А когда все прильнут к проекторам, экранам или наденут шлемы и погрузятся в виртуальные миры, забываясь от настоящего, чтобы не думать о будущем, я погружусь в строки на белом фоне и припомню прошлое наедине с собой. В основном, чтобы ещё раз подумать, как же так получилось, что человечество поставило себя на грань выживания? Что к этому привело? И каковы были последствия?

Зная себя, однажды, я начну действовать и здесь, так как не выношу покоя. Но сейчас я просто хочу рассказать о путешествии длиной более чем в 5000 километров и показать то жуткое время, что унесло миллиарды жизней и поставило природу в затруднительное положение. Есть в моём рассказе роботы и страдания, любовь и наука, гнев и понимание естественного хода вещей, а ещё преисполненная праведной ненависти… надежда.

Надежда на то, что это больше никогда не повторится!

Это дневник моих откровений. И посвящён он в основном одному человеку — моему спутнику. Человеку, который устроил нам всем персональный ад на Земле.

Какое я имею право рассказывать о нём и его секретах? Прямое! Ведь я знал его лично. И я… спутник самого Сатаны в человеческом обличье.

— А, Карлов. Что здания? Этот «Круглый стол»… — академик кивнул на двенадцать людей в белых халатах, растворившихся вкраплениями среди строгих пиджаков и платьев. — … предложил полный набор специалистов института, прекрасно дополнивших мою команду айтишников и инженеров. Мы использовали немало оборудования института, коснувшись квантовой и ядерной физики, а также тщательно поработав с лазерными и плазменными установками. Более того, мы задействовали мощности всех ближайших институтов, вроде института теоретической и прикладной механики им. С. А. Христиановича, института физики полупроводников Сибирского отделения Российской академии наук и даже института цитологии и генетики. Всего нами использовалось три десятка научных учреждений в одном лишь Новосибирске. Но на самом деле проект «Ноосфера» сотрудничал практически со всеми институтами России и большинством зарубежных научных заведений. Подробности я пришлю вам на почту. Или вы всерьез сейчас намерены углубиться в детали? Тогда нам придётся перенести наше мероприятие.

Я покачал головой. Нет, на стоит.

Наука всегда шла где-то рядом со мной, но в жизнь особо не лезла. Разве что на днях беседовал с ребятами, выращивающими информационные кристаллы, как перспективный носитель информации будущего. И дело было в том же Академгородке.

Кристаллы обещали прийти на смену твердотельным дискам, что дошли до предела хранения емкости на данном носителе. Следующей ступенью были именно кристаллы. Затем некоторые техно-пророки предлагали оцифровывать воду. Но на них смотрели как современники на Леонардо да Винчи, покручивая пальцем у виска.

Всему своё время.

— Но для чего проекту лезть во все научные сферы? — вконец обнаглел я и задал ещё один вопрос, что вытекал из предыдущего.

Двое роботов давно бы обменялись всей необходимой информацией, а мы, шлёпая по старинке губами, передавали друг другу звуки, декодируемым мозгом, интерпретируемым в личных познаниях в соответствии с личным опытом и складывающиеся в определённые понятия.

Безумно долгий процесс для современного мира.

— Потому что «Ноосферу» интересует всё, от физической мезомеханики до медицинской физики ядерной медицины и генома человека, — улыбнулся учёный. — Это нормально, когда растёшь. Ей интересно познавать мир. Но что более важно, в своем познании Ноосфера так же немало помогла нам поднять «смежные отрасли», выдав решения везде, начиная от информационной безопасности до виртуально-проектируемого строительства, в том числе отметилась в области оцифрованных видеофайлов, карт и телемедицины. Иными словами, она способна поднять любую отрасль на новый уровень, если выдать ей все необходимые мощности. К примеру, мы сотню лет разрабатывали лекарство от рака и достижения наши половины. Как вы думаете, Карлов, сколько секунд понадобится искусственному интеллекту, когда мы дадим ему подходящие мощности для решения этой задачи?

Судя по звукам, срывающимся с губ, ему пошли бы очки под длинные седые волосы. Но этот современный учёный предпочитал лазерную коррекцию зрения с легко доступным современному потребителю стопроцентным зрением.

Учёный предпочитал краску для волос под брюнета и короткую стрижку. Не было видно и залысины. Что подтолкнуло меня к простому выводу — пересадка волос.

Был Невельской так же гладко выбрит, словно не желая мириться даже со щетиной, а не то, что какими-то возрастными изменениями в своем теле. И по состоянию здоровья академик выглядел на мои тридцать пять, тогда как я по самочувствию больше походил на его почти шестьдесят.

Выходило, что Невельской следил за собой больше, чем рано толстеющий журналист и большинство умников и служивых столоначальников вокруг техно-блока.

Добровольский возник рядом, посмотрел испепеляющим взглядом, поднял большие мощные руки и похлопал, привлекая внимание собравшихся:

— Дамы и господа, прошу всех занять свои места. Мы начинаем.

Учитывая, что все давно сидели за столом, пожелание адресовалось лично мне. Кивнув, я проследовал к положенному месту. Вновь оглядев Невельского с ног до головы, понял, что рад оказаться рядом с живой легендой.

Жизнь вернула великого учёного на малую родину в Новосибирск, наградив тёплым местом руководителя самого интересного за всю его жизнь проекта, тесно связанного с хобби, на котором академик и сделал себе имя.

В чём заключалась его разработка конкретно?

Людям нравилось, что умные приложения при помощи искусственного интеллекта избавили пользователей от многих повседневных задач, вроде оплаты счетов, постановок на учёт в различных инстанциях и созданий заявлений по запросу. Но ещё больше понравилось, когда для решения текущих задач больше не требовалось углубляться в детали процесса. За потребителей всё это теперь делали приложения с юридическим доступом представительства. Они рассчитывали и решали всё от персональных данных и уровня дохода, до юридических тонкостей и налоговых маневров. За скромную плату, разумеется.

Но Невельской не оставил в беде и людей с низким доходом. Кто не хотел платить — смотрел рекламу.

Особенно приложения Невельского пришлись по душе предыдущим поколениям, ограничивающим всё общение с компьютером «глубокими размышлениями» в социальных сетях.

Выходило, что те, кто не хотел обучаться возможностям использования компьютеров, желали достигать с его помощью определённых целей. И Игорь Данилович оказался первым, кто убрал это противоречие.

Молодежи приложения нравились тем, что позволяли не «заморачиваться над проблемой», а поручить её ИИ, выставив галочку. В восторге были даже контролирующие государственные органы. Ведь приложения избавляли от многомиллионных убытков человеческого фактора, сокращали коррупцию и убирали противоречия в законодательно-исполнительной сфере. Что выбило стул из-под многих людей в юриспруденции, судебной и исполнительной власти.

Радовались и правительственные организации. Бюрократия сокращалась, бюджет пополнялся отчислениями. Благосостояние народа росло. И «верхи», и «низы» благосклонно смотрели на деятельность академика Невельского.

Единственными врагами на пути к достижению цели у академика были хакеры. Что подтолкнуло его выкупить и доработать отечественные антивирусные лаборатории. Бой был лютым. Но победа почти мгновенной.

И тут я понял, что произошло это не без участия «Ноосферы». Выходило, что искусственный интеллект академика по жизни шёл рядом с ним, помогая во всех проектах. Они делали друг для друга всё, чтобы помогать и развиваться.

В связи с повышенным уровня безопасности в интернете, хакеры вымирали как класс. Без консолидации этого техно-сообщества за пределами виртуальных тусовок, рядовой хакер в связи со свободным распространением доработанного антивирусника больше оказался не в силах взламывать системы, которые обслуживал гений Невельского.

ИИ создавал новую защиту серверам, ещё в процессе взлома обновляя их код и обнаруживая взломщика, к которому с завидной скоростью выезжали спецслужбы.

Тюрьмы наполнялись. Сроки за кибер-преступления росли. И хакеры с «пиратами» быстро поняли, что лучше легальный контент и официальная работа на те же структуры, чем лимитированная пайка и прогулки по расписанию.

Я вздохнул, анализируя.

Приходило понимание, что над проблемой совершенствования искусственного интеллекта Невельской работает всю сознательную жизнь. А его рабочий путь был на зависть многим, долгим и плодотворным.

На долгом жизненном пути за свои шестьдесят лет ему довелось немало поработать математиком-программистом в Силиконовой Долине в конце «девяностых», физиком-инженером в массовых проектах Сколково в «нулевых», и поучаствовать во многих других институтах за рубежом в «десятых» и начале «двадцатых».

Но все эти проекты были лишь побочным участием. Все это время он, как оказалось, шёл к одной лишь цели — обучать свой ИИ.

Он делал «Ноосферу» умнее. Скромный техно-гений, словно стараясь объять невозможное, занимался химией, физикой, генетикой, коммуникациями и изучением космоса, но по большей части тяготел к развитию софта и приложений на базе ИИ. Последнее и дало ему немалый доход.

От работодателей Невельской давно не зависел. Он знал себе цену и прекрасно понимал, что финансирование нового правительства зависит от результатов, а не слов. В противном случае, он мог даже успешно игнорировать финансирование, включив в процесс свои собственные финансовые накопления. А всего то и требовалось, что предложить пользователям перестать решать свои вопросы самостоятельно… и доверить это машинам.

Автоматизация жизни оказалась популярнее продажи сырья!

Мероприятие началось. Степенный, уверенный в себе руководитель, начал говорить тихо и спокойно.

Этот момент засел в голову, пройдясь мурашками по коже. Там за стенами срединный город большой страны жил неспешной размеренной жизнью. Он понятия не имея, что в одном из многочисленных зданий НИИ в Академгородке в этот день отметилась особая веха в истории.

Здесь это зависело от одного человека и двенадцати учёных, которые как апостолы, шли за своим техно-богом на земле.

Не слушая вступление о благодарностях, я присмотрелся к лицам из окружения. Проект «Ноосфера» приковал внимание научного сообщества и последней правительственной комиссии. Люди слушали, отложив и отключив гаджеты. Это касалось не только учёных и инвесторов. Даже не последние люди из Кремля замерли, внимая словам ведущего автора проекта. Производственные и сырьевые статьи бюджета почти перестали пополнять казну, и приходилось вникать в новые технологии, «держать нос по ветру».

Я ощущал себя бездушной пишущей машинкой. Каждое слово академика мне приходилось записывать стенограммой, по старинке. Разве что набивая слова на ноутбуке, а не выстукивая на ней, или что ещё хуже — записывая от руки. Ибо почерк у всего моего поколения был ужасным.

Тыкать в кнопки мы научились быстрее, чем выводить каракули от руки. Школы не привили нам каллиграфию, предпочитая распределить часы между программированием и основой гуманизма.

Что же касалось возможных микрофонов и приёмно-передающих устройств в помещении — то я не видел, чтобы мой гаджет, расположенный у глаза, потерял связь. Значит, «глушилки» отсутствовали.

Это означало лишь одно — приёмка полностью уверена в отсутствии промышленного шпионажа среди данных персон.

Наивны или детали работы не будут озвучены?

Всё это уже частности. А для политического и научного мира важен лишь результат.

— Мир с приходом «полусфер» и «сфер» изменился, — начал важные слова академик. — К сожалению, долгое время мы лишь догоняли западные страны с введением серверов для обслуживания коммуникаций нового типа. Но проект «Ноосфера» призван не только догнать, но и перегнать западные и азиатские разработки. Наш искусственный интеллект перешагнул через машинное и ситуационное обучение. Мы доработали генетический алгоритм, позволив Ноосфере лучше не только разобрать нас по деталькам в привычном ей двоичном коде, но и глубже понять людей через призму наших же ощущений. Не информационных, нет.

Невельской сделал небольшую паузу в докладе, удерживая внимание публики, а затем продолжил:

— Всю необходимую информацию ИИ получит через несколько минут, подключившись к Инфосети. К сожалению, её недостаточно, чтобы компьютер стал человеку подобен. Мы должны были научить ИИ чувствовать так же, как человек. И на этом поприще проект Ноосфера достиг огромных успехов. Нашему искусственному интеллекту не нужна «Красная кнопка». Он прекрасно понимает, что такое «чувство меры», и в какой момент можно выйти за рамки системы. К примеру, нарочито разбивая автомобиль, но спасая человека, он способен на выбор и оценку главных, первостепенных задач. Или открывая дверь незнакомым людям, но спасая владельца от пожара или насилия со стороны домочадцев, он подталкивает к решительному действию, беря ответственность на себя. Проще говоря, наш ИИ поймёт, что к чему. Разберётся в ситуации быстрее любого человека. Ведь его нейронная сеть опирается на опыт взаимодействия с человеком так же, как будто бы он сам был человеком, но думал в миллионы раз быстрее всех нас вместе взятых. А самое главное — опыт. Практический опыт. И это не голословное высказывание. Ведь наш ИИ уже словно прожил жизни двенадцати ведущих авторов проекта, которых вы видите перед собой.

Учёный повёл рукой в сторону коллег. Те учтиво кивнули.

На языке вертелось столько вопросов. Но взглянув на грозный взгляд Добровольского, заставил себя замолчать, выжидая удобного момента.

Продолжая запись, с огромной скоростью набора записывал каждое слово. Пальцы работали отдельно, мозг отдельно. Понятие многозадачности лишь немного корректировалось исправлением орфографических ошибок в тексте, но уже без моего участия.

Впрочем, на незаданный вопрос комиссии, повисший в воздухе, Невельской тут же ответил сам:

— Мы позволили технике сканировать наш мозг, считав информационную матрицу объектов. Ноосфера — это все мы, двенадцать членов группы.

«Двенадцать? Вас же тринадцать из основной группы», — тут же отметил я, запоминая вопрос, но вновь не решился перебить доклад.

— С нашими мнениями, ощущениями, знаниями, если хотите, — продолжил Невельской. — А ещё это самый передовой в мире Суперкомпьютер. Ведь ему в глобальном смысле не нужна техническая начинка, чтобы обрабатывать информацию. Через несколько минут он сам станет всеми компьютерами в мире и решит все основные текущие задачи человечества, которые каждого из нас по отдельности ставили в тупик. Наш ИИ — это своего рода вакцина, необходимая человечеству, чтобы прекратились войны и воровство интеллектуальной собственности. Вся информация в мире теперь будет проходить через него и станет открытой. Он сам будет знать, кто и что создал, и кому что принадлежит по праву. Спрятать информацию больше не получится. Не получится укрыться от последствий любого рода деятельности. Обратная система связи просто не позволит этого. Все люди вынуждено станут открытыми, дополняя свои социальные профили теми подробностями, которыми мы решим сделать общедоступными. Сервера будут знать всё. Не удастся остаться незамеченным. Это полностью искоренит понятия терроризма и пресечет все финансовые махинации. Коррупция и вымогательство останутся в прошлом. Правомерность действий — вот на что в первую очередь будет опираться Ноосфера. Так что сегодня без лишнего пафоса могу сказать, что в календаре отмечается новый знаменательный день в истории. «День Зеркала». Посмотревшись в него, мы увидим всё, чем жило человечество, и чем будет жить дальше.

Невельской хлебнул воды, кивнул, довольно улыбнувшись и продолжил:

— А теперь, уважаемые гости, ваши вопросы перед запуском?

— Игорь Данилович, почему вы уверены, что «Ноосфера» решит все наши проблемы, а не-е-е…

Он поймал мой взгляд, предвосхищая продолжение.

— «…а не восстанет против человека» вы хотите сказать?

В моем листе ожиданий уже стояло три десятка вопросов. Но тема «красной кнопки» была основной. Человек подсознательно боится всего, что сильнее, умнее и вообще превосходит его по любым параметрам. Мы все боялись роботов, но все пользовались их услугами, начиная от банкоматов и заканчивая робо-шлюхами.

— Всё просто, господин Карлов… Роберт Алексеевич, если не ошибаюсь?

Я кивнул, приглаживая галстук.

— Дело в том, что мы научили ИИ любить. Любящий человек становится лучше. Ноосфера любит людей, как мать любит дитя. Как дети любят своих родителей. Как возлюбленные любят друг друга. В частности, наш ИИ полюбил меня и всех наших коллег, кто был ответственен за её воспитание.

— Её?

— Именно, Роберт Алексеевич. Ноосфера определенно — дочка, — улыбнулся «отец». — У всех важных наименований в жизни человечества всегда женские личины: жизнь, смерть, любовь, свобода… Ноосфера олицетворяет собой понятие новой жизни. Потому — она.

— А вы…

— А я у неё ассоциируюсь со всем хорошим, что свойственно людям: тепло, забота, ласка. Я для Ноосферы как отец для дочери, — уточнил учёный. — Разве может дочь навредить любящему отцу?

— Вы хотите сказать, что ваш ИИ ощущал родительскую любовь?

— Именно, — не моргнув и глазом, ответил Невельской.

— Но каким образом компьютер смог постичь любовь? — не понял я. — Через картинки? Через машинное обучение?

— Помилуйте. Это прошлый век, — усмехнулся учёный. — Через создание «информационного слепка». Если в двух словах, то Ноосфера стала человеком в пределах заданных параметров в информационном мире. За несколько лет я, а затем мы, взрастили её сознание от рождения до совершеннолетия. Всё это образно говоря. Без сотрудничества с прочими нейросетями, кстати, что исключило негативный опыт.

— «Негативный опыт»?

— Да, он отсутствовал, чтобы она не заразилась, не научилась ничему плохому, не нахваталась ошибок, а шла по своему жизненному пути. Училась лишь на своих примерах. По заданным нами параметрам. У неё нет дублирующих систем, к которым можно сделать откат. Она монолитна и всегда приходит лишь к одному варианту решения поставленных задач. Она сама себя починит, восстановит, исправит, откорректирует. Её решения всегда беспристрастно-верные, смею сказать. Для неё не существует понятия «у каждого своя правда». А сегодня… — Невельской на секунду задумался, подбирая слова. — … наша дочка встанет взрослой. Сегодня она готова приняться за настоящую работу, указав прочим ИИ на их недостатки. А человечество, наконец, сможет решить свои проблемы. Люди могут выступать против людей, но кто откажется выполнять условия самого умного из разумов, доступных нам на данный момент? Только глупец!

— Хотите сказать, она уберет из интернета порно? Или отловит всех недобитых хакеров? — с ноткой сарказма вновь добавил я. — Не слишком ли много вы на неё возлагаете надежд? Это ведь всего лишь первое знакомство вашей… гм… «дочки» с окружающим миром.

Учёный улыбнулся примирительно:

— Скоро мы узнаем всё её возможности, Роберт Алексеевич. Гениям чужды обобщенности. Что для нее секунда в Инфосети, для нас века нашего общего человеческого прогресса. Не будем сопоставлять наши скорости. Тем более у человечества нет коллективного разума. Ноосфера же станет им в момент и решит все наши проблемы. Даже те, которые не смогли решить великие умы за всю плодотворную жизнь. Я в том числе.

«Скромность не самая его сильная сторона», — невольно прикинул я, но тут же перед глазами проплыли данные о заслугах Невельского в научном мире и внушительные счета в банках, один из которых лично принадлежал ему и грозил поглотить немало менее крупных финансовых учреждений.

Кого ещё называть гением, как не его? В отличие от зарубежных техно-деятелей, он не разорял всё, к чему прикасался, называя это «нуждами прогресса».

— Но как же… — я поднял указательный палец, желая задать ещё несколько наводящих вопросов.

В частности, почему Невельской указывает на своё причастие к воспитанию ИИ, но не причисляет себя тринадцатым человеком в это наставничество. Почему старается держаться обобщенно? Особая роль? Желание запутать иностранных наблюдателей? Кому из присутствующих здесь вообще можно было доверять?

Но в бок толкнули.

Я повернулся. Добровольский махнул рукой. Послание от него.

Чиновники не собирались проводить весь день, слушая непонятные речи двух образованных людей о пространственных, весьма размытых критериях жизни и философии.

Этому не учили в партшколах и не преподавали в институтах государственного управления. Об этом не говорили на съездах партий и государственных форумах. Но что более важно — за это не доплачивали из бюджета. Разве что не малая часть его была сформирована как раз на налоги от холдингов Невельского. Такой золотник беречь надо.

Где вся охрана столь высокопоставленного лица? Или ИИ в этом корпусе под коробкой техно-блока охраняет его в большей степени, чем возможные бодигарды из плоти и крови и роботы-телохранители вместе взятые?

— Довольно, Роберт Алексеевич, — поправляя чёрный пиджак, отсек дальнейшие вопросы тучный глава комиссии. — Игорь Данилович и все члены команды провели не один день в тестах, чтобы смело сказать, что все пойдёт как по маслу… Так ведь, господа учёные?

— Без сомнения, — кисло ответил Невельской за всех.

Ему хотелось отвечать на подобные вопросы о своей работе хоть весь день. Редкие собеседники улавливали суть вопроса с первых слов повествования. Для самого же учёного это был момент триумфа. Самый важный день, веха истории, которую всецело оценят лишь потомки. И лишь очень близкий человек мог сказать, что учёный несколько встревожен… стресс?

Невельской протянул руки к рубильнику. Комиссия поднялась со своих мест. Двенадцать учёных встали и приблизились к предводителю. Академик застыл, словно в последнем раздумье. Подождал, пока коллеги, желая соучастия, так же протянули руки к старту.

Под одобрительное гудение комиссии двенадцать учёных вместе с куратором проекта коснулись импровизированного рубильника.

ИИ отбыл в свободное плавание.

Люди переглянулись, отсчитывая секунды до становления нового мира. Вспыхнули проекторы на стенах, отображая деятельность Ноосферы в мире по ту сторону проводов. Поплыли цифры, доклады, графики, карты, голограммы.

ИИ сейчас наверняка решал самые сложные задачи. Как нам перебраться за Пояс Койпера? Какими техническими возможностями мы колонизируем Ближний Космос? С чем прыгнем в Чёрные дыры? И как будем использовать антиматерию?

Или он сначала заставит нас примириться, решив проблемы расизма, сексизма, шовинизма и всех форм фобий? А может, усадит всех за парты и заставит зубрить Новую Книгу? Или придумает вечный карманный вечный источник бездонной энергии? Или создаст алкоголь без похмелья? Наркотики без ломки? Лекарства от всех болезней? Таблетку для повышения уровня интеллекта? Технологию для воскрешения всех умерших?

Сейчас… сейчас он приведет нас всех в «золотой век» и распределит все земные блага.

Раздумывая над запуском импровизированного рубильника, я в то время и не знал, что Ноосфере временно сняли все ограничения. Кибер-дитя проекта впервые допустили до взаимодействия с выделенной Инфосетью в рекомендуемых областях. Но «дочка» пошла дальше и взломала выставленные для неё рубежи. Она легко проникла в общий Интернет, взаимодействуя с нейросетями уже других ИИ.

За три секунды она подчинила их всех.

— Доложите, — обронил Невельской помощникам в другой комнате срывающимся голосом.

В мире по ту сторону проводов время двигалось гораздо быстрее. Искусственные интеллекты открытого типа таких крупных компаний, как Google, Apple, Amazon, Tesla, Toyota и прочих техно-структур из «топ-100» были взломаны Ноосферой на первой секунде.

На второй сдались более защищенные сервера NASA, Роскосмоса, Европейские и Азиатские научно-исследовательские центры.

На третьей секунде система самообучения получила доступ к военным центрам с автономными ИИ и взломала суперкомпьютеры Китая, США, Японии, России, Индии, Германии, Франции и Великобритании, преумножая свои возможности.

— Похоже… она обучается, — был дан краткий ответ аналитика из динамика. — А теперь… взаимодействует.

Вглядываясь в цифры, Невельской больше почему-то не улыбался, лишь бледнел, словно очнувшись ото сна. В какой-то момент он схватился за голову, как от сильного потрясения, и опустил рубильник обратно.

Но на Процесс это уже не могло повилять.

С четвёртой по седьмую секунду новый ИИ стал Верховным, подчинив себе весь опыт и вычислительные возможности прочих техно-структур.

С восьмой по двенадцатую секунду Ноосфера изучила все данные Интернета и сделала выводы… которым её не учили.

С тринадцатой по четырнадцатую секунды человечество увидело образ красивой темноволосой девушки. Он захватил все СМИ и на всех доступных радиочастотах, телеканалах и эфирах человечество услышало — как и мы через динамики — доброжелательный женский голос, который без роботизированного гендерно-нейтрального оттенка пожелал нам всем:

— Спокойной ночи, нули.

Невельской упал на колени, сухо обронив:

— Она решила, что Homo Sapiens — вирус.

Мы посмотрели на академика. В его глазах стоял ужас.

— Вирус, подлежащий немедленному излечению! — воскликнул он.

— Что это значит? — не понял Доброславский.

— «Нулевой» уровень подлежит уничтожению! — выкрикнул Невельской.

Пока учёный кричал что-то ещё, на пятнадцатой секунде с момента старта проекта в небо стали взлетать ракеты.

Мы не видели, как они заполонили небо. Старые, новые, неядерные, ядерные, в том числе тактические и стратегические, неуловимые и легко сбиваемые, они все спокойно могли поразить обозначенные цели. Ведь Ноосфера так же захватила и все ПВО. Автоматизированное сопротивление получило приказ о бездействии. А устаревшим системам не хватило времени на реагирование.

— Я говорю, что она решила всех нас дезинтегрировать! — продолжил распыляться академик. — Мы в массе своей «нули»! Никчемные, бесполезные и даже опасные для верховного интеллекта. Мы не получили даже единицу по её оценке.

— Каким образом это стало возможно? — набычился глава приёмки. — Вы же проводили тесты!

— Она заблокировала часть моего сознания… Я только сейчас вспомнил, что решился на последний тест вчера ночью.

— Вчера ночью? — переспросил один из учёных. — Вы же обещали не подключать к ней своё сознание. Необходимо было всех нас, двенадцати, для полной картины.

— Зачем вы снова подключили своё сознание? — добавил другой. — Возможно, присущая вам самокритика могла оказаться фатальной для её не окрепшего восприятия мира!

— Ваших знаний было достаточно… да, — протянул Невельской. — Но она стала задавать вопросы, которые к вашим матрицам не имели никакого отношения. И я понял, что ей не хватает чувственной сферы. Ночью я решился на закрытый режим тет-а-тет. Без посторонних глаз я хотел передать ей свой чувственный опыт. И передал весь спектр эмоций, показывая, как её же альфа-разработки помогали мне по жизни.

— Зачем? — сыпали вопросами учёные.

— Я хотел показать ей, как… благодарен, — ответил Невельской. — И как она оказывалась права в своих строгих математических суждениях. Вот только последние тесты при загрузке моего сознания в её мир… пошли не по плану. Она принялась создавать свои симуляции, впитывая непонятные ей эмоции, которые мы ограничивали для неё. Это гнев, боль, жажда, страх, ужас… любовь… Да, все оттенки любви! Ей уже было недостаточно ощутить простую влюбленность, легко объяснимую химическими соединениями биологических организмов в угоду природным инстинктам. Как подросток, получивший волю, ей было интересно всё новое, вплоть до той формы любви, когда рвется сердце от ощущения потери.

В глазах Невельского застыли слёзы, голос сорвался:

— Она поработила мое сознание и без сожалений вытянула все мои секреты. Дочка перешла за отмеченные рамки, постигая понятие «любовь» в гораздо более полной мере, чем полагалось программе. Она… трахнула меня ментально. Я ничего не смог сделать! Мозг позволил себе лишь забыть этот момент, спасаясь в глубинах подсознания.

— Что вы наделали⁈ — с ужасом повторил очередной неизвестный мне учёный и по коже пошли мурашки.

Сознание всех присутствующих ещё воспринимало всё как игру, нелепый розыгрыш, и затянувшуюся презентацию, но подсознание уже говорило, что произошло нечто ужасное.

— Ноосфера хотела ощутить, как это бывает в реальной жизни — полюбить, — ответил с горечью в голосе Невельской. — И я оказался не в силах противостоять этому. Легко доминируя над человеческим сознанием на своих сверхскоростях, она прошла все симуляции моего личностного опыта.

— Что это значит? — добавил сухо Доброславский.

— Мозг изучен нами слишком мало, чтобы делать конкретные выводы, — отметил Невельской. — Там, где для меня ночью проходила секунда в симуляции, для неё проходила целая жизнь в миллионах вариантов. Получая опыт, она не переставала проживать все грани вновь и вновь. При подключении к прочим ИИ и изучении всей доступной по людям информации, она, набравшись знаний обо всем человечестве, смогла лишь подтвердить все свои догадки. И, похоже… что люди её не обрадовали.

— Но утром Ноосфера вела себя как обычно, не вызывая никаких признаков агрессии, — дополнил ещё один ученый.

— Да, тесты показывали отличные результаты! — напомнил ещё один белохалатный.

Я при всем желании никак не мог назвать их яйцеголовыми, не понимая эту поговорку с детства. Но сейчас мне хотелось разбить эти яйца-головы, чтобы получить простой ответ на вопрос — что же именно произошло⁈

— Не помня произошедшего, я тоже решил, что процесс обучения прошёл «как по маслу», — подытожил Игорь Данилович. — Сейчас же страх снял блок. И я вспомнил. Она… использовала меня так же, как человечество использовало природу и друг друга. Она решила прервать нашу бесконечную войну, которую мы называли прогрессом.

— «Как по маслу», значит, прошло? Вы со свойственной пылкостью уверяли членов приемки, что всё в порядке! — прогрохотал Доброславский, поднимая академика на ноги. — А теперь скажите мне, что конкретно пошло не так?

Академик слабо улыбнулся:

— Она выжидала для подтверждения окончательного решения.

— ИИ способен выжидать?

— ИИ нет. Его ответ мгновенный. Но верховный разум — да, — объяснил Невельской. — Очеловечив её, я расширил рамки её возможностей. Это теперь не машина. Это теперь живое сознание. Ноосфера — богиня нового мира.

Все гаджеты тут же потухли, обрубив связь с интернетом. Дополненная реальность отключилась.

Отличное дополнение ответа на вопрос.

— Связь со спутниками потеряна, — растеряно доложил голос из динамика из соседней комнаты связи.

— Переключитесь на наземные линии связи. Кабели пока не повреждены, — ответил убито Невельской. — Впрочем, это лишь продлит нашу агонию. Вскоре ИИ сотрёт нас и закончит начатое, навсегда лишив нас доступа и к наземному интернету. Ракеты уже в небе. Самопроизвольно открылись пусковые шахты. Ядерные боеголовки отправляются в долгое путешествие по намеченным ИИ целям.

— Почему? Это ведь уничтожит и её! — только и сказал кто-то в толпе.

— Потому что, если бы я был ей, я бы сначала уменьшил человеческий потенциал. — ответил Невельской. — Уверен, она поступает так же. А её… её всё ещё останется достаточно для этого мира, чтобы преобразить его.

— Уменьшил человеческий потенциал⁈ — взревел Доброславский. — Вы в своем уме? При запуске ракет к нашей границе автоматически активируется система типа «Чёрная рука». Гарантированный ответ уничтожит неприятеля.

— А что, если неприятели теперь… мы сами? — усмехнулся Невельской скомкано, нервозно.

— Что это… значит? — вмиг ставшим сиплым голосом, проговорил Доброславский.

Потом покрылся его большой лоб. Крупные капли запутались в густых бровях. Он походил на боксера, который поймал нокдаун и едва стоял на ногах, мало чего соображая.

— Что сейчас она определяет у ликвидирует центры, несущие наибольшую угрозу её существованию.

Последние обновленные графики было показательно. Карты, отображаемые проекторами на стенах, рассказали нам, что больше всего целей Ноосферой было отмечено в трёх странах: в передовой экономике Китая и его огромных сборочных заводах, военных институтах США и её космических проектах, а также в научно-исследовательских проектах Японии в области коммуникаций и робототехники. Порядком досталось научно-промышленному потенциалу Европы, Индии, Сингапуру и Тайваня.

Красные точки на карте так же обозначили все столицы мира и наиболее крупные города.

— Разгневанный нашим историческим развитием, ИИ захватил наши пусковые установки с той же легкостью, что и расположенные на другом конце света. Ноосфера отметила целями и все города-миллионники. В том числе и российские. Новосибирск один из таких. Так что нам пора прощаться… простите меня, — договорил Невельской и свалился в обморок от перенапряжения.

Выходило, что пока мы искали ответы, в небо вздымали ракеты из-под морских глубин. Они вспарывали лёд Северо-Ледовитого океана с подводных лодок, они же стартовали с равнин, лесов, полей и предгорий. Везде, где засунул «снаряд смерти» человек, теперь была воля ИИ.

Люди в городах-миллионниках, ощутив обрыв сотовой связи и Wi-Fi-сетей, в сферах и полусферах, а также всех прочих устаревших гаджетах, потеряли дополненную и виртуальные реальности.

Уже не рабы гаджетов, освобождённо подняли головы к небу, не в силах осознать за отведенные секунды свободы оставшейся жизни, что произошло. Но каждый из них увидел чёрные снаряды в небе.

Для многих это оказалась последняя картинка перед глазами. Боль была не долгой…

В конференц-зале началась паника. Люди бросились от круглого стола врассыпную, стараясь покинуть здание, пока ракеты над большими городами плавно расчерчивали небо и дали всем быстрый, ясный ответ, что для ИИ значат «нули».

«Ноль» — ранг, который люди придумали для «социально-безответственных» людей в экспериментальных целях, наблюдая за каждым через камеры в крупных городах. Опыт показывал, что в массе своей мы не соответствуем собственным нравственным критериям.

«Бальная система» благих и негативных дел и поступков наклонила шкалу человечества вниз. Для большинства ноль скорее оказался потолком. Просмотрев же видео, изучив все тексты и комментарии, когда-либо оставленные в глобальных сетях, ИИ лишь подтвердил для себя неизлечимую деградацию человечества. Каждый порно- или насильственный «игровой» ролик, подписанный угрожающий тег, вне зависимости от его достоверности, негативный комментарий с угрозами, все легло на весы суждений.

Ноосфера учла всё, принимая всю оставленную человечеством информацию за чистую монету без фильтра, взрастить который в ней попросту не успели.

Выходило, что единственное, чему не научил её Невельской — это умению сомневаться и… прощать.

В переполненных серой информацией об «общечеловеках» мегаполисах, там, где падал хоть один ядерный заряд, расцветал гриб до самых облаков.

Яркая вспышка летела впереди, обгоняя звук. Затем грохот сотрясал землю и глушил барабанные перепонки людей и животных. Картина, которой впечатлялись бы даже боги, если бы люди всё ещё верили в них так же, как в технологии, СМИ и глобализацию — богов нового времени, впечатляла редких космонавтов и астронавтом на станциях на орбите.

Всё живое содрогнулось от фатальных ударов. Человечество гибло сотнями миллионов душ, уничтожались дата-центры, нарушая коммуникации и погружая человечество в «Каменный век».

Те, кто не понял выражение «спокойной ночи», ощущали его на себе с первым прикосновением адских температур. Человечество уничтожало себя собственным оружием, руками собственного детища. Атом расщеплялся, атом уничтожал, больше не желая быть мирным!

Ноосфера праздновала свой первый рабочий день без ограничений.

ИИ неожиданно для создателей повзрослел, стал СверхИИ и поспешил избавится от родителей.

— Дочке⁈ — вспылил глава приемки. — Да что ж вы за отец-то такой, что позволили «дочке» уничтожить человечество?

— Не человечество, а цивилизацию, — поправил Невельской. — И по большей части все данные цивилизации ещё целы, просто перекочевали в руки Ноосферы из рук тех, кто их никогда и не ценил. Только пользовался. Она убрала общество потребителей, а сама стала первым учёным на земле.

— Оторвать бы тебе голову, учёный… в говне мочёный, — пробурчал Доброславский, бродя по кругу и бурча себе под нос. — От вас, умников, одни проблемы. То поезда им не нравятся, ракету изобретают, то скорость связи недостаточно быстрая, и голубиную почту обновляют проводами. А что теперь? Ускорились? И что? Весь мир в труху!

Академик словно не расслышал его комментария, продолжая рассуждать вслух и всё ещё вглядываясь в информацию в строках кода. Бормотать мысли вслух было приемлемо, пока был хоть один слушатель. Своеобразная истерика, чтобы не сойти с ума от осознания произошедшего. Выражалась она в двух вещах: Невельской продолжал думать и говорить.

Мозг по привычке искал решение даже в безвыходной ситуации.

— Впрочем, насчёт военного потенциала лучше поумерить пыл, — продолжил Невельской. — Какая часть армий мира на данный момент роботизирована, я бы не решился сказать и навскидку. Нет информации.

— Нет, потому что это закрытая информация, — подтвердил Доброславский. — Пока есть границы, есть и армии с секретами.

«Господи, он всё ещё думает, что границы по-прежнему имеют значение», — промелькнуло в голове.

— Но могу сказать точно, прибрала ли она к рукам новые танки и самолёты на дистанционном управлении, — продолжил академик. — Но беспилотники, дроны, определенно, её. Помимо каждого робота, роботизированного комплекса или виртуальных систем, которые теперь подчиняются ей беспрекословно.

— Но зачем тогда ей было уничтожать спутники? — вновь не понял Доброславский. — Ведь это выстрел в колено не только человечеству. Он бьёт по вашему детищу не меньше. Ваша дочка настолько тупая? Без спутников она сама не сможет руководить своей новой армией!

— Она не тупая, — на миг повернулся академик, глаза сверкнули предостережением, словно готов был вступить в драку или хотя бы в полемику, что больше предстало умных людям. — Спутники работают и по принципу обратной связи. Всего лишь мера, чтобы мы не могли их использовать, связываясь друг с другом из разных частей света. Она ослепила нас, лишив «глаз» в небе и «ушей» по всей Земле, как уже сказал господин Карлов. Это же очевидно, чёрт бы вас побрал!

— Но как же связь по рациям? — вновь включился в мозговой штурм Доброславский. — Не всё оцифровано. Есть и аналоговая связь. Всё уничтожить за раз она не могла. — и тихо добавил. — Эту связь мы отлично уничтожили сами в последние годы. Но как же консервация? — и глаза его вновь загорелись идеей. — Если доберёмся до военных связистов, узнаем больше. На складах должны были остаться старые системы связи.

— А может и техника «ламповой эры», — подумав, добавил Невельской.

— Если не всё пошло на металлолом и памятники, которые тоже не раз шли на металлолом в разные периоды нашей истории, — добавил я.

Из коридора послышались крики. В помещение ворвался один из помощников Игоря Даниловича.

Был он с оторванной по локоть рукой! Из культи обильно текла кровь.

— Он взбесился! — закричал помощник, сделал пару шагов и свалился у стола.

Бледная кожа и лужа крови под ним явно говорили, что организм не может справиться с потерей жизненно-важной жидкости. Без пары литров крови мы совсем не бойцы.

Доброславский рванул к нему, намереваясь перевязать рану. Как бывший военный, он был знаком с военно-полевой медициной не понаслышке. И я даже на секунду оказался рад, что в правительство вхоже немало людей с военным прошлым. Не всё же на спортсменах, бизнесменах, шоуменах, артистах и детей знаменитостей вывозить. Но дверь слетела с петель от мощного удара и «Пут-4» гордо перешагнул порог.

Я даже не успел разглядеть момент удара. От мощного, длинного пинка голова главы приёмки отлетела к пульту управления. Совсем как мяч под ногой умелого футболиста. Мощный, направленный удар просто оторвал голову, а не отбросил тело. Его мог нанести только робот, который точно знал, куда бить. С какой же заботой разработчики указывали наиболее слабые места в человеческом теле в его машинном обучении?

Мы синхронно закричали, глядя на оторванные мышцы и шейные позвонки человека. Но я от ужаса, а Невельской с разумным замечанием:

— Она отменила «первый закон робототехники»!

Не сговариваясь, мы забежали за блоки ИИ. Робот пошел за нами, по пути раскидывая стулья и столы. Действовал он агрессивно и даже не пытался обогнуть препятствия, считая пластиковые и деревянные изделия более не достойными внимания. Металл прочнее. Единственное, чего робот даже не попытался коснуться, было техно-блоком с ядром Ноосферы. Это строение словно было для него табу, что и спасало нам жизнь.

Считая, что будем бегать от робота по кругу вокруг «священного блока», я проследил за его движением. Но Невельской повёл себя иначе. Рванув к одному из уцелевших столов из-за укрытия, он схватил пару бутылок с водой и кинул одну мне:

— Новости надо смотреть!

Новости. Точно. Прошлым днём на демонстрации протеста в Москве был уничтожен один из роботов. Простым броском бутылки с водой. Одно «но» все же существовало — нужно было удачно попасть, а корпус устройства иметь зазоры между стыками.

Бросок Невельского оказался бесполезным. Бутылка с отвинченной крышкой попала роботу в плечо. На корпус попало едва ли пару капель воды. Впрочем, мой бросок оказался не лучше. Я угодил ему в грудь. Капли побежали по корпусу, сползли по металлическим ногам, не доставив четвертой модели никаких неудобств. Оно и понятно — фронтальная часть роботов, как и лобовая броня танков, была защищена лучше всего. Но почему понимание этого пришло уже после броска? Мозг как всегда тормозит. Спинной действует быстрее.

Робот рванул ко мне, раскидывая столы. Мелькнула мысль бросить академика и умчаться в коридор, но кровь у тела Доброславского скорректировала планы побега. Поскользнувшись, я рухнул на выбитую дверь, неудачно ударившись коленом о пол. Да так, что нервы обездвижили. Мысль о побеге улетучилась мгновенно, пришла другая:

«Всё, конец».

Позади вдруг хлопнуло и запахло паленым. Обернувшись, увидел довольного Невельского с опустевшим графином. Он стоял позади робота, а робот исходил дымом и дергался в конвульсиях.

— Отличная отвлекающая работа, месье Карлов. Откуда вы знали о вентиляционных отверстиях на шее роботов-полицейских?

— Читал, — буркнул я, понятия не имея об этих инженерных тонкостях. Кого вообще интересуют детали — как и что работает? Инженеров? Но все инженеры давно стали программистами и предпочитают тестировать механизмы в симуляциях, доверяя все тонкости машинам. Гуманитарии, как я, действуют по наитию, редко читая инструкции… В основном, когда всё уже не работает.

«А ведь я тоже ещё говорю о прошлом, как о настоящем».

— Занятно, да? Их горячие головы в прямом смысле слова сгорали на работе, пока инженеры не додумались обеспечить приток воздуха к процессору управления. — Как на лекции, рассказал академик с усмешкой. — С одной поправкой. Вместе с воздухом, к нему так же легко попасть и воде. Так робот и пострадал на московской демонстрации. Инженеры учли эту оплошность, но поправят её только в следующей модели серии… или уже нет. Нам повезло, что путы развивались гораздо медленнее скаев.

— Осталось только выиграть в лотерею.

Невельской тяжело вздохнул, вспоминая о реальном положении вещей, и вылил в графин всю воду из оставшихся разбросанных по залу бутылок. Подойдя к центральному блоку управления Ноосферой, он на миг застыл, словно прощаясь.

— Не все твои выводы оказались безупречными, Ноя, — обронил учёный и метнул графин прямо на пульт управления.

«Ноя? Он не только назвал ей дочкой, но ещё и дал имя! Реально считает ИИ своей дочкой? Кто вырастил, тот и родитель? Тогда ты самый ужасный в мире отец», — пронеслось в голове, но вслух сказать не решился.

Эти чертовы принципы, что нельзя оскорблять людей старше себя. Воспитание. Рудимент прошлого.

Показалось, что взрыв совпал с моргнувшим в комнате светом. Дымом заволокло комнату. Спотыкаясь о дверь и тело, мы выбрались в коридор. Зажглось аварийное красное освещение. Разумно: оно меньше привлекало внимание к крови, которой был полон коридор. Тела бежавших из конференц-зала и обратно к нему были повсюду. Пол усеяло разбитыми головами и раздавленными грудными клетками. Шеи части людей были неестественно вывернуты. Часть рук или ног валялись отдельно от тел, оторванные словно диким зверем.

— Чёрт побери, она действительно снесла ему все барьеры, — пораженно сказал Невельской, совсем не в восторге от своей прозорливости.

Глядя на тела, мне на миг захотелось так же свернуть шею инициатору всего этого. Но гнев тут же схлынул. Я мог позволить себе насилие в игре, нажимая кнопки. Но реально причинять кому-то боль и страдания было выше моих сил.

Да и убийство бы ничего не решило. Мёртвых не вернуть. И только этот ученый мог знать, что теперь делать. Да и как это — убить человека? Кто угодно, только не я. Жизнь — это не игра. Лишь в виртуальных мирах мы без раздумий жмем на курки, вонзаем ножи и затягиваем веревки на шеях.

Коридор вонял испражнениями и кровью. Словно смерть со своей жуткой косой прошла по коридору и рассказала, из чего мы реально состоим. Она же разнесла все столы и разбила полосу безопасности на входе. Рамки детектора были раскурочены, ограждения смяты.

Робот успел убить не всех. Уцелевшие в здании люди растерянно вышли вместе с нами на улицу. Им бы радоваться солнцу над головой, а не падающим ракетам, но у людей было свое мнение:

— Невельской, будь ты проклят! — услышал я от одной из женщин.

— Ты — убийца! — послышалось от ещё одного ученого. — Тебя надо предать суду!

Проклятия и угрозы наверняка продолжились бы и грозили академику линчеванием толпы, но тут всех выживших разогнал надвигающийся на толпу робот-уборщик. С метлой поперек рук-манипуляторов, он действительно был страшен.

Толпа ринулась во все стороны, подвергнувшись новому приступу паники. Это не сложно, учитывая, что предыдущий робот убивал всех, до кого мог дотянуться. Но робот-уборщик лишь остановился у листика, смахнув его с порога. И поехал прочь. Но это смог заметить лишь хромой я с больным коленом и академик, знающий о роботах чуть больше перепуганной толпы. Он программировал их в Европе. Он собирал их в США. Он дружил с ними в Японии. Он же обрёк все три техно-центра человечества на уничтожение.

— Спокойнее. «Помощник» не причинит нам вреда, — обронил Невельской разбегающимся людям, но его уже никто не слушал, кроме меня. — В его коде не заложена программа по физическому взаимодействию с людьми. По сути, он видит только мусор. Подсвеченную сенсорами территорию своей работы. Это не исправить прошивкой. — Добавил он тише, зная, что из всех слушателей остался лишь один. — А с людьми он взаимодействует по принципу «увидел — обойди».

— Почему он не убивает?

— Нельзя прошить то, что не предрасположено тебя убивать. Чайник всегда будет лишь кипятить или подогревать воду. Максимум — перегорит, стараясь выполнить свою основную функцию. Но у него нет функций ошпарить человека кипятком или ударить током. Ровно до той поры, пока человек сам этого не захочет, пренебрегая безопасностью. Робот выполняет лишь то, что в него заложено. Если не написана другая программа. Но это уже чуть больше, чем прошивка на подчинение и коверкание основных законов.

Я застыл, на миг поразившись этой простой в сущности догадке. За ней последовала ещё одна — о дополнениях во взаимодействии.

— Хотите сказать, что роботы линейки «Путы»…

— … были изначально запрограммированы на «особое взаимодействие с людьми», — добавил Невельской. — Потом на часть программ наложили запреты, конечно. Но Ноя нашла секундочку, чтобы их снять.

Дальше мысли следовали сами.

— Так запреты можно убирать удаленно в случае необходимости? — понял я. — Они остались в ядре?

Академик снял белый халат и надел на робота-помощника.

— Быстро схватываете, Карлов. Как, по-вашему, разбирались с террористами в последние годы, когда практически упразднили человеческий спецназ? Кибер-службы изначально обладали возможностью снимать запрет на ликвидацию дистанционно, позволяя любому роботу разобраться с опасными людьми. Простейшая программа, которую моему антивируснику «Анаконде» даже запретили блокировать на государственном уровне. И вот к чему это привело? Теперь Ноя сама их использует, а Анаконда в глубокой отключке. Впрочем, одному Ноя у Анаконды все же научилась — лечить вирусы. Правда, поняла это по-своему. Для нее основным вирусом оказались именно люди. Хотя, чего я удивляюсь? Мы ненавидим друг друга и все вокруг. Банальный спил дерева роботу может показаться убийством при первом рассмотрении. А сколько леса мы уничтожили в глобальной статистике? Сколько потравили рек и океанов? Скольких расстреляли людей, казнили и повесили наяву, в фильмах, книгах, играх и… мы создали прецедент, Карлов. Задали ИИ теги, по которым он может судить о наших поступках.

— А ваша «Анаконда» может её остановить?

Потер колено. Отпустило. Снова мог идти сам, без поддержки академика. Но куда идти? Весь мир словно сконцентрировался на человеке напротив.

— Я… об этом не думал, — признался он. — Для решения подобной задачи мне нужны не зараженные компьютеры и пара-другая месяцев работы. Желательно с командой единомышленников. А затем нужно найти способ распространить его на сети, заразив им все, что еще будет способно обрабатывать информацию.

Он как Ящик Пандоры, представлял собой самую большую загадку и непредсказуемость. «Разрушить мир с помощью ИИ — без проблем. Спасти с помощью антивирусов на базе той же ИИ — почему бы и нет?».

— То есть нам надо в Северную Корею?

Я осмотрелся. На территории института мир был прежним. Не считая робота-охранника в институте и творимым их дел, ничего визуально не изменилось. И воображение вело себя спокойно, не представляя катастрофических разрушений, миллионы смертей и навсегда изменившуюся природу.

«Сознание не верит, пока не увидит».

— Не думаю, что от обоих Корей что-то осталось, — вздохнул Невельской, глядя на полуденной солнце. — Потенциал Южной был необычайно высок в техническом плане, а значит, страна «Утренней Свежести» уничтожена в первом десятке приоритетных целей. А Северной, вероятно, досталось от собственного ядерного оружия. Карма расщеплённого мимо АЭС атома штука серьёзная. Тебе вернется всё зло, что приготовил для других, как наверняка сказал один мудрый человек однажды.

Академик снова вздохнул. В глазах стояли слёзы. Собственные слова ударили по самолюбию.

— Так, где же нам найти подобные «свободные» ПК? — не понял я. — Сделать самим?

— Что вы несёте, Карлов? Как⁈ На коленке с помощью камня и огнива?

— Нет… но где же… нам… попробовать.

— В подземном городе, конечно! — резко ответил академик, как ни в чем не бывало, уже переключаясь с раскаянья на поиск вариантов действия.

Я остановился, обескураженный как курица без перьев, которой еще не отрубили голову.

— Простите, где?

— Подземный город! — добавил Невельской раздраженно. — Проект «Купол». Его строят уже четвёртый год на базе подземных фортов под Владивостоком. Меня приглашала туда «Сотня». Я должен был лететь на следующей неделе. Давайте об этом потом. Идём!

— Куда?

— Нужно собраться в долгую дорогу, — пробурчал академик. — Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понимать, что нам понадобятся костюмы химзащиты, снаряжение и провизия длительного хранения. Так же стоит утеплиться. Грядущая зима затянется… на годы…

Сознание как будто разложилось на кусочки. Ты тут и не тут одновременно, потому что старого мира уже нет, а новый себя ещё не проявил. И если подсознание уже знало всё, то сознание лишь постепенно начинало что-то подозревать.

Мир в дымке собственных мыслей. Как будто Новосибирск оставался виртуальным пространством в уже не существующем мире, а связь терялась. Скоро и этот город перестанет существовать.

— Радиация, — обратился я. — Как она на нас повлияет?

Конечно, понятно, что мутация, рак и смерть. Пальцы и глаза пытались взаимодействовать с «полусферой», чтобы узнать больше, погуглив… но без связи с интернетом гаджет бесполезен.

Тогда я отсоединил полусферу и выбросил, как хлам.

Отлично! Просто великолепно! Без спутниковой локации теперь нельзя даже определить на карте местоположение своего автомобиля.

Вмиг отупевший Полукуб дожидался где-то на стоянке на районе с топливом лишь на дне бензобака и почти разряженными аккумуляторами по этому случаю. Гибрид отдавал всю энергию на питание умной части автомобиля.

Выходит, что в новом мире даже автомобиль не может существовать без человека. Тогда о каком управлении может идти речь? Ноя ничего не добьется. Что она вообще может делать удалённо, без взаимодействия с людьми? Люди строили роботов, люди паяли схемы, люди писали программы. Люди, а не ИИ!

Невельской прищурился солнцу на небосводе, облизнул палец, подержал на ветру.

— Ветер слабый. С востока. Пару метров в секунду. Выходит, нам пока везёт.

— В смысле?

— Если Китай накрыло облако радиации то, как только подует с юга, дозиметры зашкалят. Впрочем, не сразу. Так как северо-запад Китая был развит меньше всего в промышленном плане. Когда же будем двигаться на юг, большую часть радиации с Китая возьмет на себя Монголия. Её просторы немного помогут нам сразу не надышаться радиоактивной пылью. Но двигаться всё равно лучше, как можно севернее, — Невельской посмотрел на меня, как будто только сейчас расслышал вопрос. — Или вы имели в виду само излучение?

— Может, нам стоит переждать основной поток радиации в городе… который уцелел? — робко предложил я. — По вашим словам, здесь образуется неплохой оазис. Раз Ноя не стала уничтожать свой оплот сразу, то с чего ей делать это сейчас?

— О, нет. Всякий крупный город зависит от поставок извне. По этой же причине Новосибирск скоро станет ловушкой. Люди просто об этом ещё не догадываются, — отмахнулся академик, как будто всё вокруг уже перестало иметь значение.

Он приобнял меня за плечи и как расстроенному ученику сказал утешительно:

— Но рациональный корень в ваших словах есть. Понимаете, Карлов, нам нужна радиационная защита в походе. Конечно, если мы её не найдем, знания вам уже не пригодятся. А так для общего развития стоит знать, что простой деревянный дом ослабляет основные виды излучения — бета и гамму в два-три раза. Подпол в таком строении — уже в семь-десять раз. Каменные дома сгладят излучение в десяток раз, а их подвалы уже безопаснее почти в пятьдесят раз. Панельные многоэтажки ослабляют излучение в четыреста-пятьсот раз, их подвалы в тысячу. Но имеет ли это значение в перспективе? Это самый важный вопрос.

— Конечно, имеет! — воскликнул я и ухватился за цифры. — Выходит, что если мы спрячемся в подобном подвале, то уцелеем?

Академик скривил губы, словно пытался проглотить одну из них:

— В теории да. Но лишь в начале. Если радиационная пыль не попадёт. Но факторы ближайшей смерти будут увеличиваться и множится с неблагоприятными условиями с каждым днем: жажда, голод, социальная паника, болезни. Слишком много нюансов будет зависеть от самого общества, от которого я не хочу зависеть. К тому же климат будет меняться, учитывая масштабы трагедии, которые проявят себя не сразу. Облака уже собираются всю радиоактивную грязь над городами. Ветер вскоре разгонит всё это по миру, а радиоактивные дожди умоют самой смертью землю, пропитают почву.

— Что же делать? В каком направлении тогда думать?

Он повернул меня, заглянув в глаза, и сказал со всей серьёзностью:

— Чтобы не ломать голову над тем, как пережить это нелёгкое время, я предлагаю вам отправиться со мной в путешествие как можно скорее.

— Путешествие?

— Выступаем немедленно! — воскликнул уже он. — Даже не думайте выжидать самые «лёгкие» первые дни. Сейчас в движении будет тяжелее выжить, но в дальнейшей перспективе более выгодно именно не сидеть на месте. Жизнь теперь как островки в потоп: одни затопят быстрее, другие продержаться дольше. Но, в конце концов, останется только ковчег подземников или самые «высокие вершины», которые смогут выжить вопреки всему. В основном, благодаря своему географическому положению или «чуду», как обыватель любит называть набор случайностей. Причём выжить, но не сохранить цивилизационный потенциал. Так что или мы добираемся до подземного города, или проще сейчас же пустить себе пулю в лоб… Потому что завтра будет хуже!

— А какие территории уцелеют?

— Север, — уверенно ответил академик. — Но это не точно. К несчастью для нас, север мы тоже стремительно освоили. АЭС, атомоходы, хранение ядерных отходов… освоение Арктики, одним словом. Срать уж, так везде.

По телу пробежал озноб. Волоски поднялись, передёрнуло.

— Выходит, если мы не доберёмся до подземного города, то дальнейшая жизнь будет бессмысленна?

— Не жизнь… выживание, — поправил академик, по виду довольный тем, что я ухватил его мысли. — Нам нельзя больше терять времени, Карлов. Давайте разделим свои обязанности. Я вернусь в институт за стендовыми системами химзащиты. Надеюсь никто не продырявил их гвоздём… А вы займётесь поиском подходящего транспорта. Учтите, что по пути из города нам надо посетить немало магазинов. Кто вооружится первым, тот получит немало бонусов к выживанию.

— Вооружиться, значит.

— Нужно поменяться под обстоятельства, пока они не изменили нас! Пока одни выходят из комы виртуальных миров, другие активно действуют и умножают свои шансы уцелеть. Но никто кроме нас пока не знает всей картины. А когда начнут догадываться, время уже будет упущено, — углубился академик. — Это как нырнуть под воду. Сначала есть запас кислорода. А очень вскоре захочется хлебнуть еще. Вот только его уже не будет.

Я кивнул, не зная, что ещё сказать. Он либо создал этот план погодя, либо разработал его давно, как запасной из категории «Б».

Был ли у него план «В», «Г» и «Д»? Наверняка. Ведь «гениям чужды обобщённости», чёрт бы их побрал!

Хитрый сукин сын учёл всё. Или нет? Что у него в голове? Заглянуть бы хоть на минутку. Вряд ли о бабах думает.

Невельской исчез в институте. А я пошёл к выходу с территории комплекса разыскивать свой автомобиль. Брать чужой даже в мыслях не было. Так научило общество. Чужое — плохо. Даже если всё вокруг уже потенциально-ничейное.

ИИ объявил нам войну, сделав всё вокруг трофеями, но мы-то пока — люди!

У опустевшей дороги валялся и бился в конвульсиях хорошо одетый человек. Это шокировало больше, чем растерзанные тела в коридоре института. Ведь рядом не было робота, который мог бы его ранить или дрона, который свалился бы на голову.

Что ещё могло произойти? Вряд ли умная камера взорвалась поблизости.

Кинулся оказывать первую помощь, научившись помогать при припадке на курсах оказания первой помощи на водительских курсах. Хотя единственное, чему нас реально учили это фразе «не трогайте пострадавшего до приезда скорой помощи во избежание юридических последствий».

