Серия «Young Adult. Разгадай меня, если сможешь

Дебютантки 2»

Jennifer Lynn Barnes

Deadly Little Scandals

Copyright © 2020 by Jennifer Lynn Barnes

This edition published by arrangement with Curtis Brown Ltd. and Synopsis Literary Agency

Cover art copyright © 2019 by Connie Gabbert

Cover design by Marci Senders

Перевод с английского Е. Прокопьевой

© Прокопьева Е., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

– Сойер, ты здесь?

– Здесь.

– Я не чувствую своих ног. И рук. И локтей. И лица. И…

– Сэди-Грэйс, просто помолчи секунду, а?

– Ладно… Секунда прошла?

– Мне нужно подумать, как вытащить нас отсюда.

– Прости! Я бы с радостью перестала говорить! Но я танцую, когда нервничаю, а сейчас я не могу танцевать, потому что не чувствую своих ног. И рук. И локтей. И…

– Все будет хорошо.

– Когда я нервничаю и не могу танцевать, я болтаю без умолку. А сейчас, Сойер, я очень нервничаю, потому что мы похоронены заживо!

Четырнадцать недель (и три дня) назад

– Кто-нибудь видел спасательный жилет Уильяма Фолкнера?

В свое время эта фраза тети Оливии, которую она прокричала с верхнего этажа, могла бы показаться мне странной. Но сейчас я и бровью не повела. Потому что жившую в семье огромных размеров собаку породы бернский зенненхунд звали Уильям Фолкнер и потому что у нее был собственный спасательный жилет. Черт, да я готова была даже поспорить, что на этом жилете вышита монограмма!

Мамочки дебютанток украшают монограммами все, что можно.

Единственным, что удивило меня в вопросе тети Оливии, было то, что она, крайне организованная и всегда собранная, понятия не имела, где находится жилет Уильяма Фолкнера.

– Напомни мне, почему мы прячемся в кладовой? – спросила я Лили, которая затащила меня сюда минут пять назад и с тех пор говорила не громче шепота.

– Это же выходные перед Днем поминовения [2], – еле слышно ответила Лили. – Мама всегда немного нервничает, когда мы открываем на лето дом у озера, – моя кузина понизила голос для пущего драматизма: – Даже у ее списков есть списки.

Я бросила выразительный взгляд на Лили.

– Лично я составляю разумное количество списков! – зашептала в свою защиту Лили. – И их было бы куда меньше, прояви ты хотя бы каплю интереса к подготовке к колледжу.

Лили Тафт Истерлинг была такой же высокоорганизованной, как и ее мама, и они обе почему-то были уверены, что осенью я отправлюсь учиться в университет вместе с Лили. Как мне сообщили, поступление в это замечательное учебное заведение было семейной традицией.

Но у моей семейной ветви были свои собственные традиции. Обман, предательство, вишневый чизкейк без выпечки…

– Мне кажется, или в этой кладовке было куда больше еды? – спросила я Лили, чтобы она не успела прочитать мои мысли.

– Мама готовится к поездке на озеро, как специалист по выживанию готовится к концу света, – шепотом ответила мне кузина и тут же замолчала, услышав приближающиеся шаги, которые стихли прямо напротив нашего убежища.

Я задержала дыхание, и через мгновение дверь кладовки распахнулась.

– Hasta la vista…[3] Лили! – Младший брат Лили, Джон Дэвид, захихикал и принялся обстреливать нас из нерфа.

Пригнувшись, я заметила, что наш противник, под глазами которого были проведены черные полоски, одет в камуфляж и огромный спасательный жилет, явно принадлежащий собаке.

– Я изо всех сил стараюсь избегать братоубийства, – милым тоном сказала Лили. – Однако…

Это слово само по себе уже должно было означать угрозу, но тем не менее я решила пояснить.

– Однако, – подхватила я, надвигаясь на Джона Дэвида, – щелбаны никто не запрещал.

Я поймала его.

– Не лезь на рожон, – Джон Дэвид тщетно старался высвободиться из моей хватки, – а то получишь!

– Это ты сейчас получишь щелбан!

Лили смотрела на нас так, словно мы устроили борьбу в грязи прямо посреди воскресного бранча.

– Что? – невинно спросил Джон Дэвид, которому не удалось укусить меня за подмышку.

– Вы двое плохо влияете друг на друга, – заявила нам Лили. – Знаешь, Сойер, иногда я готова поклясться, что он – твой брат, а не мой.

Лили всего лишь хотела меня поддразнить, но я застыла на месте. Моя кузина даже не догадывалась – ни чуточки – о том, что только что произнесла.

Она понятия не имела, насколько права.

Джон Дэвид воспользовался моментом и все-таки вывернулся из моей хватки. Он как раз снова прицелился в нас из своего оружия, когда из-за угла вышла тетя Оливия.

«Готова поклясться, что он твой брат». Слова Лили эхом раздавались у меня в голове, но я заставила себя сосредоточиться на настоящем – и на гневном выражении лица своей тетушки. Я загородила собой Джона Дэвида и невозмутимо улыбнулась ей.

– Тетя Оливия, – произнесла я ровным голосом. – Мы нашли жилет Уильяма Фолкнера.

Нас с Джоном Дэвидом без суда и следствия признали виновными в «совершенно неуместном сейчас баловстве» и в том, что мы «честное слово, вымотали уже все нервы», и приговорили к загрузке вещей в машину. Но у меня и в мыслях не было жаловаться – мне нужно было на что-то отвлечься.

Несколько месяцев назад я переехала в дом своей бабушки по материнской линии сразу после того, как она предложила мне выгодную сделку: если я буду жить с ней и приму участие в сезоне дебютанток, она оплатит мое обучение в университете. Я согласилась, но не из-за траста в полмиллиона долларов, который теперь был оформлен на мое имя. Я охотно стала частью этого роскошного, сверкающего мира, потому что отчаянно хотела узнать, кто из великосветских отпрысков сделал ребенка моей маме, когда она сама была Дебютанткой.

И я получила ответ на этот вопрос. Но Лили ничего об этом не знала. Потому что это был ее отец. Муж тети Оливии и мой дядя Джей Ди.

– Ты хорошо себя чувствуешь, Сойер? У тебя какой-то осунувшийся вид, милая. – Тетя Оливия держала в руке свой список задач, который был записан на не меньше чем на восьми клейких листочках. И я готова была поспорить, что в этом впечатляющем списке не было пункта: «Выяснить, что девятнадцать с половиной лет назад мой муж переспал с моей младшей сестрой и она забеременела от него».

Точно так же там не было и пункта о том, что эта самая сестра решила специально забеременеть из-за одного идиотского, убого пакта.

– Со мной все в порядке, – ответила я тете Оливии и мысленно добавила это к списку лжи, которую я нагородила за последние шесть недель.

В обычных обстоятельствах тетя Оливия наверняка постаралась бы накормить меня как следует, но сегодня ее мысли явно были заняты куда более важными вещами.

– Я забыла о резервном запасе авокадо, – вдруг произнесла она. – Нужно быстренько съездить в магазин и…

– Мама, – Лили подошла и встала перед тетей Оливией. Внешне они были не сильно похожи, но, если речь шла о хороших манерах и стиле поведения, их можно было принять за близнецов. – Тебе не нужно ехать в магазин. У нас будет полно авокадо. Все будет хорошо.

Тетя Оливия выразительно посмотрела на Лили:

– «Хорошо» – это не тот стандарт, к которому стремятся женщины из семьи Тафт.

Лили аккуратно вытащила список из рук своей матери.

– Все будет просто идеально!

В разговор вмешалась третья Тафт.

– Уверена, так оно и будет, – великая Лилиан Тафт знала толк в эффектных появлениях. Сегодня на ней были надеты льняные укороченные брюки – ее интерпретация повседневной одежды. – Сойер, милая, – бабушкин взгляд остановился на мне, – я надеялась, что сегодня утром ты поможешь мне с кое-каким делом.

Это был приказ – не просьба. Я перебрала в уме все правила и социальные условности, которыми пренебрегла за последние двадцать четыре часа, но не вспомнила ничего настолько серьезного, чтобы Лилиан захотелось поговорить со мной наедине.

– Нам ждать тебя, мама? – спросила тетя Оливия, бросив взгляд на часы.

Лилиан отмахнулась от вопроса:

– Отправляйтесь на озеро, Оливия. Успеете до пробок. А мы с Сойер вас догоним.

«Кое-какое дело» моей бабушки подразумевало посещение кладбища. В руках у нее был небольшой букет – полевые цветы. Это было необычно, потому что у Лилиан флорист был на быстром наборе в буквальном смысле этого слова. К тому же она сама выращивала розы, но цветы в ее руках были словно сорваны с поля.

Да и вообще Лилиан Тафт нельзя было назвать любительницей недорогих поделок своими руками.

Пока мы спускались по гравийной дорожке с небольшого холма, бабушка, вопреки обыкновению, молчала. В стороне от других надгробий, между двумя древними дубами, стояла небольшая ограда из кованого железа. Несмотря на потрясающую проработку деталей, забор был невысоким и едва доходил мне до пояса. Участок земли внутри был примерно шесть на три метра.

– Твой дедушка сам выбрал этот участок. Этот человек всегда считал себя бессмертным, так что, полагаю, он планировал похоронить здесь меня, а не наоборот. – Моя бабушка положила руку на кованое железо и толкнула ворота внутрь.

Я, поколебавшись, последовала за ней и остановилась у надгробия внутри – небольшого бетонного креста на простом основании. Сначала я посмотрела на даты, а потом на имя.

«ЭДВАРД ОЛКОТТ ТАФТ».

– Если бы у нас был сын, – тихо сказала Лилиан, – его бы назвали Эдвардом. Имя «Олкотт» было предметом споров между мной и твоим дедушкой. Эдвард не хотел называть так сына, а мне всегда нравилось, как звучит его полное имя.

Я ожидала совсем не этого, когда бабушка утащила меня, чтобы побыть со мной наедине.

– Мы с твоим дедушкой познакомились на выходных перед Днем поминовения. Я когда-нибудь рассказывала тебе об этом? – Лилиан, как обычно, не стала дожидаться ответа. – Я пробралась на вечеринку, где девушке моего происхождения определенно было не место.

Я невольно вспомнила другую светскую вечеринку и другого человека, которому там было не место. Ника. Мы станцевали один танец – он в простой футболке, а я в бальном платье. И несмотря на все мои старания, воспоминания о том танце продолжали меня преследовать.

– Если бы меня обнаружил кто-то другой, проблем было бы не избежать, – задумчиво произнесла Лилиан, тоже поддавшись воспоминаниям, – но твой дедушка был особенным…

Услышав ностальгические нотки в бабушкином голосе, я отогнала от себя все мысли о нашем с Ником танце. Лилиан почти никогда не упоминала о тех годах. Я знала совсем крупицы, но пришла к выводу, что она росла в нищете, но была чертовски амбициозной.

– Ты скучаешь по нему, – заметила я, глядя на надгробный памятник. В горле встал ком, потому что бабушка любила дедушку. И потому что я совсем его не знала, чтобы любить и скучать по нему.

– Ты бы понравилась ему, Сойер. – Лилиан Тафт нелегко было растрогать. Ее голос никогда не дрожал. – Ох, он бы сильно рассердился, узнав, что Элли забеременела, но этот мужчина был готов на все ради своих девочек. И я не сомневаюсь, что к тебе бы он относился точно так же, будь он сейчас с нами.

Эдвард Олкотт Тафт умер, когда моей маме было двенадцать, а тете Оливии должно было исполниться восемнадцать. И я была абсолютно уверена, что будь дед еще жив в то время, когда мама стала Дебютанткой, она бы и не забеременела. То, что она заключала пакт о беременности с двумя своими подружками, уже было тревожным звоночком. А то, что она выбрала мужа собственной сестры на роль отца своего ребенка, лишь доказывало, что у нее были психологические проблемы из-за смерти ее отца.

– Ты говорила с ней? – спросила меня Лилиан. – Со своей мамой?

Я сразу же насторожилась. Если бабуля притащила меня сюда в надежде вдохновить на прощение, ее будет ждать жестокое разочарование.

– Если под «говорить» ты подразумевала «твердо игнорировать», то да, – невыразительным голосом ответила я. – А так нет.

Моя мама врала мне. Она заставила меня поверить, что моим отцом был ныне осужденный бывший сенатор Стерлинг Эймс. Я считала детей сенатора своими единокровными братом и сестрой. Они – и его жена – до сих пор так считают. Сын сенатора, Уокер, был парнем Лили, и с недавнего времени они снова стали встречаться. Я не могла рассказать ему правду, не сказав ей.

А если я расскажу Лили о том, кто мой настоящий отец, и о том, что сделали моя мать и ее любимый папочка… потеряю ее навсегда.

– Я не могла не заметить, что на протяжении последних шести недель ты ужасно тихая, милая, – Лилиан говорила мягким голосом, но я знала, что это допрос, скрытый южным радушием. – Не разговариваешь с мамой. Ни с кем вообще не разговариваешь о том, что действительно важно.

Я прочитала между строк.

– Ты завела этот разговор, потому что хочешь, чтобы я рассказала всю правду о папаше Лили и тете Оливии или чтобы я пообещала молчать об этом?

Лилиан Тафт – светская дама, филантроп, блюстительница семейного состояния и репутации – не одобрила мой выбор слов.

– Будь добра, сделай мне одолжение и воздержись от употребления этого словечка «папаша».

– Ты не ответила на мой вопрос, – сказала я.

– Не я должна на него отвечать. – Лилиан опустила взгляд на могилу своего мужа. – Мое время говорить уже прошло. Как бы я ни жалела о своем решении, я не собираюсь сейчас лишать тебя выбора. Эта твоя жизнь, Сойер. Если ты собираешься прожить ее, спрятав голову в песок, я не стану тебе препятствовать.

Моя бабушка была настоящей мастерицей выражать свое мнение, не высказывая его вслух.

За все эти годы она устала от тайн.

И я тоже от них устала.

– Мы с Лили поссорились лишь однажды. Из-за того, что имя ее папы было в списке моих потенциальных отцов, – я очень хотела, чтобы это не было так важно для меня. – Мы помирились потому, что я «выяснила», что мой отец «типа» другой человек, и сказала об этом Лили.

Лили обожала своего папу. Тетя Оливия была перфекционисткой, а дядя Джей Ди все время говорил Лили о том, что они любят ее не из-за ее совершенства.

– По-моему, ты недооцениваешь свою кузину, – тихо ответила мне Лилиан.

Я произнесла слова, о которых старалась даже не думать:

– Она не просто моя кузина.

Она моя сестра.

– Не смей обвинять себя! – приказала мне Лилиан. – Это ошибка твоей мамы, Сойер. И моя. Видит бог, я должна была вышвырнуть Джея Ди на улицу, как только заподозрила, что он осмелился… – Бабушка остановилась на полуслове, а затем наклонилась, чтобы положить букет у надгробия. Выпрямившись, она уже снова полностью владела собой. – Запомни, Сойер Энн, это ни в коем случае не твоя ошибка.

– Это не моя ошибка, – возразила я, – потому что я и есть эта ошибка.

Я ожидала, что Лилиан тут же возмутится, но она лишь подняла бровь.

– И почему ты все время ходишь такая растрепанная? – Бабушка откуда-то достала заколку и протянула ее мне. – У тебя такое хорошенькое личико, а ты бог знает почему упорно прячешь его под этой челкой!

Слово «челка» она произнесла как ругательство. Но прежде чем Лилиан успела начать сетовать на то, что ее парикмахер обкорнала мои волосы, я определила ее:

– Мне нужны были перемены.

Мне нужно было хоть что-то. Много лет я гадала, кем был мой отец. И вот теперь я жила под одной крышей с этим человеком и мы оба делали вид, что нам ничего не известно. Было бы проще, если бы я думала, что он действительно ничего не знает, но он был в курсе, что я его дочь. Так сказала мама, и в этом случае я была уверена, что это правда.

Все так запуталось. На протяжении всей моей жизни мама ни разу не дала мне повода думать о себе как об ошибке. Но почему-то сейчас, узнав, что мое зачатие было намеренным, я именно так о себе и думала.

Если бы мама не горевала из-за смерти своего отца…

Если бы она не чувствовала себя чужой в собственной семье и не стремилась так отчаянно назвать своим кого-то или что-то…

Если бы ее «подруга» Грир не увидела эту уязвимость и не убедила ее в нелепой идее стать счастливой несовершеннолетней мамочкой…

Я бы не появилась на свет.

– Сойер! – Лилиан ласково позвала меня по имени. – Челка подходит блондинкам и малышам, а ты, моя дорогая, ни то ни другое.

Если ей хотелось притворяться, что мои волосы были единственной настоящей проблемой между нами – и вообще в нашей семье, – я была не против. Пока что.

– Если ты привезла меня сюда, чтобы узнать, как у меня дела, – сказала я бабушке, – то со мной все в порядке.

Я отвела глаза и посмотрела на могилу своего дедушки.

– Я лгунья, но со мной все в порядке.

Я не могла простить свою маму за то, что она обманывала меня, но сама каждый день вставала и позволяла тете Оливии, Лили и Джону Дэвиду жить своей обычной жизнью. Правду говорят: яблоко от яблони недалеко падает.

– Твоя мама была папиной дочкой, Сойер. – Лилиан опустила взгляд на могилу. – И твоя тетя тоже. Их воспитывали так, что им никогда ни за что не приходилось бороться. Но ты? Ты очень сильно похожа на меня, а там, откуда я родом, нужно было бороться, чтобы выжить. – И вот бабушка во второй раз упомянула о своем происхождении.

– Зачем ты привезла меня сюда? – спросила я, потому что никак не могла отделаться от ощущения, что весь этот разговор, да и место, где он проходил, не были случайными.

Лилиан молчала так долго, что я уже было решила, что она не собирается мне отвечать.

– Несколько недель назад ты попросила меня узнать, что случилось с подругой твоей мамы Аной.

Я застыла.

«Ана, Элли и Грир, – подумала я, заставляя себя дышать. – Три молодые девушки, один пакт». Грир потеряла своего ребенка, а значит, ребенок Аны – если он, конечно, появился на свет – был единственным существом на этой планете, чья история происхождения была такой же запутанной, как и моя.

Ее ребенку сейчас было почти столько же лет, сколько и мне.

– Что ты выяснила? – спросила я Лилиан, во рту у меня пересохло.

– Ана была тихоней. Я плохо ее помню. Она только-только переехала в наш город. Я слышала о ее семье, но мы не были знакомы. Судя по тому, что мне стало известно, они собрались и уехали обратно примерно в то же время, когда я узнала о деликатном положении твоей мамы.

«К тому времени Ана уже тоже была беременна», – подумала я.

– Откуда они? – спросила я вслух. – Куда они вернулись?

Повисла долгая пауза, во время которой бабушка пристально изучала мое лицо.

– Почему ты хочешь найти эту женщину?

Лилиан знала, что дядя Джей Ди был моим отцом, но о пакте, похоже, не имела ни малейшего понятия. Рассказать ей об этом было непросто, но и скрывать правду смысла не было.

– Сойер?

– Ана тоже была беременна, – сказала я, делая ударение на каждом слове. – Они так сами все спланировали. Я не знаю, родился ли ее ребенок, но если…

Лилиан не подала виду, что мои слова стали для нее настоящим ударом.

– Если ее ребенок родился, то что?

Я пыталась подобрать слова, но все они казались мне банальными и неподходящими. Я не могла правильно объяснить, что хотела знать, что случилось с Аной и ее ребенком по той же самой причине, по которой я так стремилась выяснить, кто мой отец, жаждала познакомиться с семьей, которую презирала моя мама, и оставалась здесь, даже узнав правду.

Люди, у которых всегда была семья, на которую можно было положиться, и свое место в жизни, никогда не смогут понять, каким притягательным может быть тихий голос, нашептывающий тебе, что есть кто-то, похожий на тебя.

И этот кто-то не стал бы обвинять меня в моем происхождении.

– Я просто хочу знать, – глухим голосом ответила я Лилиан.

И снова повисла тишина, еще более пронзительная, чем в прошлый раз. Но вдруг бабушка сунула руку в сумку и, достав оттуда газету, сложенную на коммерческом разделе, протянула ее мне.

Я пробежала глазами по заголовкам, но так и не поняла, что искать.

– Статья о неудавшемся корпоративном поглощении, – подсказала мне Лилиан. – Обрати внимание, что одна из компаний является международной телекоммуникационной корпорацией, генеральным директором которой является человек по имени Виктор Гутьеррес. Другая компания принадлежит Дэвису Эймсу.

Дэвис был главой семьи Эймсов, дедушкой Уокера и Кэмпбелл, отцом человека, которого я когда-то считала своим отцом, – но на самом деле он являлся отцом ребенка Аны.

– Зачем ты мне это показываешь? – спросила я.

Лилиан вздохнула:

– Подруга твоей мамы Ана… Ее полное имя – Ана София Гутьеррес.

Мужчина, который носил ту же фамилию, что и Ана, – ее отец? брат? дальний родственник? – нашел рычаги давления на компанию Эймсов.

Два часа мы ехали по шоссе и проселочным дорогам, а я все размышляла об этом. Внедорожник «Порше» Лилиан петлял мимо ворот охраны, поля для гольфа, волейбольной площадки и теннисного корта, бассейна, я же думала лишь о том, как однажды Дэвис Эймс сказал мне, что уладил ситуацию с девушкой, которая забеременела от его сына. Без понятия, что именно он имел в виду, но его слова заставили меня гадать, чем все это было для самого Виктора Гутьерреса – просто бизнесом или чем-то личным.

Было ли это каким-то образом связано с Аной? Это месть? Но тогда за что? И почему сейчас?

– Вот мы и приехали, – объявила Лилиан, въезжая на кольцевую подъездную дорожку. – Дом, милый дом у озера!

Мне пришлось отвлечься от своих мыслей. Я не могла думать об Ане, о пакте или о чем-то другом, с этим связанным, когда рядом находились Лили или тетя Оливия. Тем более если хотела и дальше притворяться, что у меня все в порядке, у нас все в порядке и им не о чем беспокоиться и не о чем знать. Так что сейчас мне оставалось лишь сосредоточиться на том, что меня окружало. Когда я слышала, как остальные члены семьи упоминают «домик у озера», то представляла себе деревянный коттедж. Небольшой и простой.

Следовало бы догадаться.

– Значит, это и есть ваш дом у озера, – я решила констатировать очевидное, глазея на огромный каменный особняк.

Стоило мне вылезти из кайенна Лилиан, как входная дверь дома тут же распахнулась.

– Сойер! – Лили улыбалась. И не вежливой, общей для всех улыбкой, не выстраданной в духе «ты не сможешь причинить мне боль», нет. Это было по-настоящему, от уха до уха. – Ты не поверишь…

Но тут из машины появилась наша бабушка, и Лили оборвала фразу.

– Надеюсь, вам удалось избежать пробок, Мим. – Это уже больше напоминало Лили, которую я знала, но в ее темных карих глазах по-прежнему плясали задорные огоньки. Подождав мгновение, она повернулась ко мне: – Пойдем же! Я покажу тебе нашу комнату.

Что-то подсказывало мне, что воодушевление, которое искрилось в ее голосе, не было связано с тем, что мы делили одну комнату на двоих.

– Что происходит? – спросила я, когда мы вошли через переднюю дверь и оказались в просторной прихожей.

Лили шикнула на меня. Я не настолько хотела знать, что нашло на мою сестру, чтобы на меня шикали дважды, и решила осмотреться. Лестница вела наверх. Но была вторая, ведущая вниз. И этого я не ожидала.

– Три этажа? – спросила я у Лили. – Или подвал – это просто подвал?

– Просто подвал. – Лили помолчала. – С одной спальней. И игровой комнатой. – Она снова помолчала, слегка смутившись, потому что хорошо воспитанные молодые леди всегда смущаются размеров своих загородных домов и прочих привилегий, с которыми они родились. – И медиазалом. С бильярдным столом. И столом для пинг-понга…

Решив, что она уже достаточно сказала, Лили стала подниматься по лестнице – по той, которая вела наверх, а не вниз. Я последовала за ней, и мы вместе остановились на маленькой площадке. По сравнению c остальным домом второй этаж казался довольно уютным: спальня с двумя раздельными кроватями, ванная комната, гардеробная. Если не считать антикварной мебели (а я подозревала, что это была именно она), комната прекрасно вписывалась в тот коттедж, который я себе представляла.

– Знаю, спальня немного тесновата, – тихо сказала Лили, – но мне всегда здесь нравилось.

Я подошла к окну и посмотрела на распростертое внизу озеро.

– А кому не нравятся комнаты в башнях?

Дом, как оказалось, был построен на склоне холма. Вниз вел крутой спуск, а дальше земля плавно переходила в скалистый берег. От вида на воду захватывало дух.

– Ну? – спросила Лили.

– Что «ну»? – спросила я в ответ, не в силах отвести глаза от белых гребней волн, которые медленно накатывали, а потом разбивались о частный причал. Наша бухта была большой – таких размеров мне представлялось само озеро, – и оттуда, откуда я стояла, за входом в бухту виднелась основная часть Королевского озера.

Это название уже больше не казалось мне таким уж нелепым.

– Ну… – натянуто повторила Лили. – Спроси меня снова.

– О чем спросить? – Я прикинулась дурочкой. Она шикнула на меня и должна была заплатить за это.

– Спроси меня, что происходит. – Лили подошла к окну и встала рядом со мной, а затем протянула мне длинную плоскую коробку, слишком большую для драгоценностей и слишком узкую для всего остального. – Спроси меня, – попросила меня кузина, – что это такое.

Я взяла протянутую мне коробку. Она была матово-черной, с наклеенной посередине карточкой, которая была сделана из толстой грязно-белой бумаги, – такую обычно используют для свадебных приглашений. На карточке черным рукописным шрифтом было выведено одно-единственное слово.

Имя Лили.

Я собралась было открыть коробку, но Лили остановила меня.

– Это моя. – Она кивнула на одну из кроватей: – Открой свою.

Вторая коробка – уже с моим именем – покоилась рядом с подушкой. Я пересекла комнату, взяла коробку и открыла ее. Внутри оказалась одна длинная белая перчатка. К ней была приколота записка на тонкой бумаге, написанная кроваво-красными чернилами.

«Биг-Бэнг», 23:00, задняя комната».

– Лили, – ровным голосом произнесла я, – не пойми меня неправильно, но это что, приглашение на оргию?

– Куда?! – Лили Тафт Истерлинг, как правило, никогда не визжала, но в этот раз сделала исключение.

– «Биг-Бэнг», – ответила я. – Как по мне, это что-то из разряда «восемнадцать плюс».

Лили сердито смерила меня взглядом. Я ухмыльнулась. Иногда вывести ее из себя было проще простого. Но через мгновение я ощутила болезненный укол в сердце, и ухмылка на моем лице застыла.

Я могла потерять все это. Потерять ее.

Переборов эмоции, я принялась внимательно изучать содержимое коробки. Записка была приколота к перчатке серебряной булавкой, конец которой украшала гравировка в форме розы с обвитой вокруг стебля змеей.

– Точно оргия, – повторила я, заставляя себя снова усмехнуться, чтобы вернуть прежнее настроение. – Со змеями.

Лили закатила глаза:

– Лично меня уже тошнит от этого слова, так что я с радостью информирую тебя, что «Биг-Бэнг» – это местное заведение.

– Бордель?

– Там подают жареные крылышки, – с вызовом произнесла Лили. – И пиво. И… другие напитки.

– То есть ты хочешь сказать, это бар? – Я выросла в баре, почти в буквальном смысле. Мы с мамой жили над «Холлером», пока мне не исполнилось тринадцать. – И кто-то хочет встретиться с нами в задней комнате бара в одиннадцать вечера?

Я была настроена весьма скептически. Мир, в котором выросла Лили – и в котором я неохотно заняла место в этом году, – был миром благотворительных вечеринок, костюмов-двоек и жемчугов. Бар совершенно не вписывался во вселенную семьи Истерлинг или Тафт.

– Не просто кто-то, – ответила Лили, вынув содержимое своей коробки и с благоговением взяв его в руки. – А «Белые перчатки».

– Сойер, ты уверена, что именно так мы оказались в этой яме?

– Поверь мне. Ты уже была без сознания, но я успела разглядеть того, кто все это затеял.

– Может, это вышло случайно?

– Сэди-Грэйс, думаешь, можно случайно накачать человека наркотиками?

– Случайно… но как бы невзначай?

Четырнадцать недель (и три дня) назад

Лили отказалась просветить меня на тему того, кем или чем были эти «Белые перчатки», из-за опасения, что нас подслушают. На озере уединиться, видимо, можно было только на воде. Так что уже через пять минут мы, облачившись в купальники, направились к причалу, где ждали гидроциклы.

И отец Лили.

Я уже больше месяца играла в эту игру, и встреча с Джеем Ди Истерлингом не должна была так сильно задеть меня за живое. Меня уже не должно было волновать, что он тут же переключился в режим «заботливого папочки», копошился то тут, то там и получал огромное удовольствие от использования мойки высокого давления на всем, что находилось поблизости, и особенно лодках.

– Как дела у моих любимых девочек? – крикнул он нам. – Уже сбегаете?

Я мысленно приказала себе молчать. Не думать ни о чем, кроме «Белых перчаток». Кроме змеи и розы на булавке. Не смотреть на него. Смотреть на лодки.

Их было две – быстроходный катер и то, что Лили упорно отказывалась называть яхтой.

– Сойер никогда еще не каталась на водных мотоциклах, – говорила Лили где-то рядом со мной. – Как думаешь, мы можем взять «Первого» и «Второго», пока на воде еще почти никого?

Я шагнула ближе к лодкам, убеждая себя, что мое любопытство вполне естественно, как и то, что мне хочется прочитать название яхты, а не вмешиваться в разговор Лили с ее отцом.

Нашим отцом.

– Знаешь, дочка, я заметил, что когда ты начинаешь фразу со слов: «Сойер еще никогда не…» – то у тебя явно что-то на уме.

– Ты так говоришь, папа, словно это что-то плохое.

Они общались так легко и естественно, что невозможно было игнорировать это.

– А ты что скажешь, племянница? – Джей Ди повернулся ко мне. – Готова бросить вызов океанским глубинам?

Только это был не океан, а я не была его «племянницей».

– Думаю, справлюсь, – сказала я, заметив гидроциклы на дальней стороне причала, и направилась к ним в надежде закончить этот разговор до того, как Лили поймет, что что-то не так. Последние несколько недель я старательно избегала встречи с ее отцом. Тем более что он часто задерживался на работе допоздна и не раз приезжал сюда, чтобы проверить лодки.

Я снова приказала себе не думать на эту тему.

– Чертовски жаль, Цветочек, но «Первый» вышел из строя. Сядете с Сойер вдвоем на «Второго»?

– Конечно, – ответила Лили.

Джей Ди поцеловал ее в висок:

– Вот и молодец!

Он не был похож на человека, который переспал бы с младшей сестрой своей жены. Который в свои двадцать три года переспал бы с кем-то нашего возраста. Он называл меня племянницей, хотя прекрасно знал, что я его дочь.

Не думай об этом. Думай о «Белых перчатках». Не смотри на него.

– Земля вызывает Сойер! – Лили вдруг оказалась рядом со мной, а я даже не заметила. Она протянула мне фиолетовый спасательный жилет.

Я надела его.

– Ты в порядке? – спросила меня Лили.

Я ощутила на нас взгляд дяди Джея Ди. Он наблюдал за нами.

– В полном! – отозвалась я, разворачиваясь к гидроциклам. – И который из них «Второй»?

Я уже знала, что Лили всегда подспудно стремилась к совершенству. Но я понятия не имела, что она может испытывать страсть к высокой скорости.

– Лодка впереди! – закричала я в ее ухо, но мой голос заглушили ветер и рев мотора, когда Лили под углом направила гидроцикл на большую волну.

– Вижу! – закричала она в ответ. Ветер раздувал ее собранные в высокий хвост светлые волосы. И прямо в мое лицо. – Держись!

Мои руки обвились вокруг ее талии, пальцы вцепились в лямки ее спасательного жилета. Лили на полной скорости пересекла фарватер озера, затем повернула налево, миновав три огромные бухты. Тут же показался небольшой остров, на котором виднелись редкие деревья и остатки дома. Мы пронеслись мимо него и въехали в уединенную длинную и узкую бухту. Лили сбросила газ и опустила руки с руля, когда мы медленно приблизились к берегу и остановились. В отличие от основной части озера, вода здесь была как стекло. И здесь было тихо – удивительно тихо, учитывая, как громко мне приходилось кричать еще минутой ранее, чтобы быть услышанной.

– Прикольное местечко, – сказала я Лили, отпуская ее спасательный жилет и встряхивая руками. – Но больше всего здесь мне нравится то, что я больше не вижу, как моя жизнь проносится у меня перед глазами.

Лили, как всегда, осталась совершенно невозмутимой.

– Понятия не имею, на что ты намекаешь.

Пожалуй, я впервые в жизни видела ее такой – с растрепанными волосами, которые ветер раздувал в разные стороны.

Лили, должно быть, заметила, как я смотрела на нее, потому что ей вдруг захотелось объясниться.

– Озеро – это мое счастливое место. Всегда им было. Мама не любит жару. И воду. И насекомых. Но папа, Джон Дэвид и я – мы обожаем бывать здесь.

Я не могла позволить себе поддаться эмоциям и поэтому, запрокинув голову вверх и разглядывая бескрайнее небо, отозвалась:

– Понятно почему.

– Это Остров Короля, – Лили указала рукой на маленький клочок суши, мимо которого мы проезжали. – Там никто не живет уже много лет.

– Остров Короля, – повторила я. – На Королевском озере.

Можно было подумать, что это был Хэмптонс [4], а не рукотворный водоем в месте, которое известно красной грязью и обилием оленей.

– Что-то подсказывает мне, что здесь нас никто не услышит.

– Я расскажу тебе все, что знаю сама, – пообещала мне Лили. – Только дай мне сначала развернуться к тебе лицом. Я беру влево, ты берешь вправо – нам нужно сохранять равновесие, чтобы…

Из чистого озорства я обхватила ее рукой за талию и резко наклонилась влево, отчего мы обе навернулись с гидроцикла прямо в воду. И да, Лили, пожалуй, наглоталась воды – она хрюкнула в совершенно неподходящей леди манере.

– Сойер! – Лили начала грести к гидроциклу, который уже отнесло от нас на несколько метров.

– Что? – Впервые за много часов я наконец почувствовала себя самой собой. – Солнце жарит вовсю, а в воде так хорошо. Теперь говори.

– Тут особо не о чем говорить, – предупредила Лили. – Я вообще сомневалась в существовании «Белых перчаток», пока не увидела коробки на наших кроватях.

– Типа такая городская легенда? – съязвила я и, прежде чем Лили успела ответить мне, продолжила, обдумывая ее слова: – Наши приглашения уже были в доме, когда ты приехала?

– И все двери были заперты.

Вот теперь мне стало по-настоящему интересно.

– И что за слухи ходят об этих «Белых перчатках»?

– Это тайное общество. Они набирают членов с первых курсов университетов и нескольких частных колледжей в трех штатах. Это только для девушек и только для избранных.

В мире, где росла Лили, «избранные» означало «богатые». «Старые» деньги, власть, статус, возможность позволить себе роскошь никогда не говорить – и даже не думать – о деньгах.

– Мы должны пойти. Правда ведь? Я знаю, где находится «Биг-Бэнг». А маме можем сказать, что будем ночевать у Сэди-Грэйс. Боже, да папа Сэди-Грэйс даже не заметит разницы!

– Кто ты и что ты сделала с Лили Тафт Истерлинг? – с серьезным видом спросила я.

– Я делала все, что от меня ожидали, Сойер. Всю свою жизнь я педантично следовала требованиям. Я не нарушала правил. Я была такой, какой должна была быть, вплоть до того, пока не начала «Секреты».

У каждого свой способ справляться с травмами. Я стремилась максимально разложить все по полочкам и отрицала все, что только возможно. Лили же, когда прошлым летом Уокер бросил ее, создала блог, в котором выставляла провокационные фотографии с чужими секретами, написанными на своей коже.

– Ты скучаешь, – заметила я. – По «Секретам на моей коже».

Я ждала, что она сейчас же попытается убедить меня в обратном, но Лили выпрямилась и сказала:

– Уокер.

А что с ним? Я развернулась в направлении ее взгляда, проводя пальцами по поверхности воды. Примерно в сотне метров от нас начал сбавлять скорость гидроцикл, миновавший Остров Короля. Понятия не имею, как Лили удалось разглядеть водителя с такого расстояния, но я не сомневалась в ее словах.

Лили Истерлинг никогда не ошибалась только в двух случаях: во всем, что касалось светского этикета, и во всем, что касалось Уокера Эймса.

– Ты сказала ему, что мы будем здесь? – спросила я.

– Я вообще сегодня с ним не разговаривала. – Лили избегала встречаться со мной взглядом. – А на самом деле это благодаря Уокеру и Кэмпбелл я так хорошо знаю это место. Их дом находится на мысе напротив Острова Короля, через два залива отсюда.

Я не успела спросить Лили о том, была ли причина, по которой они с Уокером сегодня не разговаривали, потому что он уже подъехал к нам, заглушил мотор и замедлил движение гидроцикла, опустив ноги в воду.

– Мое почтение, дамы!

Уокер снял с себя спасательный жилет, повесил его на руль гидроцикла, нырнул в воду, а через секунду вынырнул прямо между мной и Лили. На его груди блестели капельки воды, и он тряхнул головой, обрызгав нас обеих.

Я бы ни за что не стала флиртовать с Уокером, тем более он все равно не видел никого, кроме Лили, но теперь, зная, что он мне не брат, я уже не так сильно старалась не наслаждаться зрелищем. И тут же, медленно, но верно, на меня нахлынули воспоминания о другой груди.

И других руках.

У Ника были чудесные руки.

– Глазам своим не верю! – усмехнулся Уокер, возвращая меня в настоящее. – Сойер Тафт и Лили Истерлинг. Какими судьбами?

С Ником нам точно вот так не встретиться. Я не видела его и ничего о нем не слышала с того вечера, когда состоялся Бал дебютанток. Но я и не ждала обратного. И уж точно не особо хотела.

– Это ты так намекаешь, что надеялся получить эту бухту в свое полное распоряжение? – спросила Лили Уокера, и в ее тоне послышались вызывающие нотки.

– Нет, что ты! – Уокер унаследовал обаяние своего отца, но, в отличие от бывшего сенатора, был не особо искусным лжецом. Я чувствовала, что он действительно не знал, что мы будем здесь. И совершенно точно не искал нас.

– Как твоя мама? – тихо спросила Лили.

На мгновение воцарилась тишина.

– С ней все в порядке.

Уокер не хотел говорить о своей маме. И был не одинок в этом желании. Шарлотта Эймс не входила в состав фан-клуба Сойер Тафт. Более того, считая меня плодом супружеской измены своего мужа, она наверняка не раз желала, чтобы я покоилась в могиле.

– Все так плохо? – приглушенным голосом спросила Лили, но Уокер не ответил, и тогда она оттолкнулась от нашего гидроцикла, подплыла к нему и обняла его за шею.

Я отвела глаза.

Лили Тафт Истерлинг была хорошо воспитанной молодой леди, южанкой до мозга костей. Но сейчас ее распущенные волосы трепал ветер, на груди Уокера блестела вода, и очевидно, что я была здесь третьей лишней.

– Не обращайте на меня внимания, – громко сказала я. – Воркуйте, не стесняйтесь. А я тут пока займусь своими делами.

– Очень любезно с твоей стороны, сестренка.

Новое прозвище, которым назвал меня Уокер, было словно удар под дых. Когда мы познакомились, он скатывался все ниже по наклонной и, похоже, оценил то, что я оказалась невосприимчивой к его обаянию. Я насмехалась над ним, а ему это нравилось. Такие у нас были взаимоотношения.

Сейчас был первый раз, когда он назвал меня своей сестрой.

Я должна сказать ему. Мне пришлось приложить все свои силы, чтобы не перевести взгляд с Уокера на Лили. Я должна сказать им обоим правду, даже если Лили возненавидит меня.

Но я не смогла заставить себя сделать это.

– Не называй меня так, – сказала я, но потом, осознав, что это лишь спровоцирует Уокера обращаться ко мне таким образом как можно чаще, быстро и резко сменила тему. – Я слышала, ваш семейный бизнес под угрозой.

– О чем ты говоришь? – спросила Лили, по-прежнему обнимая Уокера за шею, а потом снова повернулась к нему. – О чем она говорит, Уокер?

– Ерунда, – ответил Уокер. – Все будет в порядке.

– Как в порядке твоя мама? – поддела его Лили.

Я уже начала жалеть, что подняла эту тему, но что сделано, то сделано.

– Я не хочу обсуждать наш семейный бизнес. – Уокер наклонился и потерся щекой о щеку Лили, а потом покосился на меня. – Тем более сейчас это сфера деятельности Кэм.

Он дал мне причину – предлог – убраться отсюда до тех пор, пока я не сказала еще что-нибудь, о чем потом могла пожалеть.

– Точно! Мы с Кэмпбелл давно не болтали. – Я подплыла к гидроциклу Уокера, отстегнула шнурок с ключами от его спасательного жилета и, прикрепив его к своему, бросила жилет обратно Уокеру.

– Мне кажется, – спросил Уокер Лили, – или твоя очаровательная кузина крадет мой транспорт?

– Это не кража, – поправила я его. – Я возвращаю его домой. И не к себе, попрошу заметить, а к тебе. Мыс напротив Острова Короля через два залива, все верно?

Уокер покачал головой:

– Странная ты девушка, Сойер Тафт.

– Я предпочитаю, чтобы меня считали альтруисткой, – парировала я. – Тем более вы с Лили остаетесь наедине в последнем эпизоде шоу «Прекрасные люди в неполноценных отношениях», а я перекинусь парой слов с твоей сестрой.

Когда я добралась до бухты семьи Эймс, Кэмпбелл лежала на причале. Ее кожа блестела от солнцезащитного крема и пота. Она даже не подняла головы и не перевернулась на бок, пока я причаливала.

– Неплохо, – лениво бросила мне Кэмпбелл. – Для новичка.

Я соскользнула с гидроцикла и нажала на ближайшую кнопку, которая должна была либо поднять мое плавсредство из воды (как я надеялась), либо уничтожить все вокруг.

– Если ты и дальше собираешься стоять здесь, то сделай так, чтобы с тебя капало потише. – Кэмпбелл открыла один зеленый глаз. – Ты портишь мне всю атмосферу.

Это было приветствие в духе Кэмпбелл Эймс.

Мое приветствие не заставило себя ждать.

– Уже успела совершить очередное преступление?

Кэмпбелл перевернулась с живота на спину, подняла одно колено, а руку подложила под голову.

– Знаешь, что мне нравится в тебе больше всего, Сойер? Что ты единственный человек в этом штате, а может, и во всей стране, кто говорит со мной о преступлениях и при этом имеет в виду то, на что я способна, а не досадную историю с моим дорогим папочкой.

Эту «досадную историю» она сама спланировала и подстроила, а я ей помогла. Ее отец сидел в тюрьме, признав себя виновным в нескольких преступлениях, которые он совершил, потому что мы подставили его в тех, которые он не совершал. Так что способности у Кэмпбелл были, одним словом, впечатляющие.

Я плюхнулась рядом с ней и свесила ноги с причала:

– Как ты вообще?

Кэмпбелл хотела, чтобы ее отца арестовали, но, по-моему, она не в полной мере учла весь сопутствующий ущерб – освещение в прессе, скандал.

– Как я? – Кэмпбелл фыркнула. – Нашу семью изгнали на озеро, как только новость подхватили журналисты. Мама решила, что «в стельку пьяная» – это новая форма «слегка навеселе», Уокер винит во всем меня, потому что не хочет обвинять Лили, а я изголодалась по цивилизации. А ты?

Кэмпбелл была склонна к излишнему драматизму и имела природный талант держать людей на расстоянии, но я услышала скрытую уязвимость в ее безразличном тоне.

Я дала ей такой же честный ответ:

– Меня уже тошнит от секретов, я уже месяц не разговаривала с мамой и реально устала от того, что все то и дело спрашивают меня, собираюсь ли я осенью в колледж.

– А ты собираешься в колледж осенью? – невинным голосом спросила Кэмпбелл.

– Не знаю, – огрызнулась я. – Ты уже начала жалеть о том, что мы так поступили с твоим отцом?

Повисла тишина.

– Я не верю в сожаления. – Кэмпбелл лениво, словно кошка, потянулась, а потом встала. – Если хочешь послушать, как кто-нибудь сокрушается о последствиях папиного ареста и безумии журналистов, то тогда тебе к Уокеру.

Я молча изучала ее.

– Была ли попытка поглощения компании твоего дедушки таким последствием?

– Я похожа на того, кто знаком со всеми тонкостями семейного бизнеса? – спросила меня Кэмпбелл. Нет, она не была похожа, но в этом-то весь смысл.

– Говорит девчонка, которая то любит, то ненавидит, когда ее недооценивают, – сказала я. И была вознаграждена едва заметной, но искренней улыбкой. И ответом.

– Почуяв кровь в воде, акулы так и кружат вокруг нас – в социальном, финансовом или любом другом смысле. Они думают, мы ослабли. Но пусть тревога сойдет с твоего милого личика, Сойер. Наш дедушка – крутой парень. Он справится с акулами.

Она сказала «наш».

Я проглотила вставший в горле ком.

– Кэмпбелл? – Я знала, что потом могу пожалеть об этом, но начав, уже была не в силах остановиться. – Я должна сказать тебе кое-что.

Я ждала какой угодно реакции, но ничего не получила. Кэмпбелл лишь перебросила влажные темно-рыжие волосы через плечо.

– Значит, от папочки залетела другая несовершеннолетняя девчонка и я могу перестать удивляться, как у нас с тобой может быть хотя бы четверть общей ДНК.

– Но не говори ничего Уокеру. Он скажет Лили.

– И почему же, – с притворной робостью спросила Кэмпбелл, – ты не хочешь, чтобы об этом узнала наша дорогая Лили?

Я рассказала ей, кто не был моим отцом, но умолчала о том, кто им был, и о пакте.

– Пожалуйста.

Кэмпбелл умышленно тянула время.

– Должна признаться, – наконец произнесла она, – я весьма польщена тем, что ты решила довериться именно мне.

Это было равноценно обещанию сохранить мой секрет, бóльшего я бы все равно не дождалась.

– Кстати, на заметку, – теперь я могла ей сказать. – Компания, которая недавно пыталась заполучить бизнес твоего дедушки, принадлежит человеку с точно такой же фамилией, как и у девушки, которая забеременела от твоего отца.

– Месть? – Кэмпбелл выгнула бровь.

– Я не знаю, – как здорово было разговаривать вот так открыто, без лжи и притворства. – Но мне бы очень хотелось выяснить это. Найти ее.

Я думала, Кэмпбелл начнет расспрашивать, почему я так хочу найти Ану, но она лишь подхватила мою идею.

– Да. Полагаю, пока что нам не остается больше ничего, кроме как попытаться установить личность и местонахождение моих настоящих сводных брата или сестры и сделать что-нибудь с этими волосами.

– Какими волосами? – переспросила я. – Ой!

Я отбросила руку Кэмпбелл от своего лица, когда она предприняла вторую попытку распутать мои волосы.

– С моими волосами все нормально.

– Продолжай убеждать себя в этом. – Кэмпбелл повернулась спиной к воде, протиснулась мимо меня и зашагала к трапу, который соединял причал с берегом. – И не отставай.

Что-что, а преобразилась я за эти несколько месяцев разительно. Моя жизнь словно состояла из одних бесчисленных косметологических процедур – мне выдергивали брови, делали эпиляцию, скрабировали и увлажняли кожу, полировали ногти, осветляли пряди волос и наносили на них кондиционеры. Не говоря уже о макияже и одежде.

Но, как любезно мне только что сообщила Кэмпбелл, у меня не было выбора. Она знала мою тайну. И она не гнушалась шантажа. Со мной явно было что-то не так, раз я, зная об этом, решила довериться именно ей.

Либо так, либо какая-то часть меня надеялась, что тем самым моя тайна недолго будет оставаться тайной.

– Конечно, ты можешь говорить тише в доме, – сказала Кэмпбелл, открывая заднюю дверь, – но мама не обратит на нас внимания, даже если мы совершим в гостиной какой-нибудь немыслимый ритуальный обряд и принесем в жертву животное.

Я не очень хорошо знала Шарлотту Эймс, но у меня всегда складывалось впечатление, что это она приходилась близкой родственницей тете Оливии, а не моя мать. Гипертрофированная опека была стилем их жизни, воспитание дочерей по невероятно высоким стандартам – их религией, а роль идеальной хозяйки была чем-то вроде духовного призвания.

Сквозь приглушенное бормотание телевизора, работавшего на некотором расстоянии, я услышала странный звук – он удивительно сильно напоминал отрыжку.

Кэмпбелл проигнорировала его, загнала меня в ближайшую ванную комнату и поставила перед зеркалом.

– К твоему счастью, я смогу что-нибудь сотворить с этой бедной, несчастной челкой. И боже упаси меня напоминать тебе, что существуют куда более приятные способы снять напряжение и разобраться с проблемами, надо лишь найти заинтересованного и привлекательного партнера. – Кэмпбелл отдернула душевую занавеску. – На этом завершается рубрика «Советы по отношениям» в серии лекций «Улучшение Сойер». Вставай под душ. Смой с волос остатки воды. Когда закончишь, нанеси на них порцию кондиционера и оставь. А я пока принесу тебе что-нибудь из одежды.

Кэмпбелл Эймс была последним человеком на земле, к кому бы я обратилась за советом по отношениям, особенно если учесть, кто именно был ее недавним «заинтересованным и привлекательным партнером».

Ник.

– Ты и правда собираешься шантажом заставить меня изменить прическу? – спросила я, отгоняя от себя все прочие мысли.

– А ты правда собиралась позволить мне по-прежнему считать нас сестрами? – парировала Кэмпбелл и хищно улыбнулась. – Благодаря кондиционеру твои волосы не будут так сильно пушиться, а при такой влажности это просто необходимо для этих волос. И тебе понадобится одежда для сегодняшнего вечера. Я так понимаю, вы с Лили тоже получили по такой?

Она залезла в ближайший шкафчик и извлекла оттуда матово-черную коробку, длинную и плоскую, на прикрепленной к ней карточке было выведено имя Кэмпбелл.

«Белые перчатки».

– Вряд ли стоит рассчитывать на то, что Лили сможет подготовить тебя к твоему настоящему дебюту в обществе, – сказала Кэмпбелл. Я открыла было рот, чтобы ответить, но она приложила палец к моим губам, заставляя замолчать. – На озере все по-другому. Здесь формальный стиль чаще всего означает, что ты не можешь надеть только купальник. Полуформальный – что поверх купальника обязательно нужно надеть что-то типа сарафана. В обоих случаях макияж должен быть водостойким: если с ним нельзя появиться на воде, лучше вообще от него отказаться.

– Значит, ты собираешься на эту тусовку «Белых перчаток»? – спросила я, когда Кэмпбелл наконец замолчала.

Она пожала плечами:

– Кто я такая, чтобы отказываться от приглашения, сделанного из жалости? – Признаться даже в малейшей слабости было совсем не похоже на Кэм. Она была из тех, кто может прийти последним в гонке и убедить всех присутствующих в своей победе. – На данном этапе моего изгнания я с радостью позволю людям глазеть на презренную, оскандалившуюся семью Эймс сколько душе угодно, но только если они за это предложат мне хоть какое-нибудь развлечение.

– И каких развлечений ты ждешь от сегодняшнего вечера? – спросила я.

Кэмпбелл усмехнулась и показала пальцем на душ:

– Раздевайся, а я буду говорить.

Я твердо решила раздеться в душе. Сняла купальник и начала мыть голову, когда Кэмпбелл соизволила выполнить свою часть сделки.

– Подумай о «Белых перчатках» как о женской волонтерской организации – только в стиле «Черепа и костей» [5]. Они, как правило, набирают дебютанток из трех штатов, но известно, что процесс инициации рискованный и проходит на грани дозволенного. Судя по тому, что я слышала, это настоящий выброс адреналина, – Кэмпбелл помолчала пару секунд. – Ты можешь родиться с серебряной ложкой во рту, но не каждая девушка с членством в загородном клубе подходит «Белым перчаткам».

Лили была очень взволнована приглашением. Я встала под душ, смывая с волос шампунь – и озерную воду, – с четким ощущением, что Кэмпбелл почувствовала облегчение.

Ей нужно было это приглашение.

– Закончила? – нетерпеливо спросила Кэмпбелл. Я едва успела обернуться полотенцем, когда она отодвинула занавеску. – Попробуй вот этот люминайзер.

Она сунула мне в руку коробочку.

– Черт, что еще за люминайзер?

Не ответив мне, Кэмпбелл вышла из ванной и вернулась с выбранным для меня нарядом – платьем из белого хлопка на тонких лямках и с присборенным верхом.

– Я отправлю платье с тобой в водонепроницаемом пакете. Рекомендую надеть под него яркий купальник. И не пытайся скрыть, что он на тебе надет, – все или ничего.

Я потянулась за своим купальником.

Кэмпбелл перехватила мою руку:

– Ну не этот же! – И она снова исчезла где-то в коридоре.

Я закатила глаза, а потом изучила врученный мне «люминайзер». Судя по всему, это был какой-то лосьон с блестками, и я мысленно отнесла его к группе «черта с два».

– Что она тут делает?

Я обернулась и увидела в дверях Шарлотту Эймс. Мама Кэмпбелл была без косметики, а исходящий от нее запах алкоголя чувствовался даже на расстоянии нескольких шагов. Ее вопрос был явно адресован Кэмпбелл, но стояла она лицом ко мне.

Что-то подсказывало мне, что я, одетая лишь в полотенце, оказалась в патовой ситуации.

– Разве недостаточно того, что твой отец в тюрьме, Кэмпбелл? Неужели ты настолько сильно меня ненавидишь, что пригласила эту… – даже в состоянии сильного алкогольного опьянения Шарлотта Эймс была не из тех, кто бросается грубостями или оскорблениями, и остановилась на «этой», – в мой дом?

Возможно, я должна была ощутить себя застигнутой врасплох и униженной, но единственное чувство, которое мне удалось вызвать в себе в тот момент, была жалость.

Муж этой женщины изменял ей. Снова и снова. Много лет назад от него забеременела несовершеннолетняя девушка. И пусть той девушкой оказалась не моя мама, я была одной из тех, благодаря кому его арестовали. Кэмпбелл, Лили, Сэди-Грэйс и я до мельчайших деталей спланировали его разоблачение, и в результате фотографии Шарлотты Эймс весь последний месяц не сходили с первых полос газет вместе с фотографиями ее мужа.

– Я сейчас уйду, – сказала я.

– Нет, – в коридоре показалась Кэмпбелл и загородила мне выход. – Оставайся, Сойер. В конце концов, ты моя сестра. – Ей было прекрасно известно, что это не так, а значит, нынешние отношения между Кэмпбелл и ее матерью оставляли желать лучшего. – Кровь не водица. Разве не так ты все время говоришь, мама?

Шарлотта громко и резко вдохнула воздух:

– Я воспитывала тебя не так, чтобы ты говорила со мной в подобном тоне, Кэмпбелл Кэролайн.

– Ты воспитывала меня как леди, – небрежным тоном ответила ей дочь. – А леди играют, чтобы выигрывать. Я не виновата в том, что ты спасовала, что прячешься здесь, поджав хвост, словно нам есть чего стыдиться.

– Я не собираюсь ругаться с тобой на эту тему. – Шарлотта ответила ей тихим голосом, который звучал бы куда более зловеще, если бы она не была пьяна и ее язык не заплетался.

– Вот и не надо, – просто сказала Кэмпбелл. Не ругайся. Не устраивай сцену.

Кэмпбелл повернулась ко мне и протянула ярко-оранжевый купальник. Я взяла его.

Шарлотта выпрямилась, стремясь казаться более-менее трезвой, и полностью переключила свое внимание на меня.

– Полагаю, мне стоит предложить тебе выпить.

– Это вовсе необязательно.

Шарлотта смотрела на меня так пристально, что я чувствовал ее взгляд кожей.

– Знаешь, это только вопрос времени, когда твои корни дадут о себе знать. – Она говорила удивительно вежливым тоном и почти даже внятно. – Неважно, во что они тебя оденут или каким маленьким трюкам научат, неважно, насколько хорошо, по-твоему, ты сумеешь влиться в общество. Ты такая, какая ты есть, милая, и никогда не будешь другой.

Шарлотта сделала большой глоток из стакана, который держала в руке, – судя по запаху, это было виски.

– Можешь передать своей маме, что я так и сказала. – Она злорадно улыбнулась мне и оттолкнула Кэмпбелл, когда дочь попыталась увести ее обратно по коридору. – А еще лучше, передай это своей тете.

Шарлотта и Лив

Лето перед выпускным классом

Двадцать пять лет назад

– Лив? – Шарлотта всегда гордилась тем, что в любой ситуации знает, что нужно сказать. Она была самой чуткой из них. Джулия была резкой и бескомпромиссной. А Лив…

Лив была сама не своя с тех пор, как похоронили ее папу.

Шарлотта остановилась в дверях домашнего кабинета покойного мистера Тафта и не сводила глаз с фигуры у окна.

– Ты не можешь сидеть взаперти здесь целый день, Ливви, – осторожно сказала она.

– Я могу делать все, что захочу. – Голос Лив звучал спокойно и даже слегка мелодично. – «Нет ничего невозможного, Букашка». Так он говорил мне, – последовала пауза. – Он называл меня Букашкой.

– Я знаю. – Шарлотта старалась изо всех сил, но никак не могла подобрать нужные слова утешения.

Да и Лив, похоже, не хотела, чтобы ее утешали.

– Пойдем. – Лив оторвалась от оконной рамы и прошла мимо своей второй по счету давнишней подруги.

«Второй лучшей подруги», – всегда шептал голосок в голове Шарлотты.

– Позвони Джулии и скажи, чтобы встретилась с нами на кладбище, – приказала Лив. Она всегда была самой обаятельной – настолько, что люди, мужчины и женщины, молодые и старые, охотно выполняли все ее просьбы.

При других обстоятельствах это обычное поведение Лив наверняка вызвало бы раздражение у Шарлотты, но не сегодня. Не в тот день, когда Лив Тафт наконец стала похожа сама на себя.

– Не стой столбом, Шар! Пошевеливайся! А по пути мы заглянем в шкафчик с алкоголем.

К двери «Биг-Бэнга» была прибита доска, как если бы это место было закрытым и заброшенным. Мне пришлось посмотреть дважды, чтобы понять, что это было лишь для виду.

– У мамы случился бы сердечный приступ, узнай она, где мы сейчас находимся, – сказала Лили рядом со мной, поправляя платье. – Или истерика, что еще хуже.

Мы сказали тете Оливии, что останемся на ночь у Сэди-Грэйс. И на всякий случай я также передала ей привет от Шарлотты, что показалось мне более разумным, чем говорить, что «мама Кэмпбелл посылает туманные оскорбления и наполненные парáми виски предсказания о будущем».

– Хочешь открыть дверь? – спросила я Лили. – Или лучше мне?

Она сделала глубокий вдох:

– За легендарный вечер!

Лили распахнула дверь, и на меня обрушилась какофония из музыки в стиле кантри, громких голосов и звуков пианино. Освещение в баре было приглушенным, но по периметру зала были развешены гирлянды, а с потолка свисала огромная хрустальная люстра. В дальнем конце комнаты стоял маленький рояль, а за ним, на стене между серебристых занавесок, прожектор освещал название бара. Остальные три стены были украшены атрибутами заправочных станций, а также вывесками бензоколонок «Последний шанс».

Место выглядело так, словно его отделкой занимались двое – один зачитывался «Великим Гэтсби», а второй испытывал нежные чувства к небольшим частным магазинчикам в маленьких городках.

– Сочетание несочетаемого, – произнес голос за моей спиной. – Но это работает.

Я повернулась к Кэмпбелл. Когда приехали Лили и Уокер, она и словом не обмолвилась про то, о чем я ей рассказала. Кэм отлично умела хранить тайны – особенно если хотела этого.

– Я так понимаю, ты уже просветила свою кузину? – вдруг спросила она.

Меня охватил ужас, и я застыла, скованная им по рукам и ногам. Но тут Кэмпбелл улыбнулась, давая понять, что ее вопрос был адресован Лили и не имел никакого отношения к моей тайне.

– Часть Королевского озера – это Мартас-Винъярд [6]. – Кэмпбелл решила сама заняться моим просвещением. – Другая часть – это «Утиная династия» [7]. Они могут встретиться разве что в таких прекрасных заведениях, как это.

