Каменное орудие из Ломекви, 3,3 миллиона лет до н. э.

«Мы отправимся на север через пустыню», – объявил нам водитель. Точное место назначения он не имел права нам сообщать. Итак, мы ехали в темноте, по выбоинам, постоянно ударяясь о стенки нашего внедорожника. Когда взошло солнце, открылся необыкновенно красивый пейзаж. Слева от проезжей части тянулись бесконечные россыпи булыжников, вдали возвышались горы. Среди валунов росло несколько акаций, мы видели стадо коз и верблюда. В остальном местность казалась совершенно дикой и необитаемой. Однако справа от нас мерцала до самого горизонта темно-синяя вода. На берегу росли пальмы – зелени было так много, что фотография могла бы сойти за рекламу карибского пляжа, только купающиеся в песке нильские крокодилы нарушали эту идиллию. Это было озеро Туркана, самое большое пустынное озеро в мире, соленая вода которого заполняет широкую Восточно-Африканскую рифтовую долину на протяжении 250 километров.

Около полудня мы подъехали к границе с Эфиопией. Мы миновали пару хижин, сплетенных из пальмовых листьев, перед которыми сидели люди, каким-то образом ухитрившиеся выжить в этой глуши. Затем водитель внезапно оставил колею и повернул в высохшее русло реки. Он провел внедорожник через осыпь и скалы, и, наконец, мы достигли холма, где нас попросили выйти. Панорама была потрясающей. У наших ног лежал природный амфитеатр, вымытый из красно-желтого туфа водой в сезоны дождей. Русло реки, по которому мы проехали, вело в направлении озера. Вертикальные стены долины сияли всеми цветами земли и поддерживали каменные столбы, как стены собора.

Мы – водитель, археолог Соня Арман, фотограф и я – долго стояли на холме, глядя вдаль, и молчали. «Именно здесь я сделала главное открытие своей жизни», – наконец нарушила тишину Соня Арман, изящная француженка средних лет. Она указала на груду буроватых камней в двадцати шагах впереди. Здесь, у наших ног, лежал первый признак пробуждения человечества.

Соня оказалась здесь 9 июля 2011 года, и эта дата навсегда останется в ее памяти. Она и ее муж, тоже археолог, заблудились в пустыне. Чтобы сориентироваться, в знойный полдень они поднялись на холм, где мы стояли сейчас. Это было ее пятнадцатое лето в экваториальной пустыне, которая считается самым жарким местом на Земле, где 45 градусов в тени вполне обычное явление – если там, конечно, вообще есть тень. «Ну и что? – спросила Арман. – Это все равно наша страна».

Окончив среднюю школу в Париже, она отправилась в Восточную Африку, движимая какой-то неясной тоской. Приехав туда, она действительно почувствовала необъяснимую и всеохватывающую близость с этим континентом, который породил человечество миллионы лет назад. В саваннах Великой рифтовой долины Соня Арман не чувствовала себя чужой, она как будто вернулась домой, туда, где уже бывала раньше, хотя и не помнила этого. Тогда ей было ясно, что она вернется. Арман получила степень бакалавра археологии в Париже, стала профессором в Нью-Йорке и отправилась на берег озера Туркана, где были обнаружены останки самых древних людей – больше, чем где-либо еще.

Когда в тот жаркий июльский день заблудившиеся археологи добрались до этого места, они с удивлением обнаружили, что уже не раз бывали здесь. Десятью годами ранее всего в нескольких сотнях метров они нашли загадочную окаменелость – полный череп гоминида. Возраст найденных костей составлял 3,5 миллиона лет, то есть этот гоминид жил задолго до появления Homo sapiens[10]. Каждая такая находка сама по себе сенсационна, но этот череп к тому же выглядел необычно: на лице умершего не было глубоких глазниц и скошенного подбородка, как у австралопитецинов[11]. Наоборот, оно выглядело настолько плоским, что вряд ли выделялось бы на современном групповом фото. Да и в остальном найденные останки мало напоминали известные окаменелости той эпохи.

Изучив череп, палеонтолог Луиза Лики пришла к выводу, что мертвый мужчина, возможно, был представителем ранее не известного вида, который она назвала Kenyanthropus platyops, «кенийский мужчина с плоским лицом». А мнение члена семьи Лики имеет большой вес. Луиза – внучка легендарной пары, Луиса и Мэри Лики, чьи палеонтологические находки показали, что первые люди появились в Африке. Крохотную Луизу ее родители, Ричард и Мив Лики, взяли в 1970-х годах на раскопки на озере Туркана, во время которых были найдены самые старые кости рода Homo.

Возможно, ничем не примечательный холм в пустыне у озера Туркана скрывал и другие секреты? Арман связалась по рации с помощниками. Две дюжины мужчин начали поиски. По цепочке, один за другим, они прочесывали местность, выискивая зорким взглядом на земле что-нибудь необычное. Почва на берегу озера Туркана настолько сухая, что окаменелости давно вымерших существ не покрыты слоем гумуса. Как только в сезон дождей сильный поток смывает слой щебня, обнажаются останки, которым миллионы лет.

В тот же день, 9 июля 2011 года, Сэмми Локороди, охотник за окаменелостями из народа туркана, сообщил по рации об интересной находке. На склоне он обнаружил базальтовые камни большого размера с необычно острыми краями. Силы природы не могли так расколоть камни, должно быть, кто-то старательно потрудился над ними. Были даже видны места, где этот кто-то неоднократно начинал раскалывать камни и выламывать режущие кромки.

Исследователи разметили это место цветными флажками, синими – обтесанные камни и желтыми – окаменелости. Через полчаса на площади размером с комнату были воткнуты 50 флажков.

Арман велела копать. Основываясь на положении слоев горных пород, она смогла датировать возраст находок. Каменные орудия труда были почти на миллион лет старше всех известных артефактов людей или животных. Они возникли, по крайней мере, 3,3 миллиона лет назад, до появления плоского лица Kenyathropus platyops. Арман держала в секрете место их открытия. Ни грабители, ни конкуренты не должны были попасть на раскопки, поэтому нам не сообщили, куда именно нас привезли. «Деревня с хижинами из пальмовых листьев, мимо которой мы проехали, называлась Ломекви», – вот и все, что сказала Арман.

Ее помощники копали четыре летних сезона, потому что отложения были твердыми, как цемент, и их приходилось разбирать осторожно. В результате археологи нашли почти 150 обработанных камней. Еще более впечатляющими, чем резцы, оказались предметы, которые, должно быть, служили острыми молотками и наковальнями для изготовления ножей. Самые большие орудия весили 15 килограммов, и многие из них лежали настолько глубоко в земле, что позже до них вряд ли удалось бы добраться. Несомненно, здесь вырезал камни не один мастер: это были остатки производства, как палеонтологи называют традицию изготовления орудий труда. И это производство работало очень долго, как показали многочисленные артефакты в нескольких слоях камней. Веками, если не тысячелетиями, разумные существа создавали здесь инструменты, поколение за поколением. На этом холме прямо на наших глазах человекоподобные существа учились друг у друга, развивали идеи и передавали их другим. Создатели ножей, кем бы они ни были, обладали культурой.

Когда Арман наконец сообщила о раскопках в специализированном журнале в 2015 году, незадолго до моего визита, коллеги назвали ее открытие «самым важным за последние пятьдесят лет». Находки в Ломекви – свидетельство древнейшей известной культуры, ключ к пониманию пробуждения человечества. Они рассказывают о появлении на Земле новой силы – вида, который начал использовать разум, чтобы управлять своей судьбой и изменять мир в соответствии со своими идеями. С тех пор идеи, а не только природа, определяли то, что происходило на планете. Камни из Ломекви также рассказывают, каким был этот творческий интеллект и как он возник.

Вплоть до открытия Арман предполагалось, что для творческого мышления нужен большой мозг. Ученые утверждали примерно следующее: когда два миллиона лет назад Homo, предок современных людей, почувствовал нехватку еды из-за изменения климата, он проявил творческий подход. Он использовал свой уже выдающийся интеллект для изготовления инструментов, с помощью которых открыл новые источники пищи. Он делал из камней оружие и ножи для резки мяса. Так Homo, от природы слабое существо, превратился в охотника, который мог сражаться с самыми большими животными саванны. Мясо, добытое им, было столь питательно, что Homo мог прокормить еще больший мозг. И чем умнее он становился, тем эффективнее мог охотиться: Homo стал самым успешным хищником на планете, правителем мира. И в какой-то момент, намного позже, он заговорил.

Но эта версия далека от реальности. Во-первых, производство в Ломекви начало работать задолго до этого изменения климата. Мастера вырезали здесь орудия[12] из камней, по крайней мере, уже за полмиллиона лет до того, как глобальное потепление привело к гибели джунглей и появлению африканской саванны. Во-вторых, инструменты, найденные Соней Арман и ее помощниками, не были ни ножами для мяса, ни оружием. Костей животных с зазубринами нигде в этом районе не обнаружено. А отметины на самих лезвиях говорят о том, что их использовали для раскалывания орехов, отделения клубней или снятия насекомых со стволов деревьев. В-третьих, у создателей артефактов не было большого мозга. Объем черепа плосколицего Kenyanthropus platyops, несмотря на его современный облик, составлял чуть более трети объема черепа современного человека. Три миллиона лет назад существовали и другие виды людей. Но ни у одного из них мозг не был крупнее, чем у современного шимпанзе. И все же они явно сумели воплотить свои идеи в жизнь.

Так что же, если не большой мозг, стимулировало их воображение? Творческое мышление современного человека основано на способностях, которые существовали у наших предков. Итак, чтобы понять, как возникли и развивались наши творческие способности, нам нужно знать обстоятельства, при которых произошла первая революция человеческой мысли.

Разум впервые появился не у Homo sapiens. Когда палеонтологи в первой половине прошлого века обнаружили окаменелости гоминидов, человекоподобных существ старше миллиона лет, имевших маленький мозг, ранее существовавшая четкая граница между людьми и животными стерлась. Ученые попытались заново определить разницу, заявив, что людей отличает способность использовать инструменты. Чтобы проверить это утверждение, охотник за окаменелостями Луис Лики нанял молодую женщину, у которой не было никакой квалификации, но было желание наблюдать за дикими животными, и отправил ее в джунгли с этой целью. Джейн Гудолл оказалась выдающимся бихевиористом. Еще в 1964 году в Танзании она снимала на камеру шимпанзе, использующих палки для охоты на термитов. Когда она телеграфировала Лики о своем открытии, тот ответил: «Теперь мы должны заново определить, что такое человек… или решить, что шимпанзе тоже люди».

Сегодня известно множество примеров использования орудий животными. Гориллы опираются на палки, как на костыли, при переходе через реки; орангутаны используют листья как перчатки при поиске фруктов в колючих кустах; обезьяны-капуцины выкапывают съедобные корни плоскими камнями. Слоны берут хоботом ветки и отгоняют ими мух. Дельфины цепляют губки на нос, когда роются в каменистом дне, чтобы защитить себя от травм. И даже менее развитые животные используют инструменты: крокодилы накрываются ветками, чтобы ловить птиц, ищущих материал для гнезд; осьминоги выкладывают раковины мидий, чтобы укрыться за ними[13].

Одно из наиболее интересных наблюдений такого рода также сделала Джейн Гудолл. Она описывает, как молодой шимпанзе, которого она назвала Майком, стал вожаком стаи. Карьера Майка была необычной, потому что альфами, как правило, становятся самцы намного старшего возраста. Еще более удивительно, что Майку удалось очень быстро стать вожаком – он выиграл без единого сражения, благодаря только одной блестящей идее: Майк обнаружил две пустые канистры из-под бензина, схватил их и стал колотить друг о друга с такой скоростью, что противники пустились наутек[14].

Креативностью называют способность находить новые, удивительные и ценные решения. Каждый из упомянутых выше вариантов поведения соответствует этому общепризнанному определению: креативность не является уникальной особенностью людей. Животные тоже обладают ею. И им даже не обязательно иметь большой – относительно их тела – мозг. Все это говорит о том, что творческие способности должны были возникнуть задолго до того, как в ходе эволюции появились первые люди. Действительно, в пятой главе мы увидим, насколько глубоко творческое мышление укоренилось в каждом виде деятельности нашего ума[15].

Когда предшественники Homo sapiens создали первые каменные орудия более трех миллионов лет назад, творческий интеллект уже долгое время существовал. Но мастера Ломекви сделали то, на что способны очень немногие животные. Когда обезьяны-капуцины в качестве инструментов используют корни, слоны – ветки, осьминоги – ракушки, животные не преобразуют, не обрабатывают их, а используют в том виде, в котором они нашли эти предметы. Но создание инструмента, который подойдет для определенной цели, требует гораздо больших осознанности, планирования и воображения. Чтобы сделать нож из камня, необходимо множество разнообразных действий. Каждый шаг требует точного представления о том, чего еще нет, но должно возникнуть в результате обработки.

Только человекообразные обезьяны и несколько видов птиц обладают интеллектуальными предпосылками, необходимыми для изготовления инструментов. Новокаледонские вороны, считающиеся самыми умными птицами, сгибают ветки и пальмовые листья в крючки, которые затем используют для вытаскивания личинок и взрослых насекомых из трещин в коре деревьев – так эти вороны удовлетворяют большую часть своих потребностей в питании[16].

Шимпанзе в Восточной Африке нередко обтачивают палки зубами. А в Западной Африке человекообразные обезьяны делают настоящее оружие. Следующие сцены были описаны исследователями, наблюдавшими за животными в саванне Фонголи на юго-востоке Сенегала: шимпанзе отламывают молодые ветки деревьев, освобождают их от листьев и заостряют концы зубами. Получившимися копьями они охотятся на маленьких мокроносых приматов, которые прячутся в дуплах деревьев. Интересно, что охота с оружием в Сенегале, по-видимому, дело женское. Самки шимпанзе используют копья гораздо чаще, чем самцы[17]. Возможно, и наши предки охотились подобным образом.

И все же только люди зашли так далеко, чтобы расшифровывать гены, сочинять симфонии и общаться по видеосвязи. Почему сегодня именно мы правим Землей, а не другие виды человекообразных обезьян или ворон? Так что же такого особенного в человеческом разуме?

Чтобы разгадать эту загадку, нам нужно вернуться к началу. Производство в Ломекви наводит на мысль: возможно, для извлечения долговременной пользы из наших идей требуется нечто большее, чем творческий интеллект. И, может быть, это «большее» дало нашим предкам решающее преимущество.

Превратить ветку в копье или посох – огромное интеллектуальное достижение, но это можно сделать за считаные минуты. Для такой простой работы по дереву вам не потребуется никаких специальных инструкций или практики: вы можете понять, как это сделать, методом проб и ошибок.

С другой стороны, я по собственному опыту знаю, насколько сложнее сделать нож из твердого камня. После того как мы вернулись с места находки в Ломекви в лагерь исследователей, Соня Арман дала группе студентов и мне куски базальта. Затем она попросила нас сделать некоторые из якобы примитивных первых инструментов. Она показала нам один раз, как нужно обрабатывать камень, а дальше мы сами стали пробовать. Мы полдня стучали по камням. Камни раскалывались, но не так, как нам было нужно. Мы пытались поставить наши заготовки вертикально и положить их, задаваясь вопросом, удастся ли нам добиться большего с помощью броска, или нужно поменять местами молот и наковальню.

Ничто не помогало. Все, что нам удалось сделать, это пара жалких осколков, которыми даже масло не разрежешь. Наши предки, как ни удивительно, оказались толковее нас.

В качестве утешения Арман вечером сообщила нам, что большинству людей приходится практиковаться неделями, прежде чем они овладеют этой техникой обработки. Студенты-археологи мучаются от 150 до 300 часов, прежде чем им удастся создать красивый инструмент – сотни часов, в течение которых они идут по неверному пути, пока, наконец, не приобретут необходимые навыки[18].

Арман рассказала нам, что как-то отправилась с такими кусками базальта в зоопарк. Там она зашла в обезьяний домик и показала животным, как можно сделать заостренные орудия – именно эту технику она показывала и нам. Она также продемонстрировала человекообразным обезьянам, что можно делать с ножом.

Шимпанзе с большим интересом наблюдали за ней и тут же сами начали бить камни друг о друга. У них отнюдь не было недостатка в навыках, что и следовало ожидать. Даже маленькие обезьяны-капуцины на северо-востоке Бразилии так успешно стучат по камням, хотя и по более мягким, что острые края отламываются[19]. Но вместо того, чтобы что-то резать ими, эти обезьяны только облизывают осколки, потому что каменная пыль содержит полезные минералы. Многие великие открытия являются результатом случайности, но нужно разглядеть их ценность. На это ума обезьянам-капуцинам не хватило.

А вот шимпанзе быстро осознали преимущества ножа. Они были переполнены идеями. Когда их первые попытки не увенчались успехом, они снова и снова пробовали ударять по камням, проявляя изобретательность. Но у обезьян получалось ничуть не лучше, чем у меня: возможно, они стучали слишком слабо или слишком сильно, или, может быть, они держали заготовки под неправильным углом; во всяком случае, им не удалось расколоть базальтовые камни на острые куски. А потом животные сдались и отбросили камни, потеряв интерес к изготовлению ножей.

Если бы творчество было всего лишь вопросом проницательности и изобретательности, человекообразные обезьяны научились бы изготавливать ножи гораздо раньше, чем наши предки. Возможно, сейчас именно они восхищались бы нами в своих зоопарках, а не наоборот. Но только мифы гласят, что творчество возникло благодаря спонтанной вспышке вдохновения. Даже если речь идет о превращении камня в режущий инструмент, для творческого мышления недостаточно просто идей. Для него необходимы практика и готовность снова и снова терпеть неудачи и преследовать цель, даже если успех не гарантирован[20]. Каждый, кто хочет создать нечто по-настоящему креативное, вынужден совершить долгое путешествие в неизведанное. Шимпанзе потерпели неудачу из-за недостатка самоконтроля и долгосрочного планирования, а не из-за недостатка интеллекта. И мы тоже, признаться, именно по этой причине нередко терпим неудачу.

В ходе увлекательного эксперимента исследователи сняли сцены, которые могли происходить среди первых людей более трех миллионов лет назад. Испытуемые – карликовые шимпанзе – очень похожи на наших далеких предков – насколько вообще на них может быть похоже живущее ныне существо: мозг бонобо такой же большой и структурированный, как и у мастеров, которые работали на осыпи озера Туркана. Они также практически не отличаются телосложением и размерами. Геном карликовых шимпанзе не совпадает с геномом человека лишь на 0,3 %[21].

Два бонобо, участвовавшие в эксперименте, были особыми животными: Канзи и его сводная сестра Панбаниша с рождения жили в американских исследовательских институтах, на момент проведения эксперимента в штате Айова. Приматолог Сьюзен Сэвидж-Рамбо обучала брата и сестру на протяжении всей их жизни по уникальной методике. Так Канзи прославился как «говорящая обезьяна». Сорокалетний самец может выражать свои желания, чувства и мысли с помощью компьютерной клавиатуры с символами; словарь Канзи включает около 500 слов. Он также понимает разговорный английский.

Словарный запас Панбаниши, умершей в 2012 году, был еще больше.

В 1990 году ученые начали обучать двух бонобо обработке камней[22]. Канзи, которому тогда было девять лет, потребовалось несколько недель регулярных упражнений, вознаграждений и уговоров, прежде чем ему удалось сделать несколько небольших осколков, с помощью которых он перерезал веревку на коробке со сладостями. Воодушевленный своими успехами, он продолжал заниматься, получая в награду лакомства. Итак, исследователи увидели в обезьяньем домике то, что могло произойти более трех миллионов лет назад на холмах Ломекви, когда наши предки научились делать инструменты. Через несколько месяцев Канзи открыл новую технику: когда он бросал камни, высоко подняв руки, на плиточный пол своего жилища, образовывались более полезные осколки, чем после удара камня о камень.

Тогда Сэвидж-Рамбо постелила ковер, чтобы умерить рвение Канзи, но он оторвал ковер. В конце концов ему пришлось переехать в вольер с полом из мульчи; там он снова проявил свое творчество. Теперь он ударял мелкими камнями по камням большего размера и со временем развил такой высокий уровень точности, что у него стали получаться все более острые ножи. Однако еще через несколько месяцев он вернулся к технике нанесения ударов, которой его изначально научили люди. Теперь он настолько овладел своим ремеслом, что мог вскрывать с помощь ножей, которые сам сделал, контейнеры со сладостями и кожаные чехлы кресел в своем вольере.

Панбаниша же не вышла за пределы начальной стадии и сдалась, хотя с интересом наблюдала, как ее сводный брат усовершенствовал инструменты. Но однажды вместо ученых-мужчин Канзи стала обучать женщина-антрополог. И тогда Панбаниша потянулась к давно забытым камням и стала повторять удары, которым научилась у своего брата. Вскоре ее инструменты стали такими же хорошими, как и его – как будто ей нужен был только женский образец для подражания, чтобы достичь определенного мастерства.

Конечно, Канзи и Панбаниша обладали необычным для человекообразных обезьян интеллектом. Другим бонобо и шимпанзе, которых исследователи пытались обучить символическим языкам, не удалось приобрести такой обширный словарный запас. Но самостоятельно брат и сестра не смогли бы создавать каменные орудия. Они научились этому, так как общались с людьми – своими наставниками.

Именно эта среда дала им мотивацию и знания, необходимые для того, чтобы пройти долгий путь, полный открытий и неудач. Канзи и Панбаниша хотели получить ободрение и награду, возможно, они также хотели порадовать своих друзей-людей. И если бы Панбаниша не стала подражать женщине-мастеру, Канзи остался бы единственным каменщиком, не являющимся человеком. Творческие достижения двух бонобо в итоге были связаны не столько с их выдающимся талантом, сколько с их отношениями с людьми.

Инструкции, которые им давали, были даже более важными, чем мотивация. В отличие от шимпанзе, которых Соня Арман тщетно пыталась научить изготовлению орудий труда, Канзи и Панбаниша могли понимать своих учителей. Годы языковой подготовки научили их понимать не только язык жестов и разговорный английский, но и идеи и намерения собеседников. Человеческая культура сформировала мышление Канзи и Панбаниши – и позволила им обоим достичь недостижимого иным образом интеллектуального прогресса.

Homo sapiens с его гораздо более крупным мозгом тоже нуждается в культуре, даже если он хочет сделать только самые простые инструменты, которые его предки использовали миллионы лет назад. В тех немногочисленных обществах каменного века, существующих до сих пор, никто не трудится в одиночку. Например, в девственных лесах Папуа – Новой Гвинеи люди собираются вместе, чтобы обрабатывать камни. Начинающим дают советы, опытные мастера обсуждают следующие удары, и все поощряют друг друга. Если член группы успешно откалывает кусок камня, его награждают аплодисментами[23].

Для творчества требуется образец для подражания, а успех зависит от того, как общаются учителя и ученики. Если молча вложить в руку современного человека материал для каменного топора, он ничего не сумеет с ним сделать, так же как человек каменного века, оказавшийся в кресле пилота реактивного самолета. Когда испанские палеонтологи в 2017 году познакомили новичков с производством доисторических инструментов, они разделили учащихся на три группы: первой группе эксперты просто продемонстрировали эту технику; члены второй группы могли уточнять информацию жестами, храня при этом молчание; и только третьей группе разрешалось общаться со специалистами[24].

Результат должен вызвать скепсис у тех, кто считает, что учителя не нужны, потому что любой навык можно приобрести благодаря интернету. Инструменты у первой группы, которая только видела правильный способ обработки камней, но не имела возможности пообщаться с учителем, получились гораздо хуже, чем у тех, кто мог пообщаться со специалистом либо жестами, либо вербально. При этом ученики, вынужденные просто наблюдать, были самыми трудолюбивыми из всех, они ударили по заготовкам почти вдвое больше раз, чем их коллеги. Но, как они ни старались, без указаний учителя ножи оставались тупыми. Огромная разница стала очевидна, когда специалисты предоставили возможность ученикам действовать самостоятельно. Когда ученики остались одни, только те, кто заранее пообщался со своими учителями, смогли применить правильную технику. Тем, кому разрешалось лишь смотреть или жестикулировать, очевидно, не удавалось закрепить навык, который они начали приобретать.

Мы никогда не узнаем, когда именно человек начал говорить. Поскольку звук голоса не оставляет следов в археологической летописи, существуют десятки теорий о первых словах человечества. Некоторые ученые утверждают, что язык возник на раннем этапе из бормотания ребенка и матери. Другие предполагают, что язык зародился намного позже, и считают, что источником возникновения речи являются посиделки у костра.

В свете открытий в Ломекви ни одна из этих теорий не кажется правдоподобной. Потому что не может быть никаких сомнений в том, что создатели этих инструментов, которым три миллиона лет, уже умели общаться. Конечно, у них еще не было красноречия более поздних людей; их голосовые связки и рот, возможно, еще не могли произносить слова. Звуки, издаваемые людьми три миллиона лет назад, должно быть, походили на свист, лай и рычащий смех человекообразных обезьян, и они наверняка общались отдельными звуками и жестами, как другие приматы. Но было одно существенное отличие: набор жестов и звуков у человекообразных обезьян врожденный и, следовательно, он практически не меняется[25]. А вот мастера на озере Туркана должны были изобретать знаки для новых ситуаций. Без способности отвечать друг другу и давать друг другу сложные подсказки они не смогли бы построить индустрию, которая просуществовала тысячелетия.

Культура началась с демонстрации умений. Но чем дальше развивались технологии наших предков, тем больше им приходилось общаться. Отдельные люди и группы, которые могли точнее выразить свою мысль, чем другие, имели преимущество, потому что им было легче учиться друг у друга.

В результате структура их мозга развивалась. Умением разговаривать и понимать язык и жесты мы обязаны той области мозга, которая в голове современных людей имеет размер с персиковую косточку. У большинства из нас она находится в левой части, у почти 10 % людей – в правой половине головного мозга. Французский хирург Поль Брока открыл ее еще в 1861 году; он обнаружил, что при повреждении этой области люди не могут произносить слова, даже если их голосовые связки функционируют нормально. Однако только недавно установлено, что зона Брока обеспечивает тесную связь между речью, жестами и имитацией. Она регулирует не только речь, но и общение с помощью указательных жестов пальцев и рук, и других сигналов тела. И это в значительной степени способствует тому, что люди отлично умеют имитировать деятельность других людей[26].

По пути к Homo sapiens зона Брока надулась, как воздушный шар. У современных людей размеры этой области более чем в шесть раз превышают ее размеры у шимпанзе, хотя объем их мозга всего на 30 % меньше, чем у человека[27]. Так как наша зона Брока намного больше и эффективнее, чем у наших ближайших родственников, мы, во-первых, умеем разговаривать, и, во-вторых, умеем имитировать действия гораздо точнее, чем они. Даже маленькие дети копируют показываемые им жесты и действия с большей точностью, настойчивостью и удовольствием, чем любая человекообразная обезьяна. Мы несправедливо заявляем, что другие приматы «обезьянничают»; на самом деле это слово подходит к нашему поведению гораздо больше.

Тот факт, что люди активно подражают друг другу, заслуживает высочайшего признания, а не презрения. Потому что именно нашему дару подражания мы обязаны своим существованием. Без него наши предки не смогли бы создавать все более совершенные инструменты. И Homo sapiens никогда не появился бы.

Таково послание камней Ломекви: первая революция в мышлении состояла в том, что люди научились учиться друг у друга. И чем тщательнее они копировали чужие изобретения, тем более изобретательными становились сами. Потому что что-то новое возникает при общении между людьми, а не в одном мозге. Никто не придумывает идеи в одиночку.

Костяная флейта из Холе-Фельс около Ульма, 40 000 лет до н. э.

Наша изобретательность проявляется не только в произведениях искусства, музыке и художественной литературе, но и в обычных вещах, которые нас окружают. Нам посчастливилось жить в развитой стране в ХХI веке, и, само собой разумеется, дома у нас хранятся тысячи различных предметов.

На большинство этих вещей мы практически не обращаем внимания. Мы храним их в каком-нибудь уголке и вспоминаем о них только в особых случаях. Например, на одной из полок в подвале моего дома стоит невзрачная оранжевая пластиковая коробка с инструментами. Я не слишком-то люблю заниматься ремонтными работами и что-то мастерить своими руками, поэтому вытаскиваю ее раз в несколько недель, при необходимости что-нибудь починить. Но какое богатство накопилось в скромной коробке для инструментов! Представьте, целых шесть видов различных плоскогубцев! У меня есть плоскогубцы для выдергивания гвоздей, два трубных ключа, плоскогубцы прямые и изогнутые. Есть инструменты для зачистки проводов и кусачки для замены электрического кабеля, а также плоскогубцы для регулировки ремней. Я мог бы составить аналогичные списки насадок для аккумуляторных отверток, сверл, клея, щеток, гаечных ключей и зажимов. Однажды я разложил и рассортировал содержимое оранжевой коробки, посчитав разные предметы: их оказалось 103. Каждое незаметное шило, каждая крестообразная отвертка обязаны своим возникновением вспышке вдохновения: моя коробка с инструментами – памятник творческому интеллекту. В современном мире, куда ни взглянешь, везде встретишь такое проявление творчества. Очевидно, что люди обладают врожденным стремлением делать жизнь проще и интереснее с помощью фантазии.

Но история ставит под сомнение эту гипотезу. Конечно, мы восхищаемся гениальными вещами, которые люди изобретали в прошлые века. Мы посещаем зеркальные залы замков и водные объекты Версаля; знаем, что в древнеримских банях уже было центральное отопление; любуемся хирургическими инструментами времен фараонов в музее. При этом мы не задумываемся о том, насколько молоды почти все достижения, которые сегодня нас восхищают – или приводят в ужас. Настоящее мешает нам увидеть всю историю человечества. Нам трудно представить себе мир без повсеместного Интернета, хотя такая реальность существовала всего двадцать лет назад.

На протяжении многих тысяч лет у людей было крайне мало вещей. На рис. 1 время показано по горизонтальной оси, длительный период изобретения древнейших каменных орудий до 700 000 лет назад сжат в семь раз по сравнению с более поздним масштабом. Вертикальная ось измеряет количество различных вещей, которыми люди владели в соответствующую эпоху, согласно археологическим находкам. Кривая показывает мучительную медлительность, с которой наши предки изобретали новые объекты на протяжении миллионов лет. Лишь в относительно короткий период идеи множились очень быстро. Фактически рост за последние несколько столетий был даже более значительным, чем показано на графике. Масштаб соответствует логарифмической шкале, то есть каждая отметка шкалы по вертикали соответствует десятикратному увеличению.

Рис. 1. За всю историю человечества количество различных предметов, изобретенных людьми, выросло в геометрической прогрессии

Мерой богатства культуры, однако, является не только количество используемых предметов, но и доступ к информации. Второй график показывает, сколько людей могли общаться друг с другом. В доисторические времена каждый человек мог заимствовать идеи и знания только путем общения с семьей и соплеменниками. Когда во времена античности возникла письменность, умеющие читать стали обмениваться идеями с отсутствующими людьми и даже узнавать мысли умерших. Накапливалась информация, выдержавшая испытание временем. Изобретение в начале Нового времени печатного станка, с помощью которого можно было воспроизводить информацию в больших объемах, заставило кривую резко пойти вверх. С конца ХХ века почти все знания и идеи человечества хранятся в электронном виде и доступны через Интернет.

Рис. 2. Объем информации, передаваемой людьми, также увеличивался в геометрической прогрессии

Увеличение количества изобретенных вещей и информации отражает деятельность человеческого разума. Обе кривые растут экспоненциально. Многие процессы в природе и обществе следуют экспоненциальному закону роста – например, неконтролируемое распространение патогенов во время пандемии или увеличение благосостояния за счет сложных процентов по вкладу. Любой экспоненциальный рост характеризуется постоянным ускорением.

Если рассматривать эти два графика как кривые изменения культуры, то мы живем во времена необычайного расцвета творчества. Сегодня человечество порождает на порядок больше идей, чем в эпоху Возрождения, которую мы благодаря таким мастерам, как Леонардо да Винчи и Микеланджело, считаем золотой эрой творческой мысли. И все говорит о том, что рост будет продолжаться, что инновации станут появляться чаще и быстрее. При экспоненциальном росте ускорение ускоряется. Таким образом, не только скорость самого изменения постоянно увеличивается, но и скорость роста этой скорости. В следующие несколько десятилетий мы испытаем более радикальные потрясения, чем наши предки за миллионы лет.

Как возникло это ускорение? Миллионы лет жизнь наших предков практически не изменялась. Камни из Ломекви – самое раннее свидетельство того, что люди владели предметами. Предположительно, первые мастера так же обтачивали палки для шампуров, как это делают шимпанзе в некоторых лесах Африки сегодня. В целом имущество первобытных людей состояло всего из нескольких десятков разных вещей[28].

И такая ситуация сохранялась очень долго. После великого открытия, что камни можно использовать в качестве инструмента для обработки почти любого материала в природе, технология долгое время не развивалась. Камни превращали в ножи, скребки и лопаты, отрубая кромку или несколько граней твердого куска только с одной стороны. С другой стороны камень оставался необработанным. Люди пользовались такими односторонними орудиями полтора миллиона лет.

Более 50 000 поколений родились и умерли, пока не стало окончательно ясно, что камни можно обтесывать и с двух сторон. В результате появилось грушевидное ручное рубило с заостренным концом, благодаря которому 1,8 миллиона лет назад началась следующая эра. Новый инструмент подходил для повседневной работы не очень-то лучше, чем старые, и был более сложным в изготовлении, но имел неоценимое преимущество: хорошее ручное рубило служило ножом, скребком и лопатой, топором и молотком одновременно. Владелец такого инструмента мог заменить им целый арсенал других камней и не тащить с собой разнообразные орудия труда в походы на дальние расстояния[29].

Рубило было орудием людей нового типа. Homo erectus, «прямоходящий человек», произошел от гоминидов[30]. Самые ранние окаменелости этого вида – несколько черепов и полный скелет – найдены в озере Туркана, всего в нескольких километрах от холма, где Соня Арман обнаружила свои каменные орудия. Хотя этим костям от 1,9 до 1,6 миллиона лет, по ним можно предположить, что Homo erectus имел, как ни удивительно, современное телосложение. Он достиг размеров современного человека; объем его мозга более чем в два раза превышал объем мозга прежних гоминидов, но ему было еще далеко до нынешних размеров. Тело стало крупнее, а мозг непропорционально вырос по отношению к росту тела благодаря улучшению питания за счет использования инструментов.

Homo erectus покорил огонь и весь мир. Племена этого вида эмигрировали из Восточной Африки, 1,8 миллиона лет назад достигли Кавказа, а затем перебрались в Китай и Индонезию. И они распространились по Европе, где Homo erectus в итоге стал неандертальцем.

Этот отважный завоеватель оставил свой след на трех континентах. Он был более предприимчивым, чем его предшественники, и явно превосходил их как умственно, так и технически. Но насколько творческим был человек, овладевший всем старым миром? Археологические находки свидетельствуют о том, что еще 50 000 поколений пользовались в основном одним предметом – рубилом. Квалифицированные мастера изготавливали рубила, стараясь сделать края как можно острее. Порезы на костях хищных животных показывают, что охотники также использовали рубила для снятия шкур с животных. Судя по всему, шкурам они нашли применение. Теперь имело смысл использовать кости и твердые рога пойманной добычи и вырезать из них крючки, наконечники и другие полезные предметы. Для этого как раз отлично подходило рубило. Но никто не понял этого. Более полутора миллионов лет мастера оставляли после себя только клиновидные камни, как если бы какая-то сила внутри их мозга мешала появлению новых идей.