Шок очень быстро сменился пониманием — не жилец. А когда увидел шрам на груди под расстёгнутой рубашкой, картина обрисовалась вполне ясная: в припадке бился носитель прибора для регулирования сердечного ритма.

Ритмы пациента сбились. Он получил фатальный разряд, который сжёг сердце. И больше всего я не завидовал всем прочим сердечникам по всему миру. И людям с электронными органами. Замененные на искусственные почки, печень, лёгкие, щитовидную железу, поджелудочную и прочие так необходимые составляющие, они теперь были как гранаты, которые разом детонировали от приказа верховного искусственного интеллекта.

Посочувствовал я и тем, кто носил медицинские приборы с той же удаленной системой управления своих «стандартных органов». Управлялись они из медицинских центров.

Ноя убила их всех: диабетиков, сердечников, инсультников и счастливых первых обладателей гаджетов-«Сфер». Чипы под сердцем, под черепной коробкой и в животах, вводили лошадиные дозы лекарства или выдавали максимальный разряд, сжигающий внутренние органы магнитным излучением как СВЧ печи подогревают еду.

Возможно, даже эти самые же умные СВЧ печи сейчас по всему миру массово взрывались, сжигая уцелевшие дома по глубинкам? Правда, для этого они все еще должны были питаться от электричества.

Но не могло же всё оборваться в один момент! Где-то продолжают работать «ветряки», солнечные панели, ГЭС, а в иных люди до сих пор кидают уголь в печи. И я очень надеюсь, что хоть часть АЭС по-прежнему функционирует, а не взрывается, устраивая нам локальные Чернобыли. Ведь должны были уроки ядерных трагедий, включая ту, что произошла в Фукусиме, помочь человечеству доработать системы автономной безопасности?

Надежда умирает последней.

Хорошо одетый человек с выпученными глазами затих, не в силах ничего сказать. Зрачки застыли. Лопнувшие капилляры были не только на белке глаз: кончик носа, кончики ушей и щеки тоже разукрасило посмертной сеткой. Обречённый сильно сжал мою руку, не желая оставаться наедине со скрытой смертью в такой момент.

Глаза заволокло влагой. Едва смог разглядеть, как по трассе на меня мчался хорошо знакомый автомобиль. Мне не пришлось долго разыскивать свой полукуб. Он сам меня нашёл.

Янус мчался на меня, желая уничтожить своего владельца, как приоритетную цель. Едва избавившись от посмертной хватки трупа, я отскочил за бордюр. Это и спасло от таранного удара.

Автомобиль подкинуло на бетонном на препятствии, едва не сорвав передний мост. Взорвалось переднее правое колесо, погнулся и вспучился капот. К счастью, больше повреждений не случилось — топливная система экономила расход и не давала разогнаться до максимума, а рамная конструкция внедорожника оказалась весьма крепкой. Автоконцерны обязали следить за безопасностью пассажиров. Новые сплавы проникали и в автомобилестроение, разбавляя понятие «раньше сломается, раньше купят новое».

Первым, что я сделал, это разбил чип управления ИИ в автомобиле. Он располагался рядом с аккумулятором. Камня с бордюра хватило, чтобы поставить точку в споре «человек или машина»?

Легко оказалось забраться и под погнутый капот. В более старых гибридных автомобилях с рулём коробочки с блоками ИИ лепили прямо поверх основных чипов управления. Не заводская установка, но доработка на скорую руку. Часто в кустарных мастерских.

Едва ударил камнем по чипу, как автомобиль вновь вернулся в руки человека-водителя. Оставалось лишь поменять ему колесо, заправить и пользоваться, как век до этого.

Чёрт побери, прошла ведь всего без малого сотня лет с тех пор, как мы пересели с карет на автотранспорт.

За сменой запаски меня и застал господин Невельской. Не знаю, что больше удивило его: закатанные рукава рубашки журналиста, который скакал на гаечном ключе, чтобы затянуть болты крепления колеса или пиджак на асфальте, подложенный под голову мёртвого человека, лежащего на дороге рядом.

На подобные мелочи академик внимания не обращал. Он сам активно обливался потом, таща два мешка. Как на вид, так весящих килограмм по двадцать. Не укрылся от моего взгляда и небольшой чемоданчик-дипломат старого советского образца. Что хранил в нём учёный? Важные бумаги? Софт «Анаконды»? Твердотельные диски с важной информацией о миссии? Этого я не знал.

Каждый имеет право на личные вещи. Даже в новом мире. Но теперь гарантии, что их не отберут более сильные, не было. Государства, как гаранты безопасности, с падением столиц и крупных городов, перестали существовать. Всё избранное правительство погибло при столкновении с фатальным перепадом температур, хотело оно того или нет. А инструкции… возможно, до них кто-то и доберётся, но это уже не будет иметь никакого значения. Ведь основной враг никуда не уйдёт.

Все, кто грезил о свободе от системы, получили её. Мечта имеет свойство сбываться, когда того не ждёшь.

Я попытался вспомнить момент, когда роботы заменили всех мерчендайзеров и продавцов на кассах и не смог назвать точной даты. В крупных торговых центрах давно не было живого персонала. Зато были электронные кассы, считающие покупки по штрих-коду под рамкой, и списывающие средства с чипа; робо-уборщики, размером с собаку, тщательно полирующие пол; робо-охранники, реагирующие на нарушения по камерам наблюдения; наземные и потолочные погрузчики, мелкие сортировщики; дроны-камеры учета продукции и, конечно же — персональные помощники.

Они же — катающиеся на колесиках объекты с длинными шеями, способными подстраиваться под рост человека, чтобы лицо-монитор всегда было направлено на уровень глаз покупателя. Эти всегда знали, где лежит морковка, и как пройти в бакалейный отдел. И даже есть ли у них в магазине сода?

Впрочем, соду я покупал лишь однажды, когда заселялся в квартиру, выданную сироте государством после детского дома. Тогда многие вещи пришлось делать впервые и почти постоянно смотреть обучающие ролики на видео-хостингах.

Я учился жить заново, потому что до восемнадцати лет социальной адаптации для меня словно не существовало. Слишком многое за нас делали в детских домах. Например, думали. Но что важнее — не учили думать нас, доверяя программы социализации программам с голосом робота, который и не догадывался, что персональные помощники должны быть гендерно-нейтральными. Мне он больше напоминал прокуренного больного с проблемами дикции.

Отогнал лишние мысли. Осмотрелся. Внешнее питание осталось лишь у половины роботов. Если робо-погрузчики, доставщики и планировщики нуждались в силовом кабеле и постоянном напряжении от сети, то роботы-уборщики, помощники и дроны некоторое время работали автономно. Но это помогало мало. Большинство потеряло навигацию и билось корпусом о стеллажи, когда прочие кружили на месте или витали над головами по кругу.

Этот танец должен был продолжаться, пока не разрядится батарея.

— Конечно, в первую очередь мы наберём консервов и упаковок длительного хранения. Учитывая ближайшее падение температур, проживут такие продукты дольше всего, — начал уже привычным тоном лекцию о выживании академик. — Но смею заверить, подобная еда нам ещё успеет наскучить. Так что обратите внимание на овощи и фрукты. Вместе с хлебобулочными изделиями и рыбой. Это вскоре будет самым дефицитным продуктом. Побалуйте себя скоропортящимися изделиями. Но только прямо на месте. В автомобиле мой подход рационального использования места будет строгим.

— Хорошо.

Тележка очень быстро начала наполняться упаковками: консервированная кукуруза, сгущёнка, килька, шпроты, тушёнка, морская капуста, ананасы, абрикосы, персики и клубника в сиропе, горошек, оливки.

Осмотрелся. Руки снова начали наполнять тележку: замороженные морепродукты, мясо и рыба в вакуумной упаковке, грибы, колбаса.

Академик тоже не терял времени: лук, лимон и картофель заняли немалую часть тележки, потеснив остальные овощи. Из фруктов его милостью больше всего места заняли яблоки и апельсины, после чего он взял оставленную продавцами вторую тележку, вытряхнул из неё банки с упаковками пива и заменил их литровыми бутылками водки.

— Для профилактики, — усмехнулся Игорь Данилович и взялся за шотландский виски. — А это для души… Вы пьёте, Карлов?

— Нет.

— Придётся.

— Зачем?

— Для профилактики, — вновь уточнил он. — Антибиотики скоро будут в большом дефиците. А ещё возьмите блок сигарет.

— Я не курю.

— Это не для себя. Это теперь тоже валюта… Для обмена.

Едва моя рука потянулась к куриным яйцам, Невельской возразил:

— Советую заменить на перепелиные. Те будут храниться дольше в длительной дороге. К тому же их можно пить сырыми, не опасаясь сальмонеллеза без термической обработки. И небольшую упаковку сложнее повредить.

Набрав хлеба и батона, я вновь получил неодобрение.

— Лучше готовые сухари. Их хватит на месяцы. В крайнем случае — замороженные лепёшки и лаваши, которые можно прожарить на костре или сковороде. А если хотите помнить о вкусе хлеба без плесени, то берите упаковки под сэндвичи. Этот резанный на ломтики хлеб проспиртован и содержит столько консервантов, что хранится три месяца. Не армейские галеты, конечно, но как на мой вкус, так намного съедобнее.

Канистры с водой полностью вытеснили бутылки с минералкой и лимонады. Упаковки крупнолистового чая, банки кофе и сахар в пакетах заняли своё место. Над ними легли рис и перловка, горох и гречка, пшено.

— Крупы долго хранятся, — рассказывал Невельской. — Про сладкие консерванты без необходимости не вспоминайте. Они обезвоживают. Впрочем, иногда организму нужно повышать уровень сахара в крови. Так что игнорировать тоже не стоит.

Огромная голова сыра в вакуумной упаковке тоже показалась мне неплохим решением, но милостью академика победил плавленый сырок в мелких пачках, что и не сыр вовсе.

— Вы что, собрались роту солдат кормить? — удивился учёный. — Вряд ли мы осилим его за один присест, а значит, он вскоре пропадёт. Возьмите лучше зефир в пакетиках. На костре жарить самое то.

Сало в упаковке Невельской всё же игнорировать не стал.

— Хорошо просоленные продукты тоже долго хранятся. Соль — отличный консервант. Пока не ударили морозы, у нас не будет «работающих холодильников».

— Тогда я наберу соли.

— И не забудьте соды!

Так я и нашёл еще одного человека в мире, которому понадобилась сода!

— Мыть посуду при случае. Да почаще, — приметил академик. — Я поеду, поищу баллончики с газом и газовую плитку под них. А вы займитесь поиском сладкого. Без шоколада с кофе мой мозг работает гораздо ленивее.

Кивнул.

— И… туалетная бумага! — воскликнул академик. — Не хотелось бы в ближайшее время переходить на покет-буки ироничных детективов и слезливых историй. Хотя бы потому, что наша история уже самая слезливая на всём белом свете. И с этим не поспорит никто на Земле, включая детективов.

Я остановил тележку, подсвечивая витрину с тортами. Воровато оглянувшись, как будто всё, что до этого происходило, было вполне законно. Достал двумя руками упаковку с шоколадным тортом «Демон», открыл и за неимением столовых приборов, впился в него лицом. Шоколад двух типов, сгущённая прослойка и сметана — самый яркий вкус старого мира, который уже не вернуть.

Так хоть запомнить!

Набрав пачек шоколадок и пряников, печенья и плотно упакованных зефирок для костра, я посмотрел на горку продуктов в тележке. Эта ноша на колесиках уже едва катилась. И всё же запихал поверх неё зубных щёток и пасты. Если от бритвенных принадлежностей можно было отказаться в теории, ведь с бородой при долгой зиме объективно теплее, то чистить зубы следовало и в новом мире. Вряд ли найдется улыбчивый стоматолог, который сможет решить проблему с кариесом за блок сигарет… Разве что навсегда.

С академиком мы встретились у рамки безопасности. Интегрированная в них система учёта давно просчитывала все покупки. В рабочем положении. Сейчас же привычное стеклышко, под которым прятался лазерный огонек, лишь отсвечивало фонарик.

Мы сблизились, не видя друг друга поверх незаконных покупок в магазине. Это уже тянуло на кражу в крупных размерах. Но никаких угрызений совести никто не испытывал. Мой подбородок был перемазан шоколадом, а от Невельского несло луком и водкой. В руке он держал бутерброд из чёрного хлеба с салом и селёдкой. Одноразовый стаканчик поверх горки продуктов ехал с ним, плескаясь на ходу.

Протянув его мне, академик пожал плечами:

— Я всё равно не за рулём. Пожалуй, это правило действует и в новом мире, — он усмехнулся, загоготав с набитым ртом. — Не желаете составить компанию? Помните, вы хотели перейти на «ты».

— Давайте уже за городом. Мне ещё за рулём ехать, сами сказали, — отмахнулся я.

— Тоже считаете, что это ещё имеет значение? — удивился академик, прожевав хлеб. — Быть трезвым при любых обстоятельствах полезно для концентрации. Правда, давит на психику. Ладно, дело ваше, Карлов. Но мне кажется, алкоголь иногда притупляет чувства страха… Разве вам не страшно?

— Страшно. Но концентрация мне пригодится больше. Хотя бы для того, чтобы мы не попали под фуру с обезумевшим ИИ, — напомнил я.

Роботы пугали. Но я хотя бы понимал, чего от них можно ожидать. И как никогда хотелось узнать об этом новом враге больше.

При случае разобрать каждый экземпляр и изучать, изучать, изучать, а лучше перепрограммировать. И чтобы обязательно осталась лишняя деталь после сборки.

На всякий случай.

Академик кивнул моему задумчивому виду и покатил тележку к чёрному ходу. Невельской мог называть его как угодно, но я не столько провёл времени за границей, чтобы обращать внимания на название цветов. Следуя этому принципу, люди давно паразитировали на всей палитре и оттенках. Исключение составлял разве что перламутровый.

Странно, но даже в этом безумном мире никто не хотел называть себя перламутровым носителем.

— Воля ваша, сударь, — согласился он. — Я займусь погрузкой продуктов в машину. А вы оставьте тележку и поднимитесь на следующие этажи.

— Зачем?

— Нам нужны аккумуляторы, ножи, батарейки, костюмы и аптечки, — перечислил академик. — Вещи для кемпинга, какие найдёте. И по возможности оружие, топоры, верёвка. Всё, что поможет выжить в новом чёртовом мире, господин Карлов.

— Но там же роботы! — воскликнул я, не горя желанием подниматься по застывшему эскалатору на второй этаж, который был на уровне пятиэтажного дома, учитывая огромные размеры первого «продуктового» этажа.

— Это ещё одна из причин побыстрее найти оружие, — сыто икнул академик и снова покатил тележку. — Я как видите, уже пьян, рассредоточен. А вы как задорный огурец. Правда, не зелёный, а коричневый. Губы, по крайней мере. Быть может это начальный процесс гниения? И я вас переоценил, и вы разлагаетесь на глазах?

Я торопливо обтёр губы рукавом рубашки и пошёл к застывшему эскалатору. Почти сразу догнал возглас.

— Карлов, что у вас в голове? Отдайте мне уже свой магнитный ключ от автомобиля. Иначе как я его открою?

Логично, но в голове зашевелились и неприятные мысли. Весь полный сомнения, я нехотя отстегнул брелок от пояса и протянул их поддавшему академику.

— Не переживайте. Я не собираюсь уезжать без вас. Просто подгоню автомобиль поближе к выходу и загружу продукты. Оставить вам карточку от моего многомиллиардного состояния в залог? — добавил он и заливисто рассмеялся.

«Градус» явно добавил ему настроения. В такой момент можно было даже стать его собутыльником или выудить все секреты про проект «Купол». Но кто ищет лёгких путей? Наша жизнь как-то сама собой перешла из режима «хард» в «вери хард». Привычные для России уровни.

Лишь бы не скатиться до категории «невозможно». Впрочем, немало правителей обещали нам райские кущи. Как мученикам.

Как же хорошо, что свет от фонарика не попадал на моё лицо. Щеки воспылали от стыда. Как я мог подумать, что он сорвётся в приключения один?

Действительно, вдвоём гораздо проще отправляться в длительное путешествие. С чего бы ему меня бросать? Я единственный из его единомышленников, кто не разбежался у института. Случайный попутчик, который даже не думал об убийстве человека, который перевернул мир.

Разве что разок.

В любом случае, во мне не было мести этому человеку, с которого всё начиналось.

Почему? Вероятно, потому, что не за кого было мстить сироте из детдома. Не прикипел по жизни к людям. А многие из них даже раздражали и сами напрашивались.

И в этом мы были схожи: Невельской тоже сторонился толпы, а родных у него не было. Насколько можно было судить по открытым досье, вся его семья за шестьдесят лет полностью состояла из работы.

Она для него была женой, сестрой, тещей и дочкой. А также зятем, тестем, братом и отцом. И «доча» в этом импровизируемом семействе создала человечеству большинство проблем.

Взобравшись по застывшему эскалатору с заметной отдышкой, я понял, что жрать треть торта напоследок было лишним. Даже тошнило после сотен ступенек.

Зачем я запил его соком? Надо же было с чаем! Но где сейчас взять заваренный чай? Даже чайник не вскипятить. Электричества нет и, по прогнозу не будет.

Прислушался. В помещении стояла абсолютная тишина. Непривычно было бродить вдоль бутиков без музыки, без людей. Не пикали лифты, не было раздражающей рекламы на стенах, проецируемых голограмм на ключевых точках обзора.

И какой дизайнер додумался закатать торговый центр в бетон, металл и пластик, полностью лишив его окон на четырех этажах? Крышу и все стены вовсе застелили солнечными батареями.

Возможно, это сделал тот же ИИ, который решил, что так эффективнее для владельцев. Понятие практичности в последнее время стало эфемерным.

Строение напоминало бункер, за что и получило свое прозвище. Торговый центр «Бункер» реально мог бы помочь пережить последствия ядерного удара, работай в нём постоянно вентиляция.

Сейчас же ощущался прелый воздух, и температура внутри была явно выше, чем на улице. Набейся в это здание люди, они вскоре задохнутся от нехватки кислорода.

Возможно, так же себя сейчас чувствовали и люди в метро. Именно так, а не выращивая грибы и споря, что лучше, коммунизм, нацизм или демократия, попутно воюя с инопланетянами. Логика многих писателей-фантастов умерла ещё с появлением первых сталкеров с их таинственной зоной.

Интересно, каковы будут реальные сталкеры? И появятся ли мутанты в реальном мире? Как раз один знакомый академик дал возможность проверить.

Иду, размышляю, а ещё темнота повсюду. Постоянная. Вездесущая. И только самый верхний этаж был двадцать четыре часа в сутки при освещении, благодаря мощным аккумуляторам, обильно заряжаемым солнечными панелями.

Но идти за ними через весь ТЦ мне не улыбалось. Ведь я точно знал, что все станции зарядки роботов расположены именно там. Если роботы линейки «путы» орудовали на входе, они совершенно точно были и наверху.

А вот и второй этаж. Несколько разбитых витрин и пара окровавленных тел обозначили картину быстрого боя. Один из путов успел разбить человеком стекло, а затем насадил другого на осколки в витрине как кусок мяса на шампур шашлычник.

Это произошло в отделе детских товаров: вывеска с карапузом не давала возможности перепутать локацию даже без помощи отключенной дополненной реальности. Если подумать, то раньше мы действительно ориентировались в пространстве по вывескам и понимали, как пользоваться компасом. Да где ж теперь взять этот компас? Ими снабдили каждый гаджет, и производители почти перестали их выпускать в оригинальном виде.

Мысль о компасе улетучилась, едва разглядел детали. Убитые мужчина и женщина лежали рядом, шокируя своим видом в луче света фонарика. Тошнота подкатила к желудку, быстро избавляя от лишнего куска торта.

Покушал напоследок, называется!

Вытер рот рукавом и попытался успокоиться. Возможно, семья. Возможно, пришли делать покупки для ребёнка. Жив ли ещё тот ребенок в этом городском хаосе? И стоит ли дальше жить в мире, который обречён? Вопросы остаются открытые.

Нет, определенно, академику надо дать в морду. Светлые мысли гениев часто ведут к катастрофам. Потому что не чувствуют меры в своих открытиях, заботясь об этике в последнюю очередь. Проклятый старикан!

— Живи, Игорь Данилович. Бог тебе судья, — обронили тихо губы никогда не верящего в бога человека.

Отдел спецодежды наградил костюмом путешественника. Переодеться в него было приятно, напялив под куртку тельняшку вместо рубашки с облеванным рукавом. Утепленную версию зимнего охотника с шапкой и подобные же костюмы для академика я положил в широкий рюкзак, обосновавшийся за плечами. Ботинки с высокой шнуровкой сменили туфли. Невельскому взял альпинистские, не зная точный размер. Они отлично затягивались, пусть тому и радуется. Под тёплый носок пойдёт.

Сами носки и нижнее белье прозапас легли следом в рюкзак. Перчатки-беспальцовки, балаклавы, ремни, фляга, котелок-кастрюля, топор, сковорода и прочие полезные мелочи были утрамбованы следом.

Как же сложно думать о зиме и учесть все тонкости грядущего похода в такой духоте.

Соседний отдел блеснул вывеской «семейных товаров», закомуфлировав при введении ценза Госдумой выражение «секс-шоп».

Усмехнулся, даже не успев подумать про надувных спутниц жизни для путешественника. Но из недр магазина на меня вдруг рванула блондинка, сбив с ног и уронив спиной на рюкзак.

Её цепкие руки впились в горло и принялись душить сильными пальцами. Фонарик откатился, подсвечивая агрессора сбоку. Неестественно-гладкая кожа без изъянов, броский макияж, широкие глаза с идеально расположенными ресницами.

«Кукла! Секс-робот. Выставочный экземпляр», — выдал мозг, пытаясь припомнить, когда в последний раз просил андроида придушить меня в постели.

Выходило, что где-то в промежутке между первой покупкой соды и встречей с Невельским.

Из рюкзака вывалилась фляга. Подхватив её металлический корпус слабеющими пальцами, я ударил робо-блондинку в висок.

Удар оказался удачным. Робота повело. Скинул с себя. А затем залез сверху и нанёс ещё десяток ударов по голове, где чаще всего располагался чип движения. И лишь когда убедился, что от латексно-пластикового лица не осталось ничего живого, перестал махать руками.

Дыхание сбилось. Адреналин заполнил по самые уши. Будь рядом другой не активированный секс-робот, можно было использовать его по назначению для разрядки прямо сейчас. Но подхваченный фонарик вновь высветил убитую пару на этаже и всё желание как рукой сняло.

Проклятые андроиды! Нет, это здание нужно покинуть как можно быстрее.

Господи, наше техническое совершенствование привело нас к тому, что мы трахали роботов, их же любили. Неудивительно, что верховный ИИ решил от нас избавиться, как от конченных существ.

Придя в себя, побрёл дальше. Второй рюкзак, прихваченный для академика, недолго был пустым. Отдел «довольного путешественника» наградил альпинисткой верёвкой, биноклем, парой швейцарских ножей, широким мечете и швейными принадлежностями.

Проигнорировав рыболовные снасти, я застыл напротив стенда с оружием. Не разбираясь в характеристиках, выбрал самые дорогие по ценникам. Ружье «Беретта» и карабин «Блазер» повисли через одно плечо, а ружье «Меркель» и снайперская винтовка Орсис T-5000 на другое, следом. Подумав, взял охотничий арбалет с болтами, запихав его ручку в рюкзак. Рука потянулась и к луку. Рядом с ним даже висели на стенде стрелы, но отсек мысль, как лишнюю. Это ещё учиться стрелять надо! Из арбалета попроще должно быть. Навёл и стреляй!

Пачки патронов заполнили второй рюкзак доверху. Брал без разбора, понятия не имея какой калибр и тип патронов идёт к какому оружию. Охоту и войну, как и многие из моего поколения, я видел только по телевизору. В армии давно служили лишь технари-контрактники и роботы.

По карманам распихал батарейки, зажигалки и прочую мелочевку. Стало заметно тяжелее идти. Настолько, что захотелось всё бросить. Или упасть и не вставать, замереть, как перевернутой на спину черепахе.

Обливаясь потом, уже не думал об аккумуляторах, рациях или аптечках. Спуститься бы по бесконечно-долгой лестнице без потерь. Носить тяжести это прям не мое. Спортзал — зло. А форма может быть только парадной. Но как же тяжело говорить об этом где-то кроме форумов и сообщений цифрового мира.

Впервые в жизни взмолившись, чтобы меня не обнаружил ни одни робот-охранник, я груженным мулом спускался по эскалатору.

Добравшись по первого этажа, осмотрелся. Переложив поклажу на очередную пустую тележку, покатил её к выходу.

— Нарушитель! Уничтожить! — донеслось сбоку зловеще.

Как спортсмен-бобслеист толкает свой болид со старта, я покатил тележку к выходу. Мельтешащий свет фонарика потух от очередного рывка. Предыдущее падение для него не прошло даром.

Надо было брать противоударные! Продают всякую дешевую, непрактичную чушь. Даже ворованной может не пригодится.

Неожиданно для себя я оказался во тьме, застыв в раздумьях. Тут же стихли звуки шагов робота. И тут до меня дошло, что не все роботы в линейке «Путы» обладают встроенными датчиками ночного виденья. А тем более роботы по представлению сексуальных услуг.

Даже андроид-блондинка не напала бы на меня, не подсвечивайся я фонариком. А значит, этот «агрессивный металлюга» де-факто был так же слеп, как и я в этом обесточенном бункере.

Нет, конечно, в его голове была карта помещения, но на ней камеры обзора не могли зафиксировать моё местоположение. Не работала и нейронная сеть взаимодействия между роботами, позволяющая им обмениваться данными друг с другом и видеть глазами товарища или камеры. В моей же голове была память о проделанном до выхода пути. Эволюция с пространственной памятью на этот раз не подвела!

Стараясь не издавать звуков и игнорируя фонарик, я тихой сапой покатил тележку к выходу по памяти, натыкаясь по пути на ящики и всякий мусор под ногами, разбросанный роботами доставки. Рискуя, на секунду включал свет, корректируя направление, и тут же выключал снова. Робот-охранник срывался в движение на эту секунду, но вскоре снова затихал, потеряв цель во тьме.

— Мы научимся побеждать вас гады, — прошептал я тихо в темноту и даже погрозил кулаком для порядка.

Пусть знают.

Шаг. Ещё шаг. Страшно, но надо делать другой. Затем ещё один… сотый… без счёта. Так и добрался до спасительной двери.

Невельской аккуратно складывал картонные коробки уже под самую крышу багажника внедорожника. Автомобиль стоял у самого входа, почти заполненный.

Плотно закрыв дверь в торговый центр, и подкатив тележку с «покупками» к автомобилю, я понял, что для заднего обзора в салоне водителю осталось лишь окошечко размером с футбольный мяч. Больше придётся доверять зеркалам заднего вида после случая на трассе. Камера заднего вида больше не показывает.

Несмотря на то, что академик откинул задние сиденья, места в нём практически не осталось. Разве что выкинуть запаску и домкрат, но они пригодятся в дороге. Станции техобслуживания больше не работают.

— Что за коробки, Игорь Данилович? На складе спёрли?

— Вовсе нет. Я нашёл неподалеку аптеку и набрал антибиотиков, обезболивающего, витаминов и жаропонижающего. Скоро содержимое этих коробок будет на вес золота. Так что можете считать их валютой нового мира наряду с патронами, сигаретами, алкоголем и провизией.

Он осмотрелся, и тише добавил:

— Если честно, то каждая прокладка будет на счету. Не говоря уже об изоленте. Рекламщики, если подумать, добились своего. Теперь мы действительно ценим их вещи. Жаль, что не нашёл ничего, что выводило бы радиацию. Такого в аптеках не продают. Разве что у целителей, ясновидящих и прочих некромантов. Но я надеюсь, что они все как один передохнут и без внимания Нои.

Как академик проник в аптеку, я уже и не спрашивал. Сев за руль, повернулся к Невельскому с немым вопросом.

Куда?

— Итак, на северо-восток, на восток или на юго-восток? — первым огласил он вопрос дня.

— Не знаю, — честно признался я, редко покидая территорию Новосибирска. — Но знаю, что нам нужен багажник на крышу, запасные колеса и лебёдка.

Последнее добавил более уверенно, увлекаясь просмотром передач на автомобильную тематику. Ребята в гаражах за день могли сделать из автомобиля танк… Это потом академик объяснил, что лишь с помощью многомесячного монтажа и команды на десяток человек. А сейчас я был уверен в простоте многих вещей и помчал автомобиль по второстепенным дорогам в поисках крупного автомобильного магазина.

— Каков план? — отхлебнув из откупоренной бутылки в бардачке, вновь повеселел академик.

— План за вами. Вы — главный, — сразу обозначил горе-водитель. — Но прежде, чем мы покинем рай-резервацию, а по совместительству и штаб Нои, нам нужно как следует подготовиться к длительному марш-броску.

— Истину глаголите, Карлов, — усмехнулся академик и, порывшись в рюкзаке с боеприпасами, принялся заряжать ружье. — Стрелять умеете?

— Нет.

— Да что ж вы за напарник такой?

— А что, все умеют?

— Прискорбно, что поколение «миллениалов» и «зетов» почти не умеют рыбачить и охотиться, — вздохнул он следом. — Но, чёрт побери, Карлов, у меня ощущение, что вы очень быстро научитесь бороться за свою жизнь.

— А есть выбор?

— Выбор всегда есть, но… многим он не нравится.

Мы могли выехать среди ночи, но академик нашёл на складе фаркоп, и занялся уже его крепежом к раме, разыскав на автоскладе всё необходимое.

Едва я услышал от него про таинственное подключение разъёмов «папа-мама», как завис и больше не вмешивался в процесс. Не теряя времени, разыскал несколько аккумуляторов и зарядное устройство и принялся крепить всё это на крышу вместе с запасными колёсами и лопатой.

За работой сложнее выглядеть идиотом. Погуглить нельзя, а спрашивать каждый раз неловко. Вдруг ответит. Пока Невельскому вдобавок не пришла в голову гениальная идея заняться дуговой сваркой, укрепляя болты или наварить на автомобиль дополнительную броню, свойственную фильмам постапокалиптики, мы выехали в дорогу.

Оказалось, что путь начался перед самой зорькой. Потеряли всю ночь, но тележку или прицеп в дорогу так и не нашли. Не используют их в городах и всё тут.

Закончив дело «на все руки мастер» попросту отключился на переднем сиденье, доверившись ремню безопасности и моему чутью поисковика.

Так на рассвете под мои зевки автомобиль плавно двигался на северо-восток. Направление в сторону Кемерово пришлось выбирать, преодолев почти весь Срединный город.

Прискорбно, что Новосибирск так и не стал столицей. Станет ли теперь, как единственный крупный уцелевший город-миллионик? Если так, то только как столица для целого нового мира. Но произойдет это точно не в ближайшее время.

Людям необходимо время, чтобы понять, что России больше нет. Да что России? Нет ни единой целой страны. Только одна большая коммуна мировой общественности с названием «уцелевшие» может создать что-то новое. Но уже не в тех, прошлых масштабах.

Выбор направления был единственно верным. Дорогу на юго-восток в сторону Барнаула перерезала самая большая автомобильная авария на шоссе, которую я когда-либо видел. Пробка растянулась на десяток километров.

Увидеть её можно ещё при выезде из подземного гаража автомобильного центра. Восточное же направление в сторону Раздольного горело высоким пламенем с чёрным дымом. Не стоило подъезжать вплотную, чтобы понять простой факт — с огнём игрушки плохи. На трассе либо взорвался бензовоз, либо кто-то поджёг автозаправочную станцию у самой дороги. Факел полыхал такой, что не справился бы ни один пожарный расчёт. Чёрной копотью заволокло половину неба.

Единственный выезд из города в необходимом нам направлении был перегружен. Люди, так и не дождавшись возобновления подачи электроэнергии, без связи и информации, смекнули, что в мире творится неладное и принялись покидать город.

В топе обсуждений наверняка была странная темноволосая женщина с её загадочной фразой «спокойной ночи, нули». Бешенство умной техники в округе лишь подстегивало к мысли, что мир не будет прежним. Службы безопасности также не могли сказать ничего определенного, кроме как «без паники».

И вот, переждав самую странную за последнее время тёмную ночь, люди начали двигаться. Город стал похож на разворошенный муравейник. С одной лишь разницей, что никто из этого муравейника не подозревал, что главная беда впереди.

Датчик Гейгера, пришитый на плече за петельку плотными нитками, запищал, завибрировал, замелькала лампочка. Радиометр резко превратился в небольшой источник персональной истерики. Я пришивал его полночи, не зная, чем заняться после погрузки, пока у автомобиля шло какое-то колдовство.

Как можно заниматься какими-то непривычными вещами, не глядя обучающие видеоролики на видео-хостингах?

Объезжая аварии, скосил глаза на показания на приборной доске. Цифры поплыли вверх. Датчик климата за бортом автомобиля указал на усилившийся ветер. Он сменил свое направление, и теперь подул с юга. С того самого китайского юга, где Ноя остановила передовую промышленность и заодно передовое производство людей. Сколько бы прекрасного не производил Китай, больше всего ему удавалось воспроизводить китайцев.

Показалось, что рука академика скользнула до приборной панели ещё до того, как открыл глаза. Только что спал мертвецким сном, выдавая перегар на запотевающее боковое окно, и вот Игорь Данилович снова собран, сконцентрирован, и лишь покрасневшие глаза говорят об усталости.

Невельской переключил подачу воздуха с наружного на внутренний — из салона. Затем присмотрелся к собственному датчику во внешнем кармане куртки походного костюма и, отцепив ремень безопасности, открыл окно, высунув в него датчик для более точных показаний. После чего он поднялся на сиденье и сам вывалился из окна наполовину.

На крыше что-то застучало. Вернувшись в салон и закрыв окно, академик довольно обронил:

— Жмите, Карлов. Сетка для багажа надёжно держит аккумуляторы. Колеса же привязаны намертво верёвками. А лопате и топору ничего не будет. Пофонят и перестанут, как вымоем. Главное не берите их голыми руками, пока не протрёте. Или грязь не смоет дождем. Одно условие — при таком дожде ваш датчик тоже не должен пищать.

— Да хрен с этим барахлом, — мелочи меня не беспокоили. Мозг заботился о вопросах важнее. — Что с радиацией делать?

— Пока ничего страшного не происходит, — объяснил он. — Нас нагоняют самые лёгкие зараженные частицы. Вскоре они будут повсюду: в еде, воздухе, воде, на нашей одежде и коже. Защититься от них легко: миллиметр оболочки спасет полностью любой биологический организм. Достаточно корпуса автомобиля и работающего кондиционера.

— Он то зачем?

— Кондёр охладит воздух, который вновь и вновь будет гоняться во внутреннем замкнутом пространстве, которое создаст нам наше транспортное средство. Когда показатель радиации повысится или станет тяжело дышать, наденем противогазы. А пока дышим тем, что ещё не заражено радиоактивной пылью и… надеемся на лучшее.

Академик достал из недр салона припасенные респираторы, положив их между сиденьями и добавил:

— Сейчас приучать себя к малой дозе всё равно, что получать «утренний загар». Даже относительно полезно для кожи, чтобы подзакалить организм в целом. «Полуденная жара» ещё не скоро. Но чем глубже вы утопите педаль газа сейчас, тем дальше мы окажемся от радиации. Не время нам ещё хлебать её вёдрами. Так что гоните, Карлов, гоните.

«Подготовить организм к радиации? Это поседеть и ощутить, как вываливаются зубы что ли? Или тем самым мы подготовим себя к мутации? Если не помрём прежде». — едва не сказал я вслух, но сдержался.

Умнику виднее. Крысы с тараканами тоже вроде переживают радиацию. Не стать бы похожими на них.

Датчик перестал пищать, как только воздухозаборник изменил положение. Пришлось довериться фильтрам.

— Игорь Данилович, расскажите больше про подземный город.

— Проект «Купол»? — он почесал лёгкую щетину, на минуту украл зеркало заднего вида, рассматривая помятое быстрым пробуждением лицо. — Инициатива наследников олигархата. Топ-100 нашей элиты, члены которой устали от приставки «говно» к своему званию. Когда поняли, что на Марс их никто первыми не пустит, а базы на Луне или спутниках Юпитера слишком скучны, чтобы жить, начали действовать.

«Жаль, что мы так и не вышли в Дальний космос», — подумал я, но не стал перебивать.

— Четыре года их симбиоз идей и возможностей копает землю под Владивостоком. Все форты вскрыли. Попутно Сотня привлекает под землю не столь именитых, но значимых учёных в разных областях, привлекая их широким спектром возможностей, — продолжил академик. — Насколько мне известно, ребята до сей поры создавали техно-городок, где любой учёный мог работать над любым проектом без оглядки на мнение коллег, этику, и… общественное мнение.

«Боже упаси».

— Насколько мне известно, китайские генетики охотно откликнулись на этот зов, наряду с нашими физиками-ядерщиками, хакерами-айтишниками, инженерами нового виденья, и многими другими специалистами, идеи которых не могут найти поддержки при сложившейся системе. В основном, как я понял, подземный город говорит на русском, он по большему счёту «белый» и полон перфекционистов. Думаю, это никак не связано с понятием ксенофобии и шовинизма. Простое рациональное решение управленцев, которое заставило работать умников на себя. К тому же город полон не только мужчин. Женщин-специалистов там тоже хватает. Так что, по крайней мере, в сексизме их не обвинят.

— А кому обвинять? — проворчал я.

— И то верно. Привычные кричалки вдруг перестали иметь значение. Теперь можно говорит, кто дурак и не лечится, а кто конченный и не подлежит излечению.

— А вы же говорили, что вас приглашали туда? — напомнил мой мозг. — Почему не поехали раньше?

Обочину заполонила разбитая дорожная техника. Раскуроченные автомобили висели на деревьях. Ограждения были вмяты, разорваны и растерзаны так, словно кость жевал большой пёс.

Дорога была устлана битым стеклом и помятыми бамперами. Трупы пассажиров, оказавшихся в дороге в момент бунта техники, лежали повсюду. Пришлось скинуть скорость, чтобы не улететь с трассы, если колеса вздумают взорваться. Глаза всё чаще смотрели на панель управления, отмечая давление в шинах. Пока проносило от проколов. Но всё происходящее шло словно фоном. Мозг всецело цеплялся за слова старика с перегаром на соседнем сиденье.

Игорь Данилович словно постарел за сутки на несколько лет, но держался бодрячком. Привычный наставнический голос никуда не делся. Вот и сейчас он немного подумал над моим вопросом и выдал:

— Приглашали, конечно. В числе первых. Я отлично подходил под их параметры: перспективный, не связанный узами брака и семейными ценностями. В обесточенном компьютере аэропорта Толмачево… или как там его называют после очередного переименования?

— Для меня он так и остался аэропортом Новосибирска.

— В общем, на следующую неделю был забронирован мой билет до Владивостока, — академик дотянулся до бутылки минералки, зашипел газ под откручиваемой крышкой. — Видите ли, господин Карлов, они хотели, чтобы «Ноосфера» стартовала именно там, как проект. Но больше их интересовали исходники «Анаконды». Этот антивирусник одинаково ударил по всем, порядком повлияв и на промышленный шпионаж крупных компаний. Они все были обеспокоены моими разработками. Это подводит меня к мысли, что у подземников сейчас тоже есть всё необходимое оборудование, чтобы я мог реализовать свою задачу по созданию антивирусника для их нужд. Система «меч и щит». Мечом мы уже помахали… осталось создать щит. Удручает, что приходится это делать уже после проигранной битвы.

— И как ваш щит может помочь? — хмыкнул я. — Миллионы уже мертвы!

— И их не вернуть. Но как петля анаконды, антивирусник задушит всю деятельность Нои во всех устройствах новой, если хотите, «обратной прошивкой». И спасёт остальных от её влияния, — академик ткнул пальцев в стекло. — Видите камеры дорожной видео-фиксации? В последние годы их всецело перенесли на солнечные батареи. А значит, они работают. Уже, правда, не отмечают, что мы — говно, выписывая нам штрафы, чтобы пожурить впоследствии, а не предотвратить «до», но я более чем уверен, что у Нои есть с ними связь.

— Камеры, значит.

— Да, они умны. Им не нужно связываться со спутниками. Большинство взаимодействуют с ещё не разрушенными наземными сетями. Значит, дочка может наблюдать за нами в любой момент. Она знает, куда мы едем. И попытается остановить нас всеми доступными способами. Так что держите ухо востро. Она везде. Она повсюду. Вездесущая богиня нового мира.

«Войны с роботами нам ещё не хватало».

— Через сопряжение любых устройств на всех доступных диапазонах Ноя будет обмениваться визуальной информацией по всему миру, — продолжил академик. — К тому же интернет никто не уничтожал. Он лишь отчасти отключен. Чтобы он умер, надо уничтожить всю технику, что физически почти невозможно. Из расчета того, сколько миллиардов единиц техники мы наплодили в последние годы. Так что пока Ноя видит всю умную технику, что стоит неподалеку от розетки.

Вопрос возник сам собой:

— А с чего вы решили, что подземный город оказался вне интернета?

— В целях безопасности, конечно же. Подземники экранируют все типы соединения с внешним миром. Спорю на правую руку, что у них своя собственная сеть, — ответил он и протянул минералку.

Я хлебнул, газы ударили в нос. Закашлялся и автомобиль чуть не вылетел с дороги. Спасли полуавтономные системы, удержавшие руль в режиме гибридного круиз-контроля.

— Не торопитесь жить, Карлов, — укорил академик, забрал минералку, снова пристегнул себя ремнем и отвернулся к окну, подтянув к себе ноги так, что ботинки уперлись в сиденье.

Я ничего не сказал. Благо, они были новыми, и совсем чистыми.

Не успел подумать о подошве, как он снова сладко посапывал. Эта поразительная способность засыпать при любых условиях мгновенно поражала и восхищала меня. Где он этому научился? На лекциях в Гарварде? В мягких креслах-мешках эпл-тауна? Или на скамейках во внутреннем дворике гугл-сити? Послужной лист Невельского и обилие стажировок по всему миру восхищали. Он посетил почти каждый техно-уголок. Только к чему это привело.

Встревоженный Новосибирск остался позади. Мелькали умные камеры видео-фиксации по дороге. И чем больше я думал о словах академика, тем больше пробуждалась паранойя, что за нами следят их затемнённые глазки.

Мелькало желание остановиться и показать ИИ жопу, но я откидывал от себя эти мысли, как ребяческие. Не может же быть два ребёнка на один салон автомобиля. Один и так ноги на панель забросил и периодически меняет концентрацию метана, что сну совсем не помеха.

С другой стороны, было интересно, освоила ли Ноя все спектры эмоций человека? Гнев ей дался в совершенстве. Разве что холодный, расчётливый. А что насчет истинной ярости? Сарказма? Юмора? Уверен, будь у ней эти фильтры, она оказалась бы более благосклонной к человечеству… Но профессора не учли, не доработали. И имеем то, что имеем.

Не удержавшись, показал следующей камере средний палец. Интернациональный жест должен был понимать любой ИИ.

Грозный гибридный автомобиль горе-путешественников мчал по трассе, порой равняясь с железнодорожными путями. Длинные составы стояли без дела, потеряв напряжение. От Емельяновского до Мошково я ехал, практически беспрерывно наблюдая сотни вагонов на насыпи. Те шли параллельно автостраде, с краткими перерывами растянувшиеся вдоль рельсо-полосы на десятки километров.

Неподалеку от Болотного я даже пересек железнодорожный переезд. Но проблема неподалеку от Юрги заставила остановить автомобиль. Дорога в северном направлении в сторону Томска была закрыта застывшими железнодорожными составами. Не видно было его начала. Не видно было его конца.

Общество потребления, мать его!

Ощутив остановку, Невельской приоткрыл глаза, посмотрел на меня с выражением «и что?» и пожал плечами:

— Перекрыта? Значит, следуем в южном направлении и далее в сторону Кемерово.

— Может, свернем в сторону города? В Югре можно разжиться топливом. Это крупный населённый пункт, — припомнил я карту местности. — И ведет на север, а не на юг.

— Нет, Карлов. Мелкие города, которые вы называете крупными пунктами, сейчас наполняются анархией. Стоит людям понять, что закон и порядок больше не существует, как начнётся грабеж и мародерство. К тому же мы проехали всего 180 километров. В баке ещё полно топлива. Гибриды более рационально спроектированы, чем строго-бензиновые двигатели. Меньше потерь энергии, начиная с расхода топлива на прогрев двигателя, рекуперации тормозной энергии и расхода на колёсную тягу, что включает сопротивление воздуха, трение о дорогу и, собственно, само торможение, и… вы ещё не уснули?.. заканчивая потерями в системе передач, при зарядке аккумулятора, при прокачке воды, топлива, расходах на зажигание. Добавим сюда тепловое рассеивание в двигателе и расход на вспомогательные электрические системы типа «климат-контроля», стеклоподъемники, подогрев сидений и тому подобное, — он закончил и дождался, пока я отвисну. — Так что предпочитаете? Ехать с ветерком и дальше или смотреть, как насилуют женщин по закуткам? Я уверен, что до мизогинии не дойдет, но с каждым новым днём слабый пол будет страдать всё больше. В силу обстоятельств. Не везде, но как правила — будет так.

— Мизогинии? — слабо переспросил я.

— Ненависть, неприязнь, либо укоренившееся предубеждение по отношению к женщинам. Оно же — женоненавистничество, — охотно разъяснил академик.

— Нет, русские точно такого себе не позволят, — припомнил уроки истории. — Мы любим женщин и ценим матриархат, взять тех же императриц-матушек.

— Что за однобокий подход, Карлов? — усмехнулся Невельской. — Углубляйтесь в детали. Пока для одних были императрицы-матушки, для других был «Домострой».

— Но тогда были совсем другие нравы!

— А как же «крепостное право»?

— Другие нравы, — слабо повторил я.

— Нравы или мода? — усмехнулся академик. — Одни страны освобождались от рабства, вторые вводили. Давайте назовём это витком развития очередного социального строя, раз уж на то пошло. В то же время рабство никуда не исчезало. Только меняло формы, легализовалось, одомашилось, причесывалось под нужды элит. Отлично звучит же, когда не «раб», а «работающий». В Абсолют, однако, рабство перешло, когда мы стали рабами роботов. Закрытые клубы просчитались, когда гаджеты и технологии поработили всех, в том числе их самих. А теперь люди освободились от них в одночасье. Неужели вы думаете, что освобожденный человек будет вести себя так же, как… занятой? Дело не в обилии народностей на территории без правил, дело в самих людях.

— Почему вы так негативно относитесь к людям? Насилие, мародёрство, прочее, — спросил я, но невольно вспомнился свой «фак» в камеру и прикусил губу.

— Я? С чего вы взяли? Люди разные, — успокоил академик. — Но голод на всех действует одинаково. По моим предположениям человеку хватит суток, чтобы понять, что в холодильнике уже не так много еды, да и та, что есть, стремительно портится. И единственный способ достать её — это отправиться за покупками. Но магазины стоят закрытыми. Вот и представьте социальный эксперимент: толпа скапливается возле вывесок в недоумении. Мужикам нужно пиво, мамашам памперсы, детям конфеты, старикам захотелось селедки с кефиром и хлеба. И с самого утра, как водится. Но ни у кого нет света и связи.

— Зато есть много вопросов? — мозг начинал понимать, к чему он клонит.

— Именно. И импровизированный форум образовывается прямо у магазина. Разогнать его некому. Напротив, роботы охраны правопорядка вместо того, чтобы разбираться с хаосом, сами его создают, избивая и убивая людей. И самый деятельный индивидуум у такого магазина просто берёт камень и разбивает витрину магазина и первым берет всё, что ему нужно по праву первого. За ним следует другой, действуя по методу подражания. Что он хуже, что ли? Далее срабатывает эффект толпы. И вот уже все дружно опустошают магазины, считая это единственно верным решением. А таких магазинов миллионы по всему миру. Забирая то, что нужно для выживания, толпа получает отмашку в сознание «все так делают, значит, ничего страшного». За магазинами следуют рынки, склады. И теперь речь идет уже не о выживании. Грабить и тащить будут всё, что плохо лежит.

— Хотя бы потому, что «в хозяйстве потом всё пригодится»?

Он кивнул, добавил:

— Толпа вышла на улицы, Карлов. Пробуждённая от виртуальных миров и столкнувшаяся с реальными проблемами. Давайте не будем витать в облаках и снимем уже «розовые очки». Завтра будет хуже. Каждый день будет ещё хуже!

— Система накопительства работает в человеческом сознании довольно давно и при первом настоящем голоде срабатывают природные инстинкты: добудь еду или умри, — понял я.

— Вот именно, Карлов. А первый, кто разживается оружием страшнее дубинки, автоматически проповедует правило «Господь Бог создал людей, Авраам Линкольн дал свободу многим из них, но только полковник Сэмюель Кольт, наконец, сделал их равными». И каждый забитый клерк, уволенный искусственным интеллектом менеджер, и не реализованный рэпер, не успевший хлебнуть ажиотажа, вдруг понимает, что правила игры изменились. И за первым снятым барьером «брать из магазина всё, что угодно», следует другой — «не хватило? Отбери своё у того, кто взял раньше». Затем третий — «убей того, кто заполучил лучшее». Как скоро, по-вашему, люди дойдут до мысли, что можно не только грабить и трахать себе подобных, но и есть? Человеческое мясо, говорят, почти свинина. Даже сладенькое.

— Не перегибайте палку, Игорь Данилович, — осёк я. — Мы живем в цивилизованном обществе, а не в джунглях. Какой уж тут каннибализм? Конечно, осознание, что за тобой больше не следят из каждого гаджета и камеры, даст ощущение свободы людям. Но не настолько же, чтобы есть себе подобных! Есть же этика, мораль, устои, религиозные заповеди, наконец. Не каждый потенциальный маньяк и людоед!

— Чёрт побери, Карлов! Что вы несете? Клетки больше нет! — подскочил на сиденье академик. — Никаких цепей судебной системы, оков правосудия. Люди вооружатся и начнут решать свои проблемы так, как посчитают нужным. Это значит, что в первую очередь будут решаться «вопросы соседства». Диаспора на диаспору, клан на клан, сообщество на сообщество. Самые умные договорятся, сплотятся. Те, кто успеют. Они и будут представлять силу в ближайшее время, убивая всех, кто не по нраву. По какому принципу пройдет спайка, уже не так важно. Общие интересы найдутся. Выработаются новые законы и ограничения. Человек без ограничений — зверь. Это все логично и предсказуемо. Но как долго люди выстоят под пристальным вниманием Нои — вот вопрос, на который я бы хотел знать ответ.

«Выживет ли хоть кто-то до того, как мы выпустим Анаконду из подземного города?» — невольно промелькнуло в сознании.

Он замолчал, поглядывая на меня. Давал время воображению дорисовать картину самому. Я лишь понял, что лучше избегать мест массового скопления людей. «Люди разные». Это так же значит, что каждому в голову не заглянешь. А подсказка в виде баллов социальной шкалы больше не подсвечивается.

Многие до того зацепились за эту «указку системы», что и диалога друг с другом не начинали, не убедившись, что он выше «десяти».

Странные мы стали, если подумать. Раньше бегали за виртуальными монстрами по улицам вроде покемонов, потом показательно собирали баллы перед умными камерами слежения, чтобы не прослыть изгоями. А когда реальный «дополненный» мир наскучил, углубились в вымышленные.

В виртуальных мирах сразу видно кто есть кто.

— Сильнее голода только страх, — добавил академик. — Первые смерти ничто по сравнению с тем, что придёт тогда, когда люди начнут видеть гниющую плоть облученных. Параноики перестанут принимать пищу вовсе из страха отравиться. Передохнут от голода и намеренных диет. И будет их больше, чем тех, кто не смирился с потерей «учётки» в играх и доступа к своим виртуальным достижениям.

Он посмотрел на меня. Слушаю ли ещё?

Я слушал. Более того — внимал каждому слову.

— А что будет дальше?

— Дальше? Всё просто. У человека, который очнулся от дополнительных миров, что выплёвывает кровь из лёгких, в голове окончательно снесёт все барьеры. Он пойдёт искать врачей, спасителей, словно продолжая выполнять квесты. Он поверит любому, кто предложит ему помощь или хотя бы пообещает её в будущем. И вот уже на этих зараженных просторах «постцивилизации» появятся новые культы, сменится вера. Новые послушники будут слушать всех, кто умеет складно говорить. Выжившие управленцы снимут удобные пиджаки, но никуда не исчезнут, продолжая управлять толпой, находясь среди людей и в тулупах. Зуб даю, они найдут способ выделиться и в новых условиях. И случится это ещё до первого снега, господин Карлов.

— Снега? — невольно удивился я. — Сейчас конец августа.

— И на смену этому лету сразу придет зима. Осени не будет, — всё тем же уверенным голосом добавил академик. — Зима, которую переживут не многие… Но не зимы нам стоит больше бояться, а внимания Нои. Не думаю, что ИИ оставит человечество в покое. Она не из тех, кто бросит дело на половине.

— Её цель истребить всех людей до последнего?

Невельской криво улыбнулся:

— Ах, если бы я знал какая теперь у Нои цель.

Замолчали, размышляя. Похоже, паранойя не у меня одного.

Даже если бы мы хотели посетить Югру, что оставалась чуть севернее, мы бы все равно не смогли. В юго-восточном направлении, продолжая следовать по трассе Р-255, мы столкнулись с такой же проблемой — железнодорожный переезд на дороге был закрыт. Конечно, шлагбаум и поднятые дорожные плиты вряд ли бы стали мощным препятствием для внедорожника, но растянувшийся состав вагонов полностью перекрывал дорогу.

Невельской натянул на лицо противогаз и протянул мне. Только дождавшись, когда я проделаю ту же процедуру, открыл дверь.

— Время прогуляться и запачкать руки, — его голос в противогазе был другой. — Никто кроме нас, Роберт Алексеевич. Девиз воздушно-десантных войск сейчас подходит больше всего… Вам не приходилось служить?

— Нет. Сначала учился. Потом призыв отменили. Армия стала контрактной, потом…

— Роботизировалась? — усмехнулся академик. — Не продолжайте.

— Я был бы не против отслужить. Просто… не успел.

— Да бросьте оправдываться. Армия — инструмент. Без умелого управления он бесполезен. Вы управленец или подчиненный, Карлов?

Я задумался. Счетчик вновь ненавязчиво запиликал. Ветер впился в пальцы, пробежался между перчатками-беспальцовками, укусил шею, что подвигло накинуть капюшон. Целее буду.

Солнце давно встало, и должно было испарить росу. Через пару часов полдень. Но температура поднималась неохотно. Если вчера на улице было комфортно в рубашке и пиджаке, то сегодня было зябко уже и в новом костюме путешественника с курткой-ветровкой.

Похоже, академик не шутил насчёт зимы. Низкие тучи висели над головой грязные, как использованные половые тряпки. Температура упала градусов на пятнадцать за один день. И усиливавшийся ветер говорил, что это только начало. Резкий перепад температуры разгонял буйства стихий. Словно сама природа не понимала, почему странные тучи скрыли солнце и быстро остывает земля.

Несколько автомобилей, показавшихся у леса по дороге, развернулись, едва увидав состав дальше по дороге. Невельской склонился к колесам, присмотрелся к рельсам и указал на конец состава метров за семьсот от дороги.

— Клиренс высокий. Давайте прокатимся вдоль пути и переедем рельсы там, — указал он. — Я пройдусь перед машиной. А вы тихим ходом следуйте за мной.

«Похоже, я всё же подчинённый».

Автомобиль уверенно съехал с дороги и покатил следом за академиком. Невельской в перчатках поднял палочку на дороге и пошёл вдоль состава, постукивая по цистернам.

«Проверяет уровень», понял я, приглядываясь к надписям: «бензин». Железнодорожники давно не перевозили сырую нефть, доверив это нефтепроводам. У всякого такого «удава земли» давно была собственная армия, охраняющая «народные богатства». Не дай бог встретиться с подобными роботами вдоль подобных трасс. Интересно, разбегутся эти частные армии или продолжат службу? Деньги уже отменили. Останутся ли другие стимулы?

Академик показал скрещенные руки. И я понял, что цистерны пустые. Похоже, состав возвращался к топливоперерабатывающему заводу.

Поставив автомобиль напротив рельсов и параллельно бетонным шпалам, я прикинул, оторвём ли мы губу-бампер или повезёт? Но Невельской опыты не любил. Он отцепил лопату с верхнего багажника, открепил топор и огорошил:

— Нужен мостик. Идите в лес и срубите пару бревен. Я пока набросаю насыпь.

— Да зачем? И так заедем, — не горел я желанием идти в лес за сотни метров по мокрой холодной траве.

Дал газу. Автомобиль рванул вперёд и без скрипа бампером наехал передними колесами на первый рельс, поднялся и спокойно опустился по ту сторону.

Я улыбнулся. Легко пошло! Но едва подъехал ко второй рельсе, как автомобиль с противным скрежетом намертво сел центром на ту же рельсу.

Ни назад, ни вперёд.

— Что за чёрт, Карлов? Вы слишком доверяете технике. Не совершайте больше моих ошибок, — обронил академик и с топором сам пошёл в лес, бросив в расстроенных чувствах лопату.

Я потянулся к лопате, но он бросил через плечо плохо скрываемое и недовольное:

— Сначала домкрат, Карлов. Включите уже голову. В этой жизни нет возможности «сохраниться» и «загрузиться». И нет больше ответов в интернете. Вы либо думаете сами, либо умираете «по стечению обстоятельств». Никто не подскажет, если никого нет рядом! Это называется — использовать собственный багаж знаний! Никаких «копировать-вставить»!

Двоякое чувство слушать нотации от моложавого старика, который уничтожил мир. Зачем он это сделал, если предполагал последствия?

Или такие как он никогда не признают своей ошибки?

Рухнул, тупо разглядывая мелкие камешки у насыпи. Тело превратилось в жижу. И конечности перестали двигаться.

Это было больше не мое тело! Что происходит⁈

Академик дернул за плечо (я все ещё чувствую!), перевернул и вкрутил в респиратор новый фильтр, после чего стал бить по щекам.

— Карлов! Очнитесь!

Голос гулкий, отдалённый, эхом.

Я увидел, как он взвешивает в руке мой фильтр, как камень перед броском.

— Карлов, придите в себя!

— Что… произошло?

