Жара невыносимая.

Стою на обочине, вцепившись в ручку своего модного розового чемодана, который, клянусь, весит столько, что я не понимаю, что вообще могла туда напихать.

На ногах, естественно, шпильки — как, если не в них, начинать новую жизнь?

«Каро, ты должна быть звездой даже в побеге!»

Тонкий каблук тонет в сухой земле, а я чувствую себя актрисой, которую по ошибке закинули в сериал про деревенскую жизнь, только без сценария и с курами вместо массовки.

Куры, черт возьми! Они кудахчут и роются в пыли, как будто ищут спрятанный клад. Один петух таращится на меня с таким видом, словно я украла его корону.

— Эй, пернатый, — поправляя бретельки розового сарафана, который так и хочется снять под натиском этой жары. — Не завидуй, у тебя перья, а у меня стиль. Хотя, признаться, сейчас я выгляжу, как стиль, упавший с грузовика.

Автобус, что привез меня в эту глушь, давно чихнул и свалил, оставив меня в облаке пыли и с запахом плавящихся шин. Оглядываю так называемую «площадь». Это, конечно, громко сказано.

Кусок утоптанной земли, на котором красуется магазин с облупленной вывеской «Продукты». Рядом покосившаяся остановка, где дремлет дед в кепке, я надеюсь, что он дремлет, а не помер еще три дня назад, судя по тому, как вокруг него летает стая мух.

У магазина пара ржавых велосипедов, которые, наверняка видели революцию, а у крыльца вышагивает курица с таким важным видом, будто она здесь главная.

И почему я так недолюбливаю кур? Наверное, какая-то детская травма была, но мама не говорит.

Жара такая, что я, кажется, начинаю плавиться, а блестящие еще вчера вечером волосы грязные и покрыты пылью.

— Так, Каролина, успокойся, дыши ровно, спокойно, — бормочу себе, — ты сделала важный шаг, ты сбежала от суровой судьбы, чтобы найти себя, а не стать королевой курятника.

Роюсь в сумочке, достаю телефон и звоню Алене, молясь, чтобы в этой дыре вообще была связь. Потому что если нет, то я, похоже, попала в зону, где даже голубиная почта — это прогресс.

— Каролин? Что стряслось? — голос Алены в трубке звучит так, будто она уже готова вызывать МЧС. — Где ты?

Шмыгаю носом, стараясь не разрыдаться прямо под взглядом этого наглого петуха. Каролина Саркисян не плачет на публике, даже если публика — это куры и спящий дед. Надеюсь, что спящий.

— Алена, я на грани, — выпалила, сжимая телефон, как спасательный круг. — Родители решили, что я должна выйти за какого-то Армена, которого я видела дважды! Два раза, Ален! Он, может, и норм, но это не их дело! Они уже все за меня решили: семья, традиции, долг — как будто я контракт на поставку оливок! Я не выдержала. Сбежала. Села на автобус, уехала к морю, начну новую жизнь, найду работу, буду как все, и никто мне не будет указывать.

— Каролина, ты серьезно? — Алена явно пытается не паниковать. — Где ты? Я приеду!

— Не надо, — шепчу, чувствуя, как паника подкатывает к горлу. — Я разберусь. Или хотя бы притворюсь, что разбираюсь.

Сбрасываю звонок, не давая ей ответить. Пальцы дрожат, когда я вытаскиваю сим-карту. Смотрю на нее — маленькую, блестящую, как билет в мой старый мир, где папа с его взглядом «я всегда прав» и мама с ее «так принято, Каро» решали мою судьбу.

Ломаю сим-карту пополам с каким-то мстительным удовольствием. Щелк! Прощай, прошлое. Привет, свобода. Или что-то, что я за нее принимаю.

Бросаю обломки под ноги, вытираю руки о сарафан, будто могу стереть весь этот кошмар. Но внутри пусто. Я сбежала от свадьбы, от родителей, от их планов, но куда?

