ненависти. Мужское рыдает на крыше, глядя на свою жизнь, на свою беспомощность.

— Аллилуйя, пацаны.

Душман свесил голову в у-у-у-у, в темную пропасть. Захохотал от радости.

— Можете меня оставить на пару часов? Я хочу свыкнуться с высотой, поговорить с ней.

Мы с Эду пошли в бар, слушать музыку, танцевать и смотреть на чужие танцы, оставили нашего друга разговаривать с темной высотой.

Продолжу рассказ о детстве после следующего омовения. Один из символов.

Я вхожу в незнакомую комнату, полную людей в масках. Они перемещаются, переглядываются. Кошки, зайчики, мышки, но не карнавал, а какой-то невнятный ритуал.

— Тут одни животные. Показывают сказки о животных. Есть бытовые сказки, волшебные и сказки о животных. Тут — сказки о животных. Тут сказки о животных.

Мы с Собакой встали на четвереньки и стали облаивать прохожих:

— Гав-гав, почему вас не интересует метафизическая драматургия, теория эстетики Абхинавагупты? У вас пробудятся чувства, когда мы начнем вас кусать за ноги. Вы станете расаками — вкушающими вкусы. Изучайте древнюю эстетику, суки. Гав-гав. Как подойдем к лепрозорию, осторожнее будь. Если кто оттуда выйдет, подползай и кусай за ногу.

Я проснулся и позвонил Вике.

— Случился определенный бред. Да, проблемы с криминалом. Я сейчас в Индии, затем полечу в Америку, очень хочу отдохнуть. Порой сознание, как способность осознавать себя, уходит.

Мы с Викой когда-то планировали перевести с хинди книгу о кашмирских святых, издать ее в России. Я перевел кусочек, а затем… все закрутилось в разуме, как снег, как чистый белый снег. Высота. Высота. Высота.

Железнодорожные мосты, полные людей с сумками, кульками, кричащих и шепчущих. Все в белом-красном, и под солнцем. Женщины с прикрытыми головами, детьми и безразличием. Можно лететь взглядом по этим местам и не останавливаться, везде тепло, везде странно. А можно остановиться и уткнуться глазами в глаза старика в белой одежде и красными зубами. Он промямлит «аре-аре, аре баба», без эмоций, чисто, доступно. Когда наступает ночь, кала ратри, они остаются на тех же местах, укрываясь темными сгустками из воздуха.

Закрываю глаза. Бегаю по дому отдыха, заглядываю в разные комнатки, в столовую, на кухню. Моя мама работает там официанткой. Это 80-е. Там есть бар, в котором тусуются отдыхающие, а также обслуживающий персонал. К стойке бара подходит улыбающийся молодой мужчина, шутит с барменшей, задерживает взгляды на проходящих мимо женщинах. Мама подходит ко мне и говорит, что это тот самый дядя, про которого она рассказывала. Этот дядя сидел в тюрьме, и у него невозможно выиграть в карты. Дядя — санаторный катала, обчищающий случайных оленей. Спустя несколько месяцев мама приходит домой и говорит, что дядя с кем-то сильно поругался и ему пришлось уехать далеко-далеко. А еще спустя несколько месяцев мама приходит и говорит, что те, с кем дядя поругался, нашли его и убили. И мне его, в общем, не жалко, просто сижу и вспоминаю, как он стоял тогда и улыбался в баре.

Мама приходит однажды и говорит, что один из отсидевших, с кем они там тусуются, научил ее классной белиберде, вот какой:

«Эмпириокритицизм монизма, сочетающий в себе пифагоровы синонимы, с акумерами и ноуменами, как метафизика идентифицирует столько апогетиков, сколько догм квантовой теории чистого разума»

Запоминаю эту штуку сходу и рассказываю Душману, на что он сначала молчит, а затем долго ржет.

— Меня с детства интересовали люди, которые крутят в руках что-нибудь: четки, карточки, палочки. У них такая привычка. Мама работала официанткой в санатории, когда я был маленьким. Приходил к маме, смотрел на людей, бегал по коридорам. Там веселый мужик крутился постоянно в баре, шутил, улыбался всем. У него пальцы как-то необычно шелестели. Смотрел на его пальцы внимательно. Мама сказала, что этого дядю невозможно в карты обыграть. А один раз пришел к маме на работу, а дяди нет. Мама сказала, что он поругался с плохими людьми и теперь скрывается. А потом сказала, что дядю убили. Это был санаторный катала, один из людей времени. Ты играешь?

— Знаю, что нельзя играть с людьми, у которых с собой карты. Они ведь не просто так карты с собой носят.

— Так можно же просто на интерес.

— А у всех интересы разные. Игра на интерес — самая рисковая, самая опасная. Ты катала? Катаешь пассажиров?

— Мы встретились в этом странном городе, случайно. Мне неловко вовлекать тебя, обманывать. Высота. Высота. Высота.

— А что стало с Душманом? Вы ведь больше не общаетесь?

— Не хочу об этом говорить. Я рассказываю то, что было полжизни назад, сейчас все по-другому.

— Ты стал карточным шулером? Каталой? Да?

— Нет. Представь себе, я стал математиком. Правда, сейчас большая часть времени и души уходит на изучение символов, работ по индологии, древних текстов по эстетике. Помнится, мы ехали на электричке с Игорем, тем самым, которому однажды в нашем баре изменили цвет лица, и он говорил: «ты не представляешь всей красоты и сложности ангельских миров.»

Все, кому рассказываю про улицу Космонавтов, спрашивают что-то вроде «а что с ними стало». Спрашивают, общаюсь ли я с цыганями. Нет, не общаюсь. Когда погружаюсь во внутренние колодцы, в сознании все перемешивается: индийские гирлянды, движения по кругу, цыганские комнаты. Этот человек — не первый попутчик, которого встретил в Дели и которому рассказываю про детство.

Душман однажды сказал:

— Ты представь себе, что тебя посадили в тюрьму, но не в общую хату, где терки-фишки-полотенце, а в одиночку, и тебе нельзя ни читать, ни писать, просто кровать, стена и наверху окошко с решеткой. И вот, ты должен действовать. Мистику очевидно, что делать в такой обстановке. Он может развиваться, может работать. Его молитвы, его ритуалы, его видение — все это осталось с ним.

Один раз Натус пришел взволнованным. Сразу стал рассказывать о подвигах. Короче, была стрелка у цыганского барона с одним из местных авторитетов. Авторитет пригнал с собой свою братву-спортсменов. А барон кого пригнал? А всех цыганей боевого возраста. С утра их собрали, выдали им цепи, биты, пистолеты, даже ружья, и отвезли на стрелку. Чисто рядом постоять. И Натус тоже дали какой-то ствол. Цыгане — люди веселые и творческие. Когда там рядом появился автобус, они его окружили со стволами и цепями, сказали, молча выходить. Они думали, что это приехали братки-спортсмены. А это оказался обычный рейсовый автобус, с бабульками, которые ехали с огородов. Барон договорился с авторитетом, все отправились по домам. Братки-спортсмены в молчании и сосредоточении, а цыгане — в смехе и песнях. Оружие сдали обратно.

Натус привел меня однажды на цыганское кладбище. Это все то же космонавтское кладбище, только сторона, где цыгане лежат. Он рассказал про одного авторитета. Авторитет Натуса — это далеко не авторитет для нормальных людей и даже для бандитов. Авторитет Натуса вполне может оказаться соплежуем-маньком, играющим на ионике у себя в подвале.

К нам приходили странные люди. Вернее, они приходили к Душману и Кало, но я часто присутствовал при этих чудесных беседах.

— Сегодня, возможно, зайдет Акус.

— Да ты что!

— Да, говорю тебе!

— А кто такой Акус?

Молчание. Цыгане уважительно покивали. Тишина покивала вместе с ними. Пришло осознание, что Акус — это о-о-о-о-о, это тот, о ком лучше не говорить. Подошел вечер и дверь подвала открылась. Зашел большой большой, толстый толстый, с чудо-лицом, глазами, неправильно загнанными в лоб.

— Акус, дорогой, — Душман засуетился, обрадовался, захохотал.

Началась беседа. Акус не отвечал на вопросы Душмана, лишь изредка издавал какие-то звуки, типа звуков Пискуна. Душман хохотал, веселился. Тут же сам Акус!

— Акус, а правда, у тебя с Машиной конфликт был?

Акус снова не ответил, отмахнулся, снова э-э-э-э-э, снова кху-кху, снова языки леса. Я прекрасно осознавал, что лучше в разговор не встревать. Если спрошу, кто такой Машина — заработаю осуждение. Акус подошел к одному цыгану и погладил его по голове. Тот испуганно заулыбался. И вот, Акус встает и, наконец, выдал человеческое:

— Душман, если проблемы — зови.

Акус ушел, и снова наступила тишина. Видимо, он — часть Мифа, видимо, все кроме меня знали о подвигах Акуса, о том, как он ловил по вечерам милицейские вертолеты и относил их в лес, или о том, как его забрали в тюрьму, а все собаки города начали лаять и от лая у милиции лопнули перепонки в ушах. В общем, это был кто-то очень и очень серьезный, о котором, к сожалению, я так ничего не узнал — цыгане отказались рассказывать.

Цыгане объясняли страшные дела. Если садишься за стол с незнакомыми, внимательно отметь внутри себя, где находятся нож и бутылки, чтобы при начале драки это дело сбросить на землю или успеть ударить до того, как сидящий напротив схватит нож. Они говорили, что в один момент случается некий щелчок в пространстве, который указывает на то, что драка начинается, после этого нужно опередить остальных. Видимо, эти знания исходили из опыта и были действительно важны им. Мы это все дело внимательно выслушивали. Душман добавлял «правильно рассказывают, дело важное». Я как-то спросил, а с кем драться-то мы готовимся? Дущман, как знаток цыганской метафизики, ответил, что со зверем. А каким? А разницы никакой нет: внутренний это зверь, или внешний, главное, чтобы он нож не успел схватить. Когда мы сидим за внутренним столом, должны смотреть, где нож, а дальше ждать щелчка в пространстве… Это все скрытый путь, и этот зверь может оказаться тонким аспектом шизофрении, уродливой гримасой бездны или той бабкой, что поет по-волчьему у-у-у-у-у, которая знает о фантазиях и страхах

Было интересно, но пришло определенное понимание, что подобный путь никуда, кроме дурки, тюрьмы или тюремной дурки, не ведет. Я вспомнил, как в 12-летнем возрасте шел с другом по улице.

— Ты читал «Деяния»? — спросил я. — Когда Господь ушел, апостолы не знали, что делать. А затем чудо произошло. «Деяния» — это рассказ об этом.

— Сегодня почитаю.

А здесь открывалась другая реальность. Даже если мыслил символически, это пугало. Эдуардус сказал, что любит людей и зверей всяких, и не станет их бить, даже если они метафизический нож схватят. Друзья психи и я закивали, а цыгане засмеялись над нами.

День за днем нам открывалась цыганская метафизика. Приходил в гости и Пискун, и Гоча.

Пискун отвечал на вопросы писком, а сам ничего не говорил, просто смотрел. Если его спрашивали:

— Ну со ту? (типа, что ты?)

Он отвечал:

— И-и-и-и-и…

Складывалось потрясающее общение. Можно было истолковывать концепции на уровне обнаженных эмоций, используя не слова, а звуки типа и-и-и-и, у-у-у-у, ы-ы-ы-ы.

— Как, колишься?

— Э-э-э, не, отвечаю.

— А братья сказали, что колишься.

— Э-э-э, не, отвечаю, только позавчера…

Правильное свершилось, когда мы пошли на озеро с Эдуардусом и Душманом, и омыли друг другу ноги. Мы просто посмотрели на воду, друг на друга, и осознали, что сделали что-то необъяснимо большое.

Мы стояли на мосте Шастри, соединяющим далекие берега. Зима под ним заполняется множеством палаток, тысячами, десятками тысяч. Люди приходят с планами принять омовение в Сангаме — на месте смешения вод Ганги и Ямуны. Серая и зеленая воды смешиваются, и к ним добавляется вода невидимой реки Сарасвати. Первая драма бытия посвящена пахтанию молочного океана. Девы и асуры занимались пахтаньем молочного океана и планировали разделить нектар бессмертия — амриту. Индуистская мифология имеет ключи, разделение амриты — один из этих ключей. Девы спрятали нектар бессмертия в четырех местах, и в каждом из них пролили по капле. Одно из этих мест — здесь, под мостом.

— Я уже двенадцатый раз в Индии. Приезжаю сюда каждый год, работаю.

— А ты возвращаешься в места детства? Или уже в Индии больше времени проводишь?

— Возвращаюсь. Но сейчас там все другое. Сейчас в каждом доме нашего городка сидит героиновая хата. Собираются худые люди, варят черный суп, едят его. Без страсти, без ненависти, тихо, вязко. Однажды Эдуардус попал в такую хату. Ширнулся. Был неопределенный передоз. Его прибило к стене с открытым ртом. Когда он вернулся и рассказал, что там было… это был просто ад. Всякое желание бахнуться испарилось. Знаешь, перед тем как ехать сюда, я встретился со странным человеком. Он настоятельно рекомендовал отправиться в Мирзапур. Объяснил, что там нужно сесть около одного храма, что подойдут местные жрецы и пригласят.

Можно я закрою глаза и представлю картину далекого сюра. Жрецы пригласили в тайную комнату, сдернули шторку, а там… город. Ход в другую реальность, в улицы и дома со сложными окнами, в жизнь людей высшего общества — страшных и неожиданных.

Это аристократ, в ярких одеждах, мудрый, строгий.

— Очень мало кто задумывается о глубинных источниках драмы, увы. Увы. Люди превращаются в перекатывающиеся яйца, в инертные массы. О, драма! Десять видов драм, четких схем, способных преобразовывать мир. Но мы рады, что нашли вас. Наконец появился человек, способный поставить на нашей сцене любовную драму, все по школе, по строгим канонам. Сами понимаете, задача трудная, но интересная. И благодарность будет. Возможно, вас удивит. Если постановка будет принята нашими аристократами, вы будете представлены при дворе, сможете общаться с принцессами, наслаждаться их обществом, будете введены в круг консультантов при правительстве.

— А если не справлюсь?

— Сами понимаете, дело серьезное. Если не справитесь, то вас придется раздеть, надеть на вас цепь и провести с позором по улицам города. Жители будут плевать, поливать вас испражнениями. Плохие перспективы, в общем. Лучше справиться. Мы предоставляем вам все условия для работы, замечательных актеров.

Тут появляется Собака и раскрывает все с другой стороны.

— Ты не понимаешь концепции постановки. Тебе будут рукоплескать, весь аристократический совет встанет в слезах, в радости. Ты будешь сиять от счастья на сцене, вместе с актерами. Это была замечательная постановка! И тут тебе объявят, что ты не справился с постановкой, что аристократы признали ее неполной. И для полноты тебя разденут, посадят на цепь, и поведут по улицам. Те зрители, которые только что рукоплескали твоей постановке, будут выливать на тебя испражнения. Это же общество извращенцев. Это они делают спектакль, для единственного зрителя — тебя. Они смотрят, какие чувства в тебе возникают, пробуждают скрытые эмоции.

Сейчас соберутся актеры и я смогу к ним обратиться. Мирзапур, рядом здесь бихарские просторы, а дальше — Бирбхум — земля героев.

— Помните, жил Рамананда Рай. У него были две деваканьи, храмовые танцовщицы, прекрасные девушки. Он покрывал их красивые тела маслами, изысканно украшал их, слушал их песни и смотрел их танцы, не прикасаясь к ним, как к женщинам. Чакра-пуджа с раздачей внутренних украшений. Как же чудесно! Это будут ласковые озера, домики с яркими алтарями, и все это будет жить! Не тупо стоять, а жить! Давайте теперь делать спектакль.

1. Человек сидит в черной ванне и кушает черный суп. Это хозяин нарко-притона.

2. У него проступали на лбу даже внутренние соки, а прыщи казались жидкими, плавающими вниз-вверх.

3. Чука стоит у больничного окна, смотрит на холодную жизнь, на обычные детали. Его бытие далеко не разбросано, как у многих. Оно сжато по палатам, по годовым черствым опытам и зноям, по скрипам зубов под одеялом. Небо начинает меняться. А Чука знает небо за окном, знает до деталей, до кишок. Оно меняется так сложно, как не менялось никогда. Чука отбегает от окна, прячется под одеялом. А небесные облака принимают женские формы, собирают рассыпанные символы и знаки в себе, приближаются к больничному окно и… а-а-а-а-а-а… врываются в палату. Дальше — страшная эротика, без глянцевых украшений, все на гране обнаженных нервов.

4. Дождь падает на больницу не так, как на другие места. Он замедляется перед прикосновением, прислушивается. Отчего же он прислушивается? Да оттого, что и к нему прислушиваются белые голуби, души чистые. А, прикоснувшись, течет с близким криком а-а-а-а-а, как и души текут.

Одной ночью проснулся от собственного крика. Крик во сне тяжелый, как в тесте, еле проникающий наружу. Бывает, кричишь там, и вроде громко, а снаружи это — лишь завывания. Одно время вообще забыл, как засыпать. Раньше это проходило легко: как только оказывался в состоянии уюта, как только телу и уму не хотелось совершать движений — сон сам накрывал. А те ночи явили собой настоящие сражения за покой и тишину в теле. «Сон случается, а не достигается»

— твердил себе долго долго, пока не осознавал, что уже три часа ночи, и лучше встать и заняться делом. Обычная проблема нервно больных — не стоит обращать внимания…

Пусть здесь будет тайна. Крик пришел той ночью в странном месте. Будто была комната, а в ней сугроб, прямо снежная улица в комнате, но со скрытой жизнью. И жизнь там, за сугробом, осознается, но не видится. И с этой жизнью осознается его присутствие. Он слышит то, что я говорю, но ему трудно ответить. Но когда я произношу слова с особой искренностью, и плачу от этих слов, он тоже начинает плакать и его голос слышится. Это даже не голос, а легкий вой, немного пугающий, как и каждый звук мертвого в теле человека. Начинаю кричать невесть от чего… наверное, от общего страха. Хочу взглянуть на него, поговорить, пусть даже воем, но этот страх все окутывает, уносит чувства и слова.

Цыгане рассказывали об актах тотальной мастурбации, о том, как они доставали кассеты с порнографическими украшениями, смотрели и радовались. Они нас с Душманом тоже приглашали зайти в гости во время течки прибрежной хаты, но мы смущенно отказывались. О таком даже думать стыдно, а делать то уж тем более. Замечательная метафизика, занимательная метафизика: сидеть в компании 4-5 цыган, смотреть зажеваную и вытертую опытом кассету. Да там уж наверняка на экране и не видно уже ничего, стоны да полоски — жизнь и опыт.

Дхваньялока — это свет призвука, наука о тонкой поэзии. Типа Хлебникова, открывшего шипения, жужжания внутри языка, новую кукушку, закономерности между датами начал мировых войн, циклами строительств фабрик. Мы можем угукать, кряхтеть, пищать, и этот писк будет выразительным средством, мы будем задевать чувства, побуждать внутреннего человека к действию.

Шуршание пространства во время приступов, во время погружений во внутренние колодцы, с точки зрения Дхваньялоки. Воздух читает свои стихи, тебе на ухо, страшным шепотом. Расака — содрогающийся от шепота воздуха, он — ценитель поэзии. Воздух делает театр, строго по науке, строго по прописанным законам. Прастанава, амукхи, монологи-диалоги, вводящие зрителя в курс пьесы. Ты лежишь на дне колодца и смотришь, как раздвигают шторы, как выходят на сцену герои в костюмах и масках, как они готовятся к своим ритуалам. Неспешно. Страшно. Они владеют чистой поэзией.

— Этой ночью пришло удивительное. Находился около янтры со строгим треугольником, даже не около, а над янтрой, а не… в самой янтре. Осознание чутко фиксировалось. Это необычно, странно: зафиксировать кусочек осознания с окружающей символикой. Дальше же явилось представление маха-янтры, с укрепленным треугольником, прям выброс на новый уровень Тайны. Этот выброс также фиксировался, но если опишу эту фиксацию, то погружусь в бред. Вот она, тантрическая интуиция, которой нет, трепет через укрепленные треугольники и связи. Все это смешалось с категориями, стрелками, делами, увело и обрадовало.

Легкая зима, уже теплеющая. Я стоял неподалеку от бара, в зимнем солнце, в пробившейся сквозь снег желтой траве.

— Раса — это чувство. Бхава — это чувство. Мне было очень хорошо.

— Я буду следовать круговому изображению, вращаться, кружиться, смотреть на центр с разных сторон. У вас, людей западного образования и восприятия, принято делать изложение либо линейным, либо спонтанно разбросанным, со своими введениями, кульминациями, контролем за эмоциями. У нас же делаются живые круги. Метафора: маюрананда раса ньяя «закон павлиньего яйца». Как вся красота, все разнообразие павлиньего пера скрыты в желтке павлиньего яйца, так и множественные аспекты абсолюта скрыты. Ты можешь бегать по кругу, взбалтывать желток павлиньего яйца, год за годом, пока не найдешь тишину.

— Ты поедешь в Бенгалию?

— Нет. Не хочу туда возвращаться. Бенгалия — сложная схема, сложная жизнь, которую без языка, без особой интуиции, без танца внутри, не понять. Говорят, что холера была в Бенгалии всегда, жила себе смирно, по-своему, губила кого надо, кого не надо — не губила… пока англичане не вынесли ее оттуда. «Вырваться из Бенгалии» — это метафора. То же произошло с бенгальским вайшнавизмом, бенгальским тантризмом. Явление, вынесенное оттуда, начинает жить своей дикой жизнью, летает и болтает на бенгали, никто его не понимает, все интерпретируют по-своему, строят корабли и причалы. Многие индийцы с севера просто боятся Бенгалии, считают ее вместилищем кала джаду (черного волшебства). В Бенгалии (шактистском штате походу) самый низкий процент рождающихся девочек по Индии — их просто убивают до рождения. В Бенгалии даже трава растет по-другому, по-зеленому, там и сны во время Наваратри другие снятся, там облака в форме женщин летают по небу, там даже буддизм с сахаджией смешан. Как же там все запутано! О-о-о! Сахаджии приводят аргументы в сторону вамачаровских практик Чайтаньи. Указвается, что он практиковал сахаджа-садхану вместе с Сатхи, дочерью Сарвабхаумы. Подобное относится и ко всем большим деятелям тогдашнего бенгальского вайшнавизма. Ссыки на Чайтанья-чаритамриту (Мадхья-лила) и Ванга-сахатья-паричая о тантрических практиках великих вайшнавов?

Сейчас еще раз вернусь и расскажу о танцах.

Эдуардус долго не мог устроиться на работу. Работал он на стройках поначалу, но оттуда быстро вылетал, так как общество строителей его рассматривало как сумасшедшего. Он пошел на биржу, сказал, что любит музыку и хочет работать с музыкой. Его распределили диджеем в самый бандитский бар района. Этот бар славился на округу и за нее. Однажды кто-то зашел, кинул гранату, ушел, бар взорвался. Ничего, отремонтировали, снова заработал. Иногда там стреляли. А дрались вообще практически каждую ночь. Маленькая площадка около бара, часа в три ночи, как правило, оказывалась запачканной красным и теплым.