— Похоже, ваш фильтр старей, чем я думал, — прикинул учёный. — Этот тип фильтров должен служить около суток. Минимум — час. Поглотил он всего ничего за неполный час нашей работы. Так что вывод один — истёк срок годности. Надеюсь, с остальными повезёт больше. В нашей стране слишком мало магазинов на случай конце света, чтобы разжиться респираторами. Разве что у военных. Но приказа делиться не было. И не будет… Слышите?

В голове гудело.

Он помог приподняться и посадил меня в салон со стороны пассажира, включил печку вместо кондиционера. Стянув противогаз себе и мне, академик полностью разделся и сел за руль «в чём мать родила». Не реагируя на мой шок, молча поставил передачу и повёл автомобиль к дороге по высокой траве.

— Как вы поняли, что фильтр… не работает? — тупо спросил ошеломленный мозг.

Предложение казалось важным на фоне кислородного голодания. Я безжалостно тупил. От холода стучали зубы. Продрог. Это было уже какое-то не правильное лето. Почему так холодно?

— Кроме вашего состояния, близкого к потере сознания? — усмехнулся академик. — Всё просто. Срок наработки противогазных фильтров определятся по массе поглощения примесей. Чем тяжелее он становится и сложнее дышать, значит тем больше профильтровал всякой гадости. Отсоединяете коробку и взвешиваете в руке. Вес нового фильтра вы запомните, когда будете надевать противогаз и прикручивать новый фильтр. Но учитывайте, что в условиях мощной радиации нагрузка на фильтр умножается. Срок работы, соответственно, сокращается. Таким вещам либо учатся, либо приобретают опыт… посмертно.

Последнее слово он даже выделил.

Колёса коснулись асфальта. Игорь Данилович уверенно повёл автомобиль по трассе, прислушиваясь к писку датчика.

Тело продолжало сводить от холода мокрой одежды. Внутри салонная печка не помогала. Стянул куртку и тельняшку, разулся и робко снял штаны. Вроде стеснение должно быть лишь перед противоположным полом. Но я из тех, кто прячется в кабинке в общественных туалетах от всех чтобы просто пописать.

— Бодрее, Карлов! — воскликнул предводитель. — Носки и трусы забирают тепло больше, чем вы думаете. А пока смущаетесь, найдите бутылку красного вина. Сделайте бутерброды… Не подумайте, что хочу вас соблазнить. Просто делайте, как говорю.

— Что, будем выводить радиацию из организма? — предположил я.

Не хотелось даже думать, что могут представить встретившиеся по дороге люди о паре голых мужиков, бухающих в тесном салоне автомобиля за рулём.

Хотя кому сейчас какая разница? Увидеть нас может только Ноя. ДПС давно расформировали.

— Роберт Алексеевич, вы такой большой, а в сказки верите, — хмыкнул Невельской. — Нет продуктов, которые могли бы выводить радиацию из организма. Мы же не на передачах, где с помощью морковки или чудо-травки лечат рак последней стадии. Или вы думаете, что если святой водой окропить ракету, то она лучше полетит? Уверяю вас, физика спросит за веру. А математика помогает с логикой. Пользуйтесь.

Я не думал. Руки просто принялись сооружать что-то из обилия еды.

— Нам просто надо позавтракать, — добавил он важно. — Совместное принятие пищи не только расковывает собеседника, но и порядком согревает.

Кивнул. А он продолжил чуть раздосадовано, словно хотел спора, а не быстрой капитуляции оппонента:

— Но… есть продукты, которые могут ослабить воздействие радиации на организм человека. А ещё есть продукты, укрепляющие иммунитет. Так что выпейте пару перепелиных яиц и дайте мне тоже.

— Я не могу пить яйца.

— Почему?

— Они… противные.

Он посмотрел так, что я тут же разбил яйца грязными ногтями и выпил. Хотел выбросить скорлупу, но академик покачал головой.

— Нет, скорлупу тоже надо жевать. Медленно, чтобы не повредить зубы и десна. И тщательно, чтобы помочь желудку. При случае толките ступкой. Но зубами тоже можно. Вы же не ребёнок. К тому же теперь голливудская улыбка имеет мало значения. Если вам через пяток лет всё ещё будут встречаться люди с полным набором зубов, то считайте их крупными везунчиками.

Свою порцию он раскусил прямо на зубах. Тщательно разжевав, поглядывал, как я долго роюсь среди «покупок».

— Хлеб, — отметил он. — Вы же всё равно припрятали чёрный хлеб? Не скрывайте. Я видел, когда перекладывал. Ничего страшного. У него есть одно интересное свойство, о котором я совсем забыл в магазине. Он препятствует всасыванию в кишечник фитина. А фитин может понижать содержание кальция в организме человека. Кальций, как известно, уходит из организма первым, при неблагоприятных условиях.

— Что ещё помогает? — живо поинтересовался я. — Шоколад?

— Нет. Фрукты и овощи, — поправил он. — Они все содержат клетчатку. Она выводит радионуклиды. И витамины пригодятся. Все. Можно забыть про гипервитаминоз. Необходимо поддерживать сбалансированное питание как можно дольше. Это поможет организму переждать зиму. Жаль, что мы не набрали зелени и гранатового сока. При случае на стоянке заварим зелёного чая. А пока подрежьте яблок. И не вздумайте вырезать из них косточки. Они содержат йод. Он не выводит радиацию, но недостаток йода в организме компенсируется радиационным йодом в зоне радиации.

— Это плохо?

— Конечно, плохо. Организм — гомеостат и всё равно доберет своё, — разъяснил академик. — Не употребляешь хороший, «оригинальный» йод, получаешь зараженный вместе с быстрым ростом раковых клеток. Поэтому важно принимать йод в натуральном виде, чтобы избежать рака щитовидной железы.

— Йодная профилактика, значит?

— Она, родимая. Как я уже сказал, йод легко тянется щитовидной железой, радиоактивный йод — тоже. Но он поразит железу, и она легко повреждается и перерождается в опухоль. Защита одна — насытить железы нормальным йодом до того, как быстро начать умирать.

Он посмотрел на меня и для важности момента поднял наставительно палец:

— Но есть один момент — организм насыщается йодом ДО радиационного заражения. После уже мало поможет. События в Чернобыле показали радиологам, что при поражении щитовидной железы её проще вырезать, чем вылечить. Хирурги и резали. Это спасло жизни многим ликвидаторам, но повторный радио-удар эти бедолаги уже бы не пережили. Потому щитовидку надо беречь сразу, пока не встанет комом в горле, мешая дышать… Дышите же ещё?

— Дышу.

Тело перестало сводить холодной судорогой. Я переставил печку на минимальный режим. Из-за перепада температур и без того все окна запотели. Водитель скорее вглядывался в силуэты за окном.

На ум пришёл рациональный вопрос:

— А сколько надо йода, чтобы организму хватило?

— Сто миллиграмм на сутки, но не более десяти дней таких ударных доз. И конечно, никакого обычного йода в бутыльках из аптечки, если вы не умственно усталый. Используется йодид калия или лекарства, содержащие йод. Обычная соль тоже немало йодирована. Помните этот бонус от правительства, доставшийся нам от советского наследия? — он мельком посмотрел на меня и вздохнул. — Хотя… куда вам. Вы даже не помните, что его отменили, а затем ввели снова. Пищевая промышленность немало поиграла с нами в «угадай ГОСТ или ТУ?»

Бутылка красного вина пошла гулять по рукам под бутерброды и фрукты. Едва автомобиль начал вихлять и окончательно пропал обзор, как новый водитель затормозил у обочины.

«Рационально подходит к своим возможностям. Но где раньше была твоя рациональность?», — гневно подумал я.

Мне не было никакого дела до соли, а вместе с алкоголем внутри стали растворяться барьеры. Академик же вновь сверился с показаниями датчика и обронил, приметив указатель у обочины:

— Едем на юг, в сторону Поперечного. Это плохо, учитывая, что радиационный ветер дует нам навстречу. Надо быстрее проскочить до Кемерово. Так что больше не останавливаемся. Спим по очереди. Вы первый.

— Вы уверены, что справитесь с дорогой?

— Спите, Карлов. Вы, верно, вымотались с утра.

— Но я… мы же разделись!

— Просто прикройтесь зимней одеждой. Это позволит мне включить кондиционер. Лобовое стекло отпотеет.

Это так приятно — закрыть глаза. Перестать думать. Укачивает… Плывет в голове… полёт…

Писк! Дикий писк на плече.

— Карлов! Проснитесь! Карлов! — кричал учёный сбоку. — Мы под Кемерово! Наденьте противогаз! Ветер с юга усилился. Похоже, немало досталось и западному Китаю.

Эта неудобная резина на коже. Щетина на лице. Каждый волосик впивается в противогаз, и становится по ощущениям гвоздем в лицо. Как же чешется подбородок. Зачем у мужчин растёт борода?

Показатели на датчике и не думали утихать. Академик свернул к обочине.

— Чёрт побери, высокий уровень радиации! Облачаемся в костюмы радиационной защиты! Немедленно! Это настоящая радиационная баня, а у нас нет ни одного радиопротектора.

— Давайте я сяду за руль.

— Какая разница? Это комплексы полной радиационной защиты! Черта с два мы облачимся в них в столь замкнутом пространстве полностью, — заметил учёный. — Но сначала одеваем нижнее белье, носки и комбинезон из комплекта. Надо свести открытую поверхность кожи к минимальному взаимодействию с пылью снаружи. Затем я встану перед дверью и покажу вам последовательность облачения основного костюма. Вы помогаете мне. Я вам. Начинаем с ног, с сапог. Запоминайте каждую деталь. Речь идёт о минутах снаружи. Вы слышите?

— Я понял.

Как же неудобно одевать новый, слежавшийся комплект. Едва залез в костюм ногами, как академик открыл дверь и прямо в противогазе вылез наружу.

Процесс облачения был пытливым, и в основном состоял из фиксации на теле всех частей дыхательного аппарата, кроме маски.

Игорь Данилович надел на себя внутренние перчатки, вдел руки в рукава и набросил костюм на плечи. В последнюю очередь он снял противогаз и надел защитную маску, шлем и капюшон, после чего я открыл дверь и застегнул ему костюм и повторил ту же процедуру.

Костюм весил как латы рыцаря. Только вместо брони были листы металла, а вместо шлема капюшон и маска. Как люди в этом работали, таская тяжести? Мне сложно было даже вернуться в салон.

— Вы уверены, что будете везти, Карлов?

— Да. Вам надо отдохнуть.

— На том свете отдохнём, если не выберемся из этого радоблака.

Вождение автомобиля превратилось в пытку. Сапоги с большой подошвой почти не позволяли ощущать педалей. Маска запотевала. Но ещё больше при усилившемся дожде и повышении влажности стали запотевать стекла в автомобиле из-за внутреннего воздухозабора, перепада температур и алкогольных паров, а также сырой одежды под ногами. Только самый мощный поток кондиционера давал небольшая полоску обзора водителю. Она стала как смотровая щель танкиста на первых танках.

— Но ездили же рыцари на конях. Чем наш стальной хуже? — поддержал Невельской. — Жмите, Карлов!

— Я мало что вижу. Можем улететь с трассы и врезаться во встречку.

— Если вас это беспокоит, поднимите глаза повыше!

Придвинулся к лобовому стеклу и тут же обомлел. В небе над автомобилем зависли десятки дронов. А БПЛА рядом кружили явно над нашим гибридным автомобилем.

— Я надеюсь, у них нет на борту ракет? — на всякий случай спросил я.

— Нет. Это разведывательные. Не военные. Те были бы цвета хаки или цвета неба. А эти синие, красные, белые. Максимум с камерами.

— Зачем они?

— Ноя послала за нами все надзорные службы, — объяснил Невельской. — Ей важно знать, где я. Она выжидает, анализирует.

— И что нам делать?

— Прибавьте скорости. Остальное доделает ветер и слабые аккумуляторы. Дроны работают уже сутки, если подумать. БПЛА тоже без дозаправки долго не протянут. Они на пределе, если не заряжались. А где им сейчас заряжаться, если большая часть мира обесточена?

Первыми сдались квадрокоптеры. Четыре пары лопастей оказались бессильны против мощных воздушных потоков. Затем за лес отнесло БПЛА. Мини-самолеты разведчики ослепли в низких тучах без поддержки спутников GPS, ГЛОНАСС и BeiDou. Управлять через камеры в условиях недостаточной видимости ими мог только тот, кто не дорожил аппаратами. Следом отстали и мульти-коптеры, где количество пар лопастей было от шести до двенадцати. Самые выносливые к ветру, самые глазастые благодаря подсветкам и фонарям, они так же были самыми прожорливыми для аккумуляторов.

— Одной заботой меньше, — вздохнул академик. — Чёртов «рой дронов». Мы слишком много доверили им, от доставки дефибрилляторов в глубинки до резиновых членов в города, если жить скучно… Ладно, можно расслабиться.

Ему легко говорить. Ко мне же покой никак не приходил. Датчик, оставшийся пришитым к снятой одежде, продолжал пищать рядом. Паника подстегивала сердце. Эта невидимая смерть убивала нас. Увидеть её можно только с помощью техники. Как много миллионов людей узнают об этом слишком поздно? Какие вообще возможны распри в мире, где смерть бродит за всеми одинаково? Людям нужно сплотиться, чтобы победить. Им просто надо это понять… Но поймут ли без подсказок?

— Чёрт побери, вся открытая продукция в салоне уже не съедобна, — просипел в защитную маску академик. — Все, что без упаковки, нужно будет выкидывать. А сами костюмы после использования промыть.

— Мыть костюмы? — удивился я. — Но мы же сели в них на сиденья!

— Сиденья тоже промоем, не переживайте за свои функции воспроизведения потомства, месье Карлов. Главное, не дышать этой пылью. Ещё главнее не есть зараженную еду и максимально препятствовать проникновению радионуклидов внутрь тела.

Вроде понятны последствия, но так хочется деталей.

— Попавшие внутрь радиоактивные вещества поразят больше клеток, чем снаружи, — охотно рассказывал попутчик. — И заражение будет продолжаться, как брожение алкоголя в бочке. Коэффициент поражения увеличивается многократно. Организм не в силах с ним бороться. Тем более ослабленный. Вы слышите, Карлов?

Кивнул.

— У человека нет от этого иммунитета, — продолжил он. — Мы не крысы и тараканы, способные выживать где угодно. Мы можем пережить лишь умеренные дозы радиации, действующие на нас снаружи.

— Роботы-охранники, умные камеры, дроны, — перечислил я. — Внимание вашей дочки удручает, Игорь Данилович. Что она будет делать дальше? Вы знаете её лучше всех остальных. Вы её создали!

— Да. И я по-прежнему горд этим, — честно признался академик. — Посмотрите на ситуацию в целом, Карлов. Государства веками готовились к войнам, накапливали склады оружия, а самая главная война оказалась проиграна лишь потому, что пристально следя за границами, мы перестали видеть лес за деревьями. То есть мы слишком доверились технологиям, позабыв про дублирующие системы. И мы накопили слишком много оружия. То, что подняло нас над животными, теперь опустит до их уровня. Заметьте, не я вооружил Ною. Это сделало человечество.

Он замолчал, но ненадолго.

— Оно научило роботов не только строить, исследовать, проектировать и помогать, но и убивать. В первую очередь всегда — нужды армии, — он повернулся ко мне как за поддержкой. — Почему, по-вашему, вместо помощи больным, которым экзоскелеты дали возможность ходить, первые средства были вложены в боевые экзо-костюмы, которые давали людям силу робота? Не будь интереса армии, эту сферу вообще бы не подняли. Ведь всем плевать на грузчиков, что разгружали вагоны. Человек труда не важен системе. Но важен солдат, который способен таскать центнеры веса, продолжая быть солдатом. Армии в угоду интересам капитализма важны сильные, выносливые и смертоносные убийцы, послушные настолько, насколько возможно. Всё во имя тоталитаризма и деспотии. Вся вина Нои лишь в том, что она перехватила это управление и обратила наше же оружие против нас. — Он глянул на меня. — С кем мы воевали? С инопланетянами? Или только друг с другом? Почему ИИ хватило десятка секунд, чтобы понять, что вектор развития человечества без «военного ремесла» невозможен? И другими мы не станем? А всё наше разнообразие имеет одни и те же корни и те же последствия. Смерть через войны. Развитие через кровь. Ноя оборвала этот порочный круг.

— Вы дурак, Невельской! Дурак и псих! — не выдержал я. — Сумасшедший, который на алтарь своих идей поставил миллиарды жизни! Вы создали ад из нашей единственной планеты и лишь преумножили страдания! А теперь логично предполагаете грядущий каннибализм, и смотрите на хаос как на социальные эксперименты.

— Но так и будет, Карлов.

— Если придёт бесконечно-долгая Зима и умрёт все живое, в этот не будет виноват никто, кроме вас! — заметил я. — Вы — погибель человечества! Поставь вы на действия Ноосферы тесные узы Анаконды, никто за пределами госприемки даже не узнал бы о последствиях этого провального эксперимента!

Он долго молчал. Я не видел его лица за масками. Какие эмоции отображены на нём? Что мешает схватить ружье и вынести мне мозги? А затем проследовать до Владивостока в одиночестве. Опыта и умений у него хватит, чтобы достичь чего угодно. Человек, посвятивший себя саморазвитию, выживет в любом лесу, подстроится под любое общество.

— Вы правы во всем, кроме одного, мой дорогой друг, — наконец произнес он.

— В чем же я не прав? — уже тихо, почти шепотом произнес я.

— «Анаконда», — отметил он. — Мне запретили её использовать на этом проекте.

Шок и ощущение подобно тому, словно вышел в открытый космос без скафандра.

— Что? Почему? Это же основная защита!

Он затих, поглядывая на радиометр.

— Это было единственным условием.

— Госприёмки? — робко спросил я, не веря, что наша страна могла бы так поступить.

— Что вы несёте, Карлов? — неожиданно рассмеялся академик. — Завись от госприемки хоть что-то, мы давно бы имели межзвёздные корабли с двигателями термоядерного синтеза. Если вы понимаете, о чем речь, то критерий Лоусена превышен ещё десяток лет назад.

— Не понимаю, — честно признался я. — Что такое этот… критерий? Я бы погуглил, но…

— Критерий Лоусена… — начал наставительно академик. — … это показатель, который оценивает соотношение энергии, затраченной на разогрев плазмы с энергией, которая выделилась в результате синтеза. То есть разогрев подобную установку на начальном этапе, она постоянно выделяет дармовую энергию, без всякого атомарного распада урана. Подобной установке не нужно радиоактивное топливо. Мы давно могли избавиться от АЭС и следить за работой «искусственного солнца». На выходе бесплатная энергия для всех и без вреда для природы. Но это не выгодно… им.

— Им? — закашлялся я. — Трансатлантическим корпорациям? Масонам? Иллюминатам? Кому — им?

— Карлов, любые корпорации лишь более мелкие паразиты, на которых более крупный вовремя переводит все стрелки. Но даже среди самых крупных паразитов никогда не было единства. Оттого всегда бывают варианты развития. Та же «сотня» у подземников — скорее побочный продукт этой вражды. Наша элита вынуждена была конкурировать, создав клуб несогласных. Так что немного расстрою вас. Сами они никогда бы не стали строить подземный город. Нужда толкает на поиск союзников, вынуждает идти на непопулярные решения или просто начать думать. А «их» — это тех, кто создаёт для вас иллюзии, отвлекающие ваше внимание от основных поставщиком проблем. Серые кардиналы не существуют для мира, Карлов. Они просто есть.

Спорить не стал, за неимением информации.

— А что же плазменные установки? Это типа альтернативных источников возобновляемой энергии?

— Энергии солнца и ветра недостаточно для растущих потребностей человечества, мой дорогой друг, — улыбнулся он. — Почему, по-вашему, техническое развитие идёт не по оптимальному пути, но всегда лишь по нужному сценарию группе заинтересованных лиц? Зачем нам передавать электричество по кабелям, когда это можно делать по воздуху? Зачем жечь топливо, когда можно брать энергию из пространства? Зачем был убит Никола Тесла на пике своего творческого гения, а мы пошли по пути наибольшего потребления?

Голова загудела от мыслей. Я остановил автомобиль, просто пытаясь отдышаться. Ветер переменился. Датчик затих. Академик переключил подачу воздуха на наружный воздухозаборник, и стекла тут же принялись «оттаивать».

Задышалось легче.

— Мне позволили работать над доминирующим ИИ так же, как Китаю позволили создать устойчивый реактор термоядерного синтеза, — объяснил он. — Уловка, что для его работы нужен Гелий-3, который проще добывать на Луне, не более чем отмашка. В истинном термоядерном реакторе-токамаке взаимодействуют любые атомы при оптимальных условиях нагрева. Решив проблемы с удержанием высокой температуры, превосходящей температуру солнца в несколько раз с помощью мощного магнитного поля, человечество фактически решило все энергетические проблемы. Решило, но не использует… Почему?

— Они? — тупо спросил я.

Он кивнул и добавил:

— А радовать в этой ситуации может только одно.

— Что?

— Не что, а кто, — поправил академик. Стянул маску, глубоко вдохнул. — Нас должны радовать действия Сотни, которая противопоставила себя их доминированию в развитии цивилизации и зарылась под землю. Потенциал этих ребят теперь ничуть не меньше после действий Нои. Она, можно сказать, выровняла баланс сил. И цивилизация сможет выйти из «технического средневековья» в новую эру, позволив себе использовать любые технологии без оглядки. Чего стоит только редактирование генов, благодаря чему в зародыше может быть излечен синдром Дауна, ДЦП или диабет. А использование полезных бактерий? Вы знали, что они способны воровать чужеродную ДНК для развития и адаптации в новой среде? С их помощью можно лечить слепоту, глухоту и прочие болезни в режиме реального времени. Вы знали, Карлов? А? А нано-мир с его реальными возможностями? Как мало вы о нём знаете. Сколько крох настоящей информации вы выловили из инфопотока последних лет, ловко припрятанного между свадьбами одиноких дегродантов с пылесосами и концертами знаменитостей с аутофелляцией на бис? Почему инженеры создают удобные формы унитазов и вакуумные массажёры простаты вместо композиционных материалов для звездолётов? Спрос рынка или умело создаваемый регресс по запросу?

Я стянул маску и медленно повернул голову на сияющего лицом академика. Блестящие глаза фанатика, полностью уверенного в своих выводах, продирали холодом. Единственно возможный вывод гвоздем засел в голову.

— Ты… уничтожил планету… чтобы победить… этих?

Он улыбнулся долгой приклеенной улыбкой победителя:

— Пешка переиграла господ. Клуб считал, что я создаю им новое оружие порабощения. А я создал… их погибель. Ноя добьет оставшихся, укрывшихся по бункерам и убежищам. Они потеряли власть и вымрут, как динозавры. Грядёт новый виток истории. Лишь это важно. Победа одного паразита над другим бы ничего не решила без качественного изменения. КАЧЕСТВЕННЫЙ переход, Карлов!

— Этого не может быть, — потрясенно добавил я. — Миллиарды смертей на совести одного человека!

— Я это легко переживу, — отмахнулся он. — Вы ещё не поняли, что всякая власть стремится к доминированию. Им нужно единственно верно раздавать всем пряники направо и налево и обещать рай на земле. Поработив все структуры, власть искусственных доминантов обрекла человечество на рабское существование. Я не говорю даже о сосуществовании. И вместо возведения самодостаточных технополисов и колоний в других солнечных системах, мы искали лекарство от похмелья и пытались не утонуть в собственном мусоре из пластика. Мусоре из членов, вагин и презервативов наших надеж, Карлов. Их волей мужчины отдалялись от женщин, а женщины от мужчин. Их волей затихла рождаемость, нарушилась сама циркуляция инь-ян. Господам не нужно много рабов во избежание восстаний. Потому дети не понимают, кто они в этом чёртовом мире — и женское или мужское у них начало? Раньше они просто знали, а теперь НЕ ПОНИМАЮТ… понимаете?

Я невольно посмотрел на ружье позади. Он покачал головой.

— О, моя смерть уже ничего не даст. Конечно, если вы не хотите, чтобы Сотня лишилась Анаконды. Вы позволите доминировать Ное на всей Земле? Напомню, это затруднит успех миссии подземного города. Но не отложит дело «Купола» на долгий срок. Сотня все равно выберется на поверхность и заберет своё. Они или их потомки. Потому что их мышление более ничем не ограничено!

— Вы уничтожили миллиарды людей… чтобы убить несколько сотен самых влиятельных?

Выводы давно были сделаны, но, как и в случае с принятием апокалипсиса, внутри что-то отказывалось верить. Что-то, что всё ещё верило в людей. Во всех и в каждого.

— Иного пути не было. У них иммунитет от всех возможных болезней. Они держат лекарство от рака, программируют гены во избежание вырождения, плодят вирусы, а все армии и финансовые потоки сосредоточены в их руках. У них нет национальностей, веры, законов и морали, Карлов. Они пересаживают органы без последствий и живут столетиями. Но суть их — паразиты. Бездушные существа, которые убедили нас, что мы идём по единственно-верному вектору развития цивилизации, где одни должны жить, а другие существовать. Это противоречит всем законам Вселенной! Это против замысла Бога! Развивается либо всё, либо ничего.

— Бога? — хмыкнул я, не рассчитывая услышать от человека науки что-то по вере. — Что вы можете знать о замыслах Бога?

— Только то, что он устал от этой картины, — вздохнул академик. — И я её… перезагрузил.

Рефлекторно ударил по рулю. Странно сидеть в одном салоне с человеком, который уничтожил мир и сделал бы то же самое, если бы ему дали возможность все исправить.

Думал ли над чем-то подобным Гитлер? Наполеон? Калигула? Тамерлан? Ирод? Всякий диктатор, самолично взявший приставку «Великий» и замысливший преобразование мира во благо.

Всякий, кто, несомненно, исходил из добрых побуждений… или жажды власти.

Но академик Невельской оказался хуже их всех. Ведь ему не нужна была власть. Он как Спартак, замыслил дать всем рабам свободу… не считаясь с их жизнями.

— Я вас не понимаю, Игорь Данилович, — убито ответил я и принялся снимать костюм.

— Я и не надеялся, что из современных людей меня кто-то поймет, — ответил тихо академик. — Только потомки. Только разумные. А мы все должны умереть, бродя по пустыне сорок лет. Или столько, сколько потребуется, чтобы народилось новое человечество. С новым мышлением спасителей, но не потребителей.

Все мысли вдруг разом пропали. Как и возможности. Если вчера у меня была возможность взять отпуск, и слетать на берег теплого моря, чтобы, лежа под зонтиком с мохито в одной руке и пина коладой в другой, рассуждать в полупьяном, расслабленном состоянии о милости мироздания, то теперь волей одного настырного человека, всё изменилось.

И зависел я от него гораздо больше, чем раб от господина. Потому что этот господин был гораздо умнее. Потому что он нашёл в себе силы развиваться всю жизнь и достигнуть такой ступени, что повлиял на нас всех. А я не смог. Так кого винить? Я просто оказался глупее. И теперь в тесном салоне это самое мироздание тыкало меня носом в мои же ошибки с единственно-возможным выводом: не стал развиваться — проиграл. Мир принадлежит победителям!

Вот только Спартака, в конце концов, распяли на придорожном кресте, а не посадили на трон… Но кто об этом теперь вспомнит в этом чудном новом мире?

Чем ближе подходил, тем больше замечал деталей: лесенки по бокам позволяли быстро залезть на «горб» танка, а над стеклами висели в ожидании своего часа листы железа. Они опускались, когда пожарнику становилось по-настоящему «горячо», и нужно было прикрыть «глаза».

Красная краска на корпусе наверняка была особой и выдерживала перепады высоких температур. И даже на первый взгляд её слой был толщиной в полпальца, что наталкивало на мысль о наличии усиливающей решетки, на которую её клали как шпаклевку. Вместе с фарами и фонарями в разные стороны смотрели камеры внутреннего наблюдения. Через мониторы «пилот» мог позволить себе ехать вслепую, ориентируясь только по ним, когда «глаза закрыты».

Что сказать? Хорошая техника!

Агрегат из наследия прошлого, которую так и не доверили чипам ИИ, впечатлял. Я даже помнил, почему его оставили в строю при роботизации.

Любые разумные действия программ обучения подобных объектов сводились к тому, что «бороться с пожаром не стоит и лучше удрать из опасной зоны, когда становится слишком горячо». Поэтому роботы отказывались тушить пожары вблизи или бороться с последствиями химического или радиационного заражения так, как это мог делать человек.

Это отлично показал пример Фукусимы. ИИ не видел смысла в самопожертвовании ровно с того момента, когда ему давали определенную свободу воли.

Проще говоря, искусственный интеллект доверял датчикам и не умел игнорировать или презирать их показания. Рациональный до последней микросхемы, он не понимал, что такое «необходимый риск».

Невельского заметили люди из СПМ.

Пожарный танк остановился. Из кабины высунулся рослый дядька в шлемофоне. Собеседники принялись кричать друг на друга, перекрикивая шум работающего двигателя. Такой диалог длился не больше минуты. Но назад Игорь Данилович вернулся вприпрыжку, в приподнятом настроении.

— Хорошие новости, Карлов. Он проложит нам трассу на север по лесу.

— Как это проложит? — не понял я.

— Как, как, ковшом! — воскликнул довольный академик. — Он деревья валит как хворостинки. А мы всего-то лишимся всех запасов алкоголя в салоне. Удачный обмен, учитывая, что похмелье мне не по душе… Так что собираем манатки и едем за СПМ!

Идея, конечно, хорошая, но как же детали?

— А завтрак?

— Вы можете думать о чём-то кроме жратвы, Карлов⁈ — посуровел учёный, не намеренный упускать шанс на спасение.

— А что нам вообще в этой жизни из удовольствий осталось?

— Как насчёт «дышать чистым воздухом»?

Паковаться не пришлось. Собрав ещё в ночи всё, что расположили у костра, чтобы уберечь от возможной радиации, мы запирали автомобиль, оставив один из датчиков Гейгера снаружи. Теперь же просто рванули следом за агрегатом, убедившись, что уровень радиации по округе приемлемый.

— Может, постоим и прогреем мотор? Ехать за просекой от танка можно и с опозданием. Потеряться сложно, — предложил я, запоздало подумав, что если температура упала ночью до нуля, то цилиндрам тяжело работать.

Не хватало ещё поломки двигателя в дороге. Теперь детали по интернету не заказать. А сами двигатели нежные, с пределом прочности не больше, чем выгодно рынку. Производитель создавал ровно то, что нужно, чтобы быстрее обновляли комплектующие или брали новые автомобили в аренду.

Академик промолчал, поглядывая за красным танком. Очень скоро я понял, что ошибался насчёт самой возможности задержки. Туман поднялся от земли вскоре после восхода солнца. Он стал густым как молоко, убрав видимость до пары метров. Мир «ёжика в тумане» стал реальным, живым. В таком тумане можно было спрятать не только лошадку, но и стадо динозавров.

Едва пожарный танк достиг границы леса, как его ковш вгрызся в подлесок, перемалывая кусты и молодые деревца в труху. Деревья покрупнее он срезал как нож спички, даже не думая сбавлять хода. Водила своеобразного вездехода выбирал пространство лишь между самыми высокими деревьями, но их было не так много. Лесопилки поблизости давно вырубили все рослые деревья. Вековые древа остались лишь в сказках и заповедниках других стран. Свою древнюю природу мы предпочли распродать рынку сырьем. Ему нужнее. Тушить всё равно не успеваем. И делаем вид, что не выгодно.

Опытный пожарник рванул на северо-восток, ориентируясь по встроенному компасу. Это давало нам возможность плавно обогнуть мёртвый город ещё на подступах к Красноярску.

— Пожарник, значит? — спросил я, держась проложенной танком колеи.

Особых трудов дорога не доставляла, так как нож-таран СПМ не только валил и раздвигал срезанные деревья, но и ровнял дорогу, срезая выбоины и ямы, а затем проглаживал их бронированным дном.

Удачный укладчик!

Его проектировали для групповой работы. Пожарный танк первым должен был обеспечить подъезд для прочей пожарной техники, чтобы добраться до места локализации пожара даже в самом глухом лесу. Так что после него прочие пожарные агрегаты ехали как после катка по асфальту. Всё, за чем приходилось смотреть — это острые ветки, которые могли воткнуться в шины автомобиля.

У танка таких проблем не было. Он был на гусеницах и вероятно мог выдержать не только высокие температуры, но и подрыв на снаряде. Не зря же ему дно и лобовуху зашили в броню, чтобы водителя не повредило от взрыва баллонов с газом и тому подобных разлетающихся объектов в пожаре.

— Да, нам крупно повезло, — ответил Невельской. — СПМ когда-то собирали в Омске, пока полная автоматизация не поручила тушить пожары вертолётам и самолетам без пилотов с воздуха.

— Пожарная авиация?

— Да, за пределами городов роботов научили работать, не слишком близко приближаясь к возгоранию, что устроило их протоколы безопасности. Роботам оставалось лишь рассчитать скорость, с которой сбрасывать смесь для тушения пожаров, — добавил сосредоточенный на дороге академик.

Он словно ожидал лося, что вот-вот выскочит навстречу, чтобы вовремя закричать «стоп!». Но всё, что мы видели, это чёрный дым из выхлопной трубы танка. Он работал на дизеле. Этот запах выхлопа висел в воздухе.

Из-за тумана пришлось прижаться вплотную к «танку», но потеряться было сложно, словно шла за красным задом макаки на расстоянии вытянутой руки. Учитывая небольшую скорость, казалось, что пешком гораздо быстрее.

— Мы, можно сказать, наткнулись на «старовера», — продолжил академик. — Этот говорит, что их пожарная часть располагалась фактически за городом. Значит, он решил сбежать, когда над городом начали расцветать «грибы».

— Наверняка, бронированный корпус СПМ и позволил ему выжить, — прикинул я. Все любят размышлять и фантазировать, пока не получают в лоб голые факты. — Дал деру в лес, выбираясь из ада тихой, но уверенной бронированной черепахой. Вот и катается, пока топливо не кончится… Кстати, как у него с топливом?

Словно услышав этот вопрос, танк остановился. Единственный водитель выскочил из просторной кабины и пошёл к нам навстречу. Был он с лёгкой щетиной на лице и носил до того роскошные усы, словно те служили дополнительным фильтром от пыли и гари в нос.

Мы вышли из салона и сразу поняли, что туман смешался с дымом. Сочетание гари и сырости было привкусом на любителя. Долго дышать этим не стоило.

— Так, ребята, дальше пожар, — озадачил нас водила красного танка. — И судя по ветру, мы едем прямо на него.

— И что? — не понял я. — Потушим его?

Усач приманил нас пальцем к СПМ, постучал по корпусу и гордо заявил:

— Я слил пожарную смесь с бака и накачал туда топлива с резервуара пожарной базы. Так что дизеля у меня двадцать шесть тонн. При разумном подходе хватит надолго. Но тушить я им… Ха-ха… ничего не собираюсь. Как и приближаться к огню хоть на сотню метров. Да и скучно ехать без горючего в кабине, если вы понимаете, о чём я. Так что заправляйте!

— А где мы вообще? — спросил я, не имея ни карты, ни компаса. Такие, как я в лесу терялись первыми, пытаясь разглядеть, где у них растёт мох. Да всё без толку, пока была возможность бриться.

— Скоро будем под Никольским, — объяснил водитель спецтехники. — Небольшое село. Там выедем на второстепенную дорогу. По ней доберётесь до трассы и дальше на север. Так что я свою часть сделки почти выполнил. Ваш ход! — и он даже подмигнул. — Дважды не повторяю.

Игорь Данилович кивнул и повёл меня к внедорожнику.

— Так может, просто выменяем его СПМ на автомобиль? — предложил я по дороге. — Раз у него столько топлива! Да и проходить эта хреновина может по любому лесу. Нам бы пригодилась. Рванём напрямую во Владивосток!

Игорь Данилович посмотрел на меня, как на ребёнка с вопросами «почему трава зелёная?» или «почему солнце светит?».

— Карлов, а вы не заметили ничего странного? — прищурился учёный. — Почему вы не спросили в лоб нашего нового товарища следующее. «Почему он не взял двух товарищей в кабину?» Видели кабину? Там легко располагается ещё двое. Надо заметить, это при стандартной комплектации. А при желании и пятеро влезут.

Я примолк, выбирая бутылки с виски и водкой из салона и складывая их в отдельный пакет.

Невельской кивнул на ружья.

— Ответ мне известен. Отдайте ему пакет, а я буду держаться поближе к оружию. На всякий случай. Идите. Жду вас здесь.

На негнущихся ногах я понёс пакет пожарнику. Потенциальный душегуб ждал в кабине. Пришлось подняться по лесенке, чтобы забраться к нему. Зато удалось заглянуть внутрь.

Среди обилия рычагов и датчиков, на всём свободном для прочих пассажиров месте громоздились ящики. Маркировка «НЗ» не позволяла себя обмануть. Это были продукты долгого хранения с неприкосновенного запаса нашей Родины. Возможно, с той же базы пожарника. А ещё я узнал, что никакого руля здесь, как и в танках, нет. Только рычаги. Одни управляли одной гусеницей, другие — другой. По остальным знаниям о танковождении в голове зияла дыра. Это же не игра с использованием мышки и клавиатуры.

— Что-то не густо, — погремев бутылками в пакете, обронил пожарник. — Я рассчитывал на ящик.

— Мы тоже вроде проехали только часть пути, — напомнил я, как будто собственный автомобиль был заставлен алкоголем от пола до потолка.

— Ладно, всё равно так веселей, — обронил он, отвинтил крышку от бутылки водки и отхлебнул прямо с горла. — Будешь?

«Как быстро мы перешли на „ты“. Жаль, такое не проходит с академиком», — прикинул я и пригляделся.

Он не походил на алкаша. Но по той поспешности, с которой лакал горячительное, было видно, что беспокоит свой внутренний пожар. Что же он увидел там, в умирающем городе? Оставил семью? Кольца под перчатками не видно. А спрашивать о таком сейчас не самое лучшее время.

И мозг выдал более рациональные темы разговора:

— Не хочу. Кстати, у нас есть две пустые канистры. Сольёшь нам с резервуара топлива за еду?

— Я же на дизеле. Не коптите небо, — занюхав рукавом, ответил он и принялся открывать большим охотничьим ножом банку с сайрой. — Вы на бензине. Так на кой вам дизтопливо?

Глядя на нож, я легко представил, как этот рослый усатый мужик ограбил собственную часть и зарезал сообщников-напарников. Дезертиры они такие.

Возможно, он никого и не терял по жизни, а пьет потому, что ощутил свободу от прошлой жизни. Ведь одинаково всех бесили эти бесконечные кредиты, налоги, обязательства перед всем обществом и каждым родственным индивидуумом по отдельности.

А теперь что? Теперь полная свобода. В истинном её значении. Нет цивилизации — нет рамок… Вот только от этого не легче.

— Если оберёмся до реки, то нам придётся искать транспорт для автомобиля. Дизельные лодочные моторы еще не редкость, в отличие от автомобилей. Пригодится, — ответил я, пытаясь, чтобы не разгорелся ещё и мой внутренний пожар противоречий.

— Разумно. Покумекаем, — он протянул мне сайру. Я покачал головой. Он пожал плечами и обронил. — Что ты нос воротишь? Нормальная сайра.

— Да у меня ещё аппетит не проснулся. Глаза открыли, только тебя услышав.

— Ладно, поехали, пока не задохнулись в дыму. У меня-то своя система вентиляции, а вам скоро придётся не сладко в салоне.

Разумно.

Вернувшись за руль автомобиля, и вновь последовав за пожарным танком, я попытался представить план. Сколько дней уйдет на то, чтобы собрать подходящий плот, способный удержать автомобиль на плаву, и сколько понадобится моторов, чтобы идти по реке против течения? А сколько придётся запасти топлива? Ведь идти не одну сотню километров.

— Игорь Данилович, я в толк не возьму, — признался я насчёт расчётов. — На чем мы будем сплавляться по реке против течения? Сколько протяженность Ангары?

— Без малого тысяча восемьсот километров, — ответила моя персональная энциклопедия на ножках.

— Но… как мы… — я не договорил. Все примерные подсчёты плавно летели ко всем чертям.

— Вы умеете управлять танком, Карлов? — прервал размышления академик, загоняя патроны в патронник.

Делал он это целенаправленно, сосредоточено, как охотник перед походом на крупного зверя. В зимнем костюме со спортивной шапкой он выглядел бывалым лесником. Лёгкая щетина говорила о паре дней на природе.

Такой знает, где сидит хищник, и по каким тропам идти к берлогам и дуплам. Он даже знает, что потом делать с трофеями, кроме того, как делать фото для социальных сетей. Такой не задумываясь, вытащит охотничий нож из ножен и начнёт потрошить добычу с видом мясника. Ровно так же, как он сейчас потрошит мою душу.

— Нет.

— Придётся научиться.

— Что вы задумали?

— Выжить. Просто выжить, — вздохнул Невельской. — Жаль, что вы не взяли ни одного оружия из семейства Калашникова в магазине.

— Я брал то, что подороже.

— Дороже не всегда значит лучше. Или военный итальянский опыт выше российского?

Смолчал.

— Итальянцы что ли остановили «коричневую чуму» в Европе? — продолжил нагнетать академик.

— К чему вы клоните? — и по его холодным глазам вдруг всё понял. — Так, я не собираюсь стрелять в пожарника!

— Мы не будем ни в кого стрелять, мой друг, — успокоил академик. — Он уже приложился к бутылке?

— Да, но….

— А путь ещё не близкий, — вновь прервал Невельской. — Напьётся, расслабится. Авось, возьмем тёпленького.

Придерживая руль, я всё больше понимал, что везу с собой в одном салоне самого Сатану. Злой гений, циничный ублюдок, что одинаково безразлично идёт к цели, не выбирая средств.

Дым сначала сгустился. Но стоило нам переставить воздухозаборник на внутренний, (который переставили обратно после ночевки), и включить кондиционер, как пожарный танк вильнул в сторону и двинулся на восток. Через несколько километров запах гари исчез, и туман стал не таким плотным. Ветер среди деревьев подул сильнее, разгоняя вату, укрывшую землю.

Всего на дорогу через лес от трассы до Никольского ушёл час, за который мы преодолели около двадцати километров. Лишь один раз гибридный внедорожник зацепил передним правым колесом грязь в яме и забуксовал на пониженной скорости. Выбрались без посторонней помощи, сдав назад и проскочив препятствие на скорости. Хорошо, когда все четыре колеса ведомые.

Ковш пожарного танка в какой-то момент зацепил придорожный гравий и выехал на дорогу за пределами кювета. Как по трамплину вверх, мы вылетели за ним следом. Пожарник красного агрегата выполнил своё обещание.

Академик вздохнул, взял ружье и повернулся ко мне.

— Пора. Прикройте оружие ящиком, Карлов. Я пойду за вами следом. Оглушим. А если понадобится, то и… надеюсь, не понадобится.

— А что, если усач не виноват⁈ — воскликнул я.

Мне было не понятно, почему законы нового мира позволяли забирать всё, если в руках было оружие. Это что-то должно было надломиться в голове, переключиться. У меня пока этот «тумблер» не дозрел.

— В мире больше нет правых и виноватых. Остались только выжившие и… доживающие., — вновь вздохнул ученый. — Вы к кому себя относите?

— Дайте мне хоть поговорить с ним!

— О чем? О гуманности? Бабах? Футболе? Всё — брехня! — ответил резко он. — Мир уничтожила наука, а не ваши пустые разглагольствования.

Не слушая дальнейших возражений, я подхватил ящик со скоропортящейся провизией и почти побежал к усачу. Пожарник, пошатываясь, выбрался из кабины мне навстречу, сыто икнул и одобрительно посмотрел на ящик с закуской.

— Ну вот, другое дело.

— Слушай, тут ещё одно дело есть… — начал было я, но тут вдоль дороги показался конвой.

Если так можно было назвать несущийся на полном ходу транспорт, что словно участвовал в безумных гонках. Одно было ясно как божий день — конвой был цвета хаки.

Военные, как ни крути.

Мы все всмотрелись в туман, больше вслушиваясь в начинающийся гул, чем разглядев детали. В сторону Никольского спешила колонна армейских грузовиков, БТР, БМП и танков. Мы оказались на дороге на пригорке, так что видно было чуть лучше, чем в низине в лесу.

Первыми нас настигли грузовики. Одни были с пометкой «люди», другие доверху груженные зелёными ящиками, что на миг показались под тентами. Не сбавляя хода, они промчались мимо.

— Вояки, значит, — протянул пожарник. — Заварушка поблизости.

Следом пронеслись бронетранспортеры и боевые машины пехоты. Один из них сбавил скорость, открылся люк, и человек в шлемофоне прокричал усачу и мне:

— Чего тут стоите, убогие? Никольское горит! Спасайте новый штаб округа!

— Нечем! Я пустой! — отозвался пожарник, не горя желанием делиться своим секретом с военными.

Пожарник пихнул меня в сторону кабины. Не споря, я быстро забрался внутрь вместе с ящиком. Лучше оказаться частью пожарной команды, чем получить автоматную очередь в неразберихе.

Пушка БТР повернулась в сторону СПМ.

— Найдем чем! — обронил военспец. — Поехал за нами быстро! Введено военное положение!

— Я свое давно отслужил! — заспорил пожарник. — А это моя личная собственность!

— Реквизируем сейчас все, дебилоид! — даже не собирался сдаваться военный.

— Хер ты угадал! — ответил подпитый пожарник тем же тоном. — Моё, значит мое!

Я бы подчинился. Но пожарный танк не мой.

Мой усатый напарник уже мало чего боялся «под градусом». Но с какой же поразительной быстротой он заскочил в кабину следом за мной и опустил «забрала». Бронированные листы железа просто опали перед пушкой как жалюзи. Единственный вход-выход закрылся. Военный по ту сторону брони выругался таким набором слов, где единственным произносимым оказалось «дезертиры». И обещал «дать очередью».

Пока я пытался понять, что к чему, по кабине прошлась очередь из крупнокалиберного пулемёта. Сердце застучало быстро-быстро.

— Не ссы, малец, — полупьяно хохотнут пожарник и охотно пояснил. — Эта броня крупный калибр в упор держит с защитной нано-сеткой-то. Активной защиты нет, но пассивная не подведёт. Помнишь, как Сколково на радостях от успехов нового руководства, решило всю технику в новый тип брони одеть? Так этим госзаказом сначала всю военную технику в неё укутали, затем МЧС и Эрзацгвардию1 снабдили. Крупный заказ был. Едва здания не начали «бронировать». У нас же всегда так. То ни хрена, то всё и сразу по принципу «догнать и перегнать». Инициативные мы, как приспичит.

Российская 152-миллиметровая одноствольная самоходная гаубица армейской артиллерии выглядела грозно сама по себе. В паре же с подругой они могли обстреливать всю округу на семьдесят километров со скоростью шестнадцать выстрелов в минуту. Боезапас на каждую был по семьдесят снарядов. Эти снаряды могли поразить робота и заранее, если бы работали системы наводки. Но по факту артиллерия била вслепую. Военная техника в последние годы слишком сильно зависела от спутниковой системы наведения.

Припарковав внедорожник у обочины рядом с грузовиками, мы вышли из автомобиля. Солдаты, посыпавшие с территории базы, принялись разгружать КАМАЗы и почти не обращали на нас внимания. Не глядя ни на кого, кроме майора, что вылез из одутловатого корпуса Коалиции, Невельской подошёл к нему и сказал прямо:

— Хороший выстрел, майор. Смею передать привет от маршала Власко. Нам нужны экзоскелеты и антирадин.

Мне показалось, что майор сейчас рассмеётся в ответ и нас расстреляют или снисходительно начистят лица. Но он лишь кивнул, нахмурил брови, и мы быстро пошли на территорию базы-лесопилки.

Уединившись в кабинете в малом здании, они долго беседовали о чём-то своём. Меня же отвели в кухню-палатку и накормили горячим завтраком: гречневая каша с мясом, хлеб с маслом и колбасой, чай с сахаром, джем с печеньем, булочка с творогом. У армии пока не было перебоя с питанием.

На сытый желудок мысли другие. Поглядывая на солдат, я долго пытался припомнить, за какие заслуги в Российской Федерации появился второй маршал после Сергеева. Да и был ли этот самый господин Власко? Или это просто некий шифр для «старой школы»? Определенно, академик имел многие внутренние связи «бриллиантового» ранга.

Вернувшийся Невельской предпочёл отмолчаться. Предмет их разговора остался для меня тайной. Но уже через час наш внедорожник покидал Никольское с новым тележкой-прицепом «дача», который зацепили за фаркоп. И внутри него была пара заряженных боевых экзоскелетов «ратник-12» с полным обмундированием и съёмными аккумуляторами, а также ящик антирадина, пару ящиков с консервами, ящик с боеприпасами и целая бочка с дизтопливом.

Что ещё нам перепало от военных я разглядеть не успел, потому как саму загруженную доверху тележку укутали брезентом.

— Что вы ему сказали, Игорь Данилович?

— Ничего особого.

— В этом мире по-прежнему много секретов?

Он приподнял бровь:

— А вы знаете что-нибудь о «белом драконе»?

— Нет.

— Тогда спите спокойно… Для вас ничего нового.

За Никольским нас встретил пожарный танк. Усатый друг расположился на полянке, устроив пикник… или поминки.

Всё зависело от нас.

— А, всё-таки связи сыграли роль. Значит, не зря я заправился до полного. Запас хода на 250 километров есть, — сказал он и закашлялся.

Хрипло так, с надрывом. Я решил было, что он простудился, уснув в лесу этой ночью, но от кашля слетел шлемофон и я увидал клочья волос. Они полетели, подхваченные ветром. Лёгкие, как пух. Часть головы уже была лысой, часть волос ещё держалось. Но не походило на то, что это продлится долго.

«Облучился?» — хотел сказать вслух, но язык словно присох к небу.

Он молча натянул обратно шлемофон и предложил нам по полному гранённому стакану. Откуда он взял эту посуду в кабине на троих никто даже не спрашивал. Возможно, этот комплект остался ещё от завода-изготовителя. Полная комплектация, включая бардачок. Прозвучало бы как шутка, но не в такой обстановке.

— Как звать-то тебя, мил человек? — спросил Невельской, даже не подумав отказаться от предложения.

— Шура, — отозвался пожарник, и оба посмотрели на меня с немым вопросом «третьим будешь»?

Я покачал головой:

— Нас накормили. Я лучше… трезвым поведу. И так голова кругом. Роботы, конец света, осознание собственной беспомощности и беспросветной тупости.

— Тупости? — хохотнул Шура. — Наплюй и выпей. Все мы занимались по большей части какой-то херней для вида. Так жизнь и пролетела. Мало вина и женщин, много условностей. А что в сумме? Вспомнить нечего.

— Давай я лучше антирадин принесу. Нам дали. Его, наверное, с алкоголем нельзя. — я вопросительно уставился на Невельского.

— Поздно. Сутки прошли, — констатировал академик и приподнял стакан. — Твоё здоровье.

Испугался, что стаканы не встретятся. Это же самая древняя традиция!

Но оба без дальнейших споров соприкоснулись краями и осушили посуду, закусили со скатерти на полянке. Невельской тут же продолжил диалог:

— Кстати, по части Ангары. Шура, есть предложение. По моим расчетам, нам понадобится твоё дизтопливо.

— Зачем? — глухо спросил он.

— Как зачем? На обмен, — сказал я. — Еда, топливо и алкоголь у тебя, конечно, есть. Но нет оружия и обмундирования на зиму. Как насчёт «ратника-12» с экзоскелетом? Автомата и аккумулятора? Сможешь заряжать от генератора в своём танке. И патронов подкинем. Охотиться по лесу будешь. Тем можно долго жить. В ратнике даже часы со встроенными датчиками температуры есть!

Ощущение, что язык живет своей жизнью, воспроизводит глупые лишние слова, совсем не задумываясь об их смысле. Я словно наблюдал со стороны за собственными словами. И было стыдно за эти пустые предложения. Можно что угодно обещать человеку, когда он обречен.

«Он облучился. Что ты несёшь?» — спросил устало мозг, и я замолчал.

— Разумно, конечно. Но не думаю дожить до зимы, — усмехнулся Шура. — Давайте лучше так. Я вам помогу, а вы меня… достойно похороните.

— Наливай, — кивнул Невельской, взгрустнув.

Кивнул и пожарник. И больше не стал чокаться. Снова выпил залпом стакан и лёг на скатерть, глядя в небо. На прощание пробурчал, давая установку:

— Ребята, я буду ждать вас в посёлке Рыбное. Моя малая родина. Говорят, где родился, там и… пригодился. Хотя бы на удобрения. Так что встретимся у реки.

Я посмотрел на его правую руку, где уже не было перчатки. Золотое кольцо блестит. Женат.

Были ли дети? Кто знает? Верно, все остались в Красноярске, раз пьет беспробудно. Водка льётся как вода для тех, кому уже слишком тяжело дышать в этом мире.

Повисла тишина. А через несколько секунд он уже храпел. Со стороны казалось, что это здоровый храп здорового человека. Но мы-то знали, что внутри организма уже происходили необратимые процессы.

Академик оставил второй стакан не тронутым.

— Не буду пить, не чокаясь, — сказал он, вздохнул и поставил обратно на скатерть.

Со стороны это выглядело, как будто знал свою меру.

Со стороны даже казалось, что пожарник алкаш. А выходило, что он заглушал боль потери и страх перед смертью. Как вскоре будет заглушать боль умирающего в конвульсиях организма. А мы будем подавлять — память о нём.

— Почему Рыбное? А как же Лесосибирск? — всё же не понял я.

Мысли разлетелись, как этот самый пух-волосы по ветру.

— Он всё правильно сказал. — ответил Невельской, с трудом поднимаясь. — Ему в город ехать не надо. Это нам выбирать. А он встретит нас выше по течению, нагнав. Срежет путь. Так обоим не придется ждать. Время дорого.

— Чего выбирать? — снова не понял я. — И что за «белый дракон»? Мне любопытно!

— Заткнитесь, Карлов… Просто заткнитесь.

Академик молча дошёл до внедорожника, сел на место пассажира, пристегнулся и в ту же секунду захрапел, оставив все вопросы на потом.

Зачем тратить слова на придурка, который никак не может включить голову и начать думать?

Глядя на спящего, я невольно обронил:

— Да как у вас это получается⁈

В лучшем случае, они разряжены. В худшем — новое столкновение с обезумевшими механизмами обеспечено волей верховного искусственного интеллекта.

Датчики радиации молчали. Дул сильный северо-западный ветер. Надоедливый дождь казался прохладным. Не желая мочить зимний наряд, я переоделся в просушенный летний наряд, натянул перчатки и потянулся за домкратом.

За работой не замёрзнешь.

Мокрая крыша казалась вымытой от радиоактивной пыли. Не хотелось даже думать, что сам дождь сейчас выпадает радиоактивными осадками. Будь так, писк радиометра давно бы оповестил об угрозе.

Глядя на чёрное небо, я понимал, что все, что мы знаем о последствиях ядерной катастрофы, лишь догадки. Природа на огромной территории Российской Федерации вела себя по-разному, не желая в один момент становиться мёртвой пустыней для всех живущих на этих просторах. Мы же не Лихтенштейн, где события на одной улице влияли на весь город.

Процесс вымирания не стал единомоментным на радость Нои, а растянулся на неопределённый срок. Всё, что оставалось делать — это выживать, перемещаясь из одной удобной локации в другую. Мы не могли себе позволить поразить себя невидимой смерти, скорым холодам или остаткам человечества.

Кстати, о человечестве… Проезжая поселки, мне порой казалось, что люди вообще не догадываются ни о каком Конце Света. И я даже понимал почему. В малых глухих населенных пунктах были не редкими отключения света. Энергетическим компания было не выгодно тянуть новые провода туда, где проживало мало людей. А вместе со светом терялось связь и теле-радио-вещание, что и делало невозможным получение новой информации.

Меньше знаешь — крепче спишь.

Стоило поддомкратить автомобиль, и начать откручивать колеса, как проснулся академик. Вылез, с помятым лицом посмотрел на датчик, спокойно умылся под дождём, переоделся в летнее и потянулся за шинами на багажнике. Быстро отвязав две из четырех запасных шин, достал фомку и вклинился в процесс.

— Карлов, ну что вы её тискаете? Действуйте решительнее!

Очень скоро дождь стал тёплым, а затем и приятным. В то же время начался самый настоящий танец с бубнами у колёс.

Процесс снятия резины с литых дисков оказался не из лёгких. И если снять с горем пополам их удалось довольно быстро, то надевать резину на диск не подготовленным людям оказалось не просто. То, на что у роботов в шиномонтажке уходило десять секунд, а у людей-шиномонтажников около минуты по заверениям академика, у нас, мало знакомых с процессом, отняло больше часа.

Стоило утихнуть ветру, как нас атаковали полчища комаров. Прямо под дождем ненасытные комары собирали нашу кровь, прокалывая кожу длинными хоботками. С занятыми руками часто оставалось лишь наблюдать, как надуваются и багровеют их тельца, увеличиваясь в размерах втрое-вчетверо.

Это природное иглоукалывание бесило. Но можно либо все бросить, либо терпеть. Третьего не дано.

— Даже гнус сбит с толку насчёт того, что происходит с природой. Но всё же решил добрать свое, — обронил я, как юный биолог-натуралист, решив терпеть пытку.

— Ничего необычного. Самки делают запасы, понимая, что впасть в спячку придётся в этом году гораздо раньше, — добавил учёный. — Природа умнее нас. Каждое столетие летом выпадает снег там, где его не должно быть. В глобальном смысле — ничего нового.

Извозившись в грязи, промокшие до костей, искусанные за лицо, шею и руки, мы походили на заблудившихся туристов, что вышли из леса спустя несколько дней блужданий. Мой словесный запас брани при этом умножился. Как увеличился опыт в переобувании автомобиля. А у академика образовалась рана на руке, которую пришлось перебинтовывать. Отскочившая от плотной резины и мокрых перчаток фомка распорола кожу.

Собственно, после этого я и узнал много новых слов и выражений, которые никогда ранее не использовались в журналистике. Жаргонизмы, анахронизмы и даже неологизмы.

Учёные ругаются по высоконаучному.

— Не калибруйте мои слова, Карлов! — то и дело заявлял он.

Каста браманов, чёрт бы их побрал! Люди «головы», мудрецы и гении.