Половина посетителей, вероятно, чувствовала бы себя как дома в любом другом баре типа «Холлера». Другая половина выглядела так, словно они пришли прямиком из яхт-клуба. Единственное, что их объединяло, – это то, что почти все они были молодыми, и многие стали поворачиваться, чтобы посмотреть в нашу сторону. Вскоре стало понятно, что они смотрят на Кэмпбелл.

– Мне идет дурная слава, – сказала Кэмпбелл, но ее обычная бравада не произвела никакого впечатления. – Вам так не кажется?

– По-моему, нас ждут в задней комнате, – сказала Лили, подталкивая Кэмпбелл. – Пойдемте.

Я уже собиралась последовать за ними, но заметила какую-то суматоху всего в нескольких шагах от нас.

– Идите, – сказала я Кэмпбелл и Лили. – А мне нужно спасти Сэди-Грэйс.

Сэди-Грэйс Уотерс была «красоткой» (так назвал бы ее мой прежний босс, Большой Джим) и «милой девочкой» (так ее называла моя бабушка). Она не умела постоять за себя и распознать намеки с сексуальным подтекстом. Мне удалось пробиться сквозь плотное кольцо ее нынешних поклонников как раз в тот момент, когда один из них произнес кое-что двусмысленное о яблоках.

– Привет, Сойер! – радостно поприветствовала меня Сэди-Грэйс. – Здесь такой дружелюбный народ!

Я фыркнула и осторожно вывела ее из толпы.

– Куда ты уходишь? – крикнул ей один из разочарованных парней.

Сэди-Грэйс, благослови ее господь, встала на цыпочки.

– Я не могу вам сказать! – крикнула она в ответ. – Это секрет!

Задняя комната оказалась больше, чем я ожидала. Вдоль стен были расставлены круглые столы, на каждом из которых горело по несколько свечей, – единственный источник света в помещении. В детстве я часто увлекалась подсчетом максимального количества людей, которое могло бы поместиться в здании, куда я входила, и, по моим оценкам, в эту комнату могло бы влезть около сорока человек, а то и больше. Все присутствующие здесь были женского пола. Большинство было одето так же, как и мы: сарафаны поверх купальников, нарочито небрежные укладки. Однако восемь девушек были в алых накидках до пола, под которыми виднелись перчатки длиной до локтя и простые белые платья. Их капюшоны были накинуты, скрывая лица в тени.

– Смелее, – сказала одна из них нам с Сэди-Грэйс. – Выбирайте!

Она указала на стол рядом с собой, который был заставлен бокалами для мартини. Жидкость в каждом из бокалов имела свой цвет – целая радуга напитков на выбор.

Сэди-Грэйс предпочла фиолетовый. Я обошла стол, чтобы взять себе единственный прозрачный бокал.

– Ты любишь, когда все прозрачно? – спросила меня девушка в капюшоне. Теперь мне лучше было ее видно. У нее были темные густые волосы, а кожа такого же коричневого оттенка, как и ее глаза.

Я сделала маленький глоток:

– Я не люблю, когда приторно.

Прошла секунда, а может, и две, а потом темноволосая девушка развернулась и исчезла в толпе.

– Поверить не могу, что она пришла.

– А я не могу поверить, что они ее пригласили!

– Разве это не мило с их стороны?

Я бы проигнорировала перешептывающуюся парочку у меня за спиной, но тут одна из них сказала:

– Но только из вежливости следует подойти и поздороваться.

Они обошли меня, и только тогда я поняла, что парочка направилась к Кэмпбелл. Бедной, жалкой Кэмпбелл Эймс, чья семья оказалась втянута в скандал.

– Нам следует предупредить ее? – спросила меня Сэди-Грэйс и, помолчав, добавила: – Или предупредить их?

Я была твердо уверена, что Кэмпбелл вполне способна сама о себе позаботиться.

– С ней Лили, – успокоила я Сэди-Грэйс. – Она не позволит ситуации выйти за рамки.

Но не успели девушки дойти до Кэмпбелл, как я услышала глухой удар, а потом еще один и еще. Кто-то затопал, и вскоре этот ровный ритмичный стук подхватили остальные.

– Кандидаток много, – эти слова сразу же привлекли внимание. – Избранные наперечет.

Говорившая встала на стул, и я узнала в ней девушку, предложившую нам напитки.

– Вы получили приглашение на этот маленький званый вечер потому, что как минимум одна из нас решила, что у вас есть… потенциал. – Она сделала ударение на последнем слове. – Возможно, вы заметили, что нас всего восемь, а вас значительно больше. Пока что вам ни к чему знать наши имена. Все, что вам нужно знать, – это то, что мы предлагаем. Восемь мест для восьми человек. По традиции, в начале своего последнего года обучения в университете каждая из «Белых перчаток» выбирает себе замену из числа поступающих на первый курс в ее учебное заведение.

Последовала пауза – рассчитанная.

– Но этим летом мы решили немного взбудоражить вас и начать конкурс немного раньше. И как же удобно, что на Королевском озере собираются представители трех штатов и вдвое большего числа мегаполисов, правда? У вас есть четырнадцать недель, чтобы нас впечатлить. Пусть это мое первое лето на Королевском озере, но мне уже и сейчас ясно, что здесь есть множество возможностей произвести впечатление. – Она подняла бокал с мартини, который держала в руке. – Выпьем за первое!

– Кандидаток много! – выкрикнула другая девушка в капюшоне, и затем все они в унисон повысили голоса. – Избранные наперечет!

К следующему часу стали очевидны три вещи. Во-первых, «Белые перчатки» почти не пили, а время от времени делали лишь маленькие глотки. Во-вторых, шушуканья о Кэмпбелл, которые я подслушала, оказались не единичным случаем. И в-третьих, Кандидатки не сомневались, что это было соревнование, и никто не собирался отступать.

Мне стало интересно, сколько девушек в этой комнате готовы были закопать живьем своих закадычных подруг, только чтобы произвести впечатление.

– Ты дружишь с Кэмпбелл Эймс, верно? – Рядом со мной встала одна из «Белых перчаток». Лили и Сэди-Грэйс тусовались в другом конце комнаты. Кэмпбелл я потеряла из виду. – Ну и шуму она тут наделала! Я так и знала!

Девушка, похоже, была весьма довольна собой.

– Ты из тех, кто любит наделать шуму? – спросила я.

– Мне в определенной степени нравится хаос. – Девушка сбросила капюшон, обнажив голову с русыми волосами. – Знаю, Виктория сказала никаких имен, но я Хоуп.

– А я…

– Сойер Тафт, – закончила за меня Хоуп. – Автомеханик в прошлом, блудная внучка Лилиан Тафт и пятая из самых интересных Кандидаток.

Когда я готовилась к Балу дебютанток, слово «интересная» обычно использовалось как оскорбление, искусно замаскированное под комплимент. Но Хоуп не собиралась меня оскорблять.

– Я хочу знать, как вам стало известно, что я работала механиком?

Хоуп улыбнулась:

– На твоем месте меня бы больше заинтересовало, что это за четыре Кандидатки, на фоне биографий которых твоя кажется менее примечательной.

Я не удержалась от мысли, что им еще не все известно.

Рядом с Хоуп появилась еще одна «Белая перчатка».

– Создаешь проблемы? – пробормотала она. Ее капюшон был по-прежнему на ней.

Хоуп не подтвердила и не опровергла это обвинение:

– Несса, Сойер. Сойер, Несса.

– Никаких имен, – напомнила Несса Хоуп.

– «Белые перчатки» не подчиняются приказам, – небрежно отмахнулась Хоуп. – Даже когда они исходят от одной из нас, а именно – от блистательной Виктории Гутьеррес.

Я не сразу осознала, о ком идет речь, а затем в комнате словно взорвалась бомба. Я не слышала ничего, кроме звона в ушах и имени, которое Хоуп только что выразительно упомянула. Гутьеррес. Виктория Гутьеррес.

Я оглядела комнату в поисках «Белой перчатки», которая сказала, что нам не обязательно знать их имена, – темноволосой девушки, которая предложила мне выбрать напиток. К сожалению, при таком освещении, да еще когда большинство «Белых перчаток» по-прежнему оставалось в капюшонах, ее было нелегко обнаружить.

Возможно ли, что Виктория Гутьеррес приходится родственницей Виктору Гутьерресу, который намерился уничтожить бизнес Дэвиса Эймса? Насколько вероятно, что она родственница Аны?

Я попыталась привлечь внимание Кэмпбелл, но безуспешно. Стоявшая рядом «Белая перчатка» повернулась. Не Виктория. Вместе с Хоуп и Нессой уже минус три. Четвертая стояла лицом ко мне в дальнем конце комнаты. Не она. Обернувшись, я увидела девушку в капюшоне, которая выходила обратно в бар. Окинув взглядом толпу, я смогла исключить еще двоих, исходя из их роста и телосложения. А значит, один к одному, что покинувшей заднюю комнату девушкой была Виктория Гутьеррес.

Я решила рискнуть. В основном зале мою цель было нетрудно вычислить. Алая мантия сразу же бросалась в глаза. Я последовала за девушкой в капюшоне сквозь толпу. Несмотря на музыку (по-прежнему одновременно играли рояль и динамики), танцевало очень мало людей, если не считать тех, кто раскачивался и пил в такт одному из соперничающих ритмов.

Виктория – если это была Виктория – неторопливо подошла к барной стойке. Она находилась в центре зала, на возвышении, и была огорожена красными бархатными тросами.

Я попыталась пройти за ней, но меня остановил вышибала.

– Сначала мне нужно увидеть удостоверение личности. – Он был невысоким, коренастым, с мрачным взглядом и внушительными бицепсами.

– Я с радостью покажу вам свое водительское удостоверение, – ответила я, – как только вы предотвратите драку, которая вот-вот разразится между вон тем Парнем из студенческого братства, который уже хорошо так навеселе, – я кивнула в левую от нас сторону, – его приятелем, пьяненьким Наследничком семейного состояния и…

Вышибала повернулся к ним.

– И парнем, которого они толкнули уже раз в третий и которого мы просто назовем: «Парни, вы сами напросились, чтобы вам надрали задницу».

Вышибала снова повернулся ко мне, сложил руки на груди и с тем же мрачным видом во второй раз попросил меня предъявить мое удостоверение.

– Парни, вы сами напросились, чтобы вам надрали задницу! – объявил кто-то громким голосом слева от нас.

Вышибала сразу же направился к парнишкам из студенческого братства. Иногда полезно быть наблюдательной. Я вальяжной походкой прошла за канаты и уселась на барный стул по соседству с «Белой перчаткой». Мне по-прежнему не было видно ее лица. Она сидела, наклонившись вперед и положив локти на стойку.

– Чем могу вам помочь? – спросили ее.

Я узнала голос в ту же секунду, а потом мои глаза встретились со знакомыми карими глазами за барной стойкой.

– Ник.

Я не ожидала увидеть его здесь. И только исключительно поэтому, пыталась убедить я саму себя, меня словно током ударило, когда мне тут же вспомнился наш с ним единственный танец. В тот раз он был как рыба, выброшенная из воды, – парень, работающий в загородном клубе, одетый в футболку и линялые джинсы. Теперь он сменил джинсы на шорты – возможно даже на купальные. Его футболка казалась старой и поношенной.

Я сразу же представила, какой мягкой она будет на ощупь. Девушка рядом со мной выбрала именно этот момент, чтобы откинуть капюшон. Виктория Гутьеррес.

– Еще полдюжины напитков, – сказала она Нику, привлекая его внимание. – Точно таких же.

– Красивые, разноцветные и разбавленные водой, – отозвался Ник, искоса взглянув на меня. – Сейчас все будет.

Почему-то в его голосе всегда словно звучала легкая ирония. Когда он отвернулся, чтобы приготовить заказ для Виктории, я оторвала взгляд от его затылка – и остального тела – и напомнила себе, зачем пришла сюда: чтобы поговорить с ней.

– Вы знакомы? – спросила у меня Виктория, когда Ник отошел от нас.

– Типа того, – ответила я уклончиво, стараясь больше не думать о нем, и мысленно сравнила Викторию с Аной, которую видела на фотографиях. У них были разные волосы, но одинаковые глаза: по форме и цвету.

– Он симпатичный, – небрежно заметила Виктория. – Если, конечно, ты предпочитаешь грубоватых, злых на весь мир парней, а мне кажется, что именно такие тебе нравятся.

Мне никакие не нравились. Я предпочитала одиночество, да и у Ника было достаточно причин избегать таких девушек, как я.

– Ты попросила его разбавить напитки, – беспристрастным тоном прокомментировала я.

– Мы не собираемся никого спаивать, – сказала Виктория.

– Вы просто хотите, чтобы они так думали, – сделала я вывод. – Удивительно, что люди начинают вести себя как пьяные, стоит им решить, что они выпили слишком много.

– А ты очень проницательна. – Виктория почти улыбнулась, но не совсем. – Наслаждаешься вечером?

Не своди с нее глаз. Не смотри за стойку, Сойер.

– Можно и так сказать, – ответила я и решила перейти сразу к делу. – Сколько тебе лет?

Если она училась на последнем курсе, то, скорее всего, была слишком взрослой, чтобы быть дочерью Аны, но я все равно должна был спросить.

– Двадцать один. – Она приподняла бровь, глядя на меня. – Почему бы тебе не спросить меня о том, что ты действительно хочешь знать?

Не знаю, чего она ожидала, – возможно, что я попрошу ее рассказать, как мне доказать, что я достойна быть выбранной в «Белые перчатки», – но я приняла ее приглашение быть откровенной.

– Ты родственница Виктора Гутьерреса?

– Ты спрашиваешь от своего имени? – мягко спросила она. – Или от имени Кэмпбелл Эймс?

Мне потребовалась секунда, чтобы осмыслить этот ответ.

– Я надеюсь, она понимает, что бизнес – это просто… бизнес, – беззаботно продолжила Виктория. – Какими бы ни были намерения и грандиозные планы моего отца, уверяю тебя, они не имеют ко мне никакого отношения.

Тут появился Ник с первыми тремя яркими напитками и поставил бокалы для мартини на стойку перед ней.

– Я вернусь за остальными, – сказала Виктория и взглянула на меня. – И за тобой.

Она ушла, и у меня больше не осталось повода не смотреть на Ника. Я перевела взгляд в его сторону, но мысленно напомнила себе, что, если бы он захотел связаться со мной за эти последние полтора месяца, он мог бы это сделать.

– Давно не виделись, – сказала я.

– Насколько мне известно, – Ник взял тряпку и провел ею по барной стойке между нами, – вы еще недостаточно взрослая, чтобы находиться по эту сторону канатов, мисс Тафт.

Интересно, что сказала бы Эмили Пост о том, чтобы посоветовать парню засунуть его саркастическое «мисс» себе в…

– Ах да! – продолжил Ник таким тоном, что я окончательно уверилась в том, что он пытается вывести меня из себя. – Ты же не очень-то чтишь правила и законы, не так ли?

Трудно было сказать, сколько в его словах было от комплимента, а сколько – от оскорбления.

Ник сыграл (и по бóльшей части невольно) ключевую роль в плане Кэмпбелл по низвержению ее отца. И мы четверо вряд ли внушили ему любовь к себе, учитывая, что этот план предусматривал его арест.

Вернее, даже два ареста.

С другой стороны, никто не приставлял к его голове пистолет, когда он соглашался на танец со мной.

И непохоже было, чтобы ему не понравилось.

– Да и тебе не так много лет, чтобы тоже здесь находиться, – выразительно посмотрев на Ника, парировала я. – Если уж мы говорим про закон. И правила.

– Я не пью. – Ник одарил меня улыбкой, похожей на улыбку игрока в покер, раскрывающего выигрышную комбинацию. – Я работаю.

– Но не очень хорошо.

Тот самый нетрезвый Парень из студенческого братства скользнул за барную стойку рядом со мной. Судя по его виду, вышибале удалось вовремя разрулить драку.

– Сколько шотов мне нужно купить, чтобы меня обслужили?

– Я обслужу вас, как только получу ваши ключи. – В тоне Ника или его позе не было ничего вызывающего, но было ясно, что его слова не подлежат обсуждению.

– Мои ключи? – Парень из студенческого братства наклонился вперед, видимо, думая, что выглядит угрожающе. – Считаешь, что можешь запретить мне садиться за руль?

– Я считаю, – ответил Ник, – что любой, кто заказывает больше трех бутылок пива за час, должен отдать мне свои ключи. Это правило заведения.

Я могла бы посоветовать Парню из братства не спорить, и не только из-за того, что челюсть Ника напряглась. Его брат попал в кому из-за пьяного водителя. Отца Кэмпбелл.

– Я хочу поговорить с управляющим! – возмутился парень.

Ник выгнул бровь, глядя на него:

– Это я.

Если бы Парень из студенческого братства не был тупым, как индюк, он бы заметил предостерегающий блеск в карих глазах Ника.

– Тогда я хочу поговорить с владельцем!

Ник поставил локти на стойку и перенес на них весь свой вес:

– И это тоже я.

Теперь настала моя очередь удивленно поднимать брови.

– Ты владелец этого заведения?

Ник бросил взгляд в мою сторону и пожал плечами. Мышцы под его футболкой напряглись. Парень из студенческого братства бросил ключи на стойку бара.

Не говоря ни слова, Ник взял их:

– Чем я могу вам помочь?

Мне пришлось ждать целую минуту, прежде чем он снова повернулся в мою сторону.

– С каких это пор ты владеешь баром? – спросила я.

– Владелец выставил его на продажу несколько недель назад. – Ник начал готовить оставшиеся три напитка для Виктории. – У меня был друг, который работал здесь. Хороший парень. У него родился ребенок. Он не мог позволить себе остаться без работы.

– И ты купил бар? – Если бы я разговаривала с Уокером, это, возможно, меня бы не удивило. Но Ник? – Где ты…

– Достал деньги? – Ник избавил меня от необходимости произносить слово на букву «д». – Твой дедушка заплатил мне. Ты же знаешь, что говорят о «кровавых» деньгах: они действительно жгут карман.

Кровавые деньги. Было неудивительно, что семья Эймсов откупилась от него. Признание сенатором своей вины привело бы к тому, что они понесли бы ответственность за аварию, в результате которой брат Ника оказался в коме, не говоря уже о сокрытии преступления.

– Дэвис Эймс мне не дедушка. – Слова сами по себе сорвались с губ. За последний месяц я много думала о том, как открытие моего истинного происхождения повлияет на мои отношения с Лили, Джоном Дэвидом, Кэмпбелл и Уокером.

Но я никогда не задумывалась о том, как все это может повлиять на мои отношения – или их отсутствие – с Ником.

Я никоим образом не связана с человеком, из-за которого твой брат оказался в коме. Те кровавые деньги не имеют ко мне никакого отношения.

– Ну конечно, – сдержанно отозвался Ник. – Прости за эту неприятную правду.

– Правда в том, – тихим голосом ответила я, напрягшись всем телом, – что моя мама солгала. Я не Эймс, – я сглотнула и продолжила лишь только потому, что в баре было очень шумно. – Я Истерлинг.

Ник пристально смотрел на меня. Впервые за эту встречу у стойки бара я почувствовала, что он действительно видит меня, и напомнила себе, что, когда дело касается противоположного пола, не всегда хорошо быть замеченной.

– Истерлинг, – повторил Ник. – Разве это не…

Фамилия моей двоюродной сестры.

Прежде чем Ник смог продолжить расспросы, появилась Виктория. Бросив на меня последний долгий взгляд, он повернулся к ней и кивнул на напитки, которые только что приготовил:

– Я запишу это на ваш счет.

Затем подошел еще кто-то, чтобы сделать заказ, и то, что назревало между мной и Ником – если вообще что-то назревало, – оборвалось, как бурление в кипящем котле, который переставили на медленный огонь.

Как танец, в котором ни один из участников не произнес ни слова.

Когда он повернулся ко мне спиной, я мысленно утешила себя, что это только к лучшему, – я ведь пришла сюда не ради него. Мне нужно сосредоточиться на Виктории. Я сомневалась, что сегодня произвела хоть какое-то «впечатление». И это собрание «Белых перчаток» могло стать для меня первым и последним.

Возможно, это был мой единственный шанс, и поэтому я спросила:

– Ана Гутьеррес – твоя родственница?

– Откуда такой интерес к моим родственным связям? – ответила вопросом на вопрос Виктория.

– Ана София Гутьеррес, – повторила я. – Сейчас ей, должно быть, чуть за тридцать. Может, это твоя сестра? Или кузина?

Прежде чем Виктория успела ответить – или промолчать, – кто-то протиснулся между нами, причем с такой силой, что я вскочила с табурета, на котором сидела.

– Где мои ключи? – Это вернулся Парень из студенческого братства. Судя по громкости и тону его голоса, я подумала, что он в одиночку выпил все, что недавно заказал.

Ник не собирался возвращать ему ключи.

– Вызови такси, – посоветовала я ему. – Или попроси кого-нибудь подвезти тебя.

Стоило ему повернуться ко мне, как я сразу поняла, что привлекать его внимание было ошибкой. Он протянул руку и убрал волосы с моего лица. Я попыталась отстраниться, но его потная ладонь легла мне на шею, прижимая к себе.

– Не распускай руки! – Виктория удивила меня. В ее голосе звучала сталь. Холодная и неподдельная. – Сначала спроси разрешения. Усек?

Парень из братства проигнорировал ее.

– Как тебя зовут? – спросил он, еще сильнее сдавливая мою шею и приближая свой рот к моему.

Я чувствовала его дыхание на своем лице.

Я чувствовала его запах.

– Сначала спросить разрешения, – тихо сказала я, – это очень хорошее правило.

Он, вероятно, ожидал, что я его оттолкну, но я выросла в «Холлере», научившись использовать предубеждения – и инерцию движения тела – в своих интересах. Когда он наклонился еще ближе, я зацепила ногой барный стул, рывком поставила его между нами, схватила парня за руку и потянула.

Через две секунды Парень из студенческого братства лежал на животе, а моя пятка упиралась ему в спину.

– Круто! – похвалила меня Виктория.

Я почувствовала и услышала, как Ник перепрыгнул через барную стойку, но даже не посмотрела в его сторону, когда он встал рядом со мной.

Пусть гадает, что, черт возьми, только что произошло.

Пусть запомнит, что я не какая-нибудь там бедная-несчастная богатая девчонка.

Я чуть сильнее вдавила пятку в пьяного козла и улыбнулась Виктории:

– Стараюсь.

– Сойер? Мне кажется, я чувствую свое плечо.

– Ты чувствуешь руки?

– Нет.

– А ноги?

– Нет.

– Ты можешь пошевелиться?

– Сейчас проверю… Тоже нет.

– Тогда какая нам польза от того, что ты уже можешь чувствовать свое плечо?

– Не знаю, Сойер. Но мне кажется, я слышу, как кто-то идет к нам, а ты единственная, кто может что-нибудь придумать.

Тринадцать недель (и три дня) назад

В пятницу после Дня поминовения наконец-то закончились летние грозы, не прекращавшиеся сорок восемь часов и побившие все рекорды. Тетя Оливия собирала вещи для очередной поездки на озеро с меньшей одержимостью, а мы с Лили получили загадочное сообщение, которое пришло на наши телефоны в одно и то же время.

@) – ' —, – -

Мне потребовалась пара секунд, чтобы догадаться перевернуть экран мобильного – изображение стало похоже на розу. Сообщение, которое пришло следом, мы расшифровали сразу же.

~ ~ ~ ~ ~8<

Змея. Эти два символа не оставляли сомнений в том, кто их оправил. С того же самого скрытого номера пришло и третье сообщение:

Фоллинг-Спрингс. 02:30. Сегодня.

– Что еще за Фоллинг-Спрингс? – спросила я у Лили.

Она шикнула на меня, обернулась через плечо и, только убедившись в том, что тетя Оливия по-прежнему сосредоточенно сверяет два своих списка, вытащила меня в коридор.

– Фоллинг-Спрингс – это бухта на другой стороне озера, – тихим голосом пояснила Лили.

– Со скандальной славой? – нарочито громким шепотом спросила я.

Лили начала было кивать и только потом сообразила, что я шучу. Она наставила на меня свой указательный палец с безупречным маникюром, видимо считая, что это должно меня устрашить.

– Ладно, ладно. Никаких больше шуток.

– В самой бухте Фоллинг-Спрингс нет ничего скандального, – прошептала в ответ Лили, и по ее тону я поняла, что неохотно, но прощена. – В отличие от скал.

Той же ночью, в два часа, надев купальники и пляжные накидки, мы прокрались к причалу, спустили на воду меньшую из двух семейных лодок и бесшумно погребли через темную бухту. Подобрав по дороге Кэмпбелл и Сэди-Грэйс, мы направились в Фоллинг-Спрингс.

– Итак… – Кэмпбелл уселась рядом со мной. – Какой у нас план?

Она говорила почти шепотом, но я все равно бросила взгляд сначала на Лили, которая сосредоточенно вела лодку, а затем на Сэди-Грэйс, которая «помогала Лили сосредоточиться», прежде чем ответить.

– План, – пробормотала я, – состоит в том, чтобы снова поговорить с Викторией.

Я рассказала Кэмпбелл о нашей беседе с Викторией Гутьеррес в «Биг-Бэнге». Кэм не меньше меня хотела найти ребенка Аны – своих сводных брата или сестру. А значит, ей было интересно все, что могла сказать Виктория.

– Вообще-то, я не ожидала, что ты ответишь, – пробормотала Кэмпбелл. – На самом деле это был скорее вопрос вежливости. Ты должна была спросить, каков мой план.

Я лично принимала участие в осуществлении одного из планов Кэмпбелл и поэтому почти боялась спрашивать.

– И какой у тебя план?

– Поговорить с Викторией. – Она улыбнулась, и ее зубы блеснули в темноте. – Без обид, но вести беседы я умею лучше тебя.

– Я тоже! – между нами вдруг появилась Сэди-Грэйс. – Я так хорошо умею говорить, что иногда, как только начинаю, уже не могу остановиться!

Мы с Кэмпбелл даже не знали, что ответить на это. Повисло молчание, и мой мозг напряженно заработал, пока я прикидывала вероятность того, что Кэм удастся вытянуть из Виктории больше информации, чем мне.

– Приехали, – вдруг сказала Лили и сбросила газ, позволяя инерции толкать лодку все дальше и дальше в длинную и узкую бухту, по форме, как специально, напоминающую змею.

Я проследила за взглядом Лили и сразу поняла, почему она не хотела, чтобы ее мать даже слышала слова «Фоллинг-Спрингс». Я разглядела пять-шесть лодок, на носу у каждой горел фонарь, и все они были связаны друг с другом, образуя одну линию. Когда мы приблизились, кто-то поднял шест с фонарем и помахал Лили, указывая на конец линии.

Но не это было самым необычным.

Над водой сгустилась бархатистая тьма, но фонари на покачивающихся на воде лодках и белый сияющий полумесяц освещали берег. Над нашими головами возвышались утесы высотой в пять-шесть этажей. Чем выше я поднимала глаза, тем круче становился склон, пока на вершине он внезапно не обрывался.

Само по себе это место вряд ли показалось бы мне зловещим, и я вряд ли причислила бы его посещение к неблагоразумным поступкам. Но как объяснила мне Лили несколькими часами ранее, Фоллинг-Спрингс было не только названием этой бухты и скал.

Это словосочетание вмещало в себя все, чем они славились. Вечеринки. Распутство. Пьяная удаль.

И прыжки.

– Кто из вас уже прыгал со скал Фоллинг-Спрингс?

Виктория стояла на носу самой большой лодки, которая благодаря якорю удерживала на месте и все остальные. Ее голос разносился над водой. В ночной тишине я практически ощущала, как он окружал нас, хотя мы были за три лодки от нее.

– Поднимите руки, – продолжила Виктория, прежде чем повторить свой вопрос. – Кто из вас уже прыгал со скал Фоллинг-Спрингс?

Все шесть лодок зашевелились, но мне было сложно увидеть, сколько Кандидаток подняло свои руки. Рука Кэмпбелл была вытянута вверх.

– А кто из вас прыгал со скал в темноте? – Легкий ветерок развевал темные волосы Виктории. При дневном свете в них можно было бы различить оттенки коричневого, но ночью, в приглушенном свете фонарей, эти длинные густые волны казались ожившими тенями.

Рука Кэмпбелл по-прежнему была поднята вверх. Лили слегка пошевелилась. Даже сейчас, улизнув из дома посреди ночи и угнав лодку, она сидела, сдвинув колени и поставив ступни параллельно. Идеальная осанка. Безупречные манеры.

Но судя по вопросам Виктории, это не давало моей «кузине» никакого преимущества.

– А кто из вас, – продолжила Виктория с хитрой улыбкой, которую я слышала в ее голосе, хоть и не видела на лице, – прыгал со скал Фоллинг-Спрингс голышом?

– Как думаете, что она имела в виду, – прошептала Сэди-Грэйс у меня за спиной, – когда говорила «голышом»?

Мы вчетвером, вместе с другими Кандидатками, прошли по лодкам, перебираясь с одной на другую, пока не добрались до той, что была ближе всего к берегу. Я уже собиралась объяснить Сэди-Грэйс, что значит «голышом», но Хоуп спасла меня от этого.

– Здесь, дамы, вы можете оставить свои вещи, – объявила она. – Купальники снимете перед тем, как будете прыгать.

– Ой, – произнесла Сэди-Грэйс, – вот что значило «голышом».

Меня же главным образом волновало не то, во что мы будем одеты, а высота скал и глубина прибрежных вод в том месте, где нам предстояло прыгать.

– Боишься? – спросила Кэмпбелл.

– Я не боюсь. А еще я не ломаю себе шею.

– С Фоллинг-Спрингс всегда все прыгали, – Лили держала голову прямо, раздеваясь до купальника. Не знаю, кого она пыталась убедить, меня или себя. – Это не единственные скалы на озере, но именно они находятся рядом с тем местом, где очень глубоко.

– Не могу не заметить, что вы, дамы, все еще полностью одеты, – рядом с нами появилась Виктория, но смотрела она только на меня. – Конечно, раздеваться необязательно. Решать только вам.

Кандидаток много. Избранные наперечет.

– Вы будете прыгать с нами? – спросила я. Неважно, Кэмпбелл ли реализует свой план или я свой, но «разговор» подразумевал живое общение.

Виктория окинула меня долгим взглядом.

– Все зависит от того, – ответила она, выгнув бровь, – с каких уступов вы собираетесь прыгать: с нижних или верхних?

Чтобы подняться на вершину Фоллинг-Спрингс, нужно было сделать круг и пройти по широкой тропе сквозь кусты и камни вдоль обрыва. Кэмпбелл пристроилась позади меня рядом с Викторией. Я позволила ей это сделать, сосредоточившись на подъеме. Склон менялся от пологого до вертикального, и порой требовалось найти ветку дерева или камень, за которые можно было бы ухватиться в качестве опоры. Я как раз ухватилась за камень, когда Виктория вцепилась в него с другой стороны.

Оглянувшись, я увидела, что Кэмпбелл отстала шагов на пять. Значит, ее попытки завязать разговор были не слишком успешными. Я уже решала, как мне заговорить с ней об Ане, когда Виктория сама избавила меня от хлопот.

– У меня нет сестер по имени Ана, – вдруг ни с того ни с сего начала она. – И кузин. Моя мама – папина вторая жена. Ему было за шестьдесят, когда я родилась, так что если ты ищешь Гутьеррес лет тридцати… – Она специально не закончила фразу и обогнала меня.

Я рванула вперед и поравнялась с ней за секунду до того, как тропинка сузилась и по ней смогла бы пройти лишь одна из нас.

Виктория пошла первой.

– Признаюсь, то, как ты произнесла это имя – «Ана София Гутьеррес», – пробудило мое любопытство. Поэтому я позвонила одному из своих старших братьев, который не трясется надо мной, как наседка, и не диктует, как жить, и спросила его, нет ли в нашей семье некой Аны.

– И как? Нашлись беглянки по имени Ана? – спросила я.

Впереди была ровная земля. Мы добрались почти до самой вершины. Кэмпбелл, Сэди-Грэйс и Лили отставали от нас на несколько шагов.

– Мой брат бросил трубку, – сообщила мне Виктория. – Но перед этим приказал никогда больше не вспоминать это имя.

Я не была знакома с Викторией, но уверена, ее брат вряд ли смог бы пробудить в ней еще бóльшее любопытство, даже если бы сильно постарался. Я решила поделиться с ней некоторыми сведениями в надежде, что она сможет что-нибудь предпринять.

– Ана была Дебютанткой вместе с моей мамой. Но в середине года их семья вдруг переехала.

– Это, должно быть, были мой брат Хавьер и его жена Фрея, – пояснила Виктория, – и я знаю об этом потому, что после того, как Хавьер меня отшил, я позвонила своему другому старшему брату. Он не стал вдаваться в подробности о том, что произошло, но хотя бы сказал, кто такая Ана.

– Паршивая овца в семье? – догадалась я. Это была знакомая история, достаточно близкая моей маме – и мне, – так что ответ был важен для меня.

– Я даже не знала, что у Хавьера есть дочь, – ответила Виктория, когда мы вышли на плато. – Он не хочет о ней говорить. По словам Рафи, за последние двадцать лет никто в семье не слышал о ней ни слова.

Двадцать лет. С тех пор как она забеременела. Прежде чем я успела что-нибудь сказать, на вершину поднялись Лили и Сэди-Грэйс и встали рядом с нами. Кэмпбелл следовала за ними, но, даже не оглянувшись на нас с Викторией, подошла и встала прямо на краю обрыва.

– Что нам делать с нашими купальниками? – вежливо поинтересовалась Лили. Можно было подумать, что она спрашивает о гардеробе, а не о том, как и где мы должны раздеться.

– Оставьте их здесь, – Виктория указала на основание большого дуба. – Я прослежу, чтобы кто-нибудь принес их вам. Потом.

Сэди-Грэйс первой сняла бикини. За ней последовала Кэмпбелл, а потом Лили, чей опыт с «Секретами» сделал ее настоящей мастерицей искусно прикрывать руками все стратегические места.

– Притворись, что ты на массаже, – посоветовала она мне.

Я скорчила гримасу. Массажи, сауны, спа-процедуры, требовавшие остаться обнаженной, – я прекрасно могла бы обойтись и без всего этого. Но если я хотела подобраться ближе к семье Гутьеррес, то мне нужна была Виктория. А если я хотела держаться Виктории…

Мне нужны были «Белые перчатки».

Поэтому я разделась. И прыгнула.

Шарлотта, Лив и Джулия

Лето перед выпускным классом

Двадцать пять лет назад

– Джулия. Джу-ли-я, – протянула Лив.

Шарлотта попыталась перехватить взгляд Джулии и предостеречь ее, но у той, в духе истинной Джулии, не было времени на подобную чепуху.

«Будь по-твоему, Джулс», – подумала Шарлотта.

– Ты пьяна? – Джулия сразу перешла к сути, проигнорировав Шарлотту.

Как обычно.

– Джулия Эймс, – Лив царственно помахала Джулии, как будто на ней была диадема и она ехала на платформе на День бизона, а не сидела у надгробия своего отца. – Что-то ты долго добиралась.

Джулия наконец взглянула на Шарлотту:

– Она серьезно?

– Смертельно серьезно. – Лив опередила Шарлотту с ответом. – Поняла? Смертельно.

– Лив, – вмешалась Шарлотта. Джулия Эймс не отличалась особой чувствительностью. Она была умна. Она была безжалостна. И она была лучшей подругой Лив. – Я знаю, тебе больно, Ливви, но, милая…

Лив встала, не потеряв равновесия и с гораздо большей грацией, чем от нее ожидали.

– Я не чувствую себя милой. Я устала быть милой. А ты, Джулия? – Лив помолчала. – Я устала от правил. Я устала от этого места. Я хочу…

Шарлотта смотрела, как Лив раскинула руки в стороны, словно нежась на солнце. Словно готовясь взлететь.

– Я хочу все, – Лив закрыла глаза. – Люди живут, следуют правилам, а потом умирают. Разве ты не хочешь большего, Джулс? – Голос Лив упал до шепота, а руки опустились вдоль тела. – Я вот хочу.

– Мы должны отвезти ее домой. – Джулия проигнорировала слова Лив и решила говорить напрямую с Шарлоттой – в этот раз.

«Должны, – подумала Шарлотта. – Мы должны отвезти Лив домой и уложить в постель». Горе все еще было сильным, но оно пройдет. Лив станет лучше.

И все вернется на круги своя.

Шарлотта шагнула к Лив, отвечая ей, а не Джулии.

– Да, – сказала Шарлотта. – Я тоже хочу большего, Лив. Твой папа сказал, что ты можешь делать в этой жизни все, что захочешь. Хотя бы раз…

Шарлотта знала, что это плохая идея, но внутри нее что-то бурлило – возможно, сила, которая наполняла ее от осознания того, что она наконец-то может вырваться из роли, навязанной ей с тех пор, как ее семья переехала в этот город.

Она больше не обязана быть хорошей девочкой. Понимающей верной спутницей.

Она больше не обязана быть второй лучшей подругой Лив.

– Хотя бы раз, – повторила Шарлотта, – я хочу нарушить все правила.

Летний воздух был теплым даже глубокой ночью. Но я летела вниз, набирая скорость, и по моей коже побежали мурашки. Не было времени думать, почему прыгать в темноте со скалы голышом в черную воду – это плохая идея. Сначала ноги коснулись воды, но боль в руках, когда я ударилась о поверхность, была в десять раз сильнее. Мое тело ушло глубоко под воду. Я думала, что на улице темно, но это было ничто по сравнению с мраком, окружившим меня при погружении. Невозможно было дышать, движения замедлились. В голове мелькнула мысль: легко забыть, где верх, когда вокруг ничего не видно.

Я оттолкнулась. Прошло всего несколько секунд – может, две, а может, и двадцать, – прежде чем я вынырнула на поверхность. Я хватала ртом воздух, подспудно сознавая, что долго без него не продержусь. С момента моего прыжка время словно растянулось. Сердце бешено колотилось. Я слышала, как другие девушки вокруг меня выплывали на поверхность, задыхаясь и хихикая. Выброс адреналина пронзил мое тело.

Я даже сама не поняла, когда начала смеяться.

– Кто-нибудь хочет повторить?

Мы оставались в воде до тех пор, пока кто-то не принес нашу одежду. Большинство других Кандидаток спрыгнули с одного из двух нижних уступов. Виктория была единственной из старших «Белых перчаток», кто прыгнул с нами с вершины.

– Это было… – Лили натягивала купальник рядом со мной на берегу.

На лодках погасили все фонари, кроме одного, – из соображений благопристойности.

Мы ведь все такие скромницы.

– Это было потрясающе! – Лили все еще пребывала в состоянии легкой эйфории. – Я думала, мы все умрем!

– А я нет, – серьезно ответила Сэди-Грэйс. – Я думала, что со всеми все будет в порядке, а вот Кэмпбелл умрет.

– Что?! – возмутилась Кэмпбелл. – Почему я?

– Я подумала, вдруг у тебя проблемы с сердцем, о которых ты не знаешь. – Сэди-Грэйс сделала паузу. – Это то, что имеет в виду Грир, когда говорит, что я позволяю своему воображению взять надо мной верх?

– Нет, – ответила я, опередив Кэмпбелл. – Грир имеет в виду, что, возможно, ты вообразила, что у нее якобы искусственный живот и она не беременна. Она бы все отдала, чтобы убедить тебя в том, что ты не знаешь того, что знаешь.

По иронии судьбы, мачеха Сэди-Грэйс и третья участница маминого «пакта о беременности», потерявшая своего ребенка и кинувшая остальных, сейчас симулировала беременность. Мы понятия не имели, каким образом она планировала все это провернуть, ведь срок ее родов – август – стремительно приближался.

– Грир не виновата в том, что все время не в духе, – Сэди-Грэйс была самой понимающей падчерицей в мире. – Симулировать третий триместр очень утомительно.

– Ты должна сказать своему отцу, – наверное, уже в сотый раз предложила ей Лили.

Кэмпбелл незаметно подсела ко мне.

– Потом, – тихо сказала я ей. Я расскажу тебе позже, что поведала мне Виктория.

– Все оделись? – Хоуп не стала дожидаться ответа на свой вопрос и тут же закричала: – Да будет свет!

Один за другим на лодках снова зажглись огни, а затем еще несколько на берегу. Мгновение спустя со стороны лодок зазвучала музыка.

Прямо под скалами была совсем узкая полоска берега, но по обе стороны от лодок на камнях стояли девушки, дрожа от холода. Я чувствовала, как частички песка и гравия впиваются в ступни. Ритм музыки было невозможно игнорировать.

Каждый дюйм моей кожи, казалось, ожил.

– Кандидаток много, – крикнула Виктория. Теперь она стояла на свету, ее черные волосы намокли и распрямились под тяжестью воды. – Избранных…

– Наперечет! – выкрикнули девушки.

– Знаешь, кто еще наперечет? – пробормотала Кэмпбелл рядом со мной. – Те, кому хватило храбрости прыгнуть с…

Вершины. Я мысленно закончила ее предложения, но вместо того, чтобы договорить, Кэмпбелл закричала. Звук был ужасный – пронзительный, гортанный и протяжный.

– Кэмпбелл? – Мое сердце только что успокоилось, но теперь снова забилось быстрее. Я ощутила холод в воздухе, точно такой же, как во время прыжка.

Сэди-Грэйс тоже начала кричать.

– О боже, – сказала Лили неестественно спокойно, и это напугало меня даже больше, чем крики. – Это…

Окончание фразы застряло у нее в горле. Я проследила за ее взглядом туда, где озеро встречалось с берегом. Вода мягко плескалась о камни, среди которых лежал…

…череп.

– Она уже совсем близко, Сойер!

– Закрой глаза.

– Что?

– Просто сделай это, Сэди-Грэйс. Притворись, что ты все еще без сознания. Пока мы не можем двигаться, пока не в состоянии дать отпор, это будет игра под названием «Тяни время».

Одиннадцать недель (и три дня) назад

Обнаружить человеческие останки, когда прыгаешь с утеса голышом посреди ночи, – то еще удовольствие. Например, ты объясняешь полицейским обстоятельства, при которых была сделана эта жуткая находка, и вдруг начинаешь остро осознавать, насколько близко вы с ней только что были в озере. Прошло две недели, а мне все еще казалось, что я не отмылась.

И еще я не переставала думать о мертвеце – сколько ему было лет, кто это был, как долго он пролежал в глубинах Королевского озера, пока его не подняли штормы.

Ко всему прочему, последние две недели я провела «не под домашним арестом». Сказать, что моя тетя была недовольна, когда той ночью нас доставил домой патруль, было бы явным преуменьшением. Мы с Лили уже были совершеннолетними, и поэтому тетя Оливия демонстративно не ругала и не наказывала нас, но так сильно нагрузила семейными делами, что выход из дома без ее сопровождения быстро превратился лишь в приятное воспоминание.

Я сбегала на крышу, чтобы посидеть в тишине и спокойствии. Именно там я пряталась, когда зазвонил мой телефон. Пришлось отвечать, чтобы домашние не обнаружили мое местонахождение.

– Алло?

Я даже ждала, что это может оказаться одна из «Белых перчаток».

– Сойер, – голос на том конце на мгновение замолчал, произнеся мое имя. – Это Ник.

Я сразу же вспомнила о событиях в «Биг-Бэнге» и о том, что было, когда он перепрыгнул через барную стойку.

– Значит, я больше не «мисс Тафт»? – с вызовом спросила я, вспомнив лицо Ника, когда он выпроваживал пьяного Парня из студенческого братства. Тогда он злился на него и на меня, нехотя признавая мою способность постоять за себя.

– Как только кто-то затевает драку в моем баре и предлагает советы по вышвыриванию подонков, мы сразу переходим на «ты», – сказал Ник.

– Я не начинала драку. Я ее закончила. А если ты продолжишь вышвыривать людей в том же духе, то рискуешь заработать воспаление локтевого сустава.

– Я тебя услышал, – ответил Ник. – Четко и ясно.

Мы замолчали. Я думала о том, как он выглядел, когда выкидывал из бара Парня из студенческого братства. Как была стиснута его челюсть, как был напряжен каждый мускул его тела.

– Ты еще здесь? – спросил Ник.

– Угу, – ответила я, а потом через пару секунд напомнила, – и это ты мне позвонил.

Снова повисла пауза, но уже не такая долгая.

– Мне нужна услуга.

«Ну еще бы», – подумала я. Конечно, он позвонил не только для того, чтобы вспомнить мои очаровательные навыки самозащиты. У него уже несколько месяцев был мой номер. Если бы он хотел позвонить – в любое время, – он бы позвонил.

– Какая именно? – спросила я.

– Прежде чем мы перейдем к деталям, хочу напомнить, что ты у меня в долгу.

– Спорное заявление.

– На самом деле ты так не думаешь. – И он был прав.

После всего, через что ему пришлось пройти из-за нас с Кэмпбелл, я действительно была перед ним в долгу.

– Что тебе нужно, Ник?

Он ответил, но я ни слова не смогла разобрать.

– Прости, но я не понимаю бессвязное бормотание.

– На следующей неделе будет проходить одна вечеринка, – процедил Ник, явно без особого удовольствия. – Дэвис Эймс устраивает в отеле «Аркадия» благотворительный вечер, – он произнес фамилию «Эймс», словно грязное ругательство. – Мне нужно, чтобы ты пошла со мной.

Я не особо любила ходить на свидания, отчасти хотя бы потому, что была не из тех девушек, с которыми парни предпочитают встречаться. Я могла справиться со свистом в свой адрес, недвусмысленными предложениями и слухами о том, что, возможно, произошло под трибунами, но все остальное было для меня девственной территорией.

Простите за случайный каламбур.

– Сойер? – напомнил о себе Ник.

– А я-то думала, ты попросишь меня спланировать кражу драгоценностей, – пошутила я, потому что это было проще, чем раздумывать над его просьбой.

– Если бы я хотел спланировать кражу драгоценностей, – парировал он, – я бы позвонил Кэмпбелл.

Слышать, как он произносит ее имя, было не больно, даже зная их историю. И слава богу. Полное отсутствие желания поморщиться лишний раз доказало мне, что я все еще нахожусь по ту сторону тонкой грани, которую всю жизнь так старательно пыталась не переступать. Флиртовать было нормально. Думать о ком-то тоже было нормально. И даже плотские отношения меня не пугали.

Чего не скажешь о чувствах.

– Почему ты не позвонил Кэмпбелл? – спросила я.

Когда-то они были друг для друга способом выпустить пар, и уж кто-кто, а Кэмпбелл задолжала ему по-крупному.

– Потому что я позвонил тебе.

Я даже думать не хотела о том, что он только что сказал, – и о том, как внезапно стал мягче его голос.

К счастью, Ник решил сразу же просветить меня, зачем ему так понадобилось пойти на ту вечеринку, что даже попросил меня об одолжении.

– У меня есть сестра. Ей пятнадцать. Она живет с нашей бабушкой. И хочет попасть на этот идиотский Бал дебютанток через пару лет.

В его голосе было столько возмущения, что я невольно ухмыльнулась.

– Но зачем я должна пойти с тобой на вечеринку?

– Теперь у меня есть деньги, – почему-то этот факт тоже его сердил. – Но у меня нет связей, которые ей нужны. И репутации.

– Так ты просишь меня ввести тебя в общество? – спросила я, забавляясь чуть больше, чем следовало. – Мы что, в романе Джейн Остен?

– Мне нравится Джейн Остен, – как ни в чем не бывало ответил Ник. – И ты у меня в долгу.

Да, и пока я была ему должна, мне оставалось только одно – вернуть долг. И сейчас мне это ничего не стоило. Возможно, мы станцевали бы еще один танец.

И может быть, я смогла бы закрыть этот гештальт.

– Я согласна. Мистер Райан.

Он не успел ничего ответить на это, потому что тетя Оливия позвала нас с Лили где-то в глубине дома, и я сдавленно застонала.

– Что это было? – спросил Ник.

Мои губы предательски растянулись в улыбке.

– До свидания, Ник.

Я повесила трубку как раз в тот момент, когда тетя Оливия крикнула:

– Кто хочет сделать именные доски для заметок? А потом я покажу вам совершенно очаровательные маленькие наряды, которые купила для вечеринки Грир.

Мне совсем не хотелось делать доску для комнаты в общежитии, в которую я пока еще даже не думала перебираться, но еще меньше мне хотелось идти на вечеринку по случаю рождения ребенка, которого, как я точно знала, не существовало. Я несколько месяцев ждала, что у мачехи Сэди-Грэйс вот-вот случится «выкидыш». Но когда мы получили приглашение на вечеринку, я попыталась сказать тете Оливии, что Грир симулирует беременность.

Тетя Оливия осадила меня. «Не говори глупостей, Сойер! Я уверена, ты просто все неправильно поняла». Лично я считала, что наблюдать, как дамочка надевает накладной живот, чтобы казаться беременной, – это то, что чертовски трудно «неправильно понять», но тетя Оливия и слышать об этом не хотела. «Ты только подумай, ну что за женщина способна на такое! Пф! Мне уже хватит нелепостей на это лето, спасибо. Мы идем на вечеринку. Разговор окончен».

– Тебе не кажется, что девочки уже достаточно наказаны? – спросил дядя Джей Ди, стоя прямо за окном.

Пусть я была согласна с ним, но тот отеческий тон, с которым он произнес «девочки», во множественном числе, был для моих ушей как скрежет мела по классной доске.

– Ты намекаешь, что время, проведенное со мной, – это наказание, Джон? – Тетя Оливия называла его по имени, только когда была раздражена.

– Им по восемнадцать, Лив. Почти девятнадцать.

– Я всегда для тебя Лив, когда ты чего-то хочешь, – тихо сказала тетя Оливия.

– Господи, да я просто пытаюсь разговаривать с тобой, как…

– Как с ней?

До этого я лишь однажды слышала, как они ссорились, – из-за каких-то финансовых проблем.

Как с ней. Как с ней. Как с ней.

Слова тети Оливии снова и снова звучали у меня в голове. О ком она говорила? Она считала, что у него роман на стороне? Или, что еще хуже, узнала, что он сделал с моей матерью?

– Говори тише, Оливия. – Джей Ди последовал своему собственному совету и понизил голос настолько, что мне пришлось напрячься, чтобы расслышать его, хотя теперь они стояли прямо у окна.

– Значит, я снова Оливия?

Вопрос был встречен молчанием, а затем послышались шаги.

– Куда ты идешь? – крикнула она ему вслед.

На этот раз мой «дядя» ответил на вопрос своей жены, и его слова были наполнены эмоциями, которые я так и не смогла разобрать.

– На озеро. Если хочешь, чтобы все сидели дома, кто-то должен проверить лодки.

Джей Ди не вернулся и на следующее утро, когда тетя Оливия, Лили и я отбыли на вечеринку Грир.

– Улыбнись, Сойер, – наставляла меня тетя Оливия, нажимая на кнопку дверного звонка. – Ты такая красивая, когда улыбаешься.

– Она права, – раздался голос из кустов. – Ты красивая, когда улыбаешься.

Я подскочила и, обернувшись, увидела кузена Кэмпбелл и по совместительству парня Сэди-Грэйс, на три четверти скрытого кустарником.

– Бун Мейсон! – воскликнула тетя Оливия. – Это ты?

Вопрос был явно риторическим, но Буна это ничуть не смутило.

– Да, мэм.

– Что ты делаешь в кустах? – спросила Лили, перефразировав вопрос своей мамы.

– Я здесь для моральной поддержки, – серьезно ответил Бун. – Мужчинам вход воспрещен, а кусты – это типа буферная зона.

– Да ну тебя! – сказала тетя Оливия, улыбаясь.

Прежде чем я успела сказать Буну, что декоративное озеленение не может считаться «буферной зоной», Сэди-Грэйс открыла входную дверь. Она поприветствовала нас, одновременно напоминая робота и участницу конкурса красоты.

– Здравствуйте! Мы так рады, что вы смогли прийти. Пожалуйста, проходите!

– Не обращайте на меня внимания, – театральным шепотом произнес Бун. – Я буду здесь, для моральной поддержки.

Ноги Сэди-Грэйс сами собой встали в пятую позицию, и я подумала, что, пожалуй, Бун действительно ей нужен, – пусть даже в кустах.

– Пожалуйста, – повторила она, улыбаясь, как зомби. – Проходите!

Я никогда раньше не была на вечеринках по случаю рождения ребенка, но, основываясь на том, что видела в фильмах, полагала, что нас будут ждать легкие закуски и обилие пастельных тонов. Вместо этого нас обслуживали официанты, которые подавали птифур и шампанское. Последнее было предложено в сочетании с «капелькой персикового пюре» для тех, кто был в настроении выпить «Беллини», или с «большой порцией безалкогольного пунша из белого персика» для тех, кому еще не по возрасту было пить алкоголь.

И для тех, кто притворялся беременным.

Грир сделала демонстративно маленький глоток из своего хрустального бокала, проходя мимо гостей и обмениваясь с ними любезностями.

– Оливия, я так рада тебя видеть! Лили, дорогая, это платье просто прелесть!

Я не могла не заметить, что мачеха Сэди-Грэйс оставила без внимания мое платье. Возможно, ее природная интуиция подсказывала ей, что единственное, что удерживало меня от того, чтобы разоблачить весь этот фарс, – это благоразумие, которое, как она, вероятно, правильно подозревала, не было моей сильной стороной.

– Мисс Оливия! – Кэмпбелл подошла к нам и поприветствовала мою тетю своей самой милой улыбкой. – Мы так скучали по вам здесь, на озере!

За последние две недели мы с Кэмпбелл разговаривали всего один раз. Я рассказала ей о том, кем Виктории приходилась Ана и что она уже много лет не общалась с семьей. Судя по сообщениям от Кэм, она проводила почти все свое свободное время, пытаясь разыскать Ану Софию Гутьеррес в интернете.

Безуспешно.

– Кэмпбелл! – Тетя Оливия приобняла ее одной рукой. – Твоя мама тоже здесь, милая?

– Мама не смогла прийти и шлет свои извинения, – ловко соврала Кэмпбелл и повернулась к Сэди-Грэйс. – Я бы с удовольствием взглянула на детскую.

Она посмотрела на меня так выразительно, что уже можно было ничего не говорить.

– А ты, Сойер?

Я решила, что Кэм что-то выяснила.

– Мы все хотим увидеть детскую, – ответила за меня Лили.

Она еще не догадалась о моем трюке с крышей и, по-моему, уже была готова на все, лишь бы сбежать от своей мамы.

– Я покажу вам детскую, – сказала Сэди-Грэйс, ведя нас через зал, а потом вверх по лестнице, – а вы трое поможете мне с тостом. Я принимаю гостей и должна произнести тост за Грир и ребенка.

– Ребенка, – напомнила я, – которого не существует.

Именно в этот момент мы подошли к порогу детской. Я думала, что ситуация с «беременностью» Грир уже достигла пика абсурдности, но, увидев раскинувшуюся передо мной детскую страну чудес, поняла, что ошибалась.

– Тут словно единорог наблевал. Товарами из «Поттери Барн Кидс» [8]. – Кэмпбелл, как всегда, была такой душкой.

– Чудесная детская, – поправила ее Лили.

И это правда. Комната была полностью обставлена мебелью, включая антикварную лошадку-качалку, мобиль, шторы на окнах и картины в рамках над кроваткой. Стены были выкрашены в бледно-голубой цвет. Пеленальный столик тоже уже был укомплектован всем необходимым.

– Грир ведь знает, что на самом деле у нее не будет ребенка, да? – сказала я.

Сэди-Грэйс поднялась на цыпочки – верный признак того, что она нервничала.

– Наверное?

Я чувствовала, что осталось совсем чуть-чуть до rond de jambe [9].

– Ты должна сказать своему отцу правду, – в очередной раз повторила Лили.

– Но он так счастлив из-за ребенка…

– Забудьте о Грир. – Терпение Кэмпбелл лопнуло, и она больше не могла притворяться, что ее заботят детская, «ребенок» или семейная драма Сэди-Грэйс. – Кто-нибудь хочет узнать, что мне удалось выяснить о Леди Королевского озера?

Совсем не этого я ожидала, когда Кэмпбелл предложила нам подняться сюда.

– О ком? – переспросила Лили.

– Так люди называют останки, которые мы нашли. Леди озера. Понятное дело, что это женщина, – Кэмпбелл вошла в детскую и встала к нам лицом, как актриса на театральных подмостках. – В полиции считают, что кости вынесло на поверхность из-за штормов. Я слышала, что останкам около двух десятилетий.

Кэмпбелл перехватила мой взгляд.

– Женщина, – повторила она. – Погибла примерно двадцать лет назад.

Только через мгновение до меня дошло, на что намекала Кэм. Двадцать лет назад Ана Гутьеррес уехала из города. Ее семье ничего о ней не известно. В интернете о ней тоже нет никакой информации.

– Я что-то упускаю? – спросила Лили, переводя взгляд с Кэмпбелл на меня.

– А что ты можешь упустить? – невинным голосом спросила Кэмпбелл, прекрасно зная, что этот тон еще больше подстегнет интерес Лили. – Ну, кроме моего брата, конечно, который за последние две недели навещал тебя всего пару раз.

– Откуда ты узнала про тело? – спросила я Кэмпбелл, избавляя Лили от необходимости придумывать достойный ответ.

Кэм начала теребить кончики волос.

– Местное управление шерифа пытается сохранить расследование в тайне, но это же захолустное захолустье, а так как моя семья вынуждена жить на озере на постоянке, я не преминула воспользоваться случаем и завела новых друзей. Среди помощников шерифа.

Я ждала, пока до Лили дойдет, что у Кэмпбелл есть другие причины проявлять повышенный интерес к расследованию, кроме нашего прямого участия в обнаружении тела. Но она, похоже, не поняла этого. Не сказав Кэмпбелл больше ни слова, Лили отвернулась и подошла поближе к одному из окон, чтобы рассмотреть декор.

Видимо, замечание Кэм об Уокере задело ее по-настоящему.

– Приятная ткань, – прокомментировала Лили, дотрагиваясь до занавесок. – А тема оформления? – В стиле истинной Тафт она сама же ответила на свой вопрос. – Геометрические формы. Да, получилось очень элегантно.

– Я хотела слонов, – ответила Сэди-Грэйс. – И возможно, жирафов, но Грир сказала…

– Что ее беременность – это просто спектакль? – подсказала я.

– Тебя сейчас только это волнует? – зашептала мне в затылок Кэмпбелл, встав у меня за спиной, чтобы остальные не услышали. – Ничего, что мы, возможно, нашли останки девушки, которую обрюхатил мой отец?

Да, семья Аны ничего о ней не знала, но это не означало, что она пропала. И все равно, у меня свело живот, а к горлу подступила тошнота. Что, если Кэмпбелл права?

Женщина, умершая двадцать лет назад.

– Сойер, – Лили смотрела в окно. Она повернулась ко мне с таким видом, как будто ее ударили под дых. – Знаешь, кого я только что видела на дорожке у дома?

Я была уверена, что она снова сама ответит на свой вопрос.

И Лили меня не разочаровала.

– Твою маму.

После своего Бала дебютанток я не раз думала, что, если бы моя мама была честна со мной, я смогла бы принять те поступки, которые она совершила в моем возрасте, какими бы безрассудными они ни были. Но она солгала мне. Было трудно не чувствовать себя одной из тех, кем Элли Тафт манипулировала, кого ввела в заблуждение и использовала.

Глядя на дорожку, ведущую к дому, я думала о том, что не хочу с ней разговаривать, не хочу ее видеть.

Так почему же я выскочила из детской и побежала к лестнице? Раздался звонок в дверь. Я спустилась как раз в тот момент, когда Грир открыла. И застыла, увидев, кто стоит на пороге.

– Грир! – пропела моя мама. – Выглядишь потрясающе! И почти не поправилась. Если бы не этот животик, я бы поклялась, что ты вообще не беременна!

Как тонко, мам! Как деликатно!

Словно прочитав мои мысли, мама повернулась ко мне. Я видела, что она готова сказать мне что-то, как слова уже почти сорвались с губ… но ей помешали.

– Элли. – Рука Грир еще крепче вцепилась в дверь, но она не закрыла ее.

Никто не посмел бы захлопнуть дверь перед носом одной из дочерей Лилиан Тафт, тем более в присутствии свидетелей.

Моя мама выросла в этом мире. Правила игры были прекрасно ей известны, и тем не менее, передвигаясь по гостиной и болтая с остальными гостями, она старалась не упускать и меня из виду. Когда вечеринка переместилась в «Большой зал» (так называли эту комнату в семье Уотерс), она все-таки подошла ко мне и заговорила:

– Отлично выглядишь, Сойер. Счастливой.

Счастливой? Она решила, что я выгляжу счастливой? Не из-за ее ли присутствия? Или может, потому, что она переспала с дядей Джеем Ди? Или потому, что недавно обнаружила останки двадцатилетней давности?

