На следующее утро произошло то, что мало, кто мог предвидеть.

Меня разбудил громкий выхлоп подъехавшего к моей усадьбе мотоцикла. Спросонья я не сразу отреагировал на него, но следом в мою дверь постучались. Это была Маша. Сестра без приглашения бесцеремонно приоткрыла дверь. Её лицо было крайне взволновано. Видимо, приехал ещё один «важный» человек из столицы.

Что ж… Я, тяжело вздохнув, поднялся с кровати и принялся одеваться.

— Очередной лиходей из столицы? — натягивая рубашку, поинтересовался я у Маши. — Чего он хочет, уже сказал?

— Нет, — испуганно произнесла она. — Сказал, что будет говорить только с тобой.

— Ясно, — тяжело выдохнул я. Не хотелось тратить время на пустую болтовню, когда в деревне было столько нерешённых вопросов.

Я потянулся, чувствуя, как хрустит позвоночник после короткого и тревожного сна. Ожидание «больших людей» из столицы никогда не сулило ничего хорошего — только новые указы, поборы или призывы на бессмысленную службу.

— Где он? — спросил я, натягивая сапоги.

— У калитки. Ждёт, — Маша нервно теребила подол платья. — Он выглядит… иначе.

Эти слова заставили меня на секунду замедлиться. «Иначе» в устах моей сестры, повидавшей уже всяких столичных гонцов, могло означать что угодно.

Вышел на крыльцо, щурясь от утреннего солнца. У калитки, прислонившись к дорожному мотоциклу с пыльными, потрескавшимися кожаными кофрами, стоял не мужчина, как я ожидал, а женщина. Высокая, в запылённой кожаной куртке, с короткими, будто обожжёнными огнём, рыжими волосами. Её лицо было спокойно, но в глазах читалась усталость, не от дороги, а от чего-то большего.

Она внимательно, без спешки оглядела усадьбу, задержав взгляд на покосившемся сарае и теплице, где копошилась матушка, а потом перевела его на меня. В её взгляде не было привычного начальственного высокомерия. Была трезвая оценка.

— Ты Михаил? — её голос был низким, хрипловатым, как после долгого молчания.

— Для особ без знамён ваше сиятельство. И кого мне угораздило принять в свой дом с таким шумом на рассвете?

Она сделала шаг вперёд, игнорируя колкость.

— Меня зовут Вика. Я с приглашением для его сиятельства в столицу.

— Отлично, Вика, а фамилия у тебя есть?

— Романовы мы, — произнесла она без тени насмешки или иронии. Сказала это просто, как констатацию погоды. — Странно не знать дочь императора в лицо.

Я оценивающе посмотрел на её мотоцикл, на потрёпанную куртку, на грубые рабочие ботинки. Непохоже на «Императорское высочество». Но взгляд… Да, взгляд был оттуда, из мира, где правят не криком, а намёком.

— Я видел вас только совсем юной. Полагаю, не за моим скромным урожаем огурцов пожаловали, ваше Императорское высочество? — спросил я, спускаясь со скрипучих ступеней крыльца и подходя к калитке. Между нами теперь оставалось лишь несколько шагов.

Вика улыбнулась, уголок её рта дрогнул едва заметно.

— Огурцы твои в безопасности, Михаил. Мне нужен ты. Твои навыки.

Я фыркнул, оглядывая свою усадьбу: покосившийся забор, прохудившуюся крышу, ту самую теплицу, где матушка возилась с капризной рукрецией.

— Как видишь, все мои навыки сейчас брошены на то, чтобы это всё не развалилось к чёртовой матери, ваше Императорское высочество. У столицы, уверен, найдётся кто-то поквалифицированнее.

— Найдётся, — легко согласилась она. — Но не тот. Мне посоветовали именно тебя.

— Кто посоветовал? — в голосе моём прозвучала сталь. Я устал от игр.

Она помедлила на мгновение, будто взвешивая, сколько можно выложить сейчас, у ворот.

— Человек, который помнит работу твоего отца в Армии. До того как он… удалился от дел.

— Тогда могли бы прислать кого-то из своих…

— Вы путаете меня с моим отцом, — резко оборвала она меня. — Так и будете держать великую княжну на пороге?

Я жестом пригласил войти внутрь.

— Почему, ваше Императорское высочество, приехало одно и без охраны? У нас здесь неспокойно в последнее время.

Проходя за калитку, она усмехнулась:

— Ну почему же одна…

И следом к моему дому подъехала колонна из пяти представительских автомобилей с затонированными окнами и мигалками на крышах.

— Слушай, князь, я видела доклад о положении дел в доверенной тебе деревни и, поверь мне на слово, я единственная, кто стоит между моим отцом и его желанием отправить сюда отряд.

— А еще и война, ваше Императорское сиятельство, — напомнил я ей о том, что свободного народу сейчас не так много и не стоило бы им разбрасываться.

Вика резко обернулась ко мне, и в её глазах вспыхнул холодный огонь. Вся её показная расслабленность исчезла.

— Именно поэтому, Михаил. Война. Она идёт не так, как нам докладывают. Не на фронте, а здесь, в тылу. В информационных потоках, в системах управления, в логистике. Там, где твой отец когда-то создавал неуязвимые сети, сейчас зияют дыры. Кто-то очень умело их буравит. Снабжение армии встаёт на колени не из-за вражеских ракет, а из-за «случайных» сбоев, «непредвиденных» ошибок в коде. Отец видит решение в грубой силе — найти и повесить виноватых. Я же ищу того, кто понимает, как это работает, и может это починить. Мне нужен архитектор, а не палач.

Она говорила тихо, но каждое слово било точно в цель. Я молчал, глядя на пыльные ботинки этой странной княжны, приехавшей на мотоцикле, чтобы говорить о войне, которую от нас скрывали.

— Почему я? — наконец выдавил я. — Отца уже с нами нет. Я и подавно всем этим не занимался.

— Занимался, — парировала она. — Твоя теплица. Твоя гидропонная система, которая кормит половину деревни на клочке земли, где ничего не растёт. Твой собственный генератор, собранный из хлама и работающий, когда у всех свет отключён на сутки. Это не просто выживание, Михаил. Это инженерия. Это тот самый склад ума. Мне нужен человек, который может заставить работать то, что разваливается. Не в столице, а здесь, на земле. Там, — она махнула рукой в сторону своих чёрных автомобилей, — Они думают, что всё решают приказы и связи. Они не понимают, как пахнет перегревшееся железо и как воет на ветру оборванный провод. Ты — понимаешь.

Из-за её спины вышел человек в тёмном костюме и без единой эмоции на лице протянул ей планшет. Вика взяла его, несколько раз провела пальцем по экрану и повернула его ко мне.

На экране была карта региона. Десятки точек мигали алым. Возле некоторых стояли пометки: «сбой связи», «потеря данных», «несанкционированный доступ». Я узнал эту карту с точно такими же точками она висела на стене у капитана Немирова, когда я впервые с ним встретился.

— Это за последние сорок восемь часов, — сказала она. — И это — только то, что мы обнаружили. Очаг — здесь. В этом районе. В твоём районе, Михаил.

Я смотрел на алое пятно, полыхавшее прямо над нашей долиной. Значит, тёмные активизировались и скоро нам стоит ждать удар. А у меня все ещё не был запущен завод по очистке дурмана.

— Что будет, если я откажусь? — спросил я, уже зная ответ.

Вика забрала планшет и отдала его охраннику. Тот так же бесшумно растворился среди машин.

— Тогда я уеду. А через день здесь появятся люди моего отца. Они не станут разбираться. Они возьмут в заложники систему, а вместе с ней — и твою деревню. Они будут ломать, копать, допрашивать, пока не найдут то, что ищут. Или пока не сломают всё окончательно. Мне это не нужно. Поэтому я здесь. Одна. С предложением.

Она посмотрела на меня не как княжна на подданного, а как инженер на инженера.

— Так что, Михаил? Поможешь мне починить империю, пока она не развалилась нам на головы?

Я повернулся спиной к ней и к её колонне, уставившись на покосившийся сарай, на теплицу, из которой доносилось возню матушки. Этот клочок земли, эта борьба за каждый росток — это было моё. Простое и понятное.

— Вы ломаете, а я должен чинить, — произнёс я в пространство, чувствуя, как горечь подступает к горлу. — Классика.

— Нет, — её голос прозвучал прямо за спиной. Она подошла вплотную. — Они ломают. А я пытаюсь чинить. И мне нужен тот, кто знает, как устроена система изнутри, а не по учебникам. Тот, кого она не успела прогнуть.

Я обернулся. Она стояла, уперев руки в боки, и смотрела на меня без тени снисхождения. В её позе была усталая решимость.

— И что же я получу? Помимо сомнительной чести служить империи, которая о нас забыла?

— Ресурсы, — отрезала она. — Все, какие попросишь. Сталь, проводка, комплектующие, топливо. Чтобы твоя теплица стала образцовой фермой. Чтобы генератор работал на всю округу. Чтобы эта деревня не выживала, а жила. И… неприкосновенность. Мой личный щит. Никто из столичных шакалов не сунется сюда с проверками, пока я этого не захочу.

Это было уже нечто осязаемое. Не ордена и не звания, а именно то, что могло спасти жизни здесь и сейчас.

— И как долго, по-вашему, этот щит продержится? — спросил я, вглядываясь в её лицо. — Ваш отец, император, известен своей… решительностью.

На её губах промелькнула та же уставшая, едва заметная улыбка.

— Пока я жива. А умирать я, Михаил, пока не собираюсь. Так что? Договорились?

Из теплицы вышла матушка, вытирая руки о фартук. Она с недоумением и тревогой смотрела на чёрные автомобили и на странную рыжую женщину в пыльной куртке посреди её огорода.

Я вздохнул. Глубоко. И кивнул.

— Договорились. Но сначала — чай. И без всей этой свиты, — я мотнул головой в сторону машин. — Моя мать нервничает.

Вика обернулась и сделала короткий жест рукой. Охранники замерли на местах. Она снова стала похожа на одинокого байкера, заглянувшего в гости.

— Чай — это отлично. И пока будем пить, я покажу тебе кое-что поинтереснее карты со светлячками.

Она прошла к мотоциклу, отстегнула один из потрёпанных кофров и вытащила оттуда не планшет, а старый, видавший виды ноутбук в прорезиненном ударопрочном корпусе.

— Это? — спросил я.

— Причина, по которой я приехала именно к тебе, — она щёлкнула замком. — Первый образец вируса, который всё ломает. Пойдём, посмотрим. Твой отец, кажется, сталкивался с чем-то подобным.

Я провёл её в дом — в столовую и отдал приказ немедленно принести мне с её Императорским сиятельством чай.

Виктория Романова поставила на стол ноутбук и включила его. Экран загорелся тусклым синим светом.

— Смотри, — она запустила терминал. Струйки кода поползли по экрану. — Он маскируется под системные процессы. Не разрушает, а подменяет. Медленно, по капле. Как ржавчина.

Я присвистнул. Логика была изощрённой, почти изящной. Не взлом, а перерождение. Сразу была видна в этом рука тёмных. В моем мире они таким образом испортили всю технику, отбросив нас на пару столетий назад и здесь шли тем же путём. Тогда мы не знали с чем имели дело и не успели среагировать вовремя. Возможно, второй раз при моём участии будет успешнее.

— И ты думаешь, мой отец с этим сталкивался?

— Не думаю, а знаю, — она достала из внутреннего кармана куртки потёртый блокнот в кожаной обложке. — Это его полевые записи. Тот, кто посоветовал мне тебя, рискнул очень многим, чтобы передать его мне. Здесь описана похожая архитектура. Он называл это «Тихий потрошитель». Отец твой был поэтом в мире кода, Михаил.

Я взял блокнот. Бумага была шершавой, почерк — знакомым, резким, с яростными подчёркиваниями. Эти записи были сделаны ещё до того, как он «удалился от дел». До того, как в его глазах погас свет. Кажется, вкупе с воспоминаниями Михаила и собственного понимания происхождения тёмных, я имел все козыри в этой борьбе.

— Он так и не смог его полностью обезвредить, — проговорил я, листая страницы. — Только загнал глубже, заморозил.

Отец Михаила преуспел больше, чем все ученые умы моего мира.

— Именно. И теперь он очнулся. Эволюционировал. И я почти уверена, что тот, кто его оживил, имеет доступ к архивам Армии. К тем самым, где хранятся наработки твоего отца.

В дверь постучали. Вошла Маша с подносом, на котором дымились две глиняных кружки чая. Она испуганно посмотрела на ноутбук, на блокнот, на серьёзные лица.

— Всё хорошо, Маш, — сказал я, но голос прозвучал хрипло. — Иди, помоги маме.

Дверь закрылась. Я отхлебнул обжигающего чаю. Горького, крепкого, как сама жизнь здесь.

— Что ты хочешь от меня, Вика? Я не мой отец. Я не гений криптографии и сетевой безопасности. Я чиню генераторы и ращу огурцы.

— Я хочу, чтобы ты посмотрел на это его глазами, — она ткнула пальцем в блокнот. — Ты вырос на его историях, ты думаешь так же. Он учил тебя не кодам, а принципам. Логике. А этот вирус… он построен на логике. Его нельзя убить грубой силой. Его можно только переубедить. Перехитрить.

Она отодвинула чашку и повернула ко мне ноутбук.

— Он уже здесь, Михаил. В наших линиях связи. Он крадёт не данные, он крадёт доверие. Система видит, что всё работает, а на самом деле решения уже принимаются не нами. Через неделю он может перенаправить эшелон с боеприпасами прямиком в руки врага. И все будут считать, что так и было приказано.

Это было уже не абстрактное «положение дел в деревне». Это был крах. Медленный, невидимый и потому ещё более страшный.

Я посмотрел на строки кода, на знакомый почерк отца, на решительное лицо этой женщины, которая, кажется, была единственным человеком во всей империи, понимавшим масштаб беды.

— Ладно, — я потер переносицу, чувствуя тяжесть навалившейся ответственности. Было бы ложью скажи я, что сам не боролся с этим злом здесь. — Ладно, ваше императорское высочество. Покажем этому «потрошителю», что его уже ждали.

Я отбежал в кладовку, сгрёб в охапку пачку чистых листов и карандаш и вернулся обратно.

— Первое. Нам нужен изолированный контур. Полностью аналоговый. Никаких сетей. Провода, реле и много-много бумаги. Всё, что мы здесь наработаем, не должно уйти в эфир, пока мы его не почистим.

Вика улыбнулась. На этот раз улыбка дошла до глаз.

— Я уже велела привезти два комплекта полевых коммутаторов и тонну бумаги. Всё, что нужно для старой школы.

— Второе, — я посмотрел на неё. — Никаких «сиятельств». Пока мы здесь, в этой комнате, я — Михаил. Ты — Вика. Понятно?

Она кивнула.

— Понятно, Михаил.

— Отлично, — я взял карандаш. — Тогда начнём. С самого начала. Расскажи мне, где ты впервые его обнаружила. Не в докладе, а на самом деле. Каким был первый симптом?

Она придвинулась ближе, и её рассказ потонул в тихом шелесте бумаги и мерцании экрана, запертого в четырёх стенах самой обычной деревенской столовой.

Тень легла на её лицо. Она отхлебнула чаю, собираясь с мыслями, и начала говорить тихо, почти монотонно, как если бы зачитывала доклад о потерях.

— На складах в Ростове. Система учёта показывала полный порядок. Но когда туда прибыл эшелон за партией аккумуляторов для переносных раций… их не оказалось. Совсем. Ни по бумагам, ни на деле. Начали разбираться — выяснилось, что неделей ранее весь груз был «списан» по акту о «технологическом браке». Виртуальный акт, подписанный виртуальными цифровыми подписями виртуальных офицеров. Все проверки показывали: всё легитимно.

Она посмотрела на меня, и в её глазах я увидел не усталость, а ледяной ужас. — Это был не взлом, Михаил. Это была подмена реальности. Система не была сломана. Она верила в эту ложь.

Я откинулся на спинку стула, и он жалобно заскрипел. Картина вырисовывалась чудовищная.

— И никто не заметил? Ни один живой человек?

— Сообщение об аномалии поступило от логиста низкого уровня, старого капитана, находящегося на грани отставки. Он не доверял «идеальным» цифровым отчетам. Он сам спустился на склад и начал считать с блокнотом и карандашом. Именно он поднял тревогу.

Старый капитан с блокнотом. Единственный, кто не доверял блестящей цифровой картине. Ирония была горькой.

— И что с ним? — спросил я, уже зная ответ.

— Его отстранили от дел. Сочли «неадекватным», сеющим панику. Официальное расследование сейчас сосредоточено на нём, а не на системе. Он — единственная песчинка, застрявшая в отлаженном механизме лжи. И её пытаются перемолоть.

Я закрыл глаза. Всё было ещё хуже, чем я думал. Вирус был не просто в коде. Он был в головах. Он заставлял систему защищать себя, выискивая и уничтожая тех, кто видел истину.

— Хорошо, — я снова взял карандаш. — Отвлекаемся от большого зла. Ищем маленькое. Этот склад. Его сервер. К нему должен быть физический доступ. Кто обслуживал? Кто менял железо? Кто мог подойти и… чихнуть на него?

Вика удивлённо подняла бровь.

— Ты думаешь, это был физический носитель? Не удалённая атака?

— Твой «потрошитель» слишком умён для грубого взлома. Он тихий, медленный, основательный. Как сапер. Ему нужно было положить семя в самое сердце системы. Где-то, где его не станут искать. В дыре, вроде ростовецкого склада. Ищи. Кто был там за три месяца до инцидента? Командировки, ремонты, проверки. Все, кто прикасался к железу.

Она задумалась, её пальцы замерли над клавишами ноутбука, но не опустились.

— У меня нет доступа к таким детализированным отчётам. Не отсюда. И не сейчас. Запрос такого уровня сразу поднимет тревогу.

— Согласен, но… — я внимательно посмотрел на неё, оценивая её возможную реакцию на дальнейшие мои слова. — Ты слышала что-то о Тёмных?

Вика замерла. В её глазах мелькнуло нечто большее, чем просто удивление. Глубокое, личное знание, от которого по коже побежали мурашки.

— Тёмные? — она произнесла это слово тихо, как бы проверяя его звучание. — Откуда тебе известно это название? В официальных отчётах его нет. Есть только классификации: «кибертерроризм», «диверсионные группы», «враждебные государства»…

— Ответь на мой вопрос, Вика. — мои пальцы сжали карандаш так, что он чуть не треснул. — Что ты о них знаешь?

Она отодвинула чашку, её взгляд стал отстранённым, будто она смотрела куда-то вглубь себя.

— Мой личный телохранитель… лучший из лучших. Он был больше чем охранником. Другом. Он погиб полгода назад при странных обстоятельствах. Официальная версия — несчастный случай во время учений. Но его последнее сообщение мне… оно было зашифровано. Всего три слова: «Они здесь. Тёмные».

Она провела рукой по лицу, сметая невидимую пыль усталости.

— Я начала копать, — ответила девушка. — Очень тихо и незаметно. И обнаружила, что подобные «несчастные случаи» и «самоубийства» в последние два года унесли жизни десятков лучших специалистов Империи. Инженеров, программистов, логистов, учёных. Всех, кто мог бы распознать угрозу или противостоять ей. Система методично очищалась от тех, кто мыслил нестандартно. Или просто был слишком умен.

Ледяной ком сжался у меня в желудке. Картина, которую я начал видеть ещё в своём мире, здесь обретала чудовищные очертания.

— Они не просто атакуют, — прошептал я. — Они инфицируют. Заменяют реальность своей собственной. И первыми убирают тех, кто может заметить подмену.

Вика кивнула, её глаза блестели в тусклом свете лампы.

— Именно. И этот вирус… «Тихий потрошитель»… это их оружие. Не для того, чтобы взорвать мосты, а чтобы незаметно перерисовать карту, по которой эти мосты строят.

Я откинулся на стул. Теперь всё вставало на свои места. Лысак, князь Велеславский, интриги — это была лишь рябь на поверхности. Под ней скрывалась настоящая война. Война за саму реальность.

— Мой отец… — я указал на блокнот. — Он сталкивался с чем-то подобным. Он называл это не вирусом, а «семенем». Зерном иной логики, которое прорастает в нашей системе и постепенно подчиняет её себе. Он не смог его уничтожить, только усыпил. Похоже, Тёмные нашли способ его разбудить и усилить.

— Значит, твой отец… — начала Вика.

— Был одним из тех, кого нужно было убрать, — закончил я за нее. — Его «уход от дел»… Возможно… Нет, совершенно точно не было технической неисправностью или случайностью.

В столовой повисла тяжёлая тишина. Мы смотрели друг на друга, два заговорщика, внезапно обнаружившие, что сражаются не с призраками, а с могущественным, вездесущим врагом, чьи щупальца проникли уже очень глубоко.

— Что нам делать? — тихо спросила Вика. В её голосе впервые за вечер прозвучала неуверенность. — Как бороться с тем, что не имеет лица?

— Сначала — защитить то, что осталось, — сказал я, снова чувствуя привычную хватку. Хаос отступал, уступая место холодному, ясному плану. — Ты сказала, что у тебя есть ресурсы. Мне нужно кое-что. Не только железо и провода.

— Назови.

— Во-первых, полная изоляция. Физическая. Вокруг деревни нужно установить генераторы помех. Не просто глушилки связи, а полноценный «пузырь», который разорвёт все цифровые каналы, связывающие нас с внешним миром. Мы должны стать чёрной дырой. Никаких данных внутрь. Никаких — наружу.

Вика тут же достала коммуникатор и отдала тихий, чёткий приказ одному из своих людей за дверью.

— Во-вторых, люди. Не твои телохранители. Я знаю, что где-то там ещё остались те, кто не верит «идеальным отчётам». Как тот старый капитан со склада. Найди их. Выдерни из системы, пока их не стёрли. Доставь сюда. Создадим свой собственный «совет безумцев».

— Это рискованно, — заметила она. — Собирая их в одном месте, мы можем привлечь внимание.

— Мы уже привлекли внимание, — парировал я. — Они прислали за мной тебя. Значит, я в списке. Осталось выяснить, в каком именно — на ликвидацию или на вербовку. А пока они решают, мы будем действовать.

Она снова кивнула, её пальцы уже летали по клавишам планшета, рассылая шифрованные распоряжения.

Её пальцы неожиданно замерли над планшетом на секунду, взгляд стал острым, сфокусированным.

— «Совет безумцев». Мне нравится. У меня уже есть несколько имён. Не громких, но… проверенных. Людей, которые исчезли из реестров, но не из реальности.

— В-третьих, — мои пальцы постучали по столу, выбивая ритм мысли. — Информация. Мне нужен доступ к архивам. Не к тем, что лежат на поверхностных серверах, а к чёрным ящикам, к логам обнулённых операций. Всё, что связано с «несчастными случаями» за последние пять лет. Особенно — с теми, где фигурировали технические неисправности, сбои в системах управления или связи.

— Это сложнее, — признала Вика. — Такие данные под замком. Глубоко. И защищены не только криптографией.

— Поэтому мы не будем их взламывать. Мы найдём того, кто имеет к ним законный доступ. Или того, кто эти замки проектировал. Я отпил глоток уже остывшего кофе. Горькая жидкость обожгла горло, вернув остроту ощущений.

— И последнее. Главное. Мне нужно лабораторное оборудование. Высокого класса. Для анализа кода на аппаратном уровне. Не эмуляторы, не песочницы — они уже скомпрометированы. Физический отладчик, спектрограф, квантовый анализатор состояний (если такие вообще существуют в этом мире). «Тихий потрошитель» — это не просто программа. Это нечто, что живёт в «железе». Чтобы понять его, нужно смотреть в самую суть.

Вика медленно кивнула, оценивая масштаб запроса.

— Оборудование… это возможно. Сложно, дорого и долго, но возможно.

— В таком случае, я рассчитываю на тебя.

— Да, я займусь людьми и архивами. Т

А ты… сформулируй всё, что помнишь об «отце». О его методах, о его исследованиях. Каждая деталь может быть ключом.

— Он никогда не доверял системам с замкнутым контуром, — сразу же сказал я, ловя мысль. — Говорил, что любая система, не имеющая выхода в неподконтрольное пространство, обречена на вырождение. Он искал способ создать «окно». Незаметный, аварийный канал, который невозможно отследить или перекрыть.

— «Окно» куда? — уточнила Вика.

— В никуда. Просто… наружу. Чтобы был шанс посмотреть на систему со стороны, даже если все люки заварены. На её лице появилась тень понимания.

— Как аварийный клапан.

— Именно. Мне нужно найти его черновики. Всё, что от них осталось.

— Тогда я сейчас же выезжаю в столицу! — Вика решительно поднялась. В её позе читалась привычная власть, собранность полководца перед битвой.

— Я тебя провожу…

— Не стоит, — её рука легла мне на плечо, а взгляд полный нежности и печали остановился на мне. — Там мы вновь окажемся дочерью императора и его подданным, а я хочу запомнить этот момент таким.

Между нами повисло приятное напряжение, но я понимал, что есть границы, которые не стоило пересекать ни при каких обстоятельствах. У меня теперь имелся свой союзник во дворце и этого уже было достаточно. Не стоило все извращать нашей тайной связью с её Императорским высочеством.

Вика резко развернулась и, виляя бедрами, быстро удалилась из столовой, оставив меня с горьким послевкусием от кофе во рту. Но так даже было лучше. Теперь я, кажется, стал лучше понимать Тёмных. Не такие уж они и тёмные, какими я их всегда считал. Они действовали настораживающе грамотно. И, возможно, под «ключом» подразумевали черновики отца Михаила?

Ход моих мыслей прервала Маша, как ураган ворвавшаяся в столовую сразу после того, как рев мотоцикла Вики затих.

— Это она? Это действительно была она? — Маша возбужденно допытывалась меня.

— Да, это была великая княгиня Виктория, — задумчиво подтвердил я. Меньше всего мне сейчас хотелось обсуждать те планы, что обговаривались здесь всего несколько минут назад. Но Маша была любопытна и настойчива.

— Она такая… настоящая! — выдохнула Маша, её глаза сияли от возбуждения. Она подбежала к столу и схватила мою чашку, словно это был артефакт, связанный с визитом княгини. — И что она хотела? Почему она приехала именно к тебе? Вы же… вы о чём-то серьёзном говорили, да? Я видела по вашим лицам!

Я вздохнул. Скрывать от Маши всё было бы и глупо, и опасно. Она — часть этого места. К тому же, её природная смекалка и знание местных порядков могли оказаться бесценными.

— Садись, — указал я на стул, который только что покинула Вика. — И закрой дверь.

Маша мгновенно стала серьёзной, прочитав что-то в моём тоне. Она тихо прикрыла дверь и опустилась на стул, сложив руки на коленях, как прилежная ученица.

— Ты права. Мы говорили о серьёзных вещах. О том, что может касаться всех нас. И о том, почему погиб наш отец.

Я опустил тон, рассказывая ей всё в сжатом, упрощённом виде. Без личных подробностей, без намёков на императора. Только суть: есть враг (Тёмные), который устраняет лучших умов, их оружие — этот вирус, и что мы с Викой пытаемся найти способ противостоять.

Маша слушала, не перебивая, её глаза постепенно расширялись от ужаса и осознания. Когда я закончил, в столовой снова повисла тишина, теперь нарушаемая лишь её прерывистым дыханием.

— Значит, эти монстры не все на что они способны? — она прошептала.

Я кивнул.

— Но… что мы можем сделать? Мы же здесь, в глуши…

— Именно поэтому мы здесь, в глуши, — перебил я. — Это наше преимущество. Мы становимся «чёрной дырой». Никто не знает, что здесь происходит. И нам нужна твоя помощь.

Маша выпрямилась, в её взгляде загорелся огонёк решимости. Быть причастной к чему-то столь важному, быть нужной — это, видимо, было именно то, чего ей не хватало в её затворнической жизни.

— Всё что угодно! — она сказала с жаром. — Прикажи!

Я невольно улыбнулся её пылу.

— Во-первых, «никаких приказов». Мы не в армии. Во-вторых, твоя задача — быть моими глазами и ушами здесь, в деревне. Ты знаешь каждого жителя. Следи, чтобы никто чужой не появился. Любые подозрительные разговоры, любые слухи — сразу мне. Мы должны быть невидимы.

— Слежка? — она нахмурилась. — Но это же…

— Это необходимость, — мягко, но твёрдо парировал я. — Речь идёт не только о нашей жизни.

Она сглотнула и кивнула, лицо стало сосредоточенным и взрослым.

— Хорошо. Поняла. Я всё замечу. А что ещё?

— Ещё… — я откинулся на спинку стула. — Мне нужна твоя память. Всё, что ты помнишь о работе моего отца в последние месяцы. С кем он общался? Часто ли уезжал? Может, что-то говорил, что показалось тебе странным? Любая мелочь.

Маша задумалась, её брови сдвинулись. Она смотрела в пустоту, перебирая воспоминания.

— Он… стал тише. Да. Раньше он всегда что-то бормотал себе под нос, чертил схемы прямо на песке… А потом… будто ушёл в себя. А ещё… — она замолчала, будто боялась сказать глупость.

— Говори, Маша. Любая деталь.

— Он несколько раз ездил не в столицу, а в противоположную сторону. К Руинам.

«Руины». Старая заброшенная обсерватория на холме, оставшаяся ещё с допотопных времён. Место, которое все обходили стороной, считая его бесполезным и немного зловещим.

— Зачем? — не удержался я от вопроса.

— Не знаю. Он говорил, что ищет «тишину» и «хороший угол». Я думала, для каких-то расчётов… А теперь… — она посмотрела на меня с новым пониманием. — Ты думаешь, он мог там что-то спрятать? Свои «черновики»?

Ледяная игла прошлась по моему позвоночнику. Это было идеально. Место, которое никто не контролирует, которое никому не нужно. Идеальная точка для «аварийного клапана». Для «окна в никуда».

— Маша, — я посмотрел на неё с новой оценкой. — Ты гений.

Она зарделась от комплимента.

— Мы пойдём туда? Сейчас?

— Нет. Не сейчас. И не мы, а только я. Ты должна остаться здесь и продолжать тренироваться в магии.

Лицо сестры скукожилось, словно она целый лимон пыталась съесть, а в глазах отразилась детская обида.

Я тяжело вздохнул и все же дал добро на её поездку со мной. Ну разве я мог отказать щенячьим глазкам, что так преданно глядели на меня?

Предстояла долгая дорога, а потому к ней стоило подготовиться: собрать продовольствия, отдать распоряжения на время моего отсутствия и поинтересоваться за рукрецию. Если она дала хоть какие-то ростки, мы могли её высушить и продать. И хотя время поджимало, но я должен был думать в первую очередь о сытости собственного народа. Благо, поставки муки после непродолжительных сбоев возобновились.

Распоряжения отдавались быстро и чётко. Я собрал Петра, Немирова и нескольких ключевых людей, объяснив, что уезжаю на пару дней по срочным делам имперской важности (бренд «Великой Княгини» работал безотказно — глаза у всех стали круглые, и лишних вопросов никто не задавал). Поручил им следить за порядком, координировать работу пекарен и распределять муку. Новость о возобновлении поставок заметно подняла всем настроение.

Пока я занимался организационными вопросами, Маша, сияя от гордости и предвкушения приключений, собрала нам дорожные сумки: немного провизии, фляги с водой, тёплые плащи — ночи в предгорьях были холодными. Я прихватил отцовский старый полевой набор: прочный нож, компас, фонарь и компактную аптечку. Всё это пахло пылью и воспоминаниями.

Перед самым выходом я заглянул в теплицу. Рукреция, ожидаемо, не проросла и на половину мизинца.

«На продажу, конечно, ничего не высушишь, — констатировал я про себя, — но для экспериментов и, черт побери, для морального духа — уже победа».

Первые час-два Маша не умолкала ни на секунду, строя догадки о том, что мы можем найти, и наперебой рассказывая все деревенские сплетни, которые теперь, после моего рассказа, казались ей полными тайного смысла. Потом она немного притихла, устав от дороги и монотонного покачивания. Все же дорога оставляла желать лучшего. Да и дожди вдобавок разбили и без того плохонькую грунтовку.

Я же, наоборот, был молчаливым и погруженным в собственные мысли. Все же в столь неспокойное время оставлять деревню мне казалось делом рискованным. Но на кону все же стояла вся империя, что было куда как важнее.

Хан Байрак довольно почесывал бороду, сидя напротив пленника с мешком на голове и привязанного к стулу.

— Ласточки на хвосте мне принесли, что ты, шакал, хотел освежевать мою лошадку.

Стороннему обывателю, случайно подслушавшему их, могло бы показаться, что хан действительно говорил о животном, но эти двое прекрасно понимали — речь шла про графиню Анну де Нотель.

— А мне не нравится, когда на моих лошадок кто-то подымает руку…

— Что ты хочешь? — отозвался грубый голос. В нём не было ни страха, ни раскаяния — ничего, кроме собственной непогрешимости и желания выжить любой ценой.

— Я тебе предлагаю и службу, и дружбу. Предлагаю стать моими ушами и губами у того, кому ты служишь и заметь я предлагаю это тебе ещё до того, как спросил, кто твой хозяин.

— Я вольный наёмник, так что служу и себе, и всем.

— Смелое заявление для того, чья жизнь зависит от меня, — ухмыльнулся хан Байрак. — Так ты принимаешь мое предложение?

— Какие мне гарантии, что, выпустив меня, ты вдруг не передумаешь и не прикажешь своим шакалам сцапать меня, как какую-то шавку подзаборную?

— Точно такие же гарантии, что ты не предашь меня, — ударил пальцами по коленке хан. — В нашем деле все строиться исключительно на взаимном доверии.

— Как я могу доверять тому, кто держит меня на привязи, как собаку?

Хан Байрак весело рассмеялся.

— Либо принимай моё предложение, либо я скормлю тебя своим собакам. Что выбираешь?

Дорога на Руины была хуже, чем я ожидал. Недавние дожди размыли и без того разбитую грунтовку, превратив её в череду колдобин и скользкой грязи. Автомобиль скрипел и кренился, то и дело ныряя в очередную яму. Маша сначала весело смеялась, хватаясь за борт, но вскоре её смех сменился сосредоточенной бледностью.

Мы ехали уже несколько часов, и солнце начало клониться к западу, отбрасывая длинные косые тени от редких корявых сосен. Воздух становился прохладнее, запахло хвоей, влажной землёй и чем-то ещё… металлическим, озонным. Приближалась гроза.

Нам стоило остановиться и сделать привал. И по картам мы должны были выехать сейчас к одному из придорожных отелей.

Так и оказалось. Автомобиль подпрыгнул на колдобине и мотор грозно взревел. Мы наконец-то оказались на асфальтированной дороге, а из-за деревьев показался небольшой дом в три этажа с подсвеченной вывеской «У Глаши».

Я приказал водителю остановиться у входа. Ехать в ночь было опасно. Не столько из-за каких-то монстров или разбойников, сколько потому, что Иван мог уснуть по пути, проведя сутки за рулем.

Маша первая выпрыгнула из автомобиля, едва та замерла, и сделала несколько шатких шагов, чтобы распрямить затекшие ноги. Иван, наш бессменный водитель, с тихим стоном размял плечи, и его лицо мне показалось серым от усталости.

— Я паркую у сарая, — хрипло бросил он, уже снова берясь за рычаги управления. — Надо проверить машину, а то после такой дороги…

Я кивнул, доставая наши скромные дорожные сумки. Воздух и вправду был наэлектризован. Предгрозовая тишина повисла густым бархатом, и в ней так оглушительно громко звучало стрекотание вечерних цикад.

Дверь в отель скрипнула, открываясь внутрь. За стойкой ресепшена никого не было. Помещение пахло старой древесиной, щедро сдобренной ароматом тушеной баранины и ладана. На стенах висели пожелтевшие фотографии и вышивка, изображавшая странных птиц с слишком длинными хвостами. Где-то наверху скрипели шаги.

— Есть кто живой? — громко спросил я.

Из-за занавески в глубине зала появилась женщина. Невысокая, круглолицая, с двумя седыми прядями в густых черных волосах. На её широком поясе болталась связка ключей.

— Ну, живые-то как раз я, — хрипловато ухмыльнулась она. — А вы, путники, похоже, едва ноги волочите. С ночлегом определились?

— Да, — я положил на стойку наши документы. — Двухместный и одноместный, если есть.

— Для семьи? — она бросила быстрый взгляд на Машу, которая с любопытством разглядывала странную вышивку.

Я кивнул.

Хозяйка, представившаяся Глафирой, но тут же велевшая звать её просто Глашей, кивнула, беря наши бумаги.

— Значит, на Руины, ваше сиятельство. Через перевал? — она подняла на меня внимательные, пронзительно-ясные глаза.

— Так точно, — подтвердил я. — А как вы узнали?

— Так это популярный нынче маршрут, ваше сиятельство. Там зачастую наблюдают редкую мехнокрылую касатку. Но вы это зря, конечно, — покачала головой Глаша. — Погода ломается. Перевал завтра с утра затянет туманом, да таким, что не то что машину — собственные руки не видать. А в тумане том… — она многозначительно замолчала, протягивая нам ключи. — Ну, да ладно. Сами узнаете, если не послушаете старую ворчунью. Номера на втором этаже. Ужин через полчаса. Оплата — с утра.

Она явно закончила разговор. Мы побрели по скрипучей лестнице наверх. Номера оказались маленькими, но чистыми. Из окна было видно, как Иван возится с машиной, видимо, проверяя уровень масла и целость всех узлов, а на горизонте, за черной зубчаткой леса, уже вспыхивали первые молнии.

Маша, стоя у своего окна, вздрогнула от очередного далекого раската.

— Она про туман… это правда? — тихо спросила она.

— Страшилки для приезжих, — отмахнулся я. — Старая добрая традиция дорожных отелей.

Мы спустились вниз как раз к ужину. В небольшой столовой, примыкавшей к ресепшену, уже стоял накрытый стол и пахло наваристыми щами и свежим хлебом. За другим столом, в углу, сидел Иван, уже успевший, видимо, закончить с машиной. Он мрачно ковырял ложкой в тарелке, поглядывая в запотевшее окно, за которым в темноте уже вовсю бушевала стихия. Дождь хлестал по стеклам, а ветер выл в щелях старого дома.

Глаша принесла нам еду — ту самую тушеную баранину, аромат которой мы уловили с порога. Она была невероятно вкусной, сытной и согревающей изнутри.

— Ну что, как дорога? — спросила она, усаживаясь на табурет возле нашей таблицы и вытирая руки об фартук. — Совсем развезло, небось?

— Еще бы, — буркнул Иван со своего угла, не отрывая взгляда от окна. — Подвеску всю оттрясло. Завтра с утра придется подтягивать.

— Завтра, — фыркнула Глаша, — ты, милок, если послушаешь меня, никуда не поедешь. Смотрите.

Она кивнула в сторону окна. В такт ее словам ослепительная молния озарила все небо, и на мгновение мы увидели плотную, молочную стену, надвигающуюся на лес. Это был не обычный туман. Он был неестественно густым, непрозрачным и, казалось, поглощал сам свет. Вслед за молнией грянул гром, от которого задребезжали стекла.

Маша вздрогнула и притихла.

— И что в этом тумане? — поинтересовался я. Интересно же было, как здесь описывали появление оживших.

Глаша помолчала, прислушиваясь к завыванию ветра.

— Заблудшие, — тихо сказала она. — Говорят, те, кто на перевале пропал. В дождь, в грозу… они выходят на дорогу. Стоят. Молчат. Или стучат в стекло, просятся в машину, погреться. А если впустишь… — она обвела нас своим ясным, пронзительным взглядом. — Они укажут дорогу только в одну сторону. К себе.

Её история меня совершенно не впечатлила. Ещё капитан Немиров у себя на квартире судорожно показывал на карте зоны, где они появлялись.

В столовой повисло тяжелое молчание, нарушаемое только воем бури и треском поленьев в печи.

— Чушь собачья, — резко, почти зло пробурчал Иван, отодвигая тарелку. — Усталость и гроза. В голове у людей всякое повидается. Я спать.

Поведение водителя меня удивило. Он, повидавший столько магии Тёмных, вдруг отказывался верить в то, что даже здесь был их след? С другой стороны, это было объяснимо. Его психика защищалась.

Он грузно поднялся и, не глядя ни на кого, побрел наверх.

Глаша лишь вздохнула и покачала головой.

— Спокойной ночи, ваше сиятельство. Спокойной ночи, девица, — она ласково потрепала Машу по плечу и скрылась за своей занавеской.

Ночь была беспокойной. Дом стонал и скрипел под напором ветра. Я ворочался с боку на бок, прислушиваясь к звукам бури и к тишине в соседней комнате, где спала Маша. Мне то и дело чудились шаги на лестнице, тихий скрежет у двери, будто кто-то водил по ней пальцами. Я списывал это на разыгравшееся воображение.

Под утро гроза стихла, сменившись мертвой, гробовой тишиной. Я наконец провалился в короткий, тяжелый сон.

Меня разбудил резкий стук в дверь. В окно лился тусклый, больной свет. Я открыл. На пороге стоял Иван, одетый по-дорожному. Лицо его было серьезным и усталым.

— Выходите, ваше сиятельство, — коротко бросил он. — Посмотрите.

Я накинул куртку и вышел за ним. Он повел меня к окну нашего номера, которое выходило на дорогу.

Туман был тут.

Он лежал плотным, непроницаемым молочно-белым одеялом, поглотившим лес, поле, сарай с машиной и саму дорогу. Видимость была не больше метра. Воздух был влажным, холодным и неподвижным. В этой белизне не было ничего уютного или безобидного. Она давила, скрывала, таила в себе угрозу. В ней не было ни звука. Ни пения птиц, ни шороха листьев. Абсолютная, зловещая тишина.

— Она была права, ваше сиятельство, — хрипло сказал Иван. — Я за машиной сходил. К капоту… кто-то прикасался. Ладонью. Отпечаток на пыли и конденсате… четкий. А вокруг… ни единого следа.

Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидел не суеверный страх, а холодную, трезвую уверенность в опасности.

— Мы никуда сегодня не едем, — заявил я.

Я не мог так рисковать сестрой. Хотя бы потому, что при такой видимости мы легко могли оказаться в кювете. А ожившие меня не пугали. Ещё со вчерашнего рассказа Глаши я приготовился к нашей неизменной встречи с ними. Не зря же везде с собой брал свой кинжал.

Иван лишь молча кивнул.

Спускаясь в столовую за завтраком, мы увидели Глашу, которая ставила на наш стол горшок с кашей. Она молча взглянула на нас, потом на затянутое белой пеленой окно, и снова на нас. Никакого «я же говорила» в ее взгляде не было. Была лишь усталая грусть.

— Ничего, — сказала она. — Переживете. У меня щи всегда горячие есть. А туман этот… он всегда рассеивается. Рано или поздно.

Маша молча подошла к окну и приложила ладонь к холодному стеклу, глядя в слепую, белую муть.

Сестра стояла у окна, словно завороженная этой слепой, белой пеленой. Казалось, она не дышала, вся превратившись в слух, пытаясь уловить в гнетущей тишине хоть что-то.

— Маш? — тихо позвал я. Она вздрогнула и обернулась. На ее лице был не детский страх, а скорее жуткое любопытство.

— Они там? — прошептала она.

— Никого там нет, — ответил я, стараясь успокоить её, а не пугать правдой. — Просто туман. Плотный и густой. Бывает.

Глаша налила нам чаю в толстые, граненые стаканы.

— Бывает, — повторила она, но в ее устах это звучало не как утешение, а как подтверждение самых худших подозрений моей сестры. — Садитесь, кушайте. Пока на улице белым-бело, самое дело для горячей каши да думок тихих.

Мы ели почти молча. Иван уплетал кашу за обе щеки, смотря в одну точку — он явно мысленно уже перебирал узлы и агрегаты нашей машины, готовясь к ремонту, чтобы отогнать от себя мрачные мысли. Я же пытался прикинуть количество ходячих мертвецов за окном. Самое сложное было сейчас не в их количестве, а в нулевой видимости.

Внезапно Маша замерла с поднесенной ко рту ложкой.

— Слышите?

Мы все насторожились. Сначала ничего не было. Та же абсолютная, давящая тишина. А потом… до нас донесся слабый, едва уловимый звук. Словно кто-то медленно и ритмично стучал по стеклу или по дереву. Тук. Тук. Тук. Пауза. Снова тук. Тук. Тук.

Я рукой нащупал рукоять кинжала, готовый к бою. Иван резко встал, отодвинув табурет.

— Это с той стороны? Со стороны дороги? — пробормотал он, подходя к занавешенному окну. Глаша осталась сидеть, ее лицо стало каменным.

— Не подходи, — тихо сказала она. — Не смотри. Это они так… знакомятся.

Тук. Тук. Тук. Звук стал чуть отчетливее. Настойчивее.

Иван замер в двух шагах от окна, сжав кулаки.

— Может, ветка? — неуверенно предложил он.

— В такую погоду? — фыркнул я. — Воздух стоит столбом. Ни малейшего ветерка.

Иван все же сделал шаг и резко, будто делая над собой усилие, отдернул занавеску.

Маша невольно ахнула.

Туман вплотную подошел к окну. Он был настолько густым, что казалось, будто за стеклом не улица, а стена из ваты. И прямо на этой белой, неподвижной стене, на уровне человеческого роста, был расплывчатый, влажный отпечаток. Отпечаток ладони.

А чуть ниже, прямо напротив него, на подоконнике с внешней стороны, сидела большая черная птица. Ворона или грач. Она сидела неподвижно, как из чугуна отлитая, и ее черный, блестящий глаз смотрел прямо в комнату. Казалось, она не моргала. Именно она и стучала клювом по деревянной раме. Тук. Тук. Тук.

Мы замерли, глядя на эту сюрреалистичную картину. Птица вдруг перестала стучать, повернула голову, еще раз окинула нас своим бездонным взглядом и бесшумно вспорхнула, растворившись в белой мгле.

Отпечаток ладони на стекле медленно сползал вниз, оставляя за собой мокрый, расплывающийся след.

Глаша медленно поднялась и подошла к окну. Она не смотрела на улицу. Она смотрела на нас.

— Вот и познакомились, — глухо сказала она. — Теперь они знают, что вы здесь. До вечера дадут покой. А к ночи… будьте готовы. Они любят стучать. Особенно в двери. Особенно если знать, что за ней кто-то есть.

Она повернулась и пошла на кухню, бросив на прощание:

— Дрова надо подбросить. Сегодня ночь будет холодной.

Я посмотрел на бледное лицо Маши, на сжатые кулаки Ивана и призвал всех не поддаваться панике:

— Мы знаем, что это за твари. Мы их уже побеждали. Так что не стоит поддаваться панике. Но без меня никто никуда не выходит, — строго приказал я.

Иван кивнул, а Маша растерянно посмотрела на меня. Кажется, сестре не хотелось верить, что даже здесь, в далеке от нашей деревни, можно встретить все ту же нечисть.

День тянулся мучительно долго. Туман не собирался рассеиваться; он висел неподвижной, мертвой пеленой, за которой ничего не было видно. Мы сидели в столовой, пытаясь занять себя чем-то. Иван разбирал и чистил свой инструмент, я перечитывал потрепанную дорожную карту, хотя это не имело никакого смысла. Маша тихо сидела у печки, уставившись на огонь и пытаясь повторить его на своих пальцах. Несколько раз ей это даже удалось. Огонь вспыхивал и недолго выплясывал на кончиках её пальцев, после затухая.

Глаша периодически появлялась, чтобы подбросить дров или принести нам еды — соленых грибов, хлеба, чаю. Она была молчалива и сосредоточенна, как часовой на посту.

С наступлением сумерек туман за окном не потемнел. Он стал светиться зловещим фосфоресцирующим светом, словно поглощал последние крупицы дня и перерабатывал их в холодное, мертвенное сияние. Тишина за стенами стала еще гнетущее.

И вдруг ее нарушил звук.

Негромкий, влажный шорох. Словно кто-то тяжелый и неуклюжий волочил ногу по мокрой земле. Прямо под окнами.

Мы все замерли. Иван медленно поднялся, сжимая в руке тяжелый гаечный ключ. Я выхватил клинок из-за пояса.

