Конут родился в 2166 году. В свои тридцать лет он уже профессор математики, посвятивший себя теории чисел. Основное его занятие — чтение лекций по курсу «Мнемоника[1] чисел» в крупнейшем университете мира. Конут полностью поглощен этой темой и лишь изредка позволяет себе отвлечься, предаваясь абстрактным, расплывчатым мечтам о девушках.

Это не удивительно. Ведь Конут не женат и не может не страдать от одиночества.

Его маленькая комнатка на восемнадцатом этаже Башни Математиков ничем не отличается от множества соседних спален — те же лиловые стены и кремовый потолок, но если бы вы оказались здесь этим ранним утром, вы обратили бы внимание на странные звуки — не то шорох, не то слабое жужжание. Дело не в дыхании спящего Конута. Еле слышный шорох доносится от электрического будильника: как-то раз его уронили на пол, и за погнутый корпус стала задевать шестеренка. Еще один будильник издает нечто вроде ворчливого жужжания.

Шума могло быть гораздо больше, для такой маленькой спальни будильников, пожалуй, многовато; их даже не два, а пять! И все заведены на одно время.

Взглянув на спящего, ей нашли бы его довольно привлекательным. Только немного бледным — такая бледность обычно вызывает сочувствие у девушек, которые обязательно бы решили, что он нуждается в женской заботе, прогулках на свежем воздухе, усиленном питании и положительных эмоциях. Конуту же подобные мысли и в голову не приходят. Однако в последнее время он ощущает смутное беспокойство, не в силах понять, чего именно ему недостает.

Еще два месяца назад все было в порядке, и вдруг его захлестнуло необъяснимое и непроходящее чувство неблагополучия, разлада.

Действительность неохотно проникала в сознание Конута сквозь пелену сна. Ему казалось, будто он с трудом балансирует на краю страшной бездны и вот-вот сорвется вниз, и в этот момент до него донесся чей-то оклик. Лицо Конута исказилось, он невнятно забормотал и открыл глаза.

Под ним была пустота, почти две сотни футов, — он стоял на подоконнике и смотрел на прямоугольник двора с высоты восемнадцати этажей, отделявших его от земли. От неожиданности Конут пошатнулся и едва не вывалился наружу. На его счастье, в комнате оказался спаситель, по-видимому, он-то и разбудил Конута своим криком. Этот человек схватил его за руку и грубо втащил в комнату.

И тут, как хорошо слаженный хор, в пять голосов грянули будильники. Еще мгновение — и к ним присоединились трели стоявшего в изголовье телефона; подчиняясь автоматическому таймеру, вспыхнули светильники под потолком, а настольная лампа сменила трубку на более яркую и направила свет на подушку Конута.

— С вами все в порядке?

Ошарашенный Конут понял, что вопрос обращен к нему, и рявкнул:

— Конечно, разве не заметно?

Он наконец осознал, что ему чудом удалось избежать гибели; Сердце бешено колотилось, вены наполнились адреналином. Ощущение собственного бессилия вызвало вспышку злобы.

— Извини, Эгерт. Спасибо, — тут же взял себя в руки Конут. Он узнал своего спасителя — девятнадцатилетнего студента с коротко стриженными огненно-рыжими волосами. Его лицо, обычно темное от загара, сейчас было белым как мел.

— Вот и хорошо, — Эгерт, не сводя глаз с профессора, осторожно попятился к телефону и снял трубку.

— Алло. Да, он уже встал. Спасибо за звонок.

— Еще немного, и было бы поздно, — проговорил Конут.

Эгерт пожал плечами.

— Я лучше вернусь к себе, сэр. Мне надо… О, доброе утро, Мастер Карл.

В дверях спальни стоял глава математического факультета, а за его спиной теснилась кучка студентов, пытаясь выяснить причины суматохи. Мастер Карл, высокий, пожилой брюнет с проницательными голубыми глазами, держал в руке только что проявленную фотопленку, роняя на пластиковые плитки пола капли воды.

— Что вы тут устроили, черт возьми?

Конут открыл было рот, но не нашелся с ответом. Он не мог объяснить происходящее, не знал, какая сила в течение уже пятидесяти дней толкает его к смерти. Девятый раз ему чудом удалось избежать конца — вот и все. Поэтому Конут сказал:

— Расскажи Мастеру Карлу, Эгерт.

Юноша вздрогнул. Мастер Карл для студентов — царь и бог. От него зависит судьба каждого — сдаст ли он экзамены, будет ли призван в армию, отправится ли на принудительные работы в Трудовые Лагеря. Не удивительно, что Эгерт начал запинаться.

— Сэр, я… я пришел по вызову Мастера Конута. Он поручил мне заходить в его спальню каждое утро за пять минут до подъема. На всякий случай, чтобы он… Впрочем, это неважно. Вот и все, о чем он просил. А сегодня я немного задержался.

— Опоздал? — холодно осведомился Карл.

— Да, сэр, я…

— И вышел в коридор не побрившись?

Студент был сражен этим вопросом. Стайка любопытных за спиной Карла быстро рассосалась, предчувствуя бурю. Эгерт что-то залепетал, но Конут прервал его оправдания:

— Оставь парня в покое, Карл, хорошо? Если бы он тратил время еще и на бритье, меня уже не было бы в живых.

— Ладно, Эгерт, можешь идти в свою комнату, — резко проговорил Мастер Карл. — Но, Конут, я требую объяснений. Что все это значит?

Он умолк, что-то припоминая, затем опустил взгляд на фотопленку в своей руке и тоном, не терпящим возражений, заключил:

— Я выслушаю тебя за завтраком.

И величавой поступью покинул комнату.

В Университете начинался очередной день. В конторе Правления служащий заполнил приемный бункер бумагами, щелкнул переключателем — и Стики Дик, компьютер, прозванный так по первым буквам его названия — S. T. I. (C. E.), Di. C., приступил к кропотливой обработке оценок, полученных на вчерашних экзаменах по английскому, санскриту и курсу «Ядерные реакции в цикле Бета-Феникс». Студенты медицинского факультета выкатывали расчлененные трупы из холодильных камер, разыгрывая избитые грубые шутки с разрозненными частями тел. В Центральной аппаратной телевизионные техники выполняли нескончаемый таинственный ритуал проверки цепей и согласования напряжений; каждая университетская лекция обязательно записывалась на пленку, даже те, которые не предназначались ни для эфира, ни для передачи в архив.

Тридцать тысяч студентов пытались угадать настроение своих преподавателей, приходя к выводу, что пережить этот учебный день будет нелегко. Но все без исключения знали: это все-таки лучше, чем пытаться выжить за стенами университета.

На кухне, примыкающей к столовой Башни Математиков, дежурная студентка Лусилла торопливо вытирала последние капли влаги со стальной кухонной утвари. Она повесила передник, проверила макияж, остановившись у зеркала на двери, потом спустилась в служебном лифте и вышла на жаркую, шумную аллею университетского двора.

Ни жара, ни шум не смущали ее. Она повидала и не такое.

Лусилла — стипендиатка Университета. Ее родители — Горожане, а не Ученые. Здесь она живет всего два года, а на выходные иногда уезжает домой. Ей хорошо известно, что такое жизнь в одном из городов по ту сторону залива или, того хуже, в одном из поселений вдали от берега — в грохочущем, не смолкающем день и ночь шуме, где люди в толпе то и дело натыкаются друг на друга. Здесь, во дворе, шум создавали только людские голоса. Земля здесь не дрожала.

Маленькое личико Лусиллы сохраняло беззаботное выражение, коротко стриженные волосы развевались в такт решительной походке. Было совсем незаметно, что девушка обеспокоена, но тем не менее это было так. Он выглядел сегодня в столовой таким усталым! И ничего не ел, хотя это на него не похоже. Он всегда ел что-нибудь — если не яичницу с беконом, то кашу с фруктами. Инстинктивно Лусилла предпочитала людей с хорошим аппетитом. На ходу отвечая на приветствия, она продолжала думать о своем. Возможно, завтра ей удастся самой подать ему омлет, и он ему понравится. Не стоит переживать, в конце концов все наладится.

Лусилла вздохнула. Она чувствовала себя совершенно несчастной. Это просто невыносимо: так сильно беспокоиться о ком-то и не иметь ни малейшей возможности узнать, что с ним происходит…

Девушка услышала за спиной чей-то топот.

— Эй, — переходя на шаг, окликнул ее Эгерт, частый спутник Лусиллы на прогулках. — Почему ты не подождала меня? Как насчет вечера в субботу?

— А, привет. Я еще не знаю. Может, буду занята на факультетском танцевальном вечере.

— Скажи, что не можешь, — предложил Эгерт. — Что должна ехать домой. Ну, что твой брат заболел или еще что-нибудь и маме нужна твоя помощь.

Лусилла рассмеялась.

— Подумай. Я бы взял на вечер лодку Карнегана, и мы спустились бы до самой излучины.

Лусилла, смеясь, позволила ему взять себя за руку. Ей нравился Эгерт. Он симпатичный и приветливый. Он напоминал ей брата, нет, не настоящего, а такого, какого бы ей хотелось иметь. Да, он ей нравился, но она не была им увлечена. Разница совершенно ясная для нее. Вот Эгерт, например, несомненно был увлечен ею.

— Ну, хорошо, — сказал Эгерт. — Подумай, ладно? Я спрошу тебя завтра.

В нем сработал инстинкт коммивояжера: лучше удовольствоваться неопределенностью, чем получить отказ. Он повел девушку между двумя высотными зданиями к владениям факультета агрономии, где посреди пятнадцати тщательно возделанных акров экспериментальных посадок гороха и пшеницы имелся маленький японский садик.

— Кажется, я сегодня получил плохую оценку по поведению от Мастера Карла, — мрачно сказал Эгерт, припоминая утреннее происшествие.

— Да, не повезло, — рассеянно посочувствовала Лусилла: это не было из ряда вон выходящим событием. Но последующие слова Эгерта привлекли ее внимание.

— Я только пытался оказать Конуту любезность. Хотя какую, к черту, любезность? Я спас ему жизнь!

Лусилла вся обратилась в слух. Эгерт продолжал.

— Он уже почти вывалился из окна. Сумасшедший! Ты знаешь, мне кажется, половина этих профессоров с приветом. Что ни говори, но если бы я не вошел в ту минуту, он бы разбился. Выпал бы прямо во двор. Понимаешь, — добавил он возбужденно, — сегодня я немного задержался.

— Эгерт!

— Что случилось?

Лусилла набросилась на него с упреками.

— Ты не должен был опаздывать! Ты ведь знаешь, как Мастер Конут тебе доверяет. В самом деле, ты просто обязан быть внимательнее.

Она не на шутку рассердилась. Эгерт задумчиво посмотрел на нее и умолк. Утро уже не казалось ему таким безоблачным и прекрасным. Внезапно юноша схватил Лусиллу за руку и заговорил очень серьезным тоном:

— Лусилла, давай заключим временный брак. Я знаю, здесь я всего лишь стипендиат, и мои шансы невелики. Но скоро все будет по-другому. Послушай, что я придумал. Я брошу занятия математикой. Ребята с медицинского факультета говорят, что там много интересных тем для исследования, например, в области эпидемиологии, а там математические знания мне пригодятся. Я не требую от тебя обещания на десять лет. Мы можем возобновлять договор каждый месяц. И если ты не захочешь его продлевать, клянусь, я не буду настаивать. Но только позволь мне попытаться сделать так, чтобы ты захотела остаться со мной. Прошу тебя, давай поженимся!

Он замолчал, глядя на девушку. На его открытом загорелом лице застыло ожидание. Но Лусилла избегала встречаться с ним взглядом.

Спустя мгновение Эгерт примирительно кивнул головой.

— Ну ладно. Конечно, где мне тягаться с Мастером Конутом!

Лусилла нахмурилась.

— Эгерт, я надеюсь, ты не станешь считать… Я имею в виду, именно потому, что ты решил, что я интересуюсь Мастером Конутом, я надеюсь…

— Нет, — усмехнулся он. — Я не дам ему выпасть из окна. Но ты знаешь, Лусилла, хотя ты такая хорошенькая, сомневаюсь, что Мастер Конут подозревает о твоем существовании.

Психоаналитик проводил Конута до двери. Он был в ярости, что не продвинулся ни на шаг, — нет, не с Конутом, а в этом деле в целом.

— Мне очень жаль, но я больше не могу откладывать свои дела, — решительно сказал ему Конут.

— Боюсь, это произойдет, если ваши попытки увенчаются успехом.

— Но ведь вы собираетесь мне помочь? Или мы просто зря тратим время?

— Во всяком случае, это лучше, чем вообще не сопротивляться.

Конут пожал плечами в ответ на это логически непогрешимое утверждение. Психоаналитик продолжал уговоры.

— Вы не останетесь у нас даже на ночь? Наблюдение могло бы дать толчок к разгадке…

— Нет…

Психоаналитик колебался. Потом махнул рукой.

— Хорошо. Думаю, вам известно, что если будет принято соответствующее решение, вашего согласия не потребуется. Я просто передам вас в распоряжение Медицинского Центра.

— Конечно-конечно, — успокаивающе проговорил Конут. — Но ведь у вас ничего не вышло. Разве вы уже не пытались получить предписание в канцелярии Президента?

— Обычная чиновничья волокита, — проворчал психоаналитик. — Они не понимают, что программа психического здоровья нуждается в небольшой поддержке, хотя бы раз за столько лет…

Конут вышел, предоставив собеседнику бормотать дальше.

Во дворе на него обрушились жара и шум. Но Конут этого даже не заметил, он давно привык.

Он достаточно пришел в себя, чтобы думать о своем утреннем спасении без содрогания, даже с интересом. Ощущение противоречивое, с привкусом тревоги, но Конут уже был в состоянии взглянуть на вещи с другой стороны. Как нелепо! Убить себя! Самоубийства совершают люди отчаявшиеся, несчастные, а Конут вполне счастливый человек.

Даже психоаналитик вынужден был признать это. Он только потратил время даром, копаясь в туманных детских воспоминаниях Конута в поисках давнишней психической травмы, которая гнездилась бы в тайниках сознания Конута, исподволь отравляя его существование. У него не было никаких травм! Да и откуда им взяться? Его родители — Ученые — работали в этом же Университете.

Он пошел в ясли прежде, чем начал ходить, затем развивающая с помощью игр школа для малышей, которой руководили лучшие в мире специалисты в области детского воспитания. Каждый ребенок там был окружен любовью и заботой и имел все, что рекомендовали лучшие детские психологи. Травма? Это невозможно. Не только потому, что подобного не случалось вообще, результат подтвердило и конкретное исследование личности Конута. Это человек, искренне увлеченный своей работой, и если он и чувствует недостаток любви и заботы, то, вне всякого сомнения, надеется обрести их в свое время. Ему просто не приходило в голову торопить естественный ход событий.

Конут вежливо отвечал на приветствия идущих навстречу студентов. Он даже начал насвистывать одну из мнемонических песен Карла. Ребята кивали ему и улыбались. Конут был популярным профессором.

Он прошел мимо Дома Гуманитариев, Дома Литераторов, Доврачебной помощи и Башни Администрации. По мере того как он удалялся от своего здания, он встречал все меньше знакомых лиц, но и незнакомые вежливо приветствовали его из уважения к одеянию Мастера. Над головами раздался пронзительный вой пролетающего высоко в небе самолета.

Гигантский изгиб стального Моста через бухту остался позади, но Конут все еще слышал шум бесконечного потока автомобилей; издалека доносился приглушенный расстоянием гул Города.

Конут остановился у двери телестудии, где должен был провести первую лекцию. Он бросил взгляд вдоль узкой городской улицы, на которой обитали Те, кто не занимался наукой. Там была другая жизнь, там была тайна. Как ему казалось, более значительная, чем безмолвный убийца у него в мозгу. Но это не та проблема, которую он когда-нибудь сможет решить.

«Хороший преподаватель должен хорошо выглядеть» — гласил один из афоризмов Мастера Карла. Конут уселся за длинный стол и начал методично наносить тон на скулы. Пока он гримировался, бригада операторов наводила камеры.

— Вам помочь? — Конут поднял взгляд и увидел своего продюсера.

— Нет, спасибо, — и он чуть-чуть подвел уголки глаз.

Часы отсчитывали секунды, оставшиеся до начала лекции.

Конут замаскировал морщины (плата за звание профессора в тридцать лет) и стал наносить помаду. Он придвинулся к зеркалу, чтобы оценить результат, но продюсер остановил его.

— Минутку! Даммит, дружок, меньше красного!

Оператор взялся за диск, изображение на экране послушно становилось то чуть краснее, то чуть зеленее.

— Так лучше. Все готово, профессор?

Конут вытер руки салфеткой и надел на голову золотистый парик.

— Готов, — проговорил он, подымаясь. В этот самый момент часы показывали ровно десять.

Из решетчатого звукоизолирующего потолка студии полилась музыка, сопровождающая лекции Конута; аудитория притихла. Конут занял место за кафедрой, кланяясь, улыбаясь и нажимая на педаль суфлера, пока тот не занял свое место.

Класс был полон. По мнению Конута, присутствовало более тысячи студентов. Он любил читать лекции перед большим полным залом, отчасти как приверженец традиций, отчасти из-за того, что по лицам слушателей мог определить, хорошо ли излагает материал. Этот класс был одним из его любимых. Он живо реагировал на настроение лектора, но не заходил слишком далеко. Здесь не смеялись слишком громко, когда он включал в свой рассказ одну из традиционных академических шуток, не кашляли и не шептались.

Пока ведущий объявлял лекцию в эфир, Конут обвел аудиторию взглядом. Он увидел Эгерта, который с расстроенным и раздраженным лицом что-то шептал девушке, которая утром была в столовой. Как же ее зовут? А, Лусилла. «Повезло парню», — отрешенно подумал Конут, и тут его мысли захватила Биномиальная теорема, как всегда оттеснив остальное на второй план.

— Доброе утро, — произнес он. — Приступим к занятиям. Сегодня мы будем изучать связь треугольника Паскаля с Биномиальной теоремой.

Сопровождая его слова, по залу поплыла музыка. На мониторе за спиной Конута появились горящие буквы р+q.

— Полагаю, все вы помните, что такое Биномиальная теорема, если, конечно, не прогуливали лекций.

По аудитории прошелся легкий смешок, стихнувший сразу, как только схлынула легкая веселость.

— Степени р+q — это, конечно, их квадрат, куб, четвертая степень и так далее.

Невидимая рука начала записывать золотом на экране результат умножения р+q на себя.

— p плюс q в квадрате равно p в квадрате плюс два pq плюс д в квадрате, р плюс q в кубе…

На экране появилась запись: р³+Зр²q+Зрq²+q.

— Не правда ли, ничего сложного?

Конут сделал паузу, а затем невозмутимо продолжил:

— Но если так, то почему Стики Дик утверждает, что пятьдесят процентов из вас не выдержали последнего теста?

Раздалось более оживленное хихиканье с парой громких смущенных смешков из задних рядов. Да, это был чудный класс!

Буквы и цифры исчезли с экрана, их сменила забавная выразительная фигурка каменщика, приступившая к постройке кирпичной пирамиды.

— Забудем на минутку о теореме, для некоторых из вас это не составит большого труда.

По залу вновь прокатился смешок.

— Рассмотрим треугольник Паскаля. Сейчас мы построили его в виде кирпичной стены, однако не стоит торопиться, друзья.

Каменщик остановился и изумленно повернулся к аудитории.

— Только мы начнем не снизу. Мы будем строить ее сверху вниз.

Каменщик сделал комический жест и, пожав плечами, стал стирать стену взмахами мастерка. Потом он подвесил в воздухе первый кирпич и начал пристраивать к нему пирамиду снизу.

— И мы будем строить ее не из кирпичей, а из чисел, — добавил Конут.

Каменщик выпрямился, сбросил стену с экрана, но прежде, чем исчезнуть вслед за ней, показал Конуту язык. А на мониторе появилась картинка с живыми персонажами: университетский футбольный стадион с заполненными трибунами, причем каждый болельщик держал в руках плакат с числом, вместе плакаты образовывали треугольник Паскаля:

Конут повернулся к экрану, чтобы полюбоваться конструкцией, впервые написанной столетия назад.

— Как вы заметили, каждое из чисел пирамиды равно сумме двух чисел, стоящих на строку выше. Треугольник Паскаля — нечто большее, чем красивая конструкция. Он представляет… — Конут видел, что увлек аудиторию. Лекция проходила прекрасно.

Он взял указку с железным наконечником со стола, где были разложены традиционные принадлежности лектора: нож для разрезания бумаги, ножницы, карандаши. Эти вещи лежали здесь только для вида, чтобы осуществлять аудио-визуальное воздействие на зрителей. С указкой в руках Конут начал объяснять своей трехмиллионной телеаудитории соотношение между треугольником Паскаля и Биномиальным распределением.

Каждая черточка на лице Конута, каждое движение балерин, появившихся теперь на экране и тоже олицетворяющих числа, схватывались нацеленными на них камерами, преобразовывались в высокочастотные импульсы и передавались в эфир.

Число слушателей Конута не ограничивалось тысячей сидящих в аудитории студентов-избранных, которым позволено посещать Университет лично, — его видели три миллиона людей, разбросанных по всему миру. В ретрансляционной башне порта Мон Маут старший инженер смены Сэм Генсел внимательно следил за танцем пяти девушек из четвертого ряда треугольника, на которых накладывались электронные символы:

р⁴+4р³q+6р²q²+q⁴.

Его не интересовал тот удивительный факт, что коэффициенты разложения (р-q)⁴ — 1, 4, 6, 4, 1 — те же, что и числа в четвертой строке, но его очень беспокоило то, что изображение слегка подрагивает. Он повернул регулятор, нахмурился, повернул обратно, щелкнул выключателями, приводящими в действие дублирующую цепь, и удовлетворился, получив более четкое изображение. Видимо, где-то в основной цепи перегорела трубка. Он взял телефон и позвонил в ремонтную службу.

Прошедший корректировку сигнал поступал на ретрансляционный спутник для передачи по всему миру.

А в это время в поселении Сэнди Хук мальчик по имени Роджер Хоскинс, с серьезным видом нюхая рыбу, приостановился в дверях, чтобы взглянуть на экран. Роджер был постоянным зрителем, хотя его интересовала не математика, а возможность увидеть среди студентов свою удачливую сестру, которая изредка приезжала домой на выходные. Мама всегда радовалась, когда Роджер говорил ей, что мельком видел сестру по телевизору.

В яслях у подножия Манхэттена три малыша тоже смотрели на экран, грызя рассыпчатые крекеры, — усталый воспитатель обнаружил, что их привлекает мелькание цветов на экране.

В то время как Конут излагал принципы Паскаля, на двадцать пятом этаже многоквартирного дома на острове Статен перед телевизором сидел водитель монокара Франк Моран. Моран немногое почерпнул из лекции. Он только что пришел с ночной смены и задремал у телевизора.

Таких случайных или незаинтересованных зрителей было множество. Но гораздо больше было тех, кто увлеченно ловил каждое слово профессора. Ибо образование — это очень дорогое и полезное удовольствие.

Тридцать тысяч студентов университета были счастливчиками, они выдержали вступительные экзамены, которые с каждым годом становились все труднее. Сдать их удавалось одному из тысячи, это зависело не только от интеллекта, но, прежде всего, от наличия способностей, которые делают обучение в Университете полезным для общества. Потому что каждый должен трудиться, принося максимальную пользу. Людей слишком много, и позволять кому-то бездельничать — непростительная роскошь. Ведь на Земле, способной вместить три биллиона человек, живет двенадцать биллионов.

Телеаудитория Конута тоже сдавала экзамены, и самые способные получали возможность обучаться в стенах Университета. Конечно, с таким огромным количеством студентов профессора справиться не могли. Для этого существовал Стики Дик. Его электронный мозг обрабатывал данные тестов, выставлял усредненные оценки и выдавал дипломы студентам, которых преподаватели никогда не видели.

Конечно, шансы обучающихся по телевидению были невелики. Но для этих молодых людей, занятых однообразным трудом на производстве или в сфере обслуживания, важно было иметь надежду.

Например, юноша по имени Макс Стек уже внес небольшую лепту в теорию нормированных рядов. Но недостаточную. Стики Дик вынес решение, что ему не под силу математика. Максу рекомендовалось писать эротическую прозу, так как анализаторы Стики Дика нашли, что у него похотливое воображение и творческие наклонности. И таких, как он, были тысячи.

Или, например, Чарльз Бингем, рабочий генераторной установки на Четырнадцатой улице. Математика со временем могла бы помочь ему стать инженером по надзору. Но вероятность весьма мала — уже сейчас на это место претендовало более пятидесяти кандидатов. Людей с надеждами, как у Чарльза, было полмиллиона.

Сью-Энн Флуд — дочь фермера. Ее отец летает на вертолете над вспаханными полями, сеет, поливает, удобряет. Он знает: обучение в колледже не поможет его дочери попасть в Университет. И Сью-Энн тоже это знает. Стики Дик учитывает способности и таланты, а не образование. Но ей всего четырнадцать лет, и Она еще надеется. Таких, как она, более двух миллионов, и каждый уверен, что повезет именно ему.

Все эти люди составляли незримую аудиторию Мастера Конута. Но были и другие. Один в Боготе и один в Буэнос-Айресе. А еще один, в Саскачеване, произнес, глядя на экран:

— Ты опростоволосился сегодня утром.

Еще один, пролетая высоко в горах, сказал:

— Может, попробуем справиться с ним сейчас?

И еще один, лежа перед телевизором на очень мягкой подушке всего за Четверть мили от Конута, ответил:

— Стоит попробовать. Этот сукин сын сидит у меня в печенках.

Объяснить связь между треугольником Паскаля и Биномиальным разложением — довольно трудная задача, но Конут успешно справился с ней. Ему помогли маленькие мнемонические аллитерации Мастера Карла, но больше всего помогло то огромное удовольствие, которое Конут получал от самого процесса. В конце концов, в этом заключалась вся его жизнь. Читая лекцию, он вновь чувствовал ту жажду знаний, какую испытывал, когда сам сидел в этом зале, будучи студентом. Он услышал слабый гул аудитории, когда на минуту положил указку, чтобы освободить руку для жеста, а затем, не глядя, взял ее вновь, продолжая объяснения. Преподавание математики было для него разновидностью гипноза, сильной, всепоглощающей страстью, без остатка забирающей внимание и силы. Впервые он испытывал подобное чувство, когда начал читать лекции своему первому классу. Это его состояние было отмечено Стики Диком, и Конут стал полным профессором в тридцать лет. Конут и сейчас не переставал удивляться такой загадочной вещи, как числа, с помощью которых можно выразить все на свете, но еще большее удивление вызывал тот факт, что они покорно служат человечеству.

Класс гудел и шептался. Конута неприятно поразило, что студенты шумят больше обычного.

Он обвел зал отсутствующим взглядом. У него зачесалась шея. Машинально Конут стал почесывать ее наконечником указки. Сменяющиеся на экране иллюстрации не давали ему сбиться, заставляя продолжать, и он подхватил нить изложения, не обращая внимания на зуд и гул…

Затем он снова запнулся.

Что-то было не так. Класс гудел громче. Сидящие в первом ряду смотрели на него с застывшим, непривычным выражением. Зуд стал нестерпимым. Конут снова почесал, но зуд не прекращался, и тогда, не задумываясь над тем, что делает, он ткнул в это место указкой. Нет. Не указкой. Чудно, указка-то лежит на столе, подумал он.

Внезапно горло пронзила острая боль.

— Остановитесь, Мастер Конут! — закричал кто-то.

Это была девушка… С опозданием он узнал голос, голос Лусиллы, и увидел, что та вскочила на ноги, а за ней и половина класса. Его горло быстро охватила жгучая боль. Теплая щекочущая струйка побежала по груди — кровь! Из его горла! Конут изумленно взглянул на предмет в своей руке и увидел, что это совсем не указка, а нож для разрезания бумаги, стальной и острый. Смущенный и испуганный, он повернулся и пристально посмотрел на экран. Оттуда глядело его собственное растерянное лицо, от пореза на шее тянулась узкая темная дорожка.

Три миллиона зрителей раскрыли рты от изумления. Половина класса, и Эгерт с девушкой впереди всех, бросились к Конуту.

— Ничего страшного, сэр. Разрешите мне… — это был Эгерт, он уже прижимал к ране кусок материи. — Все будет в порядке, сэр, артерия не задета.

Не задета… Он едва не перерезал артерию прямо перед классом, на глазах у всего мира! Убийца в его мозгу становился все сильнее и увереннее; настолько, что отважился напасть среди бела дня.

Теперь Конут был меченым в буквальном смысле слова.

Его шею охватывала аккуратная белая стерильная повязка, и медики бодро уверяли, что когда ее снимут, останется только красивый рубец. Они требовали, чтобы Конут остался для полного психофизиологического обследования, но он отказался. Они спросили: «Вы предпочитаете умереть?» Он ответил; «Я не собираюсь умирать». Тогда они спросили: «Но как вы можете быть уверены?» Однако Конут сознавал, что никакая клиника не сможет оградить его от смертельной угрозы, и был полон решимости бороться сам. Конут злился на назойливых медиков, на себя за нелепое поведение, на Эгерта за то, что тот остановил кровь, на Лусиллу за то, что она все видела… Словом, он совершенно потерял терпение и был зол на весь мир.

Большими шагами Конут двинулся к Башне Математиков; он не глядел по сторонам, словно лошадь в шорах, так как прекрасно знал, что увидит. Любопытные взгляды! Всё, кто только есть во дворе, пялят на него глаза и перешептывается. Взгляд Конута случайно упал на какого-то студента, который благоразумно занялся своими делами (только что он буквально пожирал своего преподавателя глазами, полными любопытства, но едва только заметил, что внимание Мастера обратилось на него, сделал вид, что поглощен своими проблемами и Конут его нисколько не интересует). Нужно отдохнуть хотя бы полчаса. Медики рекомендовали Конуту отдых. Переводя дух и ощущая боль в напряженных мускулах, он вошел в свою комнату чтобы последовать их совету.

Он провел весь день лежа в кровати и размышляя, глядя в потолок, но это ни к чему не привело. Дурацкое утреннее происшествие так раздражало его, что он не мог ни на чем сосредоточиться.

Но несмотря на предостережения медиков, без четверти пять он надел чистую рубашку и отправился на факультетское чаепитие.

Чаепитие было чем-то вроде проводов в Полевую Экспедицию. Присутствие на нем было обязательным, в особенности для тех, кто, как Конут, являлся ее участником. Но Конут собрался туда по другой причине. Он рассчитывал использовать последний шанс отказаться от поездки.

В огромном сводчатом зале собрались три сотни человек. Помещения Университета впечатляли своими размерами. Это была традиция, как и карандашные пометки на полях книг университетской библиотеки. Когда Конут вошел в зал, присутствующие, метнув на него взгляд, быстро отводили глаза — кто с приглушенным смешком, кто с сочувствием, в лучшем случае — с деланным безразличием. «Хватит думать о сплетнях, — решил Конут. — Наплевать. Можно подумать, ни один профессор до этого не пытался покончить жизнь самоубийством». Он не мог не слышать шепота за спиной:

— …Уже седьмая попытка. Знаешь, он доведен до отчаяния, ведь он хочет стать главой факультета, а старый Карл не уступает своего места.

— Перестань, Эсмеральда! Вечно ты повторяешь чьи-то выдумки. Ты же сама знаешь, что это неправда!

Невольно подслушав такой диалог, Конут с пылающим лицом быстро двинулся дальше. Ему казалось, что он, как факир, идет по раскаленным углям.

К счастью, для бесед за чаем были и другие темы, и некоторые обрывки разговоров, дошедшие до ушей Конута, совсем его не касались.

— …Хотят, чтобы мы обходились одним треватроном, которому уже четырнадцать лет. А вы знаете, сколько их у китайцев? Шесть совершенно новеньких. И чистое серебро для проводов!

— Да, но китайцев два биллиона. На душу населения у нас ситуация лучше…

Конут остановился посреди жующей, болтающей, волнующейся толпы и стал искать глазами Мастера Карла. Наконец он увидел, что глава отделения беседует с Президентом Университета Эстом Киром, чья древняя фигура выглядела здесь довольно странно. Конут был поражен. Из-за старости и нездоровья Эст Кир весьма редко показывался на факультетских чаепитиях. Значит, сегодня какой-то особый случай. Как бы то ни было, присутствие столь высокого начальства могло облегчить Конуту его задачу — получить освобождение от экспедиции.

Конут начал пробираться к Мастеру Карлу и Президенту. Сначала ему пришлось обойти приземистого подвыпившего мужчину, который нашептывал непристойности весьма недовольной студентке из обслуживания, потом путь Конуту преградила тесная группа анатомов из Мед-школы.

— Заметь, какие подходящие трупы мы теперь получаем. Такой удачи не было со времен последних военных действий. Конечно, они не лучшего качества, разве что для гериатрии, но там есть селективная эутоназия для тебя.

— Взгляните, что вы делаете со своим мартини!

Конут постепенно приближался к Мастеру Карлу и Президенту. Чем ближе он подходил, тем легче было двигаться дальше. Вокруг Президента толпа заметно редела.

Он был центральной фигурой собрания, но гости старались держаться от него подальше — уж таким он был человеком.

Дело в том, что Эст Кир был самым безобразным человеком в зале.

Среди присутствующих имелось немало таких, кого нельзя было назвать красавцами, — старых, толстых или больных, но Эст Кир представлял собой нечто особенное. Самый отталкивающий вид имело его лицо. Изрезанное глубокими старыми рубцами, оно напоминало потрескавшуюся сырную корку. Откуда эти шрамы? Никто не знал их происхождения. И никто не помнил, чтобы Эст Кир выглядел иначе. А кожа у него была голубоватого оттенка.

Рядом с ним стояли Мастер Гринлиз (физическая химия) и Мастер Уол (антропология); первый — потому, что Карл держал его под руку и не давал уйти, а второй — потому, что был слишком пьян, чтобы обращать внимание на внешность собеседника. Эст Кир, как маятник, четырежды кивнул Конуту.

— Хо-рошая погода, — выдавил он голосом робота.

— О да, сэр. Простите. Послушай, Карл…

Эст Кир поднял висевшую вдоль тела руку и вяло вложил ее в ладонь Конута, изображая рукопожатие. Затем разомкнул сморщенные губы и издал серию глотательных звуков — они заменяли довольное хихиканье.

— Это бу-дет неблаго-приятная по-года для Мас-тера Уола, — добавил он, отсчитывая слоги, как метроном. Такова была манера Президента шутить.