Homo erectus вовсе не был примитивным. Впервые в истории ему захотелось создать нечто красивое. Но даже эту потребность он пытался удовлетворить с помощью универсального предмета эпохи. В Надауи, на краю впадины в сирийской пустыне, археологи нашли тысячи чрезвычайно тонко обработанных рубил, сделанных 500 000 лет назад. Предметы в форме треугольников, капель, миндаля и сердечек были идеально симметричными, поверхности – гладкими и отполированными до блеска. Эта сложная обработка вряд ли имеет практическое применение[31]. Видимо, людям понравилась эстетическая изысканность. Их чувство прекрасного было выражено в инструменте, который определил их культуру и жизнь.

Около 350 000 лет назад постепенно появилось множество вещей. Были созданы каменные ножи и сверла. Теперь мастера владели сложной техникой, благодаря которой одним прицельным ударом они получали из заготовки нужный инструмент; они могли сделать еще более тонкие и, следовательно, более острые режущие кромки. В эпоху рубила люди постоянно создавали одно и то же орудие, а теперь они научились комбинировать разные предметы. Установив кремневый наконечник на копье, они создали первые сложные орудия.

Археологическая традиция следующих 300 000 лет воспринимается как история освобождения, хотя и очень медленного. Предыдущие поколения цеплялись за идеи, благодаря которым их предки добились успеха в далеком прошлом, на протяжении двух с половиной миллионов лет. Теперь люди научились думать о том, о чем их предки и помыслить не могли. Они изобрели жировые лампы, чтобы освещать свои пещеры, шили одежду, добывали красители из минералов и растений[32] и хоронили мертвецов. В Европе неандертальцы, потомки Homo erectus, 200 000 лет назад приготовили клей из березовой смолы для прикрепления каменных лезвий к деревянным ручкам[33]. В Азии Homo erectus построил плавучие средства и добрался до Австралии.

Развитию креативности людей того времени способствовал рост мозга. С момента появления Homo erectus объем черепа постоянно увеличивался. Самые старые окаменелости этого типа имели объем 850 кубических сантиметров, у мужчин-неандертальцев – до 1700 кубических сантиметров, а это значит, что их мозг занимал значительно больше места, чем у современного человека. Но ведь больше – не обязательно лучше. По объему и весу мозг слона намного превосходит наш. Однако, если сравнивать размер мозга с размером тела, получится очень надежная мера интеллекта. И именно это соотношение возросло у наших предков. Их рост мало изменился с тех пор, как около 1,8 миллиона лет назад появился Homo erectus, а вот размер мозга увеличился вдвое[34].

Кроме того, постепенно менялась структура мозга. От этого выиграли различные функции разума. Таким образом, в височной зоне развилась зона Брока, которая используется для вопроизведения речи, для общения взглядами и жестами, а также для имитации, как описано в предыдущей главе. Это изменение произошло более 1,8 миллиона лет назад[35]. Позже в головном мозге развилась другая область, которая напрямую связана с творчеством[36].

Так называемая область 10[37], расположенная за лбом, обеспечивает в том числе объединение чувственных впечатлений с намерениями, планирование действий и вызов соответствующих воспоминаний. Если эта область повреждена, например после инсульта, изобретательность исчезает[38]. Очевидно, область 10 помогает нам мыслить ассоциативно и комплексно[39].

Мысли текли, но все еще очень медленно, как полузамерзшие. Для изменения предметов, созданных людьми, потребовались десятки тысяч лет. Но в большинстве случаев они не менялись, и отнюдь не потому, что людям 150 000 лет назад не хватало идей. Археологические находки свидетельствуют о хороших, даже смелых идеях, которые вскоре были забыты, потому что никто не перенял их. Например, люди научились создавать тонкие каменные лезвия и ножи, которые были намного острее и легче в обращении, чем старые рубила. Но новая технология не получила широкого распространения. Тонкие каменные лезвия того периода были найдены лишь в нескольких удаленных друг от друга местах в Марокко, Танзании и Южной Африке, а в остальном продолжали попадаться только устаревшие рубила[40].

Почему люди так долго не использовали кости или бивни в качестве материала? И тех, и других было много, и работать с ними гораздо легче, чем с кремнем. Тем не менее, самые ранние известные инструменты, сделанные из костей, были изготовлены примерно 80 000 лет назад. Это резцы и наконечники копий, которые обнаружили в нескольких пещерах Южной и Центральной Африки – и более нигде[41]. К тому времени люди давно заселили полмира – от мыса Доброй Надежды до Англии, от Гибралтара до Индонезии. Потребовалось еще 50 000 лет и 1500 поколений, прежде чем костяные орудия стали использоваться повсюду.

Но затем развитие резко ускорилось. Когда человечество попыталось за очень короткое время наверстать упущенное и использовать то, чем оно пренебрегало веками, около 40 000 лет назад, передовые технологии внезапно возобладали. Тонкие, удобные в обращении каменные ножи и кинжалы теперь появлялись повсюду.

Костяные наконечники и крошечные кремневые острия превращали копья в высокоточное оружие. В обиход вошли лук и стрела. Из костей и рогов люди научились делать рыболовные крючки и гарпуны, обеспечив себя новыми источниками пищи; были изобретены сети и грузило. Первые швейные иглы, вырезанные из кости, упростили пошив одежды. Слоновая кость также стала широко использоваться. В находках все чаще появляются украшения.

Когда Европа переживала свой последний ледниковый период (температура летом на сегодняшнем юге Германии была чуть выше нуля, а северную Германию покрывали ледники), взорвался фейерверк художественного творчества. Люди начали сочинять музыку и создавать скульптуры.

Самые ранние свидетельства того, как люди выражали себя через музыку и изобразительное искусство, найдены в Швабском Альбе, где археологи в 2008 году сделали два впечатляющих открытия. В двух карстовых пещерах они обнаружили самые старые известные музыкальные инструменты человечества: несколько флейт, сделанных почти 40 000 лет назад из костей сипа и бивня мамонта[42].

В одной из пещер, Холе-Фельс, была найдена фигура, вырезанная из слоновой кости. Скульптура размером с большой палец изображает туловище женщины с полным животом и крупной грудью; вырезанная одновременно с флейтами, она является первым известным изображением человеческого тела.

Чуть позже художники создали колоссальные картины в пещере Шове на юге Франции, точно воспроизводящие более 300 животных. Целые стада оленей, бизонов, зубров и хищных кошек нарисованы с мастерством, как будто создатели тренировались много лет. Тень и свет играют на мускулах львов, украшающих каменную стену. Носороги, кажется, дерутся друг с другом, злобно сцепив рога; табуны лошадей в перспективе скачут мимо зрителя к выходу.

Впечатляющие картины, скульптуры и флейты, новые точные инструменты свидетельствуют о начале новой эры и бурном развитии культуры. В чем же причина этого рывка вперед? Самое простое объяснение заключается в том, что тогда, около 40 000 лет назад, изменился сам человек. Эта теория согласуется с тем фактом, что Европа незадолго до этого пережила большую волну миграции. 50 000 лет назад мигранты из Малой Азии начали двигаться на север через Балканы. Примерно 10 000 лет спустя они поселились во всех незамерзающих частях Европы, где до этого жили только неандертальцы[43]. Переселенцы выглядели иначе, чем коренное население: они были не такими высокими и крепко сложенными; их лоб поднимался вертикально; у них не было ни удлиненного затылка, вмещавшего большой мозг неандертальцев, ни выпуклых надбровных дуг. Эта группа называлась Homo sapiens, человек разумный. В соответствии со своим названием, Homo sapiens был щедро одарен интеллектуально и благодаря своему разуму после длительной преамбулы начал настоящую историю человечества около 40 000 лет назад. Именно такой рассказ нередко встречается в популярной и даже научной литературе. Невозможно отрицать достоинства этого повествования; оно не только увлекательное и простое, но и лестное для нас, современных Homo sapiens. Однако то, что звучит просто и поднимает самооценку, не всегда оказывается правдой. И, как бы ни было приятно объяснять всемирную историю превосходством Homo sapiens, три факта говорят против этого.

Во-первых, никто точно не знает, кто такие Homo sapiens. Потому что остается неясным, как следует отличать разные версии вида Homo друг от друга. Часто Homo sapiens и неандертальцев называют людьми разных видов. Но в биологии существует по крайней мере полдюжины определений термина «вид». Наиболее распространено мнение, что живые существа принадлежат к одному виду, если они могут скрещиваться между собой. И арабские лошади, и хафлингеры относятся к виду домашних лошадей, потому что их можно скрещивать, а потомство способно к воспроизводству. С другой стороны, домашние лошади и ослы относятся к разным видам, потому что их потомство, мулы или лошаки, бесплодны. Но Homo sapiens, иммигрировавший в Европу около 50 000 лет назад, и неандертальцы, уже жившие там, вместе произвели плодовитое потомство, то есть нас. Сегодня гены мигрантов и неандертальцев смешаны в генах всех европейцев. У каждого из нас есть хотя бы один предок-неандерталец. Неандертальцы не были истреблены Homo sapiens и не вымерли, а слились с мигрировавшим населением. Вклад неандертальца в геном современных европейцев составляет от одного до четырех процентов. Таким образом, из двух наших предков Homo sapiens явно был более успешным, хотя физически уступал неандертальцам. Тот факт, что гены иммигрантов распространялись лучше, вероятно, объясняется тем, что Homo sapiens было больше, чем коренного населения. Итак, Homo sapiens не являлся новым видом. Он отличался лишь несколькими анатомическими особенностями, благодаря которым больше походил на нас, чем другие первобытные люди.

Во-вторых, этот Homo sapiens был совсем не новым видом для мира 40 000 лет назад. Как показывают генетические исследования, уже около 300 000 лет назад от Homo erectus в Африке произошли анатомически современные люди[44]. Но почему их культура стала так быстро развиваться? Некоторые исследователи, например палеонтолог Ричард Кляйн из Стэндфордского университета в Америке, утверждают, что «изменение нервной системы» сделало человека 50 000 лет назад гораздо умнее. По его словам, «необычайная способность современного человека к инновациям» объясняется случайной генной мутацией, которая внезапно повысила эффективность мозга[45]. Кляйн, однако, не смог определить, что именно мутировало. Еще в 1989 году он признал, что мутацию, о которой он упоминал, трудно обнаружить, и с тех пор новые подтверждения этой теории не появились. Тем временем удалось восстановить нетронутый генетический материал неандертальца из скелетов и расшифровать его геном. При сравнении его с генетическим составом современных людей не обнаружено никаких доказательств наличия генов, которые могли бы отвечать за особую изобретательность Homo sapiens. Если данные вообще позволяли делать какие-либо выводы об интеллекте, то они свидетельствовали как раз об обратном. У неандертальцев также был ген под названием FOXP2, который играет важную роль в развитии речи и, следовательно, связан с интеллектом. Последний общий предок Homo sapiens и неандертальцев, живший более 300 000 лет назад, обладал этим генетическим составом[46].

В-третьих, у предшественников европейского Homo sapiens были и ум, и воображение. Как уже упоминалось, они изобрели костяные инструменты, острые ножи, клей и лодки. Тот факт, что культуры развивались медленно, отнюдь не говорит об отсутствии изобретательности. Проблема заключалась скорее в том, что инновации не становились повседневностью. Первобытные люди совершали открытия и забывали о них. Большим достижением иммигрантов было то, что им удалось навсегда закрепить новаторские идеи в обществе (четвертая глава раскроет секрет этого успеха). Традиционная историография зашла в тупик из-за этих фактов. Она пытается объяснить мощное развитие культуры около 40 000 лет назад квантовым скачком в человеческом интеллекте, но никак не может это доказать.

Эта теория представляет духовное развитие человечества как героическую сагу. В соответствии с ней в блестящих умах, которые видят то, что не видят другие, рождаются осмысленные идеи. Мы привыкли к этой точке зрения. Мы знаем, что идеи входят в историю с именами выдающихся людей, которые, как мы считаем, стали их авторами. Еще когда мы были школьниками, первое, что приходило на ум при разговоре о геометрии, – это Фалес и Пифагор. На уроках нам рассказывали, что Сократ, Будда и Иисус учили людей нравственности, а Исаак Ньютон открыл гравитацию. Карл Фридрих Гаусс нам известен как король математики. Мы узнали, что обязаны Томасу Эдисону лампочкой, а Марии Кюри – знаниями о радиоактивности. Позже нам казалось естественным, что iPhone мог быть творением только одного человека, Стива Джобса. Мы отдаем дань уважения нескольким гениям в каждой исторической эпохе за их успехи. Сквозь эту же призму мы смотрим и на далекое прошлое. И поэтому ментальная революция в каменном веке также изображается как достижение избранных людей, чьим выдающимся талантам мы приписываем все открытия той эпохи – отдельным Homo sapiens как эйнштейнам доисторических времен. Обычная историография Homo sapiens небрежно рассказывает нам об отдельных людях, а не о группе людей.

Обладали ли люди, чьи идеи изменили мир, особыми мозгами? Мы не можем заглянуть в головы наших предков 40 000 лет назад. Но мы можем проверить, существовали ли анатомические аномалии у людей, которые выдвинули новаторские идеи в нашу эпоху. Чтобы узнать, например, как Альберт Эйнштейн смог создать новое представление о мире, ему вскрыли череп через семь часов после его смерти 18 апреля 1955 года. Анатом извлек мозг Эйнштейна, сфотографировал его, законсервировал и разрезал на 240 блоков, которые затем были отлиты в синтетической смоле для дальнейшего изучения. На этих препаратах провели добрый десяток тестов. Эксперты пытались посчитать нейроны, изучили нервные волокна, соединяющие полушария головного мозга, проследили на фотографиях рисунок борозд в коре головного мозга. Ни одно исследование не дало результата, который указывал бы на необычайные способности Эйнштейна[47]. Кстати, это было не первое измерение мозга, который считался гениальным. После смерти математика Карла Фридриха Гаусса в 1855 году амбициозный анатом из Геттингенского университета вынул и законсервировал содержимое черепа знаменитого профессора.

Когда в 2013 году сотрудница Геттингенского института биофизической химии им. Макса Планка изучила препарат с помощью современных методов, она установила, что он «не имеет анатомических особенностей»[48]. Под микроскоп был помещен и мозг Ленина – подробности исследования советские ученые не раскрыли, вероятно, по веским причинам.

Достижения вышеназванных личностей никто не ставит под сомнение. Немногие физики внесли в свою науку такой же вклад, как Альберт Эйнштейн, то же самое можно сказать и о Карле Фридрихе Гауссе в математике. Ленин был блестящим организатором революции, что бы ни говорили о ее результатах. Историография, пытающаяся свести развитие человечества к идеям особо одаренных людей, должна обосновать свой тезис. Она должна объяснить, что отличает людей, ставших движущей силой культуры, и как у них возникли новаторские идеи. На этот вопрос есть два ответа. Один, появившийся в незапамятные времена, учитывает тот факт, что люди не могут понять, где находится источник их собственного творческого мышления: творчество возникает благодаря сверхъестественному вдохновению. Платон, отец античной философии, писал, что «не человеческое искусство, а божественная сила делает возможным творчество». На примере поэтов, которых он особенно почитал, он объяснил, что «это сам бог говорит с нами через них»[49].

Второй ответ, появившийся в XVIII веке, звучит немного менее мистически. В эпоху «Бури и натиска» поэты и мыслители ввели понятие «оригинальный гений» для объяснения творчества. Для них оригинальный гений был идеалом того, кто своими идеями изменяет мир. Он не нуждается ни в образцах для подражания, ни в культуре – он черпает идеи из себя и из природы благодаря особому таланту интуиции, которым обладают очень немногие. В чем именно состоит этот дар и по каким причинам он достается тому или иному гению, осталось неразгаданным. Поиск особых структур в мозге – это современная попытка найти ответ на такие вопросы. Выражение «оригинальный гений» сегодня забыто. Но точка зрения, которую он олицетворяет, стала общепринятой: идеи зарождаются в головах отдельных людей. Вера в то, что творчество требует особого таланта, по сей день формирует наш образ истории и самих себя. Этот миф заставляет многих людей сомневаться в своей способности к творчеству. Он приводит нас к мысли, что только благодаря внезапному изменению в мозге наших предков могла начаться культурная революция каменного века. И это подпитывает страх, что искусственный интеллект скоро захватит нас. Ни одно из этих предположений не соответствует действительности. Нам нужно более достоверное объяснение истории, реалистичное представление о самих себе.

Куллиг. Инуиты используют эти масляные лампы для освещения, отопления и в качестве печей

«Досье белого первооткрывателя» – так американский антрополог Джозеф Хенрич назвал свой сборник историй о людях, которые оказались вдали от цивилизации. Большинство из них потерпели кораблекрушение и очутились в чужих краях без всякой надежды на спасение. Некоторые были вынуждены выживать в одиночку, другие – в компании товарищей по несчастью. Но на помощь рассчитывать не приходилось. Их выживание зависело только от удачи – и от хороших идей[50]. Борьба пропавших без вести за выживание показывает, чего может достичь разум, когда ему приходится справляться с неизвестной ситуацией без какой-либо внешней поддержки или стимулирования. Сборник Хенрича описывает, какие интеллектуальные способности являются врожденными, а какие развиваются только благодаря культуре. Истории рассказывают о творческих талантах, а также дают ответы на вопрос о том, что спровоцировало интеллектуальную революцию, заложившую основы нашей цивилизации около 50 000 лет назад.

Даниэль Дефо описывает такое вымышленное происшествие в своем известном приключенческом романе «Робинзон Крузо». После кораблекрушения герой попал на необитаемый остров. Предоставленный самому себе, Робинзон Крузо научился выращивать рис и ячмень, охотиться и шить одежду из меха диких коз. Он даже освоил гончарное дело. Так он создавал собственную культуру, пока много лет спустя не обзавелся другом и помощником – туземцем по имени Пятница. В конце концов, Крузо удалось спастись.

Подлинные истории, которые антрополог Хенрич собрал в своем «Досье белого первооткрывателя», более печальны. Британский адмирал сэр Джон Франклин, например, узнал в ходе своей экспедиции, каково приходится настоящим робинзонам. Это была крупная экспедиция: на двух современных пароходах с тщательно отобранной командой из 133 человек Франклин в 1845 году отправился на поиски Северо-Западного прохода между Ньюфаундлендом и Тихим океаном. На борту находились запасы продовольствия на три года, 4200 литров лимонного сока для предотвращения цинги, лучшие навигационные устройства того времени и даже шарманка для развлечения моряков. Франклин тоже был не просто командиром. Во время двух исследовательских экспедиций, продолжавшихся несколько лет, он приобрел репутацию человека, знающего Арктику лучше, чем кто-либо. Поскольку поиски Северо-Западного прохода вряд ли можно было завершить за один сезон, Франклин планировал провести зиму в паковых льдах на двух кораблях, HMS[51] Erebus и HMS Terror. Если кто и мог достичь успеха в столь непростом предприятии, так это Франклин и его команда.

Как и планировалось, первую зиму моряки пережили в паковых льдах. Однако следующим летом HMS Erebus и HMS Terror не вышли в открытое море, а достигли только острова Кинг-Уильям у северного побережья Канады, так что осенью они снова застряли во льдах. Следующая весна была холодной; когда в апреле 1848 года стало очевидно, что паковые льды не отступят, а запасы продовольствия на исходе, капитан приказал бросить корабли и летом двинуться пешком на юг. Франклин считал, что он может рискнуть самостоятельно выжить в Арктике. Экипаж был сплоченным и выносливым. У них было много полярной одежды, винтовок и инструментов. Что произошло дальше, неизвестно. Когда весной того же 1848 года от Франклина не поступило вестей, Адмиралтейство решило провести первую спасательную операцию. Два корпуса морской пехоты вышли в море, а третий – на сушу. Все они потерпели неудачу. В течение следующих нескольких лет Англия послала не менее 14 кораблей, чтобы спасти пропавших без вести из паковых льдов. Некоторые из этих экспедиций попали в беду.

Лишь в 1854 году шотландский полярный исследователь случайно обнаружил серебряные столовые приборы и другое оборудование экспедиции Франклина у местных коренных жителей, инуитов. По словам инуитов, исхудавшие от голода белые люди бродили по льду и умирали один за другим. Позже они нашли различные вещи на телах погибших. Рассказы инуитов подтвердились, когда последняя экспедиция наконец обнаружила скелеты людей Франклина. Члены команды покинули корабли, но, по-видимому, не смогли выжить в Арктике. На острове Кинг-Уильям, где Франклин бросил свои суда, обитает множество тюленей, а также северные олени. Инуиты называют свой главный город Уксуктуук – «много жира». Но люди Франклина не знали, как строить иглу, как ловить оленей и как охотиться на тюленей. И коллективного разума сотни людей, имевших опыт полярных экспедиций, было недостаточно, чтобы вовремя выработать нужные идеи. Европейцам не хватало знаний, которые инуиты, жившие на острове Кинг-Уильям, приобрели за тысячелетия.

При охоте на тюленей – а это важнейшая пища инуитов – первое, что нужно сделать, – найти продушины во льду. Имеет смысл ждать тюленя только рядом с еще используемыми продушинами (их можно определить по запаху), вокруг которых лежит толстый слой снега, потому что в ином случае тюлень услышит охотников и уплывет. Затем нужно погрузить в отверстие поплавок, который инуиты мастерят из загнутого конца рога северного оленя, и ждать – иногда несколько часов. Когда поплавок задергается, сигнализируя о появлении тюленя, инуиты, используя всю массу своего тела, вонзают в продушину гарпун, сделанный из очень твердой кости белого медведя и снабженный съемным наконечником. После длительной схватки побежденного тюленя поднимают на поверхность льда.

Но это еще не все сложности: мясо тюленя можно есть только приготовленным, а дров на острове нет. Вот почему инуиты сжигают оставшийся жир от ранее убитых тюленей в специальных печах – куллигах, которые они делают из талькохлорита, с фитилями из мха[52]. Все эти особые хитрости, необходимые для выживания, не смогли изобрести участники полярной экспедиции. Даже передвижение по Арктике требует умений и навыков, которых у них не было. Они тащили свое оборудование и припасы по льду на шлюпках брошенных кораблей. Инуиты же используют сани, которые они делают из выброшенных на берег веток деревьев, и впрягают в них собак. Но чтобы смастерить такие сани и управлять ими, нужно не меньше знаний и умений, чем для охоты на тюленей.

Один-единственный мозг – каким бы изобретательным он ни был – не справится с этими задачами. Даже небольшая группа из 61 человека не может воплотить в жизнь все идеи, от которых зависит выживание. В «Досье европейского первооткрывателя» Хенрич описывает людей, оказавшихся в затруднительном положении на всех континентах, во всех климатических зонах, во всех ландшафтах, и делает вывод: шанс не погибнуть был только у тех потерпевших кораблекрушение, кто вступил в контакт с местным населением и учился у него. Чтобы просто выжить, каждому человеку необходимо использовать идеи и знания культуры – своей или чужой.

Антрополог Хенрич говорит о «коллективном мозге», которому люди обязаны своим существованием. Творческое мышление возникает благодаря коллективному мозгу. Человек, пытающийся, например, повысить свои шансы на выживание в Арктике, потерпит неудачу, если он будет думать, согласно теории оригинального гения, что он может черпать все идеи из себя. Только те, кто изучил опыт, накопленный в культуре других людей, и опирается на него, имеют шанс на успех. Знания, хранящиеся в коллективном мозге, – это материал, из которого формируются идеи. Даже в самом начале творческое мышление и действия основывались на культурной среде, как показывает история каменных орудий труда. Как и бонобо, людям нужен коллективный мозг, чтобы правильно заострить куски камня – они терпят неудачу без знаний, которые им может передать учитель. Только на основе этой информации они способны разработать новые, более совершенные методы.

Дело в том, что большинство идей возникает из сочетания знакомых вещей. Прежде чем додуматься до собачьих упряжек, жители Арктики должны были понять принцип скольжения, освоить обработку дерева и производство кожаных ремешков из шкур и, наконец, приручить арктических волков. Только после этого они могли изобрести новые транспортные средства. Собачьи упряжки не требовали совершенно новой концепции, скорее, творческое достижение состояло в осмысленном сочетании того, что уже имелось. С момента своего создания культура была конструктором, который может увеличиваться: люди комбинируют существующие концепты для создания новых. И чем дальше развивается культура, чем больше знаний, опыта и идей накапливается в коллективном мозге, тем больше открывается возможностей для новых идей.

Согласно общепринятой теории, творческое мышление – это не что иное, как искусство комбинирования[53].

«Творчество заключается просто в соединении вещей», – заявил Стив Джобс, который, по-видимому, и сам не мог точно сказать, действительно ли он оригинальный гений, которым его все считали[54]. Однако радикализм, с которым эту теорию защищал Джобс, ничем не оправдан. Как мы увидим в следующих главах, далеко не все идеи являются совокупностью ранее известных изобретений. На самом деле комбинирование – это не единственная, но, вероятно, самая простая и удобная форма творчества.

Наиболее яркий пример революционной силы сложных комбинаций – это iPhone, созданный Джобсом. Как рассказал Джобс в интервью незадолго до своей смерти в 2011 году, в начале этого тысячелетия ему пришла в голову идея создать гибрид компьютера и обычных в то время электронных записных книжек, на сенсорном экране которых писали стилусом[55]. Что будет, если подключить этих так называемых персональных цифровых помощников к полноценному компьютеру и позволить экрану реагировать на нажатие пальца? Тогда вы получите компьютер, к которому можете прикоснуться, который уже не станет казаться высокотехничным предметом, а будет больше похож на живое существо.

Джобс поручил этот секретный проект целой тысяче сотрудников, но в тот момент, когда инженеры представили ему первый прототип, ему пришла в голову другая идея: устройство также могло бы служить телефоном. Тогда он отложил разработку планшетного компьютера, и дальнейший успех подтвердил его правоту. В ночь перед выпуском iPhone в июне 2007 года люди разбили палаточный лагерь на улицах американских мегаполисов, чтобы первыми завладеть новой технологией. Десять лет спустя Apple продала более миллиарда iPhone.

Подобным образом прослеживается история почти всех значительных изобретений. Только миф утверждает, что печатный станок, паровой двигатель, автомобиль, лампочка или самолет появились благодаря вдохновению гениального человека. Фактически все эти предметы постепенно возникли из нескольких более старых изобретений. Современные технологии развивались по тому же принципу, по которому инуиты изобрели первые собачьи упряжки тысячи лет назад: принципу комбинирования.

Искусство и наука также знают множество примеров того, как новые вещи создавались путем умелого монтажа. В своем знаменитом монологе шекспировский принц Гамлет иллюстрирует собственные сомнения мотивами из совершенно другого контекста, а именно, впечатлениями от битвы:

«To take arms against a sea of troubles» – буквально переводится как «вступить в сражение с морем несчастий». В своем 18-м сонете Шекспир поэтически противопоставляет жизнь любимого человека, которая будет вечной в стихах поэта, изменчивой природе, недолговечному лету, когда «the eye of heaven» (буквально «небесный глаз») то ярко светит, то исчезает за тучами[57].[58]

Такая поэзия – триумф интеллектуального арбитража. На языке фондовой биржи арбитраж – это сделка, направленная на извлечение прибыли из разницы в ценах. Например, трейдер дешево покупает акцию на Франкфуртской фондовой бирже и сразу же продает ее в Шанхае, где она стоит дороже. Шекспир, мастер метафор, делает то же самое. Он использует термины и образы из областей, которые не имеют ничего общего с тем, что было сказано, и помещает их в новый контекст; его выгода в том, что легче говорить о схватке и о коротком лете, чем о чувствах, – и это производит сильное впечатление на читателя. Некоторые из наиболее важных открытий в науке также связаны с интеллектуальным арбитражем. Анекдот о том, что Исаак Ньютон сформулировал законы гравитации, когда яблоко упало ему на голову, может быть правдой, а может и не быть – в любом случае, сам Ньютон рассказал своему биографу, что ключевая мысль пришла ему в голову, когда он увидел, как плоды падают с дерева теплым летним вечером[59]. Достижением Ньютона было перенесение хорошо известной связи (яблоко притягивается к земле под действием силы тяжести) в совершенно другую область (движение планет вокруг Солнца). Благодаря этой комбинации он открыл универсальный закон тяготения.

Интеллектуальный арбитраж также позволяет использовать знания одной дисциплины в рамках другой. Когда два американских экономиста, Фишер Блэк и Майрон Шоулз, в 1973 году составили уравнение для определения цен опционов, они открыли новую эру на фондовых рынках. Математика формулы была сложной, но Блэк и Шоулз пришли к удивительному решению: они переписали свое уравнение, чтобы оно соответствовало физической формуле теплопроводности. Таким образом, стоимость опционов на фондовом рынке подчиняется тому же закону, согласно которому горячая печь излучает тепло; а физики на протяжении многих десятилетий знали, как решать уравнение теплопроводности. Действительно, найденная Блэком и Шоулзом комбинация принесла фондовым биржам невероятную прибыль. В 2018 году по всему миру были проданы опционы на сумму более 500 триллионов евро[60].

Таким образом, использующее принцип комбинирования креативное мышление не только может объяснить, как рождаются идеи, но и является ключом к пониманию развития культуры.

Культуры меняются, когда со временем люди создают постоянно пополняющуюся сокровищницу знаний и опыта, концепций и мифов, техник и произведений искусства. Такие процессы нельзя связать с выдающимся вкладом отдельных людей, как бы нас ни впечатляли достижения таких личностей, как Леонардо да Винчи, Иоганн Себастьян Бах, Мария Кюри или Альберт Эйнштейн. Скорее, двигатель – это коллективный мозг. Потому что только сотрудничество всего сообщества создает духовную питательную среду, на которой зарождаются идеи. Люди могут войти в историю, если первыми поймут суть мыслей, меняющих мир. Но этот шаг – обычно последний на длинном пути, проложенном другими. Блестящие умы больше, чем другие, зависят от коллективного мозга. Сообщества различаются по тому, сколько идей они генерируют и закрепляют навсегда в коллективном мозгу. В культурах охотников-собирателей, которые по-прежнему существуют в отдаленных регионах Африки, Азии, Австралии и Южной Америки, у людей гораздо меньше различных предметов, чем в обществе, которое занимается сельским хозяйством или даже создало промышленность. Соответственно, у них меньше материала для развития новых идей.

Помимо материальных изобретений, культура предоставляет концепты – инструменты мышления. Умение определять правое и левое, знание чисел и умение различать цвета кажутся нам настолько естественными, что мы считаем их врожденными. Фактически мы изучили все эти концепты. Мы в долгу перед коллективным мозгом нашего общества. Многие языки охотников-собирателей не знают цифр больше трех. Те, кто принадлежит к такой культуре, неспособны отличить 28 от 29[61]. Мы можем понять, что это такое, если попытаемся различить оттенки, для которых в нашем языке существует только одно слово. Например, blau/blue – это один цвет на немецком или английском языках, для него используется одно слово; а в русском языке для обозначения оттенков синего цвета существуют два совершенно разных слова: «голубой», например, обозначает нежные тона неба, «синий» – глубокую синеву моря. Участвовавшие в экспериментах люди, для которых русский является родным языком, могли легко воспринимать оттенки, которые носители английского языка находили полностью идентичными[62]. А вот в таких языках, как валлийский или тибетский, используется одно слово для обозначения цветов неба и травы, что-то вроде «сине-зеленого»[63]. И хотя нам кажется естественным, что объект находится справа или слева от нас, у представителей нескольких австралийских культур отсутствуют соответствующие слова. Если эти аборигены хотят указать место, они используют стороны света. Когда вы смотрите на юг, ваше сердце бьется в груди на востоке, а когда поворачиваетесь – на западе[64].

Почему одни культуры придумали намного больше концептов, чем другие? Архипелаг Океания – почти идеальная местность, чтобы попытаться ответить на этот вопрос. Дело в том, что условия жизни на тысячах островов, с одной стороны, очень похожи: почти везде люди традиционно живут за счет рыбной ловли. С другой стороны, большинство островов находятся на таком расстоянии, что соседи вряд ли могут повлиять друг на друга. Так возникли разные культуры. На некоторых островах коренные жители охотились на свою добычу с помощью всего нескольких деревянных копий, на других они изобрели целый арсенал сложных ловушек и сетей, которыми управляли с помощью рычагов и лебедок. Различия напоминают условия до и после второй интеллектуальной революции около 50 000 лет назад.

Американские антропологи Мишель Клайн и Роберт Бойд попытались выяснить, почему у жителей одних островов было только примитивное оружие, а других – сложное снаряжение, хотя они охотились на одну и ту же рыбу. Клайн и Бойд обнаружили, что важнейшим фактором является коллективный мозг: чем больше людей живет на острове и чем активнее они обмениваются информацией между собой и с другими культурами, тем более сложные технологии они используют[65]. На Малакула, малонаселенном и удаленном острове Новых Гебридских островов, для рыбной ловли использовалось 13 различных устройств, на сравнительно крупном главном острове Гавайского архипелага – в пять раз больше.

По мере роста населения росла не только материальная культура. Чем больше людей использовали языки, тем богаче становились и сами языки. Новые слова употреблялись активнее на густонаселенных островах; на островах с меньшим количеством жителей словарный запас даже сократился из-за того, что некоторые понятия были забыты[66]. Эта связь подтверждается, если сравнить словарный запас полинезийского языка со словарем европейских языков. Немецкий, например, на котором говорит намного больше людей, чем на гавайском или таитянском, содержит как минимум в десять раз больше слов, чем эти языки.

Выводы, аналогичные тем, что получены при изучении быта рыбаков в южной части Тихого океана, можно сделать и в отношении традиционных обществ на всех континентах, которые занимаются животноводством или сельским хозяйством[67]. Там общины также регулярно изобретали тем больше инструментов, чем больше в них было людей и чем активнее они общались с людьми других культур.

Наконец, в современном мире скопление людей в мегаполисах тоже способствует развитию изобретательности. Чем больше город, тем больше в нем зарегистрировано патентов, что наблюдается в Европе, Америке и Китае. Тот факт, что исследовательские институты и более крупные компании сосредоточены в Берлине, Бостоне или Пекине, лишь частично объясняет различия. Они так же очевидны между небольшими провинциальными городами, хотя там нет университетов или технологических компаний. Скорее, применяется универсальный закон: если население города удваивается, количество патентов на душу населения увеличивается примерно на 15 процентов, независимо от того, увеличится ли население с трех миллионов до шести или с 30 тысяч до 60[68].