Шорох повторился. Теперь к нему присоединился второй. И третий. Казалось, вокруг дома медленно и неуверенно движется несколько существ. Нас окружали — в этом не было сомнений. И, если ещё недавно, я думал отсидеться в доме, а на утро уехать, чтобы не нарушать местный покой, то теперь мне становилось понятно, что драки не избежать, а раз так, то стоило бить первым.

В этот момент раздался стук.

Тук. Тук. Тук.

Точно такой же, как утром. Но теперь он раздавался не из одного места. Он доносился и со стороны дороги, и со стороны глухой стены, и, что было хуже всего, прямо от входной двери.

ТУК. ТУК. ТУК.

Стук в дверь был громким, настойчивым, требовательным.

— Открой… — донесся сквозь дерево тихий, хриплый, абсолютно безжизненный голос. — Отопрешь… холодно…

Глаша вышла из-за занавески. В руках она держала старый, но исправно выглядевший двуствольный охотничий ружье.

— Не открывайте, ваше сиятельство, — сказала она, обращаясь ко мне, и ее голос был твердым, как сталь. — Ни в коем случае. Они слабые. Стены выдержат.

Не часто же ей приходилось иметь дело с ожившими. Но меня настораживало другое, что они вдруг заговорили. И это был плохой знак. Он значил, что наш враг в лице Тёмных стал ещё на ступеньку сильнее.

ТУК! ТУК! ТУК!

Стук стал яростным, почти яростным. Дверь затряслась на засовах.

— Впустите! — это уже был другой голос, визгливый и полный отчаяния. — Они рядом! Они идут! Спасите!

— Не верь, — прошипела Глаша. — Это не люди. Это Туман их голоса ворует и перевирает.

Но что она знала обо мне и о том, скольких таких тварей я покрамсал в своём мире да и в этом тоже?

Стекло в окне столовой вдруг треснуло звонко. Из белой мглы просунулась рука. Бледная, распухшая, с почерневшими ногтями. Она медленно, словно слепая, ощупывала внутреннюю раму, скребя по стеклу.

Я замахнулся кинжалом и отсек наглую руку по локоть. Раздался глухой, костяной хруст.

Из-за спины раздался оглушительный выстрел. Глаша стреляла в дверь, не целясь, просто для шума. Дребезжали стекла.

— Этим вы делу не поможете, — холодно парировал я, обращаясь к Глаше. — Все запритесь наверху и не открывайте никому! — обводя всех строгим взглядом, приказал я.

Иван, не раздумывая, схватил Машу за руку и почти силой потащил ее наверх, к их комнатам. Его лицо было искажено не страхом, а яростью и решимостью — он защищал свою машину и своего пассажира. Глаша на мгновение заколебалась, ее взгляд метнулся от меня к своему ружью, но затем она резко кивнула и бросилась следом, чтобы запереться у себя.

Я остался один внизу. Грохот выстрела на секунду ошеломил тварей за дверью, и стук прекратился. Но тишина длилась недолго. Почти сразу послышался новый звук — глухой, влажный удар во всю дверь, словно в нее бросилось что-то тяжелое и массивное. Затем еще и еще. Они ломились.

Отсеченная рука на полу шевельнулась, пальцы скрючились, царапая пол, и поползла, как отвратительный паук, в угол, к тени. Я пнул ее сапогом под печку — разбираться с этим было некогда.

«Слабые, стены выдержат»? Глаша недооценивала противника. Эти были сильнее. Гораздо сильнее. И они не собирались уходить.

Мое решение созрело мгновенно. Ожидание и оборона — верная смерть. Они выбьют дверь, и тогда нам придется отбиваться в узком коридоре, где я не смогу развернуться, а их будет много. Нужно было действовать на опережение. Использовать главное мое преимущество — знание врага и готовность к жестокости.

Я рванул тяжелый засов на двери. Глаша, услышав это сверху, закричала: «Ваше сиятельство, нет!». Но было поздно.

Я распахнул дверь.

На пороге, в клубящейся белой мути, стояли они. Трое. Их фигуры были размытыми, будто слепленными из самого тумана и грязи. Черты лиц расплывались, но в них читалась одна-единственная эмоция — ненасытный, древний голод. Позади них в молочной пелене шевелились еще тени.

Первый из них, тот, что был ближе всех, сделал шаг внутрь, протянув руки. Его рот беззвучно открылся.

Я не дал ему сделать и половины шага. Мой клинок, привыкший к такой работе, описал короткую, смертоносную дугу. Голова с глухим, мягким звуком отделилась от плеч и отлетела в сторону, превращаясь в комья влажной земли и исчезая в тумане прежде, чем упала на землю. Тело рухнуло на порог, начиная растекаться темной лужей.

На секунду наступила тишина. Остальные замерли. Они не ожидали встретить отпор. Они ждали жертв.

Я использовал их замешательство. С рывком шагнул вперед, за порог, прямо в объятия тумана. Холодная влажность мгновенно облепила лицо, пропитала одежду. Видимость была не больше двух шагов. Но мне и не нужно было далеко.

Второй монстр, визгливо заскрежетав, бросился на меня. Я увернулся от цепких пальцев, почувствовав ледяное прикосновение у самого виска, и с разворота вонзил кинжал ему в бок. Лезвие вошло будто в плотную, сырую глину. Существо взвыло — беззвучным, свистящим воем, который отзывался болью в висках. Я вырвал клинок и добил его, пронзив тускло мерцающую точку, бывшую когда-то глазом.

Третий отступил, растворяясь в белизне. Но с боков на меня уже плыли новые тени, привлеченные шумом борьбы. Их было много. Слишком много, чтобы сражаться здесь, в открытом поле.

Я отскочил назад, в проем двери, и с силой захлопнул ее, снова задвинув тяжелый засов. Сразу же в дверь грянули удары, теперь яростные и частые, словно град. Но теперь это была слепая ярость, а не целенаправленный штурм.

Я прислонился к древесине, тяжело дыша. Воздух во рту был холодным и сладковато-гнилостным. Рукава куртки были испачканы темной, вонючей слизью.

Наверху было тихо. Они все слышали.

Через несколько минут стук начал стихать. Удары становились реже, ленивее. Затем и вовсе прекратились.

Я подождал, прислушиваясь. Снаружи больше не было слышно ни шагов, ни голосов. Только та же гнетущая, абсолютная тишина.

Я осторожно заглянул в щель в ставне. Туман по-прежнему стоял стеной. Но прямо перед дверью, на земле, лежали две темные, бесформенные кучи, медленно растворяясь в сырой земле. И на белой пелене, прямо напротив дома, четко виднелись несколько темных, неподвижных силуэтов. Они просто стояли. И ждали.

Они поняли, что лобовая атака не сработала. Теперь они менялись тактику. Они взяли нас в осаду.

Я поднялся по лестнице. Дверь в комнату Глаши была приоткрыта. Она стояла на пороге, все еще сжимая ружье. Ее глаза были широко раскрыты.

— Вы… Вы их… — она не могла подобрать слов.

— Я купил нам время, — коротко сказал я, проходя мимо нее к нашей комнате. — Но они не ушли. Они ждут.

Войдя в комнату, я увидел Ивана, который стоял у окна, сжав тот самый гаечный ключ, и бледную, но собранную Машу. В ее руках дрожал маленький огонек, готовый вспыхнуть в любой момент.

Увидев меня, они оба выдохнули.

Я посмотрел на затянутое белой пеленой окно. Темные силуэты снаружи не двигались. Они могли ждать вечно. У меня же столько времени не было. Я планировал короткую передышку и снова рвануться в бой.

Я повернулся к ним. Испуганные и потерянные. Нет, нельзя было продолжать бой, оставляя их у себя за спиной. Стоило их выводить, пока сохранялся эффект неожиданности после моей первой вылазки.

— Собирайте вещи. Только самое необходимое, — приказал я.

— Куда? — хрипло спросил Иван, кивая на окно, за которым стояли немые стражи.

— К машине. Прорвемся.

— В этом-то молоке? — в его голосе прозвучало отчаяние. — Мы в кювет сядем на первом же повороте!

— Не сядем, — я сказал это с той ледяной уверенностью, которая не оставляла места для возражений. — Маша будет нам глазами.

Я посмотрел на сестру. Она поняла меня без слов. Маленькое пламя на ее ладони вспыхнуло ярче, заиграло голубоватыми бликами. Она не могла развеять туман, но могла его… отодвинуть. Осветить путь. На несколько метров. На несколько секунд. Этого должно было хватить.

— Глаша, — обернулся я к хозяйке. — Ты с нами? Та смотрела на огонек в руке Маши с суеверным ужасом, но быстро взяла себя в руки.

— Мои предки этот дом строили. Я его не покину. Но вас выведу. Через черный ход.

Решение было верным. Оставлять ее здесь одну на осадное положение значило обречь на верную смерть.

— Хорошо. Ведешь нас.

Мы насколько собрали свои вещи. Я подошел к окну и резко постучал рукоятью кинжала по стеклу. Силуэты снаружи вздрогнули, зашевелились. Отлично. Я привлек их внимание на себя.

— Пошли.

Глаша, не говоря ни слова, повела нас вглубь дома, в кладовую, заваленную старыми тряпками и банками с соленьями. Она отодвинула в сторону тяжелый сундук, под которым оказался почти незаметный люк в полу.

— Прямо по коридору. Выход — за сараем, — прошептала она.

Иван первым спустился в темноту, держа наготове ключ. За ним — Маша, с огнем, пляшущим на ее ладони, освещающим низкий земляной коридор. Пахло сыростью, плесенью и мышами. Я шел последним, прикрывая тыл.

Коридор был коротким. Через два десятка шагов Иван уперся в деревянную дверь, запертую на скобу. Он прислушался.

— Тишина, — бросил он через плечо.

— Открывай.

Он откинул скобу и резко толкнул дверь. Мы вывалились наружу, прямо в колючий кустарник за сараем. Туман был здесь таким же густым, он обволакивал нас, пытаясь просочиться в рот, в нос, в легкие. Холодный и липкий.

Маша сжала кулаки. Огонь на ее руке погас на секунду, а затем вспыхнул с новой силой, превратился в сияющий шар размером с яблоко. Она с силой выбросила руку вперед, словно толкая невидимую стену.

И случилось невероятное. Белая пелена перед нами отступила, уплотнилась по краям, образовав узкий, но четко видимый туннель. Стены этого туннеля клубились и шевелились, но внутрь не проникали. В конце этого светящегося коридора, в каких-то десяти метрах от нас, угадывался темный силуэт автомобиля.

— Держи, — сжав зубы, прошипел я, хватая Машу за локоть и поддерживая ее. Она кивнула, на ее лбу выступили капельки пота. Это давалось ей огромным усилием.

— Бежим! — скомандовал я.

Мы рванули вперед. Иван бежал первым, откидывая ветки. Глаша за ним, тяжело дыша. Я почти волоком тащил Машу, которая, не переставая, концентрировалась на удержании огненного коридора.

Из тумана по краям нашего тоннеля послышался шепот. Вначале тихий, потом громче. Десятки голосов, накладывающихся друг на друга, полных тоски и злобы. «Останьтесь…», «Не уходите…», «Холодно…».

Из белой стены в проход потянулись бледные, расплывчатые руки. Я отмахивался кинжалом, рубя их под корень. Отсеченные конечности падали на землю и таяли, как снежинки на горячей сковороде.

Иван уже был у машины. Он дернул дверь, она была не заперта. Он распахнул ее.

— Быстрее!

— Садись, заводи! — крикнул я Ивану, вталкивая Машу на заднее сиденье.

Она почти потеряла сознание, ее силы были на исходе. Огненный шар погас. Туман сомкнулся за нами, поглотив вход в сарай. Но мы уже были внутри.

Иван вскочил на место водителя, ключ уже был в замке зажигания. Он повернул его. Стартер злорадно взвыл, мотор на секунду захлебнулся и, наконец, с рыком ожил.

— Пристегнись! — рявкнул Иван, включая передачу.

Я прыгнул на пассажирское сиденье рядом с ним. Глаша втиснулась сзади рядом с полубессознательной Машей.

Иван прибавил газу, и машина рванула вперед. Туман немедленно облепил лобовое стекло, пытаясь ослепить нас. Дворовые «обитатели», застигнутые врасплох, метались перед капотом. Раздался глухой удар, потом еще один. Мы что-то переехали. Машина подпрыгнула на кочках.

— Маш, свет! — крикнул я, оборачиваясь.

Сестра, собрав последние силы, подняла дрожащую руку. Маленький огонек, словно искра, ударил в лобовое стекло и растекся по нему тонкой пленкой. Стекло будто бы очистилось от тумана, создавая перед нами небольшой, но ясный обзор. За его пределами белая стена все так же бушевала.

— Держись за меня! — крикнул Иван, выворачивая руль и выезжая на дорогу.

Он вел машину почти вслепую, ориентируясь только на тот клочок асфальта, что освещали фары и сила Маши. Мы неслись сквозь белое забвение, и из этой белизны то и дело возникали фигуры. Они бросались на капот, бились о стекла, цеплялись за борта, но машина, тяжелая и мощная, сносила их с пути, оставляя позади лишь тихий хруст и расплывающиеся пятна.

Вдруг прямо перед нами из тумана возникла одна из них. Высокая, искаженная. Она не бросилась под колеса, а лишь подняла руку, словно приказывая остановиться.

Иван, не моргнув глазом, нажал на газ еще сильнее.

Фигура исчезла под колесами с отвратительным мягким звуком.

Мы мчались еще несколько минут, которые показались вечностью. Маша стонала на заднем сиденье, ее свет мерцал, готовый погаснуть. Иван сидел, вцепившись в руль, его костяшки побелели.

И вдруг… Свет фар уперся не в белую пелену, а в темноту. Туман резко оборвался, как будто его срезали ножом. Мы вырвались из него. Сзади осталась стена молочно-белого света, неподвижная и зловещая, а перед нами была обычная грязная дорога, мокрая от недавнего дождя, и темное, чистое небо с редкими звездами.

Иван резко затормозил. Машину занесло, и мы остановились посреди дороги. В салоне повисла тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием и ровным гудением мотора.

Я обернулся. Маша лежала, запрокинув голову, ее дыхание было ровным, она просто спала, обессиленная. Глаша смотрела в заднее стекло на ту самую стену тумана, которая теперь казалась просто далекой и странной полосой на фоне ночного пейзажа. Ее лицо было мокрым от слез, но она молчала.

Иван опустил голову на руль и несколько секунд просто так сидел, не двигаясь.

Потом он поднял голову, посмотрел на меня. В его глазах не было ни страха, ни паники. Была лишь усталая, каменная решимость. — Едем, ваше сиятельство? — его голос был хриплым.

— Едем, — кивнул я, глядя вперед, на темную дорогу, ведущую к Перевалу. — Теперь едем точно.

Иван кивнул, перевел взгляд на дорогу и снова тронулся. Машина плавно покатилась по мокрому асфальту, оставляя за спиной неподвижную, зловещую белую стену. Она медпенно уменьшалась в заднем стекле, пока не превратилась в тонкую светящуюся полоску на горизонте, а затем и вовсе исчезла за поворотом.

В салоне воцарилась тягостная тишина, нарушаемая лишь ровным гулом мотора да тяжелым дыханием Глаши. Она все еще смотрела в ту сторону, где остался ее дом, ее жизнь. Я не стал ее беспокоить. У каждого свои призраки.

Я проверял патроны в обойме, привычным движением руки вкладывая ее обратно в пистолет. Обычная сталь, обычный свинец. Против чего-то более серьезного этого будет мало, но против бледных тварей из тумана — вполне действенно. Кинжал, испачканный темной слизью, я вытер о тряпку.

— Как она? — тихо спросил я, не оборачиваясь.

— Спит, — так же тихо ответила Глаша. — Дышит ровно. Силы ее покинули.

— Восстановится. Она крепкая.

Мы ехали еще с полчаса, прежде чем Иван свернул на обочину рядом с одиноко стоявшей смотровой вышкой, оставшейся с лучших времен.

— Проверю подвеску, — коротко бросил он, вылезая из машины. — После той дороги и того, что мы по ним переехали… надо посмотреть.

Я кивнул и тоже вышел. Воздух был холодным, чистым и звонким после удушающей мглы. Пахло хвоей и мокрым камнем. Где-то далеко кричала ночная птица. Обычные звуки. Живые звуки.

Иван залез под машину, вооружившись фонарем. Я обошел вокруг, прикидывая ущерб. На бампере и дверях остались темные, влажные пятна, похожие на грязь, но пахнущие сладковатой гнилью. Несколько длинных, бледных царапин тянулись по краске.

Из-под машины послышалось негромкое руганство Ивана.

— Ваше сиятельство? Посмотрите-ка.

Я наклонился. Иван светил фонарем на внутреннюю часть колесной арки. Там, в самых потаенных уголках лепились комья влажной, темной земли. И не просто земли. В свете фонаря было видно, как они медленно, почти незаметно шевелятся, пытаясь просочиться глубже, в технические полости.

— Они… живые? — хрипло спросил Иван, и в его голосе впервые зазвучал неконтролируемый страх.

— Нет, — ответил я, хотя абсолютной уверенности не было. — Это не жизнь. Это эхо. Отпечаток. Они пытаются зацепиться, пробраться с нами. Выковыривай все. Дочиста.

Пока Иван, бормоча под нос, скребал и очищал арки, я поднялся на смотровую вышку. Старые деревянные ступени громко скрипели под ногами. Сверху открывался вид на долину и тот самый перевал, куда мы держали путь. Лес внизу был темным, непроглядным морем. И над этим морем, прямо над дорогой, которую нам предстояло проехать, висел тот самый туман. Не такой густой и всепоглощающий, как у Глаши, но все такой же неестественно-белый и неподвижный. Он стелился по склонам, заполняя низины, и медленно, неумолимо полз вниз, на дорогу.

Они ждали нас. Они знали, куда мы направляемся.

Спустившись вниз, я увидел, что Иван почти закончил с уборкой. Очищенная грязь лежала кучей на обочине и все еще слабо шевелилась, словно клубок червей.

— Сожги это, — приказал я.

Он не заставил себя ждать. Вспыхнула спичка, и через мгновение куча зашипела и затрещала, издавая тот же сладковато-гнилостный запах. Пламя было неестественно синим и жарким.

В этот момент из машины вышла Маша. Она выглядела бледной, но собранной. Ее глаза сразу же нашли туман на перевале.

— Они везде? — тихо спросила она.

— Везде, — ответил я. — Но мы его уже видели. Мы знаем, что это. И мы знаем, как с ним бороться.

Она кивнула, сжав кулаки.

— Я смогу жечь и дальше.

— Не сомневаюсь, — я положил руку ей на плечо и поцеловал в макушку. — Но береги силы. Впереди долгая дорога.

Глаша тоже вышла из машины. Она молча смотрела на горящую на обочине грязь, на синее пламя, которое не хотели гаснуть.

— Они никогда не отступят, да? — в ее голосе не было вопроса, лишь констатация горького факта.

— Нет, — честно ответил я. — Они будут ждать любого шанса. Все, что мы можем — не давать им этого шанса.

Иван потушил огонь, засыпав пепел землей.

— Машина чиста. Едем?

— Едем, — я посмотрел на перевал, на белую ленту тумана, преграждающую путь.

Мы снова погрузились в машину. На этот раз Маша села вперед, готовясь в любой момент осветить путь. Глаша сзади молча молилась, перебирая какие-то старые, потертые четки.

Иван разогнал машину и на полной скорости повел ее в подъем, навстречу стелящемуся по дороге туману. Белая пелена приблизилась, лениво потянулась к нам своими щупальцами.

— Теперь, Маш! — скомандовал я.

Она выбросила руки вперед. На этот раз огонь был не сфокусированным лучом, а настоящим валом пламени. Он ударил в туман, не отодвигая его, а сжигая. Белая пелена вспыхнула синим огнем, зашипела и расступилась, образуя короткий, но абсолютно чистый коридор. Мы влетели в него.

И снова из стен огненного туннеля на нас смотрели лица.

Мы мчались сквозь ад, который сами и создавали. И на этот раз я был уверен — мы проедем.

Мы мчались сквозь огненный коридор, который выжигал не туман, а саму тьму. Маша, стиснув зубы, удерживала этот путь, ее лицо было мокрым от усилия.

И вот мы вырвались. Огонь погас, и мы вылетели на пустынную дорогу, огибающую горный склон. Сзади не было никакой стены, только темный лес, поглотивший огни нашей машины. Впереди — серпантин, уходящий вверх, к Перевалу.

В салоне повисла тишина, нарушаемая лишь ровным гулом мотора и тяжелым дыханием.

— Кажется, мы от них оторвались, — хрипло произнес Иван, вытирая тыльной стороной ладони пот со лба.

— Не обольщайся, — буркнул я, проверяя обойму. Патроны были на месте. — Они просто сменили тактику.

Маша, бледная, откинулась на сиденье, ее веки смыкались от изнеможения.

— Я больше не могу, Миш… хоть минут пять…

— Спи. Сам справлюсь.

Но едва ее глаза закрылись, как сзади, из-за поворота, брызнули два ярких глаза фар. Они быстро приближались, слепя в зеркале заднего вида.

— Иван, — я кивнул в зеркало.

Он посмотрел и резко выругался.

— Откуда? Мы никого не видели!

Машина, мощный внедорожник с затемненными стеклами, вильнула на дороге и пристроилась нам в хвост, не пытаясь обогнать, а лишь давя психологически. Расстояние между нами сокращалось.

— Ускорься.

— Да куда же быстрее на этом серпантине? — взрыдал Иван, но вдавил педаль в пол.

Наша машина рванула вперед, шины взвизгнули на повороте. Внедорожник ответил тем же, не отставая ни на метр. Он был больше, тяжелее, явно лучше управлялся на горной дороге.

— Не знаю, кто еще, но вряд ли друзья, — сквозь зубы пробормотал я. — Иван, попробуй сбросить их на следующем витке.

Иван кивнул, его руки побелели, сжимая руль. Он позволил преследователю приблизиться почти вплотную, а затем резко затормозил перед крутым поворотом и так же резко дал газу. Наш седан юзом вынесло на узкую полосу встречного движения. Внедорожник, не ожидавший маневра, пронесся мимо, но водитель был профессионалом — он резко затормозил, позволяя нам себя обогнать.

В свете наших фар на дороге внезапно возникло препятствие — огромное поваленное дерево, перекрывающее большую часть полосы. За ним стояла еще одна машина, а рядом суетились несколько фигур.

— Засада! — крикнул Иван, ударяя по тормозам.

Мы замерли в десятке метров от баррикады. Сзади, перекрывая путь к отступлению, остановился внедорожник. Двери всех машин открылись. На дорогу вышли человек восемь. Они были в обычной одежде, но их движения были выверенными, скоординированными. В руках у некоторых были монтировки, у других — охотничьи ружья.

Один из них, высокий мужчина в темной куртке, сделал несколько шагов вперед. Его лицо было скрыто в тени, но голос прозвучал громко и властно, без тени неуверенности.

— Выходите из машины. Все. Руки чтобы были на виду.

— Что будем делать, ваше сиятельство? — прошипел Иван, его рука потянулась к монтировке под ногами у Маши.

— Сидеть тихо. Пока что, — я приоткрыл окно. — Вам чего? Денег? Машину?

Мужчина коротко рассмеялся. Его смех был сухим и безжалостным.

— Мы не грабители. Мы — каратели. Выходите. Не заставляйте нас ломать дверь. Девушке внутри будет только хуже.

— Глаша, — не оборачиваясь, тихо спросил я. — Ты их знаешь? Местные?

Она всматривалась в лица, выхваченные светом фар, и качала головой.

— Нет… Ни одного. Не наши это.

Значит, они пришли извне. И явно не с добрыми намерениями.

— Последний раз говорю — выходите! — голос незнакомца стал жестче. Он сделал знак рукой, и люди с ружьями подняли стволы, нацелившись на нас.

У нас не было выбора. Я кивнул Ивану.

— Открывай. Выходим. Но будь готов ко всему.

Мы медленно вышли из машины, подняв руки. Маша, разбуженная шумом, вылезла сзади, ее глаза были полны страха. Глаша стояла рядом, стараясь казаться невозмутимой.

Высокий мужчина подошел ближе. Теперь я мог разглядеть его лицо — жесткое, с холодными глазами и тонкими губами. Он окинул нас оценивающим взглядом, остановившись на мне.

— Михаил Прохоров? — спросил он.

— А кто спрашивает? — ответил я вопросом на вопрос.

Уголок его рта дрогнул в подобии улыбки.

— Меня зовут Коган. Полковник Константин Ганевский. И у меня к вам, ваше сиятельство, есть серьезные вопросы. Касательно того, что произошло в вашем имении.

В его голосе прозвучала стальная твердость, не оставляющая сомнений — он знал, кто мы, и был здесь по приказу свыше. Это была не встреча с призраками прошлого. Это было столкновение с самой что ни на есть реальной, безжалостной властью.

Он сделал шаг к Маше. Я инстинктивно двинулся, чтобы преградить ему путь, но один из его людей тут же уперся стволом ружья мне в грудь.

— Не надо геройств, — тихо сказал Коган. — Вы все в глубокой заднице. Гораздо глубже, чем можете представить.

Он протянул руку, чтобы коснуться ее подбородка. Маша отпрянула, и на ее ладони снова вспыхнуло маленькое, испуганное пламя.

Лицо Когана озарилось не здоровым любопытством, а жадным, хищным интересом.

Он повернулся ко мне, и его лицо снова стало каменным.

— Ваше путешествие окончено. Садитесь в свою машину и поезжайте за нами. Попробуете сбежать — сначала убьем шофера и старуху. Понятно?

Я посмотрел на перевал. Туман над ним рассеялся, открывая дорогу. Но теперь она вела не к свободе, а в каменный мешок. Наши настоящие враги оказались не призраками из тумана, а людьми из плоти и крови. И биться с ними предстояло не кинжалом и огнем, а холодным расчетом и терпением.

— Понятно, — кивнул я, глядя в безжалостные глаза полковника Когана. — Теперь все понятно.

Мы ехали за их внедорожником, как на привязи. Иван сидел, вцепившись в руль, его взгляд был прикован к красным огням стоп-сигналов впереди. Я чувствовал, как по его спине бегут мурашки ярости и бессилия.

— Куда они нас везут? — прошептала Маша с заднего сиденья. Ее голос дрожал.

— На Перевал, — мрачно ответил я, глядя в окно на пропасти, уходящие в темноту. — Там должен быть старый командный пункт ПВО. Заброшенный, по всем бумагам. Видимо, не такой уж и заброшенный.

Глаша молча перебирала четки, ее губы шептали молитву. Она понимала, что сменила одну осаду на другую, возможно, еще более страшную.

Внезапно внедорожник резко свернул с основной дороги на едва заметную грунтовку, ведущую вглубь леса. Наша машина, подчиняясь, последовала за ним. Ветви хлестали по стеклам, скрывая нас от мира. Через несколько минут мы выехали на огороженный колючей проволокой периметр. Вышки, темные силуэты ангаров, и главное здание — низкий, бетонный бункер, вросший в склон горы.

Ворота открылись, пропустили нас, и захлопнулись с глухим, окончательным звуком.

Нас выгрузили перед входом в бункер. Воздух пах металлом, машинным маслом и холодом. Полковник Коган вышел из своего внедорожника и подошел к нам.

— Прошу, — он указал рукой на тяжелую металлическую дверь. — Обсудим все в более комфортной обстановке.

Нас провели по длинным, ярко освещенным коридорам с голыми стенами. Звук наших шагов гулко отдавался от бетона. Это было место, лишенное души, чистилище из стали и цемента.

В конце коридора Коган открыл дверь в кабинет. Внутри — простой стол, пара стульев, на стене карта района с множеством пометок. Ничего лишнего.

— Садитесь, — он указал на стул мне. — Девушку и остальных проводят в соседнюю комнату. С ними все будет в порядке, пока вы сотрудничаете.

Мне не оставалось выбора. Я сел. Дверь закрылась, оставив меня наедине с Коганом.

Он прошелся вокруг стола, сел напротив, сложил руки.

— Итак, начнем с начала.

— Разве отец вас не предупреждал, что не стоит сюда соваться?

Значит, он был в курсе дел гораздо глубже, чем я мог предположить. Это была не просто задержание по подозрению в чем-то. Это была охота. И отец был одной из мишеней.

Я заставил себя расслабиться в кресле, приняв вид уставшего, слегка раздраженного человека, которого отвлекли от важных дел.

— Мой отец, полковник, предупреждал меня о многом, — парировал я, делая ударение на его звании, давая понять, что я не какой-то деревенский простак. — Не жевать с открытым ртом, не доверять столичным красоткам и проверять тормоза перед спуском с горы. Если вы о чем-то конкретном — будьте добры, говорите прямо. Я не люблю загадки.

Коган усмехнулся, но в его глазах не было и тени веселья. Он достал из папки на столе фотографию и бросил ее передо мной. На снимке, сделанном скрытой камерой, я стоял у входа в свой дом, а рядом со мной — Вика. Ее мотоцикл был четко виден.

— «Столичная красотка», как вы изволили выразиться, ваше сиятельство, — произнес Коган ледяным тоном. — Виктория Романова. Визит столь высокопоставленной особы в глухую деревню, да еще и инкогнито, вызывает… вопросы у компетентных органов. Особенно в свете последних событий.

— Каких событий? — спросил я, делая вид, что изучаю фотографию с обычным любопытством.

— Не притворяйтесь глупее, чем вы есть, Прохоров. Это оскорбительно, — он резко сменил тему. — Ваш отец. Генерал-майор Арсений Прохоров. Гений криптографии и системной безопасности. Человек, который десять лет назад предотвратил кибератаку, способную парализовать всю ПВО Западного округа. А затем внезапно уволился со службы по состоянию здоровья и сгинул в аварии. Почему?

— Спросите у него, — я пожал плечами. — Но он мертв. Так что вам не ответит.

— О, мы знаем, что он мертв, — Коган откинулся на спинку стула. — Мы также знаем, что за месяц до своей смерти он активировал несколько засекреченных каналов связи, которые сам же и проектировал. Он вышел на связь с рядом лиц, входящих в ближний круг Великой Княгини Виктории. После чего последовал ее визит к вам. И после этого, — он ударил пальцем по столу, — в нашем районе началась настоящая эпидемия. Сбои связи. Потери данных. Странные происшествия. И вы мне будете рассказывать о совпадениях?

Он встал и начал медленно прохаживаться по кабинету.

— Вот моя версия. Ваш отец что-то нашел. Что-то очень опасное. Он попытался действовать в обход официальных каналов, связался с принцессой-бунтаркой, которая помешана на всех этих технологических заговорах. И кого-то это очень сильно напугало. Настолько, что его устранили. А теперь его сынок, унаследовавший не только усадьбу, но и, я уверен, кое-какие знания, продолжил дело папочки. И вместе с Великой Княгиней вы что-то затеяли. Что-то, что вызвало всплеск активности… ну, назовем их «враждебными элементами». Так что я не буду вас пытать, Михаил Арсеньевич. Я просто спрошу: что вы искали на Перевале? Что такого важного нашел ваш отец, за что поплатился жизнью и ради чего вы готовы рисковать жизнью своей сестры?

Его версия была удивительно близка к истине. Слишком близко. Это означало, что Коган и его люди были не просто «карателями». Они охотились за тем же, чем и мы. Но на чьей они стороне? На стороне Императора, желающего замять скандал? Или на стороне Тёмных, пытающихся замести следы? Или они были третьей силой, пытающейся понять, что происходит?

Правда могла погубить нас. Но ложь раскрылась бы еще быстрее.

— Мы искали правду, — сказал я, глядя ему прямо в глаза. — О том, почему мой отец умер. Он не просто «уволился». Его работу дискредитировали, его имя опорочили. Он говорил об угрозе, которую все игнорировали. И теперь, как вы сами видите, эта угроза становится реальностью. Виктория Романова — единственный человек во дворце, который это понимает. Она приехала ко мне не как Великая Княгиня, а как дочь человека, который может потерять империю из-за слепоты своих генералов. Она попросила моей помощи. И я согласился. Ради памяти отца.

Я сделал паузу, давая ему впитать полуправду.

— А на Перевал мы поехали потому, что отец часто бывал там в последние месяцы. Говорил, что ищет «тишину для расчетов». Мы надеялись найти его черновики. То, что не было в доме. То, что, возможно, прольет свет на то, чего он боялся.

Коган внимательно слушал, его лицо оставалось непроницаемой маской.

— И? Нашли?

— Нет. Вы нас опередили. Как и вас, судя по всему. Кто-то очень не хочет, чтобы эта правда всплыла. Иначе зачем весь этот цирк?

В кабинете повисла тишина. Коган остановился у стены с картой, внимательно изучая метки.

— «Враждебные элементы», которые атаковали вас у отеля, — наконец произнес он. — Вы их опознали?

Вот он, ключевой момент. Стоило ли мне говорить о Тёмных? Или списать все на бандитов или аномалию?

— Они не были людьми, — сказал я, выбирая осторожность. — И это была не просто погодная аномалия. Это было… оружие. То, против чего мой отец пытался нас предупредить. То, что вы называете «странными происшествиями». Оно принимает разные формы. Туман. Тела. Сбои в технике. Это все части одного целого.

Коган медленно повернулся ко мне. В его глазах я наконец увидел не холодную уверенность, а тяжелую, выстраданную убежденность.

— «Тихий потрошитель», — тихо произнес он.

Теперь настала моя очередь молчать. Он знал название.

— Мы не ваши враги, Прохоров, — Коган сел обратно, и его осанка слегка ссутулилась, выдав колоссальное напряжение. — Мое подразделение подчиняется лично начальнику Генштаба. Мы уже год ведем расследование серии инцидентов, которые не поддаются логическому объяснению. Диверсии, которые выглядят как техногенные катастрофы. Исчезновения людей, которые выглядят как дезертирство. И везде на цифровых носителях мы находим следы одной и той же программы-невидимки. Мы называем ее «Крот». Ваш отец называл ее «Тихий потрошитель». Мы вышли на него слишком поздно. Как и на вас.

Он посмотрел на меня с новым выражением — не с допросом, а с оценкой.

— Великая Княгиня права. Война уже идет. Но она идет не на фронте. Она идет здесь. И мы проигрываем. Потому что наш враг невидим, а его агенты действуют на самом высоком уровне. В том числе, я почти уверен, и в окружении Императора. И, возможно, — его взгляд стал жестким, — даже в окружении самой Виктории Романовой. Ее визит к вам мог быть спровоцирован утечкой, чтобы выманить вас из укрытия и покончить с вами, как с отцом.

Его слова падали, как камни. Он предлагал теорию заговора, которая была еще страшнее моей.

— Почему вы мне это рассказываете? — спросил я. — Что вам от меня нужно?

— Союз, — прямо ответил Коган. — Ваше знание. Наследие вашего отца. Его записи, его методы. У вас есть доступ к тому, к чему у нас нет. К доверию княгини. И, как я вижу, — он кивнул в сторону двери, за которой была Маша, — к силам, которые мы не до конца понимаем, но которые могут быть ключом к противодействию. Мы можем дать вам ресурсы. Прикрытие. Информацию. А вы поможете нам найти источник этой заразы и выжечь его каленым железом.

— А мои люди? Моя деревня?

— Они будут под нашей защитой. Официально мы вас задержали для выяснения обстоятельств нападения на вас. Неофициально — мы предоставим вам все, что попросите, для работы. Но вы будете под нашим наблюдением. И если вы попытаетесь нас обмануть или выйти на связь с княгиней без нашего ведома… — он не договорил, но смысл был ясен.

У меня не было выбора. Отказ означал, что мы навсегда останемся в этом бункере, а деревня останется беззащитной перед лицом и Тёмных, и «карателей» Когана. Согласие давало шанс. Опасный, скользкий, но шанс.

— Ладно, полковник, — я тяжело вздохнул. — Вы получите свой союз. Но мое условие: моя сестра и остальные немедленно возвращаются в деревню. И ваши люди обеспечивают их безопасность. Я остаюсь с вами и работаю. Только так.

Коган несколько секунд молча смотрел на меня, взвешивая риски. Наконец он кивнул.

— Договорились. Но предупреждаю: мы будем следить за каждым вашим шагом. Добро пожаловать в крестовый поход, ваше сиятельство.

Он нажал кнопку на столе. Дверь открылась.

— Теперь, — сказал Коган, — давайте начнем с самого начала. Расскажите мне все, что вы знаете о «Тихом потрошителе». И все, что вам рассказала княгиня. Не упускайте ни одной детали.

Итак, я оказался в пасти волка. Но, как ни парадоксально, эта пасть была пока что самым безопасным местом. Коган предлагал ресурсы, прикрытие и, что самое главное, информацию. Все, чего мне не хватало, сидя в деревне и отбиваясь от тварей из леса. Но доверять ему было нельзя. Ни на секунду.

Мой рассказ был выверенной смесью правды, полуправды и откровенной лжи. Я подробно описал вирус, его действие, то, как он маскируется и подменяет данные. Я рассказал о визите Вики, о ее предложении, о блокноте отца. Но я умолчал о самом главном — о природе Тёмных. Для Когана и его людей это была продвинутая кибердиверсия, возможно, работа вражеского государства или внутренних предателей. Идея о том, что это нечто иное, нечеловеческое, инопланетное или порождение иной реальности, показалась бы им бредом сумасшедшего и мгновенно уничтожила бы хрупкое доверие. Я оставил это при себе. Как и истинные масштабы угрозы.

Коган слушал внимательно, лишь изредка задавая уточняющие вопросы. Его люди за стеной, должно быть, записывали и анализировали каждое мое слово.

Когда я закончил, он молчал минуту, переваривая услышанное.

— «Семя». Интересная терминология вашего отца, — наконец произнес он. — Она многое объясняет. Это не просто вирус. Это конструктор. Он не разрушает, он перестраивает систему под себя, под свои правила. И источник… вы правы, он должен быть физическим. Точечным. Как игла, впрыснутая в самое сердце.

Он подошел к карте на стене и указал на район моего имения.

— Ваша деревня, Михаил Арсеньевич, находится в эпицентре. Большинство сбоев, которые мы фиксировали, так или иначе завязаны на вашем секторе. Логистические цепочки, узлы связи, энергосети — все они сходятся здесь. Ваш отец не случайно выбрал это место для уединения. Он что-то здесь искал. Или… охранял.

Эта мысль заставила меня задуматься. Я всегда считал, что отец Михаила бежал от системы, которая его предала. А что если он не бежал? Что если он занял позицию на передовой, даже не сказав семье об этом? Значит, он знал больше, чем я предполагал и мое попадание в сына такого человека также было неслучайно. Сам мир, словно возвал ко мне, как к собственному спасителю.

— Нужно обыскать Руины, — резко сказал Коган, поворачиваясь ко мне. — Тщательно, с помощью нашего оборудования. Если ваш отец что-то там прятал, мы это найдем. И мы поедем туда вместе. Сегодня же.

— Мои люди… — начал я.

— Ваши люди уже в пути обратно в деревню под охраной двух моих машин, — прервал он. — Иван везет их. Со старухой. Им ничего не угрожает. А вы, ваше сиятельство, теперь моя правая рука. И мы едем на работу.

Меня охватило холодное бешенство. Он распоряжался мной и моими близкими как пешками. Но поделать я ничего не мог, хотя, конечно, мог, однако наш сомнительный союз мне все же сейчас был выгоден. Я кивнул, сжав зубы.

Через полчаса мы мчались по тем же дорогам, но теперь в составе небольшого кортежа: бронированный внедорожник Когана, наш подремонтированный седан за рулем с другим его агентом, и сзади — грузовик с инженерным оборудованием и группой захвата. Коган сидел рядом со мной, его лицо в свете приборной панели было каменным.

Ночь была безлунной и черной. Лес по сторонам дороги стоял непроглядной стеной. Мы приближались к тому месту, где нас ждала засада.

— Остановиться, — скомандовал Коган в рацию. — Включаем прожекторы и тепловизоры. Первая группа — охрана периметра. Вторая — следовать за мной и Прохоровым.

Машины остановились. Мощные фары выжгли в темноте белые туннели. В свете их было видно поваленное дерево, все еще лежащее на дороге. Никаких машин, никаких людей. Тишина.

— Никого, — доложил голос в рации. — Никаких тепловых следов. Чисто.

— Не может быть, — пробормотал Коган. — Они просто так не уйдут.

— Они не люди, полковник, — тихо напомнил я ему. — Они не оставляют следов. Они просто… растворяются.

Мы вышли из машины. Воздух был ледяным. Я почувствовал знакомое покалывание на коже — то самое ощущение неестественной тишины, что было у отеля Глаши.

— Смотрите, — один из солдат указал на асфальт рядом с деревом.

На дороге, в свете прожекторов, темнели несколько влажных, расплывчатых пятен. Как будто кто-то пролил воду, но вода эта была густой и мутной. И от нее тянулся слабый, сладковато-гнилостный запах.

Коган подошел ближе, натянув перчатки.

— Это они?

— Их следы, — подтвердил я. — Они были здесь. И, судя по всему, ненадолго.

Внезапно один из прожекторов на грузовике мигнул и погас. Затем второй. Третий. Машины один за другим заглохли, фары потухли. Нас поглотила абсолютная, густая тьма. Паника охватила солдат.

— Спокойно! — крикнул Коган, выхватывая тактический фонарь. — Генераторы! Запускайте резервные генераторы!

Но было уже поздно. Из леса, из самой темноты, повалил туман. Не белый и молочный, как у Глаши, а черный, как смоль. Он был густым, маслянистым, он поглощал свет фонарей, сокращая видимость до метра. И в этой черной пелене послышался шепот. Десятки, сотни голосов, нашептывающих одно и то же:

«Арсений… Арсений… Вернись… Верни то, что взял…»

Коган замер, его лицо побелело. Он слышал это. Слышал имя моего отца.

— Что это? — прошипел он, поворачиваясь ко мне. Его фонарь выхватывал из мрака моё лицо.

— Это они, — ответил я, чувствуя, как ледяная ярость наполняет меня. Они не просто нападали. Они знали. Они помнили. Они пришли за долгами. — Они пришли за тем, что, как они считают, отец Михаила у них украл. Неужели этот чертов старик был знаком и с магом из моей деревни? Если так, то он, скорее всего, спрятал что-то именно там! Значит, я все это время искал не там⁉

Из черного тумана выступили фигуры. Солдаты в старой, потрепанной форме. Инженеры в замасленных комбинезонах. Люди, которые когда-то работали здесь, на этом объекте. Их глаза были пусты, лица искажены тихой ненавистью. Они шли молча, не спеша, окружая нас плотным кольцом.

— Огонь! — скомандовал Коган, открывая стрельбу из пистолета.

Пули пробивали фигуры, не причиняя им вреда. Они проходили сквозь них, как сквозь дым. Солдаты Когана стреляли очередями, но это было бесполезно. Туман сжимался вокруг нас.

Один из «призраков» — молодой парень в форме техника — подошел ко мне вплотную. Его губы не шевелились, но голос звучал у меня в голове, холодный и безжизненный:

«Он взял Ключ. Он сломал Замок. Верни Ключ, или мы заберем твоих. Одну за другой. Начнем с сестры.»

Упоминание Маши из уст мертвеца вызвало во мне ярость, и я одним движением свернул ему голову. И тело мертвеца рухнуло.

— Что они говорят? — крикнул Коган, пытаясь пробиться ко мне сквозь густеющую пелену. — Прохоров! Что они хотят⁈

— Они хотят то, что нашел мой отец! — закричал я в ответ. — Они называют это Ключом! Полковник, да стреляйте же вы в головы!

Я не выдержал глупости и страха солдат, отобрав у ближайшего ко мне его автомат. Прицелился… БАМ!.. И мертвяк с продырявленной головой упал обездвиженный.

— Полковник, вы немедленно доставляете меня в мою усадьбу! — прокричал я сквозь шум раздававшихся очередей автомата.

— Наш договор… — прокричал в ответ он, пробивая выстрелом в упор голову подошедшего к нему бешеного.

— Вы хотите спасти империю или быть правым?

Даже сквозь шум и темноту я ощутил, как челюсти Когана с силой сжимаются. Оно и неудивительно, ведь я с самого начала знал, что отец Михаила не стал просто так соваться в горы, а, значит, там были какие-то серьезные покровители в этой войне. И теперь они были моими солдатами.

— Пусть будет по-вашему, — наконец выпалил он.

— И ещё, полковник, никогда не смейте думать, что я или моя семья ваши пешки, — я уперся стволом ему в спину, давая понять, что не настроен шутить такими вещами.

Коган замер на мгновение, ощущая холодный металл ствола у себя в спине. В его глазах мелькнуло нечто — ярость, унижение, а затем ледяное, почти машинное принятие. Он кивнул, едва заметно.

— Внедорожник! Ко мне! — его голос, сдавленный, но властный, прорвался сквозь гул выстрелов и шепот теней. — Прикрыть отход! Дымовые шашки! Огонь на подавление по головам!

Его люди, дисциплинированные и обученные, хоть и напуганные до полусмерти, среагировали мгновенно. Пространство заполнилось едким дымом, трассирующие пули прошивали черную пелену, вырывая из нее клочья тьмы и заставляя призрачные фигуры отступать, расплываться.

Броневик рванулся к нам, дверь распахнулась. Я толкнул Когана внутрь, прыгнул следом, давая последнюю очередь из автомата в сгущающийся мрак. Дверь захлопнулась, и машина, рыча двигателем, развернулась на месте и помчалась назад, по дороге, сминая кусты и оставляя позади хаос.

В салоне повисла тяжелая, прерываемая тяжелым дыханием тишина. Коган сидел напротив, вытирая платком с лица сажу и какую-то липкую черную слизь. Его взгляд был прикован ко мне.

— «Ключ», — наконец выдохнул он. — Они сказали «Ключ». И «Замок». Твой отец не просто что-то нашел. Он что-то украл у них. Или… запереть пытался.

— Похоже на то, — я отбросил пустой автомат на сиденье. — И теперь они хотят это назад. Или не хотят, чтобы это нашли мы. Ваша теория о кибератаке, полковник, трещит по швам. Это что-то другое. Древнее. И мой отец, похоже, был не только криптографом.

Коган мрачно кивнул, глядя в запотевшее, испачканное грязью окно, в котором отражалось его собственное искаженное лицо.

— Досье на генерала Прохорова было с пометкой «Ангел-Хранитель». Мы думали, это его позывной в системе ПВО. Теперь я понимаю, что это было нечто куда более буквальное. Он воевал с тем, против чего ракеты бессильны.

Он повернулся ко мне, и в его взгляде уже не было прежней снисходительности. Было тяжелое, выстраданное уважение солдата, который увидел настоящего врага.

— Твоя усадьба. Ты думаешь, он спрятал это там?

— Где еще? Он, кажется, знал местного мага и как-то сумел передать ему то, что нашел… Не зря эти твари… осаждали нас именно там. Они не просто так пришли. Они искали. А раз не нашли, значит, тайник хорошо спрятан.

— Спрятан… — Коган усмехнулся беззвучно. — Кажется, я начинаю понимать масштаб происходящего. Хорошо, Михаил Арсеньевич. Забудем о договоре. Забудем о том, что было. Теперь это наша общая война. И командуешь в ней ты. Я и мои люди — твой инструмент. Скажешь — штыки в землю, скажешь — идем в атаку. Но предупреждаю: если ты поведешь нас к поражению, я лично пристрелю тебя перед строем. Понятно?

В его тоне не было угрозы. Была констатация факта. Солдатский договор.

— Понятно, полковник, — кивнул я. — Тогда первое приказание: никаких больше «ваше сиятельство». Михаил.

— Константин, — кивнул он в ответ.

По старой жизни я знал, что среди равных, коими мы сейчас являлись по стечению обстоятельств, должно было быть полное доверие и никаких выканий. Мы ехали молча. Напряжение постепенно спадало, сменяясь тяжелой, гнетущей усталостью. Я смотрел на убегающую за окном темноту, пытаясь осмыслить все, что произошло. Отец Михаила, Арсений Прохоров, оказался не просто несчастным гением, сломленным системой. Он был стражем этого мира, коим являлся я в своём мире. Воином на невидимой линии фронта. И он проиграл в отличие от меня. Но Вселенная, видимо, неуступчивая дама, раз решила вместо одного война поставить другого. Того, кто все же один раз преуспел.