Я даже не смогла придумать подходящий ответ.

Мебель из Большого зала была убрана и заменена столиками с восьмиугольными столешницами, сервированными разномастным фарфором. Я краем уха услышала, как Грир рассказывала гостям, что этот сервиз принадлежал ее матери, тот – ее бабушке, а, ой, этот принадлежал прабабушке Уотерс.

Зачем ты здесь, мама? Что тебе нужно?

Моя мать села за стол с фарфором, принадлежащим Уотерсам, и выжидающе уставилась на меня. Прежде чем я успела решить, присоединиться к ней или отойти, рядом со мной появилась тетя Оливия и усадила меня на стул, расположившись прямо между мной и мамой.

Должно быть, она почувствовала, что все идет к чертям собачьим. И быстро.

Напротив тети Оливии села еще одна женщина. Я узнала ее.

– Сколько лет, сколько зим, – заявила Джулия Эймс, мать Буна. – Как у тебя дела, Лив?

– Теперь она предпочитает, когда ее называют Оливия. – Моя мама умела использовать улыбки как оружие. Однажды она рассказала мне, что после смерти их отца тетя Оливия сбежала. До этого все звали ее Лив. Но когда она вернулась, то стала Оливией, во всем идеальной и не желавшей разделить горе со своей сестрой.

Она отдалилась от тебя, и ты переспала с ее мужем. Если моя мама явилась сюда, чтобы объясниться со мной, я не хотела слушать ее оправдания.

Кэмпбелл села слева от меня.

– Ты не очень-то рада ее видеть, – пробормотала она. – И я понимаю. Правда понимаю, Сойер. Но ты должна поговорить со своей мамой.

Кэмпбелл Эймс была последним человеком на свете, от которого я ожидала посредничества в воссоединении родителей и детей, особенно если учитывать, что она знала, что моя мама обманывала меня.

И тут Кэмпбелл назвала причину:

– Вдруг ей что-то известно об Ане.

Не было никаких логических оснований полагать, что Леди озера – это Ана Гутьеррес. Я понимала, почему Кэмпбелл начала развивать эту тему, – Ана была беременна от Стерлинга Эймса, а все мы знали, что отец Кэм был далеко не самым благонадежным товарищем. И то, что его несовершеннолетняя любовница, по всей видимости, исчезла, не предвещало ничего хорошего.

Но прошедший год научил меня сначала семь раз отмерить, а потом резать.

– Я не знаю, как Бун сломал свой мизинец! – Это смелое заявление Сэди-Грэйс вернуло меня к действительности. Судя по всему, она обращалась к матери Буна. – Я уверена, что бы он ни делал в то время, – это было абсолютно прилично.

– Сойер, – моя мама кашлянула. – Можно тебя на минутку?

Бранч только начали подавать. Мини-маффины, мини-булочки с корицей, мини-пироги с заварным кремом, мини-сэндвичи с огурцом. Так много крошечной еды, так много причин, чтобы не разговаривать с матерью.

– Пожалуйста.

Ее лицо приняло беззащитное выражение, и мое сердце дрогнуло. Кэмпбелл бросила на меня многозначительный взгляд, и я встала со стула. Я не могла отказаться от любви к своему единственному родителю, и, что бы там ни было, я не могла игнорировать ее вечно.

– Ну? – спросила я.

Мы с мамой вышли на улицу и теперь стояли на заднем дворе. Тишину нарушал лишь плеск воды о бортик панорамного бассейна.

– Зачем ты здесь?

Моя мама перехватила мой взгляд и посмотрела прямо в мои глаза.

– Тебе нельзя ненавидеть меня. – Она смягчила свое заявление легкой, кривой улыбкой. – Я подумала об этом и решила. Я слишком сильно люблю тебя. Тебе нельзя ненавидеть меня.

Мама всегда с легкостью говорила мне о своей любви. Даже когда она сама была почти ребенком, даже когда наша маленькая семья испытывала трудности, я всегда знала, что меня любят.

– А мне можно расстраиваться из-за того, что ты обманывала меня? – спросила я, отказываясь признавать, что мое горло превратилось в наждачную бумагу и защипало в глазах.

– Можно, – согласилась мама. – Ты можешь очень сильно расстраиваться из-за меня, а можешь забыть об этом на минуту и рассказать мне, что произошло на Королевском озере.

Ее слова застали меня врасплох, и на мгновение я задумалась: а если Кэмпбелл была права? Если это были кости Аны?

– Ты слышала об останках? – спросила я.

– Я созваниваюсь с Лилиан каждую неделю. Чтобы узнать, как ты.

У мамы с Лилиан были трудности в общении. У меня сложилось впечатление, что я должна была принять эти телефонные звонки за широкий жест с ее стороны, но как бы не так.

– Лилиан сказала, что это вы, девочки, обнаружили кости, – мама протянула руку и коснулась моего плеча. – Вряд ли это было весело, Сойер.

Я отступила назад от ее прикосновения.

– Кэмпбелл считает, что это могла быть Ана.

Чего-чего, а этого мама точно не ожидала. Она уставилась на меня и произнесла в ответ всего два слова:

– Моя Ана?

До этой секунды я даже не осознавала, что, каким бы непродуманным и абсурдным ни был этот пакт, он много значил для нее. Ана много значила для нее. И Грир тоже, когда-то.

– Ее семья ничего не слышала о ней двадцать лет, – сказала я, ощущая тяжесть этих слов сильнее, чем когда их говорила мне Виктория.

– Если она не была со своей семьей… – Моя мама выглядела так, будто я ударила ее. – Если она не уехала с ними из города, почему не пришла ко мне?

– А она знала, где ты находишься? – спросила я. – Она знала, куда ты пошла, когда тебя выгнали?

– Нет. – Мама прижала руку к животу, как будто все еще была беременна. – Я так быстро уехала из города… но у нее был мой номер телефона. Когда Грир потеряла ребенка, мы с Аной договорились сказать родителям, что беременны. Выбрали, в какой вечер. Я рассказала Лилиан. Ты знаешь, как все прошло, – она покачала головой. – Потом я позвонила Ане, но ее телефон был отключен. Я зашла к ней домой – там никого не было. Они просто… переехали. Ее дедушка был какой-то важной шишкой в Далласе. Я всегда думала, что родители Аны вернулись домой. И Ана тоже.

Но Ана не вернулась.

– С тех пор она больше не связывалась со мной, Сойер, – мама поджала губы. – Почему ты решила, что это ее тело?

Про себя я подумала, что вообще-то так решила Кэмпбелл, а не я, а вслух произнесла:

– Дэвис Эймс знал, что Ана беременна, – я проглотила вставший в горле ком. – Он сказал мне, что уладил ситуацию.

Сейчас тот разговор казался мне еще более зловещим.

– Вряд ли бы он сказал так кому-нибудь, убей он ее на самом деле, – заметила мама, ее голос звучал скептически и крайне возбужденно, и почему-то казалось, что она вот-вот начнет отпускать шуточки.

– Я тоже не думала, что он это имел в виду.

Мама вдруг затихла.

– Ана не сделала бы аборт, если ты на это намекаешь. Она хотела этого ребенка. Она любила ее.

Так же, как ты любила меня. Я не могла скрыть свою боль, но не позволила себе зацикливаться на этом.

– У Аны должна была родиться девочка? – спросила я.

– Не знаю, – призналась мама. – Мой срок был больше. Ана не сразу смогла забеременеть.

И сколько же раз ей пришлось переспать с отцом Кэмпбелл? Любила ли она его? Но мама продолжала говорить, а я не стала перебивать ее своими вопросами.

– Ана не знала, будет ли у нее девочка. Думаю, это мог быть и мальчик, – ее лицо приобрело меланхоличное выражение. – Просто мы все мечтали о девочках.

Мне пришлось отвернуться от этого напоминания о том, что моя мама хотела меня. Она мечтала обо мне! Черт возьми, да она практически заставила меня появиться на свет, загадав мое рождение! Она представляла себе, что я буду девочкой. Она представляла себе, что у нее будет человечек, который всегда будет любить ее, несмотря ни на что.

«Я слишком сильно люблю тебя. Тебе нельзя ненавидеть меня».

Я отошла, но недалеко, всего на несколько шагов к бассейну. Однако этого было достаточно, чтобы видеть все, что происходило в Большом зале, когда я обернулась к маме. Сквозь огромные, от пола до потолка окна я видела, как Грир открывает подарки. Пока я наблюдала, она взяла в руки белый сверток, украшенный бледно-голубым бантом.

– Как ты думаешь, Грир что-нибудь знает? – спросила я. – О том, что случилось с Аной?

Мне было легче говорить об этом, убедив себя, что я делаю это по большей части ради Кэмпбелл.

– Нет, – ответила мама. – Вряд ли. Мы с Аной пытались поддержать ее, когда она потеряла ребенка, но она даже не расстроилась. Сказала нам, что теперь мы сами по себе, что мы ей больше не нужны…

А теперь она устраивает фальшивый праздник в честь рождения фальшивого ребенка.

– Ты когда-нибудь простишь меня, Сойер?

Было бы легче, если бы в голосе моей мамы не было столько неприкрытых эмоций, которые я и сама сейчас испытывала.

«Не думай об этом. Не думай о ней, – я сделала глубокий вдох и задержала дыхание. – Подумай о Дэвисе Эймсе. Подумай о том, что именно он устраивает благотворительный вечер, на который нужно сопровождать Ника. Подумай о том, что старик «уладил» ситуацию с Аной. Подумай о том, что он, возможно, был последним, кто видел ее живой».

Я выдохнула, прошла мимо мамы к дому и ответила на ее вопрос, не оборачиваясь:

– Не знаю.

– Она ушла?

– Думаю, да. Пока что.

– Помнишь, я говорила, что чувствую свое плечо? Хорошие новости! Мне кажется, я почти, ну, вроде как чувствую крошечный кусочек своей руки!

Десять недель (и два дня) назад

«Аркадия» оказалась курортным отелем на берегу озера. Насколько я поняла, он был построен в пятидесятых годах. Войдя через парадный вход в вестибюль, я почувствовала, как возвращаюсь в прошлое. Правда, отчасти это было связано с тем, во что мы были одеты. Тетя Оливия, возможно, не особо любила озеро – и развлечения, в которых мы с Лили принимали участие во время нашей последней поездки сюда, – но они с Лилиан были большими поклонницами тематических вечеринок. Сегодняшний благотворительный вечер был посвящен джазовым биг-бэндам, и для дресс-кода был заявлен винтажный стиль.

Настоящий, прямиком из сороковых, умопомрачительный винтаж.

На мне было красное платье с пуговицами на талии и короткими рукавами. На Лили было платье с цветочным принтом. Оба платья имели расклешенные юбки и сдержанный облегающий верх. Нам завили волосы, губы накрасили яркой помадой. Единственной уступкой, не считая платьев до колен, на которую тетя Оливия пошла из-за того, что вечеринка проходила на озере, было то, что ни одна из нас не надела каблуки.

Здесь, видимо, босоножки вполне подходили под формальный стиль.

Чего не скажешь о смокинге, в который был одет Ник. Он стоял рядом с колонной в боковой части вестибюля, спиной к дверям. Но я все равно сразу же узнала его: по позе, по тому, как он сунул руки в карманы, по очертаниям его тела, лишь частично скрытого смокингом.

Все в нем так и кричало о желании снять этот самый смокинг.

Прогнав эту мысль, я извинилась перед семьей, направлявшейся в бальный зал, и зашагала к нему.

Лили пошла за мной.

– Ты не сказала мне, что у тебя сегодня свидание! – Это могло бы быть упреком, если бы не любопытство в ее голосе.

– Это не свидание, – ответила я, а Ник тем временем прислонился к колонне. – Уговор скорее.

Ник повернулся к нам в тот самый момент, когда мы подошли. Как будто он знал, где я, стоило мне войти в отель. Его взгляд задержался на моем платье и быстро скользнул по наряду Лили.

– Чудесно выглядите. – Его руки в карманах сжались в кулаки. – А я вот перестарался.

Раз я заметила, что делают его руки в карманах, то значит, наблюдала за ним чересчур внимательно.

И это уже напрягало.

– Двое брюк цвета хаки были бы в самый раз, – тактично сказала ему Лили. – Здесь все не так официально. Может, попробовать снять пиджак?

Да, пожалуйста. Я подавила эту реакцию и переключилась в режим решения проблем.

– Забудь про пиджак. Какая одежда есть у тебя в машине?

В итоге мы остановились на том, чтобы Ник надел джинсы, заправил в них свою белую футболку, а волосы зачесал назад. Я занималась его прической под чутким руководством Лили.

– Еще немного, – сказала она мне.

Голова Ника была опущена вниз. Когда я подняла руку, он посмотрел мне прямо в глаза. Я честно попыталась оценить ситуацию объективно. И если объективно – у него были самые длинные ресницы, которые я когда-либо видела у парня. Если объективно – выражение его лица было раздраженным, граничащим со страдальческим.

Если объективно – это выражение изменилось, стоило мне коснуться его волос.

– Используй обе руки, – посоветовала мне Лили, и я так и сделала, проводя пальцами по его голове и разделяя пряди волос, пока сестра не решила, что все идеально.

Ник не отводил от меня взгляда, и если бы я позволила себе, то могла бы представить, каково это – запустить пальцы в его волосы, крепче сжать их, потянуть его голову назад.

Прижаться губами к его губам.

Я поспешила отойти в сторону, стараясь не думать о своих руках и о том, где они были мгновение назад.

– Если кто-нибудь спросит, – сказала Лили Нику, – ты Джеймс Дин из «Бунтаря без причины».

– Не то десятилетие, – ответил Ник.

Я пожала плечами и одарила его кривой усмешкой.

– Вот так и узнаешь, что ты бунтарь.

Он почти улыбнулся в ответ.

– Это лучше, чем смокинг и подходящая тематика, – твердо заявила Лили. – Пока ты с Сойер, все будет хорошо.

– И что я должен делать… – Ник взглянул на меня, и я подумала, не вспоминает ли он о том, как я гладила его волосы, – с Сойер?

– Тусоваться, – Лили мягко улыбнулась. – Станцевать танец, или два, или семь. Может быть, прогуляться по патио. – Она слегка склонила голову набок. – Просто проводить время.

Я переключила свое внимание на нее, прекрасно понимая, что Ник все еще смотрит на меня.

– Ты говоришь о нас, – спросила я Лили, – или о себе и Уокере?

– Уокере Эймсе? – спросил Ник. Мне не нужно было поворачиваться в его сторону, чтобы понять, что он сразу же помрачнел.

– Неужели это так плохо – хотеть, чтобы все было как раньше? – с тоской спросила меня Лили. – Всего на одну ночь? Я хочу, чтобы Уокер забыл о…

– Лили! – Я вмешалась, пока она не успела ничего сказать об отце Уокера или событиях прошлого года.

Сестра пристально посмотрела на меня, затем перевела взгляд на Ника. Ее карие глаза расширились.

– Я прошу прощения! Я не подумала о твоем брате, Ник. Ты, наверное, решил, что я абсолютно…

– Нет, – перебил ее Ник, опустил взгляд в пол, затем снова посмотрел на Лили. – В этом нет ничего плохого, когда хочешь, чтобы все было как раньше, – мягко сказал он ей, – хотя бы на одну ночь.

За то, что проглотил свою обиду на семью Эймс и заверил ее в этом, Ник стал нравиться мне еще больше. А мне уже давно так никто не нравился, независимо от пола. Почему-то это казалось куда более опасным, чем гладить его по волосам.

Мы втроем вернулись в вестибюль и подошли к двойным дверям, ведущим в бальный зал. Ни я, ни Ник за это время не произнесли ни слова. Он остановился прямо у дверей.

– Ненавижу вечеринки, – проворчал он и затем толкнул дверь внутрь. – Но я, черт возьми, самый лучший брат в мире.

Нас накрыло волной разноголосого шума, а я не могла отделаться от мысли, что, возможно, так оно и было.

– Ты прямо как маленький, – сказала я Нику.

Когда-то давно я, возможно, тоже ворчала бы и чувствовала себя не в своей тарелке, но сегодня вечером вдруг оказалось, что мне в общем-то нравятся вечеринки.

Первое, что я увидела, войдя в зал, была группа. Певец что-то напевал. Певица с бирюзовыми волосами встала к микрофону рядом с ним. Мне вновь вспомнился наш с Ником танец, но не успела я подумать о повторении, как заметила на танцполе знакомую фигуру, и все остальные мысли тут же улетучились. Уокер Эймс танцевал с девушкой, в которой я сразу узнала Викторию Гутьеррес.

Мне как-то сказали, что «Баллада о Лили Истерлинг и Уокере Эймсе – это история на века». Но сейчас я бы назвала эту историю неловкой. Лили была слишком вежливой, чтобы устраивать сцену из-за одного танца. Уокер был слишком обаятельным, чтобы признать, что он осознанно обидел ее.

Вся эта сцена заставила Ника стиснуть челюсти. Я видела, как напрягались его мышцы под тонкой тканью белой футболки всякий раз, когда Уокер открывал рот. Пусть это был не тот Эймс, по вине которого брат Ника впал в кому, но почти год Уокер верил в то, что он преступник, и не сделал ничего, чтобы все исправить.

Несомненно, что Ник не смог бы закрыть глаза на подобное. Как Виктория о нем отзывалась? «Грубоватый. Злой на весь мир».

– Давай, – сказала я, положив руку Нику на плечо. – Пойдем отсюда.

Прошло мгновение, и я почувствовала, как его мышцы расслабились от моего прикосновения. Он позволил мне увести себя от Уокера и Лили.

– Это та часть, где мы должны тусоваться? – проворчал Ник. – Или танцевать?

Я пришла на этот вечер с намерением пригласить его на второй танец, но это было до того, как я прикоснулась к его волосам. До того, как я заметила его длинные-предлинные ресницы.

До того, как он поддержал Лили, подавив свою неприязнь к Уокеру.

– Без понятия, – легкомысленно отозвалась я. – Если ты искал гида, который по-настоящему разбирается в высшем обществе, мог выбрать кого-нибудь получше.

Ответом мне послужила скупая улыбка.

– По-моему, я не ошибся в выборе.

Если объективно, это не было какой-то высокой похвалой. Так почему же мне показалось наоборот?

В конечном счете мы не тусовались и не танцевали. Мы обходили зал по кругу в уютном молчании, даже слишком уютном. Между нами было расстояние в несколько дюймов. В одну секунду мне казалось, что этого слишком много, а в следующую – я была почти уверена, что этого недостаточно.

Оглядев толпу, я заметила на другом конце бального зала хозяина вечера. Дэвис Эймс приветствовал своих гостей и пожимал руки. Моя бабушка заняла место рядом с ним.

– Если мне еще раз придется выслушивать от кого-то о том, какое это приятное сборище или какой хороший человек мой дедушка, я за себя не ручаюсь! – Подошедшая к нам Кэмпбелл не стала утруждаться приветствием. – «Приятное сборище» – это лишь способ сказать, что в этом году гостей вдвое меньше, чем в прошлом, – продолжила она. – А все эти разговоры о том, какой хороший человек мой дедушка? Этим они хотят дать понять, что маме, Уокеру и мне невероятно повезло, что он не отрекся от нас.

Она замолчала, но только на мгновение, наконец обратив свое внимание на моего спутника.

– Привет, Ник.

Если бы мне потребовалось напоминание о том, что когда-то они были друзьями «с привилегиями», да еще какими, то ее кокетливый тон прекрасно справился с этой задачей. К счастью, мне удалось справиться с собой и не рассматривать выражение лица Ника, когда он ответил ей.

– Разве это не то, чего ты хотела? Собственными руками отправить за решетку своего папочку?

– Я сложный человек, – парировала Кэмпбелл. – Мне позволено ненавидеть то, что я хочу.

Она повернулась ко мне.

– Так что, вы теперь вместе? – спросила Кэм, кивнув на Ника. – Вы пара?

Нет. Да. Только на сегодня. Мой мозг тут же выдал ряд вариантов.

– У тебя с этим какие-то проблемы? – спросил Ник, опередив меня с ответом.

– Ни в коем случае! Но, боюсь, мне придется одолжить у тебя Сойер, всего на минутку. Нам нужно кое о чем поговорить, и, боюсь, это закрытая информация. – Кэмпбелл одарила его обольстительной улыбкой. – Только для сестер.

Ник пожал плечами.

– Он знает, что мы не сестры, – оповестила я Кэмпбелл. – Я рассказала ему.

Ник усмехнулся:

– Не думаю, что мне нужно было знать…

– Но теперь ты знаешь, – закончила за него Кэмпбелл. – Вот и чудесненько, – она ослепительно улыбнулась ему. – В таком случае, полагаю, Сойер также рассказала тебе, что мы нашли тело двадцатилетней давности, которое, возможно, оказалось на дне Королевского озера не без вмешательства кого-то из Эймсов?

Нет, этого я не рассказывала.

Ник прищурился:

– О чем, черт возьми, она говорит, Сойер?

– О Леди Королевского озера, – подсказала Кэмпбелл.

– Я знаю про останки, – по-прежнему глядя на меня, ответил Ник. – Я же владелец бара. В курсе всех новостей. Но почему Кэмпбелл говорит, что кто-то из ее семьи имеет отношение к этому телу?

Если Кэмпбелл стремилась подпитать неприязнь Ника к своей семье, то ей это удалось, что уж говорить.

– Кэмпбелл спешит с выводами, – сказала я, но нельзя было оставлять все как есть, потому что Ник заслуживал бóльшего, чем снова оказаться игрушкой в ее руках. Как бы мне ни хотелось, я не могла отогнать от себя сомнения, которые Кэмпбелл зародила в моей душе неделю назад, но и Нику я солгать не могла. – От ее отца когда-то залетела несовершеннолетняя девушка. Насколько мы можем судить, о ней вот уже двадцать лет никто ничего не слышал.

Ник провел рукой по волосам, растрепав прическу, а затем заставил себя улыбнуться всем, кто наблюдал за ним.

– Вы двое вообще себя слышите? Вы ведь понимаете, что это ненормально, да?

– Что ненормально? – весело спросил чей-то голос.

Я повернулась к Сэди-Грэйс. Стоявший рядом с ней Бун вытянул руки, словно пытаясь заключить мое лицо в рамку.

– И вдруг! – драматично воскликнул он. – Видение в красном возникло предо мной, и звали ее…

Я бросила на него предостерегающий взгляд, который, впрочем, его почти не остановил.

– Сойер, – прошептал он. – Ее звали Сойер.

Пусть фамилия Буна и была Мейсон, но он был один из Эймсов, и, хотя Ник ничего не имел против него конкретно (насколько мне было известно), я не могла отделаться от мысли, что мой спутник, вероятно, уже сыт по горло Эймсами и всем, что с ними связано. Пожалуй, ему – как и мне – хотелось, чтобы мы вернулись к его машине и мои руки касались его волос.

«Не все сбывается, чего желается». Прокручивая в голове эту поговорку, я отвела взгляд от Ника и остальных. С другой стороны комнаты к Лилиан и Дэвису Эймсу подошла безупречно одетая пара. Мужчине на вид было лет семьдесят, не меньше; женщина, которую он обнимал, выглядела ненамного старше моей мамы. У нее была светло-коричневая кожа, у него – светлее. Они были похожи со своей дочерью, что я смогла бы узнать в них родителей Виктории, даже если бы она не упомянула об их заметной разнице в возрасте.

Отец Виктории с непроницаемым лицом пожал руку Дэвису Эймсу.

– Земля вызывает Сойер! – окликнула меня Кэмпбелл.

Я понятия не имела, что пропустила.

– Мы как раз собирались обсудить, как невероятно элегантно я выгляжу в этой шляпе, – сообщил мне Бун, проводя пальцами по полям. – Я был рожден для федор!

Не знаю, было ли страдальческое выражение на лице Ника вызвано Буном и федорами или все же разговором, который он, Кэмпбелл и я вели до того, как нас прервали.

– Мне очень жаль, – сказала я ему, – но я должна покинуть тебя. Всего на несколько минут.

В другом конце зала Виктор Гутьеррес беседовал с человеком, чью компанию он пытался поглотить. Если это было что-то личное, если он нацелился на семью Эймс из-за Аны…

– Я скоро вернусь, – сказала я Нику. – Как думаешь, сможешь выдержать один танец?

Кэмпбелл ответила раньше Ника.

– Я пойду с тобой, – вызвалась она.

То ли она поняла, что я увидела, то ли это была просто очередная попытка вывести Ника из себя.

– Нет.

Я никогда не передавала ей точных слов, которые использовал ее дедушка, когда говорил мне, что он «уладил ситуацию» с Аной. Возможно, у Кэм были сложные отношения с родителями, но старика она любила. Поэтому, какими бы ни были ее намерения, мне нужно было поговорить с ним одной.

– С тобой все будет в порядке? – спросила я Ника, потому что он до сих пор не отреагировал ни на одну из моих фраз, включая вопрос про танец.

– Я уже большой мальчик. – В этот раз меня не удостоили даже подобием улыбки. – В состоянии сам о себе позаботиться.

Как и я, он, вероятно, умел это с рождения. Если ты не полагаешься на других людей, они не смогут тебя разочаровать. Разве когда-то не это было моей мантрой?

Я пообещала себе, что обязательно придумаю, как загладить свою вину перед Ником, пробираясь сквозь толпу к главам семейств Эймс и Гутьеррес.

– Ты бы тоже отлично смотрелся в федоре, – сказал Бун Нику у меня за спиной.

– Сейчас подходящее время для того, чтобы сменить тему? – спросила Сэди-Грэйс в редкий момент проницательности. Я уже почти убедила себя, что она держит ситуацию под контролем, когда под конец услышала: – Потому что я думаю, что моя мачеха планирует украсть ребенка.

– Давай сыграем в игру? Как думаешь, насколько глубока эта яма?

– Это не игра, Сэди-Грэйс.

– С таким-то настроением – точно.

– Ты серьезно?

– Давай же! Пожалуйста? Как ты думаешь, насколько глубокая эта яма?

– Настолько, что выбраться отсюда будет непросто, если вообще возможно.

– Что ж, я решила, что мне нравятся наши шансы. Потому что я оптимистка и у меня неплохо получается подбадривать других.

Десять недель (и два дня) назад

Когда я подошла к Дэвису Эймсу, Лилиан и родители Виктории уже были поглощены разговором. Я подавила желание оглянуться на Ника. Интересно, что же мистер Гутьеррес сказал главе семейства Эймс. Обычную ерунду? Не слишком дружелюбную двусмысленность? Предупреждение?

– У вас такой вид, как будто вы на задании, – сказал мне Дэвис.

Я кивнула в сторону Виктора Гутьерреса:

– Чего он хотел?

– Просто поздороваться. – Это был слишком очевидный уход от ответа.

– Чего еще он хотел?

Дэвис слегка склонил голову набок, затем положил тяжелую руку мне на плечо:

– Проводите-ка старика подышать свежим воздухом.

Терраса перед бальным залом выходила на воду. Внизу было пришвартовано более сотни лодок. За ними в сумерках мерцало озеро. Я слышала ритмичный плеск волн о берег.

– Если бы я думал, что она согласится, – сказал мне Дэвис, облокачиваясь на перила веранды, – я бы пригласил твою бабушку на танец.

Не ради этого он привел меня сюда, и уж точно не об этом я собиралась говорить с ним, но я уже довольно долго была частью их с Лилиан мира и понимала, что именно так ведется игра.

– Она сказала, что познакомилась с моим дедушкой на такой же вечеринке, как эта.

Дэвис кивнул в сторону бального зала:

– В этой самой комнате.

Он провел большим пальцем по указательному, и я заметила, что на его левой руке все еще было обручальное кольцо.

– Было время, когда я думал, что один танец с твоей бабушкой может все изменить в этом мире, – на мгновение он замолчал, прислушиваясь к журчанию воды и едва слышным звукам музыки, доносившимся изнутри. – Из уважения к моим отношениям с ней я попрошу тебя ровно один раз: не вмешивайся в мои дела с Виктором Гутьерресом.

Что-то в его тоне и позе напомнило мне, что он вырос вместе с Лилиан в городке, где, как утверждала моя бабушка, нужно было бороться за выживание. Меня это не остановило.

– Его внучкой была несовершеннолетняя девушка, которой ваш взрослый сын сделал ребенка. – Я оперлась локтями о перила и заметила, как дернулся мускул на его челюсти. – Значит, это не просто бизнес. Ваши дела с Виктором Гутьерресом (и его с вами) – это личное.

– Что это такое, – отчеканил каждое слово Дэвис Эймс, – тебя не касается.

– Вы сказали мне, что уладили ситуацию с Аной, – сказала я, снова вглядываясь в его лицо и ища новую подсказку. – Полагаю, вы откупились от нее.

Для семейства Эймс это, похоже, было дежурной схемой на все случаи жизни. Дэвис помог скрыть аварию, в результате которой брат Ника оказался в коме, еще тогда, когда он думал, что за рулем был Уокер.

А как только правда о причастности сенатора вылезла наружу, он заплатил Нику.

– По-моему, я достаточно подышал свежим воздухом. – Дэвис направился в сторону бального зала.

– Кэмпбелл считает, что это тело Аны двадцать лет пролежало на дне Королевского озера, – огорошила я его, и он остановился на полпути. – Она думает, что ее убил кто-то из вашей семьи.

Дэвис Эймс повернулся ко мне с непроницаемым выражением лица, его поза тоже ни о чем не говорила.

– И почему, черт возьми, она так думает?

Я все ждала, что кто-нибудь откроет дверь, выйдет к нам на террасу и прервет наш разговор, но никто так и не появился. Мы были здесь только вдвоем.

– Кэмпбелл невысокого мнения о вашем сыне, – ответила я. – Как и о своей маме. Беременность Аны была ужасно неудобным обстоятельством, и, насколько мы с Кэмпбелл можем утверждать, ни семья Аны, ни кто-либо из местных жителей ничего о ней не слышал в течение двадцати лет. – Я выдержала его взгляд. – Выглядит не очень хорошо.

Дэвис Эймс посмотрел на меня в упор, а затем раздраженно вздохнул.

– Ты слишком похожа на свою бабушку, что, черт возьми, тебе же на пользу, – пробормотал он, прежде чем перейти к сути. – Как много ты рассказала Кэмпбелл?

– Я не говорила ей, что вы уладили все с Аной, если речь об этом.

– Я не убивал девушку, – сказал Дэвис, – и ты, черт возьми, это прекрасно знаешь! – Он покачал головой. – Я говорил с ней о ее ситуации всего один раз. Сказал ей, что у нее есть варианты.

– Варианты, – повторила я, не пытаясь скрыть скептицизм в своем голосе. Дэвис Эймс не производил на меня впечатление человека, который позволяет другим людям выбирать без вмешательства и давления с его стороны.

– Да, варианты. Альтернативы. Выбор. И я предположил, что с деньгами у нее их было бы гораздо больше.

Конечно, он так предположил.

– Вы откупились от нее.

Мои слова, похоже, ничуть не задели Дэвиса Эймса.

– Я до смерти напугал эту девушку, а потом предложил ей выход. Деньги вперед, а потом еще больше, когда родится ребенок.

Вторая часть предложения меня удивила.

– Как только родится ребенок…

Он красноречиво посмотрел на меня.

– У меня репутация настоящего ублюдка – и, должен добавить, заслуженная. Но моя плоть и кровь всегда для меня на первом месте. Да, я хотел защитить своего сына, но этот ребенок был и моей крови тоже. Я надеялся, что, как только Ана поймет, что родители не собираются ее поддерживать, то станет рассматривать вариант с усыновлением.

Я уставилась на него. Это был человек, который принимал решения и которому нравилось контролировать ситуацию.

– У вас, похоже, и приемные родители уже были на примете.

Дэвис не стал этого отрицать.

– Сейчас это уже не имеет значения. Ана забрала мои деньги, Сойер. Она уехала из города. И больше я о ней ничего не слышал.

Едва я вернулась в бальный зал, как меня перехватила Кэмпбелл.

– Что это все значит? – спросила она. – И не говори мне, что вам с моим дедушкой просто захотелось подышать свежим воздухом и поболтать.

– Он не хотел, чтобы я расспрашивала его о Викторе Гутьерресе на людях. – Я подождала, пока Кэм переварит мой ответ, а затем поделилась информацией, которую мне удалось получить. – Твой дедушка признался, что дал Ане денег. Он пытался подкупить ее, чтобы она отдала ребенка на усыновление. Тайно.

– Почему ты не разрешила мне пойти с тобой? – не могла угомониться Кэмпбелл. – Я смогла бы заставить его рассказать нам больше!

– Возможно, больше и рассказывать-то нечего, – ответила я. – Если Ана взяла его деньги, если она скрывала беременность… какой тогда мог быть мотив причинить ей вред?

Кэмпбелл не сразу нашлась, что ответить. Я оглядела зал в поисках остальных. Сэди-Грэйс и Бун были на танцполе.

– Где Ник? – спросила я у Кэмпбелл.

Нехорошее предчувствие появилось еще до того, как она ответила.

– Он просил передать тебе, что ты хреновая должница, а потом ушел, – она цокнула языком. – Что за расстроенный вид? Ник не из тех парней, на которых можно положиться, Сойер. – Кэм отбросила притворное сочувствие и одарила меня лукавой улыбкой. – Но с ним ужасно весело!

А мне-то откуда знать? Прежде чем я успела справиться с чуждым мне чувством разочарования, которое сопровождало эту мысль, или сказать Кэмпбелл, что мы с Ником на самом деле не встречаемся и она может перестать метить территорию, в разговор вмешалась Виктория.

– Кто-то говорил про веселье? – Она вклинилась между нами.

Кэмпбелл смерила ее взглядом. Я решила, что она думает об Ане, но с ее языка соскочило совершенно другое:

– Закончила флиртовать с моим братом?

Виктория даже бровью не повела.

– Это был всего один танец, – ответила она. – И он не принадлежит Лили.

Я же про себя подумала, что иногда танец – это больше, чем просто танец.

– Значит ли это, что твой интерес к Уокеру не имеет никакого отношения к игре, которую твоя семья ведет против моей? – приторным голосом спросила у Виктории Кэмпбелл.

– Не больше, чем мой интерес к тебе, – ответила Виктория и слегка вздернула подбородок. – Между прочим, я подошла к вам не для того, чтобы говорить об Уокере.

Она поднесла руку к лацкану пиджака, и я заметила булавку. Серебро. Змея, обвивающаяся вокруг розы.

– Боюсь, нашу последнюю встречу уже не превзойти, – сухо прокомментировала я.

Кэмпбелл захлопала ресницами:

– Да уж, обнаружение останков двадцатилетней давности наложило определенный отпечаток.

– Двадцатипятилетней, – поправила ее Виктория.

– Что? – переспросила я.

– Мой отец следит за ходом расследования, – небрежно обронила Виктория. – Костям двадцать пять лет. И да, власти подозревают, что смерть была насильственной.

Не двадцать лет, а двадцать пять. Я попыталась осмыслить это.

Виктория снова дотронулась рукой до булавки на лацкане своего пиджака.

– Вам двоим и Сэди-Грэйс, пожалуй, стоит заглянуть на стойку парковщиков, – посоветовала она нам. – И не говорите Лили.

Шарлотта, Лив и Джулия

Лето перед выпускным классом

Двадцать пять лет назад

– Мы должны позвонить мальчикам.

Лив адресовала фразу Джулии, но у Шарлотты сжалось все внутри.

Мальчики. Лив знала, как Шарлотта относится к Стерлингу Эймсу. Конечно, она знает. И конечно, она хочет позвонить мальчикам. Разве Шарлотта не говорила ей, что хочет большего? Она ощущала вкус этих слов на кончике языка, хотя в животе у нее все переворачивалось при мысли о брате-близнеце Джулии. Золотом мальчике из их выпускного класса. Хотя бы раз я хочу нарушить все правила.

– И что мы скажем мальчикам? – сухо спросила Джулия. – Что мы отправляемся в пьяное приключение?

– Пьяна только я, – поправила ее Лив. – Ты за рулем. И Шарлотта тоже пока нет, потому что она должна быть трезвой, когда позвонит мальчикам.

«Мальчикам» – во множественном числе. Шарлотта смогла бы дозвониться до Джея Ди. Они с Лив начали встречаться с лета. Стерлинг Эймс, однако, был другой историей.

– Я позвоню брату, – неожиданно предложила Джулия. – У него появился новый друг. Томас. Он работает у папы этим летом. Правда, немного неотесан и грубоват.

Лив захохотала:

– Все, как ты любишь, Джулс!

– Двадцать пять лет, – сказала я Кэмпбелл. – Не двадцать. Кем бы ни была Леди озера, она умерла за пять лет до исчезновения Аны.

– И сейчас ты скажешь мне: «Видишь? А я что говорила?» – спросила Кэмпбелл.

– Нет. Я ведь тоже сомневалась и подозревала.

– Хорошо, – ответила Кэмпбелл. – Между прочим, я голосую за то, чтобы мы позвали Сэди-Грэйс после того, как посетим стойку парковщиков, потому что, видит бог, эта девица очень милая, но понятия не имеет о том, что такое скрытность. Итак, ты сама отвлечешь парковщика или это сделать мне?

Кэмпбелл могла за полминуты превратиться из красавицы-южанки в восхитительную красавицу-южанку. К счастью для нас, за те же полминуты она могла превратиться из красавицы-южанки в соблазнительницу и обратно.

Бедняга-парковщик чуть не свернул себе шею.

Но по крайней мере, она привлекла его внимание.

Я спряталась за стойкой, уговаривая себя, что делаю это ради Кэмпбелл. Ведь я была перед ней в долгу, а ей нужны были «Белые перчатки».

Ей было нужно что-нибудь. Я знала, каково это.

В заднюю стенку стойки парковщиков был встроен шкафчик. Естественно, он был закрыт. Я вытащила заколку из волос и принялась за работу.

– Но что вы делаете, – услышала я голос Кэмпбелл, – когда машина слишком большая для одного парковочного места? Или слишком… мощная, чтобы с ней можно было справиться?

Я закатила глаза и продолжила ковыряться с замком. Механизм щелкнул, затем поддался, и секундой позже я открыла шкафчик. Внутри оказалась панель, на которой крепилось около сотни пронумерованных крючков. Больше чем на половине из них висели ключи от машин. Я осмотрела перекладины, пытаясь понять, что имела в виду Виктория, когда советовала нам заглянуть на стойку парковщиков.

– Я вот немного безбашенная. Но ты ведь никому не скажешь, правда? Мне просто нравится ездить быстро, вот и все.

Вот оно! В третьем ряду висел ключ со знакомым брелоком. Змея обвилась вокруг розы. Я сняла его с панели и увидела еще два. Схватила и их – буквально за пару секунд до того, как кто-то вышел через парадные двери «Аркадии».

Пригибаясь к земле, я прокралась к входу и выпрямилась рядом с компанией только что вышедших людей. Кэмпбелл заметила меня, отшила парковщика, и через две минуты мы уже стояли чуть вдалеке от здания и осматривали нашу добычу.

Брелки были идентичны. Ключи, которые висели на них, были разными, но у всех трех было кое-что общее.

Размер.

– Ключи от гольф-каров, – сказала Кэмпбелл. – Один для тебя. Один для меня. Один для Сэди-Грэйс.

Когда Виктория указала нам на стойку парковщиков, я все еще думала о том, что она только что сообщила нам о Леди озера, и не обратила особого внимания на ее последние слова.

«И не говорите Лили».

– Если Лили не участвует, я тоже не участвую, – сказала я Кэмпбелл. Мне с самого начала было плевать на «Белые перчатки», да и вряд ли уже удастся вытянуть из Виктории еще какую-нибудь информацию.

– А что, если Лили все-таки участвует? – спросила Кэмпбелл.

Я не совсем понимала, к чему она клонит.

– Но Виктория только что сказала…

Кэмпбелл улыбнулась:

– Так получилось, что я знакома с одной из «Белых перчаток», и она не в восторге от Виктории Гутьеррес.

Я написала Лили и Сэди-Грэйс. Кэмпбелл написала Хоуп, которая встретила нас (всех четверых) у входа в отель. Не знаю, что именно было в сообщении, но она и бровью не повела, увидев Лили.

– Гольф-кары припаркованы сзади, – сообщила нам Хоуп. – Вы получили свои ключи?

– В два счета, – ответила Кэмпбелл.

– Счета за парковку, – уверенно добавила Сэди-Грэйс. Затем, решив быть до конца откровенной, она продолжила: – По крайней мере, я так предполагаю. Меня там не было.

– У нас всего три ключа. – Я тщательно продумала свой вопрос: – Это будет проблемой?

У меня были секреты от Лили. Узнав правду о моем происхождении, она, возможно, возненавидела бы меня, но я не собиралась позволять кому бы то ни было причинять ей боль, особенно если в моих силах было предотвратить это.

– Никаких проблем! – бодрым голосом ответила Хоуп. – Каждая «Белая перчатка» выбирает себе замену. Виктория не может вывезти ни одну из вас, если это противоречит моим планам.

Очевидно, Лили не показалась ей достаточно интересной, чтобы придержать ее для себя, но она шла в комплекте со мной и Кэмпбелл.

Каковы были шансы, что сегодня вечером Лили удастся переубедить кого-нибудь из «Белых перчаток»?

Лили, должно быть, почувствовала мое смятение, потому что сжала мою руку, когда мы обходили отель.

– Не волнуйся, – прошептала она, когда в поле зрения появились гольф-кары. – Я не позволю им вывезти тебя.

Хоуп сдержала свое слово. Виктория ничего не сказала о присутствии Лили. Я насчитала еще шестнадцать Кандидаток и восемь «Белых перчаток».

– Ключи, пожалуйста, – сказала нам Виктория.

Я протянула их.

Она бросила один Сэди-Грэйс:

– Ты в группе Нессы. Хоуп, можешь взять Кэмпбелл.

Бросив им ключи, Виктория подождала мгновение, а затем сжала в кулаке последний комплект:

– Сойер и Лили, вы со мной.

В каждом гольф-каре было по два сиденья: одно спереди, другое сзади. Меня посадили за руль, Лили села рядом со мной, а Виктория устроилась на заднем сиденье.

В соседних гольф-карах болтали другие Кандидатки и «Белые перчатки». Все были при полном параде.

Гольф-кары? Галочка. Официальный дресс-код (с поправкой на озеро)? Галочка.

– Что именно мы делаем сегодня вечером? – спросила я.

Вскоре ответ стал очевиден сам собой – едем по бездорожью. Виктория указывала путь: мимо отеля, мимо съезда к причалам, мимо поля для гольфа и теннисных кортов, мимо жилых домов, дальше по гравийной дороге…

После этого местность вдруг резко стала сельской. Дорогу перегородили ворота. Решетка под ними подготовила меня к мысли, что где-то рядом могут быть коровы.

– Сойер? – Виктория кивнула в сторону ворот. – Не окажешь нам честь?

Наверное, она думала, что я испугаюсь грязи или темноты летней ночи, через которую едва пробивался свет фар гольф-каров. Но меня было не напугать темнотой. Или грязью. И я испытывала здоровое уважение (пусть даже смешанное с настороженностью) к коровам.

И да, мне уже доводилось нарушать границы частной собственности.

– Нам придется срезать здесь, чтобы добраться до леса. – Виктория заметила мое колебание, пусть и недолгое. – Из пункта А в пункт Б уже проложена тропа. Или ты передумала, Тафт?

– Сойер никогда не передумывает! – крикнула моя верная подруга Сэди-Грэйс, которая стояла в следующем за нами гольф-каре. – Иногда она вообще не думает!

Спасибо, Сэди-Грэйс. Я выпрыгнула из гольф-кара, открыла ворота и вернулась обратно, мои икры были заляпаны грязью. Тете Оливии точно не понравится состояние моих сандалий.

Я снова уселась за руль, а Виктория наклонилась между мной и Лили и рукой показала путь.

– Кандидаток много, – раздался голос одной из «Белых перчаток» позади нас. – Избранные наперечет!

Виктория не стала садиться. Она уперлась руками в раму по обе стороны кара так, что ее руки и ноги образовали крест, который смутно виднелся в темноте. Она подняла лицо к небу, а ее длинные волосы развевались за спиной, теряясь в тени. Я прибавила газу.

– Да начнется игра! – прошелестел голос Виктории.

Вскоре стало ясно, что нас ждала погоня. Лес был огромным, неровным из-за камней и поваленных деревьев и с таким густым подлеском, что гольф-кар мог проехать через него только на полной скорости, и то лишь потому, что у этих конкретных гольф-каров было намного больше лошадиных сил, чем у тех, что обычно встречались на поле для гольфа.

– Правда или действие? – крикнула Виктория мне в ухо, когда мы подскочили на ухабе.

Нас подбросило в воздухе, и мы свернули, чтобы не врезаться в дерево. Позади нас послышался визг девчонок из догоняющего нас гольф-кара.

– Серьезно? – крикнула я в ответ, сбавляя газ ровно настолько, чтобы заложить вираж. – Ты хочешь сыграть в «Правду или действие» прямо сейчас?

Света наших фар хватало, чтобы осветить лес всего на метр-полтора. Впереди, как мне показалось, виднелась поляна, и я нажала на газ, чтобы проехать сквозь заросли.

Виктория, возможно, покрепче вцепилась в гольф-кар, но внешне оставалась такой же хладнокровной.

– Моя мама на тридцать пять лет моложе моего отца. Я – причина позлословить о нашей семье и горячо любимый ребенок. Это называется многозадачность. Правда или вызов, Тафт?

– Правда! – закричала Лили, когда мы набрали скорость. Визг позади нас стал громче, наши преследователи приближались. – Она выбирает правду!

– Отличный выбор, – прокомментировала Виктория.

Я резко повернула влево, вырулила на свободное место и ловко обогнала другой гольф-кар, пролетев мимо них, прежде чем они успели понять, что происходит.

Виктория выбрала именно этот момент, чтобы задать свой вопрос.

– Почему ты спросила меня об Ане?

– Кто такая Ана? – заинтересовалась сидевшая рядом со мной Лили.

На этот раз я нарочно направила нас на ухаб. В гольф-карах не было ремней безопасности, поэтому мы все подпрыгнули вверх, чуть не ударившись головами о крышу кара.

К сожалению, ни Виктория, ни Лили не забыли о своих вопросах.

– Ана, – объяснила Виктория Лили, – моя племянница и подруга матери Сойер, и да, мой отец действительно настолько старый.

Хоть мы оставили наших преследователей далеко позади, но где-то рядом ехали еще две группы. Я направила наш гольф-кар подальше от шума.

– Твоя очередь, – сказала мне Виктория. – Правда. У тебя ведь нет секретов от твоей кузины?

Она загнала меня в угол и знала это. Если я не отвечу на ее вопрос, это только усилит подозрения Лили.

– Ана была подругой моей матери, – повторила я, – и я хотела узнать, что с ней случилось, потому что в последний раз о ней слышали двадцать лет назад и она была беременна.

Я не могла позволить себе отвлечься от дороги, чтобы понаблюдать за их реакцией, но Виктория явно пришла в себя первой.

– Это кое-что объясняет. Зная всех шестерых моих старших братьев и отца, можно предположить, что, узнав о ее беременности, семья принялась бы угрожать ей монастырями, – они очень любят гипотетические монастыри.

– А они любят выгонять людей из семьи? – с нажимом спросила я.

– У твоей мамы была подруга, которая была беременна двадцать лет назад? – Лили схватила меня за руку, но потом, похоже, вспомнила, что я все еще за рулем, и отпустила ее.

– Да, – ответила я.

Виктория снова задала мне вопрос:

– На благотворительном вечере зачем ты вышла на улицу с Дэвисом Эймсом?

– По-моему, мы играли в «Правду или действие», – язвительно заметила я. – Разве сейчас не моя очередь?

– Раз уж мы играем по очереди, – сказала Виктория низким бархатистым голосом, – я выбираю действие. Нет ничего, чего бы я не сделала, при должной мотивации, конечно.

Я хотела спросить ее, что она делала с Уокером. Какая мотивация была у ее отца, когда он подошел к Дэвису Эймсу. Но она не выбирала правду, а даже если бы и выбрала, рядом со мной сидела Лили.

– Что, если я попрошу тебя спрыгнуть с кара? – я бросила ей вопрос, снова вдавив педаль в пол.

– Это гипотетический вызов… или реальный? – спросила Виктория.

– Сойер! – закричала Лили.

Я слишком поздно поняла, что мы ехали слишком быстро. Мне показалось, что мы снова влетели в выбоину, но, когда мы взлетели в воздух, я поняла, что это была не выбоина.

Это был край обрыва.

Все тело болело.

Наверное, гольф-кар опрокинулся. Это было моей первой мыслью. Все произошло мгновенно, как будто прошло меньше секунды с тех пор, как мы упали с обрыва, но это не могло быть правдой, потому что я лежала на грязной, влажной траве, а палки и камни впивались в тело, обнаженное моим винтажным платьем.

– Лили? – Это была моя вторая мысль.

Я приподнялась на локтях, и все мое тело запротестовало. Фары на гольф-каре погасли. Я не смогла разглядеть никого из своих спутниц.

– Лили, ты в порядке?

Кто-то застонал. Я поползла на звук и наткнулась на распростертую на земле фигуру. Запоздало я поняла, что это не Лили, а Виктория.

– Я в порядке, – сказала она прежде, чем я успела спросить.

Мне же хотелось ответить ей, что с ней не все в порядке, что она идиотка, что мы все идиотки, раз решили кататься по бездорожью в автомобиле, который не предназначен для этого, да еще и в условиях ограниченной видимости и непредсказуемой местности.

Сначала я услышала, как Виктория села, и только потом поняла, что за движение уловили мои глаза. Раздался шаркающий звук, а затем вспыхнул свет.

– Да здравствуют платья с карманами! – сказала она, размахивая телефоном.

Света ее фонарика оказалось достаточно, чтобы я смогла заметить Лили. Она приземлилась гораздо дальше от нас с Викторией. Я пока не могла понять, как так вышло. Лили сидела прямо рядом со мной. Виктория была сзади.

Я осторожно ползла к Лили, лихорадочно пытаясь убедить себя, что раз я жива и невредима, то и Лили должна быть тоже.

– Лили! – я добралась до нее. – Ты цела?

В отличие от Виктории, она не застонала в ответ. Я сказала себе, что это лишь потому, что Лили слишком хорошо воспитана и считает стоны дурным тоном.

– Лил…

– Сойер.

На какую-то долю секунды я испугалась, что это Виктория произнесла мое имя, хотя оно точно исходило от Лили, и я даже ощутила ее дыхание на своем лице.

– Ты в порядке?

Лили с трудом, прерывисто вздохнула:

– Я в значительно лучшем состоянии, чем мое платье.

Только она может думать о нашей одежде в такой момент!

– Виктория? – спросила Лили.

– Я в порядке.

Виктория подкрепила свои слова тем, что чуть не ослепила нас светом, – и в этот раз это был не фонарик ее телефона. Ей удалось найти гольф-кар. Крыша была полностью снесена, а две из четырех перекладин, которые ее поддерживали, были сломаны.

Но фары еще светили.

– У тебя кровь, – заметила Виктория. Я решила, что это обо мне, но она быстро поправила саму себя. – Не у тебя. У нее.

Виктория кивнула головой на Лили, которая по-прежнему лежала на земле. Теперь я тоже увидела кровь, размазанную по ее виску и лицу.

– Мне хочется верить, – сказала Лили, заставляя себя принять сидячее положение, – что у Виктории «нее» – это ласковое прозвище.

Я протянула руку:

– Твоя голова.

Лили оттолкнула мою руку:

– Раны на голове кровоточат. Так бывает. Я в порядке.

– Как тебя зовут? – спросила я у нее. – Какое сегодня число? Кто сейчас президент?

– Раз уж мы задаем вопросы, – вмешалась Виктория, стоявшая рядом со мной, – то Сойер могла бы просветить нас относительно того, почему во время благотворительного вечера они с Дэвисом Эймсом почувствовали необходимость выйти на улицу.

– Что за интерес к семейству Эймс? – спросила я в тот самый момент, когда Лили попыталась подняться на ноги и разобраться с Викторией самостоятельно.

– У Сойер есть свои причины, – сказала она, пошатываясь. – У нее и мистера Эймса… много общего.

Тиски, сжимавшие мою грудь, слегка ослабли. Если Лили решила, что я вышла на улицу с Дэвисом Эймсом по той причине, что он был моим дедушкой, то ее когнитивные способности явно не пострадали. Но страх за нее уступил место невыносимому чувству вины.

– Лили, – попросила я. – Не надо.

Не защищай меня. Не напоминай мне лишний раз, что я лгунья.

Лили поджала губы.

– Сойер, ты… – даже с раной на голове Лили не могла заставить себя использовать такие слова, как «неадекватная» или «странная», – последние несколько недель сама не своя. Что с тобой происходит?

Я посмотрела в сторону Виктории и разбитого транспорта.

– Нам нужно поднять гольф-кар и убираться отсюда. Если кто-то еще перелетит через этот обрыв, нам конец. Или им.

Виктория протянула Лили кусок ткани:

– Прижми это к ране и постарайся остановить кровотечение. Сойер, помоги мне с гольф-каром и ответь уже на чертов вопрос! Мой или твоей кузины, мне без разницы.

Вернуть кар в вертикальное положение оказалось довольно просто. Я могла бы проигнорировать указание Виктории. Могла бы сказать Лили, что со мной все в порядке, но я продолжала думать о тех секундах, когда не была уверена, что смогу снова с ней поговорить.

У меня были секреты от Лили, но до сих пор я ни разу не солгала ей.

Кэмпбелл знает, что ее папа не мой отец. Она не будет вечно скрывать это от Уокера. Так или иначе, но моя тайна постепенно переставала быть тайной. Лучше будет, если Лили узнает все от меня.

– Я разговаривала с Дэвисом Эймсом, – сказала я, чувствуя, как пульсируют порезы и царапины на моих ногах, руках и груди, пока мы с Викторией координировали наши движения и ставили гольф-кар на землю, – потому что его сын был отцом ребенка Аны.

Я посмотрела на Викторию:

– Полагаю, что твой отец знает об этом и его недавняя попытка поглощения компании Эймсов связана с этим.

– Моя племянница была беременна от отца Кэмпбелл? – спросила Виктория, удивленно подняв брови.

– Сенатор… – Лили замолчала, затем попыталась снова. – Стерлинг Эймс, – поправилась она и, наконец, просто спросила: – Обе?

То есть эти обе несовершеннолетние девушки забеременели от него?

– Что значит «обе»? – спросила Виктория.

Я адресовала свой ответ кузине:

– Не обе, Лили. То, что рассказала мне мама той ночью на рождественской вечеринке о Стерлинге Эймсе, – это неправда.

– Она солгала тебе? – Лили была в недоумении. – Но мама Кэмпбелл подтвердила это.

– Она ошиблась, – объяснила я. – Это не та беременная несовершеннолетняя девушка.

– И это просто совпадение, что твоя мать и ее подруга забеременели в одно время? – спросила Виктория.

Я обошла гольф-кар сзади.

– Помоги мне толкать его, – попросила я. – Либо так, либо он остается здесь.

Я уже было решила, что Виктория начнет настаивать на ответах, но она этого не сделала.

– Нам понадобится свет. – «Белая перчатка» была поразительно спокойна. И на удивление рассудительна. – Мобильные здесь не ловят, так что возвращаться на вечеринку нам придется самим. Фары будут куда надежнее, чем фонарик на телефоне.

Я прислушалась, но других групп не было слышно. Как далеко мы забрались? Насколько велик этот лес?

– Толкай, – сказала мне Виктория. – Лили, если тебе трудно идти…

– Я тоже могу толкать.

Почему-то у меня возникло ощущение, что после того, как Виктория увидела мою кузину с этой стороны, для Лили не составит труда получить приглашение на следующее мероприятие «Белых перчаток».

И нам повезет, если оно не убьет нас.

– Мы хотя бы знаем, в каком направлении движемся? – спросила Лили пять минут спустя.

Я уже собиралась ответить, но Виктория опередила меня:

– Я всегда точно знаю, где нахожусь. Это у нас семейное.

– Тихо! – внезапно сказала я. Они подчинились. – Слушайте!

Тишина отступила, и в отдалении послышались голоса – люди! Они разговаривали. Смеялись.

– Сюда! – закричала Виктория.

Мы с Лили присоединились, но безрезультатно.

– Мы могли бы пойти в том направлении, – сказала я, осматриваясь. – Но тогда нам придется оставить гольф-кар здесь. Кустарник слишком густой, а деревья стоят слишком близко друг к другу. Мы ни за что не пройдем, толкая его перед собой.

Мы погрузились в молчание и опять услышали смех. Он был едва различим, но все же.

Виктория снова переключила свой телефон в режим фонарика.

– Думаю, этого света должно хватить.

Мы с Лили следовали за ней по пятам. Наконец голоса стали громче, а между деревьями появился просвет, и я смогла различить очертания гольф-кара. Только когда мы подошли ближе, я поняла, что он припаркован – и пуст.

Секунду спустя я снова услышала голоса, и мое сердце дрогнуло – один из них был мужским. Я посмотрела на ключ, который все еще лежал в обнаруженном гольф-каре. При ближайшем рассмотрении оказалось, что это брелок, но не наш.

Ни змеи, ни розы.

Виктория посветила фонариком на ключ, и я увидела, что это брелок от «Мерседеса».

Где-то впереди треснула ветка. Виктория повернулась, и свет от фонарика – вместе с ней. Сначала я увидела одежду, аккуратно развешанную на низком сучке ближайшего дерева, а в следующую секунду в поле зрения появился обнаженный мужчина и повернулся в том направлении, откуда он только что появился.

Лили, стоявшая рядом со мной, сдавленно прошептала:

– Папа.

Я как-то между прочим думала, что у отца Лили, возможно, роман на стороне, но есть разница между тем, чтобы думать о чем-то и увидеть это воочию. В прямом смысле.

У меня мелькнула нелепая мысль, что, возможно, это тетя Оливия была здесь с ним, но в следующую секунду перед нами появилась женщина. Она увидела фонарик, в отличие от дяди Джея Ди, который был слишком увлечен своим занятием – и ею, – чтобы заметить нас.

– Джей Ди, – тихо произнесла женщина.

Я уставилась на нее, пытаясь осмыслить то, что вижу. У женщины, которая потянулась, чтобы снять с дерева свою одежду, были светлые волосы, но черты лица и оттенок кожи поразительно напоминали Викторию.

Я знаю эту женщину. Я пыталась убедить себя, что это какой-то абсурд, что это невозможно, но потом дядя Джей Ди произнес слово, которое окончательно вогнало меня в ступор.

Он уткнулся в шею женщины и промурлыкал:

– Ана…

Лили громко всхлипнула. Ее отец увидел ее, увидел нас. Он лихорадочными движениями принялся натягивать штаны, затем последовала череда запинающихся объяснений, ни одно из которых не стоило и гроша ломаного. Вопросы, проклятия, требования, – а я стояла там и думала лишь о том, что эта женщина, находившаяся рядом с отцом Лили, эта обнаженная женщина, с которой у него был роман, за двадцать лет ничуть не изменилась.

Ана София Гутьеррес. Она не умерла. Она не пропала без вести. Она была здесь, натягивала платье через голову. Она смотрела на Лили, на Викторию и на меня.

– У Лили кровь. – Виктории каким-то образом удалось более или менее взять себя в руки. – Мы попали в аварию. Она ударилась головой. Сильно.

– Лили… – Дядя Джей Ди поперхнулся, произнося ее имя.

– Нет! – Лили говорила не шепотом, но мне пришлось напрячься, чтобы расслышать ее.

– Нет, – повторил Джей Ди. – Ты ударилась головой?

– Не подходи ко мне. – Лили отступила на шаг. Она дрожала всем телом. – Не разговаривай со мной. Не прикасайся ко мне.

Я встала между ними. В моей голове роились миллионы вопросов, но прямо сейчас не имело значения, что эту женщину звали Аной и что мы с Кэмпбелл искали ее. Важно было лишь то, что Лили было больно, во всех смыслах этого слова.

Ее сердце было разбито вдребезги.

– Сойер, – Джей Ди обратил свое внимание на меня. – Что случилось?

Я ненавидела его за то, как он поступил с ней, так сильно, как никогда не смогла бы ненавидеть за себя.

Лили, стоявшая позади меня, схватила меня за руку. Сначала я решила, что она использует меня как щит.

А потом она упала.

Лили пришла в себя как раз в тот момент, когда мы выбрались из леса. Она молчала, когда другие «Белые перчатки» окружили нас, когда Кэмпбелл и Сэди-Грэйс подошли спросить, что происходит, когда Ана тоже вышла из леса и все начали перешептываться.

Лили молчала весь путь до машины.

Молчала всю дорогу до больницы.