Я пришел одним вечером в тот бар, пробрался через взгляды людей за столиками к диджейскому месту. Эдуардус стоял с большими наушниками на голове, с такой смешной бабочкой на шее, пританцовывал. Люди подходили к нему, заказывали песни, платили небольшие деньги. Он слился с этим пространством блуждающих чувств и смеха просто идеально. К нему подходит кто-то хохочущий — Эдуардус тоже хохочет в ответ, подходит кто-то грустный, типа «про тюрьму и волю, братка, поставь» — Эдуардус погрустит с ним, подметит, что жаль, что люди настоящих песен и душевных искорок не ценят. Люди напьются, еще денег дадут. Офигенно!

Однажды он попросил меня его подменить на пару дней. Я обрадовался, так как радуюсь всему сложному и неочевидному. Конечно же, я согласился. Я не знал толком популярных песен 96-го года. Эдуардус в течении дня мне прокрутил кучу песен, проэкзаменовал. Помню как сейчас: No Doubt, Tony Braxton, Алена Апина «Электричка», Coco Jambo, Линда «Марихуана», Makarena, Богдан Титомир, Бабочка-Луна, и еще куча всего. Каша чувств, каша чувств нашего народа, которую грешно выкидывать, а не выкидывать — еще грешнее.

Пришел, встал за диджейскую стойку, поставил что-то. Пошло! Хвалили, радовались, плясали, чаевые кидали. Так я стал напарником и сменщиком Эдуардуса. Бывали моменты, когда народ приходил и погружался в грустные курения. Тогда мы пытались ставить бум-бум. А если и бум-бум не помогал, то хозяин бара подходил и говорил «ну, заводите публику». И мы выходили танцевать.

Мы стали наблюдать за танцами. Ночь за ночью, месяц за месяцем, делать выводы, пытаться понять язык, на котором говорят эти люди, пытаться понять, зачем они вообще танцуют. Ведь танцы — очень странное занятие. Выходишь молча и двигаешься как-то не так, как обычно.

Некоторые девушки танцевали, как строгие учительницы, водили указательными пальцами по воздуху, будто что-то объясняя, еще с такими уверенными гримасами. Некоторые просто раскачивались, порой обхватывая голову и теребя себе волосы. А те, которые крепко нажирались, порой начинали изображать эротические танцы, змей, гладко перекатывающихся по земле, бухое подобие беллиданса и стриптиза. Смотришь бывало, заходит девушка, красивая, с разумным взглядом, чинная такая, а пару часиков посидит, и вперед. И дико неловко за нее, неловко даже смотреть в ее сторону, ты знаешь, что на утро она просохнет и знакомые ей расскажут про то, что было. Но самую нелепость изображали те, кто в детстве занимался бальными танцами или балетом. Они втыкались глазами в зеркало, и с самолюбованием воспроизводили какие-то нелепости из старой памяти, не слушая музыку, не чувствуя взглядов со стороны.

В этом всем были и такие девушки, у которых можно было учиться. К примеру, опытные тусовщицы, регулярные посетители всяких рейвов, оупенов, электронных тус. Порой обдолбанные, но адекватные. У них тело как-то гармонично дергалось, в согласии с музыкой.

Мужчины танцевали редко, а когда танцевали, то скорее просто стояли на месте, кивая головой, слегка сгибая и разгибая ноги в коленях, и приподнимая руки. Самые интересные танцы мы черпали от фриков. Где-то раз в месяц в бар заходил вполне себе солидный чел, лет сорока пяти, в очках, даже вроде с бородкой. Садился в стороне, покупал напитки, втягивал их в себя, и выдавал. Когда он выходил танцевать, все остальные резко сваливали. Он визжал, прыгал, кричал, и все без агрессии, душевно — просто такой танец обезумевшей лягушки. Очень классно. Один раз пришел в бар поздно ночью. А Эдуардус, как меня увидел, обрадовался, сквозь музыку на ухо закричал «он здесь, подожди, не уходи, скоро начнется». Подождал. Началось. Да, круто.

Какие там были куски ночь за ночью! Какой-нибудь бизнесмен-строитель, хрен знает кто, зальет глаза, и чувственно за диджейскую стойку так:

— Пацан, я все понял. Ты — шаман. Пацан, я никому не скажу, но я понял, что ты тут шаманишь. Я людей повидал, шаманов тоже.

А на следующий день идет просохший по району, с женой, с детьми, солидный такой. Кивнешь ему, а он на тебя так испуганно посмотрит, продираясь в своей мутной памяти, пытаясь там что-то выловить. Видавший шаманов походу.

То, что танцы меняют реальность перед глазами, стало очевидно сразу. Стоишь бывало за диджейской стойкой, никто не танцует под твою музыку. Тогда сам выходишь танцевать, заводишь народ. И вот, кто-то еще выходит, и еще, и еще, и уже места свободного нет, все танцуют. Твои танцы изменили большой кусок реальности перед глазами.

У меня случился конфликт с местной шпаной. Это были такие отсидевшие бухарики, ничего серьезного. У них была бухарская хата с молодыми женщинами, которые смотрелись старыми из-за глубокого алкогольного опыта. Ходили они группками. Сколько помню, отношения у нас были хорошими, но то было время, когда конфликты являлись естественной частью общения. Мы забили стрелку в одном баре. И я начал строить планы, как соберу людей, как мы придем, человек семь, сядем, обозначим все по чувствам, разберемся. Пришлось делать удивительное. Обзванивать друзей.

— Слушай, что ты вечером делаешь? Свободен? Отлично! Тут стрелка наметилась с одними типами, просто постоять для вида… А? А, занят… Ну ладно, счастливо.

Да, ответы были замечательными, типа

— Знаешь, старик, сегодня не могу, вот в любой день, но сегодня никак. Давай, привет всем передавай.

И так отпали все. Остался только Эдуардус. А мы с ним в то время играли в агентов. Надевали длинные плащи, шляпы, ходили по району и смотрели на знаки. Типа, коллега, вы видели этот знак в далеком небе, как самолет пронзил луну и солнце?

Стемнело. Мы сидели с Эдуардусом у него дома в плащах и слушали музыку.

— Надо музыку с собой взять.

Мы взяли его огромный магнитофон, пошли в вечер. Такая чуткая темнота на улице и двое в длинных плащах с играющим магнитофоном… идут сражаться! Агенты нового символизма, явные придурки.

— Что делать-то? Ну, придем. Что скажем?

— Придется драться. Заходим и молча бьем их.

— Их много может оказаться. Они же отсидевшие, им человека прирезать ничего не стоит.

— Да… труба. Надо идти, там видно будет.

Это была наша инициация в символизм. Вещи раскрыли себя в необычной полноте: шуршания, собачье пение, небесные слезы, мысли живого и неживого. На небе начались звезды. Мы остановились и стали танцевать под доносившуюся

музыку. В плащах хочется двигаться точно, строго, смешно.

— А-а-а-а-а… звезды с нами танцуют, посмотри. Точно! Когда зайдем в этот бар, сначала станцуем там. Дальше будет видно.

Мы подходили к бару. Голова переживала о неправильном. Я посмотрел на Эдуардуса. Он старался не показывать страх, но его тело все внутренние дела показывало за него.

— Заходим.

Ха-ха! Бар оказался совершенно пустым. Только барменша сама с собой суетилась вдалеке. Никто на эту стрелку кроме нас, полных ту-ту-ту, не пришел. Мы потанцевали в пустом зале, подождали еще двадцать минут, и пошли оттуда счастливыми, назвав себя перед теми местами и звездами, победителями разборок. Так мы укрепились в символизме. Поняли очередной раз, что танцы работают.

Что я четко почерпнул из уроков Душмана и Эдуардуса, так это то, что оригинальная работа над телом влияет на мышление. Душман убеждал, что надо искать нестандартную силу в теле, добывать ее с помощью необычных упражнений, а Эдуардус просто показывал танцы, которых никто больше не танцевал.

— Ты помнишь все шестьдесят семь мудр?

— Нет. Читал Хастабхинаю, а еще планировал с хинди одну книжку о мудрах перевести. Но снег закружился и все отменилось. Да, я тоже однажды понял, что развивал пальцы не для карт, а для мудр, для танца. Подожди, мне надо заехать в бенгальский квартал, тот самый, что рядом с Кали Мандиром. Там какой-то чел обитает.

В некоторых храмах в каждой из девяти ночей женское мурти открывается с новой маской. Сменив девять лиц, мурти уходит, полное торжества и силы. В одном апокрифе говорится о девяти музах, одна из которых отделилась и взошла на гору. Там она воспылала страстью к самой себе и удовлетворила свою страсть. Есть храмы женского присутствия. Искать их во времени не имеет смысла; они были всегда, всегда несли в себе нежные запахи и взращивали в людях сложные чувства.

Шайлпутри — дочь гор

Бхармачарни — аскетична, держит кувшин в руке Чандрагханта — прохлада среди лунной ночи Кушманда — восседает на тигре

Скандмата — милостивая мать, восседающая на льве Катьяяни — восседает на льве, держит лотос Каларатри — Черная Ночь

Махагаури — Шива очистил ее тело водами Ганги Сиддхидатри — дает тайные силы

А теперь мы встанем в этой вечерней тишине. Я подниму руки и прошепчу свои секреты. Произойдет Пурваранга. Три актера появятся на сцене несколько раз, в разных костюмах. Свяжут небесное и земное. Итак, у нас есть двенадцать Кали крамы, десять махавидий, девять ипостасий Дурги, девять муз европейской мифологии. Теперь на пальцах: что такое пратьябхиджня. Кашмирцы помогают нам понять важную вещь: мы имеем дело далеко не с абстрактными метафорами, мы имеем дело с метафизическими категориями, объективными, сложными, не дающими власти над собой. Но мы не можем с ними работать, мы не можем их ни с чем сравнивать, не можем даже их изучать, покуда не погрузим их в категорию, привычную для нашего сознания. Далее — мы оперируем тем языком, которым владеем, той логикой, что на нас сидит, той интуицией, что в нас живет. Но как погрузить то, над чем не имеем никакой власти? Можно не погружать, а обнаружить их уже погруженными, вспомнить, узнать это внутри себя. Это и есть пратьябхиджня. Есть еще путь: начать играть, притворившись, что погружение произошло и осознано. Почти как в картах, почти как в подкидном дураке.

Мы подошли к маленькому домику, закрытому с разных сторон. Вообще непонятно, где здесь дверь, где окна.

— То, что ты уцелел, остался в уме и теле после этого всего — уже удивительно.

— Кто-то говорит, что наше поколение, выращенное в жесткой среде, в бандитских и наркоманских буднях, прошло через метафизическую войну. Это все ложь. Оно лишь готовится к метафизической войне, проходит через безразличие. Сейчас не работают ни наркотики, ни насилие, ни секс, ни песни. Даже жаль нынешних 15-20-летних. Они думают, что занимаются сексом, кушают кислоту, сидят в дурках, а этого на деле не происходит. Это уже улетело. Чтобы это было, нужно вернуть время, когда мы нагрешили. Мы умнее наших родителей. Это — правда. Но мы очень неадекватны. Мы должны были стать магами. Но самые тупые из нас стали профессионалами. Знаешь, я не хочу заходить в этот дом. Нет дверей и нет, нет окон — и нет. Я уже порядком устал от этого. Пойдем обратно, сядем в ночи, попьем чайку с масалой. Ну а что, теперь стоять и тупить на этот дом? Ну, найдем там вход, найдем там стремного чела с белыми глазами, который загадочно отодвинет шторку и покажет какое-нибудь изображение. Типа вот, смотрите и делайте выводы. О вас типа знают. Пойдем нафиг отсюда. Это мы о них знаем, а не они о нас. Заебала вся эта бессознательная беспомощность.

Я закружился, как тот самый внутренний снег — задорно, ясно.

Мы пошли сквозь грязные темные места, далекие неразличимые взгляды. На небе танцевали звезды. Вспомнилось, как Душман однажды сказал, что грядущей ночью намечается парад звезд, звезды будут водить хороводы по небу. Я сказал бабушке и дедушке, что ночью пойду гулять, смотреть на танцующие звезды. Они стали ругаться, очередной раз грозиться, что не будут пускать гулять во двор, если там будет сидеть Душман. А я плакал. Ведь я верил Душману, верил, что звезды будут танцевать по небу этой ночью, представлял, как красиво это будет.

Надо завести тетрадку и цветными карандашами нарисовать все схемы, и еще райских животных: козочек, коровок, всех добрых животных, которые могут жить в раю.

Мы сидели с бабой Женей на скамейке рядом с ее домом; она старенькая, я маленький. Баба Женя рассказывала про мистическое чувство округи.

— Несколько раз такое было. И все в одно время: полпятого ночи. Стук в окно, но не по цоколю, а по деревянной раме. Уверенный такой стук. Шла, смотрела — никого. Полпятого на часах. И в этот же день что-то случалось со здоровьем, приступ какой-то. Не пойму, что с этим делать.

В эту ночь, после ее рассказа, я не уснул. Боялся, что проснусь от стука, и что на часах окажется полпятого ночи. А в доме у бабы Жени довелось ночевать лишь однажды. Страшная ночь, со скрипами, переходящими в кошмары, улыбающимися шептунами в воздухе, крысами, жучками — казалось, что уже не закончится, что рассвет уже не придет, в этом безумии придется теперь существовать до конца. Не, поутру нормально, только тело опустошено.

В каждом доме наших множественных родственников в деревнях Псковской области были иконостасы, лампадки, а порой и молитвословы, написанные карандашами в тетрадках в клеточку, полные молитв-заговоров, известных только в окрестных деревнях. Это в начале-середине 80-х. Иконы в уголках старинные, доставшиеся от бабушек, дореволюционные.

— Мы все верующие. И ты тоже.

— Да.

Каждое лето в деревне было радостью.

В той стороне леса находится бездна, туда ходить нельзя, оттуда нормальными не возвращаются, даже волки туда не ходят. А в том доме никто не хочет жить, он на перекрестке стоит. Был один председатель заезжий, сказал, что глупости все это, поселился. И что же? Через неделю съехал.

Каждую ночь на чердаке начинались песни-пляски, будто десятки пьяных топчут и свистят. Залезали на чердак — никого.

В дальнем доме жила баба Натуша. Умела что-то шептать. А тот, кто умеет шептать, умирает по-особому. Заговоры в тетрадках-то у многих, а шептать умеет мало кто, и к этим малым отношение опасливое. С ними надо быть на некотором стреме, не впускать в себя в беседах, не, так о жизни можно поговорить и дела поделать, но аккуратно, чтобы они из души что-нибудь не сперли. И вот, баба Натуша привороты всякие ставила, но не так серьезно, как колдун Тихон Голубок. Колдунам тяжело умирать. Они должны либо передать свое колдовство наследникам, либо пережить мучения. Колдуны лежат в избах, в болях, во внутренних и внешних ужасах, а из тела не уходят, пока слега в избе не надломится, пока природа не скажет, что типа отмучился, пусть идет дальше.

Бабушка рассказывала, что Тихон был тихим-тихим, не похожим на колдуна, но умирал тяжело, страдал, пока слега в его избе не надломилась — только тогда ушел.

— Бабушка, а были случаи, что помрет кто-то, схоронят его, а через несколько дней снова явится и со всеми за стол сядет? Или что появится на общем гулянии с гармошкой?-— Такого не слышала. А вот, что бывало в деревне. Померла девушка. Схоронили ее в туфлях с каблуком. Ну, молодая, подумали, что пусть такая обувка будет. Снится сон ее матери, говорит, зачем же вы меня в такое обули, сильно неудобно ходить. Сказала во сне, что через три дня в деревне умрет один человек, попросила, чтобы с ним передали ей тапочки. Так и вышло! Ровно через три дня после сна помер один. В его гроб положили тапочки, чтобы передал.

Бабушка рассказала еще, что однажды в деревне умер парень. И сон приснился кому-то из его родителей, где он их обвинил, что они его живым закопали. И такой же явный сон, такой же четкий. Не смогли после этого сна родители успокоиться, пошли, отрыли гроб. Открыли, а там труп лежит, но перевернутый. Так и вышло — не мертвый был, когда хоронили.

Расспрашивал бабушку про сектантов, про людей особой религиозности. Она рассказывала. Был такой Яша. Поселился около ручейка, где на Крещение освещали крестики. Обнес дом большим забором и начал сильно поститься. Так и умер без еды.

И ведь в каждую деревню можно прийти и спросить «где у вас странное?» И покажут, и расскажут, и напугают, и покормят.

По возвращению я подробно рассказывал Душману про услышанное. Он строго смотрел, внимательно слушал. Из бесед с ним следовало, что есть догадка, есть чувство, есть кажущееся, что… Если правильно действовать, то все-все-все происходящее можно понять, но при этом нельзя отказываться от того мистицизма, что вшит в тебя самой жизнью. Откажешься — вошьют другой, чужой, которому на тебя тьфу, который будет делать с тобой что захочет, без родительского трепета, без жалости. И при этом, внутреннюю тайну можно усиливать, мистическую интуицию можно усиливать, простым мышлением в нужную сторону. Ходи и думай об этом — подует ветер, прокричат птицы, придет новое понимание.

Душман следовал странному. Он заучивал наизусть разные кусочки из Библии, затем в нужный момент это цитировал, выдавая точную ссылку. Но не такие кусочки, которые цитируют неопротестантские проповедники, а скрытые — о погоде, природе, знаках, и особенно те, в которых встречаются смешные слова.

Душман придумывал вопросы. Цыгане приходили, слушали, удивлялись. Типа.

— Представь себе красивую-красивую девушку. Идеальную на твой вкус.

— Представил.

— Красивое-красивое лицо и красивая-красивая задница.

— Представил.

— Но лицо и задница местами поменяны. Но не тупо, а гладко, тоже красиво. Стал бы с такой мутить?

Люди задумывались, отрицательно мотали головой, а Душман над этим хохотал. Что в этом смешного — непонятно, но он от хохота остановиться не мог. Мы тоже подхватывали, смеялись, радовались непонятно чему.

Вот, представь, Тихон Голубок придет к тебе во сне, сядет и начнет молчать, глядеть в тебя. И следующую ночь снова. И следующую. И какие расклады будешь ему раскладывать?

Интоксикация физическая и метафизическая вместе с нервным истощением устроили мне ночь кошмаров. Ночью я вышел погулять, встретил двух шакалов на дороге, а когда вернулся, то началось. Крутило-вертело и рвало. Долго-долго, до утра. Показалось, что все это — приготовление к походу в домик.

Володя дал каких-то антибиотиков, сказал, что весь этот ночной бред непрост. Володя — визионер и известный математик. Мы приехали на днях из Дели на поезде, чуть не подрались по дороге с двумя амбалами.

Я видел этот домик во сне несколько раз. Когда подходили, Володя сказал, что тоже видел эти места во сне.

Местный пуджари-капалик, с черепушкой на шее, открыл нам комнату с алтарем. Я посветил там фонариком. Володя тоже посветил фонариком. А дальше я спросил, что и планировал.

— У вас есть волшебная палочка?

— Нет. У меня нет. Здесь был человек с волшебной палочкой, но он ушел.

— И нигде поблизости я не смогу ее найти?

— Нигде. Он уже ушел. У него была.

— Вы знаете Луло Мануша?

— Луло Мануш стал маленьким-маленьким, он где-то там, — и пуджари махнул рукой в сторону Востока.

В маленьких городах на севере Индии много колдунов. Можно подойти к человеку в черной одежде с тайными рудракшами на шее, пока он спит на прогретом солнцем бетоне, посмотреть на его гримасы. Колдуны часто цепляют онкологические болячки — внутренние опухоли, которые приносят им дичайшие физические страдания. Умирают индийские колдуны, как и наши, тяжело и больно.

Не стоит описывать юпишные просторы, жаркие поля с выгоревшей травой, домики с флажками. Где флажок — там алтарик. Раньше. В Индии играл в такую игру. Становился в неизвестном месте и пытался почувствовать располагавшиеся поблизости храмы, если видел флажки, то прикинуть, какие мурти там могут быть внутри, какие специальные пуджи и т.д. Такая игра в «локальную сакральную географию». Просто стоишь, закрываешь глаза и мыслишь себя, находящемся в пространстве с отмеченными точками-храмами, из каждой точки исходит свой запах и вкус. И все это в 4-мерии север-юг-запад-восток. Или вот, знаешь, что где-то должен быть определенный храм, какой-нибудь известный питх или просто нечто внутренне кричащее, идешь по плутающим улицам, но не спрашиваешь дорогу, пытаешься сам ее нащупать в воздухе. Это классно делать в старых районах Дели, Варанаси, Аллахабада. С годами появляется определенная географическая интуиция. Рисуются внутренние карты. Они могут быть поначалу неадекватными, но со временем корректируются. Можно засыпать где-нибудь в Дели, осознавать, что слева неподалеку сейчас проводят ночной ритуал в бенгальском квартале. Такое проникновение в пространство связей.

И вот, казалось, что этот домик — центр внутренней карты той области, неотъемлемая часть интуиции, не прийти в домик было нельзя. Теперь некоторые расшифровки. Кало держал в руках этот фонарик, которым мы светили в комнате. «Луло Мануш» — это по-цыгански «Красный Человек». На хинди «кал», «лал», на цыганском «кало», «луло».

Помнится, однажды мы с Эду вернулись с какого-то танцевального оупэна и зашли в гости к Душману. Душман обычно все выслушивал, все узнавал, все детальки, кого видели, с кем общались. А ни с кем мы там не общались, видели сотни обдолбанных дергающихся в ночи тел. Просто бум-бум-бум и такой поток бессознательного тепла. Хочешь — кричи, хочешь — шепчи. Можно да, подойти к любой девушке и шепнуть ей про макароны и закат. И она тебе улыбнется, ей пофиг абсолютно, что ты ей шепнул, она обдолбана и счастлива, ее там вообще нет.

Душман тогда выслушал все это, покивал. А когда Эду ушел, он выдал внушительную речь.

— Пойми одну простую вещь. Нужно ходить лишь в те места, где тебе есть, что делать. Надо общаться лишь с теми людьми, которые либо тебе нужны, либо ты которым нужен. Ты ходи в бар, общайся с бандитами, проститутками, психами, слушай крики. Но это место, про которое вы мне рассказали, пусто и никчемно. Ты туда больше не ходи. Эдуардус растянут по воздуху, он такой у-у-у, ему можно в такие места ходить, а тебе нет. Ты силу теряешь в таких местах.

Душман четко раскладывал. Есть множество царапин на бытии. Не ран, а царапин. В раны залезают большие философы, копаются в них. А царапины можно их не замечать и жить гладко, на поверхности. Но если хочешь погрузиться, придется их заметить, осмыслить.

Речь в этой части «Улицы Космонавтов» пойдет в основном о крике и структуре того.

Он пришел в парикмахерскую и зафиксировался в пространстве.

— Вы пришли стричься?

Спросили они один раз, второй, третий. Затем собрались все вместе — парикмахеры мужские и женские, зашептали «сумасшедший, сумасшедший». Это был не сумасшедший, это был дорогой мой человек. Он не знал, что делать, просто стоял и смотрел часами.

Порой хочется также прийти в официальное учреждение и зафиксироваться. Пошепчутся час-другой, затем ментов вызовут.

На свою пенсию он накупил бананов и устлал ими пол. Затем те, что мог, съел, остальные сгнили. Больше денег на еду не осталось.

Однажды он пришел ко мне в гости с огурцами в целлофановых обертках. И начал их мыть под краном, типа как еду моют перед едой. Но он не очистил их от оберток, прямо так, и целый час мыл. Просто слился с водой, с ее холодом.