Через час мы остановились у отеля Глаши. Туман уже рассеялся. Внутри горел свет, а периметр был оцеплен машинами и людьми с автоматами. Может быть от простых оживших это и спасло бы… Вот только явись сюда Тёмные…

Я очередной раз убедился в том, что вовремя реализовал собственный план. Потому что в таких условиях только у меня имелся шанс спасти сестру от порождений тьмы. Хотя мои силы и были ещё далеки от оптимальных.

Я быстрым, но уверенным шагом направился ко входу.

У двери сидел Иван, прислонившись к стене и пальцами выстукивая какой-то ритм по коленке. Заметив меня, он оживился и подскочил мне навстречу.

— Живой! Ваше сиятельство! — он протянул ко мне руки, видимо, желая обнять, но я рукой остановил его, напоминая про субординацию.

— Где Маша? — холодно спросил я.

— Внутри. Спит. Нас только привезли сюда, и она сразу уснула. Утомилась. Такой стресс для всех нас, ваше сиятельство.

Я кивнул и прошёл внутрь.

В гостиной на диване, укрывшись пледом, мирно дремала сестра. Как бы мне не хотелось её будить сейчас, но нам надо было срочно возвращаться в наше имение.

Я осторожно коснулся ее плеча. Она вздрогнула и открыла глаза. В ее взгляде мелькнул испуг, сменившийся мгновенным облегчением, когда она узнала меня.

— Миша? Ты цел… — она села, сбрасывая плед. Ее глаза обводили комнату, цепляясь за знакомые детали, убеждаясь в безопасности. — Что случилось? Где Глаша?

— Одевайся. Мы уезжаем. — Мой тон не допускал возражений. В дверях стоял Иван, ожидавший приказа. — Иван, скажи Глаше собираться. Вы поедете за нами.

Маша, все еще не до конца проснувшаяся, но уже подчинившаяся железной необходимости в моем голосе, накинула плащ. Я взял ее под локоть, помогая подняться, и коротко кивнул Когану, который наблюдал за нами из угла комнаты, его лицо было каменной маской готовности.

— Константин, ваш «инструмент» нужен в работе. Выдвигаемся в усадьбу. Ваши люди обеспечивают периметр. Никого не подпускать. Особенно если это не люди.

Полковник молча кивнул и отдал тихую, четкую команду своим бойцам. Те мгновенно среагировали, заняв позиции у машин, проверяя оружие. Дисциплина, выдрессированная страхом перед обычной войной, теперь была обострена до предела столкновением с войной совсем иного рода.

Мы вышли в холодную ночь. Воздух был чист и свеж после тумана, пахло хвоей и влажной землей. Но под этой свежестью чудился привкус гари и чего-то медного, знакомый мне по иным полям сражений.

Я помог Маше устроиться на заднем сиденье внедорожника, сел рядом. Иван занял место водителя, Коган — на пассажирском сиденье. Дверь захлопнулась, звук показался неестественно громким в звенящей тишине ночи.

— Поехали, — сказал я, и броневик тронулся с места, сопровождаемый двумя другими машими с людьми Когана.

Маша молча смотрела в окно на проплывающие темные стволы сосен. Ее пальцы сжимали край моего плаща.

— Они вернутся? Те… тени? — тихо спросила она, не глядя на меня.

— Вернутся. Обязательно. Поэтому мы должны сделать это первыми.

— Сделать что?

— Найти то, что оставил отец. То, что он пытался у них отнять. Или запереть. — Я посмотрел на ее бледное, испуганное лицо и положил свою руку поверх ее сжатых пальцев. Моя рука, привыкшая сжимать рукоять меча, показалась мне сейчас неуклюжей и грубой. — Он сражался с ними, Маша. Один. И проиграл. Теперь наша очередь.

Она медленно кивнула, и в ее глазах, отражавших мелькающие в окне звезды, появилась не детская твердость. Испуг отступал, уступая место решимости. Она была дочерью своего отца и сестрой своего брата. Бегство не было в нашей крови. Только защита.

— Я помогу, — просто сказала она.

Я знал, что поможет. В ее лице, в ее голосе была та же сила, что когда-то заставила меня выстоять против всей Тьмы моего мира. Только здесь ей не нужен был титул Хранительницы. Ей нужно было просто быть собой.

Колонна машин, рыча моторами, вырвалась на пустынное шоссе и помчалась в сторону родового гнезда, навстречу тайне, оставленной генералом Прохоровым. Навстречу войне, которая из призрачной стала нашей общей и самой что ни на есть реальной.

Колонна, не включая фар, скользила по темной ленте асфальта, словно призрачный караван. Водитель вел машину с почти сверхъестественным чутьем, избегая выбоин, его глаза, привыкшие к ночным вылазкам, без труда читали дорогу в слабом свете звезд. В салоне царила напряженная тишина, нарушаемая лишь ровным гулом двигателя и тяжелым дыханием Когана.

Маша не сводила глаз с окна, ее взгляд был отрешенным, но собранным.

Она не плакала, не паниковала. Она впитывала реальность, какой бы чудовищной она ни была, и готовилась к бою. Я видел, как ее пальцы время от времени сжимались в кулак, а затем разжимались, будто она мысленно отрабатывала какой-то прием.

— Михаил, — нарушил молчание Коган, не оборачиваясь. Его голос был низким, хриплым от усталости и напряжения. — Эта усадьба. Она большая?

— Достаточно. Особняк и пара хозяйственных построек. Много мест, где можно спрятать… что угодно.

— И ты не знаешь, что именно мы ищем? «Ключ»? «Замок»? Это может быть что угодно — от древнего свитка до устройства, которое мои техники не смогут опознать.

— Отец был криптографом, — ответил я. — Его мир — это коды, символы, шифры. К тому же он передал это какому-то магу, а, значит, оно может лежать на самом видном месте. Мы можем тысячу раз пройти мимо и не заметить.

Полковник хмыкнул, но не стал спорить. Солдат в нем привык к конкретным целям — захватить высоту, обезвредить противника, уничтожить объект. Эта война с призраками и загадками была ему глубоко противна, но он принял ее как данность.

Часы тянулись мучительно медленно. Ночь отступала, уступая место серому, безрадостному рассвету. Сосны сменились оголенными, мокрыми от измороси полями, а затем снова густым, почти непроницаемым лесом. Мы не останавливались, меняя водителей на ходу, заправляясь из переносных канистр. Люди Когана работали как бездушный, отлаженный механизм.

Маша наконец дрёмала, её голова в такт покачиваниям машины падала мне на плечо. Я не отодвигался. Её сон был тревожным, веки подрагивали, а губы шептали что-то неслышное. Возможно, имя отца.

К полудню небо затянуло сплошной свинцовой пеленой, и пошел холодный, назойливый дождь. Он стучал по броне стекол, превращая мир за окном в размытое, серо-зеленое полотно. Эта монотонность действовала усыпляюще, но внутри меня всё сжималось в тугой, болезненный узел. Каждый километр, приближавший нас к усадьбе, был одновременно и облегчением, и новой порцией адреналина.

Иван, сменивший одного из бойцов за рулем, вдруг нарушил молчание, прошипев сквозь зубы:

— Ваше сиятельство… Сзади. Серый микроавтобус. Уже минут сорок как висит на почтительной дистанции. Не приближается, не отстаёт.

Коган мгновенно ожил, наклонив голову к приёмнику рации.

— «Волк-2», проверьте хвост. Серая «Пихта», госномер… — он бегло назвал цифры, которые передал Иван. Из рации послышался хриплый, спокойный голос:

— Понял. Проверяем.

Минуту спустя:

— Полковник, машина чистая. Арендована в соседнем городе на юридическое лицо-однодневку. В салоне… один водитель. Похоже, наш «доброжелатель» решил убедиться, что мы следуем по расписанию.

— Или ведёт других за нами, — мрачно добавил я.

— Поступил приказ? — спросил Коган у своего человека.

— Нет. Просто наблюдение.

— Оставить, — распорядился я, прежде чем полковник отдал приказ на агрессивные действия.

— Пусть думают, что мы их не заметили. Пусть думают, что у нас есть только одна цель. Пусть чувствуют себя в безопасности.

Коган кивнул с одобрением солдата, оценившего тонкий тактический ход.

— «Волк-2», продолжайте наблюдение. Дистанцию не сокращать. При попытке сближения — предупредительный выстрел в колесо.

— Понял.

Маша проснулась от тихого голоса по рации. Она потянулась, её глаза были запавшими, но ясными.

— Мы скоро?

— Ещё часа три, не больше, — ответил Иван, бросая взгляд в зеркало заднего вида.

Она кивнула, поправила растрёпанные волосы и больше не задавала вопросов. Её молчаливая собранность была поразительна. Она не была больше испуганной девочкой. Она была союзником.

Дождь усиливался. Серый микроавтобус, как призрачный сопровождающий, всё так же плыл далеко позади в пелене воды. Лес по сторонам дороги становился всё гуще и темнее.

И вот, наконец, в просвете между вековыми елями показались знакомые ворота. Они были распахнуты настежь, словно нас ждали. Слишком распахнуты. Слишком тихо.

Я приказал остановить машину, не доезжая до них. Если для кого и была здесь заготовлена ловушка, так только для меня. И никому другому туда не стоило соваться.

— Неужели… — попытался меня остановить Коган, когда понял, что я намереваюсь пойти туда один.

— Скажи своим людям, чтобы без моего приказа не показывались.

Маша схватила меня за руку, желая остановить. Я обернулся и наткнулся на ее умоляющие остановиться глаза.

— Ты в безопасности, — заверил ее я и отцепил девичьи тонкие пальцы.

Иван заглушил двигатель. Звенящая тишина.

Я побрел к воротам, осматриваясь вокруг и ища те самые засады. Все выглядело обыденным. Точно таким, каким было при моем отъезде.

Я медленно прошел через ворота, каждый нерв напряжен, ожидая засады. Но ничего не происходило. Улицы были пусты. Мокрый гравий хрустел под ботинками, дождь барабанил по крыше домов, стекая с подоконников мутными ручьями. Тишина была гнетущей, неестественной. Ни одного человека не вышло мне навстречу. Деревня словно затаилась в ожидании чего-то.

И ответ ожидал меня на крыльце особняка.

— Хан Байрак, — с усмешкой произнёс я, глядя на то, как этот наглец спокойно сидит в моем кресле и пьет чай из моей посуды. — Почему я не удивлён?

— Так бывает, когда мне отказывают в маленькой просьбе, — он ехидно в ответ развел руками. — Но тебе не поздно передумать и согласиться на мои условия.

— Быть твоей пешкой? Знаешь, как-то не по статусу мне будет.

Хан Байрак сделал медленный, театральный глоток чая, его глаза смеялись надо мной поверх края тонкой фарфоровой чашки.

— Пешкой? О, какой у тебя устаревший взгляд на шахматы, ваше сиятельство. — Он поставил чашку с тихим, но отчетливым лязгом. — Пешку приносят в жертву. Я же предлагаю тебе роль… скажем, ферзя. Сильная фигура. Свобода действий. Просто доска, на которой мы играем, немного больше, чем ты привык.

— И, конечно, королем на этой доске будешь ты? — Я сделал несколько шагов вперед, вода с плаща стекала на полированный пол. — Знаешь, я уже играл в подобные игры. Закончилось это тем, что предыдущий «король» отправился на свалку истории. И его доска сгорела дотла.

— Эмоционально. Но недальновидно. — Хан откинулся в кресле, сложив руки на животе. — Ты видишь угрозу в тенях, которые наступают на твой дом. А я вижу… потенциал. Твой отец это понял. Он пытался не украсть, а приручить. Найти «Замок» для «Ключа», что он нашел. Глупо запирать дверь в новый мир, верно? Её нужно открыть. И пройти первым.

— Приручить? — Я фыркнул. — По-моему, он пытался загнать обратно в клетку то, что вы с такими усилиями выпустили на волю. И судя по тому, как эти «питомцы» себя ведут, клетка была совсем не лишней.

— В каждой шутке есть доля правды. — Улыбка Байрака стала шире, но до глаз не дотянулась. — Твой отец был блестящим тюремщиком. Но даже лучшему тюремщику рано или поздно приходится делать выбор: встать по ту сторону решетки или быть раздавленным мятежными заключенными. Он выбрал третье — спрятать ключи и умереть. Сомнительная тактика.

— А ты предлагаешь тактику предательства? Встать на сторону заключенных?

— Я предлагаю тактику выживания. — Он вдруг стал серьезен.

Я посмотрел на него, на его безупречный костюм, на спокойные руки. Он выглядел как хозяин положения. Но любое здание можно пошатнуть, если найти нужную трещину.

— Понимаешь, Байрак, в тёмной комнате лучше всего видно того, кто сам излучает свет. Ты так усердно стараешься убедить меня в своей силе, что я начинаю подозревать обратное. Может, это ты боишься, что мы найдём то, что ищем? Может, этот «Ключ» — единственное, что может запереть не их… а тебя?

Надменная маска на лице Хана дрогнула. Всего на долю секунды. Но я это уловил.

— Остроумно, — произнес он, вставая. Его тень, отброшенная тусклым светом из окон, вдруг показалась неестественно длинной и колючей. — Но игра в угадайки — пустая трата времени. У меня есть предложение. У тебя есть… сентименты. Я дам тебе двадцать четыре часа. Подумай. Попытайся найти то, что ищешь. А потом… потом мы снова поговорим. И поверь, условия уже не будут такими щедрыми.

Он поправил манжеты и направился к выходу, будто это был его дом, а не мой. Проходя мимо, он бросил взгляд на ворота в конце улицы, за которыми была спрятана моя сестра и люди Когана.

— Кстати, передай привет полковнику. Скажи, что я ценю его дисциплину. Редкое качество в наше время. Жаль терять таких людей.

Угроза прозвучала как комплимент. Настоящее мастерство.

— Не трудись, — остановил я его. — В следующий раз, когда захочешь чаю, просто позвони. Я велю слуге на порог постелить. Тебе будет комфортнее.

Хан Байрак засмеялся — искренне, что было страшнее любой его ярости.

— Вот поэтому я и хочу тебя на своей стороне, Михаил Арсеньевич. Чувство юмора — последнее, что умирает в человеке. Обычно прямо перед тем, как умирает он сам.

И, не оборачиваясь, он вышел в дождь. Серая машина, ждавшая его в переулке, бесшумно подъехала, забрала его и растворилась в серой пелене.

Хан Байрак дал нам время. Не из милости. Он был уверен, что мы ничего не найдем. Или был уверен, что найденное не спасет, а погубит. Оба варианта вели к одному итогу — к следующему разговору, где условия диктовал бы уже только он.

У меня за спиной послышались торопливые шаги. Я обернулся. Капитан Немиров растерянно глядел на меня.

— Ваше сиятельство… — затороторил он. — Их было больше. Они грозились сжечь и убить каждого…

Я поднял руку, останавливая его поток слов.

— Успокойтесь, капитан. Считайте. Сколько именно? — Мой собственный голос прозвучал непривычно ровно и громко в звенящей тишине опустевшей улицы.

Немиров, всё ещё пытаясь перевести дух, сглотнул и заморгал, переводя взгляд в пустоту, заново прокручивая только что увиденное.

— Человек… двести. Не меньше. На полсотне броневиков. С тяжёлыми орудиями. И… — он запнулся, и в его глазах мелькнул тот самый ужас, который заставил его броситься в бегство. — И с магом, ваше сиятельство…

Одно это слово — маг — перечеркнуло все наши призрачные надежды. Оно объясняло уверенность Байрака. Он не просто послал банду мародёров. Он послал маленькую армию. Не для устрашения. Для уничтожения.

Я наблюдал, как по лицу Немирова ползёт мертвенная бледность, как дрожат его руки, бессознательно сжимаясь в кулаки. Он ждал приказа, совета, чуда — чего угодно, что могло бы развеять этот кошмар. Но чудес не предвиделось.

— Значит, так, — мой голос вернул капитана к действительности, заставил встрепенуться. — Бежать бесполезно. Они на броневиках, да ещё с магом. Догонят и сотрут в порошок. Обороняться здесь — значит подписать смертный приговор всем.

Я повернулся к нему, глядя прямо в глаза, в которых всё ещё плескался страх, но уже проглядывала солдатская выучка, заставляющая ждать команды.

— Они ждут, что мы побежим. Или зароемся, как перепуганные кролики. Так давайте разочаруем их.

В моей голове складывался план — безумный, отчаянный, единственно возможный.

— Мы не будем ни бежать, ни обороняться. Мы пойдём им навстречу.

Немиров смотрел на меня, не веря своим ушам. — Ваше сиятельство?.. Это самоубийство!

— Нет, капитан, — я резко качнул головой. — Это единственный способ выбрать место и время. Их сила — в скорости и мощи. Наша — в знании местности. Они едут по главной дороге, уверенные, что их ждут лишь пепел и страх. Мы подарим им нечто иное.

— Скорее всего, они отошли за переправу лесного ручья, где дорога сужается. Там отличное место для ночлега, но паршивое для техники. Тяжёлые броневики вынуждены будут сбавить ход и растянуться в колонну. Мы ударим — не по машинам, это бесполезно. По пехоте, что будет их сопровождать. Создадим хаос, панику. Их сила обратится против них: в тесноте они будут мешать друг другу. Следом подорвем переправу, что выведет пару их машин из строя. А в этом деле каждая выведенная единица техники — маленькая победа.

— Но маг… — снова, уже почти шёпотом, произнёс Немиров.

— Маг — моя забота, — отрезал я стальным голосом. — Его нельзя допустить до применения серьёзных чар. Его нужно достать сразу, вывести из игры. Всё остальное — просто солдаты с автоматами. С ними наши ребята справятся. К тому же они не будут ожидать нападения.

Я видел, как в глазах капитана страх постепенно сменялся ожесточённой решимостью. Отчаяние нашло выход в ярости.

— Собери всех, кто может держать оружие. Распредели позиции. Запрети стрелять до моего сигнала. Их первая атака должна быть последней.

Немиров выпрямился, по инерции пытаясь отдать честь.

— Слушаюсь, ваше сиятельство.

Он развернулся и побежал, уже не сломленным, а командиром, несущим приказ. Я остался один, глядя в сторону, где должна была обосноваться маленькая армия Хана Байрака. Что же, я шёл на рискованный шаг, но он был по-своему оправдан.

Лагерь у переправы действительно напоминал не стоянку мародёров, а хорошо организованный военный бивак. Броневики, выстроенные в защитное кольцо, образовывали импровизированную крепость. Внутри этого стального периметра кипела жизнь: солдаты чистили оружие, готовили на походных плитах еду, смеялись и курили, с аппетитом пресыщенных победителей. Они уже мысленно делили трофеи из княжеского поместья, которого еще даже не видели.

В центре лагеря, на складном походном стуле, восседал Хан Байрак. Он лениво потягивал крепкий кофе из металлической кружки, его взгляд был рассеянным и спокойным. Рядом, у небольшого разведенного костра, сидел маг. Он не принимал участия в общем веселье. Его длинные, тонкие пальцы перебирали странные деревянные чётки, на которых при каждом обороте вспыхивали и гасли крошечные рубиновые искры. Его лицо, скрытое в глубокой тени капюшона, было непроницаемо.

К Байраку подошел его заместитель, коренастый детина со шрамом через глаз, Арслан.

— Разведка вернулась. Ничего интересного. Мышь не шелохнётся. Похоже, готовятся до последнего отсиживаться за своими стенами. Или уже сбежали в лес, как крысы.

Байрак усмехнулся, не отрывая взгляда от языков пламени.

— Они не сбежали. Князь Прохоров из той породы, что предпочтет сгореть в своём гнезде, но не побежит. Он слишком горд для этого. Глуп и горд.

— Хан отхлебнул кофе. — Они либо пытаются укрепить развалины, что смешно, либо молят своих божков о чуде. А чудеса, — он бросил взгляд на молчаливого мага, — сегодня на нашей стороне.

Маг не пошевелился, лишь один из рубинов на его чётках вспыхнул чуть ярче и дольше, будто в ответ на упоминание.

— Приказ на выдвижение? — спросил Арслан, уже предвкушая. — К рассвету будем на месте. Разберём их каменные игрушки за час.

— Нет, — спокойно ответил Байрак. — Спешить некуда. Пусть поночуют в страхе. Пусть последнюю ночь своей жизни проведут в ожидании. Это сделает их мягче. Сделает их слабее. А утром… утром мы просто проведем зачистку. Как на учениях.

Его план был прост и, как казалось, идеален. Противник загнан в угол, парализован страхом. Его сила — в броне и скорости, а противник лишен и того, и другого. Он предвкушал не бой, а сафари. Уверенность его была непоколебима, как броня его машин.

— Отдай людям приказ: отдыхать. Выставить посты в радиусе километра. Стандартный периметр. Пусть караульные не зевают, — ленивым тоном распорядился Байрак.

Арслан кивнул и удалился, раздавая команды. Вскоре по лагерю прокатилась волна одобрительного ропота — солдаты всегда рады лишнему часу отдыха и выпивке.

Хан Байрак откинулся на спинке стула, глядя на заходящее солнце. Он не видел угрозы в этих тихих лесах. Он видел лишь уже одержанную победу и богатую добычу. Его единственной «заботой» было легкое раздражение от вынужденной задержки. Он абсолютно не предполагал, что его расчетливый гнетущий психологический прием — дать жертве время осознать свое безнадежное положение — оборачивается против него самого.

Он давал время не просто испугаться. Он давал время отчаявшимся людям собраться с силами, придумать план и найти в себе ярость, чтобы нанести ответный удар. Он был так уверен в своей силе, что даже не допускал мысли, что перепуганный «кролик» может не зарыться глубже в нору, а собрать последние силы и отчаянно вцепиться врагу в глотку.

И пока в его лагере царили расслабленность и самоуверенность, в темноте лесной чащи уже двигались бесшумные тени, занимая позиции. Его беспечность была той самой щелью в стальной броне, в которую был нацелен обоюдоострый кинжал отчаяния.

Один из часовых, увёл своего брата по оружию в сторону, прячась за блиндажами. Убедившись, что их не видят, он из камуфляжной куртки достал литровую бутылку с горячительным напитком. Что-то сказав на своём языке, он отпил из горла, усмехнулся и протянул второму.

Хороши же, здесь часовые, что пьют, стоя на посту. Даже не замечают, как из тьмы на них глядит их враг. Они не услышали неслышного скольжения теней по влажной земле.

Я замер, прижавшись спиной к шершавой коре сосны, сливаясь с её тенью. Пальцы сами собой сомкнулись на рукояти длинного боевого ножа. Рядом, затаившись в папоротниках, замер капитан Немиров. Его дыхание было ровным и бесшумным. Страх сменился холодной концентрацией. Он ждал моего сигнала.

Эти двое пьяных болванов у блиндажа были ключом от стальной крепости Байрака. Щелью в броне. Их нерадивость была подарком, который нельзя было упустить.

Я видел, что слева от меня за деревом притаился Немиров, поэтому пальцем махнул, указывая в направлении часовых. Надеюсь, мы друг друга поняли правильно.

Мы двинулись одновременно, как два призрака, рождённых самой лесной мглой. Я сделал три бесшумных шага, наступив на корягу, которую заранее приметил и обошёл. Пьяный смех оборвался, когда мой противник, наконец, уловил движение краем глаза. Он обернулся, его рот открылся, чтобы крикнуть, но было поздно.

Моя левая рука в железной перчатке резко зажала ему рот и отклонила голову, подставляя незащищённое горло. Правая, с зажатым ножом, совершила короткое, точное движение. Тёплая влага брызнула на рукав. Тело обмякло и безвольно повисло на моей руке. Я плавно опустил его на землю, не издав ни звука.

Рядом хрустнули хрящи и послышся глухой, утробный вздох. Немиров, действуя трофейным тесаком, справился со своим. Он стоял над телом, тяжело дыша, не от страха, а от выброса адреналина. Его глаза в темноте горели лихорадочным блеском.

«Ворота» были открыты.

Я поднял руку, сжал пальцы в кулак и резко опустил вниз. Из-за деревьев, бесшумно, как призраки, возникли десятки фигур. Это были наши люди — ополченцы, несколько уцелевших солдат капитана, дворовые. Их лица были бледны и напряжены, но в руках они уверенно держали оружие. Они знали, что другого шанса не будет.

Мы просочились в периметр лагеря, как вода в трюм тонущего корабля. Внутри царила та самая расслабленность, на которую я и рассчитывал. Солдаты Байрака, уверенные в своей безопасности, не видели угрозы в темноте. Они грелись у костров, не поднимая глаз от котлов и бутылок.

Моя цель была одна — маг.

Я видел его у центрального костра. Он всё так же сидел неподвижно, его пальцы перебирали чётки. Но теперь его поза показалась мне не отстранённой, а… ожидающей. Будто он прислушивался не к шуму лагеря, а к чему-то иному. К тишине, которая стала слишком громкой. К запаху страха и смерти, который мы принесли с собой из леса.

Один из солдат Байрака, отходящий от броневика, наткнулся на нашего ополченца, замершего в тени машины. Они замерли на мгновение, глазами полные взаимного удивления. Прозвучал неуверенный окрик на чужом языке. И затем — один-единственный выстрел.

Резкий, сухой хлопок пистолета Немирова разорвал ночную идиллию, как ножом.

Наступила доля секунды полной, оглушительной тишины. Идиллическая картина расслабленного лагеря замерла, а затем рассыпалась, как стекло.

И всё обрушилось в ад.

С криком «За мной!» Немиров бросился вперёд, ведя за собой людей. Лезвия, приклады, штыки — всё пошло в ход в гуще врага, где нельзя было стрелять, не задев своих. Вспыхнули крики, звон стали, предсмертные хрипы.

Я ринулся сквозь хаос, к центральному костру. Моей спиной чувствовал, как просыпается стальная крепость. Загрохотали пулемёты на броневиках, но стрелять они могли лишь наугад, в темноту, рискуя перебить своих. Голос Байрака, хриплый от ярости, пытался навести порядок.

Но было поздно. Хаос, словно живое существо, уже пожирало его лагерь изнутри.

Маг наконец поднял голову. Из-под капюшона на меня уставились два уголька — холодные, лишённые всякой человечности. Его тонкие пальцы отпустили чётки и взметнулись в воздух, готовясь сплести паутину гибельных чар.

Я был уже в двух шагах от него. Моя шпага с тихим шелестом вышла из ножен. В её полированной стали отразилось зарево костров, крики сражающихся и бездонная тьма ночи.

— Маг! — крикнул я, заставляя его перевести на меня внимание. — Твой противник здесь!

Он перевёл на меня взгляд, тяжёлой и липкий. Где же хан только раздобыл это чудовище. Насколько я знал, колдовать в этом мире могли только высшие сословия, а этот никак не походил ни на князя, ни на графа, ни на кого бы, то ни было. Возможно, бастард?

Маг не стал давать мне больше времени и, вскинув рукой, выпустил из широкого рукава огненную змею, помчавшуюся ко мне по воздуху.

Я взмахнул клинком, напитанным энергией, и отрубил змее голову. Лишившись головы, вся змея рассыпалась в воздухе, как мираж.

Кажется, маг, как и хан Байрак, недооценил, как меня, так и моих людей.

— Моя бабушка колдует лучше, — я решил вывести из себя мага, чтобы он потратил как можно больше энергии. Тогда мне было бы проще достать его. Я ведь все же не воин, и мой арсенал для пробития его защиты скуден. А защищаться я мог долго. Благо, инженерная смекалка позволяла мне выстраивать различные вариации магических преград с минимумом затраченных сил.

И, кажется, мне это удалось. Его губы злобно искривились, что я сумел увидеть благодаря напитанному магией зрению. Иначе ничего не видно из-за его дурацкого балахона на голове.

Его пальцы сплели новый узор, и воздух передо мной сгустился, превратившись в полупрозрачную, мерцающую стену. Сквозь неё искажённо плясали отблески костров и силуэты сражающихся. Я чувствовал леденящее дыхание исходящее от барьера магии, смертельное для любого живого существа. И оно медленно надвигалось на меня.

Но не для меня.

Я не стал тратить силы на прорыв. Инженерный ум уже анализировал структуру заклятия, находя точки напряжения, узлы силы. Я сделал шаг влево, затем резко вперёд, и клинок моей шпаги, обведённый по сложной траектории, чиркнул по невидимой нити, что питала всю конструкцию.

Барьер дрогнул, затрещал и рассыпался с тихим хрустальным звоном.

Удивление в горящих угольках его глаз сменилось яростью. Он отступил на шаг, и его рука снова взметнулась — вероятно, за следующим смертоносным сюрпризом.

У меня не было времени на изящные фехтовальные приёмы. Я рванулся вперёд, сокращая дистанцию, и пнул ногой тлеющее полено из костра. Оно пронеслось в воздухе, рассыпая искры, и маг инстинктивно отвлёкся, отшатнувшись от летящего угля.

Этой доли секунды мне хватило.

Мой клинок опустился на защиту мага в считанных сантиметрах от его головы. И по защитному куполу прошла рябь, словно камень в воду бросили. От удара маг отшатнулся и поспешил ответить на мою дерзость.

Воздух вновь задрожал и запах озона наполнил его. Теперь мне даже было любопытно, что приготовил маг на этот раз. И надеюсь, что это будет что-то по-настоящему крутое, потому что выплясывать перед ним мне уже надоело.

Маг опустил руку, как бы расчерчивая мир пополам. И из импровизированной щели вылез… огромный, склеенный из теней и осколков камня голем. Его фигура дымилась мерцающим черным дымом, а вместо глаз пылали две ямы адского пламени. Он издал скрежещущий рёв, от которого заложило уши, и сделал шаг ко мне, тяжёлый, как удар молота о наковальню.

Идеально.

Я отскочил назад, уворачиваясь от могучей тенистой лапы, вминающей в землю то место, где я только что стоял. Земля с хрустом ушла под ударом, образовав небольшую воронку. Сила чудовищная. Но скорость… Скважина в его защите была именно там, откуда он был призван. Маг тратил силы на поддержание портала и контроль над големом.

Вместо того чтобы атаковать монстра, я ринулся вбок, описывая дугу вокруг него. Моя цель была не разбить творение, а добраться до творца. Голем развернулся, пытаясь накрыть меня тенью, но я был проворнее, продолжая двигаться, заставляя его крутиться на месте.

Маг, увидев мой манёвр, отступил ещё на шаг. Его пальцы снова заплясали, пытаясь создать новую защиту или ещё какую-то пакость. Но на этот раз я не дал ему времени.

Я рванулся вперёд, не по прямой, а зигзагом. Из его пальцев вырвалась игольчатая вспышка иссиня-чёрного льда, но я уже был левее. Ледяные иглы впились в землю, моментально покрывая её синеватым инеем.

Дистанция сократилась до нуля.

Он попытался отбросить меня взмахом руки, грубым телекинетическим приёмом. Волна силы ударила в меня, но я успел вонзить шпагу в землю, удержавшись на ногах. Моя перчатка задымилась от напряжения. Он смотрел на меня в упор, его угольки-глаза расширились от неожиданности и злобы. Он не ожидал, что я так близко.

— Концерт окончен, — прошипел я.

И, выдернув клинок из земли, я нанёс один точный, молниеносный удар. Не в него. В его чётки.

Клинок, напитанный не разрушающей, а разрывающей магические связи энергией, чиркнул по деревянным бусинам.

Раздался звук, похожий на лопнувшую струну. Рубиновые искры на чётках вспыхнули ослепительно ярко — и погасли. Деревянные бусины рассыпались в прах.

Маг вскрикнул — высоко, по-звериному, нечеловечески. Его собственная сила, циркулировавшая в чётках, ударила по нему же сокрушающей обратной волной. Он отлетел назад, ударился о колесо броневика и замер, обмякший и безвольный. Капюшон съехал, открыв бледное, истощённое лицо обычного человека, не бастарда, не князя. Просто человека с даром, проданным за силу.

Сзади донесся громкий, полный ярости и бессилия рёв. Без воли мага голем заколебался, его форма стала расплываться, как тень при восходе солнца. Ещё мгновение — и чудовище рассыпалось в клубящийся пепел, унесённый ветром.

Я перевел дух и окинул взглядом поле боя. Хаос достиг апогея. Броневики, лишённые чётких команд, метались, стреляя куда попало. Люди Немирова, воодушевлённые успехом, дрались с удвоенной яростью. Где-то в самой гуще слышался хриплый голос Байрака, пытавшегося остановить панику.

Внезапно мой взгляд поймал движение. Хан Байрак, отбросив в сторону своего заместителя, пробивался к одному из броневиков. Его лицо, искажённое бешенством, было повёрнуто ко мне. В его глазах горела не просто ярость, а жажда мести. Он видел, как я покончил с его козырем. Он видел, как рушится его идеальный план.

Он вскочил на подножку броневика, что-то прокричал водителю, и машина, ревя мотором, развернулась, давя своих же солдат, и понеслась прямо на меня.

Байрак не собирался отступать. Он шёл на таран.

Рёв мотора заглушил всё — крики, выстрелы, звон стали. Огромная тень броневика накрыла меня. В слюдяном окошке кабины я увидел искажённое яростью лицо Байрака. Он не просто хотел задавить. Он хотел стереть в грязь, уничтожить физически, доказать своё превосходство.

Время замедлилось. Мысль работала с холодной, инженерной точностью. Отпрыгнуть? Поздно. Машина уже здесь, её гусеницы вот-вот перемолотят кости. Никакого счита мне уже не хватит. Все силы ушли на бой с магом хана.

Я вскинул руку не с клинком, а с открытой ладонью. Направляя в неё все остатки сил, что теплились внутри меня.

Воздух передо мной затрещал, засверкал, как раскалённое стекло под ударом. Образовалась не сфера, а нечто вроде клина, острая кромка которого была направлена на несущийся многотонный броневик.

Броневик врезался в него.

Раздался оглушительный, невыносимый для ушей грохот — не металла о камень, а силы о силу. Импровизированный щит треснул, рассыпался на тысячи сверкающих осколков, которые тут же угасли в ночном воздухе.

Но он сделал своё дело.

Он не остановил броневик. Он изменил его вектор.

Машину резко развернуло, вырвало вбок. Она пронеслась в сантиметрах от меня, опалив одежду жаром от двигателя, и всей своей массой врезалась в соседний броневик.

Металл заскрежетал, завыл. Одна машина вздыбилась, наезжая на другую. Послышался взрыв — бензобак. Огненный столб ударил в небо, осветив всё вокруг адовым заревом.

Я отлетел от ударной волны, ударился спиной о землю. В ушах звенело. Перед глазами плясали тёмные пятна.

Из горящей груды металла, шатаясь, выбралась фигура. Хан Байрак. Его лицо было в саже и крови, камуфляж тлел. Он выхватил из-за пояса длинный, изогнутый тесак. Его глаза, безумные от ярости и боли, нашли меня.

— Прохоров! — его хриплый рёв был слышен даже сквозь грохот битвы. — Я раздавлю тебя своими руками!

Он шёл на меня через ад, который сам же и создал. Пламя пожирало броню его машин, освещая его лицо демоническим светом. В руке — тяжёлый тесак, в глазах — обещание мучительной смерти. Хан Байрак, повелитель теней и интриг, был загнан в угол, и это делало его смертельно опасным.

Я откашлялся, с трудом поднимаясь на ноги. Всё тело ныло от удара, магический резерв был исчерпан до дна. Оставались только стальные мускулы, воля и тот самый холодный гнев, что всегда выносил меня из самых отчаянных передряг.

Со свистом рассекая воздух, его клинок обрушился на меня. Я едва успел отскочить, и тесак с оглушительным лязгом врезался в землю там, где секунду назад была моя голова. Грязь и щебень брызнули мне в лицо.

— Бежать некуда, князёк! — проревел Байрак, выдирая оружие. — Твоя магия кончилась! Твои люди гибнут! Всё, что ты сделал — это отсрочил неизбежное!

Он атаковал снова, серией яростных, широких рубящих ударов. Я парировал шпагой, но каждый блок отзывался огненной болью в онемевшей руке. Его сила была грубой, животной, не знающей удержу. Моё же фехтовальное искусство, рассчитанное на дуэли и быстрые уколы, было бесполезно против этой медвежьей ярости.

Я отступал, чувствуя под ногами тела павших и скользкую от крови землю. Крики сражения стихали — либо мои люди добивали остатки его отряда, либо… Нет, я не мог думать о втором.

— Я предлагал тебе всё! — Байрак не умолкал, его слова били больнее клинка. — Власть! Богатство! Место у моего правого плеча! А ты предпочёл умереть в грязи, как твой никчёмный отец!

Его следующий удар я парировал не в лоб, а отвел в сторону, позволив тесаку со скрежетом пройти в сантиметре от моего плеча. И тут же, используя инерцию его движения, я сделал шаг вперёд и нанес короткий, хлёсткий укол в предплечье руки, держащей оружие.

Байрак взревел от боли. Клинок его дрогнул. Это был всего лишь тычок, царапина, но он доказал: я ещё могу бить.

Я атаковал первым. Не силой, а скоростью и яростью. Моя шпага заплясала, нанося быстрые, точные удары — не чтобы убить, а чтобы изранить, вывести из равновесия, доказать своё превосходство. Я целился в руки, в лицо, в ноги. Каждый укол заставлял Байрака вздрагивать и отступать. Его тяжёлый тесак был бесполезен против этой града острых жал.

Он отступил к пылающим обломкам своего броневика, споткнулся о труп своего же солдата. На мгновение его защита ослабла. И я воспользовался этим.

Мой клинок описал резкую дугу и выбил тесак из его ослабевшей, израненной руки. Оружие с грохотом полетело в сторону.

Байрак замер, тяжело дыша. Кровь текла по его лицу из пореза на щеке, рука безвольно повисла. Он был побеждён. Но в его глазах не было страха. Только ненависть и какое-то странное, почти голодное любопытство.

— Ну что, герой? — он выплюнул на землю сгусток крови. — Добей. Сделай это. Стань таким же мясником, как я.

Я подошёл вплотную, приставил остриё шпаги к его глотке. Рука не дрогнула.

— Где маг? — спросил я ледяным тоном. — Кто он? Кто стоит за тобой? Кто дал тебе этого «бастарда»?

Байрак усмехнулся, и кровь выступила у него на губах.

— Ты думаешь, я — верхушка? Милый мальчик. Я всего лишь… управляющий. Страж порога. А дверь… дверь уже открыта. С помощью твоего папочки, между прочим. Его «Ключ»… он не запирает, князёк. Он отпирает.

Внезапно его глаза расширились. Он уставился куда-то за мою спину с таким выражением, будто увидел призрака.

Я резко обернулся, ожидая удара в спину.

Но там никого не было. Только поле боя, дым и трупы.

Когда я снова посмотрел на Байрака, он был уже мёртв. Его лицо застыло в маске неподдельного ужаса.

Кто-то наблюдал. Кто-то приговорил его к молчанию. И этот кто-то был здесь, совсем рядом.

Я выдернул клинок и отступил, вглядываясь в клубящийся дым. Тени плясали на границе света и тьмы, принимая обманчивые очертания.

— Ваше сиятельство!

Капитан подбегал ко мне, его лицо было залито кровью и потом, но в глазах горел огонь победы.

— Мы их… Мы сломили! Остатки разбежались в лесу! Мы… — он замолк, увидев тело Байрака и моё лицо. — Вы ранены?

Я медленно покачал головой, всё ещё сканируя периметр. Ощущение, что за нами наблюдают, не исчезало.

— Потери? — спросил я, заставляя себя вернуться к реальности.

— Только раненые, — лицо Немирова помрачнело. — Но мы выстояли. Благодаря вам.

— Собери раненых. Найдите Глашу, она знает травы. Обыщите броневики, всё, что может пригодиться — медикаменты, оружие, еду. И… — я взглянул на мёртвого мага, — обыщите его. Всё до последней бумажки.

Немиров кивнул и бросился выполнять приказы.

Я остался стоять над телом Хана Байрака. Великий интриган, властитель теней, закончил свою жизнь как загнанный зверь, отравленный своим же хозяином. Его последние слова звенели в ушах: «Он не запирает. Он отпирает».

Капитан Немиров удалился, отдавая резкие, чёткие команды. Воздух, ещё недавно наполненный рёвом моторов, свистом пуль и криками умирающих, теперь гудел от приглушённых стонов раненых, треска догорающего дерева и металла, от деловитых голосов моих солдат.

Я сделал глубокий вдох, заставляя холодный гнев отступить и уступить место расчётливости.

Обойдя тело Байрака, я направился к дымящимся остовам машин. Картина предстала суровая, но обнадёживающая.

Хотя люди хана, поняв, что поражение неминуемо, пытались сжечь броневики. Большинство из них все же остались в целости.

Боеприпасы Байрака подходили к нашему оружию — стандартный калибр Империи. Это означало, что мы не просто пополнили запасы, а удвоили их.

Также в броневиках нашлись ящики с провизией: с тушёнкой, сухарями, шоколадом. Нашлись и походные аптечки с бинтами, йодом, антисептиком и даже дозами морфия. Для людей, измотанных боем, это было ценнее золота.

В карманах убитых нашлось множество карт и документов. Были приказы за печатью Байрака, несколько личных писем. Всё это было сложено в отдельную папку для последующего изучения. Ключ к интригам против меня мог быть здесь.

Тело мага обыскали тщательнейшим образом. Никаких бумаг. Ни опознавательных знаков. Только странный, холодный на ощупь металлический жетон с изображением стилизованной двери или врат. И ещё — едва уловимый запах озона и серы, исходящий от кожи, даже после смерти. Этот жетон я забрал себе, сунув в внутренний карман. Он отдавал ледяным холодом, проникающим сквозь ткань.

Подошёл Немиров с докладом о полученных в бою трофеях и количестве раненных. Он докладывал это с невозмутимым лицом старого служаки, но в его глазах читалось невероятное облегчение. Выжить в лобовой стычке с превосходящими силами Байрака и не потерять ни одного человека — это было чудом. Чудом, оплаченным иссякшей магией, стальными нервами и холодной яростью.

Трофеи были богатыми. Они давали нам шанс. Но последние слова Байрака и мёртвый взгляд мага-бастарда висели в воздухе тяжёлым предзнаменованием.

— Хорошо, — наконец сказал я, поворачиваясь к Немирову. — Грузим всё ценное и выдвигаемся. Раненных в первую очередь.

Стоило нам въехать в ворота, как у каждого дома стали разжигаться огни, чтобы лучше разглядеть стальных монстров хана Байрака. Нас встретили удивленные возгласы женщин и стариков, оставшихся сторожить дома и ни на секунду не сомкнувшихся глаза, пока нас не было.

Я спрыгнул с подножки броневика, едва удерживаясь от того, чтобы не схватиться за бок. Адреналин отступил, и каждая мышца, каждый сустав громко заявляли о себе ноющей болью.

И тут сквозь толпу ко мне прорвалась она.

— Миша!

Это был сдавленный, полный слёз и неподдельного ужаса крик Маши.

Платье её было в пыли, будто она не сидела в доме, а металась по всему двору в ожидании.

Она не бежала, она буквально врезалась в меня, обвивая руками шею так крепко, что на мгновение перехватило дыхание.

— Я думала… Все говорили, что вы не вернётесь… что он… — её слова тонули в рыданиях, всё её тело мелко дрожало.

Я закрыл глаза, позволив себе на секунду эту слабость, и обнял её, прижав к своей запачканной сажей и кровью груди. Я гладил её волосы, шепча бессвязные слова утешения: «Я здесь, всё хорошо, мы справились».

Она отстранилась, держа меня за плечи, и принялась жадно всматриваться в моё лицо, словно проверяя, цел ли я, настоящий ли.

— Ты ранен? Кровь… это твоя кровь? — её пальцы дрожали, касаясь разорванного рукава и засохшей крови на моей щеке.

— Нет, — солгал я, убирая её руку со своей раны. — Чужая. Всё в порядке, Маш. Как там мама?

— В порядке. Говорит, что никто её не трогал.

Я кивнул.

— Ладно, — прошептала она наконец, делая шаг назад и смахивая ладонью слёзы, оставившие на пыльных щеках чистые дорожки. — Ладно.

Но её взгляд упал на грузовики, на окровавленных бойцов, помогавших раненым товарищам сойти на землю, на мрачное, закопчённое лицо Немирова, отдающего приказы у броневика Байрака. Её глаза вернулись ко мне, и в них снова вспыхнул ужас, теперь уже не личный, а более глубокий, всеобъемлющий.

— Это же… его машины? Вы…

— Мы победили, — подтвердил я устало, чувствуя, как на плечи снова ложится тяжесть ответственности. Адреналин окончательно отступил, оставив после себя свинцовую усталость и ноющую боль в каждой мышце.

Я обвёл взглядом двор, наших людей, которые уже начинали окружать трофеи, разгружать раненых. Пора было возвращаться к роли князя, лидера. К роли, которая сейчас казалась невыносимо тяжёлой.

— Капитан! — мой голос прозвучал хрипло, но достаточно громко, чтобы его услышали.

Немиров тут же оборвал свой разговор с сержантом и чётким шагом направился ко мне.

— Ваше сиятельство.

— Распорядись насчёт трофеев. Всё оружие, боеприпасы и провизию — на склад под усиленную охрану. Раненных — в лазарет. Немедленно. Остальных — на отдых и похлёбку. Они это заслужили.

— Так точно, — Немиров бросил на меня быстрый, оценивающий взгляд старого солдата, видящего предельную усталость командира, но кивнул без лишних слов и развернулся, его голос снова загремел, организуя людей.

Я повернулся к Маше, положил руку ей на плечо.

— Иди к матери. Успокой её. Скажи, что всё хорошо. А мне нужно…

Я не договорил. Слов не было. Мне нужно было думать. Анализировать. Сопоставлять обрывки фраз Байрака, холодный жетон в кармане, мёртвые глаза его мага. Мне нужно было одиночество и тишина, чтобы попытаться сложить из этих осколков хоть какую-то картину.

Она всё поняла без слов. В её глазах мелькнула обида — я только вернулся и уже отстраняюсь, — но она подавила её и лишь кивнула.

— Ты потом придёшь? — спросила она тихо.

— Приду.

Дождавшись, пока сестра скроется в холле дома, я прошёл в кабинет, щёлкнул замком за собой и, наконец, прислонился спиной к прочной дубовой двери, позволив себе на мгновение закрыть глаза.

Потом, оттолкнувшись, я подошёл к столу, достал из внутреннего кармана тот самый металлический жетон. Он лежал на ладони, холодный и неправдоподобно тяжёлый для своего размера. Стилизованные Врата.

Я отложил жетон и принялся листать папку с документами, изъятыми у убитых. Приказы о перемещении войск. Счета. Личные письма, полные намёков и полуправд. Ничего конкретного. Ничего, что вело бы дальше, к тому, кто стоял за Байраком.

Стук в дверь.

— Ваше сиятельство? — это был голос Немирова.

— Войдите.

Капитан вошёл, сняв фуражку. Его лицо было серьёзно.

— Раненые устроены. Потери учтены. Трофеи опечатаны. Охрана выставлена.

— Хорошая работа, капитан.

Он помолчал, глядя на жетон у меня в руках.

— Мы обыскали всё поле, ваше сиятельство. Никаких других… странных личностей. Только обычные солдаты.

— Он был один, — пробормотал я. — Страж порога. Больше им не нужен.

Немиров не понял, но кивнул.

— Что прикажете делать дальше?

Я отложил жетон и посмотрел в запылённое окно, на начинающийся рассвет.

— Идите, капитан, отдыхать. Сегодня был длинный день, — отпустил я его.

Немиров кивнул и удалился.

Следом раздался тихий, почти неслышный стук в дверь.

Прям какое-то паломничество сегодня в мой кабинет.

Дверь приоткрылась, и в проёме возникла Маша. Она держала в руках деревянный поднос с дымящейся глиняной кружкой и тарелкой, на которой лежал ломоть хлеба с куском сала.

— Я не помешаю? — спросила она тихо.

— Нет. Входи.

Она вошла, неслышно ступая по старому полу, и поставила поднос на край стола, заваленного бумагами.

— Я принесла тебе чаю. И поесть немного. Ты ничего не ел с утра.

Я кивнул, с благодарностью глядя на пар, поднимающийся от кружки. Запах травяного чая перебил запах смерти и пороха, принося с собой призрачное ощущение нормальности, которого так не хватало.