Конут ответил вежливой улыбкой и коротким искусственным смешком. Объектом насмешек было назначение Мастера Уола в состав Полевой Экспедиции. Конут решил, что это неудачная шутка: во-первых, она задевала его самого, а во-вторых, его голова была сейчас слишком занята другими мыслями, чтобы оценивать юмор Президента.

— Карл, извини, пожалуйста, — начал Конут, но и у Мастера Карла голова была занята другим: по неизвестной причине он изводил Гринлиза дотошными расспросами о структуре молекулы. Эст Кир тем временем упорно держал Конута за руку.

Конуту не оставалось ничего другого, как оставаться на месте и ждать; он с трудом подавлял растущее раздражение. Уол, хихикая, пересказывал какую-то факультетскую шутку, Эст Кир внимал с видом знатока. Конут избавил себя от неприятной обязанности вникать в разговор и уделять внимание Эсту Киру. Мерзкий старый слизняк! Это первое, что при его виде приходит в голову. Конечно, можно объяснить некоторые странности его внешности, скажем, больным сердцем. Это подошло бы и в качестве объяснения голубизны кожи. Но, если так, почему ему не сделали операцию?

Кроме того, некоторым вещам трудно было найти объяснение. Например, совершенно неподвижное лицо, безжизненный голос, выделяющий окончания слов и не делающий ударения ни на одном слоге; Эст Кир говорит как заводная кукла. Может, он туговат на ухо? И это человек, которому подчиняется весь Университет, включая клинику на восемьсот коек!

Уол наконец заметил присутствие Конута и ткнул его кулаком в плечо. Поразмыслив, Конут решил, что это знак расположения.

— Ты все еще пытаешься покончить с собой, приятель? — спросил Уол и икнул. — Не расстраивайся. Вы знаете, Президент, это ошибка — посылать его с нами на Таити. Он не любит Таити.

— Полевая Экспедиция отправляется не на Таити, — теряя последнее терпение, возразил Конут.

Уол пожал плечами.

— Так смотрим на вещи мы, антропологи. С нашей точки зрения, один острой похож на другой как две капли воды.

Он насмехался даже над своей профессией! Конут был возмущен. А рядом стоял Эст Кир, который, казалось, ничего не замечал и ни о чем не думал. Он наконец высвободил руку из ладони Конута и небрежно положил ее на покачивающийся локоть Уола. В другой руке он держал полный стакан виски с содовой, который, как заметил Конут, всегда оставался нетронутым. Эст Кир не пил и не курил (даже табак). Более того, Конуту ни разу не довелось увидеть, чтобы Президент дважды посмотрел на привлекательную девушку.

— Послу-шайте, — как всегда замедленно произнес Эст Кир, поворачивая Уола лицом к Карлу и химику. — Это интересно.

— Без стыда, — задумчиво проговорил Мастер Карл, — я жаждал твою любовницу…

Он скосил глаза в иллюминатор, смакуя произнесенное выражение. Хорошо. Без сомнения, это хорошо. Но вот насколько хорошо?

Его внимание привлекло нагромождение кучевых дождевых облаков далеко внизу. Он вздохнул. Настроение было совершенно нерабочее. Все остальные пассажиры, по-видимому, спали. Или пытались уснуть. Только Эст Кир, сидящий далеко впереди, опираясь на надувные подушки в полукруглом кресле-качалке, выглядел не более сонным, чем всегда. Но с ним лучше было не заговаривать. Карл давно понял, что, независимо от собеседника, любит свернуть в разговоре на обсуждение какого-нибудь собственного исследования в области теории чисел. А так как в этом он понимает больше, чем любой из живущих на земле, разговор превращается в лекцию. Эсту Киру это не по душе. Он давным-давно объяснил Карлу, что не желает, чтобы его учили им же самим нанятые преподаватели.

И к тому же он был в плохом настроении.

«Очень странно», — подумал Мастер Карл. Его негодование почти без остатка вытеснил дух научного исследования: ведь Эст Кир прямо-таки набросился на них без видимых причин. Это не могло быть вызвано их опозданием на самолет — если бы они успели, их сейчас не было бы в живых, как экипажа и четырех студентов, находящихся на борту. Однако Эст Кир пришел в ярость, он хрипел и задыхался, а голые брови гневно хмурились.

Мастер Карл отвел взгляд от окна и оставил мысли об Эсте Кире. Пусть дуется. Карл не любил проблемы, не имеющие решений, «Без стыда я жаждал твою любовницу». Не лучше ли продолжить сочинение песни?

Тут он ощутил, что кто-то дышит ему в затылок, обдавая запахом пива.

— Я рад, что ты проснулся, Уол, — проговорил он, оборачиваясь. Его лицо очутилось в нескольких дюймах от нависающей над ним физиономии антрополога. — Я хотел бы узнать твое мнение. Как тебе кажется, какую фразу легче запомнить: «Без стыда я жаждал твою любовницу» или «О, прыжок к числу сумм квадратов»?

Уола передернуло.

— Ради Бога. Я только что проснулся.

— Ерунда. Думаю, это даже к лучшему. Основная идея такова, чтобы облечь мнемонику в форму, доступную человеку, находящемуся в любом состоянии, включая, — добавил Карл деликатно, — и расстройство желудка.

Карл развернул кресло к Уолу, постукивая по своей тетрадке, чтобы указать на исписанную каракулями страницу.

— Ты разбираешь мой почерк? Как видишь, идея заключается в том, чтобы обеспечить быстрое и удобное запоминание результатов перемножения кратных чисел. Тебе, без сомнения, известно, что все квадраты чисел могут оканчиваться на одну из шести цифр. И ни один квадрат не может кончаться на двойку, тройку, семерку или восьмерку. Отсюда моя первая и самая интересная идея — использовать мнемоническую строку «Нет, величина не квадрат». Я думаю, что ты заметил принцип. Три буквы в слове «нет», восемь в «величина», две в «не» и семь в «квадрат». Мне кажется, эту фразу легко запомнить и она самодостаточна. Полагаю, это большое достоинство.

— Да, конечно, — подтвердил Уол.

— Но, — продолжал Карл, — в ней есть и недостатки. Отрицание «нет» можно легко принять за обозначение нуля, а не тройки по сумме букв. Поэтому я решил сменить подход. Квадрат может оканчиваться на ноль, единицу, четверку, пятерку, шестерку или девятку. Пусть восклицание «О!» обозначает ноль, тогда можно использовать фразу: «О, прыжок к числу сумм квадратов!» Как видишь, все слова в этой фразе имеют указанное количество букв. Извини, я так привык иметь дело со студентами, что склонен иногда объяснять излишне подробно. В этой мнемонической фразе есть все, чтобы рекомендовать ее для запоминания, но все-таки в ней чего-то не хватает — ну, изюминки, что ли.

Он смущенно улыбнулся.

— И вот просто на вдохновении я сочинил: «Без стыда я жаждал твою любовницу». Во всяком случае, эта фраза тоже подходит по количеству букв в словах.

— Да, действительно, — согласился Уол, потирая виски, — скажи, а где Конут?

— Ты понял, что «без» в данном случае означает ноль?

— А, вон он. Эй, Конут!

— Тише! Дай человеку поспать!

Карл был сбит с мысли. Он повернулся, чтобы взглянуть на кресло впереди, и, убедившись, что Конут продолжает мирно похрапывать, успокоился.

Уол, залившийся было смехом, вдруг смолк и с выражением недоумения схватился за голову.

— Ты заботишься о нем, как о своем ребенке!

— Ты напрасно так шутишь…

— Ничего себе ребеночек! Я слыхал о людях, склонных к несчастным случаям, но это поистине фантастический экземпляр! Даже Джо Бифск не устраивал крушение самолета, на котором должен был лететь и на который не попал!

Мастер Карл подавил готовый прорваться наружу поток возражений, немного помолчал, чтобы восстановить душевное равновесие и подобрать подходящий ответ. Беспокойство все еще не покинуло его. Самолет слегка кренился, и далеко, у самого горизонта, поблескивали вспышки. Но нет, это была не гроза. Это другой реактивный самолет заходил на посадку по указаниям невидимого радиолуча.

Самолет немного покачивало, и Уолу по дороге в умывальную было очень трудно сохранять равновесие. Это разбудило Конута. Как только Карл заметил, что его подопечный пошевелился, он тотчас вскочил на ноги и следил за ним, пока тот не раскрыл глаза.

— Все в порядке? — спросил Карл, дождавшись.

Конут зажмурился, зевнул и потянулся всем телом.

— Думаю, да.

— Мы вот-вот приземлимся, — в голосе Карла слышалось облегчение. Нет, он не боялся. Для этого не было никаких оснований. Но все-таки существовала вероятность, что…

— Хочешь, я принесу тебе чашку кофе?

— Нет, спасибо. Не стоит. Через пару минут мы будем уже на земле.

Остров под ними скользнул назад, а затем наискось вперед, как лист, подхваченный ветром; по крайней мере, им так казалось — уж очень быстро он увеличивался в размерах. Уол вышел из умывальной и вытаращил глаза на хорошо различимые дома.

— Грязные лачуги, — проворчал он.

Внизу шел дождь — нет, вокруг самолета, — нет, уже над ними. Самолет окружали клочья облаков, а «лачуги», которые мельком увидел Уол, темнели прямо внизу. Вне облачного слоя шел дождь.

— Куче-вые обла-ка оро-графи-ческой[2] природы, — проговорил Эст Кир своим монотонным голосом прямо в ухо Мастеру Карлу. — Над остро-вом по-чти всег-да тучи. Я наде-юсь, что шторм вас не бес-поко-ит.

— Он беспокоит меня, — проговорил Мастер Уол.

Они приземлились под пронзительный визг шасси по мокрому бетону взлетной полосы. К самолету тут же подбежал темнокожий коротышка с зонтом и, хотя дождь уже почти кончился, проводил их к административному зданию, неся зонт над головой Эста Кира.

Нельзя было не заметить, что положение и авторитет Президента делают свое дело. Вся группа беспрепятственно прошла таможенный контроль, темнокожие служащие даже не притронулись к их багажу. Один из инспекторов коротко оглядел гору оснащения Полевой Экспедиции, в которой был и портативный диктофон.

— Инструменты для исследований, — пропел он гортанным голосом, и остальные начали повторять его слова по цепочке, — инструменты… инструменты…

— Но это мой личный багаж, — прервал их Мастер Карл, — и в Нем нет никаких инструментов для исследования.

— Простите, — дипломатично проговорил таможенник, но продолжал свой путь, повторяя над каждой сумкой те же слова; единственная уступка, которую он сделал после поправки Карла, — это понизил голос.

По Мнению Мастера Карла, таможенники устроили оскорбительный спектакль, и он пообещал себе высказать это кому-нибудь из начальства. У них не было ничего, даже отдаленно напоминающего инструменты, если не считать коллекции наручников, которую захватил с собой Уол, просто на случай, если аборигены заупрямятся и откажутся ехать. Карл подумывал, не отдать ли их на хранение Эсту Киру, но Президент в этот момент разговаривал с Конутом. Карл не хотел им мешать. Конечно, он не задумываясь прервал бы Конута, но отвлечь Президента Университета — совсем другое дело.

— Интересно, что это за здание, — поинтересовался Уол. — Правда, похоже на бар? Как насчет выпить?

Карл холодно покачал головой и вышел на улицу. Поездка не доставляла ему удовольствия. «Жаль», — подумал он, так как понимал, что собирался в дорогу гораздо охотнее. Каждому нужно хотя бы иногда видеть что-нибудь, кроме университетских залов. Иначе можно стать старомодным и провинциальным, утратив контакт с огромной массой людей вне стен Университета. По этой причине Карл еще тридцать с лишним лет назад, когда только начал преподавать, взял за правило не менее раза в год совершать какую-то поездку или посвящать время какой-то проблеме, связанной с неакадемическим миром… Все предыдущие путешествия так же обманывали его ожидания, как и теперешнее, но раньше Мастер Карл никогда не задумывался над этим.

Он стоял в дверях под лучами яркого, жаркого солнца и смотрел на широкую улицу. «Грязные лачуги» вблизи оказались довольно опрятными, Уол назвал их так, повинуясь скорее плохому настроению, чем действительному состоянию вещей. «Они вполне ухоженные, — удивился Карл. — Хотя и не особенно привлекательные. Небольшие. Да, красотой тут и не пахнет, хотя вид у них довольно экзотический». Это были неуклюже сработанные сборные дома из какого-то прессованного волокна — скорее всего, местного производства, решил Мастер Карл; на их изготовление шла мягкая сердцевина пальмовых деревьев.

Над головой прожужжал легкий вертолет, резко снизился и сел на мостовую, сложил лопасти и подкатил прямо к зданию. Водитель выпрыгнул из кабины и, резво обежав вертолет, открыл другую дверцу.

Странно. Водитель вел себя так, словно из вертолета собиралась ступить на землю, по меньшей мере, императрица Екатерина. Однако вышедшая блондинка ничем не напоминала великую леди и, по крайней мере на первый взгляд, казалась четырнадцатилетней девушкой. Карл поджал тонкие губы и скосил глаза на небо. Странно, снова удивился он, эта особа направляется прямо к нему!

Подойдя, особа заговорила металлическим голосом, который не мог принадлежать юной девушке.

— Ты — Карл. Давай садись в вертолет. Я жду ваших людей уже полтора часа, а к вечеру мне нужно вернуться в Рио-де-Жанейро. И поторопи этого старого козла Эста Кира.

К удивлению Карла, Эст Кир не уничтожил ее на месте. Напротив, он вышел и поприветствовал ее так любезно, насколько позволял его замогильный голос, а потом молча, как старый знакомый, уселся с ней рядышком на переднее сиденье вертолета. Но это было еще не все. Карла изумило другое: особа вовсе не была молодой девушкой. При ближайщем рассмотрении она оказалась размалеванной старухой с подтянутой кожей лица, одетой в бермуды и коротко стриженной! Ну почему женщины не могут достойно встретить старость, как, например, Эст Кир или сам Мастер Карл?

И все-таки, раз она знакома с Эстом Киром, в ней должно быть что-нибудь хорошее, иначе что их связывает? Но довольно об этом: как бы то ни было, у Карла есть другая причина для беспокойства — куда-то делся Конут.

Вертолет собирался взлететь. Карл поднялся со своего места.

— Подождите! Одного не хватает.

Никто не обратил внимания на его слова. Старушенция в шортах что-то щебетала на ухо Эсту Киру своим странным голосом, который не могли заглушить даже последовательно запускающиеся двигатели.

— Президент! Прикажите пилоту остановиться.

Но Эст Кир и головы не повернул.

Карл заволновался. Он прижался лицом к стеклу, пытаясь разглядеть город, но вертолет был уже далеко. «Ничего не случилось, — пытался успокоить себя Карл, — никакой опасности нет. Нигде в мире нет враждебных туземцев. Ничего не случится. Конут здесь в такой же безопасности, как у себя в постели. В такой же, — неумолимо напомнила ему память, — но не более».

В это время за десять тысяч миль от Карла и Конута Лусилла вовсе не была близка с Эгертом.

— Извини, но мне нужно подумать, — говорила она. Эгерт с обиженным видом стоял рядом.

— Не слишком ли много ты просишь на раздумье? — раздраженно спросил он. — Десять недель? Неплохо. Знай, я буду рядом, чтобы спросить тебя сразу же, как только истечет срок.

И он гордо вышел из гостиной на женской половине общежития.

Лусилла вздохнула, но так как она не знала, что делать с ревностью Эгерта, то решила ничего не предпринимать. Иногда быть девушкой очень сложно.

А Лусилла была девушкой довольно привлекательной, с множеством девичьих проблем. Но дело девушки — держать свои проблемы при себе. Девушка должна выглядеть уравновешенной и милой. И свободной.

Неправда, что девушки сделаны из сахара и перца. Эти таинственные создания с подкрашенными личиками, от которых веет легким ароматом далеких цветочных полей и мускуса, сужающиеся здесь и расширяющиеся там — они, как и мужчины, животные, составляющая того же грязного потока органической материи. У них много земных проблем, неизвестных мужчинам — ежемесячные кровотечения, рождение новых клеток, благодаря которым пополняется человечество. Женское племя всегда было вершиной хитрости среди любых зверей.

Но сейчас речь идет о Лусилле. Двадцатилетняя студентка, дочь отставного инженера метро и его жены, бывшего социального работника. Она молода, но уже достигла брачного возраста. Здоровье — как у крестьянской лошади. Что эта юная девушка могла знать о чуде, именуемом любовью?

Но она знала.

В день, когда ожидалось возвращение Полевой Экспедиции, Лусилла отпросилась со всех вечерних занятий. Час свободного времени она потратила на то, чтобы позвонить родителям, живущим в пригороде. И в сотый раз обнаружила, что разговаривать им не о чем. А потом отправилась на кухню при факультетской столовой, как раз вовремя, чтобы приступить к вечернему дежурству.

Поводом было возвращение экспедиции. Готовился грандиозный банкет. Было приглашено более двухсот светил, не считая большинства ученых факультета. Работа на кухне кипела. Все шесть инженеров-кулинаров просто сбились с ног. Та из них, которая отвечала за соусы и подливы, первой увидела Лусиллу и позвала девушку себе в помощь, но инженер-кондитер тоже знала Лусиллу и хотела заполучить себе. Разыгралась настоящая битва, в которой победили соусы, и Лусилла оказалась у огромного металлического чана. В нем взбивалась спекшаяся бычья кровь с молотыми специями. Звучный вой взбивалки и свистящее стаккато горячего пара, который девушка по мере надобности выпускала через клапан в смесь, заглушили шум реактивного двигателя. Экспедиция вернулась, а Лусилла не знала об этом.

Первой весточкой было оживление в отдаленной части кухни. Девушка обернулась и увидела Эгерта, сурово опекающего троих незнакомых ей маленьких, болезненного вида людей. Эгерт заметил ее.

— Лусилла! Подойди, познакомься с дикарями!

Лусилла в нерешительности взглянула на свою начальницу, которая жестами показала ей: отойди-если-это-не-повредит-подливе.

Лусилла установила таймеры и термостаты и ускользнула от ее бдительного взгляда, прошмыгнув мимо тестомесильных, кипятящих, готовящих под давлением машин. Она подошла к Эгерту и его трофеям.

— Они японцы, — сказал юноша гордо. — Ты слышала о Второй мировой войне? Их тогда оставили на острове, и теперь там живут их потомки. Послушай, Лусилла, — девушка перевела взгляд с дикарей на Эгерта; казалось, его распирают злость и гордость одновременно, — я должен ехать в Вальпараисо. Здесь еще шесть туземцев, которых надо переправить в Южную Америку, и Мастер Карл выбрал меня в качестве сопровождающего.

Лусилла хотела что-то ответить, но в этот момент в дверь с отсутствующим видом заглянул Конут. Эгерт задумчиво поглядел ему вслед.

— Хотелось бы знать, почему Карл выбрал именно меня, — сказал он не столько с досадой, сколько с недоумением. И направился в другую дверь, бормоча себе под нос: — У него (он подразумевал Конута) есть шанс добиться своего за эти шестнадцать дней.

Минут пять Эгерт пытался достучаться в запертую дверь, а потом ушел. Он мог бы остаться еще, но не захотел. Он все тщательно обдумал и решил, что, во-первых, выполнил свой долг — несмотря на то, что Конут собирается, не считаясь с ним, жениться на Лусилле, а во-вторых, прошло столько времени, что он все равно опоздал.

Примерно через час Конут проснулся.

Он с интересом отметил, что еще жив. Вспомнил свой странный сон. Это казалось вполне реальным. Его дневная лекция, где опоссум разворачивал на экране покрытые ореховой скорлупой правила умножения больших чисел, представлялась ему сейчас более фантастичной, чем сон, в котором он занимался самосозерцанием, пьяный, с бутылкой в руке, шатаясь в бесконечных броуновских зигзагах. Он знал, что единственная возможность для молекулы остановиться — смерть, но, к своему удивлению, не умер. Конут встал, оделся и вышел из комнаты.

Он не вполне протрезвел, но на улице почувствовал себя намного лучше. Было ясное утром, и он хорошо помнил, что договорился в полдень встретиться с Лусиллой.

Его дневная лекция была записана на пленку — это давало возможность не ходить на занятия. Он бесцельно пошел по аллее, мимо зеленого стадиона из стали и стекла, мимо широких лужаек нижнего двора, по направлению к Мосту. Здесь, у самого основания Моста, находилась медицинская школа. Конут любил Мост, ему нравилось, как он вздымается над бухтой, нравилась дорога, которую он бережно опускает на остров, где раскинулись здания Университета. В месте спуска дорога опиралась на один высокий пилон. Конуту очень нравился этот пилон — это и была Обзорная башня.

Под действием импульса, полагая, что сейчас нужно иметь ясную голову, Конут остановился у клиники, чтобы пополнить свой запас взбадривающих пилюль. В этот час здесь было мало народу, только дежурные врачи, но поскольку Конут принадлежал к числу участников экспедиции, его допустили к автоматам диагностики. Все в точности повторяло обследование три дня назад, за исключением того, что теперь врача не было вообще. Механический палец ввел Конуту в руку усик толщиной с волос и взял кровь, затем автомат сравнил анализ с предыдущей хроматограммой и задумчиво зажужжал. На мгновение индикатор «Раствор» мигнул розовым, потому что-то щелкнуло, стукнуло, и на поддоне возле руки Конута оказалась пластиковая коробочка с таблетками.

Конут положил одну в рот. Хорошо! Они действовали. Это было необычное и отрадное чувство. Что бы ни содержали пилюли, они побеждали усталость. Конут мог мысленно проследить путь первой пилюли — через горло в желудок. Там разлилось приятное тепло. Он чувствовал себя достаточно хорошо. Нет, просто превосходно.

И Конут снова вышел на свежий воздух, что-то напевая себе под нос.

Предстоял долгий подъем на смотровую площадку Башни, но Конут проделал его пешком, не испытывая ни малейшего неудобства. Он бросил в рот еще одну таблетку и с мягкой насмешливой улыбкой стал ждать Лусиллу.

Она пришла прямо с занятий.

Стоя внизу, она взглянула вверх на площадку, расположенную на двухсотфутовой высоте. Если Конут и был там, она не могла его увидеть. Она поднялась по внешним эскалаторам, опоясывающим огромную восьмигранную башню, чтобы насладиться воздухом и видом. Вид, действительно, был чудесный: чистый белый прямоугольник биологической фабрики, под самой башней — клиника, имеющая архитектуру собора, яркие здания факультетов, зелень лужаек, два оттенка голубизны — воды и неба. Прекрасно!

Но девушка нервничала. Сошла с эскалатора, обошла громаду башни и поклонилась.

— Мастер Конут?

Ветер трепал ее блузку и волосы. Конут с мечтательным видом стоял у перил, короткие волосы в беспорядке развевались вокруг лба. Он медленно повернулся, и улыбнулся сонными глазами.

— А, Лусилла.

Затем кивнул, как будто бы она ему ответила, но девушка молчала.

— Лусилла, — сказал он. — Я хочу жениться. Ты мне подходишь.

— Спасибо, Мастер Конут.

Он мягко взмахнул рукой.

— Как я понял, ты свободна?

— Да.

(Если не брать в расчет Эгерта, а она не брала его в расчет.)

— И ты не беременна?

— Нет, я никогда не была беременна.

— Впрочем, это не имеет значения, — поспешно проговорил он. — Я не это имел в виду. Я хотел знать, нет ли у тебя каких-нибудь препятствий по здоровью?

— Нет, — сказала она, хотя и отвела глаза. Ибо некоторое препятствие все же существовало. Беременность невозможна без мужчины. Лусилле неловко было говорить об этом.

Девушка стояла и ждала, не скажет ли Конут еще что-нибудь, но он долгое время не решался заговорить. Уголком глаза Лусилла заметила, как он достает из маленькой коробочки таблетки и отправляет их в рот, будто леденцы. Казалось, он не отдает себе в этом отчета. Лусилла вспомнила острие ножа у его горла на лекции, припомнила намеки, которые слышала в адрес Конута. Идиотская затея — зачем люди пытаются убить себя?

Наконец Конут собрался с мыслями и прочистил горло, проглотив очередную пилюлю.

— Итак, — начал размышлять он вслух, — никаких письменных обязательств женитьбы, никаких физических препятствий и, безусловно, отсутствует кровное родство — я, знаешь ли, единственный ребенок в семье. Думаю, все в порядке, Лусилла. Договоримся окончательно сегодня вечером после занятий.

Тут он спохватился:

— О, то есть если ты не возражаешь.

— Я не возражаю.

— Хорошо, — он кивнул, но лицо его оставалось озабоченным. — Лусилла, возможно, ты слышала сплетни про меня. Я… я до этого совершил ряд попыток самоубийства. И одна из причин, по которой я хочу жениться, — чтобы жена следила за мной, не допуская этого впредь. Понимаешь?

— Да, Мастер Конут.

— Хорошо. Очень хорошо.

Он достал из коробочки еще одну таблетку, смутился, взглянул на девушку.

Глаза его расширились.

Лусилла стояла без движения, ничего не понимая; она не знала, что на Конута нашло внезапное просветление.

Последняя пилюля. Но ведь недавно их было двадцать! Двадцать — менее, чем три четверти часа назад!

— Еще одна попытка, — хрипло выдохнул он.

Это просветление, казалось, резко ускорило действие таблеток. Сердце заколотилось. Часто и сильно застучало в висках. Глаза застлала алая пелена. К горлу подступил комок желчи.

— Мастер Конут!

Но кричать было слишком поздно — он уже взял себя в руки и действовал. Отшвырнул пустую коробочку и, покраснев, бросил взгляд на Лусиллу. Затем без всяких церемоний перевесился через перила.

Лусилла завизжала.

Она подбежала к нему и вцепилась в него сзади, но Конут нетерпеливо отталкивал ее, пока девушка не увидела, что он не собирается броситься вниз, а засунул пальцы в рот и, невзирая на манеры и приличия, быстро и эффективно пытается выплеснуть отраву наружу.

И все сам.

Лусилла молча стояла и ждала.

Через несколько минут локти Конута перестали ходить ходуном, но он все еще лежал на перилах, пристально глядя вниз. Когда он обернулся, у него было измученное лицо человека, на котором лежит проклятье.

— Извини, спасибо.

— Но я ничего не делала, — кротко возразила Лусилла.

— Конечно, сделала. Ты разбудила меня.

Она покачала головой.

— Ты знаешь, что сделал это сам. Сам. Без моей помощи.

Он взглянул на нее сначала с раздражением, потом с сомнением. И, наконец, с оттенком зарождающейся надежды.

Церемония была очень простой. Ее проводил Мастер Карл. Был дружеский ужин, а потом они остались одни, с этого момента — муж и жена, соединенные властью, данной главам факультетов. Они ушли к себе. — Тебе лучше отдохнуть, — сказала Лусилла.

— Хорошо.

Он растянулся на кровати так, чтобы видеть ее. Он очень мало знал о ней, теперь изучающей свое новое жилище, строящей свои женские планы по поводу обустройства его — нет, их комнаты. Она была так незаметна, как только может быть незаметно живое существо, а двигалась бесшумно и быстро. Но с таким же успехом она могла бы предстать перед ним в сиянии вспышек неона и под вой сирен — все равно она смущала его.

Конут встал и оделся, не глядя на Лусиллу. Она удивилась:

— А я думала, пора спать…

Он замялся.

— Неужели?

Время было действительно позднее, но накануне Конут проспал целый день.

— Ну да, — проговорил он беспечно, как человек, у которого со сном не связано решительно никаких проблем. — Да, пора. Но я думаю прогуляться во дворе, Лусилла. Мне это просто необходимо.

— Конечно, — она кивнула и вежливо замолчала.

— Наверное, я вернусь прежде, чем ты уснешь, а может, и нет. Или да…

Сбившись, он кивнул Лусилле, прокашлялся, накинул мантию и вышел.

Ни в коридоре, ни в холле не было ни души.

Не дремал только тонкий луч электронного глаза робота-дежурного, но он не обратил на Конута внимания. Ведь Конут не был студентом и ему не приходилось, извиваясь, проползать на животе под сканирующими лучами. Привилегия Мастера — приходить и уходить, когда захочется.

Конут хотел выйти.

Помощник инженера-звукотехника проверял перед лекцией аппаратуру, время от времени поглядывая сквозь стекло на полную аудиторию и напевая себе под нос. Это раздражало Мастера Карла. Пение сбивало его с мысли. Двойки столкните и тройки столкните:

Раздражение не смягчало и то, что это была одна из мнемонических песен, написанных им самим. Темой утренних занятий была не Классическая Теория простых чисел, а Теория Рядов. Карл резко произнес:

— Успокойтесь! Вам что, не нравится здесь работать? Инженер покраснел. Он был родом из поселений и никогда не забывал, что его могут отослать назад.

На самом деле пение не так уж и отвлекало Мастера Карла. В его возрасте человек или знает, что делает, или нет, а он знал. Он вошел в класс точно в тот момент, когда зазвучала его музыкальная тема, и произнес те же слова, что и всегда, в то время как голова его была занята мыслями о Конуте, о распределении Вольграна, о его собственных исследованиях в области паранормальных явлений и в особенности о качествах и поведении каждого из сидящих в аудитории студентов. Он замечал каждый зевок сонного главы ядерной физики в дальнем углу, с особенной заботой пронаблюдал за тайным обменом замечаниями между Эгертом и новой женой Конута Лусиллой. Он ничего не хотел предпринимать. Ему нравилась Лусилла. Она, словно хороший сторожевой пес, могла охранять жизнь единственного человека на факультете, которого Карл рассматривал как своего возможного преемника.

В пять минут он изложил ту часть лекции, которая давалась «живьем», и, потакая своим безобидным желаниям, покинул аудиторию. На экране видеозаписи танцующие фигурки продолжали распевать «Балладу Рядов»:

Карл выкинул лекцию из головы и нетерпеливо вытащил из портфеля пачку снимков. Он беспокойно спал прошлой ночью и рано поднялся, чтобы выкроить время для своего нового хобби. Хобби у Карла было множество. Видимо, это объяснялось свойством характера. С годами Карл не разочаровался в своей работе, напротив, он не мог себе представить, что стал бы в этом мире не математиком, а кем-то другим, однако он старел, на арену выходили более молодые. А, как известно, в истории математики существует такой странный факт, что почти все выдающиеся ученые создали свои лучшие труды до тридцати лет. И затем большинство из них, подобно Карлу, увлеклось исследованиями в других областях.

Кто-то открыл дверь, и в комнату ворвались звуки хорового пения из аудитории:

Мастер Карл обернулся, недовольно нахмурив брови. Эгерт! Карл грозно спросил:

— Что есть числовой ряд, замкнутый по умножению?

Эгерт вздрогнул, но ответил:

— Это последовательность, Мастер Карл. О ней говорится в четвертой песне. Я бы хотел…

— А замкнутый и по сложению, и по вычитанию?

— Кольцо, сэр. Могу я поговорить с вами?

Карл что-то проворчал.

— Вы же видите, я выучил урок.

Он хотел продолжать, но Карл не смягчился.

— Эгерт, нет оправдания тому, кто покидает занятия без разрешения. Тебе это должно быть известно. Тебе, возможно, кажется, что ты справишься с изучением Теории Рядов и по учебникам. Но это неверно. Математик должен знать эти классические определения так же хорошо, как дети знают, что в феврале двадцать восемь дней. И должен усвоить их тем же путем — при помощи мнемоники! Уверяю тебя, пропуская занятия, ты никогда не станешь первоклассным математиком.

— Да, сэр. Вы правы. Поэтому я хочу уйти с факультета. Как только вернусь из Южной Африки, если не возражаете.

Мастер Карл был шокирован. В его практике еще ни разу не случалось подобного. Карл вовсе не считал, что уход Эгерта будет потерей для математики. Он возмущался из-за самого Эгерта, давшего повод для беспокойства.

— Хорошо. Куда ты хочешь перевестись?

— В Медицинскую Школу, сэр. Я сделал выбор. Вы можете понять почему, Мастер Карл, — добавил он. — У меня нет больших способностей к математике.

Карл не понимал, и никогда бы не понял. За свою долгую практику он сделал очень важный для себя вывод: в жизни студентов существуют вещи, которые и не требуют понимания. Студенты интересовали его лишь с одной точки зрения. Они были для него чем-то вроде гексифлексагонов — бумажных моделей, которые используются в топологии, эти конструкции при перегибании каждый раз поворачиваются одной из множества новых сторон.

Карл печально сказал:

— Хорошо, я подпишу разрешение.

Увидев, что Эгерт протягивает ему уже приготовленный документ, Карл нахмурился: мальчик уж больно нетерпелив.

Дверь вновь открылась.

Мастер Карл замер с занесенным пером.

— Ну что там еще?

Он смутно припомнил вошедшего — прихлебатель из Департамента Гуманитарных Наук. Имя вылетело из головы, Карл помнил лишь то, что это писатель эротических книг. Вошедший, как и Эгерт, тоже был взволнован.

— Извините. Меня зовут Фарли. Я обращался к Мастеру Конуту…

— Вы секс-писатель, — прервал его Карл. — Я ничего не имею против эротической литературы, но не выношу, когда нарушают мое уединение.

В действительности Мастер Карл слегка кривил душой. Он был немного ханжой и всегда держался в стороне от слабого пола. Поэтому считал, что происходящее между мужчиной и женщиной не должно искусственно подогреваться творениями секс-писателей или, как их иногда называли, брачных советников. Сам он никогда бы не воспользовался подобными услугами и был раздражен упоминанием Конута.

Как оказалось, Конут был с ним вполне солидарен.

— Я был свадебным подарком, — пояснил Фарли, — поэтому и пришел сегодня утром показать Мастеру Конуту черновой набросок, над которым трудился целый месяц. Я не использовал стандартных решений, а придал ему форму персонализированных советов. Я предпочитаю интервьюировать мужчину немедленно, потому что, как вам известно…

Эгерт отчаянно перебил его:

— Мастер Карл, подпишите, пожалуйста, мой перевод.

Выражение его глаз было красноречивее слов. Флексатон повернулся другой Стороной, и на этот раз Карл мог понять его устройство. Он кивнул и вывел подпись. Было совершенно ясно, что математические способности Эгерта отнюдь не перевесят его желания держаться подальше от Конута и Лусиллы.

Однако писатель не унимался.

— А где женщина? — допытывался он. — Мне сказали, она должна быть здесь.

— Лусилла? Конечно.

Карлу пришла в голову ужасная догадка:

— Ты думаешь, что-то снова случилось? Когда ты пришел повидать Конута, он был…

— Совершенно холодным. Почти мертвым. Ему сделали промывание желудка, и, говорят, все будет в порядке.