Мы стояли с ним и Эдуардусом на зеленой чистой поляне, смотрели на солнце. Он сказал:

— У меня есть мечта: я хочу ехать медленно-медленно в ту сторону.

Каждый его выход из больницы был для нас праздником. Однажды мы захотели встретить его с музыкой, но как и подобает дуракам, перессорились, когда эту музыку выбирали. Душман предлагал поставить музыку Морриконе из фильма «Профессионал», такую ту-ту-ту-ту-ту. А я говорил, что соплей и без того в жизни хватает, давай его под Продиджи встретим. В итоге встретили как обычно — молчанием. Он рассказал, как вся палата ждала Нового Года, ждала преобразования бытия. Вот, 12 часов ночи настанет и… мир изменится. Произойдет коллапс, или глобальное просветление. А их всех, как обычно, в 21.30 загнали по кроватям, накачав галоперидолом и прочими снадобьями.

Самый понтовый прикид — это спортивные штаны и пижамная рубашка. Ты можешь идти так по отделению, в тапочках, и кидать понты. Спортивные штаны — значит, ты — спортсмен, пижамная рубашка — значит, ты — лютый спортсмен. Руки в карманы и прогуливайся так по коридору. По коридорам девятого отделения постоянно перемещались такие лютые спортсмены. Так ведь сходу и не разберешь: понтуются ли, или они реально запредельны, с клыками и кулаками. Но они все засовывались по своим кроватям, когда на прогулку выходил Чука.

Одной зимой я приехал навестить его в девятом отделении.

— Тут Чука! — сказал он взволнованно. — Его три дня назад привезли. Не выпускают из палаты.

— Да ты что! Чука?? Здесь?

— Да, посмотри через окошко, во второй палате.

Я подошел ко второй, посмотрел в окошко. На кровати лежат длинный чел, накрывшийся с головой одеялом.

— Уже три дня лежит. Это Чука.

Самые смелые и безбашенные обитатели девятого отделения малость стреманулись, когда его увидели. О Чуке в тамошних дурках ходили легенды. Я подошел к санитару.

Это мой друг там лежит. Можно его навестить?

Санитар ухмыльнулся и даже ничего не ответил, просто пошел по делам.

Я вернулся через несколько дней. Накупил фруктов: бананов, яблок, апельсинов.

— Пошли к Чуке! Санитар нас впустил.

— О, Рома, здравствуй, — Чука сидел на кровати и улыбался. Добрый-добрый. — А я тут отдыхаю.

— Возьми яблок.

— Спасибо. Как хорошо. Ты спортом занимаешься еще? Хорошо. Давай летом вместе возьмемся. Будем ходить, бить по груше. Давай вместе за спорт возьмемся.

— Давай, — я даже захохотал от одного осознания, как мы с ним летом пойдем куда-то спортом заниматься.

— А сейчас мне надо туда. Приходи еще. Спасибо за яблоки. Он лег и накрылся с головой одеялом. Сильный и страшный. Последний раз я его видел в 2000-м. Он шел по дороге, одиноко, странно.

— Чука, как ты?

— Превратился в курицу, посмотри на меня. Током били, курицу из меня делали.

Чука рассказал про подвалы дурок, про карательную психиатрию. Он заходил в запретные места, видел людей, прикованных к стенам. Видел ли? Ну, рассказывал. Затем он пропал. Я спрашивал у Кало и его брата, где Чука. Отвечали, что в какой-то дурке, совсем скрытой, совсем жесткой, откуда уже не выходят в чувствах.

Зимой 96-го года я приехал в психоневрологическую больницу, чтобы его навестить. Нашел девятое отделение. Бабулька-санитарка, недоверчиво посмотрела, но впустила. Достаточно было беглого понимания, чтобы принять, что все происходящее за этой дверью — иной мир, с иными отношениями и правилами. Играла музыка группы АВВА, а живущие там люди ходили под эту музыку по коридору. Старушка сказала, что он находится в первой палате, а туда нельзя заходить. Я ей сказал что-то вроде: «поймите, я очень долго ехал, и если не увижу его, мне придется снова ехать, и уже невесть куда, я не знаю, где его искать». Старушка открыла еще одну запретную дверь, и я оказался в первой палате, где он и сидел на одной из кроватей. Первая палата — это иной мир внутри иного мира — это мир тех, кого не выпускают даже в общий коридор, побродить под музыку группы АВВА. Там находились привязанные люди. А некоторые лежали, закрывшись с головой одеялом. Это были такие закутанные мешочки. Но из-под этих одеял пробивалось нечто сильное и страшное. Я подошел к нему, спросил, узнает ли он меня. Он утвердительно кивнул.

— Почему тебя сюда перевели?

— Потому что я пытался уничтожить себя.

— Как?

— Так.

Он показал на выключатель на стенке. В палате дежурил санитар. Туалет находился в палате, за стеночкой. Когда я вошел, люди оживились, стали осматривать меня. Кое-кто присел поближе к его кровати. Мне показалось, что за спиной кто-то воет. Но это был вой не надежды или попытки разговора — это был просто фон тамошнего бытия, вой в никуда. И это все накрывалось музыкой группы АВВА.

— К тебе здесь нормально относятся?

Я оглядел живущих. Да, это было проникающе страшно. Он ответил:

— Скоро ничего этого не будет.

Терапия той жизни, насколько понимаю, сводилась к сохранению внешнего покоя. Если из одного из углов начинали доноситься слишком громкие звуки, напоминающие волнение, прибегали санитары и вкалывали свои лекарства, чтобы этот угол заснул и тем самым сделал тишину. Всякое волнение ума или тела там могло быть рассмотрено как нарушение покоя. Даже слегка необычная беседа между живущими могла оказаться поводом для лишней терапии. А лишняя тамошняя терапия — это потеря очередного человеческого. Я вышел из первой палаты. Сразу почувствовался другой воздух. Жители коридора ходили взад-вперед, как и раньше. Один из них, каждый раз, когда подходил к стене с часами, внимательно на них смотрел, словно пытался углядеть что-то новое, что-то, не увиденное в предыдущем подходе. Санитарка куда-то ушла, и некому было открыть внешнюю дверь. За маленьким пластмассовым стеклом первой палаты виделись те мутные жизни. Я просто сел и стал смотреть на ходящих.

— Привет. Ты откуда? — спросил я того, что смотрел на часы.

Он остановился, посмотрел на меня, затем снова на часы и ответил: «да». Он пошел обратно по коридору. Но когда он вернулся смотреть на часы, я его спросил:

— Что да? Ты откуда?

Он снова повторил свой ответ и ушел. Я снова его дождался.

— Чем ты занимаешься вообще. Да? Скажи, ты книги читаешь? Он ответил «да» и остановился около меня.

— А какие книги ты читаешь?

Я думал, что он снова ответит «да», но он вдруг ответил:

— Про лошадку.

И пошел по коридору. Так я познакомился с Лошадкой, человеком сложных чувств и интересов, наблюдателем за временем.

Помнится, Гриша вышел из подъезда, и завел балалайку на всю улицу:

— Ссссуки ебаные, ненавижу всех, уроды, сссссуки. Пусть щас хоть кто появится, убью ссссуку. Орал, орал. Моя бабушка с трудом подошла к окну, высунулась и отчитала Гришу:

— А ну, Гриша, пошел домой. Ко мне внук приехал, ты ему отдыхать мешаешь. Гриша замолчал, смирно собрал намерения и ушел домой.

А Лошадка — наблюдатель за временем, гниет. Встречаю его изредка. У него тело гниет. Он уже не говорит, скорее мычит. Это в темноте.

В наш бар изредка заходили Валера и Сидор — прикольные кореша. Они оба были отсидевшими, разговаривали на душевной фене. Валере было лет 30, а Сидору — за 40. Сидор был особенно прикольным, лицо такое бывалое, живое. Он знал разные тюремные прибаутки и все время их выдавал. Типа Промокашки из известного фильма. А Валера ко мне как-то проникся. Стал звать за свой столик, беседовать за жизнь, за тюрьму. Да там и беседовать не надо было, просто слушать. Он иногда плакал, обнимал по-братски и утыкался лицом мне в плечо. Рассказывал он о чем-то душевном-душевном, о своей жизни, о бывшей жене, о тюрьме. А Сидор по поводу его слез свои прибаутки вставлял.

Бывали ночи, когда мы выходили с Валерой и Сидором из бара и бродили по окрестностям. Или просто на турник — отжаться на брусьях, пофигачить кулаками по черному воздуху.

Валера однажды спросил:

— Ты понимаешь структуру всего этого? — и провел рукой вокруг себя.

Меня передернуло от этого вопроса. Да, понимаю!!! Но не знаю, как описать. Слов не нашел еще. Как только, так сразу. [Вот сейчас начали слова появляться, Валера, если ты жив и чудом это читаешь, прочти всю мою «Улицу Космонавтов», пожалуйста, особенно главу «Высота». Дальнейшее обращение в этой главе — к тебе.]

Теперь о структуре того.

Чешуя, апельсин, слизь, Деррида, Делез, постструктурализм. С годами я пришел к завязыванию глаз черной тряпкой и выстраиванию интуитивной метафизики на фоне тех самых откликов. Я гулял одной ночью там, семнадцать лет назад. Внезапно встал как вкопанный. Показалось, что слышу музыку, доносящуюся из каждого бара — из всех трех сразу! Но это было невозможно физически, они ведь располагались далеко друг от друга. Мог назвать композиции поименно. Типа сейчас звучат: Алена Апина, Африка Бамбаата, и Линда. Это может оказаться неадекватностью. Но откуда она возникла, эта сложная неадекватность? Откуда возникла эта странная уверенность? Это часть структуры того!

Место, где это произошло. Желтый двухэтажный домик, рядом. Я там бытовал одно время, топил печку. За стенкой жили стремные-перешитые, ты их должен знать. Структура того — никакая не облезлая, как кажется. Нечто близкое я испытал, когда Натус привел меня на цыганское кладбище и рассказал об умерших. Там холмистый кусок кладбища и какие-то сараи рядом. Есть ощущение невозможного. Невозможное — часть структуры того. Ты стоишь на земле, вокруг деревья, птицы, обычная жизнь, но хочется кричать от видимого: «этого не может быть!!!»

Надо мной уже смеются, что я чуть ли не во все постановки вставляю игрушечных животных. А в животном сила. Животное может тупить на тебя, а за ним будет стоять весь его вид, род, настоящесть. Эта старая тема пришла, видимо, из структуры того.

Продолжение ответа Валере про структуру того.

Я закрылся в кустах, спрятался в себе, чтобы не видеть верхнего движения: насекомых и птиц, бьющихся в своих судорогах, порывов ветра, шевелений листьев.

Он принес бумажку с изображением человеческого тела и чакр на нем. Типа теперь все ясно. Там еще есть нижние чакры, скрытые, соответствующие уровням ада.

— Шри Ауробиндо учил, что чакры надо раскрывать сверху вниз, а не снизу вверх.

И он еще сказал, что политические трактаты Шри Ауробиндо — это самое-самое. Есть люди со своей адекватностью. Они читают политические тексты об освобождении Индии от англичан, и считают, что главное сейчас — это борьба за независимость Индии, не представляя, что Индия уже давно независима. Да, они если узнают о получении независимости в 1947-м году, удивятся, но оправдание намерениям найдут быстро. Они скажут, что речь о другой независимости, идеологической, и вполне докажут свою адекватность. Для них Индия, англичане, независимость — внутренние символы, сложные и актуальные.

Есть бабушки-собачницы и бабушки-кошатницы — и они сильно разные. Одни кормят бродячих собак, окружают себя поводками, веревками, другие — шьют кофточки котятам, мило с ними шепчутся, с ответственностью относятся к молоку.

Во дворе на скамейке сидит кукса куксой, у которого на ладонях нет линий. Он отдохнет и нырнет в нору, в которой будет другая скамейка, на которой он посидит, отдохнет, нырнет еще в более глубокую нору, и там сделает то же самое. А вы хотите применить к нему свою логику! Хлеб, мясо, вода, хлеб, — у него же даже линий на ладонях нет.

У особо одаренных, или у тех, кто утратил самокритичность, возникают иллюзии общего наблюдения за всеми-всеми процессами в округе. А если в округе, то и в другой округе, и в третьей, и везде. Можно находиться в точке и одновременно думать про все квартиры, в которых живут бабушки-кошатницы-собачницы, а также путешествовать вместе с куксой по его глубинным норам.

И вот! Нахождение точки, откуда это все видно, внутреннее опровержение этих осознаний, новое нахождение точки, новое опровержение, все вместе дают понимание структуры того. Сознание рассыпанное, сознание, похожее на пень, сознание как прут. Когда ты спрашиваешь о структуре того, ты спрашиваешь и про структурные модели сознания.

Вчера увидел человека, сидящего в своем окне и разговаривающего с чайками. Чайки кричали, а он им отвечал похожим образом: «и-и-и-и», — типа того. В детстве-юности часто встречались люди в окнах, разговаривающие с птицами, или просто вопящие от общей невыносимости, прячущиеся за шторками, хитро выглядывающие, выкрикивающие понятные лишь им слова. Бывало, идешь раньше мимо дальнего окна, а там — нос из-за шторки и улыбающийся сам себе. И тут! Вопль! А-а-а-а. Он увидел куксу. Бежишь от того окна как ошпаренный, хватаешься за голову, шепчешься «что же происходит, что же происходит». А это — часть структуры того.

Разные люди предпочитают разный транспорт. Есть те, кто ценят воздушный транспорт, радуются ветру, проходящему сквозь лицо. Насекомые завидуют их высоте и скорости. Они прилетели на цветках, держась за стебли, укрывшись лепестками. Валера, Сидор и дядя Алик. Тетю Нюшу, дядю Сковородку и Тихона Голубка где вы забыли?

Ну вот, о структуре того мы поговорили. Еще немного дорасскажу. Прастанава, амукхи — монологи-диалоги, вводящие зрителя в курс пьесы. Они происходят на нескольких уровнях. Может выйти автор, начать тележить о жизни, о времени. И плавно-плавно он сольется с одним из персонажей, так плавно, что внешнее восприятие не сможет зафиксировать обрыва образа. Только что он был одним из вас, а через мгновение он станет героем, получившим специальное оружие, способное истребить асуров, которые хитрым тапасом захватили способности неуязвимости в сражениях с дэвами. Герой-человек вторгнется в их дома-пещеры-гнезда и победит.

— Скажи, что такое сумасшествие?

В прошлом году я задал этот вопрос трем интересным-интересным людям: 1) выдающемуся ученому, 2) бывшему лидеру серьезной секты, 3) человеку мистического опыта, принимающему достаточно часто галлюциногены. Вот, их ответы.

1 Если ты хочешь функциональное определение то вот, например, такое: сумасшествие — это неспособность быть продуктивным членом общества, не связанная с физической болезнью. А если всерьез, то я не знаю.

2 Бытийно, дай Бог, не знать.

3 У меня бывшая девушка — сумасшедшая. Шесть раз была за решётками. Как слово я это понимаю как путь. Можно на этом пути стать сказочным существом. Например — Чебурашкой. В разуме будут его мысли и даже повадки поменяются. Одно мне не нравится. Когда человек искренне превращается в того, кого хочет, его сажают на таблетки. А искренние всегда знают, чего хотят.

Звуки, запахи, влага. Какие звуки? Какие запахи? Часто ли там идет дождь? При наступлении какой погоды в округе у всех болят головы? К этому нужно будет вернуться, когда снова начнем говорить о структуре того.

Есть люди, носящие темную одежду, неопрятные, перемещающиеся по улицам без улыбок, иногда что-то нашептывающие. Шептуны. Женщины ярко красятся, смотрят на свое отражение в витринах, игриво хохочут, а мужчины шепчутся с природой.

Об осознании сумасшествия напишу сейчас. Это длилось несколько мгновений, но растянулось на все мышление, на все бытие. Отчасти это было похоже на переживания метафизического ужаса, которое испытывал несколько раз в жизни и, как правило, в детстве и в Индии. Различие было в ощущении свободы, смерти и спасения. Переживание метафизического ужаса — это состояние «за криком», состояние черной простыни на теле и душе. Здесь остается свобода, остается жизнь и смерть, остаются и чувства, и молитва. Подобное состояние можно испытать, если выйти на улицу и увидеть, что деревья превращаются в пожирающих бытие червей. В общем, эта тема обсасывалась в литературе. Эти переживания прекрасно живут в наркотическом опыте, особенно героиновом. Но то состояние было иным.

В то время мне начал сниться один и тот же сон, вернее, сюжеты оказывались разными, но финал и ощущения — одними и теми же. Начинался он по-разному. Я мог просто гулять с друзьями, бродить по неведомым странам, искать озера и реки, но шаг за шагом, предлог за предлогом, я оказывался в каком-то доме. Лишь пройдя по этому дому, проникнув в его глубины, сливался с осознанием того, что это — психиатрическая больница. Это осознание успокаивало. Дальше — вхождение в хату. Это принятие языка того пространства, повадок, запахов. Полноценное вхождение в хату — это слияние с хатой. Так и случалось. Я бежал по коридорам, заглядывал в палаты, строил рожи лежащим на койках, радовался «свободе». Я сам становился больницей — вместилищем больших и малых безумий. Появлялась особая интуиция, особый привкус на языке. И вот, в одном из снов, слившись с той реальностью, я осознал, что не могу двигаться — любое движение ведет к метафизическому дискомфорту, тошноте, рвоте сознания. В этот же момент пришло иное чувство, противоположное предыдущему: любое отсутствие движения ведет к рвоте сознания. Это схоже с обычной метафизической тошнотой: ты бежишь и от большого, и от малого, а когда осознаешь себя находящимся внутри малого и вовне большого одновременно — кричишь, и тошнота поет вместе с криком. Это лишь вход в очередную хату. Схождение с ума — конечная хата, которой нет в осознании. Схождение с ума происходит в мгновение осознания существования «схождения с ума». Это мгновение, когда все мыслимые фобии и страхи собираются в одной точке, когда не остается крика, и живет осознание, что даже самоубийство невозможно — ты уже не жив, и не мертв, ты вне Любви, ты вне Свободы! Это длилось несколько мгновений.

А психиатрию мы обсуждать не будем. Вы прилетели на цветках, как насекомые, как нежные животные с маленькими миленькими мордочками, а не как врачи или учителя логики, прилетели, не чтобы лечить или учить мыслить, а чисто поболтать с корешем — спокойно и чинно.

Вы сами все это знаете. Обычные отделения заполняются людьми депрессий. Многие прибывают после большого горя, говорить они не хотят. Они там спят. Женские же отделения — это практически чистая депрессия. Это отловленные после попытки суицида девушки, в результате разочарования в своей любви, это женщины-алкоголички, безумные старушки, у родственников которых не хватает сил на них смотреть день за днем.

Огромная жирная тетка, без волос и лица, с головой во всю комнату и телом на несколько этажей, приходит и насилует тебя день и ночь. Насилует не страстно, а тяжело, просто наваливается своей жидкостью и вдавливает в кровать. И ты понимаешь, что еще немного, и мозги превратятся в похлебку. Двигаться под этой тяжестью не можешь — слишком бессмысленно и суетно. Остается вдавливаться в кровать все глубже. Да, ничего страшного, пусть насилует, лишь бы не быстро, а медленно — нормально. Когда просыпаешься, видишь зеленый свет в коридоре, о, уже утро, новая порция колес готова в таком стаканчике. Врачи — скрытые каббалисты. Они играют с цветами, а самые безумные из них тихо пишут буквы иврита на колесах, составляют каббалистические схемы, суют новые цветные комбинации своим пациентам, наблюдают за ними, играют с цветами дальше. Итак, примешь стаканчик, пошатаешься пару часов, посидишь на кровати туда-сюда, чтобы только не быстро и… в сон, навстречу с жидким миром. О, да, ты лежишь в точке, на точке, с точкой, где свершались дела, где другие неноры десятилетиями смотрели сны про жидкое существо, трахающее их мозги и нервные клетки. Насколько понимаю, ощущение того, что кто-то большой, спокойный, без лица, просто с телом, придавливает тебя на кровати — это не ощущение одинокого фантазера, это общий опыт многих лежавших. Видимо, один из цветов в стаканчике дает такую жизнь.

Когда корешок возвращается с дур-ходки, он, как правило, угощает друзей. У него с собой куча колес, рецептов. Они катаются на колесах вместе, весело. Высыпаешь горсточку белых кружочков интересующимся друзьям.

— А-а-а-а, какие сны после твоих колес снились. Слушай, дай-ка еще, досмотреть сны то надо, а то все оборвалось не по делу.

И вот, дорогие Сидор, Валера и дядя Алик, самая смешная точка. Ты понимаешь, что эта психоиндустриальная лабуда не работает. Банально не работает. А дальше. Ты идешь по улице в белых штанах навстречу солнцу, как барин Сергей Сергеич Паратов — владелец пароходов, на нереальных понтах — в ушах легкая техно-попса, в руках сетка с продуктами из магазина. Идешь, и перед тобой бытие расступается, собаки приветственно кивают, насекомые кружат около, но не кусают. Ницше остался там, сидеть и тупить на свои слюни, а ты завладел пароходами и надел белые штаны.

Ну вот, как обещал.

Коровка. Живет на юго-западо-северо-востоке рая.

Козочка. Живет на западо-северо-востоко-юге рая.

Овечка. Живет на северо-востоко-юго-западе рая.

Лошадка. Живет на востоко-юго-западо-севере рая.

Здесь рядом это случилось. Акус — человек опытный, прошедший не одну тюрьму и зону, видел его взгляд? Жесткий, четкий, в душу. Он может сесть с человеком, разглядеть в нем все слабости, все тухлости, туда и стукнуть. Пальцем в живот стукнет, кишки на палец намотает, разложит по уму, что тот неправ. И вот, Акус пришел рано утром. Когда еще не светло, но уже и не темно. Вышел ему навстречу огромный человек, в аккуратном костюме.

— Ты кто? — спросил Акус.

— Не живой, не мертвый.

Они простояли несколько минут, сверля глазами друг друга. Никто не решился дернуться. Акус покойников-то опасался, не знал, как их прихватывать. А покойник тоже увидел, что Акуса так просто на понт не взять. Так и разошлись. Уважили друг друга.

Мы шли по вечеру в сторону космонавтского кладбища. Душман рассказывал разные истории о встречах с покойниками.

— А мне кажется, что у них время совсем по-другому воспринимается. Если какой-нибудь покойник обитает лет триста около определенного места, это не означает долго, вернее, это может быть очень долго, а может, совсем недолго. Вряд ли они «ждут». Когда ты рассказывал про покойного отца за шторкой, ведь ты не говорил об ожидании. Он пришел, показался, исчез, но никого не ждал. Никаких «подожди», «я скоро», «ну, сколько тебя ждать». Там другое время.

— А как ты с умершим дедушкой общался?

Когда в детстве все взрослые уходили из комнаты, я падал головой в подушку, чтобы ничего не видеть вокруг. Было страшно. Чувствовалось присутствие другого мира — в каждой капле, в каждой пылинке. Боялся портретов на стенах, отражений в мебели, в зеркалах, в посуде. Детские фобии и страхи — самые чистые, проявляемые из чувствительности и самой метафизики, а не из опыта. А с дедушкой можно было общаться посредством телесных знаков и волшебных слов.