Оглядываюсь. Площадь выглядит так, будто ее проектировал человек, который ненавидел прогресс. Отутюженная солнцем земля, магазин, который, кажется, держится на честном слове, и скамейка с пожелтевшей газетой, которая помнит еще Брежнева.

Рядом ржавая бочка с палками — то ли метлы, то ли местный арт-объект. А куры… они расхаживают, как будто это их подиум, и одна из них, клянусь, смотрит на меня с таким высокомерием, что я начинаю подозревать, что она тут босс.

— Да что ты знаешь о драмах, детка? — фыркаю. — У тебя жизнь — это клевать и спать, а у меня — выживать любой ценой. Похлопай крыльями, если понимаешь.

Достаю зеркальце, чтобы проверить, не размазалась ли тушь. Лицо, которое вечером было почти идеальным, теперь блестит, как сковородка, а глаза покраснели от слез. Волосы — отдельная трагедия.

— Браво, Каролина, — бормочу, убирая зеркальце. — Сбежала от семейного заговора, чтобы сгинуть неизвестно где.

Вспоминаю, как оказалась здесь. Вчера поздно вечером в панике я стащила из отцовского кабинета немного наличных — достаточно, чтобы протянуть пару недель.

План был гениальным: сесть на автобус, уехать к морю, затеряться среди туристов, может быть, найти работу — не очень сложную, попивать что-нибудь с зонтиком. Я никогда не ездила на автобусах — у нас всегда был водитель, который знал, что я ненавижу пробки.

Но я решила, что автобус — это идеально, чтобы замести следы. Кто будет искать дочку Саркисянов в какой-то маршрутке?

О, как я ошиблась. На вокзале было темно, шумно, пахло перегаром и жареной курицей, и я в спешке влезла в первый попавшийся автобус, который, как мне показалось, шел в Краснодар. Или Сочи. Или куда-то, где есть море.

Но дорога стала подозрительной: асфальт сменился ямами, ямы — грунтовкой, а я сидела, вцепившись в чемодан, и убеждала себя, что это часть приключения.

— Гениально, Каро, — пинаю камешек, который вызывает возмущенное кудахтанье курицы. — Ты перепутала автобусы, потому что решила, что это твой звездный час.

В чемодане — платья, косметика, три пары туфель (я не могла выбрать) и ноутбук, который я схватила на всякий случай. А еще несколько фотографий с подругой и с младшими братьями.

— Ну, Каролина, — говорю я себе, выпрямляясь. — Хотела свободы? Получи..

Каблук вязнет в земле, и я чуть не падаю прямо в лапы той самой курицы, которая, клянусь, уже планирует украсть мой чемодан.

— О, нет, подруга, даже не думай, — шиплю, вытаскивая ногу. — Но для начала надо найти кофе.

Ковыляю к потрепанному стенду, где висит расписание, написанное от руки, с таким количеством исправлений, что оно выглядит как черновик поэта-неудачника. «Автобус в город — 6:00, 12:00, 18:00».

Часы показывают полдень. Шесть часов в этой дыре. Я вздыхаю, представляя, как сижу на скамейке с дедом, пока куры устраивают вокруг меня концерт.

— Надо найти воду. Или тень. Или море, — бормочу, таща чемодан к магазину. Вдруг оно и правда где-то недалеко?

В магазине прохладно, но пахнет квашеной капустой и чем-то подозрительно кошачьим. За прилавком — женщина с рыжей прической, которая выглядит так, будто пережила три апокалипсиса и все еще держится. Она листает журнал, смачно облизывая указательный палец, и не поднимает глаз.

— Здравствуйте, — стараюсь говорить уверенно, хотя внутри все кричит: «Беги, Каро!» — У вас есть вода? Или чай? Или лучше кофе, крепкий, желательно капучино на кокосовом молоке с карамельным сиропом.

Женщина медленно поднимает взгляд, оглядывает меня, задерживаясь на чемодане.