Мастер Карл повесил на дверь табличку «Не беспокоить» и опустил штору, скрывающую его маленькую затемненную комнату от случайных взглядов студентов-уборщиков. Нет, он не стыдился хобби, из-за которого и устроил затемнение, это было бы против его правил. Карл вообще не стыдился своих занятий. Об этом свидетельствовала и его комната, несущая на себе следы всех его увлечений.

Там на трех досках пылились забытые шахматные комбинации; дюжина поколений студентов-уборщиков протирала фигурки и ставила на место. На лиловых стенах висели в рамках рисунки и тексты — следы его десятилетней давности увлечения статистической проверкой грамматики. В коробке, в которой когда-то лежали две дюжины колод карт Райана, теперь оставалось только пять — напоминание о двух годах, отданных доказательству, что телепатии не существует. Карл занимался всем этим исключительно для собственного удовольствия.

Доказательство базировалось на аналогии, но Мастер Карл убеждал себя, что аналогия правомерна. Допустим, рассуждал он, телепатическая связь подчиняется общим уравнениям Универсального закона поля, тогда она должна попадать в одну из указанных там категорий. Либо она регулируется плавно, как спектр электромагнитного излучения, либо имеет чисто квантовый характер, как кинето-гравитационные силы. Карл раз и навсегда исключил вторую возможность. Она подразумевала, что любая мысль может быть принята любым человеком вне зависим мости от диапазона излучения, — но ведь наблюдения это отрицают.

Следовательно, телепатия, если она вообще существует, должна быть плавно регулируемой. Тут Карл и применил свою аналогию. Идентичные по структуре кристаллы резонируют на одной и той же частоте. Существуют и идентичные по своей структуре люди, их называют тождественными близнецами. В течение двух лет Мастер Карл почти все свое свободное время проводил, отыскивая, убеждая сотрудничать и изучая таких близнецов. Он занимался этим два года, не больше, так как за это время нашел триста двадцать шесть пар, то есть как раз такое количество, которое определяется законом хи-квадрат как минимальная выборка, в которой статистические наблюдения можно считать достоверными. Когда все триста двадцать шесть пар потерпели неудачу в угадывании карточных символов в гораздо большей степени, чем предусматривала теория вероятностей, Карл раз и навсегда прекратил эксперименты.

Отрицательный результат упорного двухлетнего труда не ожесточил Карла, но он потерял надежду. Ему не приходило в голову продолжать дальше, сделав триста двадцать седьмую попытку. Однако он позволил себе перейти к изучению других аспектов явления, именуемого псионикой.

Предсказания он отклонил по логическим причинам, о ясновидении размышлял несколькими месяцами ранее и пришел к выводу, что это явление, как и рассказы о летающих тарелках с инопланетянами, представляют слишком мало возможностей для экспериментальной проверки и потому не подходят для изучения.

Сглаз или колдовство он счел требующим или телепатии, или ясновидения. По крайней мере, в тех случаях, когда жертва не знает, кто виновник ее страданий. В большинстве случаев колдовство объясняется так: человек, который видел восковую куклу с воткнутыми в нее булавками или которому колдун говорит, что кто-то жмет ему ногти на ногах, легко может заболеть или даже умереть от ужаса, но если человек не подозревает о действиях колдуна — его болезнь можно объяснить только ясновидением или телепатией, а Карл уже отбросил их.

В традиционном списке сверхъестественных явлений оставалось еще два — это пирокинез и телекинез.

Карл считал первое разновидностью второго. Ускорение броуновского движения молекул (то есть нагревание до точки горения) по сути ничем не отличается от манипулирования группами молекул (то есть передвижения материальных объектов).

Его первые опыты в области телекинеза состояли в утомительных попытках сдвинуть кусочки различных веществ — сначала это был клочок бумаги, затем сбалансированные булавки, подвешенные на нитку, потом крупинки пыли, установленные в микробаланс. Это не дало никаких результатов. Прибегнув к помощи классической физики, Карл начал серию экспериментов с фотопленкой.

Как уверяли физики-практики, она является средой, в которой самая незначительная физическая сила дает максимальный измеряемый эффект. Фотон, свободный электрон, почти всякая частица содержат энергию, способную сдвинуть нестабильные молекулы фотоэмульсии.

Карл использовал все более и более чувствительную пленку, изучал способы повышения ее чувствительности — специальные разработки, жесткий температурный контроль, предэкспозиционирование для «впитывания» пленкой части энергии, необходимой для создания изображения. Он часами просиживал над каждой новой катушкой, усилием воли пытаясь нарисовать на ней круги, перекрестия или звезды, представляя себе молекулы и мысленно заставляя их перемещаться. Он вырезал шаблоны и помещал их на завернутые пачки пленки — на тот случай, если псионное «излучение» проявляется только как точечный источник. Однажды ему показалось, что он добился успеха: на пластинке особо чувствительной пленки, пролежавшей всю ночь у него под подушкой, наутро обозначилась призрачная, волнистая буква «X». Но Мастер Флориан — фотохимик — развеял его надежды. Карл достиг успеха лишь в одном: он сделал пленку столь чувствительной, что она прореагировала на незначительное тепловое излучение его тела.

Этой ночью Мастер Карл планировал предварительное экспонирование специально изготовленной партии рентгеновской пленки наложением на нее стопки люминесцентной бумаги; для того, чтобы слабое у-излучение бумаги подействовало на эмульсию, потребуются часы, но время должно быть точно отмерено.

Чтобы заполнить часы ожидания, у Карла было другое приятное занятие. Он послал в свой кабинет студента за незаконченным черновиком, который взял в комнате Конута. Заголовок гласил: «Объяснение некоторых очевидных аномалий закона распределения Вольграна». Карл придвинул к столу стул с жесткой спинкой и с большим удовольствием углубился в чтение.

Закон Вольграна, касающийся распределения неоднородных элементов в случайных популяциях, — чисто математическое правило. Он не имеет дело с материальными объектами и даже с численными величинами как таковыми. И тем не менее закон Вольграна нашел применение во всех отраслях производства — вплоть до безошибочного определения подлежащих отбраковыванию нестандартных партий консервированных сардин. Это закон общего характера, но некоторые его следствия проявляются практически в каждом эксперименте.

Почти в каждом, кроме одного. Один из выпускников Карла пытался согласовать правило Вольграна с данными переписи населения из своей докторской диссертации — до него эту тему еще не охватывали. Как ни странно, юноша потерпел неудачу. Он взял другую тему, защитился и теперь успешно проектировал системы связи для телевизионных компаний, но неудача породила проблему, заинтересовавшую самых выдающихся математиков, и Карл поручил ее Конуту.

Конут работал над ней в свободное время уже шесть месяцев. Даже в незавершенном виде рукопись доставила Карлу подлинное удовольствие. Чтение заняло три часа. Прекрасная работа! Хорошо, что он доверил ее Конуту!

Карл отслеживал каждый постулат, мурлыкая про себя, подымая бровь при использовании закона хи-квадрат с проверкой при помощи смелого расширения правила анализа фаз Гибба. Это была любопытная математическая проблема, интересовавшая Карла сама по себе, независимо от результатов переписи населения.

Закончив чтение, Карл удивился, почему Конут считает статью неоконченной. Ведь она вполне готова! Каждое уравнение проверено. Все константы стандартные и приведены правильно, переменные учтены и определяются на каждой странице продолжения.

— Очень странно, — проговорил Карл, глядя на скамью, на которой беззвучно впитывала электроны рентгеновская пленка. — Хотел бы я знать…

Он пожал плечами и попытался отвлечься. Но вопрос не шел из головы. Карл хотел было позвать Конута, но вовремя остановился: тот еще, наверное, не вернулся из поездки к родным Лусиллы, а если и вернулся, не стоит врываться к нему в такое время.

Все больше раздражаясь, Карл перечел последнюю страницу. С точки зрения математики, все было в порядке, теперь он старался вникнуть в смысл: «При числе рождений n возраст, достигаемый старейшим из популяции, должен равняться натуральному логарифму q, умноженному на n». Да. Ну и что тут особенного?

Карл окончательно разозлился. Он взглянул на часы. Было только десять вечера. Нахмурившись, он накинул пиджак и вышел, оставив гореть свет, не закрыв дверь и не убрав листки со стола. А рентгеновская пленка по-прежнему подвергалась воздействию у-излучающей бумаги.

Карл постучал в дверь комнаты Конута, но ему никто не ответил. Карл, подумав, распахнул дверь. Комната была пуста, супруги еще не вернулись из поездки.

Карл что-то проворчал ночному дежурному и спустился в лифте на улицу. Он надеялся, что прогулка ему поможет. Было холодно, но он едва ли заметил это. Величина q, все ли здесь в порядке? Но ведь все действия над ней выполнены правильно. Карл мысленно восстановил формулы, содержащие q; они предстали перед ним так ясно, словно были начертаны на стене Административного корпуса, возвышавшегося перед ним; он вспомнил даже коэффициенты уравнений. Общественное здоровье, войны, обеспеченность пищей, хитроумно вычисленная величина, характеризующая общественное сознание — все они участвовали в расчетах.

— Доброй ночи, Карл-сан.

Карл остановился и, мигая, всмотрелся в сотканную из железных прутьев ограду. Он разглядел маленький лагерь, в котором расположились аборигены; капитан — Карл забыл его имя — приветствовал Карла.

— Я думал, твои люди, ну, на лекциях, — проговорил Карл неубедительно. — То есть, на выставке, — теперь он был ближе к тому, что хотел сказать.

— Завтра, Карл-сан, — ответил мужчина с лицом, напоминающим вафлю, протягивая Карлу длинную оперенную трубку. Карл уже видел ее на представлении аборигенов в Университете — это была трубка мира, причудливая, и по какой-то причине, к удивлению антропологов, характерная для островитян. Карл отрицательно покачал головой. Мужчина — Карл вспомнил, что его зовут Матасура-сан — сказал извиняющимся тоном:

— Сладкосердечный, я чувствую, вчера у тебя был долгий путь.

— Так и есть, — ответил Карл, не вслушиваясь в его слова. Он думал о правомерности применения натурального логарифма, но пришел к выводу, что и здесь ошибки нет.

— Сладкосердечный, девочка-подросток плохо пахнет, — серьезно заявил туземец.

— Да-да. Вы правы, — Карл думал о величине a, возрастном коэффициенте в конечном уравнении.

Таи-и Матасура-сан сказал настойчивее:

— Конут-сан тоже плохо пахнет, так говорит Эст Кир-сан! Только не говори при девочке!

Мастер Карл рассеянно взглянул на него.

— Конечно, — сказал он. — Доброй ночи.

Таи-и что-то кричал ему вслед, но Карл по-прежнему не слушал; он, наконец, понял, что именно не закончено в статье Конута. Численные значения приведены для всех величин, кроме одной. Время было еще не позднее, и он не собирался спать, пока у него есть столь важная задача.

Конут прожил эту ночь и следующий день как во сне. Не оставалось никаких сомнений, что случившееся — правда, но принять ее было нелегко. Карл мертв! Старика застрелили при попытке убить человека! Это было более чем невероятным. Конут ни на секунду не мог допустить такую возможность. Но нельзя отрицать очевидное.

Лусилла почти все время находилась рядом, ближе, чем требуется от жены, ближе даже, чем сторож. Конут не отдавал себе отчета в ее присутствии. Но он заметил бы, если бы ее не было. Казалось, Лусилла была с ним рядом всю жизнь, и это не удивительно, ибо его жизнь стала теперь совершенно другой, не похожей на прежнюю, и началась она в час ночи со встречи с сержантом Реймом.

Рейм исчерпал все необходимые вопросы за четверть часа, но и после этого не оставил Конута в покое. Им руководило милосердие, а не чувство долга. Полицейский, даже если он занимается судебной теорией вероятностей, более привычен к насилию и разнообразным убийствам, и порой может прояснить некоторые факты, которые не укладываются в голове наивных свидетелей. Именно это он пытался сделать, но Конут не испытывал к нему благодарности. Он испытывал скорее недоумение.

На следующий день Конут отменил все свои занятия — за него поработает видеозапись — и отправился вместе с Реймом по последнему маршруту Карла. Сперва они посетили резиденцию Эста Кира; тот уже проснулся и встретил их очень холодно. Он не выглядел потрясенным или взволнованным, хотя, надо сказать, он всегда отличался хладнокровием. Президент уделил пришедшим всего несколько минут.

— Карл — убий-ца. Это боль-шой удар для нас, Конут. Однако, я ду-маю, гении все таковы, мы не мо-жем требо-вать от них урав-нове-шенности.

Конут не хотел здесь задерживаться. Присутствие Эста Кира было ему неприятно. Единственное, из-за чего он пришел сюда, — взглянуть на алебарду пятнадцатого века, которая лежала на полу, где, по словам очевидцев, Мастер Карл выронил ее, пораженный выстрелом охранника. Ворс ковра был здесь ярче, чем в других местах. Конут, чувствуя внезапно подступившую тошноту, понял, что ковер недавно вычистили, и догадался, какое пятно требовалось так быстро убрать.

Он с облегчением покинул богато обставленную резиденцию Президента, но остаток дня тоже не принес ничего утешительного. Следующий визит они с Реймом нанесли ночному дежурному на этаже Карла, который сообщил, что Карл вышел из комнаты около десяти вечера. Казалось, он был чем-то обеспокоен, но, по своему обыкновению, ничего не сказал дежурному студенту. Конуту и Рейму не пришло в голову справляться о Карле у туземцев, и они не узнали об их краткой и односторонней беседе, но зато обнаружили его следы в следующем пункте.

В двадцать пять минут одиннадцатого Карл вошел в книгохранилище и немедленно потребовал ночного библиотекаря. Это был студент и, как большинство студентов на дежурстве, он занимался своими делами. Он был смущен, и Конут быстро сообразил почему.

— Ты ведь спал, правда?

Тот, опустив голову, кивнул. Говоря с ними, он почти засыпал; известие о смерти Мастера Карла быстро облетело всех ночных дежурных городка, и мальчик больше не мог заснуть.

— Он назначил мне пять штрафных очков, — признался он с досадой.

— Можешь считать их отмененными, — милостиво разрешил Конут. — Ты правильно поступил, сказав нам об этом. Сержант Рейм должен знать все подробности.

— Спасибо, Мастер Конут. А еще я не успел убрать со стола пепельницу, и Мастер Карл заметил ее. Но сказал только, что хочет поработать с книгами.

Студент провел их в большой зал с кондиционированием, где хранились микрофильмы и пленки, составляющие Университетскую библиотеку. Библиотечный компьютер был подключен к той же цепи, что и Стики Дик; все компьютеры Университета образовывали единую сеть.

Рейм разглядывал помещение.

— С тех пор как я здесь учился, оборудование стало сложнее, — заметил он. — А Мастер Карл знал, как им пользоваться?

Студент улыбнулся.

— Ему казалось, что да. Но потом он потребовал меня. Он был в ярости, потому что не мог получить те данные, которые хотел. Я попытался помочь, но это были данные со спецдоступом. Результаты всеобщей переписи.

— О, — сказал Конут.

— Что? — обернулся к нему сержант Рейм.

— Думаю, я знаю, чего он добивался. Это Вольгран.

По счастью, Рейм понял, о чем идет речь, ибо самому Конуту и в голову не пришло бы, что кто-то не знает о законе распределения Вольграна.

— Я использовал в своей работе специальные функции Вольграна, — сказал Рейм. — Мне не совсем ясно, какая здесь связь с переписью населения.

Конут уселся и начал объяснения. Не глядя, он протянул руку, и Лусилла, которая по-прежнему сопровождала его, взяла его руку в свою.

— Это не имеет отношения к расследованию. По крайней мере, мне так кажется. Предмет исследования — некоторые аномалии в распределении Вольграна применительно к результатам переписи; они существуют, хотя очевидно, что их быть не должно. Поэтому я взял эту тему для изучения. — Конут нахмурился. — Я думал, что справлюсь, но столкнулся с проблемой. Некоторые величины, вытекающие из составленных мной уравнений, оказались… нелепыми. Я попытался получить истинные данные, но столкнулся с тем же, что и Мастер Карл, — они выдаются только по спецдоступу. Глупо, конечно.

Студент неожиданно вмешался.

— Мастер Карл сказал, что это идиотизм. Сказал, что собирается получить их, чего бы это ни стоило.

И умолк, залившись краской.

— Понятно, — сказал Рейм. — Я полагаю, он так и поступил. А что за показатели вас интересовали?

— Не важно, — ответил Конут, покачав головой. — Мои результаты неверны. Только я не могу найти ошибку. И решил проверить вычисления опытным путем. Видимо, Карл рассуждал так же и решил взглянуть на результаты переписи в надежде найти разгадку, как до этого поступил и я.

— Давайте взглянем, — предложил Рейм.

Библиотекарь пригласил их к компьютеру, но Конут кивком отослал его в сторону. Он сам сделал запрос.

— Данные по возрастам, — пояснил он. — Никакой особой важности они, конечно, не представляют. Нет причин засекречивать их. И все же…

Он закончил манипуляции с клавиатурой и вывел результат на экран. Экран замигал, появилась алая надпись: «Информация выдается по спецдоступу».

Рейм уставился на экран, затем произнес:

— Я не знал, что такое бывает.

Конут понял, что он имел в виду.

— Я тоже вначале не поверил. Карл был главой факультета, ему казалось, что у него есть определенные права…

Полицейский кивнул.

— Что скажешь, сынок? Как он реагировал? Возмущался?

— Он был злой как черт, — с удовлетворением сообщил библиотекарь. — Сказал, что дойдет до самого Президента и выяснит, как получить эти данные. Кричал, что это идиотская, так и говорил, идиотская, некомпетентная бюрократия.

Сержант взглянул на Конута.

— Достаточно. Вот мы и выяснили, что хотели.

— Думаешь, он мог убить человека? — резко спросил Конут.

— Мастер Конут, — медленно проговорил полицейский, — я же не утверждаю, что он хотел это сделать. Но Карл достиг предела. Он был вне себя от ярости и, кто знает, что могло случиться.

Он лишил возможности Конута продолжать спор, сказав библиотекарю:

— Думаю, это все. Если, конечно, Мастер Карл не говорил еще чего-нибудь.

Студент помялся, а потом ухмыльнулся.

— Только одно. Уходя, он дал мне еще десять штрафных очков за курение на дежурстве.

Дул свежий ветер, и натянутые под платформой поселения кабели, вибрируя, издавали бычий рев. Пневматические генераторы то грохотали, то жалобно визжали, то трещали. Но брат Лусиллы не замечал обычного шума.

Он не очень хорошо себя чувствовал, но привык всегда делать то, чего ожидают от него родители, а они ожидали, что он будет смотреть передачу из Университета, лекцию, на которой должна присутствовать его сестра. Это был класс Конута, и Роджер в полном неведении слушал обстоятельное объяснение теоремы Вильсона. Интереснее всего казались танцующие фигурки на экране, но в целом это было для него бессмысленное зрелище. Камера лишь дважды показала аудиторию, Лусилла не попалась ему на глаза ни разу.

Он сообщил об этом матери, бросил взгляд на флаг, подаренный сестрой, и отправился на работу.

К концу дня он почувствовал себя хуже. В висках стучало, голова болела, временами подступала тошнота. Работать стало трудно, а работа у Роджера была не из приятных: весь день он проводил, стоя по колено в вонючей массе из соленой воды, рыбьих внутренностей и крови.

Обычно Это его не беспокоило (как не беспокоило ничто другое). Но сегодня все было иначе. Он с трудом стоял на ногах, придерживаясь одной рукой за обитый железом стол, и сильно тряс головой, пытаясь прийти в себя. Только что ему пришлось сбегать в туалет, где его сильно вырвало. И, кажется, придется бежать туда снова.

Стоящий на другом конце стола сортировщик окликнул его:

— Эй, Роджер! Ты нас задерживаешь!

Роджер потер затылок и пробормотал что-то, непонятное даже ему самому. Он начал работать, больше медлить было нельзя — уже навалилось много рыбы. В обязанности сортировщика входило отделять самок искусственно разведенного атлантического лосося от самцов. Самцы скатывались по крутому скату навстречу быстрой и неминуемой смерти, в то время как самки в сезон метания икры содержали в себе нечто слишком ценное, чтобы отбросить его в месиво из внутренностей и костей, из которого делают чистую рыбную муку.

В этом состояла работа Роджера и еще нескольких десятков людей, стоящих, как и он, у разделочных столов. Сначала они хватали бьющуюся самку за хвост и ударом оглушали ее. Затем брали тушку обеими руками, развернув брюхом к соседу, а тот своим длинным, испачканным жиром ножом вскрывал ей живот и извлекал икру. (Часто нож срывался, так что работа Роджера была не завидной.) Быстрое вращательное движение — икра отправляется в одну сторону, а выпотрошенная тушка в другую, и сортировщик берется за следующую рыбину. Иногда рыба отчаянно сопротивлялась, что было крайне неприятным зрелищем для людей с воображением, и даже самый равнодушный человек начинал испытывать отвращение к такой работе. Роджер занимался ею уже четыре года.

— Давай, Роджер! — вновь прокричал его напарник.

Роджер тупо уставился на него. Он немного пришел в себя, подбодренный привычными звуками: хлопаньем, грохотом, ревом, доносящимися с рыбоперерабатывающего завода, который располагался на нижнем уровне, ближе к морю. Роджер открыл было рот, чтобы что-то сказать, и вдруг сорвался с места. Но не успел добежать до туалета — его вырвало тут же.

Войти в комнату было все равно что погрузиться в море.

Свет сине-зеленых ламп отражался от сине-зеленых стен. Одну стену покрывала паутина синих и зеленых линий, изображающих волны, из ящиков, стоящих вдоль решетки в полу, поднимались вьющиеся бледные растения, похожие на бурые водоросли подводных лесов.

Морские мотивы не были изыском дизайнеров, комната была такой потому, что именно эти цвета и формы нравились Эсту Киру. Это была его любимая комната. Не кабинет с дубовыми панелями и коллекцией древнего оружия на стенах и даже не личная гостиная, где он иногда принимал членов факультета. Эта комната была предназначена для очень узкого круга лиц.

Четверо из них, сейчас присутствовали здесь. Очень толстый мужчина неуклюже повернулся и проговорил: — Когда? — затем: — Вы хотите, чтобы собрались мы все? — и еще добавил: — Это работа Джилсона.

Эст Кир улыбнулся, и, спустя секунду, в разговор вступил его телохранитель.

— Нет, я не могу. В самом деле. Вам это доставляет больше удовольствия, чем мне.

Женщина в нелепом молодежном наряде раскрыла тонкогубый рот и громко хихикнула. В это время раздался стук в дверь.

Джилсон, телохранитель, открыл ее и обнаружил там тощую безмолвную экономку Эста Кира в сопровождении Конута.

Сидящий в бирюзовом кресле Эст Кир поднял руку. Джилсон взял Конута за локоть и ввел в комнату, экономка скрылась за дверью.

— Мас-тер Ко-нут, — проговорил Эст Кир. — Я ждал те-бя.

Старуха в ярком платье захохотала без видимых причин, телохранитель улыбнулся, развеселился и толстяк.

Несмотря на все эти странности, Конут с любопытством оглядывал комнату, в которой раньше не бывал. Здесь было прохладно, температура поддерживалась гораздо ниже той, к которой привык Конут. Откуда-то доносилось размытое бренчание музыки, такой тихой, что нельзя было разобрать мотив. И эти люди — какие-то странные.

Он не обратил внимания на Джилсона, убийцу Карла, которого запомнил на процессе. Толстяк подмигнул ему.

— Сен-на-тор Дейн, — представил Эст Кир. — И мисс Мей Кербс.

Мисс Мей Кербс засмеялась, остальные молчали. Она качнулась к Конуту с видом девочки-подростка, попавшей на первую вечеринку.

— Мы говорили о вас, — сказала она неожиданно резким голосом, и Конут был потрясен, поняв, что это не подросток. Она внезапно напомнила ему ту женщину из Южной Америки, которую он встретил в Полевой Экспедиции: черты лица были немного другими, но манеры те же. В сущности, трудно судить о чертах лица, если это череп, покрытый гримом. Ей было лет пятьдесят, нет, семьдесят пять, нет, она старше — старше, чем он мог себе представить, эта старуха, одетая, как юная девушка.

Конут был до крайности удивлен этой метаморфозой. Он не мог оторвать глаз от женщины. Они говорили о нем? Чем он их заинтересовал?

— Мы знали, что ты придешь сюда, парень, — сказал убийца-Джилсон доброжелательно. — Ведь ты думаешь, что мы убили этого ребенка.

— Ребенка?

— Мастера Карла, — пояснил Джилсон.

«У них была причина», — проговорил внутренний голос Конута. Странно, но он сказал это в запинающейся манере Джилсона.

— Но са-ди-тесь, Мас-тер Ко-нут, — жестом Эст Кир показал ему место.

Женщина любезно взбила на диване подушки цвета бирюзы и морской волны на диване.

— Я не хочу сидеть!

— И все же, пожалуйста, сядьте, — отливающее голубизной лицо Эста Кира выражало лишь любезность.

Толстяк засопел.

— Очень плохо, юнец. Мы не хотели больше его дурачить! Я имею в виду, зачем нам лишнее беспокойство? С ним были одни проблемы. Каждый год, — радостно пояснил он, — мы получаем около полудюжины людей, которые сами осложняют себе жизнь. Большинство — как ты, некоторые — как он. Он поднял шум, обнаружив засекреченные материалы. Однако, — сурово сказал толстяк, покачивая жирным пальцем, — имелась причина, чтобы их засекретить.

Конут в конце концов сел, потому что все равно ничего не мог сделать. Все шло совсем не так, как он ожидал: они ничего не отрицали. Но поверить, что они убили Карла, чтобы сохранить в тайне какие-то незначительные показатели переписи населения? Это бессмыслица!

Старая шлюха пронзительно засмеялась.

— Не обращай внимания на мисс Кербс, — сказал толстяк, — ей показалось смешным, что ты собираешься судить, являются наши поступки осмысленными или нет. Поверьте, молодой человек, мы знаем, что делаем.

Конут почувствовал, что скрежещет зубами от бессилия. Эти односторонние беседы, эти ответы на еще не заданные вопросы, эти туманные намеки…

Как будто они читают его мысли.

Как будто им известно все, о чем бы он ни подумал.

Но это невозможно! Ведь Карл доказал!

Проклятый старый дурак.

Конут подскочил. Эта мысль была произнесена в мозгу голосом толстяка, и он вспомнил, где раньше видел эти слова.

Толстяк кивнул, его подбородок колыхался, как медуза.

— Мы проявили ему пленку, — с довольным видом рассмеялся он. — Да. Это была всего лишь шутка, мы знали, что он уже не увидит ее и не поднимет шума. Раз уж он взялся за анализ Вольграна, мы могли ему помочь.

— Очень плохо, — жизнерадостно продолжил он, — потому что мы хотели, чтобы он опубликовал свое доказательство невозможности существования телепатии. Ведь это совершенно ясно. Для него. Но не для нас. И, к несчастью, мой дорогой друг, не для вас.

Лусилла пристроилась рядом с матерью в кафетерии госпиталя, радуясь уже тому, что им удалось найти место, чтобы сесть. Госпиталь поселения был переполнен. Люди, хлынувшие туда в тревоге, заняли каждый дюйм в зале ожидания, помещениях, примыкающих к приемному покою, даже на застекленном балконе-солярии, который нависал над бушующими волнами и предназначался для прогулок пациентов. В такое позднее время кафетерий обычно не работал, но персонал решил обеспечить всех кофе и закусками.

Мать что-то сказала, но Лусилла только кивнула в ответ. Она не расслышала. Немудрено — среди оглушительного бычьего рева опоясывающих поселение кабелей. Кроме того, Лусилла думала о Конуте. По телефону ей не удалось узнать ничего нового, ночной дежурный сказал, что Конут не возвращался.

— Он так хорошо ел, — внезапно произнесла мать. Лусилла потрепала ее по руке. Кофе был холодный, но она все равно выпила. «Доктор знает, где нас найти, — подумала она, — хотя он, конечно, так занят…»

— Он был лучшим из моих детей, — сказала мать. Лусилла знала, что брату недолго осталось. Сыпь, поставившая врачей в тупик, жар, от которого стекленели глаза, — это лишь внешние признаки страшной борьбы, разыгравшейся внутри его неподвижного тела; они были как заголовки в газете о происшедшем за тысячи миль — «Восемьсот моряков погибли в штормящем Айво»; в них были кровь, боль и смерть, но сами по себе они ничего не значили. Роджер умирал. Внешние признаки находились под контролем, но целебная мазь могла лишь излечить гнойные болячки, пилюли могли лишь облегчить дыхание, уколы могли лишь успокоить головную боль.

— Он так хорошо ел, — повторила мать, грезя наяву, — и начал говорить в полтора года. У него была музыкальная шкатулка в виде маленького слоника, и он умел заводить ее.

— Не беспокойся, — фальшиво прошептала Лусилла.

— Но мы разрешили ему купаться, — вздохнула мать, обводя глазами битком набитый зал.

Это она, а не Лусилла, первой увидела медсестру, пробирающуюся к ним сквозь толпу; и она, как и Лусилла, по выражению лица медсестры должна была понять, что за сообщение она несет.

— Он десятый сегодня в моей палате, — прошептала медсестра, подыскивая уединенное место, чтобы поговорить с ними, и не находя его. — Он не приходил в сознание.

Во всем городе, по всему миру разыгрывались сцены, подобные той, что происходила перед Медцентром — люди, обезумевшие от боязни заразиться (отделяющие их от дикости столетия исчезли), требовали спасения. И если один из сотни действительно был болен, этого оказывалось достаточно. Ведь один процент от двенадцатибиллионного населения — это сто двадцать миллионов, сто двадцать миллионов случаев наиболее опасного, наиболее заразного… и наименее простительного заболевания в медицине. Ибо оспу очень легко предотвратить, и только мир, забывший о Дженнере[4], мог быть застигнут ею врасплох… Или тот мир, в котором память о многовековой профилактике Дженнера систематически изничтожалась.

В самой высокой башне порта Мон Маут принимались и ретранслировались восемь основных телеканалов. Проволочные тарелки на экваторе обследовали небо в поисках сигналов от ретрансляционных спутников. Как только один из них появлялся из-за горизонта, тарелка начинала охоту за ним и провожала, пока он не уходил за пределы досягаемости. Тогда тарелка принималась за поиски нового спутника, в то время как первый продолжал свой путь с другой стороны земного шара. На орбите было не менее шестидесяти спутников, которые использовались ретрансляторами, специально оборудованными для приема, очистки, усиления и передачи телепрограмм.

Сэм Генсел был сменным инженером, возглавляющим весь технический персонал, обслуживающий телеканалы порта Мон Маут. В его обязанности не входило снимать фильмы, ставить шоу или решать, какое изображение передавать в эфир. Читающие лекции профессора математики, припадающие на колено танцоры, скорбящие героини мыльных опер — все это он видел на своих многочисленных мониторах. Видел, но не замечал никого. Они были для него лишь живыми картинками. Что ему действительно нравилось, так это тестовые таблицы, потому что Они показывали наибольшее количество важной для него информации. Он замечал плохую фазировку, расцентровку или появление «снега», а если изображение было качественным, не вникал в его смысл… Но только не сегодня.

Сегодня он был очень бледен.

— Шеф, — окликнул его младший инженер пятого канала, — так по всей стране! Сакраменто тоже охвачен. По сообщениям из Рио, вся Южная Америка в панике.

— Следи за своим монитором, — приказал Генсел, недовольно отворачиваясь. «Очень важно сохранять трезвую голову», — сказал он себе. К несчастью, голова, которую он должен был держать ясной, страшно болела.

— Приму таблетку аспирина, — сказал он линейному мастеру, тридцать лет проработавшему здесь ветерану, руки которого сегодня дрожали. Генсел наполнил картонный стаканчик водой и проглотил две таблетки, вздохнул и присел за кофейный столик.

На одном из мониторов диктор с отчаянной улыбкой читал новости:

— Болезнь не поддается ни одному из известных антибиотиков. Все должны по возможности оставаться дома. Скопления народа запрещены. Все школы закрываются до дальнейших распоряжений. Настоятельно призываем избегать, насколько возможно, личного контакта даже среди членов семей. Департамент Общественного Здоровья просит вас ожидать на местах, чтобы закончить программу обязательной иммунизации…

Таи-и Матасура-сан поднялся с постели и подошел к новому мощному заграждению.

Сумасшедшие белые не принесли им обед. Уже поздно, рассудил таи-и, хотя расположение звезд было для него непривычным. Еще несколько недель назад единственными часами их племени служил проходящий по небу Южный Крест. А эти странные северные созвездия казались ему холодными и неприятными. По ним он не мог определить ни время, ни направление.

Его широкие ноздри, гневно раздуваясь, втянули воздух.

Чтобы стать таи-и, помимо многого другого, он должен был уметь в совершенстве ориентироваться по звездам. Теперь перед лицом более могущественного искусства белых людей его умение стало бесполезным. Свойственное ему глубокое чутье, доведенное до способности отличать правду от лжи, сделало его вождем племени. Но эти белые были старше его, они не обратили на него внимания, у них чутье сильнее, они могут слышать даже свой внутренний шум.

Он не должен доверять ласковым словам белых стариков, подумал таи-и и плюнул на землю.

Его соплеменник окликнул таи-и из дверей хижины. На креольском наречии, которое было им более привычным, чем пиджин племени или коверканный английский Матасура-сан, он пожаловался:

— Я позвал их прийти, но они не слышат.

— Один слышит, — возразил Матасура-сан.

— Старики все время болтают.

— Я слышу, — Матасура-сан сосредоточился для внушения.

Он сидел на корточках, поглядывая то на звезды, то на заграждение. За ограждением, несмотря на поздний час, шумел университетский городок.

Теперь Матасура-сан очень ясно понял, что он хочет делать.

Матасура-сан был таи-и не только благодаря своей силе и мудрости, но и по наследству. В 1944 году, когда в японский корабль попала торпеда и его экипаж нашел спасение на острове, там существовало процветающее общество.

Японские черты Матасуры-сан лишь отчасти характеризовали его происхождение. Но его предки были не простыми дикарями. Дело в том, что двенадцать японцев оказались не первыми моряками, попавшими на остров. Семьи, жившие здесь, образовывали англичане-отцы и меланезийки-матери, так как все мужчины-маланезийцы были перебиты. С приходом японцев все мужское население постигла та же участь. Пощадили лишь нескольких, в числе уцелевших был далекий предок Матасуры. Его оставили в живых, потому что он был главным священником острова и прожил более века. За его жизнь заплатили своей многие островитяне.