Здесь механизмы творческого мышления также реализованы через комбинацию. Жители более крупных полинезийских островов и члены более крупных традиционных обществ создают больше инструментов по той же причине, по которой в мегаполисах регистрируется больше изобретений: новые вещи возникают из связи знакомых идей, которыми люди делятся при встрече. Сегодня электронная почта, интернет и видеоконференции могут способствовать обмену идеями, но они не полностью заменяют личные встречи. Никто не знает этого лучше, чем крупные технологические компании, которые всегда обосновываются в мегаполисах. С каждым обменом объем интеллектуального материала, из которого мы черпаем наши идеи, растет. На рис. 3 показано, как население мира выросло с нескольких десятков тысяч до почти восьми миллиардов с тех пор, как мастера Ломекви создали первые инструменты. Количество людей следовало тому же закону экспоненциального роста, что и количество идей и объем доступной информации, которые они создают, как показано на графиках (рис. 1 и 2). И именно эта связь объясняет длительную стагнацию, а затем внезапное ускорение творческого мышления, о котором шла речь в предыдущей главе: чем больше людей, тем крупнее коллективный мозг и тем больше идей он рождает. Чем ближе и сплоченнее жили люди, тем эффективнее функционировал коллективный мозг.

Рис. 3. Экспоненциальный рост населения мира. Серым цветом на карте показаны земли, заселенные людьми в то время. Постепенно человечество распространилось по всей земле

Его рост ускорялся, потому что новые идеи облегчали выживание все большего количества людей. Это был не мозг отдельного Homo sapiens, выросший около 40 000 лет назад, а коллективный мозг. Его развитие стало возможным благодаря самому недооцененному изобретению человечества – искусству. Следующая глава как раз о нем.

Бизон в пещере Альтамира, 15 000 лет до н. э.

Трудно поверить, что гора Монте-Кастильо – творение природы, настолько идеальную коническую форму она имеет. Она возвышается над речной долиной, соединяющей северное побережье Испании с высокими горами, и скрывает более 40 пещер. В декабре 2017 года Дирк Хоффманн, физик из Лейпцига, позвал меня исследовать эту гору. Хоффманн – эксперт по датированию древних цветных рисунков. Он объявил, что покажет мне открытие, которое перевернет наши представления о ранней истории человечества. Хоффманн объяснил мне, что во время последнего ледникового периода Монте-Кастильо служила охотникам и собирателям ориентиром и базой для их ежегодных походов. Он не захотел раскрывать никаких подробностей.

Итак, мы протискиваемся внутрь горы через щель, в которую едва пролезают наши плечи. Сначала скала поглощает жилистого Дирка Хоффманна, а за ним – Алистера Пайка, английского археолога, такого коренастого, что его можно принять за пришельца из доисторической эпохи. Третьим иду я. За мной следует охранник, которого предоставило нам центральное правительство в Мадриде, потому что даже ученым разрешено входить эту пещеру, обычно закрытую, только под присмотром. За несколькими поворотами исчезают последние проблески дневного света. Затем щель расширяется до коридора, по которому мы идем друг за другом безо всяких усилий. Вдруг мы оказываемся в зале. Помещение не очень большое, насколько мы можем видеть в свете наших налобных фонарей, размером с неф деревенской церкви: это пещера Ла-Пасьега. С одной стороны с потолка свисают сталактиты; срастаясь вместе, они образуют плотную завесу с многочисленными продолговатыми отверстиями. На небольшом выступе в стене лежат кости. Скала с другой стороны гладкая. Оттуда на нас смотрит бизон. Животное нарисовано редкими, но элегантно изогнутыми красными линиями, и, судя по гениталиям, это бык. Из его спины торчит копье. Две лани обмениваются взглядами над нашими головами. Между ними по скале спускается неглубокая впадина, так что кажется, что животные находятся на противоположных берегах реки. Другие изображения состоят из путаницы вырезанных линий, в которых, присмотревшись, я узнаю лошадей и зубров.

Но самым странным кажется украшение проема в сталактитовой занавеске высотой в человеческий рост. Внутренняя часть проема окрашена в красный цвет и обрамлена линиями, похожими на волосы; все вместе напоминает женский половой орган. Кем бы ни были художники, вероятно, они представляли землю в виде женщины? Может быть, они верили, что она родила животных, нарисованных в пещере? Мои спутники, похоже, не задумываются об этом.

Рис. 4. Графика в пещере Ла-Пасьега. По крайней мере, четкая граница определенно сделана во времена неандертальцев

Они стоят перед сильно выцветшим рисунком, сделанным красным мелом, и освещают его мощным фонариком. На рисунке непонятные знаки по краям, в нижней части головы животного. В верхней трети видны очень бледные очертания задней части прыгающего оленя. Вокруг него нарисован квадрат, как будто бы олень попал в ловушку. Кое-где на рисунке белые, слегка приподнятые пятна, похожие на пустулы.

Хоффманн достает из рюкзака скальпель. Сидящий в углу смотритель оживает и приближается, недоверчиво глядя на него, а Хоффманн прикладывает скальпель к одной из пустул на квадрате и осторожно начинает царапать. В левой руке он держит пластиковую трубку, в которую и соскребает этот белый порошок. Это известь. Как показал анализ Хоффманна после предыдущих посещений, ее возраст 64 800 лет. Она образовалась, когда на картину упала вода и испарилась. То есть рисунок старше извести, ему может быть 65 000, 70 000 или даже 100 000 лет, никто не может сказать. Более 64 000 лет: такова сенсация, которую объявил Хоффманн. Рисунок был почти вдвое старше изображений в пещере Шове, которые до недавнего времени считались старейшими наскальными росписями[70]. Мы стояли перед самыми древними картинами в мире.

Когда были сделаны рисунки в пещере Ла-Пасьега, большую часть Европы покрывал лед. Ледниковый период ставил все новые рекорды холода. Северная Испания была страной степей и лесов, таких, как в наши дни в Сибири, вся северная Европа и Альпы скрывались под ледяными щитами. Там, где ледников не было, неандертальцы охотились на бизонов и мамонтов. Они адаптировались к арктическому климату, овладели искусством разводить костры и научились шить одежду из дубленых шкур животных[71]. Европа была их континентом с незапамятных времен. Неандертальцы произошли от групп Homo erectus, покинувших Африку более полумиллиона лет назад. Других людей в холодной Европе не было. Следующая большая волна иммиграции, в ходе которой Homo sapiens заселили континент, вероятно, началась через 10 000 лет после того, как была расписана пещера Ла-Пасьега.

Вот почему Дирк Хоффманн ничуть не преувеличивал, обещая мне новый взгляд на историю человечества: неандертальцы были художниками. Они имели интеллектуальные способности, которыми, как полагали ранее, обладали только Homo sapiens. И неандертальцы были активны не только в Кантабрии. В центральной Испании и Андалусии Хоффманн также обнаружил линии и отпечатки ладоней возрастом не менее 65 000 лет. Эти места находятся в сотнях километров друг от друга: видимо, неандертальцы рисовали по всей Испании. Португальский археолог Жоао Зильяо обнаружил гораздо более древние артефакты на южном испанском побережье Средиземного моря. Он исследовал мидий, часть которых он выкопал в пещере в 2008 году, а часть нашел в музее. В мидиях были просверлены точные отверстия. Кто-то погрузил кончик палки в песок и терпеливо поворачивал ее, возможно, чтобы нанизать перфорированные ракушки на веревочку в качестве украшения. Другие мидии были раскрашены. Когда физик Хоффманн проанализировал находки, он пришел к выводу, что этим украшениям не менее 115 000 лет. «Результат стал для всех нас шоком», – сказал мне Зильяо. Испанские мидии были первыми известными ювелирными изделиями. Уже тогда неандертальцы создавали вещи, в которых не было необходимости с точки зрения выживания. Таким образом, их ремесла возникли задолго до искусства наскальной живописи.

Самые старые известные украшения Homo sapiens были изготовлены только через 40 000 лет: также выкрашенные красным мелом раковины улиток с отверстиями были обнаружены в 2005 году в южноафриканской пещере Бломбос вместе с вырезанными кусочками охры правильной формы. Если неандертальцы в Северном полушарии и Homo sapiens на мысе Доброй Надежды создавали одинаковые вещи, это, конечно, не было случайностью. С другой стороны, никто из них не мог скопировать чужое ремесло. Эти находки разделял целый африканский континент, и Homo sapiens достигли Европы через много десятков тысяч лет после того, как были украшены ракушки.

Итак, независимо друг от друга очень разные группы людей превратились в художников: они начали делать практически бесполезные вещи. И это умение стало распространяться повсюду. Сегодня, от девственных лесов Папуа – Новой Гвинеи до ледяных пустынь Гренландии, нет ни одного общества, которое не создавало бы предметы искусства. Но почему неандертальцы начали протыкать раковины палками, почему они направились вглубь земли и раскрасили пещеры, в которые было трудно забраться? И как первые представители Homo sapiens в Южной Африке додумались измельчить гематит[72] и смешать его со свернувшимся молоком, чтобы получить красную краску?[73] То, что они тратили все время, всю энергию, все мысли на бесполезные предметы, должно было принести этим людям какую-то выгоду.

Мы не можем узнать, что означали для мастеров той эпохи пробитые и раскрашенные ракушки, резные камни, рисунки на скале. Но, без сомнения, они имели смысл. Каждая из этих обработанных вещей была символом – видимым знаком, указывающим на что-то невидимое.

Рис. 5. Рене Магритт «Вероломство образов»

Мы с трудом можем себе представить, какое магическое действие эти первые символы должны были оказать на наших предков. Ведь именно на символах основана современная культура. Наша жизнь немыслима без них[74]. Мы постоянно сталкиваемся с изображениями и текстом, графическими значками и фильмами, компьютерными программами и формулами, схемами и планами. Без таких символов наш творческий ум не смог бы функционировать, и мы настолько привыкли к их влиянию, что часто даже не замечаем окружающие нас знаки. Ceci n’est pas une pipe, – гласит известная картина Рене Магритта, в переводе «Это не трубка».

Невозможно смотреть на картину без внутреннего бунта, так как на ней изображена трубка, тщательно выписанная масляными красками. Магритт назвал свою работу «Вероломство образов». Когда однажды бельгийского сюрреалиста попросили объяснить название, он просто предложил набить эту трубку. Вот почему было бы неправдой написать на холсте: «Это трубка». Очевидно, что вещь отличается от изображения, показывающего ее. Этот простой факт почти всегда ускользает от нас, потому что мы привыкли иметь дело с символами. Вот почему трубка Магритта вызывает раздражение. Пока мы не думаем об этом, изображение кажется нам таким же реальным, как и представляемый объект, часто даже более реальным. А иначе разве фильм мог бы вызвать слезы и взрывы хохота?

Эффект абстрактных символов на самом деле еще более поразителен. Взгляд на таблицу Бундеслиги может привести фаната в отчаяние, и любой, кто найдет на улице вроде бы бесполезный листок бумаги, на котором изображены мосты, окна и числа[75], будет так же рад своей находке, как и тому, что он в итоге купит на эту банкноту. Наш разум ориентируется на символы; буквы привлекают внимание, как магниты. Едва научившись читать, вы больше не сможете увидеть слово на своем родном языке, не расшифровав его сразу же.

Простой тест, который вы можете выполнить прямо сейчас, демонстрирует, куда нас могут завести абстрактные знаки: приготовьте секундомер мобильного телефона и нажмите кнопку «Пуск», глядя на рис. 6а. Теперь просмотрите картинки сверху слева направо и произнесите вслух название животного, которое вы видите. Когда вы закончите, передохните. Теперь повторите задание, глядя на рис. 6б. Какое задание вам показалось легче, а какое заняло у вас больше времени? Эксперимент, вариант которого американский психолог Джон Струп представил еще в 1935 году, показывает, что происходит, когда восприятие противоречит гораздо более абстрактным буквенным символам. Вы отчетливо видите животных, но не можете поверить своим глазам.

Рис. 6а. Тест Струпа

То, что написано, привлекает больше внимания. Символы кажутся более реальными, чем то, что мы видим непосредственно. Когда мы научились читать, наш мозг был перестроен и перепрограммирован[76]. Зрительное восприятие теперь сильнее реагирует на тонкие линии букв, что отражается на соответствующей деятельности мозга. Центры в левом полушарии, которые маленькие дети и неграмотные люди используют для распознавания лиц, были перепрофилированы для расшифровки символов. Поэтому у умеющих читать создается новый центр распознавания лиц в правом полушарии головного мозга. Даже части эволюционно очень старого ствола мозга, который у Homo sapiens почти не отличается от ствола рептилии, организуются заново, когда человек знакомится с буквами[77].

Рис. 6б. Тест Струпа

Тот, кто умеет понимать и использовать символы, по-другому видит, чувствует, думает и поступает. Когда мозг запрограммирован на них, знаки действуют как противовес реальности, которую воспринимают глаза и уши. Научившись однажды дешифровывать символы, мы больше не можем выключить это мышление.

Вот почему трудно продемонстрировать, насколько мы продвинулись благодаря виртуозности в обращении со знаками. Но эксперименты с нашими эволюционно ближайшими родственниками показывают, как расширились масштабы поведения и возможности мышления, когда неандертальцы и Homo sapiens изобразили первые символы. В одном эксперименте, проводившемся в США, две шимпанзе, Сара и Шеба, сидели вместе[78]. Затем им показали две порции сладостей разного размера. Когда Сара указывала на одну из двух тарелок, Шеба получала конфеты, лежавшие на ней. Сара продолжала протягивать палец к большей кучке, она была раздражена, но не могла устоять. Она просто не могла обуздать свою жадность.

Однако Сара научилась считать и понимать цифры. Таким образом, в следующем раунде эксперимента двум шимпанзе показывали не тарелки, а только цифру, соответствующую количеству конфет. Теперь Сара сразу поняла, что ей достаточно указать на меньшее число, чтобы получить бо´льшую порцию. Абстракция позволила ей преодолеть инстинкт, заставлявший ее сразу же, без раздумий указывать на бо´льшее количество конфет.

Еще более поразительным было логическое мышление, которое Шеба приобрела с помощью двух разноцветных пластиковых фишек[79]. Шеба, в отличие от своей соседки Сары, не умела считать. Однако ученые объяснили ей, что значит «одинаковый» и «неодинаковый». Если они демонстрировали ей два одинаковых предмета, например два шара, Шеба указывала на красное пластиковое сердце, символ идентичности, который ей показали. Постепенно ее интеллект развивался. В ходе эксперимента ученые показывали Шебе два идентичных объекта в качестве модели, например два шара. Затем Шебе нужно было выбирать между двумя похожими предметами и двумя непохожими. Ей предлагали, например, две банки либо мяч и чашку. В правильном решении модели должны соответствовать не сами вещи, а их отношение друг к другу. Таким образом, если в качестве модели была продемонстрирована пара мяч – мяч, ответ мяч – чашка был неправильным, а ответ банка – банка правильным. Если Шеба реагировала правильно, она получала награду. И она с честью выдержала испытание, чем, очевидно, обязана красному пластиковому сердцу. Потому что другие шимпанзе, которые не отточили свой ум, используя такой знак, потерпели неудачу из-за непонимания абстракции. Они позволили ввести себя в заблуждение, как только в модели и в возможных ответах появился мяч, а затем упорно сделали самый очевидный выбор, указав на чашку с мячом. При этом Шеба прекрасно отвечала и когда ученые забрали ее красное пластиковое сердце. Как дети сначала учатся считать на пальцах, а потом в уме, так и Шибе больше не требовался предмет, чтобы сделать выбор, потому что она усвоила символическое мышление. Теперь концепции закрепились в ее сознании. Более того, она смогла применить изученную логику к неизвестным задачам. Когда ученые показали ей два идентичных и два разных предмета в качестве модели, то есть чашку – чашку и банку – мяч, а затем продемонстрировали разные пары, Шеба поняла, что ей нужно выбрать пару идентичных и пару разных предметов – как будто бы она знала, что первой паре модели было присвоено красное сердце, а второй – нет и что она должна установить те же отношения в своем решении. Таким образом, она смогла свести сложную проблему к простой, используя символ. Красное пластиковое сердце позволило ей мыслить абстрактно, что ранее выходило за пределы ее интеллектуальных возможностей.

Символы – это инструменты для ума. Первые каменные орудия труда не только наделили тела наших предков силой, которой они не обладали от природы, но и расширили возможности их разума. С тех пор, как люди начали раскрашивать ракушки, делать зарубки на палочках и рисовать линии на скалах, идеи стали появляться не только в наших головах. Теперь мы мыслим также посредством вещей, которые воспринимаем как знаки. Без них мы не смогли бы и дальше изобретать что-то новое. Философы Энди Кларк и Дэвид Чалмерс назвали это явление «расширенным разумом» (extended mind)[80].

Что имеется в виду, анекдот объяснит проще и нагляднее, чем любое философское рассуждение. Как-то к Ричарду Фейнману, одному из величайших физиков ХХ века, зашел знакомый историк. Его внимание привлекли обрывки бумаги и блокноты на столе Фейнмана[81].

«Итак, это записи вашей повседневной работы», – с трепетом заметил историк.

«Это моя работа, – резко ответил Фейнман. – Это черновики».

«Вы проделали работу в своей голове, – возразил историк. – Но ее запись все еще здесь».

Фейнман был непреклонен. «Нет, это не запись, это работа. Я должен работать на бумаге, и это бумага. ОК?»

Для него символы на черновиках были не просто результатом, а, скорее, частью его размышлений. Мысли Фейнмана рождались как в его мозгу, так и на бумаге. Его идеи развивались путем перестановки символов, их изменения, изобретения новых. Он создал собственный визуальный язык, с помощью которого сложные процессы в субатомной физике могут быть представлены всего несколькими строками.

Диаграммы Фейнмана показывают то, что люди на самом деле не могут представить себе: как элементарные частицы реагируют друг на друга, возникают и исчезают.

Символы расширяют наш кругозор в трех направлениях. Во-первых, они помогают описывать и понимать мир. С их помощью мы можем представить себе реальность, которую наши чувства не воспринимают или которую мы не можем иначе вообразить себе. Сегодня вся физика элементарных частиц основана на диаграммах Фейнмана, а вся химия – на структурных формулах, которые изображают атомы в виде букв, а их связи – в виде линий. Но символы помогают и людям, далеким от науки, как красное сердце помогало шимпанзе Шебе: мы уже не в состоянии самостоятельно запомнить расписание наших встреч на следующие три недели. Вот почему все наше мышление, от самых повседневных соображений до метафизики, использует абстрактные знаки. Западная музыка была бы невозможна без нотной записи, христианство – без креста.

Во-вторых, символы организуют наши мысли. Поэтому они нужны нам не только для описания реальности, но и для изменения мира. Играя со структурными формулами, химики изобретают новые лекарства, синтетические материалы, а иногда и яды. Композиторы пишут музыку на бумаге, и даже когда рок-группа репетирует песню на своих инструментах, у музыкантов в голове есть символическое представление о нотах, гармониях и ритмах.

В-третьих, нам нужны символы, чтобы регулировать наше сосуществование. Чем сложнее общество, тем больше ему нужно знаков, значение которых всем понятно, потому что только так незнакомые люди могут общаться друг с другом. Люди, никогда ранее не встречавшиеся могут обменивать товары и свой труд на деньги; цвета футбольной команды объединяют фанатов, которые в остальном не имеют ничего общего друг с другом: символы создают реальность.

Рис. 7. Мы можем понять многие сложные процессы только с помощью символов. Диаграмма Фейнмана слева иллюстрирует радиоактивный распад протона (p+) на нейтрон (n)[82]. Химическая структурная формула справа показывает, как связаны атомы кислорода (O), водорода (H) и углерода (C) в самом важном энергоносителе, глюкозе

Что же побудило людей создавать символы? На этот вопрос все еще нет единого ответа. С тех пор, как исследователи в XIX веке проникли в первые пещеры с наскальными изображениями и обнаружили там самые старые знаки, оставленные нашими предками, они спорят о том, как же люди стали художниками. Некоторые ученые утверждают, что у Homo sapiens было врожденное чувство прекрасного, которое он хотел воплотить в жизнь. По мнению других археологов, эти рисунки оставили первобытные охотники, надеявшиеся наколдовать большую добычу. Третьи считают изображения каменного века частью шаманских ритуалов.

Но в свете находок в пещере Ла-Пасьега и в других местах есть основания полагать, что символы в первую очередь служили для организации человеческого взаимодействия. Сегодня рынок и нашумевшие выставки представляют искусство как развлечение, но изначально искусство было крайне важной частью жизни, пишет американский теоретик искусства Нэнси Айкен: искусство создает символы и таким образом превращает человеческие группы в машины для выживания. Оно объединяет людей[83]. Соответственно, чем больше людей жили вместе, тем важнее становилось искусство. Например, ракушки, превращенные в украшения, могут отражать статус и индивидуальность человека. Ибо, когда люди смогли увидеть в предмете знак чего-то совершенно другого, раскрашенные раковины перестали быть только известняковыми домиками моллюсков. Они стали символом совместной жизни группы людей.

Пока людей было очень мало и они почти не общались с другими, они не нуждались в таких символах. В ближайшем семейном кругу никто не надевает колье. Но как только группы стали больше и разнообразнее, такие символы оказались очень полезными. Лондонский археолог Марк Томас смог доказать, что богато украшенные раковины южноафриканской пещеры Бломбос, а также более поздние артефакты, найденные в Африке, появились во время роста населения[84].

Символы создают мифы, они объединяют людей. Доисторические наскальные изображения коренных жителей Австралии также показывают, как искусство развивалось вместе с формами общества[85]. Аборигены обнаружили совершенно непохожие условия жизни в разных частях континента. На огромных просторах раскаленной пустыни в глубине континента могут прокормиться лишь несколько человек; следовательно, территории обитания племен здесь намного обширнее, чем на плодородных берегах. Можно предположить, что именно большая территория поселения, а не совместное проживание на компактном пространстве способствует появлению различных стилей в искусстве, но на самом деле все наоборот: в экстремальном климате, где людей мало и они широко рассредоточены, им нужны общие символы, чтобы общаться друг с другом. На протяжении сотен километров насечки и рисунки на скалах демонстрируют одни и те же мотивы. Однако на дождливом побережье на небольшой территории бок о бок жили племена, использовавшие искусство, чтобы продемонстрировать отличия от своих соседей. Поэтому нельзя не восхищаться огромным богатством репрезентаций: люди изобрели символы, чтобы объединяться или отделяться друг от друга, и только позже они осознали всю ценность этих знаков как инструментов мысли.

Я поехал в Альтамиру, чтобы лично увидеть, как развивались живопись, жизнь и мышление первых европейцев после изобретения символов. Знаменитая пещера с рисунками находится всего в получасе езды от Монте-Кастильо, где мои спутники обнаружили рисунки неандертальцев. В Альтамире Хоффманн, Пайк и их коллеги неожиданно наткнулись на древнее изображение, выполненное красным мелом. Самый ранний рисунок, который они проанализировали, представляет собой необъяснимый символ: он выглядит как две женские туфли, поставленные друг на друга. Он был создан 36 000 лет назад, на 20 000 лет раньше, чем считалось ранее. Это означало, что его могли нарисовать как неандертальцы, так и первые европейские Homo sapiens.

Вход в пещеру находится на вершине пологого холма, откуда открывается вид на всю среду обитания охотников и собирателей, которые некогда здесь бродили. С одной стороны наш взор простирается до побережья Атлантического океана, где люди зимовали, охотясь на оленей и собирая мидий. С другой стороны мы видим заснеженные цепи Кантабрийских гор, куда летом направлялась дичь, а вместе с ней и охотники. В каменном веке вид, вероятно, еще более впечатлял, потому что им можно было любоваться из самой пещеры. Скала образовывала естественный зал без передней стены, и сидящий в пещере мог наслаждаться простором. Когда 13 000 лет назад обрушился вестибюль, жители покинули Альтамиру.

Как показывают раскопки, в вестибюле собирались большие группы. Но постоянно здесь жила лишь горстка людей: Альтамира могла быть чем-то вроде зала для собраний. На пути между побережьем и горами кланы собирались вместе, чтобы учиться друг у друга, слушать истории, искать партнеров для создания семьи.

Сегодняшние посетители Альтамиры обычно не спускаются под землю. Они могут увидеть только один зал, в котором часть пещеры была воссоздана из пластика в натуральную величину. Но мы проходим за тройные стальные решетки и стальные двери, которые блокируют вход, пересекаем оставшуюся часть вестибюля и попадаем в самое странное помещение, какое мне когда-либо доводилось видеть. Оно темное, размером примерно со спортзал, высота потолка в человеческий рост. Потолок идет волнами; когда я запрокидываю голову, я вижу над собой холмистый пейзаж. На каждом возвышении нарисованы красные, черные и охристые животные. Бизоны, лошади, кабаны, олени прыгают над нашими головами, а стада так хитроумно изображены на скалистых изгибах, что массивные животы бизонов кажутся объемными. Олень в натуральную величину вытягивает голову в нашу сторону, его задняя часть нам не видна. Хотя вся поверхность пещеры лишь слабо освещена нашими налобными фонарями, кажется, что свет и тень играют на шерсти животных.

И все же у меня отнюдь не создается впечатление, что передо мной настоящие животные. То, что я вижу, намного интереснее. Стадо не похоже на живое. Черные линии обрамляют все тела, все животные изображены с разной перспективы. Часто фигуры в разных стилях пересекаются, как будто более поздние художники просто закрашивали работы своих предшественников. В конце концов, пещера использовалась более 23 000 лет. С момента появления первых рисунков прошло в девять раз больше времени, чем с момента постройки пирамид. Но я не просто стою под картиной. Потолок и существа на нем кажутся слишком физическими, слишком осязаемыми. Я нахожусь посреди своей собственной реальности – реальности за пределами природы.

Говорят, что Пикассо сказал о большом зале в Альтамире, что все искусство с тех пор пришло в упадок. Но задавался ли он вопросом, как и почему возникли эти пестрые картины из фантастических фигур? Согласно наиболее распространенной интерпретации, эти изображения животных из каменного века были заклинанием перед охотой: люди заколдовывали нарисованных животных, представляя себе добычу в лесу. Но этой давно возникшей версии противоречит количество зубров на потолке пещеры Альтамира. Когда были сделаны рисунки, зубры встречались охотникам крайне редко. «При раскопках в основном были обнаружены кости оленей и лошадей, – объясняет Пилар Фатас, директор исследовательской станции в пещере. – Художники рисовали не то, что видели».

К тому же зал совершенно не подходит для проведения ритуалов на глазах у большого сборища людей. Тем, что мы можем прогуляться под разрисованным потолком, мы обязаны только археологам ХХ века, которые удалили пол пещеры. Обесцвечивание каменных стен показало более древний уровень: когда были сделаны рисунки, в этом пространстве мог встать в полный рост только маленький ребенок. Всем остальным пришлось бы ползать. Так художники доставали до потолка без строительных лесов: они лежали на спине и рисовали. Но люди, собиравшиеся в Альтамире, почти никогда не видели эти изображения.

Так, может быть, ценность этого искусства и состояла в его секрете? Приписывалась ли рисункам магическая сила? Само ее расположение сделало Альтамиру особенным местом. И чем труднее было добраться до впечатляющих изображений, чем больше догадок и предположений строилось вокруг них, тем сильнее становилась магия, окружавшая пещеру. Возможно, росписи должны были заворожить людей, а не животных? Чем большее очарование исходило от Альтамиры, тем больше кланов собиралось здесь, чтобы обменяться идеями и знаниями для всеобщего блага, создать семьи. С другой стороны, могли ли художники, которые тысячелетиями лежали на спине, накладывая один слой краски на другой, представлять себе волшебство этого места, не веря в него?

Мы выходим из большого зала и попадаем в извилистые коридоры пещеры. Чем дальше мы идем, тем меньше становятся рисунки. Они уже не цветные, а нанесены черным или выгравированы в скале в виде тонких линий. Многие изображения в глубокой пещере состоят всего из нескольких линий, которые дополняют естественный рельеф скал и придают им форму животных. В одном месте свес подведен черной линией таким образом, что скала на наших глазах превращается в лань.

Примерно в 300 метрах от входа пещера заканчивается тупиком. Если вы повернете обратно и оглянетесь, вы внезапно увидите лица. Жуткие фигуры представляют собой камни, на которых с одной стороны изображены черные глаза и ноздри. Росписи настолько искусно сочетаются в сумерках с формами скал, что посетителю кажется, будто он стоит перед странными существами.

Считали ли художники гору одушевленной, а себя – первооткрывателями существ, созданных скалой? Или они сознавали, что в этих рисунках отражают свой внутренний мир, потому что изображения на стене были зеркалом их собственных идей?

Один из художников оставил на камне отпечаток руки. Мне приходит в голову множество вопросов, которые я хотел бы задать ему. Но это не имело бы смысла: художник каменного века вообще вряд ли понял бы, что я имею в виду. Возможно, он ответил бы мне, что его работа заключалась в преобразовании скалы, чтобы мы могли распознать живущих в ней духов. И я согласился бы с ним. Раскрашенные стены перестают быть мертвым минералом, они начинают жить в свете наших пещерных фонарей. Отметки внутри земли придают природе смысл.

В конце коридора на скале нарисованы непонятные знаки. Они так надежно скрыты от людских глаз, что только особо посвященные могли добраться до них. Это черные прямоугольники размером с человека, со сложной штриховкой, разделенные на клетки разной величины и формы. Узоры выглядят так, будто их нанесли с какой-то целью; они похожи на календарь или карту. В любом случае нет сомнений в том, что авторы этих символов пытались увидеть в мире более высокий порядок. Кто бы ни рисовал здесь, он пошел на шаг дальше своих предков, которые использовали разрисованные морские ракушки как абстрактные символы совместной жизни.

Еще более сложные символы мы нашли в пещере Ла-Пасьега, где физик Хоффманн и археолог Пайк датировали рисунки неандертальцев. Там мы наткнулись на красные кривые и вертикальные линии, которые кто-то аккуратно нарисовал рядом друг с другом на скале на уровне глаз. В некоторых местах рисунки расположены отдельно друг от друга, в других они связаны, как экзотические буквы. Весь узор длиной с руку и подчеркнут двумя горизонтальными линиями. Рядом изображены две стилизованные руки. На полу лежит камень, на нем остался красноватый минерал, измельченный в порошок. Возраст этой работы пока неизвестен, говорят мои спутники.

Я спрашиваю, могут ли они представить неандертальцев, рисующих символы, похожие на буквы. «Почему бы и нет? – ответил Пайк. – Их мозг был больше, чем наш».

Небесный диск из Небры, около 4000 лет до н. э.

Небесный диск – один из самых загадочных объектов, когда-либо обнаруженных в Германии. Его нашли 4 июля 1999 года на возвышенности Миттельберг недалеко от городка Небра. В то жаркое воскресенье двое черных копателей водили металлоискателями по земле. Они были начеку, потому что в Саксонии-Анхальт запрещены частные поиски кладов. Когда около полудня в их наушниках раздался пронзительный свист, они взрыхлили высохшую землю пожарным топориком, который привезли с собой, и после нескольких ударов поняли, что детектор сработал правильно. В яме мерцало золото. Они продолжали копать голыми руками, наткнувшись на каменную плиту, которая, по-видимому, была специально зарыта в этом месте. Через три часа они выцарапали пальцами бирюзово-голубой с золотом диск, который, должно быть, кто-то прислонил к каменной плите, прежде чем засыпать землей. Диск был плоским, немногим больше обеденной тарелки. На одной стороне его обнаружились золотые аппликации. Здесь мерцали золотые точки и круги разных размеров, виднелась гофрированная изогнутая линия, напоминающая лодку, и серп, как у растущей Луны. Правый край диска был украшен еще одной золотой полосой – такая же на левом краю, видимо, отвалилась.

Мужчины также обнаружили два бронзовых меча, два топора и долото. Был ли перед ними могильный клад правителя, был ли диск княжеским щитом? Недолго думая, копатели очистили клад, погрузили добычу в машину и увезли ее. Скупщик заплатил им 31 000 марок.

Когда государственный археолог Саксонии-Анхальт Харальд Меллер два года спустя увидел размытые фотографии у одного скупщика, он сразу понял, что это необычное сокровище[86]. Астроном убедил Меллера, что золотые точки представляют собой созвездия, большие круги, по-видимому, изображают Солнце, а серп – Луну: диск, очевидно, был астрономическим инструментом! Если это правда, то находка оказывалась не просто сенсационной. Ранее никто не находил ничего подобного. Да, шумерские астрономы с самого начала составляли клинописью каталоги звезд. Но этот диск демонстрировал графическое изображение космоса. А карту небесных светил не рисовали ни в Месопотамии, ни в Египте во времена фараонов, ни в полисах Греции, ни в Древнем Китае, ни в государствах майя. Более того, астроном объяснил, что диск можно использовать для определения местоположения отдельных звезд. Никакая другая древняя цивилизация не сохранила портативных устройств для наблюдения за небом.

Какими интеллектуальными способностями обладали жившие в лесах между Эльбой и Гарцем люди, которые изобрели измерительные приборы, не существовавшие в обществах с высоким уровнем развития культуры? Или это постарались мошенники? У Меллера не было сомнений, что это сокровище на самом деле создано в раннем бронзовом веке: «Фальсификаторы всегда подделывают известные предметы. Они ведь хотят их продать».

Археолог связался с парочкой скупщиков, к которым тем временем попала находка. Они согласились продать ее государству за 700 000 марок. Встреча была организована в одном из отелей Базеля. Меллер якобы хотел осмотреть покупку, но на самом деле это была ловушка. Когда один из скупщиков вынул диск из-под свитера и положил его на стол перед Меллером, его схватила швейцарская полиция. Скупщики были арестованы, удалось найти и копателей. Клад попал в Государственный музей в Галле. Меллер был прав: химические исследования показали, что находке не менее 3600 лет, а возможно, даже 4100[87].

Что означают символы на диске, до конца не выяснено. Но нет никаких сомнений в том, что на нем изображено ночное небо. Закрашенный круг, который первоначально считался Солнцем, вероятно, символизирует полную Луну, а набор из семи маленьких золотых пластин между двумя изображениями Луны, по-видимому, представляет звездное скопление Плеяд. Золотая дуга на правом краю и отпечаток утерянной дуги на левом краю диска охватывают углы по 82 градуса каждый, что в точности соответствует расстоянию между точками на горизонте, где Солнце в Центральной Германии встает и садится при зимнем и летнем солнцестоянии. Диск можно было использовать в качестве календаря для астрономического определения начала весны и осени и, таким образом, для планирования праздников, а также посева и сбора урожая. С другой стороны, Плеяды восходили во время зимнего солнцестояния в бронзовом веке вечером и заходили на рассвете во время летнего солнцестояния. Диск мог даже служить для решения проблемы, которая беспокоила астрономов уже в древнем Вавилоне, а именно для согласования солнечного и лунного календарей[88].

Диск из Небры, – это изображение, но не точная картина ночного неба. И не отражение мифологии. Скорее, он воспроизводит космические отношения в абстрактной форме. Чтобы представить эти закономерности, создатели должны были абстрагироваться от того, что они видели, а также от мифологических идей. Лишь подвергнув сомнению свои впечатления, проанализировав сотни наблюдений небесных тел и сравнив их друг с другом, они могли найти новую картину реальности – картину, которая открывается для ума, а не только для зрения. Диск представляет собой часть мира, которую его создатели никогда не видели.

То, что эти люди были способны на такую абстракцию, – это настоящее чудо диска Небры. Их культура не слишком-то способствовала созданию такой удивительной работы: в отличие от Месопотамии, в немецких лесах не было ученых, которые накапливали знания на протяжении многих поколений. В Европе бронзового века не существовало даже письменности. И все же люди изобрели здесь астрономические инструменты, создав самое древнее известное изображение ночного неба. Небесный диск из Небры – это триумф воображения, которое позволяет людям преодолевать простую интуицию.