— Еще раз.

Да, местные не отличаются сообразительностью.

— Капучино на альтернативном молоке, можно на любом, у меня непереносимость лактозы. А если нет карамельного сиропа, да и не надо, так сойдет.

— Есть чайный гриб, холодный, только утром сцедила.

Не знаю, что это, и пробовать точно не буду. Раз как-то Серега принес другие грибы, так я не помню вообще тот вечер.

— Нет, спасибо, не нужно. А море здесь далеко?

Женщина мигает, причмокивает полными яркими губами, смотрит на меня, как на умалишенную.

— Девочка, ты что, думаешь, оно за углом? До моря отсюда три дня на тракторе, если трактор не заглохнет. Капучино не держим и ничего альтернативного, у нас все только натуральное. Вода в холодильнике. Чай в пакетиках. А ты такая нарядная откуда? На свадьбу?

Я чувствую, как щеки горят. Свадьба. Это слово — как нож в сердце.

— Нет, — выдавливаю, стараясь улыбнуться. — Просто… путешествую. Ищу приключений. И море, видимо, тоже.

Она хмыкает, явно не веря, и кивает на холодильник. Беру бутылку воды, расплачиваюсь, выхожу под палящее солнце.

Стою с водой в руке, чемоданом у ног, в сарафане, который уже не такой розовый. Куры продолжают свой парад, дед вроде бы храпит, а я понимаю: это только начало.

Моего большого, нелепого, пугающего приключения. Но я не сдамся. Нужно просто добраться до любого большого города, там купить билет к морю, и все будет в шоколаде.

Жара душит, пот и пыль пропитали каждый миллиметр кожи. Я стою у магазина, привалившись к облупленной стене, пью воду из бутылки, которая пахнет, скажу я вам, странно, это не VOSS.

Чемодан стоит рядом, покрытый пылью, будто решив стать частью этого деревенского апокалипсиса. Туфли — вот зачем, спрашивается, я напялила туфли на высоком каблуке? Чтобы доказать себе, что я такая смелая и отважная?

Браво, Каролина! Я сбежала от свадьбы, от родителей, от их планов, чтобы оказаться в этой дыре? Но, кстати, как раз именно в такой дыре меня никто искать не будет.

Но эта мысль мелькнула в голове и исчезла.

Площадь пустынна, если не считать деда на скамейке, который, я надеюсь, все-таки спит, а не ушел в мир иной. Пожелтевшая газета трепыхается на ветру, ржавая бочка с торчащими палками стоит у магазина. Для чего она, неизвестно.

В голове крутится разговор с рыжей продавщицей, которая с ухмылкой сообщила, что до Черного моря «три дня на тракторе».

Она это серьезно? Или это шутки местных обитателей?

Мое море, коктейли, новая жизнь — все похоронено. А я стою тут с водой, которая воняет, в сарафане, который уже не розовый, а какой-то серый.

Волосы спутались, тушь, наверное, размазалась, но лезть за зеркальцем нет желания. Если я выгляжу так же паршиво, как себя чувствую, то это мой личный антирекорд.

Но как только я хочу отойти в тень деревьев за остановку, тишину разрывает резкий треск, вздрагиваю, чуть не роняя бутылку. На площадь врываются три парня на мопедах, моторы тарахтят, колеса поднимают облака пыли.

Они выглядят так, будто только что вылезли — даже не могу предположить, откуда, я в таких местах точно не была. Мятые и грязные майки, на ногах сланцы, волосы сальные, ухмылки, которые не предвещают ничего хорошего. Один, без одного переднего зуба, подъезжает ближе и орет:

— Эй, лялька! Заблудилась? Или приехала к нам в гости?

Лялька? Серьезно? Меня даже в клубах называют по имени и отчеству, хоть мне всего двадцать лет.