Через триста лет его потомок в третьем поколении унаследовал некоторые его способности. Одна из них — «глубокое чутье», но не с помощью ноздрей, а за счет какого-то другого органа чувств. Вторая — долгожитие. Матасуре-сан было около ста лет. Это единственная вещь, которую он скрыл от обладателей странных ласковых голосов, нашедших его на острове и посуливших много всего, если он им поможет.

«Глубокое ощущение» от мира по ту сторону заграждения было очень плохим.

Таи-и Матасура-сан все обдумал и принял решение. Он вернулся в хижину и поднял своего помощника ударом ноги.

— Попробуй поговорить с ним снова, — приказал он на пиджине. — Я помогу.

Когда Конут уходил, Лусилла слабо улыбалась во сне.

— Я вернусь, — прошептал он и вместе с сержантом Геймом вышел во двор. Ветер усиливался, свет звезд пробивался сквозь несущиеся облака. Вокруг Медцентра все еще стояли в ожидании тысячи людей, не потому, что надеялись на вакцинацию — тот факт, что прививки не действуют, был объявлен официально, а потому, что не знали, что делать. В клинике безостановочно работали врачи — с бледными лицами и красными от бессонницы глазами, они повторяли привычные процедуры, зная их бесполезность.

Сразу же после поступления тревожных сигналов о болезни они обнаружили, что все справочные материалы, накопленные за три века развития эпидемиологии, разграблены, и нет никакой возможности восстановить их., Конечно, они пытались… Часть медиков сами были больны и находились в больнице; они, как и остальные, были обречены.

Конут беспокоился не за себя, а за Лусиллу. Припомнив обстоятельства экспедиции, он восстановил в памяти, что Эст Кир сам прививался от оспы и дал понять остальным, что им более чем желательно сделать то же самое. Но как быть с Лусиллой? Она-то не прививалась!

Он уже сказал Рейму об уколах, а тот немедленно сообщил об этом руководству — они попытаются связаться с островами и найти врачей, которые составляли вакцину. Но, скорее всего, это бесполезно. Бессмертные наверняка оборвали все ниточки, ведущие к спасению обычных людей.

Но у этой мысли имелось и естественное следствие: если бессмертные увезли врачей, значит, надо найти место, где они укрылись.

Рейм и Конут подошли к загородке аборигенов. Их уже ждали.

— Вы звали нас? — спросил Конут. Это был вопрос, ибо он все еще не мог поверить.

Матасура-сан кивнул и протянул ему руку. Рейм, глядя на них, только моргал, у него кружилась голова. Конут и его заставил выпить три порции — не потому, что Рейм поддался телепатическому внушению, а потому, что Конут не был уверен. Это и впрямь выглядело как пьяное видение — профессор математики пожимает руки сидящему на корточках темнокожему человеку, не говоря при этом ни слова. Однако это было не видение.

Через минуту Конут выпустил руку сидящего. Матасура-сан кивнул и, по-прежнему не говоря ни слова, взял из рук Конута бутылку и сделал солидный глоток, а затем передал ее своему помощнику, который лежал на земле позади него и едва сознавал, что происходит.

— Пошли, — пробормотал Конут, глупо выпучив глаза (очень трудно все время оставаться в меру пьяным!), — нам нужен вертолет. Рейм, ты можешь вызвать его?

Рейм полез в карман и, достав полицейскую рацию, коротко переговорил по ней и только потом спросил у Конута:

— Что случилось?

Конут поколебался и взял его за руку.

— Извини. Это все бессмертные. Ты был прав — они завезли носителей оспы и навлекли на нас эту беду. Но этот человек значительно старше, чем кажется, и тоже может читать мысли.

Рация тихонько запищала.

— Они встретят нас около Медцентра, — сказал Рейм, убирая ее в карман. — Пошли.

Только пройдя добрую половину дороги, Рейм догадался спросить:

— А куда мы полетим?

Конут передвигался с трудом; он шел медленно, очень медленно; его ноги были как наполненные воздухом сосиски; окружавший его воздух был густым, как желатин. Конут тщательно анализировал каждое свое движение — усердные попытки пьяного сохранять ясность мышления; он боялся напиться слишком сильно, но и не отваживался оставаться трезвым.

— Я знаю, где сейчас бессмертные, — сказал он. — Мне сообщил об этом Матасура-сан. Не словами, а держа мою руку, прямо от мозга к мозгу, этому помогает тесный контакт. Он не знает названия местности, но я найду ее на вертолете.

Он остановился и в недоумении оглядел себя.

— Боже, я совершенно пьян. Нам понадобится помощь.

— Я тоже пьян, — запинаясь, проговорил Рейм. — Но я учел это. Нас будет встречать все отделение по чрезвычайным ситуациям.

Рейм был всего лишь сержантом, но ведущий их вертолет пилот был заместителем инспектора. Как только в его крови оказалось достаточно алкоголя, чтобы стереть давление бессмертных, он отдал нужную команду. Остальные вертолеты переспросили, правилен ли приказ, но подчинились.

Эскадрилья летела над заливом, над городом, направляясь в горы. Сейчас под ними беспомощно простирался город. На первый взгляд он казался благополучным и спокойным, но там, внизу, царили разруха и смерть, и обезумевшие толпы не знали, на ком выместить свой гнев. По полным ужаса улицам неслись тысячи ног; приглядевшись, Конут заметил горящие разбитые машины, небольшие кучки безжизненных тел — кошмарный беспорядок, который сотворила эпидемия. Хуже оспы была паника. Инспектор сказал им, что в городе погибло более десяти тысяч человек, причем только часть — от болезни. Остальные — жертвы террора.

Конут знал, что именно этого добивались бессмертные. Они достаточно долго сохраняли свое стадо, состоящее из кротких беспомощных овечек. И стадо процветало, пока не стало соперничать со своими невидимыми хозяевами в борьбе за пищу и место. Тогда, как хорошие хозяева, бессмертные решили уменьшить поголовье.

И что может быть удобнее, чем биологическое сокращение? Как микоматоз избавил Австралию от засилья кроликов, так оспа могла управлять численностью расплодившихся паразитов — людей, которые опасны для бессмертных.

Сержант Рейм хрипло произнес:

— Впереди грозовой фронт. Вряд ли нам удастся обойти его.

Вертолеты, следующие за ними, висели в чистом небе, но впереди, над горами, высились темные шапки облаков.

Конут тряхнул головой. Он один знал путь, по которому ушел Эст Кир, так как тот видел свой путь собственными глазами, а старый островитянин прочел его мысли и передал их Конуту. Они должны попытаться сразиться с грозой.

Конут на мгновение прикрыл глаза. Война шла не на жизнь, а на смерть, и он хотел бы знать, на что похоже ощущение, когда убиваешь человека. Он достаточно хорошо понимал причины, по которым Эст Кир и его друзья убирали с дороги ему подобных, пресекали исследования, которые выдали бы существование бессмертных. Это была постоянная борьба, и Конут мог понять и даже простить их, ибо они всего лишь боролись за свою собственную безопасность. Он мог бы простить им покушения на свою жизнь, даже попытку разрушить большую часть мира.

Он не мог простить им только одного — попытки воздействовать на Лусиллу. Потому что она была незащищенной. В любом случае какая-то часть населения должна была остаться в живых, но Конут был математиком, и он не допускал и одного шанса на миллион, что Лусилла окажется в их числе.

Все эти годы, размышлял он, все это время бессмертные навязывали человечеству свой путь развития. Отсюда крупные успехи в медицине, расцвет производства товаров для очень богатых любителей роскоши и комфорта. Но как бы все сложилось, если бы не их вмешательство?

Любопытно, подумал он, начиная трезветь, любопытно, не было ли чего-нибудь об этом в законе Вольграна? Нет, не у Вольграна. Где-то в теории статистики. Что-то о случайном движении. Броуновское движение молекул? Он вспомнил, что об этом упоминал Мастер Карл. «Походка пьяницы» — ненаправленное развитие, которое движется всегда медленнее, чем направленное, но никогда не останавливается. Прямолинейное развитие всегда имеет конец, и если им управляют бессмертные, оно может зайти лишь так далеко, как они задумали.

Тут Конут совершенно ясно понял: у бессмертных нет будущего. Их могущество имеет оборотную сторону; так, содержатель псарни должен держать собак под постоянным контролем, он не может дозволить свободно развиваться своим питомцам и… Канут, — раздался про зрительный злобный визг в его мозгу. В панике он схватил фляжку с медицинским бренди и залил голос изрядным глотком.

Фляжка понемногу пустела. Они должны торопиться. Они не отважатся быть трезвее.

Обратный путь Конут пропустил — он заснул и проспал несколько часов. Рейм не будил его. Теперь у них на все хватит времени, даже на сон. Медики по восстановленным записям уже работали над изготовлением вакцины, сотни литров сыворотки распространялись среди больных. Толпы умолкли, беспорядки прекратились, у людей появилась надежда, опасность для большинства из них миновала. Но не для всех. Например, понадобилось какое-то время, чтобы доставить сыворотку в Южную Африку, поэтому там умерли многие. Но погибли только миллионы.

Конут проснулся резко, как от взрыва. Голова болела, ноги подкашивались; но он был готов к борьбе. Рейм, наевшийся взбадривающих таблеток, но все равно вялый от усталости, успокоил его:

— Все в порядке. Взгляни!

Они снова были в городе, в наспех освобожденном крыле одного из госпиталей. Здесь, в комнатах по обе стороны коридора, по двое размещались очень старые мужчины и женщины.

Все они выглядели пьяными, некоторые спали.

— Здесь двадцать из них, — гордо сказал Рейм, — даю гарантию, что уровень алкоголя у каждого в крови не менее полутора процентов. Мы будем держать их в таком состоянии до тех пор, пока не решим, что с ними делать.

— Только двадцать? — требовательно спросил Конут, внезапно встревожившись. — А что с остальными?

Рейм хищно улыбнулся.

— Понимаю, — проговорил Конут, рассматривая странное противоречие: мертвый бессмертный. Это лучше, сказал он себе, чем мертвая планета.

Он не стал здесь задерживаться. Он хотел видеть Лусиллу. Рейм уже позвонил в городок и сообщил Конуту, что с ней все в порядке, она еще спит; но Конуту необходимо было убедиться самому.

Когда полицейский вертолет доставил Конута в университетский городок, шел проливной дождь. Конут побежал по мокрой траве, озираясь вокруг. Трава была измята и замусорена, по разбитым окнам Медцентра можно было определить место, где толпа чуть не ворвалась внутрь. Он поспешил дальше, мимо лагеря аборигенов, теперь опустевшего, мимо Административного корпуса, мимо памятного места гибели Карла и клиники, где умер Эгерт. Дождь нес с собой едкий дым костров, разожженных в городе.

Но гроза подходила к концу, и сквозь тучи уже проглядывало солнце.

Конут вошел в свою комнату, Лусилла зашевелилась и проснулась. Она выглядела совершенно спокойной и улыбнулась ему.

— Я знала, ты вернешься, — сказала она.

Конут обнял ее, но даже в этот момент не мог забыть о словах Рейма: из пьяного невнятного лепета бессмертных выяснилось нечто очень важное: число людей с зарождающимися телепатическими способностями было гораздо больше, чем Конут предполагал. Но они вовсе не были «неудачными попытками природы».

Они действительно существовали. Мутация, породившая Эста Кира, породила уже много миллионов ему подобных, и с ними уже нельзя было справиться, убивая или подталкивая их к смерти. И, что самое важное, все они были долгоживущими. Этот ген доминировал и теперь встречался так часто, что вскоре таким станет все человечество. Вот какое будущее едва не погубили бессмертные, защищая свою власть и привилегии от Конута, Лусиллы и других, с кем они не хотели делиться.

— Я знала, ты вернешься, — снова прошептала Лусилла.

— Я же обещал. Я буду возвращаться всегда. — И Конут задумался над тем, как сказать ей, что слово «всегда» внезапно обрело для них новый смысл.

— Эй, Чандлер, — ухмыльнулся надзиратель Ларри Гранц, — ставлю пятьдесят против одного, что тебя осудят. Как думаешь, а?

— Пошел к черту, — огрызнулся Чандлер.

— Ну, давай, выкладывай. Что ты приготовил судье? Чандлер не ответил. Он даже не взглянул на тюремщика. Человека, находящегося на полпути в преисподнюю, уже не волнует чье-либо мнение.

— Теперь слушай, — произнес надзиратель. — Возможно, тебе вскоре удастся приобрести несколько друзей. Что скажешь? У тебя будет в десять раз больше шансов, если ты сознаешься. Ну, как?

— С какой стати? Я не виновен.

— О да, конечно, но если ты признаешь свою вину — и отдашься на милость суда… Нет? Ну, тогда черт с тобой.

Надзиратель стоял в дверях, ковыряя в носу, с неодобрением поглядывая на Чандлера. Ерунда. Чандлер начинал привыкать к этому.

Трудно было поверить в то, что на дворе — конец двадцатого столетия… Третье десятилетие Атомного века, эра космических полетов. Конечно, в последнее время мало что от этого сохранилось.

«Интересно, — спросил себя Чандлер, — о чем сейчас думает экспедиция на Марсе, ожидая корабль со сменой, который опаздывает уже на год или на два… Если, конечно, допустить, что они еще живы…»

— Через минуту ты отправишься туда, Чандлер, — произнес Гранд, — и тогда уже будет слишком поздно. Будь человеком, скажи, что ты задумал?

— Мне нечего тебе сказать, — ответил Чандлер, — я не виновен.

— Ты собираешься защищаться таким образом? — настаивал тюремщик.

— Да, я собираюсь защищаться именно так.

— Ну, ну. Они расправятся с тобой. Можешь не сомневаться.

Чандлер покачал головой, что означало: другого пути у меня нет. Гранд с сомнением уставился на него. Чандлер медленно повернулся, испытывая при этом сильную боль. «Жаль, что нет часов», — подумал он, хотя следить за временем уже не имело смысла.

Если бы пять лет тому назад, до появления демонов, когда Чандлер участвовал в создании телеметрической аппаратуры для научно-исследовательской станции на Ганимеде, кто-то сказал ему, что его жизнь будет висеть на волоске на процессе по обвинению в черной магии, он бы не поверил. Нет, даже не это. Его обвиняли не в черной магии. Ему предстояло ответить за более тяжкое преступление — неучастие в ней.

Трудно было поверить, но так или иначе, Это происходило. И происходило именно с ним. И именно сейчас.

Гранд прислушался к голосу, доносившемуся из-за дверей, потушил окурок каблуком и вздохнул:

— Ну, хорошо. Когда тебя поставят к стенке, вспомни, что ты мог иметь друга в комендантском взводе. — Он распахнул дверь и вывел Чандлера из камеры.

Медленно пережевывая кусок пирога, купленного в закусочной напротив, Гарри Гранц заглянул в камеру. — Что-нибудь еще? — поинтересовался он.

— Кофе.

— Ха, у тебя не будет времени его выпить. — Гранц облизал пальцы. — Конечно, если ты, ублюдок, хотя бы намекнул мне… — он выдержал паузу, но, не получив ответа, захлопнул дверь.

Чандлер выглянул в окно. Погода стояла прекрасная. Вдалеке над горизонтом прочертила небо светлая полоса. След реактивного самолета. Чандлер, прислушиваясь, следил за маленькой точкой в начале полосы, и его чуткое ухо уловило отдаленный звук, похожий на раскат грома, вырвавшийся из двигателей сверхзвукового самолета. «Интересно, — подумал он, — кто сидит сейчас за штурвалом этой машины?»

Никто не знал, откуда они прилетают и куда они летят. Ни разу ни один из них не приземлялся в этой части земного шара, даже на базах ВВС. Нигде. С того самого момента, когда беды обрушились на людей. В тот день старый мир рухнул, и никто не мог даже предположить, по чьей команде время от времени, разрывают небо серебристые стрелы.

В любом случае, Чандлера сейчас волновали более важные проблемы. Самое необычное в его деле заключалось не в том, что он был не виновен — в конце концов, многие преступники (по крайней мере, такие же преступники, как он) жили на свободе и даже пользовались уважением. Чандлер сам остался вдовцом — его жена погибла. Он видел убийцу, покидавшего место преступления, и сейчас этот человек сидел в зале суда, наблюдая процесс над Чандлером. Как минимум пять человек из шестисот присутствующих, участвовали в одном или нескольких убийствах, изнасилованиях, поджогах, кражах, актах гомосексуализма, вандализма, физического насилия и в десятке других действий, наказуемых по законам штата.

Конечно, это же можно было сказать почти о каждом в эти годы. Город, где жил Чандлер, не являлся исключением.

Чандлер попал на скамью подсудимых не столько из-за того, что он сделал, сколько из-за места, где это произошло.

Каждый житель знал, что демоны никогда не трогали предприятия, связанные с медициной и сельским хозяйством.

Адвокат Чандлера напомнил ему о том же перед началом суда.

— Если бы это случилось не на заводе Мак Келви, а где-нибудь в другом месте, тогда все было бы в порядке. Но здесь, как вам известно, никогда не бывает чрезвычайных происшествий. К сожалению, для вас, неспециалистов, адвокат — это нечто в стиле Перри Мейсона, не так ли? Вы думаете, мы похожи на волшебников. На самом деле я могу только представить ваши доводы (какими бы они ни были) в наилучшем свете. Но в данный момент я могу сказать только одно: вам нечем оправдаться.

В тот момент защитник старался быть честным, даже пытался найти что-нибудь, что смогло бы убедить его самого в невиновности подзащитного. Хотя, представляясь, он прямо предупредил, что надежды на помилование нет.

Чандлер заявил, что ему незачем было насиловать девушку. Он был вдовцом в течение года, но…

— Минутку, — перебил адвокат. — Послушайте, вы не можете просто заявить о том, что были одержимы, но как насчет старого доброго умопомешательства?

Чандлер взглянул на него с недоумением, и защитник пояснил. Разве не могло случиться так, что подзащитный сознательно, подсознательно, бессознательно (назовите это как хотите) пытался отомстить за убийство своей жены?

— Нет, — сказал Чандлер, — конечно, нет! — Но затем замолчал и задумался.

В конце концов, он никогда до этого не был одержим, и на самом деле сохранял определенный скептицизм по отношению к «одержимости». Она казалась ему удобным способом совершать любые противозаконные вещи. Так продолжалось до того момента, когда он увидел Пегги Флершем, входящую в лабораторию с подносом грибковых культур, и с изумлением обнаружил, что его руки наносят ей удар гаечным ключом и разрывают в клочья ее брюки в нелепых ярких цветочках. Может, его случай иной? Вдруг, это не та одержимость, которая способна поражать каждого?

Может, у него, действительно, не все дома?

Марго, его жена, была безжалостно изрублена на куски, и он видел как его друг Джек Саутер покидал их дом. И хотя ему показалось, что пятна на одежде Джека подозрительно похожи на кровь, он оказался абсолютно не готов к тому, что обнаружил в разгромленной комнате. Ему понадобилось какое-то время, чтобы опознать Марго в кусках мяса, разбросанных по всему полу.

— Нет, — сказал Чандлер адвокату, — конечно, я был потрясен. Хуже всего было следующей ночью, когда раздался стук в дверь. Я открыл, и на пороге стоял Джек. Он пришел просить прощения. Я, ну… я покончил с этим. Говорю Вам, я был одержим, и это все.

— А я говорю вам, что защита не сможет воспрепятствовать вашей казни, — заявил адвокат. — И это тоже все.

На следующий день, когда Чандлер проснулся, боль не исчезла. «Жаль, что нет бинта, — подумал он, — но ничего не поделаешь. Нет так нет».

Чандлер отважился пробраться назад в город. Он лежал на полу крытого грузового вагона, запрыгнув в него, когда поезд отправлялся от сортировочной станции. Попытка добраться автостопом была обречена на провал из-за клейма на лбу. В любом случае поездка автостопом грозила большими неприятностями. Поезд был безопаснее, по крайней мере, безопаснее, чем машина или самолет, печально известные своей способностью притягивать к себе одержимость. Чандлер очень удивился, когда поезд со скрежетом затормозил, лязгая буферами вагонов. Локомотив дернул состав вперед и опять остановился. Наступила тишина.

Чандлер, медленно приходя в себя после почти бессонной ночи, сел, прислонившись к стене вагона. «Интересно, что могло случиться?» — подумал он.

Начинать день, не сотворив крестного знамения и не прочтя нескольких заклинаний, считалось большой ошибкой. В это время на заводе, где работал Чандлер, как раз начиналась смена.

Рабочие шли через проходную, и начальство проверяло наличие у них амулетов. Капеллан находился неподалеку, готовый прочесть заклинание для изгнания духа одержимости. Чандлер, как человек трезвомыслящий, мало верил в эффективность всех этих амулетов и заклинаний. В конце концов они не уберегли его от совершения жестокого насилия, но без них он чувствовал себя несколько неуверенно… Поезд все еще не двигался. В тишине можно было слышать отдаленное шипение локомотива.

Придерживаясь рукой за стену, Чандлер подошел к двери и выглянул наружу. Дорога в этом месте делала поворот, повторяя изгиб реки. Насыпь располагалась на несколько футов выше трехполосного скоростного шоссе, которое, в свою очередь, находилось метра на три выше уровня воды. Когда Чандлер выглянул, локомотив дважды свистнул. Состав дернулся и снова остановился. Затем еще очень долго ничего не происходило.

Из своего вагона Чандлер не мог видеть локомотива. Поезд находился на самом изгибе дороги, а противоположная дверь вагона не открывалась. Впрочем, даже ничего не увидев, он понял: что-то не в порядке. Кондуктор с фонарем давно должен был пробежать в конец состава, чтобы предупредить об опасности другие поезда, но он не пробегал. Причиной остановки могли быть станция или переезд, но их тоже не было. Что-то случилось, и Чандлер знал что. Детали не имели значения. Он знал, что стояло за этим происшествием и всеми происшествиями, которые случались в те дни.

Машинист был одержим. Иначе просто и не могло быть. «Это странно, — подумал Чандлер. — Так же странно, как и то, что произошло со мной». Он выбирал состав особенно тщательно. В нем было восемь рефрижераторных вагонов с медикаментами, и, если законы, управляющие одержимостью, о которых говорил адвокат, действительно существовали, ничего подобного просто не могло произойти.

Чандлер спрыгнул на насыпь, поскользнулся на щебенке и чуть не упал. Он забыл о ране на лице. Ухватившись за подножку вагона, на двери которого мелом были нарисованы священный египетский крест и бурбонские лилии для отпугивания демонов, Чандлер подождал, пока кровь отхлынула ото лба и боль начала утихать. Выждав минуту, другую, он осторожно прокрался к концу вагона и по лестнице вскарабкался на крышу.

Стоял теплый тихий солнечный день. Все как будто замерло. С крыши Чандлер мог видеть тепловоз в начале состава и служебный вагон в конце. Людей не было. Поезд остановился в четверти мили от подвесного моста через реку. В стороне от реки, вдоль дороги, был виден неровный выступ скалы, переходящий в горный склон. Внимательно присмотревшись, Чандлер заметил несколько домов примерно в полумиле от него — угловую часть крыши, застекленную веранду, выходящую на реку, шестиметровую телевизионную антенну, торчащую из-за деревьев. Дома стояли вдоль изгиба дороги, проходившей выше.

Чандлер задумался. Он сохранил и жизнь, и свободу — два подарка судьбы, на которые даже и не смел рассчитывать. Но была нужна еще пища и хотя бы какая-нибудь повязка на голову. Шерстяная шапка, которую он прихватил из школы, могла скрыть отметину на лбу, хотя одна мысль о прикосновении к ожогу, заставляла его поморщиться от боли.

Чандлер спустился на землю. Сжав зубы, осторожно натянул шапку на кровоточащую «С» и шагнул к горе.

— Эй! — раздался вдруг голос позади. — Что это у тебя с головой?

Чандлер резко обернулся, почти обезумев от страха. В открытой двери соседнего вагона он увидел маленького, весьма немолодого человека, который сидел на корточках и смотрел на него.

Незнакомец был одет в грязную рубашку армейского офицера, из-под которой выглядывала хлопчатобумажная футболка. Лицо его было грязным и небритым, глаза покраснели и опухли, но невозмутимый взгляд выражал живой интерес.

— Откуда вы взялись, черт возьми? — спросил Чандлер. — Я вас не видел.

— Значит, плохо смотрел, — ухмыльнулся человек, выпрямился и соскользнул на гравий насыпи. Он ухватился за плечо Чандлера, чтобы не потерять равновесия. Запах, исходивший от него, едва не свалил Чандлера с ног.

Но незнакомец не походил ни на пьяного, ни даже на страдающего от тяжелого похмелья. Его походка скорее напоминала походку человека, который перенес тяжелую болезнь, или ребенка, который еще учится ходить.

— Извини, — пробормотал он, оттолкнувшись от Чандлера, и сделал несколько шагов по направлению к локомотиву.

Чандлер наблюдал за тем, как незнакомец пошатнулся, выпрямился и повернулся к нему. В поведении этого человека происходили резкие перемены. Некоторое время он задумчиво смотрел на рельсы, и взгляд его был нетороплив и спокоен, потом его охватили ужас и оцепенение. Глаза расширились от страха, а губы задрожали.

— Что с тобой? — с беспокойством спросил Чандлер.

— Я… — мужчина сглотнул и огляделся. Затем его взгляд остановился на Чандлере. Он шагнул, протянул к нему руку и произнес: — Я… — выражение на его лице снова изменилось. Рука упала. Затем он, как бы проявляя дружеское любопытство, поинтересовался: — Я спросил, что у тебя с Головой. Упал на горячую плиту?

Нервы у Чандлера были на пределе. Он не понимал, что происходит, и ему это не нравилось. Кроме того ему не нравилась сама тема разговора.

— Это клеймо, — резко ответил он. — Я получил его за убийство и изнасилование, все?

— Ясно. — Мужчина спокойно кивнул.

— Да, я был одержим… но они не поверили мне. Потому мне и выжгли «С», что означает «симулянт».

— Паршиво. — Незнакомец подошел к Чандлеру и похлопал его по спине. — Почему они не поверили тебе?

— Потому что это случилось на фармацевтическом заводе. Не знаю, как там, откуда пришел ты, приятель, но в моем городе эти вещи не происходили в таких местах. Но теперь начали происходить. Посмотри на поезд.

Незнакомец радостно улыбнулся:

— Думаешь, поезд одержим?

— Не поезд, а машинист!

Незнакомец кивнул и нетерпеливо посмотрел на мост.

— Это так плохо?

— Плохо? Откуда ты свалился?

Маленький человек начал оправдываться:

— Я имею в виду эта — как вы ее там называете? — одержимость обязательно опасна?

Чандлер глубоко вздохнул. Он не мог поверить, что маленький человек говорит серьезно, и начал ощущать нервное покалывание в затылке. Что-то было не так. Никто никогда не задавал таких вопросов. Он тихо произнес:

— Я никогда не слышал, чтобы она не приносила вреда. Может, ты слышал?

— Да, может, и слышал, — огрызнулся человек. — Почему бы и нет? Зла не существует. Вы сами делаете из этого зло… и я могу представить себе время, когда такое явление станет приносить пользу. Я могу себе представить, как оно вознесет вас к звездам, наполнит ваш мозг сознанием столь огромным, что оно уничтожит ваше собственное. Я могу…

Он умолк, заметив выражение лица Чандлера.

— Я только говорил — «может быть», — извиняясь, произнес он; поколебался, словно собираясь продолжить, потом повернулся и направился к голове застывшего состава.

Чандлер пристально посмотрел ему вслед. Он почесал кожу вокруг обожженного места на лбу и начал карабкаться в гору.

Поднявшись метров на десять, он вдруг остановился, как будто наткнувшись на кирпичную стену.

Обернувшись, он посмотрел на рельсы, но незнакомец уже скрылся из вида. Чандлер стоял, глядя на пустую насыпь невидящими глазами. Он задавал себе только один вопрос: «С кем я только что говорил? Или с чем?»

Чандлер сел в дальнем углу и стал осматриваться. «Сейчас таких колоний, наверное, уже тысячи, — думал он, — дальние коммуникации нарушены, и мир стал раздробленным».

Люди просто боялись, и вполне оправданно, жить большими группами, которые привлекали злых духов. Мир влачил жалкое существование, но все его члены были парализованы; глобальная лоботомия лишила мир мудрости и цели. «Если они вообще у него были», — равнодушно подумал Чандлер.

Конечно, в прежние времена было лучше. Правда, иногда казалось, что мир стоит на грани катастрофы, однако ему грозило лишь саморазрушение. И вот настало Рождество.

Это началось в Рождество, и первое Знамение явилось по национальному телевидению. Старый Президент, полный, лысеющий и очень серьезный, выступал с обращением к народу. Он призвал граждан проявить добрую волю и попросил всех пользоваться только искусственными деревьями во избежание опасности пожара в случае ядерного удара. Он внезапно умолк на середине фразы; двадцать миллионов зрителей увидели, как он ошеломленно огляделся по сторонам и невнятно пробормотал нечто вроде: «Disht dvornyet ilgt». Потом он взял лежавшую на столе перед ним Библию и запустил ею в камеру.

Последнее, что увидели телезрители, были стремительно увеличивавшиеся листки Книги, летевшей в объектив, и вспышка ослепительного света прожекторов, к которым повернулась камера, когда оператор отскочил назад. Через двадцать минут Президент скончался: помощник по вопросам здравоохранения, образования и социального обеспечения, сопровождавший его на обратном пути в Белый дом, спокойно взял ручную гранату у охранявшего ворота морского пехотинца и взорвал Президента вместе с сопровождавшими его лицами.

Этот случай был лишь первым и наиболее впечатляющим. «Disht dvornyet ilgt». Специалисты из ЦРУ лихорадочно работали над таинственной фразой, стараясь отфильтровать посторонние шумы и определить, во-первых, на каком она языке, а во-вторых, что, черт возьми, означает; новый Президент, распорядившийся о проведении расследования, не дожил до первого прослушивания, а его преемник не успел принять присягу, как настала и его очередь умирать. Церемония была прервана звонком из Министерства Обороны: генерал с четырьмя звездами в полуистерическом состоянии пытался объяснить, почему он отдал приказ немедленно нанести удар по Вашингтону, округ Колумбия, всеми находившимися под его командой ракетами.

Всего было более пятисот ракет. В большинстве случаев командиры частей не выполнили приказ, однако в шести местах, к сожалению, безупречная дисциплина взяла верх, положив конец не только принятию присяги, слезным оправданиям генерала и прослушиванию записей, но и примерно двум миллионам жизней в округе Колумбия, штатах Мэриленд, Вирджиния, а также (из-за неисправности навигационной аппаратуры двух ракет) Пенсильвания и Вермонт. Но это были только цветочки.

Это были первые случаи одержимости, известные миру за последние пять столетий после знаменитого средневекового экзорцизма. Еще около тысячи подобных случаев произошло в течение последующих дней. Данные были получены из разрозненных сообщений телеграфных агентств, пока они еще могли связаться со своими корреспондентами по всему миру (это продолжалось почти неделю). К полудню следующего дня они зарегистрировали 237 случаев одержимости. Без учета сомнительных происшествий — так, торговец из Новой Англии прыгнул с Манхэттенского моста (он страдал болезнью Брайта); тюремщик из Сан-Квентина забрался в газовую камеру (вероятно, он знал, что против него возбуждается уголовное дело) — без учета подобных случаев хронология основных событий имела такой вид:

20.27, ВСВ (Восточное Стандартное Время): Президент подвергся нападению в телестудии.

20.28, ВСВ: Премьер-министр Великобритании отдает приказ о бомбардировке Израиля, утверждая о существовании некоего тайного заговора (приказ не был приведен в исполнение).

20.28, ВСВ: Капитан американской подводной лодки, всплывшей около Монток Пойнт, приказывает совершить срочное погружение, изменить курс и Направиться к Нью-Йоркской гавани.

21.10, ВСВ: Четырехмоторный реактивный самолет компании «Истерн Эрлайнз» совершает посадку с убранным шасси на крышу Пентагона, разбив около 1500 оконных стекол, но не причинив другого серьезного ущерба (неизвестно, правда, насколько пострадали пассажиры и экипаж), сообщения об этом инциденте носят фрагментарный характер, потому что через два часа весь тот район превратился в груду пепла после термоядерного удара.

21.23: Розали Пэн, звезда музыкальной комедии, спрыгивает со сцены, бежит по центральному проходу и исчезает в такси (на ней отделанный стеклярусом бюстгальтер, набедренная повязка и головной убор за две с половиной тысячи долларов). Ее путь прослежен до Нью-Йоркского аэропорта, где она садится в реактивный самолет компании ТУЭ («Транс Уорлд Эрлайнз»), который больше уже никто не видел.

21.50, ВСВ: Все 1200 реактивных бомбардировщиков Объединенных Вооруженных Сил поднимаются в воздух для встречи над Ньюфаундлендом, где 72 % их разбиваются, так как самолеты-заправщики не могут обеспечить их горючим (приказ о маневре исходил от командующего Объединенными Вооруженными Силами, который, как выяснилось позже, покончил жизнь самоубийством).

22.14, ВСВ: Термоядерный взрыв на подводной лодке разрушает 40 % Нью-Йорка. Анализ причин катастрофы показал, что ракеты ВМС США «Поларис» взорвались под водой в гавани. По принципу исключения было установлено, что взрыв произошел на лодке «Этэн Аллен».

22.50, ВСВ: Президент и сопровождавшие его лица убиты помощником Президента по вопросам здравоохранения, образования и социального обеспечения. Последний погибает от удара штыком морского пехотинца, у которого была взята граната.

22.55, ВСВ: Спутники фиксируют сильные ядерные взрывы в Китае и Тибете.

23.03, ВСВ: Тяжело нагруженные баржи с боеприпасами взрываются возле голландских дамб в Северном море; дамбы прорваны, 1800 квадратных миль суши затоплено…

…И так далее. Инцидентов было великое множество. Однако вскоре, еще прежде, чем специалисты ЦРУ закончили первичную обработку записи, а их преемники выяснили, что «Disht dvornyet ilgt» на одном из украинских диалектов означает «Господи, получилось!» — прежде выяснился один факт. Множество катастроф произошло по всему миру, но ни одной в России.

Варшава сгорела, вся территория Китая покрылась взрывами, словно оспинами. Восточный Берлин лежал в развалинах вместе с Западным после восьми залпов американской ядерной артиллерии. Но СССР, судя по данным, полученным со спутников, не пострадал нисколько; впрочем, очень скоро он за это жестоко поплатился. Уже через несколько минут после установления этого подозрительного факта все, что осталось от военной мощи западного мира, с ревом неслось в безвоздушном пространстве на Восток.