— Спасибо, Маш.

Она не уходила, обхватив себя руками, и смотрела на меня с таким выражением, от которого стало не по себе — в её глазах читалась не детская обеспокоенность.

— Миша… что происходит? — наконец выдохнула она. — Это правда? То, что говорят солдаты? Вы убили… Хана Байрака?

— Это правда.

— И… он говорил что-то? Перед смертью?

Её вопрос застал меня врасплох. Я ожидал страха, облегчения, может быть, даже упрёков. Но не холодного, почти аналитического интереса.

— Он говорил, — подтвердил я, отводя взгляд к жетону. — Бессвязные угрозы.

Маша сделала шаг вперёд, её взгляд упал на металлический диск.

— Это от него? — она потянулась было рукой, но я инстинктивно накрыл жетон ладонью.

— Не трогай. Он… опасный.

Она отдернула руку, но не отступила.

— Он сказал что-то про отца, да? — прошептала она. — Я слышала, как кто-то из раненых пробормотал…

В её глазах стоял не страх, а жажда. Жажда правды, которую от неё все всегда скрывали. Она была не просто испуганной девочкой. Она была дочерью своего отца и сестрой своего брата. И она чувствовала, что мир рушится, и хотела знать почему.

Я вздохнул, смирившись. Скрывать от неё было бесполезно и, возможно, жестоко.

— Он сказал, что «Ключ» отца не запирает Врата, Маш. Он их отпирает.

Она замерла, переваривая эти слова. Цвет лица её побледнел, но взгляд не дрогнул.

— А этот… кто это был? Тот, другой? Тот, кто смотрел?

— Маг Байрака. Мертв. И он был не один. За ним кто-то стоит. Кто-то, кто наблюдает. Кто-то, кто заставил Байрака замолчать навсегда, просто взглянув на него.

Я откинулся на спинку кресла, чувствуя чудовищную усталость.

Маша обошла стол, подошла ко мне и положила руку мне на плечо. Её прикосновение было тёплым и твёрдым. Не детским утешением, а опорой союзника.

— Выпей чай, пока не остыл. Я помогу тебе разобрать бумаги. Двое видят больше, чем один.

Она была права. Усталость валила с ног, мысли путались, пропуская что-то важное. Я молча кивнул, взял кружку и сделал глоток. Горячий травяной отвар обжёг горло, но странным образом прочистил сознание, вернув его из тумана боли и истощения в настоящее, к столу, заваленному бумагами, и к сестре, готовой разделить тяжесть этой тайны.

Маша уже пододвинула себе стул и взяла первую пачку документов. Её пальцы, тонкие и быстрые, листали страницы с сосредоточенным видом учёного, впервые получившего доступ к запретным архивам. Она отбрасывала в сторону счета и накладные, откладывая в отдельную стопку всё, что казалось ей хоть сколько-то значимым: личные письма, приказы с грифом «совершенно секретно», карты с пометками.

Я наблюдал за ней, попивая чай и чувствуя, как тепло разливается по телу, отступает дрожь в руках. Адреналиновый отходняк был жесток, но Маша, её тихая, уверенная помощь, стала тем якорем, что не давал мне сорваться в пучину истощения.

— Миша, посмотри, — она протянула мне листок, вырванный из полевого блокнота. На нём была нарисована та же стилизованная дверь, что и на жетоне, а вокруг — какие-то вычисления, обрывки фраз на языке, который я не сразу признал.

— Где нашла?

— В кармане у того… у мага. Зашито в подкладку.

Я отложил кружку и взял листок. Формулы были отрывочными, но узнаваемыми — стабилизация портала, расчёт координат, привязка к «якорю». И слово, повторяющееся снова и снова: «Ключ».

— Он не лгал, — тихо прошептал я. — Отец… его работа… он не пытался запереть Врата от чего-то извне. Он пытался создать их. Или открыть.

Маша смотрела на меня широко раскрытыми глазами. Детские иллюзии о благородном прошлом нашей семьи рушились с оглушительным треском, но в её взгляде читалась не паника, а жгучее любопытство.

— Но зачем? Для чего?

Внезапно её взгляд упал на одну из карт, лежавших в стороне. Она нахмурилась, взяла её и пристально изучала.

— Эта карта… она чужая.

— Все карты чужие, Маш. Это трофеи.

— Нет, смотри. — Она положила карту передо мной рядом со стандартной имперской топографической. — У них разная сетка координат, иная разметка. И смотри на рельеф. Вот наши холмы, усадьба, река. А здесь… здесь этого хребта нет. Или он… другой.

Я взял карту и поднес к свету лампы. Бумага была старой, потрёпанной на сгибах, но чернила — свежими. Карта была не просто чужой. Она была иной. На ней изображалась наша местность, но в каких-то иных очертаниях, с иными высотами, с другой рекой, которая протекала там, где её никогда не было.

И в самом центре этой аномалии был нарисован тот самый символ — стилизованные врата.

— Якорь, — выдохнул я.

Маша медленно подняла на меня глаза. В них теперь читался тот самый леденящий душу ужас, который я видел в глазах умирающего Байрака. Но она не отводила взгляда.

— Что… что за дверь, Миша?

— Ты же видела тех тварей…

Маша медленно кивнула, и в её глазах вспыхнуло отражение того кошмара, который ей пришлось пережить в этой Богом забытой деревни.

— Они пришли оттуда? — её голос был беззвучным шёпотом. — Из-за этих… Врат?

— Не пришли, Маш. Их призвали. — Я провёл рукой по лицу, чувствуя неподъёмную тяжесть открывшейся истины. — Или выпустили. Отец… его «Ключ»… это не щит. Это отмычка. Байрак и его хозяева пытались использовать её, чтобы распахнуть дверь настежь. Полностью.

К сожалению или счастью, но в своём мире я так и не выяснил, кто любезно открыл дверь этим тварям. Иначе не то, что четвертовал, а мокрого места не оставил бы от предателя.

— Он был не стражем. Он был первопроходцем, — с горечью выдохнул я. — И его наработки теперь пытаются использовать те, кто хочет не просто призвать пару тварей, а устроить полноценное вторжение. Или колонизацию.

Маша замерла, вжимаясь в спинку стула. Её пальцы сжали край стола так, что костяшки побелели. Но паники в её глазах не было. Был ужас, да. Но также и решимость. Та самая стальная воля, что досталась нам обоим по наследству.

— Что нам делать? — спросила она с пугающей для её возраста холодностью.

Не успел я ответить, чтобы она не волновалась, ведь я из таких ситуаций сто раз вылезал, как в дверь постучались. Кажется, этот дом не спал и устраивал паломничества к моему кабинету этой ночью.

Мне хотелось уже послать к черту очередного гостя, но я понимал, что люди напуганы, а в такие моменты им нужна была моя, почти что отеческая рука, способная успокоить их. Поэтому я попросил войти.

На пороге появилась графиня де Нотель. Её каменное лицо не выражало эмоций — ни страха, ни сомнения.

— Я был уверен, что вы уехали, — я холодно встретил её.

— После всех наших договорённостей… — хмыкнула она и села рядом с Машей на кресло. — К тому же я говорила, что это мужчины меня боятся, а не я их. Ваш хан лишь подтвердил это правило.

— И все же… Где вы прятались все это время? — напирал я.

— Если я скажу, то нам будет неинтересно с вами играть в прятки. А я, знаете ли, обожаю эту игру. Особенно когда меня ищет такой… упорный преследователь, — её смеющиеся глаза сверкнули, глядя на меня.

Кажется, эта чертовка по уши влюбилась в меня, совершенно не понимая, как действовать, если мужчина при одном взгляде на неё, не падал к ней в ноги.

Маша, сидевшая между нами, смотрела то на меня, то на графиню с широко раскрытыми глазами, словно наблюдала за игрой в пинг-понг. Весь наш только что пережитый ужас будто испарился, уступив место странной, напряжённой игре.

— Прятки — это, конечно, увлекательно, — парировал я, отхлёбывая остывший чай. — Но в следующий раз, если решите затеять игру на моей территории, предупредите. А то я могу вас принять за одну из настырных нечистей…

Анна рассмеялась — низким, бархатным смехом, который странно контрастировал с обстановкой кабинета, заваленного оружием и картами.

— О, не сомневайтесь, я буду кричать очень громко и узнаваемо. Что-нибудь вроде: «Миша, дорогой, это я! Не стреляйте в ту, что в бриллиантах!» — она игриво подмигнула мне, а затем её взгляд упал на жетон и странную карту на столе. Вся её легкомысленность мгновенно испарилась, сменившись острым, хищным интересом. — А это что такое? Новый пасьянс? Или карта, где спрятаны мои украденные сердце и покой?

— Нечто гораздо более ценное, — серьёзно ответил я, отодвигая карту, чтобы она могла видеть. — И гораздо более опасное. Похоже, ваш визит затянулся не просто так. Вы оказались в самом эпицентре бури, графиня.

— А я обожаю плохую погоду, — она без разрешения протянула руку и пододвинула к себе карту, её тонкие пальцы скользнули по чужой топографии. — Особенно когда гроза бушует где-то рядом, а ты сидишь в прочном, надёжном доме. С интересным собеседником. — Она бросила на меня быстрый взгляд из-под длинных ресниц, а затем снова уткнулась в карту. — Это… это же наша местность. Но какой кошмарный сон картографа. Кто это рисовал? Пьяный гном?

— Кто-то, кто видел эти места иными. Или видит их такими, какими они должны стать, — пояснил я. — И, похоже, мой отец дал им для этого инструмент.

Анна подняла на меня глаза, и в них уже не было ни кокетства, ни игры. Была та самая стальная хватка аристократки, которая веками училась править, интриговать и выживать.

— Инструмент? Вы говорите о том «Ключе», который все ищут? — Она покачала головой. — Байрак, этот выскочка с претензиями на трон, мой отец со своими вечными страхами, вы… Все сходите с ума из-за какой-то мифической безделушки.

— Это не безделушка, — тихо, но чётко сказала Маша, вступая в разговор. Её голос прозвучал неожиданно твёрдо. — Это дверь. И папа… И он пытался не допустить её открытия.

Анна замерла, её взгляд перебегал с испуганного лица Маши на моё мрачное. Кокетливая маска окончательно спала, обнажив умный, холодный, расчетливый ум.

— Открыть… — она протянула слово, обдумывая последствия. — Открыть для кого? Для чего?

— Для них, — я ткнул пальцем в карту, в центр нарисованных Врат. — Для наших лесных соседей. Только не горстками, а… потоком. Армией. Байрак был всего лишь тараном. Таран разбился. Но дверь-то осталась. И кто-то очень хочет найти ключ.

В кабинете повисла тяжёлая тишина. Анна откинулась в кресле, её пальцы барабанили по резному подлокотнику.

— Значит, так, — наконец сказала она, и в её голосе зазвучали нотки, делавшие её старше и опаснее. — Мой отец боится, что вы нажмёте на курок большой войны. А вы говорите, что война уже идёт, просто мы до сих пор не видели её истинного лица. И что эта война может прийти прямиком к нам в гостиную.

— Именно так, — подтвердил я. — И война, что сейчас творится на южной границе империи, по сравнению с тем, что наш ждет, если открыть ворота, покажется лёгкой прогулкой.

Уж я то знал это, как никто другой. Помнится, в какой-то момент эти твари, словно посыпали из всех щелей. Причем это не было плавным ростом, а все выглядело так, словно кто-то открыл кран на полную и тогда напор врага чуть было не снес нас.

— Прекрасно, — неожиданно улыбнулась она. — Значит, я оказалась в нужное время в нужном месте. Скучную дипломатию и подсчёт мешков с дурманом можно оставить старикам. А здесь… здесь решается настоящее.

— Здесь решается, выживем мы или нет, — мрачно поправил я.

— О, да всё гораздо интереснее! — она снова посмотрела на меня взглядом со смесью восхищения и голода. — Здесь решается, кто будет править завтра. И я всегда предпочитала быть на стороне тех, кто делает будущее, а не боится его. Так что считайте, что мои скромные ресурсы и мой скучающий ум — к вашим услугам, Михаил Арсеньевич. — Она игриво склонила голову, как бы делая реверанс сидя. — Если, конечно, вы примете мою помощь. Или я снова должна буду спрятаться и ждать, пока вы не перебьёте всех плохих парней в одиночку?

Я смотрел на неё — на эту странную, опасную, умную и абсолютно бесстрашную женщину, которая влетела в мою жизнь, как ураган. Она была непредсказуема. Она была риском. Но в её глазах горел тот же огонь, что и в моих — огонь борьбы за место под солнцем в мире, который рушился.

— Ладно, — я согласился, разводя руками. — Правила просты: не мешайте, не исчезайте без предупреждения и… — я добавил с намёком, — … постарайтесь не отвлекать меня на… прятки. Пока мы не разберёмся с этим.

— Обещаю быть исключительно деловой и предсказуемой, — она подняла руку, словно давая клятву, но хитрая улыбка в уголках губ говорила об обратном. — Ну, почти. Итак, с чего начнём, командир? С изучения карты сновидений или с поисков того, кто её нарисовал?

Маша, наблюдая за нами, наконец расслабилась и даже улыбнулась.

— Баран Шайтановский! — с пеной у рта возмущался Велеславский, весь красный от гнева, расхаживавший в халате по своей спальне. Новость о том, что его войска разбили, застигла его в полусне.

И слуга Иван, проигравший в споре, кому идти докладывать плохие новости князю, был счастлив, что у его сиятельства в тот момент не оказалось ничего тяжелее подушки в тот момент под рукой.

— Бараны! Все до одного! Тысяча чертей! Целая армия, элитные части… и проиграть какому-то степному шакалу с шайкой оборванцев! Где логика? Где тактика? Где мой гений, в конце концов⁈

Иван, прижавшись к косяку двери, молча молился, чтобы гнев сиятельства иссяк быстро. Увы, князь только разгонялся.

— Мой план был безупречен! Они должны были бежать, как зайцы! Кто мог знать, что этот… этот Байрак окажется не безмозглым дикарём, а… а… — Князь затравленно заходил по кругу, судорожно теребя пояс халата. — Он переиграл меня. Слышишь, Иван? Переиграл! Какой-то кочевник! Мой отец в гробу перевернулся!

Он резко остановился и уставился на слугу воспалёнными глазами.

— Говори! Говори же что-нибудь, идол бесчувственный! Где промах? В чём ошибка?

Иван побледнел ещё больше. Лучше бы князь швырялся в него подсвечниками, чем требовал военно-стратегического анализа в пятом часу утра.

— Ва-ваше сиятельство… м-может, измена? — выдавил он первое, что пришло в голову.

— Измена? — Князь прищурился, и в его взгляде появилась опасная, лихорадочная искра. — Нет… Глупец. Не измена. Хуже. Это… это его рука — Прохорова!

Он произнёс эту фамилию с таким ледяным скрипом, что у Ивана похолодело в животе.

— Он шепчет на ухо моим врагам. Он насылает туман на мозги моим генералам! Этот упырь, этот живой труп, который никак не сгниёт в своей усадьбе!

Велеславский схватил со стола перочинный нож и с силой вонзил его в столешницу.

Иван в эту секунду чуть было не взвигнул от ужаса: «Откуда у него нож⁉», но сдержался из последних сил, заставил себя замолчать.

— Он смеётся надо мной. Чувствую. Сквозь километры. Чувствую его мерзкую, самодовольную ухмылку. «Разбил твою игрушечную армию, князёк. Иди теперь, поплачь»…

Внезапно ярость сошла с него, как маска. Его плечи обвисли, он тяжело опустился в кресло, смотря в одну точку перед собой. Тишина стала ещё страшнее предыдущей бури.

— Всё против меня, — прошептал он глухо. — Отец… Империя… Теперь вот этот колдун-недобиток… И даже степняки… Все.

Он медленно поднял голову и посмотрел на Ивана взглядом внезапно спокойным и оттого безумно опасным.

Иван тяжело взглотнул. Неужели его сиятельство решит прибегнуть к магии…

Едва слуга подумал об этом, как на пальцах Велеславского заискрились электрические дуги.

— Знаешь, Иван, что отличает великих людей от посредственностей? — его голос был тихим и ровным. — Способность признать поражение. И… найти более сильного союзника.

Иван молчал, боясь пошевелиться.

— Байрак думает, что он победил? Он всего лишь пешка. Сломанная пешка.

Он откинулся на спинку кресла, и его пальцы принялись методично барабанить по подлокотнику.

— Иван.

— Да-да, ваше сиятельство?

— Принеси мне самое дорогое вино. И… позови моего нового главу охраны.

Первый настоящий пуск нашего завода был назначен на сегодняшнее утро. Это был генеральный прогон перед полной загрузкой.

Со мной были Анна, смотревшая на всё с холодным, оценивающим интересом учёного, и Маша, вцепившаяся мне в руку, — для неё это был первый визит в сердце нашей новой крепости.

Раздался скрежет тяжёлых шестерён, лязг цепей. Ещё мгновение — и первый удар по раскалённой болванке должен был возвестить о начале новой эры для всего региона.

Но вместо чистого, мощного звона стали раздался пронзительный, мучительный визг, похожий на крик раненого зверя. Молот дёрнулся, замер на середине хода, и из-под его основания повалил едкий чёрный дым. По цеху прокатился сдавленный стон рабочих.

— Остановить! Немедленно остановить всё! — скомандовал я, уже бегом направляясь к аварийному механизму. Сердце бешено колотилось, но разум был холоден.

Мы заглушили машины. В наступившей оглушительной тишине было слышно лишь шипение пара и сдержанные проклятия механиков.

— Ну что, командир, — сухо произнесла Анна, подходя ко мне. — Принимайте мои поздравления. Кажется, мы оба подписали себе смертный приговор.

— Не драматизируйте, — усмехнулся я и склонился над клубящимся дымом узлом привода.

Механик-старшина с опалёнными бровями молча указал мне на искорёженный, развороченный механизм.

— Ползун вышел из направляющих, ваше сиятельство, — его голос дрожал от отчаяния. — Перекос… Сорвало всю систему. Ремонту не подлежит. И… и чертежа этого узла. Его нет.

Что неудивительно. Наверное, за всю свою прошлую жизнь я видел чертежи только в одном месте — в университете. В остальных местах они не существовали, как вид.

Я внимательно оглядел узел и этого было достаточно, чтобы понять, что это была диверсия. Даже с моими способностями восстановить его не было возможности. Слишком витиеватый механизм. Проще было переизобрести его, нежели возродить мертвеца.

Маша робко тронула мою руку.

— Папа… Он всегда говорил, что настоящий мастер не тот, кто хранит чертёж, а тот, кто может его нарисовать на стене углём из печи.

Я посмотрел на её испуганное, но полное веры лицо. Потом на Анну — она наблюдала за мной, в её взгляде читался вызов: «Ну что, Прохоров, ты будешь делать?».

— Всех из цеха! — раздалась моя команда, эхом отразившаяся от сводов. — Принести мне бумагу, несколько карандашей и линейки.

Люди засуетились, побежали выполнять приказ. Я не отрывал взгляда от искореженного металла. Это была не просто поломка. Это был экзамен.

Через несколько минут мы остались в огромном, задымлённом цеху втроём. Я расстелил ватман на верстаке, засыпанном металлической стружкой.

— Приступим, — сказал я, и остриё карандаша коснулось бумаги.

Я водил линиями, которые диктовала мне не логика, а чутьё, годами наработанное в ремонте хитроумных механизмов и оружия. Анна, к моему удивлению, оказалась блестящим инженером — её цепкий ум схватывал малейшие нюансы, а её комментарии были точны и безжалостны.

— Нет, Миш, здесь не может быть прямой передачи, посмотри на угол скола! Он был под сорок пять градусов, здесь нужен шатунный механизм! — она тыкала своим изящным пальцем в копоть на металле.

Мы спорили, мы чертили, мы стирали и начинали заново. Маша, забыв про страх, бегала к механизму и обратно, сверяя наши догадки с реальностью. Это уже не было просто ремонтом. Это было рождением. Рождением знания из пепла неудачи.

Спустя три часа мои руки были в масле и графите, на столе лежала стопка исписанных калек, но на главном ватмане красовался сложный, идеальный чертёж того самого узла. Не копия. Улучшенная версия. Более прочная, более сбалансированная.

Я отдал его старшине.

— В мастерские. К утру я хочу видеть его на месте.

Тот, молча, с благоговением взял лист и побежал.

Я обернулся к своим помощницам. Анна вытирала запачканное лицо тыльной стороной руки, смотря на меня с немым, незнакомым ей самой уважением. Маша сияла от гордости.

— Ну что ж, — выдохнул я, — кажется, мы только что не просто починили станок. Мы нашли ещё один Ключ.

Анна улыбнулась своей хищной, восхитительной улыбкой.

— И какой же?

— Тот, что нельзя украсть. Тот, что всегда с тобой. Знание.

— Пафосно, но вы, Прохоровы, кажется, иначе не умеете, — усмехнулась Анна, глядя на меня сияющим взглядом. — Мне было неплохо помыться.

— Если вы не боитесь замерзнуть, то, как мне рассказывали, здесь недалеко есть небольшое лесное озеро…

— Михаил… — протянула она, смущенно улыбаясь. — Либо вы спешите увидеть меня голой, либо желаете моей скорой погибели.

Можно подумать, я там что-то не видел.

— Со мной вам ничего не грозит, — заверил я. — К тому же вы можете взять кого-то из своих людей, если вам так будет спокойнее.

— Я надеялась хотя бы на горячую ванну, раз с баней здесь не повезло… — с театральным вздохом произнесла Анна, разглядывая свои запачканные в мазуте и графите пальцы. — Но, видимо, придётся довольствоваться ледяным шоком и вашим обществом.

— Не обессудьте, графиня, — парировал я. — Наш спа-комплекс «Лесная прохлада» пока работает только в формате «эко». Зато виды бесплатные, а уровень адреналина от купания гарантирует бодрость на весь день.

— О, как заманчиво, — она приложила тыльную сторону ладони ко лбу, изображая слабую даму. — Ледяная вода, вероятные пиявки и ваш немигающий взгляд. Я просто таю от предвкушения.

Маша, которая уже начала отходить от стресса, фыркнула.

— Миш, ты как будто хочешь её добить после завода, — прошептала она мне, но так, чтобы Анна услышала.

— Ничего подобного, — возразил я с притворной обидой. — Я просто демонстрирую гостеприимство и закаляю характер нашей новой союзницы. Выживет здесь — выживет везде.

— В таком случае, — Анна с вызовом подняла подбородок, и её глаза сверкнули. — Я принимаю ваше «гостеприимство». Но знайте, Михаил Арсеньевич, если я схвачу воспаление лёгких, я буду чихать исключительно в вашу сторону. И мои чихи, я вас предупреждаю, весьма… аристократичны и коварны.

— Принято к сведению, — кивнул я, едва сдерживая улыбку. — Иван! — крикнул я одному из механиков. — Принесите для графини де Нотель наше самое лучшее… машинное масло. Чтобы хоть как-то оттереть благородные руки от плодов нашего совместного инженерного творчества. Для купания оно, конечно, не подходит, но блеск гарантирует неповторимый.

Анна рассмеялась.

— Нет уж, увольте. Я предпочту блеск собственных бриллиантов, пусть и под слоем сажи. Они как-то более… органично смотрятся с моим образом.

Рука с обрубленными пальцами и кричащей роскошью перстней не дрогнула. Взгляд упал на кодовое имя на экране: «Брокер». Дело было сделано, теперь предстояло получить подтверждение. Тяжелый золотой кастет на костяшках пальцев зловеще блеснул при свете дисплея, когда палец нажал на кнопку ответа.

— Ну? — прозвучал низкий, хриплый голос.

— Де Нотель вышли из-под нашего крыла. Теперь они с Прохоровым.

— Ты знаешь, что делать…

Иван, услышав мой окрик, замер на полпути, с недоумением глянул на меня, потом на Анну, и рванулся исполнять приказ с таким видом, будто от него зависела судьба мира. Через минуту он вернулся, почтительно протягивая Анне банку с маслом и относительно чистую, хоть и промасленную ветошь.

Анна с некоторым отвращением, но с неизменной грацией приняла дары.

— Благодарю, — сказала она, и её взгляд скользнул по моему лицу. — Вы точно уверены, что это не орудие пыток?

— В умелых руках — всё орудие, — парировал я. — Но сегодня — исключительно для очистки совести и рук.

Пока она с помощью Маши счищала с пальцев самые стойкие следы нашей работы, я отдал последние распоряжения по цеху.

Станок вновь запел, исполняя музыку металла, музыку огня. А, значит, у нас все вышло даже лучше, чем мы полагали.

Задача была решена.

Через полчаса мы шли по узкой тропинке, убегающей от деревни в чащу леса. А за нами на расстоянии полусотни метров шли люди де Нотель. Это была личная просьба графини, и я решил не отказывать ей в этом, хотя и считал их бесполезным балластом в случае нападения на нас.

Анна шла рядом, её тёмное платье странно контрастировало с зеленью, а усталая осанка выдавала колоссальное напряжение дня.

— И вы уверены, что не заблудимся, о великий проводник? — поинтересовалась она, переступая через корявый корень.

— Здесь каждый муравейник мне знаком, — успокоил я. — К тому же, если что, вас спасёт ваш аристократичный чих. Им, я полагаю, можно подавать сигналы бедствия.

Она фыркнула, но промолчала. Маша шла сзади, насвистывая какой-то незамысловатый мотивчик, и я поймал себя на мысли, что этот странный маленький отряд чувствует себя на удивление… цельным.

Тропа вывела нас к небольшой поляне, на краю которой темнела гладь воды. Озеро и впрямь было небольшим, почти круглым, окружённым старыми елями и берёзами, чьи ветви склонялись к самой воде. Воздух над ним был холоднее, пахло тиной и чем-то свежим, первозданным.

— Ну вот, — развёл я руками. — «Спа-комплекс 'Лесная прохлада». Раздевалки — за любым кустом. Подогрев воды, к сожалению, не предусмотрен.

Анна подошла к самому краю, заглянула в тёмную воду с видимым сомнением.

— Вы знаете, Михаил, я плавала в бассейнах Версаля и в фонтанах Рима. Но тут… — она обвела взглядом глухую чащу, — тут есть что-то пугающе настоящее.

— Бояться — это нормально, — сказал я просто. — Можно просто умыться.

Но её уже задел вызов, брошенный ею же самой. Она отошла в сторону, за густой куст ольхи.

— Маша, будь добра, принеси моё полотенце из сумки, — раздался её голос, уже без тени насмешки, деловой и решительный.

Маша посмотрела на меня с широко раскрытыми глазами и кивнула, побежав обратно к тропинке, где мы оставили наши нехитрые пожитки.

Я отвернулся, давая Анне уединение, и стал смотреть на воду. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая гладь в медные тона. Из леса донёсся крик какой-то птицы.

Позади раздался шёпот падающей на землю одежды, потом тихие шаги по траве, и наконец — сдержанный, резкий вдох и всплеск.

Я обернулся.

Анны на берегу уже не было. На тёмной воде расходились круги. Через мгновение её голова показалась из воды, волосы, убранные в строгую причёску, теперь были мокрыми прядями, прилипшими к щекам и шее.

— О-о-ох! — выдохнула она, и это был не театральный возглас, а самый что ни на есть настоящий стон от шока. — Михаил! Это не вода, это жидкий лёд!

Но она не выскакивала. Напротив, сделала несколько резких гребков, отплывая от берега. Её лицо было бледным, но глаза горели.

— Ты же говорил — адреналин! — крикнула она мне, и в голосе её слышался смех, смешанный с одышкой. — Ты не соврал!

Маша вернулась с полотенцем и застыла на месте, глядя на плавающую Анну с благоговейным ужасом.

— Она… она сумасшедшая, — прошептала девушка.

— Нет, — поправил я, не в силах отвести взгляд от тёмной фигуры, рассекающей воду. — Она — сильная. Просто раньше скрывала это под слоем сарказма и бриллиантов.

Анна проплыла ещё немного, потом перевернулась на спину и замолчала, глядя в начинающее розоветь небо. Тишину нарушало только её прерывистое дыхание и плеск воды. В этом молчании, в этой суровой простоте было что-то гораздо более интимное, чем любая ванна или баня.

Наконец она медленно поплыла к берегу. Выйдя на землю, она не дрожала. Напротив, она стояла прямая, вся обтекающая водой, с сияющей кожей и глазами, в которых плясали искры.

— Полотенце, Маша, будь добра, — её голос звенел, как лёд. — Ваш спа-центр, Михаил, превосходен. Я чувствую себя… заново рождённой.

Я протянул ей своё рабочее, не самое чистое, но сухое полотенце. Она взяла его, и наши пальцы ненадолго встретились. Кожа её была обжигающе холодной, но в этом прикосновении была странная теплота.

— Ну что, графиня, — сказал я тихо, глядя на неё. — Готовы к новым свершениям?

Она укуталась в грубую ткань, и её хищная улыбка вернулась, но теперь в ней была не только насмешка, а что-то новое — уважение и понимание.

— После такого, Прохоров, я готова на всё. Даже на вашу похлёбку и вечные разговоры о Ключах.

И мы пошли обратно.

Мы шли обратно по темнеющему лесу, и было в этой тишине что-то новое. Анна шла рядом, закутавшись в грубое полотенце поверх мокрой одежды, но держалась с невероятной, почти дерзкой прямотой. От неё исходил запах озера — свежий, резкий, смешавшийся с привычным ароматом дорогих духов, которые не смогла полностью смыть ледяная вода.

Маша, шедшая впереди, оборачивалась и смотрела на Анну с нескрываемым восхищением, как смотрят на укротительницу диких зверей.

— Вы не замёрзли? — наконец не выдержала она.

— Замёрзла, милая Маша, до самых костей, — отозвалась Анна, и её голос звенел ясно, без намёка на дрожь. — Но это прекрасное чувство. Оно напоминает, что ты жив. В моём мире иногда забываешь об этом.

Она бросила взгляд на меня.

— Ваш метод, Михаил, безумен. Но… эффективен.

Мы вышли к деревне.

— Вам нужно сухое платье, — констатировал я, останавливаясь у порога. — У Маши найдётся что-то подходящее. Пусть и не из парижских ателье.

— После ледяного озера любая сухая одежда покажется шёлком, — отмахнулась Анна. — Но сначала… вы обещали похлёбку. И разговоры о Ключах. Я намерена получить и то, и другое.

Через полчаса мы сидели в столовой. Анна приоделась в простое синее платье Маши, но, кажется, ей оно шло даже больше.

К нашей импровизированной команде присоединилась матушка, которую я, кажется, давненько не видел из-за всех последних перипетий.

Вскоре нам принесли простую крестьянскую похлебку с парой картошек и маленьким куском мяса. Для шикарных пиров у нас сейчас не было поводов. Да и я приказал экономно использовать продукты, поскольку слухи о войне на южной границе империи все настойчивее долетали до нашей деревни. Однако меня больше удивляло, почему император игнорировал такую брешь в обороне, где находилась наша деревня. Неужели во дворце сидят идиоты? Или просто предатели? Разве можно игнорировать все, что здесь творилось?

Я взглянул на Анну, отвлекаясь от собственных мыслей. Она выглядела удивительно естественно в этой обстановке — как будто сбросила не только мокрое платье, но и часть той маски, за которой скрывалась все это время.

— Итак, — она отложила ложку и посмотрела на меня. — Вы сказали, что нашли Ключ. Знание. Но это слишком абстрактно, Прохоров. Что именно вы имели в виду?

Я откинулся на спинку стула.

— Сегодняшний узел. Его чертежи были утеряны. Мы не чинили его, мы его заново поняли. Мы не просто восстановили функцию — мы осознали принцип. Это знание теперь никуда не денется. Его нельзя сжечь, потерять или украсть. Оно здесь, — я ткнул пальцем себе в висок, — и здесь, — показал на Анну и на Машу, которая внимательно слушала, раскрыв рот. — Это и есть Ключ. Не артефакт, не бездушный механизм, а живое понимание. То, что позволяет не просто выживать, а создавать. Возрождать.

Я решил, что пока не стоит распространятся относительно другого ключа, который мы еще не понимали. К тому же матушку могли напугать подобные разговоры об освободившихся из клетки тёмных тварях.

Анна внимательно смотрела на меня, её умные глаза анализировали каждое слово.

— Вы говорите о преемственности. О том, чтобы не быть могильщиками старого мира, а стать… его новыми инженерами.

— Именно. И сегодня я увидел, что вы — не просто хранительница архива. Вы — инженер. Может быть, один из лучших, кого я встречал.

Она опустила взгляд, неожиданно смущённая этой прямой похвалой.

— Мой отец считает иначе. Он говорит, что женщине пристало лишь украшать собой мир, а не ковыряться в его механизмах.

— Ваш отец, с позволения сказать, умный, но ограниченный человек, — отрезал я. — Мир, который он знал, рушится и трещит на наших глазах. Пришло время новых правил. И в этих правилах ваш ум — не причуда, а оружие. Может быть, самое ценное, что у нас есть.

В столовой повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием углей в печке. Маша тихо сидела, боясь пошевелиться, понимая, что присутствует при чём-то важном. Матушка никак не реагировала на наши разговоры, видимо, думая о чем-то своём.

— Знаете, Михаил, — тихо начала Анна, — когда я сегодня видела, как вы ведёте карандашом по бумаге… это было похоже не на расчёт, а на искусство. Как будто вы слышали металл.

— А вы слышите его, — парировал я. — Ваши комментарии были безошибочны. Это и есть тот Ключ, о котором я говорю. Не я один. Мы.

Она медленно кивнула, и в её взгляде загорелся новый, решительный огонёк.

— Хорошо. Допустим. Что дальше? Одним восстановленным узлом сыт не будешь и войну не выиграешь.

— Дальше — систематизация, — сказал я. — Ваши связи и мой опыт. Мы должны создать не просто склад знаний, а… инженерную школу. Передавать эти Ключи другим. Маше, Ивану, всем, кто способен понять. Чтобы больше не зависеть от одной случайно найденной схемы или от одного талантливого человека. В конце концов, мы не вечны, а угроза со стороны тварей также не бесконечна. Однажды мы всех истребим и с чем останемся тогда? Кто останется после нас? Сейчас у нас есть всего лишь кучка напуганных, но готовых драться за свой дом, людей, но они пахари в большей степени. И это здорово. Хлеб всегда будет нужен, однако нам нужно что-то большее. Не просто крепость, где всегда будет хлеб, вода и добрый десяток штыков. Нужны умы, способные возвести не только стены. Они должны хотя бы восстановить тот же станок, когда я отъеду по делам из деревни. Это, безусловно, будет только начало, малая доля, но разве великое не начинается с малого?

Анна улыбнулась. На этот раз её улыбка была лишена привычной язвительности, в ней была твёрдая уверенность.

— «Академия Прохорова и де Нотель»? Звучит несколько… высокопарно.

— Звучит как начало, — поправил я. — Начало чего-то большего, чем просто выживание.

Она протянула руку через стол, и я, после секундной паузы, пожал её. Её пальцы были уже тёплыми, сильными.

— На партнёрство, Михаил Арсеньевич.

— На партнёрство, Анна де Нотель.

Маша, не выдержав, радостно хлопнула в ладоши. За окном, в кромешной тьме ночи, горели огни, которые больше не казались последним оплотом отчаянного сопротивления.

— Систематизация, — повторила Анна, её пальцы бессознательно выводили на деревянной столешнице какой-то сложный чертёж. — У нас есть инженерные журналы отца, мои заметки по архиву, ваши схемы. Но этого недостаточно для школы. Нужна база. Метод.

— С чего начинали мы с тобой? — спросил я, обращаясь больше к Маше, взывая к её сегодняшнему опыту. Девушка встрепенулась, поймав свой шанс. — Не с формул, а с понимания. Почему эта балка выдерживает вес? Почему шестерёнка именно такой формы?

Да, я понимал, что вопросы не касались того, что нам пришлось делать, но все это были звенья одной цепи.

— П-потому что она распределяет усилие? — робко предположила Маша.

— Именно! — Анна подхватила с новым, педагогическим азартом. — Не зазубрить, а понять принцип. Ключ — в логике материала, в физике процесса. Мы можем начать с простого. Создать «азбуку» инженера: основные механизмы, принципы передачи движения, свойства металлов.

— И первый же урок — безопасность, — добавил я строго. — Станок не прощает ошибок. Уважение к железу — первое правило.

Мы просидели за столом до глубокой ночи. Планы росли, как снежный ком. Анна предлагала структурировать знания по уровням сложности, я настаивал на практических заданиях с первого дня. Маша, забыв о робости, засыпала нас вопросами, и в её глазах зажигались те самые искры — искры понимания, любопытства.

Князь Юлоскавский Вячеслав Олегович рукой, украшенной кольцами с драгоценными камнями, убрал выбившийся светлый локон из конского хвоста и завел его себе за ухо. После чего пожал протянутую ему руку.

Его рукопожатие было идеальным — твердым, но не властным, сухим и кратким, каким и подобает быть приветствию человека, не сомневающегося в своем праве находиться здесь, на этом званом вечере, в статусе почетного гостя.

«Рад вас видеть, Иван Петрович», — голос князя, низкий и бархатный, прозвучал как завершающий аккорд церемонии. В его улыбке было ровно столько тепла, сколько требовалось этикетом, но взгляд, скользнувший по залу за спиной хозяина, оставался холодным и оценивающим. Он уже работал, этот взгляд, вычленяя в пестрой толке важные лица от второстепенных, союзников от просителей, скрытые угрозы от возможных выгод.

Пройдя еще несколько шагов вглубь сияющего зала, Вячеслав Олегович позволил себе на мгновение остановиться. Он не суетился, не искал глазами, с кем бы поскорее заговорить.

Князь кивком разрешил приблизиться, и бокал с шампанским, будто возникший из воздуха в руках лакея, оказался в его пальцах с таковой же естественностью, с какой на его лице появилась новая, на этот раз чуть более оживленная улыбка. Вечер начинался.

Князь Юлоскавский со сдержанной любезностью отвечал на комплименты. Он ждал одного определённого человека — министра по делам дурмана с женой.

— Ян Педросович, — с выдержанной любезностью обратился Юлоскавский после всех светских расшаркиваний перед друг другом. — А с какого времени у нас каждый оборванец имеет право запускать завод по очистке дурмана?

Под властным взглядом Юлоскавского министр не знал, куда деться. Несмотря на то, что он был из правительства, он не был одарённым. Что даже в его шестидесять лет ему сильно било по самолюбию. И хотя министр недолюбливал всех этих господ из высшего света, он их боялся до дрожи в коленях.

— С какого времени, — продолжил князь, медленно вращая бокал за тонкую ножку, — наша имперская привилегия, дарованная на откуп избранным, стала размениваться на… сомнительные авантюры? Ваше ведомство, Ян Педросович, должно быть фильтром, а не… проходным двором.

Министр по делам дурмана, Ян Педросович, сделал глоток воздуха, похожий на рыбий вздох. Его супруга, румяная дама в дорогом, но безвкусном платье, замерла с заигрывающей улыбкой, чувствуя, как атмосфера вокруг сгущается.

— Ваше сиятельство, это… это не более чем кустарная мастерская, — залепетал министр. — Разрешение выдано по упрощённой процедуре ещё десять лет назад, для местных нужд, объёмы мизерные… Контроль, разумеется, будет тотальным.

— «Кустарная мастерская», — с лёгкой насмешкой повторил Юлоскавский. Его взгляд скользнул по толпе, будто отыскивая кого-то. — Сегодня — мастерская. Завтра — фабрика. Послезавтра их «мизерные» объёмы начнут подрывать наши цены на внутреннем рынке. А потом, чего доброго, они возомнят себя… новыми инженерами реальности.

Не допустите, чтобы эта «мелочь» стала брешью в стене. Понятно?

Последнее слово прозвучало как приказ, тихо, но не терпящим возражений тоном.

— Совершенно понятно, ваше сиятельство! — министр вытянулся, будто перед строгим начальником. — Ситуация будет взята под личный контроль.

— Рад это слышать, — Юлоскавский кивнул, и его лицо вновь озарилось светской, ничего не значащей улыбкой. — Наслаждайтесь вечером, дорогие гости. Мадам, вы сегодня ослепительны.

Сделав легкий поклон в сторону ошеломлённой жены министра, князь плавно отдалился, оставив пару в смятении. Его миссия на этом вечере была выполнена. Семя беспокойства и строгого указания посеяно. Теперь можно было позволить себе немного отдохнуть.

Селение разрасталось не столько вширь, хотя и это тоже, сколько ввысь. Причем ввысь качественно. И мне предстояло защищать все это, а, значит, стоило повышать свои силы. Для этого мне был необходим дурман.

Груз от де Нотель должен был прибыть только через неделю, если опять не возникнет форс-мажора, а до того момента мне придется позаботиться о добыче самому. Всё же у меня не было столько времени.

К тому же в планах было разбить больше теплиц с рукрецией. Того, что шло у нас в продажу, не хватало даже на первое необходимое для деревни. А обещанная помощь от Когана, видимо, увязла в бюрократических проволочках. Своими действиями я, кажется, создал два противоборствующих лагеря в высших кругах. И не сказал бы, что мой лагерь сейчас находился в большинстве. А, значит, пока придется действовать, что называется, дедовскими методами.

Проснувшись, как мне казалось, раньше всех, я решил, не завтракая, пойти на охоту в лес. Прихватив с собой легковесный меч, я спустился на первый этаж и неожиданно наткнулся на графиню де Нотель, сидевшую на крыльце и глядевшую на густой утренний туман.

— Не спится? — я прервал её одиночество своим вмешательством.

— Как и вам, судя по всему, — вежливо улыбнулась она, но в глазах читалось беспокойство.

— Что-то случилось?

Де Нотель на секунду задумалась, видимо, прикидывая как рассказать о том, что беспокоило её.

— Мой Дар проснулся.

— Так это же здорово, — ответил я с ободряющей улыбкой. Ещё один маг в копилку нашей обороны совсем не был лишним.

— Я знаю, — печально произнесла она. — И я даже ждала этого дня, но все это схоже с тем, когда ты перестаешь быть девочкой и становишься женщиной.

— Боюсь, я не знаком с этим чувством, — ехидно заметил я.

— Все знают, что это должно произойти, но, когда это происходит, оказывается, что ты не была готова.

До меня наконец-то дошло, что графиня боится не самого Дара как такового, а того, что он нёс в себе. И мне стоило ей помочь разобраться.

— Какой у вас Дар? — я отринул в сторону все своё ехидство и стал серьёзен, как никогда.

Де Нотель замялась, не зная, как объяснить то, что испытала этой ночью.

— Давайте я вам лучше покажу.

Она вскинула руку и из её пальцев медленно выдвинулись серые каменные шипы.

Знакомая магия. В прошлой жизни я уже с ней сталкивался. И мастера самого высшего уровня могли быть как каменщиками, создававшими дворцы на века, так и боевыми магами. Никто, кроме них не мог воссоздать столь тонких, острых и в то же время прочных клинков из камня, как и столь прочных щитов.

В нашем осадном положении неожиданно проявившийся Дар графини был очень кстати. К тому же она могла нам помочь не столько в бою, сколько при возведении новых корпусов, ведь нас становилось всё больше.

Хотя первоначально я этого не планировал, но изменившиеся вводные данные внесли свои коррективы. И я решил пригласить на охоту Анну.

— На мертвецов? — испугалась она, выпучив на меня свои красивые глаза.

— Грех будет закапывать ваш талант, — посетовал я. — А если им не пользоваться, то он так и не разовьется. Бешеные — идеальные тренировочные мишени. Они хоть и бегают, но предсказуемы, и на них можно отработать контроль над камнем без лишнего риска, ведь с вами буду я. К тому же, очистка окрестностей от этой нечисти — дело полезное.

Анна всё ещё смотрела с сомнением, но в её взгляде уже промелькнул интерес.

— Я… я никогда не сражалась. Даже на уроках фехтования я была не лучшей ученицей.

— Вам и не придется фехтовать в привычном смысле, — успокоил я её. — Ваш дар — это и есть ваше оружие. Вы будете держаться позади, а я прикрою вас. Ваша задача — почувствовать камень под ногами, научиться призывать его и направлять. Начнем с малого: простые шипы из земли, чтобы обездвижить тварь. Потом, глядишь, и до каменных стен дойдем.

Моя уверенность, кажется, передалась ей. Она глубоко вздохнула и кивнула, сжав свои изящные пальцы в кулаки, на которых ещё виднелись следы не до конца рассосавшихся серых прожилок.

— Хорошо. Я попробую.

— Отлично. Тогда завтракайте и готовьтесь. Выйдем через час. Одежду подберите попрочнее, которую не жалко испачкать в болотной грязи.

Оставив графиню собираться, я вышел во двор. Туман уже начал рассеиваться, уступая место бледному утреннему солнцу. Мысли о дурмане отошли на второй план. Появление ещё одного мага, да ещё с таким практичным даром, было куда важнее. Возможно, сама судьба, в лице испуганной графини, протягивала мне инструмент для укрепления наших стен. И я не собирался упускать эту возможность.

Час спустя мы шли по мокрой от росы тропе. Анна шла молча, сосредоточенно вглядываясь в каждую тень. Я шёл впереди, держа руку на эфесе меча, напитанному магией.

— Они здесь, — тихо прошептала Анна, и я почувствовал, как по её спине пробежала дрожь.

Я остановился, вслушиваясь в тишину леса. И, правда, едва различимое шуршание первой опавшей листвы говорило нам о том, что кто-то не спеша приближался к нам.

Вскоре из-за дерева показался крестьянин в простой рубахе. Он шёл, склонив голову, и глядел в никуда. В его глазах отражалась пустота, а в правом плече виднелась глубокая запекшаяся рана. Видимо, он пытался отбиться, прежде, чем его все же укусили и превратили в того, кем он стал.

Анна зажмурилась, вытянув руки перед собой. Лицо её исказилось от усилия. Сначала ничего не происходило.

— Не пытайтесь силой вырвать камень из земли, — наставительно сказал я, прикрывая её собой. — Попросите его. Убедите подняться на защиту.

Мертвец всё же заметил нас, подняв голову и устремив на наш свой пустой взор. Он ускорил шаг.

Я уже был готов обнажить меч, как вдруг земля у его ног вздыбилась. Небольшой, но острый каменный шип, величиной с кинжал, рванулся из-под земли, пробил плоть и кость и вышел с другой стороны ступни, пригвоздив тварь к месту.

У Анны вырвался сдавленный крик — смесь ужаса и торжества. Она смотрела на свою работу широко раскрытыми глазами.

— Получилось… — прошептала она.

— Получилось, — подтвердил я.

Мертвец, пригвожденный к земле, заходился в немом рычании, бессмысленно рванулся, пытаясь высвободить ногу. Костлявые пальцы скребли воздух в нашу сторону. Каменный шип треснул, но выдержал.

— Он не один, — предупредил я, улавливая новые шорохи справа и слева. — Ещё трое. Не паникуйте. Дышите ровно. Помните — это просто мишени.

Анна кивнула, губы её были плотно сжаты, а взгляд стал более собранным. Она опустила руки ладонями к земле, словно ощупывая невидимую ткань мира. На этот раз движение было увереннее. Из-под слоя прелых листьев и влажной почвы, с хрустом, напоминающим перемалываемый щебень, поднялись ещё два коротких, но прочных шипа. Они преградили путь двум новым тварям, которые уже вышли на тропу. Один из бешеных наткнулся на преграду грудью и рухнул, тут же пытаясь подняться. Другой просто остановился, его затуманенный разум не мог обойти неожиданное препятствие.

— Хорошо! Теперь — контроль! — скомандовал я, наблюдая за третьим мертвецом, который обходил своих сородичей. — Не создавайте новое, изменяйте существующее! Увеличьте шип под первым!

Графиня снова сосредоточилась. На лбу у неё выступили капельки пота. Камень, пронзивший ногу первого мертвеца, затрещал и начал медленно расти, утолщаться, превращаясь из кинжала в короткую колонну. Он ломал кости, разрывал мышечную ткань, и через мгновение нога ниже колена была практически отделена от тела. Существо рухнуло, окончательно потеряв способность к движению, и лишь слабо шевелилось на земле.

— Отлично! — одобрил я. — Теперь — щит! Представьте его перед собой! Не как каменную глыбу, а как продолжение вашей воли!