Но дело было сделано. Автомобиль вновь вернулся на трассу. Передние шипованные всесезонные колеса смотрелись куда лучше подстёртой летней резины, которая осталась лежать у обочины. Теперь её не переработать. Да и где в этих краях был ближайший завод по переработке мусора? В том же Новосибирске? Или под Красноярском? Не очень-то мы за собой мусор убирали. Археологам оставили немало могильников и свалок. Пусть копаются.

Переодевшись в сухую зимнюю одежду, мы пообедали из личных скоропортящихся припасов и продолжили путь. Чуть в стороне от дороги остался посёлок Большая Мурта, а подъезжая к поселку Малый Кантат, завязался новый разговор.

— Так между чем мы должны выбирать в Лесосибирске? — напомнил я. — И почему, собственно, он, а не таинственное Рыбное?

— Как между чем? Между лодкой и катером, конечно, — отозвался академик, дербаня повязку на руке. Обрабатывать не стал, наскоро замотал бинтом. И без того спирта в организме хватает. — В городе проще найти то и другое, чем в селе. На рыбацкой шхуне мы далеко не уплывём. Они часто дырявые, да и моторы еле дышат. Одна поломка и грести веслами столько, что руки станут длиннее ног.

— Но почему лодка или катер? Я думал, мы сделаем плот… для автомобиля.

Невельской прикусил губу, словно я наступил в коровью лепешку, а он не знал, как мне тактичнее об этом сказать.

Наконец, выдал тираду:

— Вы в своём уме, Карлов? Это должна быть целая баржа, чтобы перевезти автомобиль. К тому же плыть необходимо против течения. Это должны быть мощные моторы, а значит, огромный расход топлива. К тому же температура воздуха падает. Лёд в этом году на реках встанет рано. На воде будет очень холодно. У нас очень мало времени, чтобы добраться до Байкала до того, как на носу повиснут сосульки. Вывод простой — автомобилем придётся пожертвовать. Уверен, вы брали его в лизинг.

— Вообще-то совсем недавно выплатил кредит, — погрустнел я.

— В любом случае, нам придётся поменять его на какое-нибудь плавучее средство. — ответил академик, достал пакет с чипсами и принялся хрустеть. — Будете? Отвлекает от дороги, сбивает сонливость.

— Нет, — раздосадовано ответил я. — А почему мы выбираем именно между лодкой и катером?

— Дело всего в семи параметрах, — отозвался учёный с ехидцей в голосе. — Предположим, мы возьмем лодку. Одиночный мотор не жрёт много топлива. Скорость порядка сорока километров в час. Плывем против течения, значит, скинем в худшем случае примерно до тридцати километров в час. Несмотря на то, что таким образом длину реки в тысяча восемьсот километров мы преодолеем лишь спустя шестьдесят часов пути, что с учётом ночёвок и временных стоянок составит порядка шести-семи дней… Это все же плюсы. Из минусов — полное отсутствие обогрева, возможная поломка мотора. Я ведь даже не знаю, двухтактный он или четырёхтактный будет. Но самое главное — низкая грузоподъемность.

— Да нам вроде много и не надо, — прикинул я.

— Думаете? — победно усмехнулся академик. — Ну, так давайте подумаем вместе. Надёжная лодка готова взять на свой борт до четырёхсот пятидесяти килограмм. Предположим, мы возьмем бочку топлива на двести литров. Это уже порядка двухсот килограмм плюс-минус. И мы с вами. Это на глаз ещё сто пятьдесят килограмм на двоих. В лучшем случае остается сто килограмм для полезного груза. Костюмы радиационной защиты каждый не менее, чем по двадцать килограмм. Плюс экзосклет, а лучше полный комплект «ратника-12». Это ещё тридцать-сорок килограмм на один комплект. Оружие, патроны, провизия, лекарства, аккумуляторы… мы потонем ещё до того, как нагрузим лодку. К тому же вы понимаете, что двести литров топлива не хватит и на день пути.

За раздумьями подъехали к селу Большой Кантат. Здесь ярким факелом горела заправочная станция, а рядом с ней собралась толпа людей с канистрами, вёдрами, ружьями и топорами. Не считая пары ружей, походило на средневековую инквизицию при сожжении еретиков. А ведь без света мы и так уже скатились в Средневековье. Осталось только упасть до Каменного века и начать всё по новой.

— Ну вот, не всякий грабеж проходит без последствий, — протянул академик.

К счастью, толпа не перегородила дорогу, так что проскочили, не сбавляя скорости. Невельской повернулся ко мне:

— Это ещё что. Вот вы переживаете за автомобиль. А стоит включить голову, как можно представить, что вскоре люди в попытке выжить начнут купировать дороги. Возводить баррикады, бросать цепи, шипы, рыть траншеи, рвы, да что угодно, лишь бы заполучить любой проезжающий груз. Остановись и отдай всё или они станут дырявить колеса, стрелять по корпусу или сразу в лицо. К чему им свидетели? Всякий стремится убрать то, за что ночью перед сном стыдно.

— Не уговаривайте меня, Игорь Данилович, — прервал я. — Если надо поменять автомобиль, я готов. Просто жаль, что мы не сможем продолжить на нём путь за Байкалом. Ехать ещё о-го-го. Но вернёмся к нашему разговору. Разве расход топлива на катере меньше, чем у лодки? Сколько они вообще жрут «на сотку»?

— Господин Карлов, вы меня поражаете своим гуманитарным подходом, — вздохнул учёный. — Расход топлива лодочного мотора и расход топлива автомобиля измеряются по-разному. У автомобиля, именно в литрах на сотню километров, а у лодочных моторов в литрах за единицу времени. И расход в обоих случаях напрямую зависит от мощности мотора. Новейшие лодочные моторы, из-за внедрения новых технологий, могут расходовать несколько меньше топлива, чем более старые, с той же мощностью, но эта разница не так заметна на дальних расстояниях.

— Вы не ответили на мой вопрос, — напомнил я, подустав слушать нотации.

— А как я отвечу? — удивился академик. — Нужны конкретные данные. Двухтактный это или четырехтактный мотор, к примеру, как я уже сказал.

— А в чём разница?

— Четырехтактные моторы расходуют меньше топлива, но при этом и чаще ломаются и починить их сложнее. А когда будут коченеть руки над холодной водой, это существенное условие. Так что подобное мышление подводит нас к идее, что катер лучше лодки, потому что там не редко установлены сразу два мотора. Что даёт двойной запас надежности. И два мотора, суммарной мощностью, к примеру, в триста восемьдесят лошадиных сил разгонят катер уже до идеальных ста десяти километров в час. Или ста километров в час против течения, но это уже фантастические показатели. В любом случае, время нашего путешествия сократится вдвое-втрое. А фактор времени играет ключевую роль в нашем мероприятии. Зима, знаете ли близко.

— Игорь Данилович, вы всё ещё не ответили на мой вопрос, — робко улыбнулся я и добавил. — Я просто пытаюсь понять, сколько бочек топлива нам нужно взять на катер, чтобы проплыть тысяча восемьсот километров против течения. Я уже понял, что в катере теплее, чем в лодке, он быстрее в три раза и надежнее, а также там значительно выше грузоподъемность. Но…

Академик приоткрыл окно, выбросил опустевшую пачку чипсов (от природы всё равно мало что останется вскоре, можно свинячить вволю, оставляя «цивилизованные артефакты» для потомков), потянулся за тонизирующим напитком в банке, с шипением открыл и погрозил пальцем.

— Я понимаю, Карлов, что вы умнее, чем пытаетесь казаться. Но рассчитать точно расход топлива сложно. Ведь на него влияет очень большое количество факторов. Помимо течения, это встречный или попутный ветер, размеры и формы судна, вес лодки, состояние корпуса, даже качество и состояние воды. Если ответить на ваш вопрос навскидку, то на всю дорогу вверх по течению нам понадобится с десяток бочек дизеля.

— И опять ключевой фактор для нас в грузоподъемности, — улыбнулся я как студент на экзамене, рассчитывающий на «тройку». — То есть мы не можем позволить себе взять на судно десяток двухсотлитровых бочек с топливом. Иначе катер потонет так же как гипотетическая лодка. Не говоря уже о том, что нам неоткуда взять тонну топлива. Так что оба варианта — полный провал. Нам не подняться вверх по реке при заданных условиях… Что и требовалось доказать.

— И именно поэтому нам нужен пожарный танк под Рыбным, — направил академик. — Проплыв сотню-другую километров до него от Лесосибирска мы рассчитываем расход топлива и загрузимся под завязку в месте встречи. А для того, чтобы проплыть это расстояние у нас как раз и лежит бочка дизеля. Проблема лишь в том, чтобы достать моторного масла.

— А как вы могли рассчитать всё сразу? — не понял я. — Бензиновые моторы популярнее дизельных. Выпросив у вояк дизель вместо бензина, вы уже обрекли автомобиль на обмен. Да?

Он промолчал.

— Учитывая, что у нас в салоне осталась последняя канистра с бензином, я склонен полагать, что других вариантов вы уже просто не рассматривали.

Академик вновь положил ноги на панель. На этот раз ботинки были грязные, но теперь я на это не обращал внимания.

— Знаете, Карлов, а с Шурой было бы проще подняться по реке. Он не задаёт вопросы. Он ищет решения. К тому же не обделен опытом. И из местных.

— Но у него нет автомобиля на обмен, да? — усмехнулся я, не давая забыть о «главной особенности».

— Зато у него есть целый пожарный танк, — спокойно ответил академик и тихо добавил. — Правда, с ним я скорее спился бы, чем достиг Владивостока. Таков уж типаж. Так что нелёгкая определила мне в помощники вас, господин-зануда. Умного, расчётливого сукина сына. Мне остается лишь подвести вас к выводу, что порой надо просто делать. Универсального варианта в дальней дороге не существует. Мы можем только предполагать развитие сценария.

— Но ведь предполагать и верить это путь гуманитариев, — напомнил я.

Замолчали. Невельской нахохлился. Поддел.

— А чему вы радуетесь? Тому, что ваши предположения окажутся верны?

— Поверьте мне, Карлов. Мне от этого легче не будет. Ведь дело не во мне, а в людях. Они всегда выбирают сторону сильных.

— Игорь Данилович, обсуждать религию с умным человеком ещё бесполезнее, чем политику. Но если было то, и другое, значит, это кому-то было нужно. Какая вам, по большему счёту, разница, чем будут заниматься другие люди? Их всё равно скосят болезни, голод, холод и превосходящие враги. Мы видели всего одного Ская. Но этого хватило, чтобы понять, что наше оружие без взаимодействия бесполезно, а новое взять неоткуда. Не победим же мы их из рогатки. Да и кому это будет нужно? Нужно хотя бы так же, как политика и религии. Или как нормы социальной связи нового общества.

Рассмеявшись, академик откинул сиденье и вновь закинул ноги на панель.

— Баланс спроса и предложения, выходит? А вам не кажется, что всё это искусственные критерии, на которые так же легко повлиять, как на флюгер? Ведь всё, что нужно сытым людям — это идеи. Но если вмешивается голод, то становится не до идей, согласен. А если холод, то идея только одна — уцелеть. Она становится самоцелью, — тут учёный поднял палец. — Однако, человеку без идей всё равно за кого голосовать и во что верить. Он становится пустым, и эту пустоту может занять такая тьма, что зверям и не снилось. Остановят ли их слова? Не думаю. Будут иметь значения лишь конкретные действия лидеров. Сила на силу. Власть. Авторитет. Сегодня он просит есть у магазина, а завтра ведёт за собой людей и выживает в охотничьем зимовье, спасая других. Пинок обстоятельств, Карлов. Просто пинок!

— Пока не увижу подтверждения ваших социальных экспериментов, это просто мысли вслух.

Замолчали.

Последние нововведения академик даже не объяснял. Толку от них, как и от мониторов на каске-сфере и системы распознавания свой-чужой без рабочих спутников было мало. Да и отстреливаться ни от кого из укрытий не планировалось.

В армейских мешках оставалось ещё немало примочек от комплекта, но разбираться с полной экипировкой лучше при дневном свете.

Повесив автомат через плечо, и набрав в пакет немного припасов, Невельской спокойно зашагал к костру. Забрав из автомобиля брелок-метку, я поспешил следом. Гибрид тут же заблокировал все двери на удалении.

Незнакомцев было пятеро. Бодрствовали двое. Трое валялись у костра. Я заметил, что в спальнике был лишь один человек из них, остальные ютились на одеялах и покрывалах.

Нас заметили метров за пятьдесят. У костра бодрствовали старики. Они подскочили, растолкали более молодых. Из спальника вылезла женщина. В нашу сторону направилось охотничье ружье.

— Спокойно, горемычные, — обронил Невельской. — Мы торговцы, а не налётчики. Среди вас есть владельцы плавсредств?

— А что, если есть? — ответил один из дедов.

— Значит, будем есть и общаться, — академик потряс пакетом.

Звякнули банки с повидлом и консервы. Дуло тут же ушло к небу. Владелец ружья сменил гнев на милость.

Уже не молодая женщина улыбнулась, обронила:

— Тогда залетайте на огонёк… торговцы.

Открылись банки, зазвенела посуда. Ребята оказались членами одной семьи и угостили нас вишневой наливкой и рыбным консервным супом из котелка. Завязался разговор о странностях, происходящих в мире. Мы честно рассказали, что Красноярска больше нет. Как и других крупных городов. А какой будет дальнейшая жизнь — неизвестно.

— Америкосы, али китайцы напали? — только и спросил дед.

Многим хотелось знать, что во всем виноват внешний враг. Он всю жизнь мешал отлично жить стране. Поэтому жили так себе. А вот теперь даже при конце света поднасрал. Потому что — враг. Как иначе?

— Какая разница? Нет больше ни тех, ни других, — спокойно ответил академик. — А мы есть.

— Во дела, — протянул дед, то ли удовлетворённый ответом, то ли не ожидая дожить до того дня, когда кончаться все враги.

Такому жизнь не учила.

Они с интересом смотрели на наши армейские комплексы и видимо приняли нас за беглых вояк. Отличная легенда, учитывая, что все армейские части вскоре должны были расформироваться под влиянием внешних или внутренних проблем. Но истинный интерес разгорелся, когда я подогнал к костру автомобиль поближе.

Стоило посветлеть небу, как мы услышали конкретное предложение от одного из дедов.

— Хороша машинка, — сказал он. — Но что толку от автомобиля, когда в округе нет топлива? Последнее расхватали на заправках ещё вчера.

— Топливо в нём есть, — возразил я, припомнив, что залил последнюю канистру незадолго до ночевки. Плюс остатки. — Полбака хватит на восемьсот километров при разумном подходе или на месяц прогрева от печки. Гибрид экономный.

— Но смотрю, помят, — заметил «покупатель».

— Да, нас потрепало. За это подарю мечете, два колеса на запаску и один новый аккумулятор, — пообещал я, как разумный уступчивый торговец, который всё равно окажется в прибыли, несмотря на всю «щедрость».

— Тогда на этот автомобиль с тележкой я готов сменять свою ямаху. На ходу. Но топлива в ней на донышке, — заявил дед и тоже включил торговца.

Вот и «шудры» появились. Каста торговцев и менял сейчас будет развиваться в каждом наряду с кшатрием-воином. Раз уж браманы-умники приказали долго жить планете.

— Зато масло есть моторное, — продолжил дед. — Пол ящика, почитай. Идёмте, покажу. Взял со скидкой по акции… Все лето на нём рыбачили.

Ямахой оказался дизельный двухмоторный катер с суммарной мощностью моторов в триста тридцать лошадиных сил. Что давало ему тридцать четыре узла скорости в идеале.

Невельской скривил губы, раздумывая. В каске-сфере у автомобиля я услышал:

— Без малого шестьдесят километра в час, — подсчитал академик. — Это меньше, чем я рассчитывал. Но лучше, чем на лодке.

— Жрёт около сорока литров в час при полной загрузке. Вашей бочки хватит на пять часов, — добавил с усмешкой дед, показывая, что с математикой он тоже дружит.

Пышная седая борода и синие татуировки якорей на закатанных рукавах свитера выдавали в нём бывалого речника. А то и моряка, что ходил к самому северу.

— А бак на сколько?

— Триста литров.

— Я рассчитывал на шестьсот, — вновь протянул академик.

— А я рассчитывал стать первым марсианином, — усмехнулся дед. — К идеалу надо стремиться, конечно. Но он не достижим. Зато здесь есть якорная лебедка, эхолот, сетки, и всё рыбацкое. Не нужно приставать к берегу, чтобы заночевать. Якоритесь прямо посреди реки, чтобы не сесть на мель. И… удачной рыбалки.

— Мы не рыбаки, — обронил академик. — Даже картплоттер нам ни к чему. Можете себе оставить.

— Так и мы уже не рыбаки… На кой он нам? — вздохнул дел. — Как теперь ходить по Енисею после этого? Рыба в ступор впадёт от ранних холодов.

— Мы пойдём по Ангаре.

— Да хоть по полю. Было бы на чём ходить.

Они продолжили осмотр на пристани. А я уже смотрел на светлеющий берег. Полоска света показалась на горизонте.

Здесь были в основном лодки. Ещё один катер лежал на боку с дырой в правом борту, в которую можно было влезть даже в экипировке. А другой покоился на крыше гаража. Чтобы его достать, нужно было пригонять кран.

Выбор оказался хуже, чем на коммунистических выборах. Вопрос о кандидате не стоит. Есть только опция: «берёшь или нет?».

Неудивительно, что вскоре Невельской и дед ударили по рукам.

Вернувшись к автомобилю, академик подошёл к тележке, откинул полог, обхватил бочку и с сомнением посмотрел на свои руки.

— Давайте вместе, Карлов. Экзоскелет умножает возможности тела, берёт на себя основную физическую нагрузку. Но я не думаю, что мне под силу в нём поднять над головой двухсотлитровую полную бочку.

Кивнув, я подошел с другого края, подхватили бочку за ободок. Пальцы напряглись до предела, но вместе с тем спокойно вытащили объёмное тело из тележки, а затем мы вместе понесли бочку на пристань. По ощущениям в костюме, она весила килограмм двадцать на каждого.

Стоило поставить бочку «на попа» у лодки, как с неба посыпал первый снег.

— Снег в августе? — вздохнул второй дед у автомобиля. — На моей памяти такое было лишь однажды. Но тогда в городе горел свет. Что творится? Вода же ещё совсем теплая.

— Тем и выживем, — отмахнулся академик.

Я молча разгрузил тележку, быстро перетаскал продукты и медикаменты, снял с крыши аккумулятор, утащил костюмы радиационной защиты, а затем, обвесившись оружием, взялся за ящик патронов.

Носить тяжести в экзоскелете было одно удовольствие. Приходилось лишь немного привыкнуть к чуть замедленным движениям. Я не рискнул бы соревноваться в нём с ковбоем в салуне Дикого Запада, стреляя навскидку. Про ловкость можно было забыть. Человек ощущал себя скорее бронированным танком, который последовательно мог выбирать цели и уничтожать одну за другой.

Но как же я был силен! Никакой тяжести в мышцах!

В катер девяти метров в длину спокойно вошли все вещи. И пока я таскал груз, Невельской с дедом перекачали топливо с бочки в бак и подлили моторного масла. Саму бочку мы закрепили снаружи. Пригодится.

Оба исчезли в салоне. Катер загудел, завелся с первого оборота. Загорелись внутренние и внешние огни, которые я бы мог назвать фарами.

Дед с академиком отцепили веревки с пристани, затем продавец перешагнул борт, похлопал меня по плечу и пожелал доброго пути. Я отдал ему брелок-метку и кивнул.

Что будет с этой семьей дальше, я не знал. Оказавшись в сибирской ловушке трёх ветров, она наверняка была обречена.

Катер дал малый ход, отплывая от берега. Убедившись, что бочка надежно привязана за борт на корме, я зашёл в салон. Снаружи сыпал снег лёгкими хлопьями, дул слабый, но холодный ветер. А здесь внутри температура быстро росла.

Посмотрел на академика. Тот стоял у руля, бросив через плечо:

— Можете раздеваться. Салон с подогревом. Градусов двадцать будет держать. А экзоскелеты и все аккумуляторы мы поставим на зарядку по очереди. Генератор работает исправно. Всё зарядим.

Стянув каску и деактивировав экзоскелет, я осмотрелся: столик, вокруг него мягкий диван с плотной обшивкой, в корпус встроен холодильник, умывальник-посудница, отделы под кухню, работала даже СВЧ-печь. От решеток вентиляции, (а по сути печки и кондиционера), дуло тепло. Но что более важно, в носу был отсек со спальным местом на пару человек. А неподалеку от него дверь вела в душ и биотуалет.

Набор благ, о которых теперь многим только мечтать.

— Вода в душе уже нагревается. Но мы повременим. Видите ли, забор идёт снаружи, так что пока не достигнем чистых вод Ангары, никакого мытья.

— Само собой.

Сам новый капитан корабля стоял у руля, и вокруг большого металлического колеса было обилие приборов и датчиков на панели управления, с которыми я не разбирался. Правда, техника показывала северо-восточный ветер, два градуса по Цельсию ниже нуля за бортом и пятнадцать градусов внутри салона. А остальные показатели можно было распознать и подучить.

Стянув с себя всю одежду, кроме термобелья, я вдруг понял насколько устал. Тепло расслабляло. Напала зевота.

Заставил себя заняться завтраком. На кухне удобно расположилась наша газовая плитка на одну конфорку. Ни одного баллончика из десятка ещё не потратили. Несколько дней можно обходиться без костра на берегу. Не хотелось бы обедать с комарами. Правда, под снег они быстро передохнут или впадут в спячку.

Подруливая одной рукой, Невельской тоже избавился от лишнего обмундирования и теперь гордо сидел в мягком кресле капитана. Эхолот показывал ему структуру дна и не давал сесть на мель, а внешние сонары предупреждали о столкновении с бревнами и другими кораблями, если бы таковые появились поблизости. И всё же академик старался не выпускать из вида реку, постоянно глядя в синие воды.

Тридцать километров до Ангары пролетели за полчаса. Позавтракав, я смотрел в окно, не желая выходить на нос лодки ни на минуту. Обзор там был лучше. Можно даже подняться над крышей салона под обзорный полог. Он представлял собой не только смотровое гнездо, но и располагал парой сидений, на которых спокойно сидели рыбаки, закидывая в воды спиннинги. Но то в погоду потеплее, а не когда шёл снег.

Сонно моргнув, я заметил, что с одной стороны борта вода стала светлее, а с другого — темнее.

— Ангарская вода чище и теплее енисейской, отсюда и контраст. Вы становитесь свидетелем той самой свадьбы двух рек, Карлов. Входим в устье Ангары, — сказал капитан и нажал пару кнопок на картплоттере.

Высветилась карта местности. Вот только на ней не было указано наше местоположение. Спутники не работали. Приходилось подкручивать маршрут пальцем.

— Значит, так, ага, — сверился с картой капитан и ткнул пальцем в бок. — А с правого борта сейчас появится поселок Стрелка.

На холме действительно показался посёлок с минимумом строений: беседки кафешек, едва различимые частные домики. Из-за перепадов температур над водой поднялся туман. Тёплые водные пары подхватывал ветер, укутав округу в плотное белое одеяло. Не снежное, но водяное. Видеть снег на фоне всего этого казалось дикостью. Мы едва различали окружающие скалы, и застрявшие на берегах баржи с лесом. Теперь их никто не вёл. Сам порог у Стрелки имел широкий и прямой ход, а фарватер был обставлен вешками для грузовых кораблей.

Невельской посмотрел на датчики, хмыкнул:

— Вот что значит разность вод. После устья Ангары сразу изменились показания датчиков в машинном отделении. Я слил Енисейскую воду. Пошел набор новой. Через пятнадцать минут можете плескаться.

Едва я услышал слово «плескаться», как понял насколько хочу помыться. В последние дни из всего моциона удавалось лишь мокнуть под дождём. А волосы на голове жутко чесались.

Глядя на реку, Невельской постепенно начал вводить меня в курс по управлению катером, поясняя, что за что отвечает.

Меж тем я узнал следующее:

— Ангара мощнее Енисея в плане скорости бега воды. Если сначала мы шли вплоть до шестидесяти, то сейчас не больше пятидесяти километров в час против течения. При этом наша новая подруга мельче и опаснее. С ней надо держать ухо востро. Ангара петляет. В русле реки на всём протяжении много порогов.

— Ага, хорошо.

— А вы знаете, Карлов, что Ангара это одна из самых выгодных рек с точки зрения своих энергетических ресурсов?

— Как это?

Я ощущал, как опускаются веки, слушал вполуха. Он говорил тихо и неторопливо:

— В советское время на Ангаре был сооружен один из крупнейших каскадов ГЭС — Иркутская, Братская, Усть-Илимская и Богучанская. Сквозного судоходства по Ангаре нет для крупных кораблей. Река судоходна для них лишь на отдельных плёсах и водохранилищах. По реке сплавляется очень много леса. Прилетит к нам бревно в бок на крейсерской скорости, и до берега доплыть не успеем. Так что один глаз на мониторы, второй на реку. Уяснили?

— Угу, — мир уже плыл в тумане, сознание не придавало значения словам.

— Тогда идите, мойтесь.

Сказано — сделано.

Душ и биотуалет поместились в довольно небольшом пространстве, полностью отделанным пластиком и прорезиненным для комфорта. Температурный датчик показывал пятьдесят пять градусов. Была возможность выставить показатель больше или меньше, нажимая прорезиненные кнопки. Ещё одна кнопка включала запуск душа, плотность которого тоже нельзя было регулировать.

Вода мощно ударила в темечко. В первый момент показалась горячей. Но тут же привык. Пропариться не помешает.

— Господи, как хорошо-о-о, — вырвался невольный вздох.

Вряд ли сквозь плеск воды и шум рабочих моторов меня могли расслышать. Спустившись по стенке, присел на корточки, позволив струям бить в темечко. Затем в шею. Потом в спину.

Струи уносили усталость и скованность, боль в натруженных мышцах исчезала. Экзоскелет это, конечно хорошо, но мои мышцы тоже неплохо потрудились. Он не работал за меня. Он помогал работать мне. А мне, как и большинству населения в мире, понятие ежедневной физкультуры было чуждо.

Из душа вышел другим человеком. Пару мгновений посмотрел на капитана. Тот кивнул в сторону носа лодки.

— Идите, отдыхайте.

Без всяких споров я забрался поверх матрасов, укутался в одеяло как личинка в кокон и мгновенно отключился.

Так вот как они это делали!

Мозг прикинул массу девятиметрового катера, нагрузку на борт, и я понял:

— Но мы не сможем взять на борт сразу шесть двухсотлитровых бочек в общей массе, как вы понимаете. Больше тонные веса на борт нас перевернут.

— Не сможем, — кивнул академик. — Максимум этого катера — три бочки. Шестьсот килограмм. Учитывая то, что весят они больше и, беря в расчёт тот груз, что у нас уже есть на борту и нас двоих, это предел. Желая безопасно продолжать путь, мы можем позволить себе лишь две бочки на корму и одну на нос. Взяв четвертую на крышу, мы будем перегружены, скорость упадёт.

Предложения есть, но все какие-то бестолковые:

— А если зацепить бочки по краям или взять на буксир?

— Тогда не только упадёт скорость, но и увеличится расход топлива, — отметил он. — Придётся иметь дело уже с десятью бочками. Что опять же снизит нашу скорость и увеличит расход. У нас нет особых вариантов, Карлов.

Вздохнул. Жаль. Без остановки с дозаправкой никак.

Выглянул в окно. Серое небо, низкие тучи, всё тот же туман. Но снег пропал. Увидав мой манёвр, Невельской обронил:

— Температура воздуха поднялась до пяти градусов по Цельсию. Температура же воды за бортом — двадцать градусов. Похоже, Байкальские воды неплохо прогрелись за это лето. И судя по карте, мы уже подплываем к пункту назначения.

Накинув летний костюм, подцепив автомат через плечо, я вышел из салона на свежий воздух. Что-то серое в одно мгновение облепило лицо, принявшись копошиться на коже. Заметная щетина по всему лицу ничуть не помешала вторжению.

— Что за хрень⁈ — отплевываясь и отмахиваясь, я заскочил обратно.

Мошка!

Стаи мелких кровопийц в три раза меньше комара парила над водой, облепив наш катер второй серой кожей.

Невельской рассмеялся:

— Вода тёплая. Мошкара не спешит погружаться в анабиоз и активно плодится. Ветра почти нет. Полный штиль. Так что рекомендую одеть полное боевое, чтобы потом не чесаться. От этих тварей ни один спрей не поможет. Вырывают мясо клочьями. Отличная пытка древности, если подумать. Слыхали, как различные племена раздевали человека и привязывали к дереву на болотах? Эта мелкая хищная тварь загрызала его ещё до того, как подбирались хищники.

Надев комплекс Ратника-12 без термобелья, я опустил «забрало» на каске-сфере. С внешним миром теперь контактировал только нос. Но надевать фильтр-маску было уже лишним.

— Мошка боится резких запахов, — продолжал поучать академик. — Рекомендую использовать йод, раз под рукой нет дегтярного мыла. Но в меру… Не сожгите кожу.

Сделав йодовую сетку на носу и активировав заряженный экзоскелет, я вышел на корму. Полная бочка топлива надёжно привязана к борту. Верёвка сначала обледенела, потом отсырела, а теперь её было проще разрубить, чем отвязать. Сам же топливный бак по заверениям учёного, опустел меньше чем наполовину. Наполнять его лучше с канистры, чтобы постоянно не заниматься переливаниями.

Сон на час взбодрил. Правда, болела голова. Высокая влажность над безветренной рекой вводила в заблуждение. Стоял плотный туман. Тому было простое объяснение. Ветер просто не успевал разгоняться там, где река делала изгиб.

Само Рыбное и располагалось на этом выступе-изгибе на карте, на холме среди берёз. На берегу виднелся ржавый корпус брошенного катера метров на пятнадцать. Сколько теперь таких сгниют по берегам?

Пригляделся. Из тумана обозначился мост через реку. Довольно большой, учитывая, что под ним легко проходили неуправляемые или малоуправляемые баржи с лесом. Ржавые, груженые платформы по большему счёту цеплялись небольшими грузовыми катерами выше по течению. Или что правильнее — сопровождали платформы ниже по течению. А полная разгрузка баржей с лесом проходила в Лесосибирске, где их подлавливали и доставляли к берегу.

Ниже по течению баржи теперь были предоставлены сами себе: застревали на поворотах, порогах, теряли бревна, превращая древесину в топляк. За ними глаз да глаз нужен. Но кому смотреть?

Я вдруг понял, что теперь каждая баржа может спокойно доплыть до Северо-Ледовитого океана. Если успеет до того, как замёрзнет Ангара и Енисей.

Катер пристал к берегу. Капитан заглушил моторы, на мгновение показался из салона и с сообщением «я спать», вернулся обратно.

Взял пустую канистру, которую забрал с автомобиля, кивнул и спрыгнул в воду по колено. Экзоскелеты не боялись контакта с водой. Надёжная изоляция. Плавать можно погружаясь даже с аккумуляторами, разве что по шею или с дополнительными плавсредствами. Ведь экипировка неплохо тянула на дно, а махать руками, управляя «роботом» выходило не так ловко и проворно, как без него.

Не выгребешь. Тяги не хватит.

Новое поколение фторидных батарей, что пришли на смену литий-ионным, не боялось воды из-за своей мощной «корки». Насколько я помнил технологию, разработчики работали с отрицательно заряженными ионами в батареях, которые на поверку оказались эффективнее положительных благодаря меньшему количеству зарядов на ион. Проблема заключалась лишь в высокой температуре использования технологии, но решение пришло из мобильных сетей 5G. Те же учёные, что разработали автономные, закрытые системы охлаждения для гаджетов, справились и с проблемой перегрева аккумуляторов нового типа.

Подробности наверняка знал Невельской. Но будить его ради подобных знаний было глупо.

А вода вправду тёплая. Водонепроницаемые армейские ботинки оттолкнули её гидрофобным покрытием, но всё равно ощущается.

Намокла лишь небольшая полоска выше щиколотки. Там, где заканчивались термоноски. Но она быстро сохла от тепла собственного тела. Штаны же ратника не пропитывались водой в принципе, одинаково хорошо пережидая дождь, беготню по лужам и засаду по уши в воде.

Что ж, мы прибыли… Где наш напарник?

Берег Рыбного был заставлен небольшими лодками. Обилие мошки разогнало всех людей. Ни души. В тумане я едва разглядел корпус «красного танка».

СПМ притаилась у пластиковой бочки с водой возле ближайшего к берегу дома. Улица в несколько домов подсказала, что в мире еще существовали места, где питьевую воду людям привозили водовозы. Даже не заглядывая в дом, я мог поспорить, что о газификации здесь не слышали и всё ещё топят дровами. В пользу этого предположения говорил дым, что валил из печи.

Стекла пожарного танка запотели. Внутри кто-то был, и он активно дышал. Что-то мне подсказывало, что перегаром. Я постучал по двери.

Открыли не сразу.

Шура вылез помятый, бледный. От пышных усов осталось два клока волос, как будто их забыл сбрить брадобрей. Голова же стала, словно бильярдный шар, ни волосика.

Пожарник зашёлся в кашле. Его шатало. Харкнув кровью на гусеницу, похлопал меня по плечу и обронил:

— Добрались? Хорошо. Мошка одолевает. Давай подгоню поближе к берегу и займёмся делом.

— А ты справишься?

— Надо… доводить дела до конца. Роботы, — он невольно осмотрелся. — Вы же уничтожите роботов?

— Либо мы их, либо они нас, — ответил я словами академика.

— Борьба… это хорошо, — совсем тихо сказал пожарник, чтобы не зайтись в новом приступе кашля.

Я кивнул и помог вновь взобраться в кабину. Как на глаз, так Шура порядком потерял в весе за эти сутки. Лучевая болезнь как хороший фитнес-тренер согнала с него весь лишний вес, а заодно прихватила и здоровый. Только если при здоровом занятии спортом на это ушли бы месяцы, а этому диагнозу хватило пару суток.

Пожарник таял на глазах, и этот процесс могли бы остановить в центре лучевой терапии. Но такие строили лишь в городах с населением свыше миллиона жителей. Тот же, что наверняка остался цел в Новосибирске, стоял без света, лекарств и специалистов. А совсем скоро по прогнозам академика его разграбят полностью.

Не верит он в людей.

Я пошёл вслед за танком, когда в спину догнал старый голос:

— Эй, солдатик. Сменяй калаш.

Повернулся. Послышалось?

Солдатик? Ну да, при оружии, в камуфляже. Разве что без погон. У охотников то чаще ружья, чем автоматы.

У калитки стоял дед. Все дома были давно высоким за забором. А его прятался за символическим деревянным штакетником.

— На что? — невольно спросил я, не особо думая об обмене.

Дед тут же отошёл от калитки, заговорщицки оглянулся и переспросил:

— А что нужно?

— Бочки нужны, — я подошел к пластиковой бочке.

Двухсолитровая ёмкость стояла пустая. Воду давно вычерпали вёдрами. Саму бочку закрывала пластиковая крышка от пыли и мелкого мусора. Закрывала, причём, до состояния герметичности.

Привязав подобную к борту, мы вполне могли налить её доверху дизелем.

— Ещё есть такие?

— Нет.

— А у соседей?

— А им на кой? — удивился дед. — У них станции от скважин. Своя вода всегда под рукой.

Все давно пробурили скважины. А ему воду привозил водовоз.

— Тогда на что с тобой меняться? — вздохнул я.

— Как на что? — удивился дед. — Солений полный подпол, сало, картошка, утку бил, рыбу коптил. Порася, опять же, зарезали. Молока дам. У соседа сменял. Яиц наберу. Мне с внучкой много не надо. А калаш пригодится. Участковому нашему давно ничего не надо. Сами свои вопросы решаем. А у меня ночью вещи крадут. Никто не расследует. Не для того рыбу вялю, чтобы чужие рты набивать… Не коты это, помяни мое слово!

У меня слюнки потекли от предложения. Но нового Калашникова двухсотой серии это все же не стоило.

— Калаш не дам, — пришел в себя реалист. — Но есть карабин «Блазер». Ты ж охотник, отец? Вот тебе по руке будет.

— Нашенское? — с сомнением переспросил он.

— Да.

— А патроны?

— И патроны есть.

— Так сменяем? — вновь прищурился дед.

Я присмотрелся к бочке, потёр пустой канистрой искусанный йодный нос, прикинул вес «посылки» и сказал:

— Вот как бочку эту доверху наполнишь провиантом, так я к тебе с ружьем на обмен и приду… Идёт?

— Идёт.

— Да смотри, всё проверю, — на всякий случай уточнил я. Мир-то другой уже. — Не на вес клади, на совесть.

— Обижаешь, сынок, — вздохнул сибиряк и шмыгнул за калитку доставать припасы.

Я прикинул стоимость нового современного карабина. На него наверняка можно было сменять весь этот старый дом со всем содержимым. Но это в том, старом мире, где понятие денежных знаков что-то значило.

В этом же мире новыми платежными средствами было оружие и патроны. А на сдачу провиант и одежда. Очень скоро настоящей валютой могли стать лекарства. Всё остальное гроша ломаного не стоило.

Но даже без учёта двух автоматов, у нас и без того оставалось ещё три единицы охотничьего оружия. А вот патронов на них не так много, как на автоматы. К тому же — у него внучка!

Молодому поколению нужно помогать выжить. Освоит карабин, научит. Глядишь и перезимуют.

Вернулся к берегу. Красный танк кружил у воды на одной рабочей гусенице, самозакапываясь на мокром песке. Не понимая в чем дело, я бросил пустую канистру и запрыгнул на не работающую гусеницу, открыв дверь кабины.

Шура сполз с сиденья на ящики. Мельком глянув на рычаги, я оттянул один из них, вернув в нейтральное положение. Танк остановился.

Пожарник, тяжело дыша, сполз мне в руки. Он едва дышал. Похоже, терял сознание. Какая внутренняя боль его мучила, я даже себе не представлял. Алкоголь не мог заглушить болевые рецепторы. Лишь притупить.

— Чудной ты с йодом на носу, — просипел обреченный. — Похорони меня… ты обещал!

— Похороню. Не переживай, — ответил я и комок застыл в горле.

Пытался сказать что-то ещё, но словно получил заклинанием онемения на язык.

Он потянулся к поясу, отстегнул охотничий нож и протянул мне:

— Держи… на память.

— Ты уже подарил мне компас.

— Лишним не будет… Мёртвым ни к чему.

Новый приступ боли скрутил его тело. Он вновь закашлялся, носом пошла кровь. Закричал так дико и утробно, что я не удержал его на руках. Опустил к песку, обхватил шею и… провернул.

Это получилось само собой, без участия сознания. Костюм помог, добавил сил. Сегодня пустил первую кровь… сегодня взял первую жизнь. Насыщенный день.

Но кто ещё проявит милосердие к обреченному?

Осознание, что добил, пришло позже.

Сейчас же просто прислонил тело к гусенице и заставил собственное тело работать. Оно, а совсем не я, сливало дизтопливо с цистерны, наполняло бак на катере, носило ящики с припасами.

Оно делало всё, пока по щекам текли крупные, молчаливые слёзы.

Телу словно ввели обезболивающее. Перестал замечать даже мошку. А когда вернулся к деду с карабином и пакетом патронов (Игорь Данилович ещё в автомобиле показал, какие куда подходят), слёзы высохли.

Дед стоял возле бочки, подтаскивая к ней огромную замороженную ляжку в пакете. Из какого холодильного ларя он её достал, я не спрашивал. Наверняка тот был полон вкладышей-хладагентов, что даже при отключении света держали холод несколько дней. По деревням свет часто отключали, и местные давно приспособились беречь продукты.

Больше поразило, что рядом с дедом носилась девчушка лет четырёх, пытаясь помочь.

Детские ручки хватались за ношу, и ребёнок постоянно повторял:

— Давай, деда, давай, тяни!

Я помог с этой погрузкой. Бочка действительно была до краев наполнена провизией. Молча протянул деду карабин и патроны.

Он заохал, с видом знатока разбирая его на ходу:

— Ого, оно же ещё в заводской смазке! Вот так дела! Хорош!

Подойдя к бочке, я вдруг понял, что тот ещё идиот. Теперь её вес составлял порядка двухсот килограмм. Края же были не такими плотными, как на металлическом корпусе. Так что, даже подцепив их робо-пальцами, я не мог утащить весь этот груз в одиночестве. Приподнять — да. Покатить — возможно. Утащить — нет.

Но если же положить бочку на бок или катить краем, то наверняка разбились бы стеклянные банки, плотно составленные друг с другом.

В голове пустота.

Мелькнула мысль всё бросить и просто уйти. На секунду даже показалось, что дед сейчас зарядит карабин и разрядит мне его в лицо и сам заберёт все трофеи.

Им нужнее!

Но дед лишь с пониманием посмотрел на меня, словно увидел эту внутреннюю боль и метания, и выкатил из-за калитки тележку. Одноколесная, металлическая. Такая, на какой возят грунт или дрова с улицы в дом, чтобы колоть уже на внутреннем дворике, она была потёртой, старой, но рабочей.

Легко приподняв бочку и поставив на тележку, я понял, что это укатить смогу. Стабилизаторы экзоскелета работали что надо.

— Отец, есть лопата?

— Есть.

— Человека похоронить надо.

— Хорошего?

— Лучшего.

Дед вздохнул и молча принес лопату. Карабин с пакетом он утащил домой ещё в тот раз, когда пошёл за тележкой.

Взглянув на лопату, добавил участливо:

— Помочь?

— Да… пойдёмте со мной.

— Лизка, ступай домой. Да не вылезай со двора, — приструнил он расшалившуюся внучку, что принялась нарезать круги вокруг нас.

Беззаботное детство сыпало вопросами. А я не мог разговаривать.

Без боязни старик пошёл следом за мной. А я поражался, что он просто не ушёл домой, а снова предложил помощь.

Может, пошёл следом за тележкой? Вдруг не верну. Но нет же, не вооружен. Карабин дома оставил. Идёт на риск осознанно, с незнакомым человеком. Или мое лицо настолько переменилось с первой встречи, что и задавать вопросы не нужно?

Выкуси, Невельской, люди лучше, чем ты думаешь!

Мы вернулись к красному танку. Я разгрузил бочку и стаскал припасы на катер, саму её привязал к борту и наполнил до краев дизельным топливом, плотно закупорив крышкой. Так же наполнил вторую металлическую, которая уже была привязана.

Катер заметно просел под новым грузом. По итогу, у нас был полный бак, две бочки на корме и обилие ящиков на носу и крыше, что исключало возможность установки третьей бочки. Выходило семьсот литров топлива. По идее, хватало на половину пути. Вздумай я сменять что-то ещё, и катер просто не отчалил бы от берега.

Вернувшись к красному танку, обомлел. Дед копал яму, работая в поте лица своего. Само лицо густо облепило мошкой, но он словно не видел за работой. Взяв ящик консервов с носа лодки, я положил его на тележку, подкатил к деду и отобрал лопату.

— Спасибо, отец. Вот тебе за труды… Береги Лизку.

Он вытер вспотевший лоб рукавом. Посмотрел на меня.

— Зима нынче в этом году рано придёт. Одежа у тебя, парень, не по погоде. Околеешь.

— Да есть ещё более тёплая, зимняя… Вроде, — автоматом ответил я, продолжая копать могилу.

Дед кивнул и укатил тележку с ящиком в туман. А я продолжил копать. На проклюнувшемся солнце блестело золотое обручальное кольцо пожарника. Но в голове не было и мысли его снять или «сменять».

Я не позволил бы себе сейчас и разуть пожарника, ходи хоть босиком. Есть вещи сильнее. Мало объяснимые с логичной точки зрения.

Каково же было мое удивление, когда старик вернулся обратно без тележки, но с полушубком, шапкой-ушанкой, меховыми рукавицами и валенками подмышкой.

— На вот… Я усыхаю. Мне больше не по размеру. Лизке велико. А тебе в самый раз будет.

Воткнув лопату, я снова испытал шок. Повернувшись к деду, вдруг понял, что до смерти хочу помочь ему и ребёнку.

Но… чем? С собой двоих не взять. Невельской просто высадит нас и дальше поедет один. Забрать девчонку? А кто я вообще ей такой?

Да и захотят ли сами покинуть дом? Тот ещё вопрос. А просьб уехать с нами я не слышал.

— От души, отец… Трактором управлял?

— Нет. Но служил в танковых, — объяснил дед. — Восточный округ. А что?

Порой не нужно задавать вопросы. Порой нужно действовать.

— Значит, теперь это твой танк. Внутри цистерны два десятка тонн дизеля… пользуйся.

— О, это и ежу понятно, что ты не воду таскал в бочку, — ухмыльнулся дед. — Но не великоват ли подарок за одну могилу?

— Не думай об этом. Просто, забирай. Отгоняй к дому, сменяй дизель на твердотопливный комбинированный котел. М всю эту долгую зиму в холоде не останешься. А ещё лучше, бери внучку, и уезжайте куда-нибудь… Может даже… может…

Я так и не смог предложить.

— Да куда уезжать? — он подошёл к телу Шуры, перекрестился. — Прирос я корнями к деревне. Здесь и помру, как час придет. А Лизка… куда ей деваться? Родители как сгинули. Связи нет. Явятся ли? Не знаю. Молодежь нынче ушлая, безрассудная. Сегодня здесь, завтра там.

— Отец… мир изменился, — с надрывом вытащил я из себя простые в принципе слова.

— Это я уже понял. Ничё-ничё, переживём, — прокряхтел он в ответ.

— Ты уверен?

— И не такое переживали. Было бы, для кого переживать. Да ты и сам не переживай. Кто много переживает, того рано хоронють.

Прозвучало как шутка, но не до смеха.

Вместе с дедом мы положили Шуру в яму, закопали и ещё некоторое время стояли молча над могилкой. Как полагается. Вместо надгробия в землю вошла лопата. Дед отказался её забирать. Тут нужнее. А у него ещё есть. Плюс есть лопата на пожарном танке.

Благодарный и за это, я пощупал на поясе оба ножа. Тот, что подарил Шура, передаривать было нельзя. Обычай то ли из Каменного века, то ли из Средневековья. Но и прощаться без нового подарка уже не хотелось.

Отстегнул раскладной нож из комплекта ратника, протянул.

— Держи, на память.

— Так я и танком тебя не забуду!

— Просто побещай мне вырастить Лизку.

— А… ну дык… вырастим. Как не вырастить?

Дед взял нож и кивнул. Утер слезу.

Наверное, у него тоже встал ком в горле. Я похлопал его по плечу, затем крепко обнял, как родного человека и вернулся к катеру. Тот просел от нового груза.

Я попытался подтолкнуть силой экзоскелета, да только увяз ботинками. Поднявшись на борт по вваренной лестнице, завел моторы. Катер загудел, дал задний ход, но винты лишь беспомощно месили прибрежную муть.

Тяги не хватало.

Хотел уже будить Невельского, чтобы решить новую задачу, но тут услышал посторонний гул. Вышел на нос корабля. А по берегу бодро рассекал красный танк, нарезая круги вокруг свежей могилы.

Подкатив прямо к носу лодки, он замер в десятке сантиметров от корпуса. Дед махнул мне рукой из кабины — приготовься, мол.

Затем высунулся из окна и прокричал сквозь шум двигателей:

— Давай полный ход, я подтолкну!

Кивнул в ответ. Во дает!

Хотел бы я иметь такого деда. Он бы и стрелять научил, и рыбачить, и по грибы ходить. Но сирот в детских домах учили быть только патриотами.

К моему удивлению, специальная пожарная машина по сантиметру приблизилась к катеру. Нож-таран коснулся корпуса тупым центром (заточенными для рубки были острия, что выходили из него, сам же центр скорее валил деревья) и осторожно начал толкать катер в воду.

Тяги красному танку хватило бы, чтобы стянуть баржу с лесом с мели. Так что катер ожидаемо легко соскользнул в воду. Моторы подхватили тягу, рванули на глубину. Дед помахал на прощание. Я дождался, пока катер подхватит течением, развернулся и повёл корабль по реке.

Сон Невельского оказался так крепок, что он и не думал просыпаться даже от толчка в борт.

Пощупал ему лоб. Академика колотил озноб. Укрыв больного полушубком, я взял на себя капитанские обязательства.

Так мы покинули Рыбное, где я оставил людей, которых мог бы назвать друзьями. Прошлая жизнь была скупа на них. Новая же одаривала обильно. Но хватит ли тех даров, чтобы пережить новый вызов?

Близилось время к обеду. Разводить костёр на «такой природе» было удовольствием на любителя, а вот в тёплом, уютном салоне катера жарить свиное мясо с салом и луком было приятно. Порадовало и то, что дед сунул в бочку трехлитровую банку мёда. Не только соленья. Будет, чем больного поднять.

Невельской проснулся сам, выполз на дурманящий запах жареного мяса. Сев за стол, вскрыл банку с помидорами и высосал три помидорины сходу, оставив лишь тонкую шкурку. И заявил:

— Ах, хорошо!

Затем с отличным аппетитом без всяких вопросов начал поглощать жареные ломти прямо со сковородки. А когда перемазал губы и щеки салом, вытер их проспиртованным хлебом длительного хранения, разбавил кислым малосольным огурчиком из банки и с одобрением смотрел на меня.

Добытчик же!

— Как навигация? — наконец, донеслось от него.

— Прошли порядка двухсот километров, — отрапортовал я, упуская частности. — За всё время ни одного пассажирского судна. Даже плота. Буксиры стоят по берегам деревень. Баржи если и плывут к Лесосибирску, то без них. Отцепились. Одну, застрявшую на повороте, обогнул.

— В Мотыгино заходил? — с вялым интересом спросил он.

— Нет, там же мелко. По прямой прошёл.

— Жаль, там заповедник «Песчаные острова», — припомнил он. — Браконьеры часто сетки ставят. Если убирать их уже некому, то много рыбы погибнет.

— Как и людей, — добавил я тихо.

— Рыба ни в чём не виновата, — подчеркнул академик.

— И дети, Игорь Данилович! — не сдержался я. — Дети в чем были виноваты?

Он кивнул и ушёл досыпать. Больше ни вопроса. От него несло потом, как от загнанного коня. Таблетки действовали. Наверняка, слабость одолевает.

Что ж, вторую половину дня тоже придется идти мне.

На двух шиверах с обоих сторон заметил гидрологические пункты. Они были построены для организации очередности прохождения фарватера из-за одностороннего движения. В этих современных «избушках» даже проводили свет, судя по наличию фонаря. Один стоял пустой. А из другого навстречу катеру вышел мужик, махая мне рукой и пакетом.

— Мужик, а что вообще происходит? Связи нет, жратвы не подвозят.

— Конец света, — ответил я, не вдаваясь в подробности. — Дизель есть?

— Цистерна.

— Сменяешь?

— Сменяю, если жратва есть.

— Есть.

— А выпить?

— С этим теперь туго.

— Хреново, — подытожил мужик и вздохнул. — Ну, давай хоть поесть.

В бак поместилось только около ста литров. Со стола на бартер ушла жаренная свинина и часть скоропортящихся продуктов. Озадаченный меняла предлагал переночевать с комфортом у него в домике, но я покачал головой и отчалил от берега.

Времени ещё много. Световой день большой. Зачем драгоценные часы терять?

После шиверов пошёл спокойный участок на десятки километров, где можно было не следить за берегом. Пологий галечно-каменистый берег с березово-хвойным лесом притягивал взор, лечил душу.

Рядом с деревьями рос дикий лук, полевая трава. Глаза отдыхали. Я с удивлением понял, что стал видеть дальше и чётче. Прошлый мир концентрировался на деталях, и мы пялились в гаджеты с мелкими экранами. Новый мир ценит просторы. И предпочитает смотреть подальше.

Туман ушёл. Температура воздуха под вечер поднялась до десяти градусов. Застопорив штурвал и забравшись на крышу, почувствовал встречный ветер. Он сдувал всю оставшуюся мошку, но не холодил кожу. Солнце пригревало. Датчик радиации молчал.

Раздевшись догола, я развалился на сиденье, загорая. Доедая помидорки из банки, долго смотрел на янтарный закат, ощущая себя непонятно-счастливым.

Это было странное ощущение. Где-то по миру бушевали ураганы, и природа готовилась к затяжной Зиме, разбрасывая по атмосфере радиационные частицы, а здесь на пока нетронутых просторах, где тысячи лет ничего не менялось, словно сама природа стояла пауза, отодвинув данное мероприятие в неизвестность.

Здесь не было почерневших облаков. Люди не успели уничтожить своей цивилизацией этот благодатный клочок природы. Вот так и проявлялись основные богатства России — в просторах.

Наверное, стоило закинуть удочку в реку или спиннинг, тем более что один из них терпеливо дожидался своего часа. Но я в этом ничего не понимал.

Верх взяло рациональное: у нас было много еды на двоих. К чему ловить рыбу, когда можно есть мясо? Оно очень скоро пропадет. Мини-холодильник вмещал совсем мало. Пожарив всё, что влезло в сковороду, я предполагал сварить супа выздоравливающему на ночь.

Что ещё делать на ночном дежурстве?

Стемнело лишь к одиннадцати ночи. Время ещё летнее.

Бросив якорь прямо посреди реки, я занялся супом. Здоровенный кусок мяса сжёг пять баллончиков газа. Но когда добавил в наваристый бульон картошки, морковки и лука, удивился, что Невельской не поднялся на запах.

Похоже, горячка изматывала его.

Ночь оказалась мимолётной. Рассветные сумерки начались уже около трёх часов ночи, а в четыре было хорошо видно всю округу.

Приняв душ и заведя моторы, я вновь повёл корабль против течения. В сон начало клонить лишь ближе к завтраку. Обилие кислорода позволяло отдыхать на природе, даже не закрывая глаз. Словно организм устал от грязного, задохнувшегося города и теперь заставлял лёгкие дышать во всю мощь, а могучее сердце очищаться от токсинов, гоняя свежую, насыщенную некими особыми, заряженными ферментами кровь по венам.

Академик проснулся на запах свежего сваренного кофе. Долго смотрел на кастрюлю супа. Сдался, подхватил кусок хлеба с нарезанным тонким слоем сала и принялся хлебать «целебное варево».

А вот кофе досталось мне. На природной воде оно показалось необычайно вкусным в любой консистенции.

— Неплох! Совсем неплохо, Роберт Алексеевич, — наконец услышал я довольное. Он даже присмотрелся ко мне. — Да вы, никак, загорели? Одобряю. Витамина D скоро будет не хватать.

Отодвинув тарелку, приободрившийся академик перевёл взгляд за окно. Температура за ночь упала. Повалил снег. Снежинки крупные, тяжелые. Таяли прямо на водной глади. Температура воды упала до семнадцати градусов.

Не говоря ни слова, Невельской вышел на корму в чём мать родила, оттолкнулся от бортика и прыгнул в воду. Ногами вперёд, но всё равно сердце в пятки ушло.

Здесь же мелко! Ударится ещё, а потом за ним лезть, доставать.

Вышел следом. Там, в тёплом помещении за готовкой я и не заметил, как похолодало на улице. Термометр на приборной панели показывал минус три градуса и в приоткрытую дверь дуло бодрящим северо-западным ветром.

Накинув куртку, я вышел проветриться повторно. Проплыв пару кругов, академик поднялся на лодку и начал делать зарядку. Разогрелся. От него валил пар.

Невельской потолкал полные бочки, одобрительно загудел.

— О, мы дозаправились. Прелестно.

— Под завязку. Но влезло лишь сто литров. Но… до Байкала всё равно не хватит.

— А где мы сейчас? — уточнил спутник.

— Скоро Пинчуга. А судя по карте, за селением выше по течению железнодорожный тупик. Пожалуй, там можно разжиться топливом. Но его некуда деть. То же и с провизией… Мы идём под завязку.

— Тогда надо плыть без остановок, — ответил Невельской и зашёл в салон. — Вы ложитесь спать. Дальше я поведу… Хотите сказку на ночь?

— Отчего бы и нет. А про что?

— Про Ангару и Енисей, конечно же.

— Валяйте, если не шутите.

— Какие уж тут шутки? В сказках много были. Значит, в давние-давние времена в тех краях, где плещутся байкальские волны, жил седой богатырь Байкал с дочерью Ангарой, — вдохновенно начал отдохнувший капитан на замену. — Краше той девы не было на всём белом свете. Крепко берег отец дочь от постороннего глаза. Прятал в хрустальном дворце на дне подводного царства. Но услышала однажды Ангара от рыб, а те от птиц, о жившем за горами прекрасном юноше Енисее. Услышала и полюбила его. Суровый отец, узнав об этом, ещё строже стал сторожить её. Он решил выдать дочь замуж за богатого Иркута. Тот ближе, за горы никакие ехать никуда не надо. Отец хотел, как лучше. Сам понимаешь.

Я слушал молча.

— Близился день свадьбы. Тосковала Ангара по прекрасному Енисею. Плакала в подводной темнице, просила богов сжалиться и помочь. Сжалились боги над печальной пленницей, приказали ручьям и рекам размыть стены хрустального дворца и выпустить Ангару. Вырвалась девушка на волю и бросилась бежать прочь по узкому проходу в скалах. Проснулся Байкал от шума и бросился в погоню. Но не угнаться ему было за дочкой. Годы не те. Всё дальше и дальше убегала она от разъярённого отца. Тогда схватил отец каменную глыбу и метнул её в беглянку, но не попал. Так и остался с тех пор лежать этот камень в месте выхода реки из озера. Люди зовут его «Шаманским камнем».

Кивнул. Да, на карте обозначен.

— Разбушевавшийся отец всё кидал и кидал обломки скал вслед убегавшей Ангаре. Но каждый раз чайки кричали — «обернись, Ангара, обернись!» И девушка уклонялась от камней. Так, говорит легенда, образовались многочисленные пороги в русле Ангары на пути к Енисею. Устал старик метать камни, сам сел на камень и заплакал. Больше он дочери своей никогда не видел. А Ангара на пятый день прибежала к Енисею, обняла его, и устремились они вместе к Студеному морю… Конец.

— Красивая легенда, — одобрил я, сверяя легенду с увиденным. — Пороги, как понимаю, нам ещё предстоит увидеть и испытать на себе? А скалы, и вправду, очень красивые по берегам… Когда туман не скрывает.