Двое других ржут, их мопеды кружат вокруг меня, пыль забивается в горло, кашляю, щурясь, чтобы не ослепнуть. Сердце колотится, пальцы сжимают бутылку до хруста.

Я надеюсь, это они так шутят, как рыжая продавщица. Но шутка звучит как угроза.

Страх вспыхивает, холодный и тяжелый, как в тот вечер в клубе, когда нас с Аленой схватили в заложницы. Руки тех людей, их смех, взгляды до сих пор сидят в памяти, как заноза. Тогда мы были в заложниках в подсобке, пока Алену не увел главарь, а потом начался штурм, настоящий ад. Но сейчас я одна, в этой глуши, без Алены, без ее майора Морозова и его сослуживцев, без подмоги, зато с тремя клоунами, чьи ухмылки становятся все наглее.

— Чего такая хмурая, лялька? — подает голос второй, с татуировкой на шее, похожей на грязное пятно. — Поехали с нами, пивка хряпнем! У нас тут весело!

— Ага, — подхватывает третий, с серьгой в ухе и кепкой, надетой задом наперед. — Покажем тебе наши места, городская! Будет романтика!

Они ржут, мопеды ревут, пыль становится гуще, чувствую, как страх сдавливает грудь.

Они знают, что я одна. Это их заводит.

Воспоминания о клубе бьют сильнее: Алена кричала, я пыталась вырваться, но страх сковал, и только ее смелость спасла нас. Сейчас бежать некуда. Чемодан, каблуки, все против меня. Но молчать нельзя. Я не позволю этим придуркам думать, что они тут главные.

— Серьезно? — голос звучит резче, чем я хотела, но страх тонет в ярости. — Пивко и ваши ржавые тарантайки? Да вы, похоже, только и можете, что вонять бензином и пугать девчонок! Валите отсюда, дебилы, пока я не начала орать так, что все ваше захолустье на уши подниму!

Они замолкают на секунду, явно не ожидая такой грубости, но потом ржут громче, и в их смехе появляется злоба. Хватаю ручку чемодана, пытаясь уйти, но подворачиваю ногу и чуть не падаю.

Пыль лезет в глаза, слезы наворачиваются, и я не знаю, от ярости или от страха.

Я сбежала от родителей, от их свадьбы, от их контроля, чтобы оказаться здесь, в окружении этих идиотов? Это не мой финал.

Мопеды кружат ближе, взгляды парней становятся наглее, а мое сердце стучит в горле. Воспоминания о клубе всплывают ярче: тогда я была беспомощна, но Алена вытащила нас. Сейчас я одна, и это пугает до дрожи.

— Эй, ты чего такая борзая? — рычит тот, с серьгой, подъезжая так близко, что я чую запах пота и бензина. — Думаешь, тебе все можно? Мы и не таких обламывали!

— Обламывали? — кричу, голос срывается. — Да вы, три дебила, только и можете, что гонять на своих помойных мопедах и вонять, как мусорка! Похоже, ваши мозги остались в том сарае, где вы эти колымаги собирали! Отвалите, пока я не нашла тут что-нибудь потяжелее этой бутылки!

Они ржут, но в их глазах вспыхивает что-то опасное, и я понимаю, что зашла слишком далеко. Это не Москва и не элитный клуб, где все знают, что к Каролине приставать нельзя, что папа Каролины выдернет каждому ноги.

Страх захлестывает, делаю шаг назад, таща чемодан, но мопеды кружат еще ближе, пыль забивает легкие, кашель, слезы текут по щекам.

Я не хочу этого. Не хочу быть здесь. Не хочу, чтобы все закончилось так.

Вдруг раздается резкий сигнал автомобиля, громкий, как выстрел.

Мопеды затихают, останавливаются, пыль оседает, парни замирают, глядя за мою спину. Щурюсь, пытаясь разглядеть, что там. На краю площади стоит огромный джип, покрытый грязью до крыши, как будто он только что вернулся из экспедиции по болотам.