Я осталась с ней, хотя это означало остаться с Джеем Ди. Кэмпбелл написала, что они с Сэди-Грэйс тоже скоро будут. Я позвонила Лилиан. Что еще мне оставалось делать? В отделении неотложной помощи врачи отправили Лили на компьютерную томографию, и как раз в этот момент приехали Кэмпбелл и Сэди-Грэйс.

– С Лили все в порядке? – спросила Кэмпбелл, а затем, поскольку ее нельзя было уличить в излишней заботливости, добавила: – Ужасно невежливо со стороны Мисс-Хорошие-Манеры доставлять неудобства другим из-за травмы головы, полученной по неосторожности.

– Лили не в порядке, – ответила я.

Кэмпбелл оказала мне услугу, не спросив про меня.

– Лили… умерла? – в ужасе спросила Сэди-Грэйс.

– Ей делают томографию, – пояснила я.

Прошла секунда или две, прежде чем последовал следующий вопрос, и за это время я собрала все свои силы, чтобы не оглянуться на Джея Ди, который заполнял бланки.

– Что произошло? – спросила Кэмпбелл. – Кто была та женщина?

Только тут я поняла, что никогда не показывала ей фотографии Аны, которые у меня были. Теперь, когда Лили была вне пределов слышимости, когда ситуация была под контролем и я больше ничего не могла для нее сделать, чудовищность и абсурдность положения накрыли меня с головой.

– Это, – ответила я Кэмпбелл, – была Ана Гутьеррес.

– Я не из тех, кто бросает камни, но…

Кэмпбелл ясно дала понять, что бросание камней неизбежно. Поскольку ситуация оказалась куда сложнее, чем она могла себе представить, я решила избавить ее от лишних хлопот.

– Но Ана, похоже, предпочитает определенный тип?

– Высоких мужчин с густыми волосами и косым пробором? – простодушно предположила Сэди-Грэйс.

«Женатых мужчин», – подумала я, но не произнесла этого вслух, как и Кэмпбелл.

– Мы должны поговорить с ней, – сказала мне Кэмпбелл. – Спросить ее, был ли у нее ребенок.

Даже мысль о разговоре с любовницей моего дяди вызывала во мне отвращение и ощущение, будто я предаю Лили. Ужасная история.

Я потянулась за телефоном и посмотрела на экран – ни новых сообщений, ни пропущенных звонков. И ничего от Ника. В кои-то веки думать о нем было легче, чем о чем-либо другом. Казалось, вся моя жизнь рушится, но зато ясно было как божий день, что я просто бросила его до того, как он сам ушел от меня.

Понятно, почему он не стал дожидаться моего возвращения. Я могла бы написать ему. Извиниться.

– Сойер? – не отставала от меня Кэмпбелл. – Разве ты не хочешь поговорить с Аной?

Я хотела. И не хотела. Это было ненормально. Со мной было что-то не так. Поэтому я отправила сообщение Нику и стала ждать.

Для Лили приготовили палату. Но медсестра, пока мы ждали, когда ей закончат делать томографию, сказала, что туда допускаются только члены семьи. Кэмпбелл и Сэди-Грэйс остались в приемной, и я – наедине с отцом Лили.

Нашим отцом.

– Как долго? – спросила я его лишенным каких-либо эмоций голосом.

Он, такой же взъерошенный, как если бы только что вышел с поля для гольфа или из зала заседаний, посмотрел на меня:

– Они привезут ее, как только…

– Как долго ты спишь с Аной?

– Мы не станем обсуждать это, Сойер…

– Ты бы предпочел не обсуждать свой нынешний роман, – спросила я его, прищурившись, – или тот, который был у тебя примерно за девять месяцев до моего рождения?

Мой намек подействовал на него, как удар под дых.

– Ты…

– Я знаю, да. Я знаю, что ты переспал с моей матерью. Я знаю, что она забеременела от тебя. Я знаю, что ты как ни в чем не бывало столько времени притворяешься, что я всего лишь твоя племянница.

– Лили…

Я не позволила ему закончить вопрос:

– Ты ведь в курсе, что Ана была подругой моей мамы? А ты знал, что они забеременели примерно в одно время? Что они спланировали это?

– Сойер! – Джей Ди схватил меня за предплечье. – Сейчас не время и не место!

Он, наверное, еще что-нибудь сказал бы мне, если бы не увидел что-то за моей спиной.

Вернее, кого-то.

Я повернулась и увидела в дверном проеме Ану Софию Гутьеррес. Трудно было поверить, что у нее хватило наглости явиться в больницу, не говоря уже о палате Лили, предназначенной только для членов семьи. И уж совсем невероятным казалось то, что отец Лили, увидев ее, перестал разговаривать со мной, подошел к ней, взял за руки и что-то прошептал на ухо.

Я в изумлении таращилась на них. Секунд десять-пятнадцать я стояла, застыв на месте, а затем странная, глухая ярость охватила все мое тело. Я вот уже несколько месяцев не признавала своих отношений с этим человеком, а теперь, когда я это сделала?

Он ушел.

Я не помнила, чтобы делала хотя бы шаг в их сторону, но вдруг оказалась на расстоянии вытянутой руки от них.

– Мне нужно идти, – пробормотала Ана.

Зачем она вообще приехала в больницу, почему последовала за нами из леса? Это наверняка вызвало кучу вопросов и запустило волну слухов.

– Со мной все будет в порядке, – сказал ей Джей Ди.

Это стало для меня последней каплей.

– По-моему, настоящая проблема здесь – это не вопрос твоего самочувствия.

– Эй! – Ана впервые посмотрела прямо на меня с тех пор, как появилась на пороге палаты. – Полегче! Мы все беспокоимся за Лили.

– Вы даже не знаете Лили! – огрызнулась я. – И совершенно ясно, что она не на первом месте для вас обоих.

– Сойер! – низким голосом произнес Джей Ди. – Пожалуйста.

– Пожалуйста что? – отрезала я. – Пожалуйста, не устраивай сцен?

Он не успел мне ответить, потому что в палате появился врач и отвел его в сторону. Они начали тихо разговаривать. Я хотела послушать, что они обсуждают, но не могла заставить себя повернуться спиной к женщине напротив.

Женщине, которая крутила роман с мужем моей тети. Еще одной участнице пакта о беременности. Женщине, о которой мы с Кэмпбелл не нашли никакой информации.

– Все будет хорошо, – сказала она мне.

Это окончательно вывело меня из себя.

– Вы не можете говорить мне, что все будет хорошо, – сказала я, четко выговаривая каждое слово. – И вы не можете «беспокоиться» о Лили. Вы трахаетесь с ее отцом, этим, без сомнения, вонючим, гниющим куском…

– Я все понимаю, – тихо вставила Ана. Она заправила свои светлые волосы за уши, ее темно-карие глаза смотрели на меня с участием. – Правда понимаю, милая, и ухожу. Я просто… мне нужно было убедиться, что вы нормально добрались.

Я должна была отпустить ее. Я должна была послать ее ко всем чертям. Но некоторых призраков так просто не прогонишь, а прошлое моей мамы – мое прошлое – преследовало меня уже несколько месяцев. Да и Кэмпбелл так настаивала, чтобы мы спросили Ану о ребенке.

Наверное, поэтому я вдруг ни с того ни с сего выпалила:

– Я знаю, кто вы. Вы – Ана София Гутьеррес.

Если она и удивилась, что я знаю ее полное имя, то не подала виду.

– Сейчас я ношу девичью фамилию моей матери, Олссон.

Интересно, и как долго она жила под другим именем? Должно быть, она специально усложнила свои поиски.

– Я Сойер, – сказала я ей. – Сойер Элли.

На мгновение на лице Аны мелькнуло что-то вроде ностальгии.

– Элли всегда говорила, что так назовет тебя, даже если ты родишься мальчиком.

Я сделала вдох, выдох и только потом снова заговорила. Получилось хрипло.

– Вы всегда мечтали, что у вас родятся девочки.

И снова что-то мелькнуло в ее глазах, но она быстро взяла себя в руки.

– Я знаю про пакт. – Я ждала ответа, но она молчала. – Где вы были? Все эти годы? Что вы делаете здесь? Почему спите с ним?

Ана была одной из маминых ближайших подруг. Наверняка она знала, кто мой отец. Или нет? Но в любом случае ей было известно, что Джей Ди женат.

– Все это так запутано, Сойер.

– Так распутайте!

Ана попыталась пройти мимо меня, но я дотронулась до ее руки. Не схватила – лишь коснулась, но она застыла на месте как вкопанная.

– Кэмпбелл Эймс сейчас сидит в приемной, – сказала я. – Она моя подруга. И подруга Лили. Вы знаете ее отца. – Я позволила Ане переварить услышанное и, хотя у меня словно был полный рот ваты, выдавила: – Что случилось с вашим ребенком?

После этого произошли сразу три события.

Во-первых, медсестра привезла Лили после томографии. Во-вторых, приехали Лилиан и тетя Оливия.

А в-третьих, Ана Гутьеррес ласково погладила меня по щеке, наклонилась ко мне и прошептала на ухо ответ на мой вопрос.

– Сойер? Я только что пошевелила своими ногами! И руками! И своим храмом!

– Храмом? Головой, что ли?

– Нет. Моим женским храмом.

– Твоим женским…

– Храмом! Ну, в Библии же говорится, что твое тело – это храм?

– О боже. Мы можем просто вернуться к той части, где ты говорила про свои руки и ноги?

Восемь недель (и шесть дней) назад

– Давно не виделись, Сойер Тафт! – поприветствовал меня Уокер, как делал это каждый раз в течение последних девяти дней, когда мы встречались у комнаты Лили.

Я словно оказалась в странной альтернативной вселенной, где парню Лили разрешалось находиться в ее спальне за закрытой дверью, а мне не разрешалось даже входить в ее комнату: в первом случае по указу моей бабушки, а во втором – по указу самой Лили.

Если бы Лили могла выгнать меня из дома, она бы это сделала. Лилиан списывала это на травму головы, но она не видела выражения лица Лили, когда та наткнулась на меня и любовницу своего отца, которая прижимала руку к моей щеке.

– Как она сегодня? – спросила я Уокера.

Спрашивала я не о швах и сотрясении мозга, и он это знал.

– Злится, – ответил Уокер. – И злость ей больше к лицу, чем печаль.

Лили, как правило, не позволяла себе злиться по-настоящему. Она не выходила из себя. Она подавляла эмоции. Но это была уже не та Лили, которую мы знали. Отец этой Лили переехал. Ее мать хотела притворяться, что он просто проявил заботу и, как только сплетни улягутся, все вернется на круги своя.

Я, как и Лили, знала, что ничего уже не вернуть. Но у нее был Уокер, на которого она могла положиться, я же осталась одна. Она не разговаривала со мной. Ник не отвечал на мои сообщения.

– Ты же знаешь, что сказали врачи, – напомнил мне Уокер.

– Они сказали, что она может быть раздражительной. – Я повторила объяснение, которое пыталась втюхать мне Лилиан. – Что она может вести себя нехарактерным образом.

Они сказали, что это временно, но они не знали, что Лили видела в лесу.

– Если хочешь знать мое мнение: это хорошо, что она так сильно переживает, – сказал Уокер. – Ты принимаешь это близко к сердцу, Сойер, но дело не в тебе. Это касается всех и вся.

– За исключением тебя, – ответила я.

Какие бы проблемы ни возникали у Уокера с Лили, с какими бы проблемами и эмоциями он ни сталкивался после ареста его отца – сейчас все это было забыто. Лили нуждалась в нем, и он был рядом.

– Дай ей время, Тафт. – Уокер выглядел так, словно собирался сказать что-то еще, но тут зазвонил его телефон. Он посмотрел на экран и сбросил вызов.

– Кэмпбелл? – спросила я. Она звонила мне почти каждый день. – Или твоя мама?

– Ни одна, ни другая, – ответил Уокер. – Мне пора, если не хочу попасть в пробки.

В этот раз нас прервал мой телефон. Только это был не звонок, а сообщение. За закрытой дверью Лили завибрировал телефон. Я решила, что это Сэди-Грэйс, которая теперь присылала нам с Лили картинки со щенками по четыре-пять раз на дню. Но когда я открыла входящие, пришли еще три сообщения, все подряд.

@) – ' —, – -

~ ~ ~ ~ ~8<

Сегодня вечером.

Будьте на связи.

Лилиан предпочитала справляться со стрессом, ухаживая за садом и попивая вино, и постоянно вынуждала меня присоединиться к ней за первым.

Я бы предпочла второе – особенно если бы вино можно было заменить текилой.

– Ты знаешь, какой сегодня день, Сойер? – спросила меня бабушка.

– Вторник? – сухо ответила я.

– Третье июля.

Лилиан наклонилась вперед, чтобы подрезать розу с той же решимостью, с какой она вела наш разговор.

– В последний раз эта семья пропустила празднование Четвертого июля [10] на Королевском озере в тот год, когда твой дедушка заболел и скончался.

Вжик. Вжик. Вжик. Клац. Клац.

– Я делала для девочек все, что могла, но я тоже была в трауре. К концу лета твоя тетя уехала, а твоя мама стала одеваться только в черное.

Как рассказывала мама, тетя Оливия сбежала почти на год после смерти их отца, а когда вернулась, бабушка отказывалась признавать, что та вообще пропала.

Отрицание было не только одной из стадий проявления горя, но и практически нашей семейной традицией.

– Это твой способ выяснить, не собираюсь ли я начать одеваться во все черное? – спросила я Лилиан.

Она отложила садовые ножницы, сняла перчатки и взяла с подставки бокал с вином.

– Лили в трауре, Сойер. Я не могла этого не заметить.

– Я не собираюсь расстраиваться из-за этого. – Я сжала челюсти. Когда она не ответила, я уточнила: – Они не мои родители.

Это было правдой даже в отношении Джея Ди. Не имело значения, что я носила в себе половину его ДНК, – достаточно было посмотреть, как он поступил с дочерью, которую любил.

– Ты часть этой семьи, Сойер Энн. Конечно, ты можешь хорохориться сколько душе угодно, но только не говори мне, что это тебя не касается.

Лучше бы мы обсуждали, как отрастает моя челка.

– Мы можем поговорить о чем-нибудь другом?

Лилиан снова вернулась к своим розам.

– Конечно. – На ее лице появилось безмятежное выражение. – Я решила, что убивать твоего дядю будет неэтично. Но я все еще думаю, не прострелить ли ему коленные чашечки.

Я была лишь на девяносто процентов уверена, что она шутит.

– Дэвис Эймс, похоже, знаком с типами, которые могут прострелить коленные чашечки, – предположила я. – Хотя Кэмпбелл сказала, что не будет говорить ни о чем, что связано с Аной.

Я повторила Кэмпбелл те слова, что Ана прошептала мне в больнице. «Мой ребенок заслужил целый мир, а я заслуживала шанса начать все сначала – в одиночестве». Мы с Кэм решили, что малыша все-таки усыновили, но, несмотря на то, чего стоил мне тот разговор, я так и не смогла понять кто.

– Ложись! Противник под углом сорок четыре градуса! Пригнись, Мим! Сойер, у нас потери!

Джон Дэвид не дал мне времени обдумать, что это было: приказ, предупреждение или угроза. Он по-армейски подполз к моим ногам, дернул за них и уронил меня.

– Еще какие потери, – повторила я, готовясь дать сдачи.

– О, Сойер, – снисходительно сказала моя бабушка. – Он просто играет!

Джон Дэвид не просто так был внуком Лилиан Тафт. Он вскочил на ноги и начал трепаться в надежде избежать моей мести.

– Я обожаю Четвертое июля! Это мой любимый праздник, правда, Мим? В этом году я должен выиграть парад гольф-каров и конкурс по поеданию пирогов! Уильям Фолкнер тоже.

– Уильям Фолкнер собиралась выиграть конкурс по поеданию пирогов? – уточнила я.

По-прежнему стоя лицом к Лилиан, Джон Дэвид смерил меня взглядом.

– Не говори чепухи, Сойер! Для собак не проводят конкурсы по поеданию пирогов. Уильям Фолкнер собирается выиграть конкурс костюмов, который является частью парада.

– А, ну да, конечно, – кивнула я. – Как же праздновать независимость Америки без конкурса собачьих костюмов.

– И парада! – старательно подчеркнул Джон Дэвид.

– Я знаю, что ты скучаешь по своему отцу, – сказала ему Лилиан. – И по тому, как все это было раньше.

– А раньше было по-другому?

Тетя Оливия вышла на заднее крыльцо с яблочным пирогом в руках и в аккуратно повязанном вокруг талии звездно-полосатом фартуке. Она выглядела как персонаж картины Нормана Рокуэлла или фильма Альфреда Хичкока, в зависимости от того, как быстро у нее сдадут нервы.

– И чушь все это! Мы не собираемся пропускать Четвертое июля! Я точно ничего такого не говорила.

Лилиан посмотрела на нее, выгнув бровь:

– Ты же никогда особо не любила озеро, Оливия.

– Скажешь тоже, мама! Я люблю озеро не меньше, чем остальные члены нашей семьи. Я просто не люблю жару, влажность или вообще прогулки по воде. Короче говоря, в любом случае мы едем. На озеро. На Четвертое июля.

Это было неожиданно. Я сразу вспомнила о сообщениях, которые мы с Лили недавно получили. В них не было никаких подробностей, но «Белые перчатки» явно запланировали что-то на сегодняшний вечер.

– А папа тоже поедет? – неуверенно спросил Джон Дэвид.

Я не могла вспомнить, чтобы он нежничал по отношению к Джею Ди, как, например, Лили, но сейчас он произнес слово «папа» почти с апатией.

– Боюсь, он не сможет, милый. – Тетя Оливия взмахнула пирогом, словно рассчитывая, что это смягчит удар. – Но угадай, кто с нами поедет?

– Кто? – спросил Джон Дэвид, медленно приближаясь к пирогу.

Тетя Оливия улыбнулась мне, и я решила, что она определенно не забыла – и не простила мне – тот момент, когда увидела меня с Аной.

– Мама Сойер!

И вот мы уже третий час ехали на озеро, все в одной машине. Включая мою маму. И Лили. И обиду Лили на меня.

Я никогда не страдала клаустрофобией, но игнорировать маму, в то же самое время когда Лили игнорировала меня, было невыносимо.

Я приказала себе подумать о чем-нибудь другом, и мой мозг подчинился.

Я думала о своих руках в волосах Ника.

Я думала о том, как оставила его на той вечеринке.

Я думала о том, что с тех пор он не ответил ни на одно из моих сообщений. Вполне возможно, ему все еще нужно было попасть в высшее общество. Я была нужна ему. Я смотрела «Мою прекрасную леди». Я смотрела «Красотку». Это не делается за один раз. И если он все еще нуждался в моей помощи…

Если он все еще хотел моей помощи…

Даже если это ничего не значило, я смогла бы, по крайней мере, отвлечься от всего остального. И пусть я не придерживалась взглядов Кэмпбелл Эймс на то, как снимать напряжение и справляться с проблемами, мысль о том, чтобы снова прикоснуться к волосам Ника – снова прикоснуться к нему, – не была лишена привлекательности.

Я посмотрела на свой телефон. И принялась набирать сообщение.

«Едем на озеро. Дай знать, если тебе понадобится спутница на празднование Четвертого июля».

Я отправила сообщение, подняла глаза и увидела свою маму. Она была бы в восторге, узнав, что я переписываюсь с парнем.

От этой мысли меня затошнило.

Во скольких мужчин она влюблялась на моих глазах? Все детство я наблюдала, как ее бурные романы заканчивались тоской и разбитым сердцем. Переписки, танцы, прикосновения – это не для таких девчонок, как я.

Я отложила телефон и попыталась отключить голову. К счастью, мы добрались до домика у озера прежде, чем моя память начала мучить меня еще какими-нибудь воспоминаниями.

– Элли, почему бы вам с Сойер не занять комнату в башне? – Лилиан мастерски лишила Лили шанса выгнать меня из нашей бывшей общей комнаты.

– Лили может переночевать в моей комнате! – крикнул Джон Дэвид, хотя он стоял шагах в пяти от нас. – Все равно я буду почти все время возиться с гольф-каром в гараже. И кто-то должен отвезти меня в «Уолмарт». Мне очень много чего нужно купить! Народ, этот парад сам себя не выиграет!

– Я отвезу тебя, – вызвалась я. Подальше от Лили, подальше от мамы.

– Не утруждайся, Сойер, – сказала мне Лили. – Я сама отвезу Джона Дэвида.

Это были первые слова Лили, сказанные мне за последние две недели, и их подтекст задел меня сильнее, чем любое оскорбление. Она попросила меня «не утруждаться», потому что я не была членом семьи.

Я больше не была ее семьей.

Вид из окна комнаты в башне был все тот же. На озере уже кипела жизнь, хотя была еще середина недели.

– Завтра будет фейерверк. – Мама бросила свою сумку на одну из кроватей и плюхнулась рядом с ней. – Сотни лодок будут стоять на якоре в этой бухте, чтобы полюбоваться этим зрелищем. Уверена, Джон Дэвид с нетерпением ждет пролета F-16 [11] – после парада гольф-каров, конечно.

– И конкурса по поеданию пирогов, – добавила я, отворачиваясь от окна.

Я заметила розу, лежавшую в изножье моей кровати, и еще одну – в изножье кровати Лили. К ним прилагались конверты.

Наверняка в них были подробности о сегодняшнем вечере. Но последнее мероприятие «Белых перчаток» закончилось тем, что Лили попала в больницу, а предыдущее – обнаружением человеческих останков, и я уже сомневалась, стоило ли рисковать и открывать конверт.

– Я чего-то не знаю? – спросила мама, бросив взгляд на розы.

Нотка надежды в ее голосе подсказала мне, что она очень хотела бы знать. Она хотела, чтобы я поговорила с ней. Чтобы мы были лучшими подружками, чтобы я могла довериться ей, а она – мне.

Я не знала, зачем тетя Оливия пригласила ее сюда. Это было мое наказание за то, как я общалась с Аной, или же, узнав о неверности дяди Джея Ди, она решила, что пришло время закопать другие топоры войны?

Как бы то ни было, на самом деле это не имело никакого значения.

– Сойер, я пытаюсь. Правда пытаюсь. Просто скажи мне, что мне сделать? – сказала мама.

Вернуться в прошлое и сказать мне правду.

Но я не могла произнести эти слова. Я не могла даже подумать о них без чувства вины. Это было самое невозможное во всей этой ситуации. Не важно было, что она сделала или не сделала, что она сделает или не сделает в будущем; часть меня всегда будет считать, что это я должна все исправить.

Я должна любить ее.

– Тетя Оливия рассказала тебе, что у ее мужа есть любовница? – спросила я, умудрившись сохранить ровный тон и не поддаться бушевавшим внутри эмоциям, которые грозились захлестнуть меня в любой момент.

– Сказала. – Видно было, как она приготовилась к тому, что я скажу, что это не в первый раз или типа того.

Но я промолчала. Я устала злиться. Я не хотела причинять ей еще большей боли, чем она чувствовала.

Я вцепилась пальцами в подоконник, а потом развернулась к ней:

– А тетя Оливия не сказала, что эту любовницу зовут Ана Гутьеррес?

– Ана отказалась от своего ребенка? – из всего, что я сказала маме за последний час, это удивило ее больше всего. – Зачем ей было это делать? Ее заставили родители? Она…

– Она что? – спросила я, когда мама замолчала.

– Не знаю. – Мама выглядела моложе, чем в начале этого разговора, и немного потерянной. – Одно дело, когда у Грир случился выкидыш. – По-прежнему сидя на кровати Лили, она подтянула колени к груди. – Но чтобы Ана решила отдать своего ребенка? Это не входило в наш план.

Я вспомнила фотографии, на которых они были втроем, с белыми ленточками, повязанными вокруг запястий или вплетенными в волосы. Это не было частью пакта.

– Ты уехала сразу после ссоры с Лилиан, – напомнила я. – А Грир отвернулась от вас обеих.

– Я пробовала связаться с Аной по дороге из города, – попыталась оправдаться мама и тут же поникла. – Возможно, я недостаточно старалась. Мне казалось, что она бросила меня. Но что, если все это время она чувствовала то же самое?

Мне не следовало переживать из-за нее и всей этой истории. Может быть, я бы и не переживала, если бы мы с Лили все еще общались. Грир и Ана были мамиными лучшими подругами, а потом ушли из ее жизни.

– Я до сих пор не понимаю, почему она не искала меня, – продолжила мама. – Возможно, кто-то угрожал ей. Отец ребенка, или его отец, или его жена…

Прежде чем мама смогла продолжить свои размышления, раздался стук в дверь. Я сразу узнала его: легкий, отрывистый, троекратный.

У меня свело живот.

– Лили, – предостерегла я маму: нам следовало немедленно перестать разбрасываться такими словами, как «ребенок», «пакт» и, самое главное, «Ана».

Не хватало еще подлить масла в огонь.

– Входите! – крикнула мама.

Лили открыла дверь. За последние две недели она сильно похудела. Ее волосы явно соскучились по укладке, на лице не было косметики. Несмотря на загоревшую еще в начале лета кожу, она выглядела изможденной.

– Могу я поговорить с Сойер? – спросила она мою маму. – Наедине?

Если бы час назад кто-нибудь сказал бы мне, что Лили захочет поговорить со мной, я бы почувствовала смесь тревоги и надежды. Но после разговора с мамой я не могла позволить себе ни того, ни другого. Если ты перестанешь ждать, что люди смогут чем-то тебя удивить, то у них не получится тебя разочаровать.

Мама ушла, и Лили села на то же самое место.

– Это Джон Дэвид, – сказала она без предисловий.

Этого оказалось достаточно, чтобы я отбросила все мысли и вернулась в настоящее.

– Что случилось с Джоном Дэвидом?

– Представь вот такую картину, – сказала мне Лили, не отрывая взгляда от своих рук. – Мы в «Уолмарте», тележка переполнена покупками. Мой брат по уши увешан гирляндами и пытается убедить меня, что ему нужны как минимум две тысячи бенгальских огней, чтобы его гольф-кар принял законченный вид. И тут ни с того ни с сего он выдает: «Эй, Лили? Ты же слышала, как мама говорит, что у маленьких горшочков большие ушки?» Я соглашаюсь. Потом он добавляет: «А ты знаешь, что еще она говорит, что тот, кто подслушивает, никогда не услышит о себе ничего хорошего?» И я снова отвечаю «да», а он продолжает: «И как мама всегда говорит, что в отношении аудиозаписей действует принцип одностороннего согласия, так что записывать любой разговор, участником которого ты являешься, абсолютно законно?»

– Почти уверена, что тетя Оливия никогда не говорила последнего! – поделилась я своим мнением.

– Даже если и говорила, – ответила Лили, – в представлении Джона Дэвида быть «участником разговора» подразумевает не столько непосредственное участие в разговоре, сколько подслушивание этого разговора с одновременным поеданием торта или пирога.

Я прочитала между строк:

– В последнее время тетя Оливия много печет.

– Не только в последнее время, – тихим голосом отозвалась Лили.

Она достала телефон, и я сразу поняла, что это не ее. У телефона Лили не было камуфляжного чехла.

– Он шпионил за родителями и записывал их разговоры. Больше месяца.

Больше месяца. То есть еще до того, как нам стало известно о любовнице?

– Сойер? – Лили протянула мне телефон. – Ты должна это прослушать.

Без долгих предисловий она воспроизвела аудиофайлы – не все, а три из них.

– Можешь взять другой конец простыни? – Просьба тети Оливии на пленке звучала абсолютно обыденно. Она подождала секунду, а затем добавила: – Думаю, я поняла, почему мы все никак не можем найти деньги на завершение ремонта.

Она по-прежнему говорила благожелательным тоном, но еще до этого лета я уже слышала, как они ссорились по этой же причине.

– Я же говорил тебе, – сказал Джей Ди на записи, – у нас все хорошо, Оливия. Все будет хорошо. Наши активы…

– Сейчас не ликвидны. Ты сам неоднократно говорил об этом. Но у меня было немного времени между проектами с девочками, и я заглянула в бухгалтерские книги – наши и твоей компании.

Лили сидела на кровати совершенно неподвижно. Она не в первый раз слышала эти записи, но даже сейчас слушала их с видом голодающего, набросившегося на еду.

– Оставь мою работу в покое! – отрезал дядя Джей Ди.

– Некоторые документы являются открытыми. Тебе это прекрасно известно.

– Перестань рассказывать мне то, что я знаю, Оливия.

– За последние шесть лет ты реализовал множество опционов на акции. – В голосе тети Оливии появились едва заметные нотки раздражения.

– Мы согласились, что это было правильное решение. Мы воспользовались моим фондом – фондом моей семьи.

– Но только сначала, – твердо возразила тетя Оливия.

Последовала долгая пауза.

– Не важно, откуда взялись деньги, мы договорились о покупке акций, Оливия.

– В том-то и дело, Джон. Мы договорились об использовании твоих опционов, но, когда я сравнила открытые документы с нашими балансовыми переводами, оказалось, что каждый раз, когда ты убеждал меня финансировать покупку акций, то немного увеличивал стоимость. И под «немного» я подразумеваю очень большую сумму.

– Я не собираюсь говорить на эту тему.

– Нет, ты будешь говорить! – Теперь в голосе тети Оливии не звучало ни капли благодушия. Но она говорила очень тихо, и я решила, что Джон Дэвид в тот момент прятался под кроватью, не иначе. Либо купил в интернете какое-нибудь высокотехнологичное шпионское оборудование.

– Одно дело, когда ты развлекаешься в постели, хотя, признаюсь, я всегда находила твой выбор довольно… странным.

– Не смей говорить со мной об Ане!

Я перевела взгляд с телефона на Лили. Ее темно-карие глаза горели, на лице застыло сосредоточенное выражение. Она не хотела, – а может, и не могла, – смотреть на меня.

– Ты давал ей деньги. А я была глупой (такой глупой!), что до сих пор не догадывалась об этом!

– Ты очень, очень глупая, – сказал Джей Ди таким же тихим голосом, как и у его жены. – И ты не имеешь права говорить мне ни слова о деньгах, которые я, возможно, давал Ане, а возможно, и нет.

На этом запись оборвалась. Лили по-прежнему не смотрела на меня. Я села на кровать рядом с ней – у меня голова шла кругом от услышанного.

– Она знала, Сойер. – Лили покачала головой, как будто это могло сделать ее слова менее правдивыми, как будто она ждала, что я скажу ей, что она ошибается, хотя было совершенно очевидно, что это не так. – Мама уже знала об Ане, и ей было все равно.

Я задумалась, не чувство вины ли терзало Лили последние две недели? Вины за то, что мы все узнали? За то, что из-за нас ее мать тоже узнала правду?

– Ей было не все равно, что он давал ей деньги. – Я сказала это, чтобы Лили не пришлось говорить эти слова самой.

– Я думала… – Лили не закончила фразу. Она пробежалась по аудиофайлам и выбрала еще один.

– Я хочу развестись. – В этот раз не было слышно никаких намеков на то, где происходил разговор, или где мог прятаться Джон Дэвид, когда его отец сделал это заявление.

– Конечно, ты хочешь. – Тетя Оливия, похоже, не особенно волновалась. – Но, Джей Ди, дорогой, мы не всегда можем получить то, что хотим. Некоторые люди серьезно относятся к своим обязательствам. И не дают обещаний, которые не могут выполнить.

У меня возникло смутное ощущение, что в этих словах крылся подтекст. И оно лишь усилилось, когда ее муж произнес:

– Отпусти меня, Оливия, пожалуйста…

– Как любезно со стороны мужчины, который изменяет своей жене. – В этот раз она быстро перестала церемониться с ним.

Джей Ди тут же потерял самообладание, но голос понизил:

– Во-первых, ты шантажом заставила меня жениться на тебе!

– Что?! – сказала я вслух. Но Лили как будто вообще меня не услышала.

– Я был молод, – продолжал ее отец, – я был напуган и поэтому позволил тебе.

– Но теперь ты устал? Тебе вдруг стало все равно, если правда всплывет наружу?

– Ради бога, это был несчастный случай!

Я кое-как удержалась и не спросила вслух, что это был за несчастный случай.

– Ты никому не расскажешь о том, что произошло, – тем временем говорил на записи Джей Ди. – Мы оба только потеряем, если правда об этом теле всплывет наружу.

При упоминании о теле у меня по спине пробежал холодок. Хотелось бы мне, чтобы я ослышалась.

– Ты когда-нибудь пытался полюбить меня? – спросила тетя Оливия на записи, и я еще никогда не слышала, чтобы ее голос был таким тихим и хриплым. – Я была тебе хорошей женой и замечательной матерью для Лили и Джона Дэвида. Даже ты должен признать это.

– Ты любишь наших детей. Если бы у меня были какие-то сомнения на этот счет, я бы не стал продолжать этот фарс так долго.

Это признание, похоже, не успокоило ее. Скорее, даже возымело противоположный эффект.

– И это все, что я когда-либо значила для тебя? Фарс? Когда ты наконец поймешь, что я подхожу тебе лучше, чем она?

– Назови ее по имени.

– Прошу прощения? – К тете Оливии вернулись ее непревзойденные манеры.

– Всего один раз. Скажи. Ее. Имя.

– Это просто смешно, Джон!

– Лив…

Внезапно их голоса заглушил знакомый – и очень низкий – лай. Затем раздались звуки, напоминающие какую-то возню, а потом я услышала, как Джон Дэвид вскрикнул: «Уильям Фолкнер, это не входило в задание!» – и запись оборвалась.

Я пыталась осмыслить услышанное, но оно никак не укладывалось у меня в голове.

– Что это было? – спросила я Лили.

Она даже не попыталась ответить.

– Он сказал, что она шантажом вынудила его жениться на ней. – Это по-прежнему звучало невероятно. – Он упомянул…

– …тело, – Лили закончила за меня предложение.

«Мы оба только потеряем, если правда об этом теле всплывет наружу». Эти слова продолжали звенеть у меня в ушах. Пока не появилась Ана, живая и невредимая, казалось вполне правдоподобным или, по крайней мере возможным, что тело в Фоллинг-Спрингс принадлежит ей. Однажды я уже сделала поспешные выводы. И все же я должна была спросить.

– Ты думаешь, это как-то связано с Леди озера?

Вместо ответа Лили включила мне третью запись. Она была значительно короче предыдущих.

Отец Лили сказал:

– Ты никому не расскажешь правду, Оливия. Когда-то давно ты могла бы это сделать. Но сейчас? Вряд ли.

Тетя Оливия ответила:

– Может быть, ты прав. И может быть, тебе стоит подумать о том, что мне не обязательно раскрывать кому-то твой самый давний и темный секрет, чтобы разрушить твою жизнь. Для этого мне достаточно будет рассказать Лили правду о Сойер.

По большому счету последняя запись не была такой уж шокирующей или значимой, как предыдущие. Но после того, как голос тети Оливии на записи произнес мое имя, все остальные вопросы, от которых уже голова шла кругом, отошли на задний план.

– Я разозлилась на тебя, – тихо сказала Лили, – когда увидела ту старую фотографию твоей мамы, а ты сказала мне, что думаешь, что мой папа может быть и твоим папой тоже. У меня было такое чувство, будто я проглотила наждачную бумагу и меня вот-вот вырвет ею.

– Лили…

– И я снова разозлилась на тебя, когда увидела, что ты разговариваешь с той женщиной… – она сглотнула, – с Аной.

Только что я стояла у кровати, а в следующую секунду уже сидела рядом с ней. Я хотела утешить ее. Я хотела все исправить.

– Но ты ни в чем, – продолжила Лили дрожащим голосом, – ни в чем не была виновата.

Месяцами я ждала, когда гильотина упадет. И даже сама начала приближать этот момент, когда сказала ей, что Стерлинг Эймс не был моим отцом. Если бы она не игнорировала меня последние две недели, все случилось бы гораздо раньше.

Я наказывала саму себя. Я позволяла ей наказывать меня – из-за всего этого.

– Ты слышала маму на той записи. – Лили сглотнула. – Она угрожала рассказать мне правду… о тебе.

Тетя Оливия знает. Я была настолько сосредоточена на том, что Лили услышала на записях, что не сразу осознала тот факт, что ее мать была единственной, кто открыл правду. Как давно она знала, что ее муж переспал с ее сестрой?

Как давно она знала, что он мой отец?

– Ты моя сестра, – тихо сказала Лили. – Верно?

И почему мне так сложно было ответить на этот вопрос?

– Я хотела сказать тебе.

– Мой папочка… – Но тут губы Лили сжались в тонкую линию, карие глаза вспыхнули. – Мой отец… он переспал с твоей матерью, когда она еще училась в старшей школе.

В этот раз мне удалось выдавить из себя только жалкое «да».

– Ты знала. – Лили поджала рот, как если бы размазывала помаду или прикусывала губу изнутри. – Вот почему ты была такой странной последние пару месяцев.

– Отчасти так и есть.

Вся эта история оказалась куда запутаннее, чем она думала. Черт возьми, учитывая то, что мы только что услышали на этих записях, эта история оказалась куда запутаннее, чем думала я!

– Кто еще знает, что мой отец и твой тоже? – тихо спросила Лили. – Ты не сказала мне. Чувствовала, что не можешь. Но с кем-то же ты поделилась?

Я рассказала только одному человеку.

– С Ником, – ответила я.

Еще до благотворительного вечера, еще до того, как он попросил меня об одолжении, когда я могла по пальцам одной руки сосчитать, сколько раз у нас было что-то похожее на разговор, я рассказала ему кое-что, о чем никто за пределами нашей семьи не должен был знать.

– Вы… – Лили замолчала. Прямо сейчас, кем мы были с Ником – или, точнее, учитывая его полный игнор, кем мы не были, – не имело значения.

– Он единственный, кто знает? – снова спросила Лили.

Я сжала губы и покачала головой:

– Лилиан тоже знает, но я ей ничего не говорила.

Лили прикрыла рот рукой, как будто этим жестом могла справиться со своими чувствами и заглушить их. Через несколько секунд она опустила руку.

– А Кэмпбелл? Вы все лето не разлей вода, перешептываетесь при каждом удобном случае.

Я и не подозревала, что она заметила это и что ей было не все равно.

– Я сказала Кэм, что ее отец – не мой отец, и все.

– Хорошо. А теперь расскажи мне все, – попросила Лили глухим голосом, и ее глаза странно блеснули. – И Сойер? Только попробуй хоть что-нибудь упустить!

Объяснение обстоятельств, связанных с моим зачатием, заняло некоторое время. Но как только Лили ознакомилась с сокращенной версией «Происхождения Сойер», в том числе узнав о пакте, придуманном Грир, и о том, о чем я говорила с Аной в больнице, мы решили прослушать аудиозаписи, только в этот раз более тщательно.

Мы начали с самого начала и переслушали не только те три, которые уже включала мне Лили, а каждый разговор, записанный Джоном Дэвидом. Остальные оказались довольно обычными – никаких упоминаний о телах, шантаже или о том, как и когда тетя Оливия узнала, что ее муж приходится мне отцом.

– Я больше не могу здесь оставаться, – сказала мне Лили, когда мы закончили. – Я просто… я не могу сейчас находиться в этом доме, Сойер.

Я перевела взгляд на конверты с розами, которые оставили нам «Белые перчатки».

– Я с тобой, – сказала я Лили. – Давай-ка убираться отсюда.

«Остров Короля, в 10 часов вечера». Все, что говорилось в наших приглашениях. Мы убедились, что Джон Дэвид занят украшением своего гольф-кара, пообещали вернуться утром, чтобы помочь ему с финальными штрихами, и свалили из домика на озере на гидроциклах.

Мы с Лили ехали раздельно, и я подставила лицо ветру, пересекая центральную часть озера. Мы уносились прочь, как можно дальше и как можно быстрее. Я скучала по Лили. Я скучала по нам. Я готова была сделать все, о чем бы она ни попросила.

Куда бы она ни отправилась, я бы последовала за ней.

Вода окатила меня справа, когда Лили пронеслась мимо меня. Мы ловили волны, поднятые большой лодкой. Дальше. Быстрее. Я ощущала тепло солнца на своем лице, на своих руках и ногах.

Но каким бы громким ни был рев двигателя подо мной, какой бы свободной я себя ни чувствовала, я все равно не могла избавиться от мыслей о том, что выяснилось за последний час: тетя Оливия давно знала о любовнице своего мужа, не говоря уже о моем истинном происхождении. Дядя Джей Ди, по-видимому, давал Ане деньги. Много лет назад, задолго до нашего с Лили рождения, тетя Оливия шантажом вынудила своего мужа жениться на ней.

«Ты никому не расскажешь о том, что произошло, – не шли у меня из головы слова Джея Ди. – Мы оба только потеряем, если правда об этом теле всплывет наружу».

Сразу после того, Леди озера выбросило на берег, тетя Оливия бойкотировала поездки на выходные на Королевское озеро. Она наполняла наши дни рукоделием и общением и не оставляла нам времени разобраться в том, что произошло. Само по себе это не было подозрительным.

Но сейчас…

Это тело…

Я надеялась, что Лили, в отличие от меня, удалось убежать от своих мыслей. Оставалось лишь уповать на то, что приготовили для нас сегодня «Белые перчатки», хоть я и ждала вечера с некой опаской.

На улице было еще светло, когда мы с Лили добрались до Бухты Короля. Мы оставались на воде до тех пор, пока солнце не начало садиться. На закате мы заглушили двигатели, выплыли на мелководье и вытащили гидроциклы на берег.

Остров Короля был не больше ста метров в длину. Причала здесь не было, и из всех строений имелся лишь одинокий полуразрушенный деревянный дом. Когда мы подошли ближе, я поняла, что когда-то давно здесь произошел пожар. Часть дома сгорела, и ее так и не восстановили.

Крыши тоже не было.

– Сколько времени? – спросила меня Лили.

Часов на мне не было, поэтому я попробовала угадать, основываясь на положении солнца, опускающегося за горизонт.

– Восемь тридцать, восемь сорок пять?

– Значит, у нас есть еще где-то час.

Лили положила руку на стену заброшенного дома. Она смотрела на него почти минуту, затем направилась внутрь. Я последовала за ней.

– Если бы я попросила тебя сразиться со мной, – тихо спросила она, – ты бы сделала это?

Мой желудок сжался, как если бы я ехала в лифте, у которого внезапно оборвались тросы, и по спине пробежал холодок. Я думала, что меня простили. Я думала, что мы с Лили снова стали нами. Даже когда она не общалась со мной, мне и в голову не приходило, что ей захочется причинить мне боль. Физическую.

– Что? – только и сумела выговорить я.

– Я никогда раньше ни с кем не дралась. – Голос Лили, как по мне, прозвучал слишком задумчиво. – Никогда не доходила до рукоприкладства, если не считать того раза, когда ты обрызгала нас с Кэмпбелл из шланга.

Она легким движением коснулась рукой стены, а затем, прежде чем я успела ее остановить, отвела другую руку назад, сжала пальцы в кулак и ударила им по обугленному дереву.

Со всей силы.

Пошатнувшись, Лили сделала это снова. Я подавила порыв схватить ее и не дать ей ударить кулаком по стене в третий раз. Уокер сказал мне, что она злилась, но это был гнев.

Ярость.

Ей нужно было справиться с этим самой.

– Все эти годы, – процедила она сквозь зубы, врезаясь рукой в стену, – я думала, что у меня идеальная семья.

Еще удар.

– И старалась быть идеальной для них.

Теперь она пугала меня. Ее молчание было неприятным, но зато в ее духе. Здесь же было что-то другое.

– Если я соглашусь драться с тобой, – сказала я, глядя, как кровь закапала с ее разбитого кулака, – ты перестанешь колотить по стене?

Лили опустила руку и повернулась ко мне.

– Мама любит, чтобы все было идеально. А папа… – Она не смогла закончить фразу. – Я злилась на тебя из-за них, Сойер. – Лили покачала головой. – Но сейчас? Думаю, я злюсь из-за себя.

Она с трудом сглотнула, подняла руку и прижала окровавленный кулак ко рту.

– Ты даже не дала мне шанса выбрать тебя. Да, возможно, я бы этого не сделала. Возможно, ты была права, не доверяя мне, но от этого больно не меньше. – Лили отвернулась к стене. Ее тело задрожало, затем напряглось.

– Я не умею доверять людям, – сказала я. Мой голос звучал прерывисто и тихо. – Это не твоя вина. Во всей этой истории нет ни твоей вины, ни моей. Просто так сложилось. – Я могла бы оставить все как есть, но тут она замахнулась для нового удара.

– Когда бьешь, не зажимай большой палец в кулаке, – посоветовала я. – Иначе ты его сломаешь.

– Совет на века, – произнес голос позади нас.

Лили замерла, затем опустила руки. Я резко обернулась и увидела Кэмпбелл, которая стояла там, где когда-то был дверной проем.

– Не буду вас отвлекать, – беззаботно сказала она. – Пожалуйста, продолжайте.

Лили покосилась на меня:

– Она тоже ни в чем не виновата, но может, подножка не помешает?

– Давай, блондиночка, – улыбнулась Кэмпбелл. – Я Эймс. Нас с колыбели учат драться грязно.

Лили недолго раздумывала с ответом:

– Кстати, раз уж ты сама упомянула Эймсов и колыбель. Я так понимаю, что Сойер тебе не сестра, а твоя настоящая сводная сестра еще где-то ходит.

– Предположительно, кем-то удочеренная, – ровным голосом ответила Кэмпбелл.

Сэди-Грэйс выбрала именно этот момент, чтобы просунуть голову в дверной проем.

– Я не могу говорить об усыновлении, – торжественно произнесла она. – Грир запретила мне произносить это слово.

Когда прибыли «Белые перчатки» и остальные Кандидатки, мы вчетвером, выбравшись из развалин дома, уже обошли остров по периметру. Три четверти его оказались вполне проходимыми, но на самом северном участке были крутые обрывы и горы мусора.

Казалось, что мать-природа использовала остров в качестве собственной свалки: сухостой, гнилье и мусор, поднятый с глубин озера.

– Кандидатки, вас вдвое меньше, чем было месяц назад, – в кои-то веки слово взяла не Виктория, а другая «Белая перчатка». Хоуп задержала взгляд сначала на Кэмпбелл, потом на мне. – И в два раза больше, чем будет через месяц.

Кандидаток много. Избранные наперечет. Я ждала, что кто-нибудь повторит эту фразу, но «Белые перчатки» промолчали.

– Вы знаете, почему вы здесь? Почему прошли так далеко? – Хоуп позволила вопросу повиснуть в воздухе. – Вы знаете, кто такие «Белые перчатки» на самом деле?

– Возможно, до вас доходили слухи, – подхватила Несса. – Но вы слышали только то, что хотелось нам.

– Вы слышали, что все мы происходим из определенных слоев общества и из определенных семейств, – продолжила Хоуп. Я бы закатила глаза и сделала вид, что меня сейчас стошнит, если бы она не добавила: – Возможно, вы считаете, что именно это делает нас влиятельными.

– Но вы здесь не потому, что обладаете властью, – Виктория даже не пыталась придать своему голосу выразительности, и он был почти заглушен внезапным порывом ветра. Я почувствовала, да и увидела, как Кандидатки прижались друг к другу, когда она продолжила: – Вы здесь, потому что знаете, что значит быть беспомощными. Все, кого вы здесь видите, получили все привилегии, которые только можно купить за деньги, но есть то, что за деньги не купишь. Деньги не мешают людям говорить девушкам, похожим на меня, вернуться на ту сторону границы. И не важно, какая у вас фамилия или насколько белая у вас кожа, – я готова поспорить, что все равно найдутся те, кто будет говорить вам улыбаться, потому что вы «такая хорошенькая», когда улыбаетесь, – она сделала паузу, всего на мгновение. – Мы все играем по правилам, о которых наши братья понятия не имеют.

– Вы хотите знать, почему мы прыгаем с обрыва и катаемся по бездорожью, а ночью выбираемся на заброшенные острова? – Голос Виктории звучал не столько громко, сколько четко и ясно. – Потому что мы можем. Потому что, когда люди говорят, что послушные женщины редко творят историю, они забывают одну приятную мелочь: женщины, которые действительно творят историю, редко делают это в одиночку.

Если бы они с самого начала произнесли эту речь, предложив мне стать «Белой перчаткой», я бы без раздумий согласилась именно поэтому, а не потому, что мне хотелось отвлечься и получить возможность расспросить Викторию Гутьеррес. Кому нужны эти традиции, секреты и символы? Они могли бы просто прислать мне записку, нацарапанную на клочке бумаги: «Сокрушим патриархат? Обведите «да» или «нет»».

– Вы здесь не только потому, что готовы рисковать. – Хоуп подхватила слова Виктории. – И не потому, что справились с заданиями, которые мы вам давали. Вы здесь потому, что мы верим, что в вас есть нечто большее, чем кажется на первый взгляд.

– Вы здесь потому, что у всех вас есть секреты, – пояснила Несса.

– Вы здесь потому, что вы хотите следовать правилам и в то же время, в глубине души, вы хотите сжечь все дотла. – Виктория подала сигнал рукой. По обе стороны от нее что-то шевельнулось, и в мгновение ока в воздух взметнулись языки пламени.

Факелы? Есть. Заброшенный остров? Да вот же он. Руины, которые могут вспыхнуть за секунду? Да легко!

– Через минуту вы получите три карточки с вашим именем и ручку. – Лицо Виктории освещал свет от факелов. – Сегодняшнее задание простое: написать три секрета, по одному на каждой карточке. Я не собираюсь приказывать вам выдать свои самые сокровенные и темные тайны. Право выбора остается за вами. Но я могу и хочу сказать, что это сестринство. Это все по-настоящему. И то, что вы решите записать на этих карточках, будет иметь значение.

Шарлотта, Лив и Джулия

Лето перед выпускным классом

Двадцать пять лет назад

– Все готово. – Джулия улыбнулась. – Мальчики встретятся с нами на озере!

Шарлотта прикусила язык, чтобы не сказать, что спасибо, конечно, но Джулия была не единственной, кто звонил по телефону. Это Шарлотта связалась с Джеем Ди – ради Лив.

– Они встретятся с нами в вашем доме, Джулс, или в нашем? – Лив растянулась на пассажирском сиденье машины Джулии. Шарлотту усадили на заднее сиденье. Она старалась убедить себя, что это не имело значения, как не имело значения и то, что у ее семьи не было дома на Королевском озере. И как не имело значения то, что только Джулию похвалили за звонки парням.

– Кто сказал, что мы должны встречаться у кого-то дома? – Шарлотта даже сама удивилась тому, как ровно прозвучал ее голос.

Лив, сидевшая на переднем сиденье, обернулась и посмотрела на нее. Шарлотта надела солнцезащитные очки и прислонилась спиной к окну, подражая позе Лив.

– Пусть мальчики встретятся с нами в Фоллинг-Спригс.

Еще год назад у меня и близко не было столько секретов, чтобы из них можно было выбирать. Еще несколько недель назад мне вряд ли бы захотелось написать какой-нибудь из них на бумаге. Но наступил тот момент, когда мне перестало казаться, что эти секреты стоит хранить и дальше.

Я заглавными буквами написала первый: «Я РОДИЛАСЬ В РЕЗУЛЬТАТЕ ДОГОВОРЕННОСТИ НЕСОВЕРШЕННОЛЕТНИХ ДЕВУШЕК ЗАБЕРЕМЕНЕТЬ».

Было ли признание благоразумным? Нет. Обрадуется ли Лилиан, если правда выплывет наружу? Скорее всего, нет. Ну да ладно.

Выбрать второй секрет было сложнее. Личность моего отца и все, что мы с Лили услышали из аудиозаписей Джона Дэвида, вряд ли считалось только моими секретами. Поэтому я решила раскрыть лишь часть правды: «Я НЕ МОГУ ПЕРЕСТАТЬ ДУМАТЬ О ЛЕДИ ОЗЕРА».

Точнее, я не могла перестать думать о том, как отец Лили произнес на записи слова: «это тело». Я попыталась убедить себя, что это никак не связано с Леди, но в это трудно было поверить.

Лили и Кэмпбелл по обе стороны от меня что-то писали на своих карточках. Кто-то из девушек чуть поодаль от нас пошевелился, хрустнув веткой.

– Если вы еще не закончили, – крикнула Несса, – честно предупреждаю, что пора заканчивать!

Мне нужен был третий секрет. Я сразу же подумала о Нике. О моих сообщениях, на которые он не ответил. А потом подумала о своей маме. Я всегда гордилась тем, что говорю прямо, без обиняков, но есть определенные истины, которые трудно признать, даже перед самим собой.

Я не знала, как продолжать злиться на свою маму. Я не жалела, что Лили моя сестра. Я всегда хотела иметь семью. Я всегда хотела, чтобы у меня было свое место в этом мире.

И еще я хотела, чтобы Ник ответил мне.

Мой взгляд остановился на Лили. В темноте ее лица почти не было видно, но в глазах отражался свет факелов. Она смотрела прямо перед собой со странной полуулыбкой, словно это был некий терапевтический ритуал.

Словно часть ее надеялась, что Виктория говорила буквально про «сжечь все дотла».

Я выбрала свой третий секрет.

И записала его.

«Белые перчатки» собрали ручки, но карточки остались у нас – пока.

– Возьмите свою первую карточку, – проинструктировали нас, – и повернитесь к человеку, сидящему рядом с вами.

Я сидела между Лили и Кэмпбелл. Инстинктивно мне хотелось повернуться к Лили, но она уже поворачивалась налево. К кому-то другому.

– Обменяйтесь секретами, – сказала Виктория. – Один из ваших секретов в обмен на секрет соседки.

– Ну что, Сойер? – спросила Кэмпбелл.

Назвался груздем, как говорится, полезай в кузов. Я протянула ей свою первую карточку, предвкушая ее реакцию. Она выхватила карточку у меня из рук и, поколебавшись, отдала мне одну из своих.

Я увидела тот самый момент, когда до Кэмпбелл дошел весь смысл слов: «договоренность забеременеть».

– Твоя мама и Ана? – пробормотала она.

Я кивнула, и ее брови в удивлении взлетели вверх.

Зная, что, скорее всего, услышу о себе много нового, из-за того, что утаила эту информацию, как только нас не будут окружать Кандидатки и «Белые перчатки», я посмотрела на карточку, которую вручила мне Кэмпбелл. Свет от факелов был неярким, и все же я смогла разобрать каждое слово.

Если бы я только могла отменить сделанное!

Я подняла глаза на Кэмпбелл. Выражение ее лица не изменилось. Я и без вопросов знала, что на карточке говорилось о том, что мы сделали прошлой весной. Она была инициатором того, чтобы ее отец был привлечен к ответственности. В каком-то смысле ей было необходимо уничтожить его.

Но если бы она могла вернуть все назад? Она бы это сделала.

– Не говори ни слова. – Кэмпбелл говорила самым любезным тоном, но в ее голосе явственно слышалась угроза. Но что именно она имела в виду? Не комментировать секрет, который я только что прочитала, или не делиться им?

Или и то и другое?

– Не буду.

Мир вокруг нас погрузился в тишину. Кандидатки, похоже, поняли, что слова на карточках лучше не произносить вслух.

– А теперь возьмите карточку с секретом вашей партнерши… – сказала Виктория. Я ожидала, что она велит нам поделиться им. – И сложите ее пополам.

Хоуп обошла нас, собирая карточки.

– Некоторые секреты должны остаться секретами, – произнесла она. – Со скольких бы скал мы ни прыгали, какие бы вызовы ни бросали, у общества есть свои правила. Наша сила – в умении понимать, когда их можно нарушить, а когда лучше подчиниться.

– Поделившись секретами, – пояснила Виктория, – закопайте их поглубже.

Кто-то тихо прошел мимо меня. Мои глаза уже привыкли к темноте, и я узнала Нессу, в алой мантии с капюшоном на голове.

В руках она держала лопату.

Наши секреты спрятали в деревянный ящик. Каждый из нас по очереди брал лопату. Земля оказалась тверже, чем я ожидала, копать было нелегко, но в конце концов мы вырыли яму размером два на два фута и глубиной в три.

Ящик опустили внутрь, и восемь «Белых перчаток» по очереди засыпали его землей.

– Выберите другой секрет. – Виктория подождала, пока ее голос прорвется сквозь странное оцепенение, царившее в группе. – И найдите другую партнершу.

На этот раз Кэмпбелл оказалась с Сэди-Грэйс, а я с Лили. Я посмотрела на вторую карточку – о Леди озера. Прежде чем я успела отдать Лили свою третью карточку, она забрала вторую из моих рук и предложила мне взамен одну из своих.

«Я не могу перестать думать о Леди озера». Я наблюдала, как Лили читает эти слова. Трудно было определить, затронули ли они ее за живое, пробудили ли воспоминания о том, что мы слышали на аудиозаписи от ее отца, и мучили ли ее те два маленьких слова, как меня.

Это тело…

– Это ерунда, – сказала мне Лили. – Думаю, не стоит забивать себе голову из-за этого.

«Ради бога, – я снова как будто слышала, как говорил дядя Джей Ди, – это был несчастный случай!»

Прекрасно понимая, что нас могут услышать, я не стала настаивать и посмотрела на карточку, которую мне протянула Лили. Я сразу узнала ее почерк из блога «Секретов» – мелкий, с ровными интервалами, идеальный.

«ИНОГДА МНЕ КАЖЕТСЯ, ЧТО МОЕ ТЕЛО ПРИНАДЛЕЖИТ КОМУ-ТО ДРУГОМУ».

Я попыталась осмыслить эти слова, старалась не видеть в них ничего пугающего. «Иногда» – это когда она била кулаком по стене? Или когда писала секреты других людей на своей коже?

Разъяснений не последовало.

– Сложите пополам карточку с секретом вашей партнерши.

Я сделала, как было велено, и Лили тоже. На этот раз собирала карточки Хоуп.

– Некоторые секреты, – лукаво сказала она, – взрывоопасны. Бывает, что «Белой перчатке» нужно всего лишь дождаться удобного часа, а потом…

Две «Белые перчатки», которые раньше зажигали факелы, сейчас опустили их к земле. Я запоздало сообразила, что, пока мы писали, они собирали хворост и труху.

Все это вспыхнуло так быстро, что я засомневалась, не обошлось ли здесь без бензина или другого катализатора. Пламя мелькало в воздухе, его звук, запах и жар волнами доходили до меня. В детстве я несколько недель была увлечена попытками добыть огонь при помощи огнива и ударяла камнем о камень, чтобы высечь искру.

До этого момента я даже не представляла, что в пламени есть еще много других цветов, кроме оранжевого и красного.

Одна за одной, «Белые перчатки» по очереди подбрасывали карточки с секретами в костер. Не открывая их и не читая.

Они просто их сожгли.

А потом они пригласили нас присесть. Даже без тепла от костра летний воздух был бы липким и теплым. Мне казалось, что мы все находимся под каким-то одеялом – или внутри скороварки с закрытой крышкой.

– Какие-то секреты должны быть похоронены, – сказала Виктория. – Какие-то сожжены. А какие-то раскрыты.

Я решила, что сейчас она велит нам передать ей оставшиеся карточки или попросит нас по очереди прочитать их вслух. Но она достала свою карточку.

– Через три года те из вас, кто станет «Белыми перчатками», вернутся на этот остров и снова возьмутся за лопаты. Дело в том, что погребенные секреты не могут оставаться таковыми вечно.

Она посмотрела на карточку, которую держала в руках.

– Через три года настанет ваша очередь выбирать новое место для этой церемонии. Вы соберете собственных кандидаток, чтобы похоронить и сжечь их секреты. И прежде чем вы попросите их поделиться своими третьими секретами со всеми присутствующими, каждая из вас расскажет о том, что похоронила несколько лет назад.

Я уже привыкла к тому, что они все время проверяли нас. Но это? Чтобы «Белые перчатки» дали нам что-то взамен?

Это было что-то новенькое.

– Я начну первой, – сказала Виктория. Она замолчала всего на мгновение. – Меня нет в завещании моего отца, – произнеся эти слова, она посмотрела на свою карточку, словно сверяясь с ней. – Это все, что я написала. Кто следующая?

Хоуп держала свою карточку обеими руками.

– Рак вернулся.

Она не сказала, у кого рак.

Никто не спросил.

Несса с потрясенным видом уставилась на Хоуп, а затем прочитала вслух свой собственный секрет.

– Я – замена.

Но для чего? Или для кого? Снова не последовало никаких объяснений.

Четвертая девушка, чье имя я не смогла вспомнить, произнесла всего три слова:

– Я сказала «нет».

Одна за другой «Белые перчатки» раскрывали свои секреты. Большинство из них были короткими. Некоторые вообще было трудно понять без контекста. Некоторые же, наоборот, были предельно ясными.

«Вы здесь не потому, что обладаете властью. Вы здесь потому, что знаете, что значит быть беспомощными» – так нам было сказано.