Одна уцелевшая ракетная база на Аляске выпустила все свои семь ракет с термоядерными боеголовками. Три американские базы, сохранившиеся на Средиземном море, также запустили все, что у них имелось. Даже Британия, уже повидавшая огненные хвосты американских ракет, взлетевших по приказу одержимых генералов, сумела восстановить несколько своих «Блу Стрикс», ржавевших на складе после отмены британской ракетной программы. Один из этих музейных экспонатов взорвался еще при запуске, но второй кое-как запыхтел по небу вслед за более новыми и мощными ракетами, как черепаха за зайцами. Он достиг цели через добрых полчаса после них — когда уничтожать и разрушать было уже почти нечего.

К счастью для коммунистов, большая часть западного арсенала ушла на самоуничтожение. Его остатки стерли с лица земли Москву, Ленинград и 9 других городов. Но отчасти повезло и всему миру. Это был Апокалипсис, которого все страшились: применение всего накопленного ядерного оружия. Но в данных обстоятельствах, — когда приказы отдавались и часто тут же отменялись, когда царили хаос и паника, — большинство ракет оказывались незаряженными, и они образовывали лишь гигантские воронки на поверхности океана. Радиоактивные осадки унесли много жизней, но распространились далеко не повсеместно.

И обычные вооруженные силы, вступившие на территорию России, обнаружили, что воевать им не с кем. Русские находились в таком же замешательстве, как и остальные народы. Из руководящей верхушки не осталось почти никого, и, похоже, никто не понимал, что произошло.

Стоял ли за этой ужасной трагедией Генеральный секретарь КПСС, установить не удалось, так как он погиб прежде, чем она завершилась. В грибовидных облаках исчезло более четверти миллиарда людей, почти половину их составляли русские, латыши, татары и калмыки. В комиссии по мирным переговорам делегаты пререкались в течение месяца, пока из-за повреждения коммуникаций не оказались отрезанными от своих правительств и друг от друга. Таким образом, на некоторое время установился мир. «Скорее, некое подобие мира, — думал Чандлер, рассматривая окружавшие его странные лица и странную обстановку. — Мир средневековых баронов, отрезанных от мира; мир, сохранившийся в районах, не затронутых радиоактивными осадками, но уже едва ли цивилизованный». Даже родной город Чандлера, пытавшийся убить, а затем изгнавший его, был теперь не тем цивилизованным городом, в котором он родился и вырос, но чем-то новым и ужасным.

Чандлер не понимал многого из того, о чем говорили собравшиеся, он просто не слышал их, хотя они все время смотрели на него. Затем Гай повел его под дулом пистолета к импровизированной сцене, сооруженной из листа фанеры, уложенного на широкие тяжелые ящики, судя по всему, из-под какого-то военного снаряжения. На возвышении стояло дантистское кресло, привинченное к фанере; в кресле сидела привязанная ремнями женщина, и сверху на нее светила лампа от кинопроектора.

Девушка с сожалением посмотрела на Чандлера, — но ничего не сказала.

— Незнакомец, поднимись сюда, — приказал Гай, подтолкнув его сзади, и Чандлер сел на обычный деревянный стул рядом с женщиной.

— Люди Орфализа! — провозгласила миловидная девушка, которую звали Мэгги. — Вот еще двое несчастных, которых мы должны спасти от злых духов!

— Спасите их! Спасите их! — отозвались присутствовавшие. Все они, казалось, носили какую-то невидимую форму, словно бейсбольная команда в холле гостиницы или солдаты за обеденным столом вне своей части. Они принадлежали к одному типу, и довольно необычному: они различались по росту, возрасту, комплекции, но у всех лица пылали страстью, приглушенной болью и страданием. Короче говоря, они выглядели как фанатики.

Связанная женщина не принадлежала к ним. Ей было около тридцати. Трудно сказать, была ли она красивой: никакой косметики, растрепанные волосы, худое застывшее лицо. Только глаза оставались живыми. Она смотрела на Чандлера с сочувствием. И, повернувшись к ней, он увидел, что ее руки прикреплены наручниками к дантистскому креслу.

— Люди Орфализа, — нараспев произнес Гай, встав позади Чандлера и уткнув дуло пистолета в его шею, — собрание нашего Общества Самосохранения будем считать открытым. — Послышался одобрительный гул присутствующих.

— Итак, люди Орфализа, — продолжал Гай тем же тоном. — Прежде всего выясним, все ли мы свободны здесь, на горе Мак-Гир.

— Все свободны, мы все свободны, — ответило собрание.

Худощавый рыжеволосый человек поднялся на возвышение и направил один из стоявших там осветителей на Чандлера.

— Люди Орфализа, если мы все свободны, согласны ли вы перейти к следующему вопросу?

— Согласны, согласны, согласны… — эхом прокатилось по комнате.

— А теперь нам предстоит принять и приобщить к благодати эти две заблудшие и найденные нами души.

— Приобщим их к благодати! Спасем их от злых духов! Сбережем Орфализ от нечистого!..

Гай удовлетворенно кивнул и перешел на обычный тон.

— Хорошо, люди Орфализа, приступим. Как я уже говорил, у нас двое новичков. Их души предались безумному ветру, по крайней мере, одна из них, а остальное вам всем известно. Они причинили зло другим, а значит, и себе. Я имею в виду женщину. Ибо второй тоже мог иметь в себе огненного духа. — Он сурово посмотрел на Чандлера. — Ребята, присмотрите за ним, ладно? — сказал он двум мужчинам, передавая им свой пистолет. — Мэгги, а ты расскажи о женщине.

Девушка выступила вперед и скромно, хотя и не без гордости, начала:

— Люди Орфализа, я шла по просеке и услышала, как приближается машина. Я, конечно, очень удивилась и не сразу сообразила, что делать. Вы ведь знаете, чем опасны машины.

— Злые духи! — воскликнула женщина лет сорока, лицом напоминавшая сома.

Девушка кивнула.

— Да, верно. Ну, и я… то есть, я хочу сказать, люди Орфализа, я знала, где у нас спрятана сеть из колючей проволоки. И мне оставалось только развернуть ее у поворота, где машина должна была сбавить скорость и ждать. Но а сама я, конечно, спряталась. И она попалась! — радостно воскликнула Мэгги. — Она перевернулась, люди Орфализа, и завалилась в канаву, но я не дала ей загореться. Я отключила зажигание и вытащила женщину! Я ткнула ее ножом в спину совсем легонько, наверное, на четверть дюйма. И боль, которую она испытала, пробила панцирь, сковавший ее рассудок. Я решила, что с ней все в порядке, потому что она стала кричать. Но я привела ее сюда, а потом о ней позаботился Гай. Да, — вспомнила Мэгги, — ее язык произносил что-то невразумительное, когда Гай привязывал ее, правда, Гай?

Бородатый кивнул, усмехаясь, и приподнял ногу женщины. Чандлер с изумлением увидел, что ее голень плотно обернута куском скрученной наподобие жгута колючей проволоки, вокруг которой виднелась запекшаяся кровь. Не зная, что и думать, он поднял глаза и встретил сочувственный и понимающий взгляд женщины. Гай похлопал по ноге и отпустил ее.

— У меня не осталось больше зажимов, люди Орфализа, — объяснил он. — Но, похоже, и этого вполне хватит. Итак, давайте подумаем и решим с этими двумя; я думаю… нет, подождите! — Он поднял руку, призывая присутствующих к тишине. — Прежде всего мы должны прочесть пару стихов.

Он раскрыл наугад том в пурпурном переплете, некоторое время шевелил губами, глядя: на страницу, и затем прочел: «Иные из вас скажут: „Это северный ветер развевал наши одежды“. И я говорю: „Да, то был северный ветер, но позор стоял за ним, и он расслабил ваши мышцы. И свершив свое дело, он смеялся в лесу“».

Гай осторожно закрыл книгу, задумчиво глядя в дальний конец комнаты. Потом почесал голову и медленно произнес:

— Люди Орфализа, они, конечно, смеются в лесу, я не сомневаюсь, но здесь у нас та, которая, возможно, чиста духом, хотя и была грешна телом. Не так ли? Примем ли мы ее или отвергнем, о, люди Орфализа?

Некоторое время присутствующие только бормотали про себя, потом послышались возгласы:

— Примем! Примем новенькую! Примем и изгоним Злого Духа!

— Прекрасно! — сказала Мэгги, потирая руки и глядя на бородатого. — Гай, отпусти ее. — Он начал развязывать женщину. — Незнакомка, как твое имя?

— Элен Брейстед, — тихо ответила женщина.

— «Мэгги, мое имя Элен Брейстед», — поправила девушка-подросток. — Всегда называй по имени того, к кому обращаешься в Орфализе, так мы будем знать, что говоришь ты, а не Огненный Дух. Хорошо, иди сядь.

Элен молча спустилась с помоста и, прихрамывая, направилась к столу.

— Да, кстати, люди Орфализа, — добавила Мэгги, — машина все еще там, может, мы ее как-нибудь используем? Она не сгорела. Гай, переходи к следующему.

Гай погладил свою бороду и окинул Чандлера внимательным взглядом.

— Хорошо. Люди Орфализа, третий вопрос нашего собрания: принять или отвергнуть еще одного новичка, спасенного от злых духов, как вы решите?

Чандлер невольно выпрямился, почувствовав, что все взгляды устремились на него; но его очередь так и не настала, потому что собрание было прервано. Гай не успел закончить свою речь. Внизу в долине раздался могучий грохот, эхом прокатившийся по горам. Ударная волна выбила стекла.

В комнате началась суматоха. Участники собрания повскакали со своих мест и бросились к широким окнам; Гай и девушка-подросток схватили винтовки; все сразу пришло в движение.

Чандлер хотел подняться, потом снова сел. Рыжеволосый охранник смотрел в сторону. Вполне можно было выхватить у него пистолет и убежать от этих маньяков. Но Чандлер знал, что ему некуда бежать. Может, они и сумасшедшие, но, по крайней мере, организованные.

Похоже, им удалось выработать некоторые практические методы борьбы с одержимостью, пусть даже эти методы основывались на безумной философии. Он решил остаться, подождать и посмотреть. И вдруг Чандлер обнаружил, что бросается за пистолетом.

Нет, он не сам напал на рыжеволосого. Он обнаружил, что это делает его тело; Чандлер тут был ни при чем. Он оказался в том же состоянии, которое испытал прежде и которое едва не стоило ему жизни. Его тело активно действовало, а ум никак не мог вмешаться. Чандлер увидел, что его тело движется совсем не так, как он предполагал. Оно устремилось вперед и ударило рыжеволосого сзади кулаком по уху. Человек покатился по полу, выронив пистолет, тело Чандлера прыгнуло за ним вместе с мозгом Чандлера, беспомощным испуганным наблюдателем. И он завладел пистолетом!

Он схватил пистолет рукой, которая принадлежала ему, но не подчинялась. Он поднял пистолет и обернулся. Внезапно он стал осознавать, что с крыши открыли огонь, а снаружи со всех сторон доносились выстрелы, отдававшиеся эхом. Одна часть его была удивлена, другая, чужая — нисколько. Он начал целиться в затылок Мэгги, беззвучно крича: «Нет!». Но палец его не нажал на курок.

Он мельком заметил кого-то рядом, оглянулся и увидел женщину, Элен Брейстед, которая быстро приближалась к нему, несмотря на то, что ее ноги были обмотаны колючей проволокой. В руках она держала палку, подобранное где-то топорище. Лицо ее выражало спокойную твердую решимость. Она ударила палкой Чандлера по голове. Удар оглушил его, сзади ударил кто-то еще. Чандлер упал.

Он слышал крики и выстрелы, но не мог пошевелиться. Он чувствовал, как его куда-то поволокли, потом отпустили. Словно в тумане перед ним появилось лицо женщины, оно удалилось и вновь вернулось. Потом сильная пронзительная боль в руке окончательно привела его в сознание.

Это Элен склонилась над ним и почему-то плакала. А боль в руке возникла от ожога. Элен держала Чандлера за кисть и подносила к ней горящую спичку.

Чандлер пронзительно окрикнул и отдернул руку. Элен уронила спичку, вскочила и затушила ее ногой, глядя на Чандлера. Под мьшкой у нее был большой тесак. Она положила руку на ручку тесака и спросила:

— Больно?

— Черт возьми! — яростно закричал Чандлер. — Конечно! А ты как думала?

— Я так и думала, — призналась Элен.

Она еще раз внимательно посмотрела на него и впервые с тех пор, как он увидел ее, улыбнулась. Слабая улыбка тут же погасла, когда снаружи возобновилась стрельба.

— Извини, — сказала Элен. — Я должна была так сделать. Пожалуйста, поверь мне.

— Почему ты должна была обжечь мою руку?

— Таковы правила, — ответила она. — Это отгоняет огненных духов. Они не любят боли. — Она вздохнула и, наконец, сняла руку с ручки тесака. — Еще болит?

— Да, болит, — поспешно ответил Чандлер.

Она потеряла к нему интерес и стала осматривать комнату. Три обитателя Орфализа, судя по позам, в которых они лежали, были убиты. Некоторые получили свежие ранения, которые, впрочем, было трудно отличить от прежних увечий, нанесенных этими людьми самим себе для защиты от злых духов. Наверху и снаружи еще продолжалась стрельба, и пахло порохом. Элен вернулась, прихрамывая и держа в руках тесак. За ней с торжествующей улыбкой следовала девушка-подросток; Чандлер впервые заметил у нее на левой руке нечто вроде жгута из колючей проволоки — рука вокруг него распухла и покраснела.

— Всыпали им, — радостно сообщила она и навела ствол винтовки 22 калибра на Чандлера.

— Нет, — сказала Элен. — То есть, я хочу сказать, Мэгги, с ним все в порядке. — Она показала на его обожженную ладонь. Мэгги подошла с видом эксперта и, продолжая держать его под прицелом, внимательно осмотрела ожог. Потом скривила губы и взглянула в лицо Чандлеру.

— Ты права, Элен. Думаю, он чист. Только надо было прижечь получше. Ладно, ерунда, сделаем ему еще что-нибудь завтра.

«Черта с два вы сделаете», — подумал Чандлер и едва не произнес это вслух, но передумал, решив, что не стоит лезть в чужой монастырь со своим уставом. Кроме того, их методы могут быть действительно эффективными. К тому же он еще не знал, что ему делать дальше.

— Элен, покажи ему тут все, — распорядилась девушка-подросток. — У меня просто нет времени. В этот раз мы чуть не попались, Элен. Будь поосторожней, никто не застрахован, сама знаешь. — И она с важным видом удалилась, волоча за собой свою винтовку. Очевидно, очень довольная собой.

Чандлер беспокойно пошевелился, когда страдавшая артритом пожилая женщина принялась извлекать нестройные звуки из электрооргана. Боль в обожженной руке усилилась. «Если бы эти люди не были столь явными психами, — подумал Чандлер, — я с большим удовольствием разделил бы их судьбу. Но, возможно, для такого дела пригодны только сумасшедшие? Во всяком случае, нормальные люди достигли не многого».

К тому же выбора практически не оставалось…

— Ада, достаточно, — распорядился толстый юноша. — Мэг, подойди сюда. Люди Орфализа, сейчас Мэг еще раз для вновь прибывших расскажет, как все началось. К сожалению, Гай не может говорить.

Девушка-подросток поднялась на помост и приняла позу, усвоенную, очевидно, в школьном дискуссионном клубе — в те дни, когда еще существовали школы и дискуссионные клубы.

— Леди и джентльмены, начнем с самого начала. Гай, конечно, рассказал бы лучше, но я тоже помню все очень хорошо. Потому что я сама была свидетелем, и я… — Она поморщилась и продолжала. — Так вот, леди и джентльмены — люди Орфализа, — Гай создал Орфализ, Общество Самосохранения, потому что, как сказал Уолтер, он сам был одержимым. Единственная разница между Гаем и всеми нами в том, что он знал, что делать, так как прочел книгу, которую вы здесь видите. Сначала, конечно, когда им овладели духи, это ему не помогло. Он был совершенно бессилен. Да, люди Орфализа, он был одержимым, и когда его душа, и ум, и тело попали под влияние демонов из преисподней, он совершал такие поступки, леди и джентльмены Орфализа, о которых я лучше умолчу. Он был лютней в руке сильного, как сказано в книге. И как ни старался, ничего не мог поделать. Но однажды, когда ой совершал эти поступки, его рука случайно попала в пламя газовой горелки и, как видите, пострадала очень сильно. — С печальной улыбкой Гай поднял свою искалеченную руку. — И что бы вы думали — в ту же минуту он избавился от своего злого духа! Но ведь Гай — ученый, люди Орфализа, он работал в телефонной компании и учился в колледже, к тому же он прочел книгу, и поэтому сразу понял, что к чему. Вы, конечно, знаете, он мой дядя, и я горжусь им. Я всегда любила его, даже когда он… когда он был не в себе и делал со мной эти ужасные вещи, я знала, что мой дядя Гай тут ни при чем. Во всем виноват кто-то другой. Правда, я не знала кто. И когда он рассказал мне Основное Правило, я стала ему во всем помогать. Я поверила ему, потому что он говорил по Писанию. Злые духи боятся боли! Значит, нам нужно полюбить ее. Я помню наизусть: «Приучите ваше сердце удивляться чудесам повседневной жизни, и ваша боль станет не менее чудесной, чем ваша радость». Ведь так сказано в книге, правда? Вот почему мы должны причинять себе боль, люди Орфализа и новые братья; духи не любят, когда мы испытываем боль, и покидают нас. Все так просто.

На мгновение лицо девушки застыло.

— Я знала, что они меня не захватят. Поэтому мы с Гаем взяли Элс — это другая девушка, на которую он тоже нападал, когда был одержимым, и мы знали, ее тоже не захватят. Потому что злые духи боятся боли, как сказал Гай, и он, — заявила она торжественным тоном, — причинил нам очень сильную боль. Потом мы пришли сюда, нашли этот дом, и с тех пор к нам присоединяются новые братья и сестры. Конечно, нас не так много, потому что теперь люди редко забредают сюда, и многих нам пришлось убить. Да, ничего не поделаешь. Иногда одержимых не удается спасти, но…

Ее лицо резко переменилось. Оно стало старше, девушка с напряженным вниманием оглядела комнату, потом расслабилась, и закричала.

Гай вскочил. Разбитая челюсть не позволяла ему говорить, но наконец он все же прохрипел:

— Что… что… случилось, Мэг?

— Дядя Гай! — Она спрыгнула с возвышения и бросилась к нему, рыдая.

— Что?!

— Я почувствовала! Они поймали меня, Гай, ты же обещал, что они не смогут!

Он ошеломленно тряхнул головой, глядя на Мэгги так, словно она одержимая, — все еще одержимая — и произносит страшную ложь, чтобы разрушить все его надежды. Казалось, он не мог понять смысл ее слов. Один из охотников в ужасе завопил:

— Ради Бога, развяжите нас! Дайте нам хотя бы шанс!

Чандлер тоже закричал. За какую-то долю секунды ужас изменил до неузнаваемости всех, кто находился в комнате. Люди утратили способность действовать. Толстый неуклюжий Уолтер, который председательствовал на собрании, медленно направился к охотнику, привязанному к дантистскому креслу и стал наощупь развязывать узлы. Элен Брейстед уронила голову на руки и затряслась.

Трагичность ситуации состояла в том, что все они уже вкусили надежды. Чандлер стал яростно рваться, пытаясь освободиться от веревок, он почти не сознавал, что делает. Мир превратился в ад для всех, но ад начал казаться терпимым, когда появился шанс покончить с ним. И теперь, лишившись этого шанса, люди оказались еще несчастнее, чем прежде.

Уолтер наконец развязал охотника и, двигаясь как-то вяло и словно не видя ничего перед собой, перешел к Чандлеру.

Потом лицо его также изменилось.

Толстый неуклюжий юноша резко дернулся, огляделся и сошел с помоста.

Элен Брейстед подняла голову и с полными слез глазами спокойно встала и пошла за ним. Пожилая леди, страдавшая артритом, повернулась и присоединилась к ним. Чандлер смотрел на них с изумлением и вдруг понял.

Они направлялись к тому углу комнаты, где стояли винтовки.

— Одержимые! — закричал Чандлер, ощущая всю горечь своих слов. — Остановите их! Гай — смотрите! — Он опять стал отчаянно рваться из своих уже ослабевших пут, опрокинул стул и вместе с ним скатился с помоста.

Трое одержимых могли не торопиться; у них было достаточно времени. Они уже брали винтовки, когда Чандлер закричал. Потом они не спеша развернулись, прицелились и начали расстреливать членов Орфализа. Жутко было смотреть, как страдавшая артритом органистка с лицом хладнокровного палача прицелилась в Гая и прострелила ему горло. После трех выстрелов три члена общины упали замертво. Еще три выстрела — и убиты трое других.

Остальные пытались спастись бегством, но у них не было шансов. Это напоминало бойню.

Когда все члены Орфализа, кроме троих одержимых, лежали на полу, убитые, раненые или как Чандлер, незамеченные, пожилая леди, тщательно прицелившись, выстрелила точно в висок Элен Брейстед, а затем Уолтеру. Они не пытались спастись и встретили свою смерть почти с нетерпением.

Пожилая леди не спеша огляделась, выстрелила в живот раненому, который пытался подняться, перезарядила винтовку и стала обыскивать убитых. Она искала спички. Найдя их, она попыталась сорвать обивку с кушетки, выругалась и принялась вырывать и комкать страницы книги Халиля Джебрана. Когда на помосте оказался целый ворох бумаг, она выкинула книгу в окно, опустилась на колени и подожгла бумагу.

Некоторое время она стояла, глядя на огонь, и с сердитым нетерпением притоптывала ногой.

Скомканная бумага вспыхнула быстро. Прежде, чем она догорела, занялся деревянный помост. С большим трудом пожилая леди принесла несколько стульев и бросила их в свой костер, который разгорался все сильнее.

Она смотрела на него, пока оранжевый столб пламени не достиг потолка, не загорелись обои на стене и с высокого потолка не посыпалась штукатурка. Теперь огонь уже не мог угаснуть сам, и его могла бы потушить лишь хорошо оснащенная пожарная команда. Лицо пожилой леди прояснилось, она с удовлетворением кивнула. Потом сунула себе в рот конец ствола винтовки и большим пальцем нажала на курок. Мертвое тело упало в огонь.

Тело Чандлера быстро несло его к дому. То и дело оно останавливалось и оглядывалось. Оно словно пыталось найти более короткие пути решения задачи, но каждый раз вновь продолжало свой путь.

В каком-то смысле Чандлер мог даже посочувствовать ему. Он по-прежнему ощущал боль от клейма на лбу и от ожога на руке; когда тело приблизилось к тлеющим остаткам дома, боль заметно усилилась. Вероятно, обитать в таком теле было довольно неуютно. Его захватчик никак не мог найти подходящего орудия для самоубийства.

Когда они подошли так близко, что, казалось, кожа на лице вот-вот вспыхнет, тело остановилось.

Чандлер почувствовал, что его мышцы готовятся к последнему прыжку. Нога сделала короткий шаг — и поскользнулась. Тело споткнулось и выпрямилось, рот выругался на каком-то неизвестном языке.

Тело застыло в нерешительности, глядя на землю, потом наклонилось и подняло книгу, о которую споткнулось. Чандлер узнал изорванный том «Пророка», принадлежавший Гаю.

Тело Чандлера немного постояло в задумчивой позе. Потом село, несмотря на жар, исходивший от раскаленных угольев.

В следующую секунду Чандлер понял, что он свободен. Он попробовал встать: ноги действовали; тогда он повернулся и пошел прочь.

Пройдя всего несколько ярдов, он слегка оступился и тут же снова почувствовал в своем теле невидимого захватчика.

Он продолжал удаляться от сгоревшего здания, идя в сторону дороги. Один раз его рука поднялась к глазам словно для того, чтобы захватчик убедился: книга на месте. Это могло в какой-то мере объяснить происходившее. Похоже, сила, овладевшая Чандлером, на время покинула его, чтобы подумать или даже посоветоваться с кем-то, а затем вернулась уже с новым планом. Потом Чандлер совершал и другие действия, но осознавать их был уже не в состоянии; его тело совсем обессилело. Он вышел на дорогу и ждал, пока не подъехал грузовик, тогда он сделал какой-то знак рукой. Когда машина остановилась, Чандлер обратился к водителю на незнакомом языке.

— Shto? — сказал водитель, мрачный мексиканец в ковбойке. — Ja nie jestem ruska. Cxego pragniesh?

— Czy ty jedziesz в Лос-Анджелес? — спросил рот Чандлера.

— Nyet. Акапулько.

— Wesi nа Лос-Анджелес, — потребовал голос Чандлера.

— Nyet.

Голоса продолжали спорить; Чандлер потерял интерес к разговору и почувствовал облегчение, когда дело каким-то образом уладилось, и он оказался в кузове грузовика. Мексиканец запер Чандлера, и машина поехала дальше; захватчик оставил его тело, и он тут же заснул.

Проснувшись, он обнаружил, что стоит на перекрестке дороги в предрассветном тумане. Через несколько минут подъехала другая машина, и его захватчик некоторое время разговаривал с водителем. Чандлер сел в машину, почувствовав себя свободным, снова заснул и проснулся по-прежнему свободным на заднем сиденье автомобиля, стоявшего перед зданием с вывеской «Международный Аэропорт Лос-Анджелеса».

Чандлер вышел из машины и сделал несколько шагов, потягиваясь. Ему очень хотелось есть.

Вокруг никого не было видно. Аэропорт обнаруживал признаки разрушения, характерные для всех сколько-нибудь значительных средств сообщения в мире. Часть главного здания обрушилась и, очевидно, сгорела; Чандлер увидел обгоревшие и исковерканные остатки самолета, который врезался в здание. Автостоянку и то, что некогда было зеленой лужайкой, заполняли разбитые автомобили. Похоже, по ним кое-где прошлись бульдозером, чтобы освободить подъездные пути.

Чандлер стоял лицом к взлетному полю. Справа виднелось странное трехногое сооружение высотой в несколько этажей. Вероятно, прежде там размещался роскошный ресторан, но теперь внутри все сгорело и в окнах не осталось ни одного стекла. Само взлетное поле выглядело запустевшим: всего два-три самолета стояли на стоянке, а на взлетных полосах виднелись лишь разбитые транспортные самолеты. Все же Интернациональный Аэропорт Лос-Анджелеса казался пригодным для использования, хотя и изрядно пострадавшим.

Чандлер недоумевал, где все люди.

Словно отвечая на его мысли, послышался шум подъезжавшей машины. Армейский грузовик с грохотом проехал по мосту, который соединял взлетные полосы со стоянкой.

Пять человек вышли возле одного из самолетов. Они посмотрели на Чандлера, но ничего не сказали и стали перегружать какие-то ящики из грузовика в самолет, четырехмоторный, со стреловидным крылом — судя по всему, устаревшая модель. Чандлер решил, что это один из первых боингов. Они мало использовались в последние годы: слишком большие и быстрые для коротких рейсов, чересчур медлительные для полетов на большие расстояния. Но теперь, поскольку большинство самолетов уже разбились, а новых больше не строили, эти машины могли показаться чудом техники.

Люди, приехавшие на грузовике, не были похожи на одержимых. Во время работы они самым естественным образом ворчали, ругались, останавливались, чтобы утереть с лица пот или почесаться.

Чандлер не заметил у них ни зловещей сосредоточенности, ни придурковатого недоумения, как у тех, чьи тела находились во власти захватчиков. Он надвинул на лоб свою шерстяную шапку, чтобы избежать лишних неприятностей, и направился к людям. Они прекратили работу и уставились на него. Один из них сказал что-то другому, тот кивнул и подошел к Чандлеру.

— Что вы хотите? — осторожно поинтересовался он.

— Не знаю. Я хотел задать вам тот же вопрос.

Человек нахмурился.

— Ваш исполник не сказал вам, что нужно делать?

— Мой кто?

Человек почесался и покачал головой.

— Лучше не подходите к нам. Здесь какой-то важный груз, понятно? Надеюсь, с вами все в порядке, иначе вы не прошли бы через охрану, но я не хочу, чтобы вы нам мешали. И так забот хватает. Не могу понять, — проворчал он, словно давая волю накопившемуся недовольству, — почему исполники не желают ставить нас в известность, когда собираются кого-нибудь доставить. Теперь вот нужно загрузить и заправить этот самолет, и вы еще, насколько я понимаю, возьмете с полтонны какого-нибудь барахла. Откуда мне знать, сколько потребуется топлива?

Да еще погода. При встречном ветре надо заполнять все баки, но если будет еще лишний груз…

— Я понятия не имею ни о каком грузе, кроме этой книги, — перебил Чандлер. — Она весит не больше фунта. Вы думаете, я должен сесть в самолет? — Человек неопределенно хмыкнул. — Ладно, поступайте, как знаете. Послушайте, могу я где-нибудь перекусить?

Человек немного подумал.

— Ладно, мы поделимся с вами сандвичами, только подождите здесь. Я вам принесу.

Он вернулся к грузовику. Вскоре другой рабочий принес Чандлеру два холодных гамбургера, завернутых в вощеную бумагу, но отвечать на какие-либо вопросы отказался.

Они проехали через центр Гонолулу с включенной сиреной, и все встречные машины сворачивали в сторону. Со скоростью 70 миль в час они мчались по автостраде вдоль моря; Чандлер мельком увидел указатель с надписью «Хило», но не имел ни малейшего представления, что она означает. Вскоре машин стало меньше; потом они вообще перестали попадаться.

Дорога превратилась в пригородное шоссе; по ее сторонам встречались беспорядочно разбросанные жилые дома, торговые центры и пальмовые рощи. «Такие дороги идут во все стороны от каждого города в Соединенных Штатах, — подумал Чандлер. — Но эта дорога какая-то странная». Всего в миле от Гонолулу все словно вымерло. Ни одного пешехода, и лишь ржавые остатки разбитых машин на обочинах. Дома сельского типа окружала густая трава.

Очевидно, жить здесь не позволялось.

Чандлер вытянул шею. Его одолевало любопытство. Он уже открыл рот, чтобы задать вопрос…

— Я сказал заткнись, — рявкнул полицейский, не глядя на него. В голосе полицейского прозвучало нечто такое, что ошеломило Чандлера и заставило его подчиниться. Они молча ехали еще пятнадцать минут, потом остановились перед заграждением.

Чандлер вышел. Полицейский захлопнул за ним дверцу. Машина, стирая покрышки, стремительно развернулась и помчалась обратно к Гонолулу.

Чандлер стоял под ярким теплым солнцем и смотрел ей вслед. Пахло гибискусами и гниющими пальмами. Тишину нарушали лишь звуки шагов по гравиевой дорожке. Обернувшись, Чандлер увидел подходившего к нему человека. Теперь он понял поведение полицейского: блюститель порядка был страшно напуган.

— Здравствуйте, — сказал Чандлер приближавшемуся человеку, он тоже носил униформу, но не такую, как у городской полиции в Гонолулу. Это была летняя форма армии США, только без знаков различия. За ним стояли еще несколько человек в такой же форме; они курили и переговаривались. Заграждение имело весьма внушительный вид. Колючая проволока с одной стороны спускалась к пляжу и уходила в океан, с другой — шла по середине боковой дороги и заканчивалась неизвестно где. По обеим сторонам самих ворот стояли пулеметы.

Охранник заговорил, только когда подошел совсем близко к Чандлеру.

— Что вы хотите? — спросил он, не здороваясь. Чандлер пожал плечами. — Ладно, подождите здесь.

Охранник пошел обратно к воротам.

— Подождите минутку! Чего я должен ждать?

Охранник покачал головой, не останавливаясь и не оборачиваясь. Похоже, это его не очень интересовало, и он ничем не мог помочь.

Чандлер положил на землю изорванную книгу Джебрана, которую до сих пор держал в руках, и сел рядом. Но ему не пришлось долго ждать. Один из охранников направился к нему. Чандлер уже научился распознавать такие решительные и целеустремленные движения. Не говоря ни слова, охранник сунул руку в карман. Чандлер инстинктивно вскочил — но это оказалась лишь связка ключей. Когда Чандлер взял их, взгляд охранника тут же утратил напряженность; но в тот самый момент, когда охранник освободился, Чандлер почувствовал, что его собственное тело снова захвачено.

Он наклонился и поднял книгу. Быстро, хотя и немного неловко, его пальцы выбрали ключ, и тело направилось к небольшому французскому автомобилю, стоявшему у ворот с другой стороны. Чандлер наконец привык к независимым от него движениям своего тела. Он не мог участвовать в них и поэтому попытался оторвать свое внимание от мышц и чувств. Это было нелегким делом.

Постоянно происходили неожиданные изменения положения тела, и плененный разум посылал запоздалые команды неповинующимся нервам. Чандлер научился не обращать внимания на эти движения. Разум, вселившийся в его тело, обладал своими способами поддержания равновесия и достижения цели, и они были столь же надежными.

Чандлер наблюдал, как его собственные руки приводят в движение машину. Он никогда не ездил на такой модели, но разум, проникший в его мозг, знал ее достаточно хорошо. Они набирали скорость, нещадно тратя бензин.

Чандлер попытался представить себе того, кто управлял его телом. Очевидно, захватчик был не молод, судя по нерешительной походке, и раздражителен. Он небрежно переключал скорости и вообще вел машину с поразительным легкомыслием. Чандлер внутренне содрогался, когда они на полной скорости совершали такие крутые повороты, что казалось, катастрофа была неминуема, но его рука на руле и нога на акселераторе ни разу не дрогнули.

За Южными Воротами окружающая картина резко изменилась.

Тут встречались красивые дома, но были также и обширные пространства, где дома отсутствовали. Как будто огромное чудовище прошлось по острову, стирая с лица земли все мелкие, дешевые и старые дома, магазины и заводы. Вся эта часть острова Оаху превратилась в роскошный парк.

Он не был необитаемым. Чандлеру показалось, что он видел людей, хотя и не имел возможности их разглядеть. Потом «рено» свернул на узкую, но заасфальтированную дорожку. По обеим ее сторонам росли не известные Чандлеру цветущие деревья.

На протяжении примерно мили дорога петляла и после очередного поворота закончилась большой площадкой перед домом. «Рено» резко остановился перед дверью, расположенной между двумя бронзовыми табличками.

Центр Воздушной Связи ТУЭ. Чандлер заметил наверху высокую конструкцию, напоминавшую антенну радиопередатчика, между тем его тело направилось прямо в дом, поднялось по неподвижному эскалатору и, пройдя холл, вошло в какую-то комнату.

Здесь его мышцы расслабились.