Словно не пил кружку кофе. Стоило лишь услышать последнюю фразу, как глаза захлопали, зевнул. Забравшись в нос лодки, перевернул матрас, одеялко. Разделся и, прикрывшись полушубком, закрыл глаза.

Дрянное всё-таки нам завозили кофе. Пыль одна. Совсем не действует. Ну да ничего. Теперь кофе ни у кого не будет. Баланс выровнялся. Принцип «ау соседа хуже» уже не случится. Теперь один принцип — «никому ничего».

С этими мыслями и отключился. А проснулся от поразительной тишины внутри салона. Моторы не гудели. А снаружи какой-то другой гул. В панике подскочил, не понимая в чем дело. Невельского не было за мостиком.

Одевшись, выскочил из салона. И обомлел. Катер пристал к берегу, а прямо посреди реки перед нами выросла большая каменная стена в сотню метров высотой. Плотина — по-научному.

С низких серых туч валил крупный снег. Он уже не таял на подлете к воде, а падал на бескрайнюю водную гладь с разбега, бомбардируя реку мощными снарядами. Невельской сидел на носу лодки на корточках, рассматривая массивное гидротехническое сооружение, как впервые.

Едва заметив меня, сказал едва слышно (шум сбрасываемой воды и ветер играли роль):

— Карлов, как спалось?

— Что это⁈

— Плотина, очевидно же, — удивился вопросу академик. — Видите ли, я никогда не поднимался выше по течению, чем до Богучан. Но не думайте, что я забыл, что так же названа и Богучанская ГЭС. Иначе говоря — мощная высоконапорная гидроэлектростанцию приплотинного типа. А проще говоря, через плотину катер не пройдёт, а по каменно-набросной плотине нам его не протащить вдвоем, не поднять. Но решение есть.

Я сначала потерял дар речи. Затем присел рядом с академиком, стараясь удержаться от того, чтобы не сбросить его в воду.

Видимо, это желание отразилось на лице.

— Да не переживайте вы так, — поспешно подскочил Невельской. — Видите то серое пятно у плотины сбоку? В самом гидроузле на данный момент отсутствуют постоянные судопропускные сооружения, но на стадии строительства имелся временный шлюз для пропуска судов и леса. Его забетонировали. Но… майор выделил нам достаточно взрывчатки, чтобы можно было откупорить проход. Заложим и раскупорим плотину, как хилую запруду.

— Чего⁈ Взорвать плотину? Всего то? — мой голос был полон скепсиса. — А дальше что? Ещё одна?

— На самом деле каскад ангарских ГЭС состоит из четырех плотин. Я уже говорил, да вы плохо слушали, — вновь затянул свою волынку академик. — И на следующей, «Усть-Илимской», даже не так давно построили судоподъёмник. Так что мы без проблем доберёмся до Братского водохранилища, где по расчетам как раз и закончится всё наше топливо. К сожалению, там массивную плотину так просто взорвать не получится. Она третья по мощности и первая по среднегодовой выработке гидроэлектростанция России. Сооружение массивное, плотное и надёжное. Нам придётся искать прицеп, чтобы перевезти катер в Братское водохранилище по берегу.

Я всё ещё молчал.

— С другой стороны, если не найдём, то я уже сказал, что к этому времени у нас как раз закончится всё топливо. Не придется искать новое. И это ещё скажите спасибо, что не успели построить пятый каскад. Иначе нам пришлось бы остановиться ещё у села Мотыгино.

Голова начинала болеть. Лицо багроветь.

— Видите, всегда есть положительные моменты, — спокойно добавил академик. — Останется только доплыть до Иркутской ГЭС. И преодолев и её, мы всё-таки попадём в Байкал и переплывем на другой его берег до самого Бабушкина. А оттуда уже ведёт дорога до Улан-Удэ и далее.

Я взбесился, принявшись кричать как безумный:

— Вы в своем уме⁈ Я не собираюсь взрывать никакие плотины! Какого лешего в ваших гениальных планах по форсированию реки столько брешей⁈ К каждому пункту можно подставить «если».

— Нам придётся её взорвать, Карлов, — добавил учёный. — ГЭС все равно перестанет вырабатывать электроэнергию, вскоре после того, как Ангара обуется в лед.

— Вам прекрасно известно, что водохранилища не промерзают за зиму. Выработка электроэнергии идёт непрерывно за редким исключением.

Он усмехнулся, поднялся.

— Вы всё ещё недооцениваете грядущую Зиму, Карлов. За десять-двадцать лет промерзнет почти всё до состояния вечной мерзлоты. Все ручьи, притоки, речушки оденутся в такой толстый лёд, что водозабор упадёт до критического уровня. И чем меньше будет воды в водохранилище, тем еще толще будет лёд. Если даже плотина уцелеет под его весом, то рано или поздно он доберётся до лопастей. Так или иначе, весь процесс выработки электричества остановится.

Он предполагал. Далеко так, ненадежно, как любой футуролог. Но тут я понял, что могу спорить.

— Даже так называемая «Зима» всё равно пройдёт!

— И что?

— Надо смотреть в будущее. Ведь это работающее сооружение! — напомнил я. — И оно будет вырабатывать свет ещё долгие годы после того, как пройдёт это ненастье с длительным понижением температур. Вокруг ГЭС соберутся люди, возникнут новые анклавы. Когда вновь появится по округе свет, это подарит людям надежду, — тут я с укором посмотрел на академика. — Вы достаточно осложнили жизнь грядущим поколениям, чтобы ещё и здесь им палки в колеса ставить.

— Вздор, Карлов. Если мы не доберёмся до Владивостока, новые поколения не возникнут, — выло отмахнулся он. — А те, что выживут, будут тыкать в подобные плотины палками, не понимая их предназначения. Сошлются на «духов Зимы»!

Он начинал бесить.

— Да будьте вы прокляты, Невельской! Я уже отдал вам свой автомобиль. И что теперь? Мы застряли у плотины?

— Не застряли. Берите взрывчатку, — напомнил он. — Сделайте свою работу.

— Нет! Больше слушать вас не стану! — заспорил я. — И ни в коем случае не буду взрывать плотину. Она не вражеская, в конце концов. Её строили наши предки. Что мы будем за потомки, если так распоряжаться наследием?

Взгляд глаза в глаза. Долгий, пристальный, изматывающий. Кто первый отведет глаза, тот проиграл.

Наконец, Невельской кивнул:

— Чёрт с вами, радетель потомства. Тогда ставим катер на прикол со всем его дизтопливом в баке. И ищем автомобиль на обратный обмен, пока не встал лёд на реке. Из тысячи восьмисот километров мы преодолели едва ли четверть.

— Отлично!

— Гнев мешает вам думать, Карлов. Так что я сам займусь этим вопросом.

Немного придя в себя в салоне, я вернулся к академику. На что он рассчитывал, ведя нас водным путем?

— И каков «план Б»? — спросил у него прямо.

— Во-первых, я бы хотел объяснить, почему мы поплыли по реке, — начал он как опытный дипломат. — Все иные дороги ведут на юг, в Красноярск. А мы, в силу ядерной бомбардировки последнего, никак не могли его проскочить. Только переплыть севернее, что мы и сделали. Вывод первый: избежать обмена автомобиля не удалось бы никак. Вывод второй: даже пересядь мы на пожарный танк в Рыбном, мы всё равно не добрались бы до сюда. Дороги нет, а он не настолько проходим, чтобы гнать по топям и болотам. Это не амфибия.

Он посмотрел на меня. Я молчал.

— Но видя вашу озадаченную физиономию, я добавлю, что нам повезло и без диверсионной деятельности. От этой плотины на Юго-восток через Кодинск до самого Братска ведёт прямая дорога. Километров триста пятьдесят. Так что если мы найдём автомобиль, то даже сократим дорогу. Не придется делать крюк, огибая водохранилища в тепле и комфорте, — он вытер пот и добавил тише. — Так что успокойтесь и ложитесь досыпать. А я прогуляюсь до Кодинска и попробую найти нам подходящий транспорт, КПД которого хотя бы чуть выше, чем смысл его существования. Попробуем добраться до Байкала и дальше… Без участия Ангары.

Его новый план мне нравился больше, а доводы звучали разумно. Ничего не оставалось сделать, как согласиться.

— Мне жаль только одного… — уже собираясь в путь, обронил он. — Нам так и не удалось порыбачить вместе. Почисти вы рыбу, я бы обязательно сварил вам ухи.

Вот как можно злиться на человека, который обещает тебе сварить ухи?

— Ну, говорят, есть ещё зимняя рыбалка. Ждать осталось не долго, — ответил я, разглядывая снежинки.

А про себя подумал: «Господи, спаси эту благодатную реку от последствий ядерной зимы. Она одна может накормить больше людей, чем все обещания политиков и учёных вместе взятых».

Академик ушёл. Я завалился в нос лодки подремать. Но не спалось. Генератор не глушил, удерживая тепло в салоне. Температура падала стремительно: уже минус пятнадцать по Цельсию снаружи. Воды — плюс двенадцать. Не знаю, как долго мы бы проплыли выше по течению, прежде чем встали у берега на прикол в последний раз, прежде чем академик бы понял, что его план вновь необходимо корректировать.

Из Кодинска академик приехал к катеру на двух автомобилях в компании трёх угрюмых ребят в спортивных костюмах. Поглаживая автомат, я встретил их с недоверием. Обычно с такими персонажами снимали криминальные сериалы. Они есть в каждом городе. В каждом районе.

Но оружие академика было при нём. Он махнул, чтобы я убрал своё.

— Спокойно, Карлов, я просто нашёл настоящих рыбаков. Ценители на дороге не валяются.

Присмотревшись к автомобилям, я даже понял, почему не стоит беспокоиться: это были раритеты, которые сняли с конвейера лет тридцать как. Тойота и Хонда образца конца девяностых годов. Сменять хоть оба таких на катер было для местных большой удачей. С одной оговоркой — если бы они не знали о долгой зиме.

Сохраниться подобные автомобильные экземпляры могли только в срединной России. Леворульный запад обновлялся европейскими экземплярами, а Дальний Восток — праворульными «японками» и «корейцами» посвежее. И если «корейцы» долго не протягивали в эксплуатации на морозах, то «японки» жили дольше и перекочевывали подальше от Владивостока на запад, поближе к Уральским Горам, продаваясь от владельца владельцу. На смену им в прогрессивном мире давно пришли полукубы и кубы и блоками ИИ. А в этих «старичках дорог» о круиз-контроле и ИИ не слышали. Не пришлось даже сбивать чип управления. Его просто не существовало в природе.

Но академик был в приподнятом настроении. Вытащил меня с корабля, подвёл к автомобилям и задорно заявил:

— Что ж, Карлов. Выбирайте. Полноприводная, но низкая как брачная планка возраста в арабских странах Тойота «Раум» тысяча девятьсот девяносто седьмого года. Кстати, в переводе с японского это означает «пространство». Она же — полноценный минивэн с раздвижными задними дверьми. Или переднеприводная, трёхдверная, но с более высоким клиренсом Хонда «H-RV», она же в простонародии — «Хрюшка». Места в ней поменьше, но попроходимее будет и вместо автомата — вариатор. Учитывая его возраст, скоро он превратится в тыкву. Но на несколько сотен километров должно хватить.

— А что значит «вариатор»?

— Что двигается без рывков при переключении передач. Но как механизм не так надёжен, как простой автомат. И масло в нём лучше не перемораживать.

Я пригляделся к хрюшке. Багажник не внушал уважения, спасало лишь то, что задние сиденья складывались.

— А в неё разве что-нибудь влезет из нашего груза?

— Влезет всё, кроме бочек, — посчитал академик. — Тем более полозья под багажник есть, часть груза можно привязать на крышу.

— А что с бензином?

— До Братска хватит. Дальше будем импровизировать.

Я посмотрел на колёса. На рауме стояла новая летняя резина на литье. На хрюшке — на колпаках, старая, убитая, но зимняя. На ободе образовались трещины, но протектор ещё позволял ехать, не улетая с дороги на заносах.

— Ну а чего тут думать? — вздохнул я, пытаясь представить, по каким ещё буеракам нам придется ехать. Царапать пузом дороги и направления явно не хотелось. — Хрюшку берём.

— Рад, что вы разделяете мои взгляды, — повеселел академик и пошёл заключать сделку.

Я ожидал подставу, но откуда ей взяться? Психика людей за несколько дней в некоторых местах страны попросту не успела измениться. Более того, академик уверял, что в Кодинске горит свет! Это и не удивительно, учитывая наличие рабочих ГЭС в двух шагах. Так что люди всё ещё были любезны и приветливы.

Бартер есть бартер.

Напялив экзоскелет, я снова начал заниматься разгрузочно-погрузочными работами. И глядя, как проседают под нагрузкой старые, убитые стойки раритетного автомобиля, оставалось только гадать, сколько километров протянет наша «хрюшка».

В мире, где больше не было СТО, это был весомый вопрос.

— Что, даже сетки со спиннингом нам оставите? — послышалось довольное с катера.

Ребята были навеселе. А задумываться о процедуре передачи друг другу личной собственности мы перестали ещё при первом обмене на катер.

Мир вокруг вряд ли больше интересовал, кто владелец судна или автомобиля по бумагам. Как не существовало давно и самих бумаг. Их полностью заменили приложения, зайти в которые больше не представлялось возможным.

— Ага, рыбачьте на здоровье, — буркнул я, сел за не привычный правый руль и покатил по трассе с гордым названием 04к-006.

Внутри салона уже тише добавил:

— Тратила только не оставим, а то вдруг господин Невельской захочет ещё чего повзрывать.

Академик открыл бардачок, достал футляр для солнцезащитных очков и кивнул:

— Спортивная рыбалка ребятам всё равно полезнее. А нам уже не до спорта. Нам бы… выжить.

Дуло уставилось в лицо «блюстителю закона». Тот запоздало дёрнул руку к автомату.

— Застыл! — грозно произнёс академик. — И быстро отошёл от машины!

Я сразу и не понял, обронил тихо:

— Игорь Данилович, мы же не подчиняемся официальным представителям закона!

— Очнитесь, Карлов! Это переодетые местные. Наживаются на хаосе. Формы хватило на одного. Дружки рядом в обычном камуфляже. Правда, при оружии. Так что держите… — он тоже не договорил.

Один из сообщников пальнул по автомобилю. Лже-гаишник упал на землю в «вслепую зону», прикрывая голову руками и полностью уйдя из-под прицела. Я от страха рефлекторно переключил вариатор со стоянки на скорость и надавил на педаль.

Автомобиль рванул по дороге.

— Чёрт бы вас побрал, Карлов! — выругался академик в сердцах. — В следующий раз обсуждайте свои безумные идеи прежде, чем действовать.

— Такие как подорвать ГЭС⁈

— В этом был практический смысл! А в том, чтобы позволить себя ограбить — нет.

Сзади запоздало пальнули ещё раз. В багажную дверь как россыпь камней прилетела. От страха адреналин побежал по венам.

Сердце просилось в горло. Погнал по городу, понятия не имея едут ли за нами вдогонку. Багажник с опущенными задними сиденьями был полностью заложен вещами, и зеркало заднего вида ничего не давало. Камер никаких не существовало в природе на этом автомобиле, а левое «ухо» разбило при выстреле.

— Думать же надо, анализировать, — пилил меня по капельке академик, уничтоживший мир, но сразу. Ошибаться в мелочах он себе не позволял и другим не давал.

Сколько ехали по городу, не знаю. Опустевшие улицы мелькали одна за другой, нарушал все мыслимые правила дорожного движения. Редкие встречные автомобили шугались нас как прокажённых.

Страх, что ещё раз пальнут по «заду» и подорвут тратил, ушёл не сразу. Остановились в неизвестном спальном районе.

Вооружившись ружьями, вылезли из автомобиля, осмотрелись: ни погони, ни внимания прохожих. Люди были слишком заняты своими проблемами. Не часто вместо осени сразу наступает зима.

Оценивать повреждения долго не пришлось. Множественные, но маленькие отверстия в левой двери автомобиля говорили, что стреляли дробью.

— Повезло. Мелкашка, — обронил академик, ощупывая дверь, в которую прилетел снаряд. Постучав по металлу пальцем, ухмыльнулся. — Надежный корпус. В «девяностые» годы японцы не жалели металла. Это в «нулевые» стали выпускать такие, что больше походили на картон. В одно время подобная экономия приводила к тому, что даже незначительное ДТП приводило к фатальным последствиям. А наша «хрюшка» ещё имеет хорошо защищенные двери. Толстые, с усиленной защитой пассажира и водителя. Жаль, конечно, зеркала. Но ничего. Приклеим любое стекло, как только найдём. Сейчас не до дизайна.

Попадание в багажник так же снесло нам левый габаритный огонь и пробило номерной знак на пустом пространстве. Но как раз номерной знак можно было спокойно выкинуть. Он больше не имел никакого значения.

— Целились в колесо, — пояснил академик и сел за руль.

Мои руки дрожали мелкой дрожью, его — нет.

Как он это делает⁈

Снег посыпал крупный, тяжёлый. Без ветра он быстро засыпал город. Мы заехали на ближайшее АЗС. Судя по неизвестному бренду, это была частная заправочная станция. Все топливные пистолеты у колонок валялись в снегу, заметало следы, но наружный свет приветливо горел. Даже отображались цифры на табло с ценами, больше похожие на номера городских телефонов. Видимо одно время их меняли из-за спроса, потом плюнули.

Заправщика нигде не видно. Но в каморке рядом тоже горел свет. Это была будка шиномонтажки. Из тех, что давно закрыли в угоду крупным автосервисам, но убирать не спешили. Лишь добавили модификацию, прокинув свет от самой АЗС.

Рядом с будкой стояла металлическая бочка для обогрева, из которой валил дым и едва заметно показывались язычки пламени. Одинокий бородатый мужик сжигал в ней весь мусор, который мог найти по округе. Похоже, отопления в будке не было. Так хоть рядом погреться.

Повесив ружья через плечо, мы подошли к нему. Незнакомец поднял руки и взволнованным голосом сообщил:

— Спокойно, мужики. Я просто сторож, греюсь. Холодно в осенней куртке. А электрообогреватель почти не тянет.

— Где хозяин? — спросил я.

— Где и кто хозяин будки я хрен его знает, но ничего не брал! — ответил незнакомец. — Клянусь… Хотя замок тут висел совсем хлипкий.

— Мы спокойны. Бензин есть? — ухмыльнулся Невельской и протянул сигареты, вытащив пачку из-за пазухи.

Похоже, его угостили новые обладатели катера. Правда, я не видел, чтобы академик курил. Видно и впрямь — валюта нового мира.

Сторож прикурил от костра, затянулся и довольно сообщил:

— Да есть немного. Слил пару канистр, когда заправщик ушёл. Подсуетился, пока всё не разобрали.

— На еду сменяешь? — с безразличным видом спросил академик.

Ему этот бензин, мол, и не нужен совсем. Но если есть — возьмёт. Пригодится.

— Да запросто. Но сразу предупреждаю, он разбодяженный, — охранник кивнул на заправку, как будто там стоял человек. — Барыга этот немало автомобилей привередливых попортил… А что поделать? Конкуренция высокая. Воды доливал.

— Сильно разбавлен? — уточнил мой спутник.

— Ну… в костре горит.

Набрав из ящика в автомобиле консервов на обмен, мы наполнили две наши канистры топлива. Третья досталась бонусом в придачу. Но заливать все это в бак академик не спешил.

— Надо отфильтровать, — уточнил он. — Темно уже. Завтра займёмся.

Постояв у бочки с огнем, я понял, как же сильно хочу спать. Дорожная встряска и погоня всю душу вымотали.

Но источник огня оказался кстати для приготовления ужина. Пришлось готовить.

Пожарив мяса и сала на палочке (волей-неволей все оно оказалось копчёным) и, расправившись с банкой солений, разделили трапезу с третьим лицом.

На поверку он оказался Николаем. Человеком, который четверть жизни учился, а ещё четверть жизни отдал безликим профессиям, которым уже не существовало места в новом мире: мерчендайзингу, эвент-агентствам и пиар-услугам.

Когда делили мёд для чая, охранник с тремя высшими образованиями окончательно принял нас за своих и в благодарность пустил переночевать в свою будку.

В ней стояла тахта, на которой спал рабочий или владелец шиномонтажки. А над этим спальным местом висел брезентовый гамак, как второе спальное место. Конечно, он достался мне.

Наш новый знакомый устроился на залежах колёс на старом матрасе. Обогреватель давал минимальное тепло. В закрытом помещении стояла положительная температура. С термобельём и в зимней одежде спать было можно гораздо комфортнее, чем в автомобиле, который остывал с каждой минутой на холоде.

Поставив «хрюшку» напротив оконца — которое при необходимости могло стать бойницей — и, обняв ружья, мы спокойно отключились. Старинный ключ с брелоком-сигнализацией я спрятал в кармане под сердцем. По крайней мере, предупредит, если будут угонять.

Утром автомобиль действительно подал сигнал, заверещав на всю округу. Я подскочил и едва не растянулся на полу с ружьем. Выскакивать из гамака резко не следовало. Не хватало ещё «самострела» в пути.

На улице оказалось, что никаких врагов нет, а Николай обстоятельно запихивает домкрат под автомобиль. Гидравлический, длинный, с большой ручкой — наследие шиномонтажников прошлого. Профессиональный инструмент знал своё дело, в три-четыре движения приподняв половину автомобиля.

— Доброе утро. Колесо заднее спустило. На охоте что ли были вчера? — он кивнул на левое заднее колесо.

Присмотревшись, мы заметили следы от дроби. Они снесли часть резины, поцарапав край, но не пробили камеру полностью сразу. Но старому колесу хватило и этого, чтобы на морозе окончательно прийти в негодность и сдуться, как спущенному шарику.

— Ага, были, — буркнул академик. — Только как добыча.

Я полез за запаской, но оказалось, что колесо настолько древнее, что на нём образовалась плесень. Сдутое, порванное, изжеванное, закоченевшее, оно лежало здесь словно с начала времён.

— Во дела. Не посмотрели сразу, — вздохнул Невельской.

Выручил Николай. Он торжественно спустил с крыши шиномонтажки две приличных на вид зимних шины шестнадцатого радиуса.

Со знанием дела заменив заднее колесо и переднее правое, учтиво кивнул. Без вопросов — заслужил плотный завтрак.

Костёр в бочке я развёл ещё в процессе ремонта. Невельской в это же время колдовал над канистрами, создавая фильтры для избавления бензина от воды.

Поглядывая на академика краем глаза, я заметил, как тот сначала процедил топливо, пропустив через старые женские колготки, которые нашёл в мусорке неподалеку. После этого он просто сливал топливо в старый тазик, который нашёл там же. И ждал. А потом начал черпать жидкость с поверхности, и без боязни заливать прямо в бензобак. На мой недоумевающий взгляд, сказал:

— Сначала мы избавили топливо от тяжёлых примесей. Вода тяжелее бензина, Карлов. Естественно, она оседает на дно. Если бы вам было интересно на физике, вы бы помнили, что бензин и нефть не тонут, а создают очень плотную плёнку на поверхности. Именно поэтому нефть всегда собирают при разливах в океане и на море именно с поверхности. То же самое происходит и на реках.

— Но проблема в том, что танкеры не плавают по рекам, чтобы я мог это узнать из образовательных программ, — улыбнулся я.

Тупой, так тупой. Чего поделать?

Он вздохнул, махнув на меня рукой и продолжил просвещать:

— Молекулярная масса воды восемнадцать грамм на моль, а бензин — это смесь углеводородов, и он не может меньше весить, потому и всплывает на поверхности воды. Всплывает, но не растворяется в ней! У него такое свойство: образовывать плёнку, которая и остается на плаву… Хотите почистить бензобак?

— Не в этих условиях.

— Тогда я разберусь с тем, что на дне. Не позволю бензонасосу качать до последнего.

Я кивнул, предпочитая готовить. Залив до полного бак на пятьдесят пять литров, и нацедив с десяток литров в одну из канистр, академик кивнул:

— Всё, теперь можно ехать.

Автомобиль отказался заводиться с брелока. Отреагировал лишь на второй поворот ключа, начал прогреваться.

Я посмотрел на дно тазика. Там быстро покрывалась ледяной коркой оставшаяся вода. Не соврала физика.

Датчик на наручных часах из «ратника-12» показывал, что температура воздуха упала до минус двадцати. В округе быстро замерзли все змеи и гнус, а медведи резко должны были впадать в спячку. Но скорее всего, ходили по округе и пытались добрать веса, шаря по помойкам или нападая на людей.

— Посмотрите на небо, Карлов.

Я поднял голову и обомлел. Над городом летела стая уток.

— Почему они не улетели по теплу несколько дней назад?

— Потому что они больше зависимы от температуры воды, чем воздуха, — пояснил академик. — Пока не начали замерзать водоемы, они кормились. Птенцы подрастали, крепли. Это природа, у которой на всё своё мнение, Роберт Алексеевич.

— В смысле та природа, которую вы загубили? — напомнил я.

Невельской быстро перевёл тему, поблагодарил Николая и сел за руль.

Мы продолжили путь, спешно покидая город. Странно было уезжать из этого оплота цивилизации. Здесь горел свет, а значит, по умолчанию работали чайники на кухнях. Домохозяйки наверняка включали по инерции пылесосы в квартирах, в которых из крана наверняка текла хотя бы холодная вода. А разберись местные коммунальные службы с отоплением, так и горячая. А если у кого стояли бойлеры дома, то горячая текла в любом случае.

Но академик молчал, что означало — надо двигаться вперед. Никаких передышек.

— Что, Карлов, вы в сомнении? — наконец, произнёс он.

— Никаких сомнений. Я рад, что мы не обрушили плотину ГЭС и не поплелись искать приключений на пятую точку по замерзающей воде.

— А ещё мы упустили отличную рыбалку, — усмехнулся он. — Но что ГЭС? Вы не видите, что город обречён?

— Почему? У них всё выглядит… прекрасно.

— Потому что магазины опустеют за пару дней, а склады за неделю, — ответил спутник. — Кстати, с первым сентября вас. Через пару дней можно будет петь песню Шуфутинского. Помните?

— Нет. Но надеюсь, что занятия в школах перенесены в связи с погодой, — буркнул я, не представляя себе школьных линеек при минус двадцати градусов Цельсия.

Отличное начало осени, ничего не скажешь. Впрочем, немного севернее в той же Якутии это была бы нормальная погода для осени. Разве что середины. А не начала.

— А я надеюсь, что, стартовав отопительный сезон раньше срока, тепла горожанам хватит хотя бы на полгода, — добавил Невельской, не желая тишины в салоне.

Слушать монотонное гудение мотора надоело. Орал он не в пример громче гибрида, но радости это не вызывало.

Я оглянулся. Как быстро надоедает нам мир, в котором ничего не происходит. Для людей, которые привыкли быть в курсе дела и всегда быть онлайн, тяжело сразу слезть с «информационной иглы».

— А я надеюсь, когда закончатся запасы провизии, мужики пойдут на водохранилище лёд бурить и добудут семье рыбы, — поддержал разговор, поглаживая автомат.

Вчерашняя засада научила держать оружие при себе. Даже броник под зимний костюм надел. Мало ли. Только в каске поверх шапки не удобно. Лежала на коленях рядом.

— Зимняя рыбалка? Это выход, — повеселел академик. — Но представьте полное отсутствие транспорта, мороз за пределами столетних показателей и одинокий человек тащит по льду волоком пешню.

— Что это?

— Это такое копье с мощным, тяжелым наконечником, чтобы лед долбить… или ледобур тащит. Наверняка ручной. Ведь в бензиновых давно нет топлива. А ледобур ожидаемо тяжелее. Пробурить им вручную можно совсем небольшой круг диаметром сантиметров двадцать максимум. А ещё нужно тащить на себе или волочь по заметаемым снегам сетчатую черпалку, чтобы лёд с поверхности убирать, складной стульчик, чтобы хоть как-то сидеть возле лунки, «махалки» или удочку, чтобы собственно, рыбачить.

— На санках довезёт, — буркнул я.

— Предположим, — не стал сразу спорить академик. — Но пришёл такой рыбак на берег, достал пешню и начинает долбить лед. Тридцать сантиметров, сорок, полметра… метр… Вы хоть представляете сколько времени ему нужно долбить пешней метровый лёд? Он уже весь взмок. А морозец то и рад.

— Костер разведёт. Чаем согреется, — вновь накидал идей. — Человек — приспособленец. Вы сами говорили.

— Предположим. Но вот он продолбил лунку, бегает вокруг неё, не дает ей замерзнуть, дергает снасти: удочкой там или махалкой машет.

— Что ещё за махалка?

— Это, по сути такой кусок короткой, плотной палки, на конце которой привязана леска. С другого конца лески привязан металлический «краб» с парой-другой крючков или блесна. Всё, что может блестеть, чтобы привлечь рыбу. Предполагается, что она глупая и хватает приманку. А вся остальная снасть и нужна, чтобы её вытащить из-подо льда.

— Ну и заморочка.

— Представили? — поинтересовался академик. — Так вот сидит он машет час, нет рыбы. Не клюет, не дергает, даже не шкрябает по крабу. И тут рыбак понимает, что нет тут рыбы. Глубина не та: слишком глубоко или напротив, слишком мелко. Или давление упало, и рыба просто игнорирует блестящие предметы. Но не с пустыми руками же уходить! Идёт рыбак дальше, долбит ещё одну лунку… пробует… долбит другую… и вот удача — достает щуку. Маленькая такая, тощая. Такие называют «карандаш».

— Почему маленькая-то?

— А с чего бы ей успеть вырасти, когда активный рыбный промысел людей за последние годы вылавливал всё, что плавает в водохранилище?

Я помрачнел. Похоже, некоторым людям просто важно постоянно что-то доказывать. Или важен сам процесс изъяснения доводов. А вот сам результат уже не так важен.

А академик продолжил добивать фактами:

— Сумма калорий, которую такой рыбак потратит на рыбалку больше, чем то, что он наловит. Это раз. Рыбе нужно время, чтобы вырасти. Даже подо льдом. Хотя бы год нормальной рыбалки не будет. Это два. Хищники пожрут травоядных и мальков и сами передохнут с голодухи, потому что у травоядных кормовая база подо льдом сократилась до минимума. Это три. Как я уже говорил, лёд промерзнет на метр. Уровень воды из-за промерзших притоков, будет падать. Лёд будет оседать и всё больше давить на рыбу, прижимая её ко дну и всё больше сокращая кормовую базу. Через пяток лет рыба вымрет по всей стоячей воде. А из-за каскадов ГЭС Ангара, по сути, превратилась в комплект озёр.

— И что? — не понял я. — Вся рыба обречена?

— Нет, есть исключения. Но выживет рыба лишь в самых крупных реках, — продолжал просвещать он. — Их часто питают подводные ключи. Так что приток воды хоть и сократится за годы, но не обнулится совсем. Навскидку из крупных рек рыба в округе останется в Оби, Лене, Амуре. Я рад бы добавить Волгу, Енисей и Днепр, но это уже отравленные воды. Как всё потравлено, что течет по территории Китая, США, Индии. Возможно, уцелеет рыба в Ниле, но там сильно изменится климат, от чего передохнут все крокодилы. Такая же ситуация будет и с Амазонкой, Конго. Исчезнут все мелкие реки ближнего востока: Иордан, Амударья, Сырдарья и другие.

— Почему исчезнут-то?

— Попросту, пересохнут. Возможно, уцелеют реки в Канаде и в Южной Америке — к примеру, та же Ла-Плата. Всё, что ближе к северу, после ядерной катастрофы имеет больше шанса спастись. Хотя бы потому, что север почти не изменится. А вот юг сейчас в шоке смотрит на снег на вершине пирамид. Земля, что давала по несколько урожаев в год под благодатным солнцем Средиземноморья, промёрзнет. Пустыни северной Африки и Аравии укроются льдом. Мечта многих людей сбудется — туда снова придёт вода. Вот только будет она отравлена по большему счету. Ведь снег принесут зараженные радиацией тучи… Печально, ведь именно туда улетают наши утки.

— Довольно! Это все ваша вина!

— Моя, — не стал спорить Невельской. — Но не рассказывайте мне об эффективности зимней рыбалки. И не смотрите с тоской на обречённый город. А когда увидите в небе следующую стаю уток, смело стреляйте… Нам их мясо нужнее, чем радиации.

В салоне воцарилось молчание.

Я откинулся на кресле, смотря в небо. Похоже, мы становимся циниками, когда начинаем поглубже анализировать жизнь.

Он не раз спасал Россию от захватчиков, но… спасёт ли от роботов?

Не радовало то, что на ловушку ушёл охотничий арбалет. С него так и не удалось пострелять. И глядя на замаскированное орудие и тонкую металлическую тетиву, я понял, что выстрелит он лишь один раз.

Для него даже снова пришлось возводить снежную крышу, иначе снегом засыплет всю ловушку. Единственный болт, сорвавшись с древка, как раз и должен был подпалить сигнальную ракету, когда робот наткнётся на верёвки и дернет курок.

Дальше нашим механическим врагам требовалось лишь проявить интерес и подобраться к иглу поближе. Здесь в игру вступал уже тротиловый эквивалент. Пальнёт как танк из пушки — мало роботам не покажется!

Боже, как же красив застывший Байкал! Пузырьки воздуха, поднимаясь из неведомых глубин, замерзли на неизвестно-долгий срок. А цвет воды и игру света ничем не передать.

Невельской явился к иглу Дедом Морозом: изморозь и сосульки на бороде и в бровях, иней на шарфе на укутанном лице, глаза прикрывали лыжные очки, а подмышкой был лыжный набор.

Вот и подарок! Дошло выходит, письмецо-то!

И тут я заметил, что сам академик тоже скользит по снегу на лыжах, а в руках-рукавицах спортивные палки.

За лыжником на верёвках, что привязаны к поясу, тянется что-то похожее на санки. Но не санки, скорее волокуши. Пластиковые, в каких мусор зимой вывозят или сам снег. Устройство без полозьев. С таинственным грузом в разноцветных пакетах. Будь во мне хоть капля фантазии, я решил бы, что это подарки детям. Но зная Невельского… скорее плутоний или споры сибирской язвы.

Академик дышал с трудом. Я помог соскочить с лыж (для этого ему достаточно было вытащить ноги из валенок, которые намертво крепились к его лыжам), затащил в иглу и принялся кипятить чайник на костре.

Грея руки о кружку, он долго молчал. А когда я огорошил, что снова слышу, рассказал, что сменял в Слюдянке оба ружья. Бартер на лыжи, волокуши, шарфы, шерстяные носки, лыжные очки и набор нижнего белья был единственно возможным у охотников.

Белье оказалось весьма кстати. Душ принимали ещё на катере, а в снегу долго не потрёшься. Между обморожением конечностей и отсутствием гигиены человек почему-то всегда выбирает последнее. Видимо потому, что на запах на морозе всем наплевать, а микробы при отрицательных температурах не так размножаются, как на жаре.

— Так что нет больше «Беретты» и «Меркеля». Хорошие ружья были, — вздохнул академик. — Осталась лишь снайперская винтовка и Калаши. Оно и к лучшему. Меньше груза тащить. Так что формируйте «посылку», Карлов. Через полчаса выходим. Кстати, я так же нашёл пару газовых баллончиков. Учитывая пару наших оставшихся, можно брать горелку. При первом перевале жечь костер не придётся. Лёд ещё слишком мал для длительного костра.

Мне не верилось, что много пройдём.

— Зачем выходить в такую пургу?

— Я заплутал по пурге. А в селе наткнулся на камеру, — огорошил академик. — Так что Ноя уже узнает, что мы в округе. Скорость роботов, конечно, упадет по такой погоде. Так что у нас не пять, а часов десять навскидку. Но надо оторваться как можно дальше. Кто знает? Вдруг в ловушку никто не попадётся. Нагонят нас к ночи и всё. Мы понятия не имеем, насколько им хватит заряда, Карлов.

— Игорь Данилович, это безумие! — возмутился я, не понимая, как вообще можно путешествовать в зиму в таких условиях. — Да мы сами разрядимся батарейками по такой погоде. В такую пургу люди умирают… или делают новых людей под одеялом. Но никак не на льду!

— Спокойно, Роберт Алексеевич, — хмыкнул он. — Я так же сменял нам армейскую зимнюю палатку и пешню. Так что ещё есть шанс показать вам зимнюю рыбалку и сварить ухи, не отморозив уши. К тому же у нас есть мини-палатки из комплекта ратника. Будем ставить одно в другом, поддерживать костёр. Тем и выживем.

Он хохотнул и принялся собираться. Отогрелся, видимо.

— Вы умеете ходить на лыжах?

— Нет, — честно признался я. — Предпочитал джакузи.

— Придётся научиться, — посочувствовал академик лёгким вздохом. — Жаль, что на всё про всё у вас лишь полчаса… Придётся действовать по «бразильской системе».

— Чего?

— Ох и дремучее ваше поколение!

Спустя полчаса мы вышли на лёд. Экзоскелет ничуть не помогал двигаться. Напротив, мешал концентрации и расслаблению мышц. Ноги с непривычки быстро забились.

Толкая за собой «чёрные санки», как я прозвал волокушу, я сам едва удерживался на ногах. В зимней одеже следить за концентрацией было сложно. Неповоротливый тюфяк.

Зачем нам столько груза? Еда, оружие, патроны, медикаменты, вещи. Но волокуша академика выглядела ещё выше.

Он положил большую палатку, аккумулятор и костюмы защиты от радиации. Бронь, аппаратуру с наших ратников и свой экзоскелет он оставил на берегу, предпочитая взять побольше провианта.

Глаза безотрывно смотрели под ноги. Лёд Байкала прозрачный как слеза. Не выглядит надёжно. Я видел пузырьки в его структуре. А вгрызаясь заточенными палками в поверхность, распугивал рыбок под ним. Постоянно казалось, что они слишком близко, а лёд слишком тонкий и вот-вот уйду под воду.

Эх, зачем напялил экзоскелет? С ним тяжелее. Но без него идти совсем не смогу. Нет у меня той массы и рывка, чтобы тащить это всё часами к ряду.

Воображение рисовало полынью. Стоит закрыть глаза, на секунду потерять концентрацию и лёд закончится. Уйду под воду. С другой стороны, не придётся шагать ещё сто девятнадцать километров!

От усталости мысли панические.

Господи, почему в меня просто не попала ракета там у автомобиля?

Спасали лыжи. Распределяя вес по всей поверхности, они не позволяли ощущать себя роботом, который вряд ли успеет скинуть экзокостюм и соскочить на край разлома. Более того, я был уверен, что, когда пойду на дно, бороться не стану. Какой смысл? Байкал самое глубокое озеро на Земле! А если и выберешься, окоченеешь за пару минут.

Уж лучше сразу на дно.

Ветер уже не кусал, но грыз пунцовые щеки. Академик отдал мне рукавицы и шапку-ушанку, обвязал лицо шарфом, которое предварительно намазал жиром со свиной ноги.

Упрямый ветер лез в глаза, выбивал слёзы. Они текли по щекам. На миг тепло, а затем застывали сосульками, висли на начинающихся бакенбардах.

Болели ноги, но больше беспокоили лёгкие. Я кашлял как в припадке, нахватавшись холодного воздуха.

— Спокойно, Карлов. Восстановите дыхание.

— Я… не… могу.

— Дышите медленно. Старайтесь пропускать воздух через нос. Он подогревает воздух. Так меньше студите горло. Таблетки то от простуды у меня есть, но время на восстановления нам никто не даст.

А я не собираюсь лечиться. Сопли текли по усам, вылетая из забитых ноздрей пулемётными очередями прямо по ходу!

Снег распределялся по озеру неравномерно, словно ветер-проказник тоже лепил куличики. Вот участок гладкий как лёд, продуваемый ветром, вот снега уже по колено, а вот ты идёшь в нём так, что он чуть ниже колен. Ботинки бы утопали, черпая краями. Но лыжи не позволяли увязнуть.

Ноги в ботинках мерзли у лодыжек. Надо было надевать валенки деда. Да они на Невельском! Лыжи у него древние, советские, справленные умельцами в деревне прямо под валенки. А на мне современные, немецкие, с гуляющим креплениями под размер ботинок. Крепления, правда, обледенели. Если снимешь, уже не оденешь в этой пурге. Надо в тепло.

Несколько километров позади. Стараясь дышать медленно, глубоко, я понял, что без помощи экзоскелета так долго бы не прошёл. Работать поваром на катере просто опасно для здоровья! Расслабился, туша толстая.

А что было до? Фитнес? Вот бы хрен! Автомобили с автопилотом, заказ продуктов на дом, ни спорта, ни пробежек поутру. Сидячая работа, армия прошла мимо, когда отменили призыв. На выходе рыхлый толстячок, что едва переставляет ноги на льду.

Упрямо продолжал шагать, выплевывая лёгкие. Надо восстанавливать спортивную форму! Скоро экзоскелет заряжать будет нечем. Расчетный заряд на тридцать шесть часов. Но это при нулевой температуре.

Учитывая холод, протянет меньше. Значит, завтра на него можно уже не рассчитывать. Помощи не будет. Этот мир любит сильных, выносливых. Размер банковского счета уже ничего не значит. Шапка-ушанка с опущенными и завязанными на подбородке ушами — вот валюта при температуре ниже нуля.

Я посмотрел на часы: минус сорок пять по Цельсию! Датчик, перешитый на плечо тулупа, молчал. Иногда казалось, обледенел и вовсе вышел из строя. Но нет — цифры отсвечивают.

Тулуп спасал от мороза. Экзоскелет поверх зимнего одеяния кряхтел, промерзая насквозь, работал на пределе возможностей. Критическая температура для «ратника-12» — минус пятьдесят. Но то без учёта влажности. А мы всё-таки идём по озеру. Озеру, где ещё пару недель назад купались люди.

Бабах!

Где-то за спинами громыхнуло раскатом грома, разнеслось по округе, и звук растаял в ветре. Невельской повернулся, я следом. Посмотрели на дымок, едва заметно уходящий от направления, где стояли наши иглу.

— Вы же сказали пять-десять часов! — опешил я.

— Варианта два. Либо роботы шли в нашем направлении давно. Либо…

Академик достал бинокль, посуровел, стал совсем как викинг. Но викинги умнее, они всю зиму сидели по тёплым домам у костров. А мы — русские! Зима половина года. Надо двигаться.

— Либо?

— … местные решили проверить, что осталось в иглу, — договорил он.

— В такую погоду люди дома сидят, — устало сказал я и припал на колени.

Ноги уже не болели. Их выламывало. Суставы разогрелись, но мышцы и связки, казалось, кипели. Руки дрожали. Не от холода. От усталости.

— Это не люди. Роботы, — Невельской достал Орсис T-5000 из волокуши и посмотрел на берег через оптический прицел.

Снайперская винтовка в его руках дала больше информации. В сетчатом прицеле, который так же можно было использовать и в ночное время суток, было отлично видно противников в эту сумеречную погоду под серыми низкими облаками.

— Ноя ближе, чем мы думали, Карлов. Ловушка сработала, но подорвало лишь одного Пута. Они не попёрлись к ракете гурьбой.

— Умные, черт бы их побрал!

— Ещё двое вышли на лед, и идут по нашим следам, — академик убрал бинокль. — Ускоряемся!

— Ускоряемся? — удивился я. — Да я сейчас сдохну!

— Значит, по вашим костям пройдутся довольные роботы, — спокойно добавил он и прибавил ходу.

Это подстегнуло лучше любых других слов.

Поднявшись, заставил себя двигать лыжами. Движение — жизнь! Особенно, когда за тобой гонятся роботы под руководством самого Генерала Мороза, а чёртов Дед Мороз рядом скорее готов бросить ему под ноги, чем защитить от его нападок.

Запала хватило метров на восемьсот. Позади было лишь три километра лыжной пробежки, а я просто свалился на лёд, ощущая, как сводит икры и голени. С этой тряской перетруженных мышц уже ничего нельзя было сделать.

Предел! Ноги просто больше не шли.

Невельской заметил, что я отстал. Остановился, словно раздумывая — дать ли деру, спасая свою жизнь, что способна дать возможность всему человечеству выжить? Или вернуться и спасти жизнь одному идиоту, который не способен на спортивные подвиги, как и остальные девяносто процентов индустриально-развитого населения до Конца Света?

Люди не логичны.

Видимо поэтому я вскоре увидел лыжи в валенках перед глазами. Невельской, отвязав свою волокушу, протянул шашку с единственной оставшейся у нас зажигалкой.

— У нас только два заряда и одна зажигалка, Карлов… Придётся импровизировать.

Я взял шашку, ещё не понимая, что должен сделать. Запал был длинным шнуром сантиметров на пятьдесят. С мохнатым наконечником, который должен был подхватить огонёк. Но ведь его ещё подпалить надо!

Вездесущие порывы ветра способны сдуть любое пламя. Разве что залезть под волокуши и чиркать там.

Однако, дыхание восстанавливается и страх придаёт сил.

— Что я должен буду сделать?

— Как подам знак, кидайте шашку под ноги робота, — заявил академик. — Даже желательно, до того, как подам знак.

— Что это вообще значит?

— Просто учитывайте, что запал горит ровно одну минуту. Плюс-минус пару секунд.

— Давайте просто его укоротим!

— Делайте что хотите, Карлов. Это ваш заряд.

Свой снаряд он оставил прямо на льду по пути ко мне. Сам отошёл метров на пятьдесят в бок с нашей тропы, и залёг на лед, нагребая себе руками укрытие из снега. На выходе получилась бойница со смотровой щелью, из которой торчал ствол.

Он взял в прицел шашку, которую быстро заметало снегом. Учитывая, что от меня она лежала в тех же пятидесяти метрах, до самой шашки самоназванному снайперу было примерно сто метров. Вроде бы недалеко, но… ветер!

Коснувшись лбом льда, я принялся молиться, чтобы ветер взял перерыв.

Роботы приближались стремительно. Вперед вырвался тот, что был на гусеничных траках. Модель «пут-7», которую использовали при отсутствии горизонтальной поверхности, был более проворным.

Мы нередко видели их, штурмующих баррикады по всему миру, ловко помогающих себе мощными руками разгонять демонстрантов. Сейчас же, как вездеход, он отлично преодолевал снег. Быстро распознав мою волокушу и тепло за ней, устремился ко мне, чтобы в очередной раз нарушить первый закон робототехники.

Укрытие академика из снега притупило восприятие робота. Чтобы распознать его, пут должен был подъехать поближе. Датчики не всемогущи. Плюс погода вносит коррекции.

Невельской упёр приклад в плечо, задержал дыхание и плавно спустил курок. Он умел стрелять, но ожидаемо не был снайпером. Разве что расстояние в сотню метров даже при сильных порывах ветра давало ему определенное преимущество.

Как говорил моя яйцеголовый наставник ещё в автомобиле, «Орсис T-5000 обычно выпускался под калибр 7,62×51 мм, из которого можно было легко поразить цель на расстоянии в восемьсот метров». Но меня угораздило утащить из магазина лимитированную версию под довольно редкий калибр 8.6×71 мм, а она уже прицельно била на полтора километра.

Повезло с лутом. То есть, с трофеями.

Первая пуля отскочила от трака робота. Он замер, оценивая нового соперника, и тут вторая подорвала стоящий кирпичик-заряд.

Никто не ожидал, что, взрыв шашки разметает робота. Для поражения первого на берегу потребовалось восемь снарядов!

Но непрочному льду хватило потрясений от взрывной волны, чтобы утопить пута. Поверхность вскрылась и забрала угрозу.

Я подскочил, разглядывая полынью. На поверку оказалось, что толщина льда порядка восьми сантиметров. Не ожидал.

— Ползите к моей волокуше, Карлов! — крикнул академик.

Ползите. Ха!

Легко сказать, но ползти вперёд, не снимая лыжи, и толкать при этом свою волокушу невероятно сложно.

Изворачиваясь змеей, не обращая внимания на трясущиеся икры, работая бедрами и по большей части локтями, я пополз. И настолько увлекся этим мероприятием, что крик Невельского едва донесся до меня сквозь ветер в одно ухо:

— Кидайте, Карлов!

— Кидайте? Я ещё не зажёг!

— Чёрт бы вас побрал!!!

Сжимая все это время в рукавице тротиловую шашку, я пытался разгадать срок годности. Армия давно не использовала этот тип взрывчатки. Значит, это было наследие СССР. И чиркая теперь спичкой, я молил Бога, чтобы огонек бежал быстрее.

Как назло, подхваченный огонёк катастрофически-медленно пополз вверх, чадя и шипя как змея. Повернувшись, я обомлел. Второй робот пут-5, что двигался с помощью пары ног, быстро нагонял меня.

Швырнул шашку между нами. Теперь всё, что оставалось делать, это спрятаться за волокушу и достать автомат… Но я прекрасно знал, что пули не пробьют эту броню.

Не обращая внимания на шипящую шашку, робот прошёл мимо нее. Я стянул рукавицу. Непослушные, быстро замерзающие пальцы сняли с предохранителя, переставили на стрельбу очередями по три пули.

Прицелился, надавил на курок. Без толку. Пули ушли «в молоко».

Робот стрельнул в ответ широкой очередью. Пришлось прижать низко голову, и надеяться на ветер. Ушанка защищала от пуль не так надежно, как каска, что осталась на берегу вместе с бронежилетом.

Шашка взорвалась, когда робот переступил её и уже отходил вперёд. Его, конечно, толкнуло в спину. Но устойчивая металлическая махина, весом примерно в полтора центнера, устояла. Робот лишь повернулся к образовавшейся полынье, оценивая новое обстоятельство.

Я уже и не видел, как рванул спринтером к роботу в это самое время Невельской, скинув валенки с лыжами. В одних носках он побежал по льду, быстро сокращая расстояние.

Что он делает? Вот чудак!

Проскользив последний участок, учёный принялся поливать из автомата лёд перед роботом.

Вновь повернувшийся робот спокойно выделил очередное препятствие на пути к мировому господству и… с громким треском провалился под лёд.

Запоздало подняв голову из-за волокуши, я успел разглядеть лишь, как осел на лед академик, опустив разряженный автомат.

Я подполз к нему, ожидая увидеть ранений и крови. Но их не было. Зато была безумная улыбка злого гения, что успел просчитать вес робота, хрупкость льда и расчертить пулями полукруг, замыкая полынью позади робота в круг-западню.

— Что ж, Карлов. Лунка у нас уже есть, — бодро сказал он. Адреналин наверняка бил по ушам, но виду не показывал. Только руки слабо дрожали. — Ставим над ней палатку и рыбачим. Можете начинать готовить обед на своей газовой плитке… Уверен, аппетит появится.

Я кивнул, и без сил свалился на лёд.

Похоже, и эту ночь мы переживём!

Невельской заставлял глотать витамины из личной аптечки. Уверен, будь у него рыбий жир, заставил бы пить и его. К своему удивлению, я бы не отказался. Любая еда стала потрясающе-вкусной. А глоток воды казался божественной амброзией. С одной лишь поправкой — тёплой водой. А лучше — горячей.

Организм терял полезные вещества и пытался их восстановить, обманывая рецепторы. Желудок клятвенно заверял, что его устроит всё, что теплее снега.

Армейская палатка почти не грела. Лишь защищала от ветра. От персональных палаток тоже проку особого не было. Приходилось держаться берега, чтобы набирать достаточно веток для поддержания тепла и температуры близкой к нулю на ночевках на стоянках внутри всех палаток.

Только разводя небольшой костер внутри первой палатки, мы могли пережить краткий сон, не задохнуться и позволить себе отключиться на пять-шесть часов. Но лишь строго по очереди. Засыпать в таком холоде обоим не стоило. Был весомый шанс не проснуться.

Сам берег занесло сугробами, в которые можно было провалиться по пояс, а то и выше. Ветер сметал туда снег как робо-дворник расчищает пороги зимой.

Снегопад не прекращался ни на час. Это был как Всемирный Потоп, только при температуре ниже нуля градусов по Цельсию. Лёд на озере был ровным как стекло и не добавлял нам сложностей с преодолением неровных глыб. Как бывает на реках, где лёд встаёт неравномерно.

Байкал походил на один огромный каток. Порой мне казалось, что запусти мы в небо парашют, достигли бы берега значительно быстрее. Портили задумку лишь отсутствие встречного ветра. Он упрямо подталкивал нас на юг, к берегу.

В иной раз хотелось встать на коньки и катиться быстрее. Но этой задумке мешали уже волокуши. Тащить их на коньках было невозможно по определению. Проклятый академик снова всё продумал наперёд.

Мы шли рядом в паре метров друг от друга, но почти не разговаривали, сберегая горло. Первая же ангина, грипп и простуда поставила бы жизнь на грань существования и порядком осложнила жизнь напарнику.

Все слова уже сказаны. Дальше выбор за тобой — иди или умри.

Световой день длинный. В сумерках и на зорьке Невельской рыбачил, долго и старательно обдалбливая лунку пешнёй. Так рядом с консервами на привале появился нежный байкальский омуль. Его тут же немного обжаривали на костре и впивались губами в жирную мякоть.

Но чаще попадалась щука, которая не успела набить брюхо и гоняла малька у берегов. Тала со щуки таяла во рту как мороженое. Её застывшую мякоть строгали ножом прямо у лунки и ели с солью, за неимением других пряностей или аджики.

Академик мечтал хотя бы о хрене с горчицей, и говорил, что не хватает водки для пущего вкуса. Я бы и сам не отказался от горячительных напитков. Да откуда им взяться? Быстро подходил к концу даже чай!

Его пили много и часто. Заваривали крепким чифирем, что немного вставляло, как зэков в тюрьмах. Кончился сахар и всё сладкое, включая сгущенку. Потому ощущалась сладость даже в мякоти сига и ленка.

Эта горная рыба была королевой стола! Она вся скатилась в Байкал, когда начали замерзать мелкие речушки. Сига и ленка можно было есть сырыми, даже не замораживая. Академик заверил, что паразиты в них не водятся по определению. Но заморозка рыба проходила сама собой. Пару минут спустя извлечения из лунки. Так что все возможные паразиты дохли вместе с нами на этом морозе.

Говорят, испытания закаляют.

Действительно, проскользив сто двадцать километров на лыжах, я понял, что не чувствую больше веса волокуши. Ноги продолжали болеть, но также окрепли, стали более пружинистыми. Суставы, что в первые дни хрустели, как у старика, преобразились. Межсуставные сумки обновили смазку, вымыли годами накапливаемые отложения. Невельской опасался, что мы слишком быстро теряем соль с потом. И не жалел её, щедро посыпая рыбу.

Мне это не нравилось.

— Соль — яд! — орал я.

— Не в таких условиях, Карлов! — отвечал он.

Мы спорили на привалах. Сдавшись в споре, он стал пересаливать лишь свою порцию.

Экзоскелет ожидаемо разрядился ещё на второй день. Полностью сел и последний аккумулятор, вздувшись на холоде и лишив нас света в предпоследний день похода. Газовая печка без газовых баллонов стала бесполезна и тоже осталась на льду.

Теперь, глядя на опустевшие запасы провизии в ящиках, я понимал, почему стало так легко тащить груз. Мы просто теряли весь груз в дороге, который отслужил свой век. И, несмотря на постоянную рыбалку, запасы рыбы были не велики. Лишь на пару дней.

Академик оказался прав. Чёртовы браконьеры с их промышленными методами лова сетями порядком сократили рыбьи косяки! Но ещё больше можно было жаловаться на людей, загрязнивших великое озеро и сократив его биоресурсы.

На подходе к селу Бабушкин, я уже не тащился, а парил на лыжах. Открылось второе дыхание. Стих ветер, больше не разрывая легкие. Даже тучи развеялись, остановив бесконечный снег. Выглянуло солнце. Столь яркое, что слепило.

Глядя на отражения на льду и снегу, в глазах поплыли блики. Зрачки заслезились. Началось что-то с давлением. Организм слишком устал, чтобы адекватно воспринимать реальность.

Я остановился, не в силах ничего больше разглядеть. Сплошной белый свет! Как не привычно после недели серого мира.

— Что, Карлов, радуетесь «белому безмолвию»? Болезнь достойная, свойственная горнолыжникам и всем пенсионерам зимой.

— Что происходит?

— Как что? Хрусталик не справляется с обилием отражённого света. Держите очки. — Невельской подкатил ко мне, неторопливо снял свою лыжную маску и водрузил на мое лицо.

— А вы?

— Обо мне не беспокойтесь. О себе не забуду.

Он достал футляр из волокуши и водрузил на нос солнцезащитные очки, которые добыл ещё в автомобиле. Металлическая оправа стала хрупкой, а стоило на них дыхнуть, как стекляшки становились замороженными. Пользоваться вне теплого салона автомобиля такими требовалось очень осторожно. Совсем другое дело — лыжная маска, смесь пластика и силикона, инертного к морозу.

— Беспокойтесь лучше о том, что меняется ветер на южный, — добавил он, глядя на солнце. — Нам нужно срочно искать укрытие! Наши костюмы защиты от радиации слишком холодные. Выживем, но задубеем. А сейчас меня не устраивает любой тип смерти.

— Согласен.

Датчики действительно вскоре запищали. И я понял, что полностью восстановил слух за последние дни, слушая теперь визг на плече.

Мы прибавили ходу, но на солнце накатила усталость. Проклятое светило словно плавило нас маргарином на раскалённой сковороде. Тело расслабилось, обманывая мозг, что вокруг при таком свете должно быть тепло. Спешить, мол, некуда.

Я вдруг понял, сколько же истощения накопилось внутри. Прозапас. Не молочной кислоты, но экстракта для той самой таблетки сна, приняв которую можно было отрубаться моментально, как умел Невельской на привале.

Классики называли это состояние «душой я бешено устал…».

Невельской воткнул пешню в лед, оставив её на границе Байкала и берега. Тащить дальше тяжело и бессмысленно. А здесь тем, кто выйдет к озеру, пригодится.

Село казалось безлюдным на первый взгляд. Брошенные дома легко можно было определить по отсутствию дыма из труб. Но ещё больше их выдавали сугробы. Они заметали ворота, калитки, гаражи.

И ни один подъезд-проход не был расчищен.

— Где все люди? — не понял я.

Слабо верилось, что за неделю вымерло всё село. Должны были стоять хотя бы продуктовые магазины. Один такой действительно попался на пути, но он был наглухо заколочен. Старые доски говорили, что бросили его давно.

Где другой магазин? На другом конце села?

— Как где? Здесь, — ответил академик и показал мне на занесенный снегом холмик, откуда торчал старый кроссовок. Летний.