— Дергался в сторону ветра и произносил одно слово несколько раз, но это слово говорить не буду, оно из скрытого языка.

Был один знакомый в детстве, грыз свои руки, когда нервничал. У него кисти были изгрызанными, багровыми, с засохшими укусами-болячками. Бывало, говорит, все нормально, а когда слушает — руку в рот засовывает.

— А, видел его. Руки красные, запекшиеся. У него все нормально. Одна фигня есть. У тебя есть сны, и у этих снов разная география. Они могут быть страшными или приятными, но случаются они в разных местах. Ты можешь путешествовать по местам детства, залезать на крыши, в подвалы, касаться своих кошмаров. А у этого человека все сны начинаются в одном и том же месте — в его же квартире, где он засыпает. Содержание разное, география одна. Вот он руки и грызет.

Мы договорились, что Душман останется до утра на кладбище, поговорит с покойными, попоет им песни, а я вернусь, когда рассветет. И он остался в старой части, в той, где старинные разрушенные каменные ворота. Перед чьей-то могилой, в темноте, он запел грустную песню Шуфутинского «Не пишите мне писем, дорогая графиня» — хорошо, душевно.

А я пошел в ночь.

Приятная женщина средних лет, аккуратная, строгая, садится в кафе, заказывает кофе, пристально смотрит и неторопливо начинает рассказывать.

«Мы шли по дождливому полю. Там, за дальними деревьями, должен был открыться новый чистый воздух, а в нем — место.

— А что там, на месте?

Уже темнело. И в этом легком вечере проявлялся некий уют. Я даже не знала, хочу ли дойти до места, было приятно просто так.»

Это сложные и опасные моменты. Они наступают, не дают никаких пониманий, знаков, лишь только ощущения, а люди затем их вспоминают, ищут возможности вернуться. Один знакомый рассказывал, как сидел однажды на улице, и внезапно почувствовал, что ветер продувает его целиком, каждую частичку, всю внутреннюю ткань, забирается внутрь тела и даже сознания. И он начал принимать всевозможные наркотики, чтобы вернуть это состояние. Он вкалывал в ногу мутную жидкость и приглашал ветер внутрь себя. У него стали темные глаза, худое лицо. Однажды объявил, что научился воспроизводить то состояние, но было ясно, что это не так.

И вот, рядом с этой приятной женщиной появляется уродливый человек, начинает мычать, рыгать, укорять ее:

— Почему ты с таким трепетом рассказываешь про мгновения приятности?

А она настолько погружена в эту приятность, что не замечает ничего. Вокруг могут быть взрывы, воинственные крики, прямая агрессия, а она останется в своей аккуратности.

Многие наши беседы строились на нелепых фантазиях, изображениях смешных ситуаций, не совместимых с реальностью и представлением реакций людей. Типа, выходит человек из магазина — запасся колбасками на вечер, вареными крендельками, наливными-заливными, а на улице другой мир, с «до» и «после» поменянными местами.

Мы с Эдуардусом получили очередную инициацию в символизм, сидя в электричке. Электричка еще оставалась, еще ожидала, как вдруг, буквы на заборах, ведерки у бабулек, окурки на рельсах, взгляды собак, зрачки птиц — все сделалось другим. Детали предстали четкими знаками, увели за собой. Что делать? Бросаться на пол? Прямо в электричке? Или кричать о том, что мы приблизились к ясновидению. Эдуардус душевно хохотал, так как видел все то же. Просто Природа открылась на секунды, показала свою настоящую красоту и сложность, накрыла буквами, погладила нас по лысым черепушкам. Как же было хорошо! После такого и заползаешь, и запрыгаешь, и запищишь. Андрей Белый писал про свою детскую «болезнь чувствительных нервов», про символизм. Вероятно, все больные этой болезнью никогда не становились символистами, ибо таковыми всегда были, являлись. Вот с ними и случается.

После этого события я предложил Эдуардусу начать проект «Опыт». Что в себя включал этот проект, было не очень ясно. Некоторые намеки.

Внимательное отношение к символам, знакам, странным случайным формам, взглядам вокруг, с постоянным записыванием увиденного и дальнейшим анализом.

Записи снов. Предельно детальные и точные.

Попытки синхронизации снов. Что делать, чтобы увидеть один и тот же сон? Медитации.

Все предполагалось делать с максимальной критичностью, чтобы не впасть в простую шизу, не воспринять случайные записи мелом на стенках как сакральный код.

Опыт — это взращивание болезни чувствительных нервов, доведение ее до состояния постоянного зуда, в котором зрение-слух преобразованы.

Есть такое понятие «пролететь над пропастью». Те, кого я видел из пролетевших, приземлились помятыми, с психическими тонкостями. Да, кстати. Перед перелетом еще случается «темная ночь души». Это самая темная ночь. Это отрицание своих старых святынь и идеалов. Человек должен умереть, чтобы воскреснуть. Когда он воскреснет, он сможет лететь. Но долетит ли он… даже помятым — это другой, сложный вопрос.

В принципе, мне казалось, что там далеко до пропасти. Чисто код, знак, текст, и внимательное отношение. Идешь по улице, ветер обдувает твою лысую голову, идешь и повторяешь: «внимательное отношение к тексту, внимательное отношение к тексту, к природе, к взаимоотношениям».

Бабушка учила, что не надо лезть в чужие семейные дела, рассказывала старые истории. Придет соседка, вся в слезах, мол, подпиши заявление в милицию как свидетель, мол, жизни муж не дает, пьет, бьет, пусть заберут. Пожалеешь, подпишешь, а на следующий день они помирятся, а ты виноватым останешься, что его по ментовкам таскать будут. Сегодня они вопят друг на друга, хрусталем из секций кидаются, а завтра воркуют, обнимаются, наглядеться не могут.

Я рассказал бабушке про тень Чуки, будто Чука появляется не сразу, сначала — его тень, а он — дальше, одинокий, худой. У него не улыбка, а оскал — нервный и страшный. Попросил бабушку, когда буду есть на кухне суп, молча прийти, засунуть в суп палец, будто для проверки его температуры, вынуть палец и выйти из кухни. Она сначала не хотела так делать, просила объяснить, зачем, но потом я ее убедил, что так нужно.

Когда мы стояли с бабушкой в коридоре, показалось, что тень Чуки идет к нам, сквозь ночную темноту и фонари.

— И что будем делать, если он сейчас бежит к нам? Сквозь улицы, подъезды, кусты, машины.

— Хм…

Интересно сидеть дома и прятаться в ванне от тени Чуки, которая бежит по окрестным дворам.

— А-а-а-а-а. Тень уже здесь. Уже под балконом. Эдуардус однажды сказал, что не слушает музыку мертвых.

— Как?? Вообще не слушаешь? Типа умер композитор — Моцарт, Бах, Вагнер, и все?

— Надо сначала понять музыку живых.

Эдуардус протянул мне две тетрадки. Старые записи снов, осознаний, карты сновидений, знаки. Карта сновидений Эдуардуса:

В центре работа (бар). Дальше — по кругу: храм Кришны, старый дом, кот, магия, универсам, квартира, злые духи, лес большая змея, район. Дальше — по кругу: белый городок, дороги, концерт в парке, аквапарк, озеро, зеркало, школа, машина, женщины, кинотеатр, комнаты, лес и болото, игральные автоматы, место поклонения, мастерская человеческой плоти, море, крыша. Все по четырем сторонам: север-юг-запад-восток.

31.08.90 (третья попытка «взять из сна») … Дома были фантастические и невысокие. Я вошел в один из них и там обнаружил кучу списков. Рассмотрев их, я (кроме «Phol Colans») никого не узнал из исполнителей. Потом я увидел хозяев — это были мать и сын моего возраста. Я положил списки под колени и спросил «сколько времени», они ответили 11. И я знал, что в 11 просыпаюсь. Попросил ключи от их дома. — А зачем? — Надо, давайте. Мальчик дал мне ключи — их было два. Один я отдал, так как один ключ был от их квартиры, а другой (от сарая) я забрал, и сказал, что если я смогу вынести ключ из сна, то найду вас и отдам. Если не смогу, то ключ будет лежать там, — и я указал на место нашего желтого жигули. Вытащил, положил в книгу «Ведьма» и закрыл книгу. Потом вспомнил, что вещи исчезают во сне, когда на них не глядишь. Я открыл книгу. Ключа не было, открыл другую страницу, оттуда посыпались желтые шарики из пластмассы. Думаю, из сна можно взять что-то. Особенно чувствуется железо, но неся что-то из сна, я теряю вещь по «дороге». Например, я из сна принес (случайно нашел) один листок на горке возле моря.

Разные попытки достать из сна предметы. Четвертая попытка «взять из сна» — попытка вынести из сна флакон с духами. Защиты от нападающих мертвецов: поставил в один угол книгу, в другой свечу, в третий крест, в четвертый вазу.

Шестая попытка «взять из сна». Пастор церкви обнял меня, и мы долго стояли вместе. Потом он на ухо начал пророчествовать: «Не ходи по старым стопам; Господь приготовил нечто интересное.» Увидел собственное письмо к церкви. Через некоторое время письмо стало вырываться из рук, пока концентрировался на нем, оно порвалось надвое. Решил проснуться с листками в руках, отвлекшая мысль испортила всю сцену. Бумага поблекла и исчезла.

«Мы с Ромой шли по легендарной улице Космонавтов. По обе стороны расстилались вереницы низких домов с пустыми глазницами вместо окон. Мечты местных жителей не сбываются, ведь библиотека уже давно не обновлялась, и знание унесло течением реки. Но сила, сила — осталась! Эта сила читается в престарелых глазах псевдошаманов, вечных обитателей сырых, старых домов. На улице Космонавтов расположена лечебница для тех, кто сошел с ума. Сила ищет своих носителей, кто бы поселил ее в себе. В то время, когда комары пьют кровь, она пьет из кубка славы.»

Летать почти не пытался, так как при полете постоянно нарывался то на падающие дрова, то на землю с жуком.

25.10.98 Сегодня я находился в театре. Было достаточно много народу. За прикрытой завесой лежал Дракон, павший с неба. Он плакал, и из глаз капали слезы. Тут любопытный взошел на сцену. Дракон простер к нему лапу, обнял и опустил в широкую пасть. Я увидел глубокий колодец, и в самом низу бурлящая кислота, растворяющая плоть. Смотрел наверх из колодца; люди заглядывали в пасть и что-то говорили.

28.10.98 Видел, как собака разогнула прутья решетки и выпустила льва на свободу. Зарегистрировал способность проходить сквозь стекла и сквозь завесы. «Жертва принимается с огнем стремления.» «Обратитесь внутрь себя: из мира форм в мир сил.»

Записи о церкви, библейской школе, о том, что кто-то умер, а церковь молится о его воскрешении, затем он воскресает и радуется. Много записей о Яше. Яша просит прощения, Яша сражается, беседует с собаками, Яша тоже посещает библейскую школу.

Оказалось, что Яша — это внутренняя сущность, не существовавшая, как человек яви, чисто тамошний, странный, связанный с определенным сообществом.

Есть люди, которые имитируют быструю жизнь, приходят на вокзалы как бы в спешке. Ходят, смотрят на расписания электричек, нервно ищут часы на стенках, спрашивают, какой поезд пришел. На деле же, они никуда не едут, им некуда ехать, они просто так там топчутся, создают видимость внутренней суеты. Вокзальные призраки.

Он зашел за мной с учебником химии. Школьный учебник 9-го или 10-го класса. Я прекрасно знал, зачем ему учебник. Чтобы заглядывать, узнавать строение вещества, еды, оценивать аминокислоты, щелочи, классифицировать продукты. Закричал на него, сказал, что не пойду никуда, если он будет время от времени открывать эту книгу, попросил выбросить весь этот бред.

Он познакомил с человеком по имени Свилпе («свисток» с латышского). А давай возьмем с собой Свилпе и пойдем гулять по поликлинике.

— А почему его зовут Свистком?

— Он смешной.

Классификация, как и коллекционирование — тема мужская, шизоидная. Будешь заниматься классификациями жуков, сборами гербариев, коллекционированием значков — превратишься в Свилпу, станешь ездить в электричках и загадочно улыбаться. Типа только ты знаешь тайны природы. Остальные на тупняке, в грусти, в заботах, а ты расклассифицировал нового жука.

— Там к одному челу мама приехала, типа навестить. Очень оригинальный парень был. Изобретатель. Мы сидели там все вместе. Мама его по щечкам гладит, с любовью так… А он говорит ей, мама, я новую лампу изобрел. Она совершенно новая, таких еще не было. А она ему: «чтобы я об этих лампах больше не слышала». Резко так. А он убеждает ее, говорит, что лампа другая, необычная. А мы рядом сидим, и я рассказываю о побеге в райские просторы. Она прислушалась, в лице так изменилась, да как заорет на нас всех. «Да что же такое с вами происходит!!! Поколение шизофреников!!!» Смешно так. А он был настоящим изобретателем. Он говорил, если лампы выстроить в ряд, чтобы они друг на друга светили, тогда пространство более жидким станет.

У мамы есть подруга, они вместе покупают хлеб и молочные продукты в соседней деревне. Спрашиваю, что она, да как. — А, — говорит мама, — она вдова. Мужа убили в 90-е, местным бандитом был, контролировал ресторанчики. И еще у одной знакомой — та же история. Мужа убили тогда же, она теперь одна чух-чух, чисто в магазин, чисто в очереди, чисто хлеб-молоко и овсяное печенье. И еще у одной знакомой. И еще у одной. И вообще. А почему их всех убили? А, природа так проявила свою ненависть к человеку, за то, что человек проявил ненависть к природе: к животным, деревьям, домам, транспорту, другим людям. Типа садись детка, покатаю на автомобиле, угощу вином в ресторане, видала такой автомобиль, это марка бмв — самая черная, самая страшная, а у меня куртка полосатая — самая известная, и штаны легкие, трусы скрытые, носки чистые, ботинки жесткие. Выбор-то, если подумать, невелик: либо жесткие ботинки и чистые носки, либо изобретатель ламп и грязные сырки. Иного и не видно как-то. Не получится ведь стать простым работягой, и даже рефлексирующим интеллигентом. Когда придет космический Свилпе, придется встретить его либо с ножом, либо с трактатом о классификации всех жуков.

Рассказал маме еще кое-что. Есть два физиологических момента. Когда доходит запах жареного мяса, особенно куры-гриль, глаза начинают слезиться, к горлу что-то подкатывает, тошнит, и если запах не уходит, то рвет. Когда при мне пьют алкоголь (особенно женщины), тело начинает трясти — становится тяжело и страшно, будто сам пьянею по-плохому. Последний раз… оказался случайно на каком-то научном банкете, где было и мясо, и алкоголь. Закрыл глаза, чтобы это все не видеть. Было желание и фантазия — выйти с битой и переебать все, все эти столы, все эти праздные настроения, с воплями «кайтесь, уроды, к вам ангел прилетел». Там были люди, которых я искренне ценит и любил, и это чувство контраста вгоняло еще в большую тошноту. В итоге для меня тот вечер закончился привычно — несколькими колесами ибупрофена и тупым сном во внутреннем колодце.

— Да что же с тобой такое? — мама по-доброму, по-теплому выслушала, пожалела, как обычно.

Раньше, когда становилось жалко себя классифицирующего, ложился под иконками, сворачивался калачиком, засыпал, видел во сне старые дома, простые, но глубокие взаимоотношения, добрых людей.

И вот, однажды в том лесу. Сразу его заметил. Человек со странным взглядом и большим носом, в грязной куртке, на земле. Что-то раскладывает, чертит, лепит из песка и грязи. Есть такие люди — у них улыбка направлена внутрь себя, смотрят не прямо, а как бы боком (аутизм-аутизм-аутизм?), нос большой, ровный, щеки красные, волосы грязные, куртка старая. Сказал, что все вокруг идут к прогрессу, а он сам отправился обратно, достал книгу из штанов и начал что-то вливать.

В то время окраинным эзотериком можно было стать правильнее. Случайно находишь книгу о природе бытия, знаках, или комментарий на апокриф, изданный за свой счет каким-нибудь городским безумцем, или тетрадку со схемами, с янтрами-мантрами-тантрами, и все. Никакой другой информации нет. Входишь туда и живешь. И получается ведь! Засыпаешь с мыслями о том, о том самом, о том самом скрытом. Сейчас можно цинично отбросить этот текст, сказав себе, что читал и не такое, а тогда нельзя было, тогда раз дошел до него тайными тропами, необходимо было поглотить.

И такой шепчущийся со своими тайнами, кутающийся от холода в старой куртке, смотрящий боком и беседующий с мухами. Он — не настоящий философ, он не вносит вклада в культуру, он может умереть и никто не заметит. Но он — во всех лесах, его знают насекомые, он — на всех заброшенных заводах, он познал всю глупость непонятной книги.

После посещения собраний и библейской школы, Эдуардус тоже ходил на болота и показывал сущностей — леших, дергающихся гномов, — обмазывался грязью, ползал голышом, визжал, смешно танцевал. Это как буто, только втихаря, и с лютой психической отдачей. Спонтанный кекс на болотах говорит с прутиками и палочками, кувыркается, шепчется. Я прибежал к Эдуардусу и сказал «пойдем, пойдем, там наш брат в куртке с большим носом, с книгой в штанах, пойдем, он в лесу». Мы пришли, а его уже не было. А на том месте — построенные кораблики из песка, с мачтами, с парусами из листочков — для животных, чтобы они переправлялись через свои водоемы.

Мы сидели на хате, смотрели, как играют в компьютерные игры. Все нервничали, готовились к общему. В семь выдвигаемся, за двадцать минут дойдем, остальные подтянутся.

— А за кого впрягаемся? Ты его знаешь?

— Нет.

Если возникнут серьезные проблемы, подъедут поддержать серьезные люди — уже договорились.

— А ты знаешь, за кого впрягаемся?

Подходим толпой и четко растолковываем — такие планы. У кого цепь, у кого бита, а у меня — нунчаки. Я хорошо манипулирую предметами, кручу палочки, карты, кубики-рубики, руки заточены под сложные движения. Если вдруг… звоним серьезным, они уже подъезжают со стволами. А сколько нас всего? Человек двадцать должно подойти к половине восьмого. Некоторые друг друга не знают.

— Так за кого впрягаемся?

Да никто не знает, что там за проблема. Да какая разница! Есть общее. Мы сидим, внутренность трясется, предвкушает войну, нас много — человек семь, тоже малознакомых. Что я среди них делаю? Да просто зашел в гости к другу, а тот схватил за плечи «братан, нужна твоя помощь, ты просто можешь палочки раскрутить — и всем ясно станет, даже в махалово не надо лезть». А за кого впрягаемся-то? Да, за дебила одного, я его не знаю, на дискотеке накосячил, ему наваляли, но его брат пришел и попросил разобраться. Вот, собираемся, скоро выдвинемся. Но ведь прошлый раз кому-то ухо оторвали, а неделю назад одного бойца застрелили. Да ладно, случается, мы просто пойдем и поговорим. С кем поговорим? О чем? Всех приятно трясет от осознания общего, опасного, настоящего, смелого, запрещенного. Мы идем по улице всемером, подтягиваются остальные — они с нами, или мы с ними. Так за кого впрягаемся? Да заебал уже спрашивать, да какая разница, мы просто так живем. Подходим к точке. Там другая толпа. Отходят поговорить. Шепот «звони серьезным»… подъезжают на черной машине, кого-то выхватывают. Я смотрю на толпы и не понимаю, кто за кого, кто эти люди, о чем кто говорит, кто с кем разбирается. Ко мне сбоку подваливает лютый чел, интересуется, с кем я.

— Да я философ, изучаю взаимоотношения между людьми.

— Типа?

— Типа так. Есть страсть или нет? Есть понимание или нет? Здесь, например, нет понимания, но есть остатки страсти.

— Есть шмаль?

— Не, я просто такой.

— Так с кем ты?

— Да со всеми вами. Можешь серьезных обо мне спросить.

Он отходит, смотрит в сторону беседующих. Один из наших (он точно из наших, мы вместе шли по дороге) возвращается. Пацаны, за кого мы впрягаемся вообще? За гандона какого-то. Мне тут растолковали, будут косяки, если впряжемся. А что серьезные? А серьезные в непонятках, недовольны, что мы их втягиваем. А кто втягивает? А мы. Кто мы? Мы не за того впрягаемся, надо за другого. А какая разница? Что говорят серьезные? Они в непонятках, хотят уезжать, они недовольны, что мы их выдернули. А мы впрягаемся за кого-то? Фиг знает, что тут происходит. А будет махалово? При серьезных никто не станет, уедут — может быть. Валим? Не, нельзя, надо все обозначить. Что обозначить? Фиг знает. Так мы впрягаемся за этого? Не, за этого точно не впрягаемся, он гандон. А за кого? Фиг знает. А что серьезные говорят? Они в непонятках, ждут, что мы разложим. А мы что?

Братка рассказал интересную историю. В Варанаси он общался с девушкой, у которой родители из Бенгалии. Сама она живет уже не в Индии, заезжает лишь изредка, для решения определенных внутренних проблем. Ее отец, когда еще был маленьким, сидел у озера, рядом с бенгальской деревней. В один момент из озера вылез человечек, схватил его за шею и начал тянуть в воду. Тот стал кричать, звать на помощь. Прибежал его отец — дед девушки, вырвал у водного человечка своего сына. На шее остались на всю жизнь следы от когтей. И с того момента что-то изменилось внутри, появилось ясновидение.

Как-то мы стояли в аэропорту с одним молодым индийским математиком. Он рассказывал о своих снах, о кровавых сражениях, в которых приходится там участвовать. Затем.

— В Бенгалию мы стараемся не ездить. Там слишком много «кала джаду». Зайдешь не туда — тебя превратят в корову, или в муху.

От этих слов стало и радостно, и удивительно. Представилось. Стоишь ты в аэропорту с каким-нибудь русским математиком, рассказывает он тебе о своих снах, а затем выдает что-нибудь вроде «в Мордовию я не езжу, не хочу, чтобы тамошние колдуны меня в цыпленка превратили».

И вот, тогда, в аэропорту. Есть превратно понятые зоны сложной свободы, связанные с «пространством ритуала» путем необычайной чувствительности. В них может не быть никаких «кала джаду» или «сафед джаду», в них несколько иное, острое требование к осмыслению символа. Без осмысления символа как обращаться к «пространству ритуала»? Ты можешь идти по лесу, прогуливаться типа, и вдруг выползет чудо-юдо-дядя-крот — человечек с клыками, укусит тебя в ногу. Придешь ко врачу, покажешь ногу, врач внимательно выслушает, разведет руками. А дальше. В тебе поселится ясновидение; но опять же, какое-нибудь отвлеченное, типа понимания точных дат выпадения града в той же Мордовии. А когда будешь это дело выпячивать перед другими, будет накрывать лютая тошнота, настолько сильная, что и при страшных отравлениях не бывает. Типа бытие будет обозначать «не надо об этом рассказывать». Придешь туда в лес снова, закричишь «человечек, спасибо тебе, конечно, наслаждаюсь этой способностью сполна, но укуси меня еще раз, может, что-нибудь полезнее откроется». И весь лес ответит: «нет тут никакого колдовства, ты просто неправильно отнесся к пространству ритуала».