Фары мигают, двигатель рычит, мой страх немного отступает.

Кто бы там ни был, эти клоуны его боятся.

— Черт, это он, — бормочет тот, с сальными волосами, в его голосе паника. — Валим, пацаны!

Они газуют, мопеды с треском уносятся, но тот, с серьгой, резко тормозит рядом. Прежде чем я успеваю среагировать, он срывает мою сумочку с плеча.

Сумочку! Где телефон, наличные и паспорт!

Я кричу, бросаюсь за ним, но каблуки вязнут, и я чуть не падаю. Мопед исчезает в облаке пыли, а я стою, задыхаясь от ярости и отчаяния, с горящими щеками и слезами, которые текут по лицу.

Браво, Каро, ты официально растяпа. Паспорт. Деньги. Моя последняя связь с миром. Уехали на мопеде.

— Вы, чертовы ублюдки! — ору я в пустоту, пнув чемодан так, что он скрипит. — Вернитесь, гады, я вам все колеса поотрываю!

Размазываю слезы по щекам, пыль забивает горло, кашляю, чувствуя, как отчаяние накрывает с головой. Джип все еще стоит, но никто из него не выходит.

Кто там? Местный босс? Маньяк? Или просто псих, который любит сигналить?

Опускаюсь на чемодан, слезы все текут по щекам. Я не знаю, что делать. Не знаю, куда идти. Не знаю, как выбраться.

Пыль оседает, дед на скамейке, кажется, шевелится, а джип стоит, как молчаливый свидетель моего позора. Вытираю лицо, но слезы не останавливаются. Нужно собрать себя в кучу и что-то придумать, Аленка бы точно что-то придумала и вылезла из этой дрянной ситуации.

Каро, ты ведь хотела свободы. Так вот, получи и не ной, не будь тряпкой!

Я хотела свободы, а получила это. И что теперь?

Глава 3

Каролина

Сижу на своем розовом чемодане, который теперь выглядит как реквизит из постапокалиптического фильма, и пытаюсь не разрыдаться вовсе. Паспорт, деньги, телефон — все уехало на мопеде с этим ухмыляющимся дебилом в кепке задом наперед.

Браво, Каролина, ты официально чемпион по влипаю в неприятности. А я-то считала, что эта роль основательно закрепилась за Аленкой.

Оглядываюсь. Площадь пустынна, если не считать деда, того самого деда, который, кажется, все-таки жив — он почесал нос и снова захрапел. Куры продолжают свой парад, и одна, с особо наглым взглядом, будто прикидывает, как бы стащить мой чемодан.

А вот грязного джипа уже нет. Странно, как он мог так тихо уехать и куда?

В голове крутится мысль: зайти в магазин, умолять рыжую продавщицу вызвать полицию. Это было бы логично, это было бы правильно. Но стоит мне представить, как я стою перед каким-нибудь местным участковым с пузом и усами (почему, не знаю, приходит именно такой образ), объясняя, кто я такая, и все — привет, папа, с его: «Каро, я же говорил», и этот Армен, которого я видела дважды и который, может, и неплохой, но точно не мой выбор. Полиция вернет меня в отчий дом быстрее, чем я успею сказать «традиции — это не мое».

Нет, этот вариант отпадает. Я сбежала, чтобы быть свободной, а не чтобы меня вернули в клетку с позолотой.

Аленка? О, Аленка бы уже придумала план, как захватить эту деревню и заставить кур и продавщицу работать на нас. Но она с майором Морозовым где-то в медовом месяце, который они так долго откладывали.

Звонить ей — значит испортить им романтику, а я не настолько эгоистка. Ну, может, чуть-чуть, но не сегодня. К тому же телефона у меня больше нет. И снова браво, Каро, ты гений планирования.