Он огляделся: на огромной мягкой кушетке у стола пошевелилось и, зевнув, село огромное мягкое тело. Это был очень толстый старик, почти лысый, с серебристым венчиком на голове.

Он без особого интереса посмотрел на Чандлера.

— Как тебя зовут? — просипел он. У него был тяжелый неисправимый акцент, как у русского дипломата. Чандлер сразу узнал этот голос — он часто слышал его из своих уст.

Затем, сипя и задыхаясь, толстяк сказал, что его зовут Коицка. Если у него и было другое имя, он не удосужился сообщить его Чандлеру. Употребляя минимальное количество слов, он приказал Чандлеру сесть и не двигаться.

Коицка покосился на книгу Халиля Джебрана. Он не взглянул на Чандлера, но тот неожиданно для себя встал, подал книгу Коицке и вернулся на место. Толстяк перевернул несколько страниц с выражением скуки и отвращения, словно человек, отрывающий присосавшихся к руке пиявок. Казалось, он чего-то ждал.

Внизу хлопнула дверь, и вскоре в комнату вошла женщина, высокая, темноволосая и не очень молодая.

Чандлер, пораженный ее красотой, был уверен, что видел ее, но никак не мог вспомнить где. Она носила такой же венец, как у толстяка, частично скрытый сложной прической. Женщина сразу перешла к делу:

— Чандлер, не так ли? Прекрасно, любовь моя, мы только хотим знать, что это такое. — Она показала на книгу.

Облегчение, словно боль, пронзило Чандлера. Так вот почему он оказался здесь! Кем бы ни были эти люди, даже управляя чужими мозгами, они не чувствовали полной уверенности в своих силах. Жалкий, безумный Орфализ вызывал у них раздражение: конечно, он не представлял собой прямой угрозы, но создавал некоторые неудобства и потому требовал изучения. Поскольку Чандлер остался в живых, они не пожалели своего божественного времени и переправили его за четыре тысячи миль, чтобы он мог принести им книгу и удовлетворить их любопытство.

Чандлер без колебаний рассказал им все об обитателях Орфализа. Он был совершенно уверен, что скрывать уже нечего. Он не имел никаких обязательств перед мертвыми; к тому же они на собственном примере показали, что их метод защиты с помощью боли вызывает лишь раздражение захватчиков и не может использоваться для борьбы с ними.

Чандлеру хватило пяти минут, чтобы рассказать все о Гае, Мэгги и других несчастных обитателях старого дома в горах.

Коицка почти ничего не говорил. Вопросы задавала женщина, она же была и переводчиком, когда толстяку не хватало знаний английского языка. С механическим упорством она продолжала задавать вопросы, пока Коицка не сделал нетерпеливый жест, означавший, что с него довольно.

Тогда она улыбнулась Чандлеру и сказала:

— Спасибо, любовь моя. Мы, кажется, где-то виделись?

— Не знаю. Но мне тоже так кажется.

— О, меня видели все. И довольно часто. Ну да ладно, неважно. Счастливо, любовь моя. Будь любезен с Коицкой — возможно, он окажет тебе ответную любезность. — И она вышла.

Коицка некоторое время неподвижно лежал на своей кушетке, почесывая тяжелый нос толстым пальцем.

— Так, — сказал он наконец. — А теперь вопрос, что делать с тобой? Готовить ты, наверно, не умеешь, а?

С неожиданной ясностью Чандлер понял, что сейчас решается вопрос о его жизни.

— Готовить? Боюсь, что нет — то есть, я могу варить яйца, — пробормотал он.

— Так, — проворчал Коицка. — Хорошо. Нам нужно два-три доктора, но я думаю, ты не подойдешь.

— Вы имеете в виду медицинского доктора? — тупо переспросил Чандлер.

— Да, konuechno. А ты думал какого? — Голос толстяка внезапно стал жестким; было совершенно ясно, что Чандлер значит для него гораздо меньше, чем кусты бугенвиллии на газоне.

— Я не доктор, — осторожно ответил Чандлер. — Я инженер-электрик. То есть, был им.

— Был?

— У меня долго не было практики. За последние два года спрос на инженеров упал.

— Так. — Коицка, по-видимому, размышлял. — Ладно, — сказал он. — Может быть… да, может быть у нас будет для тебя работа. Спускайся и… нет, подожди. — Толстяк закрыл глаза, Чандлер почувствовал себя захваченным и направился вниз, в помещение, которое раньше, вероятно, служило гаражом, а теперь превратилось в превосходную радиомастерскую.

Чандлер подошел к одному из верстаков. Его собственный голос заговорил с ним:

— Тут у нас где-то — да, вот схемы генератора прямоугольных сигналов. Ты знаешь, что это? Напиши.

Почувствовав себя свободным, Чандлер взял карандаш и написал в блокноте, лежавшем перед ним: «Да».

— Хорошо. Тогда сделаешь мне его. У меня уже есть один, но я хочу другой. Ты будешь делать это в городе, не здесь. Отправляйся в Trun'er, там тебе скажут, где ты можешь работать, где возьмешь детали и все остальное. Через два дня приезжай сюда опять. Я буду смотреть твою работу.

Взяв толстую пачку схем, Чандлер почувствовал, как его тело покинуло здание и направилось к маленькой машине. Собеседование закончилось.

Чандлер не знал, сможет ли найти обратный путь в Гонолулу, но эта проблема отошла на задний план, когда он обнаружил, что не может завести машину. Конечно, его руки уже заводили ее, но все произошло очень быстро; к тому же на ключе от зажигания имелись надписи только на французском, которого он не знал. Методом проб и ошибок ему удалось найти правильную комбинацию и завести мотор. Потом он осторожно поехал вдоль периметра стоянки, пока не нашел выездной путь.

Было около полуночи, на небе сияли звезды, всходила луна. Потом он с запозданием вспомнил, что не должен был видеть звезды. Над дорогой, по которой он приехал, нависали густые кроны цветущих деревьев.

Через несколько минут он понял, что окончательно заблудился. Чандлер остановил машину, с чувством выругался, вышел из машины и огляделся.

Но увидел не много. На дороге не было никаких знаков и указателей. Он пожал плечами и стал рыться в кабине в поисках какой-нибудь карты; карты не оказалось, зато он нашел полупустую пачку сигарет. Он прибавил ее к своему запасу, закурил и расслабился.

Чандлер чувствовал себя точно так же, как в тот день, когда получил первую работу.

Удивительно, размышлял он, один лишь намек на возможность получить нечто вроде законного места в этом сумасшедшем мире успокоил его издерганные нервы. Он курил, облокотившись на крышу маленького «рено» и наслаждался чудесной ночью. На небе сияли Вега и Денеб; ему казалось совершенно неважным, что он видел эти звезды последний раз двадцать четыре часа назад, вскоре после того, как стал свидетелем убийства двух десятков невинных людей, — да и сам он тогда считал, что его песенка спета.

Собрать генератор прямоугольных импульсов будет не трудно, если удастся достать детали. Несомненно, это своего рода испытание. Если он выдержит его, то получит работу. И этому Коицке тоже не о чем беспокоиться, потому что любой обман будет немедленно обнаружен. Чандлер хорошо представлял себе, что случится с тем, кого Коицка уличит в обмане…

Он ощутил легкий толчок.

Или показалось? Чандлер выбросил сигарету, оглянулся по сторонам. Кажется, ничего подозрительного. Но, вероятно, он и не мог ничего заметить. Словно кто-то хотел завладеть его телом, но в последнюю минуту передумал.

Когда Чандлер уже решил забыть об этом, он увидел фары приближавшейся машины.

Удлиненный низкий спортивный автомобиль подъехал и остановился рядом с ним. Из машины высунулась женщина, в темноте нельзя было разглядеть ее лицо.

— Это ты, любовь моя? — засмеялась она. — То-то я смотрю кто-то знакомый. Заблудился?

У нее был венец, и Чандлер узнал ее. Эта женщина задавала ему вопросы.

— Кажется, да, — ответил он.

Женщина наклонилась вперед.

— Заходи, любовь моя. А, машина? Оставь ее здесь, кому она нужна. — Когда они отъехали, она хихикнула: — Коицке не понравилась бы твоя прогулка. Кажется, он решил дать тебе работу.

— Откуда вы знаете?

— Ну, любовь моя, ты ведь еще здесь. И что ты должен будешь делать?

— Мне надо поехать в Триплер. Не знаю, где это, — кажется, в Гонолулу? Там я буду собирать радиопередатчик.

— Триплер в другом конце города. Я довезу тебя до ворот, там ты скажешь, куда тебе надо, и они все устроят.

— У меня нет денег…

Его ответ рассмешил ее. Потом она сказала:

— Коицка не такой уж плохой. Но на твоем месте, любовь моя, я бы взвешивала каждый свой шаг. Старайся как можно лучше делать то, что он говорит. Кто знает? Может, тебя ждет удача…

— Мне уже повезло. Я остался в живых.

— Ну, тогда ты далеко пойдешь.

Некоторое время они ехали молча.

— А этот твой ужасный…

— Орфализ?

— Как бы он ни назывался. У них не было шансов.

Чандлер взглянул на ее лицо, но оно было скрыто тьмой. Почему она вообще разговаривала с ним? Просто из сочувствия?

— Никто не может тягаться с исполниками, — продолжала она весело. — Лучше всего, если ты сразу это поймешь.

Спортивная машина подъехала к заграждению. При свете прожекторов, установленных над пулеметными гнездами, она внимательно посмотрела на Чандлера.

— Что у тебя на лбу, дорогой?

Где-то по пути он потерял свою шерстяную шапку.

— Клеймо, — коротко ответил он, — «С» значит «симулянт». Я совершил преступление, когда один из ваших захватил мое тело, и меня осудили.

После небольшой паузы женщина рассмеялась.

— Ну, это просто восхитительно! А я все думала, где я тебя видела. Ты не помнишь? Я была старшиной присяжных на твоем суде!

Чандлер провел ночь в своеобразном общежитии для временных служащих Исполнительного Комитета. Когда-то здесь размещался армейский госпиталь, и до сих пор сохранялся четкий военный порядок. Чандлер получил все необходимое: комнату, еду, постель, инструкции; но никто не желал отвечать на его вопросы.

На следующее утро, следуя полученным объяснениям, Чандлер сел в серебристо-розовый автобус, который доставил его в деловой центр Гонолулу. Водитель не собирал плату за проезд. Чандлер сошел на Форт-стрит и по указанному адресу нашел учреждение под вывеской «Детали в изобилии». Это был магазин радиодеталей, в прежние времена, очевидно, довольно крупный, но теперь его прилавки почти пустовали.

Человек с худым желчным лицом поднялся и кивнул. Чандлер кивнул в ответ. Он порылся в коробке с настроечными ручками, потрогал моток двужильного провода и сказал:

— Один человек в Триплере велел мне прийти сюда и подобрать кое-какие детали. Но я понятия не имею, что мне делать, когда я их найду. У меня нет денег.

Продавец подошел к нему.

— Я подумал, что вы малихини. Можете не беспокоиться. У вас есть список?

— Я могу написать.

— Хорошо. Каталоги на столе за вами, если понадобятся.

Он предложил Чандлеру сигарету и присел на край прилавка, читая через плечо Чандлера.

— А, — сказал он вдруг. — Генератор прямоугольных импульсов для Коицки, не так ли? — Чандлер подтвердил, и владелец магазина усмехнулся: — Каждые два месяца он кого-нибудь присылает. Мистер?..

— Чандлер.

— Рад познакомиться. А я Джон Си. Не относитесь к этой работе легкомысленно, Чандлер. Хотя она и не нужна Коицке, но может иметь большое значение для вас.

Чандлер молча воспринял эту информацию и протянул владельцу магазина свой список. Джон Си даже не взглянул на него.

— Зайдите примерно через час, — сказал он.

— Через час у меня тоже не будет денег.

— О, с этим все в порядке. Я запишу на счет Коицки.

— Я не совсем понимаю. А что, если бы я пришел и набрал товаров на тысячу долларов — вы тоже записали бы на его счет?

— Конечно, — ответил Си спокойно. — Вы имеете в виду для себя? И что бы вы с ними стали делать?

— Ну… — Чандлер затянулся сигаретой, — я мог бы…

— Нет, не смогли бы. И не стоит пробовать, поверьте мне, — сказал Си очень серьезно. — Чего не стоит, так это пытаться обмануть исполников.

— Да, вот еще интересный вопрос: кто такие исполники?

Си покачал головой:

— Извините, но я не знаю вас, Чандлер.

— Значит, вы боитесь даже ответить на вопрос?

— Именно так, черт возьми. Вероятно, никто не будет против, если я скажу вам… но вероятности недостаточно.

— Откуда же в узнаю, что делать дальше? — раздраженно поинтересовался Чандлер. — Заберу все эти детали, отвезу в Триплер и соберу генератор — а что дальше?

— Потом Коицка свяжется с вами, — ответил Си не без сочувствия. — Играйте по правилам, Чандлер, — это лучшее, что я могу вам посоветовать. — Он сделал паузу. — Коицка не самый худший из них, — сказал он, потом добавил: — Хотя и не самый лучший. Просто делайте то, что он вам велел. И продолжайте делать до тех пор, пока не получите новых указаний. Вот и все. Больше мне нечего вам посоветовать. Будет ли удовлетворен Коицка — это другой вопрос.

К утру четвертого дня пребывания на острове Оаху Чандлер ориентировался в обстановке достаточно хорошо, чтобы подписывать в банке Триплера расписки о получении денег со счета Коицки. Но больше он не узнал почти ничего, кроме кое-каких бытовых деталей: например, где можно поесть или где находится бассейн с пресной водой. Он убивал время в бассейне, когда во время прыжка с десятифутовой вышки почувствовал себя захваченным.

Чандлер тяжело плюхнулся в воду и, вынырнув, захихикал.

— Прости дорогой, — извинился он сам перед собой. — У нас разное распределение веса. Будь умницей, возьми свой прямоугольный… как его там?., и через двадцать минут приходи с этой штукой к сигнальной мачте.

Он узнал голос, хотя производил его собственными голосовыми связками. Это была женщина, которая подвезла его после беседы с Коицкой и которая сказала, что спасла ему жизнь на суде.

Чандлер выбрался из бассейна и направился к своему жилищу, вытираясь на ходу. Конечно, теперь ее послал Коицка — значит, «испытание» подходило к концу.

Хотя он оделся довольно быстро, она уже ждала его возле своей низкой спортивной машины, беседуя с одним из служителей парка. На руке у нее висела цветочная гирлянда, и хотя женщина носила серебряный венец — очевидный знак ее статуса — садовник, похоже, не испытывал перед ней страха.

— Поедем, любовь моя, — сказала она Чандлеру. — Коицка хочет видеть твою штуковину. Сунь ее в багажник, если войдет, и отправимся к Вайкики-вики-вики. Хорошо я произношу? Но мне удается провести только малихини, вроде тебя.

Она перестала болтать, когда спортивная машина дала задний ход, обогнула зеленые насаждения и выехала из ворот парка. Свежий ветер обдувал их лица, ярко сияло солнце, небо поражало своей голубизной. Сидя рядом с этой прекрасной женщиной, Чандлер почти забыл, что она принадлежала к разрушителям его мира. Но ненависть не исчезла, она всегда оставалась с ним. Странно было испытывать такую ненависть и в то же время чувствовать, как она растворяется в этом море зла.

Даже Коицка казался недостаточно страшным врагом, чтобы сосредоточить на нем всю накопившуюся ярость. Лишенная объекта ненависть переполняла Чандлера, и если он не мог ненавидеть своего бывшего друга Джека Саутера, который убил его жену, то почти так же трудно оказалось ненавидеть неведомого захватчика тела Саутера.

Тем захватчиком мог быть Коицка. Или даже эта женщина, сидевшая рядом с Чандлером. Вполне вероятно, что развлекаясь в свойственной им манере, исполники были способны вселяться в тела противоположного пола. Почему бы и нет? Странные жестокие нравы, несовместимые ни с какой человеческой моралью.

Но Чандлер не мог, сидя рядом с ней, думать о ненависти. Они промчались по широкой дороге через Гонолулу и поехали вдоль берега к Вайкики.

— Посмотри, дорогой. «Бриллиантовая голова»! Такое нельзя пропустить. Это все равно, что не посмотреть, как ночью расцветает цереус в Пунахоу Скул. Ты ведь видел его, не правда ли?

— Боюсь, что нет…

— Розали. Зови меня Розали, дорогой.

— Боюсь, что нет, Розали. — Имя почему-то казалось ему знакомым.

— Ай-яй-яй, какой стыд! Говорят, позапрошлой ночью это было чудесно. На вид обычный кактус, но…

Наконец Чандлер вспомнил.

— Розали Пэн! Теперь я знаю!

— Что ты знаешь? Ты хочешь сказать, — она объехала «бьюик», вызывающе стоявший в пяти футах от тротуара, — что не знал, кто я? Подумать только, а ведь я платила пять сотен в год своему пресс-агенту.

— Прости, — улыбнулся Чандлер, почти расслабившись. — Я всегда плохо разбирался в музыкальных комедиях. Подожди-ка, кажется, что-то писали про твое исчезновение…

Она кивнула, взглянув на него.

— Конечно, писали, дорогой. Я едва не замерзла от холода, пока добиралась до аэропорта. Конечно, все это было не зря, как я потом узнала. Если бы меня не забрали, я бы погибла. Ты помнишь, что случилось с Нью-Йорком примерно через час?

— Наверное, у тебя были друзья… — начал Чандлер и умолк. Молчала и Розали. Через некоторое время она снова заговорила об окружающем пейзаже, показывая на кирпично-красные и пурпурные цвета бугенвиллии и рассказывая о том, как выглядело побережье, прежде чем его «расчистили».

— О, тут были целые тысячи каких-то убогих домишек. Так что по крайней мере здесь мы сделали доброе дело, — самодовольно заявила она и стала осторожно расспрашивать о его жизни. Но вскоре они остановились у Центра Воздушной Связи, и Розали сказала: — Это было очень интересно, любовь моя. А теперь иди. Коицка ждет тебя. Увидимся позже. — И глаза ее добавили: «Я надеюсь».

Чандлер вышел из машины, повернулся… и почувствовал себя захваченным. Его голос оживленно произнес:

— Zdrastvoi, Rozali, d’yeh Koitska?

Нисколько не удивившись, она показала на здание.

— Кто говорит?

Голос Чандлера ответил по-английски с оксфордским выговором:

— Это я, Рози, Калман. Где игрушка Коицки? О, вижу, спасибо. Я возьму и отнесу ее. Надеюсь, там все в порядке. В последнее время поломки уже надоели.

Тело Чандлера легким неторопливым шагом приблизилось к багажнику машины, достало генератор прямоугольных сигналов и прошло в здание. Оно крикнуло что-то на том же языке, и сверху послышался сиплый голос Коицки:

— Zdrastvoi. Kto? Kalman? Idite suda, ko mneh.

— Koneshno! — отозвался голос Чандлера, и, поднявшись по лестнице, он прошел в комнату, где в обтянутой кожей инвалидной коляске сидел толстяк. Два человека стали разговаривать, осматривая генератор, и это продолжалось довольно долго.

Чандлер не понял ни слова, пока не сказал самому себе:

— Послушай, как там тебя зовут?

— Чандлер, — подсказал за него Коицка.

— Скажи-ка, Чандлер, тебе известно что-нибудь о волнах субмиллиметрового диапазона? Скажи Коицке. — На короткое время Чандлер ощутил себя свободным; он утвердительно кивнул и опять был захвачен; Коицка повторил его кивок. — Хорошо. Расскажи Коицке, какой у тебя опыт.

Снова освободившись, Чандлер ответил:

— Я работал в одной группе в Калифорнийском Технологическом. Институте, мы проводили спектроскопические измерения в диапазоне миллиона мегагерц. Я не проектировал аппаратуру, но помогал ее собирать. — Он перечислял свои занятия до тех пор, пока Коицка не поднял свою безжизненную руку.

— Dostatoshno. Если мы дадим тебе схемы, ты сможешь построить?

— Конечно, если будет оборудование. Наверное, мне понадобится…

Но Коицка снова остановил его.

— Я знаю, что тебе понадобится, — сказал он раздраженно. — Достаточно. Мы поняли. — В ту же секунду Чандлера захватили, и его голос некоторое время участвовал в обсуждении этого дела с Коицкой; потом Коицка пожал плечами, отвернулся и, похоже, собрался вздремнуть.

Когда Чандлер покинул комнату и вышел на подъездную аллею, его голос сказал ему:

— Ты получил место. Возвращайся в Триплер и жди, пока мы не дадим тебе знать. Думаю, это будет через несколько дней.

И Чандлер был снова свободен.

Но и одинок. Женщина в «порше» уже уехала.

Дверь здания Центра закрылась за ним на замок. Чандлер огляделся по сторонам, выругался, пожал плечами и направился к стоянке с другой стороны здания, надеясь, что там для него найдется какая-нибудь машина.

К счастью, она нашлась — их оказалось четыре, и все с ключами. Он выбрал «форд», отыскал дорогу, с наибольшей вероятностью идущую в Гонолулу, и завел машину.

«Очень удачно, — подумал он, — что здесь оказалось несколько машин». Если бы была только одна, он бы не осмелился ее взять, чтобы не оставить без средств передвижения Коицку или какого-нибудь другого исполника, который, рассердившись, запросто мог уничтожить своего нового служащего. Чандлеру не хотелось присоединяться к тем несчастным у Монумента.

Удивительно, как скоро страх стал частью его жизни.

Конечно, теперь он получил работу. Но не было представителя профсоюза, чтобы оговорить условия труда, как и ни малейшего намека о рабочем времени и обязанностях. И абсолютно никакого упоминания о зарплате. Чандлер не имел понятия о своих правах — если они вообще были — и о том, какое наказание его ждет за те или иные прегрешения.

Искалеченные жертвы у Монумента, конечно, подсказывали кое-какие ответы. Он не мог поверить, что такая кара следует за незначительные проступки. «Даже обычная смертная казнь едва ли применяется за мелкие просчеты», — думал он.

Но уверен он не был. Несомненным казалось одно: теперь он стал рабом, настоящим рабом, рабом до самой смерти. На материке существовала возможность попасть в рабство, но только для тела и только на небольшой срок. Здесь, по соседству с исполниками, он становился рабом навсегда и только чудо могло вернуть ему свободу.

На следующий день, вернувшись после завтрака, он обнаружил в своей комнате полицейского, который сидел на краю его кровати. Когда Чандлер вошел, полисмен встал.

— Так, — проворчал он. — Долго возишься! Вот.

Схемы, списки деталей и все прочее. Получишь все за три дня, считая сегодняшний, и мы начнем.

Полицейский тряхнул головой, равнодушно посмотрел на Чандлера и вышел, оставив толстый конверт на подушке. На конверте неразборчивым почерком было написано: «Все схемы секретны! Никому не показывать!»

Чандлер открыл конверт и высыпал его содержимое на кровать. Через час он понял, что в течение последних шестидесяти минут не испытывал страха. «Хорошо заниматься привычной работой», — подумал он, и эта мысль тотчас улетела, он снова погрузился в изучение схем и мелко напечатанных технических условий.

Это была не просто работа, это была сложная и увлекательная работа. Чандлер знал достаточно о сверхкоротких радиоволнах, чтобы понять: теперь речь идет не об испытании на профессиональную пригодность. — Очевидно, создавалась некая новая сложнейшая установка. Но чем больше он размышлял, тем меньше понимал ее назначение. Здесь имелись и передатчик, и приемник. Как ни странно, ни тот, ни другой не имели направленности: это исключало, например, радар. Чандлер сразу отверг предположение о том, что излучение использовалось для спектрального анализа, как в проекте Калифорнийского Технологического Института, в котором он принимал участие. Установка выглядела слишком сложной — едва ли она могла быть простым передатчиком. То есть, вероятно, могла бы, если бы вместо субмиллиметровых волн использовались обычные метровые. Возможно ли такое? Не слишком ли будет велико ионосферное рассеяние? Или это не имело значения, поскольку требовалось передавать сигналы на короткие расстояния между островами Гавайского архипелага? Но тогда к чему такая мощность? И для чего эта фантастическая электронная панель площадью в несколько сотен квадратных футов, хотя все остальное было миниатюризировано? В некоторых технических деталях Чандлер просто не мог разобраться: схема телефонной сети Соединенных Штатов, вероятно, выглядела бы проще. Он сложил все бумаги, прислонился к стене и, закурив, стал вспоминать все, что ему было известно о субмиллиметровом диапазоне.

При частотах свыше полумиллиона мегагерц начинают действовать законы квантовой теории. Молекулы газов с небольшим набором энергетических состояний непосредственно реагируют на радиоволны. Чандлер вспомнил полуночные беседы в Пассадене. Там говорилось о том, что в этой области существуют огромные возможности; правда, только возможности, поскольку нет технических средств для их реализации, нет даже ясной теории. В принципе, возможны даже такие фантастические вещи, как, например, радио без приемника. Может, и здесь было нечто подобное?

Наконец он сдался. Конечно, эта проблема будет мучить его до тех пор, пока он не найдет ответ, но сейчас у него была работа, которую ни в коем случае не следовало откладывать. Пропустив ленч, он внимательно изучил список основных компонентов, переписал все необходимое, а конверт с документами положил в сейф, находившийся в приемной, и поехал на автобусе в Гонолулу. В магазине «Детали в изобилии» Си прочитал список с недовольством, переходившим в изумление. Закончив чтение, он несколько секунд молча смотрел на Чандлера.

— Ну что, Си? Ты можешь все это достать?

Владелец магазина пожал плечами.

— Коицка сказал — через три дня.

Си удивленно поднял брови, потом сказал:

— Это относится уже ко мне? Ладно, подожди минуту.

Он исчез в служебном помещении магазина; Чандлер слышал, как Си разговаривал, очевидно, по внутреннему телефону. Через несколько минут он вернулся и просунул список Чандлера через щель в запертую дверь.

— Берту будет нелегко, — пояснил он. — Ему придется работать всю ночь, зато я могу не беспокоиться до завтра. К тому времени он выяснит, чего у нас нет, а я уже постараюсь это достать.

Он опять пожал плечами, лицо его оставалось хмурым. Чандлер недоумевал, как можно достать, к примеру, клистрон на тридцать мегаватт. Но это была проблема Си.

— Ладно, до понедельника.

— Подожди, Чандлер. — Си пристально посмотрел на него. — У тебя ведь нет особых дел, не правда ли? Давай пообедаем вместе. Может, я узнаю тебя лучше. И отвечу на кое-какие твои вопросы, если хочешь.

Они доехали на автобусе до бульвара Капиолани и, пройдя несколько домов, зашли в ресторан Мамаши Чи. Похоже, Си здесь хорошо знали. Он провел Чандлера в кабину в дальнем конце зала, кивнул официанту и сделал заказ, не глядя в меню.

— Кормят тут только рыбой, — предупредил он. — Мясо подают только там, где бывают исполники… Скажи мне одну вещь, Чандлер, что у тебя на лбу?

Чандлер потрогал свою рану почти с удивлением. После того как врачи обработали ее, он просто забыл о ней.

— К чему тебе это? Тоже меня проверяешь? Хочешь посмотреть, совру я или нет?

— Извини, — усмехнулся Си, — по правде говоря, так и есть. Я знаю, что значит «С». Мы уже видели здесь таких людей. Немного, правда. И обычно они долго не протягивают. Если, конечно, не работают на того, кого это не раздражает.

— Значит, ты хочешь знать, симулировал я или нет на самом деле? Какая разница?

— Очень большая, черт возьми! Мы рабы, но не скоты! — Чандлер задел его за живое.

Владелец магазина, похоже, и сам удивился своей горячности.

— Извини, Си. Мне тоже не все равно. Да, я не симулянт. Я был захвачен, как и другие, только не смог ничего доказать. Мне очень не повезло, потому что это произошло на фармацевтическом заводе. Считалось, что там единственное место в городе, где людей не захватывают. Все так думали. И я тоже. До тех пор, пока не попался.

Си кивнул. Подошел официант. Си посмотрел на него оценивающим взглядом, а потом сделал нечто странное. Он быстро схватил его левое запястье своей правой рукой и тут же отпустил. Официант как будто ничего не заметил. Со знанием дела он разлил вино, разложил маленькие розовые салфеточки, одним движением вытряс и протер пепельницу, а затем — столь быстро, что Чандлер усомнился, видел ли он это на самом деле — схватил запястье Си таким же жестом, повернулся и ушел.

Си взглянул на Чандлера.

— Я верю тебе. Хочешь узнать, почему с тобой так случилось? Мне кажется, я могу объяснить. Исполники получили все антибиотики, которые им были нужны.

— Ты хочешь сказать…

— Да. Они оставили в покое некоторые места, пока не накопили запасов на обозримое будущее. Ведь ты бы тоже так поступил?

— Возможно, — осторожно ответил Чандлер. — Если бы был одним из них.

— Ешь. Пока есть время, я расскажу тебе, что знаю. — Он одним глотком осушил свою рюмку. — Они, в основном, русские — ты, наверное, и сам уже понял. Все это началось в России.

Чандлер кивнул.

— Похоже, что так. Но Россия так же разрушена, как и остальные страны. Все русское правительство погибло, разве нет?

— Они не из правительства. Для исполников коммунизм значит не больше, чем Декларация Независимости. Им плевать на то и на другое. Все очень просто, Чандлер, это проект, вышедший из-под контроля.

Ресторан «Луиджи Варф Рэт» на самом деле находился не на морском пляже, а на берегу Ала Вай канала. За этим водоемом виднелись заснеженные горные вершины. Метрдотель лично проводил Чандлера на балкон, и Чандлер стал ждать. «Полчаса» Розали растянулись почти на два; наконец она окликнула его через весь зал, и он встал, когда она приблизилась.

— Извини, — сказала она беспечно. — Зато ты просто молодец. Двадцать минут у меня ушло на дорогу и целых полтора часа на лицо, чтобы тебе было не стыдно со мной. Хорошо снова оказаться в своей коже. Ну что ж, давай есть!

Разговор с владельцем магазина радиодеталей произвел на Чандлера такое впечатление, которое не могло изгладиться при виде хорошенького женского личика. Но ее личико действительно было хорошеньким, и она явно старалась развлечь Чандлера. Он просто не мог не разделить ее настроения.

Она болтала о жизни на сцене, о своих впечатлениях от спектаклей, об артистах, которых она знала. Ее рассказ в основном состоял из длинного перечисления имен, хотя и без тщеславия: просто она жила в мире знаменитостей. Чандлер никогда не соприкасался с этим миром, но слышал многие из имен, которые она называла. Одно время Рози была замужем за английским актером, чьи фильмы Чандлер всегда смотрел по телевизору. Наверно, любопытно было узнать, что этот человек храпел и жил в основном на уколах витаминов. Но такой взгляд на актера Чандлера мало интересовал.

Клиентура ресторана, в основном, состояла из исполников, молодых или тех, кто старался казаться молодым, как Рози.

Повсюду сверкали серебристые венцы. На двери висела табличка:

запрещавшая посещение ресторана тем, кто не являлся исполником или их сотрудником. «Но кто на острове не сотрудничал с ними?» — подумал Чандлер. Пожалуй, единственный способ сопротивления — убить как можно больше людей, а потом — себя, и тем самым лишить исподников рабов. Впрочем, то же самое и довольно часто исполники делали сами в других местах. Это могло бы причинить им лишь незначительные неудобства. Ведь с Большой земли постоянно прибывали корабли и самолеты со свежими захваченными телами. Достаточно лишь сохранить им жизнь, а не заставлять самоуничтожатъся, как команду самолета, на котором прибыл Чандлер, — и стадо будет пополнено.

Обед с Розали имел и одну весьма неприятную особенность: время от времени Чандлер ощущал себя захваченным и говорил Розали чужие слова обычно на незнакомом ему языке. Она воспринимала это как нечто само собой разумеющееся: просто какой-то ее друг в другом конце зала или на другом конце Острова использовал Чандлера в качестве телефона.

— Мне очень жаль, — беспечно извинилась она, — тебе это не нравится, да?

— А как, по-твоему? — Он не стал продолжать, и без того удивившись своему тону.

— Я понимаю. Это оскорбляет твое мужское достоинство. Пожалуйста, не принимай это так близко к сердцу, любовь моя. Мы не так уж плохи. Даже… — она заколебалась и не стала продолжать. — Ты ведь знаешь, я попала сюда так же, как ты. Меня похитили со сцены в «Винтер Гарден». Правда, тот, кто меня похитил, оказался моим старым другом. Хотя тогда я этого не знала и перепугалась до смерти.

Чандлер взглянул на нее с удивлением. Она кивнула.

— Ты, наверное, думаешь о нас, как о другой расе? Как о каких-нибудь неандертальцах или, может, даже еще хуже. — Она улыбнулась. — Мы совсем не такие. Около половины из нас прибыли из России, зато остальные — уже со всего мира. Ты, наверное, очень удивишься. — Она назвала несколько имен всемирно известных ученых, музыкантов, писателей. — Конечно, не каждый способен стать членом нашего клуба, любовь моя. Иначе он утратил бы свою исключительность. Основное правило — сохранять верность общему делу. Я сохраняю, — добавила она спокойно после небольшой паузы. — И не забывай об этом. Так надо. Тот, кто становится исполником, должен быть с нами во всем. Есть даже специальные испытания. Это необходимо, и не только для нашей защиты. Для блага всего мира.

Чандлер был потрясен. Рози кивнул# с серьезным видом.

— Если один исполнив расскажет что-нибудь из того, что нужно держать в секрете, это перепутает все карты. Нас только тысяча, а вас, кажется, около двух миллиардов. Результатом будет полное уничтожение.

Чандлер сначала решил, что она имеет в виду уничтожение Исполнительного Комитета, но потом понял. Нет. Уничтожение мира. Потому что тысяча исполников, хотя на каждого из них приходится два миллиона человек, не могут не победить. Исход борьбы не вызывает сомнений. Если все исполники начнут систематически разрушать и убивать вместо того, чтобы просто забавляться, они запросто уничтожат род человеческий. Человека можно заставить перерезать себе глотку за четверть минуты. Один исполник, который будет убивать, убивать и убивать без остановки, может уничтожить два миллиона своих врагов за один восьмичасовой рабочий день.

А есть еще более надежные и быстрые способы. Чандлер мог не придумывать их — он их видел. Бойня в Орфализе, Монумент — только отдельные примеры. То, что произошло в Нью-Йорке, наглядно демонстрировало возможность массовых методов. Несомненно, еще остались бомбы, хотя бы химические. Людей можно заставить застрелиться, заколоться, устроить аварию, взрыв, проглотить яд, выпрыгнуть из окна, перерезать себе горло. Каждый человек становится убийцей под влиянием скрытого на Гавайях мозга, а когда убивать станет некого, он убьет себя. За один день такого истребления человечество перестанет существовать. Выживут, возможно, лишь те, кто живут в самых отдаленных уголках Земли и не представляют угрозы для исполников.