Это не колдун и колдунья, это дядя Юра и тетя Люда — очень добрые, наши гости. Тетя Люда приготовила салатики, горячее, напитки, отпразднуем вместе Новый Год. Ну, что ты дрожишь так, видишь, как они улыбаются. Сейчас телевизор еще включим, там сегодня много интересного, концерты, юмористы, артисты, все поздравляют, все радуются, с новым годом, с новым счастьем.

— А они не будут колдовать?

— Юра, ты не будешь колдовать? Говори правду.

— Я служил в северных водах. Брал и хребет ломал ладонью. Кому хочешь: киту, акуле, осьминогу.

Не, Юра уже поддатый, но он хороший, он моряк. А тетю Люду неужели не знаешь, она в парикмахерской работает, стрижет людей. С чего ты взял-то, что это колдуны? Делаю вид, что соглашаюсь и радуюсь наступлению нового года, но про себя помню, что когда они строго посмотрят, надо прошептать «граница желтого дома», тогда они не смогут проникнуть внутрь и нарушить тайное. «Граница желтого дома» — это значит, их силы не могут выйти за пределы желтого дома, в котором они живут, а сейчас мы не там, мы в белом доме. Дома разных цветов позволяют действовать разным силам. И чего же я боюсь больше всего в тот момент? А того, что тетя Люда подойдет и шепнет «у желтого дома нет границы». Вот тогда да, тогда будет джжжжжжжжж. Но если такое и случится… Убегу в ванную, спрячусь, а тетя Люда подбежит и сквозь закрытую дверь скажет «нет тут никакого колдовства, ты просто неправильно отнесся к пространству ритуала».

У подъезда осенью. Куча цыганей, разговоры, обычная тема. Пискун при разговоре присутствует, иногда попискивает, чем вызывает наш длительный хохот. Выходят из подъезда соседи — муж с женой, солидные такие, приодетые, садятся в машину и уезжают. Натус тут и говорит:

— Знаю их. Сейчас расскажу все про эту бабу.

И начинает рассказывать. Да такое, что Пискун перестает пищать. Самые подробные подробности ее интимной жизни: какие слова она в жаркие минуты говорит, куда смотрит, чем дышит. Минут пять рассказывает. Натус, да что ты говоришь такое? Это же соседи солидные, откуда ты это все знаешь про нее? Придумал? Оказалось, что однажды ее муж напился и пришел в цыганское поселение. Может, купить что погорячее захотел, или просто поговорить по душам. И вот, он стал излагать подробности своей личной жизни, да в деталях. Там за столом и детей и женщин докучи было, все хохотали, а он, пьяненький, не унимался. Вот так бывает. Выходит женщина из подъезда, смотрит, подростки что-то обсуждают. А что они там обсуждают — лучше ей не знать и даже не догадываться.

— Если еще раз так сделаешь, вдавлю лицо в скамейку.

— Че ты на него так?

— Бесит, когда кто-то шепчется с невидимым. С кем ты там говоришь сейчас?

— Ни с кем.

— А что губами шевелишь?

— Да он нервный, не обращай внимания.

— Ненавижу таких нервных. Никого рядом нет, а они беседуют, типа никто не замечает, да, типа это никого не раздражает.

— Да у него тик на лице просто, он не шепчется.

— Когда тик на лице, щеки дергаются, или глаз, а этот слова произносит. Короче, я этого суку в скамейку глазами вдавлю, если он снова с кем-нибудь поговорит из тех, кого тут нет.

— А че, а че ты так разнервничался? Что-то близкое, свое, родное в нем узнал? Сам шепчешься с кем небось?

Мы решили составить карту. Обозначить дома разных мистиков округи, соединить их линиями, попытаться уловить связи между ними. Тех, кто жил рядом, мы знали, а дальних — нет. Надо было познакомиться, разобраться, что к чему. По базару ходил странный чел, типа из понимающих. Как-то подошел, показал книгу, прижатую к сердцу. В мягкой обложке, зачитанная до дыр, до тряпочек. А на обложке написано «Диагностика кармы». Да, тогда все начиналось, «Диагностика кармы» ввела в лютый прифиг всех умных и глупых. Новая картина реальности, отчет о лечении зуба, открытая и прямая эзотерика. Мы подкатили к челу на базаре и аккуратно вывели на беседу о местных магах и реализованных кексах с чистой кармой. Так и узнали кое-что. А дальше — еще кое-что. В общем, перед нами было три дома, у леса. В одном из них по слухам жил сновидец, знаток снов и знаков, в другом — старичок, исцеляющий глазами психически больных, в третьем — тот, кто никогда не спит. Конечно же, мы пошли к ним.

На лестничной клетке, когда подходили к двери первого чела, сердце колотилось. Неизвестное и влекущее. Мистическая вовлеченность невесть во что. Человек нас пригласил, угостил чаем. Рассказал о картах сновидений, о группах мистиков, записывающих сны. И в один момент… взял карты и начал рассказывать о пасьянсах, как моделях бытия.

Пасьянс как язык — вот, что мы вынесли с той встречи. Квартира второго чела находилась неподалеку. Он не впустил нас к себе, вышел сам, с собакой.

— Пошли в лес, прогуляемся. Привел нас в лес.

— Сейчас здесь сорок человек, я — обладатель трех сил.

Он начал рассказывать про змей, летающих вокруг земли, прыгающих на шеи людям. Подробно и со странными интонациями. Иногда казалось, что он проваливается в себя, в свои внутренние пропасти, затем выбегает оттуда с понятной лишь ему истерикой. Собака бегала вокруг и, казалось, тоже прислушивалась к рассказу. Мы переглядывались, не понимая, как реагировать. Мы в лесу с каким-то нереалом, вливающим в ум необозримое, стояли и хлопали глазами-ушами

— чудесно, чудесно!

Стоять в лесу под легким осенним дождем, и с такой отдачей вжаривать свою эзотерику, с бегающей вокруг собакой — это же а-а-а, это четкое уважение всей округи, птиц, облаков, леших, потопленных в болотах трупаков, спрятанных в квартирах сексуальных женщин — всех!

К третьей квартире мы подошли уже с весельем, без прежнего страха и трепета. Правда, шли и прикидывали, что спросим. Надо спросить «а правда, вы никогда не спите?» Не, так прямо нельзя. Давай спросим что-нибудь другое. А что? Спросим про кого-нибудь, типа квартиру перепутали. Не, стрем есть небольшой. Позвонили. Открыл мужик лет пятидесяти, недовольный.

— Вам кого?

— А здесь живет. как там его? Наш друг, мы к нему.

— Нет.

— Скажите.

— Чего еще???

— А правда, что вы никогда не спите?

Он разозлился, закричал «а зачем мне спать», резко захлопнул дверь.

Так мы нарисовали три дома на карте, дополнили географию. Иногда мы ходили к дому третьего по ночам, смотрели, горит ли свет. Горел. Я порой засыпал и думал о нем, как все в округе спят, а он тупит в телевизор, в недовольстве и гневе. А один раз подошли к его дому ночью. Опа! Свет не горит. Спит чел! Уснул походу. И хорошо.

Эзотерические хаты — квартиры с коврами на стенах, в многоэтажных домах, с распечатками на полках, с подчеркнутыми фломастерами строчками, с благовониями; Кастанеда, Шри Ауробиндо, Эвола, Элиаде — все в рядки сложено, отмечено, в дневниках записано. Там есть тихие — либо новые, либо просто тихие, молча впитывающие происходящее. Есть опытные, выхватившие свои доли цинизма.

— Надо понять, что делать с миром.

Одни серьезно кивают, другие ха-ха-хи-хи — они просто не первый год это обсуждают, уже привыкли.

— Предлагаю каждому выбрать свое животное, впустить его сознание в свое.

И понеслась. Ползают, машут руками, рычат. Если кто зайдет со стороны и скептически выскажется о происходящем, ему все четко обозначат, язвительно и жестко пригвоздят — отметят уровень его осознанности. Общая медитация, создание единого поля, рисование и раскрашивание чакр, астральное путешествие.

Ковры на стенах играют свои роли. После слияния с веществами, ковры превращаются в бесконечные волшебные леса, соединяются с картами сновидений, являют красивый универсальный код космического сознания. Они как обои, только пушистые, объемные, сложные, страшные, в них можно заблудиться, утонуть. Для тех же, кто с веществами не сливается, ковры остаются просто коврами.

Некоторые хаты со временем затухают. Люди идут работать на тяжелые работы, осознают, что знания о цветах чакр не очень помогают бытовать, перелезают в квартиры с ненапряжным курением травы по выходным и смотрением телевизора.

— Только не говори мне о метафизике! Меня от одного этого слова начинает тошнить, бляяяя как же вы мне мозги отъебали за эти годы.

А другие хаты остаются. Выживают, открывают новые просторы. Самые горящие и при этом не сторчавшиеся продолжают пить изысканные чаи, нюхать запахи, стучать палочками по барабанчикам, изучать далекие языки, записывать свои сны и путешествия по коврам в дневники. Дневники — клетчатые тетрадки, с датами и краткими описаниями осознаний.

20.08.1998 Сон. Я переехал на другую квартиру в какую-то коммуналку. И искал там место, чтобы сделать алтарь. Было три человека с сущностями зверей, замаскированные. Один из них, самый главный, показывал свой туфель, забинтованный посередине.

Когда снилось явное место, из тех, что неподалеку, на следующий день старался прийти туда и разглядеть подсказки. Типа птица угукнет, собака залает, стремный чел подойдет. Можно идти туда-туда-туда, в свой символический ковер. Там, в одной из точек ковровой мандалы, окруженной узорами, лепестками и листиками, дается новый выбор: остаешься болваном или принимаешь таки долю цинизма, пишешь «Розу мира» или цитируешь «Общество спектакля». Дальше же, встанет третья альтернатива: смеешься над текстом (классификациями), или же сажаешь текст (классификации) себе в тело. А дальше будет еще.

— Ты не следишь за модой. Сейчас все знают, что самое-самое крутое — это быть адептом кашмирского шиваизма. Что это такое — никто не понимает, но это неважно, там такой простор для спекуляций, что вполне можно выхватить несколько терминов и из них строить рассуждения, выглядеть при этом четко и умно. Надо цитировать именно Абхинавагупту, недовольно отмечать, что повсюду развелось много разных профанаций, которые Абхинавагупту не читали, а суждения о КШ имеют.

К зиме надо готовиться основательно.

Классификации — жесткие, мужские, но уже не жуков, а сложных категорий. Двенадцать уровней звука, конечное структурирование: круговое или иерархическое. Выражение подуровней, а порой и выстраивание симметрий, соответствий с линиями алфавита. Структуры структурированных текстов о структурах. Структура. Алфавит. Стороны света. Текст. В тексте изложены структуры, а структура таких текстов похожа на то, что описывается в самих текстах, словно они моделируют то, что описывают. Можно искать не смысл в тексте, а смотреть на его форму, делать выводы об общем рисунке, о геометрии и симметрии.

Есть дрожащее скрытое — вибрирующее, глобальное. И говорить о его природе практически невозможно — будет множество метафор, нисколько не подводящих к пониманию явления. Дрожащее скрытое (Это) проявляется структурировано, в согласовании с 36 таттвами — активными аспектами Этого. Вибрирующая сеть, в узлах которой разворачивается сложность, и есть тантра. Символизм начинается дальше — когда ты наделяешься способностями прикасаться умом и телом к этим узлам вибрирующей сети. Опрятное = опрятное, запретное = запретное.

Обзорные книги по КШ начинаются с изложения истории и культуры Кашмира. Шринагар находится примерно в 650 километрах от Дели, на северо-западе. Как Питер от Москвы. Можно ехать из Москвы в Питер в ночном поезде, засыпать и представлять, что едешь из Дели в Шринагар. Шри — Санкт, Нагар — Бург. Все четко. Раньше, когда ездил ночными поездами из Дели в Аллахабад и обратно, представлял, что еду из Москвы в Пустошку, мимо Великих Лук. Засыпал в поезде и прикидывал, как выйду на пустынном ночном вокзале, встречу неподвижных псковских людей. Черные люди в черных одеждах рядом с грузовыми вагонами.

Дальше книги рассказывают о текстах, начинают строить первый уровень классификаций. За ним пойдет второй уровень, третий, и породит целый универсум, населенный категориями, иерархиями, обличениями.

Сажать классификации себе в тело. Множественные категории прямо осознать никак, на то нам дан символизм. Ветру сопоставляется одна буква, эфиру другая, времени третья, страху четвертая. Буквы соединяются для проникновения в очередное помещение, домик, комнату, образуют так называемые биджи — семена мантр. Садхака получает биджа-мантру, погружает ее в себя, день за днем, ночь за ночью. В один момент ветер селится в его теле, эфир — в его глазах, время — в его волосах, страх — в его тени.

Книги в своих строениях-интонациях имитируют тайные тексты, тексты в своих строениях-интонациях имитируют описываемые иерархии, организовывая вложенные явления, полочки, фрактальность. Я сейчас имитирую книги, только не пускаюсь классифицировать и цитировать, чисто чувственно. И весь этот фрактальный универсум можно влить себе в тело, влить себе в тело кипящую сложность, чтобы а-а-а. Облепленный феями. Приехал однажды на поезде человек, облепленный феями. Вышел из вагона. И все. Жуткая картина. Чел неправильно отнесся к пространству ритуала. как обычно, в общем.

В русском капитализме КШ зазвучал с особой трагичностью — за ним выстроились очереди жаждущих трудяг, грустных, ищущих внутренние классификации. Черные люди в черных одеждах рядом с грузовыми вагонами записывают планы об эфирных глазах в свои тетрадки — все это в молчании и сосредоточении, — готовятся к зиме. У них в домах на стенах висят таблицы варнамал, сборники желтых янтр. И я реально боюсь этого всего, ибо вижу это не за окном, а внутри себя. Вот, если бы было так. Приходит Андрей Белый к Штейнеру со своей табличкой из семи мироощущений и семи мироощутительных этапов воззрений. И тот, вместо вписывания карандашом недостающих элементов, говорит «читай Абхинавагупту, читай и сажай классификации себе в тело». Типа, тело пропитается ветром, глаза эфиром, волосы временем, тень страхом, — тогда и поговорим о классификациях.

В деревянном доме на улице Космонавтов жил человек в пальто. Он иногда выходил из своего жилища, наблюдал за лодками на речке, улыбался, кутался в пальто. А иногда разглядывал что-то в земле.

— Кало, кто это?

— Не надо смотреть в его сторону.

Кало брезгливо отвернулся, пошагал в направлении больших поселений. А человек высмотрел в земле, дернулся, резко подцепил червяка и кинул его себе в рот. Все это он провернул так быстро, что даже возникло сомнение, было ли это вообще. Разжевал, проглотил, снова спрятался в пальто

— улыбающийся, тайный.

— Кто это? Кто это? Кто это?

— Никто. Не надо смотреть в его сторону.

Душман по дороге снова и снова пытался разговорить Кало, чтобы тот хоть немного рассказал о человеке с червяком, но тот раздраженно отказывался. Прикол еще был в том, что человек лицом смотрелся как копия одного важного авторитета в тех местах, контролировавшего доходы ларьков и магазинов, имевшего машины, пистолеты и людей.

— Это брат самого… ??

— Это никто! — Кало посмотрел крайне недовольно, и из его взгляда стало вполне ясно, что у разных людей разные секреты, и если человек не хочет секреты раскрывать, то и не стоит настаивать.

— Нифига себе «никто», — тихо прошептал Душман сам себе.

Душман копил в своем уме таких людей, он мог часами рассказывать истории о странной жизни соседей, о сексуальных играх психов, об абсурдных разборках. Иногда я приходил к нему, мы не включали свет в комнате, сидели в темноте, беседовали.

«Кудахтанье над пропастью» — как говорил Иван Тимофеевич. Обрисовывалось страннейшее пространство взаимоотношений, которые невозможно было извлечь из книг или телевизора. Видимо, это был реальный быт, в который Душман мог вторгаться за счет своей внимательности.

— Что такое сумасшествие?

— Передозировка хаосом.

А там не было передозировки хаосом. Наоборот. Казалось, что любой передознется, а он — нет. За окном такие вопли душевные раздаются, будто птицы встревожились смыслом и закричали от дикой тоски. Лиса кричит как птица. А Душман рассказывает спокойно об обмане.

— Да… 99 процентов гаданий — это попадание пальцем в небо. Пришли к колдуну, погадали. Не совпало описание жизни — пошли и забыли, но если вдруг совпали какие-то детальки — пошли и раззвонили всем знакомым, о чудо, чудо, чудо, там колдун угадал, что я в пятилетнем возрасте тонул на озере.

Один раз взяли мы с Эдуардусом видео-магнитофон на сутки. Видео-магнитофон нам обычно не хотели давать знакомые, так как не доверяли. Но мы настаивали, не уходили от дверей — так и получали. Смотрим кино какое-то, а глаза слипаются. Говорю Эдуардусу: — Если усну, ты разбуди обязательно. Уснул. А Эдуардус, видимо, никого никогда в жизни не будил и не понял, как это нужно делать. Он стал изображать карлика, ходить по комнате и фыркать. Во сне ко мне пришли кошмары. Будто кто-то нереальный, лесо-морской, с которым лучше не встречаться, будто смотрит на меня и фыркает. Открываю глаза, а там огромное лицо Эдуардуса звуки издает. Я заорал на весь дом. Так и проснулся. Уже позже. Эдуардуса выгнали с работы из дурки после того, как он захотел организовать «конференцию высшего знания» среди пациентов и нарядить санитарок в костюмы инопланетян из «звездных войн».

Реально не знаю, что за рыбалка там велась и как речные места делились по зачаткам. Душман любил рыбу и драники из картошки. Он иногда даже спрашивал у прохожих, умеют ли они драники готовить. Словно хотел попросить пойти на кухню и приготовить. Чтобы затем мирно посидеть, покушать, со сметаной, с видом из окна. Бывало, беседует с цыганом, черным от супа:

— А ты в комнате живешь?

— Отвечаю, братан, в комнате.

— А ты драники умеешь делать?

— Отвечаю, братан, умею.

— Из картошки?

— Отвечаю, братан, из картошки.

— Врешь ссука, по глазам вижу. Кому гнать вздумал.

— Каюсь, братан, не воткнул просто, что ты спросил.

Рыба смотрела на Кало и плакала.

К Душману в осенние дни пришел один странный тип. Нестранных там вообще не обитало, нестранные жили, видимо, в других квартирах, смотрели на другие воздухи, нюхали другие запахи. Он подошел к нам на улице. Душман попросил, чтобы мы оставили их наедине и мы с Эдуардусом отошли в сторону. С этим типом была огромная собака. На время беседы он ее привязал к скамейке. Она тоже, как и все мы, грустно созерцала осень, даже не лаяла, только изредка втыкалась мордой в землю и что-то обнюхивала. Лицо у этого типа было черно-синим, глаза заплывшими, а голос такой дыхательный, как будто он говорил откуда-то изнутри, или даже не он говорил, а кто-то за него, а он лишь рот слегка раскрывал. Он протягивал Душману ладони, слушал историю своего прошлого и будущего.

Когда он ушел, мы подошли к Душману и спросили, кто это был.

— Так, один алкаш.

Но мы увидели, что Душмана немного трясет, сказали, что он что-то скрывает от нас.

— Говорю вам, просто алкаш. Ни прошлого, ни будущего, просто жопа. Затем Душман задумался, посмотрел на нас, слегка улыбнулся.

— Видели эту собаку?

— Да.

— Вот они и живут вместе.

— Да ты что?

— Ага, — и Душман захохотал.

Среди обитателей тех мест встречались типы накрепко вывернутые и периодически кто-нибудь из наших с ними пересекался. Надо подробнее описать одну страшную встречу Душмана с реальным маньяком. Меня там не было, эту историю я слышал от Душмана и Скомороха. По их виду было ясно, что встреча не то слово, что впечатлила, раньше таких встреч не случалось.

За городом была больница или санаторий, в общем, что-то неясное, но с людьми в белых халатах и инвалидами на костылях. Мы одно время зачастили туда гулять. Просто приходишь, гуляешь среди редких людей, садишься в кафе, чай, кофе, кто-нибудь уникальный на инвалидной коляске подгребет, пообщаемся. Душман так полюбил это место, что каждый раз, когда мы обсуждали, куда пойдем гулять, он называл именно его — отдаленное кафе. Эти места лучше всего называть «Торф» — это и по духу, и по смыслу будет близко.

Скоморох и Душман пришли в это кафе одним вечером. Все как всегда: тускло, по-больничному скупо. Скоморох заказал сок, они сели в кафе и заговорили о привычном: о жизни и любви. Спустя где-то час тамошнего общения, в кафе зашли двое в милицейской форме. Один из них подошел к Душману и начал на него смотреть. Посмотрел, отошел, подошел к официантке, пошептался с ней, не отводя взгляда от Душмана. Затем подошел снова и сел напротив.

— Ты кто, ссука, такой? — у него в глазах была особая злость, нечеловеческая.

Душман привык общаться на разных уровнях и с разными людьми, поэтому спокойно ответил:

— Нехорошо с незнакомым так беседу начинать выстраивать.

— А-а-а-а, был у хозяина, вижу.

Второй тоже подошел и сел рядом. Они начали вместе смотреть на Душмана. Скоморох напугался, засуетился, закричал:

— Да вы что, вы что, мы же больные. Вы что?

— Больные?

— Да.

Слово за слово… Разговор пошел. Сначала напряженно, затем спокойнее.

— Покажи мне ладони, — сказал Душман.

Этот человек протянул ладони и с интересом посмотрел на Душмана и Скомороха. Душман видел такие линии только в книгах, это были линии маньяка. Душман сказал, что он даже дернулся, когда увидел определенные соединения на ладонях.

— Ты насиловал и убивал людей, — тихо сказал Душман.

Наступило молчание. Скоморох сидел без дыхания. На Душмана молча смотрели эти двое, ничего не отвечали. Затем этот человек встал.

— Молодец, — он выдавил это изнутри, по-гробовому, по-торфному.

Они ушли. Душман и Скоморох тоже быстро исчезли, и больше в том кафе не появлялись.

Когда Эдуардусу исполнялось 24 года, он в нужные часы взял драгоценный камень и стал смотреть сквозь него, пытаясь разглядеть будущее. Это был важный день. Днем я решил сделать подарок Эдуардусу, сходил в прокат, достал фильм «Шоссе в никуда» — один из наших любимых. Эдуардус сказал, что это — настоящий день рождения, с радостями. Мы сели дома у Душмана, включили. Душман фильм не смотрел, он смотрел на нас, повторяя, что рад, что мы рады, а такую фигню он смотреть не может: там непонятно и громко. У Душмана отсутствовало понимание символа без интерпретации. По его мысли, символ должен работать, иначе он не символ, а бла-бла-бла. Нет четкой интерпретации у красной шторки и потерянного уха — нет и смысла об этом думать. А если интерпретация есть, только скрытая? Очень хорошо, подумайте над ней, когда надумаете — расскажете, а я пока понятными вещами займусь. При этом, больше никогда ни от кого не слышал столь детального изложения прошлого, например того, что было вчерашним утром. Когда Душман рассказывал о происшедшем, выдавал «новости», он словно все это проживал снова, хохотал, останавливался, запрокидывал голову, доставал удивительные сравнения. Метафоры «в бок». Когда он цеплял символ вместе с интерпретацией, сразу же разумно и жестко пускал его в мышление, обхватывал собой, своим сложным умом. Понятные фильмы он пересматривал много раз, вглядываясь в детали. Можно было прийти к нему в гости и услышать вопрос о фильме — совершенно неожиданный. Типа, как думаешь, что хранилось в шкафу того заброшенного дома в первой серии. А затем получить и ответ, и объяснение, причем выведенное страннейшей логикой. Важно, что это мыслилось как «объяснение реальности», а не «интерпретация символического».