Когда они закончили, настала наша очередь. Первая кандидатка, последовав их примеру, прочитала свою карточку – без контекста, без объяснений. Остальные делали то же самое. Я едва слушала, что они говорили, потому что ждала своей очереди. И очереди моих подруг.

Мы вчетвером шли последними.

– У меня есть сводный брат или сестра, которых я никогда не видела. – Кэмпбелл умела произносить слова так, словно они не имели для нее никакого значения, но при этом с вызовом. После секундного молчания она нарушила установленную другими схему и продолжила: – Хотя, если уж совсем честно, вполне возможно, я встречала этого человека, просто не знала, что мы родственники.

Об этом я как-то не подумала, а ведь стоило бы. Дед Кэмпбелл довольно ясно дал мне понять, что когда-то давно у него были планы относительно этого ребенка.

– Моя очередь? – Сэди-Грэйс имела привычку превращать утверждения в вопросы. – Я… ммм…

Она сидела, но я готова был поставить большие деньги на то, что ее ноги выделывали немыслимые пируэты.

– Ладно? Что ж, начнем? – Она глубоко вдохнула. – Моя мама была беременна, когда умерла.

Я услышала резкий вздох рядом с собой. То ли Лили не знала о том, что Сэди-Грэйс только что всем рассказала, то ли она была ошеломлена, услышав, что ее лучшая подруга действительно произнесла эти слова вслух.

Внезапно нежелание Сэди-Грэйс рассказывать отцу правду о «ребенке» Грир обрело смысл. Вот почему, когда Сэди-Грэйс узнала, что беременность была ненастоящей, ей стало так грустно. Я не могла вспомнить всего, что она говорила, когда напилась на нашей тематической вечеринке Дебютанток в казино, но точно была уверена насчет одной фразы: «У Сэди-Грэйс не будет сестер».

Я знала, что отец Сэди-Грэйс потерял свою первую жену, когда Сэди-Грэйс была маленькой. Но я даже не подозревала, что он также потерял еще и ребенка. От осознания этого и того, что Грир делает с ним сейчас, у меня внутри все перевернулось.

Неудивительно, что Сэди-Грэйс никак не могла заставить себя сказать ему, что беременность Грир ненастоящая.

Я была следующей, но не успела прочитать свой секрет, так как вмешалась Лили, чтобы отвлечь внимание Сэди-Грэйс.

– Моя очередь. – Она немного подождала, затем заговорила, четко произнося каждое слово: – Я больше не знаю, чего хочу.

Если бы я не знала Лили, это не показалось бы мне таким уж секретом, но после тети Оливии она была самой настоящей перфекционисткой из всех, кого я встречала. У Лили всегда был план. Вся ее жизнь была расписана по минутам. Даже когда Уокер бросил ее, даже когда все эти подавленные эмоции заставили ее показывать скрытые мысли и самые темные секреты других людей на своей коже, она все равно хотела того же самого.

Быть дочерью, которую хотела для себя тетя Оливия. Быть внучкой, которой гордилась бы Лилиан. Быть достойной своей фамилии.

Быть с Уокером.

– Так себе секрет. – Виктория все это время молчала. Я не могла понять, почем она заговорила именно сейчас.

– Виктория! – шепнула ей Несса.

Они сами сказали, что не будут требовать от нас раскрыть свои самые сокровенные и темные тайны. Они должны были принять наши секреты и двигаться дальше.

– Хорошо, – сказала Лили.

Я сразу же представила, как она бьет кулаками по стене того разрушенного дома, но ее голос зазвучал на удивление спокойно и четко.

Слишком спокойно. Слишком четко.

– Я больше не знаю, чего хочу, – сказала она. – Или кого.

Шарлотта, Лив и Джулия

Лето перед выпускным классом

Двадцать пять лет назад

Шарлотта поправила бретельки своего купальника. Она знала, что выглядит хорошо. Она убеждала себя, что выглядит хорошо.

– Ты само совершенство, – сказала ей Лив. – А теперь подай мне чертовы солнечные очки, пока у меня череп не раскололся пополам.

Шарлотте пришлось бы вернуться к машине за очками, но она сделала, как ей было велено.

«Это была моя идея, – сказала она себе. – Мой план».

Парни должны были встретиться с ними в Фоллинг-Спрингс. Шарлотте и раньше приходилось прыгать с нижних уступов, однако с самых высоких – никогда. Но она была не настолько глупа, чтобы поверить, что сегодня Лив согласится на меньшее.

– Передумала? – спросила Джулия с заднего сиденья, когда Шарлотта просунула голову в машину.

– Конечно, нет, – ответила Шарлотта, благоразумно избегая смотреть на Джулию, которая переодевалась в свой купальник.

– Не подглядывать! – сказала Джулия и язвительно добавила: – Впрочем, я не тот Эймс, которого бы ты хотела увидеть голым.

Шарлотта почувствовала, что краснеет. Она схватила солнцезащитные очки Лив и закрыла дверцу машины – именно закрыла, а не захлопнула, чтобы Джулия не догадалась, что попала в точку.

«Это не из-за того, что я хочу увидеть Стерлинга голым, не из-за того, что хочу прикоснуться к нему или позволить ему прикоснуться ко мне». Шарлотта почувствовала, как при одной мысли об этом ее щеки заливает румянец, и поблагодарила Господа за то, что у нее такая светлая кожа и она может списать этот розовый оттенок на безжалостное августовское солнце.

– Думаешь о чем-то непристойном? – Лив была такой же проницательной, как Джулия, но в большинстве случаев она была вдвое лояльнее и лишь наполовину злее.

Она взяла солнцезащитные очки из рук Шарлотты.

– Я просто шучу, Шарли. Ты выглядишь потрясающе. Ты вообще потрясающая. Стерлинг охренеет. Выпьешь?

Шарлотта не была уверена, что это было – вопрос, приказ, предложение или просьба. Тем не менее она пошла за выпивкой, но остановилась, увидев внизу лодку, заходящую в бухту. В выходные в Фоллинг-Спрингс было многолюдно, но в будние дни?

Они были здесь одни.

Шарлотта обвела взглядом лодку. Стерлинг был за рулем, что неудивительно, потому что это была лодка его семьи.

Он был не из тех, кто отказывается от штурвала.

Шарлотта улыбнулась, когда он поднял на нее глаза, – не слишком широко, но и не слишком робко. Идеально.

Лив была права. Она само совершенство. И он тоже.

– Черт, а это еще кто? – вдруг спросила Лив.

Шарлотта с запозданием посмотрела на пассажиров лодки. Джей Ди, конечно же. Потом еще один парень, которого Шарлотта приняла за грубоватого Томаса Мейсона и которого Джулия уговорила брата взять с собой.

А между ними сидела девушка.

Баллада о Лили Истерлинг и Уокере Эймсе должна была стать историей любви на века. По крайней мере, так мне говорили. Да и сама Лили, казалось, всегда в это верила.

– Сойер, – Виктория повернулась ко мне, видимо, все-таки удовлетворившись секретом Лили. – Теперь ты.

Секрет, который я написала на своей карточке, был очень коротким. «МНЕ НЕ ВСЕ РАВНО». Бóльшую часть своей жизни я провела в режиме самозащиты. Я рано поняла, что лучше не ждать от людей слишком многого. Мне нравилось думать о себе как о человеке, который не испытывает нежных чувств к другим людям, а значит, они не смогут причинить мне боль.

Если ничто не имеет для тебя значения, значит, ничто не пробьется сквозь твою броню.

Но правда в том, что мне было не все равно. Мне не было все равно, что моя мама в один момент была лучшей подругой, о которой девушка могла только мечтать, а в следующий – отправлялась в погоню за собственными мечтами. Мне не было все равно, как некоторые люди разговаривали со мной и обо мне в городе, где я выросла.

Мне было не все равно, что у меня не было отца.

Теперь в моей жизни появились и другие люди, которые были мне небезразличны. Люди, которые могли бы оставить меня. Люди, которые могли бы решить, что от меня больше проблем, чем пользы.

– Сойер! – снова окликнула меня Виктория.

Я посмотрела на Лили, которая только что призналась, что впервые в жизни понятия не имела, кого или чего она хочет.

– Я написала: «Мне не все равно», – сказала я, все еще глядя на Лили. – Но поскольку я подозреваю, что этого будет недостаточно, – я перевела взгляд на Викторию, которая, возможно, не стала бы давить на меня так, как давила на Лили, – то открою вам еще один секрет для пущей убедительности.

Я не могла сказать ничего такого, что отвлекло бы Кэмпбелл от признания Лили – и последствий для отношений Лили с ее братом. Поэтому я решила поделиться чем-то личным и при этом связанным с моими отношениями с другими людьми и риском этих отношений.

– Я знаю, чего хочу, – сказала я. – И знаю, чего не хочу.

Я никогда раньше не говорила этого вслух, но это признание далось мне удивительно легко.

– Больше всего на свете я не хочу влюбиться.

Той же ночью, когда мы с Лили прокрались в наш семейный дом у озера и собрались подняться в комнату в башне, на лестнице нас уже поджидала бабушка.

– Твоя мама недовольна, что вы, девочки, вот так взяли и исчезли, – мягким тоном предупредила она Лили.

– Мама вечно чем-то недовольна, – сказала Лили. – Или это уже ее обычное состояние. Честно говоря, уже трудно понять.

Выражение лица Лилиан смягчилось – по крайней мере, совершенно точно изменилось. Она повернулась ко мне.

– Сойер, у твоей мамы утром может немного побаливать голова. – Моя бабушка была слишком тактична, чтобы произнести слово «напилась», но она все равно уточнила: – Полагаю, тут не обошлось без «Лонг-Айленд айс-ти» [12].

Я удивленно подняла брови, услышав, что мама накидалась в их присутствии. Им повезло, что она не расплакалась и не начала вспоминать о моем зачатии.

Оставалось лишь надеяться, что так и было.

– Пойдем, – сказала я Лили, кивая в сторону комнаты в башне. – После «Лонг-Айленда» Элли Тафт спит как убитая.

Мама лежала в отключке на одной из двух кроватей, и мы с Лили уместились на другой. Было тесно, но мы обе были измотаны, и нам обеим не хотелось оставаться в одиночестве. Ее волосы разметались по нашей подушке. Мои торчали в разные стороны из пучка, в который я их собрала.

Я не стала говорить с ней об Уокере, а она ни слова не сказала мне о любви.

Утро наступило рано – «спасибо» Джону Дэвиду. Я проснулась от того, что он бомбочкой прыгнул на нашу с Лили кровать. Лили оказалась на полу, а мне прилетело так сильно, что внушительного синяка было не избежать. Джон Дэвид, стоя на четвереньках на кровати, извиняться на собирался.

– Гольф-кар! – во весь голос объявил он. – Парад!

Из-за «нехватки бенгальских огней» (по его собственным словам) Джон Дэвид остановился на тематических украшениях, а темой выбрал «Звездные войны и блестящий флаг».

– Гольф-кар похож на «Звезду смерти»? – спросил Джон Дэвид, критически оглядывая свою работу. – И конечно, на американский флаг?

Лично я посчитала символику какой-то сомнительной (пусть и непредумышленно) и не совсем подходящей патриотическому празднику, но кто я такая, чтобы спорить с гением?

– Он выглядит в точности как Звезда Смерти, – успокоила я его. – И как американский флаг.

– Хорошо. – Джон Дэвид, прищурившись, посмотрел на нас с Лили. – Внимание, солдаты! У нас есть всего полтора часа, чтобы закончить лазерные мечи и дроидов.

Оказалось, что, когда дело доходило до поделок, Джон Дэвид был еще более строгим руководителем, чем его мать. Когда до намеченного срока оставалось пять минут, а мы все трое были мокрыми от пота, он отступил, чтобы оценить нашу работу.

– Идеально, – заявил Джон Дэвид. – Теперь нам нужно нарядить Уильям Фолкнер в ее костюм.

Надеть штаны на собаку – задание не из простых. Особенно когда речь шла о крупном бернском зенненхунде весом пятьдесят килограммов, который категорически отказывался их надевать. Это можно было сравнить с одним из подвигов Геракла.

Но благодаря долгим уговорам и многочисленным лакомствам нам все-таки удалось это сделать.

– Благослови маленькое собачье сердечко Уильям Фолкнер, – сказала Лили, когда Джон Дэвид в костюме джедая гордо проехал мимо нас на «Звезде смерти». В сопровождении собаки в костюме дяди Сэма.

Включая шляпу.

В параде принимали участие около двадцати гольф-каров, а также велосипеды, коляски и по меньшей мере полдюжины собак в костюмах.

– Как ты думаешь, он понимает, что происходит? – спросила я Лили, когда гольф-кар Джона Дэвида скрылся из виду, а мы вдвоем смешались с толпой.

Светлые волосы Лили развевались на ветру. На этот раз она даже не пыталась их укротить.

– Больше, чем он показывает

Благодаря тому, что Джон Дэвид взял нас к себе в помощницы, нам двоим удалось избежать встречи с тетей Оливией этим утром. Моя мама, насколько я знала, все еще спала.

– Насчет прошлой ночи, – начала я, но не успела договорить, а Лили – перебить меня, как завибрировал ее телефон. Трижды. Я была достаточно близко, чтобы увидеть экран.

Первое сообщение было в виде розы. Второе – в виде змеи. А третье начиналось словами:

ТВОЕ ЗАДАНИЕ, ЕСЛИ ТЫ РЕШИШЬСЯ ЕГО ВЫПОЛНИТЬ…

– Почему, – в пятый раз спросила Лили, – они хотят, чтобы я участвовала в конкурсе по поеданию пирогов?

– Не участвовала, – любезно уточнила я, откусывая от только что купленного рожка с мороженым. – А выиграла.

Лили не отреагировала на мое подшучивание, как могла бы отреагировать раньше, «до-Аны». Вообще никак не отреагировала. Большим пальцем левой руки она потрогала ушибленные костяшки правой.

Я подумала о ее втором секрете. «Иногда мне кажется, что мое тело принадлежит кому-то другому».

– Лили? – позвала я ее.

Она моргнула:

– Голова болит.

Но она не успела вернуться к теме конкурса по поеданию пирогов – или того, почему ее так волнует задание «Белых перчаток», – ее поза резко изменилась. Она выхватила мороженое у меня из рук.

– Я бы советовала не есть это и оставить место для пирога. – Но через мгновение я поняла, что она не собиралась ничего есть.

Ей просто хотелось на что-нибудь смотреть. Что-нибудь держать. Ей нужен был предлог, чтобы притвориться, что она не заметила Уокера и Кэмпбелл Эймс прямо напротив нас.

– Как ты думаешь, она рассказала ему? – спросила я, чтобы Лили не пришлось этого делать.

На другой стороне широкой лужайки, где группа мужчин только что начала устанавливать полдюжины грилей, к Кэмпбелл и Уокеру подошла Виктория.

И ее отец.

– Может, Уокеру лучше встречаться с Викторией? – произнесла Лили, еще сильнее вцепившись в рожок с мороженым. – Танцевать с ней. Болтать с ней. Целовать ее и говорить ей, что она единственная.

У меня сложилось впечатление, что Лили произнесла эти слова с той же целью, что и трогала свои распухшие костяшки, – узнать, будет ли больно.

– Прежде чем твой парень и Виктория гипотетически поженятся и заведут детей, – вмешалась я, – хочу напомнить, что из вас двоих сомневаешься ты. И они танцевали всего один раз.

– Да, сомневаюсь я, сейчас, – ответила Лили, перекладывая рожок в левую руку. Ее пальцы на правой сжимались и разжимались. – Прежде это Уокер не был уверен. Ему нравится приезжать на белом коне и всех спасать. Весь прошлый год он думал, что больше никогда не будет таким парнем.

– А тебе такой парень не нужен? – спросила я.

– Я не знаю, чего хочу, – повторила Лили, когда Уокер и Кэмпбелл заметили нас. – Я думала, что у моих родителей идеальный брак. Я думала, что они идеальная пара. Но я ошибалась. Я хотела того же, что было у них. Что это говорит обо мне?

Уокер направился в нашу сторону, Кэмпбелл следовала за ним на расстоянии двух шагов.

– Надеешься, что она ему не рассказала? – спросила я Лили. – Или наоборот, что рассказала?

Ответа не последовало.

– Счастливого Четвертого июля! – Уокер поприветствовал ее быстрым поцелуем в губы. – Не хочешь прогуляться?

Он протянул ей руку, и она взяла ее. Как только они оказались вне пределов слышимости, Кэмпбелл повернулась ко мне:

– Я не сказала ему. Очевидно же.

Это было удивительно гуманно с ее стороны.

– Чего хотели Виктория и ее отец? – спросила я.

– Поздороваться, – ответила Кэмпбелл. – Наверное, – она не стала заострять на этом внимание, и не позволила мне. – Получили утром сообщение?

– Я нет, но Лили получила.

Возможно, это означало, что меня исключили. Как бы мне ни нравилась мысль о разрушении устоев патриархата, с таким исходом я могла смириться.

– А ты не хочешь спросить, какое у меня задание? – подсказала мне Кэмпбелл.

Я спросила.

– Это не твое дело, – последовал ответ, – но ты должна обеспечить мне алиби.

– Это почти вызывает у меня ностальгию, – парировала я.

– Похоже, это заразно, – ответила Кэмпбелл. – Мама тоже сообщила мне сегодня утром, что она испытывает ностальгию.

Я окинула взглядом лужайку и заметила Шарлотту Эймс на дальней стороне, у баскетбольной площадки и теннисного корта, прямо рядом с тетей Оливией. Наверное, она наслаждалась тем, что в этот раз оскандалился кто-то другой.

Не успела эта мысль прийти мне в голову, как я увидела свою маму, стоявшую под большим синим тентом, всего в нескольких шагах от Грир Уотерс. Это могло привести к серьезным последствиям, все зависело лишь от того, насколько тяжелым было ее похмелье.

– Мне нужно идти, – сказала я Кэмпбелл.

Она схватила меня за руку, когда я проходила мимо.

– Если после фейерверка кто-нибудь спросит тебя, я была с тобой все утро и весь день. – Она улыбнулась. – И Сойер? Ты поймешь, что у меня за задание, когда увидишь его.

Я почти добралась до мамы и Грир, когда вдруг столкнулась с Сэди-Грэйс.

Грир как раз жаловалась компании женщин неподалеку:

– Господи, ну и жара! Никогда не рожайте летом!

Какой бы заманчивой ни была мысль уличить Грир в обмане, годы, проведенные в роли маминой помощницы, наперсницы, защитницы и няни, научили меня, что если она сделает это сейчас, при всех, то это будет иметь необратимые последствия для нас всех.

– Прошу прощения, – сказала я, пытаясь пройти мимо, но Сэди-Грэйс преградила мне путь.

– Нет, – коротко ответила она.

Я не сразу поняла, что она имеет в виду.

– Что? – переспросила я.

– Я сказала нет, – извиняющимся тоном повторила Сэди-Грэйс. – Я весь день должна говорить нет на любые просьбы. Потому что.

Она так сильно выделила последние два слова, что до меня наконец дошло.

– Потому что такое задание дали тебе «Белые перчатки»?

– Я не могу ни подтвердить, ни опровергнуть это. – Сэди-Грэйс была серьезна, как на похоронах. – И если ты хочешь, чтобы я пропустила тебя, может, тебе лучше попросить меня не отходить в сторону?

– Делай что хочешь, только не отходи в сторону.

Как только она освободила дорогу, я направилась туда, где секунду назад стояла Грир. Но ни ее, ни моей матери не было видно. Однако вскоре я заметила их у входа под тент, в стороне от толпы.

– Я не испытываю к тебе ненависти, Грир.

Я всегда могла услышать мамин голос среди других, умела выделить его из толпы.

– Если бы не ты, у меня не было бы Сойер. Так что будь уверена, я не собираюсь портить тебе жизнь и выводить тебя на чистую воду.

– Я понятия не имею, о чем ты говоришь, Элли.

Прежде чем моя мама успела ответить, Грир заметила меня и кивнула в мою сторону. Мама обернулась. Посмотрев на меня, она перевела взгляд в глубь палатки, на Сэди-Грэйс.

– Все, что я хочу сказать, подруга, это то, что ты так стараешься сделать все по-своему, что упускаешь кое-что важное.

Несмотря на похмелье, мама была явно настроена на философский лад. Но Грир проигнорировала мамин совет и направилась к выходу. Я посмотрела ей вслед и задумалась. Знала ли она, что ее муж вместе с первой женой потерял и ребенка? И если да, это бы на что-то повлияло?

Учитывая, что она восемь месяцев занималась этим обманом, я в этом сомневалась.

– Она – это что-то с чем-то, – заявила мама, подходя и становясь рядом со мной. – С Четвертым июля, детка.

Она заколебалась, прежде чем сказать «детка», словно не была уверена, что ей все еще можно так меня называть. Это ее замешательство тронуло меня сильнее, чем любая ее попытка наладить отношения между нами.

– С Четвертым июля, – ответила я и, скорее всего, на этом и остановилась бы, но внезапно вспомнила, что знаю кое-что, чего не знает она. Кое-что, что ей, вероятно, следовало бы знать.

– Мама. Не делай ничего необдуманного или глупого, когда я расскажу тебе то, что собираюсь. Тетя Оливия. Она все знает.

Шарлотта, Лив, Джулия, Незваная гостья и парни

Лето перед выпускным классом

Двадцать пять лет назад

– Не волнуйся, – прошептала Лив Шарлотте на ухо. – Ты красивее.

Шарлотта хотела ответить, что не волнуется, но это было бы ложью. Внизу, на якоре, стояла лодка. Стерлинг с другими парнями и незваной гостьей поднимались наверх. Возможно, на девушке тоже был купальник, но ее огромных размеров футболка мешала увидеть его. Она должна была выглядеть в ней уродиной, но не выглядела.

Она не должна была прикасаться к Стерлингу, но прикасалась.

– Привет-привет! – Шарлотта выдавила из себя улыбку, сладкую, как сахар.

Она помахала рукой, не сводя глаз со Стерлинга, который помогал Мисс Футболке подниматься по склону.

– Кто она? – спросила Джулия, подходя к Шарлотте и Лив.

Шарлотта мигом бы прониклась к ней симпатией, если бы ее голос звучал хотя бы немного расстроенно из-за неожиданного пополнения. Но она хотя бы задала этот вопрос громко, чтобы все услышали.

– Ее зовут Трина, – отозвался Стерлинг. – Она местная. Мы познакомились с ней, когда ходили заправлять лодку, и решили пригласить ее с нами.

Шарлотта чувствовала, что Джулия оценивает ситуацию. Местная девушка явно запала на Стерлинга, а не на Томаса и, конечно, не на Джея Ди.

Шарлотта не собиралась расстраиваться из-за этого. Она могла быть любезной. Она могла быть красивой.

С ней могло быть весело.

– Не переживай, – прошептала Лив рядом с ней. – Если она начнет доставлять тебе неприятности, я с радостью столкну ее со скалы.

Мама не стала делать ничего необдуманного или глупого, узнав, что ее сестра в курсе, кто мой отец. Должно быть, она приберегла это на потом, когда закончится конкурс по поеданию пирогов.

– Правила просты. – Женщина с микрофоном стояла перед сценой, установленной рядом с теннисными кортами. – Выигрывает тот, кто первым доест свой пирог. Но, – она подмигнула зрителям, – есть еще одна маленькая деталь.

Женщина подняла связку шелковых шарфов.

– Руки наших конкурсантов будут связаны за спиной!

После суетливой возни руки потенциальных поедателей пирогов были наконец связаны. Сами пироги были торжественно расставлены на столе перед конкурсантами. Всего участников было девять, восемь из них – мужчины. Со своего места я видела, что пироги были обильно украшены взбитыми сливками и/или безе.

Лили сидела в самом конце сцены – грациозная осанка, волосы собраны в низкий хвост.

– На старт… – сказала женщина с микрофоном. – Внимание…

Лили слегка склонила голову, словно в молитве.

– Начали!

Я думала, Лили замрет в нерешительности, но она даже не дрогнула. Моя сестра зарылась лицом в пирог с такой скоростью, что кусочки безе разлетелись в разные стороны. Когда она начала жевать куски, я разгадала ее тактику. Ее соперники поедали пирог ртами. Лили же быстро превратила это в дерзкое уничтожение.

Оказалось, что в конкурсе по поеданию пирогов важно не столько съесть сам пирог, сколько сделать так, чтобы твоя тарелка опустела первой.

– Готово! – крикнула Лили, поднимая голову.

Слева от нее восемь мужчин в возрасте от десяти до сорока лет повернулись и изумленно уставились на нее. Судья подошел и осмотрел ее блюдо, на котором едва остались крошки.

– Похоже, – сказала женщина, бросив слегка испуганный взгляд на Лили, чье лицо, волосы и одежда были покрыты остатками пирога, – что у нас есть победитель.

– Ты уверена, что она дочь Оливии? – спросила моя мама, стоявшая рядом со мной. – Потому что это было действительно нечто.

На сцене кто-то протягивал Лили полотенце. Мне потребовалась секунда, чтобы понять, что это Уокер.

Он смеялся.

– Сойер, – мама подтолкнула меня локтем. – Твой телефон.

Я с трудом оторвала свой взгляд от Уокера и Лили и пролистала текстовые сообщения, которых оказалось три. Они пришли подряд.

@) – ' —, – -

~ ~ ~ ~ ~8<

Посмотри налево.

Это мало чем напоминало задание. Я посмотрела налево. Сквозь небольшую толпу, которая собралась посмотреть конкурс по поеданию пирогов, я увидела одинокую фигуру.

Ник.

Мой телефон снова завибрировал – четвертое сообщение.

Твое задание, если ты решишься его выполнить: проведи с ним всю вторую половину дня.

На Нике были темно-синие шорты и поношенная красная футболка. Когда я подошла, он скрестил руки на груди, и футболка натянулась на его бицепсах и плечах.

Не то чтобы я специально смотрела.

– Привет, – сказала я.

Он не поздоровался в ответ.

– Мне всегда было интересно познакомиться с воплощением обиды.

Это почти заставило его улыбнуться.

– Это из-за тебя меня пригласили на это мероприятие?

– А, это, должно быть, тайное общество пытается извести меня твоим присутствием.

Приятно было быть честной с кем-нибудь, даже слишком честной.

– Ты не очень-то умеешь извиняться, – прокомментировал Ник.

– Я уже извинилась, – ответила я.

Он, казалось, не понял, о чем я говорю, и мне пришлось уточнить.

– Через сообщения.

Сообщения, на которые он так и не ответил.

– Я не переписываюсь, – сказал Ник.

– Ты звонишь по телефону, – сказала я, читая между строк. – Как цивилизованный человек.

На этот раз уголки его губ приподнялись, совсем чуть-чуть.

– Я пришел сюда не для этого, – сказал он.

– И все же, – ответила я, бросив взгляд на празднующих Четвертое июля. – Тебе по-прежнему нужны связи. И репутация.

Он поморщился:

– Проклятый бал Дебютанток.

Я сказала то, чего не сказал он:

– Проклятые Дебютантки.

Кажется, мне наконец удалось пробиться через его броню.

– Я действительно думал, что ты не такая, как все, – тихо сказал он мне.

Это было больно, но я не позволила себе терзаться.

– Каким бы я была человеком, если бы гордилась тем, что отличаюсь от других девушек?

Он мгновение изучал меня – откровенно, пристально.

– Я говорил не о девушках. Я говорил о… – Ник огляделся. Теннисные корты и площадки для волейбола на песке. Безукоризненно ухоженный газон. – Обо всем этом.

– Странно, не правда ли? – спросила я его. – Быть одним из них?

– Я не один из них, – последовал незамедлительный ответ. Пояснение чуть-чуть запоздало. – И ты тоже.

И вот так просто я была прощена.

– Когда я видел тебя в последний раз, – сказал Ник, – ты что-то лепетала о том теле. Как они ее называют?

– Леди озера, – ответил я. – И так, для информации: когда ты говоришь о ком-то «лепетал», этот кто-то вряд ли проникнется к тебе симпатией.

Ник склонил голову набок:

– Принято к сведению.

Я решила не упрекать его за выбор слов.

– Останки принадлежат не той, о ком мы думали. Кем бы она ни была, у нас нет оснований полагать, что ее убил кто-то из Эймсов.

– Что ж, это большое облегчение, – сухо сказал Ник. Затем он заметил выражение моего лица. – Разве нет?

Вскоре мы оказались на ближайшем причале. Я рассказала ему все, что мы с Лили услышали на аудиозаписях Джона Дэвида. Я ждала, когда же он решит, что от меня одни проблемы и драмы, что я одна из них в самом худшем смысле этого слова.

– Есть ли причина, – спросил Ник после долгого молчания, – по которой ты рассказываешь мне все свои секреты?

Я не услышала осуждения в его тоне, но то, как он смотрел на меня, мне так и не удалось бы описать словами.

– А кому ты их расскажешь? – Я отмахнулась от его вопроса и посмотрела на озеро.

В бухте было неспокойно, как никогда. Волны разбивались о причал, обдавая нас брызгами, пока мы сидели в тишине.

– Ты когда-нибудь бывала на озере? – спросил Ник, первым нарушая молчание. – До этого?

– Нет, – ответила я, радуясь, что мы сменили тему. – А ты?

Ник свесил ноги с причала.

– В юности. Один из друзей Кольта арендовал машину. Недалеко от моста Мейкон есть кемпинг. Даже в будни там слишком много людей. Громко и грязно, как в аду, особенно после дождя.

По его улыбке все стало ясно.

– Тебе понравилось? – спросила я.

Он опустил взгляд на свои ладони:

– Кольту понравилось.

Это был второй раз, когда он назвал его по имени.

– Мне очень жаль, – сказала я. – Что все это случилось с твоим братом.

Ник посмотрел на горизонт.

– У него это получилось бы намного лучше, чем у меня. Вечеринки, хорошие манеры, Джесси… – Он замолчал, но я поняла, что это имя его младшей сестры. Я не успела спросить, как он продолжил: – Ты…

Мне пора уходить. Я прямо-таки слышала, как внутри меня надрывается сирена тревоги. Мне хотелось сказать ему эти слова, но я так и не смогла.

– Ты неплохо справляешься.

Ник повернулся ко мне. Я попыталась напомнить самой себе, что он несколько недель не выходил со мной на связь. Что он ненавидел мир, в котором я жила, и людей в нем. Что до встречи со мной он встречался с Кэмпбелл.

Что я никогда не хотела ничего такого.

Но все, о чем я могла думать, – это о своих руках в его волосах.

– Пообещай мне, – тихим, хриплым голосом произнес Ник, – что в следующие десять секунд ты не будешь говорить о мертвых телах, фиктивных беременностях или о ком-нибудь с фамилией Эймс.

Я почувствовала, как мое тело наклонилось к его. Как мои руки сами по себе оказались у него на груди.

– Обещаю семь, – парировала я.

Он поднял ладони к моим пальцам, слегка касаясь их. Наклонился вперед, и его губы замерли в нескольких сантиметрах от моих. Затем его руки обхватили мое лицо. Его пальцы были грубыми и мозолистыми.

И теплыми.

– Пусть будет семь, – улыбнулся он и накрыл мои губы своими.

Я должна была отстраниться, но не сделала этого. Не должна была поддаваться этому поцелую – и ему, – но все же поддалась. Внезапно я осознала, что сжимаю в кулаках ткань его футболки и сижу не рядом с ним, а на нем.

Ник оторвался от поцелуя и опустил руки на мою талию.

– Семь, – сказал он.

В этот момент зажужжал мой телефон. Я проигнорировала первое сообщение, но за ним последовали еще два. Я посмотрела на экран. Лили.

– Неприятности в раю? – с усмешкой спросил Ник.

Я вскочила на ноги, не успев дочитать сообщение.

– Ты даже не представляешь.

– Где он? – спросила я.

Лили повела меня сквозь толпу и остановилась у длинного ряда грилей, которые закончили устанавливать, пока мы с Ником отсутствовали.

– Вот, – сказала Лили.

У Джея Ди Истерлинга действительно хватило наглости появиться здесь. Но когда я наконец увидел его, то поняла, что это было еще мягко сказано. Лили умолчала об одном важном факте.

– Глазам своим не верю, – сказала я.

Лили сглотнула. В ее волосах еще остались крошки от пирога.

– Да уж, – отозвалась она.

Появление отца Лили на празднике было настоящей неожиданностью. И этот его шаг должен был показать всем, особенно тете Оливии, что он остался тем же человеком – отцом Лили, отцом Джона Дэвида, уважаемым членом общества.

Но Джей Ди не просто явился сюда. А точнее, он пришел не один.

– Зачем ему было приводить ее с собой?! – Лили буквально трясло.

Я взяла ее за руку.

– Понятия не имею.

На Ане был синий сарафан с белыми рукавами-крылышками, волосы собраны в низкий хвост. Она выглядела добропорядочно и очень по-американски.

Я огляделась в поисках тети Оливии. Она стояла на другой стороне лужайки в окружении матерей Буна и Кэмпбелл. Джулия Эймс держала тетю Оливию за руку точно так же, как я держала Лили, но мне показалось, что она не столько поддерживала ее, сколько сдерживала. Шарлотта стояла в паре шагов от них. У них с тетей Оливией была привычка обмениваться приторными колкостями, и все же именно Шарлотта шагнула вперед, чтобы заслонить тетю Оливию от дяди Джея Ди.

– Сойер. – Голос Лили внезапно изменился, и она впилась пальцами в мою руку. – Твоя мама.

Я ждала, что мама устроит скандал с Грир, но этого не произошло. Жизненный опыт научил меня, что дважды мне так не везет.

– Что я могу сделать? – спросил Ник, стоявший рядом.

Я не ожидала, что он пойдет со мной, но его физическое присутствие – и то, как я ощущала его каждым миллиметром своего тела, – напомнило мне, что я доверилась ему.

Ник был здесь единственным, кто знал все, что знали мы с Лили.

– Все смотрят, – бесцветным голосом сказала моя сводная сестра. Она словно отключилась и пребывала в ступоре.

– Ана? Серьезно?

Я услышала бы маму даже издалека. При любых других обстоятельствах меня бы позабавило, как все вокруг старались не пялиться. Пялиться было бы невежливо, но поблизости не было ни одного человека, который бы случайно не бросил взгляд в сторону происходящего.

– Элли, – сказал Джей Ди, то ли уговаривая мою маму, то ли предупреждая.

– Как это понимать? – спросила мама.

Большинство людей, вероятно, решили, что она разговаривает с ним, но я вспомнила десятки фотографий, на которых были запечатлены моя мама, Ана и Грир с белыми лентами на запястьях или в волосах.

Ана же сразу поняла, что вопрос, который только что задала моя мама, был адресован ей.

– Не тебе упрекать меня, – сказала ей Ана. Тихо, спокойно и даже с нежностью.

Внезапно меня охватило ужасное предчувствие. Вдруг мама выложит свое – и мое – грязное прошлое на всеобщее обозрение? Как ты могла спать с мужем моей сестры? Как ты могла спать с отцом моего ребенка? По милости божьей, мама задала совершенно другой вопрос.

– Что с тобой случилось, Ани? – Именно это прозвище пробило все щиты женщины.

Она заколебалась, затем шагнула ближе к моей маме.

– Ты даже не представляешь, через что мне пришлось пройти. Не представляешь!

Я была так сильно поглощена этой драмой и слишком поздно заметила, что Лили вырвала свою руку из моей. Она, словно лунатик, вошла в самую гущу событий.

– И через что же вам пришлось пройти? – спросила Лили.

– Лили! – Дядя Джей Ди попытался вмешаться, но взгляд карих глаз дочери остановил его.

– Привет, папочка!

Следующая секунда показалась мне вечностью. И вдруг рядом с дядей Джеем Ди появился мужчина. Я узнала в нем отца Буна – которого когда-то считала и своим возможным отцом.

– Джей Ди, – тихо произнес Томас Мейсон, – тебе лучше уйти.

Отец Лили посмотрел на своего старого друга, потом перевел взгляд туда, где стояла тетя Оливия с Джулией Эймс и Шарлоттой перед ними.

– Значит, так теперь будет? – спросил Джей Ди.

В ответ он – и те из нас, кто наблюдал за всей этой сценой, – услышал все те же слова:

– Тебе лучше уйти.

– Вот я сижу на корточках. Вот я стою. Вот я понимаю, какая глубокая эта яма.

– Тебе обязательно рассказывать обо всем, что ты делаешь?

– Это я пытаюсь воспрять духом… Уф!

– Сэди-Грэйс.

– Прости! Просто очень трудно заставить себя воспрять духом.

Шесть недель (и два дня) назад

– Ты давно не говорила об Ане. Или о ее ребенке, – Ник провел большим пальцем по моему подбородку. – Или о Леди озера.

Мы были у него – в старом плавучем доме с одной спальней, который он приобрел вместе с «Биг-Бэнгом». Я была здесь в третий раз за две с половиной недели.

И начинала чувствовать себя комфортно.

– Я не думала, что мы из тех друзей, которые разговаривают.

Чтобы подкрепить это заявление (для нас обоих), я прижалась губами к его губам. Целоваться с Ником не было комфортно. Это не было мило или просто.

Каждое мгновение прикосновения было грубым, необузданным и таким настоящим, что я должна была убежать. Это причиняло боль во всех смыслах – и даже больше, когда его прикосновения были легкими и нежными.

– Хорошо, – сказал Ник, отрываясь от поцелуя ровно настолько, чтобы заговорить. Его губы все еще касались моих, словно перышком. – Мы не разговариваем. Ты сопровождаешь меня туда, куда мне нужно, и мы…

– Считаем до семи? – предложила я.

Мои размышления, наш флирт и физическая близость – до тех пор, пока я говорила с той же долей язвительности, что и он, мне удавалось оставаться на правильной стороне баррикад.

Ник обнажил зубы в хищной улыбке, затем коснулся губами моей шеи в том месте, где мог коснуться пальцами, чтобы прощупать пульс.

– Ты могла бы, – пробормотал он, – поговорить со мной, как Четвертого июля.

Его зубы слегка прикусили мою кожу. Я вспомнила Четвертое июля. То, как он остался со мной и Лили после той неприятной истории с Аной и Джеем Ди. Как мы с ним пробрались на пристань той ночью. Фейерверк.

Один из них, не без помощи Кэмпбелл, взорвался в форме змеи и розы, как раз в тот момент, когда Ник запустил руки в мои волосы, стиснул их в пальцах. И сосчитал до семи.

На прошлой неделе я отмечала свой день рождения почти так же – только фейерверки были в фигуральном смысле.

– С каких это пор ты хочешь слушать о жизни богатых и скандальных? – спросила я его.

Я заставила себя перевернуться на спину и сесть. А через мгновение и встать. Так было лучше. Безопаснее, даже если мое тело протестовало каждый раз, когда я отстранялась от него.

– Кроме того, – сказала я, не в силах отвести взгляд от его обнаженной груди. Пальцы так и зудели от желания прикоснуться к нему, – рассказывать особо нечего.

Мы с Лили пока больше ничего не слышали ни о дяде Джее Ди, ни об Ане. Мама больше не наносила неожиданных визитов. Между ней и тетей Оливией не было никаких ссор. От «друга» Кэмпбелла из управления шерифа тоже не было новостей.

Ни слова от Виктории и «Белых перчаток».

Даже Грир, казалось, просто ждала, когда «срок родов» приблизится.

– А мне позволено интересоваться, как дела у Лили? – задал вопрос Ник, сам поднимаясь с постели.

Я знала его достаточно хорошо, чтобы понимать, что слово «позволено», да еще и сказанное в таком тоне, должно было уязвить меня. Но еще я знала, что он питал слабость – необъяснимую – к Лили.

Не смотри на него так. Не возвращайся в постель.

Зная, что он последует за мной, я поднялась по лестнице из каюты на палубу.

– Лили, она… – Я обдумывала ответ на его вопрос, когда увидела, что кто-то загорает на носу лодки Ника. – Здесь.

С Четвертого июля поведение Лили не вызывало у меня особой тревоги. Она не била кулаками по стенам. Больше не жаловалась на головные боли. Но я не могла избавиться от ощущения, что она была бомбой замедленного действия, которая вот-вот взорвется.

– Все в порядке? – спросила я ее, решив, что «Что ты здесь делаешь?» и так подразумевается.

Лили перевернулась на живот.

– Все в порядке. Я просто хотела немного позагорать. – Она отвернулась в сторону, закрыла глаза и добавила небрежным тоном, словно это не имело никакого значения: – И я только что рассталась с Уокером.

Когда стало ясно, что я больше ничего не добьюсь от Лили и что она не собиралась покидать лодку Ника и не нуждалась во мне, – вот спасибо большое, конечно, – я позвонила Кэмпбелл. Попытки поговорить с ней несколько осложнились из-за голосов, которые я слышала на заднем плане.

Один из них принадлежал Уокеру.

Другой был похож на голос Буна.

Мне потребовалась почти минута, чтобы осознать, что третий был женским.

Я спросила Кэмпбелл, кто там, и она не стала мне врать.

– Только не реагируй слишком остро, но Уокер пригласил друга.

Они с Лили только что расстались.

– Какого друга?

Я появилась на крыльце дома Эймсов, потому что некоторые вещи нужно говорить лично. Например: «Я и не знала, что Уокер и Виктория друзья».

– Вступай в клуб. – Кэмпбелл вышла из дома и закрыла за собой дверь. – Они разговаривают.

Я подумала о Лили. Я оставила ее в хороших руках – у Ника, – но ни на секунду не поверила, что она не испытывала никаких чувств. Пусть она решила, что сейчас ей не нужны никакие отношения. Пусть поняла, что они с Уокером отдалились друг от друга или что их связь всегда основывалась на ожиданиях других людей.

Но я не могла поверить, что ни один из этих выводов не причинил ей боли.

– Как долго Уокер разговаривает с Викторией? – спросила я Кэмпбелл. – И о чем они, собственно, разговаривают?

– Прямо сейчас? – Кэмпбелл выгнула бровь, глядя на меня. – Они говорят о ребенке Аны.

– Я хочу встретиться с Аной, – донесся до нас голос Виктории, когда мы с Кэмпбелл обогнули дом и подошли к террасе на заднем дворе. – Но она не увидится со мной, если прежде не увидится с отцом.

Я не стала ждать, пока они увидят меня, и вклинилась в их беседу:

– А твой отец не захочет ее видеть?

Уокер, Виктория и Бун, опешив, развернулись в мою сторону.

– Ты сегодня выглядишь очаровательной, коварной и/или мстительной, – прокомментировал Бун. – Выбери любой комплимент.

Уокер обрел дар речи раньше, чем Виктория.

– Не пойми меня неправильно, Сойер… – Он попытался смягчить слова своей фирменной улыбкой. – Но это действительно тебя не касается.

У меня возникло ощущение, что он говорил не только об этом разговоре, но и об их отношениях с Лили.

– Восхитительно раздражена! – снова попробовал Бун.

– Честно говоря, – сказала Кэмпбелл, – Сойер уже несколько недель безуспешно пытается найти ребенка Аны. – Но Кэмпбелл не удалось их впечатлить.

Я могла бы рассказать об этом чуть больше, но вместо этого решила ответить на слова Уокера о том, что мне здесь не место.

– Возможно, я здесь единственная, кто не имеет отношения к ребенку Аны, но у нас с этим ребенком очень много общего.

Мне вспомнился наш с Лилиан разговор на кладбище. И то, что я не смогла тогда выразить словами. Не знаю, какие из моих секретов Кэмпбелл успела раскрыть Уокеру, не говоря уже о Виктории, но в тот момент меня это уже мало волновало.

– Прямо сейчас в клубе «Я обязана своим существованием дурацкому пакту о беременности» только один член, – продолжила я, и это было то же, что и сорвать пластырь с раны. – Если кто-нибудь из вас знает, каково это – быть результатом запланированной беременности несовершеннолетней девушки и одновременно супружеской измены и как сильно повлиял этот факт на ваше самоощущение, отношения с родителями и понимание вселенной, я буду только рада поболтать. Но в остальном… – Я прошла по террасе и уселась за стол. – По-моему, у меня не меньше причин находиться здесь, чем у тех, кто ищет свою внучатую племянницу или давно пропавшую кузину.

Виктория ничего не сказала по поводу замечания о «внучатой племяннице», но Бун попытался сделать мне еще один комплимент, который даже повторять не хочется.

Я снова посмотрела на Викторию:

– Ты говорила, что Ана хочет повидаться с твоим отцом?

– У моего отца есть… – Виктория обдумала следующее слово, прежде чем произнести его, – любимчики. Любимые сыновья, любимые внуки. Как я поняла, когда-то Ана была одной из них. Ее мать, светская львица шведского происхождения, тешила его самолюбие. Как и Ана.

– А потом она забеременела, – без всякого выражения сказала я.

– Она не пришла к нему за помощью. – Виктория пожала плечами. – И не попросила у него прощения.

За что? В настоящий момент мне было не до особенностей отношений в семье Гутьеррес, и все же этот вопрос повис в воздухе.

– Возможно, мне удастся уболтать отца встретиться с ней, – сказала Виктория. – Но я бы на это не очень рассчитывала. Пожалуй, будет проще найти кого-то другого, кто поговорит с Аной.

– Например, кого? – спросила Кэмпбелл, усаживаясь прямо на стол из кованого железа между Викторией и ее братом.

Ответил Уокер.

– Лили, – тихим голосом произнес он.

Я уставилась на него:

– Издеваешься?! Ты серьезно думаешь, что нам нужно попросить Лили поговорить с любовницей ее отца?!

Это был самый худший план, который я когда-либо слышала.

– Что, черт возьми, с тобой не так, Уокер?

Она тебе совсем безразлична?

– Это она бросила меня, – все так же тихо ответил Уокер. – Не я здесь плохой парень.

Виктория положила свою руку на стол, так что они почти касались друг друга пальцами.

– Случилось то, что случилось. – Она встретилась со мной взглядом. – Просить Лили поговорить с Аной – это исключено. Что тогда нам остается?

Немного. Мы – я, в частности, и уже на протяжении нескольких месяцев – были в тупике. Куча вопросов, на которые мне так хотелось получить ответы (возможно, больше, чем следовало бы), но до этих ответов нельзя было добраться по прямой. Здесь нельзя было действовать, лишь проявив решительность, настойчивость и силу воли.

Мы не могли заставить Ану рассказать нам правду.

– А как насчет того, – вставил Бун, – чтобы устроить вечеринку? И это просто предложение.

– Как вечеринка может помочь нам найти ребенка Аны? – спросила его Кэмпбелл.

– Не знаю, – ответил Бун. – Просто здесь все так устроено. Шикарные вечеринки, скандальные происшествия, сплетни-слухи – и вуаля!

Уокер повернулся к Виктории:

– Ты упоминала, что твоя мать хотела что-то там организовать. Как думаешь, ты смогла бы уговорить ее пригласить Ану?

– Если мама в этот момент будет злиться на отца и братьев, – ответила Виктория, – все возможно. Я точно смогу уговорить ее на вечеринку. В любом случае это будет удобно для «Белых перчаток». Но присутствие Аны далеко не гарантировано, если вообще возможно.

Упоминание о «Белых перчатках» заставило меня вспомнить ночь на Острове Короля. «Вы здесь потому, что мы верим, что в вас есть нечто большее, чем кажется на первый взгляд. Вы здесь потому, что у всех вас есть секреты». Я прокрутила в голове эти слова.

– Как «Белые перчатки» выбирают Кандидаток? – спросила я Викторию.

Она явно не ожидала этого вопроса.

– Полагаю, это требует немало изысканий, – Кэмпбелл сразу же догадалась, к чему я клонила. – Как именно составляются подробные досье на дебютанток из трех штатов?

Я вспомнила, как Хоуп делилась со мной фактами из моей биографии. «Я хочу знать, как вам стало известно, что я работала механиком?» – спросила я ее тогда.

– Вы сами собираете информацию? – задала я вопрос Виктории. – Или кого-то нанимаете для этого?

– А это имеет значение? – с выражением спросила Виктория.

– Ребенок Аны должен быть нашего возраста. Моего возраста, плюс пара месяцев. И если Ана считала, что люди, которые усыновили ее ребенка, могли дать ему любые возможности…

– Тогда ребенок, вероятно, попал в довольно обеспеченную семью, – закончила за меня Кэмпбелл.

Семью, которая могла бы заинтересовать «Белые перчатки».

– Я не могу показать вам эти досье, – сказала Виктория, – даже если бы мне удалось заполучить их незаметно для других. Это конфиденциальная информация.

Уокер наклонился к ней:

– Ви.

Ви? Хорошо, что Лили здесь не было. Какие бы эмоции она сейчас ни испытывала, чьей бы идеей ни был разрыв, паршиво было бы услышать такое из уст Уокера.

И я не была уверена, сколько еще паршивых новостей сможет вынести Лили.

– Я просмотрю досье, которые составил наш детектив, когда мы искали кандидаток, – сказала Виктория Уокеру, – если вы с Кэмпбелл расспросите своего деда о том, что еще ему известно.

Меня почему-то встревожило, что Виктория решила привлечь к этому делу Дэвиса Эймса, но времени поразмыслить над этим не осталось, потому что Бун вдруг вскочил на ноги.

– Сойер! Нас вызывают. К Бэтмобилю!

Я непонимающе уставилась на него.

– Сэди-Грэйс только что написала мне, – пояснил он. – Она припарковалась у входа. Мы нужны ей.

– Зачем?

Бун не ответил. Он затрусил в сторону дома, а затем оглянулся на меня.

– Твое нежелание последовать за мной как нож в сердце! Но, к сожалению, у нас нет времени обсуждать твою черствость. Дорога каждая секунда!

– Почему?

Бун снова не ответил. Я все-таки пошла за ним.

– Что происходит?

Он подождал, пока мы отойдем за пределы слышимости.

– У мачехи Сэди-Грэйс только что начались схватки.

– У Грир не могут начаться схватки, – я констатировала очевидное, когда мы с Буном садились в машину Сэди-Грэйс. – Она не беременна.

– У нее отошли воды час назад, – сообщила Сэди-Грэйс с водительского места. – Она попросила меня все убрать.

Это уже был какой-то новый уровень обмана. И, возможно, самообмана, ведь Грир была в курсе, что Сэди-Грэйс известно о ее фиктивной беременности.

– Пару дней назад я активировала приложение на ее телефоне, – призналась Сэди-Грэйс приглушенным голосом, как будто именно это было самым возмутительным во всей истории. – Ну, которое «Найти друзей». Она не совсем моя подруга… но я нашла ее.

Она передала свой мобильный Буну.

– Поразительно, – сказал он, – но она не в больнице.

Сэди-Грэйс нахмурилась:

– Она сказала моему отцу, что ей нужна акушерка. Что все уже устроено. Он в Буэнос-Айресе по делам, но как только она сказала ему, что рожает, он заказал обратный билет.

– Ты должна ему сказать, – посоветовала я ей.

Сэди-Грэйс не могла поспорить с этими словами и поэтому просто проигнорировала их.

– Можешь говорить мне, куда ехать? – спросила она Буна. – Чтобы добраться до моей подруги?

Бун сделал, как она просила.

– Куда мы направляемся? – спросила я, когда Сэди-Грэйс тронулась с места.

Бун протянул мне телефон Сэди-Грэйс, на экране которого было открыто приложение «Найди друзей».

– В город под названием Ту-Эрроуз.

Судя по размерам, Ту-Эрроуз должен был напомнить мне о городке, в котором я выросла. Но мое детство прошло в той части штата, где у половины моих знакомых были семейные фермы. Здесь же было грязно. Меньше зелени. По улицам ходили бродячие собаки. Под ногами скрипела вековая красная пыль.

– Приехали, – сказала Сэди-Грэйс.

Мы припарковали машину примерно в квартале от нужной нам локации. Приложение «Найди друзей», судя по всему, не отличалось точностью. Но мы выбрали правильное направление, потому что перед металлическим гаражом, который был до краев забит садовыми стульями, коробками и одеждой, стояла машина Грир.

– Очень незаметно, – прокомментировала я. – Порше совсем не бросается в глаза.

Остальные, возможно, и хотели бы что-то ответить на это, но раздался леденящий кровь, душераздирающий крик.

Стояло лето, а так как в этих домах явно отсутствовали кондиционеры, все окна были настежь открыты. Да и вряд ли что-то могло заглушить этот крик, который все не прекращался.

– Все в порядке, – услышала я знакомый голос. – Я здесь.

Грир.

– Я единственный, кто думает, что воды отошли не только у Грир? – спросил Бун.

Нет, он был не единственным. Я вспомнила, как тетя Оливия оборвала меня, когда я попыталась рассказать ей правду о Грир. Она сказала тогда, что ни одна женщина не станет симулировать беременность. Интересно, что бы она сказала сейчас? Потому что Грир каким-то образом тайно и, учитывая, что ее муж ничего не знал и не подписывал никаких бумаг, почти наверняка незаконно, добыла себе ребенка.

– Ты просто обязана поговорить со своим отцом! – сказала я Сэди-Грэйс, когда снова раздалась очередь резких срывающихся криков.

– Знаю, – ответила Сэди-Грэйс, приподнимаясь в relevé [13]. – Это просто… ай!

Я собралась спросить ее, что случилось, когда почувствовала, как что-то твердое и круглое уперлось мне в поясницу.

В детстве я увлекалась многими вещами – взломом замков, средневековыми пытками и приготовлением идеального мартини. Но я так и не изучила тему огнестрельного оружия.

Наши новые друзья оказались не слишком разговорчивыми. Мы услышали от них не больше одного слова.

– Двигайте!

Очевидно, что мы выделялись на общем фоне не меньше порше Грир.

– Она захочет поговорить с вами.

Еще пять слов, сказанных в тот момент, когда нас загоняли за угол дома. На крыльце спиной к нам сидела пожилая женщина. Ее жесткие каштановые волосы, больше чем наполовину тронутые сединой, были собранны в пучок. Когда мы подошли ближе, я рассмотрела ее одежду: безразмерная футболка и шорты до колен, открывавшие загорелые ноги человека, который много времени проводит под открытым небом. Сейчас она была босиком, но, судя по линиям загара, это было не в порядке вещей.

Ее кожа была морщинистой и потрескавшейся, но не казалась тонкой, как бумага, в отличие от кожи других пожилых людей, которых мне доводилось встречать. Я еще не видела ее лица, но уже была уверена, что в этой женщине нет ничего хрупкого.

У ее ног лежала собака, помесь питбуля и лабрадора. Псина подняла голову, когда нас толкнули вперед.

– Я ему нравлюсь, – заявил Бун, стоявший рядом. – Собака, – пояснил он на случай, если кто-то вдруг не понял. – Я всегда нравлюсь собакам. Они очень хорошо разбираются в людях.

– Эти трое что-то вынюхивали перед домом, – сказала женщина позади меня, опуская дробовик.

Только сейчас, услышав ее голос во второй раз, я осознала, что это женщина.

– Бет это ни к чему, – прокомментировала вторая женщина, тоже не слишком дружелюбная. – Ей и без того сейчас нелегко.

– Так ее зовут? – спросила Сэди-Грэйс. – Девушку, у которой будет ребенок? Бет?

Женщина в кресле встала. Из нас троих только у меня было достаточно опыта, чтобы справиться с этой ситуацией, и я выразительно посмотрела на Сэди-Грэйс и Буна, надеясь, что это заставит их прикусить языки.

Предводительница этой банды обернулась, и я поняла, что была совершенно не готова к тому, что увижу.

– У тебя наши фамильные черты лица, – сказала она, оценивающе глядя на меня.

Я едва расслышала ее слова, думая лишь о том, что смотрю в лицо Лилиан.

– Ты села, Сойер! Это хорошо.

– Ты помогла мне.

– И в этот раз ты не упала! Стакан полный!

– Ты это слышала?

– Я бы хотела сказать, что нет, но…

– Слышала.

Шесть недель (и два дня) назад

Женщина с лицом моей бабушки жестом пригласила нас сесть. Я молча подчинилась, Сэди-Грэйс и Бун последовали моему примеру. Мы втроем уставились на нее.

– Как я понимаю, моя любимая сестра никогда не упоминала, что у нее есть близнец?

И Лилиан, и Дэвис Эймс говорили о городке, в котором выросли. Я знала, что Лилиан познакомилась с дедушкой на вечеринке в отеле «Аркадия», но почему-то мне и в голову не пришло, что ее дом мог находиться где-то поблизости от Королевского озера.

Я вообще не часто думала о семье своей бабушки, если думала вообще.

– Да, Лилиан никогда не упоминала этот любопытный факт, – подтвердила я. Она вообще никогда не говорила, есть ли у нее братья или сестры.

– Ты росла не в большом городе, – последовал ответ. – Тебя выдает акцент. Тебе стоило поработать над ним, но ты не стала.

Она тоже.

– Не хочу показаться бесцеремонным, – вежливо вмешался Бун, – но, черт возьми, я совсем не так представлял себе этот разговор.

Двойник моей бабушки, сидевший напротив, уставился на него. Пристально. Этого оказалось достаточно, чтобы собака у ее ног вскочила, отвела назад уши и зарычала.

– Бун немного не от мира сего, – решила помочь Сэди-Грэйс. – В этом часть его обаяния.

Старуха фыркнула, и пес навострил уши. Оглянувшись на хозяйку, он сделал несколько шагов вперед и плюхнулся у ног Буна, подставляя живот. Бун начал чесать его.

– Не зазнавайся тут, – сказала Буну одна из женщин с оружием. – Не пес, а тряпка. Любит всех.

– И особенно меня, – добавил Бун.

– Фамилия! – рявкнула предводительница.

Я не сразу поняла, что речь идет о Буне и она спрашивает о нем.

– Его фамилия Мейсон, – ответила я, но потом до меня дошло, что именно ее интересовало. – Его дед – Дэвис Эймс.

– Я так и думала. Дэйви всегда был таким – тощим, как черт, и вечно заплетался не языком, так ногами.

– Мы точно говорим об одном и том же мужчине? – спросил Бун, внезапно став серьезным. – О самом страшном и требовательном человеке на этой планете?

Пожилая женщина рассмеялась:

– Пожалуй, мы все меняемся.

Она помолчала.

– Дэйви сильно изменился после того, как моя сестра оставила его в дураках, погнавшись за твоим богатым дедушкой.

Эта фраза, очевидно, была адресована мне.

– Он был не единственным, кого она оставила, – внезапно сказала Сэди-Грэйс сочувственным голосом. – Не так ли?

Когда узнаешь Сэди-Грэйс поближе, то понимаешь, что на нее невозможно сердиться. Она всегда действовала из лучших побуждений и была настолько чуткой, что ее могла заставить расплакаться даже реклама кофе.

Но эта женщина ее не знала, и, несмотря на то что у нее было лицо Лилиан – пусть и немного потрепанное жизнью, – новая череда душераздирающих криков напомнила мне о нашем опасном положении.

– Не смей жалеть меня, девочка! – приказала Сэди-Грэйс моя двоюродная бабушка. – Я сама велела своей сестре перестать приходить сюда. Я не нуждаюсь ни в чьей благотворительности, и уж тем более в ее!

Еще один крик.

– Нам пора идти, – сказала я.

– Вам вообще не следовало приходить сюда, – отрезала женщина. – Разбирайся теперь с этим!

– Вы про троицу многообещающих молодых людей с безупречным чувством благоразумия? – с надеждой спросил Бун.

– Это про нас, – поправила я. У меня не было времени тщательно обдумывать свой следующий шаг. – Та, что сейчас находится рядом с твоей Бет, – мачеха Сэди-Грэйс, – это как минимум должно было привести их в замешательство. – Мы знали, что Грир на самом деле не беременна. И это известно не только нам.

– И она еще требовала, чтобы мы держали все в секрете! – пробормотала одна из женщин с оружием.

– Тише! – произнес мягким тоном бабушкин двойник. Но одно это слово выбило из легких весь воздух, словно кто-то перекрыл кислород. Я поняла, что она столь же опасна, как и Дэвис Эймс.

– И что ты предлагаешь? – ровным голосом спросила она.

– Ничего, – ответила я. – Это проблема Грир, не твоя. Пусть она сама с этим разбирается.

– Дело не в том, что я не хочу младшего брата! – выпалила Сэди-Грэйс. Ее нога начала двигаться взад-вперед. – Я очень его хочу. Очень-очень! Но мне бы хотелось, чтобы Грир сказала папе, что ребенок приемный. Если она этого не сделает, придется мне. А если я скажу ему, он может никогда не простить меня. И ее. И, что еще хуже, не согласиться усыновить ребенка.

«Это не усыновление!» – мысленно возразила я. Усыновление – это законный процесс, проходящий через систему штата. И этот процесс не предусматривает, что одна из вовлеченных сторон приставляет дуло дробовика к спине потенциального свидетеля.

– Это незаконно, что Грир платит Бет за ребенка, – сказала я, прекрасно сознавая все риски. – Платить вам за что-то, якобы не связанное с делом, – это уже из области предположений и неопределенности, – я задумалась. – А Бет вообще хочет отдать своего ребенка?