Встаю, отряхиваю сарафан, который теперь скорее серый, чем розовый, тащусь к стенду с расписанием. Часы на запястье — мои шикарные смарт-часы, которые папа подарил, «чтобы ты всегда была на связи, Каро», — показывают 12:47. Надо бы их тоже выкинуть или отключить, а то меня быстро по ним вычислят, но, судя по шкале заряда, они и так скоро сядут.

Расписание, написанное от руки, выглядит как шифровка шпиона-алкоголика: «6:00, 12:00, 18:00». Либо я пропустила автобус, либо он вообще мифический, как нормальный кофе в этой глуши.

Шесть часов ждать? Да я тут свихнусь или стану местной, научусь материться и лузгать семечки.

— Так, Каролина, соберись, — бормочу себе, вытирая слезы. — Ты не тряпка. Ты не та девчонка, которая дрожала в подсобке клуба, пока Аленка всех спасала. Ты теперь сама по себе, и ты справишься. Или хотя бы сделаешь вид, что справишься.

Взгляд падает на туфли.

О, эти шпильки — символ моего бунта, моей «новой жизни». И символ моей глупости. Ходить по этим проселочным дорогам на каблуках — это как пытаться танцевать танго на минном поле. Пора признать поражение.

Открываю чемодан, роюсь среди платьев, косметики и трех пар туфель (да, я не могла выбрать, и что?). Нахожу сланцы — простые, черные, без единого стразика.

Прощай, стиль, привет, практичность. Переобуваюсь, запихивая шпильки в чемодан. Они влезают с таким скрипом, будто протестуют против такого унижения.

— Спокойно, девочки, — шепчу туфлям. — Это временно. Как только я доберусь до цивилизации, вы снова будете блистать.

Закрываю чемодан, берусь за ручку и, напевая себе что-то бодрое (кажется, это была мелодия из рекламы шампуня), шагаю по дороге. От площади идут две тропы, и я, как великий стратег, выбираю ту, по которой вроде бы приехала.

Логика простая: если я сюда попала, то эта дорога выведет меня обратно на трассу. А там я поймаю попутку, доеду до какого-нибудь города, найду работу, сниму квартиру и начну новую жизнь.

План гениальный, как сценарий сериала, где я, конечно же, главная героиня, а не та, кто падает в лужу в первой серии.

Шагаю бодро, насколько это возможно, когда тащишь чемодан, который весит как маленький слон. Пыль вьется вокруг, сланцы шлепают по земле, а солнце жарит так, будто решило сделать из меня курицу-гриль. Надо было шляпу достать, да, да, у меня есть шляпа — из Италии, кстати, — с огромными полями, шик, блеск, красота.

Но я не сдаюсь. Плакать — не про меня. Я уже один раз дала слабину, когда нас с Аленкой взяли в заложники в том клубе. Тогда я была беспомощной, парализованной страхом, пока Аленкин будущий муж нас всех не спас. Но сейчас я одна и не позволю себе быть той же трусихой.

— Каролина Саркисян, — говорю себе, расправляя плечи, — ты звезда. Ты сбежала от свадьбы, от папиных «традиций», от всего этого бреда. Ты не пропадешь. Ты найдешь трассу, поймаешь машину, и все будет в шоколаде. Ну, или хотя бы в молочном шоколаде, потому что горький я не люблю.

Дорога петляет между полями, где что-то желтеет — то ли пшеница, то ли сорняки, я не фермер, чтобы разбираться. Вдалеке виднеется лес, и я представляю, что там, наверное, тень и прохлада.

Но до леса еще топать и топать, а чемодан уже начинает казаться мне личным врагом. Колесики скрипят, как будто жалуются на свою судьбу, и я их понимаю.

— Потерпи, малыш, — говорю чемодану. — Мы с тобой команда. Ты несешь мои платья, я несу твое достоинство.

Через полчаса я уже была не такая бодрая.

Пот стекает по спине, сланцы натирают, а дорога, кажется, становится только хуже. Асфальт давно закончился, теперь это просто грунтовка с ямами, в которых можно потерять не только чемодан, но и самоуважение.