Каждый творческий акт – это бунт против знакомой нам реальности. Тот, кто хочет изменить мир, должен видеть то, чего нет, но может быть.

Когда наши предки сделали первые инструменты три миллиона лет назад, они поняли, что предметам не обязательно сохранять ту форму, в которой они нам попадаются.

Кусок кремня в умелых руках может принять форму ручного топора, но только если преобразованию предшествует представление о том, как он может выглядеть. Лишь с помощью своего воображения люди могли впоследствии развить символическое мышление и создать свои первые произведения искусства: они наделяли особым значением палочки с зарубками, ракушки и раскрашенные камни.

Без способности видеть внутренним взором воображаемый мир не было бы культуры. Пирамиды, Парфенон и Великая Китайская стена были образами в умах их строителей задолго до прибытия первых рабочих. Ученые изменили мир, вообразив взаимосвязи, которые они не могли ощутить своими органами чувств. Никто никогда не видел орбиты планет и линии электрических полей – мы понимаем, что это только потому, что можем их вообразить. И политические лидеры находят своих последователей не с помощью аргументов. Скорее, они вызывают в воображении избирателей образы лучшего или, напротив, кошмарного будущего. Общества не могут существовать без воображения.

Но откуда у нас, людей, эта способность фантазировать? Созерцание неба, порождающее игру воображения, – одна из лучших возможностей распознать собственные внутренние образы. Чтобы понять, что воображение неотделимо от восприятия, достаточно понаблюдать за восходом полной Луны.

Иногда по вечерам кажется, что Луна плывет над горизонтом, словно гигантский апельсин – шар, сияющий теплыми цветами, размером почти с дерево перед тобой, протяни руку – и дотронешься. Конечно, теперь мы знаем, что небесное тело, находящееся на расстоянии более 350 000 километров от нас, никогда не сможет заполнить такую большую часть нашего поля зрения, как объект поблизости. Но странным образом этот неопровержимый факт кажется невероятным: наше зрение пытается убедить нас в обратном. В такие моменты даже самые трезвомыслящие люди способны поверить всем тем, кто приписывает магические силы Луне или называет себя лунатиками[89]. Однако через несколько часов полная Луна снова появляется в своем истинном оптическом размере. Она висит высоко в небе, между звездами, и ее диаметр вполовину меньше, чем был вечером. Неужели кто-то уменьшил Луну?

Эта загадка стара, как история мысли. Она уже описана клинописью на глиняной табличке, найденной в останках библиотеки царя Ашшурбанипала в затерянном месопотамском городе Ниневии. Несомненно, создателей небесного диска тоже поразило изменение Луны в течение одной ночи.

С тех пор эта проблема занимала великие умы человечества[90]. Так как речь идет о том, насколько надежна информация, которую органы чувств дают нам о внешнем мире, с одной стороны, и насколько видоизменяет ее наше воображение, с другой стороны, исследование восприятия в наше время получило название «практическая философия». Так, Луна над горизонтом была описана в одном из самых влиятельных философских произведений всех времен – «Критика чистого разума» Иммануила Канта. Этот немецкий ученый знал, что всякое мышление исходит из восприятия. Не зря английское I see означает и «я вижу», и «я понимаю».

Легко убедиться, что увеличение и уменьшение полной Луны в течение ночи происходит не на небе, а у нас в голове. Протяните в сторону Луны большой палец, и это тут же собьет вас с толку. Когда палец приближается к огромному оранжевому шару над горизонтом, шар, как по волшебству, превращается в обычную луну, какую мы видим всю ночь высоко в небе.

Очевидно, что-то заставляет наше восприятие искажать луну. «Даже астроном, – размышлял Иммануил Кант, – не в состоянии воспрепятствовать тому, что Луна кажется при восходе большей»[91]. Однако увеличение не может происходить в глазу, иначе оно останется, если поднять большой палец. Фактически изображение Луны на сетчатке глаза совершенно не зависит от того, насколько высоко она находится в небе. Как мы знаем сегодня, лунный диск всегда создает на сетчатке глаза яркое пятно диаметром всего лишь десятую долю миллиметра, что примерно соответствует отпечатку острия иглы. Гигантская луна – это фантазия, которая нам кажется реальностью.

Люди удивительно легковерны в своих фантазиях. Стена напротив нас кажется нам белой, даже когда ее освещают лучи заходящего солнца. После быстрой езды по автомагистрали 140 километров в час кажутся невысокой скоростью, а пейзаж выглядит почти неподвижным; и когда мы тормозим, то думаем, что едем очень медленно, хотя спидометр все еще показывает 110. Мы также убеждены, что погружены в трехмерный мир и что пространство, в котором мы находимся, такое, каким оно кажется нам. Мы ничего не можем с этим поделать.

Такая убежденность называется наивным реализмом. Это обозначение никоим образом не унижает нас. Наивный реалист считает, что реальность такова, какой он ее воспринимает. Таким мировоззрением мы обязаны самой природе, потому что доверие своим чувствам облегчает выживание.

Наивный реализм, как выразился английский философ Саймон Блэкберн, «это то, во что верят философы после работы»[92]. Наивный реализм отрицает воображение. Восприятие, так же как и мышление, основано на предположениях, из которых мы конструируем мировоззрение, которое затем принимаем за реальность. Мы остаемся в ловушке этого мировоззрения до тех пор, пока не осознаем наше собственное участие в его создании. В этом трагедия творческого разума: с одной стороны, мы постоянно изобретаем, с другой – не осознаем свои идеи как таковые. Мы страдаем не отсутствием воображения, а слепотой по отношению к нему. Однако неизвестные люди, создавшие небесный диск, знали, что реальность часто сильно отличается от того, чем она нам кажется.

Творческое мышление всегда начинается с того, что человек признает то, что другие считают неизменным фактом, лишь предположением, и тем самым открывает пространство для новых идей. Только тот, кто способен сомневаться, получает шанс развить идеи. Польская поэтесса Вислава Шимборская в своей речи на вручении Нобелевской премии по литературе в 1995 году сказала: «Каким бы ни было вдохновение, оно рождается из постоянного “не знаю”».

Каждое произведение искусства возникает из «я не знаю», но Шимборская справедливо утверждала, что вдохновение – не привилегия художника. Оно может снизойти на любого, кто ему откроется. Слишком долго творческое мышление считалось даром, которым обладают далеко не все люди. Сегодня мы знаем: особых функций мозга для творчества не существует. Творчество использует элементарные механизмы восприятия. Когда мы видим, слышим, нюхаем, пробуем на вкус и осязаем, мы изобретаем.

Итак, решающий шаг – отказаться от наивного реализма. Создатели небесного диска сделали его, когда более 3600 лет назад изобразили не внешний вид звезд, а космические законы. Так что же мешает нам последовать их примеру? Мы уже знаем, что мир не такой, каким мы его воспринимаем.

Но, несмотря ни на что, мы остаемся наивными реалистами. Всем известны раздражающие попытки, которые называют оптическими иллюзиями: создается впечатление, что спирали крутятся, нам кажется, что мы смотрим фильм, хотя перед нами только лист бумаги; цвета внезапно появляются из черно-белой печати; куб, нарисованный на бумаге строгими линиями, внезапно обретает пространственную глубину и постоянно изгибается взад и вперед.

Таблицы, составленные американским психологом Роджером Шепардом в 1990 году представляют собой впечатляющие иллюзии этого типа. Сравните мебель, показанную на рис. 8: какой стол вы выбрали бы, чтобы пронести через узкую дверь? И одинаковы ли размеры столешниц? Наверное, каждый выберет стол слева и на второй вопрос ответит отрицательно. На самом деле столешницы полностью идентичны, только повернуты друг к другу на 90 градусов. Оба имеют размер 24 мм в длину и 16 мм в ширину. Мнимая разница возникает из-за того, что мы позволяем столешницам вводить себя в заблуждение и представляем, что данные изображения имеют перспективу. Поэтому сторона параллелограмма, уходящая в предполагаемую глубину комнаты, кажется удлиненной.

Рис. 8. Таблицы Шепарда. Обе столешницы идентичны, что легко измерить. Только изображение ножек стола создает иллюзию, что они имеют разные размеры

Но эти иллюзии способны лишь ненадолго поколебать нашу веру в чувственный опыт. Недоверие быстро утихает: наше раздражение мы объясняем особенностью эксперимента, успокаиваем себя тем, что эксперимент поставил нам ловушку – вместо того, чтобы обвинить в противоречиях собственное восприятие. В результате через несколько минут мы возвращаемся к привычному наивному реализму.

Мы неправильно понимаем наши фантазии, потому что механизмы восприятия ускользают от сознания. Разве мы просто воображаем себе гигантский апельсин, который иногда появляется над горизонтом? Нет, именно так мы видим полную Луну. Исследования зрительной коры головного мозга показывают, почему мы должны считать искажение реальным: потому что оно возникает задолго до того, как информация становится доступной критическому уму. Зрительная кора, отдел головного мозга в задней части головы, первой обрабатывает сигналы, поступающие от глаз. Она преобразует электрические импульсы, которые передает зрительный нерв, в изображение. То, что мы воспринимаем как цвета, формы и контрасты, проявляется только в зрительной коре головного мозга; в результате мы воспринимаем песчинку как крошечную, а гору как огромную. Чем больше нейронов в зрительной коре имеет дело с определенным объектом, тем более крупным он нам кажется – независимо от того, насколько большим объект выглядит на сетчатке глаза[93].

Мозг – это увеличительное стекло. Достаточно посмотреть на свои руки, чтобы убедиться в этом. Вытяните правую руку перпендикулярно на уровне глаз так, чтобы видеть тыльную сторону руки, а левую на расстоянии от нее, также перпендикулярно, но согнув локоть. Теперь обе руки находятся кончиками пальцев вверх, на разном расстоянии от верхней части тела. Вам, вероятно, кажется, что обе руки одинакового размера. Но как такое может быть, ведь расстояние от ваших глаз до правой руки примерно в два раза больше, чем до левой. Разве правая рука не должна казаться меньше левой?

В зрительной коре более удаленная рука была увеличена; коэффициент зависит от расстояния между руками. Вы должны видеть, что похожие объекты имеют одинаковый размер, чтобы их было легче распознать. (Только когда вы медленно перемещаете правую руку влево, держа ее вытянутой, прямое сравнение разрушает иллюзию. Как только большие пальцы пересекаются, правая рука оказывается меньше левой, согласно разному расстоянию от глаз.)

Ученые из Юлиха в 2014 году доказали, что такие же процессы происходят в зрительной коре, когда люди видят восход полной Луны: чем ниже она находится над горизонтом, тем большую активность Луна вызывает в зрительной коре, тем крупнее она нам кажется[94]. Точно так же, как из-за присутствия одной руки на переднем плане увеличивается изображение другой, находящейся дальше, дерево, гора или волна на переднем плане сообщают мозгу, что восходящая за ними Луна находится далеко. В результате изображение Луны увеличивается. Поздно ночью звездное небо не может служить таким ориентиром для сравнения реальных размеров и иллюзии. Вот почему мы видим Луну, когда она находится высоко, такой же маленькой, как ее изображение на сетчатке глаза[95].

На самом деле наш мозг изменяет изображение гораздо сильнее, чем увеличительное стекло. Через него все кажется вытянутым. Если же мы посмотрим на вытянутые руки, наше воображение увеличит только ту руку, которая находится дальше, в то время как остальная часть изображения сохранит правильную перспективу. Вечером луна кажется огромной, но пейзаж внизу при этом имеет обычные размеры. Все это совершенно невозможно с точки зрения оптики: ни одна камера в мире никогда не сможет зафиксировать это. То, что мы видим, – выдумка.

Эти игры восприятия на самом деле необходимы для нашего существования. Мы можем ориентироваться в этом мире только потому, что фантазируем. А камера подчиняется исключительно законам оптики – если дважды нажать кнопку спуска затвора перед одним и тем же объектом, получаются идентичные изображения. В цифровой камере датчик с миллионами пикселей от края до края собирает информацию из падающего света, как и сетчатка в человеческом глазу. Но то, что дает сетчатка, не имеет ничего общего с реалистичностью фотографии. Светочувствительные палочки и колбочки настолько неравномерно распределены на сетчатке, что глаз может принимать четкие изображения и различать цвета только в непосредственном центре поля зрения. Мы видим мир за пределами этой небольшой области размытым, как будто сквозь матовое стекло, и черно-белым.

Если не верите, попросите приятеля взять несколько карандашей разного цвета и поднимать их по очереди, вытянув руку вбок, пока ваш взгляд фиксируется на кончике его носа. Вы не сможете определить, какого цвета карандаш он держал в руке – при условии, конечно, что вы устоите перед искушением оторвать взгляд от носа приятеля на долю секунды и посмотреть в направлении карандашей. Если приятель стоит в нескольких шагах от вас, область, в которой вы можете достаточно четко различать цвета, едва ли будет размером с его лицо. Почему же мы видим мир во всех направлениях в красках и со всеми деталями? Потому что наши зрачки обычно делают то, чего не должны делать в нашем эксперименте: они прыгают. Мы подсознательно меняем направление взгляда от десяти до тридцати раз в секунду, чтобы сфокусироваться на другой части изображения. Мы не замечаем этого, потому что мозг не получает информацию от глаз в момент движения.

Как только ваш зрачок фокусируется на новой цели, вы на мгновение слепнете. Таким образом, ваши глаза делают от десяти до тридцати снимков в секунду; каждый из этих снимков в основном размытый и черно-белый, только небольшая часть в центре получается четкой и предоставляет информацию о цветах. На основе всех этих впечатлений зрительная кора головного мозга создает иллюзию красочного мира, полного деталей. На самом деле, однако, мы никогда не видим целиком то, что кажется нам единым изображением – лицо подруги, ее красное платье, дерево на заднем плане, пушистые облака в небе.

Наше восприятие не соответствует реальности даже в той зоне, где глаз способен воспроизводить детали и цвета. Что еще хуже, в середине поля зрения, где разрешение могло бы быть самым высоким, мы ничего не видим: там находится слепое пятно. Точно напротив хрусталика глаза свет падает на зону, в которой сетчатка не имеет ни одной светочувствительной клетки, потому что именно здесь прикрепляется зрительный нерв – странная конструкция природы. Вы можете обнаружить свое слепое пятно, если закроете левый глаз, а правым сфокусируетесь на кресте на рис. 9. Когда страница находится на расстоянии ладони от кончика вашего носа, черная точка внезапно исчезает – она попадает в слепое пятно.

Рис. 9. Закройте правый глаз, зафиксируйте крестик левым глазом и переместите страницу книги к себе. Черная точка исчезает на расстоянии примерно 15 сантиметров, потому что ее изображение попадает в слепое пятно на сетчатке. Визуальная система в мозгу заполняет пустое пространство серым тоном окружающей обстановки

Мы думаем, что слепое пятно очень маленькое, но это не так. Слепое пятно мешает видеть в области, эквивалентной размеру 15 полных лун в ночном небе. Но почему в поле нашего зрения нет огромной дыры? Это не может быть связано с тем, что один глаз компенсирует слепое пятно другого; мы ведь не видим пустоту, когда закрываем один глаз. Наш небольшой эксперимент дает пищу для размышления: как только черная точка исчезнет при приближении страницы книги, вы увидите вместо нее серый узор. Чтобы избежать раздражения, ваш мозг просто что-то придумал.

В этот момент вы видите не реальность перед своими глазами, а то, что подсознательно представляете. Вы сами создали то, что вам кажется внешним миром. Американский невролог индийского происхождения В. С. Рамачандран, пионер в изучении зрительного восприятия, рассказывает, что он использует слепое пятно, чтобы обезглавить своих коллег. Если разговор в совете факультета все не заканчивается, он фиксирует свой взгляд на точке рядом с председателем; и как только лицо председателя попадает в слепую зону, он кажется обезглавленным.

Конечно, мозг заполняет слепое пятно иллюзией не для того, чтобы сделать собрания более приятными. Цветное и четкое поле зрения от края до края возникает не для того, чтобы украсить нашу жизнь. Скорее, искусно созданные иллюзии можно объяснить эволюцией. Для животного выгодно ориентироваться в окружающей среде с максимальной безопасностью и с минимальными интеллектуальными затратами. Если бы, например, ему пришлось сначала поразмышлять в джунглях, указывает ли размытый силуэт леопарда, на который попадает слепое пятно, на риск оказаться в прожорливой пасти, оно бы лишилось жизни. У животного есть шанс спасти свою жизнь, только если оно сможет увидеть еле заметного хищника четко и ярко. Таким образом, все каналы нашего восприятия и нашего разума настроены так, чтобы дать нам иллюзию мира, который настолько прост, насколько это возможно, особенно когда реальность совсем не проста. Выживание, а не истина – это валюта эволюции.

Взгляните на рис. 10. Вы, вероятно, увидите просто набор пятен. Даже если долго рассматривать рисунок, для большинства людей черные и серые пятна не связаны друг с другом, хотя в них заложено четко узнаваемое изображение. (Вы скоро узнаете ответ.) Все, что вам нужно сделать, это объединить светлые и темные области в единое целое, чтобы увидеть понятную картинку. Например, имеют ли два продолговатых и два круглых пятна в серой области в нижней половине картинки какое-то отношение друг к другу? Или связаны только два круглых пятна, а удлиненные нет?

Рис. 10. Мы видим только то, что знаем. Что вы видите на этом рисунке? Идея Ахиссар и Хохштейна (2004)

Долгое время считалось, что мозг шаг за шагом создает картину реальности на основе сенсорных впечатлений. Восприятие и мышление работают как детектив, который сначала тщательно обыскивает каждый квадратный сантиметр места преступления в поисках следов и опрашивает каждого свидетеля, а затем делает осторожные гипотезы о том, что произошло и кто несет ответственность за преступление.

Однако в данном случае этот подход не помог вам. Несмотря на то что у вас есть вся информация о содержании рисунка, вы, вероятно, отказались от попыток понять его. Задача, которую вам предлагалось решить, на самом деле была очень простой: как только вы найдете правильное распределение светлых и темных областей, вы увидите картинку. Так что вам просто нужно было перебрать в уме все возможные комбинации. Однако существует столько комбинаций, что вы, вероятно, даже не пробовали их перебирать, потому что усилие несоразмерно отдаче. Ваша зрительная система потратила бы слишком много времени на изучение этого рисунка, пренебрегая другими задачами. Восприятие не может так функционировать.

Но и обратный путь ведет к познанию: вместо того, чтобы кропотливо складывать гипотезу из множества деталей, вы также можете начать с гипотезы и только потом проверить, истинна ли она. Это практика смелых криминалистов, которые что-то подозревают еще до того, как оказались на месте преступления. Когда они, наконец, осматривают место преступления, они не стараются получить максимально полную картину ситуации. Скорее, они хотят знать, подтверждают ли факты их первоначальные подозрения или опровергают их.

Преимущество такого подхода – огромная экономия труда. Вместо того, чтобы проверять множество деталей, теперь они проверяют только выбранную информацию, которая подтверждает или опровергает гипотезу. Вероятно, именно так вы исследовали рисунок. Возможно, вы спрашивали себя, изображена ли здесь шкура леопарда, игра воды на пляже или, возможно, тени листьев. И каждый раз вы задавались вопросом, верна ли ваша гипотеза, прежде чем делать следующее предположение.

Нейробиологи говорят о «байесовском мозге», названном так в честь английского священника и математика Томаса Байеса[96]. В XVIII веке он открыл простую формулу, описывающую, как человек все время углубляет и уточняет свои знания, постоянно изобретая и проверяя гипотезы. Однако Томас Байес не смог опубликовать свое открытие, и только после его смерти в 1761 году его друг наткнулся на записи Байеса. Друг подумал, что можно вывести аргумент в пользу существования Бога из теоремы Байеса, и опубликовал рукопись. Но Байес и его расчеты вскоре были забыты. Только в начале XXI века, когда нейробиологи начали лучше понимать мозг, а компьютерщики программировали все более мощные компьютеры, стало ясно, что на самом деле означает расчет английского священника: вот формула, которую можно использовать, чтобы понять, как работают восприятие и мышление.

Теорема Байеса перевернула предыдущие объяснения разума с ног на голову: не чувственные впечатления, а предубеждение, из которого мы формируем идею, лежит в основе всякого знания. Идея – это гипотеза. И только затем в игру вступают органы чувств. Информация, предоставляемая глазами и ушами, служит для подкрепления, дополнения или опровержения идеи. Если идея находит подтверждение, мы принимаем ее за реальность. Если наша гипотеза опровергнута, мы, по крайней мере, становимся немного мудрее и можем изобретать новые идеи на основе этого опыта.

До байесовской теории существовало только истинное или ложное: убеждение было либо правильным, либо ошибочным и, следовательно, бесполезным. Теорема Байеса показала, насколько полезной может быть гипотеза, даже если позже она не подтвердится. Потому что познание – это не факт, а путь.

Поэтому восприятие и мышление всегда происходят на фоне предварительных суждений: что Луна находится на определенном расстоянии от нас на небе; что две ваши руки, которые находятся на разном расстоянии друг от друга, имеют одинаковый размер; что нечеткий узор пятен в кустах зоопарка украшает спину леопарда; что прерывистые звуки в смартфоне при плохой связи издает ваша подруга; что вино, которое сомелье в ресторане порекомендовал вам как отличное бордо по разумной цене, вызовет фейерверк на вашем языке. И пока ничто не противоречит этому, вы будете видеть на вечернем небе огромный апельсин полной Луны, две руки одинакового размера на разном расстоянии, любоваться леопардом, слышать свою девушку, чувствовать глубокий вкус прекрасно сбалансированных танинов и ароматы смородины и лакрицы, которые обещал вам сомелье.

Фактически всем этим вы обязаны своему воображению. Между далекими кустами в зоопарке ваши глаза улавливают сигналы только от нескольких ярких движущихся точек; изображение вашей правой руки занимает на сетчатке в два раза больше площади, чем изображение левой; в трубке вашего сотового телефона возникает акустический винегрет; большинство людей с завязанными глазами даже не могут отличить красное вино от белого.

«Наше восприятие мира – это фантазия, которая совпадает с реальностью», – сказал лондонский когнитивный психолог Крис Фрит. Удивительно часто совпадает, следует добавить. Мозг дополняет данные, не воспринимаемые органами чувств, поэтому мы можем провести всю жизнь, даже не замечая слепого пятна. Но еще больше информации, генерируемой глазами и ушами, просто удаляется, поскольку ее обработка занимает слишком много времени. Глаз, например, передает в мозг около десяти миллионов бит каждую секунду, что соответствует количеству информации в книге толщиной в семьсот страниц[97]. Но только 100 бит – что соответствует количеству информации в двух словах – достигают вашего сознания. Все остальное фильтруется на пути сенсорных впечатлений от глаза к высшим центрам мозга. Того, что осталось, слишком мало, чтобы дать вам представление о том, что происходит вокруг вас.

Вы, вероятно, читаете больше двух слов в секунду. Такая скорость возможна, потому что ваш мозг не распознает каждую букву по отдельности. Опытному читателю достаточно для понимания таких подсказок, как первая и последняя буквы и приблизительный набросок слова. Вам кажется, что надпись проносится перед вашими глазами буква за буквой, так как мозг автоматически дополняет недостающую информацию, подобно тому, как заполняется слепое пятно[98].

Таким образом, вы видите гораздо больше, чем кажется на первый взгляд. Потому что, пока вы смотрите, вы изобретаете мир: образы мира, которые вы воспринимаете, возникают из ваших знаний, ваших воспоминаний и ваших догадок. Глаза служат лишь регулятором вашего воображения. Они гарантируют, что ваши идеи не отклонятся слишком далеко от реальности.

Вот почему на самом деле нет смысла называть такие явления, как огромная восходящая Луна или рисунок, на котором два абсолютно одинаковых стола кажутся нам разными, оптическими иллюзиями. Потому что любое восприятие – иллюзия. Мы видим не картинки, а символические изображения реальности. Так называемые оптические иллюзии гораздо ближе к истине, чем то, что мы видим в повседневной жизни: они дают нам понять, что предполагаемые образы внешнего мира являются лишь идеями.

Шведский исследователь мозга Давид Ингвар метко назвал идеи «воспоминаниями о будущем». Потому что мозг – это машина прогнозирования. Он создает предположения на основе того, что мы уже знаем. Но как возникают идеи, на которых, с одной стороны, основано восприятие, а с другой – творческое мышление?

Мы формируем их по правилам, большую часть которых дала нам природа. Известный ныне рисунок, опубликованный итальянским художником и психологом Гаэтано Канисой в 1955 году, основан на таком правиле. На рис. 11 вы, вероятно, можете увидеть ярко-белый треугольник, направленный вниз, четко очерченный на более темном фоне. Такой фигуры вообще не существует; впечатление создается потому, что мозг дополняет прерванные контуры, и в результате возникает представление об объектах из линий. Поскольку эффект обнаруживается даже у макак-резусов, его причина может быть только врожденной[99].

Рис. 11. Треугольник Канисы

Однако то, как работают правила, зависит от нашей культуры. Мы уже обсуждали в третьей главе, что отдельные культуры содержат очень разные концепты. Здесь вы сразу видите очертания , хотя нарисованы только тени, а вот следующие линии вряд ли создают впечатление ограниченных белых форм. Потому что в первом случае у вас есть концепт, который вы можете применить к данным, предоставляемым вашими глазами, во втором у вас его нет – если вы не знакомы с корейским шрифтом.

Таким образом, культура может определять даже самые элементарные представления. Даже то, как люди воспринимают цвета и звуки, меняется в зависимости от языка, на котором мы говорим. В третьей главе мы обсуждали, почему люди, для которых родной язык – русский, могут различать больше оттенков синего, чем, например, немцы или французы. И если в западных культурах только один человек из 10 000 наделен абсолютным слухом, в Китае этим даром обладает гораздо большая часть населения. В китайском языке значение слога зависит от высоты тона, что способствует музыкальному восприятию. Генетическая причина исключается, потому что, если, к примеру, американцы китайского происхождения начинают разговаривать со своими близкими только по-английски, следующее поколение теряет свой прекрасный слух[100].

Восприятие подчиняется, с одной стороны, в основном врожденным правилам, а с другой – концептам культуры. Эти концепты представляют собой строительные блоки, из которых возникают наши идеи. Различные оттенки синего цвета являются элементарными понятиями, как и буквы алфавита. Наряду с визуальными существуют и звуковые концепты – например, звуки речи, музыкальных инструментов и голоса животных. Мы не можем обрабатывать сенсорные впечатления вне наших концептов. В большинстве случаев мы их даже не воспринимаем – как различные оттенки синего или высоту тона, хотя глаза и уши могут легко устранить эти различия.

Представления об объектах – например, о лицах – сложнее цветов и звуков. Когда часть головы не покрыта волосами, из нее выступает клиновидное возвышение с двумя отверстиями внизу, под этими отверстиями горизонтально расположены два подвижных утолщения красноватого цвета, а справа и слева – два круглых голубых, коричневых или зеленых диска на белом фоне, всю конструкцию мы называем «лицом». С помощью этого концепта мы можем представить себе лица, которых никогда раньше не видели, а также вообразить, как будет выглядеть лицо одноглазого человека, лицо без глаз или лицо с разбитым носом. Но мы не можем представить себе лицо живого человека с глазами под ртом, потому что концепты объектов, в свою очередь, подчиняются правилам. Одно из правил понятия «лицо» состоит в том, что нос, рот и глаза расположены определенным образом. Мы можем представить себе только лицо, подпадающее под действие этого правила. Все говорит о том, что правила, по которым мы распознаем лица, врожденные. С другой стороны, одно из правил концепта «дом» состоит в том, что здание должно быть надземным и каким-то образом создавать внутреннее пространство. Когда мы думаем о домах или видим их во сне, воображение следует этому правилу. Но это правило не врожденное, мы его усвоили.

Таким образом, концепты и правила вместе образуют пространство возможностей – духовный ландшафт, в котором движется разум[101]. Пространство возможностей содержит все, что мы можем вообразить. То, что находится за его пределами, недоступно воображению и, следовательно, восприятию, потому что отсутствуют концепты и правила для формирования гипотез. Творческое мышление означает исследование пространства возможностей и его расширение. В следующих главах рассказывается, как именно это происходит.

На рис. 12 показано решение загадки: четыре линии пробудили в вас представление о глазах, носе и губах; вдруг перед вами появляется бородатое лицо. Отныне вы всегда будете видеть на этом рисунке молодого человека с длинными волосами и глубоко посаженными глазами.

Детальное рассмотрение не приблизило вас к пониманию смысла изображения, потому что у вас не было правильной гипотезы – как не знающие корейского языка не распознают формы в контурах, показанных выше. Однако, когда вы получили ключевую подсказку, вы смогли сформировать соответствующую идею: объем вашего восприятия расширился. И в тот же момент вы увидели лицо. Специалисты по исследованию мозга Мерав Ахиссар и ее коллега Шауль Хохштейн из Иерусалима, изучавшие восприятие этого изображения, назвали такое внезапное озарение «эффектом эврики»[102].

Рис. 12. Если вы ознакомитесь с показанной здесь справкой, вы никогда не сможете снова взглянуть на рисунок 10, не сразу увидев лицо бородатого мужчины

Тот, кто долго пытался найти решение проблемы, знает, насколько волнующим может быть такой момент. После интенсивных усилий в течение дней, иногда месяцев или даже лет, когда, казалось, ты не продвинулся ни на шаг, ощущая, будто снова и снова натыкаешься на бетонную стену, ответ внезапно появляется, как будто из ниоткуда. В такие моменты иногда кажется, будто на тебя снизошло вдохновение – иначе как волшебством такое озарение сложно объяснить.

Но блестящая идея возникла из-за изменения диапазона возможностей. Обычно меняются бессознательные и все же почти всемогущие предустановки ума, определяющие, какие явления мы можем воспринимать и какие гипотезы можем сформировать. Только осознание того, что человеческий разум основан на принципе прогноза, объясняет эффект эврики: то, что мы раньше считали реальностью, на самом деле фантазия нашего разума. И появляются альтернативы, а немыслимое внезапно становится возможным.

Зевс с мыса Артемисион. Бронзовая статуя около 460 г. до н. э. интерпретируется как божество, бросающее молнии

Первая дошедшая до нас история открытия случилась в 250 г. до н. э. в бане в городе Сиракузы на Сицилии, бывшей в то время греческой колонией. Городом управлял лидер наемников, свергнувший предыдущее правительство в результате переворота и провозгласивший себя царем Гиероном. Золотая корона, которую царь хотел посвятить бессмертным богам, должна была узаконить его власть, но сам Гиерон сомневался в ценности украшения. Он опасался, что ювелир мог подмешать к золоту серебро. Но как разоблачить мошенничество, не испортив корону? В растерянности тиран повелел привести к нему известного ученого, Архимеда. Однако и тому не удалось придумать, как решить сложную задачу. В конце концов Архимед перестал ломать голову и отправился в одно из роскошных купальных заведений города.

Вопрос о том, действительно ли гениальная мысль озарила ученого именно в тот момент, когда при его погружении в ванну вода начала выливаться на пол, как сообщает римский инженер и писатель Витрувий, остается спорным. Согласно другим древним источникам, после длительного периода расслабления в теплой ванне Архимед почувствовал, что сила воды делает его руки и ноги легче, чем обычно. В любом случае он обнаружил, что объем погруженного тела точно соответствует объему жидкости, вытесненной телом.

Так было найдено решение проблемы тирана: ему нужно было только окунуть корону в сосуд, наполненный до краев, и сравнить вес вылившейся воды с весом золотого слитка. Если слиток (весящий столько же, сколько корона) окажется тяжелее воды, значит, ювелир обманул. Как гласит легенда, Архимед вылез из ванны и побежал домой голый, восторженно крича «Эврика!» («Я нашел!»)

Архимед был одним из первых ученых, вышедших из тьмы анонимности, в которой раньше пребывали творческие люди. Древняя историография воспевает Архимеда, как будто она хотела компенсировать несправедливость: имена пророков, королей, полководцев и даже высокопоставленных чиновников издавна были известны всем, в то время как ученые и художники оказывались лишенными славы. В первом веке до н. э. Цицерон, увидевший спроектированный Архимедом планетарий, пришел к выводу, что «тот Архимед, очевидно, обладал почти сверхчеловеческим интеллектом»[103].

Об уверенности в себе этого ученого также ходят легенды: «Дайте мне точку опоры, и я переверну Землю», – с величайшей серьезностью объявил Архимед монарху.

Фактически в одном из своих сочинений он первым объяснил, как благодаря закону рычага можно перемещать огромные грузы лишь малым усилием. Гиерон потребовал доказать это. Сможет ли ученый в одиночку вытащить на берег полностью загруженный корабль, который обычно тащат сто человек? Благодаря системе блоков Архимед блестяще выдержал испытание, как пишет римский историк Плутарх: «Одной рукой он потянул к себе судно так ровно, как если бы оно скользило по морю».

Позже, когда портовый город Сиракузы был осажден римским флотом, Архимед построил огромные «руки», которые хватали вражеские корабли, поднимали их из воды и бросали с большой высоты, а также зеркала, которые поджигали вражеские галеры пучками лучей.

Древние историки превратили Архимеда в нового Прометея. Они восхищались результатами, но неправильно поняли происхождение его идей. Они упустили из виду тот факт, что идеи возникают на длинных ложных путях, по которым идут те, кто мыслит творчески, но прежде всего, благодаря вкладу коллективного мозга.

Каким бы оригинально мыслящим, проницательным и разносторонне образованным ни был Архимед, каждое из его соображений опиралось на подготовительную работу более тысячи поколений.

Эта подготовительная работа началась не менее чем за 50 000 лет до рождения Архимеда, когда люди стали мыслить символами. Первоначально вырубая символы на дереве и рисуя их красным мелом на каменных стенах, затем вырезая их на каменных плитах и, наконец, нанося их кистью на папирус в наиболее развитых культурах, они сохраняли и передавали информацию. Небесный диск Небры, на котором люди за 1500 лет до Архимеда изобразили всю видимую вселенную, был впечатляющим результатом этого духовного прогресса. Даже в глухих немецких лесах неграмотные люди привыкли к абстрактному мышлению. Однако в более развитых обществах Средиземноморья и Востока из знаков и рисунков культур каменного века возникло пиктографическое письмо, клинопись и, наконец, алфавит.

Архимед жил в мире, где произошел взрыв знаний. В молодости он учился в Александрийской библиотеке, которая недавно открылась и уже считалась чудом света. Некоторые летописцы сообщают, что в библиотеке хранилось полмиллиона свитков папируса, другие считают, что число произведений составляло всего 50 000, но даже это количество было бы огромным для древней коллекции. Никогда раньше такой объем информации не собирался, не фиксировался в текстах и не систематизировался. Одни только справочники, содержавшие огромный перечень научных и литературных произведений, состояли из 120 свитков. Библиотека была воплощением коллективного разума древних времен.

В Александрии молодой Архимед подружился с некоторыми из величайших астрономов, математиков и эрудитов. Постоянная переписка с коллегами и критическая оценка знаний, хранившихся в библиотеке, дали ему материал для идей. Прежде всего они научили его методам мышления. Короче говоря, Архимед расширил диапазон своих возможностей – горизонт духовного ландшафта, в котором происходит творчество.