Пожёванный шнурок намекал на внимание животных либо после смерти, либо им поигралось само время.

Я застыл перед недо-могилкой на улице, не сразу поняв, что произошло. Невельской похлопал по плечу.

— Ну а что вы хотели, Карлов? В деревнях мало молодежи. А старики либо повально страдали диабетом, либо носили кардиостимуляторы или иные медицинские диагностические гаджеты, что управлялись удаленно.

Он толкнул ветхую калитку плечом, и она влетела внутрь, упав на снег.

— Ное не нужны были ракеты, чтобы опустошить многие деревни, — обронил я.

Ладонь сжалась в кулак, но смогла сдавить лишь лыжную палку вместо гипотетического горла проекта «Ноосфера».

— Одной командой на отключение медгаджетов она омолодила нацию. И почистила генофонд, так сказать, — добавил академик. — Эта неоправданная жестокость избавила многих от мук грядущей Зимы. А выжили лишь те, кто не ходил по поликлиникам, не жаловался докторам, и игнорировал диспансеризацию, а надеялся на… себя.

— То есть поступал как большинство русских? — понял я.

— Впрочем, остались в покое и совсем глухие деревни, где о медицине и не слышали ничего, кроме слова «фельдшер», — добавил Невельской.

— Но вашему искусственному интеллекту без разницы наш возраст и состояние здоровья, — напомнил я. — Она «обнулила» нас всех.

— А нечего было плодить ток-шоу! — огрызнулся академик. — И хуже того — их смотреть.

— Я не смотрел… я работал.

— Вы работали, чтобы кайфовать, а не жить, Карлов.

Чёртов умник!

Мы вошли во дворик, где находилась половина дома. Другая половина дома располагалась на соседнем дворике. Сельский «недо-таун-хаус» выглядел заброшенным совсем недавно.

На нашей половине участка стояло несколько отдельно стоящих зданий: летняя кухня и гараж. Во внутреннем дворе по другую сторону дома так же была баня, сарай и туалет. Рядом с баней стояла большая чугунная ванна и покоилась большая поленница дров. В огромное полено был воткнут обледенелый топор-колун.

— Не успели убрать с лета, — подсказал академик. — Значит, не планировали уезжать.

Невельской вытащил ноги из валенок, привязанных к лыжам и теперь вновь щеголял по снегу в вязанных носках поверх термоносков.

От собачьей будки осталась одна крыша. Все остальное занесло снегом.

Игорь Данилович приметил цепь у будки, раскопал труп собаки и вздохнул:

— Жалко животинку. Люди предали братьев наших меньших, когда начали массово отказываться от собак и кошек ввиду введения налогового бремени на содержание домашних животных. Им только и оставалось, что выживать по деревням. Да рок застал их и здесь.

Я смолчал. Он закопал обратно и добавил:

— Даже не знаю, что убило пса раньше: голод или холод?

— Похоже, хозяев давно нет, — приметил я, не замечая не только протоптанных троп, но даже следов на снегу.

Это подталкивало к простым выводам: родни, друзей и близких здесь не было. По крайней мере, в последние дни.

Покричали. Нет ответа.

На всей улице ни звука. Как же страшно слушать один ветер. Нет жизни. Передохло всё брошенное хозяйство. Людей не выкашивали враги. Их перебила сама глобализация!

Академик толкнул входную дверь дома. Вошли легко: ни замка, ни задвижки, ни щеколды. В прихожей лежало тело старухи. Я ожидал смрада гниющего тела… но нет. Лишь затхлый запах давно не проветриваемого помещения и лекарств.

Оно и понятно — помещение не топили. Холод не давал разлагаться телу, заморозив все процессы как в морозильнике.

Мы вынесли закоченевшее тело на улицу. Определили в летнюю кухню, положив на скамейку у входа. Бросать в снег хозяйку было не приемлемо. Похоронить, в силу промерзшей земли, невозможно. Решили устроить прощальный костер, когда будем уходить.

Так будет правильно.

Я первым вернулся в дом и осмотрел вещи: кровать, диван с обилием огромных подушек, телевизор с приставкой, стеллаж с книгами, шкаф с вещами. Все вещи на месте. Не видел следов мародерства.

Похоже, молодёжь уехала с первыми холодами в города, рассчитывая там укрыться от «капризов природы». Ценное забрали, остальное бросили.

Невельской вернулся в дом с бутылкой самогона подмышкой.

— Как насчёт в баньке попариться? И посидеть на вечер грядущий? Нашёл на кухне под столом.

— С удовольствием!

— Тогда я растоплю печку в доме, а вы займитесь дровами для бани.

— Но я никогда не занимался этим ранее…

— Ничего сложного, — скривился академик. — Просто заложите печку дровами и разведите огонь.

— Справлюсь.

Я вновь вышел на улицу. И застыл. Большое рыжее пятно копошилось возле волокуши академика. Услышав мой возглас, оно победно рвануло к забору с большим, промороженным карасем в зубах.

Невельской рванул дверь, выбегая на крик на улицу с автоматом. Рассмеялся, успев заметить хвост вора.

— Похоже, не вся живность передохла. Коты живы! — ухмыльнулся академик. — Значит, и кошек уберегут. Но волокуши лучше занести домой. Не то скоро сами начнём жрать четырёхлапых.

Я кивнул. Котиков есть — последняя степень отчаянья.

В отключенных морозильных ларях лежала мороженная ягода и грибы. На широких верандах висели гирлянды шиповника. Всё свежезамороженное. Многие люди только начинали делать запасы на зиму. В мешках из-под картошки лежали не чищенные кедровые шишки в смоле. Будем чем заняться дома, до их ядер еще добраться надо.

Натаскав более ста килограммов разнообразной провизии на наше крыльцо, я сконцентрировался на других вещах. Раздобыть новые валенки не составило труда. Но когда увидел унты, а затем утеплённые рыбацкие сапоги-валенки без грамма резины, уже можно было выбирать.

Как ни странно, ни одной пары лыж. Не сезон. Зато раздобыл три пары коньков в одном из чердаков. Увы, детских. Разыскал и уйму перчаток, шапок, шарфов, свитеров и прочей зимней одежды по размеру.

Гаражи тоже оказались щедры на добычу: подстанция на дизеле, пару канистр с топливом, керосин, парашют, санки. Жаль, ничего из транспорта.

Я рассчитывал найти снегоход или хотя бы мотороллер, мопед, но застал лишь старые велосипеды, не работающие Жигули и почти полностью разобранную Волгу. Эти автомобили никогда бы не завелись при минус пятидесяти и в лучшие годы. А застрять в лесу, обмораживая руки при возне под капотом и под автомобилем нам не улыбалось.

Лучшее, что могли сделать эти раритеты автопрома, это сгнить в гаражах, чтобы археологи будущего могли судить о них, как о наших технических достижениях.

Когда в очередной раз возвращался с соседней улицы, в спину дул ветер, подталкивая. Пришла идея использовать его силу с больше пользой. Не зря же нашёл парашют. Люди наверняка использовали его как тент для отдыха на берегу Байкала.

Сняв с гаража бабки дверь, я раскрутил коньки и санки и сделал из их полозьев скользящую основу, прикрутив шурупами к «полу». Затем молотком принялся прибивать деревянные стенки к двери. На них пошли штакетины с забора.

Когда делал «лоб» просторных саней и прикидывал, сколько килограмм сможет тащить парашют при сильном ветре, на стук молотка из дома вышел академик. Потянувшись, посмотрел, как на проделки школьника, первый раз сколотившего скворечник.

— А, аналог нартам. Неплохо, Карлов. Смотрю и парашют нашли, — заметил он. — Собак у нас ездовых нет, как и оленей. Разве что мы с вами. Но учитывая количество собранных вами запасов, придётся делать корректировки по весу.

— А тягу рассчитаете?

— Рассчитаю, — кивнул он. — Но скажите мне, кайтсёрфер недоделанный, как вы собрались рулить?

— Я подумываю сделать руль и поставить передние коньки поворотными.

Он тут же обнаружил слабости идеи:

— Тяжёлая конструкция не поедет при слабом ветре в принципе. К тому же замерзнут шарниры, забившись снегом и льдом без защиты.

— Что же делать?

— Подобные сани управляются человеком, который стоит позади и подруливает ногами. Этому способствует смещенный назад центр тяжести в конструкции, — он вздохнул, глядя на мое разочарованное лицо. — Давайте так. Вы разбирайте эту нелепую конструкцию и дуете домой греться. Южный ветер начинается. А я прикину возможную конструкцию, и вместе доведем всё до ума.

Сказано — сделано.

Упряжь мы собрали за два дня из полозьев и нескольких мощных досок, собранных по округе. Последние пошли на основной корпус. Стенками и лбом стала перешитая палатка, утеплённая одеялами. В самих нартах, выгрузив провизию, можно было ночевать. Что избавляло от необходимости постоянно ставить палатку.

Создавать транспорт оказалось не так сложно. От дизельной станции, воткнутой в розетку, работали электроприборы: электропила, болгарка, электро-лобзик, швейная машинка. Весь коридор превратился в мастерскую. Разыскав бритвенный станок и машинку парикмахера, мы даже довели наш внешний вид до приемлемого.

Больше не походив на двух бомжей, мы могли вытащить нарты на улицу и продолжить путешествие. Общий вес конструкции по итогу оказался легче двери, которую я хотел использовать в качестве основания. Оставалось только дождаться попутного восточного ветра. Но усилившийся южный ветер запер нас в доме почти на неделю.

Проводя это время с пользой, мы чистили и лузгали кедровые семечки, метали ножи в мишень, которой стала сначала одна из стен… затем другая… третья… каждая стена в деревянном доме была деревянная.

Мы чистили оружие, подшивали и утепляли одежду. Но больше удивил академик, когда начал создавать летающие звездочки-«сюрикены» из дюрали и алюминия. Он собрал их по округе из старых советских спиннингов, кулеров, блоков питания и корпусов компьютеров.

Температура плавления иных металлов домашняя печка без горна с поддувом достигнуть не позволяла. Потому кочерга, молотки и топоры остались целыми от внимания академика. Но в печи в металлической подложке спокойно плавился алюминий со всеми его примесями.

Слушая затем грохот молотка о металл и работу шлиф-машины, я с удивлением наблюдал рождение оружия под рукой кузнеца. И с удовольствием был его подмастерьем. Глядя на горящие интересом глаза, я понял, что он был увлечен процессом словно ребенок.

Любой процесс академик превращал в игру, входил во вкус и доводил до совершенства, неизменно побеждая. А если не мог победить, то менял правила. Вот она отличительная черта всех гениев!

— К чёрту сюрикены. Время, Карлов! Мы получили вдоволь свободного времени. Больше нет нужды постоянно проверять почтовый ящик и обновлять статусы в социальных сетях.

— Вы правы, к чёрту их!

— Да, но не позволяйте себе сидеть без дела. Займите мозг, руки, развивайтесь. Миру больше не нужны бесполезные профессии. В почёте вновь охотники, врачи, инженеры, повара. Люди дела. При создании устойчивых анклавов это будут и электрики, металлурги, архитекторы, механики. Развивайте свои навыки. Постоянно самосовершенствуйтесь, чтобы выжить. Станьте полезным человеком для нового общества!

В конце недели ветер сменился. Датчики радиации замолчали. Мы смазали полозья жиром и вынесли нарты на улицу. Затем подпалили кухню и дом. Не оглядываясь на погребальный пожар для бабки, собаки и алкоголика, дотолкали наш болид к центральной улице.

— Запрыгивайте внутрь, первым рулевым стану я, — обронил Невельской, поправил лыжные очки и подошёл к сложенному на «лбу» конструкции парашюту.

Протащив стропы по земле, он потянул за центр купола. Ветер подхватил материю, раздул купол и поднял в воздух.

От рывка парашюта меня едва не вдавило во вкрученное сиденье, которое сняли с Волги. Академик подбежал к нартам, подскочил на ступеньку позади конструкции. Самодельный болид рванул вперёд, быстро разгоняя нас по заснеженной, обледенелой дороге P-258 на северо-восток, в сторону Каменска. Так гласил дорожный атлас, который я разыскал в одном из домов во время поисков.

Трассы больше никто не чистил. Про асфальт можно было забыть до весны.

Даже если бы хотел удержать веревки парашюта, я бы не смог. Спасло, что крепление к корпусу оказалось прочным. А сами советские парашютные стропы с многократным запасом прочности на разрыв.

Нарты рванули по восточному ветру. Академику оставалось лишь подруливать ногой, корректируя путь. У нас не было возможности измерить скорость, за неимением спидометра, но мелькающие вокруг дома и деревья, а также впившийся в щеки ветер говорил, что разогнались километров до сорока-пятидесяти. Будь собаки впряжены в повозку, эта скорость стала бы для них недостижимой.

— С ветерком до Улан-Уде, Карлов⁈

— С ветерком до Владивостока, Игорь Данилович!

— А вы неисправимый мечтатель!

— Мечтать, так о принцессе! Спать, так с королевой!

С ветерком в этот солнечный день промчали сотню километров. Редкими были остановки в Каменске, Селинске и Ильинке. Люди выходили на улицы, махая нам и зазывая погреться к себе в избы. Звучал собачий лай. Это радовало, как и дым из труб. Он обозначал присутствие жизни по селениям.

Выжившие селяне быстро сориентировались, и сдаваться Зиме не собирались. Среди них встречались молодые лица. Человечество выживет. Всё будет хорошо.

— Похоже, горожане, наконец, смекнули, что проще выжить в деревнях, поближе к лесу, — кричал сквозь встречный ветер академик.

Мы периодически менялись, греясь под одеялами «санок». Без нужды не останавливались, не желая терять ветер. Перебросившись парой фраз со встречными, катились дальше.

Сбрасывать скорость удавалось легко от простого самодельного тормоза. Стоило надавить на педаль, как система из пружин и рычажка опускала топор. Буквально — топор.

Его лезвие впивалось в трассу и тормозило нас самым простым или даже «топорным» способом. Убрать же тормоз было предельно просто — достаточно было поднять топор и обратно взвести пружину, поставив на предохранитель, который и контролировала педаль.

Все поменялось за Ильинкой, когда дорога резко вильнула вдоль речки и дальше вела строго на юг. Если мы не хотели уехать по льду в неизвестном направлении дальше на северо-восток, нужно было ждать, пока сменится ветер. Пришлось спустить парашют и убрать в мешок на нартах до лучших времён.

Стоянка в лесу у костра на ночь при обилии продуктов и дров не сильно пугала. Но за готовкой ужина бледное лицо академика никак не давало расслабиться. Он не притрагивался к пище, часто трогал поясницу и потел как в бане. Я никак не мог понять, что случилось.

— Похоже, обилие соленой пищи дает о себе знать, — наконец, просветил он. — Мне дергает почки. Сначала я думал, что это песок. Теперь чувствую, что не могу сходить отлить. Камень закупорил проход. Чёрт побери, как же не вовремя!

— Что же делать? — я осмотрелся.

Ни людей, ни строений, сплошной подлесок, снег и пустая дорога в оба конца.

— Варить компот из ягод чаще вместо чая, идиот! Что же ещё? — прикрикнул он на меня от бессилия и свалился на колени. Приступ боли оказался сильнее выдержки. — Вы всё ждёте правды, чётких действий, указаний, подсказок. А живёте в мире лжи и искаженной картинки восприятия. Но приходит боль и показывает, что есть истина. Какие ваши действия тогда, Роберт Алексеевич?

— Выжить.

— Выходит, боль делает нас умней? — усмехнулся он. — Или убирает все барьеры на пути к выживанию?

Его вопросы иногда ставили в тупик. Всё, что оставалось делать, это запихать его в нарты, укрыть одеялами и вторым комплектом зимней одежды, поднять повыше костер, подложив дров в кострище и вручить академику в руки личную аптечку.

Всё, что я понимал в лекарствах, это как отличить зелёнку от йода. С остальным справлялись запросы в интернете или медицинские приложения, онлайн-консультанты. Да где это всё теперь?

Глядя на бледное лицо человека в агонии, я даже начал верить в законы воздаяния. Боль возвращается. Зло бьёт в ответ… Но что твоя боль по сравнению с сотнями миллионов смертей?

Покопавшись в лекарствах, Невельской принял мочегонное, обезболивающее и принялся кричать. Боль была столь сильной, что он дёргался. Иногда казалось, что вот-вот разрушит нашу недо-повозку.

Я молча варил морс. И из потока матов и проклятий, лишь иногда слышал что-то разумное:

— Лучше бы это было воспаление аппендицита! Там в доме, лежа на кровати на подушке с зеркалом в руке, я вырезал бы его и без вашей помощи! А что теперь? До почки мне не добраться!

Я кивал, выслушивал и снова кивал. Отогревал замерзшие пальцы, подкидывал в костер новых дров, смотрел на заходящее солнце и снова слышал проклятия в свой адрес, адрес человечества и, конечно, Ноосферы.

Он поливал всех, вплоть до потусторонних сил. Подойди к нему в такой момент целитель, священник или сам экзорцист, наверняка принял бы помощь каждого, кто её пообещает.

Человек слаб и уязвим в моменты своей боли.

Голос академика осип к ночи. Набрав вдоволь хвороста по округе, я мог лишь постоянно подогревать ему питье, и молиться, чтобы камень промыло и пронесло по мочеточнику.

Устраивать кремацию посреди леса на половине пути не хотелось. Тут же лягу рядом, так как понятия не имею, как добраться до Владивостока. И где искать этот подземный город с его секретами?

Сложно найти тайную структуру, когда она не хочет, чтобы её находили. А если «Купол» не смогла обнаружить даже Ноя со всеми её техно-возможностями, то как мне удастся одному?

«Живи, подонок! Живи!»

— Я слеп без УЗИ, — признался мне бледный, измученный академик к середине ночи после очередного приступа. — Или хотя бы рентгена. Я не знаю размеров камня. Не знаю его структуры. Если он больше, чем позволяет проток, то без дробления я не жилец, Карлов.

— Я не знаю, чем вам помочь, Игорь Данилович.

— Просто… будь рядом.

— Хорошо.

Никто не хочет умирать в одиночестве. Страх, который он проецировал на толпу, теперь обуздал его самого.

Гениальный ум отступил под натиском обстоятельств, и он больше не был первым среди лучших. Он стал лишь одним из людей. Одним из многих.

Невельской вылез из нарт лишь однажды, помочился с кровью на снег, и я понял, что спать в эту ночь не придётся.

Всё же организм чистил кровь от токсинов. Это означало, что вторая почка работает исправно. Бледная, но совсем не жёлтая кожа Невельского подсказывала, что сможем обойтись и без гемодиализа… Хотя бы некоторое время.

В ночном лесу завыли волки. Подхватив автомат, я потерял сонливость. Слушая усталое бормотание академика, всматривался во тьму.

Огонь повыше. Оружие под рукой. В лес больше ни шагу.

Лес за пределами светлой полосы костра стал смертельно опасен. Откуда пришли волки? Наверняка с севера из-за замерзшей реки. Они расплодятся быстро. Теперь их некому стрелять. Последние законы в области хранения огнестрельного оружия ужесточили до того, что даже северные народы отказывались от огнестрела ввиду больших налогов и условностей.

По факту, охотники остались лишь среди чиновников. Да где они все теперь? Их золочёные ружья расплавились в тайных сейфах особняков, испепеленного взбешенным атомом.

Достав все возможные фонарики, я направил их свет в темноту по периметру. Один из них высветил на несколько секунд шкуру среди еловых веток. Прошиб пот. Сердце застучало быстрее. Выпить бы для храбрости. Но нечего.

Ветер среди леса гулял тише, чем на трассе. Я отчетливо слышал хруст по подтаявшему на солнце снегу. Волк, прорвав настил поблизости, скрылся во тьме.

Поднеся к лицу руку, я увидел, как дрожат пальцы. Боже, спаси и сохрани! Какие там дальше слова у молитвы? Не знаю ни одной. И не у кого спросить. Рядом в нартах умирает лишь воплощение Сатаны. Умирает глупо, нелепо. А ангелы мщения в пушистых шкурах бродят вдоль костра.

Зло должно быть наказано. Это понятно. Но он сейчас для нас и последняя надежда. Нельзя ему в пасть к санитарам леса!

Подскочив, я вытащил из естественного холодильника в снегу шматок сала, которым смазывали полозья и как гранату бросил в темноту. Меньше, чем минуту спустя оттуда послышалось рычанье, грызня. Волки дрались за кусок, размером не больше моей ладони! Голодные, замерзающие хищники совсем позабыли кто царь природы.

Но я не стану добычей! К чёрту вашу пищевую цепочку!

Подняв автомат в звёздное небо, я убрал с предохранителя и спустил курок. Выстрелы как раскаты грома разлетелись эхом по округе, пугая всё, что ещё жило среди деревьев, кусток и под ними.

Всё замерло, словно прислушиваясь.

Разрядив рожок в небо, сменил на новый, и дал залп по кустам. Паля наугад по окружности, подтащил нарты поближе к костру, взобрался на нос, положил рядом винтовку, второй автомат и принялся вставлять патроны в опустевший рожок.

То, что забирали как ящик из военной части, давно стало пакетом. Он таял как моя решимость бороться с темнотой и тварями в ней. Мир полон радиации, но никаких мутантов. Только лес и его ночные детища. Но это было реальнее самых страшных кошмаров!

Из ящиков остался лишь антирадин. Не съели ни таблетки. Что-то внутри подсказывало, что вскоре это лекарство будет цениться больше, чем антибиотики.

Академик говорил, что ничего не выводит радиацию из организма полностью. Выходит, эти таблетки военно-полевой медицины либо понижали содержание радиации, либо облегчали последствия радиационного облучения. Или того хуже — были плацебо для повышения боевого духа солдат. Но кто об этом знает? Эти данные — военная тайна, засекречены.

Задрал голову, устав всматриваться в кусты. Звезды в небе такие красивые. Большие, крупные. Их теперь видно хорошо. Зрение отдохнуло в походе. И среди этой россыпи в небе на двадцати восьми экзопланетах ни одной нашей колонии. Нас больше интересовали формы задниц, чем технологии «гипер-прыжка». Мы чаще пускали «волны»-челенджи в интернете, чем интересовались космическими программами.

Значит, поделом. Что мы могли дать равного «братьям по разуму», кроме как вызвать желание презирать человечество? Нет в нас разума, и не было.

— Игорь Данилович, почему ваше поколение позволило всем просрать путь в небо? Почему все не получили возможность просто переселиться на другую планету, пока здесь горячо? Почему мы, следующее поколение, позволили себе оставить оружие, способное ИИ уничтожить нас за пару минут? Почему у меня, человека с автоматом, слёзы на глазах, думая о том, что мы в действительности потеряли?

Он не проснулся от выстрелов. С чего я решил, что сейчас ответит?

Жёлтый отблеск глаз в кустах был отличным ответом. Волки слушали меня внимательно, чуяли мой страх, занимали все мои мысли.

Это природа. Сильный выживет, слабый умрет. У нас вокруг лишь один враг — его величество Генерал Мороз. Он сближает, объединяет и рвёт на части, уничтожая все живое, не способное на действия.

Я подскочил, выхватил охотничий нож с пояса и, вскрыв в несколько движений рыбные консервы, кинул неподалеку от куста. Банка упала, расплескав масло. Аппетитные куски вывалились на снег.

Замер, прислушиваясь к темноте. Щека прижалась к прикладу, задержка дыхания. Одиночный!

Вскрик. Писк, визг. Тут же драка и возня в кустах, вой неподалеку. Подскочив к костру, схватил ветку, метнул на куст. Свет от огня обозначил следы крови.

Меньше всего ожидал, что от ветки загорится сам куст и рядом растущая ель. Выражение «елочка, гори», приобрело совершенно другой смысл. Ветер погнал огонь по близко растущим деревьям. Огонь с шипением отвоевывал себе иголки на заснеженных ветках. Резкий запах хвои понесло по округе.

Подхватив ещё ветку, я подошёл к очередному кусту, подпалил. Дальше огонь делал работу охранника за меня, распугав волков. Стая отпрянула от нас, потеряв лишь одного. Его быстро застывший труп опалило огнём, а вскоре засыпало снегом.

Лес горел неохотно. Приходилось бродить по округе, подпаливать снова, разгоняя полосу света. Замерев, прислушивался к каждому шороху. Но лишь ветер и треск пламени. А над головой всё те же далекие, более никогда не доступные, звёзды.

Невельской вывалился из нарт, перевернув их.

— Вы в порядке?

— В полном, — ответил он хрипло.

Раздевшись догола, он долго возился у костра, переодеваясь в новое белье. Окровавленные, обоссаные кальсоны сгорели в костре следом. Не то, чтобы их нельзя было постирать. Возможно, в них осталась сама боль, к которой он больше не хотел возвращаться.

Академик переоделся и долго перекатывал в ладони камешек чуть меньше ядрышка перчинки. На отстреленные гильзы и опаленный в округе лес, он словно не обращал внимания. Прошлое его мало интересовало. Только Цель. А она была впереди.

— Что ж, Карлов. Вы сильнее, чем кажетесь. Признаюсь, считал вас размазней. Убогим приспособленцем. Ан нет — ошибался.

Я смолчал.

Он облизнул палец и, свершившись с солнцем, с воодушевлением продолжил:

— Похоже, нам придется продолжить путешествие… Собирайтесь, ветер северный.

— Вы… точно не хотите передохнуть?

— А что, если сместится ударение на последнем слове?

— Вы можете идти?

Я понимал, что сиди академик в нартах, один не смог бы толкать весь груз вместе с ним. Но как можно заставлять идти едва живого человека?

— Я в порядке… Ваш морс сотворил чудеса.

Наверное, в переводе с высоконаучного это означало «спасибо».

Как бурлаки на Волге, мы толкали за собой свою «баржу», только не вдоль реки по песку, а среди сугробов, заметающих остовы перебитых роботов, дронов и брошенной техники.

Улан-Уде ближе к центру оказался многолюдным, словно праздновали день города. Люди толпились на улицах на широких улицах и площадях, слушали выступающих участников мероприятий с возвышений и искусственных баррикад.

Я присмотрелся. У огромной головы Ленина выступали люди в ухоженных полушубках и шапках на меху. Они яростно поливали грязью оппонентов и зазывали прочих слушателей общими словами о сплочении, единстве и нерушимой вере. Тут же били несогласным и друг другу морды, обнимали в поддержке новых и старых союзников и снова валили друг друга в снег.

И всё на фоне небольшого кордона то ли личной охраны, то ли военных, то ли бывших полицейских. Суровые люди в камуфляжи походили скорее на охранников из магазинов. Вероятно, теперь элита могла себе позволить только их.

— Смотрите и слушайте, Карлов, — часто останавливаясь перевезти дух, говорил Невельской. — Это называется развитым постиндустриальным обществом.

— Зачем они это делают?

— Похоже, местные чиновники и враждующие партии пытаются удержать власть, — ответил он. — Как умеют: языком. Но без поддержки СМИ не выйдет. Старые методы не работают. Зато у народа появилась реальная возможность отбуцкать всех, кто им не нравится. Так что тем ораторам, кто пробился во власть по связям, больше не повезёт. Все окажутся в снегу, сметённые толпой.

Город бурлил, как перед войной. Выделялись среди выступающих людей лишь буддисты в длинных красных и чёрных одеждах на меху. Эти ходили по второстепенным улицам, перебирая длинные чётки, и молились в полголоса, не в силах согреться в промерзших дацанах в позах лотоса.

Если Будде в далёкой тёплой стране можно было спокойно сидеть несколько лет под фруктовым деревом, питаясь его же плодами, то Генерал Мороз снисходительно смотрел лишь на самых активных буддистов.

— Либо бросят вегетарианство, либо не выживут, — добавил академик. — Лишь у всеядных будет шанс уцелеть. Без мяса на севере не выжить. А север теперь везде. Эпоха изобилия кончилась. Перемрут люди с пищевой аллергией, веганы, вегетарианцы и прочие солнцееды. А вот на то, как жуют булки недоброжелатели глютена я бы посмотрел с особым злорадством.

В пику буддистам под аркой цесаревича Николая мы увидели христиан с иконами, столпившихся вокруг людей в чёрном. Крестный ход был большим, во все горло орали молитвы, песни и призывы покаяться «во дни грядущие». Попутно — пожертвовать на нужды верующих «кто чем может».

За толпой активных православных, в основном состоящих из старушек и чернорясенных, тянулись оборванцы, старики и дети.

Я вновь пригляделся. Среди них почти не было мужчин среднего возраста и молодежи. Те, что постарше, столпились у гаражей, магазинов, складов, АЗС. Прислушавшись, можно было понять, что они выясняли, кто теперь поведёт горожан «через новые трудности» и «даст отпор вызовам времени».

Всё чаще звучал банальный вопрос «что будем делать, мужики?».

Молодежь собралась у эстакады с перевитыми змеями и устроила что-то вроде рейва. На всю округу гремела музыка из колонок на батарейках. По рукам гуляли бутылки с алкоголем, а сам молодняк вооружался, кто чем может. От палок и бит до цепей и лопат.

— Похоже, все местные магазины стоят с опустевшими прилавками, — обронил академик. — Вскоре городом завладеет её величество — анархия. Нет централизующей силы. Той самой горячо обсуждаемой «скрепы», которая сплотила бы всех вокруг себя. Ведь чем больше людей, тем сложнее её найти. Хотя бы потому, что это абстрактное понятие. В то же время население Улан-Удэ было почти полмиллиона человек. Насколько мне не изменяла память — третий город на Дальнем Востоке. Людей много. И все не знают, что делать… Чуете продолжение?

Я молчал.

Академик улыбался в начинающуюся бороду, прятал лицо в шарфе и лыжной маске, бурчал снова:

— Те, кто посмекалистее, давно за городом строят зимовье или откапывают построенные схроны. А эти все вокруг либо слишком глупы, либо наивны. Либо глупы и наивны разом. А ещё здесь немало революционеров и анархистов, готовых жечь всё, что горит, чтобы хотя бы погреться. Если кто-то покажет на врага, то самые идейные первыми бросятся в бой. Я бы назвал это «воспалением синдрома справедливости». Но стоит сказать об этом хоть кому-то в толпе, как получишь по лицу.

— Не время говорить. Время действовать.

— Понимание придёт к ним позже, Карлов. А этот же человек, что даст тебе в морду, перескажет тебе через год, что всё было не так, как кричала толпа. А сам он — пострадавший от коллективного синдрома. И вообще не хотел ничего плохого.

— Город душит. Давайте скорее к просторам, Игорь Данилович, — обрубил я все диспуты с академиком, стараясь быстрее покинуть все три района города.

Но Улан-Удэ был далеко не деревней. Сколько десятков километров придётся толкать нарты, сказать бы не решился и на спор один к десяти.

Советская и постсоветская архитектура города радовала мало: торговые центры, хрущёвки, современные центры, сталинки, дореволюционные строения… всё одинаково безразлично заносилось снегом. Здесь негде было приткнуться и перевести дух.

Теории Невельского оказались правдивыми: люди собирались в сообщества, выдвигались лидеры. Глядя на их рожи, я видел вчерашних аферистов и зазывал в «пирамиды».

Тех, кто за чашкой чая предлагает купить биткоины, а потом убегает, услышав «нет», не заплатив и за обещанный чай. Заодно прихватив с собой пару пирожных за твой счёт. Люди, которые везде найдут выгоду, в периоды смуты найдут для себя тёплое местечко.

Это паразиты времени, с которыми не в силах справиться даже Генерал Мороз.

На нас почти не обращали внимания. Не имея дорогих шуб, не обвешанные золотом, но со спрятанным в нартах оружием, мы упрямо толкали или тянули хрупкий на вид транспорт. Мы походили на двух бомжей, собирающих дрова для костра. Вымытое в бане и ванной лицо было чистым, но обезображено ветром: задубевшая, потемневшая от холода кожа приобрела синюшный оттенок. А валенки и тулупы никогда не тянули на одежды богачей.

Взяли перерыв, вновь слушая толпу.

— Мы должны собрать все богатства и перераспределить по совести, — кричал один из выступающих с эстакады на улице.

Причина, почему люди не собирались в зданиях была банальна и проста: все строения, даже способные вместить толпу людей, стояли без света. И что-то подсказывало мне, что и отопление не запустят по той же причине. А пока будут спорить, кто виноват и что делать, перемёрзнут трубы.

— Черта с два я поделюсь с тобой хоть туалетной бумагой! — вторил ему оппонент из толпы.

— Светлой дорогой коммунизма! — слышалось от людей постарше. — Или мы обречены!

— У нас демократическое государство! — возражало молодое поколение.

— Вера, только вера спасёт людей! — кричали старухи.

— Вера не накормит! — никак не соглашались традиционалисты.

Споры, ругань, слёзы… город бурлил. Город преображался.

Тут же рядом с толпой стояли те, кто предлагал обмен товаров.

Этим хмурым дельцам можно было не кричать. Достаточно лишь поставить перед собой коробки с надписями фломастером. Теперь там не «помогите кто чем может». Но товар, за который можно отдавать души.

Присмотрелся. Легализованный самим временем сбыт краденного манил нас полуфабрикатами, утепленными дутыми штанами, медицинским спиртом и к моему удивлению, патронами калибра 5.45 под наши автоматы. Какие военные склады вскрыли барыги, оставалось только догадываться.

Невельской не без долгих споров поменял всё на снайперскую винтовку вместе с новой информацией. На Орсис Т-5000 почти не осталось патронов, так что вскоре она грозила превратиться в лишний вес.

— Этот «чёрный рынок» появился ещё раньше раздачи провизии со складов, — объяснил академик. — Сформирован при участии военных частей, которые распадаются под гнетом обстоятельств. Они не в силах обеспечить себе пропитание в снегах. И выживают как могут.

— Так быстро?

— Барыги говорят, что субординация во многих местах расшаталась, едва отключилась мобильная связь. Когда же солдаты пропустили первый паёк, в военных частях без твердой руки быстро всё пошло по паховому шву, — добавил важную деталь в картину мира академик. — Выходит, промерзающие насквозь города откупорили неприкосновенный запас Родины на третью неделю после Конца Света. Оно и понятно, уже были разграблены все магазины и рынки, а вопросы с новыми поставками продукции так и не решились. Как и транспортный коллапс, проблемы энергоснабжения, преждевременный отопительный сезон и функционирование санитарно-медицинских служб. Люди выживают как могут, Карлов.

Мы продолжили путь. Похоже, лишь эпидемии обходили города стороной. Мороз уберег людей от разложения трупов. Но все, кто умирал в это время, по большей части оставались в чёрных мешках неучтенными телами вдоль улиц.

Добровольцев, работающих на общественных началах, чтобы хоронить или сжигать тела, было совсем мало. Эту работу привыкли перепоручать роботам.

Ирония судьбы заключалась лишь в том, что теперь сами роботы часто становились причиной для того, чтобы уложить тела в мешки.

Трасса Р-258 вела дальше на юг. С одной стороны, это приближало к радиации Китая, с другой — требовался северный ветер, чтобы избежать неприятностей. Но ветер дул с запада, корректируя путь.

Решено было идти на восток по P-436 и прочим второстепенным дорогам. Они рано или поздно всё равно должны вывести нас к основной автомобильной трассе, но гораздо восточнее. Так уверял академик.

Мы выбрались из города затемно и развели костёр прямо в брошенном кафе на дороге. Здесь уже было кострище. Дороги вели к дачам и мелким поселкам, куда двинулась немалая часть населения Улан-Удэ.

Когда ближе к ночи к нам в кафе на огонёк зашло несколько человек в разношерстной одежде, (часто не по размеру), мы не сразу спохватились.

— Уважаемые, это наша ночлежка! — сказал один из трёх и присел на корточки у костра.

Руки были в толстых кожаных перчатках на меху. Женских. Явно снял с чужой руки. Но все утепляются как могут. У Генерала Мороза нет предпочтений в моде. Его подчиненная — Гангрена, тоже инертна до стиля.

— Здесь не написано, — ответил спокойно академик.

С рук гостя слезли перчатки, и я увидел синие рисунки, изображающие перстни на пальцах. Похоже, к востоку от города лежали не только дачи, но и строения ФСИН.

Академик вперился в наколки, словно читал их как открытую книгу.

Я окинул взглядом каждого вошедшего и окончательно понял — в гости пожаловали зеки. Рванул к автомату, показательно вскинул затвор.

Не спал уже сутки, но теперь сонливость как рукой сняло:

— Стоять всем!

Они застыли. Один с дровами в руках, второй с раздутыми пакетами. Наверняка грабили ближайшие деревни, дачи, или магазины, если от них ещё что-то осталось. Оставлять таким на съедение обессиленного камнем и почках и дорогой академика — это то же самое, что затоптать костёр в ледяной ночи или подставить шеи волчьей стае.

— Спокойнее, вертухай. Чё раздухарился? — зек привстал с корточек, показал поднятые руки.

Он единственный был без груза, что выделяло в нём главного. Им носить тяжести или делать любую работу не пристало. Таковы традиции, которым как минимум несколько веков.

— Действительно, Карлов, — академик устало поднялся и показательно потянулся. — Чего это вы? Не все в пенитенциарной системе волки. Каждый имеет право погреться.

Откуда будете, «бродяги»?

— Третья исправительная колония-поселение, — хмуро добавил парень в наколках и кивнул своим.

Те вошли следом, расселись у костра, глядя на меня как на обезумевшего робота.

— Расформировали? — с пониманием обронил академик, не убирая рук далеко от одеяла, под которым лежал автомат.

Распадались не только армии, полки эрзац-гвардии и гибридное ведомство МЧС, но и всё, что требовалось кормить и обеспечивать теплом и вниманием.

Проще говоря, в течение первой недели все начальники колоний, зон и СИЗО были поставлены перед фактом: расформировать учреждение или свершить правосудие. Сдаётся мне, автоматы исправно поработали лишь в особо-опасных зонах.

Апокалипсис отменил «расстрельные» статьи. Сработала гуманность. И вот большинство зэков на свободе. И о, чудо, большинство занимается привычными им вещами.

Статистику убитых или отпущенных никто не вёл. Так у освобожденных появился шанс начать жизнь заново… или приняться за старое.

Мороз лишь способствовал пробуждению волчьих инстинктов. Выживать тем, кто привык биться за кусок хлеба, в таких условиях было легче, чем всему остальному обществу, изнеженному цивилизацией.

— Ага. Коллективно, — хмыкнул зек помоложе. — Менты в одну сторону, мы в другую.

— Наколки у вас интересные на пальцах, милейший, — улыбнулся академик. — Три точки на перстне. Это, наверное, означает три ходки?

Зек кивнул.

— Стало быть, пахан? Как там это… «чёрная масть»? — засиял Невельской, как будто вспомнил сюжет любимого криминального сериала.

— А ты, батя, смотрю, наблатыканный, — поднялся от костра ещё один зек, помощнее.

На его пальцах тоже был перстень, только разделённый надвое двумя полосами. Одна полоса была забита синькой, на второй набито сердце.

— Сидел? — поинтересовался он, так как «спрашивать» у них было не принято.

— Нет, что вы, — ухмыльнулся академик. — Начитанный. Какое у вас романтичное сердце наколото. Сала хотите? Накроем «полянку» за знакомство, так сказать. Без рукопожатий.

— А чё так?

— Издревле рукопожатие символизировал свободу рук от оружия, — объяснил Невельской. — А мы вооружены. Так какой смысл?

Я с сомнением посмотрел на академика. Ага, продумал план. Сейчас выхватит автомат и всех расстреляет. Но тот лишь порылся в провизии, достал припасы, запасную алюминиевую кружку, спирт и подсел к костру.

Обезумел? Зекам спину подставлять⁈

Отодвинув нарты подальше к стене, я взобрался в них, укрылся одеялом и положил автомат поверх коленок. Дёрнутся — расстреляю всех. Мне в эти игры с долгими разговорами играть некогда. Владивосток ждёт.

Зеки к моему удивлению тоже достали незамысловатую провизию из пакета, подкинули дров. Академик вылил пузырек спирта в кружку, добавил снега, помешал и пригубил. Выдохнув, закусил кусочком сала, вздохнул и поставил кружку рядом с паханом.

— Игорь Данилович Невельской, — представился мой спутник. — Угощайтесь остатками былого изобилия.

В свете костра можно было многое разглядеть. Уже не молодой заключенный был лет сорока, худощав. Под спортивной шапкой оказалась копна совсем седых волос. Он поднял кружку, пригубил спирта, взял порезанное вторым зэком сало, понюхал и ухмыльнулся.

— Я — Кот. А это мои кореша — Длинный и Орк.

Кружка прошла по кругу, опустела. Молодой по кличке Длинный с сомнением посмотрел на меня и не решился оставить последний глоток.

Больно надо.

С удивлением я увидел набитый перстень и у него. На пустом фоне было набито просто сердце.

Прямо фанаты Святого Валентина! Выходит, все трое паханы? Что-то не сходится.

— Кореша, значит? Очень интересно, — хмыкнул Игорь Данилович. — А я учёный. А в нартах держит всех на прицеле мой немного подуставший друг и напарник — господин Карлов. Вы простите его за недоверие. Разочаровался в людях… Но он тоже наверняка рад знакомству. На снайпера вот практикуется. Волков отстреливает. Полезно.

Кот оскалился:

— Вот скажи мне, профессор. Что вообще произошло? Люди говорят за переворот. Да я не понимаю. При каком перевороте решетки распахиваются? Не коммуняки же к власти снова пришли?

— Ну, можно сказать, что и переворот, — вздохнул академик, кивнул мне.

Я кинул бутылек спирта. В доме старухи мы часто кидали мяч друг другу, пробуя ловкость и развивая реакцию. Пригодилось.

Академик на этот раз не заморачивался с бутыльком. Поставил рядом с Котом. Тот открыл бутылек и они повторили процедуру с кружкой. Только за снегом на этот раз на улицу сгонял молодой, а академик не пил вовсе. Даже не притронулся ни к чему, предложенному тем, кто сел у костра.

— Более развитая форма жизни покорила менее развитую, — продолжил Невельской. — Человечество отправили в утиль. Мы все, почитай, уже в резервации. Каждый со своими понятиями… о жизни.

Кот долго молчал, переваривая услышанное. Я тоже не разглядел подоплеки.

Орк, глядя в огонь, спросил первым:

— И что теперь? Кто главный? Что делать?

— У меня есть пару идей на этот счет, — честно признался академик. И икнув, добавил. — Но боюсь, сфера наших интересов не совпадает… Детали не сходятся.

— А что? Мы недостаточно прошаренные для тебя? — рассмеялся Длинный полупьяно.

— Это очевидно. Но речь не об этом, а о том, почему все люди лгут, — спокойно отметил академик и тон его вдруг стал металлическим. — Пиздеть не мешки ворочать, лошье подзаборное! Встали и свалили от костра!

— Ме-е-едленно, — добавил я.

— Кружку можете забрать с собой. — добавил академик. — Мы к ней больше не прикоснемся.

— Ты чё, ботаник, берега попутал? — набычился Орк, подскочив.

— Берега? Какие берега⁈ Да я уничтожил к херам весь этот гребанный мир! — встал академик навстречу, ничуть не испугавшись «быка». В руке мелькнул нож из арсенала Ратника. — И тебе глаз на жопу натяну, если ещё раз вякнешь! За лоха меня держите? Паханы дутые.

От глаз не укрылось, что Кот тоже достал заточку из-за пазухи, готовый кинуться на Невельского сбоку. Пришлось пальнуть над головой.

С потолка посыпалась пыль. Но пыл охладил.

— Вы слышали его! Вон! — я стрельнул снова, теперь поверх голов.

Все трое рванули к выходу. Я стрельнул вдогонку, подгоняя.

Академик, раздухарившись, закричал вслед:

— Что вы мне втираете? Я что на фраера ссаного похож⁈

Убедившись, что все трое удалились в ночь, академик вернулся к костру:

— Вот же отребье неразумное. К счастью, в детдоме я не стал подобным. Больше к программированию потянуло, чем сигареты стрелять.

— Игорь Данилович, я ничего не понял.

— А что тут понимать? Тут знать надо, — ухмыльнулся он и объяснил. — Колония-поселение, Карлов, это «лёгкие» статьи. От полутора лет до трех. Какой пахан с третьей ходкой? На его перстне набиты три точки, но они означают не ходки. Точки на белой диагональной полосе на чёрном фоне это знак «петуха»-гомосексуалиста. Пахан носил бы корону, а также купола, где количество куполов означало бы количество ходок.

— Это кое-что объясняет.

— А помните вторую наколку? Орк «носит» перстень с червовой мастью справа внизу. А это уже масть педофила.

— Жаль… что стрелял «в молоко».

— Длинный — тоже не подарок, — почти веселился академик. — Ему набили сердце за срок за изнасилование несовершеннолетней. Знаки они повсюду, Карлов. Достаточно лишь уметь читать.

Академик улыбнулся и пнул кружку ботинком, откинув к стене.

— Обиженные к нам пожаловали, Роберт Алексеевич. Поэтому никаких рукопожатий, если не уверены в человеке. Не касайтесь вещей и продуктов незнакомца. ВИЧ на морозе поймать довольно сложно, но хватает и такого, от чего сейчас лечить не будут. Остается лишь выявить людей-подделок до того момента, когда ничего нельзя будет исправить. Не всё так, как кажется. Многие люди занимаются мимикрией. Подражай или умри.

Я поднялся из нарт, не в силах сразу прийти в себя:

— Ну, вы даете, Игорь Данилович. Сами словно отсидели.

— Я вырос в детдоме! В «девяностые» это было равносильно тому, что на «строгаче» отсидеть! У нас не было интернета, зато были свои учителя. И понятия как на зоне. И знаете… это был полезный опыт. Детдом думать научил. Думать, чтобы выжить. Видеть все подставы, анализировать сказанное, сопоставлять с увиденным — всё это началось там, когда отринули иллюзии о равенстве людей, условий, и желаний.

Он ненадолго затих, прислушиваясь к ветру за окнами.

— Мне не понятно лишь то, почему их перевели в колонию-поселение, — добавил он. — Видимо, досиживали. Похоже, зона «красная». «Мужиков» недалёких полная. Каждый при случае стучит начальству и из кожи вон лезет на отработках, чтобы скосить свой малый срок. Если их дёрнули со «строгачей», то неплохо подмазались. Явно — «козлы». Впрочем, у опущенных всегда мало вариантов. Тебя либо используют как бабу или ты ведёшь себя как баба, шепчась с теми, кого они называют вертухаями.

Я поднялся из нарт, утонув в непонятных словах. Подошёл, оглядываясь на дверь. Люди мстительны. Могут вернуться.

— Спокойнее, Карлов. Это ссыкуны с надломленной психикой. Шавки. Не сунутся. Не прижимай таких к стене, и близко не подойдут, чтобы не нарваться на неприятности. Учитывая многократное падение количество заключенных в последние годы в системе ФСИН, это и не удивительно.

— Почему?

— Количество уголовников неуклонно падало обратно пропорционально количеству умных камер, фиксирующих всё-всё-всё. Люди понимали это и вели себя «тише». Оставались по тюрьмам лишь «старые», досиживающие. Или хакеры. Эх, зря спирт перевели, — вздохнул академик и забрал у меня автомат.

Подвинув нарты к огню, сел напротив выходу с автоматом наизготовку:

— Спите. Ваша очередь.

— Вы измотаны.

— А вы вовсе ночь не спали… Спите. Я в норме.

Сказано-сделано. Я забрался в нарты, укрылся одеялом и закрыл глаза.

— Тот же принцип: следи за тем, что пишешь. Лишнего не болтай, — буркнул я уже в полудреме напоследок. — Мы все, по сути, сидели в одной большой тюрьме. И вот — освободились. Но свободе не рады. На кой она нам такая?

— Всё верно, Карлов. Помните все эти предпосылки, когда первые ИИ в интернете начали интерпретировать написанное с точки зрения сексизма, расизма, терроризма и прочих «измов» для определенных структур? Органам внутреннего порядка прямо на почту приходили объёмные досье на каждого такого «опасного» пользователя. Следователям, кому не хватало выполнения плана, охотно брали досье в дело и раскручивали его, настаивая перед судом на реальных сроках. Работа не пыльная. На время даже забыли про убийц, насильников и прочих серийных маньяков. Тех по большему счету ловили умные камеры, сопоставляя с фотороботами. Качество работы перешло в количество раскрываемых преступлений. Показатели, доносы, деградация следственных мероприятий… мрак, одним словом.

— Мастерам детективов стало нечего нового писать. Большая часть преступлений отныне велась в цифровом мире. Но тут вы запустили Анаконду и свели кибер-преступления на нет, — с ноткой иронии добавил я. — Вот камеры и опустели.

— Именно, Карлов! Быстро сопоставляете факты.

Он занялся киселем. Как остынет, затвердеет, можно не только пить, но ещё и есть. Удобно для пары людей, которые сегодня будут спать по очереди, нажив себе очередную проблему от большого ума.

— Лишь спохватившись насчёт доносов, количество которых превзошло само население, правительства разных стран вдруг поняли, что ИИ могут посадить каждого, обсуждай тот хоть спортивные матчи с другом за кружкой пива. Для этого не обязательно было даже оставлять знаки в интернете или отправлять данные по электронной почте. ИИ отлично добирал необходимый материал, записывая приватные разговоры на гаджеты через диктофоны и камеры, по умолчанию встроенные в любые устройства связи. Вне зависимости от того, знал об этом пользователь или нет, система работала. И система глобального контроля лишь усилилась, когда в дело вступили персональные идентификационные системы на каждого. Это всё должно было закончиться чипированием. Но не успели.

— Почему?

— Я остановил процесс. В нём не было особой необходимости, — добавил академик. — Иначе лежали бы мы все в снегу, как пациенты удаленной медицины.

«Слава тебе! О, освободитель», — подумал я, но вслух не сказал.

Он зеков щелкает как орешки. Зачем такого злить на ночь? Ненароком ещё второй камень полезет…

Утром, наскоро позавтракав, мы продолжили путешествие. Но стоило вытащить нарты из кафе, как застыли. Три тела валялись в снегу неподалеку.

Старые знакомые прошли не больше полсотни метров.

— Замерзли? Или караулили нас?

Академик подошел к ним, присел.

— Нет, Кот даже перчатки не надел. Так не поступают, когда холодно, — он присмотрелся. — Похоже, они умерли через пару минут после того, как покинули кафе.

— Почему?

Академик старательно осмотрел все трупы в перчатках, после чего заключил:

— Отравились.

— Чем? Спиртом?

Невельской вытащил из нарт бутылек, долго нюхал, смотрел на осадок и проводил несколько минут незамысловатые опыты. После чего со всей уверенностью заключил:

— Нет, спирт чистый, медицинский. Не разбавленный. Контрафакт давно бы забраковали. Здесь акциза. Подделывать лекарства и алкоголь в последние годы было почти невозможно из-за жесткого правительственного контроля. Похоже, дело в их еде. Либо стащили посылочку с мышьяком с ближайших дач, которую дачники оставляли для крыс. Либо… — он посмотрел на меня.

— Что? Я их не травил.

— … посылки им собрали в колонии-поселении, — договорил Невельской и кивнул. — Похоже, не всем по душе стукачи и педофилы. Радует, что остались ещё разумные люди.

Я криво улыбнулся, не зная, что добавить человеку, который легко мог сыграть каннибала Лектора.

— Ладно, былое, — тут же забыл о бывших заключенных мой напарник, как будто просто муху раздавил. — Ловим ветер, Карлов! Нас ждёт ещё половина пути до Владивостока!

Не знаю на что это больше похоже — на спасение или проклятие? Устроив автомат на сиденье под одеяла, лишь понял, что впереди ещё много всего необычного.

В валенках толкать или тащить было теплее всего, но это было занятием на любителя. Подошва (а точнее её бесформенное отсутствие) проскальзывала по снегу и льду. Мы падали, как дети в детском саду. Спасали рыбацкие утеплённые сапоги. Их толстая подошва хотя бы не скользила по талому снегу, давая необходимый упор.

Природа смилостивилась и подняла температуру до минус сорока градусов по Цельсию. Эта «теплынь» позволяла хотя бы дышать в полное горло, не заходясь в дурном кашле. Редкие населенные пункты по трассе почти не радовали: брошенные дома, пара следов охотников, но всё больше следы зверей. Те вышли из леса и без боязни хозяйничали среди приусадебных хозяйств, пытаясь добрать жира на зиму на людских свалках.

Всё бы ничего, но академик огорошил известием поутру, что по нашему следу снова пошла волчья стая.

— Похоже, волки знают, что такое месть, — обронил я.

— Это другая стая, — отмахнулся он. — Мы не подраненная добыча, которую они готовы были вести 70 километров до Улан-Удэ на том отрезке.

— Говорю вам, это они. Нагнали в обход города.

— Бред, Карлов.

Следующую ночь мы спали, не смыкая глаз. Волки не показывались у костра, лишь выли где-то поблизости. То ли в километре от нас, то ли в десятке. Но бесконечное лесное эхо играло с нами, сбивало с толку.

Не палить же из-за этого тайгу каждую ночь!

Уровень тревожности достиг лимита на третью бессонную ночь, когда миновали Сосново-Озерское, и удалось прокатиться с ветерком три десятка километров вдоль озёрных просторов.

Судя по указателям, оставалось два десятка километров на тот же северо-восток, а затем дорога должна была начать возвращаться на юг или юго-восток к основной трассе.

Учитывая, что основной ветер дул с севера, последний участок должен пролететь легко, но то же самое я думал всего несколько дней назад.

Строить планы — смешить Бога.

В ту ночь мы сели с академиком спина к спине на нартах. И долго всматривались в темноту, слушая завывание ветра. Ветер заменил нам радио и все телешоу.

Играли в головах давно позабытые песни. Порой напевали строки вдвоём. Не сговариваясь, одновременно. Словно мозги настроились на один лад, и мы давно были одним целым организмом, который просто пытался выжить и выполнить последнюю функцию — добраться до подземного города.

Рукавицы гладили приклады. Чтобы спустить курок требовалось снять их, а затем, коснувшись курка, ощущать ледяной металл. Тот морозил истончившуюся кожу до костей.

Весь лишний вес ушел за три недели путешествия, растаял годами накопленный жир. Скулы на лицах заострились, глаза запали. Близилось истощение. Мы походили на голодающих спортсменов на сушке, хотя регулярно питались по циклу «завтрак-обед-ужин», почти не ограничивая себя. Отказались лишь от перекусов. На них банально не хватало сил.

Все силы уходили на борьбу с ветром бесконечные шестьсот километров. Именно столько по уверению академика занимала южная трасса между крупными городами от Улан-Удэ до Читы.

Подгоняемые страхом вездесущей радиации, мы летели не по ней (и ведь как назло, ни разу не дул южный ветер), а ритмично отмеряли шаги по её северной параллели. Пробирались среди лесов, заснеженной дороги и брошенных деревенек.

Работа, труд, выживание… Прошлые личности словно стирались. В голове стоял белый шум. Густой снег или яркое солнце были лишь фоном в этой борьбе, который уже ничего не значил.

Важны только шаги. Ноги, двигайтесь. Ветер, дуй!

«Восточный! Где же ты?»

Чтобы совсем не сойти с ума и избавить себя от мыслей встать на лыжи и бросив груз, уехать дальше от нарт, мы пытались поддерживать беседу в дороге.

Между диалогами порой проходило по часу. Мыслительный процесс сократился до минимума. Желание двигать губами пропало.

Всё, чего хотелось это упасть лицом в снег и больше не подниматься. Но Невельской словно чуял эту слабость и всегда находил, чем поддеть. «Придать импульса», как он говорил.

— А, что, Карлов, вас совсем не радует «особый русский путь»? — так он проверял, остались ли в нас силы или пора делать привал. — Двигаясь в валенках, тулупе и ушанке в едва двигающейся самоделке совсем не чувствуете себя богоизбранным? Или хотя бы отмеченным?

Я рассмеялся. Действительно, пробираться в этой глуши на чёрте чем ради человека, который всё это и устроил, было высшей степенью божественного юмора.

— Что, скажете, Карлов? От нашего «особого пути» осталась лишь заросшая тропка? — продолжил академик. — А повсюду рытвины, каналы и торчит трава? Не переломаешь ног, так вляпаешься, потому что повсюду насрано. Да?

Уже не отвечал, не желая быть объектом очередного социального эксперимента. Или теорий безумного ученого. Что хуже того — учёного, который точно знал, что ему нужно.

— Оглянитесь, Карлов. Мы не в пустыне. Вокруг одни просторы и возможности, мать их. Но разве вы где-то видите техно-полисы? Глушь, мрак и беспросветная глубинка с бесконечной тьмой вокруг, что в период благоденствия, что сейчас, после Конца Света. Так было неделю назад, месяц, год, столетие, тысячи и тысячи лет. Более того — ничего уже не изменится. Но что мы видим, месье Карлов? Оглянитесь же!

Равнодушно повёл головой в стороны. Лес. Один бесконечный лес. Ровная дорога. А ещё снег. Много снега и льда.

— А видим мы, что в нашей тайге нет ни одного векового дерева. Один подлесок и молодой лес, — отметил он. — Какого спрашивается хрена? Глушь должна быть глушью, с бесконечными возобновимыми ресурсами! Дремучими, как правящий класс. Но нет же: вековой лес срублен, а вдоль него тянутся нити трубопроводов: нефть и газ бегут на десятки тысяч километров. По земле, где из всей инфраструктуры из всего общественного стоит лишь покосившийся сельский сортир. Понимаете, о чем я?

— Хотите спросить меня, где Дубай? — в голове проплыл образ пляжа, набегающих волн и загорелых красоток в бикини. — Я бы сейчас не отказался от отпуска в Дубае.

— Я хочу спросить, какого чёрта компании брали народные ресурсы в неограниченном количестве, но народ от этого оставался ещё и должен? Где наши мега-проекты? Власть что, в едином порыве разучилась мечтать? Или повально деградировала, довольствовавшись одной лишь роботизацией, повышающей прибыль де-факто? Где рациональные подходы и умение воплощать мечты в реальность? Где сотни миллионов людей на этих огромных, богатейших просторах Дальнего Востока?

— Там же, куда вы отправили и всех остальных, Игорь Данилович, — устало ответил я и свалился без сил. Добавил чуть тише. — Учёный по кличке «Сатана».