Один французский психиатр, увлекавшийся топологией, любил рисовать кольца Борромео и называть их «воображаемым-символическим-реальным». Воображаемым у Душмана было радикальное, абсурдное, жесткое, а символическим — запутанно реальное. В воображаемом совмещались несовместимые люди, совершали смешные действия. Криминальные авторитеты на стрелке обмазывали друг друга вареньем, а остальные прилюдно слизывали это все. Зайдет какой-нибудь Пашончик в капюшончике, а он ему сразу вопрос. Вот представь себе… И ситуация, полная жесткого абсурда. Либо отход от понятий, либо полная экзистенциальная шлепка, а третье нельзя, третье — под воображаемым запретом. Пашончик в капюшончике все это выслушает, уйдет в задумчивости.

Мы обсуждали вопросы быта, погоды, еды, безумия. Душман говорил четко: «на ладоных безумцев тысячи судеб». Линии на их ладонях являют картинку того самого хаоса, который впущен в сознание. Еще он раскрыл тайну: из всех наших, только у двоих на ладонях есть следы такого хаоса, остальные — странные, но их безумие не съест. А у этих двоих на ладонях страшный дизайн? Отвечу тебе, отвечу тебе, что да, довольно таки да. Он меняется? Меняется, но остается страшным. Можно жить очень мутно: мычать, облизывать розетки на стенах, или добавлять тайны четырех лун в вечернее молочко, но при этом, на ладонях останется все чики-пики, ровно и отчетно, вся эта «странность» — контролируемая сознанием, бытие в защищенном мире дазайн аналитики. Никто не съест — покрутит и успокоит. Диагностика на уровне дизайна (а не дазайна), живописи! Но в «научной картине мира» нет такой диагностики.

А вот вопросы вкуса было обсуждать одно удовольствие. Какой свитер красивый и четкий, а какой лошпековский. Я презирал свитера с вырезами-уголками для шеи, вырез должен идти кругло. Цыгане ходили в баню по субботам. Выходили из бани пахучими, одеколонными, в кожанках, гордыми и веселыми. После бани они двигались по району и знакомились с девушками. А-а-а-а, я же тоже так хотел наодеколониться и пойти с ними в кожанке по району, у меня была нормальная старая кожанка — отчим подарил. Кожанка, спортивные штаны, белые кроссовки и одеколон — вот, блин, эстетика, сила! Ты — природный! И еще со своей эзотерикой в голове. Да, помню хорошо, как отчим эту куртку дал, я сразу примчал в подвал к Душману, показал ее цыганям, вот, офигенная кожанка, правильная — и все уважительно покивали.

Тертую кожанку можно носить на свитер с круглым вырезом для шеи. Нормально тренироваться — таскать железо или стучать по груше, не снимая кожанки. Такие понты перед бытием — тоже дизайн.

В Аллахабаде, прямо на сивил лайнс, в центре, шел оборванный, тощий, грязный, с соплями, соединяющими лицо с землей. Он рычал на прохожих — те отскакивали, старались не смотреть в его сторону. Он подошел ко мне. Я взглянул в него глубоко, постарался разглядеть, где же его тамошнее. Прикинул, что делать, если набросится. Нехорошо, если покусает или даже просто плюнет. А он смутился и отправился дальше.

В некоторых людях зажата чувствительность. Когда наступает осознание округи, они никак не реагируют, не вскидывают руки, не шепчут трепетных слов. Все это поправимо. В один миг они могут поглотить дозы хаоса, броситься на пол в чувствах, в слезах «осознание округи», «осознание округи».

Как тогда в Ассаме. Стоишь на берегу перед огромным идолищем Кали, стоишь такой юный и нежный, и видишь, что на нем настоящие женские волосы. По ночам выходят красные каратели местных тантриков, отрубают головы деревенским идолам, прикрепляют к ним нелепые фаллосы — так ведут свои войны. Вот это осознание округи! Кто-то спит днем, видит сны о детстве, просыпается под вечер, звонит приятелю. Ну что, идем сегодня, как стемнеет? Да, да, идем. Они собираются и выдвигаются на свою разборку. С дубинами и цепями. Другие тоже просыпаются под вечер, тоже выдвигаются, растолковывают в ассамских лесах, что нельзя так поступать со святынями.

Одним днем мы поехали из Тарапитха в Бакрешвар. Взяли машину, отправились по бенгальским дорогам. Деревни, деревни, озера, желтые просторы. И тут опаньки! Толпа с дубинами и камнями перегораживает дорогу веревкой. Водитель явно стреманулся. А мы даже не сообразили сходу. Бенгальский гоп-стоп! До ближайших деревень несколько километров, там никого в округе, там могут зарыть и никто не сыщет.

— Собираем на Кали пуджу. Вы откуда такие?

Тантрический гоп-стоп! Я сказал, что мы из Калькутты. Гаура чамри — белые морды — значит из Калькутты. Ничего, взяли немного и пропустили. Действительно, почему бы не помочь этим милым людям провести традиционный праздник. Нужны же деньги на гирлянды, рис, сладости.

Другой раз похожее случилось по дороге из Варанаси в Аллахабад. Водитель притормозил в деревне — в одном из сотни маленьких мест. Местная шпана хмурого вида подошла к переднему стеклу машины и начала на меня смотреть. Четко, конкретно, жестко. Водитель начал их убеждать, что не стоит конфликт создавать, но они сказали, чтобы я вышел из машины «просто поговорить». Их много, мы невесть где, уже темнеет, у меня в кармане пара сотен баксов — месячный бюджет этой деревни. Ничего, все нормально, все сошло на базаре.

В городе можно найти мост, после заката сесть под ним, укрыться, и слушать. О, сколько интересного услышится. Под мостами жгут костры, чтобы согреться, там бродят собаки, старики, закутанные в одеяла.

Люди хотят работать со временем, ставя памятники, возвращая тем самым умерших. Идешь по улице и сталкиваешься с каменным идолом, с чертами лица умершего сотню лет назад. Это как надо жить и мыслить, чтобы желать после смерти пугать по ночам своим увеличенным застывшим лицом прогуливающихся. Новый скульптор ставит новое уродливое идолище посреди, типа смотрите на смерть, на то, как случается, — чел жил, двигался, думал, а помер и превратился в жуткого металлического монстра — застывшего, с птичьими какашками на лице.

Мы встретились у памятника Грибоедова на Чистых. Странный человек. Он спрашивал меня о восприятии времени — долго и подробно. Будто психиатр, но необычный, жаждущий не поставить диагноз, а подковырнуть слой.

Передо мной стояла задача описания своего психического без использования метафор. Вполне можно использовать концепции: «растворение», «поглощение», ощущения: «паника», «тошнота», свойства: «жесткость», «мягкость», но никаких домов, лесов и единорогов, никаких сравнений психического с доброй рекой, соединяющей внутренние озера и никаких рассыпаний на множества мух.

Психиатрия, как мы ее сейчас видим, создалась совсем недавно. Сто лет назад произнесли слово «шизофрения», примешали к ощущениям психоанализ, экзистенциальную философию и даже левую политику. Затем изобрели невролептики, выстроили дофаминовые гипотезы. Становится приятно, когда трогаешь хаос, и случается передозировка не хаосом, а этой приятностью. То есть, тебе слишком хорошо от осознания, настолько хорошо, что должно стать плохо. Это «плохо» — плата за осознание?!

Однажды на улице поймал на себе взгляды людей. Оказалось, что некий контроль неприметно спал, и мысли полились вслух. Фраза, которую от себя услышал и на которой понял, что говорю сам с собой, была «некоторые ангелы имеют человеческую природу». Это же о тех самых ангелах, с которых начинается изложение истории шизофрении у Гаррабе. Ангелы Сведенборга, утомленные природой. Экзистенциальная психиатрия мне представляется слишком оторванной от кошмара. Кошмар (страх, бездна, ужас) там предстает как готовая форма — черный ящик, который можно использовать для конструкций.

Я рассказывал про всех этих людей, ангелов Сведенборга, пытавшихся составлять свои карты и строить свой театр, игнорируя навязываемую отовсюду актуальность. Про навязывание актуальности сейчас расскажу с другой стороны.

Какая-то тусовка, типа творческая молодежь. Хожу по комнатам, болтаю ни о чем. Появляется Мячик со своим приятелем, говорят, что у них для меня сюрприз. Достают пакетик с порошком и объясняют, что я должен это съесть, а на все мои аргументы они приводят новые объяснения, типа надо и все, сам увидишь, что будет, это важная микстура. Соглашаюсь. Спрашиваю, что это за порошок. Они смеются, говорят, мол, подожди немного.

Прихожу домой и начинается. Определенно, это кислота с какими-то добавками. С сознанием начинает происходить ожидаемое — волны, подготовки к глубинным путешествиям. Появляются змеи: на полу, на теле, но ясно, что они находятся на сознании, под сознанием, ползают по сознанию. Любое внутреннее противление кислотной среде оживляет этих змей, они начинают шипеть. Пространство вокруг объясняет, что нужно расслабиться и полететь, не нужно этому сопротивляться. Понимаю, что если начну сопротивляться, среда накажет адскими состояниями. В этот момент понимаю, что меня не устраивает! Навязываемая Актуальность. Сознание уже плывет по разным уровням, приятно, змеи уже успокоены. Я легко смеюсь от видимых уровней. О какой математике вы говорите! Математика — вообще в другую сторону. Автобус идет по другому маршруту. Это реальный кислотный трип, полностью осознанный, со всеми чувствами, со всеми раздражениями-наслаждениями. Сейчас-сейчас случится выброс на новый уровень сознания, где все потечет и успокоится, ибо будет принята новая локальность-глобальность, не пространственно-временная, даже не причинно-следственная.

И вот, меня выбрасывает на этот новый уровень. И я просыпаюсь. Это был СОН! Лежу ночью на кровати, но в какой-то странной позе — шея свернута, все тело онемело, руки-ноги затекли, странное кровоснабжение головы-ума. Вскакиваю и говорю себе, что это не может сниться. Это был реальный кислотный трип, а не сон.

Душман не признавал никаких наркотиков. Один раз наш общий друг организовал волшебный день рождения. Сказал мне по секрету, что собирается порезать марку в одно из блюд на праздничном столе, а в какое именно — никому не скажет. Я долго прикидывал, раскрывать ли сей секрет Душману. С одной стороны, это же сказано мне по секрету, с другой, зная его отношение к наркоте, скрытие волшебности дня рождения окажется чем-то еще более нехорошим. Рассказал. Душман отказался присутствовать. Все волшебство загнулось. В итоге марка покрошилась в салат, который сам именинник и съел. Ночью он поведал о новом знании. Шри Ауробиндо находится на уровне выше, чем Кришнамурти.

Навязываемая актуальность! Тебя приятно катают на качелях, возят на паровозах, купают в ваннах, но надо принять актуальность. Не принимаешь актуальность — наказываешься бэд трипом. Игнорируя постороннюю актуальность, проще сойти с ума. Ты становишься слишком подозрительным, следишь за подачей текста, за взглядами. Каждое пойманное навязывание дает приятность. Будет много приятности — наступит передозировка, которую внешние люди назовут «шизофренией». Дальше мы проговорили много времени о времени.

Рассказал, как мы собрались в одной квартире на суд. Мы устраивали суды друг над другом, встречались, садились, и целую ночь обвиняли всех собравшихся во всем, что накопилось. Выходили под утро с новой чистотой. А в той квартире вышло сложно. Один сидел в ванне с ножом, другой ходил по комнате и собирал свои зубы.

Мы сели в автобус и поехали мимо лесов.

— Хочешь, когда ты уснешь, если будем мимо православных церквей проезжать, я буду тебя перекрещивать.

Эдуардус захохотал. Душевно, с теплом к едущим в автобусе. Рассказал, как на вокзале увидел четкую грань между бытием и небытием, после чего на него набросилась безумная старуха.

— О чем думаешь?

А я думал об ослике.

В четверг к нам в общину пришла женщина с дочкой. Всю службу они стояли поодаль, смотрели, свыкались. А в конце проповедник спросил, нет ли в зале тех, кто пришел первый раз. Они вышли на сцену. Ну, и как обычно, вся община обступила их и начала молиться. Девочке стало плохо, она упала, стала трястись. Похоже на эпилептический приступ. Проповедник объяснил, что из нее выходят злые духи, что надо молиться с еще большей отдачей. Все склонились над девочкой, начали кричать, шипеть. А ее мать стояла в стороне и с ужасом смотрела на экстатическое, радостное, страшное. Потом девочку посадили, закутали в одеяло, с улыбкой объяснили, что теперь все будет хорошо. А она сидела в этом одеяле за гранью ужаса, с неподвижными глазами и еле дрожащими губами.

Всю ночь это снилось, в разных вариациях. То сидел в зале и смотрел на происходящее со стороны, а девочка смотрела на меня и что-то шептала. То в толпе склонялся над ней и кричал громче всех, приказывая злым духам выйти из нее.

Тетя Наташа занималась огородом. Жизнь тети Наташи сложилась вполне. После восьми классов школы она пошла в техникум, а после техникума на фабрику. И работала там несколько лет — порядочно, уверенно, пока не. В общем, одним вечером она возвращалась с фабрики домой по темной улице, как вдруг ощутила, что о ней все думают и на нее отовсюду глядят: и с балконов хрущевок, и с крыш, и из подвалов. Хотят раздеть и съесть. Наверное, она в тот день на своей фабрике допустила нечто запретное. Свитер не тем узором прошила или еще как накосячила. Следующие годы тетя Наташа провела по больницам и специальным диспансерам, в которых с ней общались врачи. В итоге тетя Наташа поняла, что есть таки занятие, успокаивающее, внутреннее, хорошее — огород, и принялась высаживать клумбы с цветочками, кусты с ягодами, перцы, редис, ухаживать за зеленью.

Тетя Наташа сидела на скамейке не только днем, как все остальные женщины, но и ночью, и ранним утром. Ночью холодно.

В больничном парке тетя Наташа подружилась с одним художником. Может, он и не был художником, но он все время рисовал. Рисовал и дарил рисунки тете Наташе.

Там было много тем вложенных пространств. Плоский человек, внутри которого машина, плоская кошечка, внутри которой солнце и луна, плоская рыбка, внутри которой другая рыбка.

Волосы тянутся, становятся нитками, обвязывающими пространство.

Изображение открытых ртов.

Я как открыл тетрадку с мелкими подробными рисунками…

— Тетя Наташа, если ты широко раскроешь рот, я туда провалюсь, и весь двор провалится.

Спрятаться во рту у тети Наташи. Там никто искать не будет. Тетя Наташа очень непривлекательна как женщина. У нее тело вроде женских форм, но в теле не чувствуется содержания. Видимо, она всю себя потратила на узоры и огород.

— Тетя Наташа, ты же реальный хранитель вложенных миров, рыб, волос, машин.

Первая попытка спрятаться во рту тети Наташи состоялась утром. Пацаны приехали на автобусе, вышли как обычно, в кожанках и спортивных штанах. Посмотрели в мое окно. Тетя Наташа никак не отреагировала — зафиксировалась на скамейке и даже не моргнула. Только не зевай, тетя Наташа, рот широко не открывай, не пали меня, это же жестокие люди, они начнут выковыривать, доставать изо рта плоскогубцами. Не, шучу, конечно, это братья приехали за мной.

Не, нормально вышел, сел в автобус. Под добрый бит мы подъехали к реке. Из мест рядом с деревьями и кустами шел дым. Дед делал черную лодку и жег костер. Он говорил, что в один день нужно сесть в черную лодку и уплыть «за жизнь». И красил лодку не краской, а сажей, углем, сгоревшими ветками-корешками. Надо так, иначе «за жизнь» не пустят.

Дед однажды рассказал, как его схватила рыба, утащила под воду и там объяснила, что нужно делать черную лодку.

— А как сделать, чтобы рыба утащила под воду и там еще что-нибудь объяснила?

Приснился сон. Мы едем на автобусе, долго, и уже непонятно, доедем ли. Автобус застревает в грязи, мы его толкаем, вытаскиваем, а затем переходим в место около кладбища. Не на самом кладбище, а за оградой, но в такой точке, что видно множество разных могил. И там жилистая старуха вопит на памятник. То ли она вопит от своего горя, то ли ругается. Этот вопль выходит из нее страшно, со свистом.

— Тетя Наташа, а что ты по ночам сидишь? Тетя Наташа в ответ хихикнула и попищала.

— Тетя Наташа, а если я тебе палец в рот засуну, ты его откусишь?

Тетя Наташа снова хихикнула, загадочно показав собой, мол попробуй.

Больше всего в детстве я боялся. Нобелевского лауреата Ивана Петровича Павлова. Вероятно, это была одна из первых фобий, мама убеждала, что он был хорошим, лечил собачек, но все равно.

Дело складывалось вот как. В тех местах, где мы жили, не было памятников вообще. Памятники стояли в соседних районах, всего два: Ленину и Павлову. Интересно, что также там стояли всего две православные церкви, и располагались они неподалеку от этих памятников. Но памятник Ленину находился в широком пространстве, там всегда был воздух, народ, облака, а памятник Павлову — в тайном сквере. Мама рассказывала, что когда возила меня маленького на коляске мимо тех мест, проезжая мимо памятника, я всегда отворачивался, боялся. Затем уже узнал о каменном госте Пушкина и об ожившем памятнике короля из приключений Нильса с дикими гусями. Все это показалось полным ужасом. И на кладбище. Все лежат нормально, кто под крестом, кто под булыжником, а есть редкие, над могилами которых стоят статуи, каменные тела. Их тела разложились, но фиксированный слепок, напоминающий о былом, остался.

Иногда снились сны, в которых я оказывался один, маленький, в том самом темном сквере, напротив памятника Павлова. Просыпался от своего крика, задыхаясь от ужаса. Один раз во время прогулки с мамой, я обошел памятник с другой стороны, взглянул на его спину. По какой-то удивительной причине спина памятника мне показалась еще страшнее, чем лицо. Спина стала некой скрытой частью каменного кошмара. Когда смотришь в глаза памятнику, это уже как бы самое страшное, можно не бояться, что он повернется. А вот когда смотришь с другой стороны на его спину, может быть и еще страшнее — он повернется лицом, и предвкушение этого поворачивания хуже самого поворачивания. Да, если выбирать, как пройти мимо него темной ночью: со стороны лица или со стороны спины, надо выбирать первое.

Об этих страхах я никогда не рассказывал Душману, боялся, что он их будет использовать.

— Ты самый умный?

— Нет.

— А кто тебя умнее?

— Есть один калека-собака, гном. Он умнее. Сука такая.

От детских страхов до взрослых фобий лежит огромное пространство преобразований. Крохотным детским кошмарам предстоит долгая дорога. Скорее всего они растворятся, поглотятся общим большим телом логики и психики. Сначала их придавит мир сексуальности, затем мир бытовых проблем. Те же из них, что выживут, примут новые неожиданные формы.

Когда появился Гном, Душман шепнул мне: «он умнее и тебя, и меня». Гном скалился, сворачивал губы трубочкой, крутил глазами. Гнома мы боялись вместе.

Гном завтракал, а мы на него смотрели. Сука такая.

И.П. Павлов ввел термин «сигнальная система», высказался о «сигналах сигналов», и о природе бреда как деформации внутри второй сигнальной системы. Позже, изучая психиатрию, наткнулся на прикольную книгу «Шизофрения: клиника и механизмы шизофренического бреда». В начале книги произносилось: «Успешное развитие, особенно за последние годы советской психиатрии, твердо вставшей на материалистические позиции в связи с решение Объединенной сессии Академии наук СССР и Академии медицинских наук СССР о перестройке советской медицины на основе физиологического учения И.П. Павлова, побуждают к пересмотру проблемы бреда при шизофрении с новых позиций.» Дальше приводятся примеры словесных расщеплений, при которых больной разум воспринимает не слово целиком, а его части. «В другой категории сама звуковая структура слова расчленяется больным на отдельные фрагменты, слоги, причем, каждый из них приобретает для больного особое значение, чаще всего, бредовое. Так, например, один больной слово «завтракал» воспринял как состоящее из двух слов «завтра» и «кал».

Все разумно. Но когда прочел этот пример, невольно вздрогнул. Еще Кандинский выделял чувственный и интеллектуальный бред. А это какой? Ведь «кал» — это «завтра» на хинди. До рассвета надо создать новую знаковую систему, чтобы враги захлебнулись в ней как в непонятном море. Чтобы в ней завтра, кал, кал, завтра, существовали с особым.

Летний холодный день, в котором худые люди быстро передвигаются по улицам. Все тускло-желтое, неуютное. Из животных там — птицы и собаки, остальные невидимы. В тишине пробежит собака, в тишине пролетит птица. Или призрак с местного кладбища проползет под легкой листвой, пошепчется со скрытыми мышами. Или еще кто.

Мы увидели друг друга на улице, встали на расстоянии, зафиксировались, покивали. У нас похожая одежда — спортивные штаны, темная майка, бейсболка, кроссовки. Это самая лучшая одежда.

— Как вообще сам? — Саня душевно улыбнулся.

С Саней мы не виделись лет пятнадцать. Даже удивительно, что он меня узнал.

Вспомнилось, как тогда, много лет назад меня пригласили на день рождения, а я представил, что приду на день рождение вместе с Саней, и настроение у всех испортится на весь вечер. Они будут сидеть и не знать, что говорить, будут нелепо шутить, чтобы сгладить момент неловкости. Еще надо было сделать, чтобы у меня случайно выпал ствол из-под свитера. Поднять, поморщиться, извиниться. Будет им караоке вместе с шампанским. Про ствол — это я представлял тогда, у меня его не было никогда, а у Сани был. Тогда еще одной ночью сгорела фабрика. Утром у входа сидели цыгане, смотрели на приходящих. Мы с Саней подъехали, заценили. Саня был уважаемым человеком, его пускали туда, куда не пускали других. Он проходил мимо рядов, слегка кивал, приветствовал, его приветствовали в ответ. По сути Саня был бандитом, при этом очень внимательно относился к людям, никогда не оскорблял их зря.

— Не представляешь, сколько они нагрели на страховке.

Саня присел на корты напротив цыгана, поулыбался в лицо. Цыган видом спросил, что теперь будет, а Саня так же видом ответил, что неясно. Теперь мы без фабрики, надо начинать жить по-новому. Эта фабрика стояла вообще всегда. В детстве ходили, смотрели на ее черные окна, казалось, она стояла не на земле, а была вмята в землю, вглубь. Сначала проходная, огромный забор с колючей проволокой, а дальше она — огромная, страшная. Да как она могла сгореть? Она же кирпичная, не деревянная. Еще вечером все было нормально, а утром остались развалины, всего монстра с черными стеклами рассыпало, размело по ледяной поверхности. И взрыва никто не слышал, а ведь бесшумных взрывов не бывает, если бы бабахнуло, то те, кто живет неподалеку, услышали.

Это все вспомнилось. А теперь мы стояли в холодном воздухе, смотрели друг на друга. Показалось, Саня хочет поговорить или выслушать, ему реально интересно, что я и как.