Анна взмахнула рукой. Между нами и приближающимся мертвецом из земли с грохотом поднялась грубая каменная стена высотой по грудь. Тварь с размаху ударилась о неё и отшатнулась.

Я воспользовался моментом. Мой меч, вспыхнув алым светом, рассек воздух. Голова третьего бешеного отлетела в сторону, а тело медленно осело подле стены.

Наступила тишина, нарушаемая лишь хрипами обездвиженных тварей. Анна тяжело дышала, опираясь руками о колени. Она смотрела на свои пальцы, которые всё ещё слабо светились сероватым свечением.

— Я… я сделала это? — её голос дрожал, но уже не от страха, а от переизбытка чувств.

— Вы сделали больше, — ответил я, очищая клинок о мох. — Вы приняли свой Дар. Первый бой всегда самый трудный.

Она выпрямилась, и в её глазах я увидел новый огонь — уверенность закалённой стали.

— Что дальше? — спросила графиня де Нотель, и в её тоне прозвучала готовность идти вперёд.

— Собираем урожай и уходим. На сегодня ваш урок окончен.

Я с лёгкостью отрубил головы двум поверженным врагам и, напитав энергией руки, чтобы не подхватить какую-нибудь заразу, собрал цветы дурмана, распустившиеся на покойниках. Заодно заприметил целую обширную поляну рукреции. Сделав в уме заметку, что стоило бы сюда вернуться, я повёл Анну обратно к деревне.

Анна шла рядом, поглядывая на свои руки с выражением тихого изумления.

— Я до сих пор не могу поверить, — проговорила она, разминая пальцы. — Кажется, я чувствую каждый камень под ногами. Как будто они шепчут мне.

— Это и есть настоящая связь с Даром, — заметил я. — Сквозь землю вы чувствуете больше, чем кто-либо другой. Можете почувствовать, например, если кто-то крадётся за нами.

Она игриво покачала головой, и на её губах появилась та самая, чуть надменная улыбка аристократки, которую я помнил по нашему первому знакомству.

— О, не сомневайтесь, месье, я теперь чувствую всё. Даже то, как вы довольны собой, играя роль сурового наставника.

Я притворно возмутился, поднимая руку к груди.

— Я? Играю роль? Графиня, вы наносите удар ниже пояса. Я просто скромный защитник сирот и вдов, делающий свою работу.

— Скромный? — она рассмеялась, и этот звук был гораздо приятнее, чем предсмертные хрипы мертвецов. — Тот, кто добровольно вызвался быть мэром захудалого селения на краю света и бросил вызов целому Совету при императоре, не может быть скромным. Это называется «иметь завышенную самооценку».

Мэром меня еще не обзывали.

— А та, кто только что впервые в жизни призвала камень из земли и сразу же начала подкалывать своего учителя, называется «быстро осваивающейся», — парировал я.

Мы вышли на опушку, и перед нами открылся вид на наше селение. Дымок из труб, первые голоса, лай собак — жизнь кипела, несмотря на все угрозы.

Анна остановилась, глядя на эту картину. Её лицо стало серьёзным.

— Спасибо, — тихо сказала она. — Вы были правы. Это… необходимо. И не так страшно, когда ты не один.

— Со мной вообще редко бывает страшно, — пошутил я, но потом смягчил тон. — Вы сегодня были великолепны. Прирождённый боевой маг. Хотя, возможно, вам больше подошло бы звание «архитектор».

Она повернулась ко мне, и в её глазах плескалась та самая смесь интереса и вызова, которая заставляет сердце биться чаще.

— А почему не то и другое одновременно? — спросила она, слегка склонив голову набок. — Я могу и крепостную стену возвести, и незваного гостя на кол посадить. Разве это не идеальная кандидатура для вашего растущего поселения?

— Более чем, — согласился я, поймав её взгляд. — Но есть один нюанс.

— И какой же?

— Идеальные кандидаты обычно требуют повышенного жалования. Чем вы планируете мотивировать своего мэра, чтобы он не скупился на премии?

Анна сделала шаг ближе. От неё пахло лесным воздухом и чем-то тонким, цветочным — возможно, духами, пережившими все невзгоды.

— Ну, я, например, могу построить ему личную баню из мрамора, — предложила она с кокетливой серьёзностью. — Или… могу просто пообещать, что буду и дальше радовать его своим обществом.

— Второй вариант звучит как шантаж, но на удивление привлекательный, — рассмеялся я. — Что ж, придётся мне изыскивать средства в скудном городском бюджете.

— Я не сомневалась в вашей изобретательности, — она лукаво улыбнулась и, грациозно взобравшись на ближайший валун, окинула взглядом окрестности. — Так где вы планируете мою следующую тренировку, господин мэр?

Мне кажется, вон у того ручья рельеф весьма интересный.

Я смотрел на неё — на эту изящную, внезапно раскрывшуюся графиню в испачканной одежде, с горящими глазами и силой целого карьера в её хрупких руках. И внутри ощущал нечто большее, чем простое плотское влечение.

— Тренировка тренировкой, — сказал я, подходя к валуну и глядя на неё снизу вверх. — Но сначала я настоятельно рекомендую вам поесть. Даже магическим даром на голодный желудок управлять сложно. А после… после мы обсудим ваше жалование. В деталях.

По её лицу пробежала улыбка, и я понял, что охотником здесь был уже вовсе и не я. И добычей в этой охоте был отнюдь не дурман.

Но мне было не до того сейчас. Я должен был думать о деревне: как прокормить людей и спасти их не только от нечисти, но и холода. Все же зима была близко, что стоило учитывать.

Я помог спуститься Анне, и мы продолжили путь в деревню.

— Вы знаете, — сказал я, не выпуская её руку после того, как помог ей спуститься с валуна, — для архитектора-воина у вас слишком изящные пальцы. Я всегда думал, что руки камневодов должны быть грубыми, как булыжник.

Анна не стала сразу освобождать свою руку, а лишь приподняла бровь.

— Разочарованы, господин мэр? Боюсь, моё аристократическое воспитание не позволило мне обзавестись мозолями. Но, — она перевернула свою ладонь в моей руке, и на её кончиках пальцев вновь проступил лёгкий сероватый отсвет, — я могу это исправить. Хотите проверить на прочность?

Угроза прозвучала как самое сладкое предложение.

— Проверять на прочность даму — дурной тон. И прекратите меня уже называть мэром, — возразил я, проводя большим пальцем по её костяшкам. Кожа была удивительно мягкой. — Но если дама настаивает… Я бы предпочёл менее разрушительный тест. Например, на точность.

Я выпустил её руку и указал на небольшой остроугольный камень, валявшийся у нас под ногами.

— Сможете придать ему форму, скажем, розы? Без лишней помпы, тихо и изящно. Искусство, а не война.

— Вы задаёте сложные задачи, — покачала головой Анна, но её глаза уже сузились в сосредоточенном прищуре. Она протянула руку в сторону камня. Камень задрожал, с его поверхности посыпалась мелкая пыль, и он начал сжиматься, скручиваться, будто невидимый скульптор работал над ним. Через несколько секунд на месте булыжника лежала довольно узнаваемая, хоть и грубоватая, каменная роза.

— Немного угловато, — критически заметила она.

— Зато долговечно, — парировал я, поднимая холодный цветок. — Цвести будет вечно. В отличие от настоящих. Это очень ценный подарок.

— О, так это уже подарок? — улыбнулась она. — А я думала, просто упражнение.

— Всё, что исходит от вас, графиня, по умолчанию является подарком, — с преувеличенной галантностью я преподнёс каменный цветок ей же. — Позвольте вернуть вам ваше же творение. В память о первом бое.

Она приняла розу, и её пальцы на мгновение сомкнулись вокруг моих.

— Вы опасный человек, месье мэр, — произнесла она тихо, но без тени упрёка. — Вы заставляете женщину забыть, что она только что сражалась с мертвецами, и думать о камнях, похожих на цветы.

— Если вы еще раз назовете меня мэром, я откушу ваш красивый носик, — полушутливо пригрозил я.

— Попробуйте, но учтите, что в моих пальцах теперь заключено опасное оружие, — кокетливо парировала она.

Внезапный крик, донесшийся со стороны деревни, прервал наше воркование.

— Кажется, обсуждение моего жалования придётся отложить до ужина, — сказала Анна, пытаясь вернуть своему голосу прежнюю лёгкость. — И я настаиваю, чтобы оно включало в себя не только мраморную баню.

— Обсудим это за ужином, — строго парировал я и поспешил в деревню.

Мы с Анной почти бегом бросились к деревне, ожидая увидеть новую атаку мертвецов или что-то похуже. Однако картина, открывшаяся нам на главной, если ее можно было так назвать, улице, была иной, но от этого не менее бурной.

Два крестьянина, здоровенных мужика с лицами, красными от ярости, сцепились в грязи посреди улицы. Один, рыжебородый, сидел верхом на другом, черноволосом, и методично вмазывал ему кулаком в физиономию.

— Ворюга! Курицу мою спер! Я тебе, сволочь, очко на задницу натяну! — рычал рыжий, не прекращая избиения.

— Не я! П… дишь! — хрипел снизу черноволосый, пытаясь защититься. Вокруг столпились другие жители, кто с осуждением, кто с любопытством, но никто не решался разнять дерущихся.

— В чем дело? Немедленно прекратить! — мой голос, привыкший командовать, прозвучал резко и властно.

Рыжий замер с занесенным кулаком, обернулся и, увидев меня, сполз с противника. Оба встали, отряхивая грязные штаны, тяжело дыша и исподлобья поглядывая друг на друга.

— Ваша светлость, — начал рыжий, снимая картуз и мну его в руках. — Он, Гришка этот, мою курицу, пеструшку, самую яйценосную, стырил! Утром была, а теперь нет! А у него, поглядите, перья на пороге!

Он ткнул пальцем в сторону покосившейся избы черноволосого Гришки. Действительно, у входа валялось несколько пестрых перышек.

— Это они сами налипли! — взвыл Гришка. — Я не брал! Он на меня, как собака, кидается!

— А я тебе говорю, брал! — рыжий снова сделал выпад, но я встал между ними.

— Тише! — рявкнул я. В воздухе повисла напряженная тишина. Я чувствовал на себе взгляд Анны, которая наблюдала за этой сценой с интересом и некоторой долей брезгливости. Для неё, аристократки, такая приземленная склока была, наверное, диковинкой. И вместе с тем я высматривал Петра, нашего молодого управленца, которого почему-то нигде не было видно. Ну, с ним потом разберусь, где его черти носили в столь важный час.

— Хорошо, — сказал я, стараясь говорить спокойно. — Ты, как тебя?..

— Степан, ваша светлость.

— Степан. Ты обвиняешь Григория в краже. Улик — перья. Григорий, ты отрицаешь. Так?

— Так точно! — хором буркнули оба.

— Курица, говоришь, пестрая? — уточнил я у Степана.

— Самая что ни на есть пестрая! Белая в крапинку!

Я подошел к избе Гришки, поднял одно перо. Осмотрел. Потом прошелся взглядом по двору. Возле старого пня стояла деревянная миска с каким-то зерном или отрубями.

— Григорий, а это что у тебя тут для кур припасено? — спросил я небрежно.

Гришка напрягся.

— Это… это я голубей подкармливаю.

— Голубей? — я подошел к миске. Среди зерна отчетливо виднелись те самые пестрые перышки. — А голуби у тебя, я смотрю, пестрые, куриные.

Гришка побледнел и опустил голову. Степан торжествующе фыркнул.

— Ну что, ворюга, признаешься теперь?

— Да я… да она сама ко мне приблудилась! — залепетал Гришка, но вина была написана на его лице крупными буквами.

Конфликт был пустяковый, но в нем крылась серьезная проблема. Голод, страх, напряжение — все это разъедало людей изнутри, превращая соседей в подозрительных врагов. Если я сейчас решу это дело неправильно, обида укоренится и даст горькие всходы.

— Григорий, — сказал я строго. — Воровство в осажденной крепости — это не просто проступок. Это удар по всем нам. Ты украл не у Степана, ты украл у общины. Понятно?

— Понятно, ваша светлость, — пробормотал он, глядя в землю.

— Хорошо. Вот мое решение. Григорий, ты отдаешь Степану двух своих кур. Одну — за украденную, вторую — в штраф.

— Двух⁈ — взвыл Гришка.

— Молчать! — отрезал я. — А потом, в течение недели, ты будешь работать на укреплении стен наравне со всеми, но без зачета в твою трудовую повинность. В назидание. Понял?

Гришка беспомощно кивнул. Степан довольно хмыкнул.

— А тебе, Степан, — я повернулся к нему, — советую впредь лучше следить за своим хозяйством. И за языком. Драка — не метод решения споров. За буйство — дополнительная смена на заготовке дров. Чтобы энергию лишнюю сжигал.

Рыжий сразу скис и тоже промямлил:

— Понял, ваша светлость.

— Разойтись! — скомандовал я. Толпа начала расходиться, обсуждение переходя в гулкий шепот.

Я вздохнул и подошел к Анне, которая стояла в стороне, наблюдая за разбором с легкой улыбкой.

— Ну вот, — развел я руками. — Приветствуйте в мире мэра. Никакой романтики, одни курицы и навоз.

— Напротив, — возразила Анна, и в ее глазах плескалась не насмешка, а понимание. — Это и есть настоящая романтика. Вы не монстров рубите, а жизнь строите. И поддерживаете в ней порядок. Пусть даже с помощью штрафных кур. Это… достойно уважения.

Ее слова прозвучали на удивление искренне. Я почувствовал, как нелепая досада от этой ссоры понемногу отступает.

— Спасибо, — сказал я просто. — Но баню, пожалуйста, постройте все-таки мраморную. После такого дня она мне понадобится.

— Обязательно, — улыбнулась она. — Но сначала, кажется, нам все же стоит поесть. А то ваш следующий судебный процесс может пострадать от недостатка сахара в крови.

Мы уже подходили к моей резиденции, когда я наконец заметил Петра. Он сидел на завалинке рядом с крыльцом, склонившись над каким-то свитком, и так увлекся, что не заметил нашего приближения. На лице его было выражение глубокой сосредоточенности.

— Пётр! — позвал я, и он вздрогнул, поспешно сворачивая бумаги.

— Ваша светлость! Простите, я… загляделся на чертежи.

«Чертежи» — слово из другой жизни, прозвучавшее здесь, как колокольный звон, заставило мое сердце екнуть. Я обменялся быстрым взглядом с Анной и подошел ближе.

— Какие чертежи? Покажи.

Пётр немного смутился, но протянул мне свернутый в трубку пергамент.

— Это… я набросал кое-какие идеи, — пробормотал он, пока я разворачивал свиток. — Но признаю, ваша светлость, в моих воспоминаниях много пробелов. Принцип ясен, но детали…

То, что я увидел, было похоже на инженерный бред горячки. Контуры зданий угадывались, но система каналов и труб была прочерчена с ужасающими неточностями. Толщина стенок котла явно не выдержала бы давления, схема циркуляции была бы неэффективной и опасной, а соединения… я мысленно видел, как эти стыки расходятся под напором горячей воды, затопляя все кипятком.

Я не смог сдержать легкую усмешку.

— Минуту, — сказал я, и моя рука сама потянулась к карандашу, валявшемуся рядом на лавке. Я прислонил свиток к стене и начал водить грифелем по пергаменту, почти не задумываясь. Я утолщал линии котла, менял конфигурацию труб, вписывал в схему расширительный бак в самой высокой точке системы, о котором Пётр явно забыл. Я набросал эскиз простейшего предохранительного клапана и перечертил лабиринт теплообменника, увеличивая площадь соприкосновения с пламенем.

— Смотри, — мои пальцы двигались быстро и уверенно. — Твоя схема циркуляции здесь основана на надежде, а не на физике. Нужен четкий уклон, иначе вода встанет. А давление… без этого бака котел разорвет. И соединения — только фланцевые, с прокладками, никаких вмуровываний в стены.

Я отступил на шаг, давая им взглянуть. Пётр смотрел на исправленный чертеж с открытым ртом, в его глазах читался не столько стыд, сколько откровенное изумление и жадный интерес.

— Так… так гораздо лучше, — прошептал он. — Расширительный бак… Гениально и просто! Как я мог не вспомнить?

Анна, наблюдая за нами, сказала с легкой улыбкой:

— Кажется, вы не только монстров рубите и штрафуете кур, но и оживляете мертвые чертежи. Это новая магия, ваша светлость? Магия инженера?

— Это магия «не навреди», — усмехнулся я, чувствуя странную удовлетворенность. — Чтобы не обварить наших же людей кипятком. Идея была верной, Пётр. Ты подал искру. Я просто… подбросил дров.

Я свернул исправленный свиток и вернул его Петру.

— Твоя задача — сделать новые, чистые чертежи на основе этого. Все необходимые ресурсы, люди — обращайся ко мне или к Анне. Это важнее мраморной бани.

Пётр взял пергамент с новым, глубоким уважением в глазах.

— Слушаюсь, ваша светлость! Я приступлю к работе немедленно!

— Нет, — возразил я. — Ты приступишь после обеда.

Ибо, как мне недавно грамотно указали, следующие судебные процессы не должны пострадать от недостатка сахара в крови у их судьи. И у его главного инженера — тоже.

Я положил руку на плечо Петра и повел его к дверям резиденции. Запах горячего хлеба из дверей манил сильнее любого чертежа.

Мы вошли в столовую, где уже был накрыт скромный обед. Запах тушеной дичи и свежего хлеба казался сейчас воплощением высшего блаженства. Но даже усталость и голод не могли заглушить воодушевления, которое витало в воздухе после разбора чертежей.

Пока мы усаживались за стол, Пётр не мог усидеть на месте.

— Ваше сиятельство, но… эти правки. Вы смотрели на схему пять минут, — он говорил тихо, но в его голосе сквозило почтительное недоумение. — Я неделю сидел над расчетами в САПР, а вы набросали оптимизацию теплового контура и предохранительную арматуру просто на коленке, как будто это школьная задача.

Я налил себе в стакан воды. Как объяснить, что в моей прошлой жизни инженера-проектировщика такие задачи я щелкал на раз-два? Что этот «архаичный» проект был для меня как чистый холст для мастера.

— Неделя в САПРе — это хорошо, Петя, — отпил я. — Но иногда нужно просто понимать физику процесса. Пар и горячая вода стремятся расшириться. Нужно дать им эту возможность контролируемо, а не взрывоопасно. Все гениальное просто.

— Для вас, возможно, — фыркнула Анна, разливая по стаканам вино, специально привезенное из погребов их семьи. — Для меня это сродни магии. Обычно чтобы решить проблему с отоплением, мы вызываем сантехника. А вы двое собираетесь в гараже собирать реактор для дома.

Ее слова, сказанные в шутку, попали в точку. Это и был своего рода реактор — сердце будущей цивилизации здесь, в этой глуши.

— Это не реактор, Анна, это пассивная система с естественной циркуляцией, — поправил я ее, но сам поймал себя на этом же ощущении — волшебства. — Но да, это меняет всё. Если мы сможем это собрать… Представьте: не только в моем доме, но и во всей деревне. Постоянное тепло. Это спасет больше нервов, чем десяток психологов.

Оставался только маленький нюанс с финансированием и в этом нам должен был помочь договор, заключённый с семейством де Нотель. К тому же первые детали можно было приобрести с продажи порошка из рукреции.

В этот момент к нам присоединились Маша с матушкой. Вид у них был уставший, но довольный.

— Мы начали без вас… — заговорил я, жестом приглашая их присоединиться к столу.

— Тогда вы не узнаете добрых новостей, — хитро хихикнула сестра и села рядом с Анной, с которой тут же принялась о чем-то тихо сплетничать.

— Напоминаю, что вы за столом, — твердо произнёс я.

— Прошу прощения, — смиренно ответила Маша и принялась за макароны.

— Матушка, так что у вас за новости? — я перевёл взгляд на уставшую, но довольную женщину, нашедшую себе дело по душе.

— Кажется, мы нашли способ, как выращивать рукрецию быстрее, хотя выводы делать ещё рано.

Я кивнул. Пускай это ещё был неподтверждённый случай, но такая возможность воодушевляла. Значит, планы по централизованному отоплению могли быть реализованы раньше запланированного.

— Что насчёт нового урожая рукреции? — уточнил я.

— Надо ждать, — развела руками матушка.

Времени на «подождать» у меня не было, ведь поговаривали, что холода все ближе. Поэтому я решил обратиться к Когану и его людям. Они обещались помочь в любой затруднительной ситуации, а сейчас была именно такая.

Отобедав, я направился в их лагерь, который они разбили на окраине нашей деревушки. И хотя больший отряд Коган отпустил, сам он с десятком бойцов остался здесь.

Лагерь был обустроен с армейской аккуратностью: несколько походных палаток, аккуратно сложенные вещи, дозорные на подходах. В воздухе пахло дымом от костра и вареной похлебкой.

Меня встретили настороженно, но с узнаванием. Один из бойцов, коренастый мужчина с шрамом на щеке, кивнул мне и скрылся в главной палатке. Через мгновение оттуда вышел сам Коган. Он был в простой походной куртке, но даже в таком виде от него веяло спокойной силой и уверенностью.

— Ваша светлость, — приветственно кивнул он. — Не ожидал видеть вас здесь. Проблемы?

— Не совсем. Помнится, вы говорили, что готовы содействовать мне…

Лицо Когана напряглось. Скулы сжались сильнее. Ему явно не нравилось, что я упомянул о его данном слове. Но он понимал, что просто так просить я бы не стал. Не тот человек.

— Нам необходимы батареи, трубы и пара котлов. Все необходимые расчёты по диаметрам и мощностям я представлю позже. Но сейчас мне нужно от вас согласие, — я испытующе глядел на Когана, выигрывая в дуэли взглядов.

— Я не волшебник, ваше сиятельство, — спустя несколько секунд возразил он. — К тому же сейчас всё идет на фронт, сами понимаете.

— Понимаю, — я утвердительно кивнул. — Но вы сами видели, что у нас здесь тоже далеко не детский сад. Я в ответе за этих людей. И дать централизованное тепло в их дома — это самая малость в благодарность за их труды и самоотверженность.

Коган ухмыльнулся и прищурил глаза, словно пытаясь просканировать меня.

— Не пытайтесь найти второе дно там, где его нет. Мне нет смысла лукавить или юлить. Люди замерзнут этой зимой, если мы ничего не сделаем. Хоть лес и рядом, я не могу позволить людям ходить туда по одному, слишком опасно. Уголь на исходе, а газ нам сюда не провели. Зимой же станет и того хуже. Дороги, скорее всего, занесет и к нам будет не пробраться.

А замерзшие люди не могут ни работать, ни обороняться. Это вопрос выживания, а не комфорта.

Он помолчал, изучая мое лицо. В его взгляде читалось сложное уравнение: долг, выгода, данное слово и холодная прагматика.

— Ладно, — наконец выдохнул Коган. — Считайте, что я ваш интерес уловил. Но чудес не обещаю. Фронт — есть фронт. Присылайте свои расчеты. Я посмотрю, что можно сделать. Возможно, удастся найти что-то из списанного, что можно починить. Или «потерянное» при транспортировке. Но это будет бартер, ваша светлость. Не за золото.

— Я так и предполагал, — кивнул я. — Могу предложить взамен обработанный дурман. Немного, буквально десяток цветов.

Глаза Когана блеснули. Он прекрасно понимал ценность того, что я предлагал. Дурман был стратегическим ресурсом, способным в корне изменить ситуацию в любом конфликте, где применялась магия. И, хотя никто об этом открыто не говорил, но пользовались им все. Тем страннее было отношение властей к участившимся нападениям бешеных по всей стране. На них попросту закрывали глаза, словно так и надо было.

Мы обменялись короткими, твердыми рукопожатиями. Сделка была заключена. Я развернулся и пошел прочь из лагеря, чувствуя на себе его пристальный взгляд. Я знал, что он не обманет. Наш интерес был взаимным.

Но мне мало было просто поставить горелку и котёл. Я собирался их модернизировать с помощью магии.

Вернувшись к себе в кабинет, я достал из стола несколько листов бумаги и всё необходимое для черчения, принявшись за работу.

Я начал с эскизов. Перерисовывал схему трубопровода, добавляя магические стабилизаторы, вместо гравитационных клапанов и термосифонов, использующих разницу температур. Вместо сложной системы заслонок и рычагов — артефакты-регуляторы, которые ещё предстояло создать. Это была инженерная задача высочайшего уровня, головоломка, которую мне приходилось решать с нуля, используя только подручные материалы и знания, ведь Интернет, к сожалению, сюда не провели.

Через несколько часов упорной работы, когда я уже подумывал сделать перерыв, в дверь постучали. Я крикнул, чтобы заходили, и на пороге появилась Анна.

Ее взгляд скользнул по разбросанным чертежам, испещренным формулами и расчетами, и остановился на мне.

— Вы пропустили ужин, — мягко сказала она. — И, кажется, снова забыли о сне.

— Концентрация, — провел я рукой по лицу, чувствуя усталость. — Это как… сложная мелодия. Если остановиться, можно потерять ритм и уже не вспомнить.

Она подошла ближе, внимательно глядя на мой чертеж.

— Забавно.

— И только? — усмехнулся я.

— Я все равно ничего не понимаю в этом, — она простодушно пожала плечами.

Наш ничего не значащий разговор прервал продолжительный нервный стук. А через мгновение в проёме двери уже торчала обеспокоенная голова Петра.

— Что случилось? — настороженно поинтересовался я, предчувствуя неладное.

— Коган… его люди… они уходят.

Без моего приказа?

Я быстрым шагом направился на улицу. Этот исход не мог быть простым бегством. За ним что-то скрывалось, и я был полон решимости выяснить причину…

От авторов:

На этом бесплатная часть длиной полтора тома, заканчивается. Спасибо что были с нами! Тем же кто решит пройти весь путь до конца, отдельное спасибо

Я быстрым шагом приближался к наскоро сворачивавшемуся лагерю. Солдаты сворачивали походные палатки и грузили деревянные нары в два военных грузовика. И за стороны за всем стоял и наблюдал Коган.

— Полковник, — окликнул я его, подходя.

Коган с выражением усталости и раздражения обернулся и посмотрел на меня.

— Что случилось? Почему вы сворачиваетесь? — продолжал я расспрашивать его, подходя уже вплотную.

— Приказ свыше, ваше сиятельство, — холодно ответил он. — Ситуация в стране накаляется. Нам приказано выдвигаться к границам, на юг.

— Как же наши договоренности? — уточнил я.

— Они в силе. Я прекрасно понимаю, насколько все критично здесь, но те, кто сидит рядом с императором, глупцы, которым плевать на настоящую безопасность государства.

— Что же, раз так, то можете распаковывать вещи и ставить обратно палатки. У меня есть связи во дворце. И я немедленно выезжаю в ближайший город, чтобы дозвониться до моего человека при императоре. Так что не торопитесь уезжать!

— Держите! — протянул мне громоский чёрный телефон полковник. — У нас здесь спутниковая связь. Дозвонитесь даже до покойника, — усмехнулся он.

Я кивнул и, взяв телефон из рук полковника, отошёл на несколько шагов, чтобы в спокойной обстановке набрать номер дочери его Величества. Не спроста же она оставила свой номер. Наверняка, для таких критических ситуаций.

Я набрал номер, прислушиваясь к долгим гудкам в трубке. Вдалеке полковник Коган, скрестив руки на груди, хмуро наблюдал за мной.

Наконец, на том конце линии послышался щелчок и спокойный, мелодичный женский голос:

— Алло? Слушаю вас.

— Ваше высочество, это князь Прохоров, — понизив голос, начал я. — Мы столкнулись с проблемой. Полк Когана получил приказ свернуть лагерь и выдвигаться к южным границам.

— Да, я вас узнала князь.

После на другом конце провода последовала короткая пауза.

— Я в курсе этого приказа, — ответила великая княгиня. Её голос прозвучал устало. — Военный совет настаивает на переброске сил к границе. Они считают угрозу там более реальной. Но я не уверена в их мотивах.

— Ваше высочество, если полк уйдёт, эти земли окажутся без подмоги. Все наши договорённости… проект…

— Я знаю, — она перебила меня, и в её голосе зазвучала сталь. — Приказ исходит от генерала Варшавского, моего двоюродного дядюшки. Он всегда был… чрезмерно осторожен. И, возможно, кем-то другим направляем. Полковник далеко от вас?

— В паре шагов.

— Отлично. Передайте ему трубку.

Я сделал знак Когану. Тот, с удивлением подняв бровь, медленно приблизился и взял у меня из рук телефон.

— Слушаюсь, ваше высочество, — произнёс он, вытянувшись по стойке «смирно», хотя она не могла этого видеть.

Я слышал лишь бормотание Когана: «Так точно», «Понимаю», «Будет исполнено». Его лицо из уставленного и раздражённого стало сосредоточенным и даже, показалось мне, немного обеспокоенным.

Наконец, он протянул телефон обратно мне.

— Ваше высочество желает снова говорить с вами.

— Я ещё не всё сказала, — её голос снова звучал в трубке. — Варшавский движется не один. За его спиной стоит клан Димитровых. Они давно метили на ваши земли и оказались крайне раздосадованы, когда не смогли их заполучить.

Что странно, ведь, как мне подсказывала старая память, эти земли никогда не считались лакомым кусочком.

— Что вы хотите этим сказать, ваше высочество? — хотя я прекрасно понимал «что», но хотел услышать это из её уст.

— Всеми правдами и неправдами они захотят захватить вас и подчинить. Будьте стойки и недопустите этого. Как только я смогу, я отправлю вам на помощь кого-нибудь. Удачи, Миша!

Связь прервалась. Я опустил трубку и посмотрел на полковника.

— Ну что, ваше сиятельство? — спросил он, глядя на закат. — Каковы ваши приказы? Мои люди разворачивают лагерь обратно.

— Приказы просты, полковник, — я повернулся к нему, глядя на начинающую суетиться солдатню. — Никого не впускать и не выпускать без моего личного одобрения.

Развернувшись на пятках, я твёрдым шагом двинулся к своему имению.

Пока я шёл обратно, мне вдруг вспомнился тот странный старик, которого мы с Петей повстречали в лесу. Слишком уж странным мне казалось его появление там, когда до ближайшей деревни было рукой подать. А, значит, он там был неспроста. И стоило завтра с утреца попроведать старика.

Я вернулся в кабинет с тяжелым предчувствием. Анна и Пётр ждали меня, стоя над разбросанными чертежами. По их лицам было видно, что они поняли: ситуация серьезнее, чем кажется.

— Что случилось? — сразу спросила Анна, ее взгляд был полон тревоги.

— Коган остается. Но это лишь отсрочка, — откинулся я на спинку стула. — У нас появились могущественные враги при дворе. Клан Димитровых. Кажется, наши земли внезапно стали кому-то очень нужны.

Пётр присвистнул.

— Димитровы? Но это… одни из самых влиятельных олигархов в империи. Что им нужно в нашей глуши?

— В том-то и вопрос, — провел я рукой по лицу, чувствуя накатившую усталость. — Завтра с утра мне нужно съездить в лес. Есть один старик… Он откуда-то взялся вблизи деревни и до сих пор ему удавалось как-то выживать одному.

Возможно, он знает что-то, что прольет свет на эту загадку.

— Один? — возмутилась Анна. — После всего, что здесь творилось? Это безумие!

— Я возьму с собой Петра и пару бойцов Когана, — успокоил я ее. — Но нам нужны глаза и уши здесь. Анна, я прошу тебя — будь начеку. Любой подозрительный человек, любая мелочь могут быть важны.

Она кивнула, ее лицо стало сосредоточенным и серьезным.

— Ваше сиятельство, неужели вы говорите о… — настороженно заговорил Петр.

— Да, о нём самом, — кивнул я. — Ты что-то о нём вспомнил?

Пётр насупился.

— Я порасспрашивал народ после той встречи. Многие не смогли вспомнить никакого старика, а вот наш плотник… Он сказал, что под эти описания подходит его друг-маг.

Я удивленно поднял бровь.

— И ты молчал? — грозно спросил я.

Пётр растерянно развел руками.

— Ваше сиятельство, я не был уверен… К тому же, плотник мог ошибиться.

Что же… Пётр одновременно оказывался прав и ошибался. Но теперь надо было идти и проверять все самостоятельно.

Следующее утро встретило нас прохладой и густым туманом, стелющимся по земле. Мы выдвинулись на рассвете — я, Пётр и два угрюмых, но невероятно бдительных солдата из людей Когана, сержанты Громов и Орлов. Лес стоял неестественно тихим, приглушённым белой пеленой. Даже скрип наших сапог по мокрой траве казался зловеще громким.

В таком лесу грех было не порубить пару бешеных. Зря я что ли брал свой клинок.

Мы шли молча, прислушиваясь к каждому шороху. Солдаты держали автоматы наготове, их глаза метались, выискивая угрозы в клубящемся мареве.

— Слишком тихо, — прошептал сержант Громов, и его дыхание превратилось в облачко пара. — Ни птиц, ни зверья. Как перед бурей.

— А вы, сержант, гляжу фильмы ужасов пересмотрели?

Он недовольно покосился на меня.

— Чувствую, словно сам оказался в одном из них.

В этом он был недалек от истины. Я тоже чувствовал, что за нами наблюдают. Я сжал рукоять клинка, чувствуя знакомую тяжесть и уверенность.

Внезапно Орлов, шедший в авангарде, резко поднял руку, сигнализируя остановиться. Он замер, вслушиваясь.

— Впереди движение, — бросил он через плечо, его голос был напряженным.

Но я заметил раньше смутный силуэт в молочной дымке и уже держал руку на мече.

Усилив зрение магией, я окончательно убедился в том, что на нас двигался мертвец.

Он шёл медленно и, по всей видимости, не замечал нас. А может в нём сохранились остатки разума и прежней памяти.

— Стой! Назовитесь! — скомандовал Орлов, поднимая автомат.

— Не горячись! — притормозил я его.

Мертвец мне не казался агрессивным. Возможно, от него удалось бы даже добиться пары слов. Он был одет в лохмотья, когда-то бывшие дорогим костюмом, а его движения напоминали неуверенную походку человека, вышедшего с очень сложного корпоратива.

Мертвец медленно повернул к нам свое лицо. Несмотря на его бледность, в нём виднелись аристократические черты.

— Гррр… пр-ра-к-тик… ум… — просипел он.

— Практикум? — переспросил Пётр, начиная бледнеть. — Он что, и после смерти курсы повышения квалификации посещает?

— Мне кажется, он сказал «практикант», — уточнил я, всматриваясь. — Похоже, это бывший ревизор или что-то в этом духе. Крепким парнем он оказался, раз все еще сохраняет остатки разума. Даже общаться с нами пытается.

В этот момент мертвец сделал резкое движение в нашу сторону и замахнулся на меня костлявой рукой.

Дальше всё произошло за секунды.

— Ваше сиятельство! — крикнул Громов, но было поздно.

Я уже выхватил свой клинок. Вместо того чтобы уворачиваться, я сделал шаг навстречу и плавным, почти элегантным движением провел лезвием по шее мертвеца.

Голова мертвеца с глухим стуком покатилась по мху, его тело замерло, пошатнулось и рухнуло наземь.

— Ну вот, — вздохнул я, протирая платком клинок. — Обезглавлен за несдачу налоговой отчетности. Печальная участь.

Орлов, не опуская автомата, подошел к телу и аккуратно пнул его ботинком.

— Так… А он точно один?

Как будто в ответ на его вопрос, из тумана послышался новый, на этот раз массовый, скрип и топот. Многочисленные силуэты начали проявляться в молочной пелене.

— Сержант, — сказал я, снова поднимая меч. — Похоже, вы были правы насчет фильма ужасов. Только это, судя по всему, не фильм, а целый сериал. И мы только что досмотрели вводную серию.

Пётр схватился за голову.

— Целая делегация! Видимо, пришли на собрание акционеров.

Туман наполнился десятками пар тусклых, горящих точек. Они двигались медленнее, чем их «практикант», но с пугающей синхронностью. Казалось, лес ожил, и это была не жизнь, а ее бледная, разлагающаяся пародия.

— Громов, Орлов! Огонь на поражение! — скомандовал я, занимая позицию. — Петр, не отходи далеко! Похоже, в этом лесу объявился целый «клуб по интересам». И их интересы, мягко говоря, не совпадают с нашими.

Со всех сторон на нас полезли с десяток оживших мертвецов.

Что ж… И не с таким количеством справлялись.

— Орлов, Громов, бейте по головам! — скомандовал я. — Петька, не лезь за зря в пекло.

Сам же я выдвинулся вперед, рубя головы и ноги мертвецам. Одни падали замертво, вторые продолжали пытаться ползти и ухватить меня за ляжку. В ответ получая отсеченные руки по локоть.

За моей спиной то и дело трещали очереди автоматов. Хотя точности им все же не хватало. Многие пули уходили в молоко.

— Берегись слева! — крикнул Пётр, и я на автомате сделал нырок, чувствуя, как костлявая рука с длинными ногтями рассекает воздух у моего виска.

Разворот, короткий удар — и кисть с разжатыми пальцами отлетела в сторону. Но мертвец, не обращая внимания на увечье, продолжил движение.

Сержант Орлов, прицелившись, уложил одного выстрелом в висок. Тот рухнул как подкошенный. Громов попытался повторить трюк, но его цель шла зигзагами, и пули лишь сорвали с плеча клочья гниющей ткани.

— Экономь патроны! Перезарядка! — рявкнул Орлов, и щёлкнул затвор его автомата.

В этот миг образовалась брешь. Двое мертвецов, пользуясь моментом, устремились на Громова. Я оттолкнулся от земли, кувыркнулся через плечо, приземлившись между сержантом и нападавшими. Два быстрых, как молния, удара — и две отрубленные головы с тупым стуком покатились по мху. Тела замерли и осели.

На секунду воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием и последними судорогами поверженных. Туман по-прежнему клубился вокруг, скрывая, что таится дальше.

— Все целы? — выдохнул я, окидывая взглядом своих людей.

Пётр, бледный как полотно, кивнул, опираясь на колени. Громов, перезаряжая магазин, мрачно буркнул:

— Целы, ваше сиятельство. Но патронов не бесконечное количество.

— Может, вернёмся за подкреплением? — робко предложил Пётр.

— Нет времени, — покачал я головой и принялся собирать урожай с поверженных мертвецов. Выходило негусто. Всего-то с десяток цветов дурмана. Мне этого едва ли хватит на новый виток роста внутреннего резерва.

Наконец мы двинулись дальше. Туман начал понемногу расступаться перед нами и вскоре я заприметил тёмную фигуру, сидевшую у костра. Благодаря усиленному зрению, я сразу узнал в нём того самого старика, что мы уже встречали здесь.

Да и старик нас заприметил заранее, поскольку задолго до того, как мы приблизились к нему, он поднял взгляд и пристально посмотрел на нас. Мог бы так и не палиться, что напитал зрение магией.

— А, это вы, — заговорил он, подбрасывая деревяшку в костёр.

— Я не сомневался, что вы узнаете меня, — усмехнулся я. — Вы достаточно долго скрывались в лесу.

— Ничего ты не знаешь, Михаил Прохоров, — философски ответил старик.

— Я знаю, как вас зовут, Константин, а этого уже немало.

Старик Константин не изменился в лице, лишь уголки его губ дрогнули в подобии улыбки.

— И это всё? Имя — всего лишь ярлык, который цепляют на душу, пока она носит тело. Но я рад, что ты помнишь старика. Значит, не зря я тогда вышел к вам навстречу.

Я подошел ближе к костру, чувствуя, как его тепло рассекает утреннюю сырость. Солдаты остались в отдалении, настороженно следя за окружением, но Пётр робко последовал за мной.

— Вы вышли навстречу неспроста, — сказал я, присаживаясь на корточки напротив старика. — И сейчас вы здесь не просто так. В лесу водятся мертвецы, Константин. Целые толпы. Как вы умудряетесь в одного справляться с ними?

— Также, как и ты, князь — магией.

— Но, если я не ошибаюсь, а я не ошибаюсь, магия есть только у аристократии.

Старик внимательно посмотрел на меня, словно стараясь изучить, а после приосанился и представился мне:

— Я граф Попов Константин Егорович. Последний живой сын своего отца. Его единственный наследник и клеймо на роду… И даже не спрашивай, что я сделал.

Прям с языка снял. Ну да это сейчас и не важно.

— Значит, вы знаете про ворота и ключ… — заговорил я, аккуратно выводя старика на нужную мне информацию.

Граф помрачнел и уставился на огонь.

— Если ты пришёл за ответами, то зря. И не то, чтобы я не хотел ответить вам… Память, — он постучал по черепушке, — в последнее время все чаще подводит меня. Да и рассудок тоже. Потому я и ушёл из деревни. Наверное, сам знаешь, каких дел может наворотить маг в беспамятстве.

Это верно. На своём веку я встречал такое и ни раз. Особенно, когда только перешёл из разряда инженеров в разряд главнокомандующих, ведь больше не осталось здравомыслящих магов.

Я внимательно смотрел на него, пытаясь понять, где заканчивается правда и начинается игра или старческое слабоумие. Но в его глазах, отражавших языки пламени, читалась неподдельная горечь.

— Память — штука коварная, — согласился я. — Но некоторые вещи забыть невозможно. Как и чувство долга. Вы знаете, что происходит. Знаете, почему эти земли вдруг стали всем так нужны. И знаете, что такое Врата.

Он вздрогнул, услышав это слово, будто его хлестнули по щеке.

— Не произноси это имя так легкомысленно! — прошипел он, и в его глазах на секунду вспыхнул прежний, властный огонь, огонь графа, а не отшельника. — Ты не понимаешь, с чем играешь. Все это — тень от пламени, которое может спалить нашу Империю дотла.

— Так помогите мне понять! — настаивал я, уже почти не скрывая нетерпения. — Клан Димитровых, генерал Варшавский… они что, ищут Ключ?

Граф Попов засмеялся, но смех его был горьким и сухим.

— Ключ? О, они ищут нечто гораздо более приземленное и оттого более ужасное. Они ищут доказательство.

Он замолчал, уставившись в огонь, и я уже боялся, что он снова уйдет в себя. Петр замер за моей спиной, затаив дыхание.

— Доказательство чего? — мягко спросил я.

— Существования другого мира, — старик выдохнул, и казалось, что с этим признанием из него ушли последние силы. — Того самого, что по ту сторону Врат. Димитровы… они не просто олигархи. Они — наследники. Наследники ереси, которая существовала при дворе еще при твоем прадеде. Они верят, что наш мир — лишь бледное отражение того, настоящего. И что, обретя связь с тем миром, они станут богами. А эти земли… здесь тонкая пелена. Здесь реальность можно проткнуть пальцем.

Неожиданно наше милое воркование прервал ледяное, почти загробное, дуновение ветра. Кожей я почувствовал, что это не простое изменение погоды, а приближение…

Я навострил взгляд в ту сторону, откуда раздался порыв и увидел дрожащий тёмный силуэт. Сомнений не оставалось, на меня двигался Тёмный.

Тёмный шёл на нас, не скрываясь и не прикрываясь человеческим лицом. Он был уверен в своих силах и в том, что расплющет нас, как консервную банку.

Я бегло ощупал свой внутренний источник энергии, прикидывая наши шансы в лобовой атаке. Выходило даже не пятьдесят на пятьдесят, как в том анекдоте про блондинку и динозавра. Самоуверенность тёмного была оправдана.

К тому же нас было больше, чем один и мне придется тратить силы на защитный купол для всех, что также не увеличивало наши шансы на становление ожившими трупами.

Времени на раздумья не оставалось. Ледяное присутствие Тёмного сжимало воздух, превращая его в тяжёлую, вязкую субстанцию. Даже дышать стало труднее.

— Все ко мне! Плотным кругом! — скомандовал я, отбрасывая все сомнения.

Конечно, можно было закинуться только что собранным дурманом, но я помнил последствия после последнего его применения, когда чуть было не умер и решил, что рано идти на такой риск.

Я выбросил руки вперёд, выстраивая силовой барьер. Воздух зазвенел, и перед нами возник мерцающий голубоватым светом купол.

Старик Константин вскочил на ноги с проворством, которого я от него не ожидал. Его старческие пальцы взметнулись в сложном жесте.

— Не удержать тебе одному, мальчик! — прохрипел он, и поток его силы, старой, выщербленной, но всё ещё могучей, слился с моим. Купол уплотнился, заискрился, стал почти непрозрачным.

Тёмный не ускорил шаг. Он приближался с той же неумолимой, вселяющей ужас медлительностью. Его форма, лишённая чётких контуров, будто состояла из сгустившейся ночи и холода пустоты. Он не издавал звуков, но в мозгу каждого из нас скрежетал металлический визг, ломающий волю.

— В глаза не смотреть! Концентрируйтесь на моём щите! — крикнул я, чувствуя, как атака Тёмного — не физическая, а ментальная — бьёт по нашей защите. Купол затрещал, по его поверхности поползли паутинки трещин.

Сержант Громов, стиснув зубы, поднял автомат.

— Не надо! — рявкнул я. — Пули для него — пыль!

Орлов, бледный, но собранный, вцепился взглядом в мерцающий барьер, как будто силой воли мог его укрепить. Пётр прикрыл глаза рукой, его трясло.

Тёмный был уже в десяти шагах. Он поднял нечто, напоминающее руку, и сгусток чистой негативной энергии, чёрный как смоль, ударил в купол.

Мир взорвался в вихре света и тьмы. Я почувствовал, как будто мне на плечи сбросили гору. Ноги подкосились, я рухнул на одно колено. Рядом с хриплым выдохом осел Константин. Купол погас, его остатки рассыпались сверкающими осколками, которые тут же растворились в воздухе.

Тёмный сделал ещё шаг. Теперь он был совсем близко. Его безликая маска будто смотрела прямо на меня.

И тут старик Константин что-то прошептал. Это были не слова на знакомом языке, а древние, гортанные звуки, полные власти. Он рванул нагрудный амулет — потускневшую серебряную подвеску — и швырнул её вперёд.

Амулет не упал. Он завис в воздухе и вспыхнул ослепительно-белым светом, словно крошечная звезда. Тёмный отшатнулся — впервые проявив нечто, похожее на реакцию. Его расплывчатая форма задрожала, словно в фокусе плохого объектива.

— Бегите! — закричал Константин, его голос был полон отчаяния и ярости. — Это лишь отсрочит его!

Тёмный снова обрёл форму, но его уверенность, казалось, пошатнулась. Он медленно повернул свою «голову» к распростёртому телу графа, а затем снова ко мне.

Этой секундной передышки хватило, чтобы я восстановил купол.

— Ну уж нет, старик. Видел я такое в кино, когда оставляют на смерть только найденного хранителя тайны. Хотел также что ли? — усмехнулся я.

Из леса вдруг показались женские и мужские фигуры. Они быстро выбегали и, соответствуя своему названию, как бешеные кидались на наш защитный купол. Их безжизненные, но полные ярости глаза смотрели прямо на нас.

Призыв Тёмным этих тварей себе на подмогу отчётливо давал понять, что враг испугался и усомнился в собственных силах. В этом был наш шанс.

Пётр со стоном прижался спиной к моей. Я чувствовал, как его тело судорожно вздрагивает. Даже Громов, видавший виды, сгрёб в ладонь затвор автомата, прежде чем вспомнить о моём предупреждении.

Бешеные, как саранча, набросились на купол. Они не обладали силой Тёмного, но их было много, и они не ведали страха. Каждый удар, каждый треск о барьер отзывался в мне колющей болью, как будто мои нервы были натянуты по его поверхности. Щит снова заходил ходунами, голубоватый свет мерцал, предвещая скорый коллапс.

— Не держаться нам так! — прохрипел я, с трудом выпрямляясь. Колено, на которое я рухнул, горело огнём. — Константин! Есть что-нибудь ещё, из старого арсенала? Световую гранату, хоть святую воду!

Старик, бледный как полотно, с окровавленной губой откушенной в напряжении, покачал головой.

— Амулет был последним… сюрпризом. Теперь только наша воля.

Тёмный, оправившись от вспышки, снова двинулся вперёд. Но его движение уже не было прежним, неумолимым шагом судьбы. В нём читалась ярость. Нетерпение. Он был оскорблён нашим сопротивлением.

И в этой ярости была его слабость.