Без высокоразвитой способности к абстракции его открытия были бы невозможны. Даже создатели Небесного диска Небры уже отлично умели обобщать. Но Архимед, живший в городской культуре полтора тысячелетия спустя, намного превзошел их. Тот, кто полагается только на свой сенсорный опыт, сочтет невозможным вытащить груженый корабль на берег без помощи сотни людей. Такую возможность может увидеть только тот, кто переведет сопротивление нагрузки в эффект абстрактной силы, которую можно распределить в блоке. Архимед благодаря многолетним занятиям математикой был мастером мышления, которое выходило за рамки восприятия.

Или возьмем вспышку вдохновения, которая помогла ему разоблачить обман ювелира. Идея Архимеда предполагала, что можно представить себе понятие «объем». Абстрактные термины, такие как «литр», которые могут быть применены к любому возможному объекту независимо от формы и состава, мы употребляем, не задумываясь. Тот факт, что мы мыслим в терминах «объема», не является ни врожденным, ни общечеловеческим: мы усвоили эти концепты в детстве и привыкли к тому, что в низкой суповой тарелке может поместиться столько же жидкости, сколько в узком бокале для коктейля. С другой стороны, как показали полевые испытания в Австралии и Новой Гвинее, те, кто вырос в культуре, не знавшей концепт «объема», не могут его понять. Представители племенных народов, никогда не посещавшие школу, не понимали, почему в узком, почти полном стакане все же содержится меньше воды, чем в широком кувшине, в котором жидкость едва покрывает дно[104]. Точно так же удивлялись этому необразованные поденщики в древней Греции. Архимед открыл свой знаменитый принцип только потому, что его культура предоставила ему нужные инструменты для мышления.

Чем совершеннее становились интеллектуальные инструменты в передовых культурах древности, тем чаще появлялись изобретения. Скульпторы и художники изображали человеческие тела с невиданной ранее натуралистичностью, а писатели восхищали публику своими драмами. Философы разработали системы, объясняющие мир и их собственное мышление, юристы придумали законы, инженеры изобрели первые машины. Врачи стали лучше лечить благодаря новым методам. Математики доказали теоремы, астрономы вычислили курс звезд.

И впервые в истории люди задались вопросом, как их разум может совершать все эти невероятные открытия. Очевидно, есть две причины, по которым они начали задумываться о собственном творческом мышлении. Во-первых, они искали объяснение быстрого развития культуры. Во-вторых, возникла необходимость эффективнее применять способности ума. В конце концов, таланты и лучшие инструменты интеллекта бесполезны, если их нельзя использовать.

Так что же происходит с нами, когда мы развиваем идеи? Как возникает эффект эврики? И можно ли стимулировать свое воображение?

Самый старый известный текст, который пытается разгадать загадки человеческого творчества, был написан философом Платоном. За двести лет до того, как Архимед, как гласит легенда, понял принцип вытеснения в своей ванне, Платон сообщил о подобном опыте, однако не описал его подробно. После долгих размышлений правильные теории «внезапно возникли из души, как свет, зажженный от искры огня»[105]. Платон считал, что его вдохновение возникло благодаря божественному влиянию. Конечно, он знал мифы, согласно которым люди обязаны своими великими достижениями неземным, небесным созданиям, таким как титан Прометей, давший им огонь. Однако теория Платона имела одно ключевое отличие от предыдущих: боги не дарят людям идеи и изобретения, а побуждают людей к творчеству. По Платону, идеи зарождались не на небесах, а в человеческой душе.

Эта новая теория задала тон более чем на два тысячелетия. Никто не осмелился возразить Платону. Вопрос о том, как нам приходят в голову идеи, казался решенным. Он возник снова только в Новое время, когда наши интеллектуальные возможности опять увеличились. (Насколько резко расширились тогда горизонты, мы узнаем в следующих двух главах). В XVIII веке все чаще стали писать о творческих актах, которые происходили сами по себе. Утверждали, например, что произведения Вольфганга Амадея Моцарта были созданы не столько во время работы, сколько во время отдыха. Не композитор находил идеи для своей музыки, а идеи находили его, когда он давал достаточно свободы своему уму. Говорят, что сам Моцарт свидетельствовал: «Когда я нахожусь наедине с собой и в хорошем настроении, например когда еду в карете или после хорошей еды во время прогулки, или ночью, когда я не могу заснуть, лучшие мысли приходят ко мне потоком. Откуда и как, не знаю, это происходит само собой». Но действительно ли он это сказал? Возможно, эти неоднократно цитируемые строки просто приписывают композитору; во всяком случае, они взяты из письма, подлинность которого не установлена.

Однако несомненно подлинным является письмо, которое Карл Фридрих Гаусс отправил 3 сентября 1805 года своему другу, бременскому астроному Вильгельму Ольберсу. В нем Гаусс описывает, как ему неожиданно открылось долгожданное решение проблемы теории чисел: «В течение четырех лет я почти каждую неделю пытался развязать этот узел – впрочем, безуспешно (…) Но все размышления, все поиски были напрасны, к сожалению, мне каждый раз приходилось откладывать перо. Наконец-то это удалось несколько дней назад. (…) Меня как будто молний ударило, и загадка была разгадана; я сам не смог бы доказать связь между тем, что я знал заранее (…), и тем, благодаря чему это удалось».

Можно представить, насколько волнующим и тревожным одновременно был этот опыт для Гаусса. Он заплатил высокую цену за решение, к которому так стремился. Как математик, он привык мыслить крошечными шагами, каждый из которых должен был соответствовать неподкупным стандартам логики. Теперь он осознал, что его разум совершил гигантский скачок, от открытого вопроса до разгадки, без промежуточных остановок. Чудесным образом результат выглядел вполне логичным. Но при всем желании Гаусс не мог сказать, как он пришел к этой идее: он как будто совершил долгое путешествие с завязанными глазами. Гаусс был одним из самых влиятельных математиков всех времен, но не мог даже догадываться, как его ум развивал идеи, которые сделали его всемирно известным. Для ответа на этот вопрос время еще не настало.

Прошло два столетия, прежде чем были раскрыты некоторые секреты интуитивного знания. Первое разъяснение появилось в описаниях, которые свидетельствовали об обстоятельствах озарения гораздо более подробно и точно, чем, например, рассказы Моцарта и Гаусса. Вероятно, не случайно, что мы обязаны некоторыми из самых точных наблюдений о том, как бессознательное творчество может решать сложные проблемы, великим математикам, таким как француз Анри Пуанкаре, который, в частности, проделал важную подготовительную работу для теории относительности Эйнштейна. Очевидно, математики, ценящие логику, больше, чем другие ученые и деятели искусства, чувствовали, насколько их мышление зависит от бессознательных процессов[106].

Творчество обычно описывалось как процесс, состоящий из четырех этапов: первая фаза – это интенсивное изучение темы, при этом еще есть надежда найти решение с помощью логически оправданных шагов. Но все соображения ведут в тупик, после многих неудачных попыток логический ум вынужден капитулировать. Мы считаем себя неудачниками, в данный момент мы не осознаем, что прошли только необходимый период подготовки, и настоящее творческое мышление еще впереди.

За этим следует вторая фаза, так называемая инкубация: хотя мы отказались от сознательной конфронтации с проблемой, потому что она казалась безнадежной, содержимое памяти, созданное во время подготовки, продолжает работать на бессознательном уровне. Эта неконтролируемая деятельность мозга часто проявляется во сне. Ночью возникают образы и обрывки мыслей, которые напоминают нам о нерешенном вопросе, но из них редко можно извлечь смысл.

В третьей фазе главную роль играет результат психических процессов, которые вообще не происходили или почти неосознанно происходили во время инкубации. Это так называемая иллюминация. Как выяснили исследователи мозга, опыт, который Карл Фридрих Гаусс сравнил с ударом молнии, может быть объективно доказан. Иллюминация проявляется в необычном усилении мозговых волн, которые регистрируются в правой части затылка, немного выше уха[107]. Удивительно, но этот сигнал появляется за целых две секунды до того, как человек осознает свое озарение; вероятно, это вызвано активностью мозговых центров в задней части правого полушария, которые контролируют внимание. Отвлекая внимание от окружения и перенаправляя его во внутренний мир идей, они подготавливают почву для осмысления.

Иллюминация часто представляет собой момент безудержной радости, которая, однако, изначально борется с неуверенностью. Многие идеи, которые на первый взгляд казались гениальными, на самом деле были ложными, поскольку при ближайшем рассмотрении оказывались непригодными для решения проблемы.

Вот почему в четвертой и последней фазе творческого процесса снова в игру вступает проверка, логическое мышление. Мозг оценивает, убедительна ли идея и пригодна ли она для использования. Если это так, может наступить счастье открытия – одно из самых прекрасных переживаний, доступных человеку.

Каждому великому открытию предшествуют годы, если не десятилетия, кропотливой работы – только по этой причине великие открытия появляются редко. Но годы подготовки сами по себе – время открытий: вы исследуете диапазон возможностей, что позволяет точнее понять проблему. Вы приобретаете навыки работы над ней. И проблема почти всегда меняется по ходу дела. Творческий процесс похож на матрешку, которая несет в животе уменьшенную копию самой себя, которая, в свою очередь, содержит куклу еще меньшего размера, и так далее: большой вопрос, как оказывается, содержит более мелкие вопросы, на которые нужно ответить. Но поскольку путь к их решению часто тоже неизвестен, то эти вопросы, в свою очередь, порождают все новые и новые вопросы.

Одним из величайших научных сюрпризов начала ХХI века стало открытие, что мозг человека при бодрствовании имеет не одно, а два рабочих состояния[108]. Именно взаимодействие этих двух состояний объясняет творческий процесс.

Одно рабочее состояние соответствует общеизвестному рациональному мышлению. Это состояние обычно называют вторым режимом: мозг улавливает сигналы из окружающей среды, планирует действия и отдает приказы организму. Процессы осознаны и кажутся логичными. Мышление имеет цель, следует логичным заключениям, подчиняется понятным правилам и действует медленно, маленькими шагами. Внимание сфокусировано, как пучок лучей прожектора, практически все оно сосредоточено на узко очерченном объекте, а окружение остается в темноте. Если вызываются воспоминания, то они тесно связаны со стимулом. Можно легко проверить, находится ли ваш ум в настоящее время в этом состоянии. Если вы назовете ключевое слово, при втором режиме возникнет простая и понятная ассоциация – например, ключевое слово «белый» означает «молоко» или «снег». Мышление остается узким. Потому что второй режим ориентируется на надежность и предсказуемость.

Первый режим, напротив, больше похож на сон. Хотя мы бодрствуем, сенсорное восприятие сильно ограничено или полностью отключено, внимание перемещается во внутренний мир идей и мечтаний, воспоминаний и обрывков мыслей. В этом режиме логическая убедительность не важна. Ум не направлен на конкретную цель, он движется извилистым путем. Внимание освещает широкий интеллектуальный ландшафт, как прожектор в режиме дальнего света, но не выделяет какой-либо объект. Со стимулом связаны отдаленные воспоминания из прошлого. В первом режиме человек, чьи родители водили белый Volkswagen много десятилетий назад, связывает ключевое слово «белый» со словом «жук»[109].

В любом случае мышление в первом режиме содержит больше образов и чувств, чем слов. Одно из самых прекрасных описаний переживаний в этом состоянии принадлежит Альберту Эйнштейну. «Кажется, что язык не играет роли в моем мышлении», – признался Эйнштейн в письме французскому математику Жаку Адамару. Скорее, он развивал свои идеи внутренним взором. Эйнштейн описал свои идеи как поток «знаков и более или менее четких образов, которые можно повторять и комбинировать по желанию». Кроме того, он считал источником своего вдохновения мышечные сокращения. Эйнштейн думал не только своим мозгом, но и своим телом. Он был убежден, что большинство процессов, ведущих к знанию, должны оставаться бессознательными, потому что полное осознание никогда не может быть достигнуто.

Что отличает теорию о двух режимах от других объяснений творчества: она гораздо больше, чем просто теория. Эти режимы не могут быть привязаны к субъективному опыту, который колеблется между активной деятельностью и мечтаниями, логикой и интуицией. Первый и второй режимы можно измерить объективно.

Нужно, однако, иметь в виду, что эти процессы никоим образом не соответствуют популярной идее о том, что логическое и творческое мышление распределяются между двумя половинами головного мозга. Теория о том, что холодный разум якобы находится в левом полушарии, а творчество и интуиция – в правом, восходит к 1960-м годам. В то время было принято людям с тяжелой формой эпилепсии перерезать нервные пути между двумя половинами мозга. После операции пациенты по-разному реагировали на слова, в зависимости от полушария, которым они их обрабатывали: правая часть отдельных половин мозга оказалась более ассоциативной, чем левая. Из этого интересного наблюдения за людьми после операции возникла настоящая мифология, которая пыталась разделить не только полушария мозга на творчески и логически действующие, но и людей на право- и левополушарных, подобно тому, как существуют правши и левши. Некоторые ученые обладают талантом рассказывать очень убедительно, и авторы справочников, составители психологических тестов и даже менеджеры по персоналу с энтузиазмом восприняли это эту идею. Они утверждали, что люди делятся на аналитически и креативно мыслящих, в зависимости от того, какая половина мозга доминирует. В результате якобы установившегося баланса сил под черепом способности к творчеству и острая, как бритва, логика противостоят друг другу и неравномерно распределяются между людьми – один человек не может обладать и тем, и другим.

Но такие рассказы несостоятельны. Гипотеза о том, что одни здоровые люди преимущественно думают левым полушарием, а другие – правым, опровергнута благодаря современным исследованиям мозга. С помощью магнитно-резонансной томографии ученые теперь могут измерять активность мозга, когда человек думает, воспринимает и чувствует. Когда в 2013 году американские нейробиологи проанализировали такие снимки более тысячи людей всех возрастов, они не обнаружили асимметрии, которая позволила бы сделать какие-либо выводы о личности[110]. Любой человек с неповрежденным мозгом в равной степени использует оба полушария.

Дело в том, что мозг работает совсем не так, как машина. В автомобильном двигателе для каждой функции предусмотрен определенный компонент: свеча зажигания вызывает искру, коленчатый вал передает движение поршня, а выхлопная труба выпускает газы. В голове же нет таких специальных компонентов для радости, любви, боли, искусства или логики.

Скорее, мозг работает как футбольная команда, в которой у всех участников разные задачи, меняющиеся в зависимости от игровой ситуации. Защитники также активны в атаке, а нападающие занимают свои позиции при защите угла или контратаке соперника. Вы можете определить, атакует команда или защищается, не по тому, кто из ее игроков владеет мячом, а по тому, как команда играет вместе.

Таким же образом центры мозга работают вместе по-разному, в зависимости от решаемой задачи. Думает ли человек, смотрит на картинку, запоминает шаги танца, чувствует эмоции – магнитно-резонансная томография его головы всегда показывает характерные изображения, в которых активные центры мозга выглядят как ячейки в сети.

В этих изображениях выявляются два рабочих состояния. Во втором режиме – при целенаправленном, сознательном, логическом мышлении, которое подготавливает действия и дает команды для их выполнения, – области мозга соединяются между собой, образуя характерный рисунок, называемый исполнительной сетью. Она исходит из узлов в обоих полушариях по бокам над лбом[111]. В первом режиме – направленном внутрь, в основном бессознательном и ассоциативном типе отражения – активность отмечается вдоль оси, которая проходит от так называемого третьего глаза в середине лба к центру затылка. Полученное в результате изображение на английском языке называется «Сеть в режиме по умолчанию» (Default Mode Network); в немецком языке используется термин «сеть сознания» (Bewusstseinsnetzwerk).

Когда в 2000 году американский невролог Маркус Райхл обнаружил сеть сознания, он предположил, что это просто неработающая программа. Он считал, что первый режим вступает в игру, когда мозгу больше нечем заняться. Только спустя почти два десятилетия исследований были установлены истинные отношения: первый режим связывает творческое мышление и восприятие.

В конце концов, видеть означает гораздо больше, чем воспринимать мир глазами, и когда мы слышим, мы не ограничиваемся улавливанием звуков. Как уже было сказано в предыдущей главе, воспринимать – значит изобретать. Образы, которые мы видим, звуки, которые мы слышим, возникают в нашей голове. Только на втором этапе мы сравниваем эти гипотезы с информацией об окружающей среде, предоставляемой глазами и ушами. Последовательность соответствует творческому процессу: сначала возникают идеи, затем проверяется их полезность.

Очевидно, нам нужно погрузиться в свой внутренний мир, чтобы постоянно получать новые представления о том, что происходит вокруг нас. В любом случае наше бодрствование наполнено творческими мечтами. Каждый день мы проводим добрую десятую часть времени с закрытыми глазами, не замечая этого. Потому что мы моргаем до двадцати раз в минуту – гораздо чаще, чем необходимо для смачивания роговицы слезной жидкостью. При каждом моргании сигналы от глаза отключаются лишь на несколько десятых долей секунды, поэтому мы не замечаем временной слепоты. И именно в этот момент мозг переходит в первый режим, включается сеть сознания[112].

Если мы пытаемся сформировать картину окружающего мира, мы должны оставить твердую почву логического мышления, потому что реальность почти всегда слишком сложна, и логические выводы не приводят к полезной гипотезе в разумные сроки. Вместо этого мы бессознательно роемся в сокровищнице наших воспоминаний, комбинируя и связывая их, пока не придет прозрение. Мозг выполняет эту интроспекцию в первом режиме: перед нашим внутренним взором проходят образы возможных миров. Воображение необходимо для понимания реальности[113].

Эти механизмы используются в творческом процессе на стадии инкубации: разум беспорядочно комбинирует, мыслит бессознательно и широко и, игнорируя правила логики, объединяет ранее полученную информацию со знанием, которое, на первый взгляд, вряд ли имеет что-то общее с поставленной задачей[114]. Для первого режима характерно, что основное внимание уделяется возможностям, а не реальности. Рассматриваются разные варианты будущего, всплывают воспоминания. Ограничения настоящего остаются без внимания.

Во время глажки, бега трусцой, бритья или даже во время скучной встречи нам не раз приходили в голову полезные идеи, не имевшие ничего общего с текущим занятием. То, что не слишком требовательное в умственном отношении занятие может вдохновлять на размышления, доказано в ходе контролируемых экспериментов. Перед испытуемыми была поставлена задача, решение которой требовало творческого мышления. После подготовки они могли либо продолжить думать о своей проблеме, либо отдохнуть, или же им предлагали однообразное отвлечение внимания[115]. Из этих трех вариантов последний оказался наиболее подходящим для оригинальных идей. Чем больше участники эксперимента витали в облаках во время отвлекающих занятий, тем более необычными были их ответы.

Одно из самых оригинальных исследований вклада сети сознания в творческий процесс включало измерение активности мозга рэперов[116]. Когда артисты исполняли песни, их мозг переключался между первым и вторым логическим режимами. Существуют два вида устного исполнения рэпа, которые также могут чередоваться во время выступления: заранее написанные тексты и импровизация. И в зависимости от того, какой стиль предпочитали хип-хоперы, состояние их мозга менялось. Чем свободнее они импровизировали, тем больше их мозг работал в первом режиме, считываемом по сигналам сети сознания.

Как лошадь и всадник на ипподроме, так и эти два режима нуждаются друг в друге в творческом процессе. Только вместе они могут достичь своей цели. Потому что ум, который не способен мечтать, медлителен и бессилен, а разум, который уклоняется от логики, блуждает и боится.

Таким образом, творчество – это не изолированный талант, а искусство объединять противоположности в одной голове. Идеи рождаются, когда логике удается оседлать мечты.

Ясный ум мягко направляет бесцельные ассоциации в одну строну в первом режиме, но никогда не пытается остановить поток идей. Трезвое мышление не только обеспечивает отсылку к реальности и отсеивает бесполезные фантазии, но и останавливает размышления о проторенных путях, прерывает круговорот мысли, в который мы так легко попадаем. В творческом процессе существует тонкий баланс между сном и анализом, бессознательными и сознательными процессами, бессистемным и планомерным мышлением, широким и узким фокусом внимания[117].

Поддерживать этот баланс сложно. Мы не просто воспринимаем интуицию и логику как противостоящие друг другу особенности мышления, первый и второй режимы действительно антагонисты. Другими словами, они обычно исключают друг друга: как только сеть сознания включается и, таким образом, обеспечивает первый режим, исполнительная сеть, создающая второй режим, отключается, и наоборот. Вот почему мы не можем мыслить логически и мечтать одновременно.

Тем удивительнее, что некоторым удается преодолеть это противоречие. Это было обнаружено в ходе крупномасштабного исследования 2018 года, когда американские, австрийские и китайские психологи изучили творческие способности 622 мужчин и женщин из этих трех стран по нескольким направлениям и определили: мозг тех, кто преуспевает в творческих достижениях, способен крайне ловко жонглировать первым и вторым режимами. Более того, ученые даже смогли предсказать, сколько хороших идей приходит в голову человеку, только на основании измерений его мозговой активности[118].

Сначала ученые проверили своих испытуемых на интеллект, открытость к новому опыту и, наконец, на оригинальность. Задание состояло в том, чтобы придумать необычное использование таких обычных предметов, как кирпич или шариковая ручка; чем оригинальнее были ответы, тем больше баллов начислялось по данной характеристике.

На втором этапе участники должны были рассказать, сколько и каким творчеством они занимались в своей жизни. Баллы получали те, кто придумывал кулинарные рецепты, фотографировал или вел дневник. Тест показывал оригинальность в жизни вне зависимости от IQ.

В-третьих, интервьюеры интересовались успехами творческой деятельности. Например, они хотели узнать, опубликовал ли испытуемый книгу или научное открытие, представил ли он собственное произведение искусства или исполнил сочиненную им композицию. Здесь проявилась роль интеллекта. Люди, которые хорошо прошли тест на оригинальность и у которых также был высокий IQ, чаще, чем другие, открыто заявляли о своей творческой работе и получали за нее признание.

В-четвертых, когда ученые измеряли активность мозга, они сделали самое интересное открытие. Чем большей известности добились люди благодаря своим оригинальным идеям, тем отчетливее сканирование их мозга показывало странную картину, которую исследователи назвали «высококреативной сетью»: оказалось, что их мозг может функционировать в двух рабочих состояниях одновременно. Первый и второй режимы, которые обычно исключают друг друга, работали вместе – как будто стена между интуицией и логикой пала.

Эти изображения напоминали мозговую активность, наблюдаемую под влиянием галлюциногенных препаратов, таких как ЛСД или псилоцибин[119]. После приема таких веществ обычно четкие рабочие состояния мозга размываются, и те, кто хоть раз испытывал «приход», часто вспоминают самые неожиданные прыжки мыслей и образов при полной ясности ума. Но испытуемые в американо-австро-китайском эксперименте не употребляли наркотики.

Оставалось неясным, как возникла эта виртуозная игра в голове самых находчивых. Неужели их разум работал так быстро, что постоянно прыгал между дикими, случайными ассоциациями и целеустремленной логикой и воспринимал эти изменения с огромной скоростью, за которой не могли уследить измерительные приборы исследователей?[120] Или эти люди действительно были способны витать в облаках и в то же время мыслить приземленно и логично?

«Высококреативная сеть» – это не дар, которым наделены только избранные. Каждый человек может объединить свое интуитивное мышление с логическим, получив предпосылку для новых идей. Но некоторым это удается лучше, чем другим.

Удивительно, но характерная закономерность проявляется в мозге и в тех случаях, когда творческое мышление не требуется вообще. «Высококреативная сеть» прослеживается даже в моменты отдыха, хотя и слабее. И исключительно на основе таких сканирований мозга, который не думал ни о чем особенном, группа американских, австрийских и китайских исследователей смогла предсказать, осенят ли впоследствии не знакомого им человека оригинальные мысли и совершит ли он особые творческие достижения. Около полудюжины других исследований подтвердили важность тесной связи между творческими способностями человека и контролем состояния его мозга для интуитивного и логического мышления[121].

Поэтому не исключено, что в будущем кандидатам придется пройти сканирование мозга, чтобы поступить в творческий вуз, устроиться на работу научным сотрудником или рекламным агентом. Но не стоит переоценивать результаты сканирования. Ловкость, с которой мозг контролирует свои рабочие состояния, – это важный, но только один из нескольких факторов, влияющих на творческие способности человека. Подобно тому, как высокий IQ не гарантирует успехов в учебе и карьере, не каждый человек с ярко выраженной «высококреативной сетью» становится Пикассо. Мотивация, опыт и личность также определяют, сколько идей человек сможет придумать и реализовать.

В ближайшем будущем люди смогут надевать магнитные шлемы, чтобы стимулировать свою «высококреативную сеть». Возможность использовать излучение сильных электромагнитных волн, чтобы целенаправленно активировать определенные функции мозга, отнюдь не является научной фантастикой. Необходимая технология уже существует, и ее использование в исследованиях почти рутинно. Чего до сих пор не хватает, так это опыта переключения рабочих состояний мозга с помощью транскраниальной магнитной стимуляции. Пока никого эта проблема не заинтересовала. Но поскольку теперь выяснилось, что быстрое переключение между мечтаниями и логическим мышлением определяет поток наших идей, было бы удивительно, если бы исследователи не занялись этой технологией. Современное общество просто жаждет гениальных идей.

Но действительно ли нам нужны сильные магнитные поля, чтобы убрать препятствия, отделяющие нас от озарений? Нет! Есть более простой способ. Для этого даже не требуется специальной подготовки, достаточно просто признания собственных пределов.

Производительность нашего мозга конечна. Вот почему все фазы творчества подчиняются одной общей предпосылке – уходу от внешнего мира. Даже подготовка творческого процесса требует тщательного изучения проблемы; если постоянно появляются новые раздражители, мозгу не хватает концентрации. Сенсорное восприятие снижается во время инкубации; это единственный способ освободить ресурсы для бессознательных процессов, во время которых переупорядочивается содержимое памяти. Наконец, иллюминация требует внимания к миру собственных идей; идеи зарождаются, когда вы отвлечены и не обращаете внимания на окружающую среду.

По этой причине озарения у людей регулярно случаются в самых обыденных ситуациях: в полусне в постели, по дороге на работу в автобусе, в ванне. Когда не на что смотреть, нечего чувствовать, нечем заняться, творческое мышление имеет в своем распоряжении максимум умственных способностей. В связи с этим странно то, что мы все реже залезаем в ванну, чтобы расслабиться, как Архимед. Люди искусства и ученые всех дисциплин и всех эпох чувствовали, насколько ценным товаром является их внимание: чтобы поработать, они уезжали туда, где царят покой и скука, часто в сельскую местность.

Творческое мышление требует смелости и способности переносить скуку. Архимед мастерски умел отвлекаться от шума мира. Даже когда римские войска взяли штурмом и разграбили его родной город после трех лет осады, он не обратил внимания на происходящее. Есть легенда, что Архимед, погруженный в геометрическую задачу, потребовал от римского солдата: «Noli turbare Circulos meos», то есть «Не трогай мои круги!» Солдат остановился и убил ученого.

Современники относились к Архимеду с удивлением и восхищением одновременно. Сегодня его крайнее отвращение к миру только раздражает нас, потому что мудрец из Сиракуз слишком болезненно напоминает нам о недостатках нашей эпохи. Если бы Архимед проводил время в Твиттере, а не за медитацией в ванной, сделал бы он когда-нибудь открытие, которое заставило его бежать по городу с криком «Эврика»?

Подвижные буквы, изобретенные Иоганном Гутенбергом около 1440 года

Современный образ мышления возник в результате серии кризисов, потрясавших с 1500 года сначала Европу, а затем и весь мир. Многие конфликты того времени напоминают противоречия и столкновения, волнующие наше общество сегодня. В то время глобализация и стремительное распространение новых медиа также оказывали сильное влияние на социальный порядок. Технологический прогресс оказался определяющим фактором экономического успеха, а религиозные догмы больше не действовали. Изменились практически все сферы жизни[122].

Этот переворот послужил толчком к самому важному новшеству с древних времен. До сих пор это изобретение таит в себе много загадок. Мы не знаем, как ювелир Йоханнес Генсфляйш додумался до того, что прессы из дерева можно использовать для печати на бумаге. Вероятно, эта идея пришла ему в голову около 1434 года в Страсбурге. Зарегистрирован договор, согласно которому Генсфляйш по прозвищу Гутенберг создавал консорциум, чтобы заработать денег на великое «лечебное путешествие» в Аахен, запланированное на 1439 год. Консорциум намеревался изготовить и продать не менее 32 000 вогнутых зеркал из олова и свинца, с помощью которых паломники могли улавливать божественный свет, исходящий от реликвий Ахена, и приносить его домой.

По неизвестным причинам консорциум заказал строительство деревянного пресса. Но надежды разбогатеть на зеркалах рухнули, когда началась эпидемия чумы и паломничество прекратилось.

Может быть, Гутенберг искал новое применение уже купленному прессу? В любом случае он экспериментировал с методом быстрого и дешевого воспроизведения документов. При этом у него возникла идея разбить текст на отдельные буквы, которые он сделал из свинца. Из букв можно было выложить строчки и использовать их для клише, которое затем вставлялось в пресс. Возможно, Гутенберга вдохновили технологии, применявшиеся на Дальнем Востоке.

В Китае веками печатали с помощью деревянных букв, а в Корее даже использовали металлические буквы. Однако в Азии не было печатных станков, и рабочие с трудом втирали чернила с клише на каждый отдельный лист. Из-за этого, а также из-за того, что китайский способ требует создания тысяч различных литер, этот процесс был слишком трудоемким. Эта технология так и не получила широкого распространения в Азии. Всегда было дешевле заплатить армии переписчиков, чтобы они скопировали книгу.

Поэтому более вероятно, что предыдущие эксперименты со свинцовыми зеркалами, на поверхности которых были вытиснены изображения святых, вдохновили Гутенберга на отливку букв. В любом случае результаты казались настолько многообещающими, что в течение следующих десяти лет он постоянно улучшал свою технологию и навыки. За это время мастерская Гутенберга разработала целую систему методов для эффективного функционирования печатного станка. Были созданы особая техника литья, сплав и инструменты для изготовления букв, а также сделана касса для хранения литер. Гутенберг сконструировал рельсы и рамки, с помощью которых буквы объединялись в текст, и смешал быстросохнущие чернила из сажи и лака. Он снабдил свой пресс подвижными деталями: тележками и тиглями, – чтобы на бумаге можно было печатать быстро и точно. Техника Гутенберга стала шедевром творчества путем комбинирования.

К 1450 году, когда Гутенберг снова жил в своем родном Майнце, он достаточно усовершенствовал собственный метод. Он увидел экономический потенциал изобретения, привлек дополнительный капитал и приступил к выпуску Библии, которую он распространял с 1454 года начальным тиражом 180 экземпляров. Он также получил выгодный заказ от церкви: мастерская Гутенберга напечатала тысячи индульгенций. Массовое производство этих освобождений от наказаний за грехи, которые охотно раскупались верующими, позволило впервые использовать новую технологию в крупных масштабах.

Гутенберг, будучи одаренным изобретателем, оказался, однако, плохим бизнесменом. Проиграв судебный процесс против своих кредиторов в 1455 году, он обанкротился, потерял свою мастерскую, а вместе с ней и свою монополию. Но технологии, которая больше не была секретом, поражение Гутенберга пошло на пользу.

Процесс, с помощью которого можно было так быстро и дешево воспроизводить шрифты, стремительно распространился по Европе. К 1470 году типографии в таких городах, как Кельн, Париж и Венеция, уже печатали тысячи книг; к 1480 году типографии открылись в каждом городе даже средней величины; к 1485 году мастерские превратились в крупные издательства, которые печатали книги многотысячными тиражами и продавали их по всей Европе. К 1500 году уже было издано более 20 миллионов книг, а к 1600-му – более 200 миллионов[123].

Даже современники Гутенберга признали, что это изобретение сулит гораздо больше, чем просто начало новой индустрии. «Печать, недавно изобретенная в Майнце, – это искусство искусств, наука наук, – писал картезианец Вернер Ролевинк из Кельна в своей книге Weltchronik, вышедшей в 1474 году тиражом 100 000 экземпляров. – Благодаря быстрому распространению в мире теперь есть сокровищница мудрости и знаний, ранее скрытых. Бесконечное количество книг, с которыми раньше могли ознакомиться лишь немногие студенты в Париже, Афинах или библиотеках других крупных университетских городов, теперь переведено на все языки и распространено среди всех народов мира»[124].

Так закончилось господство власть имущих над знаниями людей. До изобретения печатного станка подавлять нежелательные мнения было легко. Все, что следовало сделать, это избавиться от главарей мятежников; и если где-то циркулировали еретические писания, с несколькими рукописными копиями было легко справиться. В любом случае, читать умели очень немногие – зачем этому учиться, если книги находились в библиотеках монастырей, князей и университетов и были недоступны большинству?

Все изменилось, когда типографии начали работать в каждом небольшом городке, и люди увидели причину научиться читать. Теперь практически невозможно было контролировать распространение информации и мнений. Когда церковь запрещала какую-нибудь книгу, а правитель грозил карами за чтение листовки, типографии понимали, что у них есть шанс выгодно распространять запрещенные идеи. И чем радикальнее текст, тем больше интерес. Европа приближалась к смутным временам.

Как назло, в то время, когда появился печатный станок, в Европу пришло множество подрывных текстов, которые распространились вместе с новой технологией. Когда Константинополь пал перед турками в 1453 году, бежавшие христианские интеллектуалы унесли целые библиотеки древних рукописей на запад. Неожиданно в таких городах, как Флоренция или Милан, появились тексты времен Архимеда и других античных мыслителей. И среди беженцев были ученые, понимавшие эти книги. Они не только дали мощный импульс к появлению новых идей, но и распространяли мысли древних в качестве альтернативы доктринам церкви.

Согласно католическому учению, человек должен стремиться только к одной цели – прославлять Бога. Логично, что при том не было необходимости прилагать большие усилия для улучшения земной жизни или познания мира. Более тысячелетия Запад придерживался взглядов раннехристианского теолога Августина Иппонийского, который назвал любопытство грехом[125]. Католические философы заявили, что только Бог может быть творцом, а не человек[126].

Альтернатива такому смирению возникла во второй половине XV века во Флоренции, где Марсилио Фичино[127] изучал заново открытые древние писания. Фичино разработал философию, которая представляла творцом не Бога, а человека. Фичино учил, что стремление к чему-то новому не является грехом. Напротив, люди даже обретают достоинство благодаря тому, что они могут преобразовывать себя и мир по своей воле.

Леонардо да Винчи, впечатленный идеями Фичино, назвал художников «внуками Бога», потому что они могут быть творцами, как Всевышний.

Об интеллектуальном климате той эпохи, когда люди осознали самих себя и свою роль, рассказывает современный анекдот. Колумба, вернувшегося из Нового Света, пригласили на пир. Присутствовавшие на торжестве испанские аристократы заявили, что новый морской путь не был удивительным открытием, в конце концов, любой, у кого был флот, мог отправиться в Вест-Индию. Ни один образованный человек XV века не сомневался в шарообразности Земли.