— Ты ненавидишь нас, не правда ли?

Чандлер молчал, пытаясь найти ответ. В вопросе Рози не было ни насмешки, ни злобы. Она просто сочувственно интересовалась его точкой зрения. Он покачал головой.

— Это значит не «нет», а «не хочу отвечать»? Ладно, я тебя не осуждаю, но, видишь ли, мы все-таки не исчадия ада. До того, как мы появились, мир уже готовился к самоубийству.

— Есть разница, — пробормотал Чандлер. Он думал о своей жене. Они с Марго любили друг друга, как всякая супружеская чета: без всепоглощающей страсти, но со взаимной привязанностью и нежностью. В последние годы Чандлер не размышлял о своей семейной жизни в целом, но всегда помнил отдельные минуты. Только после смерти Марго он понял, что эти минуты и составляли теперь уже навсегда утраченную любовь.

Но Рози отрицательно покачала головой:

— Разница в нашу пользу. Допустим, начальник Коицки не изобрел бы наших венцов. Тогда в любой момент у одной из стран могли бы сдать нервы, и она бы начала первой — без той осторожности, с какой действовали мы, взрывая самые опасные ракеты в пустынных местах, а остальные в точно рассчитанных пунктах. Я имею в виду, кто-то начал бы войну. Это означало бы конец, любовь моя. Светопреставление. И оставшиеся в живых позавидовали бы мертвым. Нет, любовь моя, — сказала она решительно. Мы — не самый худший выход для мира. Когда все плохое кончится, люди поймут, кто мы такие на самом деле.

— И кто же вы?

Она секунду колебалась, потом улыбнулась и скромно сказала:

— Мы боги.

У Чандлера перехватило дыхание — не потому, что это было не так, а потому что ему никогда не приходило в голову, что боги могут знать о своей божественности.

— Мы боги, любовь моя, и наделены привилегией избирать в свой сонм смертных. Не суди нас по прежним законам. Не суди нас вообще. Мы — Новая Сущность. Нам не надо приспосабливаться к прошлому, потому что мы разрушили все прошлое. Отныне и до скончания веков законы будут исходить от нас. — Розали быстро вытерла губы салфеткой. — Не хочешь что-нибудь посмотреть? Давай немного погуляем.

Она взяла его за руку и провела через зал на открытую веранду. Они посмотрели вниз, где некогда был сад. Там находилась несколько десятков человек. Чандлер слышал звуки их голосов. Все они, похоже, носили такую же летнюю армейскую форму, как и он.

— Они из Триплера?

— Нет, любовь моя. Они сами выбрали себе такую форму. Постой-ка здесь минутку.

Женщина в серебряном венце подошла к перилам веранды, где играли розовые и янтарные отсветы огней. Когда она вышла на освещенное место, люди в саду как будто все разом вздохнули. Один из них подошел с охапкой цветочных гирлянд и положил их на землю под перилами.

Они поклонялись ей.

Розали постояла немного с важным видом, потом кивнула и вернулась к Чандлеру.

— Они начали так делать примерно год назад, — шепнула она ему, когда в толпе послышался разочарованный ропот. — Это их собственная идея. Мы сначала не понимали, чего они хотят, но они не причиняли никакого вреда. Видишь, любовь моя, — тихо добавила она, — мы можем заставить их делать все, что захотим. Но это мы их не заставляем делать.

Через несколько часов — Чандлер плохо помнил каким образом — они оказались в легком самолете, летевшем над Тихим океаном. Над ними светила золотая луна; под ними простирался черный океан.

Когда Розали повернула самолет и стала опускать его к воде, Чандлер молча и ошеломленно посмотрел вниз, но не испытал страха. Он был почти доволен. Рози оказалась хорошим спутником: веселая, жизнерадостная, она умела делиться своей радостью с другими. После долгой поездки на спортивной машине Рози пришла в голову идея завершить вечер недолгим комфортабельным полетом над океаном. Чудесная идея. Он печально подумал о том, что теперь понял, как блеск богатства ослеплял и обманывал поколения деревенских девушек. Роскошь — великий соблазнитель. Венец на ее голове мог в любой момент захватить его тело. Ей стоило лишь пожелать, и ее воля, усиленная ретрансляционной станцией, — вроде той, которую он делал для Коицки — вторглась бы в его мозг и превратила бы его в игрушку. Если бы она захотела, он открыл бы дверь и покинул самолет, чтобы пролететь тысячу футов по воздуху и стать ужином для акул.

Но он не думал, что она способна на такое. И не думал, что это сделает кто-нибудь другой, хотя собственными глазами видел подобные вещи, и даже гораздо более ужасные. Среди всех порождений больной фантазии не было такого злодеяния, которое не совершил бы в последние годы какой-нибудь апатичный исполник, избирая своими жертвами беззащитных мужчин, женщин и детей. Даже во время полета Чандлер представлял себе жирные тела, лежавшие на мягких кушетках в своих роскошных виллах, в то время как хозяева этих тел рыскали без устали по всему миру, сея смерть и позор.

Но что общего могло быть у этой женщины с той гнусностью?

Чандлер не знал, как разрешить такой парадокс. Он не забывал о ненависти, но чувствовал совсем другое. Она была так хороша. Она была игрива. У него начали появляться мысли, которые уже очень давно не посещали его.

Впереди показалась темная глыба острова, и они стали снижаться.

Через три дня голос Коицки, исходивший из уст Чандлера, вновь вызвал его в Центр ТУЭ.

Имея уже некоторый опыт жизни в этом мире, Чандлер реквизировал полицейскую машину и поехал к Южным Воротам, где охранники дали ему свой автомобиль. Дверь в здании Центра оказалась открытой, и Чандлер прошел прямо наверх.

Он удивился, увидев толстяка сидевшим и более-менее одетым. На Коицке были совершенно несообразные его фигуре цветастые шорты, рубашка с короткими рукавами и сандалии. На его круглой лысой голове торчал венец, другой венец, имевший более строгий вид, он держал в руке.

— Умеешь управлять вертолетом? — спросил он. — Нет? Не важно. Помоги мне. — Его рука, словно гора, легла на плечи Чандлеру. Коицка весил фунтов триста. Медленно, тяжело дыша, он проковылял в дальний конец комнаты и нажал какую-то кнопку.

Открылась дверь.

Чандлер прежде не знал о существовании в здании лифта: исполники не считали нужным сообщать своим рабам подобные вещи. Лифт осторожно опустил их на второй этаж, где в гараже стоял хотя и старый, но в безупречном состоянии большой кадиллак, «машина гангстеров».

Следуя указаниям Коицки, Чандлер привез их к летному полю, где уже ждал маленький вертолет с плексигласовым носом. В основном благодаря усилиям Чандлера Коицка, пыхтя и отдуваясь, забрался по лесенке в кабину. Первоначально вертолет имел четыре сидячих места. Теперь тут было сиденье для пилота и сиденье рядом с ним, а сзади помещалась широкая мягкая кушетка. Коицка развалился на ней, сжимая свой дополнительный венец. Его лицо застыло: очевидно, он управлял чьим-то чужим телом.

Вскоре его глаза снова открылись. Он без всякого интереса взглянул на Чандлера и повернулся лицом к стене.

Через минуту он просипел:

— Сядь на место пилота. — Некоторое время он тяжело отдувался, потом сказал: — Тебе не стоит интересоваться Розали.

Чандлер вздрогнул от неожиданности. Он обернулся, но увидел лишь спину Коицки.

— Я не интересуюсь! То есть, по крайней мере… — Он понятия не имел, как закончить фразу, но Коицку, похоже, не интересовал ответ.

Через некоторое время Коицка пошевелился, устроился поудобнее — и Чандлер почувствовал себя захваченным.

Он легко и уверенно повернулся к незнакомым педалям и рулю вертолета, завел мотор и окинул взором пульт с приборами; совершив манипуляции, смысла которых он не понимал, но которые оказались безошибочными, он поднял машину в воздух. Все было выполнено восхитительно. Чандлер не знал, кто из исполников вселился в его тело, но кто бы он ни был, он сделал из Чандлера первоклассного пилота.

Сколько бы ни стоила жизнь Чандлера, он знал, что почти потерял ее и обрел вновь благодаря женщине. Он не виделся с ней уже несколько дней, но, проснувшись на следующее утро после побоища, обнаружил на столе рядом с кроватью записку. Никто не входил в его комнату. Он сам написал ее во сне, но рукой его водил мозг Рози:

Если ты еще раз влезешь во что-нибудь подобное, я уже не смогу тебе помочь. Лучше не делай этого! Те люди просто хотели использовать тебя. Не пренебрегай своими шансами. Ты любишь серфинг? Рози.

Но времени уже не осталось ни на серфинг, ни на что другое, кроме работы. Началось строительство установки на Хило, и это был кошмар. Чандлера доставили на остров вместе с последней партией деталей. Сами исполники не прилетели, но в первый же день телом Чандлера управляло столько различных мозгов, что он потерял им счет. Он начал уже узнавать их по прихрамывающей походке, немецкому акценту, заиканию, характерному жесту раздражения или бранным словам. Потом Чандлеру, как квалифицированному инженеру, позволили поработать несколько часов самому. Остальным членам бригады пришлось туго. В течение всего дня в них незримо присутствовали, по-видимому, около дюжины исполников. Едва рабочий освобождался одним из них, как его тут же захватывал другой. Работа продвигалась быстро, но ценой крайнего изнеможения работников.

К концу четвертого дня Чандлер поел лишь дважды и не помнил, когда спал в последний раз. Когда его отпускали, он едва мог стоять на ногах, а когда захватывали — с раздражением воспринимал неловкие движения своего тела. На закате четвертого дня он на некоторое время оказался свободен и к тому же, как ни странно, без работы, пока кто-то другой заканчивал пайку.

Чандлер, спотыкаясь, выбрался на свежий воздух и огляделся по сторонам, но веки его начали уже сами собой смыкаться. Он успел подумать о том, как прекрасен, наверное, был этот остров в прежние времена. Даже при нынешнем запустении здесь сохранились красивые высокие деревья, за ними виднелась бледная струйка дыма, уходящего в темно-голубое вечернее небо; легкий ветерок разносил аромат… Проснувшись, Чандлер обнаружил, что опять находится в здании с паяльником в руках.

Потом наступил момент, когда даже воля исполников не могла больше приводить в движение изможденные тела рабочих, и тогда им позволили несколько часов поспать. На рассвете их снова разбудили.

Отдых оказался явно недостаточным. Движения тел стали замедленными и неточными. Двое гавайцев, перенося стофунтовую деталь, зашатались и уронили ее.

Чандлер с ужасом ожидал, что они убьют себя.

Но, похоже, исполники и сами устали. Один из гавайцев раздраженно проворчал с неизвестным Чандлеру акцентом:

— Ладно, хватит, болваны. Вы заработали себе отпуск, мы пришлем другую смену. Можете отдохнуть. — И действительно все одиннадцать измученных рабочих были одновременно освобождены. Первым делом каждый стремился поесть, облегчиться, освободить от обуви стертые до крови ноги — сделать все то, что до сих пор не позволялось. Потом все сразу повалились спать.

Чандлер отключился мгновенно, но из-за переутомления спал очень неспокойно; поворочавшись час или два на твердой земле, он сел и огляделся по сторонам воспаленными глазами. Мягкие сиденья машин и самолетов уже разобрали, он опоздал. Чандлер встал, потянулся, почесался и стал думать, что делать раньше. Он вспомнил про струйку дыма, которую видел — когда же? три ночи назад? — на фоне вечернего неба.

За все дни у него ни разу не возникала одна довольно очевидная мысль: там не полагалось быть никакому дыму. На острове не могли находиться другие люди, кроме рабочих.

Конечно, это не имело никакого значения. Какое ему дело? Но больше делать было нечего. Он встал, сориентировался и побрел в ту сторону, где видел дым.

Любовь моя, — сказала она, — в мире есть кое-что похуже, чем развлекать меня, когда я не занята. Скоро мы сходим на пляж, обещаю. — И она снова ушла. Примерно одно и то же происходило каждый день. Чандлер был чем-то вроде наложницы. Или даже, скорее, гейшей мужского пола. В его обязанности входило играть в карты, кататься на серфинге, пить крепкие напитки.

Он просто не знал, что с собой делать. В тяжелых ситуациях человек надеется выжить. Чандлер надеялся; и теперь он остался в живых, душился одеколоном, спал на мягкой подушке — но на каких безумных условиях! Он не мог не признать, что Розали — красивая женщина и даже добродушная. Она была права. На свете существовали вещи похуже, чем обязанность быть ее компаньоном, но Чандлер никак не мог привыкнуть к такой роли.

Его раздражало, когда она вставала с качелей в саду и запиралась в своей комнате, потому что знал: она там не спит, хотя и лежит неподвижно с закрытыми глазами. Его приводило в ярость, когда она захватывала его тело, чтобы пододвинуть ей пепельницу или прекратить нежелательные для нее действия. И он едва не терял рассудок, когда становился игрушкой ее друзей, использовавших его голосовые связки.

И это случалось довольно часто. Один исполник, который хотел связаться с другим, разыскивал ближайшего человека-посредника. Чандлер служил Рози Пэн телефоном, секретарем и иногда даже одеждой для тех, с кем у нее назначалось свидание. Потому что Розали принадлежала к числу тех исполников, которые предпочитали проводить большую часть жизни в своем собственном теле. Она любила танцевать. Ей нравилось обедать в ресторанах. Большое удовольствие ей доставляло являться перед поклонниками у «Луиджи Варф Рэт» и мчаться на доске по длинному гребню волны. Если какой-нибудь исполник желал сопровождать ее, он делал это, пользуясь телом Чандлера.

Питался Чандлер очень хорошо и удивительно разнообразно. Иногда он сильно напивался, в других случаях воздерживался от выпивки. Однажды по воле исполника-марроканца он курил опиум. Как-то раз за обедом ел жареного щенка. Он повидал много интересного и, когда Розали покидала виллу, в его распоряжении оставались ее дом, музыкальная библиотека, буфет, книги. Она не обращалась с ним плохо. Напротив — баловала и хвалила; и каждую ночь она целовала его, прежде чем удалиться в комнату с защелкивающимся замком.

Чандлер страдал.

Когда она оставляла его ночью, он долго бродил по дому без сна. Конечно, на Хило было тяжело, там над Чандлером постоянно нависала угроза смерти. Но тогда он, оставаясь рабом, все же выполнял работу, которая требовала применения его знаний и навыков.

А теперь? Теперь какой-нибудь китайский мопс мог сделать почти все, что она хотела от Чандлера. Он с отвращением сознавал, что, подобно хитрому псу, стремится стать для нее необходимым — и хотя не приносил ей туфли в зубах и не давал гладить свою шелковистую гриву, но делал нечто подобное.

Но что еще ему оставалось делать?

Ничего. Она спасла его от Коицки, и, если бы он чем-то обидел ее, приговор толстяка был бы приведен в исполнение.

«Смерть лучше такой жизни, — думал он. — Даже в Гонолулу было бы лучше».

В течение девяти дней положение Чандлера оставалось неопределенным. Эти дни он провел в немой отрешенности, вспоминая мужчин и женщин, тела которых носил, словно одежду, потрясенный и опьяненный.

В тот день он больше не видел Розали. Она оставалась в своей комнате за закрытой дверью.

Он еще был комнатной собачкой.

Но он был комнатной собачкой, имевшей сказочную мечту. В ту ночь, ложась спать, Чандлер подумал, что он собака, которая всего через восемь дней может стать богом.

На следующий день Розали выпросила у Коицки еще час. Она и Чандлер обследовали пещеры горы Рэйньер, проникнув в тела двух больных умиравших отшельников, которые обитали в полуразрушенной гостинице на склоне. Окутанная облаками ледяная вершина высилась в холодном бледном небе. Воздух был разреженный и обжигающий, тела отшельников пронизывала мучительная боль. Чандлер и Розали оставили их и нашли другие в двух с половиной тысячах миль к востоку. Взявшись за руки, они гуляли под звездным небом, подошли к разрушенному Международному Мосту у Ниагара-Флос, вдыхая пыль нисколько не изменившегося водопада. Они вернулись в свои тела, когда у Коицки опять кончилось терпение, и лежали на сухой и теплой лужайке перед ее домом. Оставалось семь дней.

Они прошли, как сон.

Чандлер многое узнал о внутренних делах исполников. Он имел определенные привилегии, потому что готовился стать членом их организации. Розали выдвинула его кандидатуру.

Он разговаривал с двумя чехословацкими балеринами в их собственных телах, худощавыми брюнетками, которые поочередно смеялись и хмурились, а также с несколькими плохо говорившими по-английски русскими, поляками и японцами, которые являлись к нему лишь в теле мальчика слуги, который работал у Розали в саду. Похоже, все они относились к Чандлеру с симпатией. Он радовался, что проник туда, куда раньше его не допускали… пока не понял, какую угрозу несут в себе эти вольности. Они общались с ним с определенной целью: как следует изучить его.

Отвергнув Чандлера, что вполне могло произойти, они тем самым подписали бы ему смертный приговор, поскольку он видел слишком много.

Но у него не оставалось времени для надежд и опасений.

Настоящее поглощало все его мысли. На четвертый день один из членов Исполнительного Комитета пригласил его участвовать в какой-то операции.

— Ты будешь работать под руководством начальника группы Шандалерра, — сказал исполник голосом мальчика-садовника, и Чандлер стал участником некоего проекта Исполнительного Комитета, хотя никто не потрудился объяснить ему, в чем этот проект состоит. Он поплыл в странном зыбком море сознания вместе с десятком исполников, и они устремились сквозь пустоту в незнакомое Чандлеру место. Он видел, как остальные опустились по спирали и проникли в тела жалких грязных кукол — человеческих существ. Он тоже подыскал себе такую куклу.

Открыв глаза, он увидел ледяной арктический рассвет. Ветер, дувший с северного полюса, завывая, швырял в глаза и уши мелкие частицы льда. Неуклюжая, подбитая ватой одежда плохо защищала от сильного мороза. От холода ныли зубы, глаза наполнились слезами.

Со всех сторон укрепленные на столбах прожекторы освещали ярким светом сотню акров огороженной земли, окруженную какими-то сараями и бетонными укреплениями, которые были засыпаны грязью и снегом. В самом центре огороженного участка ледяной пустыни высилась стальная скелетообразная конструкция, напоминавшая небоскреб.

Сооружение имело в высоту несколько сот футов, свет прожекторов не достигал его вершины, а основание скрывалось под снегом. Чандлер пригляделся и обнаружил, что тут не один небоскреб, а два, две высокие стальные башни — одна, похожая на ракету, стоявшую на хвостовой части, вторая наподобие Эйфелевой башни, неведомо как занесенной в эту глушь.

Кто-то поймал Чандлера за локоть и хриплым голосом прокричал:

— Это ты, дорогой, не так ли? Иди туда — там Желенко раздает оружие.

Он узнал Розали в сибирском пастухе и послушно последовал за ней к человеку, открывавшему бетонный бункер. Но он узнал не только ее. К его изумлению, двойной небоскреб оказался ракетой и пусковой башней. Судя по размерам, это была орбитальная ракета.

— Я не знал, что еще остались спутники, — прокричал он в плоское грязное ухо, принадлежавшее в данный момент Розали. Скуластое чернобровое лицо повернулось к нему.

— Эта, кажется, последняя, — прокричала она в ответ. — В таком беспорядке трудно разобраться. Мерзкая погода, правда? — Она подтолкнула его к бункеру. — Подойди к Желенко, любовь моя! Чем скорее мы возьмемся за работу, тем скорее закончим.

Но Желенко кричал им что-то, чего Чандлер не мог понять.

Розали выругалась.

— Любовь моя, ты взял не то тело. Это один из старых специалистов. Оставь его и подыщи себе хорошенького монгола, как у меня.

Чандлер в смущении поднес к глазам руку. Она была мозолистой, покрытой шрамами, пальцы скрючились от холода — один, со сломанным ногтем, сильно болел, — и все же они явно отличались от коротких смуглых пальцев сибирского пастуха.

— Прошу прощения, — пробормотал Чандлер и покинул тело.

Какова цена Орфализа? Какова цена убийства столь многих невинных людей, включая его собственную жену? Обо всем этом Чандлер не думал. Теперь он проходил испытание, от которого зависела его жизнь. В первый день своей новой работы он добросовестно старался приобрести сноровку демона.

Если в тот момент Чандлер о чем-нибудь и сожалел, то лишь о недостатке знаний. Ему хотелось бы стать более квалифицированным демоном. Он нерешительно плавал в этом светящемся море, где все так странно искажалось. Покинутый им «специалист» в виде некой бесформенной массы двигался в сторону пусковой башни. Здесь встречались и другие подобные существа — но кого же выбрать? Чандлер выругался про себя. Несомненно, существовали какие-то отличительные признаки. Ни Розали, ни другие члены группы, похоже, не испытывали особых затруднений в выборе «куклы». Но Чандлер не мог найти разгадку и пребывал в замешательстве.

Потом он стал рассуждать. Пусковая башня подразумевала запуск ракеты. Европеец, телом которого он воспользовался, не принадлежал к числу местных жителей. Очевидно, это раб-специалист, который был когда-то одним из руководителей проекта, а теперь работал на Исполнительный Комитет. Монголы служили лишь рабочей силой, время от времени набираемой в окрестных деревнях для самой грубой работы.

«Вероятно, самые большие группы тел-кукол состоят из монголов», — решил Чандлер и наугад вошел в одного их них. Он снова ощутил ледяной ветер. Руки монгола сжимали кайло. В этой бригаде было человек еще сорок — пятьдесят таких же рабочих, которые с муравьиным упорством — и с муравьиной эффективностью — долбили мерзлую землю. По-видимому, они пытались установить столбы, чтобы повысить устойчивость пусковой башни.

Чандлер уронил кайло и стал растирать онемевшие руки. Он сразу понял, что выбрал довольно никудышное тело. Из-за сильного косоглазия все расплывалось и раздваивалось. Он почти ничего не видел, пока не приспособился к таким глазам. Кроме того, все тело болело от долгого изнурительного труда. И оно кишело вшами. «Ладно, — подумал Чандлер, — можно и потерпеть немного. Пора приниматься за работу…» Но тут он увидел, как тело, очень похожее на его, но, очевидно, захваченное исполником, потому что оно держало винтовку, делает ему знаки и кричит что-то на непонятном языке.

«Он не знает, кто я», — подумал Чандлер. Это показалось ему даже забавным. Он направился к человеку с винтовкой, крича:

— Подождите минуту! Я — Чандлер. Я готов идти работать, если вы мне скажете, что… эй! Подождите!

К удивлению Чандлера, человек с винтовкой даже не пытался понять его. Он просто прицелился и выстрелил.

Чандлер был необычайно раздосадован. «Что за идиот!» — с раздражением думал он.

Почувствовав, как пуля входит в тело, он не стал ждать. Он не хотел пережить смерть или даже боль. Прежде чем последняя достигла его сознания, Чандлер, кипя от негодования, покинул тело монгола. «Идиотизм! — подумал он. — Кто-то должен за это ответить!»

Ощущение стремительного падения. Беззвучный взрыв света.

И он снова оказался в теле — своем собственном.

Все еще негодуя, Чандлер встал и выглянул из окна Розали на живописную зеленую лужайку. Его вернули. Коицка или кто-нибудь другой из членов Исполнительного Комитета каким-то образом наблюдал за ним и обнаружил ошибку. Венец Чандлера отключили, и он снова оказался на Гавайях.

Впрочем, тут они, пожалуй, поступили правильно. Лучше было убрать его с дороги, раз уж они не догадались проинструктировать его заранее. Но все остальное — чистый идиотизм! Его морозили, пугали, гоняли без всякого смысла! Он с раздражением потер ухо. Оно было мягким и теплым, ничем не напоминая то, застывшее от холода, которое он имел несколько секунд назад. Чандлер пробормотал ругательство, проклиная глупость Исполнительного Комитета. Если бы он умел вести дела лучше, чем они, просто отказался бы…

Минут через десять Чандлер подумал, что в конце концов не много потерял от этой ошибки.

Еще через несколько минут ему пришла на ум другая мысль. Он не только начал вести образ жизни исполников, но и стал думать, как они.

Время шло. Чандлер, постепенно вытягивая из Рози сведения, получил наконец полную картину ситуации. Ему необходимо было получить голоса двух третей членов Исполнительного Комитета (правда, Рози обещала, что они будут голосовать блоками; склони эту женщину на свою сторону, и она обеспечит тебе еще пятьдесят голосов; убеди этого парня, и получишь целую сотню). Один голос против означал бы, что Чандлер проиграл. И на всю кампанию отводилось десять дней, которые быстро проходили.

Слишком быстро. Чандлер не представлял себе, как много можно сделать за столь короткое время. Он встречался с десятками членов Исполнительного Комитета, которые были личными друзьями Розали; все они могли проголосовать за него, если бы он им понравился. И Чандлер делал все, чтобы им понравиться. Кроме того он работал — уже не над ракетным проектом; теперь он вообще не занимался никакими проектами Исполнительного Комитета за пределами Островов (что его вполне удовлетворяло, ибо большинство таких проектов требовали убийств и разрушений). Он делал кое-какие электронные устройства для Коицки и других. Чандлеру позволяли ездить в Гонолулу за радиодеталями, которые ему молча выдавала новая владелица магазина «Деталей в изобилии», вдова Си. Ее глаза была красными от слез. Каждый раз Чандлер хотел сказать ей что-нибудь, но никак не мог подобрать нужные слова и в конце концов молча уходил.

Он хорошо представлял себе, какую опасность таит в себе такая большая свобода. Коицка уже не думал скрывать от него назначение установки на Хило. Он даже позволял Чандлеру чинить проводку и оборудование в бывшем Центре Связи ТУЭ, постоянно наблюдая за ним со своей кушетки, и не пытался утаить, что оба агрегата, здесь и на Хило, аналогичны. Судя по всему, последний имел большую мощность; вероятно, такая мощность требовалась для разрабатывавшегося Исполнительным Комитетом проекта экспедиции на Марс, требовавшей большего радиуса действия; но, очевидно, вторая установка рассматривалась в основном как запасная. Проверяя токи в цепи под надзором Коицки, Чандлер спокойно размышлял о том, что очень дерзкий и очень удачливый человек, пожалуй, мог бы вывести из строя установку в здании ТУЗ, потом каким-то образом пробраться на Хило и, уничтожив вторую установку, положить конец господству исполников… Конечно, не каждый пойдет на такой риск. Слишком велики были шансы отправиться на тот свет.

А Чандлеру не хотелось умирать.

Он очень хотел жить… как преуспевающий член Исполнительного Комитета.

Русские военнопленные, которые возводили гитлеровский Атлантический Вал, поняли бы Чандлера, так же как американцы, работавшие на своих врагов в Корее. Все они считали, что самое главное — остаться в живых.

Чандлер не забыл про Пегги Флершем, Орфализ, Си и замученных людей у Монумента. Он просто считал, совершенно справедливо, что уже ничем не сможет им помочь, а, между тем, ему предстояло набрать еще несколько сотен голосов, чтобы не стать очередной жертвой. Сознавал он и другое. Среди мужчин и женщин, перед которыми он теперь заискивал, вполне могли оказаться те, кто застрелил Элен Брейстед в Орфализе, зарезал его жену руками его друга Джека Саутера, похитил детей, которые летели с ним через океан… «Бессмысленно перечислять всевозможные злодеяния исполников», — твердо сказал себе Чандлер. Все это умерло, как Си. Только жизнь имела значение. Жизнь любой ценой.

Если говорить объективно, то обитатели Орфализа и жители его родного города, убитые исполниками, имели не больше прав на жизнь, чем полузамерзший монгол, которому Чандлер помог (хотя и сам того не ведая!) расстаться с жизнью. Или гавайцы из уничтоженного поселка на Хило. Или мирные ньюйоркцы, когда в гавани взорвалась подводная лодка. Или…

Чандлер вздохнул. Очень трудно было остановиться и, забыв про все, любезно улыбаться и вести светские разговоры. И все же он справлялся со своей задачей. Это вызывало у него отвращение, но он делал это.

В ту ночь Чандлер уснул очень поздно и спал отвратительно, то и дело просыпаясь. В сновидениях приходила Элен Брэйстед, потом Марго, его жена. Они не угрожали и не пугали. Они только смотрели на него с упреком… Когда он проснулся, ярко светило солнце, и в саду канак (туземец Гавайских островов) жужжал газонокосилкой, как будто обитатели этого дома не совершали никаких убийств. В течение часа Чандлер нервно расхаживал по гостиной, потом взялся за бутылку.

К тому времени, когда Розали с удовлетворенным видом, позевывая, спустилась в гостиную, он был уже достаточно пьян, чтобы предложить ей «Кровавую Мэри».

Когда она закончила завтрак и уже забыла о том, что так давно не ела, Чандлер едва стоял на ногах и говорил заплетающимся языком. Розали не обижалась. Вероятно, она понимала его состояние, или, по крайней мере, сознавала, что показала ему нечто такое, к чему надо привыкнуть. Даже когда ее стали навещать другие исподники, чаще всего используя тело мальчика-гавайца, выполнявшего в доме самые разнообразные функции, она смеялась и извинялась за Чандлера. Но после того, как все ушли, когда в комнате с ними остался только усталый испуганный канак, который собирался уходить, Рози сказала с мягким упреком:

— Зачем же лезть на рожон, любовь моя. Ты что, не понимаешь? Всему свое время.

— Вчера ты не возражала, — угрюмо произнес Чандлер.

— О, конечно! Ты же знаешь, я не пытаюсь тебя переделать. Но ведь это члены Исполнительного Комитета, и тебе нужны их голоса.

— Разумеется, я не хочу вести себя плохо в присутствии члена Исполнительного Комитета, — заявил Чандлер и потащился на кухню за новой бутылкой. Он достиг той стадии опьянения, когда кажется, что спиртное уже не пьянит. Руки, ноги и язык обнаруживали все характерные симптомы, но Чандлер проклинал ясность своего мозга: боль нисколько не унялась. На кухне он, покачиваясь, остановился возле раковины и под влиянием внезапного импульса подставил голову под струю холодной воды. Когда Розали через несколько минут зашла посмотреть на него, она обнаружила, что он варит кофе.

— Вот так-то лучше, любовь моя, — похвалила она. — А то я уж думала, ты осушишь весь остров!

Он налил в чашку горячий черный напиток и стал пить мелкими мучительными глотками. Розали тоже принесла себе чашку, добавила сливок и сахару и села за стол.

— Время уходит, — напомнила она деловым тоном, — а у тебя еще мало голосов, любовь моя. Я хочу, чтобы ты сегодня занялся Коицкой. Он может обеспечить тебе полсотни голосов, если захочет.

Чандлер допил кофе и налил еще одну чашку, на этот раз добавив в нее изрядное количество виски. Розали поджала губы, но тут же сказала спокойным тоном:

— Есть еще группа с Восточного Берега, девушки из посольства и Брэд с Тони. Они уже проголосовали, но могут привлечь на твою сторону еще кое-кого, если ты их заинтересуешь. Брэд был просто «куклой», но у девушек есть много друзей, и ты можешь получить много голосов.

Чандлер закурил и слушал, не перебивая. Он знал, что это важно. Он знал, что она пытается ему помочь, и без ее помощи он, конечно, пропадет. И все же не мог заставить себя настроиться на ее тон. Он встал и сказал:

— Пойду приму ванну. — И оставил ее одну.

Через десять минут, еще мокрый после душа, успев надеть лишь шорты цвета хаки, он вбежал к ней в комнату, крича:

— Как?! Как ты сказала? Как зовут твоего приятеля?

Розали, сидевшая перед туалетным зеркалом в одном нижнем белье, оставила свою прическу и удивленно посмотрела на него:

— Любовь моя! В чем дело?

— Ответь же, черт возьми! Брэд? Что за Брэд?

Она начала терять терпение.

— Ты имеешь в виду Брэда Фенела? Ты так странно себя ведешь — разве с ним что-нибудь не в порядке? В чем дело?

У Чандлера горели глаза, его затрясло. Он неловко сел на кровать Рози и уставился на нее.

— Ты хочешь сказать, что Брэд Фенел помогает мне? И если меня примут в Исполнительный Комитет, это произойдет благодаря Брэду Фенелу?

— Ну, любовь моя, я тоже имею к этому кое-какое отношение. Но Брэд действительно был так мил…

Чандлер кивнул.

— Очень мил, — тихо проговорил он. — Прямо как кукла.

— Ты помнишь его? Позавчера на вечеринке? Такой маленький, смуглый.

— Помню, — пробормотал Чандлер, и он действительно вспомнил, хотя на какое-то время уже успел совершенно забыть то, что рассказала ему Элен Брэйстед. Тот самый Брэд Фенел, который издевался над ней, а потом убил ее, стал теперь влиятельным другом Чандлера. «Это даже забавно, — подумал Чандлер. — С таким другом и врагов не надо».

Но можно ли найти иного друга в Исполнительном Комитете?

Раздражение Розали перешло в тревогу. С Чандлером явно что-то творилось. Она догадывалась, в чем тут дело; Розали ничего не знала про Элен Брэйстед, но знала достаточно об исполниках, чтобы сообразить, какого рода личные чувства тут затронуты. Она подошла и села рядом с ним.

— Любовь моя, — мягко сказала она. — Все не так плохо, как тебе кажется. Есть и хорошие вещи.

— Назови хотя бы одну.

— Ну, любовь моя! Не будь таким букой. — Она обняла его одной рукой. — Еще несколько дней, и ты сможешь делать все, что захочешь. Разве не стоит ради этого постараться? Ведь ты действительно — будешь делать все, что захочешь. Весь мир в твоих руках…

«И даже смогу послать тебя к черту», — подумал Чандлер. Но она была права. Это все ужасно, но факты есть факты, благоразумно рассудил он. Прощай Элен. Прощай Марго. Он повернулся к сидевшей рядом с ним Розали…

И застыл, ощутив себя захваченным.

— Vi menya zvali? — насмешливо спросил его голос.

Рози попыталась оттолкнуть его. Она уставилась на него большими блестящими глазами.

— Андрей?

— Dа, Андрей! Kak eto dosadno!

— Андрей, пожалуйста. Я знаю, ты…

— Дрянь, — завопил голос Чандлера. — Как ты могла? Я не разрешаю этой падали прикасаться к тебе — вообще ни к чему моему — я не разрешаю ему жить! — Чандлер отпустил ее и встал.