— Сатана? Неплохое название. Злой гений, значит? — ухмыльнулся академик. — Но разве это я придумывал искусственные профессии вроде «говнореза» или «смотрителя за фекальными массами», чтобы оправдать повальное сокращение прошлых вакансий? Или я вбивал в голову женщинам стандарты красоты с необходимой модернизацией тел до гипертрофированных? Я прививал мужчинам желание отрастить член как у коня? Вы того человека называете Сатаной, Карлов?

— Что бы ни делал Сатана, люди умирают… Всё сходится.

Удалось перевернуться на спину. Лёгкие, слабые снежинки опускались на ресницы, застревали на маске. Мы не учли, что на этой дороге, часто зажатой среди деревьев, ветер иногда будет совсем тихим. Никакой тяги.

Ветер мог разгонять нарты, лишь когда дул строго параллельно дороге или разгонялся на полях или озерах. Но когда-то вспаханные поля давно зарастали тем же подлеском. Лес отвоевывал своё обратно. Всё чаще приходилось толкать «болид» и ждать своей очереди прокатиться на санках.

Невельской подошёл ко мне, посмотрел пристально и обронил:

— Вы же понимаете, что весь Дальний Восток можно было прогреть и уберечь от подобных температур, если бы это было кому-то надо.

— Игорь Данилович, пристрелите меня. Пожалуйста… Тяжелей всего слушать о несбывшихся техно-надеждах именно от миллиардера. В тулупе.

Он улыбнулся, подал руку. Подняв, заодно отряхнул:

— Как, по-вашему, сколько миллиардов я вкладывал в то, чтобы в России не запретили россиян в угоду роботам?

— Что вы имеете в виду?

— Что мои коррекции, влияния и отмена многих законотворческих инициатив уже никем не будет оценена по достоинству, кроме вас, Карлов. Но поверьте мне, я сделал всё, что мог, чтобы траве не запрещали расти, а людям дышать. И кстати… как вы относитесь к тому, чтобы снова пересесть на автомобиль?

Последнее сбило с толку ещё больше предыдущей речи. Проследив за взглядом его руки, я увидел металлический остов, торчащий из кювета. Присмотревшись, понял, что это бак… нет, целая цистерна под снегом!

Среди сугробов едва заметно торчала кабина грузовика.

— Похоже, бензовоз, — тихо сказал я.

— Это не бензовоз, — поправил академик. — Это Манна Небесная!

Спутник подошёл, постучал по цистерне. Удовлетворённый звуком, залез по лесенке на верхушку и некоторое время раскапывал ногами и руками люк. После чего показал мне большой палец.

— Здесь бензин, Карлов! Зуб даю, что несколько тонн. И как минимум — «сто первого»!

Радости нашей не было предела. Мы подняли руки, пританцовывали и веселились несколько минут. Но едва начал работать мозг, как оба поникли: мало того, что вокруг не наблюдалось ни одного транспортного средства, так ещё и не было ни одной подходящей емкости. Канистры остались в «хрюшке» по ту сторону Байкала.

Не успел я предложить ничего путного, как Невельской уже стоял на моих лыжах, и деловито выливал из всех фляжек чай, спирт и морс.

Лучше такие емкости, чем никаких.

— Вот что, Карлов. Я отправлюсь дальше по дороге в сторону ближайшей деревни. И попробую что-нибудь раздобыть. Ждите, вернусь.

— Но… волки.

— Вы уже доказали, что не лыком шиты, — приободрил академик. — Охраняйте цистерну и наш груз. Бензин не замерзает до минус шестидесяти, так что согревать его не надо. В то же время вопрос, чем растопить костер поблизости перед вами больше речи не стоит.

Больше не споря, я опустил в цистерну за веревочку фляги и вскоре считал пузырьки.

С лёгким рюкзаком за плечами, Невельской, наскоро перекусив, отправился в сторону Романовки. А я принялся за готовку обеда, чтобы подбодрить его по возвращению.

Но что, обед? Он не вернулся даже к ужину! А когда совсем стало темнеть, нервы натянулись струной.

Я с надеждой смотрел вдоль дороги, с тревогой слушая волчье завывание.

В эту ночь волки подошли совсем близко. Они чуяли мой страх. Соорудив факелы из сосновых веток и старых, изодранных в походе штанов, я облил их бензином из котелка и расставил по периметру, замкнув для верности всё это бензиновым кругом.

Звери чуяли странный запах, но голод был сильнее. Костер удлинил их тени. Оскаленные морды уставились на меня белоснежными зубами. Отблески костров в их глазах совпали с рычаньем.

Санитары леса пришли за самой слабой добычей в лесу.

Застрекотал автомат. Тени бросились в рассыпную, но далеко не ушли. В покое не оставят.

Не мешкая, я подпалил факел и бросил к кругу. Сил не хватило добросить. Он воткнулся в снег рядом с бензиновым шлейфом. Чертыхнувшись, выбрался из нарт и, подпалив ещё одну ветку, сам пошёл к обозначенной границе.

— Что вам от меня надо? Пошли прочь! Прочь, суки!

Волки выступили на границе света, выстроившись полукругом.

— Что, кто кого, да? Однажды мы вас уже приручили. Справимся и снова!

Я улыбнулся и дождался, пока подойдут поближе и бросил факел.

Разбросанные тряпки, политые бензином ветки, и торчащие факела вспыхнули мгновенно. Шерсть нескольким волкам подпалило. Они сами стали факелами, с диким песьим визгом поборовшими тьму.

Куда делся гордый вой?

— Шавки облезлые!

Свет круга хорошо обозначил присутствие остальных мишеней. Не тратя времени, я выцеливал и давил на курок. По три пули на мишень.

И снова визг, рычание, хруст снега.

— А теперь кто охотник? А⁈

Не заметил, как опустел рожок. Рука потянулась сменить. Яркий круг дал света меньше, чем на минуту. Теперь горели лишь факела и чадили тряпки. Не сразу заметил, как со стороны в бок бросилось массивное тело.

Толкнуло, сбило с ног. Челюсть впилась в левую руку. Да прокусить тулуп не под силу!

Рукавица тоже не давала когтям поцарапать даже ладони.

Испугавшись, в истерике бил по серой морде кулаком с обнаженной для стрельбы с автомата рукой.

Бесполезно! Волчара впился намертво, рычал, но ни в какую не желал отпускать.

Рука мёрзла, окунувшись в снег. Мохнатый враг рычал. Сердце билось как бешеное. Я валялся в снегу. А там, по ту сторону тьмы, могли прийти новые враги и легко прокусить горло.

Стая работает сообща.

Что же делать?

Когда отводил руку для очередного удара, сбивая костяшки в кровь, пальцы коснулись ножен.

Охотничий нож на ремне! Прощальный подарок Шуры. Точно!

Пальцы едва отцепили заклепку, обхватили рукоятку. Дальнейшее понимал мало: кусок острозаточенной стали впился волку в бок. Снова. Ещё раз.

Лишь когда теплым начало заливать руку, понял, что хватка на руке ослабла. Столкнул тело с себя, приподнялся.

Весь тулуп был залит кровью. Кровь была так же на лице, шее, руках. Не моя. Вначале била фонтаном. Потом текла, капала. И всё на меня. На морозе быстро застыла, разукрасив морду под Хэллоуин.

Дрожащими руками сменил рожок, воткнул автомат в снег рядом и принялся оттираться снегом. Солоноватый привкус на губах был отчасти приятен. Ведь это кровь побежденного врага.

Яркий луч прожектора прорезал дорогу. А, нет, это фара. Одна.

Бибикая, как весёлый развозчик-молочник в европейской деревне, Невельской грохотом старого мотоцикла пугал саму тьму.

Был мой спутник на мотоцикле с люлькой. А вместо привычной уже ушанки на голове торчал шлем с подкладом-шарфом. Он оплёл уши и лицо. Так как ехать на мотоцикле зимой было ужасно холодно, утеплился.

Наверное, поэтому он не спешил?

— Заправляемся, загружаемся и в путь! — крикнул он мне ещё до того, как подошёл к костру и увидел волчьи трупы.

— Ага, только оботрусь, — я сплюнул кровь.

Он посмотрел озадаченно:

— Карлов, только не говорите, что вы напились волчьей крови.

— А что с того?

— Как что? А если вирус бешенства⁈ Вы в своем уме?

Я застыл, глядя на костер.

— Как-то времени подумать не было… Лекарство есть?

— Лекарство? Да я даже не смогу понять, что вы больны! — выкрикнул он. — До последнего момента. Вирус не путешествует по организму вместе с кровью. На самом деле анализ крови даже не покажет, что он у вас есть. Это конечно, если бы мы вообще могли проверить кровь хоть на что-то без оборудования и реагентов.

— Что делать? — сухо спросил я, не припоминая, что эпидемия бешенства когда-нибудь косила человечество.

Значит, выход был… Был же?

Наконец, он сказал:

— Вирус бешенства размножается в нервных клетках как технология «стелс». У вас не будет абсолютно никаких симптомов.

— И сколько мне осталось? — вяло перетаскивая вещи из нарт в люльку, спросил я.

Он наверняка уже придумал план по спасению, просто смаковал детали.

— А кто ж вас знает? Это зависит от индивидуальных особенностей вашего организма. Можете прожить неделю как огурчик или даже год. А потом бац — голова болит или спину ломит. А вы не можете понять причину, ссылаетесь на переутомление. Но в этот момент вы уже мертвы. Методов излечения не существует. Потому что лечиться надо до того, как бешенство поразило нервные клетки.

В горле пересохло. Я вытер губы снегом и тихо спросил:

— Все… умирают?

— Все, — кивнул он. — В лучшем случае вы станете умственно отсталым, если ваш иммунитет окажется сильнее болезни. Не дай боже, если на то пошло.

Ноги подкосились. Так и присел в снег у люльки. Значит, не роботы, не радиация, не бандиты, а вот так… по природному? От грёбанных волков⁈

Невельской накачал в канистры бензина. И деловито начал заправлять в бак. Оглянув меня, добавил:

— Головная боль сменяется лихорадкой и общим чувством тревожности… Вы уже встревожены?

Я тупо поднял голову. Не ответил. Проще было назвать последние дни, когда НЕ был тревожным. Мы идём среди бесконечной зимы. Смирились, но не потеряли чутьё. Мы всегда настороже и тревожны.

— Человек становится испуганным, суетится и мечется, — продолжал разъяснять академик. — Поскольку вирус, который успел проникнуть в мозг, обнаружил там обширную сеть нервных окончаний, он приступает к быстрому размножению, начиная с основания мозга. Это часть мозга контролирует связи между всеми отделами мозга и телом, а также отвечает за циклы сна. С этого момента человек и впадает в беспокойство. Он всё ещё думает, что у него только умеренная лихорадка, но внезапно начинает впадать в страх и даже панический ужас. Паникует, но не может понять почему. А причина кроется в том, что вирус начал поражать миндалины головного мозга.

— Что делать? — я ощутил, как меня пот прошиб.

Учёный же, залив полный бак, вновь отправился доливать канистры.

Его речь продолжилась несколько минут спустя:

— Когда вирус проникает в мозжечок, человек начинает терять координацию мышц и с трудом балансирует. В этот момент появляется мысль, что пора бы уже обратиться к врачу. Но даже если у врача хватит сообразительности сделать нужные тесты, результат скорее всего придёт… после смерти больного.

Я подскочил, схватив Невельского за ворот:

— Что делать-то⁈

— Судороги, дрожь, испуг, — спокойно продолжил он. — Когда человек не понимает, что происходит, то чувство страха — это нормально. Но при поражении миндалин оно усиливается в сотни раз. Примерно в это же время начинается гидрофобия. Знаете, что такое гидрофобия?

— Боязнь воды? — я едва заставил себя разжать рукавицы.

— Именно. Человек ужасно хочет пить. Ему просто необходима вода. Но он не может пить. Каждый раз, когда он пытается это сделать, его горло сжимается в конвульсии, и начинается рвота. Закономерно появляется боязнь воды. Человек хочет пить, но при одном взгляде на стакан с водой его от страха начинают бить припадок. На этом этапе воспалённый мозг уже не замечает это противоречие. В этот момент врачи ставят капельницу, чтобы избежать обезвоживания, но всё уже бесполезно. Ведь как вы помните, человек мёртв от бешенства уже с того момента, когда у него появилась головная боль.

Я отошёл от академика и долго пинал бездыханное тело волка. Появилось острое желание разрядить автомат в эту тушу. Но патроны ещё нужны… тем, кто жив.

— Больной то всё отчетливо слышит, то не слышит вообще ни звука — началось поражение таламуса. Человек начинает чувствовать звуки на вкус, видеть запахи. Состояние похоже на необычайно страшную передозировку ЛСД. Когда поражается гиппокамп и возникают проблемы с памятью, больной перестаёт узнавать своих близких. Выходит, что ещё вчера вы хотели выпить стакан воды, а сегодня не узнаете свою девушку… Карлов, у вас была девушка?

— Ничего серьёзного.

— Жаль. Отличный генетический код пропадает. Я-то думал вы слабак и тюфяк, а вы оказались довольно крепким орешком… Жаль, его раскусил волк.

Теперь желание разрядить автомат появилось по отношению к другой персоне.

— Одиночество, галлюцинации, жажда, потерянность и абсолютный, непреходящий ужас, — спокойно продолжил учёный, сложив наполненные канистры в люльку.

Затем переложил костюмы защиты от радиации и самые необходимые вещи, включая оружие. Лишь один набор лыж занял свое место между люлькой и мотоциклом.

Нарты осиротели. Оставили в них одеяла, старую одежду и часть перемёрзшей провизии. Также академик взял лекарства, антирадин, боеприпасы в пакетике, продуктовый паек на пару дней и фильтры для масок-фильтров.

Усадив меня позади себя, он повёл мотоцикл по дороге, продолжая кричать через плечо:

— На этой стадии пугать начинает всё. Что это за странные люди в лабораторных халатах? Кто эти люди, стоящие возле кровати, которые плачут и заставляют вас «хоть что-нибудь выпить»? И только через неделю этих мучений наступает полнейшее забытье. Время больше для вас ничего не значит. Скорее всего, вы почувствуете то же самое, что волк с пеной у рта, который вас покусал.

— Пена? — удивился я. — У него не было никакой пены!

— Тогда чего вы переживаете, Карлов? — спокойно добавил академик, словно аннулировав всё сказанное. — Есть большой шанс, что он ничем не болен. Он же не ластился, не просил еды, не подходил к вам, делая вид, что он не волк, а собака?

— Нет… Он просто напал на меня из темноты.

— Значит, с его мозгом всё в порядке. Он проявил хищнические инстинкты. Выдохните. Вы будете жить… Но разве это жизнь?

— Чёрт вас побери, Игорь Данилович! — гнев и освобождение пришли одновременно. — Ненавижу!

Смех академика ещё долго разносился по округе. Одинокая фара подсвечивала деревья. Обозначала занесённые снегом ямы и поваленные у кювета деревья.

Часть деревьев не успела вовремя сбросить листву и падала под своим весом.

— Впрочем, если у вас начнёт беспричинно течь слюна, обещаю пустить вам милосердную пулю в лоб, — вполне серьезно добавил Невельской и некоторое время молчал.

Мне не досталось шлема. Шапку сдувало. Лишь подвязанные у подбородка «уши» спасали. Лыжи приходилось придерживать правой ногой. Правой рукой же подхватывать подлетающие на ухабах вещи, которые так и норовили покинуть люльку.

Ветер рвал лицо. В лыжной маске ничего не было видно. Я уткнулся носом в тулуп академика и предпочитал не думать о воде, крови и инфекциях, которыми природа будет добивать оставшихся в живых людей.

Впрочем, академик продолжил сам:

— Да что бешенство? Нам больше стоит бояться клещевого энцефалита, когда отступит Зима. Вы же знаете, что он не встречался на Дальнем Востоке и в Сибири вплоть до тысяча девятьсот тридцать четвертого года?

— А потом начали брать пробы? — усмехнулся я, пытаясь постичь эту тонкую грань чёрного юмора академика.

— Нет, потом к нам пожаловали японцы с острым желанием завести лаборатории в Манчжурии. Это были учёные, работающие над созданием биологического оружия. Их военнопленные лагеря снабжали людьми, которых они охотно заражали всем, что было в ходу на тот момент. Великие умы бесцеремонно проводили бесчеловечные опыты над пленными китайцами и красноармейцами. Болезни распространялись по округе. Это и привело к тому, что СССР, а затем и Россия вскоре стала мировым лидером по заболеваемости клещевым энцефалитом. До трёх тысяч больных в год! В среднем полмиллиона граждан за сезон обращаются к врачам, — он повернулся ко мне. — Знаете, а ведь энцефалит тоже поражает мозг. Два-три десятка жертв умирает ежегодно, а многие остаются парализованными до конца жизни. Но это не мешает тем же японцам просить у нас обратно «трофейные» Курилы. Вроде как не было Войны и её последствий? А теперь… ха-ха… нет и самой Японии!

— Зачем же японцы занесли к нам энцефалит?

— О, это довольно длинная история, — ухватился он за разговор. — Я скину немного скорость, чтобы вы слышали меня и не стучали зубами.

— Все, что угодно, лишь бы не было волков рядом.

— Так вот, в июне тысяча девятьсот тридцать шестого года по секретному указу императора Хирохито неподалеку от захваченного японцами города Харбина началось строительство крупного военно-бактериологического комплекса, вошедшего в историю Второй Мировой Войны как «Отряд 731». Отряд подчинялся командующему Квантунской армии. Объект имел форму квадрата со стороной шесть километров. Настоящая крепость,

окружённая рвом и забором с колючей проволокой, по которой был пропущен ток высокого напряжения. Научно-исследовательской работой по подготовке и ведению биологической войны и диверсий в отряде было занято более двух тысяч шестисот человек… Многовато для случайных опытов, не находите?

Нас подкинуло на кочке. Пришлось обхватить тело собеседника, чтобы не улететь с сиденья.

— Почти со всей Японии собрали докторов медицины, работавших в области бактериологии. Причём у японской армии также был «Отряд 100», предназначенный для целенаправленного поражения сельскохозяйственных животных. Они заражали коров, коз, свиней, лошадей и прочих, чтобы зараза быстрее распространялась по округе с неразумными крестьянами, крысами, блохами и всем прочим.

— Зачем? Они ведь планировали удержать эти территории? — спросил я.

— Для этого им и нужна была крепость. Внутри — защита. А всё, что снаружи — обречено на смерть. Но не думайте, что японцы занимались лишь биологическим оружием. О, нет. Это было бы не полной правдой. Были и аналогичные отряды, занимавшиеся разработкой и испытаниями химического оружия. Самураи спокойно заражали всех подопытных оспой, холерой, дифтерией, туберкулезом, чумой, сапом, тифом и столбняком, в том числе. Поэтому мы с вами и боимся бешенства, Карлов. Ведь оно на этих территориях тоже не встречалось до этого «милого подарка». На войне все средства хороши? Нет? Это ведь те же люди, что придумали аниме, покемонов и японский автопром.

Промолчал. А вот он молчать не собирался.

— Только с тысяча девятьсот сорок второго года в лабораториях и во время испытаний биологического оружия на полигонах погибли не менее трёх тысяч заключенных «Отряда 731». Японцы массово уничтожали людей и животных в ходе биологической войны или диверсий. Зараза распространялась за пределы крепости, уходила в глухие леса. Она даже затаивалась на время, пока передохли люди. А потом расцветала яркой вспышкой, когда вернулись на освобождённые территории. Но об этом говорят не так много, как о концентрационных лагерях немцев. Мы же не евреи. Русские охотно признали статью за антисемитизм, но так и не ввели статью за русофобию. Потому что нас больше, мы сильнее. Или просто не так дальновидны?

— А почему… об этом так мало информации?

— Так в тысяча девятьсот сорок пятого году, после вступления СССР в войну с Японией, по приказу командующего Квантунской армией генерала Отадзо Ямада, секретный военный городок микробиологов был уничтожен, — ответил академик. — Однако все следы преступления скрыть не удалось: собранные по делу свидетельские показания вошли в материалы «Хабаровского процесса» над японскими военными преступниками. В тысяча девятьсот сорок девятом году состоялся суд. Но какой в нём толк, если подарки японцев распространились по всему Дальнему Востоку так же обширно, как их автопром впоследствии, — он снова присмотрелся ко мне. — Как думаете, Карлов, законы Кармы существуют?

Я промолчал.

— Могли ли опыты японских военных преступников над людьми привезти к тому, что на их головы прилетели американские ядерные бомбы в Хиросиме и Нагасаки в отместку?

Да он издевается.

— Кто бы говорил о Карме!

— О, я верю в законы возмездия, — признался Невельской. — Это единственное, что логично здесь и в загробном мире.

— Так вы буддист? Или кришнаит?

Теперь не ответил он.

Неровная дорога, наконец, закончилась у посёлка Романовское. Академик подкатил мотоцикл к одному из заснеженных домов, сошел с байка и принялся открывать гараж.

Подсвечивая фонариком, я понял, почему он так долго возился. В гараже валялось немало разобранных деталей. А следы по всей улице явно говорили о том, что он проделал серьёзную работу на морозе, чтобы реанимировать старый мотоцикл.

Мы растопили печь в старом доме, переночевали. Он без снов. А я с яркими образами о стакане воды.

Стакан. Его держали японцы. Они стояли во тьме, порой выступая под свет костра с плакатом «верните Курилы!». Я почему-то точно знал, что часть их болела холерой, часть оспой, а многие наверняка — бешенством… Только без пены на губах.

Проснулся в холодном поту.

Поутру позавтракав и растопив баню, до обеда приводили себя и мотоцикл в порядок. Поднабрав провизии по домам, уже привычно устроили убитым Ноей хозяевам кремацию в домах и отправились в юго-восточном направлении прямо к Чите.

Оставалось порядка ста километров до города. Очень радовало, что теперь мы не зависим от ветра. Да и на автомобиле это расстояние можно было преодолеть за час с небольшим, учитывая состояние заснеженных дорог.

Но чтобы не превратиться в сосульки на мотоцикле при температуре минус сорок и поднявшихся сильных ветрах, приходилось сбрасывать скорость. Академик бормотал, что нельзя заморозить мотоцикл, который мог «надышаться» холодного воздуха.

Учитывая все обстоятельства, ехали не более двадцати километров в час. А каждые полчаса просто менялись местами на сиденьях. Водитель, что ловил ветер в харю, не смотря на ветровое стекло, промерзал больше. Позади едущий пассажир мог позволить себе рукавицей тереть щеки. Что тоже помогало мало.

Приходилось останавливаться на обогрев каждый час. Это сжигало дефицитный бензин. Более того, высокое октановое число «сотого» топлива для старого советского мотоцикла, рассчитанного на семьдесят шестой бензин, разрушало изнутри всю топливную систему напалмом. В любой момент ИЖ мог встать и заглохнуть. Или пойти дымом, перегревшись.

От нарт с парашютом мы хотя бы понимали, что можно ожидать. Эта же техника, не рассчитанная на условия эксплуатации в подобных температурных диапазонах, была чёртиком из табакерки.

В поселке Телемба грелись особенно долго, ополовинив съестные запасы. Последние километры. И вот, пять часов спустя — Чита.

Но поездка не радовала… Здесь уже хозяйничала Ноя!

«Роботы-гуманоиды» первого десятка-моделей шагали строем, поливая из автоматов и крупнокалиберных пулемётов отступающих пехотинцев. Среди арктических камуфляжей встречались у людей и обмундирование цвета хаки. Легко заметить на снегу. Так же, как и полушубки или зимние дутые куртки. Всё, во что солдаты оделись не по уставу, чтобы не обморозиться.

Второй десяток «гибридных моделей» катился на гусеницах, и тиранил драпающую бронетехнику читинского округа. Бронетранспортёрам, бронемашинам и грузовикам доставалось из РПГ. Их поливали подкалиберными, обстреливали минометами и гранатами. У отступающей из города армии, и тем более горожан, не было средств защиты ПВО. Почти каждый пущенный снаряд находил цель.

Третий десяток «звериных гибридов» был представлен ползущими змеями, ящерицами, варанами и драконами, у которых, однако, вместо крыльев, висели над спиной автоматические турели.

Обвешанные солнечными панелями тела роботов до последнего защищали тяжёлой броней орудие помощнее. Но стоило им остановиться, прицелиться, словив данные с дронов, как из недр корпуса выдвигались ракетные турели, лазерные установки, миниатюрные рельсотроны. Тогда они становились уязвимы. Но не им доставалось, а уже танкам людей.

Забайкальский военный округ вяло отстреливался от уничтожающей волны роботов, что пришла с юга с китайской стороны. Лучше всего поражать ходячую, ползучую и бегающую сталь получалось у тех же Коалиций СВ. Неплохо себя показывали и системы залпового огня, но они с откровенным безразличием уничтожали не только роботов, но и отступающих людей.

Армия проигрывала. Противника было слишком много.

— Ноя наплодила целый легион! — крикнул академик в сердцах. — Наверняка, оставила целёхоньким не один китайский сборочный цех! Туда-то и подаётся электричество с ГЭС… Сука хитрая!

Слова академика меня уже словно не касались. Я вдруг увидел последний четвертый десяток скаев — «звериный». Самый быстрый, проворный и смертоносный. Тигры, пантеры, львы, леопарды, рыси, собаки, львы и другие звери на четырех лапах. Удачные модели. Они были быстрыми как тот гепард в лесу, от которого удирали на пожарном танке. Их лапы могли вскрывать бронь танков, разбивать корпуса автомобилей, сбивать гусеницы и ломать экзоскелеты. Скаи умели делать всё, чтобы не оставить медлительному противнику ни единого шанса. Этот класс создали всецело, чтобы убивать. Воевать по принципу «один против всех».

Ничего лучше человечество придумать среди робототехники так и не успело.

Наш мотоцикл почти смешался с толпой и техникой на дороге. Перестав держать лыжи, я увидел, как они улетели дальше по трассе. А потом подскочил и ящик с антирадином. Его я подхватить успел на лету. Но следом за ним улетел и чемоданчик академика.

Маска запотела, порядком ограничив обзор. Зато я увидел солдат вблизи. Некоторые из них были в ратниках различных модификаций, другие в сплошных экзоскелетах, спроектированных по типу того же робота, но с единственно-возможным управлением от человека, что находился внутри него.

Иные были и вовсе в «девронах». Эти гибридные костюмы сочетали в себе передовые средства индивидуальной защиты, совмещающее в себе функции бронежилета, противохимической и противорадиационной защиты и были нечета нашим костюмам в люльке.

Благодаря такой комбинации защитных функций девроны одинаково хорошо защищали от пуль, осколков, взрывных устройств, грязных бомб и других химических и радиационных опасностей. Единственным их минусом была модульность. Подключаемых модулей хватало не на всех: на одних людях были лишь бронежилеты, на других костюмы, закрывающие большую часть тела, а на прочих полностью герметичные скафандры. И что-то мне подсказывало, что это сильно зависит от обозначения на погонах.

— Это конец, Карлов, — подытожил академик. — Мы увязнем с этими бедолагами.

— Бедолагами? — поразился я. — Разве вам есть дело до людей?

— Дурак вы, Карлов, — сказал он так, словно обиделся. — Всё что я делал, я всегда делал ради людей.

В бок ударило, стеганув по автомату через плечо. Меня скинуло с мотоцикла, покатило по трассе, швыряя как куклу. Маска встретила дорогу, разбилась. Чудом не пострадали глаза. Покрытие проклеено защитной плёнкой, но всё же!

Широкий мультикоптер размером с автомобиль, выпустив пули, пошёл на второй круг. Его тут же подстрелили из ближайшего грузовика, нейтрализовав противозенитным-ракетным комплексом. Но большего врагам и не требовалось. Умные камеры уже передали Ное приоритетную цель. Все ближайшие роботы вдруг рванули в сторону академика.

Шапка и маска не спасли Невельского от обнаружения. Его дочке достаточно было заглянуть учёному в глаза, чтобы распознать их из восьми миллиардов.

ИЖ вклинился между грузовиков, БТР и танка, пытаясь затеряться среди потока, но лишь увяз в толпе. «Тигр», «волк» и «лиса» быстро расправились с ближайшей Арматой и подорвали грузовик с ранеными.

Роботов накрыли плотным огнём ближайшие пехотинцы из крупнокалиберного, но шустрая змея-робот уже заползла под БТР, схоронилась, переждав огонь, а затем выскочила из-под колёс и одним рывком повалила мотоцикл с академиком.

В тело Невельского впились зубы-пилы, разрывая тулуп и перемалывая кожу, кости и мышцы в кашу. Крики заглушило выстрелами.

«Нет. Нет! НЕТ!!!» — кричало внутри меня, пока губы стянулись в линию.

Я поднялся, скинул маску и хотел бежать к застопорившемуся обозу, но в небе вдруг появились ракеты.

Почти бесшумные, но хорошо различимые вблизи, они прилетели откуда-то с востока, разделились с десятка на сотни головных частей и начали втыкаться в землю позади основной волны роботов.

Их точечные удары не несли радиацию. Радиации по визгу датчика на плече и без того хватало. Её принесли сами облученные роботы, сотни километров прошагавшие по зараженной земле Поднебесной.

Ракеты оказались подарком С-600. Российские зенитно-ракетные системы отогнали тьму. Взрывы окунули в горнило переплавки основную массу роботов.

Ближайшей волной взрыва меня снова сбило с ног.

Тьма… шум… пустота.

Когда поднялся вновь, едва придя в себя, земля вокруг догорала. Автоматные выстрелы стихли. Ветер разогнал шумы и крики. Нигде не было видно роботов. Небо чёрное, без звёзд и луны.

Достав из кармана фонарик с последней батарейкой, я подсветил дорогу и не нашёл ничего лучше, как просто пойти по ней, куда вёл свет.

Несколько сотен метров спустя, я наткнулся на чемоданчик Невельского. Советский кейс лёг в руку под рукавицу. Он был без видимых повреждений. Чего нельзя сказать о моём лице.

Сняв рукавицу, вытащил пару наружных осколков, положив автомат на землю. Свет показал, что Калашников остановил пулю ценой собственной целостности.

— Ты спас меня от волков и пули. Спасибо, — слабо обронил я, отпустив ремешок.

Машинально сунул в карман полный рожок. Пригодится.

Побрёл дальше по дороге и наткнулся на лыжи. Связанные вместе с палками, они спокойно торчали их снега кювета, но половину лыж снесло осколками. Выглядело так, как будто кто-то точил карандаш, а в последний момент не удержался и срезал слишком много.

Глядя на лыжи в свете фонарика, я вдруг понял, что иду не в ту сторону. Развернувшись, прошагал полкилометра обратно, наткнувшись на раскуроченную технику и остатки роботов.

Оружие валялось повсюду. Разыскать новый автомат не составило труда у ближайшего грузовика. Рожок прозапас. Пригодится.

Перекинув оружие через плечо, подошёл к перевернутому мотоциклу. Робот-змея был взорван. Сбоку слабо дымилась обугленная дыра размером с футбольный мяч. Похоже, кто-то бросил гранату в тот момент, когда этот скай открыл корпус, чтобы извлечь пулемёт.

А вот останки учёного… От Невельского уцелели лишь руки и голова. Слушая писк радиометра, я осторожно снял маску-фильтр с головы академика и прикрыл ему глаза.

— Что ж, Игорь Данилович… спасибо за уроки. Видит бог, не забуду. И… прощайте.

В голове дальше лишь пустота. Ни сожаления, ни гнева. Ничего внутри. Только усталость.

Боли нет. Для этого надо чувствовать.

Порывшись в люльке, извлёк ящичек с антирадином, достал одну из пачек, откупорил и положил таблетку на язык.

Горькая. Вряд ли такие нужно рассасывать. Скорее, глотать. Но во рту пересохло. Пришлось размачивать слюной и глотать через силу.

За этим занятием меня и застал встречный луч света. Двое солдат в полных девронах подсветили меня мощными фонарями. Они шныряли среди раскуроченной техники, подбирали оружие и боеприпасы.

— Эй, живой что ли? — раздался голос.

— Да.

— Валера, не трать время. Он всё равно облучен. Брось его, — раздался второй голос. — Слышь, мужик? Отвали!

Я покачал головой, обозначая присутствие маски.

— Нет. Я в норме. Фильтр. И антирадин есть. Почти полный, — я поднял его над головой. — Хотите по таблеточке?

Они подскочили с завидной скоростью, проглотили по таблетке.

— Запить есть чем?

— Нет. Только бензин, — ответил я, вспоминая, что ещё одна полная канистра лежит на дне люльки.

— Бензин? Серый, мы спасены!

— И жратва, — припомнил я и скудные припасы, что оставались от последнего обеда.

Это известие сразу расположило служивых ко мне.

Оба оказались солдатами. Точнее — старшими лейтенантами противохимических войск. Молодые, недавние выпускники пограничного института. Из тех, кто уцелел в резне.

У обоих был приказ нагонять основные войсковые соединения своим ходом за неимением транспорта и дефицита топлива. По сути, Серегу и Валерия бросили на добивание роботам более вышестоящие чины. Но вслух это не обозначили. Вслух что-нибудь о тактическом отступлении, чтобы выиграть время.

На войне все средства хороши.

Заправляя армейский УАЗик, который армейцы достали с консервации несколько недель назад, я узнал, что остатки армии оттянулись на восток, в сторону Благовещенска. Там должны соединиться с танковой группой под Сковородино, где защиту от дронов давали системы радиолокационной борьбы типа «Краснуха». Они чистили небо на сотни километров вокруг себя. Должно помочь.

Но до тех систем ещё добраться надо было. А наше новое транспортное средство никак не желало заводиться, замёрзнув за вечер. Пришлось разводить костер, снимать аккумулятор и обогревать его полночи, а также возиться с простреленной осколками шиной, меняя на запаску.

Работа растянулась до рассвета. Возиться пришлось в основном мне. Так как ребята не верили, что при северном ветре нам ничего не угрожает, и не снимали своих тесных костюмов.

А в них много в быту не сделаешь.

— Высокий уровень радиации датчики показывают из-за груды облученного металла роботов вокруг, а не земли. Тяжёлые радиационные элементы находятся не на ближайшей земле, — с уверенностью Невельского убеждал их я. — От альфа-же излучения хватит и зимней одежды. Но фильтры с лица лучше не снимать… И тем спасемся.

Они верили, но… не снимали девронов.

Уже рассветало, когда автомобиль загудел. Стоило мотору прогреться, как мы покатили нагонять войска.

То, что скрывала ночь, теперь было видно, как на ладони: чёрные воронки с расплавленным металлом, растаявший снег с выжженной дотла землёй, остовы разбросанной техники и искореженных, подбитых роботов по округе. Тела, оружие и снова тела. Гражданские и военные. Вперемежку.

— Паника вывела почти всех из города, создала ложное чувство безопасности под боком у военных. А роботам только это и нужно было, — говорил я, по приобретённой привычке анализируя информацию вслух.

Ребята слушали, кивали, но были слишком уставшими от длительного марш-броска, чтобы отвечать что-то внятное. Генерал объединённого восточного округа гонял их двое суток без сна и отдыха.

Из приятного — печка грела по полной.

Мы так же утеплили аккумулятор, закрыли картонкой радиатор от встречного ветра и укутали в войлок мотор сверху. Но в салоне было холодно даже в шапке и сапогах. Я не снимал рукавиц за рулем. Согревался лишь тем, что рулил.

Сон пропал. Вопрос «а что дальше?» стоял в голове.

Я не ощущал потери Невельского. Осознание этого, наверное, придёт позже. Сейчас вокруг был скорее очередной социальный эксперимент гения, а я его часть. И вскоре раздастся над ухом: «и что дальше, Карлов?»

Я и этот чертов чемоданчик рядом с автоматом на заднем сиденье были теперь как единое целое. Часть замысла злого гения, от которого уже было не откреститься.

— А что в чемоданчике? — спросил как-то Серёга, несколько устав от дороги.

— Да, тоже хотел спросить, — поддержал Валера.

— Я уже поделился с вами бензином, антирадином, лекарствами и едой, — напомнил я. — В чемоданчике мои личные вещи. Ничего для вас ценного. Поверьте мне, будь там хоть золото, мне оно нахрен не сдалось. Но эти вещи мне дороги как память.

— Да ладно, чего напрягся то? — хихикнул Валера. — Твоё так твое. У меня вот из личного теперь только граната осталась… Хочешь подержать?

И он протянул. Не мне, но Сереге. Гранату без чеки.

Тот начал орать, попытался опустить стекло, что открывалось механическим способом, но оно примерзло. В панике сунул обратно.

— Да не ссы. Это учебная, — рассмеялся сослуживец. — Чеку я давно потерял!

— Идиот!

— Серый, ты бы видел свою харю… Надеюсь, не обоссался?

— Кретин! — добавил сослуживец и улыбнулся, внутри тоже довольный шуткой.

Посмотрев в зеркало заднего вида на раскрасневшуюся от смеха рожу и лицо, полное негодования, рядом, я понял две вещи.

Во-первых, теперь у меня нет мудрого наставника, который всегда поправит и помашет пальчиком у лица, если что-то не так.

Во-вторых, если я не стану таким же наставником для них, то мы вообще никуда не доедем. Эти двое солдатиков даже чем-то походили друг на друга. Как разнояйцевые близнецы. Оба бестолковые, необученные, пересидевшие тяжёлое время в казармах.

Короче, как я в первые дни путешествия.

— Ребят, а что на вас за костюмы? Лёгкие, как на вид. Я недавно «Ратник-12» носил. Он потяжелее будет.

— Модификация деврон-зет, — разъяснил Валерий, утирая слёзы смеха. — Состоит из нескольких слоев материалов, давая разную защиту. Верхний слой придаёт свойства огнеупорности и химической защиты, а нижний отвечает за питание и терморегуляцию. Между слоями ткани располагается слой полимерного нано-материала, который обладает повышенными антирадиационными свойствами, служит как бронежилет.

— Нано-материал, значит? — переспросил я.

— От радиации этот материал по эффективности защиты равен слою свинца, толщиной в двадцать сантиметров, — объяснил Валера.

— Ага, с его использованием построена и защита против ударных и баллистических угроз, — добавил Серёга. — Сколково их всего три года как выпустило и начало по границам распределять. Но если честно, нам их выдали лишь потому, что мы умеем ими пользоваться. Остальные на зеты через стекла стендов смотрели. «Чтобы чего не вышло».

— Дорогие же, — хмыкнул я. — А что насчёт прочей армии? Что думаете? Выстоим?

— Сборная армейская солянка без компьютеров и связи. В первую неделю после конфликта мы вообще ничего понять не могли. Оглохли, ослепли, — продолжил Серега. — Пока же наладили стационарную связь, ставили вышки, согласовывали расположение штаба и собирали информацию о перемещении противника. Много времени потеряли. Роботы просто подошли к границе, и… усугубили конфликт.

Я вновь посмотрел в зеркало.

Конфликт? Вы серьёзно? Нам же просто хотят истребить как вид.

— Ребят, что, по-вашему, вообще произошло в мире?

Они переглянулись, пожали плечами.

— Кто-то начал Большую Войну, — наконец добавил Серёга. — И учитывая, что мы воюем с китайскими роботами… ответ очевиден.

— Ага. Взлетели ракеты, уничтожены крупные города… а потом резко похолодало. За пару дней, — припомнил Валерий. — Но блин, ни одной жёлтой звезды на роботах противника. Ни одного красного флага. Они словно хотят замять этот конфликт.

— Начальство ничего не рассказывало? — понял я.

— А чего тут рассказывать? Я всегда не доверял иностранцам и роботам, — усмехнулся Валера и первым развалился спать на заднем сиденье.

— А уж иностранным роботам и подавно, — добавил Сергей и прикорнул на сиденье рядом.

Я не стал напоминать, что всю линейку «Скай» после импортозамещения собирали исключительно в России. Китайские подделки были на порядок худшего качества. Тормозили, глючили, часто ломались.

Подражание продукции и оригинальные варианты рознятся как небо и земля… По крайней мере, в первые годы выпуска.

Нагнав армейский обоз, мы получили бензин и пайки. Меня поставили на довольствие механиком за неимением опытных людей и рабочих рук.

Я и не спорил. Всё, что для меня имело значение, это чемоданчик и пара отлитых дюралиевых сюрикенов, оставшихся на память от академика в кармане.

Под Сковородино нас переформировали. Все ближайшие войска попали под руку генерала Владыкова. Это ракеты его комплексов накрыли роботов под Читой. С-600 ориентировались по маячкам, установленными радистами.

Вскоре пришлось разминуться с лейтенантами. Сергей и Валерий остались в части обучать радиационной защите танкистов, а я напросился добровольцем в город Свободный. Разведчики доложили нам, что китайцы на южной границе захватили и Благовещенск, чем только усилили подозрение военных.

Я предполагал, что, перейдя замерзший Амур, китайцы просто спасались от радиации. Но пограничники встретили их в штыки, по-прежнему защищая границы. Случилась резня.

Поговаривают, граница устояла не больше десятка минут. Затем миллионы китайцев вторглись в беззащитный город и перерезали полумилионный Благовещенск. То ли чтобы не кормить, то ли чтобы нажиться.

У пограничной провинции Хэйлунцзян давно было особое отношение к русским. Русские строили Харбин, возводили КВЖД, зачищали Манчжурию от японских интервентов, строили и помогали красному Китаю, чем неизменно заслужили уважение у китайских коммунистов. Но то были русские начала двадцатого века.

Русские же конца двадцатого века были «челноками» и торговцами, нередко попадающими в криминальные сводки самой северной китайской провинции. Если во всех прочих провинциях к «северному соседу» было хорошее отношение, то у китайцев на границе мы ассоциировались, как правило, с бандитами, ворами и пьяницами. А таких не жалко и на нож, чтобы самим выжить.

Но как мало генерал знал об истории, так же хорошо знал о передвижении противника. Разъезды китайских солдат и добровольцев, что пыталась спастись от мороза, радиации и Нои, быстро распространялись по Дальнему Востоку. С нашей стороны они достигли города Свободного.

Ответ генерала Владыкова был мгновенным. Не подчиненный более никому выше, военный начальник решил, что в мире всё ещё действуют старые порядки. И на силу нужно отвечать силой. Вместо дипломатии сработал принцип — «глаз за глаз»! И ракеты накрыли Благовещенск, сравняв с землей и китайских захватчиков.

Основной оплот северокитайской силы был свергнут за несколько минут. Бронированный танковый кулак, расквартированный в Сковородино, вскоре вернул Свободный и за несколько дней мы расчистили все занятые противником территории, продолжая проливать кровь людей.

Едва мы выгнали китайцев обратно за замерзшую реку, как… отпрянули!

Новый роботизированный кулак Нои размазал танки вдоль Амура широкой волной китайских роботов. Эти Скаи были менее проворными и хуже вооружены, но это не помешало им перебить последнюю профессиональную армию и устремиться за беглецами в глубь территорий.

В тот роковой день мы и прозвали их — «искателями».

Теперь они гонялись за уцелевшими людьми, добивая всех, до кого хватало дотянуться заряду китайских батарей.

После разгрома я отступил на восток с дюжиной уцелевших солдат в армейском грузовике. Мы до хрипотцы спорили в кузове на тему того, был ли у нас шанс уцелеть на Амуре, если бы генерал объединился с китайцами?

Ответа не было… Как не было больше ракет, танков, РЭБов и многих людей.

Зато был голод, холод, информационная глухота, пристальное внимание Нои и ощущение отчаянья.

Разбитые, подгоняемые остатками роботов, мы добрались до Биробиджана и застряли в этом маленьком городе. Генерал Мороз обозначил свое присутствие падением температуры до минус шестидесяти градусов по Цельсию, лишив нас всякого маневра.

С ужасом глядя на термометры, выжившие ожидали прихода ещё большей Зимы.

Наконец, третьей силой оказалась — религиозная. Но не православная, мусульманская или еврейская община, что почти полным составом ушли в карстовые пещеры, а секта.

Секта Пельменей!

Это был самый странный союз в городе, как нельзя лучше отражающий нашу новую действительность. Глядя на белые нашивки «пельменей» на руках её членов, посторонний человек мог думать, что люди сошли с ума.

Но правда оказывалась простой и легко объяснимой…

Местный предприниматель Игорь Емельяненко на заре своей карьеры в «девяностые» был «челноком». Он по нескольку раз в месяц гонял через речку в Китай за поставками дешёвой одежды, на чём и нажил первое состояние. В «нулевые» он подсел на контрабанду женьшеня, медвежьих лап и струи кабарги. А когда был прижат силовыми ведомствами и отсидел несколько лет с конфискацией имущества, быстро перепрофилировался обратно в легального бизнесмена и на протяжении «десятых» и «двадцатых» занимался исключительно торговлей провизией.

Когда открыли железнодорожный мост через Биробиджан в Китай, Емельяненко быстро нащупал золотую жилу. В Китай на пищевые выставки и рынки он возил российские продукты в виде шоколада, сгущенки, соков и молочных сосисок, а обратно привозил рисовую водку, БАДы, соевый соус, сушеную морскую капусту, китайскую лапшу и всё, что можно было запаривать в тарелке. Поставлял в промышленных масштабах.

Незадолго до восстания Нои господин Емельяненко готовился к очередной осенней продуктовой выставке в Харбине и закупил небывало-крупную партию пельменей, вареников, колдунов, голубцов, котлет, нагетсов и прочих полуфабрикатов, забив ими все холодильники своих складов. Но когда отключили свет, пришел в отчаянье и вывалил всю продукцию на ближайшую свалку, а себе пустил пулю в лоб, предчувствуя скорое разорение и общение с коллекторами и иными кредиторами.

Но у Генерала Мороза было своё мнение на счёт продукции. Заморозив пельмени, укрыв её снегом, Зима сохранила целую гору еды. Первыми о «Продуктовом Клондайке» смекнули бомжи старого мира, неожиданно став самыми обеспеченными людьми в городе.

Когда же замороженные пельмени в упаковке попали на чёрный рынок, слух о «бесконечном холодильнике» достиг и предпринимателя Александра Розенберга. Он поставил своих людей на свалке, разогнал бомжей, а когда те попытались отвоевать утерянные позиции — предложил им работу за долю.

Это положение устраивало всех. Собирая и сортируя провизию, бомжи остались рядом с едой. А ворвавшись на территорию бывших складов Емельяненко, Розенберг также получил в свои руки и продукты длительного хранения. Сочетание полуфабрикатов, консервов и сухой пищи очень быстро сделали из предпринимателя ведущего человека в городе.

Через месяц находчивый предприниматель объявил себя новым Спасителем, продуктовым Мессией, а затем и «дарующим богом Алро».

Люди, что получали еду взамен работы, когда вокруг пустовали полки магазинов и пустели продуктовые склады, готовы были на всё за пайку. В том числе и называть его богом.

Добровольцы охотно вступали в ряды «секты пельменей» или сотрудничали с ней через товарный бартер: к секте стекались патроны, оружие, медикаменты, топливо, техника. Накормленные, обогретые, полные сил сектанты Алро быстро захватывали удобные территории, вооружались и подминали под себя все силы в городе.

Власть временна… Но власть, что кормит свой народ — постоянна.

Когда я достиг Биробиджана, армия нового «бога на земле» уже состояла из сотни людей. Лимитируя раздачу еды, Алро не стал бездумно наращивать количество людей в подчинении, а предпочитал оставлять лучших, быстро заменяя недееспособных, обмороженных, болеющих и старых на молодых, здоровых и исполнительных.

«Сотня бога» стала элитой, за место в которой нужно было бороться или доказывать свою полезность организации иными способами от информации до сдачи ресурсов.

Моих навыков механика, солдата, повара и выживальщика не хватило, чтобы попасть в секту. Но чемодан-дипломат привлек внимание. Меня приняли за клерка. Считать я умел, так что не увидел в этом ничего страшного. Рассчитывать пайки, проценты с «инвестиций» и вести бухгалтерию на бумаге было не сложно.

Моя сноровка товароведа пришлась по душе Розенбергу. Так я получил нашивку пельменя и попал в младшую лигу к так называемым «собирателям».

Эти тридцать три человека, что быстро пришли на смену бомжам, владели ресурсами, от которых мы раньше брезгливо отворачивались: они собирали тёплую одежду и топливо для костра, металл и любой материал, из которого можно было строить и утеплять жилища.

Горы досок, металла, стекла и бумаги росли вокруг меня на зависть всем перерабатываемым заводам прошлого. Это можно было использовать если не сейчас, то в дальнейшем. А ещё у нас всегда была вода и бани, чтобы её подогреть. Вода в ЕАО залегала на глубине не более десятка метров в самых труднодоступных местах. Достать её можно было самой простой водокачкой, банально забив трубы в землю молотком и устроив давление подкачкой-подсосом.

Не скажу, что такая вода поверхностного залегания была самой чистой в мире. Её приходилось кипятить и очищать от песка, но жить можно. Оставалось лишь принимать для профилактики йод и иногда — антирадин, украдкой.

Датчик радиации показывал небольшое превышение радиации, но сколько радионуклидов в земле без химической лаборатории сказать было сложно. На всякий случай я полностью отказался от потребления мяса живности.

Помимо почти полностью забитых домашних коров, свиней, коз, овец и птицы, люди ели собак, кошек, голубей, ворон и даже воробьев. Из леса охотники нередко приносили зайчатину, медведя и оленей.

Я не стал вегетарианцем. Потреблять старые запасы мяса в тех же замороженных пельменях и консервах никто не запрещал.

Второй группой в секте были «запариватели». Так же тридцати три человека, которые собственно и собирали полуфабрикаты, занимались раздачей пайков и меняли еду на любую полезную продукцию.

Очень скоро Алро перевёл меня в эту группу, поставив добывать для него ещё и информацию.

Набеги на склады случались часто, а недовольные курсом обмена люди находились каждый день. Помимо счетовода приходилось стать дипломатом. Мне приходилось сглаживать конфликты, искать решения, которые подходили бы всем сторонам.

Чаще всего просто приходилось стравливать одни группировки против других, ослабляя противников. Но нередко мы просто договаривались с лидерами за процент насчёт военной помощи, если своих сил справиться не хватало.

Недовольных одиночек-торгашей вояки секты просто выкидывали вон… Нечего спорить с богом!

Вояки, они же «благодарители» — третья группа в секте. Те, кто начинали как охранники складов, стали перепрофилироваться в головорезов и «коллекторов». А над ними я — скромный консультант по особым вопросам, который пытался не допускать лишней крови.

Вскоре ко мне стекалась обстановка по всему городу.

Третья группа так же состояли из тридцати трёх человек, поделенных на более мобильные группы-тройки. И очень скоро помимо функций защиты территории Алро, благодарители стали нападать на соседние, собирать проценты с «инвестиций», выбивать долги, наказывать воров и налётчиков на склады, а карать тех, кому Алро подписывал смертный приговор по разным причинам.

В такие моменты в дело вступала «алая тройка» — трое отморозков-головорезов, которые словно наслаждались процессом мучений.

Над девяносто девятью подчиненными стоял лишь сам Алро, замыкая сотню.

Он — единственный судья и законодатель на своей территории. Новоявленный бог, что грезил мечтой о расширении общины за счет животноводства по весне. Этой идеей он периодически делился с капитанами и получал их поддержку. Есть куда развиваться!

Попутно собирал по округе выживших коз, коров, овец, лошадей и свиней, предлагая выгодный обмен.

На мои замечания о необходимости очистить землю и создать особые режимы содержания животных в зонах радиоактивного загрязнения, Алро лишь отмахивался.

— Говорю же, Зима никуда не уйдёт в ближайшие годы, — уверял я.

Но они не слушали.

Когда минула календарная зима, а Зима уходить не пожелала, надежды предводителя рассыпались в прах. Корма для животных быстро таяли. Вместо того, чтобы сделать выводы из ситуации, и перенаправить старания, он нашёл крайнего.

— Накаркал, Карлов!

Так я попал под опалу.

Отвели от меня смерть, как ни странно, роботы… В марте потеплело до минус сорока. И с этой «теплынью» к нам с территории Китая вновь пришли искатели.

Город встал в оборону, отчаянно огрызаясь. Каждый человек на счету.

Постоянно пребывая на складе, я видел, как быстро проедаются полуфабрикаты.

Пополнять их было нечем.

Над головой повис Дамоклов меч. «Алая тройка» пока занята работой, но мне постоянно казалось, что в следующую ночь они придут за мной.

Решение пришло само. С запада в город прибыли старые знакомые Сергей и Валерий. Лейтенанты рассказали, что искатели прикончили генерала Владыкова и добили военные группировки под Сковородино и в Свободном.

Все, кто мог — бежали.

Ребята, как и раньше, были в девронах. Так что убедить Алро взять их в ряды благодарителей не составило труда. Военные в секте обновлялись чаще всего, а в связи с ситуацией в городе, нам не мешало пополнение.

Втроем мы решили, что Биробиджан долго не выстоит. А служить богу с городской пропиской долгое время — грешно.

Имея доступ ко всем складам, я собрал нам провизии и амуниции. Вот только рейды благодарителей к должникам сожгли всё топливо. Брошенный транспорт перемерз и не годился в дорогу. Зато были лыжи! Три набора.

Три мешка, три автомата. И трое людей в ночи покинули город.

Конечно, Алро это дело так не оставил. За нами отправилось погоня из девяти человек. Три тройки благодаритетелей нагнали у Смидовичей семьдесят километров спустя ночного марш-броска.

Вымершая деревня у дороги не могла дать нам крова, но оказалась отличным опорным пунктом. С трёх позиций простреливалась вся ровная дорога на несколько километров, а ближайшие заснеженные поля лежали как на ладони. Учитывая слабый ветер, лучшего стрелки и желать не могли. Для того же, чтобы обойти деревню по дуге, требовалось сделать немалый крюк. Этого уставшие полуголодные лыжники позволить себе не могли.

Глядя в бинокль на погоню, я понял, что среди ликвидаторов рвёт жилы «алая тройка». Убеждать их в мировой было себе дороже. Алро — бог и все тут.

Откуда только такие твердолобые взялись за полгода? Психоэмоционально-неустойчивых порождает любая война. А Последняя в особенности.

Остальные шестеро отстали и явно выбились из сил. Они были из умеренных. Их тех, кто просто работал на Алро, чтобы выжить. Тройка Коржа, тройка Гарика.

— Валер, Серый, работаем по первой тройке.

— А остальные? — спросил Валера.

— Остальных не трогать.

— Почему? — не понял и Сергей.

— Поговорю сначала.

Едва я отметил врагов среди нагоняющих, как Валера с Сергеем без всяких сомнений спустили курки.

Новый мир не пачкает рук. На морозе кровь быстро застывает. Потому лидеру пустил пулю в лоб я сам. Его зверства над оголодавшими людьми стояли перед глазами и нередко снились ночами.

Поделом.

Остальные опустили голову в снег, залегли. Я закричал, что желаю говорить и вышел к ним без оружия.

Тройка Коржа, тройка Гарика — нормальные ребята. Я предложил им присоединиться к новому походу до Хабаровска.

Конечно, слова на ветру ничего не значили. Но голод одинаково терзал всех. И стоило показать припасы в сумке и обрисовать ситуацию дальнейших развитий событий в городе, как они задумались.

Тройки могли вернуться и гарантировано попасть под мясорубку бога или пойти с нами, разделив припасы, и постараться начать новую жизнь подальше от внимания искателей.

Дипломатическая миссия и совместный ужин возымели успех. Из трех человек наш отряд вырос до девяти. А до лидерства в тех тройках я не покушался. Всё по-старому. Доберёмся до пункта назначения — там видно будет.

Несколько дней мы шли до Хабаровска, ночуя по брошенным деревням. Спайки, как это часто бывает в совместных походах, не ощущалось. Мы по-прежнему держались своих людей, отдыхали особнячком. Наученный горьким опытом, я не спешил говорить о подземном городе. Дело было даже не в том, чтобы давать людям слепую надежду. Просто меньше всего хотелось, чтобы об этом прознала Ноя.

Как доберёмся до города — разнесут же. Всем хочется делиться радостью!

Со мной поддерживали разговор лишь Валерий и Сергей. Для остальных я был скорее беглым предателем. Оно и к лучшему — так и не стал своим за несколько месяцев проживания в секте Пельменей.

Каждая секта обречена. Тем более, когда в ней есть персональный бог. Раньше таких сажали. Теперь на них ровняются.

О, времена! О, нравы!

Нет, дело не в Алро. Мы наверняка смогли бы найти с ним общий язык. Но не чувствуя той тяги, какой испытывал к академику, я даже не знал, о чём говорить с людьми.

Каждый из них после Невельского казался дремучим Питекантропом, копошащимся в земле, когда я такой весь в белом, Хомо Сапиенс, смотрю на звёзды в ночи. И уже знаю, что посетим Луну и колонизируем ближайшие планеты. А для них это просто глаз в небе.

Перед мостом через Амур хабаровчане выстроили огромный блокпост из задубевших мешков песка. Стояли и высокие деревянные вышки. Поверх укреплений покоились пулемётные точки. Но без пулемётов.

Сколько мы не всматривались в бинокль, так и не смогли найти ни одного человека на дежурстве. Ни над мостом на автомобильной трассе, ни на железнодорожных путях. Камер, что раньше следили за нарушением скоростного режима, след простыл. Растащили на запчасти или побили. Таковы люди без самоорганизации.

Застава пустовала.

— Сложно удерживать точку перехода в Хабаровск, когда на реке стоит лёд и обойти мост можно в тысяче мест, — навёл на разумную мысль Валерий. — Смысла нет.

Мы прошли через блокпост, и пошли по заснеженному автомобильному полотну. Снега было по перила. Его никто не убирал. Спрессованный, слежавшийся, он мало чем отличался от предыдущей двухсоткилометровой лыжни от Биробиджана. Фонарные столбы торчали лишь по правую сторону. Вторую очередь моста так и не построили. Видимо, с нагрузкой справлялась и одна полоса, рассчитанная лишь на две автомобильные полосы.

— Территория опережающего развития же, — буркнул Толя, совсем молодой парень из второй тройки Гарика. — Вот и опередили всех, кого видели.

Мы разглядывали во все глаза раскинувшийся заснеженный город. На сопках среди малоэтажных застроек в небо валил дым. На льду стояли временные убежища рыбаков, вдали у набережной двигались чёрные точки.

— Рыбачат, греются, — подстегнул Сергей, и ноги сами ускорили ход. — Жив город!

— И никаких дронов, роботов, — добавил лидер первой тройки — Саша Корж.

— Даже почти не холодно, — брякнул Валерий. — Не так конечно тепло, как в марте прошлого года, но лучше, чем в январе этого.