Тогда Колумб попросил всех поставить вареное яйцо вертикально. Когда никому не удалось уравновесить баланс, гости потребовали, чтобы Колумб попробовал сделать это сам. Он ударил яйцом по столу, разбив его с одного конца, и поставил яйцо. Когда присутствующие запротестовали, что они тоже могли это сделать, Колумб ответил: «Разница в том, господа, что вы могли бы это сделать, а я сделал».

Без изобретения Гутенберга Колумб никогда не добрался бы до Нового Света. Ему, сыну ткача, вероятно, просто не пришла бы в голову идея отправиться в плавание. Но напечатанная с использованием новой технологии книга по географии, которую купил отец Колумба и которая до сих пор хранится в библиотеке в Севилье, вызвала его интерес. Мальчик также проглотил залпом рассказы о путешествиях Марко Поло и других первопроходцев, естественную историю древнего писателя Плиния и сочинения Птолемея по астрономии. Когда Колумб отправился через Атлантику на трех испанских каравеллах, он вез с собой «скрижали» нюрнбергского астронома и издателя Региомонтана. Это были печатные книги, содержащие таблицы не только положений всех основных звезд и планет, но и математических функций, необходимых для навигации по небесным телам. С их помощью оказалось возможным долгое путешествие в неизведанное.

В эпоху Возрождения началась эра открытий. По мере того как мореплаватели отправлялись в неизведанные океаны и первопроходцы заселяли далекие берега, люди искусства и ученые тоже завоевывали новые территории.

Книгопечатание коренным образом изменило способ сбора, записи, передачи и хранения информации – а вместе с этим и мышление людей. В древние времена немногие ученые могли посетить легендарную Александрийскую библиотеку, которая, как считалось, содержала все когда-либо записанные знания. Но теперь Александрия была повсюду. Любой, кто умел читать и имел доступ к продаваемым повсюду книгам – по крайней мере, в городах – мог теперь погрузиться в космос идей, который был намного обширнее духовного мира ученых времен Архимеда и древних философов. Благодаря новой технологии качественная информация стала доступнее.

До Гутенберга творческое мышление было привязано к одному месту. Рукописи попадали в руки ненадежных переписчиков, в результате чего от копии к копии накапливалось все больше и больше ошибок: тексты менялись, как сообщения в детской игре «Испорченный телефон». Таким образом, новые решения могли появиться только на основе знаний, которые были апробированы и проверены на месте или которые кто-то приобрел во время поездки. Неудивительно, что идеи распространялись медленно.

Только с изобретением печатного станка появилась возможность воспроизводить информацию продуманно и точно, и, таким образом, она больше не теряла своей ценности при распространении. На печатные тексты можно было положиться, если только источник являлся достоверным.

«Черным по белому» превратилось в метафору неопровержимых фактов. Если раньше приходилось довольствоваться слухами или собственным мнением, то теперь стали доступны факты.

Обычаи и традиции потеряли свое значение как источники идей. Мнение авторитетов также становилось все менее важным. Больше нельзя было выступать против идеи лишь на том основании, что она противоречит писаниям отцов церкви или выдающхся древних мыслителей. Новой валютой творческого мышления стали подтвержденные данные.

А поскольку появилась возможность передавать информацию массово, быстро и надежно, местонахождение мыслителей больше не играло роли. Неважно, жили люди в Кельне, Париже или Риме – книги стали связующим звеном между их умами. Мореплаватели распространили изобретение Гутенберга по всему миру. Первая типография открылась в Мехико еще в 1544 году, а вскоре после этого иезуиты основали типографию в Индии. Теперь люди могли вместе развивать идеи на больших расстояниях. Творческое мышление стало глобальным.

Изобретение Гутенберга вызвало третью интеллектуальную революцию. С нее началась эпоха массовой коммуникации, значительно расширились возможности человеческого разума. Лишь немногие события в истории человечества, например появление языка и изобретение символов, так сильно повлияли на наше мировоззрение и сосуществование.

Осознание того, что Земля вращается вокруг Солнца, было одним из многих плодов третьей революции. Это величайшее интеллектуальное достижение человечества показывает, как изменение обращения с информацией открыло новые горизонты.

Еще в глубокой древности некоторые философы утверждали, что Земля не находится в центре космоса. Но они не смогли доказать свои предположения. Только в 1473 году уроженцу польского города Торна Николаю Копернику удалось привести неопровержимые аргументы в пользу гелиоцентрической системы мира. Его открытия стали возможны благодаря не лучшим астрономическим приборам, а книгопечатанию. У Коперника было только примитивное оборудование, да и сам он не слишком интересовался ночным небом. Один из самых влиятельных астрономов в истории сообщил всего о нескольких десятках своих наблюдений.

Его новое мировоззрение возникло преимущественно на основании многовековых данных. Его самые важные источники включали записи испанских астрономов Высокого Средневековья – Альфонсинские таблицы. Но до того, как эти таблицы впервые напечатали в 1492 году, ознакомиться с их рукописным вариантом было весьма затруднительно[128]. Молодой Коперник, тогда еще студент Краковского университета, сразу купил их копию. Он также приобрел книгу арабского астронома Хали Абенрагеля, переведенную на латынь, и печатные таблицы Региомонтана, с которыми Колумб в том же 1492 году плыл через Атлантику[129].

Таблицы, коллекцию которых Коперник постоянно пополнял, были сборниками данных о положениях планет и звезд на ночном небе в течение года. Коперник сравнил эти числа с предсказаниями, сделанными теми, кто считал Землю центром Вселенной. Он понял, что мировоззрение, распространенное в то время, было излишне сложным. Если же рассматривать Землю как планету, вращающуюся вокруг Солнца, движение в небе можно будет легче понять, а положения звезд вычислить более точно.

Таким образом, Коперник объявил Землю такой же планетой, как и все остальные, а Солнце – неподвижным центром. Конечно, эти его заявления противоречили наблюдениям, что солнце движется по небу день за днем, и утверждениям всех авторитетов. Но для него данные, записанные в книгах, имели большее значение, чем интуиция и доктрина. Не только идеи Коперника, но и их обоснование были революционными.

Коперник хранил рукопись, в которой он представил свои результаты, под замком в течение десятилетий. Он боялся не того, что ее запретит католическая церковь, а того, что его объявят сумасшедшим. Когда в 1543 году он, наконец, напечатал свою работу De Revolutionibus orbium coelestium («О вращениях небесных сфер»)[130], он посвятил ее Папе. В письме святому отцу он заявил, что ему хорошо известно, как высмеивали тех, кто утверждал, что Земля имеет форму шара. Возможно, он также имел в виду реакцию на первое предложение Колумба плыть на запад, в Индию. «Вот почему образованные люди не должны удивляться, если такие люди смеются и над нами», – писал Коперник[131]. Любой, кто защищает новый метод мышления, столкнется с сопротивлением.

Чем легче становилось распространять информацию, тем сильнее укреплялось новое мышление. Практически каждый, кто что-то открыл, исследовал или изобрел, начал публиковать свои труды – а если он не публиковал их сам, то за него это делал кто-то другой. Каждое, даже крохотное достижение, записанное на бумаге, в свою очередь могло стать отправной точкой для новых открытий. Количество доступной информации росло лавинообразно.

В начале Нового времени люди впервые смогли получить доступ к большему количеству знаний, чем мог бы обработать один человек. Постоянно появлялись новые и новые идеи. Угроза церкви, что за любопытство грядет расплата на Страшном суде, перестала пугать ученых. Подобно тому, как газ устремляется наружу из баллона при открытии клапана, творческое мышление устремилось к каждому мало-мальски интересному объекту.

Ни в одном произведении эта опьяняющая свобода не ощущается сильнее, чем в работах Леонардо да Винчи, которые устанавливают стандарты как в живописи, так и в черчении. Леонардо стал новатором в области анатомических исследований, изобрел системы шлюзов и даже попытался использовать окаменелости, чтобы показать, как Италия когда-то появилась из древнего океана.

Но записные книжки Леонардо также свидетельствуют о трудностях, с которыми сталкивается творческое мышление при изобилии возможностей. Сохранились почти 6000 из первоначальных 10 000 страниц рукописей. Они содержат размышления о городском планировании и пропорциях растений; эскизы огромной бронзовой конной статуи и проект моста через Босфор; проекты летательного аппарата и идеи искусственных клапанов сердца.

Леонардо претворил в жизнь лишь очень немногие из своих замыслов. Некоторые конструкции в принципе невозможно построить, другие идеи нельзя было реализовать с использованием технологий того времени. На большинство своих проектов у Леонардо просто не было времени. В течение революции знаний эпохи Возрождения даже разум Леонардо да Винчи достиг своих естественных пределов.

В те годы изменилось и само творческое мышление. Как иначе разум смог бы справиться с постоянно растущим количеством данных, учитывая увеличивающееся количество альтернатив? Действительно, после Леонардо исследователи и художники открыли процесс, который соответствовал задачам их времени. Английский философ Фрэнсис Бэкон был первым, кто описал его в 1620 году как «новый метод». Сегодня подход, представленный Бэконом, называют «научным методом», потому что каждый серьезный научный проект основан на нем.

Строго говоря, ни один из двух терминов не является правильным. С одной стороны, природа изобрела этот процесс миллионы лет назад – то, что Бэкон назвал «новым методом», есть не что иное, как сознательное применение бессознательных принципов, в соответствии с которыми функционирует наше восприятие. С другой стороны, не только творческое мышление в науке давно следует этому методу.

Мы уже обсуждали выше основную проблему восприятия: органы чувств каждую секунду доставляют нашему мозгу больше стимулов, чем он может осознанно обработать. Эволюция нашла ответ на этот вопрос: мозг отнюдь не перебирает все возможные интерпретации сенсорного стимула. Скорее, он проверяет несколько вероятных гипотез. Как только гипотеза становится совместимой с текущими сенсорными впечатлениями и предыдущим опытом, мы принимаем ее как описание реальности и действуем в соответствии с ней. Но даже в случае принятия гипотеза останется лишь предварительной. Если поступает новая информация, мы снова проверяем ее и, при необходимости, заменяем другой гипотезой.

Именно так работает «новый метод» Фрэнсиса Бэкона. Он стремится не к окончательному, а только к временно полезному решению проблемы. Этим метод Бэкона радикально отличается от способа познания древних философов, которые надеялись, что мышление сможет узнать правду о мире. Бэкон ответил, что мы не в силах достичь истины, потому что наши знания никогда не будут полными. Но у тех, кто признает свое невежество, есть шанс постепенно приблизиться к истине: «новый метод» разделил процесс познания на маленькие шаги, которые человеческий разум может сделать.

Успешное творческое мышление подчиняется этому принципу. Сочиняет ли шеф-повар новое блюдо, пишет ли роман автор или придумывает новое устройство изобретатель: они знают, что невозможно исследовать все пути в большой, неизвестной области. Вот почему они выбирают гипотезу. Гипотеза повара может заключаться в том, что тонкий вкус вареных раков усиливается за счет сочетания с кислинкой полуспелого манго. Автор подозревает, что историю жизни его эксцентричного героя наиболее эффектно можно рассказать через монтаж разных временных уровней. Изобретатель предполагает, что новый тип схемы для восстановления энергии, которая теряется при торможении, увеличивает запас хода электромобиля.

Гипотезы определяют дальнейший путь. Они ограничивают пространство возможностей и, таким образом, делают его управляемым. Но каждая гипотеза носит предварительный характер. Если она оказывается неподходящей, ее отбрасывают и заменяют другой. Если гипотеза подтверждается, она почти всегда порождает новые вопросы. (Усиливает ли ощущение во рту, создаваемое семенами кориандра, контраст вкусов между раками и полуспелым манго? Сколько временных уровней может представить автор, не перегружая своих читателей?) В связи с этими вопросами снова возникает предположение. Таким образом, вы переходите от одного предположения к другому.

Творческое мышление подразумевает исследования. Подобно восприятию, оно следует принципу проб и ошибок, но для этого нужно сделать еще много шагов. Зрительная система мозга формирует изображение сцены, происходящей перед нашими глазами, за несколько сотых секунды, а мы узнаем знакомый голос через несколько десятых секунды. Леонардо работал над своей «Тайной вечерей» более трех лет, и когда он закончил работу, краски уже начали тускнеть. Наверное, столько же у него ушло на «Мону Лизу». Альберт Эйнштейн обдумывал обе теории относительности в течение десяти лет, Гете мучился более трех десятилетий, создавая первую часть своего «Фауста».

Хотя творческое мышление начинается с гипотезы, его цель неопределенна. В этом его отличие от логического мышления, которое дает ровно один, правильный результат. Решение правильно поставленной арифметической задачи ясно с самого начала, все остальные ответы неверны. С другой стороны, творческое мышление не стало бы таковым, если бы его результат можно было предвидеть. Как и восприятие, оно дает не правильные, а полезные ответы: все, что зарекомендовало себя, полезно. В следующей главе рассматривается, как же прийти к полезному ответу.

Леонардо да Винчи, «Мона Лиза», около 1503 г.

Логика, самый острый меч человеческого разума, – удивительно слабый инструмент. Почти все проблемы ускользают от нее – даже те, которые считаются решаемыми с помощью логики. Но несостоятельность логики объясняет творческое мышление.

Возьмем шахматы. На самом деле фигуры на доске перемещают согласно определенным правилам. Поскольку случайность не играет роли, для каждой позиции существует оптимальный ход. В шахматах к тому же нет секретов, в отличие от карточных игр, в которых вы не видите карты противника. Шахматы – это игра с идеальной информацией. Вот почему в принципе возможно найти лучший ход, если вы только хорошенько и тщательно обдумаете его. Можно даже доказать, что игрок, который всегда мыслит правильно, никогда не проигрывает[132].

Мыслить без ошибок – значит следить за всем диапазоном возможностей. Перед началом он содержит все партии, которые можно выбрать, а также все допустимые варианты продолжения игры. Диапазон возможностей довольно ясно проистекает из игровых инструкций, которые предписывают 64 черных и белых поля, 32 черные и белые фигуры и, наконец, правила, согласно которым ходят фигуры. Каждая последовательность собственных ходов и ходов противника является гипотезой в этом пространстве возможностей. Из всех этих гипотез важно выбрать лучшую.

Однако у тех, кто полагается только на логику, существует больше вариантов, чем они могут перебрать. В типичной шахматной позиции игрок должен выбрать один из тридцати допустимых ходов. А поскольку у белых и черных примерно по сорок ходов за игру, количество возможных вариантов резко возрастает. В пространстве возможностей возникает 10¹²⁰ гипотез, то есть единица со 120 нулями[133]. Идеальный игрок должен рассмотреть все эти гипотезы; если бы ему требовалась лишь десятая доля секунды для каждой, то прошло бы 10¹¹³ лет, прежде чем он сделал бы первый ход. К тому времени Солнце уже давно погасло бы навсегда. (Примерно через 10 миллиардов, или 10¹⁰, лет его топливо будет израсходовано.)

Если вы не хотите ждать так долго, единственный выход – ограничить свои возможности. Это означает: установить запреты для мышления. Чтобы игра закончилась в обозримом будущем, игроки не учитывают большинство допустимых ходов. Таким образом, они не только соблюдают заданные правила игры в шахматы, но и следуют неписаным правилам, которые они для себя установили. Менять ферзя на чужую пешку – плохая идея, сдвоенные пешки – тоже нехорошо, а в дебюте лучше трогать каждую фигуру только один раз. Но такие эмпирические правила, которые даже новички усваивают десятками, не следуют чисто логическому расчету. Скорее они являются результатом опыта, которого у игрока может и не быть. Где-то он услышал такую фразу, как «конь на краю доски – это всегда плохо», счел ее разумной и поверил в это.

Его мышление теперь следует культурной традиции: игрок с самого начала исключает ходы, противоречащие неписаному правилу, как если бы они были запрещены. Теперь он доволен значительно сокращенным диапазоном возможностей, жертвуя логикой в пользу победы. Выученные им эмпирические правила стали его гипотезами.

Чем дольше игрок занимается шахматами, тем больше стандартных решений у него накоплено. И если новичок с трудом может усвоить практические правила выбора своего следующего хода или еще одного-двух ходов, эксперт знает гораздо более длинные проверенные последовательности. Поколения игроков изучали сыгранные дебюты в двадцать и более ходов во всех их вариациях. Каждый из этих дебютов – это уже готовая гипотеза в уме гроссмейстера. В то время как новичок ищет свой путь в безошибочном пространстве возможностей и терпит неудачу, опытный игрок использует уже готовый, проверенный план битвы.

Но, как и любая гипотеза, все стандартные стратегии – это и есть предварительные суждения. Конечно, староиндийское начало, сицилианская защита, ферзевый гамбит и так далее нельзя назвать нелогичными, иначе эти комбинации вряд ли использовались бы так долго. Но они и не следуют чистой логике: в конце концов, никто не может доказать, что ходы из учебника приводят к лучшему результату в определенной ситуации при любых обстоятельствах. Для этого необходимо проверить все возможные последовательности ходов, а это нереально. Таким образом, игрок всегда может отказаться от рекомендованного решения и попробовать найти новый путь в диапазоне возможностей. Если он добьется успеха, его будут хвалить за новаторство; если его решение окажется удачным и в других партиях, оно будет в итоге включено в учебники.

Здесь действует принципиально иной вид творческого мышления, нежели искусство комбинирования, о котором говорилось в третьей главе. Комбинаторное мышление, которое принесло миру печатный станок и iPhone, а также самые красивые стихи и объяснение гравитации Ньютоном, объединяет концепты из разных диапазонов возможностей. В результате телефон и планшетный компьютер удалось объединить в новое устройство, а знания о вращающихся планетах и падающих яблоках – в новую физику.

С другой стороны, творческое мышление в шахматах остается в пределах возможностей, которые предоставляют правила игры. Интеллектуальные достижения заключаются в исследовании диапазона возможностей и проверке гипотез, которые еще не были рассмотрены. Подобно исследователю на не до конца изведанном континенте, мышление рассматривает доступные области, в которые еще не ступала нога человека. Поэтому такое творчество называют исследовательским[134].

С начала Нового времени человеческий разум все больше и больше интересовался исследованием постоянно растущих диапазонов возможностей, которые он сам же и создавал. Английский ученый-когнитивист Маргарет Боден однажды подсчитала, что в настоящее время 97 процентов всего человеческого творчества является исследовательским: такое творческое мышление играет по правилам, варьируя известные принципы. Его результаты часто могут показаться менее удивительными, чем результаты смелых комбинаций; и все же было бы неправильно недооценивать исследовательское мышление.

Креативность миллионов инженеров, изобретающих новые механизмы, предметы и процессы на основе известных технологий, носит исследовательский характер, равно как и тихая работа в лабораториях, где ученые пытаются понять еще не известные явления в рамках изученных законов природы. Французский генетик, лауреат Нобелевской премии Франсуа Жакоб назвал эти усилия «дневной наукой», в отличие от «ночной науки» смелых идей, которые часто возникают в контексте снов и мечтаний и открывают невообразимые горизонты для человечества. Когда молодой Альберт Эйнштейн вообразил, каково это было бы – бежать рядом с лучом света, и в результате сформулировал принципы относительности, это была ночная наука. (В следующей главе мы рассмотрим, как работают такие смелые предположения.) Эйнштейн занимался дневной наукой, когда систематически применял уравнения специальной теории относительности для предсказания отклонения звездного света во время солнечного затмения и предсказывал гравитационные волны с помощью уравнений общей теории относительности. Творческое мышление дневной науки – исследовательское. Этот тип мышления редко позволяет достичь таких сенсационных результатов, каких достиг Альберт Эйнштейн, когда исследовал диапазон возможностей двух теорий относительности. Но тот факт, что дневная наука редко попадает в заголовки газет, не умаляет творческих достижений и не снижает их ценности. Дневная наука дала нам карты звездного неба и электродвигатели, быстрые компьютеры и эффективные лекарства.

Искусство также следует принципу дневной науки. О развитии любого жанра можно рассказать как об истории исследования. Очень многие, в том числе и весьма впечатляющие, произведения искусства появились благодаря систематическому исследованию пространства возможностей.

Творчество Иоганна Себастьяна Баха, например, считается вершиной не только европейской музыки, хотя Бах использовал лишь приемы композиции в стиле барокко. Среди современников он считался довольно старомодным композитором; фактически Бах не добавил ничего нового к методам, которые изобрели его предшественники. Но он использовал принципы контрапункта, хроматики и барочных форм с непревзойденным мастерством.

Бах видел себя, как он выразился, слугой «музыкальной науки». Его подход был чрезвычайно систематизированным, иногда вплоть до упрямства. В двух частях своего «Хорошо темперированного клавира» он дважды продвигался вверх по хроматической гамме, тон за тоном, всегда используя одни и те же формы, чтобы исследовать возможности прелюдии и фуги в каждой из 24 тональностей. Таким образом он разработал целый репертуар музыкального материала, который могли использовать более поздние композиторы. «Всякий раз, когда я останавливался во время сочинения, я вынимал хорошо темперированный клавир, и тут же снова возникали новые идеи», – однажды признался Людвиг ван Бетховен. Не изобретатели, а исследователи диапазона возможностей написали музыку, которая трогает нас больше всего[135].

Рис. 13. Леонардо да Винчи: изучение мимики, вероятно, около 1492 года

Шедевры изобразительного искусства также обязаны исследовательскому творчеству их создателей. Самая известная из всех картин, «Мона Лиза», прославилась благодаря необыкновенно загадочному выражению лица натурщицы; менее известно, как Леонардо да Винчи ранее исследовал выражение эмоций на лицах, используя особую систему. В замечательных сериях гротескных портретов он изображал похожие, преувеличенные формы и даже изобрел собственную систему каталогизации носов, которые разделил на четыре основных типа, таких как прямые и шишковатые, а также в зависимости от кривизны их кончика. Так он собрал целый набор элементов, с помощью которых мог изобразить такое богатство эмоций, какое не было подвластно ни одному художнику до него.

В своей классической книге по рисованию британский художник и куратор выставок Филип Роусон сравнил шахматы с искусством. И здесь, и там правила являются предпосылкой для игры. И каждая игра, каждое произведение искусства в соответствии с этими правилами реализует возможность, которая заложена в структуре игры. Но есть одно отличие: «Искусство постоянно меняет правила, которым оно подчиняется»[136].

Каждая эпоха и каждый стиль искусства исследуют диапазон возможностей. Готическая живопись свела все происходящее к одному уровню и исследовала, как можно изобразить все содержание Библии с помощью двухмерных фигур, похожих на персонажей комиксов. В эпоху Возрождения художники играли с законами восприятия перспективы и исследовали глубину пространства, а в последовавшем за ним барокко – драматические эффекты искажения и света.

После каждого периода открытий кажется, что диапазон возможностей уже изучен и использован полностью. Возникает впечатление, что все основные гипотезы, которые можно вывести из его концепций, были найдены. На таких этапах возникает стагнация и даже кризис искусства, пока не откроется новый диапазон возможностей. Такой переход обычно связан со сменой поколений. Молодежь выходит на сцену и обвиняет старую гвардию в том, что ей больше нечего сказать. Новаторы распространяют еще не исследованные концепции: духовный ландшафт, в котором они могут сами быть первооткрывателями; но несколько десятилетий спустя оказывается, что и эта территория уже полностью изучена.

Иногда художники делают себе имя, неоднократно радикально меняя свой стиль и, таким образом, исследуя несколько возможных диапазонов за годы своего творчества. Одним из таких художников был Пабло Пикассо. Его живописные работы отражают историю искусства ХХ века в миниатюре. В свой голубой период он исследовал возможности монохромности и темную сторону человеческого существования, в последующий розовый период он использовал новый, идеализирующий визуальный язык и представил на нем мир художников. В кубизме он изучал концепты, с помощью которых трехмерное пространство может быть представлено за пределами восприятия перспективы, в своих поздних работах он пытался отразить по-новому мотивы старых мастеров. Каждый период предлагал свой диапазон возможностей, которые Пикассо исследовал в сотнях рисунков и картин[137].

Сложность исследовательского творчества заключается в выборе правильных предположений. Если вы хотите найти новые решения, с одной стороны, вы должны отказаться от предварительных суждений. С другой стороны, те, кто слишком сильно сомневается, рискуют заблудиться в безграничном диапазоне возможностей. Только предположения, уменьшающие сложность, позволяют творчески мыслить.

Но они же и блокируют творческое мышление, так как способны укорениться в нашем сознании. Одна из причин нежелания расставаться с ними кроется в эволюционном прошлом. Во враждебной среде с ограниченными ресурсами дезориентация более опасна, чем недостаток воображения. Проверка неизвестных гипотез также требует затрат энергии. Безопаснее и просто удобнее повторять один и тот же способ снова и снова, хотя при этом большая часть возможностей остается незамеченной.

Леонардо да Винчи это уже знал. В одной из первых рукописей он описал «новый метод стимулирования ума к самым разнообразным изобретениям»[138]. Он рекомендовал использовать повсеместно распространенную в то время грязь в качестве триггера для идей: «Рассматривай стены, запачканные разными пятнами, (…) ты сможешь там увидеть подобие различных пейзажей, самым различным образом украшенных горами, реками, скалами, деревьями, обширными равнинами, долинами и холмами; кроме того, ты можешь там увидеть разные битвы, быстрые движения странных фигур, выражения лиц, одежды и бесконечно много таких вещей, которые ты сможешь свести к цельной и хорошей форме». Еще один его совет – смотреть на пепел костра или на облака, поскольку, «если хорошенько их рассмотреть, обнаружишь удивительнейшие находки». Этот метод основан на простом принципе: «Ум пробуждается к новым изобретениям через запутанные и неопределенные вещи».

Еще до того, как он открыл новые возможности живописи, картографии и черчения, до того, как он изучил анатомию человеческого тела и процесс зрения, до того, как он изобрел летательные аппараты и сценические иллюзии, роботов и искусственные сердечные клапаны, Леонардо исследовал собственное творческое мышление. Он написал эти строки в начале карьеры, во время первого визита в Милан, задолго до создания своего шедевра «Тайная вечеря». Благодаря болезненному опыту Леонардо уже тогда, вероятно, знал, что разум не исчерпывает своих возможностей. Это единственный способ объяснить его совет. В конце концов, «новый метод» не может предоставить художнику и изобретателю шаблоны для объектов, которые он изо всех сил пытается изобразить или создать. Скорее, созерцание запутанных и неопределенных вещей направлено на то, чтобы катапультировать ум в не исследованные ранее области диапазона возможностей и, таким образом, дать волю воображению. Оно действует, изменяя восприятие и мышление, как наркотик, вызывающий галлюцинации. Случайные изображения порождают ассоциации; подобно скупым линиям на рисунке 12, они могут быть искрой, которая зажигает фейерверк идей: крошечный намек ведет к ранее недостижимым идеям, хотя он никак не связан или, в лучшем случае, отдаленно связан с имеющейся задачей. Итак, Леонардо описал процесс творчества.

Сегодня эффективность этого метода уже доказана. Иногда достаточно выйти из комнаты на свежий воздух, и сразу же, как по волшебству, приходит в голову решение проблемы, над которой долго и безуспешно бился. Художники, писатели и исследователи, попавшие в интеллектуальный тупик, путешествовали с начала Нового времени. Одни учились у своих коллег в далеких городах; другие уезжали в одиночестве в надежде, что незнакомое окружение подарит им новые идеи. И многим из них, что удивительно, перемена мест помогла. Гете, восхищавшийся Леонардо, назвал свое двухлетнее путешествие по Италии «возрождением». «Фауст», одно из важнейших произведений немецкой литературы, не был бы создан без поездки в Италию. Гете почти ничего не написал в Италии, да и не собирался. До того, как писатель отправился в свое путешествие через Альпы, он в течение многих лет собирал материал для «Фауста», драм «Торквато Тассо» и «Эгмонт» и романа «Вильгельм Мейстер», но ему не удавалось придать рукописям законченную форму. По возвращении он сразу же опубликовал эти произведения и полдюжины других. Подобно «запутанным вещам» Леонардо, его путешествия были не исходным материалом для идей, а способом отпустить на свободу разум.

Вернемся, однако, к шахматам. Так называемая королевская игра недавно стала ярким примером того, как устойчивые гипотезы препятствуют открытию, хотя диапазон возможностей шахмат исследован более тщательно, чем, вероятно, любой другой. На протяжении как минимум полувека люди думали о новых стратегиях, с помощью которых можно было бы поставить мат противнику. В библиотеках полно книг о шахматах. В энциклопедиях описано огромное количество изученных вариантов дебютов, то есть первой дюжины ходов. Все гипотезы, придуманные и проверенные шахматистами, были введены в компьютеры программистами, потому что машинам тоже нужны эмпирические правила. Даже суперкомпьютеры слишком медлительны, чтобы исследовать все возможные ответвления игры до ее логического завершения.

Но все же суперкомпьютеры принимают решения быстрее, чем люди. Благодаря этому компьютер Deep Blue, созданный IBM, в 1997 году впервые смог победить действующего чемпиона мира по шахматам Гарри Каспарова. После того памятного матча ни один гроссмейстер не выигрывал у машины в турнирных условиях. Даже программы, которые запускаются на смартфоне, превосходят лучших современных шахматистов. Их преимущество состоит в том, что им нужно меньше гипотез, чем нам, потому что они исследуют больший диапазон возможностей с помощью вычислительной мощности, значительно превышающей нашу.

Если гроссмейстер изучает несколько сотен возможных ходов игры, то текущие шахматные программы – десять миллионов и больше. Но это лишь малая часть из многих триллионов возможных продолжений партии. Итак, какие из этих вариантов игроку следует рассмотреть, а от каких сразу же отказаться? Даже компьютеры могут решить это только на основе гипотез. И они перенимали эти практические правила от людей – по крайней мере, до недавнего времени.

Но в декабре 2017 года дочерняя компания Google представила компьютер нового типа. Машина под названием AlphaZero, в отличие от всех существовавших ранее шахматных компьютеров, больше не действовала согласно стратегиям, созданным людьми, – она разработала собственную. Все, что люди придумывали и пробовали за столетия своей увлеченности шахматами, не имело отношения к AlphaZero. В его программу не было внесено ни одной игры, в которую когда-либо играли люди. Все, что AlphaZero получил от создателей, – это правила игры. Обладая этими минимальными знаниями, AlphaZero сыграл против себя миллионы игр, но из-за огромной вычислительной мощности машины они были завершены за четыре часа. AlphaZero изначально выбирал ходы наугад, но быстро понял, какие из них ведут к успеху, а какие нет. Таким образом, компьютер приобрел собственные представления за четыре часа. Неудивительно, что AlphaZero превзошел все обычные шахматные программы.

Наблюдатели были поражены, увидев, как компьютер нарушает эмпирические правила, игнорируя стратегии, с помощью которых можно распознать хорошего игрока. AlphaZero пожертвовал свои самые ценные фигуры, расположил ферзя в углу поля, что обычно считается неэффективным, и позволил своим фигурам кружиться, как осы, вокруг короля противника. Машина часто делала неожиданные ходы, как ребенок, недавно севший за доску. Но AlphaZero выигрывал игру за игрой. Демис Хассабис, один из разработчиков программы, который раньше принимал участие в шахматных турнирах и мечтал о чемпионате мира, с гордостью заявил, что машина играет так хорошо, «потому что она больше не ограничена рамками человеческого знания».

Вот так компьютеру удалось сделать то, что происходит во время исследовательского творчества: AlphaZero открыл диапазоны возможностей, в которые ни один человек не проникал за долгую историю шахмат.

Проблемы шахмат до смешного просты по сравнению с проблемами искусства, науки или даже повседневной жизни. Все указывает на то, что нам еще далеко до исчерпания возможностей нашей культуры. Мы похожи на исследователей системы пещер, которые поражаются открывающемуся перед ними лабиринту, даже несмотря на то, что они находятся только в первых комнатах: мы даже не знаем, какие комнаты ждут нас в глубине подземелья.

AlphaZero устанавливает собственные пределы. Программа не побеждает своих оппонентов простой арифметикой. Машина проверяет только около 50 000 возможных вариантов игры за ход. При этом она вычисляет в пятьсот раз больше, чем человек, но в пять тысяч раз меньше, чем обычная шахматная программа. Если AlphaZero по-прежнему играет лучше, чем конкуренты, то только потому, что он делает более искусный предварительный отбор. А это плод миллионов игр, в которых AlphaZero приобрел собственные представления.

Не только комбинаторное, но и исследовательское творчество основано на опыте, и даже в большей степени. В первом случае, когда известные идеи объединяются в новую, материал возникает благодаря опыту. Во втором случае творческое мышление исследует уже существующий, но необозримый диапазон возможностей; здесь только опыт может подсказать, какие пути могут быть успешными, а какие безнадежными с самого начала.

Анекдот об опыте как предпосылке творческого открытия рассказывают о разных художниках, но больше всего он подходит к Пабло Пикассо, который оставил огромное наследие, насчитывающее около 50 000 эскизов, графики, картин, гравюр и скульптур. Однажды мастер рисовал в парижском парке. Американская туристка узнала его и попросила написать ее портрет. Пикассо, будучи в хорошем настроении, согласился и через несколько минут вручил ей картину. Женщина восхищается тем, насколько прекрасен портрет и как точно он отражает ее личность. Сколько она должна за картину? «5000 долларов», – говорит Пикассо. «Не может быть, – восклицает американка. – Вы же ее за пять минут нарисовали». «Нет, мадам, – отвечает Пикассо, – на это у меня ушла вся жизнь».

Объект «Фонтан», показанный в Нью-Йорке в 1917 году. По фото Альфреда Стиглица

Назвать потрясающим так называемое Большое шоу, взволновавшее Нью-Йорк весной 1917 года, было бы преуменьшением. Само место проведения стало впечатляющим. Гостей пригласили в один из первых небоскребов: Большой Центральный дворец, построенный по образцу огромного дворца флорентийского правителя, возвышающийся над рельсами Центрального вокзала Манхэттена. Когда 10 апреля дворец распахнул свои ворота и посетители хлынули в здание через мосты, их ожидала супервыставка. Свои работы представили не менее 1200 художников. Чтобы, наконец, дать возможность Новому Свету догнать или даже обогнать такие культурные центры, как Париж или Вена, выставка представила все самые выдающиеся произведения искусства того времени. Тем, кому достался билет на «Большое шоу», были предложены самые изысканные картины, самые изящные рисунки и самые смелые скульптуры. Свои работы показали крупнейшие мастера авангарда.

Но посетители обсуждали не Пабло Пикассо и Константина Бранкуши. Общественность, критиков и газеты взволновала работа некоего Р. Матта, имя которого не было известно даже истинным знатокам арт-сцены. Примечательно, что никто ранее не видел произведение, которое шокировало многих. Говорили, что этот Матт представил писсуар, который был установлен на пьедестале, как ценная скульптура. Он повернул фарфоровую чашу горизонтально так, чтобы ее отверстие было направлено вверх и ее нельзя было использовать по назначению, подписал ее своим именем и назвал «Фонтан». Информированные источники даже утверждали, что в хорошо укомплектованных сантехнических магазинах писсуары, естественно, без подписи, продавались как «Бедфордширская модель».

Жюри отклонило заявку, написав, что подобный объект стоит выставлять в ином месте. И вообще, при чем тут искусство? Практически все критики согласились: «Фонтан» был вульгарным, аморальным и, что еще хуже, плагиатом. Ведь одиозный Р. Матт не создал произведение своими руками, он всего лишь объявил искусством обычный предмет, который стоит у всех дома.