— Сержант! Орлов! — скомандовал я, мозг лихорадочно ища выход. — Земля! Копайте перед куполом, яму, траншею, что угодно! Отвлекайте бешеных!

Громов, не раздумывая, швырнул автомат за спину и, выдернув из-за голенища сапёрную лопатку, принялся остервенело долбить мёрзлую землю. Орлов, с безумным энтузиазмом, последовал его примеру, работая руками.

Это было безумие. Но это создавало суету, движение. И это отвлекало часть бешеных, которые с тупым упорством начали спотыкаться о растущее углубление, падать и лезть прямо на лопату Громова.

— Пётр! — крикнул я тому, кто был на грани паники. — В глазах у них нет души! Смотри не на них, а на их ноги! Представь, что это пни, коряги! Ломай их!

Мой приказ был абсурден, но он дал Петру точку приложения его страха. Он с диким крикнул схватил валявшуюся палку и начал ожесточённо молотить ею по голеням бешеных, напиравших с другой стороны.

Тёмный был уже в пяти шагах. Он видел наши отчаянные попытки и, казалось, это его забавляло. Он снова поднял «руку». На этот раз энергия сконцентрировалась в тонкий, похожий на копьё, луч абсолютной черноты. Он был предназначен лично для меня. Я это чувствовал. Этот снаряд должен был прошить меня насквозь, сломав хребет нашему сопротивлению.

Я собрал все оставшиеся силы, готовясь принять удар. Мой мозг цеплялся за всевозможные варианты выхода из нашего затруднительного положения. И, кажется, все они сводились к дурману. Короткий всплеск энергии дал бы мне достаточный импульс для победы, ценой которой могла стать сама жизнь.

Время замедлилось. Я видел, как чёрное копьё начинает своё движение. Видел, как Громов заносит лопатку. Видел искажённое яростью лицо бешеного.

Левой рукой я продолжал удерживать купол, чувствуя, как он вот-вот рассыплется под давлением толпы и моральной тяжести Тёмного. А правую… правую я засунул в карман, где лежал свёрток с только что собранным, манящим и смертельно опасным дурманом.

Я сунул в рот собранные цветки и с силой стал их пережевывать, кривясь от кислого сока, что хлынул мне в глотку.

Мир взорвался.

Боль, страх, усталость — всё исчезло, сгорело в огне, который прокатился по моим венам. Внутренний источник, до этого едва тлевший, вспыхнул как сверхновая. Моё сознание расширилось, выплеснулось за пределы тела. Я чувствовал каждый листок на деревьях, каждого червяка в земле, отчаянный стук сердца Петра и холодную, бездушную пустоту в центре Тёмного.

Чёрное копьё уже было в сантиметре от моего лба.

Но теперь я его видел. Видел не как угрозу, а как структуру, сплетённую из злобы и отрицания. И я знал, как её разобрать.

Я не стал усиливать щит. Я просто… разжал пальцы. Купол исчез.

И в тот же миг, когда бешеные и Тёмный, потеряв сопротивление, ринулись вперёд, я выбросил вперёд руку. Но это была не защита. Это был кнут. Кнут из чистого, нефильтрованного хаоса, того самого, что бушевал сейчас во мне.

Он не ударил в Тёмного. Он пронёсся над головами бешеных, и там, где он касался, искажённые яростью лица на секунду обретали разум. Появлялся ужас, боль, осознание. Они замирали, цепенели, смотрели на свои руки, на Тёмного.

Моё хаотическое «кнут» обернулось вокруг чёрного копья Тёмного и сжалось. Копьё, созданное из упорядоченного зла, не выдержало моей анархии. Оно треснуло и рассыпалось на тысячи чёрных осколков, которые испарились с шипением.

Тёмный впервые издал звук. Не мысленный скрежет, а физический, гортанный вопль ярости и… изумления. Его форма заколебалась, поплыла.

— Он не ожидал этого! — крикнул я, чувствуя, как дурман выжигает меня изнутри, но давая нечеловеческую ясность. — Он мыслит шаблонами, силой против силы! А мы… — я с горькой усмешкой посмотрел на своих спутников, — мы просто выживаем!

Громов, воспользовавшись замешательством бешеных, оглушал их лопаткой с мастерством опытного землекопа. Орлов и Пётр, воодушевлённые моим криком, сбивали их с ног.

Тёмный отступил на шаг. Всего на один. Но это был знак. Первая трещина в его абсолютной власти.

Я сделал шаг навстречу, чувствуя, как кровь течёт из носа, а в ушах стоит оглушительный звон.

Я не знал, сколько продержусь. Минуту? Десять секунд?

Но это было неважно.

— Ну что, тварь, — прошипел я, и мой голос был сдобрен скрежетом дурмана, — попробуй расплющить эту консервную банку.

Я стоял, чувствуя, как дурман выжигает меня изнутри. Каждая клетка тела кричала от перенапряжения, но разум парил в странной, ясной пустоте. Я видел всё: мельчайшие трещины на земле, искажённые лица бешеных, пульсирующую тень Тёмного.

Он отступил на шаг. Всего один. Но для такого существа это было равносильно поражению.

— Он боится! — крикнул я, и в моём голосе звенела та же хаотическая сила, что и в жилах. — Он не понимает, что происходит! Ломайте шаблон!

Громов, не теряя ни секунды, перехватил лопату и со всей силы швырнул её, как метательный нож. Лопата вонзилась в грудину ближайшего бешеного, но не остановилась, а протащила его тело назад, к самой границе тени Тёмного. Это было нелогично, грубо, отчаянно — и поэтому сработало. Тварь споткнулась о собственные ноги, создав временный заслон.

Орлов, увидев это, перестал просто копать. Он начал закидывать бешеных комьями мёрзлой земли и камнями, не пытаясь убить, а лишь ослепляя и сбивая с толку. Пётр, всё ещё трясясь, подхватил его идею и начал орать что-то бессвязное, махая палкой, создавая ещё больше хаоса.

Тёмный замер. Его безликая форма колебалась, будто пытаясь пересчитать все переменные в резко нарушившемся уравнении. Его уверенность, его прогнозируемая вселенная дала трещину. И в эту трещину я направил всё, что у меня осталось.

Я не стал формировать копьё или щит. Вместо этого я представил, что пространство между нами — это ткань. А я — игла с раскалённой, ядовитой нитью.

Я сделал ещё шаг вперёд, и из моей протянутой ладони вырвалась тонкая, вибрирующая струна чистого хаоса. Она не атаковала Тёмного напрямую. Она начала бешено метаться вокруг него, вышивая в воздухе причудливый, бессмысленный узор. Она касалась земли, и трава чернела и скручивалась. Она касалась воздуха, и в нём появлялись дрожащие миражи. Она касалась края его тени, и та начинала пульсировать, как живая.

Тёмный издал новый звук — не ярости, а острого, почти механического раздражения. Он взмахнул своей рукой-тенью, чтобы разорвать этот назойливый узор, но нить хаоса просто обвилась вокруг его конечности, не причиняя вреда, но и не поддаваясь. Она была как дым, как навязчивая мелодия, которую нельзя выкинуть из головы.

Это была не атака. Это был сбой. Глюк в его совершенной, чёрной системе.

— Константин! — позвал я, не отрывая взгляда от Тёмного. — Говорил же, не люблю сцены про героическую смерть!

Старик, опираясь на локоть, смотрел на меня с каким-то странным выражением — смесью ужаса и гордости.

— Говори, мальчик, что делать!

— Его уверенность — его щит! — выкрикивал я, чувствуя, как нить хаоса пожирает последние силы. Дурман подходил к концу, и за ним ждала пустота. — Он один! А нас много! Дай ему это прочувствовать! Все! Крикните! Все вместе! Всё, что придёт в голову!

Я знал, что это сработает, хотя это и было абсолютно иррационально. А значит, единственно верно.

Первым заорал Громов, срываясь на бас, прошедший сквозь огонь и воду:

— За Родину, чёрт побери!

Орлов, захлёбываясь, выкрикнул имя своей дочери:

— Маша!

Пётр просто издал первобытный, животный рёв, в котором был весь его страх.

Константин, не вставая, прохрипел что-то на древнем языке, но на этот раз в его звуках была не мощь, а насмешка, вызов.

А я… я просто засмеялся. Горько, истерично, глядя в безликую маску сущности, которая хотела нас стереть с лица земли.

И этот хор — этот диссонансный, безумный, живой хор — обрушился на Тёмного.

Он снова отшатнулся. Его форма дрогнула, поплыла, на мгновение потеряв чёткость. Ментальный скрежет в наших головах сменился на что-то похожее на белый шум, на сбой. Он не мог обработать этот взрыв хаотической, не подчиняющейся никакой логике жизни.

Нить хаоса в моей руке порвалась. Я рухнул на колени, изо рта хлынула горькая желчь. Силы покидали меня. Дурман отступал, оставляя после себя леденящую пустоту и предсмертную усталость.

Но я видел. Тёмный больше не наступал. Он стоял, колеблясь, его тень стала менее густой, менее реальной. Бешеные вокруг затихли, будто потеряв направляющую волю.

Он не был побеждён. Но его абсолютная власть была сломлена. Нашим страхом. Нашим безумием. Нашей волей к жизни, какой бы нелепой она ни была.

Тёмный медленно, будто нехотя, стал отступать в глубь леса. Его форма таяла, сливаясь с тенями. Он не исчез, он просто… отступил. Оставив нас в развалинах нашей обороны, истекающих, но живых.

Громов первым нарушил тишину, тяжело дыша:

— Чёрт… Что это было?

Я не смог ответить. Мир плыл перед глазами. Последнее, что я увидел, прежде чем сознание начало угасать, — это взгляд Константина. И в его глазах я прочитал не благодарность, а тревогу. Он смотрел не на отступающего Тёмного, а на меня.

Старый тучный хан Чебек лежал в джакузи с двумя пышногрудыми смуглыми брюнетками, когда к нему пришла новость о гибели его любимого племянника Байрака.

Малютка Бай, как его называл Чебек, всегда отличался буйным нравом и отсутствием всякого Дара. Наверное, именно эта несправедливость мира на протяжении всей его жизни сидела у него иглой в сердце.

Где-то в глубине души Чебек всегда подозревал, что его любимого племянника сгубит норовистый характер. Но теперь, когда это все же произошло, он не мог поверить в правдивость произошедшего. Даже две сексапильные молодые красавицы не могли его утешить сейчас.

Вода в джакузи, еще недавно ласковая и расслабляющая, внезапно показалась Чебеку жидкой грязью. Он тяжело поднялся, сбрасывая с себя брызги, как слон — грязь с хребта. Девушки испуганно притихли, прижавшись друг к другу. Они видели на его лице не гнев, а что-то худшее — ледяную, бездонную пустоту.

— Вон, — бросил он одно слово, даже не глядя на них.

Они выскочили из воды, схватили полотенца и, путаясь в них, умчались прочь, оставив за собой мокрые следы.

Чебек стоял, тяжело дыша, его тучное тело вдруг стало чужим и неподъемным. Он подошел к огромному панорамному окну, за которым раскинулся ночной город, усыпанный огнями. Его империя. Его владения. Но сейчас они казались ему картонными декорациями.

Он поднес ладони к лицу. От них пахло хлоркой и дешевым парфюмом девушек. Этот запах вызывал тошноту. Он всегда окружал себя молодостью и красотой, пытаясь заглушить горечь, которую принес ему его собственный Дар — Дар Чтения Судьбы. Он видел нити возможных будущих, но был не в силах сплести их по своей воле. Он видел и гибель Байрака. Но будущее — это веер путей, и он до последнего надеялся, что племянник свернет на другую тропу.

Надежда умерла.

И теперь в тишине роскошного особняка в нем закипало нечто иное. Не боль, не скорбь. Ярость. Холодная, целенаправленная, как клинок ассасина.

Его дар тихо нашептывал ему сейчас в ухо, что в одной из троп обидчик его любимого племянника — князь Прохоров Михаил — лежит поверженный на земле в собственной лужи крови.

Этой единственной нитью Чебек и планировал воспользоваться.

Сознание возвращалось ко мне медленно, будто продираясь сквозь слой липкой, холодной ваты. Первым ощущением была боль. Она была везде — разлитая, глухая, пульсирующая. Голова раскалывалась, будто после многодневного запоя, мышцы ныли, а во рту стоял мерзкий, горько-сладкий привкус дурмана и желчи.

Я лежал на спине, уставившись в серое, предрассветное небо. Где-то рядом слышалось тяжелое, прерывистое дыхание.

— Очнулся, — это был хриплый голос Константина.

Я попытался приподняться на локте, и мир поплыл у меня перед глазами. Рука не держала, и я снова грузно рухнул на спину, вызвав новый шквал боли в ребрах.

— Лежи, герой, — послышался голос Громова. — Пока не развалился.

Я повернул голову, преодолевая тошноту. Мы были на том же месте. Картина была удручающей: земля взрыта и истоптана, повсюду валялись тела бешеных, некоторые обездвижены, некоторые ещё дергались в последних судорогах. Воздух пах озоном, кровью и смертью.

Сержант Громов, прислонившись к обгорелому пню, зажигал сигарету дрожащими руками. Его униформа была порвана, лицо в ссадинах и саже. Орлов, сидя на корточках, тупо смотрел перед собой, его измазанные землей пальцы судорожно сжимали и разжимали комок мха. Пётр лежал в позе эмбриона, его плечи мелко тряслись.

И только Константин сидел прямо, его старческое тело напряжено, а взгляд был прикован ко мне. Тот самый взгляд, полный не благодарности, а тяжёлой, неотступной тревоги.

— Сколько… прошло? — с трудом выдавил я, голос был чужим, прокуренным до хрипоты.

— Минут двадцать. Не больше, — отозвался Громов, затягиваясь. — Он… ушёл?

— Отступил, — поправил Константин, не отводя от меня глаз. — Не ушёл. Отступил. Это большая разница.

Я понимал, что он имел в виду. Уйти можно, удовлетворившись или потеряв интерес. Отступают, чтобы перегруппироваться и атаковать снова. Тёмный не был существом, которое теряет интерес.

— Надо двигаться, — прошептал я. — Пока он не вернулся.

— В каком состоянии? — Громов мотнул головой в нашу сторону. — Ты сам на ногах не стоишь. Парень в истерике. Старик еле дышит. Куда двигаться?

— Умрём здесь, если останемся, — возразил Константин, наконец оторвав от меня взгляд и окинув взором лес. — Он почуял кровь. И кое-что ещё. — Его взгляд снова скользнул по мне.

С невероятным усилием я перекатился на бок и поднялся на четвереньки. Тело протестовало, каждый мускул кричал от боли. Дурман отступил, оставив после себя чудовищную опустошённость. Внутренний источник энергии, обычно тлевший ровно, теперь напоминал выжженный уголь. Я был пуст.

— Встать… всем, — скомандовал я, голос сорвался на полуслове. — Орлов! Приведи в чувство Петра. Громов, собери оружие, что найдёшь.

Подняться на ноги было подобно подвигу. Мир кружился, и я вынужден был опереться на Громова, который молча, с каменным лицом, подставил плечо. Орлов, похлопывая Петра по щекам, уговорами и угрозами заставил того встать. Пётр выглядел потерянным, его глаза были стеклянными, но он хотя бы слушался.

Мы двинулись. Медленно, спотыкаясь о каждую кочку, оставляя за собой кровавый след на потрёпанной земле. Лес, ещё недавно бывший ареной битвы, теперь казался неестественно тихим. Затаившимся. Давление Тёмного исчезло, но его присутствие витало в воздухе, как запах грозы после дождя.

Я шёл, почти не видя дороги, целиком сосредоточившись на том, чтобы ставить одну ногу перед другой. Мои мысли возвращались к одному и тому же — к дурману. К той всесжирающей силе, что на несколько минут сделала меня равным Тёмному. И к цене, которую я за это заплатил.

Я украдкой взглянул на свою правую руку. Кожа на внутренней стороне ладони, откуда вырвалась нить хаоса, была покрыта тонкой паутинкой чёрных прожилок, будто обожжена изнутри. Я сжал кулак — пальцы слушались с трудом, будто чужие.

— Куда мы теперь? — хриплый шёпот Константина раздался рядом со мной.

— Мы возвращаемся в деревню, а ты, старик, может пойти с нами или дать ответ здесь и сейчас, где ты спрятал ключ.

— Я покажу, — хмуро произнёс он.

Мы брели, словно призраки, через лес, который затаил дыхание. Каждый хруст ветки под ногой отдавался в тишине оглушительным грохотом. Громов, опираясь на ствол берёзы, жестом остановил нас. Он прислушался, его уставшее лицо стало ещё суровее.

— Ничего не слышно, — прошептал он. — Ни птиц, ни зверья. Как в склепе.

Константин, бледный как полотно, кивнул, его глаза бегали по опушке.

— Он выслеживает. Играет с нами. Чувствуешь? Лёгкость-то какая… Неестественная. Это он вытянул из леса всю жизнь. Притаился и ждёт.

Я прекрасно понимал, о чем он говорил, ведь уже испытывал все те же ощущения в прошлой жизни, когда война с Тёмными только начиналась.

Пётр, шедший сзади, всхлипнул. Орлов грубо толкнул его в спину.

— Держись, молодец. Сейчас распустим нюни — он тут как тут.

Я не чувствовал того, о чём говорил старик. Я был пуст. Полная, оглушающая пустота. Внутри не осталось ничего, кроме боли и сожаления о той силе, что прошла сквозь меня, как лесной пожар, оставив лишь пепел. Чёрные прожилки на ладони пульсировали в такт ударам сердца, тихим, навязчивым напоминанием о цене.

Мы вышли на окраину. Деревня лежала внизу, серая и безжизненная. Ни дыма из труб, ни движения на улицах. Только ветер гулял между покосившихся изб, гоняя по пыльной земле клочья соломы.

Первым, когда мы вернулись в деревню, встретил нас Немиров. Он настороженно оглядел Константина с ног до головы.

— Кто это, ваше сиятельство? — хмуро произнёс он.

— Костя⁉ — раздался удивленный возглас плотника.

Попов ответил взглядом, полным слёз. Старые друзья встретились после долгой разлуки.

Плотнику большего и не надо было. Он кинулся в объятья друга и крепко прижал его голову к груди.

— Я то думал, что ты в лесу сгинул. Похоронил тебя с горя.

— Живой я, живой, — бормотал в ответ Костя. — Даже в своей памяти временами, как сейчас, — усмехнулся он.

Мы стояли у входа в деревню, и эта встреча двух стариков на мгновение отвлекла меня от гнетущей пустоты внутри. Но лишь на мгновение. Я чувствовал на себе тяжелый взгляд Немирова.

— Нашёл своего колдуна, барин? — в его голосе звучала не столько злорастность, сколько усталая покорность судьбе. — И много ли он нам пользы принесёт?

Плотник, не отпуская Константина, обернулся к Немирову. Его простое, обветренное лицо выражало недоумение и обиду.

— Да ладно вам. Это ж Костя. Он наш. Из наших.

— Наших давно уж нет, — мрачно буркнул Немиров. — Есть выжившие. А он… — Он кивнул в сторону Константина. — Я ему не доверяю.

Константин мягко высвободился из объятий плотника. Его глаза, еще минуту назад наполненные слезами узнавания, снова стали острыми и ясными.

— Капитан, вам самому-то можно доверять?

В глазах Немирова мелькнул страх разоблачения.

— О чём это вы? — нахмурился он, придавая своему лицу грозное выражение.

— Я о вашей службе у государя.

— Все знают о моём прошлом…

— Константин, что вы имеете ввиду? — включился в разговор я. Мне не нужен был цирк посреди села. К тому же я предпочёл выслушивать все это лёжа.

Константин не сводил с Немирова холодного, изучающего взгляда. Казалось, он видел его насквозь, читал в его душе, как в раскрытой книге.

— Я имею в виду, барин, — старик повернулся ко мне, но его слова были обращены к капитану, — что не все раны нанесены врагом. И не все предательства совершаются по злому умыслу. Иногда человек просто делает выбор. Между долгом и жизнью. Между честью и выживанием тех, за кого он в ответе.

Немиров стоял, выпрямившись во весь свой немалый рост, но в его позе была неестественная скованность, будто его застали за чем-то постыдным. Глаза бегали, не находя покоя.

— Говори прямо, колдун! Не томи! — рявкнул Громов, с трудом переставляя ногу. Его терпение было на исходе, боль и усталость брали верх.

— Прямо? — Константин усмехнулся, и в его усмешке не было веселья. — Хорошо. Капитан Немиров служил не только государю. Он служил Тёмному. Не по воле, нет. Его отряд был взят в кольцо. Он видел, как гибнут его солдаты. И ему предложили сделку. Его жизнь и жизнь уцелевших — в обмен на службу. Не явную. Не с оружием в руках. А в качестве ушей и глаз в империи.

Воцарилась гробовая тишина. Плотник отшатнулся от Константина, глядя на него с ужасом и непониманием. Орлов медленно, со скрипом, снял с плеча автомат. Пётр замер, забыв о своих страхах.

— Ложь! — выкрикнул Немиров, но в его голосе не было силы, лишь отчаянная, жалкая попытка отрицания. — Он… он наводит на меня тень! Он сам слуга Тёмного!

— Он спас нас в лесу, — хрипло сказал я, чувствуя, как пустота внутри начинает заполняться холодной яростью.

Давление, исходящее от меня, было уже не тем, что в лесу — не всесокрушающей силой дурмана, а тяжёлым, гнетущим грузом воли. Я был пуст, но даже пепел может обжечь.

Немиров сломался. Его плечи ссутулились, он постарел на глазах.

— После той сделки я сделал все, чтобы меня уволили со службы. Я не мог дальше продолжать служить его величеству, зная, что предаю отечество.

— А мне, — стальным голосом обратился я, — мне ты служил честью и правдой?

— Да, но мне пришлось недоговаривать и местами откровенно врать о внутренних делах, когда ко мне присылали связного.

Немиров стоял, не поднимая глаз. Казалось, вся его выправка, вся суровая дисциплина, вылились в эту тишину. Даже ветер стих, будто затаив дыхание вместе с нами.

— Тебе, — он кашлянул, — тебе я служил… как умел. Не предавал. Информацию, которую я передавал… она была старой, бесполезной. Я старался не навредить. А служить тебе — да. Честно.

Орлов плюнул. Плевок густо лег на пыльную землю.

— Предатель. Он и нас, и тебя, барин, продал.

Громов, бледный от потери крови, мрачно смотрел на Немирова.

— Устав знаешь? За измену — что?

Я поднял руку, прерывая его. Чёрные прожилки на ладони горели. Пустота внутри смыкалась с этой болью, рождая ледяное, безжалостное спокойствие.

— Почему сейчас? — спросил я, и мой голос прозвучал глухо, будто из-под земли. — Почему признался только сейчас?

Немиров наконец поднял на меня взгляд. В его глазах была бездонная усталость.

— Потому что он вернётся. Тёмный. И спросит с меня отчёт. А я… — он обвёл взглядом деревню, наших измождённые лица, — я не смогу снова. После того, как вы вернулись… после леса… я не смогу.

Константин, наблюдавший за всей сценой с каменным лицом, тихо произнёс:

— Совесть заела, капитан? Или просто испугался, что старый колдун всё выложит?

— И того, и другого, — безразлично ответил Немиров. Ему уже было всё равно.

Плотник, всё это время молчавший, сгорбился. Его мир, и без того расколотый, рассыпался в прах. Его друг оказался колдуном, а капитан, которого он уважал, — предателем.

— Что будем делать с ним, ваше сиятельство? — Громов смотрел на меня, ожидая приказа. В его глазах читалась готовность привести любой приговор в исполнение.

Я посмотрел на Немирова. На этого сломленного человека, который пытался лавировать между молотом и наковальней и в итоге проиграл всё. Ярость во мне остыла, сменившись тяжёлым, холодным осознанием. Смерть Немирова ничего не изменит. Она не вернёт погибших, не наполнит меня силой, не остановит Тёмного.

— Он нашёл в себе силы признаться, — сказал я, обращаясь больше к Громову и Орлову, чем к самому Немирову. — Не оправдываю его. Но он нам ещё может пригодиться. Он знает, как действуют связные Тёмного. Знает их методы.

— Значит, помилуем? — в голосе Громова прозвучало разочарование.

— Нет, — я покачал головой. Пустота внутри снова дала о себе знать, заставив меня прислониться к косяку ближайшей избы. — Не милуем. А используем. Он будет под постоянным наблюдением.

Немиров кивнул, сгорбившись ещё сильнее. Он понимал. Это была не милость. Это был приговор к жизни в ожидании казни.

— Он все равно придёт и спросит с меня, — грузно ответил капитан.

— Тогда он услышит то, что нам нужно, — произнёс я. — Теперь мы перехватим инициативу в этой игре.

Немиров с благодарностью кивнул, глядя на меня.

— Разойдись! — скомандовал я собравшимся вокруг нас зевакам, а сам, ковыляя, побрел к усадьбе. — А вы, Константин, найдите мне ключ!

Мне навстречу выскочила Маша. Увидев меня, она вся побледнела и хотела было взвалить мою тушу на себя, но я рукой остановил её.

— Не надо, — и из последних сил выпрямился, стараясь идти максимально прямо, хотя все тело ломило от боли. Чтобы не выдать того, насколько тяжело мне сейчас было, я стиснул зубы.

Следом за Машей показалась графиня де Нотель.

— Вы опять во что-то ввязались? — её голос старался оставаться язвительным, но в глазах читалось беспокойство за меня.

— Вам не о чем переживать. Никто, кроме вас, не способен меня убить, — я даже изобразил на своём лице подобие улыбки. — А теперь прошу вас не разрушить деревню, пока я отдыхаю.

Нельзя сказать, что боль отступила. Нет, она просто превратилась в фоновый гул, в назойливый аккомпанемент к главной мелодии — необходимости держаться. Каждый шаг по новеньким половицам давался с трудом, но я знал, что не могу позволить себе слабость. Не перед ней.

Графиня де Нотель молча последовала за мной в мои покои, ее молчание было красноречивее любых упреков. Я рухнул в кресло у камина, сдерживая стон, когда мышцы живота напряглись.

— Если вы пришли полюбоваться на мои страдания, то вы по адресу, — пробормотал я, откидывая голову на спинку кресла.

— Я пришла убедиться, что ваш идиотизм не стал на этот раз смертельным, — она подошла к столу, где стоял графин с водой, и налила стакан. Ее движения были отточенными, полными врожденной грации. Она протянула мне стакан. — Пейте. Вы выглядите ужасно.

Ни одной женщине я не позволял со мной так говорить, но только замечания графини меня одновременно смешили, и возбуждали. Её дикая природная непокорность и строптивость пробуждали во мне укротителя тигров.

Я взял стакан, поблагодарив кивком. Вода была прохладной и немного смыла металлический привкус крови во рту.

Чебек стоял у стекла, вглядываясь в отражение своего искаженного яростью лица. Холодная пустота сменилась леденящим душу расчетом. Его Дар, обычно шепчущий хаос из тысяч возможностей, теперь был сфокусирован на одной-единственной, яркой и ясной, как лезвие.

Он медленно повернулся и направился к стене, затянутой темным дубом. Легкое движение руки — и панель бесшумно отъехала в сторону, открывая скрытый за ней кабинет. Не современный, с голограммами и сенсорами, а старый, пахнущий воском, кожей и порохом. На стенах висело оружие разных эпох — от кривых сабель до компактных импульсных излучателей.

Его толстые пальцы с неожиданной нежностью провели по рукояти древнего кинжала. Этой вещи было триста лет, она помнила кровь его предков.

Звонок.

Голограмма возникла в центре комнаты, изображая человека в безупречном костюме с бесстрастным лицом.

— Распоряжения, хан? — голос был ровным, лишенным всяких эмоций.

— Всё, что связано с князем Прохоровым, — тихо, но четко произнес Чебек. — Бизнес. Союзники. Семья. Любимые игрушки. Я хочу видеть полную картину его падения. Не быстро. Не эффектно. Точно.

— Слушаюсь.

Голограмма погасла. Чебек опустился в массивное кожаное кресло. Он взял со стола старый хронограф — подарок Малыша Бая на его пятнадцатилетие. Простенькая, дешевая вещица, но он хранил ее все эти годы.

Теперь его Дар не шептал, а громко звучал в его сознании, рисуя один-единственный путь. Путь, на конце которого князь Михаил Прохоров лежал в луже собственной крови, а в его глазах застывало недоумение — от того, что его могущество, его богатство, его связи оказались бесполезны против холодной, безжалостной воли одного человека.

В своем кабинете Чебек не двигался еще с час. Он не спал. Его сознание, его Дар, который обычно был похож на рой разъяренных пчел, теперь работал как высокоточный станок. Обрывки информации, слухи, финансовые отчеты, данные слежки — все это сливалось в единую, сложную схему, которая медленно, но верно проявлялась в его разуме.

Он взял старый пергамент и перо. Анахронизм в век голограмм. Но так он думал лучше. Тактильные ощущения, шелест бумаги, запах чернил — все это помогало упорядочить хаос.

Он вывел имя в центре: «Михаил Прохоров».

От него, как щупальца, потянулись линии.

«Голдберг-банк. Долг под залог акций».

«Любовница: Алиса Верн. Бывшая прима в Одесском театре балета».

«Незаконный сын: Георгий. Едва исполнился год».

«Проект его почившего отца „Феникс“. Скрытые наработки».

Каждая линия была уязвимостью. Каждая точка — мишенью.

Снова прозвенел звонок. На этот раз без голограммы. Голос был тихим и эффективным.

— Хан, мы получили доступ к протоколам совета директоров «Голдберг-банка». Князь просит отсрочки по кредиту. Давление?

— Нет, — без колебаний ответил Чебек. — Наоборот. Обеспечьте, чтобы ему ее предоставили. На самых выгодных условиях. Я хочу, чтобы он почувствовал себя в безопасности. Чтобы он продолжил вкладываться в свою деревню.

— Слушаюсь.

Связь прервалась. Чебек отложил перо. Первый шаг был сделан. Не нападение, а поддержка. Яд, замаскированный под нектар. Он знал: чтобы разрушить империю, нужно сначала позволить ей разрастись до невозможного, до того момента, когда она станет хрупкой, как пересушенная глина.

Он подошел к окну. Внизу, в долине, туман медленно поглощал огни деревни. Так же медленно и неотвратимо его сеть будет опутывать князя Прохорова. Не быстрый взрыв, а медленный, неумолимый яд. И он будет наслаждаться каждым мгновением этого падения.

Он потянулся к хронографу, снова завел его тихий, размеренный механизм. Время работало на него.

— Так ваши дела налаживаются, князь, — с хитрым прищуром произнесла графиня, устраиваясь напротив меня.

— О чем это вы? — я сделал ещё глоток.

— Я знаю про ваши долги перед Голдберг-банком.

Меня не удивило, что графиня в тайне докопалась до финансовых дел моей семьи. Но я полагал, что она не будет ими козырять так нагло.

— Миша, у нашей семьи какие-то серьезные проблемы? — всполошилась Маша, стоявшая у окна и оказавшаяся невольный слушателем.

— Нет, с Голдбергами я договорился. Они пошли нам на уступки. Но да, отец задолжал их банку крупную сумму.

— И как же вы планировали её отдать? — продолжала допрос Анна.

Я думал, что уже разгадал графиню, но, видимо, в её змеиной душе ещё оставался неразгаданный мною клочок с пазлом.

— Благодаря нашему договору с вашим отцом, — не скрываясь, ответил я.

Да мне и нечего было скрывать. Сделка являлась выгодной для обеих сторон, потому стыдиться или скрываться мне незачем.

Графиня медленно провела пальцем по резному подлокотнику кресла, её губы тронула улыбка, в которой было больше понимания, чем злорадства.

— Ах, вот как, — протянула она. — Значит, мое приданое станет не только фундаментом нашего общего будущего, но и заплаткой для дыр в вашем настоящем. Расчетливо, князь. Очень расчетливо.

Маша, бледная, сжала руки у горла.

— Миша, это правда? Ты женишься на Анне…

— Теперь мне понятно, почему вас считают грозой мужчин, — усмехнулся я и стиснул зубы из-за боли, пронзившей мое тело. — И часто вы себя уже так выдали замуж?

— Неужели вы против? — графиня обиженно надула губки. — Я вам совсем не нравлюсь?

Ну что за хитрая лиса!

— Нравитесь, — ответил я, чувствуя, как в висках стучит нарастающее раздражение. — Вопрос не в симпатии, а в чистоте ваших намерений. Или вы полагаете, я верю, что ваше сердце внезапно воспылало ко мне, а не к моему титулу и перспективам?

Анна не смутилась. Напротив, её глаза заблестели с новым, почти озорным огоньком.

— А разве одно другому мешает? Титул — это часть вас, князь. Как и ваш ум, и ваша… решительность. Мне нравятся сильные мужчины, умеющие принимать трудные решения. Даже если эти решения продиктованы необходимостью.

В её словах была горькая правда, от которой у Маши вырвался тихий, почти неслышный стон. Я не посмотрел на неё, не мог позволить себе сейчас эту слабость. Весь мой гнев был направлен на женщину напротив.

— Вы говорите о браке как о биржевой сделке.

— А разве это не так? — парировала графиня, наклоняясь вперед. Её низкий голос зазвучал интимно и доверительно, будто она делилась великой тайной. — Брак в нашем кругу — это всегда сделка. Просто одни прикрывают её цветами и стихами, а другие честно называют вещи своими именами. Я предпочитаю честность. Мой отец получает влияние и родство с вашей фамилией. Вы получаете состояние, которое спасёт вашу семью от позора. А я… — она сделала паузу, и в её взгляде промелькнуло нечто неуловимое, — я получаю положение, о котором мечтала. Все в выигрыше.

— Вы всё продумали, — констатировал я без эмоций.

— Так же, как и вы, мой князь. Не притворяйтесь невинностью. Мы с вами — две стороны одной монеты. Просто моя сторона оказалась честнее.

Она поднялась с кресла, плавным движением расправляя складки платья. Спектакль, по её мнению, был окончен.

— Подумайте над моими словами. Честность — это такая редкость в наше время. И, поверьте, она того стоит.

Графиня вышла из гостиной, оставив за собой шлейф дорогих духов и тяжёлую, гнетущую тишину.

— Как думаешь, что задумала графиня? — адресовал риторический вопрос к Маше, хотя я с первой встречи знал, что Анна бесповоротно запала на меня, в чем сложно было упрекнуть её.

Маша не ответила. Она стояла, отвернувшись к окну, но по дрогнувшему уголку её губ я понял — она не столько шокирована, сколько… оскорблена. Оскорблена за свою подругу. За ту легкость, с которой Анна говорила о браке как о биржевой сделке.

— Я не могу в это поверить, — наконец выдохнула она, оборачиваясь. В её глазах стояли слезы, но это были слезы гнева. — Анна… Как она могла? Говорить так, словно ты — акция на бирже, а её приданое — плата за лот! Я думала, она… она к тебе по-настоящему…

Я подошел к камину, прислонился лбом к прохладному мрамору. Боль в виске затухала, сменяясь странной опустошенностью.

— Возможно, в её мире «по-настоящему» и включает в себя честный расчет, — заметил я. — Она не лгала. Ни мне, ни, как видишь, тебе. В этом её своеобразная порядочность.

— Порядочность⁈ — Маша всплеснула руками. — Миша, да она тебя в грош не ставит! Ты для неё — титул, положение, красивая безделушка в коллекцию! Я же знаю её, она сама рассказывала, что с детства мечтала выйти замуж только за кого-то «из наших», повыше рангом. Но я думала, с тобой всё иначе… что она смогла разглядеть тебя самого.

Именно это и было самым горьким. Маша, моя наивная, горячо любящая сестра, верила в сказку для своей лучшей подруги. Верила, что её брат и её подруга смогут соединиться не по расчету, а по чувству. Анна своим «откровением» разбила эту веру вдребезги.

— Может, она и разглядела, — спокойно ответил я, прекрасно понимая, какую игру затеяла графиня. И самое смешное, что никакой игры не было и в помине. Просто Анна не могла иначе признаться в собственных чувствах.

Маша резко повернулась, и в её глазах плескалось настоящее отчаяние.

— Перестань! Не защищай её! Ты же слышал — «все в выигрыше». Для неё это просто удачная сделка! А я… я ей верила. Думала, она поможет тебе, будет поддержкой, а вы… а вы…

Она не договорила, сдавленно всхлипнув и закрыв лицо руками. Её плечи мелко задрожали.

Я оттолкнулся от камина и подошёл к ней, обняв за плечи. Она не сопротивлялась, просто прижалась лбом к моему плечу.

— Успокойся, Машенька. Всё не так трагично, как тебе кажется.

— Как же не трагично? — её голос был глухим от слёз. — Ты продаёшь себя, чтобы расплатиться с долгами отца! Это ужасно!

Я глубоко вздохнул. Объяснять ей, что мир держится на таких сделках, было бесполезно. Её мир был выстроен на романтических балладах и наивной вере в доброту людей.

— Долги надо отдавать, — сказал я просто. — А графиня… она не злодейка в мелодраме. Она практичная женщина, которая знает, чего хочет, и честно говорит об этом. В наше время это дорогого стоит.

Маша отстранилась, смахивая слёзы тыльной стороной ладони.

— И чего же она хочет? Кроме твоего титула?

— Стабильности. Положения. Возможности быть хозяйкой в этом доме, — я обвёл рукой потертую гостиную. — Она не обманывает меня, не строит из себя невинность. В её откровенности есть своя… прелесть.

И в этом была правда. Циничная, колючая, но правда. Анна не притворялась влюбленной дурочкой. Она вышла на поле битвы с поднятым забралом, и её оружием была не лесть, а шокирующая прямота. Это заслуживало уважения.

Маша смотрела на меня с новым, почти испуганным пониманием.

— Тебе… тебе правда нравится, что она такая?

Уголки моих губ дрогнули в подобии улыбки.

— Мне нравится, что с ней не нужно играть в жмурки.

Я отпустил её и снова посмотрел в потухающие угли камина. Признаться себе было сложнее. Да, сделка. Да, расчёт. Но в этой холодной схеме была одна опасная деталь — сама Анна. Её острый ум, её дерзость, тот самый «озорной огонёк» в глазах, который обещал не скучное брачное существование, а постоянную дуэль. И в какой-то извращённой форме это возбуждало больше, чем любая притворная нежность.

Маша ничего не ответила. Она просто стояла посреди комнаты, маленькая и потерянная, её романтический мир рухнул под тяжестью нашего с Анной циничного реализма. А я ловил себя на мысли, что жду следующего хода «честной» графини с странным, щекочущим нервы предвкушением.

Он потянулся к хронографу, снова завел его тихий, размеренный механизм. Время работало на него.

Тиканье прибора слилось с ритмом его мыслей. Теперь предстояла более тонкая, почти ювелирная работа. Сын. Незаконнорожденный наследник, тайна, которую Прохоров так тщательно оберегал. Это была не уязвимость, это был ключ. Грубая сила здесь не подходила. Нужен был скальпель, а не молот.

Мысленный приказ был послан беззвучно, тонкой нитью Дара, в сторону одного из его «молчаливых» агентов — людей, чье сознание было намеренно сужено до выполнения простейших команд, что делало их невосприимчивыми к ментальным пробам.

Через час в кабинет вошел курьер. Молодой человек с пустым взглядом протянул Чебеку небольшой плоский конверт из грубой коричневой бумаги. Без слов развернулся и вышел.

Внутри не было ни записки, ни цифрового носителя. Лежала лишь единственная фотография. Черно-белая, сделанная длиннофокусным объективом. На снимке была молодая женщина с темными волосами, Алиса Воронова. Она смеялась, запрокинув голову, а на ее руках сидел пухлый малыш, Георгий, и тянулся крошечными пальчиками к ее лицу. Снимок был наполнен такой беззащитной нежностью, что он резал глаз, как вспышка.

Чебек холодно изучил изображение. Не ее лицо, его он едва заметил. Его интересовал ребенок. Форма ушей. Разрез глаз. Тонкие губы. Он мысленно наложил на фотографию портрет молодого Прохорова, который видел в архивах. Сходство было поразительным, почти гротескным. Признать этого мальчика — для гордого князя было бы равносильно самоубийству в глазах его консервативного клана. Но и отказаться от него — означало сломать себя.

Он поднес пергамент к пламени газовой лампы. Край пергамента обуглился, и дым потянулся к потолку. Чебек наблюдал, как огонь пожирает имя «Михаил Прохоров», линии его уязвимостей, всю хитрую паутину. Он не боялся забыть. Эта карта была уже выжжена в его памяти.

Когда от документа осталась лишь горстка пепла, он стер ее со стола.

Он снова взвел хронограф. Тиканье стало громче, сливаясь с биением его холодного, удовлетворенного сердца.

Впервые за сегодня я остался один. Усевшись удобнее перед камином, я даже немного задремал, убаюкав боль, донимавшую меня все это время.

Но стоило мне только провалиться в сон, пригревшись, как в дверь постучались.

— Это Константин, ваше сиятельство, — раздался голос из-за двери.

— Зайди, — скомандовал я, давая понять, что в этом доме теперь только один хозяин. И, если я позволил ему найти «ключ», это не значит, что ему разрешено что-то большее.

Константин, понуро опустив голову, вошёл и тяжело плюхнулся на кресло напротив. Вряд ли бы он был настолько подавлен, найдя необходимый «ключ».

— Значит, вы его так и не нашли?

— Кто-то его украл…

— Как он хотя бы выглядел, чтобы мы могли дать объявление о пропаже, — усмехнулся я, хотя мне сейчас совершенно было не до смеха.

— Тёмный длинный ключ с навершием в виде двуглавого орла, у которого вырваны глаза.

— Оставь вино и уходи, — не поворачивая головы, приказал Велеславский. — И чтобы нас не беспокоили.

Иван поставил поднос на стол, украдкой взглянув на нож, всё ещё торчавший в столешнице, и почти бегом покинул покои, плотно прикрыв за собой дверь.

Князь медленно налил вино в два бокала.

— Выпьем, господин Зубарев, — Велеславский протянул один бокал немому стражу. Тот взял его тем же безжизненным движением. — За новых союзников. И за старые долги.

Они выпили молча. Князь поморщился, будто глотал не элитный нектар, а уксус. Зубарев опустошил бокал одним движением, не изменившись в лице.

— Байрак потерпел глупое поражение, — начал Велеславский, отставляя бокал. — И теперь он не узнает, что у меня есть… другие инструменты.

Он повернулся и уставился на пламя в камине.

Пламя трепетало, отражаясь в остекленевших глазах Зубарева. Казалось, этот человек не дышал, не моргал, а был лишь холодной, идеальной статуей, выточенной для одной-единственной цели.

— Они все думают, что я играю в шахматы, — тихо произнес Велеславский, не отрывая взгляда от огня. — Пешки, кони, ладьи… Король. Они не понимают, что доска давно сгнила, а фигуры пора сжечь. Я не буду играть по правилам того, кто считает себя королем.

Он резко повернулся к стражу.

— Прохоров верит в предсказания. В судьбу, начертанную звездами. Он ждет, когда комета пройдет над старой крепостью, чтобы начать свое «великое дело». Он думает, что его час близок.

На губах Велеславского появилась узкая, безрадостная улыбка.

— Мы подарим ему комету, господин Зубарев. Только падать она будет не с неба, а со склонов Уральского хребта. И принесет не славу, а такой огонь, от которого не останется даже пепла.

Он подошел к потайной шкатулке, встроенной в резную панель стены, и повернул сложную механическую рукоять. Внутри, на черном бархате, лежал единственный ключ — длинный, из темного металла, с навершием в виде двуглавого орла, у которого вырваны глаза.

— Вот он. Ключ от «Громовержца». Пока Чебек делит трофеи и поит кумысом своих всадников, пока Прохоров шепчет свои заклинания, мы разбудим того, кто спал веками. Они воюют за земли, за троны, за призрачную власть. А мы… — Князь взял ключ, и его пальцы снова озарились бледными электрическими дугами. Металл отозвался глухим гудением. — Мы дадим им богов. Вернее, того, кто богов пожирает.

Зубарев молча склонил голову, принимая ключ. Его пальцы сомкнулись на холодном металле с такой силой, что казалось, он вдавит в него отпечатки кожи.

— Собери караван. Лучших инженеров, землекопов, безмолвных монахов из Скорбного Ордена. Мы отправляемся в горы. И скажи нашим… спонсорам из Трезубой Гильдии, что их инвестиции наконец принесут плоды. Плоды, которые перевернут этот мир.

Эта новость ударила по мне сильнее, чем любая физическая боль.

— Украли? А я думал, что ты спрятал её так, чтобы никто не нашёл. Или ты его просто где-то забыл, старик, а теперь ищешь виноватых?

Старик бессильно развёл руками. Его уверенность, его колдовская мощь, казалось, испарились, оставив лишь дряхлую, испуганную оболочку. — Я спрятал его в тайнике под кухней и запечатал под семью печатями туда вход, скрыв от случайных глаз, но… Чувствую я там… холодный след. Чужой.

— Чужой? — я поднялся с кресла, игнорируя протест мышц. — В деревне, где каждый друг друга знает в лицо, объявился чужак, вскрыл твой тайник и ушел незамеченным? Не верю.

— Он был не из живых, ваше сиятельство, — старик посмотрел на меня своими выцветшими, но всевидящими глазами. — Похож на человека. Двигается как человек. Но внутри… пустота. Та же, что и у Тёмного, только запечатанная в плоть. Безмолвный слуга.

— Встречал я уже одного такого… — воспоминания о Тёмном в образе мальчишки тут же вспыхнули в мозгу. Значит, тот был ни первый и ни последний. Но кто им мог быть тогда?

Я прошелся по кабинету, сжав кулаки. Чёрные прожилки на ладони горели.

— Кто-то должен был им управлять. Навести на нужное место.

Взгляд Константина стал тяжёлым, полным нехороших догадок.

— Управлять им мог только тот, кто знал о ключе. А знали о нём считанные единицы. Я… и твой покойный отец.

Отец. Опять он. Его тень, казалось, нависала над всем этим бардаком. Его долги, его тайны, его наследие, которое вот-вот похоронит нас всех.

— Отец никому не стал бы рассказывать, — отрезал я, но в голосе прозвучала неуверенность. Я сам не знал, на что был способен отец в свои последние дни. Отчаяние делает людей уязвимыми.

— Возможно. Но есть и другой вариант, — Константин наклонился вперед, понизив голос до шепота. — Тот, кому твой отец… должен был. Тот, с кем он заключал сделки до Голдбергов. Ведьмы из Трезубой Гильдии. Или… клан Велеславских.

Велеславские. Старая, хитрая лиса, князь Борис, всегда держался в тени, но его щупальца были везде. У нас с ним были старые счеты из-за спорных земель на границе с Уралом. Если бы он узнал про «Громовержец»…

В дверь снова постучали. Резко, настойчиво.

— Войдите! — бросил я, не скрывая раздражения.

Зима наступила внезапно. Одним днем. Но я подготовил свою деревню по полной программе к этому. К тому же у нас заработал завод по очищению дурмана, а я на своём участке построил ещё три теплицы с рукрецией, потому к матери в помощь пришлось отправить ещё троих деревенских. Безусловно, не за бесплатно. Хотя я и обеспечивал деревню всем необходимым, но у людей всегда имелись свои хобби и увлечения.

Нападения бешеных превратились в единичные случаи, которые пресекались нашими патрулями. Так что жизнь, можно сказать, налаживалась. А мои силы росли, благодаря постоянному притоку очищенного дурмана.

В тот день я, как и обычно, после утреннего обхода, сел разгребать бумаги. Каждый месяц их везли и везли. Одни с просьбами о помощи, другие — с жалобами, а третьи — с приказами. Но и я отправлял в ответ собственные прошения. И одно из них удовлетворили, пообещав наконец-то построить вышку связи рядом с деревней.

От бумаг меня отвлёк стук в дверь. Жёсткий и уверенный.

— Войдите! — привычно скомандовал я.

Дверь распахнулась, и на пороге предстал запорошенный снегом Немиров.

Его лицо было серым от усталости, но глаза горели холодным огнем.

— Ваше сиятельство, тревога. На восточном рубеже… нашли вот это.

Он подошёл и положил передо мной свёрток, перевязанный грубой бечёвкой.