— Помнишь, в нашем дворе жила баба Бельдюга? Худая, с лицом, похожим на рыбу. Всю жизнь она проработала на фабрике. Она выходила и кормила кошек. Сама как рыба, и кормит рыбой.

— Конечно, помню. Что она?

Во мне уже никакого страха или трепета перед ним не осталось, могу рассказывать о том, что считаю важным, не считаясь с тем, как это будет понято или оценено.

— Здесь корешок бытует, пойдем, посидим у него.

Как зашли, сразу стало ясно, что это квартира шизофреника. Запах, который возник не сегодня, не из-за тухлой еды, запах, который входил в воздух месяцами, а то и годами. Много деталек: баночек-вазочек, с засушенными цветами, карточек-билетиков, приклеенных к стенам, записочек, рисунков на обоях.

— А что он?

— Спит.

А он не спал, слушал внимательно, как мы ходим и на него глядим. Удивительно, что его еще не выселили. Саня вскипятил воду, разлил по стаканчикам травяного пахучего отвара, сказал, что это полезно, укрепляет нервное здоровье.

— Начну со своего понимания географии. Саня кивнул, типа давай. И я начал.

Частные психиатрические санатории. Под Баденвайлером был такой санаторий, в нем лечился Хайдеггер. Это те самые места, в которых умер от туберкулеза писатель Чехов. Там рядом уже Франция и Швейцария, до Базеля полчаса на машине. В таком же уютном домике пили чай Гуссерль и Нижинский. Это страшные места — они уютны, в них красивая природа, чистый воздух, все, что нужно человеку для выздоровления. Тамошние психиатры — философы-экзистенциалисты с бородами, с чернильницами, пенсне, — аккуратные европейские знатоки существования.

За красивыми высокими горами заходит солнце, природа закрывает глаза, а в уютном домике зажигается свет. Милые помощницы готовят жителей к вечерним психотерапевтическим сеансам. Они подходят к окну, с застывшими улыбками наблюдают за уходящим солнцем. На кресле сидит и трясет руками автор душных текстов о величии. За ним хороший уход, ему вполне уютно, его уму не больно, тело напичкано обезболивающими, даже около носа намазано ароматным маслом, чтобы вкусно было сидеть. Ночью в домике спокойно. Если кому снится кошмар, он стонет, охает во сне, прибегают помощницы, обнимают, гладят, кладут под язык сладкий шарик.

Там же и лисы, и дикие козы, можно в окне их увидеть. Женщины больше реагируют на животных. Пробежит за окном лиса, аккуратная пожилая женщина, жительница домика, улыбнется, расскажет своему соседу о ней. Там лиса! Но соседа этим не удивить, он видел в жизни не только лис, он видел самую суть общества, видел людей с лисьими глазами и хвостами.

Есть в психиатрии понятие «бред Котара». Типа негативная громадность. Это может быть осознание себя заразившим планету или осознание себя источником большого нового греха.

Мы были в Латвии, на развалинах заводов-фабрик, гуляли среди руин. И в этот момент, именно в момент созерцания индустриального трупа, над нами пролетел истребитель. Первый раз в жизни увидел боевой натовский самолет низко в небе, и не там за океаном, а здесь, в пространстве, в котором рос и мыслил. Вернулся мыслями тридцать лет назад, вспомнил о том, что говорили. И воображаемо пропустил все эти тридцать лет. Тогда — процветающая советская республика, с заводами, с рабочими, с идеалами, и сейчас — развалины, трупный запах и вражеский самолет, контролирующий территорию кошмара.

Паша предложил съездить на заброшенную советскую военную базу, погулять внутри ее трупа. Мне стало страшно, тело затрясло. Негативная громадность. Показалось, что это — наше сгнившее сознание, мы гуляем по нему и глумимся над ним. Хорошо быть знакомым с психиатрией и психоанализом, можно внутри себя зафиксировать страх, самому его классифицировать, посмеяться над ним.

В детстве рисовал картинки цветными фломастерами — войну с Америкой, изображал себя на танке. Один раз кто-то из взрослых увидел, спросил, что это такое, а когда услышал, что это война с Америкой, попросил объяснить, почему и зачем. Ответил ему, что американцы плохие, они уничтожили индейцев. Эта война — освобождение мира индейцев. У нас были солдатики: индейцы и ковбои. Индейцы представляли магический мир связи с природой, тайной силы, сакральности, а ковбои — тупости, наглости, скуки. Индейцы красивы — у них перья на голове, они бесшумно передвигаются по зарослям, они беседуют с животными. Ковбои пьют алкоголь в трактирах, носят шляпы. Когда мы играли в солдатиков, никто не хотел играть за ковбоев.

Дальше же оказалось, что эти два полюса: сакрально-магический и стерильно-прогрессивный, проявлены почти во всем, и война индейцев против ковбоев ведется везде, в том числе и внутри человека. Это война парадигм. Как так вышло, что ковбои победили индейцев? Как эти беспонтовые унылые типы смогли победить тех, кто знает язык животных? Говорят, они их споили. Победили магизм технологиями, химией: порохом и спиртом. Стерильно-прогрессивный человек — триумф глобального сознания, сверхчеловек, свободный, как рыба в аквариуме с пластмассовыми растениями, победил человека магического, странного.

«Прикинь, мы сейчас в чьем-то теле. Тело тлеет, а мы думаем, что это — природа. Личность, размазанная по стенкам, не может зафиксировать свое старое мышление, не может проявить интеллект, старая память говорит, что интеллект должен быть, но он не цепляется умом. Пытаешься сказать что-то умное, а это выходит вовне как шизофазия, от которой самому дурно.»

— Хорошо ходить по руинам и понимать, что страхи соучастия — это не более, чем легкая пульсация бреда Котара, никакого большого гниющего сознания вокруг не существует.

Саня подлил и себе, и мне, чаю, и добавил:

— Ты совсем стал. Посмотри, к чему идет Запад. Пройдет пара десятилетий, и все их пространство с уютными домиками и лисами за окном превратится в новый исламский мир, улицы покрасятся в зеленые цвета. Я думал как-то, кого тогда мы пошлем, чтобы с ними договориться. Думается, музыкантов. Вряд ли будет иметь смысл посылать воинов, надо будет разговаривать с ними на языке музыки.

Саня все понял. У него лицо потертое, он немного старше меня, видно, что опыта хватает, хоть майка с длинными рукавами, но ясно, что под рукавами наколки, они даже на кисти залезают.

Саня сказал, что за эти годы научился ждать и слушать музыку, и именно этими двумя темами отличается от себя молодого.

У Сани никакой асоциальности во внешности нет, никакого гниющего запаха, он смотрит внимательно, рассуждает спокойно. С другой стороны, это место, куда он привел, и этот кекс, что спит, можно даже не гадать — это явно подрезанный ум. Ему тяжело следить за собой, тело более-менее здоровое, но с годами разрушающееся, он может сидеть часами и нюхать себя, глядя в воду. В психическое существо вбиты световые барьеры, шурупы, сковывающие шарниры.

Таких много по районам.

Этот сон приснился снова, и в нем объяснилось, что это одиннадцатый раз, когда он снится. Провинциальная психиатрическая больница. Этажа три. Мы не на первом этаже, скорее всего на втором. Общаемся через стену — я пишу что-то, ухожу, а когда возвращаюсь, читаю на стене ответ. Если стоять и ждать ответ, он не появится, нужно уйти.

Есть места, в которых можно зафиксироваться и увидеть вещи. Их невидно, если смотреть глазами прямо, а если встать в те места, то станет видно. Я отошел от домика и оказался в таком месте. И в тот момент раскрылось, что этот домик и швейцарско-немецкий загородный санаторий — одно и то же. Вот Саня и успокаивал — не хотел раскрываться. Надо зайти в домик в кожаной куртке, со стволом, объявить им новый коммунизм, красную экзистенцию. Психотерапевтические сеансы заменить проповедями мистического социализма. Можно повязать голову красным платком. Тук-тук, это базельский пансионат? Я пришел подлечить нервную систему. А что это у меня такое? Ствол. А почему я так быстро и неровно дышу? Так проблемы с нервной системой, говорю же, пришел подлечиться.

Прошлый раз в подобном месте раскрылись люди, выносящие и прячущие в машины калек. Было раннее утро, еще никого на улице. Они выносили из квартир странных людей, прятали в свои машины, готовились их увезти куда-то. Я стоял, смотрел, думал. Ну что, я побегу к ним что ли? С криками: «вы куда этих калек засовываете». Во-первых, их много, во-вторых, калеки вроде не сопротивляются, в-третьих, это делается с некой уверенностью. Наверное, это утренние социальные службы.

Кот с человеческим лицом приполз, лег на колени Сане, сказал:

— Там, у магазина, есть бетонная стена — сплошная. Если надеть серую одежду и в сумерках прижаться к этой стене, станешь невидимым, сможешь наблюдать за людьми.

Саня заметил, что я раскладываю тему правильно, довольно объемно, но все же недостаточно ясно. Ему самому казалось, что однажды пошел инфекционный дождь, и у всех, под него попавших, помялся ум.

Вспомнилось, как мы сидели с Душманом у него дома и звонили всем подряд, чьи телефоны помнили. Тем самым делали пространство связей вокруг себя, делали его дом центром. Уже потом телефон стал платным, перестали звонить. Теперь все то же ощущение от места Сани. Мы сидим, обсуждаем общее психическое.

— Проникни в психику самого пространства.

Показалось, что я нырнул в воздух, поплыл по еле плотному жидкому существу.

— В немецком экзистенциализме есть две центральные фигуры: Хайдеггер и Ясперс. В отношениях Хайдеггера с нацистами было нечто мутное, а у Ясперса все чисто — отрицание нацистской идеологии, демократические воззрения. Ясперс прожил долгую умную, рассудительную жизнь, умер в том же Базеле. А когда был еще довольно юн, написал диссертацию по общей психопатологии, в которой сформулировал свою знаменитую триаду признаков бреда: уверенность в содержании бредовой идеи, невозможность логической коррекции со стороны, неадекватность. Он вполне понимал и принимал сложность психической субстанции, прошел путь юриста, психолога, психиатра, философа. Сначала юрист, затем психиатр. Он любил море, называл его самым прекрасным явлением природы, прославлял свободу, просторы. Просторы с чистым воздухом, по которым летает психическая экзистенция, и ничто ей не мешает, никакие предрассудки. Психическая экзистенция — нежное собрание.

Как только я начал это рассказывать, человек под одеялом стал ворочаться, шипеть. А после сказанного про «нежное собрание» он залаял. Вспомнил Собаку. Но Собака был скорее нормальным, играющим в собаку, а этот — нет, этот шипит и лает из нужды.

Дальше так и шло. Как речь отводилась, человек умолкал. Можно было говорить о чем угодно, он спокойно лежал под одеялом, спрятавшись с головой. Но как только упоминался Ясперс, снова начиналось шипение, рычание, лаянье.

— Морю противопоставляется болото — неконтролируемая коварная жижа, лишенная простора и свободного полета. Алхимические тролли с кривыми носами из сказок Гофмана добывают на болотах редкие цветы, варят из них зелья. Может быть, в этих болотах жила интимность Ясперса, которую он предпочитал скрывать.

На этих словах Саня вышел из домика, видимо, по нужде, а человек под одеялом задрожал. От него исходил все тот же резкий запах, немного едкий. Да и вообще весь дом. Пропитан едкой пахучей повседневностью. Я подошел поближе к человеку, наклонился над ним, шепнул:

— Ты и есть Ясперс?

Он задрожал еще больше.

— Тебя зовут Ясперс, да?

— Да, это Ясперс, не докапывайся до него, — Саня вернулся и сел на свое место. — Латыш Ясперс. Он испугался, подумал, что ты про него рассказываешь, он сейчас вне предметов. Его предметы не интересуют, а про одеяло он думает, что это его кожа — это не предмет.

Ну так, можно начать играть в базельский пансионат. Подходить к человеку под одеялом, вытирать ему сопли, приносить чай с рисом, подводить к окну, показывать природу, животных. Смотри, полетела ворона.

Саня сказал, что лучше остаться в их домике до рассвета, а то под вечер выходят волки, опасно ходить. На рассвете, в утренней дымке, можно отправиться дальше, а пока можно пообщаться. Какая еда есть, можно подогреть.

До рассвета много времени, можно рассказать подробнее. Расскажу про три странных момента.

Мы ехали с отчимом в электричке. Спросил его, что важнее для художника: рука или глаз? Он внимательно посмотрел, повторил вслух вопрос, затем посмотрел в окно электрички на проносящиеся домики и деревья, снова повторил. Мы все ехали-ехали, а он все повторял-повторял «рука или глаз». Так и не ответил.

Отчим рисовал одну и ту же картину всю жизнь. Вернее, он рисовал много разных картин, но по сути это была одна картина — гигантское солнце с лучами. Когда он говорил, что начинает писать новую картину, можно было даже не спрашивать, что за картина, ясно, что это солнце — оно может быть красным, зеленым, синим, гипсовым, выпуклым, но оно будет в центре, от него пойдут лучи.

Мама с ним развелась-таки. Я очень радовался, но потом жизнь так пошла, что стал заезжать к нему в гости в домик. Он построил себе маленький домик на берегу реки, заполнил весь второй этаж картинами с солнцем, занялся эзотерикой, медитациями.

Один раз я привел его в дом Кришны. Дом Кришны — это маленький домик с алтарем, с благовониями и пуджами. Отчим посидел с закрытыми глазами.

— Как вообще?

— Хорошо. Благовонии.

Затем мы не виделись несколько лет. Я переехал на другую квартиру, он там ни разу не был. Бывает так, общаешься, общаешься с человеком, а в один момент общение иссякает, растворяется, становится ненужным. И не из-за каких-то разногласий или обид, а просто так.

Я сидел в Риге за столом, как вдруг начала болеть голова. Боль какая-то давящая, будто давление, но немного сладкое. Поехал домой. По дороге, в электричке, боль усилилась, показалось, что поднимается температура. Как вошел домой, сказал бабушке, что заболел, ничего делать не могу, лягу в кровать. Лег, вроде уснул, или не уснул, а просто куда-то отлетел. Пробудился от звонка в дверь. По голосу услышал, что пришел отчим. Он спросил, дома ли я, бабушка ответила, что дома, но приболел, он сказал, что хочет зайти в комнату, посмотреть мои книги по религии. Как-то не хотелось в том состоянии общаться, я сделал вид, что сплю. Он зашел, подошел к книгам, пробежался по ним взглядом. Я все это видел, приоткрыв глаза, не шевелясь, не желая обнаруживать себя. Затем он пошел на кухню, бабушка приготовила ему кофе. Они посидели минут десять, поговорили, о чем — я уже не слышал.

Когда встал, спросил бабушку, заходил ли отчим.

— Да, заходил. А ты откуда знаешь?

— А я не спал на самом деле, видел, как он в комнату зашел книги посмотреть.

— Ты же был в Риге тогда, тебя не было дома.

Бабушка рассказала все то, что я видел, как он зашел, смотрел книги, затем сидел на кухне, пил кофе. Но все это было за пару часов до моего приезда, именно в моменты, когда разболелась голова. Затем я его нашел, расспросил, он подтвердил, что был в моей комнате, смотрел книги, но меня дома не было. Так получилось увидеть прошлое — то, что было в этом месте два-три часа назад.

Прибежал к Душману, рассказал всю эту историю, он заржал во весь рот, сказал, что верит.

Второй странный момент — это отчасти то, что говорилось в «Жар-птице»:

«Представьте теперь себе, что есть мир несколько иных животных, близкий по структуре к обычному, просто не видимый человеческим глазом. При этом, раскрываемый определенными действиями. Вы просыпаетесь однажды и видите, что комната заполнена гигантскими светлячками, сидящими на стенах, медузами, медленно перетекающими в воздухе. И все это показывается не для того, чтобы вас удивить или напугать, а просто так, потому, что это есть, а вы этому миру, по сути, безразличны.»

Это все случилось в Принстоне. Сознание человека, когда проходит от сна к пробуждению, проскакивает разные уровни. Может случиться странность — сознание зацепится там, где не надо. Я открыл глаза и увидел то, что забыть никогда не смогу. Комната была заполнена светящимися насекомыми, огромные жуки-светлячки сидели рядком на стенке, а посреди всего этого болталась огромная медуза, прозрачная жуткая сифа. Я закрыл глаза, открыл снова, и все это не растворилось, а осталось в зрении. С воплем выбежал из комнаты и в тот день в ту комнату не заходил.

Выйти в солнце и рассказать о новом осознании округи. Из одежды с собой взять плотную куртку, из обуви — сапоги, из вещей — клубок с шерстяными нитками. Если по дороге вылезет грыжа, надо лечь пупом на клубок, послушать пупочное тиканье, если остынут руки, надо снять сапоги с ног и засунуть туда руки, согреть. Дальше надо ждать, когда пространство само пойдет по кругу.

Третий момент.

В российских деревнях на кладбищах ставят железные заборчики и железные кресты. Никаких огородов. В Латвии принято делать заборчики из кустиков — четко рассаживать, подстригать, следить, чтобы ровно огораживали. И вообще, принято делать целые цветочные плантации, огороды у могил. Старушки-вдовы суетятся, заботятся о красоте. Даже соревнуются между собой: у кого красивее убрано, у кого цветы богаче. Переедешь через границу, на Псковщину, и что? Железный крест, пластмассовые цветы, песок, остатки выпивки. Культура общения с умершими есть везде, просто когда делается огород — занимается не только ум, но и руки, получается физическое обустройство нового дома.

Когда кореш приходит на кладбище, он хрипит, шипит, плачет. Будто ищет кого-то и не находит. Вокруг куча домиков для умерших, а его родни не видно. Вот он и мечется. А еще с ним не хотят общаться потому, что от него тухлый запах и иногда по лицу желтая сопля. В принципе, он — философ.

Третье странное случилось в январе. Мы сидели в кафе с Сергеем, ели сырные супы, общались о театре. В один момент отметил, что не понимаю, что он говорит, вернее, отдельные слова понимаю, но речь сливается с общим шумом и трудно определить, где его слова, а где слова телевизора или людей за соседним столиком. Затем в телевизоре появился клип Black Eyed Peas «Hey mama» — и показалось, что я танцую вместе с ними, вместе с ними трясу телом, там, внутри дрожащей реальности. Они все очень классно танцуют, очень! Вообще, негр из Black Eyed Peas мне давно. У него микро-движения, как и у меня, нервно-фиксированный стиль и четкая работа с пространством. Такие могут стоять на месте — и все равно будут танцевать, люди вокруг будут видеть в их неподвижности танец.

— Понимаешь, какая ситуация? — спросил Сергей.

А я не слышал, что он последние минуты говорил, к сожалению, был на бразильско-афганских плантациях, тряс телом. Да при чем тут этот негр, да при чем тут вообще происходящее в кафе, ясно же, что меня вот-вот срубит, надо тупо доползти до аптеки и купить упаковку ибупрофена, загнать в себя.

— Что скажешь?

Я покивал, соглашаясь, подтверждая свое существование «там и тогда». Сергей проводил до метро, объясняя что-то по дороге. Много людей, все с работы. Я сел, обхватил голову руками. Тошнота в голове, вне головы, в воздухе, и нечем дышать. Доеду, не взорвусь, на улице снежок, холодок, можно отвлечься на ощущение холода кожей, пойти и подумать, как тебе холодно, померзнуть. Настоящая зима, да. Как только ввалился в квартиру, прямо в одежде рванул к коробке с лекарствами, кинул в себя, запил. Разулся, разделся и спрятался с головой под одеялом. Ну что, поехали? Я — маленький кулек, спрятанное дыхание под одеялом. Я — спящий на ночном вокзале Аллахабада, закрытый в балтийской психиатрической больнице, никому не видимый, просто одеяльный кулек с внутренним воздухом. И мне надо двадцать минут, чтобы перейти в бредовый сон. Знаю, знаю, все эти темы уже. Ох, неудобно перед Сергеем, что он там говорил такое, с чем я соглашался, что сегодня вообще было такое. В голове звучали разные песни BEP, виделись одеяльные кульки, раскачивающиеся и содрогающиеся. У спрятанных под одеялом есть своя сексуальность. Они могут внутри так танцевать, что снаружи будет привлекательно и завлекательно. Тупо клетчатое одеяло и человек под ним, а вот. Молодец какой.

Дальше случилось интересное. Спишь — не спишь, видишь — не видишь, да какая разница. Главное — осознаешь себя. «Самая последняя дата, у которой все цифры разные». «Самая последняя дата, у которой все цифры разные». Это услышалось, зафиксировалось. Ну все, мне приятно. Язык как печенье, голова как печенье, тело как печенье. О, в каком времени я все описываю: в прошедшем или настоящем? Да какая разница. Будто красивая женщина поет, а ты — сладкий и песочный, под ее песню уплываешь в свои глубины.

Утром все в ясности. Голова тяжелая, но вполне привычная. Самая последняя дата, у которой все цифры разные. Кажется, это 25 июня 1987 года. Конечно же, было нечто особенное и странное 25 июня 1987 года. Ночью к нам пришла собака. Она лаяла в дверь (это на четвертом этаже). 39-й день после смерти дедушки, наступал 40-й. Это был день моей странной инициации. Приехали гости из деревенских, чтобы отметить 40-й день. И это был последний день, когда дедушка общался со мной вот так. 40 дней — это да, конечно. Летний день, с ветром, все я вспомнил по ощущениям. Очень интересный день, действительно. Как хорошо, что он всплыл в осознании колодца.

Не приехать на сороковой день — не уважить. Деревенские приехали, зашли. Лица темные, рабочие, даже черные, лица видавшие, тела с негородскими запахами. Меня потрепали по голове. Баба Тоня улыбнулась. Она в платочке, с грустными глазами, морщинистым лицом.

Улыбнулась как бы не беззубым ртом, а всем лицом, глазами, рот лишь немного изменился, а глаза — да. У обеих сестер дедушки смешные носы: и у бабы Тони, и у бабы Маши.

Когда еще дедушка лежал в больнице, бабушка задала ему вопросы о похоронах, спросила, если беда, то в каком гробу он хотел бы лежать. Дедушка ответил, что в ярко-красном. Как так можно? Как можно живого спрашивать? Надо же подбадривать, а не готовить к смерти, усмехаться, ухмыляться, повторять, что до ста лет доживет.

У деревенских был непроизносимый вопрос. Как бы запретное. Они видели, что тяжело всем, поэтому не усугубляли, не давили. Но порой проскакивало, если не словами, то взглядом. Как же так, что на чужой земле зарыли? Не с родителями-предками, а в чужом. Что, непонятно без слов? Зачем бабушку из слез в слезы снова погружать? Ну а как везти на Псковщину, как потом ухаживать? Бабушка первый год вообще каждый день на кладбище ездила, по несколько часов в день там проводила — прибирала, чистила, беседовала, молилась. Ну как можно этому уделять столько внимания? Какая разница, где зарыт? Ведь не общаются они там под землей, если и общаются, то где-нибудь в другом месте, не на самом же кладбище. Вы — деревенские, какие-то недалекие, какие-то вылезшие из подземелья, не умом мыслите, заботитесь о том, что неважно.

Все такие рррррррррр черные, грустные, глядящие, хриплые; побегу по комнате, кто-нибудь поймает, кривыми жилистыми руками к себе прижмет, скажет «Ромушка, как же дедушка тебя любил, да как же так вышло-то». Они — как портреты на стенах, сухие, глазастые, смотрящие через глаза в душу. Прижмись, прижмись, когда они обнимают, понюхай, как они необычно пахнут, послушай, что они хрипло шепчут.