Только когда «Большое шоу» закрыло свои двери, некоторые ценители искусства смогли увидеть «Фонтан». Фотограф-авангардист Альфред Стиглиц выставил объект в своей частной галерее в Нью-Йорке и сфотографировал его. Зрители были в восторге от изгибов «Фонтана». «Фотография писсуара была чудом, – писал Стиглиц. – Все, кто видел ее, думают, что это красиво. Так и есть. Впечатление восточное – помесь Будды и женщины под чадрой»[140].

Фото Стиглица – это все, что осталось от «Фонтана», потому что после выставки экспонат оказался на помойке. Кто скрывался под псевдонимом Р. Матт, по сей день остается загадкой. Многие считали виновником скандала французского художника Марселя Дюшана, который тогда жил в Нью-Йорке. Еще до провокации на «Большом шоу» он привлек всеобщее внимание, когда объявил велосипедное колесо искусством и назвал своим произведением сушилку для бутылок, которую он приобрел в парижском универмаге.

Дюшан не скрывал, что презирает мораль арт-рынка. Как объяснил Дюшан, который позже выступал за свою страну в четырех олимпиадах по шахматам, его не волновало наличие вкуса. Он хотел не льстить глазам, а служить разуму. И еще: «Обычная вещь может приобрести достоинство произведения искусства просто по решению художника»[141]. Однако Дюшан никогда не комментировал «Фонтан». Поэтому его авторство ставится под сомнение. Некоторые историки искусства подозревают, что писсуар представила Эльза фон Фрейтаг-Лорингхофен, дадаистка[142] из Померании, известная в Нью-Йорке как баронесса[143]. «Баронесса, – загадочно утверждал Дюшан, – это будущее».

В любом случае «Фонтан» предопределил будущее искусства в ХХ веке. Санитарно-технический предмет, превращенный в скульптуру, послужил искрой для современного искусства. Группа из 500 британских экспертов даже пришла к выводу, что «Фонтан» был важнейшим произведением ХХ столетия. Как минимум восемь известнейших музеев мира, от Центра Помпиду в Париже до галереи Тейт в Лондоне, теперь демонстрируют копии утраченного оригинала, и вопрос о том, является ли это искусством, все еще активно обсуждается.

Но никто не отрицает влияние потерянного унитаза на последние 100 лет истории искусства. Целые направления, такие как поп-арт, флюксус, концептуальное искусство, минимализм, работы тысяч художников: все они ссылаются на «Фонтан». Без него – если, конечно, видеть в унитазе Р. Матта результат творчества – коллекции современного искусства были бы значительно беднее. «Фонтан» открыл новый диапазон возможностей, который художники изучают до сих пор. Результаты можно увидеть в каждой художественной галерее, где выставлены консервные банки, разрезанные полотна, раскрашенные тела, неоновые буквы на дисплее и видео перформансов. Благодаря «Фонтану» человечество увидело ранее не известные ему формы выражения.

Недоумение, с которым жители Нью-Йорка отнеслись к «Фонтану», вполне понятно. Новшества всегда кажутся странными. Но, как правило, их можно хотя бы объяснить с помощью знакомых предметов. Автомобиль представлял собой карету с двигателем, корни рок-н-ролла можно было услышать в кантри и афроамериканской музыке того времени. Такие новшества напоминают что-то знакомое, даже если они странные: они созданы путем комбинации или благодаря обнаружению неизведанных уголков в существующих диапазонах возможностей, как обсуждалось в предыдущих главах.

«Фонтан» относится к совершенно другой категории. Эта работа несовместима с концепциями, которыми веками руководствовались художники и зрители. Сегодня музеи готовы признать даже подписанный писсуар произведением искусства, и при этом они отвергают все традиционные критерии, такие как эстетика, авторство, содержание, исполнение и мастерство. Со времен «Фонтана» искусство больше не обязано быть красивым. Художникам больше не нужно использовать определенные формы или даже прилагать руку к своим работам, чтобы добиться признания. «Фонтан» установил новый стандарт: искусство несет в себе не особый объект, а особая идея. Искусство возникает, когда зритель реагирует на эту идею. Достижение художника – продемонстрировать нечто, оптимально соответствующее идее.

Выставив велосипедное колесо, сушилку для бутылок и, вероятно, также писсуар как произведения искусства, Марсель Дюшан отказался от ранее действовавших правил и изобрел новые. Художественный бизнес последовал за ним, хотя и не сразу и неуверенными шагами. Такое творчество называется преобразующим.

Во всех искусствах, во всех науках, а также в обществе бывают редкие моменты, когда новая идея, радикально отличающаяся от существующей, сначала встречает отторжение, но затем приобретает влияние. Однако в начале прошлого века количество таких событий, которые Франсуа Жакоб, процитированный в предыдущей главе, назвал результатом «ночной науки», увеличилось. В 1905 году неизвестный патентный эксперт из Берна разрушил основы физики. В серии из четырех эссе молодой Альберт Эйнштейн утверждал, что, с одной стороны, пространство и время зависят от наблюдателя, а с другой стороны, энергию и массу следует рассматривать как два проявления одного и того же явления. Но это еще не все: свет состоит из частиц, а все объекты состоят из атомов, объяснил Эйнштейн. Так были созданы концепции новой физики.

Два года спустя многообещающий Пабло Пикассо шокировал парижан картиной, которую он сам назвал «Бордель Авиньона»: на ней изображены пять женщин, предлагающих свои полуодетые тела. Перспектива растворяется, зритель смотрит на фигуры одновременно с нескольких сторон, все поверхности раскалываются. Даже самые близкие друзья Пикассо из парижского авангарда не поняли его работу. Эта картина, известная под менее броским названием «Авиньонские девицы», сейчас считается поворотным моментом в истории живописи[144].

В те же годы, когда теории Эйнштейна перевернули науку, а кубизм – искусство, был создан принципиально новый метод политической борьбы. В Южной Африке молодой юрист Мохандас (Махатма) Ганди организовал сопротивление британскому колониальному правительству. Его призыв противоречил любой логике, согласно которой люди всегда пытались коллективно достичь своих целей. Ганди советовал противопоставить силе оппонента не собственную силу, а бессилие: индийское меньшинство, к которому он сам принадлежал, должно было игнорировать несправедливые законы и отказаться от сопротивления. Его идеи навсегда изменили правила социальных дебатов.

Преобразующее творчество, пожалуй, самая удивительная способность человеческого разума. Его также можно назвать творчеством второго уровня. Творчество первого уровня – исследование и комбинирование – основано на существующих мыслях и вещах. Оно порождает идеи, до которых еще никто не додумался, хотя это было возможно. С другой стороны, творчество или трансформация второго уровня преодолевает рамки известных концептов. В результате люди приходят к идеям, которые были немыслимы в привычном мировоззрении.

Прямого пути от традиционного искусства к «Фонтану» загадочного Р. Матта нет. Тот, кто считает пространство и время неизменными, не может понять теорию относительности Альберта Эйнштейна. Тот, кто считает, что власть обеспечивают деньги и приказы, никогда не поймет, как крайне бедная Индия смогла избавиться от вооруженных сил Британской империи.

Почему и как становится возможным преобразование? В условиях кризиса регулярно возникают радикально новые идеи. Только когда люди больше не могут находить решения в привычных диапазонах возможностей, они прощаются с испытанными ранее концептами.

Марсель Дюшан начал экспериментировать с предметами, когда живопись, как ему казалось, исчерпала себя. После того как в 1913 году он вызвал бурную общественную реакцию своей кубистской картиной «Обнаженная, спускающаяся по лестнице» – даже американский президент Рузвельт прокомментировал эту работу, – традиционное искусство потеряло для него свою привлекательность. «Живопись устарела, – заявил Дюшан. – Это пустая трата энергии, а не мастерство, это непрактично. Теперь у нас есть фотография, кино – так много других способов выразить жизнь». В том же году он объявил свой первый реди-мейд, велосипедное колесо, искусством.

Альберт Эйнштейн искал выход из противоречий между теориями физики и измерениями. Например, луч света, направленный на север, должен распространяться быстрее, чем луч света, направленный на запад или восток, потому что Земля движется вокруг Солнца с большой скоростью – по крайней мере, так утверждала классическая теория. Но эксперименты показали обратное. Свет всегда движется с одинаковой скоростью. В течение десятилетий физики пытались объяснить противоречия в рамках обычных представлений о пространстве и времени – и потерпели неудачу.

Наконец, Мохандас Ганди несколько раз наблюдал собственными глазами, как мало угнетенные народы Южной Африки могут сделать против колониальной власти, если они восстанут, используя силу. Последнюю попытку зулусы предприняли в апреле 1906 года, когда 1500 человек, вооруженных копьями, атаковали оккупационные войска. Мало того, что восстание закончилось ужасающей кровавой бойней, британцы стали править с еще большей жестокостью. Тысячи зулусов были заключены в тюрьмы или сосланы.

Кризис приводит к тому, что разум больше не ищет ответы в рамках знакомых концептов. Вместо этого ставятся под сомнение сами концепты. Во время кризиса Дюшан перестал исследовать возможности живописи. Вместо этого он задумался о том, что же такое искусство на самом деле. Эйнштейн больше не пытался примирить классическую физику с измерениями. Он задавал фундаментальные вопросы: что такое время? что такое пространство? как мы можем измерить время и пространство?

Ганди также отказался от всех стереотипов о власти и бессилии в обществе. Так он понял, почему бить британцев оружием было не только безнадежно, но и бесполезно: долгое время править страной с помощью арестов, сыщиков и войск невозможно. В итоге побеждает тот, кто завоевывает общественное мнение. Но как этого добиться? Творчество первого уровня пытается решить уже известные проблемы. Творчество второго уровня определяет новую проблему, нарушает правила, по которым люди обычно судят об идеях. Поэтому невозможно сразу решить, являются ли поднятые при этом вопросы грандиозными или безумными. Мысленный эксперимент Эйнштейна о путешествии на луче света, на первый взгляд, кажется таким же абсурдным, как объявление писсуара искусством. И когда Ганди объявил, что он разрушит соляную монополию колонизаторов, выйдя со сторонниками к Аравийскому морю и собрав несколько граммов соли на пляже, и в результате покончит с британским правлением в Индии, это вызвало смех у его последователей. Спустя 17 лет после Соляного похода Индия стала свободной страной.

Творчество первого и второго уровня основано на схожих мыслительных процессах. Принципиальная разница между ними состоит в том, что творчество второго уровня ищет решения, поднимаясь на более высокую ступень. Творчество первого уровня идет к ответу на вопрос прямой дорогой, но у преобразования гораздо более сложный путь. Оно ищет новые концепты с помощью инструментов для разума. Творчество второго уровня меняет наше восприятие мира.

Революция в физике прошлого века служит одним из лучших примеров того, как рождается и функционирует творчество второго уровня. Трудно переоценить последствия нового образа мышления, развившегося с 1900 по 1935 год: полностью изменился не только наш взгляд на мир, но и почти все сферы жизни. Новая физика дала человечеству компьютеры, Интернет и солнечные батареи, полеты на Луну и атомную бомбу, расшифровку генома и знания о черных дырах.

Мог ли кто-нибудь предсказать такое развитие событий? Даже ученые начала прошлого века не ожидали этой революции. Напротив, они были уверены, что все в физике останется неизменным. «Великие фундаментальные принципы твердо установлены, – сказал американец Альберт Майкельсон в своей речи в 1894 году. – В будущем каждый станет искать истины физики в шестом десятичном знаке». То, что именно он так твердо верил в существовавшую науку, кажется удивительным: его измерения скорости света, за которые Майкельсон позже получил Нобелевскую премию, дали толчок теории относительности Эйнштейна.

Дальнейшие противоречия возникали по мере того, как физики оказывались все ближе и ближе к миру атомов. На пороге ХХ века предполагалось, что материя состоит из частиц, хотя о них почти ничего не было известно. С другой стороны, свет считали волной. Для обеих точек зрения были веские причины. Например, когда лучи света накладываются друг на друга, создаются те же узоры, что и при наложении волн в воде.

Но в 1902 году исследования фотоэлектрического эффекта разрушили существовавшие представления о свете. Фиолетовый свет, падающий на металлическую поверхность, выбивал электроны – отрицательно заряженные частицы. Как ни странно, электроны реагировали только на этот цвет. При использовании красного, зеленого или желтого света такой эффект не наблюдался. Еще более загадочным было то, что яркость не играла никакой роли. Тусклый фиолетовый свет выбивал электроны с такой же энергией, как и самый мощный прожектор.

Этого не могли объяснить ни здравый смысл, ни классическая физика. Если свет – это волна, то яркость связана с высокими волнами (как известно всем, кто хоть раз отдыхал на пляже, чем выше волны, тем они мощнее). То, что мы воспринимаем как цвет – это длина волны. Красная лампа излучает высокие длинные волны, вызывая цунами. Но плоские короткие волны фиолетового сумеречного света выбивали частицы из металла. Как может цунами пройти бесследно, а рябь при легком бризе – принести разрушения?

Летом 1905 года Альберт Эйнштейн в своей новаторской работе объяснил фотоэлектрический эффект. При этом он отказался от традиционных образов. То, как физики представляли свет, очевидно, вводило в заблуждение. Эйнштейн изобрел новую концепцию. По его словам, излучение ведет себя «так, как если бы оно состояло из независимых квантов энергии». Энергия прибывает порциями.

Итак, стало ясно: фиолетовый свет состоит из больших порций, красный – из маленьких. Порции, которые Эйнштейн назвал квантами, обладают свойствами не волн, а частиц, «которые движутся без деления и могут только поглощаться и генерироваться как единое целое». Это была революционная идея. Описывая свет как поток частиц, Эйнштейн пожертвовал господствовавшим ранее представлением о свете. Преобразование ставит под сомнение точки зрения, которые принимаются как должное. Это подрывает уверенность и порождает неопределенность. Теория Эйнштейна не могла опровергнуть более старые эксперименты, в которых свет был представлен как волна. Таким образом, хотя в описании фотоэффекта противоречия были разрешены, в других местах возникли новые противоречия.

Квантовая теория Эйнштейна сбивала с толку, но примерно через десять лет физики обнаружили преимущества, которые она предлагала. Так, с помощью квантов энергии можно было объяснить, почему свет имеет спектральные линии. Когда газ светится, он излучает не все цвета одинаково, а только свет точно определенных, узко ограниченных цветов. Каждая спектральная линия соответствует энергетическому потоку, кванту, который выделяют атомы газа. Предполагалось, что электроны, вращающиеся вокруг ядра атома по точно определенным орбитам, испускают или поглощают кванты при изменении орбиты. Это знаменитые «квантовые скачки». Преобразование, инициированное Эйнштейном, позволило представить и описать концепты, которые ранее были немыслимы.

Никто не мог объяснить, почему электроны движутся именно по таким орбитам. Эту загадку не удавалось разгадать более десяти лет. В 1923 году Эйнштейну по почте прислали докторскую диссертацию из парижской Сорбонны. Коллегу Эйнштейна заинтересовало исследование молодого ученого из старинной французской аристократической семьи: Луи де Бройль, как звали кандидата, убедительно продемонстрировал, что он нашел ответ.

Чтобы добиться успеха, де Бройль пересмотрел существовавшую теорию. Молодой человек предлагал не считать электроны частицами. Он утверждал, что нужно представить электрон и всю материю в целом в виде волны. Тогда квантовые скачки соответствовали бы длинам волн материи. Таким образом, вопрос об орбитах был решен: волны распространяются в пространстве. Эйнштейн был впечатлен. Он сам когда-то описывал световые волны как частицы, а де Бройль представил частицы как волны – концепции физики были перевернуты.

Теперь природа казалась еще более загадочной, чем когда-либо. С одной стороны, Эйнштейн и де Бройль показали, что на важные вопросы можно ответить, только если рассматривать свет как частицы, а материю как волны. С другой стороны, некоторые эксперименты требовали прямо противоположного. Их можно было объяснить, только если вернуться к старым представлениям о свете как волне и материи как частице. И как же в таком случае правильно говорить о структуре природы? Это типичная борьба между концепциями, свойственная преобразованию.

Очевидно, известного языка уже было недостаточно для описания реальности. Физика достигла пределов объяснимого. Таким образом, последним и решающим шагом в преобразовании могло стать только появление нового языка. Этот новый язык создали Вернер Гейзенберг из Геттингена, которому в то время было всего двадцать четыре года, и его старший австрийский коллега Эрвин Шредингер. В 1925 году оба независимо друг от друга открыли принципиально новое описание мира, которое больше не пыталось давать имена отдельным объектам, а исходило из контекстов.

Это новое описание помогло разрешить противоречия. В зависимости от контекста, в котором мы рассматриваем их, свет и материя кажутся нам или волнами, или частицами. На самом деле и то, и другое неверно. На языке, изобретенном Гейзенбергом и Шредингером, свет и материя называются «состояниями» и обозначаются математическим символом. Вместо слов этот язык использует формулы. Логика, к которой мы привыкли в повседневной жизни, к нему неприменима. Состояние может описывать существование и одновременно несуществование чего-либо. Частицы могут материализоваться из ничего, трансформироваться в излучение, даже проходить сквозь стены. Мы не можем представить себе это, пока наше мышление привязано к опыту и концептам повседневной жизни. И все же кванты существуют. Квантовый мир тоже следует законам природы, но их можно выразить только на новом языке.

Квантовая физика имела так же мало общего с чувственным опытом и с предшествовавшей ей механикой, как и «Фонтан» Р. Матта с картинами Леонардо да Винчи. Эта новая наука открыла пространство, в котором зародились идеи для технологий грядущих веков.

Эйнштейн и его последователи хотели с помощью своей квантовой теории понять мир, а не изменить его. Но сто лет спустя великое преобразование в физике формирует нашу жизнь. Немногие из наших современников сегодня осознают, сколькими повседневными удобствами они обязаны небольшой группе ученых, которые всего три поколения назад увидели ограниченные возможности существовавшего языка и изобрели новый, и до какой степени современное мировоззрение общества определено жаждой знаний тех исследователей. Квантовая теория позволила людям модифицировать тончайшие структуры материи, чтобы создавать инструменты для мозга. Теперь мы можем разрабатывать электронику, создавать компьютеры, устанавливать Интернет, программировать искусственный интеллект. Новая физика сделала возможной четвертую интеллектуальную революцию, которую мы сейчас переживаем.

Плата от компьютера, около 2015 г.

Прародительница искусственного интеллекта была нежеланным ребенком. Матери не нравился ее характер, отец, известный писатель лорд Байрон, был разочарован, так как ожидал «способного прославиться мальчика»[145]. Поэт утешил себя, назвав девочку, которую окрестили Августой, «коротким древним именем с множеством гласных»: Ада. Имя – это все, что досталось ей от отца, потому что через пять недель после ее рождения в декабре 1815 года родители разошлись. Мать Ады, леди Анна Милбэнк, публично назвала неверного Байрона сумасшедшим, в лондонском обществе разразился скандал, Байрон бежал из Англии и отправился в авантюрные путешествия, из которых так и не вернулся.

Ада осталась с матерью, которая боялась, что ее дочь, возможно, унаследовала от отца сумасшествие. Чтобы не позволить столь ненавистному ей романтическому изобилию эмоций, воспеваемому в поэзии Байрона, проявиться у ребенка, мать дала дочери необычное для того времени образование. Как только Ада научилась читать, леди Милбэнк, сама увлекавшаяся математикой, наняла для девочки лучших учителей математики и естественных наук. Умственное напряжение и строгая ориентация на факты должны были сделать девушку менее эмоциональной. Надежды матери не оправдались: когда Аде было 16 лет, стало известно, что у нее роман с наставником; за ним последовали отношения с другими мужчинами. Но даже когда Ада уже давно была замужем, мать нанимала для нее учителей, дававших нравственные наставления.

Тем не менее Ада проявляла большой интерес к науке. В 12 лет она уже пыталась конструировать паровые летательные аппараты. Пять лет спустя она завела знакомство, которое вдохновило ее на работу всей ее жизни. Ее пригласили на званый вечер; хозяин дома был не только богатым наследником лондонского банкира, но и гениальным изобретателем. На деньги британского правительства Чарльз Бэббидж, как говорили, сконструировал большую счетную машину с паровой тягой, размером с локомотив, умевшую справляться со сложными операциями намного быстрее и точнее, чем лучший математик, и выдавать результаты вычислений на бумаге благодаря подключенному к ней печатному устройству.

Ада попросила показать ей машину. Когда они с матерью появились у Бэббиджа через два дня после приема, женщины увидели металлическую колонну высотой всего лишь до предплечья. В колонне вращались тысячи шестеренок, осей и роликов из латуни. В письме леди Милбэнк пришла в восторг от того, что она увидела настоящую «мыслящую машину». Это изобретение возводило числа в третью степень, а также могло извлекать квадратные корни[146].

С этого дня Ада думала только о чудо-машине. Может ли изобретение догнать человеческий разум или даже превзойти его? Через два года после знакомства с Бэббиджем она вышла замуж за одного дворянина; Ада убедила своего мужа, который позже стал графом Лавлейсом, записаться в Королевское общество, чтобы получать для нее книги. Тогда женщинам не разрешалось посещать библиотеки и университеты. После рождения третьего ребенка она стала брать частные уроки у лондонского профессора математики. Кроме того, она активно поддерживала связь с Бэббиджем.

Тем временем изобретатель «мыслящей машины» занялся новым, еще более амбициозным проектом. Прототип, который видела Ада Лавлейс, умел выполнять всего несколько математических операций, а новый аппарат должен был производить любые вычисления. Предполагалось, что «аналитическая машина», как назвал свое изобретение Бэббидж, сможет запоминать информацию благодаря вращающимся роликам и механизмам, принимающим решения. Он рисовал крайне сложные конструкции. Но аналитическая машина никого не интересовала – кроме Ады.

«Я очень много работаю… как дьявол (наверное, так и есть)», – так начинается ее письмо Бэббиджу в июле 1843 года. В нем она объявила, что будет использовать пример чисел Бернулли, с помощью которых можно описать важные функции высшей математики, чтобы исследовать возможности аналитической машины. Через несколько месяцев она опубликовала таблицы на больших листах бумаги с формулами, командами и переменными в столбцах. Это была последовательность искусно дополняющих друг друга инструкций – циклов команд, которые аналитическая машина должна была повторять снова и снова, пока не будет получен окончательный результат. Лавлейс написала первую в истории компьютерную программу.

Но машина, которая могла бы выполнять этот алгоритм, существовала только в ее голове и на рисунках Бэббиджа[147]. Примечательно, что Ада хотела создать больше, чем просто устройство, которое избавило бы людей от утомительной арифметической работы. Она мечтала об аналитической машине, способной решить любую мыслимую проблему. Ада Лавлейс сравнивала машину с ткацким станком, названным жаккардовым в честь его изобретателя: запрограммированный с помощью перфокарт, он мог производить ткани с любым рисунком. Бэббидж также экспериментировал с перфокартами для программирования своей машины. Ада объяснила принцип ее работы поэтически: «Подобно тому, как жаккардовый ткацкий станок плетет цветы и листья, аналитическая машина плетет алгебраические узоры».

Под этим она понимала сеть произвольных отношений между произвольными предметами и явлениями. Машина анализирует эту сеть, используя символы. А поскольку символы могут обозначать что угодно – числа, объекты или людей, – машина может иметь дело со «всеми объектами во вселенной», – писала Ада Лавлейс. Например, можно сделать так, чтобы аппарат «сочинял музыкальные произведения любого размера и сложности». Нужно только преобразовать отношения между высотой звука и гармониями в подходящие символы.

Это было революционным открытием Ады: мышление всегда связано с отношениями. Оно пытается определить или создать отношения. Эти базовые операции не зависят от содержания мышления. Разум использует их, независимо от того, идет ли речь о сочинении музыки, создании графического рисунка, написании текста или решении математического уравнения. И эти операции, как предполагала Ада, также сможет выполнять машина. Она мечтала об устройстве, которое могло бы обрабатывать числа и изображения, звуки и буквы, и предвидела возможность универсального компьютера – хотя, конечно, в то время этого слова не существовало.

Ада задумывалась и об устройстве человеческого мышления. «Мне не кажется, что мозг должен быть более недоступен математикам, чем материя и движение звезд и планет, если они найдут правильный подход, – уверенно заявляла она. – Я надеюсь, что (…) оставлю анализ нервной системы»[148]. Возможно, мозг был не чем иным, как машиной[149].

Мечта Ады об универсальном компьютере сбылась. Такое устройство сегодня есть у каждого. В карманах брюк мы носим гаджеты, которые понимают голосовые команды, отправляют текстовые сообщения и обрабатывают изображения. Все они работают по принципу аналитической машины, только задачи, которые, как считал Чарльз Бэббидж, должны выполнять шестеренки, перфокарты и ролики, сейчас выполняют электронные схемы. Но электроника была за гранью воображения Ады. Эта область науки возникла только благодаря новым концептам физики, которые дали людям контроль над тончайшими структурами материи во второй половине ХХ века.

Как и предсказывала Ада Лавлейс, вычислительные машины могут выполнять практически любую задачу. Компьютеры водят автомобили, торгуют акциями, предоставляют кредиты, помогают найти пару на сайтах знакомств. Они управляют трансатлантическими перелетами, снабжают людей новостями и развлечениями, дают команды промышленным роботам, производящим товары, анализируют космос и человеческие гены.

Сотни миллиардов электронных процессоров, каждый из которых построен по принципу аналитической машины, но гораздо мощнее ее, сегодня служат людям по всему миру. Сколько их точно, никто не знает, так как их количество растет очень быстро. Примерно оценить можно только количество адресов в Интернете. В 1990 году лишь несколько тысяч устройств были связаны друг с другом в Глобальной сети, а в 2000 году насчитывалось уже около ста миллионов устройств. Через десять лет люди оказались в меньшинстве: впервые в Сети было больше машин, чем людей, живущих на Земле. В 2020 году на каждого человека приходилось уже более шести процессоров, обменивающихся данными через Глобальную сеть[150]. И в дополнение к этой армии, насчитывающей сейчас более 50 миллиардов компьютеров, существует множество процессоров, встроенных в такие устройства, как электронные камеры или стиральные машины.

Повсеместное распространение компьютеров положило начало четвертой интеллектуальной революции. Коренные преобразования затронули все сферы нашей жизни: работу, личную жизнь, коммуникацию, увлечения. Однако прежде всего сейчас меняется наша самооценка. Сегодня активно обсуждается вторая идея Ады: предположение, что наше мышление можно описать с помощью той же логики, что и функции компьютера. Если бы это предположение было правильным, в наших головах шел бы соответствующий процесс, который машина могла бы выполнять. Что уникального было бы тогда в человеческом разуме? Ада Лавлейс предсказала развитие машин, которые могут заменить или даже превзойти человеческое мышление. Сегодня такие машины называют несколько расплывчатым термином «искусственный интеллект».

В 1965 году английский математик Ирвинг Джон Гуд развил идею Ады. Он предсказал «взрывное развитие интеллекта», и, к сожалению, не нашего собственного. Он считал, что сверхразумные машины смогут управлять всем и вся. «Поскольку создание подобных машин является одним из таких интеллектуальных навыков, сверхразумная машина сможет создавать машины, которые превзойдут ее саму, – предупреждал Гуд. – Таким образом, первая сверхразумная машина – это последнее изобретение, которое должен совершить человек». С появлением такого сверхразума – за этим событием закрепился термин «сингулярность» – творческое мышление людей станет неактуальным и история человечества закончится. Миром станут править саморазвивающиеся машины. Они покажутся Homo sapiens богами, чьи действия человек уже не сможет понять.

Когда Гуд писал эти строки, компьютеры с мощностью человеческого мозга казались утопией. В 1965 году вычислительные машины все еще программировались с помощью перфокарт и имели только 16 килобайт памяти. Сегодня каждая карта памяти размером с ноготь, например в смартфоне, хранит в миллионы раз больше данных. Чтобы вместить информацию, хранящуюся в памяти человека, потребуется от сотни тысяч до миллиона таких микросхем, потому что, согласно новым оценкам, мозг может вместить не менее одного петабайта[151]. Мощность современных смартфонов примерно соответствует мозгу муравья.

Однако сейчас уже существуют большие машины, которые достигли вычислительной мощности человеческого мозга. В 2018 году суперкомпьютер, установленный в государственной лаборатории Ок-Ридж в американском штате Теннесси, впервые превзошел человеческий разум. Машина, получившая название «Саммит», не только сохраняет десять петабайт данных, но и может накапливать во много раз больше информации, чем человеческий мозг, даже если его мощность использовать очень щедро. «Саммит» к тому же работает намного быстрее, чем наши нейроны: машина обрабатывает несколько эксафлоп, то есть более миллиарда миллиардов арифметических операций в секунду. Еще более мощный компьютер под названием Fugaku планируется создать в Японии в 2021 году[152].

Таким образом, случилось то, что предсказывали футурологи. Поразительно, что Рэй Курцвейл предсказал компьютер с вычислительной мощностью нашего мозга, увидевший свет только в 2019 году[153]. Одиозный американский изобретатель и писатель опубликовал свой прогноз в последние дни прошлого века, но он ошибался относительно цены и размеров устройств. Курцвейл ожидал, что такое устройство можно будет купить для домашнего пользования за 4000 долларов. На самом деле «Саммит» стоит 200 миллионов и занимает целый зал. Через несколько лет после создания компьютера, который вычисляет быстрее и хранит больше данных, чем наш мозг, как считал Курцвейл, начнется рассвет сверхразума. Безнадежно отстав от машин, человеческий разум, рожденный в мозге, перестанет быть творческой силой в мире.

Курцвейла, которому компьютерные технологии обязаны изобретением автоматического распознавания символов, с одной стороны, часто критиковали за его смелые прогнозы. Его авторитет упал, когда он объявил, что заморозит собственное тело в жидком азоте после смерти, и вдобавок завещал, что информация, хранящаяся в его мозге, должна быть загружена в компьютер с использованием технологии будущего, чтобы его призрак мог жить вечно как запись данных. С другой стороны, не только Курцвейл предупреждал об опасности того, что искусственный интеллект лишит людей могущества и управления миром. В 2015 году 150 ведущих ученых-компьютерщиков мира, в том числе Билл Гейтс и Стивен Хокинг, подняли тревогу в открытом письме. Стюарт Рассел, автор авторитетного учебника по искусственному интеллекту, сравнил риск, связанный с новой технологией, с угрозой, исходящей от ядерного деления, – уничтожение человечества.

Так станем ли мы лишними, ненужными из-за развития искусственного интеллекта? Современному обществу нужны быстрые компьютеры с огромной памятью. Поскольку такие компьютеры уже существуют, возникают фундаментальные вопросы: смогут ли машины выполнять все мыслительные процессы, происходящие в наших головах? Что вообще представляет собой мышление?

Ада Лавлейс увидела возможность того, что машины могут конкурировать с человеческим мозгом. Но талантливой изобретательнице не хватило времени более внимательно изучить волновавшие ее вопросы. Ада умерла от рака матки, когда ей было всего 36 лет. После ее смерти в 1852 году о ее творчестве забыли. Перспектива машин с интеллектуальными способностями казалась слишком далекой от реальности.

Лишь восемь десятилетий спустя молодой английский математик снова занялся этой темой. Алан Тьюринг, как когда-то Ада Лавлейс, мечтал о машине, которой еще не существовало. Но он хотел не просто создать новую технологию. У двадцатичетырехлетнего ученого была еще более амбициозная цель: изучить само мышление[154].

Ада пыталась исследовать человеческий разум с помощью аналитической машины, Тьюринг пошел противоположным путем: он взял «компьютер» в качестве модели. В 1936 году это слово означало служащих, в основном женщин, которые занимались вычислениями на бумаге. «Что именно представляет собой эта деятельность?» – задался вопросом Тьюринг. И как должно выглядеть устройство, заменяющее человеческие компьютеры?

Тьюринг придумал гениально простое решение: полоска бумаги, считывающая головка и ручка. Бумага хранит информацию, считывающая головка ее декодирует, а ручка изменяет. Простое управление заставляет считывающую головку и ручку перемещаться влево и вправо по бумаге и заменять отдельные символы. Тьюринг утверждал, что это простое устройство может обрабатывать все возможные вычисления, которые когда-либо выполняли люди. Его машина обладала такими же способностями, как живые компьютеры, – это и был компьютер.

Считается, что построить компьютер, способный на большее, чем машина Тьюринга, в принципе невозможно. В любом случае, сегодня никто не продемонстрировал хотя бы теоретически, как может выглядеть такой гиперкомпьютер. Можно даже доказать, что все компьютеры, которые существуют сегодня, в лучшем случае, являются всего лишь разновидностью машины Тьюринга – или уступают ей[155]. В них полоска бумаги заменена жестким диском или каким-либо другим носителем данных, а информацией вместо считывающей головки и пера манипулируют электронные схемы. Но это не имеет значения. Все, с чем могут справиться компьютеры, так же легко можно сделать с помощью бумаги, ручки и терпения.

Тьюринг также рассматривал мозг как одну из своих машин[156]. В конце концов, его принцип работает независимо от того, состоит ли устройство из мертвой или живой материи. С абстрактной точки зрения математика все компьютеры одинаковы. Теория Тьюринга – это не дискредитация нашего разума. Напротив, она рассказывает, что не надо ценить искусственный интеллект больше, чем он того заслуживает: машины никогда не сделают ничего, на что человеческий разум в принципе не способен. Просто они работают быстрее нас.

«Машины Тьюринга: эти машины – люди, которые вычисляют», – отмечал философ Людвиг Витгенштейн[157]. Сам Тьюринг выразился наоборот: «Человек с бумагой, карандашом и ластиком, подчиненный строгой дисциплине, является универсальной машиной».

Он лично проявил себя в качестве «подопытного кролика» для испытания универсальной машины. Летом 1948 года он и его коллега начали писать первую в истории компьютерную игру. Но после многих лет работы над шахматной программой под названием «Турошам» выяснилось, что она слишком сложна для машин того времени: им оказалось не под силу выполнять вычисления за приемлемое время. Итак, после нескольких лет исследования Тьюринг сам сыграл с машиной. Он скрупулезно выполнял инструкции «Турошама», тратя на каждый ход добрых полчаса. Единственную задокументированную партию «Турошам» проиграла Тьюрингу после 29 ходов.

Что касается универсальной машины Тьюринга, то утверждение, что когнитивные способности людей и машин нельзя сравнивать, потому что мы действуем иначе, чем они, было ею опровергнуто. Конечно, компьютерам не хватает чувств, они не обладают сознательным опытом, не воспринимают себя как личность. Но внутренние механизмы не важны, объяснил Тьюринг, важны только результаты. С тех пор, если кто-то заявляет, что люди превосходят машины, он должен привести примеры задач, которые мы можем решить, а они нет[158].