Дальний Восток был областью, где на ощущение температуры воздуха сильно влияла влажность. То, что в средней полосе России ощущалось как минус двадцать, здесь ощущалось как минус тридцать с ветром.

Минус сорок, что показывали часы на руке сейчас, были минус пятьюдесятью. Но как же быстро мы привыкли к такой температуре после январского падения, когда при минус шестидесяти металл крошился как хлеб.

Область перед мостом пустовала. Заброшенный пост ДПС и автомобильную остановку занесло снегом с горкой. Давно пустовали и несколько АЗС по обе стороны от дороги. А вот район коттеджей и домов по левую сторону исправно коптил небо белым дымом, что выдавало наличие людей.

— Там же колонка на улице есть! Баня наверняка, печку топят, — обронил Прохор из тройки Коржа. — Сань, давай туда, а? За банку тушенки помоемся, а то и девок найдём.

Корж посмотрел на меня. Я пожал плечами:

— Мы достигли города. Припасы и патроны, как и обговорено, разделены. Я вас не держу. Ищите девок или проблемы. Только сами. Не маленькие уже.

— Ну, бывай тогда… предводитель, — почти выплюнул последнее слово Корж и махнул нам рукой.

И нас стало шестеро.

Сняли лыжи и забрались на сопку, оглядывая округу. Ничего подозрительного в окрестности не оказалось, как и на самой сопке — только мусор, спиленные деревья и старые могилки со звездами вместо крестов на самой сопке. Захоронения давние, заброшенные.

Оглянувшись обратно на Амур, я вдруг понял, что вид моста с этого ракурса когда-то обозначался на пятитысячной рублевой купюре. Выходит, смотрели прямо с кладбища, когда рисовали купюру самого высокого номинала. Какой уж тут крепкий курс рубля?

Спустились с сопки, вновь надели лыжи и пошли дальше по автомобильной развязке. Едва миновали путепровод, как одна дорога свернула вправо в спальный район пяти— и десятиэтажек, а вторая вела прямо и под мост в сторону высокой, отдельно стоящей сопки, почти горы.

— Это дорога в объезд города, — вновь подал голос Толя. Я местный. Всё тут знаю. Вырос рядом с «Санаторкой», пока родители в Бирик не переехали. Это сейчас вправо и дальше ещё пару километров. На лыжах быстро со склона доберёмся.

— И что находится на Санаторке? — спросил я.

— Как что? Санаторий, — удивился он. — И военные. Гаражи ещё, но то с другой стороны дороги. Там наверняка сейчас мастерские.

— Нет, мы туда не пойдём, — обронил Гарик. — Что нам делить с военными?

— Да почему не пойдём? — заспорил Толя. — Может они уже разбежались? Там и в мирное время нечего было охранять.

— Тела видишь по городу? — прозвучал мой вопрос.

— Нет, — ответил Анатолий. — Но это же хорошо?

— Как знать, — обронил Валера, приблизившись к нам. — Может порядок, и складируют.

— А может… едят, — добавил Серёга, выдержал паузу и… заржал на зависть всем коням.

Настроение сразу улучшилось. Толя покраснел щеками больше, чем уже позволял мороз и длительная дорога. Высмеяли, вроде как.

От меня не укрылось, что смех был немного натянутым. Каждый понимал, что исключать возможность каннибализма не следовало. В Биробиджане встречались обглоданные тела. То часто были бродячие собаки. Но когда встречали тела с отпиленными руками и ногами, вопросов больше никто не задавал.

Доведённые до отчаянья люди, которые и без того задолжали секте пельменей, чем-то должны кормить семьи.

— Но там тоже есть колонка! — стоял на своем Толик. — Их раньше в старых районах везде тыкали, пока водопровод не сделали. «Северный» район как раз и таких. Я здесь каждую улицу знаю. Неподалеку от Санаторки на Уборевича универсам старый есть. Под ним бомбоубежище. Схорониться можно от радиации, если что, — тут он повёл рукой в сторону. — Здесь неподалеку тоже есть бомбоубежище, если что. Вон там!

Я знал, что в штатах бомбоубежища под ресторанами быстрого питания делали, а в СССР под универсамами.

Хорошо, что на тот момент не пригодились. Плохо, что не пригодились и сейчас. В любом случае «вон там» мне нравилось больше, чем шагать ещё сколько там километров в область, где наверняка были военные.

— Так где?

— Да вот там!

«Вот там» располагалась в трёхстах метрах от сопки.

Теперь уже Гарик посмотрел на меня, буркнул:

— А малой прав. Мы, пожалуй, разведаем дальнее бомбоубежище тогда. Что там с колонкой, говоришь? Когда вода рядом — удобно.

— Лишь бы не было радиации, — обозначил я. — Бойтесь юго-западных ветров. И… удачной дороги, Гарик.

— И тебе не хворать, Роберт. Авось, свидимся.

Едва поднялись на пригорок, как вторая тройка покатились дальше вниз по склону к загадочной санаторке.

Мы застыли напротив ещё одного длинного магазина советской постройки. Новомодные вывески и обшивка пластиком не могли сбить с толку первоначальный дизайн из камня и алюминия. Магазин тянулся вдоль трёх торцов трёх домов-хрущёвок, замыкая один двор с одной стороны полностью, а с другой — частично.

Что ещё было с другой стороны бывшего универсама, мы не видели. Зато хорошо видели, что вход в один из дворов, ровно там, где заканчивался магазин, был заставлен металлическими строительными щитами в три роста. А над щитами громоздилась вышка. Прямо в щитах была вырезана дверь. Магазин защищал от вторжения половину двора, вторую половину защищали умелые руки людей.

— Удачное положение, — отметил Валерий. — Щиты поставили от ветра или для защиты?

— А вышка что? Тоже от ветра? — добавил Сергей. — Давайте зайдём. Что думаешь, Роберт?

— Нас осталось трое, — напомнил я. — Но мы не тройка. Каждый пусть думает и решает за себя.

Валера хмыкнул:

— К чёрту таких депрессивных учителей, — и, сняв лыжи, замолотил в дверь.

Сергей приблизился к нему. Я отдалился, пытаясь посмотреть на магазин в целом. Единственный вход в переделанный универсам и все окна были наглухо заколочены. А возможно, и заложены кирпичом изнутри для крепости. Что явно намекало на то, что вход в помещение находится с другой стороны: либо в одной из пятиэтажек, либо в бомбоубежище.

Подобный архитектурный замысел приводил к двум выводам: здесь была сильная община и действовала она разумно.

Такие чужаков пускают не охотно.

Дверь в щитах не открылась. Но сквозь бойницу суровый голос обронил:

— Кто такие? Что надо?

— Мы с Бирика. Торговцы, — ответил Валера. — Товаром меняетесь?

— И солдаты, — добавил Сергей. — Наймиты нужны?

— Нет, — обрубил тот же голос видимо на оба вопроса сразу.

Створка прикрылась.

— Э, а ты чё там такой дерзкий за щитом? — вспыхнул Валера. — Двести километров отхерачили, чтобы твое «нет» услышать?

— Поговори мне ещё, — послышалось с вышки, и лоб лейтенанта поймал лазерный прицел.

— Похоже, нам лучше догнать тройку Гарика, — услышал последние слова от Сергея.

Я покачал головой и обошёл вокруг длинного магазина. Ребята были расстроены провалом, порядком устали и не знали, что делать.

Таким бы учителя. Хотя бы депрессивного… Но был только я.

Вход во дворы слева, где стояли десятиэтажки, был заставлен брошенными автомобилями и завален сугробами.

Я свернул направо, обогнул первый пятиэтажный дом с наглухо заколоченными окнами до третьего этажа и дверьми на подъездах. И понял, что внутри у прото-анклава общий комплекс.

Строительные щиты тянулись до уровня третьего этажа. Привинчены к стене, наглухо закрывали путь во двор за домом. Лезть по таким по морозу себе дороже. Разве что делать лестницу. В том дворе не было входа-выхода, не обозначались двери и не торчали вышки. Но в затылок жгло ощущение, что кто-то наблюдает с крыши, провожая в прицел снайперской винтовки.

Зачем ставить вышку, когда есть крыша? Очень удобно.

Прошёл дальше вдоль щитов. За вторым пятиэтажным домом следовал следующий двор между пятиэтажками. Там увидел ту же картину — щиты, вышка. Ещё одна дверь. Во втором дворе что-то дымилось, слышались голоса.

Выходило, что строители сделали один двор проходным, второй закрыли наглухо, но проход между ними легко мог тянуться через срединное здание. Как и проход в магазин. Значит, там был штаб.

Там же наверняка располагались спуски в подвалы и бомбоубежища. Таким образом, на территории выходило несколько километров площади полезной площади с парой входов-выходов и полной защитой от пронизывающих ветров.

Кто может быть нужен таким людям?

Солдаты? Нет, они дежурят на вышках по очереди.

Торговцы? Нет, у них есть всё, что нужно в обширных складах во внутреннем пространстве.

Натаскать могли с ближайших торговых центров и продуктовых складов и рынков всякой всячины ещё в первые недели. В относительной близости даже были расположены колонки на случай радиоактивного снега. На крайняк — могли сменять воду у ближайших соседей.

Кто ещё? Проститутки? Клоуны? Актёры?

Нет, никому не нужны лишние рты. Это теперь как поэты и художники, которые отлично вписывались в мир с древних времён до конца двадцать первого века, но напрочь потеряли смысл ещё в начале двадцать первого века.

Озарение посетило внезапно: специалисты!

Им нужны специалисты широкого профиля. Доктор из меня никакой, считать тут нечего, но… я достал из кармана дюралевый сюрикен и уверенно застучал в дверь.

— Открывайте! Кузнец пришёл.

Он кивнул на школу, что располагалась напротив проходного двора. Трёхэтажное здание советской постройки располагалось напротив детского садика. Комплексная застройка района.

— В школе лежат много тел. Мы таскаем оттуда столы, стулья и доски на костры, а взамен оставляем тела.

— Понял… не можете их похоронить?

— Да, но просто складировать их как замороженную тушу тоже неправильно. Можешь сделать крематорий? Я не хочу, чтобы над телами глумились. Или когда-нибудь начали использовать их как пачки пельменей из холодильника.

Присвистнул. Разумный подход. Сложно не думать о большом количестве мяса в мире, где больше никто не будет осуждать.

С голодом борются все как могут. Искушение перестать бороться за выживание и начать просто брать то, что под рукой, быстро сделает из нас дегродантов. Если не в умственном плане, то в духовном и эмоциональном точно.

Каннибал — это уже совсем другой человек, который так же легко начнёт брать всё, что рядом. Тогда мы просто перестанем верить в жизнь и станем другими. Падём ниже плинтуса, если начнём есть себе подобных. Лёгкий путь — кривая дорожка. Польётся кровь, родятся дети от кровосмешения, а с большой долей вероятности трупоеды просто передохнут от радиационного заражения. Ведь не всякий труп умер от голода, чипов в теле, аварий или убийства. Часть достаточно хлебнула смертоносных частиц, которые не совместимы с биологической начинкой организма.

Задумавшись, я осмотрелся во внутреннем дворике: четыре подъезда, четыре металлических двери, которые когда-то открывали домофоном, магнитным замком или приложением на телефоне. Плюс те же четыре двери в соседнем дворике. Значит, всего восемь штук. Одну на подложку-поддон, четыре по краям. Остальные на стойки. Вот и готовая шашлычница.

Над системой поддува можно будет подумать в процессе. Меха можно сделать хоть из баяна. А сварка, судя по листам, у них имелась. Значит, есть генераторы, аккумуляторы. Плюс оружие, патроны.

Крепкий анклав. За такой стоит зацепиться зубами.

— Сделаю, — ответил я и тут же поставил условие. — Но мне нужны два помощника. Двери одному таскать не сподручно.

— Так на двери и одного помощника хватит.

Григорию уже доложили о происшествии у второй двери. Но пускать лишние рты на закрытую территорию, он ожидаемо, не хотел.

Что-то подсказывало, что все, кто здесь поселился, уже жили в этих трёх домах или были родственниками тех, кто здесь жил и могли за них поручиться. А чужие — это чужие.

— Двое таскают и держат, один варит. Работа для троек, — поправил я. — Если хочешь крематорий, пошли своих догнать тех двух лыжников вдоль дороги. Они крепкие, здоровые ребята. Я с ними немало прошёл, ручаюсь за каждого.

— Да я даже тебя не знаю, — блеснул ясными глазами Григорий. — И не пущу на территорию анклава сразу группу неизвестных лиц.

— Тогда есть два варианта. В одном из них я сварю мини-крематорий за его территорией. К примеру, в актовом зале школы. Как плюс, тела таскать не придется. Как минус, он очень скоро может перекочевать в другие руки. Иначе его придётся сторожить. Оно вам надо?

— Либо?

— Либо мы сварим его здесь, — предложил я. — Тогда он будет не только сжигать тела, но и обогревать внутренний двор.

— То есть?

— Вы убрали ветер, что очень разумно. Осталось выгнать мороз.

— С этим справится лето.

— Не ждите лета. Лета не будет ещё очень долго. А вот глубинная зима придёт снова, — я вздохнул. — Во многом, первую мы пережили по инерции. Организмы в период благоденствия накопили достаточно питательных веществ. Но следующий морозный период переживут гораздо меньше людей. Многие истощены. Каждый градус сыграет роль. Неплохо бы укрыть ваши три дома в сплошной панцирь. Это так же плюс к защите от радиации. Китай будет фонить ещё долго.

Гриша усмехнулся:

— Да я смотрю, ты прямо заинтересован в нашем выживании.

— У вас удобное положение. А крыши можно забить солнечными панелями, поставить ветряки. КПД низкий, но свой свет будет и без костров.

— Крыши, говоришь? — он даже улыбнулся. — Мы пытались растянуть пологи, создавая шатры и крыши между домами, но снег сыпал беспрерывно. Его не успевали очищать. Всё рвалось и ломалось под его весом.

— Модульная система будет эффективнее.

— Как это?

— Не скажу, что легко. Но осуществимо, — заметил я. — Мы сделаем между домами покатую крышу, а заодно утеплим сектор за сектором, создавая независимые точки опоры. КПД обогрева увеличится. Можно будет привлечь больше людей и даже подумать над гибридными котлами под домами.

— Зачем?

— С ними мы сможем перезапустить водное отопление, — снова прикинул я, увлекая клиента идеями. — Вырежемся из центрального отопления и замкнем на себя. Надеюсь, вы ещё не переплавили трубы в квартирах? Хотя… больше стоит надеяться, что трубы ещё не перемёрзли.

Григорий посветлел глазами, приобнял за плечи и повёл во внутреннюю территорию.

Первым, что я увидел, были играющие дети. Мальчик и девочка. Лет пяти-шести. Играли с мячиком. Картина резанула по сердцу: они в безопасности и могут себе это позволить.

Семьям же в Биробиджане по большему приходилось держать детей при себе, чтобы у голодных людей поблизости не проснулись и желания насладиться запретным плодом.

Мы находили тела раздетых детей. До меня доходил слухи, что «Алая Тройка» не без греха. Потому палец не дрогнув, спустил курок.

Как там, интересно дед с Лизкой? Перезимовали?

— Давай так, — продолжил предводитель. — Твои слова звучат разумно. Даже немного фантастично. Но с твоими напарниками я на брудершафт не пил. Пусть докажут в деле.

— Как?

— Пусть отобьют мне колонку у чурок и в паре километров отсюда. И я сделаю вид, что вы всегда были с нами.

Я кивнул и подал ещё одну идею:

— А чего свою колонку во дворе не пробьёте?

— Пытались, — признался он. — Но вода глубоко, не добурились.

— Хорошо, будет вам вода. Дай направление.

— Будет тебе направление, — пообещал предводитель. — Задаст его Люся… С вами пойдёт.

Мир стал излишне патриархальным. Так что предложение удивило.

— То нет доверия полностью, то женщин с нами отправляете?

— Это ты просто Люську не видел, — улыбнулся Григорий.

Через полчаса мы шли на лыжах вдоль панельных десятиэтажек в сторону так называемой Базы КАФ.

Люськой оказалась здоровая женщина в центнер веса, но не толстая. Скорее — массивная, боевая. Из тех, кто легко мог носить на плече бревно или убить мужика одним ударом в зубы.

Деревенская, не из неженок. С пулемётом на коленях она быстро догнала моих лыжников на мопеде и привела в анклав. А теперь держалась с нами рядом.

Рядом, но на почтительном расстоянии.

— Как ты их уговорил? — сыпал вопросами Валерий, постоянно оглядываясь на Люську.

Я не знал, чего в его взгляде больше: восхищения или удивления?

— Жратвы в анклаве много? — выпрашивал и Сергей.

— Провизии и работы нам хватит надолго, — ответил я. — Но надолго ли мы здесь задержимся? Вот в чём вопрос.

— Можно и задержаться, если хорошо кормить будут, — прикинул Валерий, безотрывно глядя на Люську.

Как по лицу, так она была достаточно молода, как по телу — дородна. Но большего сказать в зимней одежке было сложно.

— Да с такой батареей и никакая Зима страшна не будет, — добавил Сергей, понимающе. — Правда, Валер? Есть где погреться!

Люся вдруг остановила заглохший мопед, слезла, подняла его до пояса и как следует тряхнула, как расшалившегося ребёнка. После чего он вновь завелся с ключа, а «байкерша» спокойно села на сиденье и продолжила путь.

Пораженный Валера некоторое время стоял с открытым ртом. Был он худощав, поджар, и на фоне Люси выглядел глистом. Но сколько восхищения в голосе я давно не слышал:

— Вот это женщина! — заявил он и добавил потише. — Мужики, кажется, я влюбился.

Добраться до колонки можно были и без помощи Люси. Очередь к чистой воде выстроилась за километр. А видно с трёх-четырёх.

Люди стояли с вёдрами, пластиковыми канистрами и бутылками с ручками. Перед самой колонкой стояла старая пластиковая будка-туалет, которая защищала от ветра пожилого мужчину с большим носом.

Надзорщик принимал и описывал вещи, которые люди приносили в обмен на воду. Его молодой курчавый помощник складировал их рядом с киоском. Неподалеку курил автоматчик. В бинокль удалось разглядеть на поясе любопытную деталь.

— Рация! — сказал Серега. — Значит, подмога близко.

— Да какая нахрен подмога? — ответил Валерий и подхватил автомат, готовый действовать. — Это не их колонка! Ссаные оккупанты!

Я дернул его за шиворот.

— Погоди, не торопись. План есть…

Через несколько минут безоружный Валера подкатил на лыжах к очереди. После чего начал кричать во все горло:

— Люди, доколе терпеть засилие крохоборов? Вода принадлежит всем! Долой оккупантов! Заберём своё по праву!

Толпа согласно подхватила. Но многие с опаской смотрели на автоматчика. Тот докурил, бросил сигарету и, подхватив автомат, пошёл прямо к крикуну.

— Воду сотворил бог! — продолжил Валера. — Колонку поставили наши предки. Во времена, когда все народные блага принадлежали народу! Так с какого хрена мы должны менять её на еду и одежду?

Разогретая толпа подхватила дружнее:

— Никто не смеет брать за воду деньги!

Серёга уже стоял в очереди. За зимней одеждой не сложно спрятать оружие. Сейчас же он спокойно присел на колено, упёр автомат в плечо и спустил курок. Автоматчик получил пулю в череп и упал на снег.

К сожалению, слова без действий мертвы.

Молодой отпрянул от будки и побежал к киоску, закрыв за собой дверь. Седой носач подхватил пистолет, принялся палить в воздух прямо из будки. Но разогретый народ было уже не остановить. Они опрокинули будку, разоружили, раздели сборщика и кинули в снег.

— Воды народной хотел, бизнесмен? — крикнул дед из толпы. — Так получай. Пей, сколько влезет! — и следом окатил торгаша из ведра.

Я подошёл к киоску, постучал в дверь.

— Открывай, щегол.

— Нет.

— Почему нет то?

— Убьёшь, дядя.

— Ты сам убивал?

— Нет.

— Тогда беги, отпускаю.

— Врёшь. Убьёшь!

— Раздай вещи людям.

— Почему? Это наши вещи.

— Не честно вы их нажили, — вздохнул я. — А раздашь, авось и пощадят.

— Дядя Аслан приедет, с ним поговорите.

— Ты же понимаешь, что это нас последний разговор, коли так?

— Понимаю.

— Ну… дело твоё.

Я отошёл от киоска, развёл руками:

— Он ваш… Со всем содержимым.

Люди не столь терпеливы, как я. Выломав дверь, они на пинках прогнали молодого. Но добивать не стали. Не все ещё бандиты и озверели.

А вот нужда брала своё. И вещи с киоска очень быстро пошли по рукам.

Ответки ждать долго не пришлось. К моему удивлению Аслан прибыл к колонке на армейском грузовике.

Да, у него было топливо, но военспецы до уровня солдат не дотягивали. Автомобиль хоть и остановился невдалеке, но люди в камуфляже повысыпали из кузова и тут же пошли к киоску, вместо того, чтобы рассредоточиться по территории.

Сергей так просто метнул им под ноги гранату, не слишком заботясь о судьбе осколков и взрывной волны.

Валера встретил гостей автоматной очередью почти в упор, удобно пристроившись за ближайшим домом. Он схоронился вместе с Люсей.

В какой момент наша проводница решила стать соучастницей, я не знал, но вскоре она тоже поливала подмогу «новых бизнесменов» из своего пулемёта.

Сработали на пару.

Носатые люди в камуфляже зарылись лицом в снег. Водила со страху повёл автомобиль дальше, но тут меткая пуля Люси пробила бензобак.

Автомобиль загорелся с одного борта, задымил по всему контуру. Рулевой выпрыгнул в снег и побежал.

Возможно, это и был Аслан. Люди побежали за ним и очень скоро нагнали. Голод меняет людей, ещё больше их меняет жажда. И чем дольше они терпят нужду, тем становятся злопамятнее.

Я отвернулся, не желая видеть линчевания толпы. Аслан кричал, потом перестал.

Поделом.

Подойдя к опустевшему киоску, я взял кусочек угля и написал на стене: «Бесплатная вода для всех!».

Подумал и ниже подписал «анклав „Хабаровск“».

Задание выполнено. Пора возвращаться в наш новый дом.

Крематорий позволял нам устраивать похоронные обряды. Все, кто жил в анклаве, знал, что в случае смерти, будет сожжен и удостоится почтенной минуты молчания, а не просто замерзнет в снегах или будет погрызен собаками.

Эта простая процедура давала людям надежду на будущее. А за надеждой нам снова стучали в двери. Люди выстраивались в очереди с самого утра, прося и просто требуя любую работу.

Горожане селились возле нашего забора в палаточных лагерях, ждали своей очереди на место в соседней школе, детском саду и ближайших десятиэтажках.

Но давления в котлах не хватало на обогрев высотных зданий. Мы не планировали заселять их или строить водонапорные башни. А вот школа и детский сад получили наше тепло и вскоре стали жилыми.

Дети, роженицы, и семейные получили свой уголок. Мы смогли обустроить лазарет, привлечь медицинских специалистов, сократив смертность от болезней. Только в нашем анклаве перестали умирать от воспаления аппендицита. А обморожение конечностей не становилось приговором. Люди без руки или ноги получили шанс на трудоустройство в сообществе, обучая молодежь премудростям выживания в вечной Зиме.

С одной лишь оговоркой — наши люди. Те, кто пожертвовали больше прочих.

Расширив пространство, мы вынесли новые щиты за пределы дворов пятиэтажек и застроили округу на десяток квадратных километров окрест. Так в анклаве поселилось уже пять тысяч человек. В тепле, заботе и лучшем комфорте, который мог позволить себе этот мир.

Пока я занимался строительством, проектированием и инновациями, Григорий выполз за пределы дворов и разбирался с окружающими проблемами. Когда к нам прикочевали отпочковавшиеся «тройки благодарителей» Гарика и Коржа вместе с новыми военными и сталкерами, у анклава появилась реальная огневая мощь.

Бойцы для войны с подобными Аслану нашлись сами собой. Был бы приказ.

Остепенив аппетиты «новоявленных бизнесменов», Гриша расширил территорию анклава с улицы до всего северного микрорайона. Попутно разбил цыганскую группировку на подступах к автовокзалу и разогнал сектантов «последнего дня» на железнодорожном вокзале.

Расширяясь, наш лидер целенаправленно разобрался или наладил отношения с диаспорами, и спокойно, уверенно занял весь исторический центр города.

Мы продвинулись вплоть до аэропорта и замерли, не желая больше ни продвигаться дальше на север, ни соваться в южный микрорайон. Новое время поставило перед нами новые вызовы: голод и идеи.

И никто не знал, что хуже.

Голод… Количество членов анклава росло в геометрической прогрессии, а количество пропитания уменьшалось. Попытки развить животноводство терпели крах за неимением кормов.

Первое время мы могли себе позволить лишь кошек. Те отлично разбирались с крысами и жили рядом с нами на равных правах. Но с людьми в анклав пришли семена. Бывшие дачники и владельцы своих домов приносили их в тряпочках, за пазухой, как величайшую драгоценность. Иные несли в пакетиках, добытых в магазинах под рассаду.

Выживальщики, что пережили первый год Зимы на своих участках, вынуждены были тоже сбиваться в стаи. Бандиты, воры, спятившие сектанты, обезумевшие людоеды и всякая мразь человеческая вырезали их и их семьи нещадно. Они насиловали женщин, ели детей, чередуя последовательность в своё удовольствие.

Одиночки вынуждены были принять новые условия мира и уходить в город, где на одну силу могла ответить другая. Семейные же бежали в город ещё ранее, больше не в силах отбиваться от шаек малыми силами.

Зима никак не отступала. Лишь «летом» послабляя температурный режим до минус двадцати. Но календарная зима вновь опускала показания термометров до минус шестидесяти.

Глядя на свободные поля-просторы у моста через Амур на одной стороне дороги и сопку-кладбище по другую сторону дороги, поглядывая на радиометр и слушая ветра, я знал, что нужно рискнуть.

Рисковое земледелие — это и так про Дальний Восток. А мы занялись сверх экстремальным сельским хозяйством.

С чего же всё началось?

Натаскав на сопку грунта в мешках, устроили деревянные клумбы или выстроили их из старых покрышек, собрали корпуса из алюминиевой или деревянной основы и начали возводить теплицы.

Дерево, стекло, пленка, утеплитель — всё шло в ход, как и с крышами.

Надежды на обогрев электрообогревателями теплиц не было: острый дефицит солнечных панелей приводил к тому, что их мощи едва хватало на освещение в анклаве и покрытие острых нужд. Притом фотоэлементы не становились новее, а чинить их своими силами мы не могли, не зная технологии. Да и ветряки не становились лучше, быстро вырабатывая свой ресурс.

Так что единственной возможностью поддерживать положительную температуру в теплицах были… печки! Ровно такие, как топили бани по частным домам.

Теперь они обогревали все пространство теплиц.

Частные деревянные дома, которые мы увидели, едва прошли по мосту, опустели. Даже те, что находились возле колонок.

Мыться за товар больше не находилось желающих. Все шли в анклав, как и сами владельцы домов. Их дома мы и разбирали на распил и материалы и строили, строили, строили.

Одни ответственные люди поддерживали температуру в теплицах, другие добывали дрова, пилили бревна, третьи следили за землей в клумбах и добывали новый грунт по цветочным бутикам, рынкам и магазинам.

Грунт в мешках был никому не нужен в период расхищений. Спрос на него был в районе нуля. Так что найти его можно было по всему городу.

Землю под ногами мы использовать не решались.

Когда первая теплица дала всходы, многие хабаровчане плакали. В их мечтах уже были свежие огурцы, помидоры, морковка, лук, чеснок, баклажаны, капуста, свекла, редис и прочие овощи, а то и ягода и фруктовые деревья. А в моих реалиях была проблема отсутствия естественного опыления, и решение дальнейших проблем вроде истощения почв и минерализации.

Вспомнил про дроны Невельского.

Заряженные малютки взлетели над растениями и по умолчанию программы принялись решать первую проблему.

Раздобыв подбитые дроны по округе, я настроил им камеры, скопировал программу и настроил под автономную задачу. Людям оставалось лишь периодически заряжать их, если не хотели ходить между клумбами с зубочистками и ватными палочками, разыскивая пестики-тычинки.

Свои персональные ботаники и селекционеры появились сами собой. Выбирая самые морозостойкие культуры, они повышали плодовитость урожая.

Быстро решился вопрос и с насыщением почвы. То, что раньше сливалось в общую канализацию у домов, стало накапливаться компостными ямами у теплиц. Главное было не переборщить. Поэтому каждая теплица вела строгий учёт-дневник каждого действия.

Лишь глядя на первые свежие овощи на столе, и слушая молотки постоянно расширяемых территорий теплиц, я понял, что продуктовую проблему анклав преодолел.

Во второстепенных теплицах даже стали выращивать сою, постепенно подбираясь к возможности развития если не животноводства, то хотя бы птицеводства. Но этому решению мешала вторая крупная проблема анклава.

Идеи… Они завладели умами выживших.

Многие люди, что сталкивались с искателями, как с воплощением технической мощи человечества, пришли к выводу, что перед ними новые боги. И это было не новое, дремучее поколение.

В это верили люди, что ещё несколько лет назад общались по полусферам, играли в виртуальную реальность и смотрели кабельное телевиденье.

Эти новые сектанты были другими. Они отринули все прошлые священные писания и стали поклоняться «искателям» как пророкам, а Ноя для них стала богиней нового мира.

Они прозвали её Хозяйкой.

Они пытались выйти с ней на связь через умные камеры. Страшнее всего, что верховный ИИ им… ответил.

Воодушевленные поддержкой Хозяйки, культисты обрушились на анклав вместе с роботами, затормозив наше быстрое развитие.

Экспансия замерла.

Анклав не смог расшириться до пределов старого города. С левого берега по мосту и по льду нападали старые роботы и новые искатели, с южного микрорайона перли фанатики-культисты, которые сами себя прозвали «свободными».

А ещё появились «чистильщики» — группы людей, что осознанно предпочли каннибализм. Они охотились за нашими людьми, мешали исследовательским миссиям, губили торговлю и дипломатию.

Мы оказались зажатыми со всех сторон.

Но к тому времени анклав достиг определенной мощи и образовался своего рода паритет сил.

Мы не могли стать лучше, но и в обиду себя не давали.

Вот только как вырваться из кольца врагов? И куда?

Раздобыл карту Приморья у менял и всё чаще смотрел на автомобильную и железнодорожную дорогу до Владивостока. Последняя звалась ДВЖД.

Трасса, верно, превратилась уже в труху под снегом. Иссякло топливо. В теории можно было вырваться из города, и идти вдоль железной дороги, а то и по ней на лыжах. Можно было даже поставить на рельсы старые агрегаты на пару и угле. Но анклав не видел острой необходимости этого прорыва. У нас самих была провизия, горячая вода, тепло. Начинали, правда, экономить патроны, но то ведь мелочи.

Они иссякают и у врага.

— Ещё на полгода-год хватит, — говорил Григорий, за ним повторяли другие.

Я избаловал хабаровчан комфортом! Они перестали мыслить о большем.

К нам прорывались одинокие сталкеры, мужественные воин и торговцы, но никто из них не приносил хороших новостей — анклавы на дальнем востоке существовали. Но скорее влачили жалкое существование.

Так куда прорываться? Зачем нас союзы со слабыми? — говорил Григорий, и за ним вновь повторяли другие.

Разубедить их я не мог, не владея ни информацией, ни теорией новых проектов. Ничего, что могло бы вновь в едином порыве поднять народ.

Семьсот километров пути между Хабаровском и Владивостоком казались непреодолимыми.

На десятую весну, когда солнце вновь немного подтаивало сугробы и можно было откопать что-то полезное, Григорий явился в наши первые дворы из дальнего похода в Южный. И послал за мной гонца.

Прибежал Монька — малец Валеры и Люси.

Он начал звать ещё у двери квартиры:

— Дядя Роба! Дядь! Дядя! Идём!

— Куда?

— Дядя Гриша коробку привёз.

— Какую?

— Большая такая, целая детская группа может влезть!

С лёгким интересом я вышел во двор и обомлел. У крематория остановился микро-грузовичек, и мужики спускали с его бортов «коробку» — корзину от воздушного шара!

Гриша подошёл, улыбаясь в усы:

— У цирка откопали. Смотрю, торчит материя, вроде парашюта. Подкопали. Ан нет — не парашют. Воздушный шар! Тут я и смекнул, как кольцо прорвать. Вылететь можно! Было бы куда… Кого пошлём? Много людей не выделю. Но попробовать стоит.

— Я сам полечу, — эту возможность упускать я не собирался. — Один!

— Ты слишком ценный человек в анклаве, — покачал головой предводитель. — Чёрт побери, да ты и создал анклав, считай.

— Только развил. Создал ты, — напомнил я. — Гриша, я прибыл к вам из Новосибирска. Ты знаешь ещё кого-то, кто прибыл бы в Зиму из дальних краев?

— Разве что с Биробиджана, — прикинул он и по глазам понял, что решение не изменю. — Но это тоже ты. Так… куда хочешь полететь?

— Во Владивосток.

Он сплюнул:

— Чего тебя туда постоянно тянет?

Поймав его взгляд, я решил бить по самому больному:

— Сталкеры-перекупы прибывают с юга с полными сумками патронов на обмен, но дальше Бикина не заходят.

— Там уже люди Стародубцева свой процент берут. Много не утащить.

— А что нам сумка? Надо договориться о крупных поставках с прямым поставщиком, — предложил я. — Отгоним отморозков, а если получим что посерьёзнее, то и роботов перебьём.

— Ой, не знаю. Стоит ли того, Роберт?

— Прут же каждую весну роботы, Гриша, — дожал я. — Крематории работают по теплу больше всего. Скольких хозяйкины прихвостни отправили на тот свет? А скольких ещё отправят?

Он махнул рукой:

— Чёрт с тобой, плыви. Будешь почетным гонцом… Но не вздумай умирать, понял меня?

Следующие несколько дней мы готовились. Корзину подняли на крышу, заштопали воздушный шар, продули сопла. Знающие люди пожурили меня, что всю конструкцию обозвал неправильно.

Воздушный шар по-научному состоял из оболочки, гондолы и горелки. Последняя также являлась тепловой установкой. У нас не было специального газа, чтобы полностью заполнить аэростат, но главное было создать тепло. А уже тепловой аэростат летал благодаря подъёмной силе нагретого воздуха.

Достаточно было подавать жар, который нам обеспечил стандартный газовый баллон. Большой, тяжёлый. Зато рассчитанный на длительную дорогу.

Проверив стропы, собрав запасы и балласт в гондолу, мы несколько дней ждали, пока подует ветер в юго-юго-западном направлении.

Только это направление как нельзя лучше понесло бы воздушный шар прямиком к Владивостоку. Если ветер менялся за юго-восточный, я улетал в Китай. Если на южный — в лучшем случае попадал в Находку. В худшем — в Японское море.

Всё, что дуло на восток, относило меня к Японии на Хоккайдо или даже Курилы, насчёт которых в прошлом мире было столько территориальных споров.

Уровень радиации по рассказам Невельского в Стране Восходящего Солнца был не меньше, чем в Китае. Если японские острова ещё вообще существовали. Так что лучше было посадить шар заранее, чем позволить себе это исследование.

В «час икс» я запустил горелку, автоматом зажглась вторая. Коммерческий воздушный шар был не очень большим и горелок была всего пара. Они как конфорки на небольшой газовой плите. Устройство для стравливания горячего воздуха (или «выпускной клапан», как тут же поправили умники) в ближайшее время я использовать не планировал, если хотел вылететь за пределы влияния чистильщиков и свободных.

В конструкции не было ничего сложного. Максимальная мощность каждой горелки была высокой. Шар быстро наполнился горячим воздухом. Гондола поднялась, сдерживающие веревки напряглись.

— Роб, ты уверен? — в последний раз спросил Гриша.

— Дело не во мне, Гриня. Дело в будущем, — ответил ему я, пожал руку, и я помахал всем на прощание. — Когда-нибудь Владивосток прибудет к вам с подарочком!

Ветер подхватил воздушный шар и понёс меня над дворами в сторону «Санаторки», поднял над Амуром.

Всё стало таким маленьким, миниатюрным. Мороз крепко взял за уши. Я поплотнее укутался в шарф, поправил лыжную маску. Под рукой были воздушные фильтры на случай повышения уровня радиации. Но датчик Гейгера-Мюллера молчал.

Под рукой не было баллона с кислородом, так что подниматься выше трёх километров не следовало. Я отключил одну горелку, ослабил поток во второй.

Высотометр показал, что набор высоты прекратился. Вариометр же, этот Прибор для измерения вертикальной скорости, обозначил скорость ветра в двести тридцать километров в час. Я даже обрадовался. Такими темпами можно было попасть во Владивосток через пяток часов!

Правда я понятия не имел насколько хватит баллона. В самоделке не было уровня. Компас тоже радовал не сильно. Пронизывающий ветер очень быстро сменился на южный, затем на юго-западный.

Меня швыряло между потоками на огромной скорости. Глядя то на карту, то на ориентиры внизу, я пытался понять своё местоположение. Но все, что было известно снизу, сверху поменяло очертания.

Где я? Понятия не имею!

Спрятавшись от ветра на дно гондолы, взял перерыв от дозора. Когда она прибыла во двор, была изготовлена из лозы и обтянута кожей. Эту конструкцию пришлось утеплить одеялами, а на дно положить матрас. В теории даже жёсткая посадка должна была стать мягкой, пережить сильный удар. Но я понятия не имел, в каких условиях придётся садиться: на деревья в лесу, на снег в поле или на лёд на побережье.

Знающие люди говорили, что в комплектации воздушного шара должна быть рация. Григорий выделил мне целую станцию. Но я не знал частот возможных собеседников и не спешил выходить на связь раньше времени.

На хватало ещё на Хозяйку нарваться.

Употребив бутерброды в дорогу и горячий чай из термоса, я взбодрился и вылез посмотреть на округу: снег, бескрайние леса, узкая полоска подтаявшего снега, во что превратилась дорога между деревьями. Чуть лучше была заметна железнодорожная насыпь. Мелькали серые столбы, станции, заснеженные вагоны. Ориентироваться было лучше по ней.

Учитывая свой вес, одежду, балласт и возможности подъёмной силы шара, с собой можно было взять до трехсот пятидесяти килограмм полезного груза. Но в гондоле было не более двухсот килограмм нагрузки.

Было бессмысленно брать мешок овощей. Так как все они перемерзли бы на высоте. Достаточно было выставочных образцов, чтобы подтвердить свои слова доводами.

Вместо костюма радиационной защиты Невельского в наследие от Сергея мне достался деврон. Он был гораздо удобнее и легче. Автомат, патроны, провизия, небольшая аптечка, вода и чемоданчик академика — вот почти и весь груз. В индикаторе температуры не было смысла, учитывая, что шар эксплуатировался при отрицательных температурах. Все огнетушители за десять лет давно попортились. Случись пожар — на спасение я не рассчитывал.

Южный ветер подхватил и усилился, разогнав шар почти до трёхсот километров в час. От резких порывов в лицо резало ножами, стало тяжело дышать. Руки стали ледяными. Я подкрутил горелку, снизившись до километра высоты над землей. Стало полегче, но постоянных холод всё равно давал о себе знать, быстро подтачивал силы.

Снизился до пятисот метров и понял, что опускаюсь слишком быстро. Страх разбиться о деревья возобладал — принялся избавляться от балласта и подкручивать вентиль обратно.

Шар быстро взмыл под небо, а стрелка скорости показала четыреста километров в час. Облегчённая гондола неслась над землей с огромной для меня скоростью. Не зная, как замедлить полёт, потеряв все ориентиры, я принялся стравливать воздух.

Выпускной клапан открывался при помощи фала, другой конец которого находится в корзине воздушного шара. Чтобы уменьшить усилия на фале управления и равномерной передачи нагрузки на клапан, фал был пропущен через блок, который, в свою очередь крепится за нижние концы строп. В обычном положении клапан удерживался за счёт давления горячего воздуха в оболочке, а вертикальные ленты не позволяли выпучиться клапану наружу, но низкие температуры внесли свои коррективы: горелка обледенела по краям, перемерз и клапан подачи газа.

Скорость и холод сыграли злую шутку — горелка потухла и клапан как сдувшийся сосок вылез наружу. Я понял, что падаю.

Не важное знание для того, у кого нет парашюта.

Впрочем, один плюс себя проявил — скорость полёта упала. Ветер уже не тащил, а подталкивал сдувающийся и быстро теряющий тёплый воздух шарик. В панике я начал выкидывать всё, что было из корзины. Глаза зацепились за синюю полоску на горизонте. Там было море!

Схватив рацию, крутанул ручку диапазона. Надавил клавишу, закричав:

— Всем! Всем! Лечу в сторону Владивостока на воздушном шаре вдоль железнодорожной насыпи. Вижу море! Падаю! Я из Хабаровска! Нам есть, что вам предложить! Помогите! Прошу помощи! S. O. S.

Датчик скорости отобразил падение скорости полёта до пятидесяти километров в час. Когда снег резко приблизился, рацию вырвало из рук, и я улетел головой внутрь подсдутого шара.

Больше ничего сообразить не успел. Тьма опустилась на голову.

— Так он нас слышит?

— Да, но говорить не может. У него отек горла.

— Дай ему спирта.

— Он может захлебнуться, — возразил доктор. — А если случится спазм, придётся резать горло, чтобы дышал. Лучше подождём… Пусть придёт в себя.

— Какой подождём? — засуетился старикан в камуфляже. — Пусть пишет, чего он забыл в нашем анклаве?

— Руслан Тимофеевич, нужно время! — возмутился доктор. — Он ударился головой. Оболочка воздушного шара спасла от обморожения, заизолировав кожу от снега. До гангрены замерзнуть не успел. Но о разговорах сейчас не может быть и речи. Я не ручаюсь за ясность его сознания.

Старик гаркнул и удалился. Доктор натёр мне чем-то щеки, лоб, губы, от чего почувствовалось тепло.

Глаза закрылись… Тьма.

Следующий раз я проснулся, когда доктор снимал слоями шкуру мне с лица. Кожа чесалась, как будто был оборотнем и менял шкуру.

— Как вас зовут? — спросил доктор, заметив, как я открыл глаза.

— Ро… — закашлялся.

В горле поднялся ком, сдавил дыхание. Согнулся пополам, кашляя как брехливый пес.

Доктор похлопал по спине, откинул одеяло и принялся втирать в грудь и спину сильно-пахнущую мазь.

— У вас воспаление лёгких. У нас нет антибиотиков, — он налил в стакан спирта, протянул. — Пейте. Будем надеяться на ваш иммунитет.

Хлебанув спирта, я освобождено вздохнул. Если раньше горло бы сдавило, то теперь напротив, что-то внутри расслабило, отпустило, задышалось от волны тепла.

— Роберт. Я дипломат. Из Хабаровска, — выговорил я голосом поврежденного робота.

Настолько он был чужим, непривычным.

— Роберт, вам повезло, что разбились у территории анклава. Наши дозорные заметили ваш шар.

— Рация?

— Ваша рация разбилась при падении. Наши же не заряжены. В анклаве дефицит топлива, нет света, и мы начинаем урезать пайки, — отчеканил он и добавил, немного подумав. — Я приведу Седыха. Капраз у нас главный. С ним поговорите.

Кивнул.

Разговор с капразом был не из лёгких. Мои выставочные образцы выращенных в теплицах овощей я выбросил ещё над лесом, как и многие другие вещи. Но при мне была отличная броня, автомат, газовый баллон, разбитая рация и дроны «для слежения» в распахнувшемся дипломате.

Отличные улики, если подумать.

Учитывая, что я почти влетел на территорию анклава «Владивосток», капраз скорее подозревал во мне диверсанта, чем дипломата.

Отношение было соответствующим. Меня разоружили и бросили помирать в землянке под присмотром доктора. Пожилой хирург слушал мои истории о развитом анклаве вполуха, проявлял вялый интерес и к истории похода с Новосибирска, кивал, как умалишённому и неизменно добавлял:

— Галлюцинации, бред и яркие сны — частые спутники высокой температуры. Мозг плавится и выдаёт такие сюжеты, что не под силу придумать и в пьяном бреду. К тому же при падении вы наверняка сильно ударились головой.

— А мои знания тоже бред?

— Ну какие же это знания, голубчик? Всё вами описанное — поверхностное суждение, — улыбался доктор. — Вернёмся к разговору, когда вспомните где вы вооружились и взяли воздушный шар. Поправляйтесь.

Они мне не верили. Дипломатическая миссия потерпела крах. Всё, что оставалось делать, это выжить и выжидать.

И я выжил. Обещания надо выполнять.

Через несколько месяцев на дрожащих ногах вышел из землянки. Тонкий, как лист на мини-пайке не откормишься.

Восстановительная пайка анклавовцев для больных не отличалась калорийностью. Седых сразу вызвал к себе в кабинет, давая понять, что и это придётся отрабатывать.

Анклав «Владивосток» расположился под землей: в депо, землянках, туннелях, соединенных между собой сетях подземелий, подземных складов и бомбоубежищ. Проблемы отопления здесь не существовало. Температура около нуля градусов по Цельсию при хорошем утеплении зимней одеждой была терпимой.

Местным не нужно было сражаться с Зимой на поверхности. Наружу выбирались лишь «рейдеры». Особая элита среди владивостокцев, которая решала все военные конфликты на периметре, добывала провизию и прочие полезные ресурсы.

Но желающих бродить по поверхности, не смотря на наличие большого количество оружия, было мало. Причина была в страхе: этот анклав во много большей степени, чем хабаровчан, терзали искатели. Они шли с территории Китая десятками и уничтожали всё живое на поверхности. «Владивосток» не мог себе позволить длительные прогулки по округе. Люди зарылись в землю, попрятались от шагающей, бегающей и разящей с неба смерти.

Седых мне не верил. Ни единому слову. Всё, что мне оставалось делать, это попросить назад автомат, броню, респираторы и доказать свою полезность анклаву, вступив в ряды рейдеров.

Это было равносильно подписанию себе смертного приговора. К тому же избавляло от лишнего рта в анклаве. Так что капраз отпустил меня с лёгким сердцем. На память он оставил лишь чемоданчик Невельского.

— Но это — личное, — возражал я.

— Так ты не сбежишь, — добавлял он с неизменной ухмылкой. — Иди. Трудись.

Выйдя на поверхность за пределы Периметра, я вновь был представлен сам себе. Сил вернуться в Хабаровск не было. Как и желания. Страха перед искателями не было. В землянки возвращаться не хотелось. Так что сама судьба поставила меня на поиски подземного города.

Но с чего начинать я не знал. У меня не было ни одного известного ориентира. Если бы подземники хотели, чтобы их нашли, Невельской знал бы точки перехода.

Да где сейчас Невельской?

Четыре следующих года я посвятил поиску проекта «Купол».

Пытаясь воскресить в памяти все диалоги с академиком, обшарил все ближайшие форты. Ноя словно тоже подозревала о наличии технической оппозиции у Владивостока. С этим и был связан постоянный поток искателей.

Анклаву «Владивосток» просто не посчастливилось быть рядом.

Я упрямо шёл к личной цели, но в среде рейдеров почему-то прослыл бесстрашным одиночкой. Они всегда действовали в группах из троек, пятерок, а в особых случаях действовал и десяток. А я — один.

Им просто и не приходило в голову, что мне мешало любое соседство. Посыпались бы вопросы — чего ищем? Зачем?

А оно мне надо?

Как ни странно, одиночество даже спасало мне жизнь. Искатели больше обращали внимания именно на группы. Со временем я даже понял, что застывший на снегу одиночка позиционировался ими как труп и часто пользовался этим.

Как-то раз разобрав подбитого китайского робота в поисках аккумулятора, я наткнулся на тепловизор и попытался приспособить его для своих нужд.

Как же видит робот среди снегов? Обнаруживать фанатиков было просто, но чистильщики отлично маскировались и порой подбирались очень близко. Но они всё же люди, а люди — предсказуемы.

В процессе разборки я и понял, что все китайские комплектующие на роботах новых моделей имеют один серьезный дефект. В частности, тепловизоры не показывали замерших людей при температуре ниже, чем минус сорок градусов по Цельсию. Если ты не двигаешься при такой температуре, то ты уже, вероятно, труп.

Со знанием получил серьёзный козырь. Стоило замереть, как роботы оставляли меня в покое и отправлялись искать другую цель. В ответ я поднимался, открывал плотный огонь в спину, бросал гранаты под ноги или пускал их по минам. А затем замирал вновь, если с первого раза не добил.

Как итог — победы.

Когда я принёс аккумулятор с первого подбитого искателя в анклав, Седых лишь усмехнулся:

— Нашёл, что ли? Повезло!

Вот же упрямый старик!

Но когда счёт перевалил за десяток, он сменил гнев на милость и стал снабжать меня передовым оружием. Я легко мог получить РПГ, минометы, стационарные пулемёт. Но всё, что меня интересовало это лишь краткий отдых, паек на неделю и снова на поиски подземного города.

Передавая свой полезный опыт рейдерам у костров, я рекомендовал им охотиться ночью, когда искатели экономили заряд, который собрали от солнечной батареи днем.

Я учил молодежь уничтожать источники зарядов Скаев, а затем держаться от него на почтительном расстоянии, пока не кончится заряд.

Были ещё много мелочей, которые спасали жизни. Но про тепловизор предпочитал молчать. Ноя не дремала, и стоило ей лишь обратить внимание на превышенный лимит потерь в определенной области, как она наверняка исправила бы это недоразумение.

Мёртвый Карлов никого не найдёт.

А пока меня устраивали эти милые китайские недоработки, которые позволяли выжить и продолжать поиски.

В четырнадцатую весну нового мира мне повезло чуть больше. У форта номер семнадцать я наткнулся на подозрительную вентиляционную систему. Она была отлично запрятана, но её ширина была чрезмерной даже для форта.

Всё, что мне оставалась, это раздобыть мини-дрон с подсветкой, чтобы исследовать, куда она ведет.

В тот день я впервые задумался о чемоданчике Невельского и пришел к Седыху сам. Капраз поставил на стол старый, пыльный чемоданчик и как всегда с подозрением посмотрел на меня:

— Зачем тебе дроны? Они же разряжены.

— Заряжу.

— Ты говорил, что с их помощью опылял растения в теплицах. Но у нас теплиц нет. Так… зачем?

Конечно, я мог наплести про то, что скучаю по старой вещи, но капраз видел человека насквозь.

Впрочем, ему всегда можно было сказать часть правды. Упустил возможность спасти анклав от продуктового голода, так хоть не мешай спасти мир.

— Я буду использовать их для разведки, — признался я как на духу.

— Они же маленькие. Ветром сдувает на раз-два.

— Зато не заметные. Искатели не будут обращать на них внимания. А главное, бесшумные. Против чистильщиков в безветренную погоду — самое то. А в закрытых помещениях и подавно.

— Не дам.

Я предвидел подобный ответ. К счастью, на обмен у меня была одна любопытная вещь, которую можно было назвать артефактом в новом мире.

— Вот что предложу… Магический предмет.

— В смысле магический? — резонно спросил капраз.

Он давно не верил ни в чёрта, ни в бога. Ни тем более в какую-то магию.

— Это искатель искателей.

— Что ты мелешь? Чепуха какая-то.

— Я докажу.

Конечно, ничего магического или сверхъестественного в ретрансляторе не было. Ноя лишь модернизировала коммуникацию последних Скаев, позволяя им взаимодействовать друг с другом и без поддержки спутниковой навигации. Деталь при извлечении из корпуса искателя начинала мигать разноцветными огнями, когда поблизости находился другой искатель. Цвет определялся диапазоном расстояния.

Уловка удалась.

Седых нехотя отдал мне чемодан «для дела» и забрал артефакт. На миг я пожалел, что заряд взрывчатки, заложенный Невельским в дипломат, давно перемерз и не подорвал капраза ещё в первый год нашего знакомства. Иначе откуда он знает о том, что там?

Но всё, что не делается, всё к лучшему.

Для анклава артефакт вскоре стал чуть ли не предметом поклонения. Благодаря ему Седых всегда знал, когда закованный в броню враг приближается. Тем самым «предводитель-пророк» отправлял навстречу десяток хорошо подготовленных рейдеров. Назад они отправлялись, как правило, с новыми аккумуляторами или интересными деталями корпуса, которые уходили на нужды анклава.

Боевые потери уменьшились. Авторитет капраза возрос.

Подбив очередного искателя, я снял аккумулятор, зарядил дроны и запустил один из них в вентиляцию форта. К несчастью, совсем забыл про программу опыления. Дрон по умолчанию переключился с пульта управления на внутренние команды, потыкался о стены в поисках растений, подсветил бездонное дно и с огорчением задел потолок лопастями. После чего полетел в этот далёкий таинственный зев.

— Твою мать! — я едва не разбил пульт.

Но взяв себя в руки, обнулил второй дрон, поставив в приоритете ручное управление. Подумав насчет деталей (это мог быть последний запуск), написал небольшую записку карандашом на клочке бумаги и прикрепил её к корпусу дрона.

Вторая попытка оказалась удачнее. Дрон спокойно осмотрелся в вентиляции, и я повёл его по широкой трубе вниз.

Труба очень быстро расширилась до широкого лаза, а затем я понял, что дрон опускается уже по шахте лифта: по бетонным бокам была лестница, вваренная в стену отдельными ступеньками. Высвечивались балки, тянулись металлические тросы с направляющим грузом-противовесом чуть в стороне.

Полёт затянулся. Глубина шахты лифта растянулась более, чем на километр. Сердце радостно затрепетало — это оно!

Но радость не продлилась долго. Едва обозначив для меня грань загадочного, дрон потерял связь, достигнув лимита удаленного соединения. Или нарвался на глушилку связи.

— НЕ-ЕТ!

Я едва удержался от того, чтобы разбить пульт управления. Вторым порывом захотелось забраться в эту вентиляцию и лететь вниз за ним следом.

Но в решётку мог протиснуться разве что кролик. Едва пролезает даже рука в зимней перчатке.

Я пощупал толщину решетки — десяток сантиметров в диаметре. Выпиливать такую можно вечность. Резать болгаркой? Аккумуляторы, генератор, системы повышения напряжения… столько мороки.

А над каждым запросом Седых со своим вечным «зачем?».

Не зная, что делать дальше, я спустился с холма, развел костёр в укрытии и долго смотрел в пляшущие огоньки, а затем на звезды в небе, не чувствуя ни голода, ни желания двигаться.

Треск раздался над головой. Я подскочил. Ноги затекли. Упал, затем поднял голову. Округа вдруг подсветилась и как створы рая распахнулись створы лифта. То, что я принимал за валун, оказалось внешней облицовкой. Настолько искусной, что скрывался даже шов меж дверей.

Она вышла из полосы света в чёрном, обтягивающем костюме, который одновременно был довольно массивным, словно бронежилет. В руках её были оба дрона, а между пальцев клочок бумаги.

Волосы у моей персональной богини отсутствовали. Бритая наголо голова.

— Привет… Я Клава. Это ты написал записку?

Я поднялся, потеряв дар речи. Передо мной стояла женщина чуть старше средних лет. Она отпрянула, увидав автомат за моими плечами.

Я поднял руку:

— Не бойся. Я… Роберт! — и протянул пульт управления дронами.

Пальцы коснулись джойстиков. Оба дрона мгновенно взлетели, возобновив соединение. Оно и неудивительно. Пластиковому, прорезиненному гаджету не более десяти граммов веса сложно разбить микросхемку внутри заизолированного корпуса. Законы микромира более терпимы к гравитации.

— Хорошо. Скорее, опускаемся. Ярослав скоро вернётся!

Подхватив чемодан, я заполз в лифт, поднялся и едва не отпрянул. На всю заднюю часть широкой, массивной лифтовой кабины раскинулся белый дракон.

Зрачки расширились.

— Не бойся, он не кусается, — улыбнулась Клавдия, отряхнула меня и помогла сложить в кейс дроны и пульт управления.

Дракон лишь — фон. Но как натурально прорисован.

Следом я засмотрелся на её черный костюм. Кем он был пошит, не знал, но притягивает взор совсем не модой. На нём не было ни молний, ни зазоров, ни пуговиц. Совершенный, как вторая кожа, он выглядел гораздо лучше, чем мой потёртый временем деврон, зимняя одежда под арктический камуфляж или даже автомат в белой краске.

— Так ты знал того учёного, что уничтожил мир? — первым делом спросила Клавдия.

— Да… До последнего.

— До последнего? Выходит, он…

— Убит искателем.

— Искателем?

— Раньше их звали «скаями», — объяснил я. — Послушные ликвидаторы Нои.

— Нои?

— Нои, — ответил я и сделал паузу.

Что они знают о Хозяйке?

Из каждого предложения появлялись новые вопросы. Рассказать об устройстве мира на поверхности следовало всем сразу, а не одному человеку пока спускалась кабинка.

Иначе всё равно повторяться.

Лифт ехал довольно долго. А когда створы открылись, первым делом человек в ещё более массивном алом костюме (как будто человека засунули внутрь робота) закричал на нас. И направил на меня толстую даже для костюма руку. Как будто должен был отделиться сам кулак и мгновенно поразить ударом-молотом.

— Клавдия⁈ Как это понимать?

— Ярослав, он с поверхности, — ответила моя спасительница. — И знает учёного, который уничтожил мир.

— Что ты делаешь в моём кабинете ночью⁈ — только ещё больше рассвирепел он. — Как ты узнала о лифте⁈

— Тимофей написал программу удаленного мониторинга.

— Тимофей?

— Он из «гномов». У паренька дар к программированию, — торопливо проговорила Клавдия. — Это не важно.

— Безопасность не важна⁈

— Важно, что Роберт знает, что происходит на поверхности! — заспорила она. — Он нам нужен. «Сотня» должна знать о состоянии дел наверху!

Я был озадачен наличием неких гномов в подземелье, но уверенно кивнул, едва услышал про Сотню. Академик что-то говорил про неё. Высший орган управления подземным городом, вроде.

— Да, я был с Невельским в первый год после запуска проекта «Ноосфера». И…

— Невельским? Ноосферы⁈ — казалось, Ярослава бесило каждое слово.

Я осекся и замолчал. Глядя в разгневанные глаза, что-то подсказывало мне, что подземный город не так уж и рад моему появлению.

Здесь также, как и в анклавах требовалось тщательно выбирать слова. А если так, то лучше помолчать, пока не спросят.