— Если ты решил так от меня избавиться, то ничего не выйдет, — ответил ему, но Немиров только сильнее нахмурился.

— Ваше сиятельство, я надеялся, что мы не будем ворошить прошлое…

Я остановил его словесный понос поднятной рукой. А второй потянул за узелок.

Внутри лежала не бомба и не отрубленная голова, как я на секунду предположил. Там был простой деревянный ящик, а в нём, аккуратно уложенная на грубой шерсти, лежала пара изящных дуэльных пистолетов с перламутровыми рукоятками. Работа мастера, старинные, смертоносные и абсолютно бесполезные против Тёмного. Рядом с ними лежал смятый, но чистый лист бумаги.

Я поднял его. Каллиграфическим, знакомым до тошноты почерком было выведено:

'Миша.

Старые обиды— ржавчина на клинке чести. Предлагаю очистить их огнём. Ты вызвал меня когда-то, но дуэль не состоялась из-за той страшной аварии, в которой погиб твой отец и чудом выжил ты. Исправим эту оплошность. Через семь дней на Старом мосту, где твоя перчатка нагло коснулась моего лица. Свидетели не нужны. Только ты, я и магия.

Твой Борис Велеславский.

p. s. Не явишься — найду твою сестру. Ей ведь нравятся лошади? Подарю ей самого горячего жеребца из моих конюшен. Без головы'.

В кабинете повисла тишина после прочтения письма. Я медленно смял записку в кулаке.

Наглость Велеславского не знала границ. На что он вообще рассчитывал? Неужели вздумал, что справится со мной один на один?

Насколько мне хватало старой памяти Михаила, Борис не был сильным боевым магом, оттого его дерзость удивительна. И тем яснее, что именно он подстроил ту аварию, чтобы избежать позора в дуэли.

— Ваше сиятельство, это ловушка, — хрипло проговорил Немиров. — Никакой дуэли. На мосту будет засада.

— Конечно, ловушка, — безразлично ответил я, разжимая кулак. Бумажный ком упал на пол. — Но он прав в одном — старые обиды пора очистить. Только не огнём, а кровью.

Я посмотрел на пистолеты. Анахронизм. Глупость. Но в этой глупости был свой расчёт. Велеславский пытался загнать меня в рамки «благородной» дуэли, где правила диктует он. Но он забыл, что я давно перестал играть в благородство.

Я подошёл к окну. Заснеженные крыши деревни дымились в холодном воздухе. Спокойствие было обманчивым.

Велеславский, эта старая гиена, почуял слабину. Или сделал вид, что почуял. Он знал про ключ. Или догадывался. «Громовержец» был тем козырем, который мог перевернуть всё. А теперь его нет.

Но если он думал, что я, лишившись одной защиты, остался беззубым, он жестоко ошибался.

— Немиров.

— Я здесь, ваше сиятельство.

— Восточный рубеж. Где нашли посылку?

— У старой заставы, ваше сиятельство. Рядом с лесной тропой.

— И больше никого? Ни следов, ни признаков?

— Ничего. Просто… лежала там. Как будто её с неба уронили.

С неба. Или принес тот, кто не оставлял следов. К тому же князь Борис всегда славился своими чарами иллюзий и уклонений. Прямой конфронтации он избегал, предпочитая действовать чужими руками.

— Хорошо. Свободен. И… Немиров.

— Ваше сиятельство?

— Ни слова о содержимом посылки. Никому. Особенно моей матери.

— Так точно.

Он вышел, оставив меня наедине с дуэльными пистолетами и угрозой, витавшей в воздухе.

Я снова взглянул на записку, валявшуюся на полу. «Найду твою сестру». Он посмел угрожать моей семье…

Я подошёл к камину, поднял смятый лист и швырнул его в огонь. Бумага вспыхнула, почерк князя скривился в последней агонии и превратился в пепел.

Через семь дней. Старый мост.

Он думал, что я буду неделю трястись от страха или лихорадочно готовиться к дуэли? Глупость. У меня были дела поважнее.

Я вернулся к столу и снова погрузился в бумаги. Отчёт из налогового управления о задержке обоза с рудой. Жалоба от соседнего поместья на потраву леса — якобы мои люди незаконно рубили деревья. Приглашение на светский раут в столицу, которое я тут же отправил в камин. Ничего полезного.

Я откинулся на спинку кресла, закрыв глаза. В висках стучало.

Борис, при всех своих недостатках, как раз славился изощренными чарами контроля. Логика выстраивалась в чёткую, безрадостную картину: Велеславский узнал о ключе, послал своего безмолвного слугу, и теперь, получив «Громовержец», решил развязать все старые узлы разом. Дуэль была идеальной ширмой — на ней я либо погибну «честно», либо, что более вероятно, буду убит в засаде, а моя смерть спишется на трагический исход поединка.

К тому же угроза Бориса в адрес была не пустой бравадой. Клан Велеславских славился своей мстительностью и умением устранять помехи.

Вечером я вызвал к себе Немирова

— Есть новости от наших засланных шпионов? — без предисловий спросил я.

— Тишина, ваше сиятельство. Князь Борис удалился в своё загородное имение. Принимает гостей, охотится, читает стихи. Ведёт себя так, будто и не посылал тебе дуэльный вызов.

— Притворяется. А его люди?

— Его сводный брат, Владимир, неделю назад отбыл на север. По официальным делам. Но слуги шепчутся о некоей «особой миссии».

— Направь на север своих лучших. Не птиц, а людей. Мне нужны глаза и уши на земле.

— Уже отдал распоряжение, — кивнул Немиров. — Но, ваше сиятельство… Дуэль. Вы правда пойдёте?

— Он угрожает Маше, — холодно ответил я. — Я не оставлю ему выбора. Он хочет дуэли? Он её получит. Но не на Старом мосту.

Я подошёл к карте, висевшей на стене. Старый мост был идеальным местом для засады — заброшенный каменный акведук в глухом лесу, далеко от поселений.

— Он выбрал это место не просто так. Здесь ему будет легче всего подставить мне нож в спину. Мы изменим место.

— Он не согласится. Это нарушение кодекса дуэли.

— Я давно перестал заботиться о дуэльном кодексе, — усмехнулся я. — Мы сообщим ему о смене места в самый последний момент. Пусть его наёмники суетятся впустую.

Немиров одобрительно хмыкнул:

— Старая лиса попадется в свою же ловушку.

— Не обольщайся. Он хитер, как змий. Будь готов ко всему. К тому же мы не знаем, воспользовался ли он ключом.

— Но что, если воспользовался? — насторожился Немиров, хмуро глядя на меня.

— Значит, он глупец и вряд ли долго проживет. То, что Борис решил выпустить, его же первым и сожрет. Известная истина.

— Известная истина, — кивнул Немиров, но в его глазах читалось беспокойство. — Но голодный зверь опасен именно тем, что не разбирает, кого пожирает.

— Тогда мы должны быть быстрее и хитрее, — я отодвинул карту и потянулся к графину с водой. Горло пересохло. — Я не позволю этому старому интригану разрушить всё, что мы построили. И уж тем более я не позволю ему приблизиться к Маше.

Мысль о сестре, беззаботно увлеченной своими лошадьми, вызвала прилив холодной ярости. Угроза Бориса была низкой, даже для него. Но она доказывала одно — он отчаянно пытался вывести меня из равновесия, заставить действовать сгоряча.

Я не собирался ему подыгрывать.

— А теперь ступай с Богом, — отправил я от себя Немирова. Его взбудораженный разум сейчас только мешал мне сосредоточиться на повседневныз делах.

Кивнув, Немиров вышел, оставив меня в привычной тишине кабинета. Но сосредоточиться на счетах и отчетах не вышло. Слова о «Громовержце» и холодный, безжизненный след вора висели в сознании тяжелым свинцом. Я откинулся в кресле, закрыв глаза, и попытался ухватить то неуловимое ощущение, которое мучило старика Константина. Холодный след… Пустота, запечатанная в плоть.

Если Борис действительно управлял таким слугой, то его дерзость обретала иной, гораздо более опасный смысл. Это была не просто жажда мести или политический маневр. Это была игра на уничтожение, где «Громовержец» был лишь одним из козырей.

Мои мысли прервал легкий шорох за дверью, едва уловимый, но не похожий на шаги слуг. Я не шелохнулся, притворяясь погруженным в раздумья, но каждый нерв был натянут как струна. Дверь приоткрылась без стука.

На пороге стояла Маша. В ее глазах, обычно таких ясных и беззаботных, читалась тревога.

— Миша, можно? — тихо спросила она.

Я сделал вид, что вздрагиваю от внезапного появления.

— Конечно, войди. Что случилось?

Она подошла к столу, ее пальцы нервно перебирали складки платья.

— Ко мне сегодня приходил конюх из имения Велеславских. Привез подкову для моего будущего коня. Говорит, князь Борис лично велел передать, что слышал о моей любви к лошадям и считает такой дар достойным лишь лучшей наезднице в округе.

Угроза начинала обретать плоть. Борис действовал быстро, нагло и многослойно, проверяя мою бдительность.

— И что же ты ответила? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

— Поблагодарила и велела отнести подкову в кузницу. Что-то… что-то в этом человеке было неприятное, Миша. Он улыбался, но глаза у него были пустые. Как у стеклянной бусины.

Безмолвный слуга. Он уже здесь. Он ходил по моей деревне и совал свои подачки моей сестре.

— Ты правильно сделала, — я поднялся и подошел к окну, отгораживаясь от нее, чтобы скрыть гримасу ярости. — Велеславские — наши недруги. Никаких подарков от них принимать не стоит. Никогда.

— Я так и думала, — она вздохнула. — Миша, что происходит? Я вижу, как Немиров бегает с помрачневшим лицом, старик Константин сегодня выглядел так, будто видел призрака… А теперь этот конюх.

Я обернулся, натягивая на лицо успокаивающую улыбку.

— Обычные склоки из-за границ. Борис пытается давить, но у него ничего не выйдет. Не беспокойся.

Она посмотрела на меня с сомнением, но кивнула. Она всегда чувствовала, когда я лгу, но редко упорствовала.

— Хорошо. Только… будь осторожен.

— Обещаю.

Проводив ее взглядом, я дождался, когда дверь закроется, и с силой сжал ручку кресла. Дерево затрещало. Он уже здесь. Его щупальца протянулись в самое сердце моих владений.

Не прошло и минуты, как в дверь вновь постучались. Какое-то прям паломничество сегодня ко мне началось.

— Можно? — в проёме показалось игривое лицо Анны.

Мы с ней почти не пересекались и не общались с того дня, как она вдруг решила выйти за меня замуж. Тем удивительнее её было увидеть сейчас.

Она вошла, грациозно скользя по полу, и без приглашения устроилась в кресле напротив. Её платье было простым, но сидело на ней безупречно, а в глазах плясали знакомые мне озорные огоньки.

— Скучно стало, Михаил. В деревне твоей тишина, да такая, что слышно, как падает снег. А я шума хочу. Приключений. — Она наклонилась вперед, положив подбородок на сложенные руки. — И говорят, у тебя тут как раз приключения начинаются.

Я нахмурился.

— Кто говорит?

— О, у меня свои источники. Птицы нашептывают, — она улыбнулась, но в её улыбке не было ничего легкомысленного. — Птицы с восточного рубежа. И из имения Велеславских. Говорят, Борис вдруг вспомнил о рыцарской чести. Смешно, не правда ли?

От её проницательности стало не по себе. Анна всегда была больше, чем казалась — шпионкой, дипломатом, загадкой. И сейчас она явно вела свою игру.

— Смешно, — сухо согласился я. — Но это мои дела, Анна. Не твои.

— Ошибаешься, милый. Тот «конюх», что навещал твою сестру… Я видела его. И я чувствую то же, что и твой старый колдун. Пустоту и холод.

Она говорила тихо, но каждое слово било точно в цель. Я молчал, давая ей продолжать.

— Борис не стал бы действовать так прямо, если бы не был уверен в своей силе. Или в своём приобретении. — Она посмотрела на ящик с дуэльными пистолетами, стоявший на столе. — Он пытается загнать тебя в угол. Заставить играть по его правилам. Но ты ведь не собираешься этого делать?

— Нет, — коротко ответил я.

— Умный мальчик, — в её голосе прозвучало одобрение. — Но недостаточно умный, если думаешь справиться в одиночку. У Бориса есть союзники. Не только безмолвные слуги.

— Трезубая Гильдия? Клан Велеславских? — предположил я.

— Верно, князь. И я бы не хотела, чтобы ты лез на рожон один. Все же мы с тобой почти семья, как ни крути.

— Помнится, я не просил твоей руки у отца…

— Он будет не против, — обаятельно улыбнулась она.

— Не сомневаюсь, но и рисковать никем из своих людей я не собираюсь. Моих сил достаточно, чтобы справиться хоть со всем его кланом.

— Твоя самоуверенность погубит тебя, Михаил, — Анна покачала головой, и в её глазах мелькнула тень беспокойства. — Ты силён, я не спорю. Сильнее, чем кажешься. Но Борис не стал бы бросать тебе вызов, не имея козыря в рукаве. «Громовержец» — это не просто артефакт. Это ключ. И если он попал в руки Велеславского…

— Тогда что? — я резко повернулся к ней. — Ты предлагаешь мне отступить? Позволить ему угрожать моей семье и терпеть его выходки?

— Я предлагаю тебе думать, а не бросаться в бой сломя голову! — её голос впервые зазвучал резко. Она встала и подошла ко мне вплотную. — Ты не один. У тебя есть люди, которые готовы тебе помочь. И есть я. Используй нас.

Я замер, глядя в её горящие глаза. Она была права. Моё упрямство и желание всё контролировать в одиночку уже раз ставили меня на грань гибели. Но старые привычки умирают с трудом.

— Что ты предлагаешь?

— Во-первых, позволь мне разобраться с этим «конюхом». У меня есть… способы выяснить, кто его послал и что он за существо. — В её взгляде промелькнуло нечто хищное. — Во-вторых, дуэль. Ты прав, меняя место. Но сделаем это изящнее. Пусть Борис узнает о новом месте в самый последний момент, но не от тебя.

— От кого же?

— От меня. Через третьи руки. Я запущу слух, что ты, опасаясь засады, решил перенести дуэль в нейтральное место — к руинам старой часовни в Чернолесье. Это заставит его людей метаться. А настоящее место…

— … он узнает, только когда я уже буду там, — я кивнул, мысль Анны была хитрой и изящной. — Старый карьер. Открытое пространство, ни укрыться, ни подвести войска незаметно.

— Именно. Я позабочусь, чтобы это информация дошла до него с опозданием. А пока он будет перебрасывать свои силы к часовне, ты будешь ждать его на карьере.

— Спасибо, Анна, — сказал я, и эти слова прозвучали искренне.

— Не благодари ещё, — она снова улыбнулась, и её лицо смягчилось. — Сначала выживи. А потом… потом посмотрим.

Она повернулась и вышла из кабинета так же бесшумно, как и появилась, оставив после себя лёгкий аромат полевых цветов и ощущение, что контроль над ситуацией понемногу возвращается ко мне.

Я снова остался один. Но на этот раз тишина в кабинете была не давящей, а сосредоточенной. Я подошёл к ящику с пистолетами, взял один из них. Перламутр рукояти был холодным и гладким. Бесполезный атрибут дуэльного ритуала. Но, возможно, ему можно найти иное применение.

И варианты забегали у меня в голове. Оставалось только выбрать лучший из всех.

— Ну, здравствуй, Бориска, — я язвительно улыбался во все тридцать два зуба, стоя у старого карьера в нескольких сотнях километрах от карьера.

Ветер свистел над развороченной землёй карьера, гоняя по склонам колючие вихри снежной пыли. Мы стояли друг напротив друга на замёрзшем, как камень, гравии. Борис, в своей роскошной дублёнке, казался неуместным пятном на этом суровом пейзаже. Его лицо, обычно невозмутимое, теперь искажала смесь ярости и плохо скрываемой тревоги.

— Я вижу, ты не сильно рад меня видеть? — продолжал я, наслаждаясь его замешательством. — Не сомневаюсь, что тебе хотелось бы избежать этой встречи, чтобы я вместе с отцом сгинул в той аварии.

Губа Велеславского презрительно дёрнулась. Прямого признания я не услышал, но его реакция была красноречивее любых слов. Значит, я был прав, хотя и так это знал.

Он с тревогой отвёл взгляд, выискивая в тенях карьера своих сторонников, тех самых наёмников, что должны были обеспечить ему «честную» дуэль.

— Можешь их не искать. Я позаботился о том, чтобы нас никто не побеспокоит, — все с той же ехидной улыбкой заверил я его.

Лицо Бориса вытянулось. Он понял. Ловушка захлопнулась, но попался в неё он сам.

— Ты всегда был бестактным щенком, Михаил, — прошипел он, срывая перчатку. Его пальцы, унизанные перстнями, нервно дёргались. — И глупым. Я предлагал решить всё по правилам, по кодексу чести! Но ты… ты предпочитаешь свинство.

— Честь? — я рассмеялся, и смех этот прозвучал резко и неуместно в морозном воздухе. — Ты, который послал своего безмолвного слугу воровать? Который угрожает женщинам? Не говори мне о чести, Борис. Ты её давно растерял по дороге к своей жалкой власти.

Я сделал шаг вперёд. Он инстинктивно отступил, его правая рука потянулась к эфесу церемониальной шпаги, болтавшейся на поясе — ещё один бесполезный атрибут его показного благородства.

— Где ключ, Борис? — спросил я, опуская руку в карман пальто. Чёрные прожилки на ладони заныли от холода, но внутри меня разгорался жар. — «Громовержец». Ты забрал его. Где он?

— Ох, уж этот твой «Громовержец»… — Борис попытался изобразить презрительную усмешку, но она вышла кривой и нервной. — Ты так и не понял, мальчик, что некоторые вещи слишком велики для таких, как ты? Твой отец хотя бы осознавал свою ничтожность перед силами, с которыми связывался!

— Силами? — я фыркнул. — Ты имеешь в виду ведьм из Трезубой Гильдии? Или тех, кому он был должен до них? Ты всего лишь пешка, Борис. Пешка, которая возомнила себя игроком.

В его глазах мелькнул испуг. Я попал в цель. Он не действовал в одиночку. За ним стоял кто-то ещё, кто-то, кому был нужен «Громовержец».

— Я предлагаю сделку, Михаил, — вдруг заговорил он, меняя тактику. Его голос стал вкрадчивым, шелковым. — Откажись от претензий на пограничные земли. Признай их моими. И я верну тебе твою игрушку. Мы забудем старые обиды. Твоя сестра… останется невредимой.

Упоминание о Маше стало последней каплей. Холодная ярость, которую я сдерживал всё это время, вырвалась наружу.

Я выдернул руку из кармана. Не пистолет, не оружие. В моей ладони лежал один из тех самых изящных дуэльных пистолетов, что он мне прислал. Но теперь он был не узнать. Перламутр рукояти почернел и покрылся паутиной багровых прожилок. Деревянная ложа проросла острыми, словно шипы, осколками обсидиана. Пистолет дышал зловещей, чужеродной силой, которую я вдохнул в него за последние дни, превратив анахронизм в орудие мести.

— Вот мои условия, — тихо сказал я. — Ты расскажешь мне всё. Всё, что знаешь о ключе. Кто за тобой стоит. И где сейчас этот «безмолвный слуга». Иначе… — я медленно поднял пистолет, целясь ему в грудь, — я проверю, насколько пустота внутри тебя может гореть.

Борис Велеславский побледнел. Он смотрел на преображённый пистолет с суеверным ужасом. Его собственная уловка, его театральный вызов, обернулся против него, наполнившись силой, которую он не мог контролировать.

— Ты… ты не посмеешь! — выкрикнул он, но в его голосе слышалась паника. — Нарушить кодекс дуэли… это… это бесчестье!

— Мы одни, Борис, — напомнил я ему, делая ещё один шаг. Морозный воздух трещал от напряжения. — Никаких свидетелей. Только ты, я и магия. Как ты и хотел.

Я взвёл курок. Звук был сухим и чётким, как щелчок костей.

— Последний шанс. Где «Громовержец»?

В этот момент сзади, у входа в карьер, послышался шум — приглушённые крики, лязг металла. Немиров и мои люди столкнулись с кем-то. Значит, у Бориса всё же был козырь в рукаве, последний отряд, поджидавший сигнала.

Этот звук словно влил в него остатки решимости. С диким воплем он дёрнул шпагу и бросился на меня. Его движение было неуклюжим, отчаянным.

Я не стал уворачиваться. Я выстрелил.

Выстрела в привычном понимании не было. Не было грома, не было дыма. Из ствола вырвался сгусток багрового пламени и теней. Он не пробил дублёнку, он впитался в неё, в тело Бориса, словно вода в песок.

Он замер на полпути, его глаза расширились от невыразимого ужаса. Шпага выпала из ослабевших пальцев и со звоном ударилась о камень. Он попытался что-то сказать, но из его рта вырвался лишь хриплый, булькающий звук. Чёрные прожилки, похожие на те, что были у меня на руке, но более толстые и живые, поползли по его лицу и шее. Он схватился за горло, его тело начало биться в беззвучной агонии.

Я наблюдал холодно, без сожаления. Он сделал свой выбор.

— Горячего жеребца, Борис? — тихо прошептал я, глядя, как он падает на колени. — Без головы? Вот тебе и твой подарок.

Я выпрямился и повернулся к звукам боя. Крики уже стихали. Немиров и его ребята, судя по всему, справлялись.

Я посмотрел на почерневший пистолет в своей руке, затем швырнул его в снег. Он был мне больше не нужен.

Ветер выл над карьером, засыпая снегом тело Бориса Велеславского, которое всё ещё мелко подрагивало. Один старый долг был оплачен.

Я собирался уже вернуться к своим людям на помощь, как затылком почувствовал, что нечто поднимается у меня за спиной.

Я медленно обернулся и уже понимая, кого или точнее что там увижу.

Велеславский, казавшийся секунду назад мёртвым, стоял передо мной, испепеляя меня своим гневным взглядом живее всех живых. Значит, он все же открыл клетку.

Он стоял, но это был уже не Борис Велеславский. Не совсем. Его тело было тем же, но изнутри его будто вывернуло наизнанку. Из глаз и разинутого рта лился фосфоресцирующий жуткий свет, а по коже, разрывая её, ползли чёрные узоры, похожие на швы, скрепляющие его плоть. Воздух вокруг него дрожал и звенел, как натянутая струна.

— Так вот твой козырь, — произнёс я, не скрывая презрения. — Открыл клетку и выпустил джина.

«Громовержец… был не ключом, мальчик, — голос Бориса был скрипучей помесью его собственного тембра и множества других, наложившихся друг на друга, словно эхо в пустой пещере. — Он был замком. А я… я просто сломал его.»

Он поднял руку, и пространство вокруг исказилось. Мёрзлая земля под его ногами почернела и превратилась в пыль. Казалось, сама реальность отступала от него, не в силах вынести его присутствие.

Адреналин ударил в виски, заставив забыть об усталости. Я отпрыгнул назад, сдирая с себя перчатки. Чёрные прожилки на моих ладонях пылали, отвечая на вызов этой чужеродной силы. Это была не магия Константина, не колдовство ведьм. Это было нечто древнее, бездонное и бесчувственное, как пустота между звёзд.

— И что теперь? — я бросил в него сгусток сконцентрированного хаоса, ту самую энергию, что пожирала дурман. — Думаешь, оно позволит тебе остаться у руля? Ты для него — просто дверь, Борис. Дверь, которую выбросят, как только она откроется!

Мой выпад, способный испепелить группу солдат, достигнув сияющего контура Бориса, не взорвался и не поглотился. Он просто… рассеялся. Растворился, словно дым на ветру.

Существо в облике Велеславского издало звук, отдалённо напоминающий смех.

«Ты мыслишь категориями „позволить“. Оно никому не позволяет. Оно потребляет. А я… я буду тем, кто укажет, что именно.»

Оно сделало шаг. Всего один. Но за этим шагом потянулась чернота. Морозный воздух карьера застыл, и в нём поплыли пылинки инея, затягиваемые в формирующийся вихрь. Ветер, который секунду назад выл над карьером, стих, подавленный нарастающим гулом. Гул исходил от самой фигуры Бориса — низкочастотный, пронизывающий кости гул пустоты.

Я отступил ещё на шаг, умоляя свой мозг работать быстрее. Прямая атака бесполезна. Физическое оружие — тем более. Нужно было что-то другое. Что-то, что могло бы нарушить саму связь между этим существом и Борисом, служившим ему якорем в нашем мире.

«Константин, — пронеслось в голове. — Он чувствовал холодный след. Он должен был что-то знать.»

Мысленно я попытался нащупать ту нить, что связывала меня со стариком через его уроки, через общую для нас природу нашей силы. Но в ответ почувствовал лишь ледяной ожог — прикосновение к тому, что сейчас стояло передо мной, было похоже на попытку голыми руками ухватиться за абсолютный ноль.

— Ваше сиятельство!

Резкий крик Немирова справа заставил меня инстинктивно пригнуться. Свист клинка рассек воздух над головой. Один из наёмников Бориса, прорвавшийся через заслон, замахнулся на меня снова. Его глаза были пусты, движения — механическими. Ещё один безмолвный слуга.

Я не стал церемониться. Вырвав у него меч, я вонзил его обратно в грудь владельца, но даже умирая, тот не издал ни звука. Его взгляд был устремлён на сияющую фигуру его хозяина.

Это дало мне секундную передышку. Я окинул взглядом карьер. Бой с наёмниками стихал — мои люди, ведомые Немировым, брали верх. Но все они теперь в ужасе смотрели на эпицентр, на то, что раньше было князем Велеславским.

«Оно питается страхом, — осенило меня. — И хаосом.»

— Немиров! — закричал я, отскакивая от очередного безжизненного взмаха когтистой тени, которую послало в мою сторону существо. — Отход! Немедленно! Уводи всех!

— Но, ваше сиятельство!..

— Это приказ! — рявкнул я, едва успив сформировать и бросить барьер из искажённого пространства, чтобы принять на себя следующий удар. Удар был похож не на взрыв, а на мгновенное распыление — камень, на который он пришёлся, просто исчез, оставив после себя идеально гладкую полусферу. — Бегите!

Немиров, бледный как полотно, отдал команду. Мои бойцы начали отступать к выходу из карьера, унося раненых и бросая испуганные взгляды на происходящее.

Существо не стало их преследовать. Его внимание было всецело на мне.

«Бегут, — прорычало оно голосами Бориса и тысяч других. — Как и ты побежишь. Как все побегут.»

Оно подняло обе руки. Свет, лившийся из его глаз и рта, сконцентрировался в шар между его ладонями. Шар был не просто светящимся. Он был чёрным. Чёрным светом, втягивающим в себя всё окружающее — свет, звук, надежду.

Я понял, что следующей атаки мне не пережить. Не осталось ни времени на ритуалы, ни сил на сложные заклинания. Оставалось только одно — моё собственное, дикое, необузданное нутро. Та самая пустота, которую Константин учил меня контролировать, но которую я всегда боялся выпустить на волю.

Борис открыл свою клетку. Что ж, возможно, пришло время открыть и мою.

Я перестал сдерживаться. Я отпустил все те барьеры, что годами выстраивал в своём сознании. Я перестал пытаться управлять силой, пожирающей дурман, и просто позволил ей быть.

Холод, который я так долго носил в себе, вырвался наружу. Он не был похож на леденящий свет существа. Он был абсолютной, безмолвной, всепоглощающей тьмой. Чёрные прожилки на моих руках поползли дальше, покрывая кожу узорами, похожими на морозные узоры на стекле. Воздух вокруг меня замерзал, и снег, падавший с неба, превращался в мелкую ледяную пыль, не долетая до земли.

Я посмотрел на существо, и впервые за эту встречу на его лице, составленном из света и швов, появилось нечто, отдалённо напоминающее удивление.

«Что… что ты?» — прозвучал в моём сознании его голос, лишённый прежней уверенности.

— Я — тот, кому некуда бежать, — ответил я, и мой голос прозвучал чужим, многоголосым эхом, вторившим его собственному. — И чья клетка всегда была открыта.

Я шагнул навстречу чёрному свету.

Моя тьма и его пустота столкнулись в центре карьера беззвучно. Не было взрыва, не было грома. Просто пространство между нами схлопнулось. Земля под нами осела, превратившись в мелкую пыль, а камни по краям карьера поплыли, как в сильной жаре.

Сила, что вырвалась из меня, была голодной. Она не атаковала — она пожирала. Пожирала свет, исходящий от существа, пожирала сам звук, пожирала магию, что скрепляла его форму. Чёрные узоры на моей коже горели ледяным огнём.

Существо отступило. Впервые. Его сияние померкло, обнажив на мгновение искажённые черты лица Бориса, застывшие в маске ужаса и недоумения.

«Не может быть… Ты… пустота… но в плоти…» — его мысленный голос дрогнул.

— Не пустота, — прошипел я, чувствуя, как моя собственная сущность расползается, угрожая поглотить меня самого. — Тишина.

Я сделал ещё шаг, и на этот раз оно отшатнулось. Шар чёрного света в его руках сжался, будто его высасывала невидимая пиявка.

«Остановись! Ты не понимаешь, что делаешь! Мы могли бы… владеть этим миром… вместе!»

— Я уже им владею, — я поднял руку, и моя тьма, густая, как смола, поползла по его ногам, цепляясь за него. — Клочок за клочком. Начиная с этого.

Он закричал. Множественный, пронзительный звук, в котором слышались голоса всех, кого он поглотил, всех, кого принёс в жертву своей жажде силы. Он взмахнул руками, пытаясь отбросить меня волной искажённой реальности.

Но моя голодная тишина пожирала и это. Каждая его атака растворялась, не долетая, впитывалась без остатка. Я был чёрной дырой для его безудержной мощи.

Я был уже в двух шагах от него. Его сияние потухло почти полностью, обнажив жалкую, дрожащую оболочку Бориса Велеславского, прошитую чёрными швами. Его глаза, наконец, были его собственными — полными животного, невыразимого страха.

— Где «Громовержец»? — спросил я в последний раз. Мой голос был единственным звуком в воцарившейся тишине.

Он попытался что-то сказать, но из его рта вырвался лишь хрип. Он поднял дрожащую руку и указал на свою грудь.

И тогда я понял. Ключ не был украден в привычном смысле. Он не был спрятан. Борис, в своём безумии и жажде силы, впустил его в себя. «Громовержец» был не артефактом, что носят с собой. Он был частью запечатанного договора, проклятием и даром одновременно. И Борис стал его сосудом.

И сосуд этот был готов треснуть.

— Про… сти… — прохрипел он, и в его глазах на мгновение мелькнул проблеск того человека, каким он был когда-то.

Но было уже поздно.

Я протянул руку и коснулся его груди.

Не было вспышки. Не было драмы. Просто чёрные швы на его теле разошлись. Его плоть, его сущность, остатки того, что когда-то было Борисом Велеславским, рассыпались в прах, словно пепел. Тишина, что исходила от меня, поглотила его без остатка, без следа.

На том месте, где он стоял, не осталось ничего. Ни тела, ни пепла. Только лёгкая впадина в земле и висящее в воздухе ощущение разрешившегося напряжения.

Тишина медленно отступила, втягиваясь обратно в меня. Чёрные узоры на коже поблёкли, но не исчезли полностью, оставив на коже тёмный, едва заметный орнамент. Я стоял, тяжело дыша, чувствуя пустоту и странное, гнетущее спокойствие.

«Ваше сиятельство!»

Я обернулся. На краю карьера стоял Немиров с горсткой бойцов. Они смотрели на меня с благоговейным ужасом.

— Всё кончено, — сказал я, и мой голос снова звучал нормально, лишь с лёгкой хрипотцой. — Велеславский мёртв.

Немиров медленно кивнул, его взгляд скользнул по тому месту, где секунду назад было существо, а затем вернулся ко мне.

— А… «оно»?

— Ушло. На время.

Я подошёл к тому месту, где исчез Борис, и опустился на колени. Никакого «Громовержца» там не было. Никакого ключа. Только холодная земля. Борис унёс свою тайну с собой. Или, что более вероятно, ключ был уничтожен вместе с ним.

Я поднялся, отряхивая колени. Ветер снова завыл в карьере, словно решив, что пора возвращаться к обычным делам.

— Что теперь, ваше сиятельство? — спросил Немиров, подходя ближе.

— Теперь, — я повернулся к нему, чувствуя ледяную усталость во всём теле, — мы возвращаемся домой. Нас ждёт работа.

Работа по укреплению границ. По поиску союзников. По подготовке к тому, что может прийти следом. Потому что я не сомневался — сегодняшняя битва была лишь первым актом. Тот, кто стоял за Борисом, будь то ведьмы Гильдии или нечто похуже, теперь знал о моём существовании.

И знал, что я — не просто поместье, не просто маг. Я — угроза.

Мы двинулись к выходу из карьера. Я шёл последним, бросив прощальный взгляд на пустое место. Старые обиды были очищены. Но цена оказалась куда выше, чем я мог предположить.

Я не просто убил старого врага. Я открыл себя. И теперь мне предстояло жить с последствиями.

Я резко обернулся, отбрасывая усталость. Немиров и остальные замерли, хватая оружие.

В том месте, где исчез Борис, воздух заколебался, как над раскалённой плитой. Из ничего, из самой пустоты, сочилась чёрная субстанция. Она была гуще ночи, плотнее дыма и, казалось, пожирала сам свет вокруг себя. Она не растекалась, а собиралась в клубок, из которого и доносился тот самый вопль — звук рвущейся плоти, ломающейся воли и всепоглощающего голода.

«Громовержец». Или то, что от него осталось. Замок был сломан, но механизм продолжал работать, испуская на свободу свою суть.

— Назад! Все назад! — скомандовал я, но было уже поздно.

Чёрный клубок пульсировал и вытянулся в змеевидную струю. Она помчалась не к нам, а вдоль стенки карьера, где лежали тела убитых наёмников Бориса. Струя коснулась первого трупа. Плоть не обуглилась и не распалась — она просто… исчезла. Впиталась в черноту, которая на мгновение вспыхнула тусклым багровым светом и стала чуть плотнее.

— Мать честная… — прошептал кто-то из моих людей.

Оно кормилось. Восстанавливалось.

— Ваше сиятельство, что это?.. — Немиров стоял рядом, его лицо было землистым.

— Последствия неосторожности Бориса. И наша проблема теперь, — сквозь зубы пробормотал я, лихорадочно соображая. Уничтожить это силой? Только что я поглотил одну его форму, но это была сущность, привязанная к Борису. Теперь же, освободившись от сосуда, оно становилось чем-то другим — более диким, более голодным, менее предсказуемым. Я мог попытаться снова его в себя вобрать, но риск был слишком велик. Вдруг на этот раз переварить не удастся?

Пока я колебался, существо, поглотив ещё несколько тел, изменилось. Оно сжалось в тугой, плотный шар, размером с человеческую голову, и… затихло. Вопли прекратились. Оно просто висело в полуметре от земли, беззвучное и идеально чёрное, словно дыра в реальности.

Тишина стала ещё зловещее.

— Оно… ушло? — осторожно спросил один из бойцов.

В ответ чёрный шар содрогнулся. Из его поверхности выросло нечто, напоминающее щупальце, и метнулось к стене карьера. Но не к трупу, а к обнажённому камню. Камень не исчез. Он потемнел, покрылся инеем, и от него потянулся тонкий, едва видимый парок энергии в сторону шара. Шар поглотил и это.

Шар начал медленно, почти лениво плыть в нашу сторону. Он не излучал угрозы, как раньше. Теперь он был просто… голоден. И мы были ближайшим перекусом.

— Огонь! — крикнул Немиров.

Несколько человек, не раздумывая, выстрелили из ружей. Пули, достигнув чёрной сферы, не отскочили и не пробили её. Они вошли в неё, как в густой мёд, и бесследно исчезли. Сфера на миг ярко вспыхнула, и её размер увеличился на ладонь.

— Прекратить! — рявкнул я. — Оно поглощает кинетическую энергию! Не стрелять!

Сфера плыла к нам, неумолимо, как лавина. Она начала издавать новый звук — низкое, монотонное гудение, от которого закладывало уши и слезились глаза. Это был гул самой пустоты, зов небытия.

Отступать было некуда. Позади — узкий выход из карьера, мы бы не успели. Остановить это привычными методами было невозможно.

Оставался один вариант. Отчаянный, безумный, но другого не было.

— Немиров! Уводи людей! Бегите что есть сил и не оглядывайтесь!

— Но вы?..

— Я его задержу!

Я шагнул навстречу плывущему шару, сконцентрировав всю свою волю. Я не стал пытаться атаковать или поглотить его. Вместо этого я начал строить. Не барьер, не стену — они были бы мгновенно съедены. Я начал создавать лабиринт.

Пространство вокруг шара заколебалось. Воздух сгустился, стал вязким, непрозрачным. Я искажал реальность, закручивая её в бесконечную спираль, создавая ловушку без выхода, где каждый сантиметр пути был бы бесконечно длинным. Я вкладывал в эту конструкцию не грубую силу, которую оно могло съесть, а сложность, информацию, математическую бессмысленность.

Шар, достигнув границы искажения, замедлился. Его гудение изменило тональность, в нём появились ноты недоумения. Оно попыталось поглотить лабиринт, но не могло найти точку приложения — лабиринт не был энергией, он был идеей, насильно впечатанной в реальность. Чёрная сфера замерла на месте, её поверхность заструилась, пытаясь анализировать и переварить абстракцию.

Пот с ручьями стекал с моего лица. Держать эту конструкцию было невыносимо тяжело. Мои руки дрожали, из носа потекла кровь. Это была битва не на силу, а на выносливость. Я должен был продержаться, пока мои люди не уйдут, и надеяться, что существо либо устанет искать выход, либо… смирится.

Вдруг гудение прекратилось. Сфера на мгновение сжалась, а затем из неё вырвался тонкий, как игла, луч чёрного света. Он не стремился ко мне. Он ушёл вверх, в свинцовое небо, пронзив его, и исчез.

А следом, беззвучно, исчез и сам шар. Он не рассыпался, не схлопнулся. Он просто перестал существовать в этом месте.

Моё искажённое пространство рухнуло, не выдержав собственного веса. Сила отдачи швырнула меня на землю. Я лежал на мёрзлом гравии, тяжело дыша, и смотрел в небо. Туда, где оно ушло.

Оно не было уничтожено. Оно просто нашло другой путь. Более лёгкую добычу.

Над карьером, в разрыве туч, на секунду показалась одинокая птица. И тут же, без всякого звука, она превратилась в облачко пыли, которое тут же рассеялось в воздухе.

Оно было на свободе. И теперь ему не нужен был сосуд. Оно училось охотиться самому.

Немиров, не добежав до выхода, вернулся ко мне. Он молча помог мне подняться.

— Улетело? — хрипло спросил он.

— Улетело, — я вытерл кровь с губ. — И теперь мы все в большой жопе.

Опираясь на его плечо, я побрёл к выходу. Битва была выиграна. Враг повержен. Но война… война только начиналась. И враг в этой войне был не из тех, кого можно испугать силой или обмануть хитростью.

Он был голодом. И мир вокруг был для него накрытым столом.

Мы вышли из карьера. Мои люди стояли кучкой, испуганные и подавленные. Они видели финал. Они понимали.

— Никто не должен узнать, что здесь произошло, — тихо, но чётко сказал я, окидывая их взглядом. — Никто. Ни слова о чёрной сфере. О том, что случилось с Велеславским. Говорите, что он погиб в честном поединке. Понятно?

Они закивали, в их глазах читался страх, но и решимость.

— А что теперь будет, ваше сиятельство? — спросил молодой боец, почти мальчик.

Я посмотрел на него, потом на серое, низкое небо. Где-то там летела пустота, несущая гибель всему живому.

— Теперь, — сказал я, — мы готовимся. И мы ищем способ запереть эту дверь навсегда. Пока не поздно.

Мы двинулись в сторону усадьбы. Я шёл, чувствуя на себе тяжесть их взглядов. Тяжесть ответственности. И холодный, безжизненный след, оставленный в мире тем, что я сегодня выпустил.

Голод всегда возвращается. И следующая его трапеза будет куда масштабнее.

По возвращению в усадьбу меня первой встретила Маша, держа в руках какое-то письмо. И, судя по её растерянному виду, что-то или кто-то успел огорчить сестру.

Хотя, с другой стороны, она любила навести драмы на ровном месте, так что с выводами я не спешил и молча взял письмо из её рук.

Быстро пробежав по его содержимому глазами, я в голос рассмеялся. Кажется, Юлославские очень сильно обиделись на нас и наушничали кому-то, чтобы наш завод по очистке дурмана прикрыли. Но я знал, что так будет и перестраховался заранее.

Смех мой прозвучал резко и неуместно в тишине прихожей, отдаваясь эхом от высоких потолков. Маша смотрела на меня с испугом, не понимая, как можно смеяться над официальным предписанием о приостановке деятельности завода — основы нашего благополучия.

— Миша, да ты в своём уме? — выдохнула она, когда я откинул голову. — Они хотят закрыть наш завод! Это же катастрофа!

— Катастрофа? — я перестал смеяться, но усмешка так и осталась на моих губах. Я развернул листок и протянул его ей. — Внимательно посмотри, кто подписал этот шедевр бюрократического творчества.

Она взяла бумагу, её пальцы дрожали. «На основании предписания комитета по контролю за оборотом стратегических ресурсов, за номером 447-Б… Подпись: Вице-канцлер И. С. Воронцов».

— Воронцов? — Маша подняла на меня растерянный взгляд. — Но это же…

— Старый должник нашего отца, — кивнул я. — Человек, который в своё время не вернул папе крупную сумму, проиграв её в карты. Долг был оформлен распиской, которую отец, по своей наивности, не стал оглашать. А я… я её нашёл в его старых бумагах. И пару недель назад отправил копию господину Воронцову с очень тёплым, дружеским письмом, где напомнил о старой дружбе и о том, как важно в наше время поддерживать друг друга.

Маша медпенно опустила руку с письмом. Понимание загоралось в её глазах.

— И ты думаешь, он… передумает?

— Он уже передумал, — я повернулся и направился в кабинет, скидывая с плеч промёрзший плащ. — Это предписание — его последняя попытка сохранить лицо, показать, что он что-то решает. Оно пришло с обычным нарочным, а не с официальной почтой. Через час придёт второе письмо. Личное. С извинениями и разъяснением, что произошла «небольшая административная ошибка».

Я не ошибся. Не успел я допить первую чашку чая, растягиваясь в кресле у камина и пытаясь прогнать остаточную дрожь после карьера, как Иван доложил о новом гонце. На этот раз — в ливрее канцелярии. Письмо было запечатано личной печатью Воронцова. В нём вице-канцлер многословно извинялся за «недоразумение», вызванным «некомпетентностью низшего клерка», и заверял, что вопрос с заводом уже улажен, а его «доброе имя» и репутация нашей семьи для него дороже сиюминутных формальностей.

Я бросил письмо в огонь рядом с первым. Печать воска вспыхнула ярким синим пламенем.

— Вот и всё, — проворчал я. — Мелкие пакости. Пока Чебек и ему подобные плетут паутины, а из-за угла выглядывают твари пострашнее Велеславского, мне приходится размениваться на таких вот Воронцовых.

Дверь кабинета приоткрылась, и на пороге возникла Анна. На этот раз на её лице не было и тени игривости. Она была сосредоточена и серьезно.

— Я слышала, вы вернулись, — сказала она, закрывая за собой дверь. Её взгляд скользнул по моей фигуре, будто ища раны. — И я слышала шепотки. О карьере. Немиров выглядит так, будто видел саму смерть.

— Он был недалёк от истины, — мрачно ответил я, жестом приглашая её сесть. — Борис мёртв. Но это не конец.

Я вкратце, без лишних эмоций, рассказал ей о том, что произошло. О превращении Бориса, о чёрной сфере, о её побеге. Анна слушала, не перебивая, её лицо становилось всё бледнее. От прежней её усмешливой мордашки не осталось и следа.

— Надеюсь, вы отловите эту тварь до нашей свадьбы, — строго поинтересовалась Анна.

Я резко обернулся к Анне. Её слова, произнесенные с такой ледяной невозмутимостью, на мгновение выбили меня из мрачных раздумий.

В её глазах читалась не шутка, а стальная решимость. Весть о смерти Бориса и появлении нового чудовища не испугала её, а лишь утвердила в намерении связать свою судьбу с моей. В этом безумии была своя, зловещая логика.

— Можете в этом не сомневаться, — спокойно ответил я, держа план в голове по отлову той твари, что вырвалась из груди Велеславского.

Я не сомневался, что вырвавшийся шар скоро обретет форму гуманоида, и мы столкнемся с ним на поле боя.

Дверь кабинета закрылась за Анной, оставив в воздухе напряжение неразрешённого спора. Её решимость была похвальна, но слепа. Она видела в надвигающейся угрозе лишь досадную помеху на пути к браку, к укреплению своего положения. Она не понимала, что если эта «помеха» не будет уничтожена, то брака, положения, да и самого мира, каким они его знали, не станет.

Я остался один. Гул в ушах от столкновения с существом постепенно стих, сменившись навязчивой, похожей на звон тишиной. Я подошёл к окну. За стёклами медленно опускались сумерки, окрашивая снега усадьбы в синеватые тона. Где-то там, в этом охлаждающемся мире, летела частица абсолютного Ничто, учащаяся потреблять плоть, камень, энергию, саму реальность.

Мысль о том, что оно обретёт форму, стала во мне не предположением, а уверенностью. Хаос стремится к порядку, голод — к эффективности. Безформенная сфера была подобна младенцу, тычущемуся в мир щупальцами. Но младенцы растут. А голодные младенцы — растут быстро.

«Громовержец» был сломан, но его суть, его ядро, было живо. И оно искало новый сосуд. Не привязанный к душе одного человека, как у Бориса, а более универсальный. Более прочный. Оно создаст себе тело. И это тело будет идеальной машиной для убийства и поглощения.

Мне нужно было думать. Действовать. Готовиться.

Первым делом — информация. Я приказал Немирову мобилизовать всех наших агентов, всех информаторов, всех «уши» и «глаза», что были в нашем распоряжении. Задача была одна: искать аномалии. Внезапные исчезновения людей и животных целыми стаями. Области выжженной, но не обугленной земли. Странные болезни, при которых жертвы словно высыхали изнутри. Сообщения о чёрных, беззвучных призраках.

Второе — укрепление. Я вызвал к себе управляющего и старого инженера, отвечавшего за оборону усадьбы. Мы провели ночь за чертежами. Я приказал установить по периметру новые прожекторы, работающие на кристаллических батареях, — их холодный, направленный свет, возможно, был бы менее «вкусным» для существа, пожирающего энергию. Я распорядился о создании хранилищ с сырой рудой и гранитом — инертная материя, лишённая жизни, могла стать менее привлекательной мишенью или, на худой конец, временным барьером.

Но я понимал: сталь и камень не остановят то, что пожирает саму ткань мира. Нужно было оружие иного порядка.

Я закрылся в библиотеке, в той самой, где когда-то нашёл дневники предка, столкнувшегося с «Громовержцем». Я лихорадочно перебирал фолианты, искал любые упоминания о сущностях извне, о поглотителях, о войнах с пустотой. Большинство текстов были туманными аллегориями или откровенным бредом. Но в одном из трактатов по алхимической герменевтике я нашёл любопытный пассаж:

«…Ибо Голод, что пришёл из Межмирьев, не есть сила, но отсутствие оной. Он не творит, но вбирает. Не живёт, но отрицает жизнь. Противопоставить ему можно лишь творение, утверждение, сложность, кою он не в силах упростить и сожрать. Как вода не может утолить жажду огня, но лишь расплескаться впустую, так и пустота не может поглотить иной порядок, коий противоречит её природе».

«Иной порядок». «Сложность». Лабиринт, который я создал в карьере, ненадолго остановил его. Я был на правильном пути. Но мне нужна была не временная мера, а постоянная ловушка. Или оружие.

Мысль пришла мучительная и опасная. Если я однажды смог поглотить часть сущности «Громовержца», связанную с Борисом… смогу ли я сделать это снова? С его основной, свободной частью? Но риск был слишком велик. Тогда я едва справился, и то потому, что это был всего лишь «осколок». Теперь же я имел дело с ядром. Попытка вобрать его в себя могла закончиться тем, что я сам стану его новым сосудом.