Я отсчитывала мгновения тишины, последовавшей после этого вопроса, ударами моего сердца. Один. Два. Три. Я досчитала до шести. Но мое сердце колотилось как бешеное, а женщина напротив меня умела использовать молчание как оружие.

– Еще бы она не хотела! Ты думаешь, жизнь в таком месте, как Ту-Эрроуз, делает нас монстрами? Черт возьми, девочка, я сама родила шестерых детей и отдала бы жизнь за каждого из них! Бет – одна из моих внучек. Я скорее закопаю вас троих и эту надменную сучку в могиле, чем позволю кому-либо навязать подобное решение членам моей семьи.

Эта женщина умела так же хорошо играть на совести других, как и Лилиан, хоть и в своей манере.

– Простите, – сказала я. Городок, в котором я выросла, отличался от Ту-Эрроуз, но, готова поспорить, негласный кодекс чести там был таким же. Оскорбил кого-то – извинись, если, конечно, не хочешь, чтобы тебя заставили извиниться. – В таком случае, как по мне, мы все можем получить то, что хотим. Вы получите свои деньги – то есть Бет получит – от Грир. Бет сможет отдать своего ребенка семье – включая старшую сестру, у которой не так много здравого смысла, но зато огромное сердце, – которая будет любить его всеми фибрами своей души. И мы все дружно можем заставить Грир рассказать отцу Сэди-Грэйс правду.

– Что это за мужик, который, узнав, что его жена симулировала беременность, будет готов усыновить ребенка? – спросила одна из женщин с оружием.

– Дело в том, что мой папа, – ответила Сэди-Грэйс, – очень любит жуков.

Все уставились на нее, кто озадаченно, кто с беспокойством.

– И, – решительно продолжила Сэди-Грэйс, – он ненавидит ходить на свидания!

– Ты справишься, милая! – донесся до нас голос Грир. – Я здесь, с тобой. Я рядом.

– Грир не такая уж плохая. – Сэди-Грэйс была полна оптимизма. – Ей просто нужно помочь быть хорошей.

Сестра-близнец моей бабушки снова обратила свое внимание на меня и, кивнув в сторону Сэди-Грэйс, спросила:

– Она пошла в своего папу?

«Немного бестолковая, очень тревожная, но с сердцем размером с Техас?» – подумала я, а вслух сказала:

– Да.

Самым безумным во всей это истории было то, что, если бы Грир рассказала Чарльзу Уотерсу правду, он бы просто посмотрел на нее, почесал в затылке, а затем начал говорить о насекомых.

– Тогда ладно, – сказала женщина напротив меня. – Пусть девочка – или эта пигалица в доме – звонит своему папочке, рассказывает ему всю историю, и мы все делаем по закону. При условии, что вы трое согласитесь ни словом не обмолвиться о деньгах, которые нам будут переданы неофициально.

Я без колебаний согласилась на это. Ну а что мне оставалось?

Однако у меня был еще один вопрос к этому седовласому, изможденному солнцем и закаленному жизнью отражению моей бабушки.

– Как вас зовут? – спросила я ее перед уходом.

– Эллен, – ответила она, и выражение ее лица на секунду смягчилось. – Раньше Лил называла меня Элли.

– Она, должно быть, уже поняла, что действие наркотиков заканчивается, Сэди-Грэйс. Можешь говорить сколько хочешь, что она не причинит нам вреда, но откуда тебе знать наверняка? Безумие какое-то. Тебе нужно выбираться из этой ямы. Наступи на меня, если понадобится. Только вылези отсюда – и беги!

Четыре недели (и два дня) назад

– Оди – самый милый ребенок на свете, – сказала Сэди-Грэйс на другом конце телефонной линии. – Он просто объективно лучше других двухнедельных малышей.

Это был уже мой четвертый телефонный разговор за сегодняшний день, в котором мне подробно рассказывали о достоинствах Одюбона Чарльза Ричарда Уотерса, чье официальное усыновление в настоящее время еще находилось в процессе. С полного согласия всепрощающего отца Сэди-Грэйс.

– А еще, – восторженно продолжала Сэди-Грэйс, – у него отлично выходит какать.

На этом я решила поставить точку:

– Увидимся вечером.

Я повесила трубку. Меня ждали более серьезные проблемы. Как бы я ни хотела остаться у Ника – с Ником, – у меня были другие дела.

Которые мне очень хотелось с ним обсудить. Я обещала себе, что мы обязательно поговорим с ним вечером, когда увидимся. Но пока…

Лили лежала на одной из кроватей в комнате в башне, одетая в нарядное платье, и слушала музыку на телефоне. Светлые волосы рассыпались по подушке, темно-карие глаза уставились в потолок – она напоминала куклу, красивую и неподвижную.

Когда мы с Ником болтали по телефону несколько часов назад и затронули тему Лили, он сказал мне, что сейчас ей плохо, но скоро она оправится. Потому что Лили сильнее, чем кажется.

Мне очень хотелось поверить в это, поверить ему.

– Ты уверена, что хочешь пойти на сегодняшнюю вечеринку? – спросила я у Лили.

Я не стала ничего скрывать от нее и рассказала ей обо всем – о Ту-Эрроуз и о планах найти ребенка Аны. Она сдержанно ответила, что Лилиан действительно никогда не упоминала о сестре, не говоря уже о близнеце. Реакции от нее почти не было. «Наша бабушка скрывает сестру-близняшку» и «Парень, с которым ты только что рассталась, строит планы с другой девушкой» – все это не проникло сквозь туман, скрывающий ее эмоции, и это было, мягко говоря, тревожно.

Я попыталась убедить себя, что Ник прав. С Лили все будет хорошо. Она справится.

Возможно, я поверю, если он скажет мне это лично.

– Скорее всего, Ана тоже будет там, – напомнила я Лили, поскольку она не ответила на мой вопрос о вечеринке. – Ты уверена, что хочешь пойти?

Когда она снова не ответила, я подошла ближе.

– Лили?

И снова никакого ответа. Тогда я вытащила у нее из уха один из ее наушников.

– Ты можешь просто поговорить со мной?

Еще совсем недавно я очень боялась потерять Лили. Представляла себе, как она отгораживается от меня. Но я не могла вообразить, что она отгородится от всего мира.

Лили оторвала взгляд от потолка и посмотрела на меня.

– Сегодня не просто вечеринка, Сойер, – сказала она. – Сообщение от «Белых перчаток» было очень конкретным.

Она закрыла глаза, словно ей было трудно оставлять их открытыми.

– Это последнее мероприятие перед тем, как они примут решение, кто останется, а кто нет.

И почему именно «Белые перчатки» волновали Лили больше всего на свете?

«Каждому нужно найти свое место в этом мире», – шепнул голос у меня в голове. Я хотела сказать ей, что ей не нужно тайное общество. Ведь я была здесь, рядом.

Но вслух я произнесла лишь одно слово:

– Ладно.

Я села рядом с ней. Она снова надела наушник, и я услышала доносившиеся оттуда звуки.

Только это была не музыка.

Это были тетя Оливия и дядя Джей Ди, которые спорили о теле.

В инструкции, полученной Лили от «Белых перчаток», говорилось, что она должна прибыть в поместье Гутьерресов на озере на час раньше. Мне было предписано явиться раньше на два часа. Если бы я думала, что было бы лучше остаться с ней дома и поехать позже, я бы так и поступила.

Но что бы я ни делала, что бы ни говорила, она оставалась равнодушной, и поэтому я въехала в ворота «Рустик Меса» одна, за два часа до начала очередного светского мероприятия на озере. При других обстоятельствах я бы непременно отпустила какой-нибудь саркастический комментарий по поводу того, что у семьи Виктории был не просто дом у озера, а целое поместье (да еще и с названием), но приближаясь к главному дому, я могла думать лишь о том, что этот вечер может закончиться плохо по нескольким причинам.

Ана могла прийти. Она могла не прийти. «Белые перчатки» могли исключить Лили из числа Кандидаток. Она могла…

Кто-то открыл входную дверь, прервав поток моих мыслей. Я ожидала увидеть Викторию или, возможно, экономку.

Я не ожидала увидеть ее отца.

– Нельзя заставлять ждать такую леди, как вы!

У Виктора Гутьерреса были волосы с проседью и старое лицо, но за прошедшие годы он не растерял своего обаяния.

– Особенно в такую жару, – продолжил отец Виктории. – Приношу свои извинения. Пожалуйста, входите.

Я переступила порог и оказалась в фойе с высокими потолками.

– А Виктория…

– Моя дочь скоро спустится.

Я не успела опомниться, как меня провели в то, что Лилиан назвала бы «баптистским баром», – такие обычно скрываются за раздвижными дверями. Но из-за сегодняшнего вечера они были открыты.

– Могу я предложить вам выпить? – Виктор Гутьеррес изучающе посмотрел на мое лицо. – Нет? Ай, ладно. Вы не будете возражать, если я налью себе?

Он отпустил мою руку, чтобы пройти к бару.

– Я могу подождать Викторию в холле, – предложила я.

– Составьте старику компанию, – ответил он, наполняя стакан льдом. – Возможно, мне удастся убедить вас пересмотреть некоторые идеи, которые вы вбили в голову моей дочери.

Виктор Гутьеррес по-прежнему улыбался, поэтому до меня не сразу дошел смысл сказанного.

– Прошу прощения?

Он сделал глоток и прикрыл глаза.

– Я прекрасно осведомлен, по какой причине был организован этот званый вечер и кого вы надеетесь здесь встретить. Подозреваю, что не обошлось и без девчонки Эймсов, но ее здесь нет, а вы есть. Простите уж, но я попрошу вас передать мое послание дальше.

Какое еще послание?

– Передайте его и мальчишке Эймсу, – звучало так, словно он делал нам великое одолжение. – Я знаю, что он и моя дочь проводят вместе много времени.

Он еще ни разу не назвал Викторию по имени, всегда только «моя дочь».

– Если вас так волнует, сколько времени Виктория проводит в компании Уокера – или идеи в ее голове, – возможно, вам следует поговорить с ней?

Виктор Гутьеррес с усмешкой покачал головой. Судя по выражению его лица, он находил меня очень забавной.

– Как вы думаете, кто попросил ее танцевать с Уокером Эймсом на том дурацком благотворительном вечере? Она мои глаза и уши.

Он приказал Виктории потанцевать с Уокером?

– В какую игру вы играете? – спросила я.

Зачем направлять свою дочь в объятия Уокера, а потом просить меня предостеречь его?

– Я старый человек, мисс Тафт, – задумчиво произнес Виктор Гутьеррес. – Но я не настолько стар, чтобы забыть о ранах прошлого.

Он мог сколько угодно ходить вокруг да около. Я не была обязана делать то же самое.

– Стерлинг Эймс заделал ребенка вашей внучке. Вы были недовольны этим.

– Она была ребенком! – Он стукнул кулаком по барной стойке, но тут же взял себя в руки. – И не говорите мне, что восемнадцать лет – это уже не ребенок. Вы, Виктория – вы все для меня дети. Моя Ана…

Он замолчал, а я подумала о том, что Виктория сказала о разрыве отношений между ее отцом и его бывшей любимой внучкой.

– Вы хотели, чтобы она обратилась к вам за помощью.

Он хотел, чтобы она умоляла о прощении.

– Я хотел защитить ее! – решительно заявил Виктор. – Прежде всего от самобичевания.

– А теперь вы не хотите даже разговаривать с ней.

– Она отдала нашу кровь.

Отец Виктории поставил свой стакан на стойку, его голос смягчился.

– Я бы взял ее к себе – и ее, и ребенка, обоих. Мы семья. Это то, что мы делаем.

Но Ана не пришла к нему. И тогда я поняла, почему именно это так сильно его задело.

– Ана пошла к Дэвису Эймсу.

– Если бы он не дал ей денег, ее можно было бы образумить, – сказал он мне, не сводя с меня своих темных глаз. – Я умоляю тебя понять это!

– Это было бы куда проще, если бы я знала, чего вы на самом деле от меня хотите.

– Держитесь подальше от моей Аны, – попросил он. – Вы и ваша семья.

Затем Виктор Гутьеррес улыбнулся и положил руку мне на плечо, подняв глаза на лестницу.

– А! – произнес он, когда Виктория спустилась вниз. – Вот и моя девочка.

– Твой отец приказал тебе потанцевать с Уокером Эймсом.

– Я никогда не утверждала обратного. – Виктория едва удостоила меня взглядом, уводя вверх по лестнице от своего отца и приготовлений к вечеринке. – Я сказала, что приглашение Кэмпбелл на первое мероприятие «Белых перчаток» не имело никакого отношения к деловым интересам наших семейств, и это было правдой. А теперь, – продолжила она, приглашая меня в комнату, которая, видимо, была ее спальней, – ты будешь допрашивать меня о Уокере и неприязни моего отца к его семье… – Виктория кивнула на свою кровать, – или взглянешь на это?

Десятки папок, возможно, сотни, были сложены аккуратными стопками.

– Досье, – пояснила Виктория, указывая на стопки папок. – Наш человек очень… дотошен.

Она говорила так, словно у всех есть такой «дотошный человек».

– Это девушки, которых «Белые перчатки» рассматривали в качестве Кандидаток, но отказались от них. Потом идут те, кто составил наш первоначальный список, и, наконец, те, – она указала на последнюю стопку, – кто прошел в финал отбора.

Я потянулась к папке, лежавшей первой на последней стопке, и открыла ее. На меня смотрела улыбающаяся Лили. За фотографией шел отчет – краткая биография, заметки о ее родителях, сведения о ее отношениях, в которых фигурировал только Уокер. За письменным резюме были фотографии из блога «Секреты на моей коже».

Когда-то он был самой большой тайной и самым уязвимым местом Лили.

– Ваш детектив ничего не написал о романе ее отца, – прокомментировала я, просматривая досье.

Виктория пожала плечами:

– Возможно, он не такой уж и дотошный.

Я перевела взгляд с папки Лили на остальные:

– И такие сведения есть обо всех нас? И всех, кого вы рассматривали?

– Дата рождения, история семьи, все известные связи, прошлые и нынешние отношения, а также потенциальные… точки интереса? – Виктория склонила голову. – Да.

Не сказав больше ни слова, я разложила папки по датам рождения. Моя мама сказала, что Ане потребовалось немного больше времени, чтобы забеременеть. Но к декабрю, когда мама объявила Лилиан, что беременна мной, Ана уже тоже носила ребенка. По всем расчетам, он должен был родиться где-то между концом июля и первой неделей сентября.

Я изучила все досье Кандидаток и потенциальных претенденток, родившихся в нужный период. Но не была уверена, что именно ищу. В трех папках говорилось об усыновлении, но там были и копии документов.

– Тебе не приходило в голову, – спросила Виктория, когда я внимательно изучила три папки, – что ребенок Аны мог не знать, что его усыновили? Что, возможно, не существует документов, подтверждающих усыновление?

Учитывая историю с младшим братом Сэди-Грэйс, эта мысль приходила мне в голову.

– А тебе не приходило в голову, – тихо продолжила Виктория, – что этим ребенком может быть Кэмпбелл?

– Что? – Но я хорошенько обдумала эту мысль, и она обрела смысл.

Дэвис Эймс дал Ане денег. По его словам, он пообещал ей еще больше, когда у нее родится ребенок, но она пропала.

Что, если он соврал? Что, если семья уже была им выбрана? Что, если это была его семья?

Я повернулась к папкам, которые отложила, и начала искать среди Кандидаток досье Кэмпбелл.

Как развивались события? Признался бы отец Кэмпбелл своей жене, что ребенок от него? Согласилась бы Шарлотта выдать его за своего?

Это могло бы многое объяснить в отношениях Кэмпбелл и ее матери.

Я открыла досье Кэмпбелл. Мой день рождения был в июле. День рождения Лили – в последнюю неделю августа. День рождения Кэмпбелл – 1 сентября.

– Когда родился Уокер? – спросила я.

В школе он учился на год старше Лили и Кэмпбелл.

– В октябре, – ответила Виктория. – У Уокера и Кэмпбелл разница всего в одиннадцать месяцев.

– Значит, либо их мать забеременела, когда Уокеру было всего пару месяцев от роду, либо…

– Либо, – повторила Виктория, на минуту задумалась, а затем элегантно пожала плечами, – это всего лишь теория, но не единственная, над которой я работаю. Есть еще одна папка, которую тебе следует просмотреть, прежде чем мы присоединимся к остальным «Белым перчаткам» и Кандидаткам в гостевом доме.

Она кивнула на свой комод. Там лежала еще одна папка.

– Почему она не с другими? – спросила я.

– Потому что, – ответила Виктория, – это «Белые перчатки» не вашего года. Ребенку Аны вот-вот исполнится девятнадцать. Он с одинаковой вероятностью может быть как первокурсником, так и второкурсником.

Я открыла папку и увидела девушку с темно-русыми волосами и светло-карими глазами. А потом прочитала ее фамилию.

– Младшая сестра Хоуп. И подруга Нессы. Ее звали Саммер.

– Звали?

Виктория на мгновение затихла, а я вспомнила про секрет Хоуп: «Рак вернулся».

– Саммер стала одной из «Белых перчаток» в прошлом августе. Они с Нессой стали общаться в декабре.

Виктория посмотрела на фотографию Саммер – светлые волосы, карие глаза, совсем как у Аны.

– В марте она умерла.

Шарлотта, Лив, Джулия, Незваная гостья и парни

Лето перед выпускным классом

Двадцать пять лет назад

– Вот правила. – Лив улыбнулась, прижимаясь к Джею Ди. – Кто прыгнет первым, тот побеждает. Кто последний – с того приз.

Едва успев договорить, Лив со всех ног бросилась к краю обрыва. Шарлотта наблюдала за ней. Было что-то прекрасное в этой версии Лив. Что-то дикое.

Что-то, что заставило Шарлотту подумать, что Лив, возможно, прыгнула бы, даже если бы внизу не было воды.

Пока она гоняла в голове эту мысль, Джей Ди и Джулия последовали примеру Лив. Томас Мейсон бросился за Джулией, и на уступе остались только они трое.

Стерлинг и Шарлотта, а между ними Трина.

– Это глупая игра, – сказала Трина.

– Мне что, скинуть тебя? – спросил Стерлинг.

«Кто последний – с того приз». Шарлотта опасалась переменчивого настроения Лив и боялась, что та выполнит свою угрозу. Но тогда Стерлинг останется наедине с этой девушкой.

Он знал, что я буду здесь. Он знал это и все равно привел ее.

Эта мысль пронзила Шарлотту в самое сердце, от нее все похолодело внутри. Она схватила бутылку виски, сделала глоток и подошла к краю.

Но вместо того, чтобы прыгнуть, она нырнула.

За сорок пять минут до начала вечеринки Виктория прервала мои исследования и отвела в гостевой домик. Потому что, конечно же, в поместье Гутьеррес имелся гостевой домик. Когда мы открыли входную дверь, нас встретила полная тишина.

Затем я услышала писк, который почти наверняка принадлежал Сэди-Грэйс.

Виктория даже бровью не повела.

– Они, должно быть, достали ножницы.

Меня это совсем не успокоило.

– Ножницы? – повторила я. – Зачем нам ножницы?

Вместо ответа Виктория провела меня в маленькую (она совершенно точно была меньше предыдущего зала) гостиную. «Белые перчатки» и Кандидатки были одеты только в лифчики и трусики.

Как и было обещано, у одной из «Белых перчаток» в руках блестели ножницы.

– Возможно, я ошибаюсь, но, по-моему, «наряд» предполагает наличие одежды.

Виктория пожала плечами и сняла свое платье.

– Так мы не испортим ее.

Популярная культура внушила мне, что «упражнения на доверие» обычно заключались в том, чтобы упасть назад и позволить другому человеку поймать тебя. Но в случае с «Белыми перчатками» «доверие», похоже, подразумевало две ключевые вещи: нижнее белье и ножницы.

– Я буду первой. – Кэмпбелл была слишком равнодушной для человека, чьи темно-рыжие пряди стали практически ее фирменным знаком. Она встряхнула волосами. – Они все равно становятся непослушными.

Волосы Кэмпбелл никак нельзя было назвать непослушными. Она завивала их волнами, не выпрямляла – в конце концов, это было озеро, – и это были идеальные волны, в отличие от моих собственных волос, которые имели привычку завиваться в колтуны.

– Кто хочет оказать мне честь? – спросила Кэмпбелл.

Хоуп подняла руку и пошевелила кончиками пальцев. Ей передали ножницы.

– Какие-нибудь особые пожелания? – спросила она у Кэмпбелл, щелкнув лезвиями.

Кэмпбелл невозмутимо улыбнулась:

– Удиви меня.

Все, затаив дыхание, следили, как Хоуп начала расчесывать волосы Кэмпбелл пальцами, а затем – чик!

Темно-рыжая прядь не меньше трех сантиметров длиной упала на пол. А потом еще одна и еще. Вскоре волосы Кэмпбелл элегантным ореолом обрамляли ее лицо.

– Неплохо, – прокомментировала Хоуп и передала ножницы Нессе.

Несса посмотрела на них, проведя пальцем по лезвию.

– Я хочу быть следующей! – объявила Сэди-Грэйс с бодростью человека, у которого явно никогда в жизни не было плохой стрижки.

Если вообще было возможно сделать Сэди-Грэйс плохую стрижку. Этот вопрос остался без ответа, потому что Несса так и не уговорила себя сделать что-то бóльшее, чем просто немного подровнять ей кончики.

Подошла моя очередь, и разговор зашел о том, что делать с моей челкой, которая отросла настолько, что уже не заслуживала такого названия.

– Не сказать, что твоя челка ужасна сама по себе, – сказала мне Виктория. – Но тот, кто ее подстригал, сделал это очень топорно.

Пять минут спустя я была гордой (читай: несколько апатичной) обладательницей новой косой челки.

Кандидатки по очереди позволяли «Белым перчаткам» орудовать ножницами, хотя двое отказались, а третья разрыдалась в ту же секунду, как только лезвия коснулись ее волос. Изменения были несущественными, а какие-то даже незаметными.

Дело было не в прическе или надлежащем внешнем виде. Дело было в доверии.

Лили оказалась последней. Ножницы достались Виктории. Я бросила на нее предостерегающий взгляд. Не важно, какие у Виктории были отношения с Уокером – нравился ли он ей, или ее отец приказал ей сблизиться с ним, или что-то еще. Как бы то ни было, она была не тем человеком, которому я доверила бы Лили, особенно в ее нынешнем уязвимом состоянии.

Виктория обошла Лили кругом, разглядывая ее.

– У тебя длинные волосы, – заключила она.

– Так было всегда, – ответила Лили.

Последовала пауза, а затем Виктория склонила голову набок:

– Ты этого хочешь?

«Я больше не знаю, чего хочу. Или кого», – словно услышала я признание Лили.

Виктория перестала расхаживать кругами и остановилась прямо перед Лили. Они уставились друг на друга, словно в каком-то молчаливом противостоянии.

Лили протянула руку ладонью вверх, и после секундного колебания Виктория передала ей ножницы.

– Это всего лишь волосы, – сказала Лили.

Прежде чем я успела вмешаться, она схватила прядь своих светлых волос и отрезала ее у подбородка.

– Я вылезла! Ты в порядке? Я не наступила на тебя слишком сильно? Я старалась не наступать слишком сильно.

– Со мной все хорошо, Сэди-Грэйс. Теперь уходи.

– Я не брошу тебя здесь!

– Ты должна. Я понятия не имею, где мы находимся, но тебе нужно оказаться как можно дальше отсюда, когда она вернется.

– Может, мне попытаться позвать кого-нибудь на помощь?

– Да. Иди уже!

Четыре недели (и два дня) назад

Я медленно перевела взгляд с длинной пряди волос на полу на Лили, которая продолжала смотреть на Викторию сверху вниз.

– Хоуп, – позвала Виктория. – Не поможешь?

Хоуп шагнула вперед и забрала у Лили ножницы.

– Она классно умеет управляться с волосами, – услышала я шепот «Белой перчатки» рядом со мной. – Правда классно.

Наблюдая за Хоуп, которой «нравится хаос» и которая в данный момент оценивала ущерб, нанесенный Лили собственным волосам, я вспомнила фотографию в досье, которую мне показала Кэмпбелл. Саммер.

Я попыталась представить, каково это – быть Хоуп, потерять сестру. Десять минут спустя Лили украшал боб длиной до подбородка.

– Моя работа на этом закончена, – объявила Хоуп. Она взмахнула ножницами в воздухе, чтобы подчеркнуть это.

Я отважилась взглянуть на Лили. Стрижка выглядела совсем даже неплохо. По-другому, и я глубоко подозревала, что для Лили это было главным.

Когда мы все снова оделись и направились в главный дом на вечеринку, я вспомнила вечер в «Аркадии», когда мы с Кэмпбелл нашли три ключа на стойке парковщиков. «Белые перчатки» уже однажды попытались исключить Лили.

Но это было до того, как мы застукали в лесу ее отца с Аной. До того, как ее семья распалась. До того, как она рассталась с Уокером и бесстрашно отрезала прядь своих волос.

Выберите ее. Ей это нужно больше, чем мне, больше, чем Сэди-Грэйс, может быть, даже больше, чем Кэмпбелл. Выберите ее.

Оказавшись в фойе, я поймала себя на том, что непроизвольно ищу взглядом Ника. Мы договорились, что он встретит меня здесь. Я должна буду сопровождать его. Быть его спутницей. Мы должны будем влиться в тусовку. Болтать. Отпускать саркастические комментарии о тусовках и пустой болтовне.

Но Ника нигде не было видно. Где он? Я безуспешно попыталась подавить желание достать телефон. Экран сообщил мне, что у меня пропущенный звонок и сообщение: два слова – практически, целая новелла, учитывая взгляды Ника на переписку.

Кое-что произошло.

Он не уточнил, что именно. Я сказала себе, что это не имеет значения. Я не особенно нуждалась в том, чтобы он был здесь и держал меня за руку.

Чтобы обнимал меня.

Самое главное, чтобы на эту вечеринку пришла Ана. Тогда я смогла бы поговорить с ней. Без Ника это было бы проще.

Я уже почти убедила себя в том, что рада отсутствию Ника, когда поймала на себе взгляд бабушки с противоположного конца комнаты. Должно быть, она еще не встречала Лили, раз заметила мою косую челку и направилась ко мне через весь зал.

– Сойер, можно тебя на пару слов?

– У меня есть выбор?

Лилиан улыбнулась.

– Я не собираюсь спрашивать тебя об этой челке, – сказала она, взяв меня за руку и уводя в ближайшую нишу. Любой, кто наблюдал за нами, мог бы предположить, что ей очень хочется показать мне картины, висящие на стене, и ничего более. – И я, конечно, не собираюсь спрашивать тебя, что твоя кузина сделала со своими волосами.

Значит, Лилиан видела Лили. Тогда зачем загонять меня в угол?

– Она не просто моя кузина, – пробормотала я в ответ. – И, по-моему, у нее классная прическа.

Бабушка внимательно посмотрела на меня:

– Я чем-то расстроила тебя, Сойер?

– Нет.

– Ты избегаешь меня.

Лилиан говорила прямо, без своих любимых завуалированных намеков, и я поняла, как сильно это ее обеспокоило.

Она не ошиблась. В течение последних двух недель я действительно избегала ее.

– Если это из-за твоей мамы… – начала было Лилиан, но выражение моего лица заставило ее замолчать. – Или твоей тети… – она снова замолчала. – Ну, ради всего святого, Сойер, что все это значит?

Я сделала вид, что изучаю картину перед собой. Это был пейзаж, и, хотя он не показался каким-то особенным, я почти не сомневалась, что подпись в правом нижнем углу должна была что-то значить для человека, разбирающегося в искусстве.

– Я была в Ту-Эрроуз.

Лилиан судорожно вздохнула. Это было самое бóльшее, что она могла позволить себе на людях.

– Ту-Эрроуз – небезопасное место для тебя.

Не знаю, чего я ожидала от Лилиан, но точно не этого. Хотя, учитывая настрой ее сестры и ее вооруженных сообщниц, возможно, так оно и было.

– Ты там выросла, – заметила я, – и у тебя все прекрасно.

– Это, я полагаю, является предметом некоторых споров.

Я повернулась, чтобы посмотреть на Лилиан. Она не спросила меня, встречалась ли я с ее сестрой. Но я знала ее достаточно хорошо и начала подозревать, что она и не собиралась этого делать.

– Ты назвала маму в честь нее. Эллен, Элинор, в сокращении Элли.

Лилиан на мгновение умолкла, и я мысленно вернулась в тот день, когда мы стояли у могилы ее мужа.

– Она была сильнее, тогда, в детстве, – произнесла Лилиан. Со стороны могло показаться, что ее лицо не изменилось, но я уловила перемену в голосе. – Были дни, когда она не ела, чтобы я могла.

Лилиан не назвала сестру по имени – ни Эллен, ни Элли. Она никак не прокомментировала и тот факт, что назвала мою мать в честь нее.

– Твоя сестра голодала из-за тебя, – сказала я, с трудом веря, что моя бабушка когда-то была слабой. – А ты уехала из города и больше никогда не оглядывалась назад.

Лилиан тяжело вздохнула, на этот раз чуть тише.

– Я бы взяла ее с собой, – сказала она. – Я пыталась. Она тебе это говорила?

Эллен этого не говорила, но заявила, что не нуждается в помощи, особенно от своей сестры.

– Она не хотела уезжать с тобой, – предположила я.

– Она не хотела этого, Сойер. Всегда ненавидела, когда я говорила, что собираюсь уехать из этого города, и возненавидела меня, когда я все-таки уехала. Она ненавидела твоего дедушку. Эдвард Олкотт Тафт. Даже звук его имени заставлял ее скрежетать зубами. Она ненавидела меня за то, какой я была рядом с ним. Иногда я даже не уверена, на что она обиделась больше: на то, что я уехала, или на то, что я предложила ей уехать вместе со мной.

– Она не ненавидит Ту-Эрроуз.

Лилиан замешкалась:

– А следовало бы.

Бабушка не раз говорила мне, что я не знаю, каково это – по-настоящему быть бедной. Побывав в городе, где она выросла, я задумалась, была ли бедность единственной причиной, по которой Лилиан захотелось уехать.

Я подумала о Бет, женщине, чьи крики мы слышали. Биологическая мать Оди. Она была моей троюродной сестрой. Учитывая, что наши бабушки были однояйцевыми близнецами, она могла бы с таким же успехом быть мне двоюродной сестрой.

– У твоей сестры было шестеро детей, – сказала я Лилиан. – У нее шестеро детей. Ты знала?

Кто-нибудь из них голодал, чтобы их братья и сестры могли поесть?

– Я сделала все, что могла, для семьи Эллен, Сойер. Видит бог, она сама не позволяет сделать еще больше.

– Должен же быть какой-то способ, – возразила я.

– Моя сестра нашла собственный. – Теперь голос Лилиан звучал ровно. С ее лица исчезла небрежная, деловитая улыбка. – Много лет назад в Ту-Эрроуз процветало насилие. Оно оставило некоторые пробелы в местной… экосистеме.

Потому что это не было чем-то абстрактным.

– Элли… Эллен, она заполнила эти пробелы. Она участвует во всем, что происходит в этом городке, неважно, покупается оно или продается, и получает свою долю.

Например, наркотики. Или секс. Я снова подумала о Бет. Или дети…

– Поверь мне, ты не захочешь вмешиваться в дела моей сестры, – сказала мне Лилиан. – Ладно, сейчас не время и не место…

Бабушка замолчала. Я собралась было напомнить ей, что она сама выцепила меня для разговора, когда увидела причину ее молчания.

Ану Софию Гутьеррес.

Отец Виктории сказал мне, что он в курсе о цели сегодняшнего званого вечера. Означало ли это, что он знал и о том, что Виктория ищет ребенка, или о том, что Ана все-таки придет?

Но самым важным было то, как он отреагирует.

Бабушке потребовалось совсем чуть-чуть, чтобы снова овладеть собой.

– По крайней мере, с ней нет этого мужчины.

У меня не возникло сомнений в том, что под «этот мужчина» скрывалось «этот ублюдок». Учитывая все обстоятельства, было и правда хорошо, что на этот раз Джей Ди решил не появляться.

Виктория начала пробираться сквозь толпу, чтобы поприветствовать Ану. У подножия лестницы к ним присоединилась миниатюрная темноволосая женщина, фигуру которой лишь частично скрывало платье А-силуэта. Я узнала ее по благотворительному вечеру в «Аркадии».

Это мать Виктории. А вот Ана, которая разговаривает с Викторией и матерью Виктории.

Я не осознавала, что направилась в их сторону, пока не почувствовала, как пальцы Лилиан впились в мою руку.

– Не смей, Сойер Энн, – сказала она, ее улыбка вернулась на прежнее место. – Я сегодня здесь только потому, что меня попросила об этом твоя тетя. Светские мероприятия очень важны. Ситуацию нужно уладить. Ты собираешься подойти к ним?

– Это плохо? Или неблагоразумно?

Я удержалась от замечания, что присутствие Лилиан на вечере у Гутьерресов вряд ли положит конец сплетням об этой интрижке.

– Мне сказали, что здесь не ждут определенных гостей, – продолжила моя бабушка. Ей прекрасно удавалось делать вид, будто она не обратила внимание на Ану или на то, как Виктория и ее мать вели ее сквозь толпу.

Если Виктория сможет заставить своего отца поговорить с Аной, возможно, Ана поговорит с нами. Я наблюдала, как мать Виктории поцеловала мужа в щеку и увела его от делового партнера, или знакомого, или друга.

– Не берусь предполагать, но ты пялишься, – сказала мне Лилиан.

Виктор Гутьеррес как раз увидел Ану. Она что-то ему сказала. Он не может отвести от нее глаз. Он делает шаг вперед. Он улыбается.

Все шло на удивление хорошо – вплоть до того момента, когда восьмидесятилетний отец Виктории ласково погладил щеку Аны и рухнул на пол.

Мертвый.

– Сойер? Сэди-Грэйс? Вы здесь? Вы меня слышите?

– Боже… Кэмпбелл! Сюда!

– Сойер!

– Осторожно, яма.

– Что… что ты делаешь в яме? И где Сэди-Грэйс?

– Я сказала ей убежать, и она убежала.

– Зачем?

– Не зачем, Кэмпбелл. А от кого.

Три дня назад

– От всемогущей Виктории по-прежнему нет новостей? – Кэмпбелл сменила позу на нашем причале и вытянулась на солнышке. – А от «Белых перчаток»?

Кэмпбелл сама напросилась в гости и привела с собой Сэди-Грэйс. Лили еще не позабыла хорошие манеры и не стала их прогонять. Правда, она почти ни с кем из нас не разговаривала. Неделю назад у нее был день рождения, который мы отметили весьма скромно (по семейным меркам Тафтов). Лили не хотела праздника. Теперь она молча сидела на краю причала, лицом к озеру. Несмотря на жару, на ней была рубашка с длинными рукавами.

– Кэмпбелл, у Виктории умер папа, – выразительно напомнила ей Сэди-Грэйс.

– Вполне логично, что кое-что пришлось отложить, – добавила я.

Например, посвящение в «Белые перчатки» или наши поиски ребенка Аны.

Кэмпбелл поймала мой взгляд и поняла, о чем я. Сэди-Грэйс, стоявшая между нами и Лили, выполнила вращение.

– Ты сейчас сделаешь пируэт прямо с этого причала, – сказала ей Кэмпбелл.

– Не сделает, – проговорила Лили, даже не оглянувшись.

Кэмпбелл бросила на нее быстрый взгляд.

– Лили не взбесится, если я спрошу, слышали ли вы новости об Ане? – спросила она у меня.

– Лили не взбесится, – ответила всегда верная Сэди-Грэйс.

– Ее боб говорит обратное, – возразила Кэмпбелл.

Сэди-Грэйс уперла руки в бока.

– Если бы боб умел говорить, он бы говорил по-французски.

– Так что там про Ану? – вмешалась Лили, по-прежнему не отрывая глаз от воды.

– Она была указана в завещании мистера Гутьерреса, – сообщила Кэмпбелл. – Сорвала куш. Для других внуков организован трастовый фонд, но Ане он оставил половину своего состояния. Напрямую.

Я вспомнила ту ночь на Острове Короля, когда мы хоронили, сжигали секреты и делились ими.

– Виктория сказала, что ее нет в завещании ее отца.

– Насколько я слышала, – небрежным тоном ответила Кэмпбелл, – она там действительно не указана. Как и ее мать. Полагаю, что о них должны будут позаботиться сыновья мистера Гутьерреса, но…

Но посмотрим, что из этого выйдет.

– Значит, теперь Ана обеспечена до конца жизни, – Лили встала, и ее руки исчезли в длинных рукавах. Должно быть, она кипела от ярости, но не показывала этого. – Может, тогда она вернет нам все те деньги, которые дал ей мой отец.

Я попыталась уловить в ее голосе хоть какой-то намек на эмоции, но их там просто не было.

– Я поговорила со своим дедушкой, – внезапно сказала Кэмпбелл. – О ребенке Аны.

– Нам не обязательно обсуждать это сейчас, – сказала я Лили, не уверенная в том, что она в состоянии продолжать разговор об Ане.

Лили повернулась и посмотрела на меня:

– Я не против.

Отчасти я была рада тому, что упоминание имени Аны больше не причиняет ей боль. Но в то же время я не могла отделаться от мысли, что боль – это система предупреждения организма и, значит, мы должны ее чувствовать.

Только так ты понимаешь, что слишком вовлечен.

– Что сказал твой дедушка? – спросила я Кэмпбелл, следя за Лили и стараясь не сильно погружаться в свои мысли. Например, о Нике, который так и не сказал мне, почему он бросил меня на той вечеринке у Гутьерресов.

– Великий Дэвис Эймс рассказал мне ту же историю, что и тебе, – ответила Кэмпбелл. – Он заплатил Ане. Она исчезла. Он понятия не имеет, что случилось с ребенком.

– Может быть, его или ее усыновила какая-нибудь замечательная семья? – предположила Сэди-Грэйс, вытягивая ногу вверх почти до самого уха. – И у него теперь очень пластичная старшая сестра?

Очевидно, она думала о себе и малыше Оди, но я вспомнила другую старшую сестру. Хоуп.

– Забавно, что ты упомянула об этом, – сказала я Сэди-Грэйс. – Я пересмотрела досье «Белых ператок» и обнаружила…

Я рассказала им о Саммер. О ее светлых волосах и карих глазах, о раке, о дате ее рождения.

– Это была единственная идея, которая пришла тебе в голову? – Кэмпбелл спросила меня таким тоном, словно я должна буду заплатить за то, что я не упоминала об этом раньше.

– Нет, – ответила я, но нужно было как-то заставить себя обратить в слова другую теорию, предложенную Викторией.

К счастью, мне не пришлось этого делать.

– Это могла быть я, – объявила Кэмпбелл, наконец-то привлекая пристальное внимание Лили к нашему разговору. – Вряд ли бы мой дедушка признался, если бы это было так.

– Ты?! – Сэди-Грэйс комично вытаращила глаза.

– Уокер всегда был папиным любимчиком, – сказала Кэмпбелл, глядя на Лили, хотя и обращалась к Сэди-Грэйс. – Я должна была быть маминой любимой дочкой.

– Его и ее, – повторила я когда-то сказанные мне ею слова. – Как полотенца.

– Но… – Кэмпбелл растягивала слова, – мы с мамой всегда были как масло и вода, как кошка с собакой, – для описания наших отношений подойдут любые поговорки о конфликтах. Она обожает Уокера. Но не меня. Скоро мой день рождения, а она молчит.

– Ты думаешь, твоя мама забыла о твоем дне рождения? – просила Сэди-Грэйс, широко распахнув глаза.

– Честно говоря, сейчас я меньше всего думаю о маме и моем дне рождения, – сказала Кэмпбелл ровным голосом.

– Ты сомневаешься, действительно ли ты ее дочь, – я сразу перешла к сути.

– Может, и нет, – выпалила Кэмпбелл. – Может, я просто дочь своего отца. Это объяснило бы некоторые вещи, включая нашу с Уокером близкую разницу в возрасте.

– И почему ты… – Сэди-Грэйс начала это предложение, но не закончила.

– Не по душе собственной матери? – подсказала Кэмпбелл. – Я всегда считала, что она по уши влюбилась в Уокера в тот день, когда он родился, а я появилась на свет почти сразу за ним и на меня просто не хватило гормона окситоцина, который связал бы нас с ней.

– А что насчет Буна? – внезапно спросила Сэди-Грэйс. – Он тоже подходящего возраста. Твой отец и его мама – близнецы. И он гораздо более подвержен травмам, чем вы.

Мне совсем не хотелось знать, какие именно травмы нанесла Буну Сэди-Грэйс.

– Я собираюсь сменить тему, – сказала Кэмпбелл Сэди-Грэйс, – пока тебя не понесло. Нам не нужны подробности. Итак, если кому-то из вас интересно, я планирую грандиозную вечеринку по случаю своего дня рождения, но она будет настолько грандиозной, что потребуется несколько месяцев подготовки и поэтому состоится позже моего настоящего дня рождения, когда это лето и вся эта драма сотрутся в памяти. – Кэмпбелл не дала нам возможности ответить и снова сменила тему. – А теперь, кто хочет услышать последние новости о Леди озера?

Я заметила, что Лили поежилась, но явно не от холода. На улице было настоящее пекло, и все мы изнемогали от жары в купальниках.

– Какие новости? – тихо спросила Лили.

– Мой «друг» из офиса шерифа сказал, что они приглашают судебного скульптора.

Кэмпбелл ждала нашего ответа.

Сэди-Грэйс подняла руку:

– Могу ли я знать, кто такой судебный скульптор?

– Это зависит от обстоятельств, – застенчиво ответила Кэмпбелл. – Хотите, я покажу вам пошагово, как можно воссоздать лицо по черепу?

Шарлотта, Лив, Джулия, Незваная гостья и парни

Лето перед выпускным классом

Двадцать пять лет назад

– Кто последний – с того приз, – Лив бросила игривый взгляд на Стерлинга. – Это будешь ты? Или… – она протяжно произнесла это слово, – она?

Они все были в воде. Стерлинг и местная девушка спрыгнули вместе.

«Я не могу сказать этого», – подумала Шарлотта.

В этот раз она была рада, что Джулия смогла прочитать ее мысли.

– Мой брат упал в воду за секунду до нее, – она посмотрела на новенькую. – Значит, последняя – ты, солнышко.

Джулия перевернулась на спину.

– Ты первая спрыгнула с обрыва, Лив. Каковы правила и какой приз?

– Мы все возвращаемся наверх, – решила Лив, оттолкнув Джея Ди и направляясь к берегу. – А ты, новенькая… давай посмотрим, как ты умеешь держаться на воде.

– Я беспокоюсь о Лили.

Мы с Ником лежали на носу его лодки, переплетя руки и ноги, мои волосы были влажными от озерной воды. Я видела капельки пота у него на груди и чувствовала, как они стекают по моей коже.

Он легким движением провел пальцами по моему животу.

– Больше, чем обычно?

– После того, как Кэмпбелл и Сэди-Грэйс ушли, Лили опять засунула в уши наушники.

Он переместил свою руку на мою поясницу, и это было единственное, что позволило мне продолжить.

– Она снова и снова, на повторе, слушает аудиозаписи со своими родителями.

– А ты здесь, – заметил Ник. – Со мной.

Я все больше времени проводила на лодке. С ним. Напоминание было не таким приятным, как его прикосновения. Я перекатилась на него, положив обе руки ему на грудь.

– Я перестану говорить.

Ник просунул большой палец под лямку моего купальника.

– Я не просил тебя об этом.

Он никогда этого не делал, давая мне возможность выговориться. К этому моменту я была совершенно уверена, что могла бы сказать ему, что кое-кто из представителей высшего общества на самом деле был тигром в человеческом обличье, а он бы просто пробормотал: «Кто бы сомневался».

– Что, если родители Лили знали Леди озера? – спросила я Ника. – Что, если они имели какое-то отношение к ее смерти?

Почему-то было легче задать эти вопросы ему, чем себе самой.

Ник задумался, а потом ответил:

– И что тогда?

Я глубоко вздохнула:

– Не знаю.

Он так пристально посмотрел на меня, как будто пытался запомнить мое лицо.

Я решила сосредоточиться на разговоре, а не на его внимательном взгляде.

– Лили… такое ощущение, что она больше не живет в собственном теле. Она просто замкнулась в себе. Но я не могу отделаться от мысли, что, если что-то произойдет, она сорвется.

– Ладно, – спокойно ответил Ник. – Допустим, Лили сорвется. Выйдет из себя. Психанет. На что это будет похоже? Это действительно будет конец света?

Я не знаю.

– Что-то я устала от разговоров, – сказала я ему.

Ник не стал спорить. Как и всегда. Вместо этого он притянул меня к себе, чтобы поцеловать, и подождал, пока я сама преодолею дистанцию. Наверное, мне следовало отстраниться. Наверное, мне следовало уйти.

Но я растворилась в поцелуе и в нем.

Мы заснули. А проснулись оттого, что над нами стояла девушка.

– Ты это имел в виду, когда сказал, что тебе «нужно поработать»? – спросила она Ника.

Кто, черт возьми, она такая?

Мой мозг уже выдавал ответы, ужасные ответы о том, почему другая девушка может искать Ника, и я вскочила на ноги. Вспомнила сообщение, которое он прислал мне в ночь вечеринки у Гутьерресов.

«Кое-что произошло».

Если бы это было просто физическое влечение, если бы я не разговаривала с ним, не доверялась ему – это не было бы проблемой.

Надо было думать головой, Сойер. Надо было думать, черт тебя дери.

– Что за фигня? – Ник вскочил на ноги.

Я смотрела на девушку.

Какая же я глупая! Я должна была просто вернуть долг. Это все просто показуха. Просто физическая близость. Просто разговоры. Но тогда почему так больно?

– Джесси! – Недовольный голос Ника едва пробивался сквозь шквал упреков, который я обрушила сама на себя.

Люди смогут причинить тебе боль, только если ты сам им это позволишь.

Я схватила свои ключи и туфли и повернулась уйти, когда до меня вдруг дошло, что за имя он произнес и каким знакомым было его раздражение.

– Джесси, – я встала лицом к Нику. – Твоя младшая сестра?

– А ты, должно быть, его девушка. – Джесси широко улыбалась. Теперь, когда ей в спину больше не било солнце, я смогла увидеть, как сильно они похожи. И какая она молоденькая.

– Она не моя девушка, – произнес Ник.

Это не должно было так сильно меня задеть. На самом деле мне не на что было обижаться.

Он прав. Я не его девушка.

– Сойер… – начал Ник, затем отступил. – Подожди меня у моей машины, Джесс.

Сестра Ника посмотрела на нас обоих, затем пожала плечами и напоследок бросила ему язвительно:

– Как скажешь, старший братец. Я всегда восхищалась твоей «трудовой» этикой.

– Острячка, – проворчал он, когда она повернулась и упорхнула прочь.

– Мне пора, – сказала я, как только Джесс ушла. Я не дала ему возможности ответить и была на полпути к краю лодки, когда его голос остановил меня.

– Ты так и не спросила меня, почему я не пришел на ту вечеринку.

Я подавила порыв повернуться и снова посмотреть ему в лицо.

– Мне все равно.

– И это странно, – ответил он с насмешкой. – Потому что тебе совершенно точно было не все равно, когда появилась Джесси. До того как ты поняла, что она моя сестра.

В его голосе было столько самодовольства, что мне все-таки пришлось повернуться.

– Кретин.

Ник воспринял это как комплимент.

– В тот вечер я не пришел, потому что возникли проблемы с Кольтом.

Его брат.

– Он…

– С ним все в порядке. Он по-прежнему в коме. Его по-прежнему нет там, где он должен быть, и иногда я думаю об этом, когда смотрю на тебя.

Я не имела никакого отношения к тому, что Кольт оказался в коме. Я не помогала скрыть это преступление. Но я была тем, кем была, и моя семья была тесно связана с семьей Эймсов на протяжении нескольких поколений.

– И еще я думаю, что, если бы Кольт был здесь, он бы назвал меня идиотом.

Я сглотнула:

– Из-за того, что был с такой девушкой, как я?

– Таких девушек, как ты, больше нет, – сказал Ник. – Вы не похожи на других людей, мисс Тафт.

Он называл меня так, только когда хотел разозлить, так почему же мне казалось, что на этот раз было по-другому? Почему я не могла выкинуть из головы его слова?

– Мне пора.

– Правда? – Ник подошел ближе. – Сначала скажи мне одну вещь, Сойер. Почему ты так сильно переживаешь за остальных, так преданно и горячо любишь всех, от бабушки и Лили до проклятой Кэмпбелл Эймс, но не можешь признаться в своей ревности, когда дело касается меня?

У меня внезапно пересохло во рту. По коже побежали мурашки.

– Это была не ревность.

Это было предупреждение о том, что наши отношения, чем бы они ни были, могли в любой момент закончиться.

Я заставила себя развернуться обратно к берегу и отойти от него на шаг, потом еще на один.

– Ты как-то рассказывала мне, – тихо произнес Ник, – что после смерти твоего дедушки твоя мать стала носить все черное, а твоя тетя сбежала.

Это прозвучало так неожиданно, что я остановилась и ответила:

– Почти на год.

Ник направился ко мне. Я слышала его шаги, но не оборачивалась, пока он не остановился прямо у меня за спиной.

– Ты думаешь, что похожа на свою мать, – сказал он мне. – А Лили – на свою, но все наоборот. Это она замкнулась в себе. А ты убегаешь.

Он говорил мягким тоном, но в словах сквозила жестокость. «А ты убегаешь».

– Я не убегаю! – огрызнулась я. – Я ведь еще здесь, разве нет?

Я все еще жила с семьей моей матери, несмотря на то, что все покатилось к чертям собачьим. Я была здесь, с ним, сейчас.

Я не убегаю. Я не боюсь.

Словно в ответ на мои мысли, Ник поднес руки к моему лицу и провел ими по моим волосам. Он поцеловал меня, грубо в этот раз, так, что все остальные мысли вылетели у меня из головы. Сосчитай до семи. Его прикосновение стало нежным. Губы оторвались от моих и мгновение спустя снова легонько коснулись их. И тут он снова заговорил:

– Ты так боишься, что тебя бросят, что живешь одной ногой за дверью. Вот почему ты не говоришь с Лили о ее состоянии, хотя и беспокоишься о ней. Черт, да именно поэтому ты так хочешь найти ребенка Аны! «Ребенок номер два из пакта о беременности» – это твой запасной план. Запасная семья.

– Это неправда!

– Да ну? – Ник снова коснулся моих губ своими. – Тогда почему ты не скажешь Лили, как сильно волнуешься?

Он посмотрел на меня так, что мне пришлось посмотреть ему в глаза.

– Почему ты так быстро поверила, что Джесси – не моя сестра?

– Я не собираюсь обсуждать это. – Я прижалась губами к его губам.

Он поцеловал меня в ответ, но очень быстро.

– А что, если я скажу тебе, что не хочу, чтобы ты убегала?

«Не будь дурой, не позволяй ему стать для тебя важным, – прошептал голос внутри меня. – Ты чертовски хорошо знаешь, что так будет лучше».

– Что, если я скажу тебе, что мне больше не нужна твоя помощь, чтобы организовать участие Джесси в Бале Симфонии? Что, если я скажу, что ты вернула свой долг?

Я замерла, напрягшись всем телом.

– О чем ты говоришь?

– Мне вот уже несколько недель, как не нужно играть по правилам высшего общества, – сказал мне Ник. Его голос был таким же мягким, как и прикосновения, но и то и другое обжигало. – Твоя бабушка сказала мне, что позаботится об этом. Оказывается, она питает слабость к девушкам из низов, но с возвышенными стремлениями.

В этих словах не было ничего пугающего. Но тогда почему меня сковал леденящий душу страх?

– Когда? – спросила я, и он понял, о чем я спраши-ваю.

– На благотворительном вечере в «Аркадии». Пока тебя не было.

Это был первый раз, когда мы появились на людях вместе. Несколько недель назад. Перед Четвертым июля. Еще до того, как мы…

Я отступила назад, избегая его прикосновений. И его самого.

– Видишь? – Голос Ника был таким тихим, что его почти заглушил внезапный порыв ветра. – Когда все становится реальным, ты бежишь.

– Ты врал мне!

Он посмотрел на меня:

– Ты отдаляешься не из-за этого.

Я покачала головой, чувствуя себя загнанной в угол и пойманной. Меня пронзало ощущение, что вот-вот должно произойти нечто ужасное. Или уже произошло.

– Мне нужно идти. Я сказала тете Оливии, что буду дома к ужину. И Лили…

– Лили выпало много испытаний, – сказал мне Ник. – Но мы оба знаем людей, которые сталкивались с проблемами и похуже. Она справится с этим. Не делай из нее причину, по которой уходишь отсюда и от меня.

Я хотела бы сказать еще что-нибудь. Я хотела бы, чтобы Ник ошибался. Но он был прав.

– Мне нужно идти, – повторила я.

– Я не собираюсь бежать за тобой. Если ты, черт возьми, слишком боишься этой реальности, если я не стал для тебя что-то значить, если мне придется притворяться, что между нами ничего нет, только чтобы ты осталась, тогда уходи.

Уходи.

– Я устал притворяться, Сойер. Если ты слишком труслива, чтобы остаться, больше не возвращайся! – крикнул он мне вслед, когда я сбегала с лодки.

«Мне нужно идти». Я снова и снова прокручивала в голове слова, которые сказала Нику. Я съела половину ужина, когда вспомнила, что он ответил: «Больше не возвращайся».

– Лили, милая, ты почти ничего не поела, – внимание тети Оливии, к счастью, было сосредоточено на ее дочери. Внимание Лилиан тоже. Ни одна из них не догадывалась о том, что со мной что-то происходит. – Может, принести тебе еще чего-нибудь?

Сидевшая рядом со мной за столом Лили взяла нож для стейка и начала аккуратно нарезать мясо. Она наколола на вилку нежный кусочек.

– Я слышала, местные власти приглашают судебного скульптора, – сказала она чопорно, почти как прежде, и промокнула губы салфеткой. – Чтобы опознать тело, которое мы нашли.

Я мысленно приказала себе сосредоточиться на этом разговоре. Реакция тети Оливии была вполне предсказуемой.

– Лили! – в ужасе воскликнула она. – Мы не обсуждаем судебную экспертизу за обеденным столом!

– Правильно, – вмешался Джон Дэвид. – Если мне нельзя, даже в вежливом тоне, говорить о зомби, поедающих собственную плоть, то вам нельзя говорить о мертвых людях.

Собственно, на этом все и закончилось. Тетя Оливия не казалась встревоженной. Тот факт, что Леди озера скоро обретет свое лицо, не вызывал у нее особого беспокойства. В ее поведении не было ничего необычного.

Если не считать того, что тем же вечером она пригласила дядю Джея Ди.

Ему не разрешали заходить в дом – Лилиан запретила. Поэтому он сидел на веранде за домом, разговаривал с Джоном Дэвидом и ждал Лили.

Я невольно задумалась, как бы отреагировала на Ника, если бы Джей Ди отнесся ко мне иначе? Многое во мне сформировалось под влиянием мамы. А что дал мне он, кроме своего семени?

Прошло три часа. Лили все еще была у себя, а ее отец по-прежнему сидел на веранде. Я перестала задаваться вопросами и прокручивать в голове разговор с Ником.

Почти.

Потому что в голове продолжали звучать слова Ника о том, что я не могу заставить Лили сказать что-нибудь, сделать что-нибудь, почувствовать что-нибудь, потому что боюсь ее потерять.

«Черт, да именно поэтому ты так хочешь найти ребенка Аны!»

И вот Джон Дэвид ушел спать. Тетя Оливия перестала приходить и уговаривать Лили выйти к отцу.

Я вдруг оказалась у двери Лили. Она почувствовала мое присутствие.

– Я не хочу с ним говорить, – сказала она.

– Знаю. Но я хочу.

Последний раз я разговаривала с Джеем Ди Истерлингом в больнице, в ту ночь, когда мы с Лили узнали о его романе на стороне. Тогда он сказал мне, что сейчас не время и не место обсуждать наши отношения, но с тех пор не предпринял ни одной попытки связаться со мной.

– Привет, папочка.

Лили взяла меня за руку и сжала ее чуть крепче, произнося эти слова.

Я настояла. Она позволила мне. Она осталась.

– Лили! – Джей Ди улыбнулся. – Милая, я так по тебе скучал. Спасибо, что…

– Разговариваю с тобой? – Голос Лили слегка дрожал.

Она отпустила меня и оперлась обеими руками о перила веранды.

– Я здесь не для того, чтобы разговаривать с тобой. Может быть, когда-нибудь я буду готова к этому. А может, и нет. В отличие от Сойер.

– Что Сойер, милая?

– Сойер готова поговорить с тобой, – уточнила я.

Он был приветливым человеком. Он относился ко мне с любовью – как к своей племяннице. Но теперь?

– Я правда не думаю…

– Я иду только в комплекте с Сойер, – бесцветным голосом сказала Лили, глядя на воду внизу. – Ты можешь поговорить или с обеими своими дочерями, или ни с одной из них.

Отец Лили выпрямился в кресле. Видимо, он до самого этого момента лелеял надежду на то, что я не рассказала Лили правду о своем происхождении.

– Все так сложно… – Джей Ди бросил многозначительный взгляд на дом.

Тетя Оливия наблюдала за нами через окно кухни.

– Мне не нужен отец, – сказала я ему. – Тем более ты оказался так себе папочкой.

– Он был хорошим, – тихо произнесла Лили. – Когда-то.

Похоже, это задело его больше всего.

– Милая, ты не понимаешь…

Лили поняла достаточно. Она согласилась спуститься со мной сюда, чтобы я смогла хоть как-то наладить с ним отношения. Но оказавшись так близко к человеку, который был моим отцом, я вдруг поняла, что на самом деле у меня нет никакого желания спрашивать его, как ему удавалось столько времени притворяться, что я всего лишь его племянница.

Я не могла просить его исправить то, что было не так со мной.

И поэтому я спросила его совершенно о другом – ради Лили.

– Что тебе известно о Леди озера?

Лили продолжала слушать те аудиозаписи. Ей нужно было знать ответ, а мне нужно было подтолкнуть ее, чтобы доказать, что я справлюсь.

– О ком? – Замешательство Джея Ди было неподдельным, хоть и мимолетным.

– О Леди озера, – повторила я.

Лили крепче вцепилась в перила.

– О теле, которое мы нашли.

Дальше была просто моя догадка.

– Из-за нее тетя Оливия позвонила тебе, потому что за ужином Лили упомянула о судебном скульпторе.

Однако никакой видимой реакции не последовало.

– О той, – продолжила я, – кем тетя Оливия тебя шантажирует.

Я видела, как крутятся шестеренки в его голове, и смогла точно определить момент, когда он решил улыбнуться и покачать головой, словно я несла чушь.

– Сойер, я…

– Солги ей, – тихо сказала Лили.

Она повернулась к нам, но смотрела вниз, на деревянный пол веранды.

– У тебя это хорошо получается.

Этот выстрел оказался верным. Он попал точно в цель. Джей Ди опешил.

– Я знаю, что ты не любишь маму. – Стоило ей начать, и Лили уже не могла остановиться. – Может, и никогда не любил. Но любил ли ты меня?

Я видела, как барьер, который она воздвигла вокруг себя, начал давать трещину.

– Больше всего на свете! – ответил ее отец. – Все, что я делал, я делал для тебя, Лили. Ради тебя и Джона Дэвида я готов на все! Вы – мой мир.

– Ой, – пробормотала я, ошибочно полагая, что, если отнестись к его словам с пренебрежением, они не сделают больно.

– Тогда расскажи нам о теле, – прошептала Лили. – Или расскажи нам о шантаже. Расскажи хоть о чем-нибудь, что будет правдой!

– Я люблю тебя. – Он посмотрел на нее так, словно она была самым драгоценным существом на этой планете, затем повернулся ко мне. – И, Сойер, ты мне тоже небезразличена. Очень. Вот почему я прошу тебя просто оставить все как есть. Эта семья и так прошла через многое. Я заставил эту семью пройти через многое.

– И продолжаешь это делать! – сказала Лили, и эмоции, прозвучавшие в этом коротком предложении, застали меня врасплох. Это была та самая Лили, которая била кулаками стену. Это была та самая злость, которую нельзя выдать за что-то другое.

Это было то, что она все это время держала внутри себя.

– Спроси меня о чем-нибудь другом, – взмолился Джей Ди. – Лили, если хочешь узнать что-то еще, что угодно, просто спроси.

Я думала, что она развернется и уйдет обратно в дом. Она пришла сюда ради меня, но уже стало ясно, что я больше ничего здесь не добьюсь.