Останавливаюсь, чтобы отдышаться, и оглядываюсь. Площадь осталась где-то позади, теперь вокруг только поля и тишина, нарушаемая каким-то жужжанием. Пчелы? Осы? Или это мой мозг начинает гудеть от жары?

— Ну и где эта чертова трасса? — бормочу, вытирая лоб. — Я что, в Нарнию попала?

Сажусь на чемодан, достаю бутылку воды, которая все еще пахнет странно, но выбора нет. Делаю глоток и морщусь.

Вдалеке слышится гул. Машина? Сердце подпрыгивает. Вскакиваю, тащу чемодан к обочине и начинаю махать рукой, как потерпевшая кораблекрушение. Это мой шанс! Попутка, которая увезет меня отсюда к морю, к нормальной жизни, к кофе, который не пахнет грибами!

Гул приближается, и я вижу… трактор.

Не джип, не такси, не даже ржавая «Лада Веста», а трактор, который выглядит так, будто его собрали из запчастей танка времен Второй мировой. За рулем сидит мужик в кепке, с лохматой рыжей бородой. Он смотрит на меня, как на инопланетянку, и притормаживает.

— Эй, девка, ты чего тут? — кричит он, перекрывая тарахтение мотора. — Заблудилась?

— Не совсем, — отвечаю, пытаясь улыбнуться, хотя внутри все кричит: «Каро, это не твой звездный час». — Мне на трассу надо. До города. Или до моря. В идеале до места, где есть кофе и кондиционер.

Мужик хмыкает, округляет глаза, чешет бороду. Может быть, что-то не то ляпнула? Или слово «кондиционер» здесь не слышали?

— До трассы километров десять, — говорит он. — А море… Хех, ты что, в Сочи собралась? Это тебе не сюда. Но могу подбросить до поворота, там, может, кто и подберет.

Десять километров. Я смотрю на свои сланцы, на чемодан, на эту бесконечную дорогу. Десять километров пешком? Скорее я стану кормом для местных ос, чем дойду.

— Подбросите? — спрашиваю с надеждой. — Пожалуйста!

Он оглядывает меня, чемодан, потом сплевывает в пыль.

— Залезай, — кивает на прицеп, где лежат какие-то мешки и, кажется, лопата. — Только не ной, если пылью покроешься. И чемодан свой держи крепче, а то улетит.

Киваю, как болванчик, и начинаю карабкаться в прицеп. Это не грациозно, это не стильно, это вообще не про Каролину Саркисян, которая привыкла к кожаным сиденьям и климат-контролю.

Но я лезу, потому что это мой билет из этой глуши. Чемодан закидываю с таким усилием, будто поднимаю штангу, и сажусь рядом, вцепившись в ручку, как в спасательный круг.

Трактор трогается, и я подпрыгиваю на каждом ухабе. Пыль летит в лицо, волосы превращаются в гнездо, а сарафан окончательно прощается с розовым цветом.

Но я смеюсь. Смеюсь, потому что это так нелепо, так глупо, так не мое, что остается только ржать.

Я хотела приключений? Получи.

Мужик оборачивается, хмыкает, но ничего не говорит. Наверное, думает, что я сбежала из психушки. И, честно, я начинаю подозревать, что он недалек от истины. Но я не сдаюсь.

Я доберусь до трассы, поймаю машину, найду город. Я не вернусь к папе, к его «традициям», к этому Армену. Я сама выберу свою судьбу, даже если для этого придется ехать в прицепе трактора, воняющего навозом.

— Эй, дядь, — кричу, перекрывая тарахтение. — А в той стороне точно трасса?

— Точно, — бурчит он. — Только ты, девка, аккуратней там. Попутки — дело такое. Не все добрые.

Киваю, хотя внутри что-то сжимается. Попутки. Незнакомцы. А что, если там будут такие же, как те клоуны на мопедах? Но я отгоняю эту мысль.