Вся современная информатика основана на идеях Тьюринга. Но и ему не удалось дожить до того момента, когда универсальные машины, которые он изобрел, распространились по всей Земле. Весной 1952 года он предстал перед уголовным судом – человек, который расшифровал секретные радиосообщения вермахта во Второй мировой войне и, таким образом, вероятно, внес больший вклад, чем кто-либо, в победу союзников. Ему вменили «вопиющую безнравственность» – прокурор обвинил Тьюринга в гомосексуальных отношениях, а это по уголовному законодательству Великобритании в то время считалось преступлением. Тьюринг признал себя виновным. Суд ее величества приговорил его к тюремному заключению. В качестве альтернативы осужденный мог подвергнуться принудительному лечению половыми гормонами, что приравнивалось к химической кастрации. Тьюринг выбрал уколы, и в результате погрузился в тяжелую депрессию. В начале июня 1954 года был обнаружен его труп. Рядом лежало надкушенное яблоко, с которым Тьюринг, по-видимому, принял смертельную дозу цианида. Тьюрингу тогда был всего 41 год. Лишь в 2017 году лондонский парламент принял закон, который ретроспективно помиловал Тьюринга и вместе с ним 49 000 мужчин-гомосексуалистов, которые также были осуждены[159].

Как показал Тьюринг, компьютеры – идеальные солдаты. И все же им не чуждо творчество. Шахматная программа AlphaZero, описанная в восьмой главе, побеждает своих оппонентов с помощью стратегий, до которых люди не додумались за более чем тысячелетнюю историю шахмат. Но еще сильнее впечатляют идеи, которые придумала AlphaGo. Эта программа – предшественница AlphaZero освоила азиатскую настольную игру го, которой более 2500 лет. Она вдвое старше шахмат и считается самой сложной стратегической игрой в мире. В го больше вариантов игры, чем атомов во Вселенной. Мастера игры считают себя не столько стратегами, сколько художниками, задача которых – создавать остроумные узоры, расставляя черные и белые фигуры на клетчатом игровом поле. Они объясняют, что лучшие ходы всегда интуитивны. Как же машине удалось освоить эту игру?

В марте 2016 года программисты AlphaGo бросили вызов корейскому профессиональному игроку Ли Седолю, возглавлявшему мировой рейтинг. За этим соревнованием должны были наблюдать миллионы азиатских телезрителей. Седоль был уверен, что выиграет с разгромным счетом. У компьютера нет шансов.

Один ход турнира стал легендарным. Когда начало второй игры подошло к концу, AlphaGo поместила камень в середину пятого ряда доски. Такой ход разрешен, но в древней практике го считается настолько невыгодным, что даже новички его не делают. Комментаторы дружно спрашивали: может быть, искусственный интеллект, на который Google потратила миллионы, ошибся? Ли Седоль был настолько сбит с толку, что вышел из комнаты, не сказав ни слова, и вернулся лишь через пятнадцать минут. Фактически именно этим ходом AlphaGo выиграла партию. Но это стало очевидным только через сотню ходов: AlphaGo добилась преимущества своим якобы безумным маневром, который его противник сначала не понял. Позже проигравший Седоль объяснил, что его расстроило: «Я думал, что AlphaGo использовала теорию вероятностей и была просто машиной. Когда я увидел этот ход, то изменил свое мнение. AlphaGo, несомненно, креативна»[160].

Фактически ставший знаменитым 37-й ход второй игры между Седолем и AlphaGo отвечал всем критериям творчества. Этот ход был новым (ни один опытный игрок никогда ранее его не делал), удивительным (AlphaGo рассчитала вероятность того, что до него додумается ее противник-человек: менее одного из десяти тысяч) и очевидно успешным. Этот ход открыл новые возможности, о которых раньше никто не думал, и навсегда изменил игру в го. Первые последствия стали очевидны сразу же. Стиль игры AlphaGo как будто позволил и Седолю мыслить шире, и он тоже сделал эксцентричный ход – и здесь программа оценила вероятность того, что человек сделает такой ход, как менее одного из десяти тысяч. Восторженные корейские комментаторы оценили идею своего соотечественника как «божественную». Седоль выиграл эту партию. Вскоре после этого он закончил свою карьеру, потому что человеческое искусство игры в го в его глазах ушло в прошлое. С тех пор никому больше не удавалось выиграть у программы.

Корейская ассоциация го также назвала AlphaGo «почти божественной», когда признала машину почетным членом группы мастеров высочайшего уровня. Но даже этот искусственный интеллект, один из самых продвинутых на данный момент, всего лишь машина Тьюринга. В принципе, все операции, которые она выполняет, мог бы выполнять аппарат с бумажной лентой и ручкой.

Так откуда же взялась находчивость машины? Обладая тщательно продуманными инструкциями, огромной скоростью вычислений и обширной памятью, она исследовала возможности игры с тщательностью, которой не могли достичь люди за две с половиной тысячи лет истории го. Такое творчество, основанное на изучении заданного диапазона возможностей с целью обнаружения ранее неизвестных решений, мы назвали исследовательским. Как описано в восьмой главе, больше всего новых идей породило именно исследовательское творчество. По сути, для него необходимы интеллектуальные стратегии поиска. Люди добиваются успеха благодаря своей интуиции. Но за ней стоят опыт и алгоритмы, доступные и машинам. Итак, если мы думаем, что таинственные процессы, не поддающиеся описанию, привели нас к нашей цели, то это только потому, что мы не осознаем наши собственные стратегии поиска.

У машин, ведущих поиск быстрее людей, есть отличный шанс превзойти нас в исследовательском творчестве. От этого уже сейчас выигрывают фармацевтические компании, которые все чаще используют искусственный интеллект для открытия новых действующих веществ. Также существуют программы, которые сочиняют музыку или рисуют графику. Возник целый жанр так называемого генеративного искусства.

В октябре 2018 года Christie’s в Нью-Йорке впервые выставил на аукцион работу, созданную компьютером[161]. Аукционный дом, который в 2017 году продал картину маслом, приписываемую Леонардо да Винчи, почти за полмиллиарда долларов, представил холст в позолоченной раме, изображающий своеобразное невыразительное лицо молодого человека; картина отдаленно напоминала портретную живопись XVIII века, а также некоторые размытые портреты Герхарда Рихтера. Как пояснялось в каталоге, это портрет некоего Эдмона де Белами, но человека с таким именем никогда не существовало. Вместо подписи в правом нижнем углу холста стояла математическая формула, по которой было создано произведение. Неизвестный участник торгов получил более 430 000 долларов, что в сорок пять раз выше оценочной стоимости. Предсказание Ады сбылось: машины, следуя математическим правилам, производят творения, которым люди придают статус произведений искусства. Деньги поступили на счет коллектива художников под названием «Очевидное» (Obvious), который, как оказалось, состоял из парижского студента-информатика и двух его друзей.

Рис. 14. Портрет вымышленного Эдмона де Белами, нарисованный искусственным интеллектом. Вместо подписи – формула, по которой был создан портрет

Как и ожидалось, на творение парижан сразу же обрушилась критика. Художники, давно использующие компьютеры в живописи, заявили, что французский коллектив слишком буквально интерпретировал свое название «Очевидное»: по их мнению, портрет Эдмона де Белами не представлял никакого интереса. С помощью программного обеспечения, кстати, довольно старого, программисты создали всего лишь банальный плакат.

С другой стороны, журналисты воспользовались случаем, чтобы в принципе выступить против компьютерного искусства. Тон задал Джонатан Джонс, критик лондонской Guardian. «Какая ужасная, безвкусная, бессердечная и бездушная пародия на все творческое в человеческой природе», – с отвращением писал Джонс о картинах, сделанных машинами, которые он считал «умными лабораторными моделями». «Искусство всегда существует благодаря человеку – или не существует вообще»[162].

Неужели Джонс забыл, что наше видение того, что мы считаем результатом деятельности человека, меняется? Мастерство в шахматах или го признавалось одним из величайших триумфов человеческого разума еще несколько десятилетий назад, а сегодня мы испытываем пределы наших возможностей в этих самых играх. При оценке гроссмейстеров теперь учитывается, насколько часто им удается принимать в определенных ситуациях такие же решения, какие принимает искусственный интеллект. И нет никакой надежды на то, что Homo sapiens когда-нибудь сможет догнать машины.

Возможно, критик Джонс переживал за доходы и репутацию людей-художников. После крайне успешной продажи компьютерного портрета опасения, что машины в будущем займут часть арт-рынка, кажутся совсем не беспочвенными. Но пыл Джонса скрывает более глубокий страх: что человеческое творчество в целом станет играть менее важную роль.

Но какие основания для такого прогноза кроются в портрете Эдмона де Белами? Компьютер придумал и создал картину; в пресс-релизе аукционного дома интригующе утверждалось, что портрет «не является продуктом человеческого разума».

Соответствует ли пресс-релиз фактам? Прежде чем компьютер произвел необходимые вычисления для картины, трое молодых людей из «Очевидного» загрузили в машину почти всю историю западной портретной живописи – набор данных, состоящий из 15 000 картин всех эпох между XIV и XX веками. Программу, изобразившую Эдмона де Белами, конечно, тоже написали люди. Алгоритм придумал американский ученый-программист Ян Гудфеллоу, который сейчас работает в Apple. Его фамилия переведена на французский язык как «Белами». Утверждение, что картина, выставленная на аукционе по рекордной цене, не была «продуктом человеческого разума», совершенно абсурдно.

Фактически прибыльный эксперимент трех парижских студентов опровергает предположение об угрозе человеческому творчеству: он показывает, как мало так называемый искусственный интеллект может сделать сам по себе. Портрет Эдмона де Белами – это произведение исследовательского творчества, которое проходит в два этапа. На первом этапе в заданном диапазоне идет поиск еще не использованных возможностей – в этом случае связанных с правилами портретной живописи. Здесь искусственный интеллект показывает свои сильные стороны. Второй этап – оценка нового решения. В конце концов, творчество – это способность создавать нечто не только новое и удивительное, но и ценное. И здесь искусственный интеллект быстро достигает своих пределов.

Ведь что именно мы считаем ценным? Иногда ответ очевиден: в шахматах или го надо побеждать. Также несомненна цель разработки новых лекарств: действующие вещества, которые убивают болезнетворные микроорганизмы, облегчают симптомы или предотвращают страдания, являются полезными и нужными. Искусственный интеллект может проявить себя в таких сферах. К другим задачам предъявляются менее четкие требования. Как сформулировать задачу для программы, которая должна нарисовать художественную картину? Как компьютер будет придумывать рецепты, когда никто не может определить, что представляет собой приятный вкус? И как может ученый, который хочет использовать искусственный интеллект для разработки теории, объяснить машине, что именно ему нужно, если он сам этого не знает?

Компьютеры плохо умеют оценивать видимое или слышимое. Эта трудность возникает даже при попытке научить машину видеть. Людям легко распознавать предметы. Если вам покажут фотографию диджериду, вы отныне сможете точно идентифицировать этот австралийский духовой инструмент на других фотографиях, даже если вы никогда его не видели. Вы не можете сказать, почему вы так уверены в том, что изображены предметы одного и того же вида – точно так же, как музыкальный критик не может определить однозначных стандартов того, что делает одну композицию шедевром, а другую – какофонией. Вы принимаете решение на основании незнакомых вам критериев.

Задача распознавания образов, с которой мы справляемся с легкостью, создает огромные проблемы для компьютеров. (Вот почему так называемые капчи, которые мучают нас в Интернете дурацкими фотографиями пешеходных переходов и желтых школьных автобусов на американских дорогах, являются одними из самых безопасных методов различения человека и машины.)

В течение долгого времени технические препятствия казались непреодолимыми. Искусственные нейронные сети совершили прорыв только после 2010 года. Это программы, моделирующие ассоциативное мышление мозга и его структуру как сеть нейронов. Искусственная нейронная сеть сначала обучается желаемому ответу с помощью шаблонов: ей показывают фотографии и при этом сообщают, что именно программа должна распознать на них. Как только нейронная сеть получит достаточно изображений диджериду, она автоматически распознает этот инструмент. Однако программа не понимает, что такое диджериду, для чего он используется и какими свойствами обладает. Она просто находит искомый объект на основе его сходства с фотографиями, которые она анализировала во время тренировки.

Загвоздка в том, с какой медлительностью учатся искусственные сети. Даже ребенок сразу поймет, чем диджериду отличается от швейцарского альпхорна или обычной палки. Компьютерам требуется гораздо больше времени, чтобы научиться их распознавать. В качестве обучающего шаблона им нужны от десятков тысяч до нескольких миллионов различных изображений предмета. Поэтому машинное распознавание изображений стало возможным только тогда, когда на серверах Google, Facebook & Co. скопились миллиарды фотографий. Мы не знаем, почему мозг способен учиться намного эффективнее. Одна из причин может заключаться в том, что люди постоянно ищут значения, в то время как искусственные нейронные сети более поверхностны – они просто определяют сходство.

Сравнительно легко распознать, какой предмет изображен на фотографии; определить художественную ценность рисунка, оценить вкус нового блюда или соответствие научной теории является гораздо более сложной задачей. Сегодняшние технологии не могут принимать столь непростые решения. Такие категории, как художественная ценность или значение, чужды компьютеру, создавшему портрет Эдмона де Белами. Он просто запрограммирован на создание изображений, похожих на работы в его базе данных. Результат может обмануть неопытных зрителей, потому что их мозг распознает множество свойств сохраненных шаблонов из истории искусства.

Другие художники смелее используют машины, чем авторы этого весьма условного портрета. Они пытаются создавать на компьютерах работы, подобных которым раньше никто не видел. Но чем дальше искусственный интеллект уходит от известного, созданного ранее, тем больше человеку приходится вмешиваться в этот процесс. Потому что машина может только предлагать, но не определять ценность своей продукции. Таким образом, машины не открыли в живописи никаких новых горизонтов, и в процессорах нет ничего от Тициана или Рембрандта. Скорее, компьютеры работают так же, как и подмастерья этих гениев: они только изменяют и выполняют то, что им велит мастер.

Когда студия Warner показывает будущее, в котором машины побеждают людей, она почти всегда описывает в своих сценариях превосходный интеллект компьютеров. Так называемая сингулярность, когда машины начнут управлять миром, окажется реальной угрозой, как только компьютеры, во-первых, станут сильнее нашего мозга, во-вторых, станут творческими, и, в-третьих, начнут преследовать собственные цели.

Это три важных условия. Они почти всегда упоминаются вместе, как если бы второй и третий пункт неизбежно следуют из первого, то есть развития все более мощных компьютеров. Но есть разница: одно дело добиться превосходства мощности машин над мощностью нашего мозга, а другое – смогут ли они действительно изобрести что-то новое. И, наконец, вопрос, чему следует искусственный интеллект: нашим или своим замыслам. Именно это главное условие: только если компьютерам удастся генерировать идеи независимо от нас, человеческий разум перестанет играть главенствующую роль.

Даже Ада Лавлейс, обычно не боявшаяся смелых замыслов, понимала это. Она сомневалась, что машины способны к независимому творчеству. Ада действительно предвидела появление устройств, которые сочиняют музыку; тем не менее она отрицала, что аналитическая машина, созданная ею вместе с Чарльзом Бэббиджем, сама по себе будет способна творить. «Она может делать все, что мы ей приказываем, – писала Ада. – Но аналитическая машина не претендует на то, чтобы самостоятельно создавать что-либо».

Даже если бы удалось научить искусственный интеллект самостоятельно оценивать свои идеи, машины все равно были бы в световых годах от того, чтобы перевернуть мир. Тогда компьютеры могли бы выполнять задачи исследовательского творчества до некоторой степени независимо: искать ранее неоткрытые решения в рамках заданного диапазона возможностей для достижения определенной цели, как это уже сегодня делает игровая программа AlphaGo. Возможно, скоро мы увидим гениальную рекламу, придуманную машинами, будем принимать лекарства, действующие вещества которых синтезированы искусственным интеллектом, услышим поп-музыку, сочиненную компьютером. Тем не менее машины останутся инструментами. Они поддержат наше исследовательское мышление и откроют для него новые горизонты. Но они не смогут заменить человеческий разум.

О высочайшем уровне творчества в связи с искусственным интеллектом говорить бессмысленно: искусство преобразования не основано на игре по правилам и не стремится к достижению конкретной цели. Преобразующее творчество отказывается от известных целей и находит новые. Оно нарушает правила и пишет собственные. Так у людей рождались самые влиятельные идеи. Выйдя за рамки ньютоновской механики, которой в то время было 300 лет, Альберт Эйнштейн внес в физику новые концепты. Считалось немыслимым, чтобы симфония начиналась с четырех ритмических громовых ударов оркестра, пока Бетховен не отказался в своей Пятой симфонии от принципа, согласно которому мелодия должна быть такой, чтобы ее можно было петь. Своими реди-мейдами Марсель Дюшан навсегда похоронил убеждения, что искусство обязательно должно быть связано с мастерством.

Смогут ли машины, какими бы умными они ни были, задавать новое направление? Программы просто выполняют свои спецификации. Они предназначены для решения конкретных задач, а не для создания новых. Следовательно, компьютер, который должен изучать уравнения классической физики, никогда не откроет теорию относительности. Компьютер, запрограммированный для создания бронзовых скульптур человеческих тел, никогда не выступит с предложением объявить писсуар скульптурой.

Только люди могут освободиться от своего образования и предыдущего опыта. Причина не в том, что мозг работает принципиально иначе, чем компьютер. Есть много оснований полагать, что мозг можно рассматривать как автомат, который, хотя и имеет другую структуру, обрабатывает информацию в соответствии с теми же или, по крайней мере, очень похожими принципами, что и компьютер. Мозг работает как машина Тьюринга.

Однако у мозга совсем другое предназначение. Мозг эволюционировал более 500 миллионов лет, чтобы служить выживанию и воспроизводству организма. В этом принципиальное различие между человеческим разумом и машиной: компьютеры призваны решать задачи, а мозг используется для выживания.

Как и любая машина Тьюринга, мозг запрограммирован на достижение цели. Но, в отличие от компьютеров, которые выигрывают настольные игры, торгуют ценными бумагами, водят машины, сочиняют музыку для лифтов или выполняют другие специальные задачи, мозг преследует очень общую цель: хороши все действия, которые могут принести пользу нашему выживанию и воспроизводству. При этом нужно избегать всего, что угрожает существованию собственного тела и распространению его генов.

Эволюция заставила мозг следовать этим двум принципам. Чтобы мы действовали в соответствии с ними, нам подаются сигналы – чувства. Со страхом и гневом, грустью и счастьем мы оцениваем события, которые переживаем, и наши возможные действия. Негативные эмоции предупреждают нас, когда ситуация или решение угрожают нашему здоровью или жизни. Положительные эмоции сопутствуют многообещающим обстоятельствам. Таким образом, наши чувства жизненно важны. Они управляют нашим поведением[163]. Наш разум работает гораздо более гибко, чем компьютер. Принципы эволюции и чувства лишь задают нам рамки. В этих пределах мы можем преследовать практически любую цель. (Даже рамки можно сместить. Человек в силах нарушить принципы воспроизводства и собственного выживания.)

Нами руководят принципы самой жизни, в том числе поддержание метаболизма и способность воспроизводить собственный организм. Ни один из этих принципов не применим к компьютерам. У них есть конкретные цели, тогда как мы запрограммированы на свободу.

Таким образом, мы можем отказаться от одного проекта и заняться другим, если он кажется нам более полезным или просто более интересным. Преобразующее творчество основано на таком изменении приоритетов: часто после неоднократных неудач и длительной внутренней борьбы человек перестает искать решение в соответствии с правилами, заданными известным диапазоном возможностей. Вместо этого он пытается взглянуть на проблему под другим углом. Тот, кому это удается, открывает новые возможности. И тогда обычно возникают вопросы, которые нельзя было сформулировать заранее. Альберт Эйнштейн, например, столкнулся с загадкой того, как свет движется в пространстве и времени, и изменил подход, объяснив пространство и время с точки зрения распространения света. Марселю Дюшану наскучила традиционная живопись, и он начал исследовать суть самого искусства.

Ключ к преобразованию – это не столько интеллект, сколько автономия. Чувства дают нам свободу менять свое мнение и позволяют нашим мыслям открывать новые горизонты. Они заставляют нас стремиться к звездам, «запускают тысячу интеллектуальных кораблей и помогают ими управлять», как выразился нейробиолог Антонио Дамасио. Но именно тело, которое стремится выжить, производит эти эмоции.

Круг замкнулся. Творческое мышление позволило человеку стать венцом природы. Но природа, наградившая его пищей и потомством за изобретательность, так и не отпустила нас: мы остались биологическими существами. Наше творчество и наша физическая сущность неотделимы друг от друга.

Бумажный кораблик, 2021

Наше путешествие началось с небольшой группы обезьян, которые перестали быть обычными животными три миллиона лет назад. У них развилась способность смотреть в будущее. Наши предки научились видеть то, чего еще нет, но может быть. Воображение позволило им превратить бесполезные камни в инструменты, а затем приручить огонь. Инструменты помогали им добывать пищу, огонь стал для них источником энергии. Творческое мышление дало гоминидам сверхъестественные силы. Благодаря предприимчивости они научились строить и реализовывать планы и в результате покорили мир.

Три миллиона лет кажутся нам очень большим сроком. Но по меркам земной истории это всего лишь миг. Эра динозавров длилась в шестьдесят раз дольше.

И появление гоминидов следует рассматривать как событие в истории Земли. Один вид – наш – полностью изменил планету.

Даже доисторический человек действовал как стихийная сила. Во времена неандертальцев по лесам и степям Европы бродили пещерные львы и саблезубые тигры, шерстистые носороги и гигантские олени, гиены и лесные слоны. На каждом континенте существовали крупные представители фауны, которых сейчас можно увидеть только в нескольких африканских национальных парках. Там, куда приходили постоянно растущие племена людей, эти крупные животные исчезали. Они вымерли в Европе, когда население выросло после окончания ледникового периода, в Австралии, когда моряки высадились на побережье континента 50 000 лет назад, в Америке после того, как 15 000 лет назад первые люди иммигрировали из Сибири на Аляску по существовавшему тогда сухопутному мосту и двинулись на юг. Копья людей принесли им смерть[165]. Но охотники и собиратели могли пользоваться природой, не нанося ей вреда. Если запасы истощались в одном месте, они перемещались дальше; если один вид исчезал, они охотились на другой[166].

По мере того как население продолжало расти, человек заменял диких существ своими собственными, прирученными. Сегодня 60 процентов всех млекопитающих в мире составляет домашний скот, 70 процентов всех птиц – тоже домашние. Из-за массового животноводства на Земле стало больше животных, чем когда-либо прежде. Но они принадлежат только к нескольким видам, которые люди скрестили и модифицировали исключительно для своего блага, и они больше не бродят на открытом воздухе. Большинство из них прозябают в стойлах. Кур на нашей планете втрое больше, чем всех диких птиц, а свиней и крупного рогатого скота в четырнадцать раз больше, чем диких млекопитающих.

В течение долгого времени жертвами нашего успеха становились главным образом крупные животные; но с расширением городов и индустриализацией сельского хозяйства также начали исчезать и мелкие животные, в том числе птицы. За последние 30 лет количество гнездящихся птиц в Германии уменьшилось на 14 процентов, количество летающих насекомых – на 80 процентов. По меньшей мере один миллион видов животных и растений во всем мире находится под угрозой исчезновения[167]. Скорость, с которой живые существа навсегда исчезают с Земли, сегодня так же высока, как и 66 миллионов лет назад[168]. В то время гигантский астероид уничтожил динозавров и вместе с ними большую часть земной жизни.

Мы все чаще вмешиваемся в циклы неодушевленной природы. В глубинах Мирового океана, как и в питьевой воде, накапливаются мельчайшие частицы пластиковых отходов; радиоактивные осадки от ядерных испытаний выпадают на всех континентах. Накопление парниковых газов в атмосфере вызывает нагревание Земли, таяние полярных ледяных шапок и повышение кислотности океанов. Все это побудило химика Пауля Крутцена, получившего Нобелевскую премию за открытие искусственной озоновой дыры, объявить в 2000 году о том, что мы живем в новую геологическую эпоху. Крутцен назвал нашу эпоху «антропоценом». В наше время уже не только природные силы, но и люди определяют развитие планеты.

Например, в антропоцене люди ставят под сомнение собственное будущее как вида. Наши решения определяют, станут ли люди и дальше населять Землю или Homo sapiens истребит себе подобных, как раньше он истребил такие виды, как шерстистые носороги, саблезубые тигры и додо.

Разве цена нашего успеха – это разрушение планеты? Часто говорят, что люди, вдохновленные своей культурой, слишком сильно размножились. 7,8 миллиарда женщин, мужчин и детей, живущих сегодня, – это больше, чем Земля может вынести. Этому противостоит тот факт, что о нашем физическом присутствии в природе вряд ли стоит упоминать. Все 7,8 миллиарда человек вместе составляют менее одной десятитысячной биомассы Земли. Основная часть этой биомассы состоит из растений, бактерий и грибов; но даже в гораздо меньшей биомассе животных люди едва ли составляют и тридцатую долю. Все человеческое население мира весит меньше, чем все термиты на Земле[169]. Эти цифры значительны, потому что количество питательных веществ и энергии, в которых нуждается животное, зависит от его массы тела. Для одного человека эта базовая потребность составляет 100 Вт, что соответствует энергопотреблению довольно мощной лампочки. Ресурсы, необходимые даже сегодняшнему человечеству для выживания, почти ничтожны по сравнению с общим метаболизмом Земли.

Но мы используем гораздо больше ресурсов, чем нам необходимо. Только сжигая нефть и уголь, мы получаем 10 000 ватт на каждого жителя развитых стран – в сто раз больше энергии, чем требуется нашему организму. Кроме того, человечество ежегодно убивает 30 миллиардов тонн других живых существ. Собирая урожай, срубая деревья, сжигая леса и убивая животных для нашего потребления, мы уничтожаем три процента наземной биомассы каждый год[170]. Мы съедаем только одну двадцатую часть этого урожая; более половины мы отдаем на корм нашему скоту, который затем превращает часть съеденной пищи в парниковые газы.

Никакой естественный закон не заставляет человечество подвергать себя опасности из-за чрезмерного потребления. То, что жизнь на Земле находится под угрозой, это полностью наша вина. В начале ХХ века Homo sapiens еще не освободился от мышления своих предков, охотников и собирателей, кочевавших, когда им переставало хватать пропитания.

Поскольку нам недостает концептов для понимания конечности нашего мира, мы неспособны действовать в соответствии со сложившейся ситуацией. Что еще хуже, мы часто даже не знаем, как именно нужно действовать. Как можно гарантировать достойную жизнь почти восьми миллиардам человек при рациональном потреблении ресурсов? Как добиться удовлетворения и справедливости в обществе, которому приходится управлять ограниченными ресурсами? Как перейти к такому обществу? И что это вообще такое – достойная жизнь? Сегодня у нас нет ответов на эти вопросы[171].

В истории человеческого разума мышление неоднократно заходило в тупик. Подобные ситуации мы анализировали в девятой главе. Они возникают, когда диапазон возможностей мышления кажется исчерпанным или уже не соответствует действительности. Выход из тупика открывается в процессе, который состоит из двух этапов. На первом этапе люди пытаются решить проблему с помощью знакомых концептов. Они продолжают поиски, пока, наконец, не признают свою неудачу. На втором этапе происходит преобразование: проблема переформулируется. Возникают революционные идеи, открывается расширенный диапазон возможностей. Немыслимое прежде становится реальным.

Преодоление мирового кризиса все еще находится на первом этапе. Мы стремимся быть устойчивыми в рамках старых привычек. Автомобили должны быть электрическими, реактивные двигатели должны сжигать растительное масло, убойный скот не должен есть генетически модифицированные корма, а хлопок для производства одежды должен быть натуральным. После субботних покупок мы выбрасываем упаковку в разные контейнеры[172]. Следует приветствовать каждую из этих мер. Но даже всех их недостаточно, чтобы обеспечить основу существования будущих поколений. Требуются более значительные меры. Чтобы предпринять такие шаги, нам нужен второй этап преобразования.

Преобразования требуют готовности терпеть неопределенность. В замечательном размышлении о творческом процессе американский эссеист Джеймс Болдуин описал, почему общество сопротивляется изменениям. Болдуин объяснил волю к сохранению статус-кво не борьбой за привилегии, а неспособностью многих современников переносить неопределенность. «Цель общества – создать оплот против внутреннего и внешнего хаоса, чтобы сделать жизнь терпимой и сохранить человечество. Когда возникнет какая-либо традиция, большинство людей будет считать, что эта традиция существует с незапамятных времен. Они не захотят никаких изменений и, по сути, не смогут представить их себе. Они не знают, как жить без этих традиций, которые дали им самобытность. Когда кто-то предполагает, что они могут или должны сделать именно это, они паникуют». Эти строки Болдуин написал в 1962 году, но и сегодня они звучат пророчески[173].

Теперь мы знаем, что реакции, описанные Болдуином, связаны с тем, как работает наш мозг. Люди, как правило, автоматически предпочитают известные действия, даже если они знают, что статус-кво наносит им ущерб и что альтернативное решение окупится. Они действуют вопреки своим интересам не только потому, что все новое вызывает опасение, но прежде всего потому, что решение в пользу привычного требует меньше интеллектуальных усилий. Проторенный путь экономит вычислительные усилия мозга.

В то время Болдуин действительно верил, что люди, уклоняющиеся от перемен, на самом деле создают «оплот против внутреннего и внешнего хаоса» и сохраняют свою расу. «Общество должно исходить из того, что оно стабильно», – писал он. Но в начале XXI века нет ничего более нестабильного, чем статус-кво. Приверженность испытанному и проверенному больше не гарантирует будущее, а угрожает гибелью. Сегодня основной риск несут в себе не перемены, а действия по инерции. Тем не менее мы хотим стабильности. Наша психология не принимает во внимание реальность.

Болдуин противопоставил обманчивой безопасности известного сомнения художников. Они неудобны, потому что восстают против комфорта. «Художник не может и не вправе принимать что-либо как должное. Он должен вникать в суть каждого ответа и находить вопрос, который скрывает этот ответ». Преобразование начинается с постановки новых вопросов там, где привыкшие к комфорту умы довольствуются существующими ответами.

Художественное мышление никому не чуждо. В детстве мы все имели смелость задавать неудобные вопросы. Почему родители должны работать? Может ли рыба заболеть морской болезнью? Почему у нас так много денег, а у нищего так мало? Война знает, где находится Германия?

Именно так мы учились. В детстве мы не только превосходили своих родителей в играх на запоминание и в скорости изучения языков – дети обычно проявляют большую умственную гибкость, чем взрослые. Они задают вопросы в тех ситуациях, когда старшие точно знают ответ. Как показали новые эксперименты, это дает детям фору в решении многих задач. Они находят объяснения там, где взрослые блуждают в потемках, принимают во внимание дополнительную информацию, особенно если она имеет лишь отдаленное отношение к задаче, а также превосходят старших в классических тестах на креативность[174]. Цена их изобретательности – неуверенность. В детстве мы пережили неопределенность и сомнения, с которыми отказываемся сталкиваться во взрослом возрасте.

Взрослые действуют, исходя из предположений, которые они принимают как должное. Это позволяет эффективно справляться со знакомыми ситуациями. Детям такие предположения еще не знакомы. Из-за этого им трудно решать рутинные задачи, зависящие от опыта. Однако у детей появляется чувство возможностей, которого не хватает многим взрослым и которое проявляется в незнакомых ситуациях. Вспомним известную сказку Андерсена «Голый король», в которой только ребенок смог освободить целое государство от обмана. Взрослые же были либо охвачены общей иллюзией, что только достойные подданные могут видеть новую одежду правителя, либо попали в ловушку оппортунизма.

Воображение и проницательность, характерные для молодых людей, наиболее заметны в дошкольном возрасте. После поступления в школу дети думают и действуют более условно. Идет ли их развитие естественным путем или обучение оставляет свой след? Мы этого не знаем. Выяснить, как лучше всего побудить детей к интеллектуальным приключениям, – одна из важнейших задач нашего времени. В настоящее время свобода детей сокращается. Например, время, которое они проводили за играми, сократилось на добрую треть в период с 1981 по 2003 год[175]. (Это последний период, за который доступны данные). И тогда в каждой детской комнате не было видеоприставок, и в кармане каждого ребенка не лежал мобильный телефон.

Стремительное мышление возвращается в период полового созревания, когда молодые люди открывают для себя собственную независимость и обогащают культуру своим языком, музыкой и ценностями. Какую часть желания семнадцатилетнего подростка подвергнуть сомнению мир и испытать себя мы сможем сохранить во взрослой жизни? То, что огонь молодости должен погаснуть, – это не закон природы. Художники могут поддерживать свою жажду интеллектуальных приключений до глубокой старости. Пикассо, например, написал некоторые из своих самых смелых картин после 80 лет. Часто говорят, что дети изучают окружающую среду, как маленькие ученые, но верно и обратное: великие ученые сравнивают себя с детьми. Исидор Исаак Раби, получивший Нобелевскую премию за открытие основ магнитно-резонансной томографии, назвал своих коллег-физиков Питерами Пэнами человечества: «они сохраняют свое любопытство и никогда не вырастают»[176]. Многие исследователи экспериментируют и в творчестве: успешные ученые часто бывают также художниками, скульпторами, писателями или музыкантами. Вероятность того, что лауреат Нобелевской премии пишет картины или выступает на сцене, в тридцать раз выше, чем в среднем по населению[177].

Неизвестное, которого избегают многие взрослые, магически притягивает детей и подростков, художников и ученых. Можно подумать, что последние обязаны своей любовью к открытиям какому-то особому таланту. Но психология личности противоречит этому. Многие люди, изменившие мир своими идеями, вовсе не были наделены впечатляющими духовными дарами. Но они регулярно привлекали к себе внимание на ранних этапах своей интеллектуальной независимости. Даже в детстве эти личности удивлялись миру и себе. И почти всегда вокруг них были люди, которые поощряли их к исследованиям и экспериментам.

Уже упомянутый Ричард Фейнман не только направил физику ХХ века по новой дороге своими описаниями взаимодействия элементарных частиц и многими другими достижениями, но и играл на барабанах в оркестрах самбы и оставил после себя сотни рисунков и акварелей. В интервью он рассказывал о своем отце, который не учил его, но поощрял делать открытия самостоятельно. Семья жила на Лонг-Айленде в конце 1920-х довольно бедно; молодой Ричард развивал творческое мышление в мастерской и на пляже, разбирая радиоприемники.

Когда позже Фейнман представил студентам свое понимание природы в знаменитых лекциях, он начал с воспоминаний об этом пляже:

«Когда мы (…) смотрим на море, мы видим воду, разбегающиеся волны, брызги, плеск воды, (…) ветра и облака, солнце и голубое небо и свет; есть песок и есть камни (…). Животные и водоросли, голод и болезни, и наблюдатель на пляже…»[178]

В его голове это стихийное зрелище вызвало бесконечную цепочку вопросов:

«Чем песок отличается от камней? Неужели песок просто состоит из большого количества крошечных камней? Луна – это большая скала? Поймем ли мы, что такое песок и Луна, если мы поймем, что такое скалы? Соответствует ли рев ветра плеску воды в океане?»

Вопросы Фейнмана звучат по-детски, и в то же время вполне серьезно. Творческие люди видят мир глазами ребенка, который ничего не принимает как должное и готов экспериментировать с чем угодно.

Творчество – это не талант, это образ жизни. Мы обязаны ему своим существованием. История человечества началась, когда наши предки научились учиться друг у друга. Они выжили, поскольку передавали знания следующим поколениям. Но если человечество хочет справиться с вызовами нашего времени, то недостаточно пользоваться только проверенными идеями. Мы должны снова научиться видеть мир как дети.