Но Лили вдруг спросила:

– Как долго длится ваш с Аной роман?

Это был именно тот разговор, которого она не хотела. Я пожалела, что не могу защитить ее от этого. И почти пожалела, что надавила на нее.

– Мы познакомились, когда тебе было двенадцать, – Джей Ди ответил быстро и четко. Я инстинктивно поняла, что это правда. – Но мы сблизились только спустя несколько лет.

– Как долго ты ей платил?

– Тебе не нужно этого знать.

Лили невозмутимо смотрела на него, пока он не ответил.

– С тех пор, как тебе исполнилось двенадцать.

Осознание пришло через секунду. Джей Ди Истерлинг только что признался, что давал Ане деньги еще до начала их отношений.

Насколько мне было известно, мама за все время не получила от него ни цента.

– За что ты ей платил? – спросила я. – Если вы только познакомились, зачем нужны были деньги?

Джей Ди промолчал. Лили с отвращением покачала головой – он не мог даже ответить на этот вопрос.

– Я больше не плачу Ане, – наконец сказал он, стараясь придать своему голосу твердость.

Но, учитывая то, что рассказала нам Кэмпбелл о завещании Виктора Гутьерреса, его намерения были мне предельно ясны. Лили тоже это поняла.

– Хочешь узнать еще что-нибудь? – спросила она меня.

Я была на грани того, чтобы сказать «нет», сказать Джею Ди Истерлингу, что мне больше ничего от него не нужно. Но это было бы неправдой.

Потому что я хотела задать ему еще один вопрос. И он мог дать мне ответ, несмотря на то, что отказался говорить про труп и шантаж и не собирался признавать меня своей дочерью.

– Ты сказал, что познакомился с Аной, когда Лили было двенадцать. Где она была до этого? Она тебе что-нибудь рассказывала? Куда она уехала, когда покинула этот город?

Джей Ди не стал пытаться отвертеться от ответа. В этот раз он не попытался отделаться от меня.

– Я точно не знаю, Сойер. Она упомянула что-то о том, что во время беременности провела некоторое время в маленьком городке у озера, а после этого много путешествовала. Швеция, ведь ее мать была шведкой. Нью-Йорк. Калифорния. Париж. Главное, подальше от этих мест.

Тетя Оливия мыла посуду. Руками, хотя у нас была посудомоечная машина. Но так она могла стоять у окна и наблюдать за нами.

А так как створка была чуть-чуть приоткрыта, еще и слышать каждое наше слово.

Джей Ди снова заговорил с Лили. Я больше не слушала их, потому что мои собственные мысли были такими громкими, что заглушали любые звуки. Приоткрытая створка. Слышать каждое слово. Я вспомнила нашу маленькую поездку с Сэди-Грэйс и Буном. Мысленно представила перед собой Эллен.

Я слышала через открытое окно, как кричала в схватках Бет, внучка Эллен.

Лилиан сказала мне, что ее сестра была причастна ко всему, что покупалось или продавалось в их городке.

Простая, но суровая правда: Эллен намеревалась продать ребенка Бет Грир. Только тогда мне почему-то даже в голову не пришло, что новорожденный братишка Сэди-Грэйс мог быть не первым ребенком, которого продала Эллен.

По словам Джея Ди, во время беременности Ана провела какое-то время в маленьком городке у озера. Этот факт затмил все остальные мысли в моей голове.

– Маленький городок у озера.

Должно быть, я произнесла это вслух и громко, потому что Лили и ее отец удивленно уставились на меня. Я взяла себя в руки.

– Как назывался тот городок?

Джей Ди заявил, что понятия не имеет.

В отличие от меня. По крайней мере, мне хотелось думать, что я права и тот городок назывался Ту-Эрроуз.

– Сойер, ты же понимаешь, что это звучит, как будто у тебя паранойя? Или бред?

– Да пошла ты, Кэмпбелл!

– По-моему, так не общаются с тем, кто только что тебя спас.

– Я не параноик, и я не брежу.

– Ну ладно-ладно… я просто сказала. Я знаю эту так называемую «похитительницу» всю свою жизнь. Она не способна даже не ту вилку за столом взять, не говоря уже о том, чтобы подмешать наркотики парочке Дебютанток, а потом бросить их в яму.

– Не буду даже спорить с тобой, Кэм. Но это именно она бросила нас сюда. И что-то подсказывает мне, что, получив все, что ей хотелось, она собиралась похоронить нас здесь заживо. Так что нужно поскорее убираться из этого места.

– А ты хоть знаешь, где мы?

– Просвети меня.

– Мы на Острове Короля. И лучше бы нам оказаться подальше отсюда, когда начнется шторм.

Двенадцать часов назад

После визита отца Лили прошло два дня, и за это время она не произнесла ни слова. Я была близка (и не раз) к тому, чтобы рассказать ей о своих подозрениях по поводу Аны, Ту-Эрроуз и близняшки нашей бабушки, но так и не решилась.

Я видела трещину в барьере, который она воздвигла между собой и остальным миром, но не знала, что произойдет, когда он рухнет. Мне совсем не хотелось быть тем человеком, который сломает ее.

Чертов Ник! Будь он проклят за то, что оказался прав. И за то, что он был единственным человеком, которому я хотела позвонить. Но он сказал мне больше не возвращаться.

После такого вряд ли стоило бы надеяться, что он возьмет трубку.

«Я устал притворяться».

– Ты не видела свою кузину? – спросила меня тетя Оливия.

После визита Джея Ди она, по словам Лилиан, была «немного не в себе». В переводе: всеми силами стремилась к семейному единению. Наши дни были заполнены разнообразными развлечениями: водные виды спорта, мини-гольф в яхт-клубе, пикники, сморы [14], истории о привидениях, полуночные киномарафоны, – все что угодно, лишь бы тетя Оливия могла притворяться, что Лили не молчит и ей не грозит тепловой удар из-за того, как она одета.

– Пойду поищу ее.

– Я подумала, что мы могли бы все вместе покататься на тюбингах! – крикнула мне вслед тетя Оливия. – В той бухте, которая так вам нравится. Как там она называется?

В фирменном стиле всех женщин семейства Тафт моя тетя сама же и ответила на свой вопрос:

– Королевская бухта!

Я нашла Лили в нашем платяном шкафу, где она пряталась от своей матери.

– И где кладовка, когда она так нужна? – сказала я, но тут увидела, что она что-то держит в руках.

Телефон. Я подошла ближе и поняла, что это мой.

– Лили? – Она повернулась ко мне. Ее темно-карие глаза встретились с моими. – Тебе пришло сообщение. Даже три.

Лили протянула мне телефон.

Первой, пусть и абсурдной, мыслью было: это Ник. Вторую нельзя было облечь в слова. Внутри у меня все похолодело, и я взяла телефон.

После более чем месячного молчания «Белые перчатки» вышли на связь. Три сообщения. Роза, змея, потом текст.

Кандидаток много. Избранные наперечет. Тебя выбрали. Сегодня в полночь, Остров Короля.

Пока я стояла и читала, пришло четвертое сообщение, в котором было всего одно слово:

Посвящение.

– Каждая «Белая перчатка» выбирает себе замену, – сказала Лили. – Держу пари, Виктория выбрала тебя, а может, это Хоуп. Кто-то наверняка выбрал Кэмпбелл, а Несса, по-моему, Сэди-Грэйс.

Я не стала спрашивать, получила ли Лили сообщение. В этом не было необходимости.

– Как глупо, – тихо сказала она. – Я так сильно этого хотела.

Лили проглотила вставший в горле ком.

– Даже когда перестала хотеть все остальное.

– Это ничего не значит, – сказала я ей. – Я никуда не пойду.

– Еще как значит, – возразила мне Лили и принялась снимать одежду с вешалок. – И ты пойдешь!

За все лето я ни разу не распаковала свою сумку для озера. Просто меняла грязную одежду на чистую, а все остальное – купальники, шлепанцы, туалетные принадлежности – валялось в сумке. Лили же, наоборот, распаковывала свою сумку каждые выходные.

И сейчас она собирала вещи.

– Прекрати!

– Моя мама сбежала, когда была на год младше, чем мы сейчас, – Лили обращалась не ко мне, а к своей узорчатой сумке. – Ты знала об этом, Сойер? Я была не в курсе, пока твоя мама не проговорилась Четвертого июля. Когда моей маме было семнадцать, она покинула дом, общество – оставила все – и сбежала больше чем на полгода. А вернулась уже другим человеком.

– И что?

Лили застегнула молнию на сумке.

– Я готова стать другим человеком, Сойер.

Я потянулась за своей собственной, уже собранной сумкой.

– Я пойду с тобой. Забудь ты о «Белых перчатках»! У нас будет свое тайное общество из двух человек.

Лили долго молчала, затем выдавила из себя шесть слов:

– Это не то, чего я хочу.

Она словно ударила меня. Как тогда на Острове Короля ударила кулаком по стене полуразрушенного дома.

– Не делай этого, – попросила я ее.

– Если я останусь, – тихо ответила Лили, – то сделаю то, о чем потом пожалею.

Сказать, что тетя Оливия разозлилась, обнаружив отсутствие Лили, было бы сильным преуменьшением. Она потребовала, чтобы я сказала ей, куда ушла Лили, но я не знала. Вмешалась Лилиан.

Я по-прежнему ничем не могла им помочь.

– Ты знаешь, когда она вернется? – продолжала допрашивать меня тетя Оливия. – Но ты должна! Лили все тебе рассказывает!

Эти слова ранили меня в самое сердце. Очевидно, что не все. Больше нет.

– Она взяла с собой сумку, – ответила я. – Это все, что я знаю.

Тетя Оливия сердито посмотрела на меня:

– Не смеши меня, Сойер. Не может быть, чтобы…

– Полегче, Оливия, – вмешалась бабушка.

– Прошу прощения?

Тетя Оливия резко обернулась и посмотрела на Лилиан. Если бы не их соответствующие для отдыха на озере наряды, я бы назвала это «Битвой двух костюмов».

– Оставь Сойер в покое, – приказала Лилиан моей тете. – Я ожидала этого. Лили нужно было…

– Давай, скажи мне, мама, что нужно моей дочери. – Тетя Оливия не улыбалась. Она всегда улыбалась, но не сейчас.

– Лили нужно то, что нужно ей, – ровным голосом произнесла Лилиан. – И я думаю, мы обе знаем, что она уже достаточно взрослая, чтобы самой решать, что это. Вспомни себя в ее возрасте. Ты точно знала, кем хочешь быть, Оливия.

Имя тети бабушка выделила специально, но я не поняла зачем. Ясно было одно – она говорила серьезно. А когда Лилиан Тафт говорила серьезно, остальные члены семьи слушали.

Все, кроме меня. Вот о чем я думала полчаса спустя, когда тетя Оливия неохотно (и совершенно уверена, временно) прекратила свой допрос. Несколько недель назад бабушка строго-настрого запретила мне посещать Ту-Эрроуз. Она недвусмысленно намекнула, что для меня может быть опасно ездить туда и совать свой нос в дела Эллен, чем бы это ни было.

Тетя Оливия сейчас была занята исчезновением Лили и не особенно старалась следить за мной, а значит, у меня наконец появился шанс сделать то, о чем я думала последние два дня.

О маленьком городке, куда Ана уехала, будучи беременной. Видимо, как раз перед тем, как отдать ребенка и отправиться путешествовать по миру.

Двигаясь быстро и бесшумно, я поднялась наверх, чтобы взять свой телефон. На экране по-прежнему были открыты сообщения от «Белых перчаток». Я закрыла их. Мелькнула мысль о том, чтобы позвонить Нику. Я вспомнила, как он перепрыгнул через барную стойку, когда тот пьяный парень из братства стал распускать руки. Тогда я не нуждалась в его помощи, но он мгновенно оказался рядом со мной.

В голове прозвучали его слова: «Как только кто-то затевает драку в моем баре и предлагает советы по вышвыриванию подонков, мы сразу переходим на “ты”».

Если бы он знал, куда я направляюсь и что собираюсь сделать, если бы он знал о пистолете, который был прижат к моей спине, когда я была в Ту-Эрроуз в последний раз… Он бы поехал со мной?

Он бы вообще взял трубку?

Я могла бы позвонить. И узнать ответы на свои вопросы. Но когда Ник обвинил меня в том, что я убегаю, он был прав, по крайней мере, в одном. Я предпочитала уходить сама, а не быть брошенной кем-то другим.

«Больше не возвращайся».

Я начала сочинять сообщение. Не Нику. А Кэмпбелл и Сэди-Грэйс. Я бормотала себе под нос, набирая слова:

Лили ушла из дома. Не знаю на сколько. Мне нужно поехать в Ту-Эрроуз.

Кэмпбелл ничего не ответила. Зато пришел ответ от Сэди-Грэйс:

Только чур, я за рулем!

Шарлотта, Лив, Джулия, Трина и парни

Лето перед выпускным классом

Двадцать пять лет назад

Как оказалось, Трина была очень спортивной. У нее было шесть братьев, и она могла провести в воде хоть целый день. Шарлотта не могла не заметить, что Лив эта новенькая сразу же показалась интересной.

«Мне все равно, интересная она или нет, – думала Шарлотта, пока минуты превращались в часы. – Я – твоя лучшая подруга». Она взглянула на Джулию. «Вторая лучшая подруга».

– Что за мрачный вид?

Стерлинг обернул полотенце вокруг плеч Шарлотты.

Они прыгнули с утесов по нескольку раз. Когда Трине наконец разрешили вернуться на берег, уже принесли выпивку.

Развели костер.

Еще один прыжок с выступа, только уже в темноте.

И вот теперь это. Шарлотта позволила себе прильнуть к Стерлингу. Он знал, что она чувствовала к нему. Должен был знать. Но сегодня он впервые за все время дал ей понять, что тоже видит это.

Они могут быть вместе.

– Хочешь секрет? – спросил Стерлинг и кивнул на выступ, где Лив сидела плечом к плечу с Триной. – Я привез ее сюда, чтобы заставить тебя ревновать.

– Хочешь секрет? – промурлыкала в ответ Шарлотта. – Это не сработало.

Вскоре Лив вызвалась отвезти местную домой.

Иногда Сэди-Грэйс казалась мне живым, дышащим воплощением восклицательного знака. Но не сегодня.

– Я устала, – сказала она мне, практически распластавшись на водительском сиденье, когда мы возвращались в логово монстров. – Оди – очаровашка, но он перестал спать. Ночью. Ты знала, что младенцы могут это делать? Они могут перестать спать. Ночью.

Я же могла думать только о том, что Одюбон Чарльз Ричард Уотерс, возможно, был не первым ребенком, которого сестра-близнец Лилиан отдала кому-то в обмен на деньги.

Лучше не бежать впереди паровоза. Нам известно только то, что Ана провела некоторое время в маленьком городке на берегу озера, после чего она, уже без ребенка, смогла отправиться путешествовать по миру. Еще мы знаем, со слов самой Аны, что она отдала ребенка.

Больше мы не знаем ничего.

Но когда Сэди-Грэйс вырулила на главную дорогу Ту-Эрроуз, я поняла, что это не совсем так.

Я знаю, что Ана в прошлом просила у людей денег.

Моя мама приспособилась к жизни с ограниченным бюджетом, более или менее. А вот насчет Аны я была не так уверена.

Если она все-таки приехала в Ту-Эрроуз, а уехала отсюда без ребенка, но с деньгами на путешествия…

Я не позволила себе закончить эту мысль.

– Мне можно спросить, куда уехала Лили? – спросила Сэди-Грэйс.

Я собиралась ответить ей, что не знаю, но тут увидела машину Лили. Должно быть, она решила перед отъездом заехать сюда, чтобы встретиться с Эллен.

Но понимала ли Лили, куда именно направляется?

На этот раз обошлось без приветственной группы. И оружия. Мы с Сэди-Грэйс стояли на переднем крыльце дома, где познакомились с Эллен и где Бет, внучка Эллен, родила малыша Оди.

Звонок был сломан, кнопка треснула, и я постучала в дверь. Нам открыла девочка лет одиннадцати. Ее волосы были спутаны, а конский хвост сполз набок. Грязь у нее на коленях наводила на мысль, что она потрудилась над каждой спутанной прядью и специально собрала хвост не по центру.

– Мы пришли к…

Я собиралась назвать имя Эллен, когда заметила Лили, которая стояла прямо перед входом в, видимо, кухню. Через пару секунд она повернулась к нам.

Если ее и удивило мое появление, то она ничем себя не выдала.

– Ты следила за мной? – В ее глазах промелькнули ярко выраженные эмоции, как будто я сказала ей, что она не может оставить меня, а она ответила, что с этого момента будет делать все, что ей вздумается.

– Я понятия не имела, что ты будешь здесь.

Лили не стала объяснять мне, зачем пришла. Вместо этого она повернулась к кухне и крикнула:

– У вас гости!

Я услышала, как кто-то хмыкнул. Затем послышался скрежет стула по линолеуму, и через несколько секунд в коридор следом за Лили вошла сестра-близнец моей бабушки.

– Забавно, – сказала она таким тоном, словно на самом деле это было не так. – Не помню, чтобы приглашала вас, – она выразительно посмотрела на Лили. – Или тебя.

– Благодарю, что согласились поговорить со мной, – сказала ей Лили. Сейчас она снова была похожа на себя прежнюю.

О чем они говорили?

Эллен не ответила ей, но и не хмыкнула.

Лили снова повернулась к нам, а потом молча подошла к входной двери и встала рядом с девочкой.

– Это Макайла, наша троюродная сестра.

– Это значит, что наши мамы – двоюродные сестры, – сообщила мне Макайла.

У Эллен было шестеро детей. Кто знает, сколько детей было у них.

– Было приятно познакомиться с тобой, – сказала ей Лили торжественным тоном человека, который благодарит за гостеприимство саму королеву. – Но думаю, мне пора.

Лили перевела взгляд с меня на Сэди-Грэйс:

– Есть новости от «Белых перчаток»?

Несмотря на усталость, Сэди-Грэйс смогла улыбнуться и кивнула.

– Ты тоже получила сообщение? – спросила она. – Это будет так весело!

Сэди-Грэйс была в восторге. Лили нет. Она была недовольна, но, по крайней мере, не страдала. Больше нет. Я пока не могла понять, что именно это означало.

– Я хочу, чтобы ты пообещала, что пойдешь на посвящение сегодня вечером, – сказала Лили Сэди-Грэйс, потом посмотрела на меня. – Обе пообещайте.

Я сдержалась и не спросила, почему ее это так волновало, раз она все равно решила уехать, и, после того как Сэди-Грэйс дала свое обещание, коротко кивнула Лили.

– Тебе стоит попробовать лимонад, – сказала Лили Сэди-Грэйс, возвращаясь к пустой болтовне. – Он не слишком сладкий.

На мгновение воцарилась тишина, а затем Лили повернулась ко мне:

– Еще увидимся, Сойер.

Я смотрела ей вслед. Когда она дошла до конца подъездной аллеи, я наконец вспомнила, где нахожусь и зачем сюда приехала.

– Чего хотела Лили? – спросила я у Эллен.

– Узнать кое-что из нашей семейной истории, – Эллен опустила руки. – А чего хочешь ты?

Это было не праздное любопытство. Это был вызов.

– У нас есть несколько вопросов.

– У нас? – Эллен перевела взгляд с меня на Сэди-Грэйс, затем обратно. – Что в вашей последней поездке сюда навело вас на мысль, что мне нравится отвечать на вопросы?

Сэди-Грэйс – даже уставшая Сэди-Грэйс – не знала, когда лучше не стоит проявлять оптимизм.

– Вы подарили нам Оди, – жизнерадостно заметила она. – Мы назвали малыша Одюбоном [15]. Папа любит наблюдать за птицами не меньше, чем за насекомыми, а Грир запретила ему давать ребенку букашечье имя. Хотите, я покажу вам фото…

– Нет, – оборвала ее Эллен. – Так не бывает, девочка. Ты не должна была сюда возвращаться.

– Мы здесь не из-за ребенка, – сказала я и сделала паузу. – По крайней мере, не из-за этого ребенка.

Оказалось, что малышка Макайла была настоящим чертовым экспертом в том, чтобы вовремя убраться с глаз. Шестое чувство подсказывало мне, что сейчас Эллен больше всего на свете хотела отправить нас вслед за Лили, но вместо этого снова скрылась на кухне.

– Ну, вы идете или нет?

Я пошла. При других обстоятельствах я бы удивилась, почему ее акцент усилился на середине предложения, но сейчас мне нужно было сосредоточиться.

– Почти двадцать лет назад девушка по имени Ана Гутьеррес забеременела, – я перешла сразу к делу.

Эллен никак не отреагировала на имя Аны.

– Сядь, – приказала она.

Сэди-Грэйс, напуганная тоном Эллен, хотела плюхнуться там же, где стояла, но я схватила ее за локоть и подтолкнула к кухонному столу. Он был сделан из светлого дерева и покрыт старыми пятнами, ржавые круги въелись в столешницу.

Прямо как дома.

Я села на стул, прислоненный спинкой к стене. Сэди-Грэйс села напротив двери. Со своего места я могла видеть коридор за ее спиной и остальную часть кухни, где Эллен сейчас наливала лимонад из белого пластикового кувшина. Все здесь было старым и не сочеталось по цвету, но сияло чистотой.

Эллен поставила перед каждой из нас по стакану:

– Пейте.

Мы с Сэди-Грэйс выпили лимонад, и я вернулась к тому, что хотела знать:

– Двадцать лет назад Ана Гутьеррес забеременела. Ребенок появился на свет летом или в начале осени. Ана рожала здесь.

Я сама не знала, что имела в виду под словом «здесь»: Ту-Эрроуз или дом Эллен. Я пыталась выудить побольше информации, и пожилая женщина, которая села на стул между мной и Сэди-Грэйс, прекрасно понимала это.

– Ты сказала моей сестре, что встретила меня? – спросила она.

Когда я только переехала к Лилиан, то наши с ней отношения для меня были сродни бартеру: я отвечала на один из ее вопросов в надежде, что она ответит на мои. За последние несколько месяцев мы продвинулись дальше этого, но Эллен, похоже, была из тех, кто ценил равноправные сделки.

Или, что еще лучше, сделки, выгодные самой Эллен. Отвечаешь на вопрос. Отвечаешь на любой вопрос, который она тебе задаст.

– Я рассказала Лилиан о том, что встретилась с вами. – И я сразу же ответила на ее следующий вопрос, пока она не успела взвесить все «за» и «против». – Она сказала, что мне лучше не возвращаться сюда.

– Умница. – Эллен сделала большой глоток из бокала, в котором явно был не лимонад, и уточнила: – Лил. Не ты.

Вероятно, я должна была услышать угрозу или предупреждение в этих словах – намек на то, что разумнее было бы не возвращаться. Но у меня в голове не укладывалось, как кто-то, кто угодно, мог говорить о великой Лилиан Тафт, уважаемой даме, как о девчонке.

– Так и будешь молча пялиться на меня? – безобидно сказала Эллен.

В этой женщине нет ничего безобидного. Мне пришлось напомнить себе об этом, прежде чем вернуться к сути.

– Лилиан не знает, что я поехала сюда. Она не знает, что Ана родила ребенка в Ту-Эрроуз.

Я выждала пару секунд, чтобы оценить реакцию. Но никакой реакции не последовало.

– Лилиан не знает, что это вы организовали усыновление ребенка Аны.

Усыновление или продажу?

Эллен не спешила с ответом и сделала приличный глоток зелья из своего бокала.

– Когда человек делает подобные предположения и ведет подобные разговоры, мы здесь говорим, что он слишком много на себя берет.

Ее акцент по-прежнему был сильно заметен. Я не была уверена, как это понимать, но чувствовала, что все это может плохо кончиться.

Кто-нибудь поумнее уже отступил бы.

– Я просто хочу знать, что случилось с ребенком Аны.

– Этот ребенок – сводная сестра нашей подруги Кэмпбелл, – вмешалась Сэди-Грэйс. – А может быть, ее сводный брат? И есть еще такая девушка, Виктория, она приходится ребенку…

– Эллен плевать на то, кто такая Виктория, – сказала я Сэди-Грэйс.

– Есть много вещей, на которые мне плевать, – заявила Эллен.

Это тоже было предупреждением: мне не стоило чувствовать себя здесь слишком комфортно только потому, что мы кровные родственники.

Она продолжила:

– Но есть много вещей, которые меня действительно волнуют. Моя семья. Этот город.

«Ваш бизнес», – пронеслось у меня в голове. Люди, задающие вопросы, вредят бизнесу. Как и снующие тут богачи.

– Просто расскажите нам о ребенке, – попросила я. – Нет причин что-то скрывать. Ана сюда больше никогда не вернется, и вряд ли те, кто получил ребенка, вернутся на рынок за еще одним. Прошло девятнадцать лет.

Ответом мне послужил тяжелый взгляд. Моя фраза о рынке все ближе подводила нас к торговле детьми. То, что мы с Сэди-Грэйс знали о щедром чеке, который ее отец вручил Бет, уже было плохо. Но еще хуже было то, что мы знали – или, по крайней мере, подозревали, – что Оди был не первым ребенком, которого она обменяла на солидную пачку наличных. Женщине, управляющей этим городом, все это точно не могло нравиться.

– Прошу вас!

Из уст Сэди-Грэйс это прозвучало бы более убедительно, но что-то подсказывало мне, что Эллен лучше воспримет мои слова. Последовало долгое молчание – и в этот раз я нервничала больше, чем Сэди-Грэйс, которая находилась в полном неведении относительно того, насколько шатким было наше положение.

– Если я расскажу тебе то, что ты хочешь знать, ты уберешься отсюда? – наконец спросила меня Эллен.

– Немедленно и без дальнейших вопросов, – подтвердила я.

Прошло еще несколько секунд. Каждая казалась мне рассчитанной. Затем Эллен положила руки на стол и наклонилась ко мне.

– Прежде чем ты начнешь хорохориться, хочу сказать тебе кое-что про Ану и ее ребенка. Я ни у кого не взяла ни цента. Это не было бизнесом. Я просто пожалела девушку, от которой ваш мир отмахнулся, как от швали.

Мне трудно было поверить, что Эллен помогла Ане по доброте душевной, но я понимала, что вслух этого лучше не произносить.

Особенно сейчас, когда мы были так близки к ответу.

– Вы помогли Ане найти дом для ребенка.

Мое сердце билось в груди так, словно его снова и снова простреливали из пистолета. Тук. Тук. Тук.

– Хороший дом, – добавила Сэди-Грэйс.

«Определенный дом», – подумала я, а вслух произнесла:

– Лилиан помогла вам?

Я не задумывалась об этом до тех пор, пока не задала вопрос. Но в этом был смысл. Я понятия не имела, как Грир вышла на Ту-Эрроуз, а вернее, на Эллен или беременную Бет. Но если представить себе обратную ситуацию, когда Эллен искала определенный дом для новорожденного, то было не так уж невозможно представить, как она обращается с просьбой к единственному знакомому ей человеку, который вращается в этих кругах.

Но тут меня осенило: к двум! Дэвис Эймс тоже вырос где-то в этих краях. Эллен знает двух людей из высшего общества.

– Лилиан ничего не знает, – выпалила Эллен, как будто это было чистейшей правдой. – Конечно, она не помогала мне.

– Но вы нашли семью, – продолжала настаивать я. – Для ребенка Аны.

И эта семья заплатила Ане, даже если они не заплатили вам. Она уехала отсюда с довольно крупной суммой денег, раз смогла путешествовать. Ей никогда не приходилось просить денег у своей семьи. Спустя столько лет она по-прежнему любит роскошь.

– Просто скажите мне, кто забрал ребенка. Это все, что мне нужно знать, потом вы больше никогда нас не увидите.

– Ты не знаешь, о чем просишь, – впервые Эллен заговорила как Лилиан.

У нее был такой же голос, как у моей бабушки, когда я узнала правду о своем отце.

Что происходит?

Эллен сделала еще глоток. Смерила меня взглядом. Открыла рот, чтобы что-то сказать, но тут раздался стук в дверь. Я решила, что она не станет открывать, но моя двоюродная бабушка допила остатки своего напитка и встала.

– Не вздумайте шариться тут! – предупредила Эллен. – Поняла меня?

– Поняла.

– Я тоже поняла! – радостно вставила Сэди-Грэйс. – Не шариться.

Эллен фыркнула и исчезла в коридоре. Я услышала, как открылась входная дверь и завязался приглушенный разговор.

Мой взгляд блуждал по комнате. Эллен велела мне оставаться на месте, но смотреть не запрещала. Кухня была маленькой настолько, что я могла бы дотянуться до холодильника с того места, где сидела. Сбоку были прикреплены фотографии – очень много фотографий. Последние – снимки Макайлы и других детей – были повешены на магниты. Некоторые из них были сделаны в школе, но большинство были распечатаны на обычной белой бумаге.

Боковая и передняя стенки холодильника были полностью скрыты под ними, и когда я подняла руку, чтобы перевернуть одну из фотографий, то обнаружила под ней еще несколько.

Очень старых.

Выцветшие снимки были приклеены к холодильнику скотчем. Я просмотрела их, ожидая увидеть свою бабушку, но вскоре поняла, что они не такие уж и старые. На одной из них была запечатлена Эллен, которая тогда больше походила на Лилиан, чем сейчас. Жизнь еще не успела оставить на ее коже свои отпечатки. Эта фотография была семейной – Эллен и шестеро ее детей.

Самому младшему было не больше четырех-пяти лет, а самой старшей, подростку, было…

Какого черта… Я наклонилась ближе и чуть не свалилась со стула. Фотография плохо сохранилась. Я не могла в точности разглядеть лица, но старшая дочь Эллен была поразительно похожа на свою мать, на мою бабушку…

И на тетю Оливию. Она как две капли воды похожа на тетю Оливию.

– Тебе кто-нибудь когда-нибудь говорил, что нельзя трогать чужие вещи? – В коридоре возникла Эллен. – Я же просила тебя не лазить здесь!

– Я ничего не делала, – сказала я, опуская руку, и фотографии вернулись на свои места, заслонив ту, которую я так пристально рассматривала.

– У меня есть кое-какие дела, – сказала Эллен и бросила на меня суровый взгляд, давая понять, что мое любопытство не осталось незамеченным. – Я налью вам еще по стакану лимонада, а потом вы уйдете.

Эллен подошла к кухонному столу и, встав к нам спиной, добавляла лед в кувшин. Я поймала себя на мысли, что думаю, о каких именно делах шла речь и с кем она разговаривала у двери, но заставила себя сосредоточиться на причине, по которой пришла сюда.

Мне нужно было только имя.

– Еще один стакан лимонада, – возразила я, пока она наливала. – И фамилию семьи, которая усыновила ребенка Аны.

Эллен села и сделала большой глоток из своего бокала.

– Девочка.

Сначала я подумала, что она обращается ко мне. Ну, или к Сэди-Грэйс. Однако следующие ее слова все прояснили.

– Это была девочка, – произнесла Эллен. – Она родилась на рассвете. Если бы это я давала ей имя, то назвала бы ее Дон [16].

«Ближе к делу», – подумала я. Но почему-то в моей голове слова звучали как-то невнятно. Буквы растягивались. Внезапно я почувствовала, что у меня двоится в глазах. Я попыталась позвать Сэди-Грэйс. Возможно, у меня получилось, я не была уверена.

Зато я была уверена в другом – Сэди-Грэйс, сидевшая напротив, рухнула со стула.

Я попыталась встать, ухватившись за стол, но только опрокинула лимонад.

Лимонад.

Я вспомнила, как Эллен стояла к нам спиной. Как добавляла в напитки что-то, что я приняла за лед.

– Что…

Я не могла устоять на ногах. Я чуть не упала. Перед глазами все расплывалось, с краев подбиралась темнота.

– Почему ты…

– Потому что, – раздался голос из коридора, – я попросила ее об этом.

По линолеуму зацокали каблуки, их обладательница направилась ко мне.

Я упала. Эллен подхватила меня под мышки. Я даже не почувствовала, как она опустила меня на пол.

Я едва могла разглядеть человека, стоявшего надо мной. Моргнула, пытаясь сфокусировать взгляд хотя бы на мгновение.

– Ты сама во всем виновата, юная леди, – сказала мне тетя Оливия. Затем она повернулась к Эллен. – Спасибо за помощь, мама.

Шарлотта, Лив, Джулия и парни

Лето перед выпускным классом

Двадцать пять лет назад

Лив отвезла Трину туда, откуда та приехала, и, вернувшись, поприветствовала Шарлотту улыбкой и приказом:

– Помоги мне разгрузить машину, Шар!

Вскоре стало ясно, что Шарлотта должна была помочь выгрузить туристическое снаряжение стоимостью как минимум несколько тысяч долларов.

– Я пытался отговорить ее, – сказал Джей Ди, вытаскивая из машины палатки и спальные мешки. Он поехал вместе с Лив отвозить Трину.

Шарлотта спросила себя, с чем бы еще Лив могла вернуться, если бы отправилась одна.

– Ты был за рулем? – тихо спросила Шарлотта, помогая разгружать вещи.

– Конечно, – ответил Джей Ди. – Еще не хватало, чтобы ее арестовали за вождение в нетрезвом виде. Лив сейчас сама не своя, Шарлотта.

Шарлотта хотела согласиться, но вспомнила, как Лив бросилась с обрыва, как она демонстрировала свою власть над Триной, а потом передумала и решила, что они могли бы стать подругами.

Это была классическая Лив Тафт.

Джей Ди был слишком очарован ею, чтобы заметить это.

Шарлотта проснулась посреди ночи и обнаружила, что Стерлинг исчез. Он был рядом с ней, когда они засыпали.

Он поцеловал ее.

Сердце Шарлотты забилось быстрее уже только от одной мысли об этом. Она села и поняла, что пропал не только Стерлинг. Джулия спала поверх своего спального мешка. Томас дрых рядом с ней.

Но вот Джея Ди, Стерлинга и Лив нигде не было видно.

Шарлотта встала. Было темно, но луна ярко светила над головой. Она услышала шум.

Где-то в районе утесов.

Пожалев, что у нее нет с собой фонарика, Шарлотта пошла на шум. Раздалось хихиканье и еще один, безошибочно узнаваемый звук.

Щеки Шарлотты вспыхнули, и она быстро развернулась на каблуках. То, чем занимались там Джей Ди и Лив, ее не касалось.

Но возвращаясь к своему спальному мешку, она налетела прямиком на Джея Ди.

Я очнулась в темноте. Сначала я подумала, что у меня что-то со зрением, но, когда глаза привыкли, поняла, что на дворе глубокая ночь. Мне потребовалась секунда, чтобы сфокусировать зрение, и еще больше времени, чтобы мой мозг смог это переварить. Тусклый лунный свет над головой позволил мне с трудом разглядеть и в конце концов осознать, где я нахожусь.

Яма.

Я чувствовала запах земли вокруг себя, но не чувствовала ее на своей коже. Я лежала на спине, глядя в небо. Я ничего не чувствовала, кроме своего лица. Я не могла пошевелиться.

– Сойер, ты здесь?

Поворачивать голову было то же самое, как плыть по цементу. Мне удалось слегка наклонить ее, этого не хватило даже на то, чтобы коснуться щекой земли подо мной.

– Здесь.

– Я не чувствую своих ног, – затараторила Сэди-Грэйс высоким голосом. – И рук. И локтей. И лица. И…

Сэди-Грэйс была самым неподходящим человеком, с которым можно было бы проснуться в полубессознательном состоянии. Она на пятьдесят процентов состояла из неконтролируемой болтовни и на пятьдесят – из совершенно неуместного оптимизма.

Когда тетя Оливия пришла нас проведать, я не сомневалась, что она начнет болтать без остановки и выдаст нас. Но Сэди-Грэйс вела себя тихо. Я слышала шаги тети Оливии, а затем звук удара лопаты о землю.

Я ждала, что она бросит землю в яму. Что моя правильная, чопорная, педантичная тетя правильно, чопорно и педантично похоронит нас заживо.

Но этого не случилось.

Через минуту или две она бросила лопату и ушла. Я же вернулась к своим попыткам справиться с ситуацией – и с Сэди-Грэйс. Все это время я не переставала думать о том, что тетя Оливия назвала Эллен «мамой».

Я понятия не имела, что с этим делать, и, слушая, как Сэди-Грэйс уверяла, что стакан наполовину полный, и пыталась найти в себе силы, чтобы выбраться из этой проклятой ямы, я пыталась понять происходящее.

Мы пошли к сестре-близнецу моей бабушки, чтобы расспросить ее о ребенке Аны. Когда мы приехали, там уже была Лили, а к середине нашего разговора с Эллен вмешалась тетя Оливия.

Не моя тетя. Если она дочь Эллен, то она мне не тетя.

Я вспомнила фотографию, которую видела на холодильнике в доме в Ту-Эрроуз. Эллен со своими шестью детьми. Старшая девочка была очень похожая на Эллен. И Лилиан.

И тетю Оливию. Фотография была очень старой и плохого качества, поэтому мне было сложно определить степень сходства между дочерью Эллен и тетей Оливией.

Могли ли они выглядеть одинаково?

– Я не брошу тебя здесь!

Сэди-Грэйс упрямилась. Она выбралась из этой ямы, но не хотела оставлять меня. К сожалению, я гораздо медленнее отходила от наркотика, который нам дали. К телу только сейчас стала возвращаться чувствительность. Даже если бы Сэди-Грэйс удалось каким-то непостижимым образом вытащить меня из этой открытой могилы, я бы лишь замедлила ее, потому что еще не избавилась от оцепенения и не могла толком двигаться.

– Ты должна. – Я заставила ее послушаться меня. – Я понятия не имею, где мы находимся, но тебе нужно оказаться как можно дальше отсюда, когда она вернется.

Без Сэди-Грэйс в яме стало совсем одиноко. Теперь ничто не мешало мне думать о том, что я, возможно, никогда не выберусь отсюда.

И обо всем, что я, возможно, никогда не смогу сказать.

Я заставила свои руки пошевелиться. Движение причиняло боль. Еще никогда в своей жизни я так не радовалась боли. Раз мне больно, значит, я могу чувствовать. Я чувствую свои руки. А теперь и ноги.

Сэди-Грэйс помогла мне сесть спиной к стенке ямы. Попробовав переместить свой вес, я упала лицом в землю. Мне удалось перекатиться, потому что я прекрасно понимала, что если упаду лицом в землю, на которую тетя Оливия – или кто она там, черт бы ее побрал, – швырнула нас, то, вероятно, задохнусь.

Кто знает, что еще могло случиться?

Сэди-Грэйс позовет на помощь. Я с трудом поднялась на колени, стараясь не думать о том, что моя жизнь сейчас зависела от Сэди-Грэйс Уотерс, которая однажды на полном серьезе сказала мне, что, по ее мнению, у рыб должен быть отдельный рай, потому что в обычном раю люди едят рыбу.

– Сойер?

Я услышала, как кто-то зовет меня по имени.

– Сэди-Грэйс? Вы здесь?

Кэмпбелл. Слава богу.

Моей спасительнице нравится разыгрывать из себя героиню почти так же, как рассказывать мне, что у меня паранойя и бред. Да, история, которую я только что рассказала Кэмпбелл, звучала неправдоподобно, но что из нашей жизни за прошедший год не казалось неправдоподобным? Как бы то ни было, сейчас в первую очередь нужно было найти Сэди-Грэйс и убраться к чертовой матери с Острова Короля, пока наша похитительница не вернулась, а уж потом доказывать Кэмпбелл Эймс то, что я не сошла с ума.

– Пожалуйста, скажи мне, что ты знаешь, как выбраться с этого острова!

Я опиралась на Кэмпбелл, позволяя ей помочь мне доковылять до кромки леса. Возможно, мне бы и самой удалось справиться, но сейчас, пока действие наркотиков еще не закончилось, я бы предпочла любую помощь.

– Конечно, знаю! – парировала Кэмпбелл. – Не вплавь же я сюда приплыла! Мой гидроцикл на берегу, на восточной стороне.

Интересно, нашла ли его уже Сэди-Грэйс? Остров был не таким уж большим. Я повела Кэмпбелл в том направлении, куда ушла моя подруга по несчастью, но пока что ее нигде не было видно. Для человека, совершенно не умеющего быть незаметным, Сэди-Грэйс на удивление хорошо скрыла свои следы.

– Как ты нас нашла? – спросила я Кэмпбелл, выходя на поляну.

Лунный свет заливал все вокруг, позволяя разглядеть ее наряд.

– Кстати, классная накидка!

Под алой мантией на Кэмпбелл было лишь тонкое белое платье и длинные белые перчатки.

– Когда я оказалась единственной из нас четверых, кто явился на посвящение, это меня насторожило. Виктория сказала, что Лили не приняла окончательного решения. Я решила, что вы с Сэди-Грэйс отказались прийти из солидарности. Но потом Виктория объявила, что получила сообщение Лили: «Белые перчатки» должны ждать вас обеих.

– Она взяла с нас обещание, – вспомнила я, чувствуя раздражение. – Но как ты узнала, что мы на острове?

Мне до сих пор было непонятно, как тетя Оливия умудрилась привезти нас сюда.

– Мы узнали, что вы здесь, – раздался голос позади меня, – благодаря парню Сэди-Грэйс и приложению «Найди друга». Сразу после посвящения мы попросили его отыскать вас. Приложение показало, что вы где-то очень близко от нас.

Я резко обернулась, чуть не сбив с ног Кэмпбелл. Через мгновение из леса вышли две фигуры – Виктория Гутьеррес и широко улыбающаяся Сэди-Грэйс Уотерс.

– Я нашла помощь! – радостно объявила Сэди-Грэйс. – А ты нашла Кэмпбелл!

Она помолчала полсекунды, а затем бодро затараторила:

– У меня есть умные часы. Мисс Оливия забрала наши телефоны, пока мы были без сознания, но забыла про мои часы. Бун смог их отследить. В каком-то смысле это Бун нас нашел. Настоящий герой!

Даже после похищения, наркотиков и ямы Сэди-Грэйс сияла, говоря о Буне. Я подумала, что она-то точно никогда не станет держать кого-то на расстоянии. Она не берегла свое сердце. Понятия не имела, как это.

Если бы я оказалась одна в той яме, меня бы ни за что не нашли. Эта мысль разъедала мой мозг, как кислота. Ник даже не знал, что я пропала.

– Да, Сэди-Грэйс, – сказала Кэмпбелл, закатив глаза. – Бун – настоящий герой во всей этой истории. А теперь давайте найдем Хоуп и свалим отсюда, пока не разразилась буря.

– Хоуп тоже здесь? – спросила я.

– Все остальные ушли после посвящения, – ответила Кэмпбелл. – Но Хоуп, у которой отменный вкус, раз она выбрала меня в качестве своей замены, осталась вместе со мной.

– Она осталась не ради тебя, – добавила Виктория. – Хоуп вечно ходит по краю. Она обожает неприятности.

– И она на этом острове, – сказала я. – Где-то здесь.

Я не знала, что именно женщина, называвшая себя Оливией Тафт, хотела сделать с нами и почему она выбрала именно этот остров. Но мы скрывали от нее все, что было связано с «Белыми перчатками», и, возможно, она полагала, что остров заброшен.

Вдалеке прогремел гром. Виктория накинула капюшон своей алой накидки и спросила Кэмпбелл:

– Думаешь, Хоуп вернулась к лодкам?

– Есть только один способ выяснить это.

Пока мы ковыляли к восточной части острова, я задумалась о том, что Виктория ни словом не обмолвилась, почему мы с Сэди-Грэйс пропустили посвящение или почему мы были все в грязи и нетвердо держались на ногах.

Что ей рассказала Сэди-Грэйс?

Поверила ли она ей?

До берега оставалось всего ничего, и я ждала, что в любую секунду из тени на нас выскочит «тетя Оливия». Была ли она все еще на острове? Или она покинула его, полагая, что мы с Сэди-Грэйс уже никуда не денемся? Или она поспешила смыться, поняв, что не одна здесь?

– Какого черта?! – воскликнула Кэмпбелл, когда мы вышли на берег. – Где мой гидроцикл?

Даже в темноте было видно, что галечный пляж пуст. Ни лодок. Ни Хоуп.

– Моя лодка тоже пропала, – спокойно сказала Виктория.

Мы дружно уставились на воду.

– Может, они просто уплыли? – с надеждой спросила Сэди-Грэйс. – Они не могли далеко уплыть. Может, поищем их?

– Можно, – согласилась Виктория. – Но лучше дождаться рассвета. Тогда их будет легче заметить. А в худшем случае доберемся до берега вплавь.

– Я голосую за то, чтобы мы поплыли прямо сейчас, – сказала я. – Знаю, сейчас темно, но бухта Кэмпбелл недалеко.

Меня никто не поддержал.

– Ночное плавание! – уговаривала я. – Только представьте: черная гладь озера и нас ведет слабый лунный свет! Это же в лучших традициях «Белых перчаток»! Можем поплыть голышом, если хотите.

– Или, – ровным голосом возразила Виктория, – мы можем найти Хоуп и дождаться рассвета.

– Торчать здесь – не самая лучшая идея, – ответила я. – А Хоуп, судя по всему, уплыла с острова.

В животе вдруг что-то сжалось.

– Сэди-Грэйс рассказала тебе…

– Я рассказала ей все! – защебетала Сэди-Грэйс. – Во всех подробностях! Особенно ту часть, где мое тело начало обретать чувствительность.

– У твоей тети поехала крыша, – резюмировала Виктория. – Не знаю, правда, зачем ей понадобилось бросать вас в яму на заброшенном острове. Но, полагаю, каждый может дойти до ручки. Тут я ее понимаю.

Я вспомнила дом Эллен и тот момент, когда тетя Оливия сказала мне, что я сама во всем виновата. Чем именно я «довела ее до ручки»?

– Расслабься, Сойер, – сказала Кэмпбелл. – Нас четверо, а она одна. Сомневаюсь, что Оливия Тафт или ее таинственный двойник на самом деле какая-то провинциальная шпана.

– Боже упаси! – раздался приятный голос.

Тетя Оливия медленно вышла из тени, держа в левой руке фонарик.

– Я никогда не любила драки. – Она посмотрела на свою правую руку, и я проследила за ее взглядом. – Но я лучший стрелок в семье. Не так ли, Сойер?

Эти слова я слышала от тети Оливии в свой первый день в доме Лилиан. Она воспитывала Джона Дэвида.

Похоже, дочь Эллен уже год играет роль Оливии. Но я ничего не сказала. Я промолчала.

Потому что смотрела на оружие в ее руке.

Лучший стрелок семьи Тафт заставила нас вернуться на другой конец острова. Но не к яме, а к обгоревшим руинам, которые когда-то были домом.

– Мисс Оливия, – первой заговорила Кэмпбелл, как только мы оказались заперты внутри. – Вы же не думаете…

– Кэмпбелл, дорогая, я думаю. И думаю часто. Можешь не притворяться вежливой. У меня был твой номер с тех пор, как вам с Лили исполнилось семь. И я не буду притворяться, что считаю тебя милой и пушистой.

При упоминании имени Лили у меня перехватило дыхание.

– С тех пор, как Лили исполнилось семь? Вы притворялись тетей Оливией Тафт с тех пор, как Лили исполнилось семь?

Почему-то я вбила себе в голову, что дочь Эллен заменила мою тетю совсем недавно. Но как только она упомянула, что была лучшим стрелком в семье, мне стало ясно, что я никогда не знала настоящую Оливию Тафт.

Как долго это продолжается?

Тетя Оливия – я не могла думать о ней иначе – громко рассмеялась.

– Ох, Сойер, солнце мое, какая же ты настырная! Ты поехала в Ту-Эрроуз. Ты встретилась с Эллен. Ты все время пыталась что-то вынюхивать. И не думай, что я не слышала, как ты говорила с Джеем Ди о… Как вы, девочки, ее называете? Леди озера?

Леди озера? Я попыталась понять направление мыслей тети Оливии. Тело. То самое, которым она шантажировала дядю Джея Ди.

– И все же, – продолжала тетя Оливия, страшно довольная чем-то, – ты спрашиваешь меня, как долго я была Оливией Тафт?

Она покачала головой, поднимая пистолет и глядя на него так, как смотрела на семейное украшение перед тем, как надеть его.

– Милая, я единственная Оливия Тафт, другой не существует!

Кейси

Лето перед выпускным классом

Двадцать пять лет назад

Кейси могло хорошенько влететь за то, что она так поздно ушла из дома. Подумаешь! В те дни хорошая взбучка была единственным, что мог гарантировать ей ее мир. Никакого колледжа. Никаких реальных возможностей.

Ничего.

Кейси всегда хотела бóльшего, и никакие слова или поступки ее матери не могли этого изменить.

Ей было двенадцать, когда она впервые пообещала, что однажды уйдет из Ту-Эрроуз и никогда не вернется.

Когда ей было тринадцать, мать рявкнула на нее: «Ты такая же, как она!»

В четырнадцать Кейси узнала, что «она» – это сестра ее матери. Сестра-близнец, о которой все в их городке предпочитали не упоминать.

Кейси было пятнадцать, когда она в первый раз доехала до большого города на попутке, чтобы пошпионить за Лилиан Тафт. У нее был план: представиться ей. Она мечтала, что Лилиан, едва взглянув на нее, с распростертыми объятиями примет ее в семью Тафт.

А потом Кейси увидела ее. Не Лилиан. Дочь Лилиан – Лив.

Ее волосы были длиннее, чем у Кейси, и прямыми. Кожа ее была загорелой, как бывает у людей, которые иногда позволяют себе понежиться под лучами солнца, не такой, как у Кейси, от постоянного пребывания на улице.

В остальном же они были одинаковыми.

По крайней мере, так казалось издалека. Через три года Кейси исправила этот маленький недочет. Она нашла фотографии Лив, отрастила волосы и начала выпрямлять их.

Тщательно отмеряла время, проведенное на солнце.

Но этого было недостаточно. Кейси не могла стать Лив, как бы ни старалась.

И она не могла избавиться от мысли, что Лилиан не захочет ее знать, тем более что у нее такая дочь. Лив была популярной, бесстрашной, с прекрасными манерами, – но всегда готовая нарушить правила.

У Лив был идеальный парень и идеальные друзья. Начался ее дебютный сезон.

У Кейси же не было ничего.

Не думай. Просто наблюдай. Кейси научилась наблюдать. Это было легко. Лив была не из тех, кто оглядывается через плечо. Она считала само собой разумеющимся, что мир такой, каким он должен быть.

Такой, как она хотела.

Просто наблюдай. Кейси прижалась ближе. Было уже достаточно темно, чтобы она могла рискнуть, и достаточно поздно, чтобы уже можно было не возвращаться домой.

Несколько часов назад Кейси наблюдала, как Лив и ее друзья – Джулия и Шарлотта, Стерлинг и Джей Ди, а также парень по имени Томас – разбивали лагерь. Кейси подавила смешок, когда они не смогли установить свои модные палатки, которые купила Лив, и решили спать прямо в спальных мешках.

Она наблюдала, как они разбиваются на пары.

Она наблюдала за Лив и ее парнем. Парнем, о котором Кейси в последнее время мечтала все чаще и чаще.

Джей Ди Истерлинг.

Пока Кейси наблюдала из тени, Лив высвободилась из объятий Джея Ди. Кейси терзали сомнения. Теперь, когда Лив проснулась, ей следовало уйти.

Она должна уйти, пока ее не обнаружили.

С другой стороны, что плохого было в том, чтобы задержаться еще ненадолго? Остаться поблизости и спрятаться, представляя, что это она лежит рядом с парнем Лив?

Стой. Так ей подсказывало ее шестое чувство. Кейси не смогла бы так долго наблюдать за Лив, если бы вела себя неосмотрительно. Не шевелись.

Не замечая Кейси, Лив присела на корточки рядом с одним из парней. Стерлинг Эймс. Кейси мысленно перечислила все, что она о нем знала: богатый, красивый, слишком обаятельный – больше себе во вред. По нему сохла Шарлотта, подруга Лив.

Они целовались всего несколько часов назад.

И вот Стерлинг Эймс поднялся с постели. Лив потянула его к скалам. Было темно, но Кейси могла в точности представить себе улыбку, которая в тот момент была на лице Лив.

Кейси понимала, что происходит. Она знала, что делает Лив. Но зачем? У нее идеальная жизнь. Почему же она так сильно старается все испортить?

Кейси лучше было уйти прямо сейчас. Она могла вернуться домой, хоть там и ждало наказание. Но тут проснулся Джей Ди. Захотел в туалет.

Заметил ли он, что Лив исчезла? Станет ли он ее искать? Следующая минута прошла как в тумане. Проснулась Шарлотта. Она увидела Джея Ди. Они вдвоем услышали Стерлинга и Лив.

Джей Ди и Шарлотта пошли на шум.

Кейси, прячась в тени, последовала за ними.

– Какого черта?! – раздался громкий голос Джея Ди. – Отвали от нее!

Джей Ди бросился на Стерлинга Эймса. Сердце Кейси замерло, когда они начали драться.

«Утес, Джей Ди! Осторожнее!» – мысленно напомнила она ему.

Шарлотта нерешительно подошла к Лив.

– Как ты могла? – прошептала она, а затем закричала: – Как ты могла? Ты… ты… сучка!

– Ой, ну ты как маленькая, Шар!

Шарлотта застыла, а в следующую секунду бросилась на Лив.

Они схватили друг друга за волосы и сцепились.

«Они не умеют драться», – заметила про себя Кейси.

Джей Ди встал между ними и схватил Лив. Она вырывалась, пытаясь добраться до Шарлотты, и кричала так, будто это ее предали.

– Отпусти меня! – потребовала Лив. Она плакала. Или смеялась. Или и то и другое.

– Ты же была моей подругой! – сказала Шарлотта. Она не плакала, она была в ярости.

– Возвращайся, – сказал Джей Ди.

– Почему я? – спросила Шарлотта. – Чтобы ты мог простить ее? Убедить себя, что это не ее вина? Что она просто переживает из-за смерти ее бедного папочки?

– Знаешь что? – Лив кипела от злости. – Все кончено, Шар! Считай, эта дружба, или как ты там ее называешь, прекратилась.

– Ты пьяна, – сказал ей Джей Ди. – И тебе больно.

– Ты делаешь мне больно! – Лив попыталась вырваться из его рук.

Он отпустил ее.

Утес. Осторожнее.

Шарлотта шагнула вперед.

– Ты права, Ливви. Мы больше не подруги, потому что я не дружу со шлюхами!

Лив бросилась на Шарлотту. Та ударила ее в ответ. Джей Ди снова встал между ними. Лив стукнула его, и он оттолкнул ее. Шарлотта снова набросилась на Лив, и Стерлинг шагнул вперед.

Смотри под ноги, Лив. Не споткнись.

Беззвучное предупреждение осталось беззвучным, и Лив – популярная, бесстрашная, неприкасаемая Лив – сорвалась вниз.

Я единственная Оливия Тафт, другой не существует.

Я вспомнила все, что мама рассказывала мне о своей сестре, включая историю о том, как тетя Оливия сбежала из дома почти сразу после смерти их отца.

Это было двадцать пять лет назад. Лив Тафт исчезла двадцать пять лет назад, а когда вернулась…

Она потребовала, чтобы все называли ее Оливией. У мамы были заготовлены другие прозвища для девушки, в которую превратилась ее сестра. Например, Снежная королева.

Я бы назвала ее Самозванкой.

– Леди озера зовут Лив Тафт, – произнесла я вслух, сама еще не до конца осознавая это. – Она никуда не убегала. Мама говорила, что сестра пропала почти на девять месяцев, но на самом деле…

– Я готовилась, – сказала Оливия. – Училась. Я наблюдала за Лив много лет, но этого было недостаточно. Если я собиралась занять ее место, нужно было время, чтобы люди забыли, какой она была. Их нужно было убедить, что она изменилась, и я тоже должна была измениться. Я должна была стать идеальной.

Идеальной. Я вспомнила, как Лили однажды описывала свою маму: «Мама любит, чтобы все было идеально».

– Вы заняли ее место, – с трудом произнесла я. – Вы убили настоящую Лив, а через девять месяцев…

– Я не убивала ее! – Оливия впервые проявила настоящие эмоции. В ее голосе звучала горечь, глубокая и неподдельная. – Я бы никогда не причинила Лив вреда. Я просто наблюдала за ней. Хотела найти способ познакомиться с ней. Мы должны были быть вместе, как сестры! Но…

– Но вы убили ее, – попыталась я снова.

С тех пор как Оливия начала говорить, она ни разу не взглянула на пистолет.

Похоже, она вообще забыла, что он у нее в руках.

Что я сказала Сэди-Грэйс, когда мы сидели в яме? Это будет игра под названием «Тяни время».

– Я не убивала Лив, – заявила Оливия, шагнув ко мне. – Это был Джей Ди, – она повернулась к Кэмпбелл. – И твоя мать. И твой отец. Я была там. Я видела их. Они толкнули ее. Она упала с утеса. Я слышала, как ее тело ударилось о скалу, когда она летела вниз. Джей Ди нырнул. Стерлинг тоже. А Шарлотта, беспомощная и безвольная, стояла на краю и кричала. Наконец проснулась Джулия. И Томас. А я продолжала наблюдать за ними.

Она покачала головой и закрыла глаза.

– Я видела, как друзья вытаскивали ее из воды. Я видела, как Джей Ди пытался привести ее в чувство. Когда ему не удалось, они дружно решили, что это был несчастный случай. Я слышала их.

Отец Лили действительно говорил о несчастном случае на записях Джона Дэвида. И он просил тетю Оливию «назвать ее по имени».

А потом он сам сказал его – Лив. Тогда я подумала, что он просто обращался к Оливии.

– Сначала они хотели просто оставить ее там, – продолжила тем временем Оливия, открыв глаза, – но потом увидели следы драки у нее на руках. Это уже было плохо, с какой стороны ни посмотри. На ней была ДНК Стерлинга. У Джей Ди был мотив. У Шарлотты тоже.

– Поэтому они ее утопили, – закончила Кэмпбелл, которая, похоже, приняла все это лучше меня.

– Это была идея Джулии, – сказала тетя Оливия. – Судьба брата заботила ее больше, чем Лив. Даже Томас, новичок в их компании, согласился. Они много чего наобещали ему, лишь бы он молчал.

Я попыталась связать имена с людьми, которых знала. Джулия и Томас – родители Буна. Шарлотта и Стерлинг – родители Кэмпбелл.

– Они утопили ее. – У меня до сих пор не укладывалось в голове, как они могли решиться на такое. – А потом сказали, что она сбежала.

– Я все ждала, что тело найдут, – призналась тетя Оливия. – Хотела даже позвонить в полицию, но побоялась, что богатые друзья Лив и их семьи обвинят во всем меня.

– Вы ничего не сказали. Не позвонили в полицию. Вы просто ждали подходящего момента, чтобы забрать себе ее жизнь.

На мгновение воцарилась тишина. Затем Виктория очень эмоционально заговорила на испанском, а закончила на английском.

– Что вы за люди такие?! – спросила она, явно ошарашенная услышанным.

Я почти повторила ее вопрос, вложив в него немного другой смысл.

– Кто вы? – спросила я, шагнув к тете.

– Я Оливия Тафт.

– Вы дочь Эллен, не Лилиан.

– Я Оливия Тафт, – повторила она, высоко подняв подбородок. – Я мама Лили и Джона Дэвида. Я идеальная дочь Лилиан. Я была замечательной женой. Я знала, что ты дочь моего мужа, и приняла тебя с распростертыми объятиями, Сойер, потому что ты похожа на меня. Ты выросла ни с чем, но заслуживала весь мир, и я помогла тебе это получить. Неужели это ничего для тебя не значит?

В этих словах была доля правды. Я не ожидала, что женщина, которую моя мама называла Снежной королевой, обрадуется моему появлению в доме Лилиан, но тетя Оливия обрадовалась. Она обнимала меня, любила и заботилась обо мне.

Накачала меня наркотиками. Бросила в яму. Наставила на меня пистолет.

– От добра добра не ищут. – Тетя Оливия шагнула к нам, крепче сжав в руке оружие. – Я не убивала Лив. Я любила ее. Я думаю, будь у нее такая возможность, она бы тоже полюбила меня. Она бы хотела, чтобы я…

– Стали ею? – Я вспомнила, что мы с Лили слышали на записи. – Вы шантажировали ее парня, чтобы он женился на вас.

«И это все, что я когда-либо значила для тебя? Фарс? Когда ты наконец поймешь, что я подхожу тебе лучше, чем она?»

– Джей Ди хотел жениться на мне, – настаивала тетя Оливия. – Он хотел забыть о том, что произошло. Он хотел, чтобы я стала ею.

Она сделала паузу.

– Остальные хотели, чтобы он сделал меня счастливой, потому что я все знала.