Я — маленький, побежал на улицу, погулять, пообщаться с друзьями. Чтобы не мешать, под ногами не крутиться, не сдерживать своим присутствием грубых слов. Отбежал от дома, посмотрел в свое окно, увидел там суетящихся. Есть ветер и легкость на улице, а есть грусть и печаль в квартире. Дальше же случилось особенное: пришло понимание, что это одно и то же, это ветер инициации, он будет дуть сквозь жизнь, размажет, загонит туда, в окна, и однажды сделает меня таким же: в темной одежде, морщинистым, хриплым, различающим цвета гробов, глазастым, смотрящим в душу.

Ночью меня покусали клопы. Теперь руки в чешущихся прыщах. Они кусают как-то группками, рядками, мелкие укусы затем сливаются в заметные зудящие бугорки.

Что за печенье оказалось во рту. Того, что дается человеку перед глазами, достаточно для выстраивания адекватного представления о пространстве.

Дальше я рассказал Сане об очевидном.

Одним дождливым осенним днем конца 80-х. Я заболел, простудился, как обычно. Этот день нельзя было пропустить, это был день таинственной инициации. Мама довезла меня до лютеранского собора. Нас построили в ряд, мы произнесли в этом соборе клятву. В душе свершалось таинственное. Отрок подошел, повязал мне пионерский галстук, галстук цвета крови. Пару дней еще поболел, а затем проснулся, осознал, что здоров, что нужно идти в школу, обрадовался, но не тому, что просто пойду в школу, а тому, что пойду, повязав красный галстук — знак принадлежности огромному-доброму-сложному.

Прошло пару лет и все сделали вид, что эта инициация была просто приколом, и не только инициация, но и вся идеология, о которой они со страхом и трепетом говорили, и красная кровь, и все огромное-доброе-сложное. Никакого коммунизма не будет, ха-ха, а люди-птицы сдохли, теперь можно танцевать.

— Они не учли одного. Того, что мы вырастем и начнем работать с символическими и знаковыми системами. Давай сейчас чисто прикинемся новыми коммунистами, поиграем в такую игру.

Саня будто не понял, о чем я говорю, удивленно посмотрел. На деле, все он понял, в нем ума больше, чем кажется, все он понял. Взглядом он спросил «как?» А неважно, будет ли это комично, скучно, абсурдно. Надо попробовать. Среди стерильности и безысходного ритма сыграть в игру, завернуться в красную тряпку, провозгласить новый коммунизм мистического толка. Чтобы все общество: и Саня, и Ясперс, и я, и даже кот с человеческим лицом, — поделились своими способностями, поделились своей мистикой.

Есть люди — символические хилеры, которые вводят пациентов в транс, копаются в их внутреннем-символическом, играют с ним в конструкторы, таким образом меняют структуру, лечат. Если залезть туда назад, посмотреть внимательно на детали, возможно, многое раскроется. Может быть, когда происходила та инициация в лютеранском соборе, у всех взрослых были скрещены пальцы на руках, типа «это не считается», типа «это понарошку, это не инициация». Мы тогда ведь не замечали, а они собрались до этого, порешили так нейтрализовать предстоящую ответственность. Или там было предписание, что если будет сильный дождь, он размоет ритуал.

Немного расскажу про разрушение знаковых систем и печенье, а затем про внутреннюю Калькутту.

Разрушение знаковых систем. Первая поломка знаковой системы — потеря метафизической девственности. Кажется, что природа смотрит по-другому и не отвечает на вопросы, на деле же, она смотрит так же, как раньше, просто знаковая система пошатнулась. Опасное случается, когда естественное разрушение знаковой системы происходит вместе с первым оккультным подрезанием.

Погружение в колодец. Исчезновение бокового зрения. Печенье. Во рту начинается печенье. Склейки. Сортировка текста. Текст выпадает изо рта. Склейка узора, текста. При неправильном соединении возникает тошнота. Если внутри себя склеиваешь то, что не склеивается, тошнота усиливается. Можно сидеть и заниматься внутренними склейками, и тем самым корректировать свое состояние. Склеенное становится продуктом расхода, навсегда уплывает из сознания.

Когда летишь в Индию, уже в аэропорту натыкаешься на смешные куски. Грустные русские бабульки в индийских сари, читающие мантры на четках, сектанты всех мастей, предвкушающие встречи со своими уникальными учителями. Рядом очередь для посадки в самолет, летящий куда-то в Европу — все одинаковые, спокойно-одаренные, успешно-уверенные. А когда стоит очередь на посадку в Дели, или в Мумбаи — тут да. Кришнаиты, саибабисты, аюрведисты, эзотерики, с бусами на шее, с яркими книгами, с надеждами. Вы в ашрам? Да. Я тоже. А в какой? А в самый крутой. Не, это я в самый крутой. Нет, нет, что вы, вас ввели в заблуждение. У меня сейчас идет третий этап практики, не могу рассказывать, плоды станут видны лишь где-то через год — другое внимание и контроль энергий. Многие просто курить — в Гоа. Зима наступает, холодно, грустно, а на Гоа всегда нормальные темы.

Обнял бы их всех, расцеловал, прокричал «славься, мать Индия». Матушка Индия щедра, она им всем даст то, что они хотят, примет в самые крутые ашрамы, инициирует в самые тайные практики, она любит русских наивных дурачков. Примет и меня.

На самом деле, в самый крутой ашрам еду я.

Мой ашрам скрыт за горами, в нем постоянно совершаются хитрые ритуалы, горят душистые лампады, звучат сладкие бхаджаны. По утрам ученики достают увесистые книги с тайными знаниями, изучают их до деталей, до косточек, до молекул, проникают в природу Природы, в самое-самое, туда, куда уже попасть нельзя. Там красиво и спокойно.

В этот ашрам так не попасть, надо знать намеки. Надо знать тонкости языков, уметь сравнивать грамматики, знать периоды цветения дивных цветов, разбираться в джйотише, определять по запаху цвет рудракши, знать наизусть множество санскритских шлок, иметь подвижное гибкое тело, способное изгибаться и застывать в изысканных позах, видеть луну. Тогда да.

Прилетел в Дели. Ночной красный свет через пыль-дымку-туман. Таксист с замотанной головой. Одеяло на голове, а на ногах легкие шлепки, — такая зима. В гостинице на стене картина с плоскими птицами. Ясно, что это калигхатская школа живописи.

В калигхатской школе часто плоские, но наливные животные, свадьба рыб, коты, тигры. Как приеду в Калькутту, поселюсь в дешевом отеле в районе Калигхата, расскажу местным художникам, что наши священники не просто сидят у алтаря, они двигаются по строго прописанным правилам, делают обходы пространства, приветствуют собрание. Художников это должно заинтересовать, они думают о пространстве ритуала.

Разговор с плоскими птицами на картинах случился ночью.

Плоские птицы рассказали, как можно работать с текстом. Текст можно ставить на листе, рисуя янтру, домик с четырьмя входами.

Планировал написать про старушку, которая спит в церкви. Каждый раз во время службы засыпает, слышит ангельское пение и видит во сне своего покойного мужа — красивым, молодым. Дома не видит, только в церкви.

На вокзале ползал человек без задницы. У него была спина и из спины торчали два обрубка — остатки ног. Он ползал, крутил глазами, мычал, просил денег. В бейсболке с перевернутым козырьком, модной майке. Люди отшатывались. Я тоже отшатнулся. Теряешься каждый раз, когда такое видишь. Помнится, под вечер на шмашане Тарапитха. Идет человек, у которого уши с глазами местами поменяны — надо обязательно в ту сторону завернуть, у него там дела. Идешь мимо темных кустов, а оттуда на тебя смотрят глаза — чик-чик, белые глаза.

— Внутренняя Калькутта — место внутреннего бенгальского ренессанса. Там выстраивается знаковый код.

В 1947 году Индия распалась на две страны: собственно Индию и Пакистан. Пакистан сложился из двух частей, находящихся друг от друга на огромном расстоянии: Западного Пакистана и Восточного. Восточный Пакистан мы сейчас знаем как Бангладеш. А история становления Восточного Пакистана Бангладешем — это история освободительного движения и войны 1968-1971 годов.

Пакистан формировался по религиозному принципу, как мусульманское государство. Но Запад с Востоком имели разный язык, культуру, мышление. И то, что единственным государственным языком сделали урду, не могло устроить бенгальцев. Бенгалия — отдельный мир, с богатейшей культурой и традицией, с красивейшим языком. В 70-м году Народная Лига победила на выборах в Восточном Пакистане, но не была принята правительством, ее лидеры были вынуждены бежать в Индию и, находясь в изгнании, объявили о формировании независимого государства. Мукти-бахини (армия освобождения) — боевые повстанческие группы начали войну за независимость. Пакистан развязал жесткое истребление повстанцев, армия давила бенгальцев, уничтожала их десятками тысяч. Индия поддержала повстанцев и направила своих солдат в зону конфликта под видом партизан Мукти-бахини. Естественно, США поддержали Пакистан, естественно, США поставили оружие Пакистану, естественно, по телевизору в США показали, как партизаны Мукти-бахини убивают и насилуют миллионы мирных людей. А СССР поддержал Индию.

Я встал в индийской ночи, в индийской темноте, представил, что нахожусь перед границей с Восточным Пакистаном, у меня задание от Мукти-бахини, надо узнать о секретных американских базах, а вечером необходимо встретиться в Калькуттском кафе с Мухаммадом Османи, Шри Ауробиндо и Рамакришной, отчитаться о проделанной работе. Они наколют мне на левое плечо бенгальскую надпись, передадут новую знаковую систему, которую я отвезу домой, которая позволит заново переиграть темы 80-х, оживить индустриальные и научные тела, восстановить сгоревшую фабрику. Взамен еще расскажу им о том, что наши священники во время служб не стоят на месте, а строго ходят по храму, закручивая пространство.

В детстве, когда еще было все хорошо, и мы жили с лесом в окне, перед сном мама и папа приносили мне бумажку с нарисованными кнопками. На каждой кнопке изображался сюжет или силуэт, это были кнопки со снами. Я нажимал на одну из кнопок, заказывал себе сон на предстоящую ночь. Была одна страшная кнопка, которую боялся нажимать, на которую даже боялся смотреть, с какой-то жуткой рожей. Может быть, перед следующей ночью такую бумажку с кнопками принесут Османи, Ауробиндо и Рамакришна? Там все будет на бенгали, но я немного читаю, смогу разобраться.

Первый сон будет о высоком здании. У него на кухне было то, что мы называли «проклятьем пчел». Если долго кидать все отходы на кухню, делать из кухни помойку, то однажды там все начнет покрываться гнилью и запахом. Это и было «проклятьем пчел». Мы приоткрывали дверь кухни, нюхали запахи, строго произносили «проклятье пчел» и хохотали. Внутри высокого здания будет стена, через которую можно общаться о пчелах, о структуре, о высоте.

Второй сон — о благодатных просторах. Небесная улица Космонавтов. Лучистые души и все связи между ними как на ладони, или действительно на ладони, раскрыты, явлены. Будто стенки у домов отвалились, раскрылись все детали быта. Там красивые таинственные церкви, чистые смотрящие люди, благодатные просторы.

Третий сон — о подвигах Луло Мануша. Луло надевает на головы баулам ведра и поет песню. Луло Мануш, расскажи нам теперь о безумии. Как на безумие смотрят твои цыганские глаза? Иногда кажется, что подобное случилось не только со мной. Возможно, слушая все это, кто-то закроет лицо руками, ему покажется, что я влезаю в его сокровенное, угадываю, или подглядываю. Если такое случится, то капитан вспомнит о нас с тобой, как и мы вспоминаем о нем. Я родился в доброй семье и со слезами любви смотрел на родителей, на папу и маму, на их чувства. И никакого безумия тогда не существовало. Не существует его и сейчас. Мои цыганские глаза в слезах и в эту минуту.

Четвертый сон — самый страшный, о заколдованных рощах. Есть день в году, когда все дакини и бхуты округи собираются в определенном месте, да что там округи, ходят слухи, что даже из Непала прилетают. Местные жители выстраивают оборону, готовятся к этому дню, плотно закрывают дома, рисуют защитные рисунки, надевают амулеты. Гулянье не стихает в заколдованных рощах, все кишит и шуршит. Если в ту ночь пойти прогуляться в эту рощу, останешься без ума.

Эти четыре кнопки расположены по сторонам света, но только по тем самым, где живут райские животные.

Гена начал обучать картам одной зимой. Когда он зашел ко мне в гости, в комнате словно возник свет. Он показался душевным, добрым, глубоким. В беседе с ним вспомнил детство, старые ощущения, запахи карточных колод, дядю Женю.

Дядя Женя был первым шаманом. Сейчас шаманов мало, они прячутся в городах, заворачиваются в ковры.

Вечером дядя Женя позвал меня за стол.

— Иди, пацанчик, сюда. Поучу важному.

Друзья дяди Жени по-теплому закивали, тоже пригласили взглядами подойти. У одного было тертое живое лицо, золотой передний блестящий зуб.

— Держи колоду.

Я взял колоду карт, помешал ее как смог.

— Во, четко мешает. Хорошие руки, хоть и маленькие пока, — тот с зубом заулыбался.

— Они твои, береги их, — строго сказал дядя Женя.

А дальше дядя Женя показал фокус. Он стал по очереди брать карты с колоды, рубашкой вверх и говорить: черная карта или красная. Я посмотрел карты внимательно. Они не просвечивались.

— Да не боись, колода чистая. Смотри, как это делается, сейчас научу.

Делалось это удивительно просто. Когда карта подносится к ладони, ее красные-черные метки отражаются на коже. Ладонь кажется неровной, мятой, но в ней все равно есть отражение.

И спустя столько лет я снова сидел и нюхал карты. Гена сказал, что готов меня обучать в случае, если я докажу серьезность. Вот, колода карт — велосипеды. Самые популярные карточные колоды — пчелки и велосипеды. Надо носить с собой эту колоду в течении полугода и при любой возможности ее тасовать.

Когда летал на самолетах, крутил карты, смотрел на линии-морщинки на пальцах. Можно приложить стопку карт к среднему пальцу, и на нем будет четко видно, сколько карт в стопке. Там отметка на двадцать карт — линия. У тела много недостатков. Может быть большой рот, сломанный болтающийся палец, жирный живот. Все это можно использовать в танце. И линии на пальцах можно использовать в картах — как естественные линейки. С телом живешь день за днем. Тело — как ум, но оно и тоньше, и грубее. Оно лучше понимает погоду, к примеру. Просыпаешься с затекшими руками, расплавленными ногами, железной головой — а это погода изменилась. В детстве учили, что умершие снятся к изменению погоды. Помню, бабушка беседовала с одной старушкой, рассказывала ей свой сон про умерших. А та поддакивала, душевно кивала и приговаривала «погода, погода».

Прошло полгода, мы встретились с Геной, я достал колоду карт. Он внимательно посмотрел и сказал, что уже по самой колоде видно, насколько я интенсивно работал, а увидев, как я делаю некоторые перекидки, покивал и утвердил: серьезность доказана.

Он начал обучать меня трюкам, работе с вниманием, карточным манипуляциям, рассказывал про говорящие головы, оживление вареных раков, летающих пингвинов. Бывало так, я придумывал из головы трюк, звонил Гене, рассказывал, он выслушивал, обдумывал, предлагал, как такое можно сделать. Казалось, дна в этом деле не существует. Есть десятки методов форсировать выбор конкретной карты, причем у зрителя внутри будет полная иллюзия свободы выбора, есть сотни методов обнаружить нужную карту в колоде.

Гена рассказывал о ворах. Порой мы гуляли по вокзалам, я его просил показать воров. Он медленно обходил пространство, а затем шептал «тот, в углу, и еще вот этот». Вокзальные воры владеют двумя-тремя методами, оттачивают их годами, а вообще в воровском мире с десяток стандартных мулек, как срезать кошелек. На моих глазах Гена снял с одного человека часы, тот не заметил, затем отдал обратно, объяснив, что надо быть внимательнее.

Жил Гена за городом, в своем доме. Одна комната была заполнена всевозможной литературой по иллюзии, фокусам, колодами карт, реквизитом, еще в одной комнате жили белые голуби. Я подержал в руках белого голубя и чуть не расплакался.

Мы сидели у него в домике, пили кофе, кушали шоколадные сырки, говорили о волшебстве.

— Сейчас ты удивишься.

Гена подошел к шкафу и достал оттуда старинный чемодан.

— Как думаешь, что в нем?

— Страшно предположить.

Это оказался патефон. Гена покрутил ручку, поставил пластинку. Заиграла музыка. Это была песня военного времени. Старая-старая, душевная. Под такие песни, наверное, танцевали лет 70 назад. Гена стал пританцовывать под эту странную песню.

— Вот мы с тобой и в военном времени. Великая Отечественная Война. Музыка души. Ты удивлен?

— Да.

Дальше Гена объяснил, что первый этап владения картами начинается со следующего. У тебя появляются мозоли от работы с картами, надо продолжать работать, добиться того, чтобы мозоли сошли, а на их месте появились новые — вот тогда случится первый этап. Вторые мозоли — первый этап, все четко.

Гена сказал, что в мире иллюзии в год появляется всего парочка оригинальных трюков, а все остальное — копирование и манипуляция готовыми формами. Как только кто придумывает новый интересный иллюзион, сразу же это дело покупается по всему миру и используется в шоу. Большая индустрия. На громких иллюзионистов работают бригады по несколько десятков человек, которые остаются незаметны во время шоу. Мне показалось естественным, что надо уходить от эстрадной эстетики. Блестки, лучики, полуголые ассистентки, ящики, фраки, трости — это же вообще. А белые голуби — нет, они другие.

— Бенгалия уже не та. Это уходит.

Друг произнес эту фразу и грустно покачал головой. Он сам родом из Бирбхума, провел детство рядом с Рампурхатом, неподалеку от Тарапитха и мест Нитьянанды. Современные бенгальцы часто пересказывают рассказы своих родителей и бабушек о встречах с призраками, о магических днях, волшебниках. Типа, когда было тяжело в семье, с деньгами, с едой, зашла в гости женщина. Откуда она пришла, никто не знал, видели только, что она танцевала во дворе. Она как пришла, так и ушла, а с тех пор дела сдвинулись с места, семья как-то вышла из трудного положения.

Все наши летние планы поехать в ассамскую деревню колдунов Майонг рухнули. Закрутились, запутались в себе.

Миша встретил на Белорусском вокзале. Пошли с ним в столовую, похожую на советскую, с ворчащими уборщицами, гречкой, свекольными салатиками. Миша — известный писатель, но когда мы встречаемся, мы обсуждаем в основном мистицизм и драки. Литературу тоже.

— Самобытных ритмов не так уж много. Если появляется доступный самобытный ритм, он сразу же копируется.

Напомнило слова Гены про иллюзионы и секреты фокусов.

— Вчера на вокзале ползал человек без задницы. Очень страшно. Вместо ног два маленьких обрубка. Причем, это не как у инвалидов, у которых ноги оторвало, видно, что это что-то болезненное, природное.

Миша рассказал про непальское оружие, заточки кинжалов и тесаков.

— Бенгалия уже не та. Это уходит.

Вероятно, «это» не уходит, оно остается там же, просто доступ к нему растворяется. Если правильно выстроить знаковую систему, откроется и самобытный ритм, и оригинальные фокусы, и доступ к «этому». Из знаков сварим отвар, которым будем мазать пространство вокруг, чтобы оно светилось.

Миша внимательно выслушал мои монологи о выстраивании нового знакового кода, отметил, что из литературы уходит сила, что носителем нового знакового кода вероятно будет далеко не текст. Это не столь важно, собственно. Светящаяся поверхность, намазанная нашим отваром… кого волнует ее структура, ее складки или ее топология. Важно то, что мы знаем, что она существует, а дальше готовим отвар и вслепую пытаемся ее мазать. Она — поверхность-невидимка, огромная, мощная, но пока ее не помажешь, не покажется.

Попались иллюстрации Абаниндранатха Тагора 1915 года. На листе витиеватые загадочные надписи, некоторые в форме животных, птиц. Прочесть текст сложно, разобрал некоторые слова типа «песок», «ночь», «полдень». Показал знакомому бенгальцу, попросил перевести, он посмотрел и сказал, что это книга про бхутов. Несколько недель по ночам вглядывался в обложки старых бенгальских книг, пытался читать, что на них написано, казалось, на них написано то, что надо. Это то соотношение цвета-формы, в котором можно выстраивать текст. Тот самый текст, который необходим при подготовке к поездке во внутреннюю Калькутту. Звучит абсурдно, но для того, чтобы разобраться с тем швейцарским санаторием, надо проникнуть в Калькутту. От Калькутты до Баденвайлера около десяти тысяч километров, ничего общего в этих точках, ни языка, ни запаха, а вот. Прийти вечером в санаторий, к мирным старикам-философам в инвалидных колясках, к их аккуратным медсестрам, и прочесть сказку на ночь. Что это будет за сказка — неизвестно, но у нее будет старая бенгальская обложка типа того рисунка Абаниндранатха про бхутов. Что будет в их глазах, когда за окном станет проявляться светящаяся поверхность, обмазанная нашим отваром? Ведь они ее охраняли и прятали, считали, что никто ее не заметит.

На данный момент пишу этот текст, находясь рядом с домом Душмана. А он не догадывается, что я здесь, потому что его интуиция близких мест поменялась, утеряла подвижность. Раньше бы он оскалился в воздух, прищурился, поняв, что происходит. А сейчас нет. Он не догадывается даже, что я нашел кусок бетонной трубы и качаю ее на бицепс, все как он учил, не догадывается, что я купил в аптеке красный жгут, привязал к ржавому забору.

Зашел Жорик, он даже не понял, что я его узнал, у него новое тело и лицо, но это явно Жорик. Жорик раньше говорил как жевал, вроде говорил слова, но их разжевывал. Зашел и рассказал про гараж, недалеко от деревянного дома, в котором жил тот, кто поднимал руки и смотрел на небо. Жорика надо познакомить с Ясперсом. Жорик будет схаркивать на землю, а Ясперс глядеть на это и фыркать.

Мы встали с Отроком и посмотрели в сторону окон Душмана.

— Его там нет, — сказал Отрок.

— Он там, — ответил я.

Отрок рассказал новое про Шабтая Цви, про его способности являться людям во снах. Хорошая способность. Приходишь в гости к человеку, в его сон, и объясняешь то, что не хотел говорить по жизни.

Головная боль оповестила о смене погоды. Погода будто осталась прежней, но потемнела, стала ощутимой глазами. Из соседнего дома пошел дым, через забор, через дорожки, задержался напротив. Сейчас он облепит поверхность в воздухе, она станет видимой. В ее узорах будет виден текст, объясняющий все волнующие закономерности.

— Это болота горят.

За горевшими болотами лежат те способности являться людям во снах. Сильно ведь. Стоишь с человеком на конфликте, говоришь ему, приду сегодня к тебе во сне, все растолкую. И точно. Сейчас на болотах поднялась всякая нечисть, не даст пройти, она охраняет способности, лепит из себя страшных рычащих зверей. Если издалека смотреть, то кажется гигантский волк, а если вблизи — это множество насекомых, издающих тайный шум, зуд.

Скажи «Аминь», брат. Пора ехать в Калькутту.