Нужен был иной способ. Не поглощение, а переработка. Не уничтожение — его невозможно уничтожить, ибо это сама пустота, — а трансформация. Заключение.

Я вспомнил о заводе. Очистка дурмана была сложным процессом, основанным на тонком балансе химических реакций и энергетических резонансов. Что, если создать не физическую ловушку, а энерго-информационную? Матрицу, постоянно генерирующую бесконечно сложный, самоусложняющийся код, который существо будет вынуждено вечно анализировать и «переваривать», не в силах поглотить до конца? Вечный лабиринт для вечного голода.

Эта идея захватила меня. Я набросал первые схемы, смешав принципы алхимии, кристаллографии и той самой искажённой магии пространства, что я использовал в карьере. Это была безумная авантюра. Но другой у меня не было.

Прошла неделя. Было глубоко за полночь, когда в кабинет, не постучав, вошёл Немиров. Его лицо было серым от усталости, но в глазах горел тревожный огонёк.

— Ваше сиятельство. Нашли.

Я отложил ручку.

— Что именно?

— В деревне Заречье, в сорока верстах отсюда. Три дня назад пропала отара овец. Все до одной. Пастуха нашли… высохшим. Как будто из него выпили все соки. А вчера ночью местный кузнец, мужик трезвый и крепкий, поклялся, что видел в тумане «чёрного дьявола на двух ногах, ростом с сосну». Описал нечто с длинными руками и горящими углями вместо глаз.

Моё сердце ёкнуло. Оно росло. И уже обрело форму.

— Собирайте отряд, — тихо сказал я, поднимаясь.

— Ну, здравствуй, Чебек.

Мое появление у него в кабинете без стука и предупреждения повергло его в шок. В глазах отразился животный ужас, а рот невольно приоткрылся, как у рыбы выброшенной на берег и жадно пытавшейся захватить воздух.

— Сиди, не вставай, — язвительно произнёс я и сам сел на стул напротив. — Неужели ты думал, что я не узнаю… что твои щупальца дотянулись и до меня? — Я неторопливо снял перчатки. — Ты работаешь скальпелем, Чебек. А скальпель, если им неумело орудовать, оставляет очень характерные, тонкие порезы.

Чебек не двигался. Его «высокоточный станок» сознания, должно быть, лихорадочно перебирал варианты, ища хоть малейшую лазейку, хоть какую-то ошибку в собственных расчетах. Он не нашел её.

— Князь Прохоров, — наконец выдавил он. Его голос был ровным, но я уловил в нём микроскопическую дрожь. — Это неожиданный визит. И, осмелюсь предположить, нарушающий все протоколы.

— Протоколы существуют для игр людей, Чебек. А мы с тобой, как я понял, играем в нечто большее. — Я обвёл взглядом его кабинет — пергаменты, хронограф, аскетичную обстановку. — Ты позволил Велеславскому украсть ключ. Более того, ты ему его подсунул. Через того самого «безмолвного слугу». Ты знал, что Борис, с его маниакальной жаждой власти и обидой на меня, не удержится и сломает замок. Ты использовал его как таран, чтобы пробить брешь в стене, за которой скрывалось нечто, что интересует тебя.

Чебек медленно выдохнул. Паника в его глазах угасла, сменившись холодным, почти машинным принятием. Его разум смирился с провалом и перешёл к анализу ущерба.

— Вы недооцениваете масштабы, князь, — тихо сказал он. — Велеславский был… расходным материалом. Переменной в уравнении. Как и вы, впрочем.

— Я польщён, — я усмехнулся. — Но твой план дал сбой. Ты рассчитывал, что «Громовержец», вырвавшись, создаст хаос, который ты направишь в нужное русло. Но ты не учёл одного — его аппетита. Он не просто сила, Чебек. Он — антитеза. Он пожирает сам порядок, саму сложность, на которой строится твоя власть. Ты выпустил в мир огонь, который сожрёт и твою карту, и тебя самого.

— Хаос — это тоже инструмент, — парировал Чебек. Его пальцы непроизвольно постучали по столу. — Управляемый хаос — самое мощное оружие. Да, существо вышло из-под контроля. Но это не означает, что его нельзя перенаправить. Сейчас оно подобно лесному пожару. Но даже пожар можно использовать, чтобы выжечь поле для новой посева.

— Пока оно не сожрало самого поджигателя.

Впервые за всю нашу беседу на лице Чебека появилось нечто, похожее на человеческую эмоцию — лёгкое удивление, смешанное с интересом.

— Вы мне угрожаете, князь?

— А что, вам уже пора сменить исподнее?

Лицо Чебека искривилось в гневе. Так с ним ещё никто не смел разговаривать. Но мне было плевать. Он хотел извести меня, уничтожить, воспользовавшись старыми грехами самодура Прохорова. Только его место уже давно занял другой человек, о чем никак не подозревал Чебек, все еще играя в игры с, как ему казалось, глупым мальчишкой.

— Вы пришли в мой дом, прошли незамеченным охраной, а теперь ещё и хамите⁉ Вы так уверены в своей непогрешимости, Прохоров? Вы окружены тысячей моих бравых бойцов. Я уже нажал кнопку экстренного реагирования и через несколько секунд вы будете молить о том, чтобы вас помиловали.

— Хорошо, я не против подождать, — я с деловым видом перекинул ногу на ногу и положил сумку, висевшую у меня на плече, на стол.

— Что это? — с отвращением спросил Чебек.

— Узнаете в конце нашего разговора.

— Тогда вам следует поторопиться, — усмехнулся он. — Ведь, если вы рассчитываете на помилование, то даже не мечтайте. Я убью вас, как шавку, без суда и следствия.

Чебека так возбуждала эта мысль, что он аж невольно брызнул слюной. Грязный извращенец!

— Смелое заявление… — иронично похвалил я собеседника. — Смелое заявление для человека, который не переживёт сегодняшний вечер.

— Что за чушь вы несете⁉ — Чебек пытался сохранить хладнокровие. Вот только все никак не пришедшая подмога начинала намекать ему, что здесь что-то не так, и не таким уж незамеченным я прошёл в его кабинет.

— Кажется, до вас начал доходить смысл моих слов? — ухмыльнулся я, с интересом наблюдая, а что предпримет мой враг дальше, как начнет ещё изворачиться на сковороде.

— Вы подлый человек, княже, — его голос стал более ровным. Видимо, он уже понял, что его ожидает и смирился с этой судьбой.

— И это вы заявляете мне после того, как хотели угрожать якобы моему сыну? Вы хотя бы источники свои проверяли. А то верите всякой жёлтой прессе. Мне потом приходится сдавать тесты на ДНК, чтобы доказать, что я не верблюд.

— А вы хорош.

Признание своего превосходства из уст врага всегда самое сладкое. Совру, если скажу, что мне не польстило.

— Что вы сделали с моими людьми? — поинтересовался Чебек, окончательно поняв, что подмоги ждать не откуда.

— Ни один из них не пострадал, если вы об этом. Ни к кому из них у меня нет претензий. Они всего лишь пешки в ваших руках. А кто в своём уме будет винить шахматные фигуры в том, что они рубят другие фигуры? Все смотрят всегда на игрока по ту сторону шахматной доски. Но ваша ошибка не в том, что вы ошиблись в каком-то ходе, ваша ошибка в том, что вы вообще сели играть со мной за одну доску.

— Красивые, но пустые слова. Вы, молодежь, слишком любите пафос. Мы такими вас точно не воспитывали.

Знал бы ты мою нянечку. То была не женщина, а скала. Вот, кто меня по-настоящему воспитал. Её боялись, даже мужчины. Настоящая гром-баба была.

— Оставим эти пустые размышления. Я сюда пришёл не за тем. Мне нужна информация, помимо, конечно, твоей головы.

— Информация? — он машинально потер рукой шею. Видимо, мои слова не обрадовали его. Но на что он вообще рассчитывал, выходя войной на меня? На белый флаг? На милость?

— Вы не ослышались, — подтвердил я. — Всё, что у тебя есть о «Громовержце». Не легенды и намёки, а факты. Отчёты о предыдущих попытках его использования.

Я видел, как в его глазах борются холодный расчёт и инстинкт самосохранения. Но он был загнан в угол, чего его свободолюбивая натура никак не хотела признавать.

— «Громовержец» — это не имя, а кодовое обозначение, — медленно начал он, принимая собственную судьбу. Ведь нам обоим было понятно, что этот разговор для него был последним и исповедь в конце не самая плохая перспектива. — Данное нашими… предшественниками. Это не оружие и не артефакт. Это побочный продукт попытки создать вечный двигатель, основанный на принципе извлечения энергии из ничто.

— Из ничто нельзя извлечь энергию, — заметил я. — Можно лишь вскрыть дверь туда, где её нет. И выпустить это «нет» наружу.

Они думали, что сумели открыть дверь в ничто, а на деле пробили брешь в несколько миров, включая мой. Теперь хоть понятно, откуда у этого безобразия ноги росли.

— Именно, — кивнул Чебек. — Проект был закрыт, установка — законсервирована и запечатана тем самым ключом. Ключ был не просто замком. Он был стабилизатором, поддерживающим хрупкое равновесие между миром и… той пустотой, что за его пределами. Велеславский этот стабилизатор сломал.

Если бы там была только пустота… но Чебек не мог знать истинного масштаба последствий собственных поступков. Он, как и все здесь, видимо, считали, что всего лишь играют с пустотой, пытаются создать голубую мечту человечества о неисчерпаемом источнике бесплатной энергии.

— Где находится установка? Исходная точка?

— В старой шахте, в Уральских горах. Там, куда отбыл брат Велеславского, Владимир, по моей же наводке, чтобы «обезвредить» последствия. — На губах Чебека появилась тонкая, безрадостная улыбка. — Ещё одна переменная в уравнении. Владимир должен был стать новым, более управляемым сосудом, пока вы разбирались с Борисом.

Всё сходилось. Пока я бился с одним Велеславским, другой уже был на пути к источнику силы, чтобы подчинить её себе по указанию Чебека.

— Теперь Владимир — либо мёртв, либо стал тем, с чем не сможет справиться, — заключил я. — У тебя есть координаты?

— Есть, но зачем мертвецу раскрывать перед палачом все карты? — устало усмехнулся он, глядя на меня потухшим взором.

— Разве тебе не хочется очистить душу перед смертью?

— За что? — усмехнулся он. — За то, что я посодействовал мечтам человечества? Мы всего лишь хотели получить чистую энергию.

— А пробили брешь в нескольких мирах, — угрюмо заключил я.

— Каких мирах? О чём ты говоришь? — всполошился Чебек. Кажется, он действительно видел себя спасителем человечества, а не его палачом.

— А я всегда считал, что ты умнее, — горько усмехнулся я. — Даже начал было видеть в тебе равного себе соперника, но на проверку ты оказался старым бараном, считающим, что он творит добро, а на деле сеющим хаос и разрушения.

— Да что ты такое несешь, щенок! — вспылил Чебек и аж подорвался со стула. Его лицо налилось краской, раздулось от напряжения, а на лбу проступила венка.

— Тебе лучше сесть, Чебек, — я невозмутимо указал ему махами рукой на его место. — Будет обидно, если мой подарок тебе окажется нераскрытым из-за твоего слабого сердца.

Чебек с настороженностью взглянул на сумку, которая лежала на столе. Раньше он её игнорировал, а теперь не мог отвести взгляд.

— Скоро узнаешь, — хладнокровно заверил я. — Прежде мне нужны координаты.

— Какие координаты? — растерянно переспросил он.

— Либо у тебя память, как у рыбки, либо ты прекрасно отыгрываешь дурака, Чебек. Где находится исходная точка установки, которая пронзила несколько миров одним своим существованием.

— Это какой-то бред, — он нервно усмехнулся, опускаясь обратно в кресло и нервно косясь на мою сумку. Чебек, наверняка, гадал что там могло быть скрыто и почему это я назвал подарком ему. — Не могли мы…

— Могли, — спокойно парировал я. — Посмотри мне в глаза и ответь: разве мог тот Прохоров, которого ты, возможно, знал, так переиграть тебя?

— Но ты… да не… бред какой-то! — отмахнулся Чебек, нервно хихикая.

— Я твой личный призрак прошлого Рождества. Если у тебя все ещё остались сомнения относительно серьёзности моих намерений, то я все же покажу, что приготовил для тебя.

Я достал из сумку небольшую чёрную коробочку. Очень увесистую.

— И что там? — насторожился Чебек.

— Твоя смерть, — без всяких шуток ответил я с абсолютно непроницаемым выражением лица.

Чебек тяжело взглотнул, с тревогой наблюдая за коробкой.

— Значит, это все не шутки, — поджав губы, задумчиво заключил он. — И ты меня действительно убьешь сегодня? За все, что я натворил?

— У тебя же есть особый дар предсказывать будущее, так воспользуйся им.

Чебек не желал этого делать. Он не хотел знать, как умрёт. Он только и делал, что продолжал сверлить пустым безжизненным взглядом меня. На что он рассчитывал? На то, что ему все же удастся выйти отсюда живым? Если бы он прибегнул к своему собственному дару, то давно понял бы, что у него остался единственный вариант. Других нет.

— Что ты хочешь, чтобы я там увидел? — холодно поинтересовался он. — Свою смерть? Или надежду?

— У меня кончается терпение, Чебек. Напиши координаты и разойдемся. Ты в мир иной, а я подчищать то, что ты натворил.

— Ты знаешь, что там… после смерти?

— Я не могу говорить за всех умерших, но я попал сюда, как видишь, — я ободряюще улыбнулся, ведь всегда считал, что смерть — не предел. И, по крайней мере, со мной именно так и получилось.

— А кем ты был в прошлой жизни? — смягчился Чебек, понимая, что конец его неизбежен и настанет здесь. А потому ему хотелось наговориться перед смертью. Но, как говорится, перед смертью не надышишься.

— Простым инженером, которому пришлось взять все в свои руки и спасти мир от того, что выпустили вы на волю, — мне было приятно поделиться этими воспоминаниями с кем-то ещё. — А теперь напиши координаты, — я взял лист с ручкой со стола Чебека и придвинул ближе к нему.

Чебек молча взял их и каллиграфическим почерком вывел несколько цифр. После протянул листок мне.

— Это местоположение шахты. Всё, что у меня есть. — Он посмотрел на меня с холодным, безжизненным любопытством. — Что вы намерены делать, князь? Вы не сможете уничтожить его.

— Ты заблуждаешься, Чебек. Неужели ты не слушал мою историю? Что, прикидывал, куда занесет тебя после смерти?

— Значит, у себя вы его все же уничтожили?

Я кивнул.

— Но как? — поразился Чебек.

— Сила и разум, — усмехнулся я, показывая поочерёдно два кулака.

— Значит, вы спасете этот мир тоже? — с надеждой поинтересовался он.

— И много-много миров ещё. Если быть точным, то все, которые вы волей-неволей заразили.

Чебек улыбнулся впервые за весь наш разговор, а по его щеке прокатилась скупая мужская слеза. Но разжалобить ему меня не удалось. Вряд ли Чебек на моём месте стал бы жалеть меня.

Его слабость на пороге смерти скорее раздражала и давала понять, что, на самом деле, я воевал со слабым врагом. Ведь жестокость удел слабых.

— На этом всё? — с надеждой поинтересовался Чебек.

Да он с каждой минутой размякал все сильнее. И это раздражало. Достойный враг на моих глазах превращался в сопливую девчонку, которая ещё немного и упадет мне в ноги, прося о помиловании. Вот только помилования не будет. Ведь дай таким людям второй шанс, как они нанесут подлый удар в спину.

— Нет, мне необходимо, чтобы вы стерли всякий компромат на меня и мою семью.

В глазах Чебека блеснул огонь ярости, но тут же потух. Он покорно открыл ноутбук и планомерно стал стирать один файл за одним прямо на моих глазах.

— Теперь вы довольны? — холодно произнёс он.

— Нет, вы доставили большие неприятности мне и моей семье. Я уж умолчу о нескольких мирах, что вы уничтожили или поставили на грань уничтожения. И в виде компенсации вы отдадите половину своего состояния мне. Заметьте, не все, а только половину.

— Какое благородство! — ехидно воскликнул Чебек. Его самолюбие хоть и было уязвлено, но он желал сохранить остатки благородства.

— Именно благородство, — невозмутимо подтвердил я. — Я знаю, что у вас ещё осталась родня на содержании и не хотелось бы его ввергать в бедность и разорение, как вы когда-то поступили с моей семьёй.

Чебек опять полез в свой компьютер. После нескольких нехитрых махинаций он развернул ко мне экран и показал несколько траншей на мои счета и удостоверенные электронной подписью бумаги о том, что после его смерти половина имущества должна отойти мне.

Я про себя усмехнулся, как легко стало все с появлением глобальной сети. Даже человек мог остаться с голым задом нажатием нескольких кнопок.

— А теперь будем прощаться, — спокойно произнёс я и поднялся, чтобы открыть коробку с сюрпризом.

— Нет! — в ужасе вскричал Чебек, подорвался с места и попытался закрыть руками коробку, чтобы я не смог её открыть. Но неужели он всерьез считал, что я не предвидел такой вариант событий? В конце концов, у кого дар провидца? У меня или него?

Я щелкнул пальцами, и коробка распалась на части. От неожиданности Чебек вскрикнул, а после замер в ужасе.

У него в руках вместо коробки остался чёрный шар смерти, его собственное порождение тьмы.

— Что… что это? — прошептал он, застыв с шаром в руках. Его пальцы побелели от судорожной хватки.

— Ты сам дал ему форму, Чебек. Своими страхами, своей жаждой контроля, своим желанием играть в Бога. Это — сгусток той самой пустоты, которую ты пытался приручить. Только приручить её нельзя. Можно лишь направить. Или… стать для неё пищей.

Шар начал пульсировать, излучая неестественный, поглощающий свет холод. Тени в кабинете зашевелились, поползли по стенам, вытягиваясь в сторону Чебека.

— Нет! — его крик был полон настоящего, неконтролируемого ужаса. — Я… я всё отдал! Координаты, деньги… я покаялся!

— Покаяние не воскрешает миры, — холодно ответил я, наблюдая, как тьма начинает обвивать его ноги, словно живая. — Оно лишь облегчает душу перед расплатой. А расплата, Чебек, неизбежна.

Он попытался отшвырнуть шар, но тот будто прирос к его ладоням. Тёмные прожилки поползли по его рукам, впитываясь под кожу. Он закричал — нечеловечески, высоко и пронзительно. Его «высокоточный станок» сознания, должно быть, фиксировал каждый микрон распада, каждую квантовую частицу небытия, разъедающую его существо.

— Он… он не просто пожирает! — успел выкрикнуть Чебек, и в его глазах, помимо ужаса, вспыхнуло последнее озарение, последний крошечный триумф учёного, увидевшего истинную природу явления. — Он… ассимилирует! Он делает всё частью себя! Частью ничто!

Его тело начало терять чёткость контуров. Не таять и не испаряться, а будто стираться ластиком с рисунка реальности. Его крик оборвался, не долетев до конца. Рот, широко открытый в беззвучном вопле, расплылся, слился с бледнеющей кожей лица. Глаза, полные осознания кошмара, погасли, растворились в наступающей пустоте.

Через несколько секунд он исчез. Не осталось ни пепла, ни запаха гари. Только абсолютная тишина и ощущение ледяной пустоты в центре комнаты. А шар я вновь заключил в коробку, внутри которой был скрыт бесконечный лабиринт. И, хотя я мог его уничтожить прямо сейчас, я решил его придержать для ещё одного человека, посмевшего перейти мне дорогу.

Я взял со стола листок с координатами. Чёткий, каллиграфический почерк. Последнее наследие человека, который считал себя архитектором реальности, а стал лишь мелкой трещиной в её фундаменте.

Достал телефон, набрал номер дочери его Величества, с которой мы в последние дни проводили всё больше времени. Я лично помогал ей остановить распространившийся компьютерный вирус, используя наработки отца Михаила и те знания о структуре существа, которые я забрал с собой из своего мира.

Достал телефон, набрал номер. — Анна, — сказал я, едва она ответила. В нашем общении давно исчезли церемонии. — Мне нужен вертолёт. Быстро и без лишних вопросов. — Проблемы? — её голос был собранным и мгновенно лишённым всякой игривости. — Ликвидировал одну. Но появилась другая, куда серьёзнее. Координаты вышлю. Место — старая шахта на Урале. — Будет сделано. Жду данные.

Я положил трубку, отправил координаты и взглянул на коробку, лежавшую на столе Чебека. Шар внутри был спокоен, усыплённый сложностью моего лабиринта. Но это был лишь временный сон. Голод, даже заключённый, никуда не девался.

Через сорок минут тяжёлый транспортный вертолёт с опознавательными знаками императорской службы приземлился на заснеженном плацу рядом с особняком Чебека. Я вышел из кабинета, оставив за спиной пустоту, которая когда-то была человеком. Мои люди, приведённые Немировым, уже контролировали ситуацию, незаметно выводя охрану Чебека из строя и внедряя на ключевые посты своих агентов. Смерть хозяина пройдёт как несчастный случай — разрыв сердца. А его состояние уже начало тихо и необратимо перетекать на мои счета.

Анна ждала меня у трапа, закутанная в тёплую офицерскую шинель. Рядом стоял Немиров, его лицо всё ещё хранило отпечаток ужаса, увиденного в карьере. — Ваше сиятельство, — кивнул он. — Отряд готов к отправке. Лучшие из оставшихся. — Не нужно отряда, Немиров, — остановил я его. — Это не та война, где решают численность и мушкеты. — Но вы не можете лететь один! — в голосе Анны прозвучала тревога. — Я и не один, — я похлопал по карману, где лежала коробка. — Со мной мой старый друг. А вам двоим нужен другой фронт.

Я повернулся к Немирову. — Возьми людей, которых ты абсолютно доверяешь. Самых надёжных. И найди Владимира Велеславского. Он либо уже мёртв, либо стал чем-то… большим. Если мёртв — подтверди это. Если нет… действуй по обстановке, но не вступай в открытый бой. Твоя задача — разведка и наблюдение. — Слушаюсь, — Немиров чётко кивнул, привыкший доверять моим приказам, даже если они казались безумными.

Затем я обернулся к Анне. — А тебе, Анна, нужна власть. Она подняла бровь. — Я и так имею некоторое влияние. — Нужно больше. Вице-канцлер Воронцов внезапно освободил кресло. Точнее, его освободили. Твой отец ищет лояльную кандидатуру. Убеди его, что это должна быть ты. Она смотрела на меня, оценивая. В её глазах читался не вопрос «как?», а «почему?». — Чтобы когда я вернусь, у меня за спиной была не просто богатая невеста, а женщина, контролирующая комитет по стратегическим ресурсам. Нам предстоит большая чистка, Анна. И начинать её нужно с верхов. На её губах промелькнула та самая, знакомое мне, хищная улыбка. — Считай, что уже сделано. Будьте осторожны, Михаил. — Осторожность — это не про меня, — я развернулся и поднялся по трапу в зев вертолёта.

Дверь захлопнулась, отсекая внешний мир. В салоне, кроме пилотов, никого не было. Я пристегнулся, глядя в иллюминатор на удаляющиеся огни усадьбы. Вертолёт содрогнулся, оторвался от земли и, набирая высоту, лёг курсом на восток.

Полет занял несколько часов. Я не спал, перебирая в голове обрывки знаний о «Громовержце», о природе пустоты, о том, что мне удалось сделать в моём мире. Я не просто уничтожил его тогда. Я… перезаписал. Использовал его же поглощающую природу, чтобы создать петлю, которая замкнулась сама на себя. Но для этого мне понадобилась энергия целого разлома между мирами. Здесь же у меня был лишь один, нестабильный источник.

Мы приземлились на заснеженной поляне в предгорьях, в десятке километров от указанных координат. Пилоты, люди Анны, молча указали направление. — Ожидаете вас, ваше сиятельство? — спросил командир экипажа. — Нет. Возвращайтесь. Если я не выйду на связь через 24 часа, считайте задание проваленным. Они не стали спорить. Вертолёт взлетел, его гул быстро затих в морозном воздухе, оставив меня в гробовой тишине горной тайги.

Я двинулся в путь. Снег по колено, хвойные лапы, сгибающиеся под тяжестью наста. Воздух был чистым и колючим. Я шёл, ориентируясь по навигатору и внутреннему компасу, что вёл меня к источнику растущего напряжения. Чем ближе я подходил, тем сильнее ощущалось тошнотворное чувство пустоты. Птицы не пели, звери не попадались. Лес замер в оцепенении.

Вскоре я увидел заброшенные строения — полуразрушенные бараки, ржавые железные конструкции, уходящие вглубь горы клети шахтного подъёмника. Это и было место. Дверь в ничто.

Возле входа в главную штольню я нашёл первого «безмо́лвного слугу». Он стоял неподвижно, вмёрзший в лёд по щиколотку, с незаряженным карабином в руках. Его лицо было застывшей маской ужаса, глаза остекленевшими. Он не был мёртв в привычном смысле. Он был… выключен. Лишён воли, энергии, самой жизни. Просто пустая оболочка, из которой ушла душа.

Я шагнул внутрь. Штольня уходила вниз, в темноту. Фонарь выхватывал из мрака стены, покрытые инеем странного, фиолетового оттенка. Воздух становился гуще, в нём витал сладковатый, химический запах озона и тления.

Чем глубже я спускался, тем больше находил таких же «слуг». Они застыли в разных позах — кто-то сидел, прислонившись к стене, кто-то упал навзничь. Все — с одним и тем же выражением пустого ужаса на лицах.

Наконец штольня вывела меня в огромный подземный зал. Своды его терялись в темноте. В центре стояла сложная инженерная конструкция, оплетённая паутиной проводов и трубок — остатки той самой установки «Громовержец». Но сейчас она была не более чем грудой металлолома. Её сердцевина, огромный кристаллический конденсатор, был разворочен изнутри. От него остались лишь оплавленные осколки, разбросанные по полу.

А рядом с этим жалким зрелищем сидел на корточках Владимир Велеславский.

Он был жив. Но, как и его брат, не совсем. Его мощное тело казалось иссохшим, кожа натянута на кости. Он что-то бормотал себе под нос, безостановочно чертя пальцем на запылённом полу сложные, бессмысленные узоры. Его пальцы были стёрты в кровь.

— Владимир, — окликнул я его.

Он медленно поднял голову. Его глаза были полны того же фосфоресцирующего света, что и у Бориса в конце, но свет этот был неровным, прерывистым, словно свеча на ветру. — Он… ушёл, — прошептал Владимир. Его голос был скрипом разорванных голосовых связок. — Забрал их… всех… и ушёл. Я… я должен был его остановить… Чебек сказал…

— Чебек мёртв, — холодно сообщил я. — Ты стал пешкой в игре, которую не понял.

— Пешка… — он горько усмехнулся, и свет в его глазах на мгновение погас, обнажив жалкие остатки его собственного сознания. — Да… пешка. Он сказал… я стану сильным… как брат… сильнее! Смогу тебя сломить… Но оно… оно не слушает… Оно только берёт…

Он посмотрел на свои исчерченные пальцы. — Оно оставило меня здесь… как пустую скорлупу… Сказало… что я невкусный… Слишком много… страха…

Я понял. Существо, вырвавшееся на свободу, «покормилось» командой Владимира, но его самого сочло неподходящим сосудом. Слишком слабым, слишком раздираемым внутренними противоречиями. Оно искало что-то… чище. Сильнее.

— Куда оно ушло, Владимир? — Туда… — он махнул рукой в сторону, противоположную входу. — Глубже… Ищет… Ищет сердце… Говорит… там есть ещё одна дверь… больше… вкуснее…

Сердце? Ещё одна дверь? Холодный ужас сковал мне душу. Они не просто создали установку. Они наткнулись на естественный разлом, тонкое место между мирами, и лишь усилили его своей машиной. И теперь существо, рождённое в искусственной пустоте, почуяло настоящую, первозданную дыру. Если оно достигнет её…

Я бросился вглубь зала, туда, куда указал Владимир. За разрушенной установкой зиял ещё один, более узкий и древний проход. Он не был сделан руками человека. Стены его были гладкими, словно отполированными неведомой силой. Отсюда, из этой чёрной пасти, и исходило то самое ощущение леденящей пустоты, что я чувствовал с самого начала.

Я достал коробку. Шар внутри замерцал, словно почуяв близость родственной стихии. Лабиринт, удерживающий его, начал вибрировать под напором пробуждающейся мощи.

Я сделал шаг вперёд, на порог естественного разлома. Темнота внутри была не просто отсутствием света. Она была живой, дышащей, мыслящей. И она была голодна.

«Громовержец» был не замком. Он был отмычкой. И теперь эта отмычка была сломана в замочной скважине, оставив дверь приоткрытой.

Я посмотрел вглубь чёрной бездны, чувствуя, как её холодное дыхание обжигает лицо. — Ну что же, — тихо произнёс я, сжимая в руке коробку с заключённым внутри голодом. — Пора заканчивать эту игру.

И шагнул в пустоту.

Шаг в пустоту оказался не падением, а погружением. Меня не окружала тьма — я оказался внутри неё. Это было пространство, лишённое привычных координат: ни верха, ни низа, ни расстояний. Лишь бесконечное, беззвучное, давящее ничто. Воздуха не было, но я мог дышать. Вернее, мое тело больше не нуждалось в дыхании — оно потребляло саму пустоту, преобразуя её в жгучую, чужеродную энергию, что пылала в жилах.

Я стоял на чём-то твёрдом, невидимом, ощущая под ногами лишь упругое сопротивление. Передо мной, в сердцевине этого не-места, висело Оно.

Существо, которое когда-то было «Громовержцем», а теперь стало чем-то большим. Оно не имело определённой формы — это был клубящийся сгусток протовещества, где вспыхивали и гасли образы поглощённых им миров: обрывки чужих небес, силуэты непостижимых городов, тени существ, чьё имя невозможно произнести человеческими губами. В его центре пульсировала та самая «дверь» — брешь в самой реальности, ведущая в исток этой пустоты. Она была похожа на чёрную дыру, но вместо гравитации она испускала абсолютный холод и тишину.

Ты пришёл.

Голос прозвучал не в ушах, а прямо в сознании. Это был не звук, а чистая информация, вложенная в мой разум. В нём не было ни злобы, ни торжества. Лишь безразличный, всепоглощающий голод.

Ты носишь в себе часть меня. И ты принёс мне другую часть. Отдай.

Коробка в моей руке затрещала. Лабиринт, удерживающий шар-поглотитель, не выдерживал близости к своему источнику. Трещины поползли по её поверхности.

— Нет, — мысленно ответил я, вливая в коробку новую порцию силы, чистой, дикой магии моего мира. Трещины затянулись. — Я пришёл, чтобы закрыть эту дверь.

Закрыть? В «голосе» существа впервые появился оттенок — лёгкое, холодное недоумение. Дверь нельзя закрыть. Её можно лишь расширить. Это — единственная истина. Всё сущее стремится к покою. К простому. К нам.

Из клубящейся массы протянулось щупальце чистой тьмы. Оно двигалось медленно, не атакуя, а просто занимая пространство, отрицая его. Я отступил, чувствуя, как реальность истончается и исчезает на его пути.

Прямая атака была бессмысленна. Сила, которую я использовал против Бориса, была каплей в океане по сравнению с тем, что стояло передо мной. Мой мир был молод, его магия — дикой, но примитивной. Эта же сущность была древней, как сама пустота между мирами.

Но я помнил слова из трактата. «Противопоставить ему можно лишь творение, утверждение, сложность».

Я закрыл глаза, отсекая давящую пустоту, и обратился внутрь себя. Я не стал искать силы. Я стал вспоминать.

Вспоминать запах дождя на асфальте моего старого мира. Горький вкус утреннего кофе. Тяжёлую музыку, от которой дрожали стены в моей инженерной конторе. Я вспоминал лица — соседа-алкаша, вечно оравшего по ночам; строгую, но справедливую начальницу; девушку из булочной, которая всегда клала мне лишнюю плюшку.

Я вспоминал звёзды. Не те, что видел Михаил Прохоров, а тусклые, едва заметные в засвеченном городе огоньки. Я вспоминал зелёную траву в палисаднике, которую я так ненавидел косить. Пение птиц за окном. Шум машин.

Каждое воспоминание было крошечным, хрупким. Ничтожным перед лицом вечного небытия. Но в каждом из них была жизнь. Сложная, запутанная, несовершенная, полная боли и радости — жизнь.

Я открыл глаза и выбросил вперёд руки. Но не сгусток хаоса. Я выпустил поток образов, переплетённых с впитанной мною магией.

Перед наступающей тьмой возникла стена из тысяч, миллионов мимолётных картинок, звуков, запахов, ощущений. Мой первый поцелуй. Ссора с лучшим другом. Победа на школьной олимпиаде. Боль от пореза. Восторг от первой поездки на море. Скука на совещании. Радость от найденной в кармане старой куртки купюры.

Это не была энергия. Это была информация. Чистая, неструктурированная, хаотичная сложность человеческого бытия.

Щупальце тьмы коснулось этого потока.

И остановилось.

Существо замерло. Оно не могло поглотить это. Оно не было энергией, которую можно было потребить. Это были данные, не имеющие никакой ценности для голода, стремящегося к простому, к единому, к нулю. Это был шум. Белый шум существования.

Что… это? — прозвучал в моём разуме голос, и в нём впервые появилась настоящая, не симулированная эмоция. Отвращение.

— Это — жизнь, — мысленно ответил я, продолжая изливать наружу всё, что хранила моя память. — Ты хотел сложности? Вот она. В её самом неудобоваримом виде.

Я сделал шаг вперёд, заставляя стену воспоминаний двигаться навстречу существу. Тьма отступала. Она не могла переварить эту бессмыслицу, этот хаотичный вихрь тривиальных, ничтожных, но бесконечно сложных моментов.

Прекрати! — голос прозвучал резко, почти по-человечески раздражённо. — Это… бессвязно! Бесполезно!

— Именно, — я ухмыльнулся. — А теперь попробуй это съесть.

Я сконцентрировался, отыскивая в памяти самые яркие, самые эмоционально заряженные, самые неудобные моменты.

Поток стал гуще, насыщенней. Он приобрёл цвет, запах, вкус. Он стал реальным.

Существо, эта квинтэссенция порядка через уничтожение, начало буквально корчиться от диссонанса. Его форма заколебалась, образы поглощённых миров в его толще вспыхивали и гасли в бешеном темпе. Оно пыталось анализировать, систематизировать этот хаос, но это было невозможно. Это было как пытаться выпить море.

Я подошёл ближе к пульсирующей «двери» — источнику всей этой чумы. Коробка в моей руке завибрировала всё сильнее.

— Ты хотел объединить всё в ничто? — я занёс руку с коробкой над самой чёрной дырой разлома. — А я предлагаю иной вариант.

Я разжал пальцы. Коробка рассыпалась в прах.

Вырвавшийся на свободу шар-поглотитель, насыщенный силой Чебека и его людей, на мгновение замер, почуяв родную стихию. А затем ринулся к своему источнику — к двери.

Но я был бы не я, если бы просто выпустил его.

В тот миг, когда шар коснулся края разлома, я вложил в него всё, что у меня осталось. Не силу. Не энергию. А тот самый белый шум. Всю свою память. Все свои воспоминания о прошлой жизни. Всю её боль, радость, скуку, любовь, ненависть, надежду. Всю её несовершенную, бессмысленную, прекрасную сложность.

Шар, готовый слиться с пустотой, вдруг затрепетал. Его однородная структура вспенилась, внутри него замелькали чужие образы, зазвучали чужие голоса. Он начал бешено вращаться, не в силах ни поглотиться разломом, ни оторваться от него. Он стал якорем. Грязным, неуклюжим, чужеродным якорем, вбитым в саму суть пустоты.

НЕТ!

Голос существа взревел в моём сознании, впервые наполнившись настоящей, животной яростью и страхом. Оно бросилось к разлому, пытаясь отторгнуть шар, очистить себя.

Но было поздно.

Разлом, эта идеальная дверь в ничто, начала… загрязняться. Её идеальные, математические границы поплыли, исказились под напором хаотичной информации. Она переставала быть чистым выходом в небытие. Она становилась чем-то другим. Чем-то сложным. Чем-то живым.

Свечение существования стало проникать в чёрную дыру. Сначала это были лишь отдельные вспышки — образы, звуки. Потом их стало больше. Дверь переставала быть чёрной. Она стала серой, затем радужной, мерцающей миллиардами несвязанных смыслов.

Существо, лишённое своего сердца, своего источника, застыло. Его форма начала распадаться. Образы поглощённых миров один за другим гасли, не находя больше подпитки. Оно не умирало. Оно просто… рассеивалось. Возвращалось туда, откуда пришло, но путь назад был уже отравлен, забит мусором чужого существования.

Что… что ты сделал? — его голос был уже едва слышным шёпотом, полным недоумения и ужаса.

— Я не уничтожил тебя, — тихо ответил я, чувствуя, как мои собственные силы иссякают. — Я… переработал. Теперь твой голод будет вечно питаться самим собой. Вечно переваривать этот хаос. Это твоя тюрьма. И твой новый дом.

Последнее, что я увидел, прежде чем сознание начало уплывать, — как огромный, мерцающий всеми цветами радуги шар, бывший разломом, медленно схлопывается, оставляя после себя лишь абсолютно пустое, но странно… уютное пространство. Пустота была наполнена. Наполнена ничем. И всем одновременно.

Я почувствовал толчок, и меня выбросило из не-пространства обратно в реальный мир. Я упал на каменный пол подземного зала, рядом с бездыханным телом Владимира Велеславского.

Из последних сил я поднял голову. Там, где был проход в разлом, теперь зияла обычная, тёмная пещера. Никакого свечения, никакого холода, никакого ощущения пустоты. Лишь запах камня и пыли.

Я усмехнулся, лёжа на холодном камне. Я не уничтожил угрозу. Я её… перевоспитал. Создал вечный двигатель на основе экзистенциального кризиса.

«Нобелевку по философии, пожалуйста», — подумал я и потерял сознание.

Сознание возвращалось ко мне медленно, будто продираясь сквозь слой ваты и свинца. Первым ощущением был запах. Не озон и пепел, а стерильная чистота, тонкий аромат дорогих духов и… жареной картошки откуда-то издалека. Затем — мягкость под спиной. Не камень пещеры, а шёлковые простыни.

Я открыл глаза. Потолок. Высокий, с лепниной, знакомый до боли. Моя спальня в усадьбе.

— Очнулся! — это был голос Маши, сдавленный от слёз, но полный облегчения. Её пальцы сжали мою руку.

Я медленно повернул голову. Маша сидела у кровати, её глаза были красными от слёз. Рядом, у камина, стояла Анна. Она оправляла складки своего безупречного платья, и на её лице играла та самая, хитрая, как у лисы, улыбка.

— Добро пожаловать назад, князь, — произнесла она. — Вы пролежали без малого трое суток. Мы уже начали волноваться.

— Волноваться? — я попытался приподняться, и пронзительная боль во всём теле напомнила о недавней битве. — Я же просто прилёг отдохнуть.

Маша всхлипнула, а Анна фыркнула.

— Отдохнуть? — она подошла к кровати и, присев на край, с насмешливой серьезностью пощупала мой лоб. — Вы, дорогой мой, «отдыхали» так, что Немиров, который нашёл вас в той шахте, до сих пор не может прийти в себя. Он клянётся, что вынеся вас на руках, он обернулся и увидел, как сама гора… улыбнулась ему. Радугой.

В памяти всплыл образ схлопывающегося разлома, наполненного хаосом воспоминаний. Да, должно быть, зрелище было то ещё.

— Галлюцинации, — хрипло проговорил я. — Угольная пыль. Вредно для мозга.

— Конечно, вредно, — согласилась Анна, но в её глазах читалось: «Не врёшь». — К счастью, все официальные отчёты уже подписаны. Трагическая гибель князя Бориса Велеславского от рук бандитов. Героическая смерть его брата Владимира при попытке задержать преступников. Авария на заброшенном руднике. Никаких демонов, никаких порталов в никуда. Всё чисто. Как скатерть после званого ужина.

Она была не просто хороша. Она была блестяща. Пока я сражался с космическим ужасом, она зачищала последствия с эффективностью опытного убийцы.

— А Воронцов? — спросил я, вспомнив о её задании.

Её улыбка стала ещё шире и самодовольнее.

— Бывший вице-канцлер Воронцов внезапно осознал всю пагубность своего пристрастия к азартным играм и решил удалиться в свой загородный имение для духовных практик. Очень смиренно. Очень тихо. А его кресло… оказалось на удивление удобным.

Значит, она справилась. Теперь у меня за спиной была не просто невеста, а женщина, контролирующая ключевой комитет Империи. Ситуация из разряда «отчаянных» стремительно переходила в разряд «многообещающих».

— А Немиров? — поинтересовался я, вспомнив о его задании.

— Жив, здоров и сгорает от нетерпения доложить, — ответила Анна. — Но, думаю, его отчет может подождать, пока вы не придёте в себя.

— Нет, — я с трудом, но сел на кровати, отпихнув пуховые подушки. Вся моя сущность бунтовала против слабости. — Пусть войдёт.

Маша, видя мою решимость, с неохотой отпустила мою руку и вышла, бросив на меня взгляд, полный упрёка и обожания. Анна осталась, приняв позу внимательной слушательницы.

Немиров вошел, и я едва его узнал. Он похудел, его лицо покрывала щетина, а в глазах стояла тень того ужаса, что он видел в шахте. Но он держался молодцом.

— Ваше сиятельство, — он кивнул, его голос был хриплым. — Рад видеть вас в строю.

— Докладывай, Немиров. Что с Владимиром?

— Мёртв, ваше сиятельство. Официально — убит бандитами. Неофициально… — он сглотнул, — его нашли у входа в шахту. Он был… высохший. Как будто из него высосали всю жизнь.

Значит, мне ничего не приснилось, усмехнулся про себя я.

— Хорошо, ступай, — отпустил я его.

— Теперь, когда нам больше никто не угрожает, можно и о свадьбе поговорить, — я перевёл взгляд на Анну и улыбнулся ей. С такой женщиной за спиной не пропадешь.

Прошло три месяца. Три месяца относительного, хрупкого, но всё же мира.

Зима отступила, уступив место упрямой русской весне с её грязью, паводками и первым робким солнцем. Деревня Прохорова, как и её хозяин, зализывала раны и крепла. Завод по очистке дурмана работал на полную мощность, а новые теплицы с рукрецией дали первый, невиданно обильный урожай. Слухи о «героической гибели» братьев Велеславских и последующей «добровольной» уступке их спорных земель клану Прохоровых просочились в высший свет, резко изменив расклад сил. Из задолжавшего аристократа-неудачника я в одночасье превратился в опасного и удачливого игрока, союз с которым искали сильнейшие дома Империи.

И союз этот был уже официально оформлен.

Свадьба была не пышным празднеством, а холодным, выверенным актом политической стратегии. В величественном соборе столицы, под сенью гербов Прохоровых и дома Анны, мы обменялись кольцами. Её отец, могущественный граф, пожимал мне руку с подобострастным выражением человека, который понял, что поставил не на ту лошадь, а на грифа. Анна в подвенечном платье была ослепительна, но её улыбка, обращённая к гостям, оставалась всё той же — хитрой, знающей и абсолютно непроницаемой.

«Почти семья», как она когда-то сказала, стала реальностью. Мы стояли рядом, два хищника, связанные взаимной выгодой, холодным расчётом и странным, родившимся в горниле общей опасности, уважением.

После церемонии мы вернулись в усадьбу. Столица с её интригами осталась позади. Здесь, среди своих снегов и лесов, я чувствовал себя на своём месте.

Однажды вечером я стоял в своём кабинете, глядя на карту имения, испещрённую новыми отметками — места будущих рудников, укреплённых застав, линий связи. Дверь открылась без стука. Я не обернулся. Только один человек позволял себе такое.

— Скучаешь по драконам, муж? — голос Анны звучал насмешливо и ласково одновременно.

— Драконы были проще, — ответил я, наконец поворачиваясь к ней. — Их можно было просто убить. С бумагами и отчётами этот номер не проходит.

Она подошла ко мне, её платье шуршало по полу. В руках она держала два бокала и графин с тёмным, почти чёрным вином.

— Выпьем? За упокоение старого мира и рождение нового.

Мы чокнулись. Вино было терпким и обжигающе холодным.

— Немиров докладывает, — сказала она, делая глоток. — Остатки клана Велеславских разбежались, как тараканы. Их земли официально перешли под наш контроль. Трезубая Гильдия прислала… письмо с соболезнованиями. Очень трогательное. И полное намёков на возможность «взаимовыгодного сотрудничества».

— Гильдия чувствует, когда ветер меняется, — я усмехнулся. — Они будут выжидать. Искать новую щель.

— А мы её не найдём, — уверенно заявила Анна. Она поставила бокал и подошла к карте, проводя пальцем по новым границам наших владений. — Ты построил не просто имение, Михаил. Ты строишь крепость. Государство в государстве. И скоро все это поймут.

В её голосе звучала не только гордость. Звучало предвкушение. Она видела тот же горизонт, что и я.

Внезапно в камине, с противоположной стороны, где должен был гореть огонь, возникло синее, холодное пламя. Оно свернулось в идеальную сферу и повисло в воздухе, испуская тихий, мелодичный гул.

Я не дрогнул. Я ждал этого.

Анна замерла, её рука инстинктивно потянулась к скрытому в складках платья изящному кинжалу.

— Не бойся, — успокоил я её. — Это не враг. Это… бухгалтер.

Сфера пульсировала, и из неё полился поток света, сформировавший в воздухе трёхмерные схемы, графики, столбцы цифр. Это были отчёты о энергопотреблении, о состоянии магических контуров усадьбы, о странных, почти незаметных флуктуациях в пространстве на границах наших владений.

«Громовержец» — или то, во что я его превратил, — не исчез. Он стал частью экосистемы. Вечным двигателем, питающимся хаосом информации, который я в него вложил. Он был моим самым надёжным и самым странным активом. Он мониторил реальность, находил в ней слабые места, диссонансы, и… «подавал» их мне в виде сухих отчётов. Он стал системой безопасности, источником энергии и счётной машиной в одном лице.

— Что это? — прошептала Анна, заворожённо глядя на танцующие цифры.

— Наследство Чебека, — ответил я. — Он хотел управлять хаосом. А я просто дал ему работу.

Синий шар, закончив свой отчёт, медленно погас, растворившись в воздухе. В камине снова весело потрескивали обычные дрова.

Анна медленно выдохнула.

— Иногда, Михаил, ты меня пугаешь.

— Это взаимно, моя дорогая. Это взаимно.

Она снова взяла свой бокал и подошла ко мне вплотную.

— И что же говорит твой «бухгалтер»? Каков наш следующий ход?

Я посмотрел на карту, на новые земли, на отметку далёкой столицы.

— Следующий ход… — я обвёл рукой всю карту. — Мы не будем играть в их игры. Мы не будем брать штурмом их троны. Мы построим свою империю. Здесь. Из стали, магии и расчёта. И пусть они сами приползут к нам, когда поймут, что будущее уже наступило. И оно принадлежит нам.

Анна улыбнулась. Это была не та хитрая, наигранная улыбка светской львицы. Это была настоящая, широкая, жадная улыбка соучастницы великого замысла.

— Значит, игра только начинается?

— Нет, дорогая, — я взял её бокал и поставил его рядом со своим на карту, прямо на место старой шахты, где когда-то была дверь в ничто. — Игра уже закончена. Мы просто меняем правила.

За окном пошёл снег. Крупный, весенний, последний в этом году. Он укрывал грязь, сглаживал острые углы, хоронил под собой остатки старого мира. Мира, в котором такие люди, как Чебек и Велеславские, считали себя хозяевами.

Я обнял Анну за плечи, и мы стояли так молча, глядя на падающие хлопья. Два правителя на пороге своей империи. Два монстра, создавших друг друга. И тихий, неумолимый гул вечного двигателя в сердце нашего дома, который отныне был не просто усадьбой, а центром новой реальности.

И где-то в глубине души я знал — мой старый мир был спасён. Но спасение этого только начиналось. И я был его краеугольным камнем. Или тем, кто его разобьёт. Время покажет.