На пикнике в честь Четвертого июля, когда дядя Джей Ди привел Ану, отец Буна был первым, кто сказал ему, чтобы он уходил. Шарлотта и Джулия сплотились вокруг тети Оливии.

– Вы шантажировали их всех! – поняла я, вспомнив слова, которые пьяная мать Кэмпбелл поручила мне передать моей тете. Тогда еще стало известно о неверности Джея Ди, и она не опасалась Оливии.

«Неважно, во что они тебя оденут или каким маленьким трюкам научат, неважно, насколько хорошо, по-твоему, ты сумеешь влиться в общество. Ты такая, какая ты есть, милая, и никогда не будешь другой».

– Вы бы видели их лица, когда я появилась за несколько дней до нашего бала Дебютанток! – вспоминала тетя Оливия. – Я выглядела как Лив. Я говорила как она. Я сочинила правильную историю, и Лилиан была только рада моему возвращению. – Она улыбнулась. – Они никому не могли рассказать правду. Кто бы им поверил? Они понятия не имели, кто я такая и откуда взялась. Они не могли пойти в полицию и сказать, что я самозванка, потому что убили настоящую Лив.

Она пристально посмотрела на меня.

– А ты знаешь, что генетически я дочь Лилиан Тафт? Потому что генетически между ней и Эллен нет никакой разницы. Я предполагала, что Лилиан может захотеть сделать анализ ДНК, когда я появлюсь, но была уверена, что результаты ничего не покажут. Я переживала только из-за того, что ей могло прийти в голову сравнить мои анализы с анализами младшей сестры Лив.

Младшая сестра Лив.

– Моя мама знала! Да, возможно, не знала наверняка, но чувствовала, что вы совсем не похожи на ее настоящую сестру.

– Я не виновата. Я хотела быть хорошей сестрой для Элли, но она сама сделала это невозможным! Мне приходилось держать ее на расстоянии, и она так и не простила мне этого. Джей Ди тоже никогда не смог бы меня простить. И вот так, милая, в этой семье появилась ты.

Тетя Оливия подняла пистолет. Она направила его на нас, но не стала стрелять, а подошла к двери и что-то подняла. Это была банка с жидкостью для зажигалок.

Один секрет нужно похоронить, другой – сжечь. По горлу начал подниматься истерический смех. «Белые перчатки» не смогли бы переплюнуть тетю Оливию в ее безумии.

Кэмпбелл бросилась вперед, но тетя Оливия направила на нее пистолет и выстрелила.

– Считайте это вашим первым и последним предупреждением, юная леди, – сказала она, когда пуля вонзилась в дерево позади Кэмпбелл. – Я больше не промахнусь.

– Вы всегда были так добры ко мне, – тихо сказала Сэди-Грэйс. – Когда умерла моя мама, это вы поддерживали меня, а не папа. Я жила в вашем доме несколько недель.

– Я знаю, душечка, – мягко ответила тетя Оливия. – Я совсем не хотела этого. Поверь мне.

– Что, по-вашему, должно было произойти, когда вы накачали Сойер и Сэди-Грэйс наркотиками, а потом бросили их в яму? – спросила Кэмпбелл.

Тетя Оливия не ответила на вопрос и лишь снова повторила:

– Я не хотела этого.

– Вы хотели, чтобы все было идеально.

Трудно сказать, что заставило тетю Оливию думать, что это было решением ее проблем, но я знала, как бывает полезно говорить людям то, что они хотят услышать.

– Может быть, еще не все потеряно?

– Не говори глупостей, – тетя Оливия отмахнулась от меня. – Будь мы одни на этом острове, это еще как-то можно бы было уладить. Но что теперь? Кэмпбелл – это ходячая проблема. Она всегда была такой, и даже не заставляй меня начинать…

– Сойер права, – вмешалась Виктория. – Почему нельзя оставить все, как есть? Как лицо постороннее, уверяю вас, даже если мы попытаемся рассказать кому-нибудь, никто не поверит в такую историю.

– Кроме того, – добавила Кэмпбелл, – вы действительно думаете, моя мама допустит, чтобы стало известно о том, что случилось с настоящей Лив? Или тетя Джулия? Или мой дедушка?

Кэмпбелл ничуть не смутило, что ее едва не подстрелили. Она перебросила свои рыжие волосы через плечо.

– Мой отец уже в тюрьме. Дедушка ни за что на свете не допустит, чтобы подобный скандал коснулся моего единственного оставшегося родителя и родителей Буна.

Наступила минутная пауза, которую любезно заполнила Сэди-Грэйс.

– Я не обижаюсь на вас из-за ямы, – мило сообщила она. – Всякое может быть. Мы вот с Лили однажды случайно похитили Кэмпбелл и привязали ее к стулу на три дня, но все закончилось хорошо

– Вы что сделали? – спросила тетя Оливия.

– Вы по-прежнему можете просто покинуть остров, – повторила я, вкладывая в эти слова все, что у меня было. – Не обязательно доводить все до идеала. Пусть все будет как есть.

На мгновение мне показалось, что Оливия задумалась. Но она закончила поливать дерево жидкостью и достала зажигалку.

– Дело не только в Лив. – Тетя Оливия с задумчивым видом покрутила в руках зажигалку. – Я бы придумала, что делать с этими всплывшими останками. И этот судебный скульптор – чепуха. Как сказала Кэмпбелл, кто-нибудь из ее семьи позаботился бы о нем.

– Если дело не в останках, то в чем? – тихо спросила Сэди-Грэйс.

Что, черт возьми, заставило тетю Оливию бросить игру, попросить Эллен накачать нас наркотиками и отвезти на этот остров? Зачем было копать яму? Зачем было бросать нас туда?

– Я думала, что смогу поговорить с тобой, – сказала мне тетя Оливия. – Объяснить тебе все.

– Ну да, ведь когда накачиваешь людей наркотиками, они начинают куда лучше тебя понимать.

– И когда бросаешь их в яму тоже, – серьезно добавила Сэди-Грэйс.

– Я хотела, чтобы вы успокоились и не мешались под ногами, – объяснила тетя Оливия. – Мне нужно было время, чтобы все исправить, предотвратить возможные последствия. Я ничего не говорила о яме.

– Эллен, – сказала я вслух. – Вы попросили Эллен дать нам наркотики, и это она бросила нас в яму.

– Боюсь, она не привыкла деликатничать. Я думала, что смогу справиться с этой ситуацией, немного поболтав с вами, девочки. Эллен была настроена менее оптимистично. Отсюда и яма.

– И что дальше? Эллен или ее приспешницы помогли вам притащить нас сюда и план состоял в том, чтобы просто подержать нас в плену, чтобы поболтать?

Мой взгляд невольно упал на пистолет в руке тети Оливии. А это был запасной план?

– Мне больно это говорить, – вздохнула тетя Оливия, – но Эллен была права. Разговоры бы ни к чему не привели. В тебе слишком много от твоей мамы, Сойер. Ты никогда не можешь просто взять и оставить все как есть. Ты идешь напролом, и плевать на последствия.

Какие последствия? Оливия упомянула, что дело не только в останках. В доме Эллен она сказала мне, что я сама во всем виновата. Но я приезжала к Эллен расспрашивать не о Леди озера.

– Ребенок.

Я еще не совсем разобралась, что к чему, но это было единственное объяснение, которое имело хоть какой-то смысл.

– Мы приехали к Эллен, чтобы спросить о ребенке.

Глаза Кэмпбелл расширились.

– Я что-то упустила? – спросила она.

Я посмотрела на нее:

– Я написала тебе, что собираюсь в Ту-Эрроуз. Ты не ответила.

– И ты поехала, – тетя Оливия заговорила вместо меня. – Лили тоже. Ты рассказала ей об Эллен, Сойер. Моя малышка не должна была оказаться там! Ей вообще не следовало туда ездить!

– Почему? – спросила Сэди-Грэйс.

Почему мне можно было поехать в Ту-Эрроуз, а Лили нет? Почему мою тетю так тревожило, что я «шла напролом», пытаясь узнать больше о ребенке?

И тут я кое-что вспомнила. Это была крошечная, на первый взгляд ничего не значащая деталь, которую Лилиан рассказала мне, когда мы говорили о моем биологическом отце.

Лили была всего на два месяца младше меня.

Много лет назад, когда моя мама сообщила своей матери о беременности, выяснилось, что тетя Оливия опередила ее. Она уже сказала Лилиан, что ждет ребенка. Лили.

– Лили на два месяца младше меня, – сказала я вслух. Как и ребенок Аны. У Лили светлые волосы и темно-карие глаза. Ана приехала в больницу, когда Лили получила травму.

Была причина, по которой тетя Оливия не хотела, чтобы Лили ездила в Ту-Эрроуз, а я – расспрашивала Эллен об Ане.

– Эллен сказала, что не взяла ни цента от людей, которые усыновили ребенка Аны, – сказала я тете Оливии. – Ане заплатили, а Эллен нет.

Я сделала паузу.

– Эллен не взяла бы ваши деньги.

– Подожди секунду, – вмешалась Кэмпбелл. – Ты хочешь сказать, что…

Лили и есть ребенок Аны.

– Я пошла к Эллен. – Оливия заговорила первой. – К моей маме. Ты знаешь, как это было тяжело, Сойер? Как унизительно? Когда я уезжала из Ту-Эрроуз, она сказала мне только одно: «Скатертью дорога!» И если бы она знала, куда я направлялась, что я планировала делать…

Тетя Оливия покачала головой:

– Я никогда не хотела возвращаться туда, но я сказала Лилиан и своему мужу, что беременна. Я опередила Элли. Джей Ди бросил бы меня, дай я ему хоть малейший повод. Но если бы он знал, что я беременна от него? Если бы Лилиан знала, что ее любимая старшая дочь беременна, когда услышала о том, во что вляпалась Элли?

– Вы соврали.

– Я защищала себя, – возразила Оливия. – Ты должна понимать это лучше, чем кто-либо другой, Сойер. Такие люди, как мы, должны защищать себя сами. Никто не сделает этого за нас.

Я подумала о Лилиан, которая говорила мне, что я боец, в отличие от ее дочерей. Я подумала о Нике и о том, что всегда считала нас способными позаботиться о себе.

– Вы соврали, что беременны, – повторила я. – А потом вам понадобился ребенок.

– Мама никогда меня особо не любила, – сказала тетя Оливия. – Я была слишком похожа на Лилиан и недостаточно похожа на нее. Я хотела бóльшего. Одному богу известно, что заставило меня обратиться к ней за помощью. Но когда я это сделала, когда я честно рассказала о том, где я была и какой жизнью жила, знаете, что она ответила мне? Она заявила, что мои желания были желаниями Лилиан, но то, как я добивалась их исполнения, – целеустремленность, решительность и выдержка? Это все от нее.

Оливия улыбнулась:

– Она сказала, что кровь есть кровь, и я принадлежу ей, и она поможет мне одурачить ее лицемерную сестрицу.

Поможет. То есть найдет ребенка. Как Эллен нашла Ану? Как она уговорила ее отказаться от ребенка?

– Знала ли Ана, кому она отдавала своего малыша? – спросила я вслух.

Реакция тети Оливии последовала незамедлительно.

– Лили моя! – сказала она знакомым мне тоном, не терпящим возражений. Точно таким же тоном она отвергла мое утверждение о том, что Грир симулировала беременность, сказав, чтобы я не смешила ее, что ни одна женщина ни за что бы так не поступила.

Потому что она тоже так делала.

– Я люблю свою дочь больше жизни, – горячо заявила тетя Оливия. – И Джона Дэвида я тоже люблю, и, прежде чем вы спросите, да, я сама выносила его, хотя, честно говоря, это не имеет никакого значения.

Она на мгновение зажала зажигалку в кулаке.

– Мои дети – это лучшее, что у меня есть, и я никому не позволю забрать их у меня.

Оливия щелкнула зажигалкой. Стоило мне увидеть пламя, как в голове заметались мысли. Жидкость для зажигалок, дом из старого дерева. Ребенок Аны. Дядя Джей Ди, который утверждал, что начал платить Ане еще до того, как между ними завязался роман.

Что, если у нее закончились деньги? Что, если она знала – или догадалась, – кто воспитывает ее ребенка?

Что, если она рассказала Джей Ди, кто она такая?

Несмотря на все свои недостатки, родители Лили любили ее. Я никогда не сомневалась в этом и не сомневалась в этом и сейчас, делая шаг к ее матери.

– Лили любит меня, – сказала я вслух и сделала еще один шаг в сторону Оливии. – Она будет убита горем, если со мной что-нибудь случится. Вы это знаете.

– Знаю. Но несчастные случаи случаются, особенно на озере.

Я подумала, не поэтому ли она, Эллен и кто-то еще, кто им помогал, привезли нас на Остров Короля. Знала ли Оливия, что этим летом мы провели здесь много времени? Или она просто искала место, где можно было бы инсценировать несчастный случай?

Какой несчастный случай может быть связан с пожаром и применением оружия? Я сделала еще один шаг.

Тетя Оливия направила пистолет на меня, сжимая во второй руке зажигалку. Она заговорила снова, отступая к двери:

– Оставайся на месте, Сойер Энн.

– Я думаю, – прошептала Сэди-Грэйс рядом со мной, – плохи наши дела.

Пистолет. Зажигалка. Старое дерево, пропитанное катализатором.

Прежде чем я успела сказать хоть слово, меня опередил кто-то другой:

– Оливия, пожалуйста.

Мне потребовалась секунда, чтобы узнать этот голос. Это прозвучало не столько как мольба, сколько как упрек, который обычно делали Джону Дэвиду, когда он громко (и намеренно) пукал за обеденным столом.

Оливия втянула в себя воздух и повернулась к обладательнице голоса:

– Мама.

Я поняла, что это не Эллен, когда женщина подошла к нам.

– Лилиан! – За всю жизнь я еще никому так не радовалась.

Тетя Оливия на долю секунды заколебалась, а затем направила пистолет на мою бабушку. На Лилиан это не произвело впечатления.

– Ради всего святого, убери эту штуку, Оливия. Ты ведешь себя нелепо.

– Да она совсем сбрендила! – поправила ее Виктория.

Лилиан бросила на нее мимолетный взгляд:

– Мои соболезнования по поводу утраты вашего отца, дорогая.

Потому что, конечно, Лилиан Тафт не могла не выразить соболезнования, даже когда ее держали на мушке. Бабушка повернулась к моей тете:

– Мы закончили?

Она все еще целится в тебя, Лилиан. Не думаю, что это считается как «закончили».

– Иди туда, – приказала Оливия моей бабушке. – К ним.

– Неужели ты собираешься убить нас всех? – спросила Лилиан. – Ты не станешь делать ничего подобного!

Даже под дулом пистолета бабушка сама отвечала на свои вопросы.

– Ты и представить себе не можешь, на что я способна. Так что давай, иди.

– Кейси! – с раздражением произнесла Лилиан. – Я никуда не собираюсь идти!

Услышав имя, тетя Оливия застыла на месте.

– Кейси? – повторила я.

– Ты знаешь. – Голос тети Оливии дрогнул, как будто она сильно огорчилась из-за того, что Лилиан известно это имя. – Это… это Эллен тебе сказала?

– Моя сестра не разговаривает со мной вот уже сорок лет, – ответила Лилиан. – К счастью, я и сама вполне способна сложить два и два, хотя, признаюсь, мне потребовалось на это некоторое время.

– Что?! Ты знала? – изумилась я.

– Нет, я поняла это не сразу и не скоро. Я горевала по мужу и не могла смириться с мыслью, что потеряю еще и свою дочь. Когда она вернулась, я поблагодарила Бога и постаралась стереть из памяти месяцы без нее.

– Ты не могла знать! Я тренировалась. Я все делала правильно.

– Ты была само совершенство, милая, – Лилиан слегка покачала головой. – Но, видит бог, моя Лив была совсем другой. Ее отец избаловал ее. По правде говоря, я тоже. – Бабушка выдавила из себя слабую улыбку. – В течение многих лет я говорила себе, что Лив изменилась, что это смерть отца так сильно повлияла на нее. Я говорила себе, что она повзрослела. Но в прошлом году, когда я привезла Сойер и увидела, что ты относишься к ней, как к родной дочери… Этим летом, когда я услышала, как вы с Джеем Ди ссоритесь, я поняла, что тебе известно о ее происхождении…

Лилиан закрыла глаза:

– Именно тогда я наконец позволила себе задать вопросы, которые должна была задать с самого начала. И тогда я все поняла.

– Нет! – снова сказала тетя Оливия. – Не может быть! Ты бы что-нибудь сказала. Что-нибудь сделала!

– Спустя двадцать пять лет? – спросила Лилиан. – Зачем? Ты мама Лили и Джона Дэвида.

Я поняла, что Лилиан в курсе, что тетя симулировала беременность, но сейчас это вряд ли имело значение.

– Ты была моей дочерью двадцать пять лет, – продолжала Лилиан, пристально глядя на Оливию. – Ты так сильно старалась, и когда я наконец увидела то, что хотела, то заметила и кое-что еще. Ты была голодна, Оливия. Не в физиологическом, а в духовном смысле. Ты желала все с такой силой, какой нет у тех, у кого все есть. Несколько недель назад я поняла это, а потом узнала и тебя.

– Ты не могла знать обо мне!

– Прошли годы с тех пор, как я видела тебя в последний раз, – ответила Лилиан. – Тогда сходство между тобой и моей Лив было не таким уж сверхъестественным. Вы могли бы сойти за сестер, но не за близнецов. Генетика забавная штука. С возрастом мы с Эллен стали не так походить друг на друга, а вот вы с Лив…

– Ты знала? – Тетя Оливия (я никак не могла заставить себя называть ее Кейси, как Лилиан), казалось, по-прежнему была не в силах смириться с этим. – Ты знала обо мне, когда Лив еще была жива? Ты могла бы прийти за мной. Ты могла бы привести ее. Ты могла бы…

– Эллен запретила мне навещать вас. И конечно, она не взяла бы у меня денег, но я делала все, что могла, чтобы вы, дети, не остались голодными. Какое-то время я присматривала за вами.

То же самое Лилиан сказала мне на вечеринке у Гутьерресов. В то время мне казалось, что она сделала недостаточно для семьи своей сестры. Но сейчас, слушая, как моя бабушка говорит, что она прекрасно знала, что Оливия не ее дочь, и позволила этому фарсу продолжаться…

– А как же настоящая Лив? – спросила я свою бабушку. – Тебе все равно?

– Конечно, мне не все равно, – тихо ответила Лилиан.

– Это была не я, – поспешила вмешаться тетя Оливия. – Я не причиняла ей вреда, Лилиан. Я бы никогда…

– Знаю, – отозвалась бабушка. – Ты была рядом со мной всю свою сознательную жизнь. Я знаю, что ты не причинила бы вреда моей Лив. Точно так же как знаю, что ты не выстрелишь в меня и не причинишь вреда этим девочкам. Ты боец, Оливия. Всегда была такой. Но ты не убийца. Опусти пистолет. Сейчас же, пожалуйста.

Рука, в которой Оливия держала пистолет, послушно опустилась. Но зажигалка… она продолжала сжимать зажигалку.

– Я не стану гасить это пламя за тебя, – строго сказала ей Лилиан. – Ты должна сделать это сама. Докажи себе и этим девочкам, что, какие бы идеи ни вбила тебе в голову твоя мама, какими бы ни были ставки, ты никогда не причинишь им вреда, как не причинила бы вреда Лив.

Они смотрели друг на друга. И поскольку они смотрели друг на друга, ни одна из них не смотрела на меня. Я шагнула вперед, готовясь забрать зажигалку силой. Но женщина, которая вот уже двадцать пять лет как была Оливией Тафт, не предоставила мне такого шанса.

Она погасила пламя.

– Я позабочусь… об этом.

Даже в самых сложных обстоятельствах бабушка оставалась предельно сдержанной. Заброшенный дом, облитый жидкостью для зажигалок? Дочь-самозванка, которая похитила нас, накачала наркотиками и держала под прицелом?

Все это уместилось в одно-единственное слово: «это».

– Девочки, идите домой.

– И как вы предлагаете нам это сделать? – Виктория первой обрела дар речи. – Кто-то забрал наши лодки и гидроциклы.

Лилиан ничуть не смутилась:

– Мне позвонили Лили и Уокер. Это они привезли меня сюда. И они ждут вас на восточной стороне острова, у них есть лодка.

Сотни вопросов вихрем закружились в моей голове. Что Лили и Уокер – и, если уж на то пошло, Лилиан – вообще здесь делали? И как именно планировали справиться с этой ситуацией?

Но я задала только один:

– Если мы возьмем лодку, как ты доберешься домой?

Лилиан повернулась к женщине, которая была ее дочерью дольше, чем прожила Лив Тафт.

– Подозреваю, что у Оливии тоже есть способ покинуть этот остров, – тихо сказала она. – Но сначала я хотела бы наконец услышать, что же все-таки случилось с моей девочкой.

Кэмпбелл, Сэди-Грэйс, Виктория и я шли на восточную часть острова и пытались решить, что делать дальше, – если вообще стоило что-то делать. Я знала, что Лилиан предпочла разобраться со всем этим сама, и даже слышала в голове ее немой приказ не мешать ей.

Только в этот раз.

– Я уверена в том, что сказала психованной матери Лили, – сказала Виктория у меня за спиной. – В полиции нас даже слушать не станут.

– Как бы то ни было, – сказала Кэмпбелл Виктории, – многие будут готовы заплатить тебе кругленькую сумму, чтобы ты держала язык за зубами.

Кэмпбелл лично была заинтересована в том, чтобы правда о Леди озера не вышла наружу. Учитывая отношение Сэди-Грэйс к Буну, она бы тоже пошла на это. Как бы мне этого ни хотелось, я бы ни слова не сказала полиции без согласия Лили и Лилиан.

Оставалась только Виктория.

– Какая щедрость! – прокомментировала Виктория. – Но я пас. За последний месяц я поняла, что мне не нужны ничьи деньги, в том числе и моего отца. У меня его мозги.

– Но ты будешь молчать? – спросила Кэмпбелл. – Ради Уокера.

Было ли что-то у Уокера с Викторией после того, как он расстался с Лили?

Уокер и Лили! Если Лили была ребенком Аны, то ее отцом был Стерлинг Эймс. И если отцом Лили был Стерлинг Эймс, то Кэмпбелл была ее сводной сестрой.

А Уокер – ее сводным братом.

Фонарь на лодке освещал Лили, которая сидела на носу, подтянув колени к груди и обхватив их руками. Ее спина была прямой. Подбородок высоко поднят. Уокер стоял позади нее.

– Все в порядке? – крикнул он, когда увидел нас.

Ни капельки.

– Мы должны рассказать им, – тихо произнесла Кэмпбелл рядом со мной.

Интересно, почему Лили вернулась? Особенно учитывая то, как мы расстались. Лучше бы она этого не делала. А когда мы расскажем ей правду…

После такого трудно было бы оправиться.

Вода вокруг острова была слишком мелкой, чтобы Уокер и Лили могли подвести лодку поближе, поэтому нам пришлось добираться до них вброд. Вдалеке сверкнула молния. Я мысленно начала отчет.

Я досчитала до пяти, когда услышала раскаты грома.

– Шторм обошел нас стороной, – объявил Уокер. – Сейчас он движется в другом направлении.

Лили, стоявшая на носу лодки, молчала. Интересно, о чем она думала? Интересно, знала ли она о том, что сделала ее мать? Что вообще ей было известно?

Но больше всего меня мучил один-единственный вопрос: как, черт побери, сообщить ей, что Уокер – ее брат? Он был единственным парнем, с которым она встречалась, кого любила. Даже если сейчас она не знала, чего хотела, даже если они расстались…

Это уничтожит ее.

Я была уже по пояс в воде. Кэмпбелл и Сэди-Грэйс шли по обе стороны от меня. Я повернулась в поисках Виктории и увидела ее на берегу. Она наклонилась и достала что-то из-за кустов. Только когда мы все забрались на лодку, стало ясно, почему Виктория задержалась.

– Вот, – сказала она, протягивая мне и Сэди-Грэйс по алой накидке и паре белых перчаток. – А то совсем продрогнете.

Ночной воздух был теплым, но моя одежда промокла насквозь, и я чувствовала, как по телу бегут мурашки. Взгляд Лили скользнул по нам, по нашим накидкам и перчаткам.

– Давай же, – сказала она мне, – надевай.

Я закуталась в накидку и встретилась с ней взглядом.

– Мы должны сказать тебе кое-что, – я посмотрела на Уокера. – Вам обоим.

Кэмпбелл тут же встала между нами.

– Как ты вообще узнал, где нас найти? – спросила она своего брата.

Она совершенно точно хотела оттянуть момент.

– Виктория написала мне, – сказал Уокер.

– Это была не я. – Виктория сделала несколько шагов к нему, затем остановилась и полезла в карман своей накидки. – Мой телефон пропал. Хотя здесь все равно не было связи…

Тогда кто же отправил сообщение?

– Хоуп, – внезапно сказала я, отвечая на свой собственный вопрос. – Как думаете, ей удалось сбежать с острова?

– С помощью моего телефона? – уточнила Виктория. – Звучит правдоподобно. – Она повернулась к Уокеру. – Что именно говорилось в сообщении?

Я тут же поняла, что именно она хотела выяснить. Что было известно Хоуп? Как много она видела и слышала?

– В сообщении говорилось, что дело срочное. – Уокер сделал паузу. – Что замешаны Сойер и мама Лили, что вы все оказались в ловушке на Острове Короля и что я не должен звонить в полицию.

Это не отвечало на вопрос о том, что было известно Хоуп.

– Поэтому он позвонил мне, – сказала Лили. – А я позвонила Лилиан.

– Ты вернулась.

То, что я должна была сообщить ей, тяжелым грузом легло мне на плечи.

– Конечно, я вернулась! – обиженно ответила Лили и, поколебавшись, спросила: – С моей мамой все в порядке? По сообщению Виктории – или получается, Хоуп – ничего не понятно.

Потому что Хоуп ничего толком не знала? Или потому, что она решила проявить осторожность?

– Я расскажу тебе все, но позже, – пообещала я. – А пока… да, с твоей мамой все в порядке. Более или менее.

Лилиан бы добавила: «С большой натяжкой».

– Чувствую, это очень долгая история, – вмешался Уокер. – А если учесть, как близко ко мне стоит Кэмпбелл, у нее не будет счастливого конца.

Мы должны рассказать им.

– Помнишь, как ты почти все лето злился на меня из-за того, в чем я была совершенно не виновата? – нарочито веселым тоном спросила Кэмпбелл. – Так вот, боюсь, сейчас мы не обойдемся и годом.

– Погодите! – Виктория остановила Кэмпбелл и подошла к Уокеру. – Уокер, расскажи им о том, о чем рассказал мне на похоронах моего отца.

Похороны Виктора Гутьерреса были закрытыми, только для членов семьи. Мне бы и в голову не пришло, что Уокер мог там присутствовать.

Судя по всему, Лили тоже.

Лучше бы ты уехала. Уехала раз и навсегда.

– Ви, – тихо произнес Уокер. Было очевидно, что он не горел желанием рассказывать нам о том, чем поделился с ней.

– Доверься мне, – ответила Виктория. – Ты будешь очень рад, когда твой секрет раскроется. Очень. Рад.

– Ладно.

Уокер переключил свое внимание на пульт управления лодкой и нажал несколько кнопок, чтобы поднять якорь. Раздался громкий шум, и, он помолчал, пока тот не пропадет.

– Я ублюдок.

– Опять начинается? – возмутилась Кэмпбелл. – Я думала, ты еще в прошлом году избавился от ненависти к себе.

– Он незаконнорожденный, – пояснила Виктория. – Твой отец – не отец Уокера.

На мгновение воцарилось ошеломленное молчание, а затем заговорила Лили.

– Как давно ты знаешь? – спросила она Уокера.

Я же вспомнила обо всем, что произошло между ними этим летом.

– С тех пор, как мама начала пить, – ответил Уокер. – Она бы никогда не сказала мне, если бы он не попал в тюрьму.

– Стоп! – резко оборвала Кэмпбелл брата. – Объясни!

– Они поженились, потому что мама была беременна, – сказал Уокер. – Но он не знал, что ребенок не его.

– Не может быть! – ответила Кэмпбелл.

– Она сделала анализ, сразу после моего рождения.

– Папа точно ничего не знал! – решительно заявила Кэмпбелл. – Ты был его любимчиком. И мама тоже души в тебе не чает…

– Она сказала, что всегда любила меня больше на всякий случай, за двоих.

Кэмпбелл немного помолчала, чтобы взять себя в руки, а потом пожала плечами.

– Тогда, Лили, – сказала она, поворачиваясь к ней, – у нас для тебя не такие ужасные новости.

Сэди-Грэйс сняла свою алую накидку и накинула ее на плечи Лили.

– Просто помни, – предупредила она, – то, что мы тебе сейчас расскажем, не изменит того, кто ты есть. Это как мыльная опера, только про наших родителей.

– Получается, – заговорила Лили спокойным голосом, но уже без апатии, – что Кэмпбелл – не твоя сводная сестра, а моя. Потому что любовница моего отца когда-то переспала с ее отцом, и на свет появилась я. Виктория – моя двоюродная бабушка. Лилиан, по сути, тоже, потому что моя приемная мама – дочь сестры-близнеца Лилиан. Настоящая Лив Тафт умерла двадцать пять лет назад. Возможно, это был несчастный случай. Но в нем замешаны почти все знакомые мне взрослые.

Она замолчала.

– Я правильно все сказала?

Теперь мы были одни. Уокер привез нас к себе домой. Кэмпбелл, Сэди-Грэйс и Виктория остались там, но я без слов поняла, что Лили нужно уехать.

Я попросила у Уокера его машину.

Он отдал нам ключи.

– Ты забыла про то, что мы были почти на волосок от смерти, – ответила я. – Но да, в остальном все правильно.

Лили начала хохотать. Как безумная.

– Это не смешно, – сказала я ей.

– Знаю. Это совсем не смешно. Но если я перестану смеяться, то…

Она тяжело сглотнула.

– Понимаю тебя.

Лили и без того уже досталось. Она была на грани срыва.

– Я думала, что смогу сбежать, – произнесла она, продолжая истерически хихикать. – А знаешь, почему я направилась в Ту-Эрроуз? Потому что Лилиан сбежала оттуда.

Вряд ли бабушка, войдя в высшее общество, могла представить себе, что много лет спустя кто-нибудь из членов ее семьи захочет сбежать из этого мира.

– Вся эта история похожа на бред сумасшедшего, – сказала я, потому что кто-то должен был это сказать.

– Ты права, – согласилась Лили. Она все еще не могла сдержать смех. – А знаешь, что самое безумное? Я уже больше не злюсь. Просто все это так… – Она покачала головой, не в силах подобрать слова. – Подумать только, когда-то я боялась, что «Секреты» станут достоянием общественности. Сейчас я могу стать порнозвездой и все равно не смогу затмить кое-кого из членов нашей семьи!

– А что, ты хочешь попасть в фильмы для взрослых? – пошутила я.

– Очень смешно, – ответила Лили и тут же стала серьезной. – Я даже не знаю, куда мне теперь идти или что делать.

Ее голос был хриплым, она тяжело дышала.

– Я неделями пыталась отгородиться от этих мыслей, а потом, когда снова впустила их в свою голову, поняла, что хочу начать все сначала. Я должна была убежать и найти себя, Сойер. Даже когда я говорила, что хочу покончить со всем, я все равно пыталась быть похожей на нее. Я все равно стремилась подражать своей маме.

– Если это тебя утешит, – сказала я, – я провела лето, пытаясь не быть похожей на свою. Я столько раз видела, как она влюблялась, и всегда безответно. – Я закрыла глаза. – Так что все это лето я старалась не влюбиться в Ника. Он обвинил меня в том, что я всегда живу одной ногой за порогом. Он сказал, что я та, кто спасается бегством, а с тобой все будет в порядке.

– Пожалуй, мы его сделали, – сказала Лили с горечью и то ли смеясь, то ли плача. – И кстати, мама никуда не сбегала. Она не находила себя. Все эти годы она просто притворялась.

Я пыталась придумать слова, чтобы хоть как-то облегчить ее боль.

– Это не было притворством, Лили.

– И это самая жесть, не находишь? Она действительно любит меня.

Лили помолчала.

– Она никогда бы не причинила вреда тебе, Сэди-Грэйс или Кэмпбелл. Даже если бы Лилиан не появилась. Я верю в это, Сойер.

– Но она сделала больно тебе.

Лили снова помолчала.

– Как и все они.

Ее отец. Тетя Оливия. Ана, которая родила ее и отдала, взяв взамен деньги.

Мне очень хотелось сказать ей что-нибудь правильное, но в голову ничего не приходило. Поэтому я произнесла:

– Есть один клуб.

Лили вопросительно выгнула бровь.

– Клуб под названием «Я обязана своим существованием дурацкому пакту о беременности». Я его основательница.

Лили была вторым участником. Мне нужен был кто-то, кто понимал бы меня. Кто-то, с кем я могла бы говорить по душам. И все это время это была она. Ник оказался прав. Мне не требовалась запасная семья, или план отступления, или десять слоев защиты вокруг сердца.

Пора было перестать корчить из себя всезнайку, потому что на самом деле я ничегошеньки не знала.

– А в клубе «Я обязана своим существованием дурацкому пакту о беременности» проводят посвящение? – спросила меня Лили после нескольких минут молчания. – Потому что на тебе все еще надета эта дурацкая накидка.

Четыре месяца спустя…

Свистеть в адрес Лили было ошибкой, которую большинство клиентов бара «Холлер» совершали лишь раз.

– Я что, прихожу к вам на работу и улюлюкаю вам? – спросила она мужчину, который смотрел на нее через стойку. – Нет, я так не делаю. А вы бы позволили, чтобы кто-то так обращался с вашей дочерью или сестрой? Нет!

– Милашка, – протянул мужчина. – Ты слишком напряжена. Как насчет того, чтобы немного расслабиться?

– Хочешь, я разберусь? – предложила я.

Лили покачала головой.

– Мои родители воспитали меня как леди, – чопорно сказала она. – Но теперь я леди, которая знает много интересного о средневековых пытках…

Дом с одной спальней, где мы жили с Лили, был даже меньше того, в котором я выросла. Но вместо дешевых занавесок для душа спальню Лили отделяла от гостиной занавеска ручной работы. Лили покупала вещи на блошиных рынках и в благотворительных магазинах, чтобы хоть как-то украсить наше жилище. Даже выцветшие и облупившиеся, эти украшения говорили о ее безупречном вкусе.

– Тук-тук! – прокричала мама, входя через парадную дверь.

Нам давно пора было начать пользоваться замком.

– Трик все еще злится из-за того, что я рассказала тому джентльмену, как можно использовать серебряную вилку для салата? – спросила Лили.

Обычно мама улыбалась в ответ. Четыре месяца назад она чуть в обморок не упала, когда мы появились на пороге ее дома.

Это была идея Лили – вернуться в городок, где я выросла. Я целый год провела в ее мире. Она хотела узнать мой. Я только спросила ее, готова ли она отложить учебу в университете. Лили ответила, что учеба никуда не денется и мы отправимся туда, когда будем готовы.

Она и я.

Лили хотела понять, что значит жить, не оглядываясь на мнение окружающих, а мне нужно было забыть прошлое и жить настоящим, не строя запасных планов или планов побега.

Я думала о Нике каждый день, но позвонила ему только однажды. Он не ответил.

– Трик так сильно обиделся на меня? – спросила Лили, заметив, что мама не ответила на ее вопрос о владельце «Холлера».

– Трик не смог бы на тебя обидеться, даже если бы постарался, – заверила ее моя мама. – Как вообще можно обижаться на угрозы, включающие вилки для салата и суповые ложки?!

– А что ты собиралась сделать с суповой ложкой? – спросила я у Лили, но не сводила глаз с мамы. Ведь что-то привело ее к нам, и я была уверена, что это что-то мне не понравится.

– Лили, милая… – заговорила мама тоном, который только подтвердил мои опасения. – Кое-кто ждет тебя в баре.

Мама почти никогда не называла «Холлер» баром.

– Лилиан? – спросила я, ожидая этого с тех самых пор, когда мы с Лили впервые появились здесь, обе мокрые, а я еще и в алой накидке.

– Нет, – тихо ответила мама. – Это Ана.

Мне стоило огромных усилий остаться у бильярдного стола и не отправиться в бар к Ане Гутьеррес и Лили.

– С ней все будет в порядке, – сказала мама. – В нашей Лили есть и сахар, и сталь.

Я взяла бильярдный кий и кивнула маме, показывая, что готова начать игру. Мне нужно было чем-то занять себя, чтобы не помчаться защищать Лили.

– А ты в порядке? – спросила я, когда мама закончила раскладывать шары.

Она оглянулась на Ану.

– Я все думаю, что так и должно было быть – Ана со своей дочерью, я со своей.

Наши отношения изменились после моего дебюта в высшем обществе. Слишком много всего произошло с тех пор, и маме все еще было трудно отпустить меня и позволить жить своей жизнью. Было трудно отказаться от взаимозависимости, но необходимо.

– Сойер? Я знаю, что пакт был глупой выходкой, – сказала мама, разбивая шары. – Мы играли не только своими жизнями, но и вашими тоже. Я понимаю, как эгоистично было думать, что ты сможешь решить все мои проблемы, заполнить все пробелы.

За месяцы, что мы с Лили жили здесь, это был первый раз, когда я увидела, что мама действительно меняется. По крайней мере, она начала понимать.

– Ты была еще ребенком, – сказала я, наклоняясь для первого удара. – Тебе пришлось нелегко. И если бы не все это… – Я ударила по шару. – У тебя бы не было меня.

На следующий день после нашего приезда я рассказала маме правду о Лив. Я ожидала, что она взорвется, примчится обратно в особняк Тафтов, требуя от Лилиан объяснений, почему та предпочла ей самозванку.

Почему она по-прежнему защищала Оливию.

Но мама погрузилась в скорбь. Спустя несколько дней, все еще оплакивая свою сестру, она сказала мне, что правда не стала для нее ударом. Она стала для нее облегчением. Сестра, которую она знала, не разлюбила ее. Непонимание между ней и тетей Оливией не было всего лишь плодом ее воображения. Ее подростковый гнев из-за того, что она вынуждена была притворяться, горе от того, что ее никто не понимал…

Все это было по-настоящему.

– Твои полосатые, – напомнила мне мама, когда мой шар упал в лузу.

– Элли! – Ана кашлянула за нашими спинами.

Я обернулась первой. Через несколько секунд обернулась и мама.

– Я хочу, чтобы ты знала: я перестала встречаться с Джеем Ди.

– Молодец.

Я хотела добавить, что она может взять за это пирожок, но тут меня пронзила чудовищная мысль.

– Он же не вернулся к тете Оливии?!

– Нет, насколько мне известно, – ответила Ана. – Я переезжаю на Восточное побережье. Мне нужно начать все сначала, а Виктория уговорила меня вложиться в какой-то ее стартап. Буду работать с другими инвесторами, пока она заканчивает университет.

Я понятия не имела, по какой специальности училась Виктория, но почему-то не удивилась, что она крепко стоит на ногах. Интересно, не были ли «другие инвесторы» бывшими «Белыми перчатками»?

– Что ты сказала Лили? – спросила мама Ану.

Биологическая мать Лили обернулась к барной стойке, которую Лили неистово натирала тряпкой, снова и снова проходя по одним и тем же местам.

– Это касается только меня и моей дочери, – ответила Ана.

– Она чуть не потеряла меня.

Мы с Лили лежали в поле за домом. Было не по сезону тепло для декабря, но все равно прохладно. Надо было надеть куртки.

– Так сказала Ана, – продолжила Лили. – В конце второго триместра у нее чуть не случился выкидыш. Она не могла оплатить больничные счета и все время думала: что, если со мной что-то случится после рождения? Что, если я заболею? Что, если мне понадобятся лекарства, которые она не сможет себе позволить?

– Она могла бы пойти к своей семье, – сказала я, вспомнив разговор с Виктором Гутьерресом.

– Она бы так и поступила, – тихо произнесла Лили. – Но тогда бы они контролировали ее жизнь… и мою.

Она помолчала.

– Она думала вернуться к Дэвису Эймсу, но Эллен нашла ее раньше.

Лили продолжила свой рассказ, похожий на поток воспоминаний. Эллен убедила Ану, что у нее есть знакомая пара, которая не может иметь детей. Эта пара готова была оплатить все расходы и дать малышке все необходимое, они хотели, чтобы у биологической матери появился шанс начать новую жизнь.

Уже позже Ана узнала, кто был этой парой и что их бесплодие было ложью. Когда она поняла, что ее обманули, то решила, что предложенная цена была недостаточной.

– Она сказала, что пошла к папе, когда мне было двенадцать, – продолжила Лили. – Она рассказала ему правду. Он пообещал ей все, что она пожелает, только чтобы я осталась у них.

Лили закрыла глаза, а я продолжала смотреть в небо.

– Он приносил ей фотографии, – почти шепотом продолжила Лили. – Такая у них была сделка. Он давал ей деньги и рассказывал обо мне.

Последние четыре месяца о дяде Джее Ди не было ни слуху ни духу.

– Такое ощущение, будто я украла его у тебя, – неожиданно сказала Лили, открывая глаза и поворачиваясь ко мне. – Если бы он знал с самого начала, что я не его, он бы не стал…

– Он вырастил тебя, – перебила я. – Ты его дочь, Лили. Он так считает. А мне не нужен отец.

Она хотела возразить, но я продолжила:

– Мне достаточно того, что у меня есть ты – моя сестра, она же кузина, она же подруга по несчастью, то есть по пакту о беременности.

Лили фыркнула, возможно, это был самый неподобающий звук, который я слышала от нее за все время нашего знакомства.

Заметив движение у дома, я села.

– А что здесь делает моя мама? – спросила я, когда она направилась к нам через поле. – И почему у нее с собой вечерние платья?

В декабре прошлого года моя мама без предупреждения появилась на крыльце дома Лилиан как раз в тот момент, когда вся семья собралась отправиться на ежегодную рождественскую вечеринку в загородный клуб. Не знаю, каким образом визит Аны заставил ее захотеть повторить этот номер, но отговорить ее было невозможно, и она была твердо намерена увлечь за собой Лили и меня.

– Не двигайся! – процедила Лили сквозь зубы, укладывая мою французскую косу, которую она только что заплела, в какую-то замысловатую прическу и вонзая мне в череп не меньше полдюжины шпилек.

– Больно! – пожаловалась я.

– Красота требует жертв, – парировала Лили.

Она встала рядом со мной перед зеркалом, и выражение ее лица изменилось. Мама купила нам похожие платья. Только у нее было темно-синее, а у меня – более яркое, лазурное.

– Знаешь, – сказала я, вспоминая прошедший год, – я только сейчас начала понимать эту фразу.

Я думала, что мама поедет к Лилиан домой или сразу в загородный клуб «Нортерн Ридж». Но она решила сначала заехать на кладбище. Мы с Лили последовали за ней по усыпанной гравием дорожке к невысокой ограде из кованого железа. Внутри ограды было два надгробия – небольшие бетонные кресты на простом основании.

Перед каждым из надгробий стояла женщина на каблуках и с бриллиантами в ушах, а в случае с Лилиан – еще и в жемчуге.

– Вы пришли! – В голосе тети Оливии звучало удивление. – Мы неделями отправляли тебе сообщения, Элли. Уже и не думали, что ты…

– Я передумала, – сказала мама, но тетя Оливия уже не смотрела на нее.

Она смотрела на нас с Лили.

– Когда я была здесь в последний раз, – начала я, мысленно ругая маму за то, что она не предупредила нас, – надгробие было одно.

Лилиан отошла в сторону.

– Красивая прическа, – сказала она мне. – Челку почти не видно.

Я посмотрела мимо нее на надпись на надгробии, от которого она только что отошла. На кресте не было ни имени, ни года, только слова.

– «Да пребудет вечная память о ней», – прочитала я вслух.

– Люди подумают, что это твое надгробие, – сказала мама Лилиан. – Начнут говорить, что ты выпендриваешься, раз ты пишешь себе такую эпитафию.

– Пусть думают, что хотят, – ответила бабушка, изящно пожав плечами. – Осмелюсь сказать, они всегда так делают.

Мама сглотнула, не отрывая взгляда от надписи:

– Откуда у тебя ее тело?

Лили наконец поняла, что здесь происходит. Она уставилась широко раскрытыми глазами на второе надгробие:

– Это…

– Лив, – тихим голосом закончила я.

– Леди озера опознали, – сообщила нам тетя Оливия. Она говорила своим обычным тоном, и только едва заметно подрагивающий подбородок выдавал ее. – Девушку звали Кейси. Она исчезла много лет назад, и, когда нашли останки, выяснилось, что они совпали с ДНК ее матери…

Еще бы они не совпали.

– Вот все и закончилось, – сказала я через мгновение.

Как и обещала, Лилиан уладила ситуацию, и тетя Оливия, а также Джей Ди, Шарлотта и остальные вышли сухими из воды.

– Не совсем, – ответила тетя Оливия. – Мы с мамой поговорили…

– С какой мамой? – пробормотала себе под нос Лили.

– Мы поговорили, – повторила тетя Оливия, – и решили, что у нашей семьи должен быть собственный благотворительный фонд.

– И солидный, – подхватила Лилиан. – Когда я умру и отойду к Господу, если на то будет Его воля, все, что у меня есть, за исключением того траста для Джона Дэвида и вас, девочки, перейдет в этот фонд.

– При условии, – добавила тетя Оливия, – что Элли не против этого плана.

– Мне не нужны твои деньги, – сказала мама Лилиан. – И никогда не были.

– Я подумала, что тебе может понравиться помогать девочкам управлять фондом, – ответила Лилиан.

– Это что, взятка? – спросила Лили, наконец обретя голос. – Ты позволяешь нам пожертвовать целое состояние, а взамен мы возвращаемся в семью?

– Я доверяю вам наследство вашего деда, – сказала Лилиан. – И мое. Без каких-либо условий.

Я была уверена, что Лилиан Тафт никогда в жизни не заключала сделок без условий. Зная, какой путь она проделала от девушки из захолустного Ту-Эрроуз и до уважаемой светской дамы, я подозревала, что ее настоящее «наследство» гораздо сложнее, чем состояние, оставленное ей ее мужем.

– Мы оставим вас на минуту, чтобы попрощаться, – сказала тетя Оливия моей маме.

Они с Лилиан вышли за ограду. Мы с Лили оставались до тех пор, пока моя мама не захотела побыть одна.

– Джон Дэвид скучает по вам, – как бы между прочим сказала Лилиан, в очередной раз доказывая, что она ловко умеет давать взятки и играть на совести. – Вам обеим.

– Я всегда возвращалась домой, – сказала Лили, словно это была ее судьба, а не решение. – Только сперва мне нужно было разобраться кое в чем.

– И как, разобралась? – спросила бабушка.

Лили посмотрела на тетю Оливию, затем снова на меня:

– Сойер, как ты считаешь, мы во всем разобрались?

Я подумала о том, как за последние несколько месяцев изменилась Лили, и о том, как за прошедший год изменилась и я сама.

– Мы в процессе, скажем так.

Загородный клуб «Нортерн Ридж» решил переплюнуть сам себя. В прошлом году их елка была высотой в два этажа, а в этом – еще выше и полностью украшена хрусталем. Сотни, а может, и тысячи украшений блестели, словно льдинки на солнце.

– Думаю, – сказала Лилиан, стоявшая рядом со мной, – что в этом году мы обойдемся без семейного портрета.

– Почему? – спросил Джон Дэвид. С лета он заметно подрос и пока что еще ни разу не упомянул о зомби. – Мы же все еще семья, да?

Ему ответила Лили:

– Конечно, мы семья!

Имбирные пряники «Нортерн Ридж» были легендой. Лично я собиралась наесться ими до отвала и сунула в сумочку три штучки.

– Осторожнее! – произнес голос рядом со мной. – Я знаю из достоверных источников, что здесь очень не любят воров.

Я повернулась к человеку, которого меньше всего ожидала увидеть на этой вечеринке.

– Ник.

На нем был смокинг – тот самый, в котором он был на благотворительном вечере в «Аркадии». На этот раз, однако, он не выбивался из толпы и не казалось, что ему больше всего на свете хотелось сорвать с себя пиджак.

– Ни слова про этот мартышкин смокинг! – предупредил он меня.

Я звонила тебе. Ты не ответил. Я ушла, и ты сказал мне больше не возвращаться.

Давным-давно я бы тут же подняла все свои щиты – с такой же скоростью, с какой сейчас билось мое сердце. Я вспоминала его поцелуи, его тело рядом с моим. Его волосы в моих руках.

Вспоминала тот момент, когда он сказал мне, что «встречался» со мной только потому, что хотел, а не по каким-то другим причинам.

Прошло вот уже четыре месяца с тех пор, как я ушла от него, а он выглядел все так же.

– Я ни слова не скажу про твой смокинг, если ты не будешь спрашивать меня, скольких вооруженных мужчин я смогу обезвредить при помощи бесчисленного количества шпилек в моих волосах, – предложила я.

Ник выдавил из себя улыбку:

– Договорились.

Потребовалось чуть больше времени, чем мне бы хотелось, чтобы решить, что сказать дальше.

– Ты не говорил мне, что вступил в клуб «Нортерн Ридж».

– Я предпочитаю лишний раз не думать о том, что продал душу и встал на темную сторону.

– Это часть плана Лилиан по введению Джесси в свет?

Ник кивнул.

– Я звонила тебе. Ты не ответил.

– Знаю.

Еще несколько месяцев назад я бы сразу переключилась в режим самозащиты, если он не активировался бы еще раньше. До той ночи на Острове Короля я не позволила бы себе хотеть этого, хотеть его, вообще чего-нибудь хотеть.

– Ты не перезвонил мне, – я улыбнулась. – Не хочешь повиниться?

Другой парень мог бы не оценить момента. Нормальный человек захотел бы услышать извинение. Признание. Обещание, что я изменилась.

Хоть что-нибудь.

Но Ник просто стоял и смотрел на меня добрых три секунды, а потом предложил мне свою руку:

– Думаю, сейчас самое время подарить мне второй танец.

Я успела подарить ему еще два танца до тех пор, пока Лили не увела меня во внутренний дворик, откуда открывался вид на бассейн с подогревом. Сначала я подумала, что она хочет обсудить то, что произошло на кладбище, но потом увидела Кэмпбелл.

А через долю секунды Сэди-Грэйс буквально сбила меня с ног, заключая в свои объятия.

– Мне нравится в колледже! – объявила она мне, поднимаясь на ноги и помогая мне подняться, прежде чем возобновить свою атаку с обнимашками. – Я занимаюсь танцами и русской литературой, и мы с Буном сломали всего две кости!

– Обе Буна, – пояснила Кэмпбелл.

– Его кости – мои кости! – заявила Сэди-Грэйс. – И наоборот. Как-то жутковато вышло, правда? Я вдруг поняла, что мне стало трудно определять, какие вещи можно считать жуткими, но, с другой стороны, в этом семестре меня не похищали и я тоже никого не похищала, так что все хорошо.

– А у тебя? – спросила я Кэмпбелл, гадая, как она провела те месяцы, что мы с Лили отсутствовали.

– Ничего нового, – ответила Кэмпбелл. – Я учусь на первом курсе в университете, где я уже стала легендой, планирую захватить мировое господство и отомстить вам двоим за ваше исчезновение. – Она выразительно посмотрела на Лили. – Не очень-то по-сестрински с твоей стороны, тебе не кажется? И не очень-то вежливо.

– Ой, заткнись, Кэмпбелл.

Интересно, понимала ли хоть одна из них, что они всегда вели себя как ссорящиеся сестры?

– В наказание, – сказала Кэмпбелл Лили, – я не буду рассказывать тебе, чем занимается Уокер, и дарить подарок, который я специально заказала для нас несколько месяцев назад. Ни одной из вас его не подарю, так-то вот!

– Подарки? – Сэди-Грэйс улыбнулась, затем повернулась к Лили. – Уокер учится в колледже в Шотландии!

Она произнесла слово «Шотландия» таким тоном, словно Уокер учился в колледже на Марсе.

– Бун постоянно просит его отправить по почте хаггис [17] и килт, но либо это запрещено законом, либо Уокер просто не хочет.

Подождав немного, Сэди-Грэйс повернулась к Кэмпбелл.

– Подарки? – с надеждой спросила она.

– Так уж и быть, подарю их вам, – пообещала Кэмпбелл, – но только после того, как Сойер поблагодарит меня за то, что я вытащила ее из той ямы!

У меня было ощущение, что она будет припоминать мне это целую вечность, а то и дольше.

– Кэмпбелл? – ровным голосом произнесла я.

– Следи за своим языком! – шепотом предупредила меня Лили.

– Спасибо, – сказала я.

– Не за что, – Кэмпбелл мило улыбнулась. – Я не прощу тебя за то, что ты бросила меня, – и тебя тоже, Лили, – но не за что. А теперь закройте глаза и вытяните руки.

В обычных обстоятельствах это предложение не показалось бы мне особенно рискованным. Но после всех событий нашего дебютного года и последующего лета я уже не могла быть уверена, что, закрыв глаза, не обнаружу в своей ладони украденный шедевр или еще бьющееся человеческое сердце.

Черт возьми, теперь я уже не могла быть уверена, что говорю с Кэмпбелл, а не с ее злобным близнецом!

Сэди-Грэйс закрыла глаза и вытянула руку. Лили сделала то же самое.

– Сойер!

– Ладно.

Закрыв глаза, я вытянула руку, и вот Кэмпбелл что-то вложила в мою ладонь. Я открыла глаза. Это было ожерелье. Простая, но изящная цепочка и крошечная подвеска, сделанная в форме…

– Лопата? – спросила Лили. – Серьезно, Кэмпбелл?

Кэмпбелл ухмыльнулась:

– Они из платины. Изготовлены на заказ. Честно говоря, – она застегнула на себе свое ожерелье, – «Белые перчатки» были слишком заурядные, как по мне. Я уверена, что мы вчетвером справимся куда лучше!

– Лопата! – наконец до Сэди-Грэйс дошло. – Которой люди роют ямы!

Я могла бы обойтись и без символа, который выбрала Кэмпбелл, но все равно надела ожерелье.

– Мы леди, – сказала Кэмпбелл, когда Лили и Сэди-Грэйс тоже надели свои ожерелья. – И моя мама учила меня, что леди играют, чтобы побеждать!

Я согласилась на сделку с Лилиан, потому что хотела найти своего отца. Но в глубине души я искала семью, своих людей, свое место. Я не ожидала, что найду все это среди Дебютанток.

Лили, Сэди-Грэйс и дьявол в юбке Кэмпбелл Эймс.

Держась за руки и с миниатюрными лопатами на шее, мы возвращаемся на вечеринку.

– Знаешь что-нибудь про новых Дебютанток? – спросила Лили у Кэмпбелл, когда мир вокруг нас превратился в калейдоскоп из шампанского и нарядной одежды, свежих цветов и живой музыки.

– Ничего, что стоит повторять, – ответила Кэмпбелл. – Ты же знаешь девчонок, которые учились на год младше нас. Они скучные. Но если заглянуть на пару лет вперед, то две мои кузины со стороны Бэнкрофтов как раз будут готовы выйти в свет. А я воспитываю их по своему образу и подобию.

И это пугало. Я подумала о сестре Ника, такой же чужой в этом мире, как когда-то была я.

– Это та часть, где мы должны сказать: «Благослови их Господь»? – спросила Сэди-Грэйс.

Я поднесла руку к изящной лопате прямо над моей ключицей и подумала обо всем, что произошло с тех пор, как сама стала Дебютанткой.

– Как насчет того, чтобы просто пожелать им удачи?

Чем дольше я в этом бизнесе, тем острее осознаю, как мне повезло, что у меня есть по-настоящему уникальная команда. Я написала первый вариант этой книги, будучи вечно не высыпающейся мамой двоих детей в возрасте до двух лет. Я совершенно точно не справилась бы с этим без невероятной поддержки и творческой работы моего редактора Киран Виолы. Она всегда находила для меня время, когда мне это было нужно; она всегда точно знала, что делать, когда внимания требовала книга. Самое главное, ее любовь к этим персонажам и этой серии привела меня туда, где я должна была быть, чтобы довести историю до нужного уровня. Редактор – это творческий сообщник, источник вдохновения, защитник и еще много чего другого, все в одном лице, и я не могла бы желать лучшего. Спасибо тебе, Киран!

Еще одна героиня, заслуживающая особого признания, – это мой агент Элизабет Хардинг, которая видела, как я, будучи совсем еще молоденькой студенткой, писала YA-истории в своей комнате в общежитии колледжа, а затем стала профессором/мамой/писательницей, пытающейся совмещать все три ипостаси. Я знаю очень немногих писателей, которые до сих пор работают со своим первым агентом; мне повезло, что я нашла потрясающего защитника и партнера, причем сразу. Спасибо тебе, Элизабет, не только за эту книгу (номер двадцать!), но и за все, что были до нее. Вперед в будущее!

Третьим человеком, которому я хотела бы выразить особую благодарность за эту книгу, является Марси Сендерс, выдающийся дизайнер, которая разработала не одну, а целых две потрясающие обложки для каждой книги этой серии. Успех книги во многом зависит от ее внешнего вида, и я не могу передать, какое это облегчение и благословение – всегда знать, что я нахожусь в умелых руках Марси!

Я также хочу выразить огромную благодарность остальной команде издательства Freeform Books, в частности Эмили Михан, Силе Балленджер, Кристин Сондерс, Кэсси Макгинти, Дине Шерман, Холли Нэйджел, Мэдди Хьюз, Элке Вилье, Фрэнку Бумбало, Мэри Мадд и Ванессе Муди, а также моей команде из Curtis Brown, в особенности Саре Перилло, Джинджер Кларк, Джонатану Лайонсу, Саре Гертон, Мэдди Тэвис и Джазмии Янг. Еще мне бы хотелось от всей души поблагодарить Холли Фредерик, которая была моим агентом по экранизации уже двадцати книг и пропагандировала мои книги, как никто другой.

Также я выражаю огромную благодарность друзьям-писателям, которые помогают мне читать книгу за книгой, особенно Рэйчел Винсент, Элли Картер и всем остальным. Я также невероятно благодарна всем замечательным авторам, которые поддержали «Маленькую невинную ложь», особенно Дженнифер Л. Арментроут, Бриттани Кавалларо, Э. Локхарт, Рэйчел Хокинс и Кэтрин Макги за их щедрые рекламные материалы.

Я многим обязана своей семье. Спасибо моим маме и папе, которые, как известно, ездят туда и обратно по четыре часа, чтобы просто протянуть руку помощи, когда у меня поджимают сроки, – СПАСИБО! И моему мужу, который является настоящим и невероятным партнером во всех мыслимых отношениях: я не смогла бы прожить последние пару лет (или написать книги) без тебя!

И наконец, спасибо каждому читателю, который следил за мной от «Прирожденных» до «Маленькой невинной лжи», и всем, кто открыл для себя меня как автора. Я никогда не перестану испытывать благоговейный трепет от осознания того, что есть люди, которые читают меня. Спасибо, спасибо, спасибо вам!

Спасибо за выбор нашего издательства!

Поделитесь мнением о только что прочитанной книге.

Национальный праздник в США, отмечаемый в первый понедельник сентября. (Здесь и далее прим. пер.)

Отмечается в последний понедельник мая в память о всех погибших гражданах США.

Hasta la vista, baby! (с исп. – «До свидания, детка!») – крылатая фраза андроида Терминатора из фильма «Терминатор-2: Судный день», произносимая Арнольдом Шварценеггером.

Фешенебельный пригород Нью-Йорка на острове Лонг-Айленд, курортный район.

Старейшее тайное общество студентов Йельского университета.

Американский остров в Атлантическом океане, фешенебельный курорт, где традиционно отдыхают политики и звезды шоу-бизнеса.

Американское реалити-шоу о семействе Робертсон из штата Луизиана, сколотившем многомиллионное состояние на продаже манков для утиной охоты.

Специализированный магазин детской мебели и предметов интерьера, относящийся к сети американских фешенебельных магазинов мебели и интернет-салона «Поттери Барн».

«Круг ноги» (фр.), движение в классическом балете, при котором нога движется по кругу.

День независимости США.

Американский многофункциональный легкий истребитель.

Очень крепкий алкогольный коктейль на основе водки, светлого рома, текилы, джина и апельсинового ликера.

Танцевальный термин, означает подъем на полупальцах или пальцах ног (фр.).

Американский десерт, который традиционно готовят и едят у костра. Состоит из поджаренного над костром зефира (маршмеллоу) и кусочка шоколада между двумя крекерами.

Джон Джеймс Одюбон – американский натуралист и орнитолог, автор труда «Птицы Америки».

От англ. dawn – «рассвет».

Шотландское национальное блюдо.