Он боролся. Он сопротивлялся; но лишь мысленно и совершенно безнадежно; тело Чандлера вынесло его из комнаты, спотыкаясь, выбежало на дорогу, село в машину Рози и уехало.

Он мчался, как сумасшедший, по каким-то совершенно незнакомым дорогам. Мотор захлебывался, визжали покрышки.

Чандлер, плененный в собственном теле, конечно, узнал захватчика. Коицка! Чандлер знал, кто был другом и любовником Розали Пэн. Если бы у него оставались какие-то сомнения, звуки его собственного голоса, хриплые и истеричные, не дали бы ему ошибиться. Всю дорогу он выкрикивал угрозы и грязные ругательства то по-русски, то на ломаном английском.

Машина остановилась возле Центра ТУЭ, и тело Чандлера устремилось в здание, нарочно ударяясь о каждый дверной косяк и каждый предмет обстановки.

— Я мог уничтожить тебя в машине, — прохрипел его голос. — Но это слишком мягкая кара. Я мог бросить тебя в море! Это недостаточно мучительно.

В гараже тело остановилось, бешено озираясь по сторонам.

— Ножи, газовые горелки, — бормотали его губы. — Может выколоть тебе глаза? Или перерезать глотку?

На полке стояла бутыль с кислотой.

— Да, да! — закричал Чандлер, наткнувшись на нее. — Хочешь выпить, а? И я даже оставлю тебя, чтобы не почувствовать боли — она будет есть твои внутренности, долгая, медленная смерть… — Тело Чандлера отвинтило крышку, наклонило бутыль…

Он уронил бутыль и инстинктивно отскочил в сторону, когда кислота полилась на ноги.

Он был свободен!

Прежде, чем он смог сделать шаг, его опять захватили. Чандлер споткнулся, ударился о стену…

…И снова оказался свободным.

Он подождал немного, не в силах поверить в это, но по-прежнему оставался свободным. Чужой ум не овладевал его т< лом. Не было слышно ни звука. Никто не появлялся, никто не стрелял в Чандлера.

Он сделал шаг, повернулся, покачал головой — ничто не связывало его движений.

Он был свободен и в следующую секунду осознал, что находится в одном здании с опухшим жирным телом человека, который хотел убить его, но который едва ли способен стоять на ногах без посторонней помощи.

Чандлер помнил, что попытка причинить зло исполнику равносильна самоубийству. Он несомненно потеряет свою жизнь — впрочем, она в любом случае пропала. Терять было нечего.

Чандлер бесшумно и стремительно поднимался по лестнице, ведущей в покои Коицки.

На середине лестницы он внезапно оступился и упал, сильно ударившись о перила. Он не сомневался в том, что упал не из-за своей неловкости — это Коицка вновь завладел его телом. Но лишь на миг. Чандлер не стал ждать. Вероятно, Коицку что-то отвлекало, или возникли неполадки в венце, но что бы ему ни помешало, Чандлер не мог рассчитывать на долгую свободу.

Дверь оказалась запертой.

Чандлер нашел тяжелый стул красного дерева с цельной резной спинкой. Вооружившись им, он с ревом бросился на дверь словно разъяренный бык, обрушивающийся на ограду арены. Дверь разлетелась.

Длинные щепки поранили Чандлера, но он ворвался в комнату. Коицка лежал на кушетке с открытыми глазами.

Живой или мертвый? Чандлер не стал выяснять и бросился на него. У Коицки задрожали ресницы, и Чандлер ощутил толчок в своем теле. Но у исполника уже не осталось сил. Его глаза застыли, и Чандлер навалился на него. Он сорвал и отбросил в сторону венец; огромная туша Коицки бессильно свалилась с кушетки и растянулась на полу.

Коицка был беспомощен. Он лежал, дыша, как паровоз, один его глаз оказался прижатым к ножке кофейного столика, другой смотрел на Чандлера.

Чандлер дышал почти так же тяжело, как и беспомощное тело у его ног. На какое-то время он оказался в безопасности. Едва ли надолго, потому что в любой момент кто-нибудь из исполников мог вынырнуть здесь; и, увидев глазами Чандлера столь красноречивую картину, он несомненно сделает самый неблагоприятный для Чандлера вывод. «Скорее отсюда, — подумал Чандлер. Если спрятаться в другой комнате, может, все обойдется?» Он повернулся спиной к парализованному чудовищу, собираясь покинуть комнату Коицки. Пожалуй, лучше попробовать как-нибудь затеряться в Гонолулу — если только удастся туда добраться. Чандлер не умел сам управлять вертолетом — иначе попытался бы найти убежище еще дальше: вертолет стоял недалеко от здания.

Но едва повернувшись, он почувствовал себя захваченным.

У него было имя, но дома его звали «Сынок», а из дому он почти не выходил. Он ненавидел дом. Другие мальчики его возраста ходили в школу. Сынок все бы отдал ради того, чтобы ходить в школу, но его семье, скажем так, не слишком везло. Не вина Сынка, что его отец был таким неудачником. Но это означало для него — никакой школы, никаких сверстников, товарищей по играм. Любое детство — трагедия (о чем взрослые забывают), но детство Сынка представляло собой одну сплошную полосу страданий.

Хуже всего бывало ночью, когда младшая сестренка уже спала, а родители в мрачном настроении ели, читали, танцевали и пили, пока в конце концов не валились с ног. А из всех ночей Сынка хуже всего была, по-видимому, ночь накануне того дня, когда ему исполнялось двенадцать. Он был уже достаточно большим, чтобы знать, как выглядит день рождения. Будут пирожные и конфеты, игры и забавы; будут подарки, подарки, подарки — страшный, бесконечный день.

Он выключил цветной стереовизор, убрал пленку с записями матросских песен и с отсутствующим видом направился к дверям детской.

Дэви Крокетт, до этого сидевший рядом с макетом космодрома, встал и сказал:

— Подожди, Сынок. Я прогуляюсь с тобой. — Лицо Дэви было безмятежным и бодрым, словно утес в Теннесси; он сунул под мышку длинное охотничье ружье, а другой рукой обнял Сынка за плечи. — Куда направляемся?

Сынок стряхнул с плеча руку Дэви Крокетта.

— Проваливай, — раздраженно буркнул он. — Тебя кто-нибудь звал?

Из шкафа, ковыляя на деревянной ноге и опираясь на суковатый костыль, вышел длинный Джон Сильвер.

— Ах, молодой хозяин, — с упреком произнес он, — нельзя так разговаривать со стариной Дэви! Дэви — твой добрый друг. Не раз в тяжелую минуту мы с Дэви составляли тебе компанию. Я спрашиваю тебя, молодой хозяин, разве это достойно, разве честно — приказывать ему убираться? Разве это достойно тебя, молодой хозяин? Разве это хорошо?

Сынок не отвечал, упрямо уставившись в пол. Черт возьми, какой смысл отвечать этим куклам? Он стоял не двигаясь и упорно молчал, пока не почувствовал, что хочет что-то сказать, и бросил им:

— Полезайте в шкаф, оба. Я не хочу с вами играть. Поиграю со своей железной дорогой.

— О да, это замечательная мысль! — услужливо подхватил Длинный Джон. — Ты здорово позабавишься с железной дорогой, молодой хозяин, а тем временем мы с Дэви…

— Убирайтесь! — крикнул Сынок, топнув ногой, и топал до тех пор, пока они не скрылись из виду.

Посреди комнаты стояла пожарная машина; он хотел ее пнуть, но машина быстро отъехала за пределы досягаемости его ноги и скрылась в маленьком гараже под аквариумом с тропическими рыбками. Волоча ноги, Сынок подошел к макету железной дороги и уставился на него. Когда он оказался рядом, из туннеля, разбрасывая искры из трубы, выкатился локомотив «XX век Лимитед». Он промчался через мост, засвистел на переезде и, выбрасывая клубы пара, въехал на перрон вокзала Юнион Стейшен. Крыша станции засветилась и внезапно стала прозрачной. Сынок увидел бурлящую под ней толпу носильщиков и пассажиров…

— Не хочу, — сказал Сынок. — Кэйси, разбей еще раз этот старый «номер девяносто девятый».

Макет послушно дрогнул и повернулся на пол-оборота. Из кабины паровоза высунулся Кэйси Джонс ростом в один и одну восьмую дюйма и помахал Сынку на прощание. Паровоз дважды пронзительно свистнул и начал набирать скорость…

Это была неплохая катастрофа. Маленькое тело старого Кэйси, выброшенное силой инерции из кабины, было покрыто настоящими пузырями от горячего пара и по-настоящему истекало кровью. Однако Сынок повернулся к зрелищу спиной. Катастрофа нравилась ему долго — дольше, чем любая другая игрушка. Но и она ему уже наскучила.

Он обвел взглядом комнату.

Тарзан, человек-обезьяна, опиравшийся до сих пор на ствол дерева толщиной в полметра и державший в руке конец лианы, поднял голову и посмотрел на него. Но Тарзана, быстро рассчитал Сынок, отделяет от него вся комната. Остальные сидят в шкафу…

Сынок молнией выскочил из детской и захлопнул за собой дверь. Краем глаза он успел заметить, как Тарзан бросается за ним в погоню, но, прежде чем Сынок переступил порог, тот отказался от своих намерений и застыл неподвижно.

Это нечестно, со злостью подумал Сынок. Они его даже не преследуют; если бы за ним гнались, у него по крайней мере был бы хоть какой-то шанс сбежать. Они просто общаются друг с другом по радио, и через минуту кто-нибудь из воспитателей, или горничных, или кто-нибудь еще, кто окажется поблизости, получит его координаты. И все кончится точно так же.

Но хоть на какое-то мгновение он был свободен.

Он замедлил шаг перед входом в Большую Комнату и направился в сторону комнаты сестренки. Едва он вошел в холл, как забили фонтаны, мелодично зазвенела покрывающая стены мозаика, переливаясь всеми цветами радуги.

— Постой, деточка, куда ты?

Он обернулся, хотя и так знал, что это Мамочка. Она тяжело шлепала к нему своими большими ногами с плоскими ступнями, расставив перед собой руки с розовыми ладонями. На ее лице, скрытом под красным платком, застыло хмурое выражение. Поблескивая золотым зубом, она продолжала ворчать:

— Деточка, ты нас в гроб загонишь! Как нам тобой заниматься, если ты все время убегаешь? А сейчас ты вернешься с Мамочкой в свою комнату, и мы посмотрим, не передают ли чего-нибудь интересного по телевизору.

Сынок остановился, но даже не удостоил ее взглядом. Шлеп-шлеп, утиная походка, большие ноги, но у него не было никаких иллюзий. На своих утиных ногах и при трехстах фунтах веса Мамочка с легкостью догонит его на расстоянии в тридцать ярдов, даже если бы у него было десять ярдов форы. Все они это могли.

— Я шел повидаться с сестренкой, — сказал он ледяным голосом, в котором звучало все возмущение, на какое только он был способен.

Пауза.

— Правда? — На пухлом черном лице появилось подозрительное выражение.

— Да, правда. Дорис — моя сестренка, и я ее очень люблю.

Пауза — длинная пауза.

— Это очень хорошо, — сказала Мамочка, но в ее голосе все еще звучало недоверие. — Наверное, будет лучше, если я пойду с тобой. Ты же не хочешь разбудить сестренку? Я пойду с тобой и помогу тебе вести себя тихо.

Сынок сбросил с плеча ее руку — они все время клали на него свои лапы!

— Я не хочу, чтобы ты ходила со мной, Мамочка!

— Ой, солнышко! Ты же знаешь, что Мамочка тебе не помешает.

Сынок повернулся и угрюмо направился в сторону комнаты сестры. Если бы они хоть раз оставили его одного! Но этого ему никогда не дождаться. Всегда было одно и то же, каждый раз какой-нибудь дерьмовый старый робот… да, робот, в ярости подумал он, наслаждаясь этим непристойным словом. Постоянно один дерьмовый робот за другим. Почему папа не может быть таким, как другие папы, чтобы жить в приличном доме и избавиться от этих дерьмовых роботов; чтобы можно было ходить в настоящую школу и сидеть в классе с другими ребятами, а не учиться дома под руководством мисс Брукс, мистера Чипса и всей этой банды роботов?

Они все портили. И теперь снова испортят то, о чем он мечтает. Но он все равно это сделает, потому что в комнате Дорис есть одна вещь, которой ему так не хватает…

Единственная реальная вещь, которую он так желал.

После того, как старина Джек Тайг завоевал страну…

(О, ну сколько можно, я ведь вам эту историю уже рассказывал! Хватит меня изводить! Вы и сами прекрасно все знаете: и про Великий Поход из Пунгз-Конерз на Пентагон; и как честный Джек Тайг, Отец Второй Республики, с дробовиком и пистолетом двадцать второго калибра в руках взял верх над вооруженными силами величайшей страны мира. И хватит ныть!)

В общем, после того как Тайг завоевал Америку, жизнь некоторое время шла своим чередом, вполне неплохая.

Да, милое было времечко! Приятно вспомнить! Джек Тайг перевернул мир, перекроил заново. Запасся кофейником крепчайшего кофе, просидел всю ночь в своей комнате — в Линкольновском кабинете, так его в то время называли, а теперь помещение больше известно как Спальня Тайга, — всю ночь писал, строчил не покладая рук, и, когда слуги с тревогой заглянули в кабинет на следующее утро, дело было сделано: «Билль о Злоупотреблениях» лежал на столе.

Поглядим, помните ли вы все Злоупотребления. Их ведь в школе учат наизусть, по-моему. Ладно-ладно, верю, что помните.

1. Первое Злоупотребление, с которым мы обязаны покончить: насильственная продажа товаров. В дальнейшем никто никогда продавать товары не должен. Торговцы имеют право разрешить своим клиентам приобретать понравившиеся товары.

2. Второе Злоупотребление, которое мы обязаны искоренить: реклама. Все рекламные щиты немедленно сносятся и уничтожаются. Журналы и газеты имеют право публиковать платные объявления, отводя им не более одной четвертой дюйма на страницу — и без иллюстраций.

3. Третье Злоупотребление, которое мы обязаны искоренить: использование радио и телевидения в коммерческих целях. Всякий, посягнувший на свободный Божий эфир, с целью всучить публике предлагаемые товары или услуги, объявляется врагом всех народов и наказуется ссылкой в Антарктику. По меньшей степени.

Трудно было бы найти нечто общее в личностях Альберта Новака, человека, который подкрадывался к Майрону Ландау, и государственного секретаря США, но одна общая черта у них имелась: они желали. Все трое страстно желали чего-то, хотя эти желания в глазах обычного среднего человека, руководствующегося общепринятыми нормами поведения, не выглядели достойными.

Начнем с человека, который подкрадывался к Майрону Ландау, нет — лучше с самого Майрона Ландау. Майрон тоже желал (а объектом желания была его подружка Эллен) с тем старательно скрываемым безрассудством, какое свойственно семнадцатилетнему парню, который никогда еще до сих пор не…

Факторами не в пользу Майрона в этот июльский вечер в Нью-Йорке были неопытность, неуверенность в себе и сопротивление самой Эллен, но на его стороне были могучие союзники. Перед ним простиралась глубокая, завлекающая чернота Центрального парка, где всякое может случиться, а на небе сверкал отличный предлог для того, чтобы заманить туда Эллен. Так что он купил ей у Румпельмайера порцию клубничного мороженого и повел прогулочным шагом в сторону парка, болтая по дороге об астрономии, красоте и любви.

— Ты уверен, что это не опасно? — спросила Эллен, тревожно глядя на залитые светом натриевых фонарей заросли.

— Ничего не бойся, — сказал Майрон развязным тоном обладателя коричневого пояса каратэ, полученного в одной из лучших академий Вест-Сайда, хотя, честно говоря, никогда до сих пор не бывал в Центральном парке после захода солнца.

Однако он все тщательно продумал и полагал, что сегодняшним вечером им не грозит никакая опасность. Во всяком случае, не такая, которая заставила бы его отказаться от своего плана. Над головой ярко сияла великолепная комета, ставшая в последнее время предметом всеобщего внимания, а вечер был безоблачный. В парке будет много людей, глядящих на небо, рассуждал он, а впрочем, куда еще он мог бы ее повести? Не к себе же домой, где бабка торчит под дверью комнаты, приложив к ней ухо, и только и ждет повода войти и начать искать свои очки. И не к Эллен, где постоянно болтаются ее мать и сестра.

— Комету плохо видно с улицы, — сказал он с видом знатока, обнимая Эллен и раскланиваясь со статным седовласым джентльменом, который вежливо поклонился им первым. — На улице слишком много света, и, честное слово, Эллен, мы не будем заходить далеко.

— Я никогда еще не видела комету, — уступила она, позволяя вести себя по дорожке.

Честно говоря, комету Уджифусы-Макгинниса, названную по имени двух открывших ее астрономов-любителей, не так уж трудно было разглядеть. Она простирала свой хвост почти на четверть небосвода; в ее хвосте тонули Альтаир, Вега и звезды вокруг Денеба, а блеск ее не затмило бы даже яркое уличное освещение Нью-Йорка. Она царила на небосклоне даже в тысяче миль к югу, где в освещенном прожекторами монтажном зале техники в поте лица двадцать четыре часа в сутки трудились над подготовкой к старту космического зонда, который должен был приоткрыть тайны Уджифусы-Макгинниса.

Майрон взглянул вверх и на мгновение дал себя очаровать великолепному зрелищу, но тут же вернулся с небес на землю.

— Ах, — вздохнул он, медленно ведя пальцами к нижней части груди Эллен, — только представь себе: все, что ты видишь, — это только газ. Ничего там, собственно, нет, и до нее миллионы миль.

— Как это прекрасно, — сказала Эллен, оглядываясь через плечо. Ей почудился какой-то треск.

Ей это вовсе не почудилось. Треск действительно раздался. Нога статного седовласого джентльмена наступила на сухую палку. Он как раз свернул с выложенной плитами аллейки в тень кустов и был занят натягиванием дамского нейлонового чулка на свои седые волосы и лицо. Он тоже тщательно спланировал этот вечер. В правом кармане его плаща лежал завязанный узлом шерстяной носок с полфунтом стальных шариков от подшипников — это для Майрона. В левом кармане плаща был складной, хорошо наточенный нож. Это для Эллен — во-первых, чтобы быть уверенным: она не сделает этого уже никогда. Он не знал их имен, когда нагружал карманы и покидал свое ранчо в Уотербери, штат Коннектикут, отправляясь на вечернюю охоту в город, но знал, что кто-нибудь ему наверняка попадется.

Он тоже взглянул вверх, на комету, но с раздражением. Когда он показывал ее дочери у себя дома, на дворе, в штате Коннектикут, комета выглядела красиво. Здесь же она была лишь ненужной помехой. Из-за нее ночь была слишком светлой, хотя это было и не столь плохо, как во время полнолуния.

Не пройдет и пяти минут, рассчитал он, как парень заведет девушку в кусты. Но куда? Лишь бы только они выбрали его сторону аллеи! В противном случае ему придется перебежать дорожку. Это было связано с определенным риском и, к его досаде, плохо вязалось с его изысканными манерами. Однако забава того стоила. Она всегда того стоила.

Статный седовласый джентльмен тихо крался следом за парочкой, держа тяжелый носок наготове. Он уже ощущал первую радостную дрожь сексуального возбуждения в интимных частях тела.

Это история Финеаса Снодграсса, изобретателя, который построил машину времени и отправился с ее помощью на две тысячи лет назад, примерно ко времени рождения Христа. Он познакомился с императором Августом, его супругой Ливией и другими богатыми и могущественными римлянами того времени и, быстро подружившись с ними, заручился их поддержкой в проведении скорейших преобразований образа жизни Первого Года. (Он заимствовал эту идею из научно-фантастического романа Л. Спрэга де Кампа «Да не опустится тьма».)

У него была не очень большая машина времени, но большое сердце, поэтому Снодграсс отобрал свой багаж с учетом плана оказания максимума немедленной помощи человечеству. Отличительными чертами Древнего Рима были грязь и болезни, страдания и смерть. Снодграсс решил дать Римской империи здоровье и сохранить ее народу жизнь с помощью медицины двадцатого века. Все остальное могло образоваться само собой, как только человечество избавилось бы от ужасных эпидемий и ранней смертности.

Снодграсс привез с собой пенициллин, ауреомицин и средства для безболезненного лечения зубов. Он познакомил римлян с линзами для очков и объяснил хирургическую технику удаления катаракты. Он обучил их анестезии и микробиологии и показал, как очищать питьевую воду. Он построил фабрику бумажных носовых платков и научил римлян прикрывать рот во время кашля. Он потребовал и добился того, чтобы были закрыты открытые сточные канавы, и был первым, кто доказал преимущества сбалансированного питания.

Снодграсс принес в древний мир здоровье, сохранив и свое собственное. Он прожил больше ста лет и скончался в сотом году нашей эры, вполне удовлетворенный.

Когда Снодграсс прибыл в огромный дворец Августа на Палатинском холме, население земного шара составляло примерно двести пятьдесят миллионов человек. Он убедил власти поделиться его благами со всем миром, облагодетельствовав не только сто миллионов подданных империи, но и еще сто миллионов в Азии, и десятки миллионов в Африке, Западном полушарии и на островах Тихого океана.

И вот все стали здоровыми.

Детская смертность упала с девяноста процентов до двух. Продолжительность жизни немедленно удвоилась. Все прекрасно себя чувствовали и демонстрировали свое здоровье, рожая все больше детей, которые, здоровыми, достигнув зрелости, имели еще больше детей.

Нельзя считать здоровым население, которое не в состоянии удваивать свою численность каждое поколение.

Римляне, готы и монголы были выносливыми людьми. Каждые тридцать лет население мира возрастало вдвое. К 30 году нашей эры оно составляло полмиллиарда, а в 60 году — целый миллиард. К тому времени, когда Снодграсс, счастливый, скончался, численность населения была такой же, как и сегодня.

Я знаю, во мне нет ничего смешного, но мне не нравится, что об этом знают и другие. Я веду себя также, как и все прочие, не обладающие большим чувством юмора: я шучу. Если бы мы сидели рядом на ученом совете факультета и я захотел бы представиться, я бы, вероятно, сказал: «Бедеркинд меня зовут, меня поиграть компьютеры ждут».

Никто особенно не смеется. Как и все мои шутки, эта тоже нуждается в объяснении. Шутка заключается в том, что именно благодаря теории игр я впервые заинтересовался компьютерами и построением математических моделей. Математические модели — единственные дети, которых я произвел на свет. Во всяком случае, эта фраза вызывает улыбку, и я понял почему: даже если вы не особенно удачливы в словесной игре, вы всегда можете сказать, что это имеет какое-то отношение к сексу, а мы все рефлекторно улыбаемся, когда кто-то упоминает о сексе.

Мне следовало бы рассказать, что такое математическая модель, верно? Ладно. Это просто. Это изображение чего-то, выраженное в цифрах. Оно используется потому, что машинам гораздо легче оперировать цифрами, чем реальными предметами.

Допустим, я хочу узнать, как будет вести себя планета Марс в течение ближайших нескольких лет. Я беру все, что мне известно о Марсе, и перевожу в числа: одно число — для его скорости на орбите, другое — для массы, третье — для диаметра в милях, четвертое определяет, с какой силой притягивает его Солнце, и так далее. Сообщив компьютеру все, что он должен знать о Марсе, я рассказываю ему с помощью таких же чисел о Земле, Венере, Юпитере, о самом Солнце, обо всех прочих глыбах материи по соседству, которые, на мой взгляд, оказывают влияние на Марс. Затем я обучаю компьютер некоторым простым правилам, в соответствии с которыми набор чисел, описывающий, скажем, Юпитер, воздействует на числа, описывающие Марс: закон обратных квадратов, некоторые законы небесной механики, ряд релятивистских поправок — компьютер должен знать очень много разных вещей. Но не больше, чем я ему рассказал.

Когда я сделаю все это — не по-английски, конечно, а на одном из языков, понятных компьютеру, — внутри него будет храниться математическая модель Марса. Потом этот математический Марс может вращаться в математическом космосе столько, сколько мне хочется. Я говорю компьютеру: «18 июня 1997 года, 24.00 по Гринвичу», и он… наверное, можно сказать — он «представляет», где будет находиться Марс по отношению к моему телескопу «Квестар», стоящему на заднем дворе, в полночь по Гринвичу 18 июня 1997 года, и сообщает мне, в какую сторону смотреть.

Конечно, вы понимаете, что это не настоящий Марс, а только математическая модель. Но чтобы узнать, куда направить свой маленький телескоп, я могу считать модель «настоящим Марсом», только все происходит намного быстрее. Мне не нужно ждать 1997 года; я узнаю все за пять минут.

Но не только планеты могут продолжать математическую квазижизнь в банках памяти компьютера. Взять моего друга Шмуэля. У него тоже есть своя шутка, и состоит она в том, что он делает двадцать детей в день на своем компьютере. Он имеет в виду, что после шести лет усилий ему наконец удалось описать в виде чисел развитие ребенка в утробе матери, весь его путь от зачатия до рождения.

После этого было сравнительно легко описать все, что может произойти с детьми до их рождения. У мамы высокое кровяное давление. Мама курит по три пачки сигарет в день. Мама заболела скарлатиной или получила удар в живот. Мама продолжает каждую ночь трахаться с папой, пока ее не увезут в роддом. И так далее. Суть всего этого в том, что Шмуэль может видеть, когда что-то идет не так и дети рождаются недоразвитыми, или слепыми, или с ретролентальной фиброплассией, или с аллергией к коровьему молоку. Это проще, чем приносить в жертву множество беременных женщин, вскрывая их, чтобы посмотреть.

Ну ладно, вы больше не хотите слушать про математические модели, поскольку какой для вас интерес в математических моделях? Я рад, что вы спросили. Давайте рассмотрим пример. Предположим, вчера вечером вы смотрели парад звезд «Давным-давно» и видели Кэрол Ломбард или Мэрилин Монро в юбочке, развевающейся над симпатичными бедрами. Полагаю, вам известно, что этих девушек нет в живых. Я также полагаю, что ваши железы среагировали на мерцание катодной трубки так, как будто они живы. И поэтому вы все же получаете удовольствие от математических моделей, поскольку каждая из этих великих девушек в каждом своем движении и улыбке — не что иное, как число из нескольких тысяч цифр, преобразованное в световое пятно на фосфорном покрытии. И еще несколько чисел, чтобы выразить частотные характеристики их голосов. Ничего больше.

Суть заключается в том (как часто я употребляю эту фразу!), что математическая модель не только изображает реальный предмет, но иногда столь же хороша, как и реальный предмет. Нет, честно. Я имею в виду, неужели вы действительно полагаете, что если бы это были живые Мерилин или Кэрол, видимые, скажем, в свете прожекторов, то вы получили бы большее впечатление, чем от потока электронов, создающего их изображение в кинескопе?

Однажды вечером я видел Мэрилин в передаче «Давным-давно». И у меня возникли все эти мысли, и потому всю следующую неделю я потратил на подготовку мотивированной заявки о выделении средств, а когда дотация была получена, взял академический отпуск и начал превращать себя в математическую модель. Это на самом деле не так трудно. Непривычно — да. Но не трудно.

Я не хочу объяснять, что такое ФОРТРАН, СИМ-СКРИПТ или СИ, и поэтому просто скажу то, что мы говорим всем, — это языки, с помощью которых люди общаются с машинами. Мне пришлось хорошо попотеть, — чтобы рассказать машине все о себе. Потребовалось десять месяцев и пять аспирантов, чтобы написать соответствующую программу, но это не так уж и много. Чтобы научить компьютер играть в покер, в свое время потребовалось больше. После мне оставалось лишь ввести себя в машину.

Именно это, по словам Шмуэля, было сумасшедшей затеей. Как и у всех, занимающих достаточно ответственные посты на факультете, у меня есть удаленный терминал в… я называл это моей «игровой комнатой». Однажды я устроил там вечеринку, сразу после того как купил дом, когда все еще думал, что собираюсь жениться. Как-то вечером Шмуэль заметил, как я вхожу в дверь и спускаюсь по лестнице, и застал меня методично печатавшим мою историю болезни от четырех до четырнадцати лет.

— Болван, — сказал он, — неужели ты думаешь, что заслуживаешь увековечивания в компьютере 7094-й модели?

— Свари кофе, — попросил я, — и оставь меня в покое, пока я не закончу. Послушай, можно воспользоваться твоей программой по осложнениям после свинки?

— Параноидальный психоз, — заметил он. — Наступает примерно в возрасте сорока двух лет. — Однако он ввел в машину пароль и дал мне доступ к своей программе.

Закончив, я сказал:

— Спасибо за программу. Но твой кофе омерзителен.

— Нет, это у тебя омерзительные шутки. Ты действительно считаешь, что в этой программе будешь имен-,но ты? Ты?

К тому времени у меня на лентах уже была большая часть сведений, касающихся физиологии и внешних факторов, и я прекрасно себя чувствовал.

— Что такое «я»? — спросил я. — Если оно говорит, как я, думает, как я, помнит то же, что и я, и поступает так, как поступил бы я, — что оно такое? Президент Эйзенхауэр?

— Эйзенхауэр умер много лет назад, болван, — отрезал он.

— Проблема Тьюринга, Шмуэль, — сказал я. — Предположим, я нахожусь в одной комнате с телетайпом. А компьютер находится в другой комнате с телетайпом и запрограммирован так, чтобы моделировать меня. А ты находишься в третьей комнате, связанной с обоими телетайпами, и ведешь беседу с нами обоими — и ты не сможешь сказать, кто из нас я, а кто машина; в чем тогда разница? И есть ли она?

— Разница в том, Джозайя, — ответил он, — что я могу дотронуться до тебя, могу почувствовать твой запах. Если бы я был достаточно сумасшедшим, я мог бы поцеловать тебя. Тебя. Не модель.

— Ты бы смог, — сказал я, — если бы тоже был моделью и был бы в машине вместе со мной. Я пробовал шутить с ним: — Смотри! Можно решить проблему перенаселения, если поместить всех в машину. Или, предположим, я заболел раком. Мое физическое «я» умирает. Зато математическая модель жида и невредима.

Но он действительно был обеспокоен, решил, что я схожу с ума. Его беспокоила даже не сама сущность проблемы, а мое отношение к ней, и я стал очень осторожен в беседах со Шмуэлем.

Итак, я продолжал играть в игру Тьюринга, стараясь сделать ответы компьютера неотличимыми от моих собственных. Я объяснил ему, что значит зубная боль и то, что помнил о сексе. Заложил в него связи между людьми и телефонными номерами и названия всех столиц штатов, за знание которых я получил награду в десятилетнем возрасте. Я научил его неправильно писать слово «ритм», так как сам всегда писал его неправильно, и говорить «поместить» вместо «положить» из-за юношеской привычки. Я играл в эту игру, и, Бог свидетель, я выиграл ее.

Не могу с уверенностью сказать, что я потерял взамен.

Но кое-что потерял.

Я начал терять память. Когда из Кливленда позвонил двоюродный брат Элвин, чтобы поздравить меня с днем рождения, я целую минуту не мог вспомнить, кто он такой. (За неделю до этого я рассказал компьютеру все о моих летних каникулах, которые проводил с семьей Элвина, включая и тот день, когда мы оба потеряли девственность с одной и той же девушкой под мостом недалеко от фермы моего дяди.) Мне пришлось записать телефонные номера Шмуэля и моей секретарши и постоянно носить их в кармане.

По мере того как продвигалась работа, я забывал все больше. Однажды вечером я посмотрел на небо и увидел три яркие звезды, расположенные на одной линии прямо над головой. Это меня напугало, потому что я не знал, что это за звезды, пока не пришел домой и не достал звездный атлас. А ведь Орион был для меня самым простым созвездием. А когда я посмотрел на телескоп, который сам сделал, то обнаружил, что не помню, как рассчитывал зеркало.

Шмуэль продолжал предостерегать меня. Я действительно очень много работал, по пятнадцать часов в день и больше. Но не чувствовал переутомления, а так, словно постепенно теряю самого себя. Я не просто учил компьютер быть мной, но вкладывал в него части самого себя. Это настолько потрясло меня, что я устроил себе выходные на всю рождественскую неделю и уехал в Майами.

Но когда я вернулся к работе, то уже не помнил, как работать на клавиатуре вслепую; пришлось вводить информацию в компьютер по одной букве. Я чувствовал, что хотя и продвигаюсь вперед, но информации все еще недостаточно, некие важные моменты еще отсутствуют. И я продолжал переливать себя в ячейки магнитной памяти: ложь, которую я сказал на призывной комиссии в 1946 году, шуточный стишок, который сочинил о моей первой жене после развода, и что написала Маргарет, когда сказала, что не выйдет за меня замуж.

Для всего этого в банках памяти было полно места. Компьютер мог вместить в себя все, что содержал мой мозг, особенно с помощью программы, которую я написал вместе со своими пятью аспирантами.

В результате память не исчерпалась. Исчерпался я сам. Помню оглушающее чувство темноты и пустоты; и это все, что до сих пор помню.

Что бы ни означало «до сих пор».

У меня был друг, который свихнулся, когда работал над телеметрическими исследованиями для одной из программ «Маринера». Я помню, как навещал его в больнице, а он рассказывал мне медленным, спокойным, бесстрастным голосом, что врачи делают для него. Или с ним. Электрошок. Гидротерапия.

Это, по крайней мере, разумная рабочая гипотеза, объясняющая, что происходит со мной.

Я помню — или мне кажется, что помню, — резкий электрический разряд. Я чувствую — или мне кажется, что чувствую, — ледяной поток вокруг меня.

Что это означает? Хотел бы я знать. Готов допустить, что, вероятно, чрезмерная перегрузка меня доконала, и теперь я тоже пребываю в полном покое, в больнице, где за мной наблюдают психиатры и ухаживают медсестры. Можно такое допустить? Господи, я молюсь, чтобы это так и было. Я молюсь, чтобы тот электрический разряд оказался шокотерапией, а не чем-нибудь еще. Я молюсь, чтобы тот холодный поток оказался лишь водой, сочащейся из моих влажных простыней, а не потоком электронов в транзисторных модулях. Я не боюсь того, что сошел с ума. Я боюсь альтернативы.

Я не верю в альтернативу. Но все равно боюсь ее. Я не могу поверить, будто все, что от меня осталось, — моя индивидуальность, мое «я» — всего лишь математическая модель, хранящаяся в банках памяти компьютера 7094. Но если это так?! Если это так, Господи, что случится, когда — и как я смогу этого дождаться? — кто-нибудь включит меня?