— Спасибо, — говорю мужику, но он только машет рукой, мол, не мешай.

Дорога тянется, пыль оседает на коже, но я чувствую, как внутри зажигается что-то новое. Не страх, не паника, а что-то другое.

Упрямство? Надежда? Или просто идиотская уверенность, что я справлюсь?

Не знаю. Но я держусь за чемодан, смотрю на поля, на лес вдалеке и думаю: «Каролина, ты вляпалась по уши. Но ты выберешься».

Трасса.

Ну, или то, что здесь называют трассой.

Просто полоска асфальта, потрескавшегося, как моя самооценка после часа в прицепе трактора. Справа поле, слева поле, и ни одного намека на цивилизацию. Даже рекламного щита с кофе или, не дай бог, спа-салоном нет.

Только я, мой чемодан, покрытый пылью, и палящее солнце, которое решило устроить мне персональный экзамен на выживание.

Мой временный спаситель — бородатый мужик с трактора — только хмыкнул, махнул рукой в стиле «разбирайся сама, принцесса» и укатил, оставив за собой облако дыма и ароматов, которые я даже не хочу пытаться идентифицировать.

Стою на обочине, сланцы липнут к раскаленному асфальту, сарафан уже не просто серый, а какой-то авангардный оттенок «деревенский шик». Но я не сдаюсь.

Каролина Саркисян не из тех, кто разводит сырость на глазах, даже если ее бросили посреди нигде без телефона, денег и паспорта.

— Так, Каро, — говорю себе, поправляя волосы, которые теперь напоминают веник после уборки, — ты хотела свободы? Вот она — во всей красе. Поля, жара и ни одного автомата с кофе на горизонте.

Пока я тряслась в прицепе между мешками и лопатой, у меня родился гениальный план. Сережки. С бриллиантами, которые папа подарил мне на шестнадцатилетие, когда я еще думала, что его подарки — это просто любовь, а не попытка купить мою лояльность.

Они как раз сверкают в моих мочках, словно могут здесь кого-то поразить, но я уверена, что за них можно выручить достаточно, чтобы доехать до моря. Конечно, жалко. Эти сережки — как кусочек моей старой жизни, где я была папиной принцессой, а не беглянкой с грязными волосами и ногами.

Но что важнее: сережки или не сдохнуть от жажды и теплового удара? Ответ очевиден. Прости, папа, твои бриллианты пойдут на благое дело — на мою новую жизнь. Хоть какая-то польза.

Выпрямляюсь, беру чемодан за ручку и начинаю махать рукой каждой машине, которая появляется на горизонте. Их не так уж много — видимо, эта трасса не входит в топ-10 туристических маршрутов.

Первая машина, ржавая «девятка», проносится мимо, сигналя так, будто я стою тут в бикини и с табличкой «Помою вашу машину».

Вторая, грузовик с надписью «Молоко», тоже не останавливается, но гудит так долго, что я начинаю подозревать, что водитель просто решил устроить мне концерт.

Третья, какая-то иномарка, даже не сбавляет скорость, но сигналит так, что у меня чуть уши не сворачиваются.

— Серьезно? — кричу в пустоту, размахивая руками. — Я что, похожа на дорожный знак? Или на девушку из тех фильмов, где все заканчивается плохо?

Конечно, я не вчера родилась. Понимаю, за кого меня могут принять, стоящую на обочине в сарафане, с чемоданом и отчаянным выражением лица. Но я не девица легкого поведения.

У меня достоинство и маникюр, который даже в этой глуши выглядит лучше, чем местный асфальт. Я порядочная девушка, мне нечего стыдиться. Ну, кроме того, что я перепутала автобусы и оказалась здесь. Но это мелочи.

Машу очередной машине, стараясь выглядеть уверенно, но не слишком вызывающе. Улыбаюсь, как будто я на кастинге в модельное агентство, а не на обочине в какой-то дыре.

И, о чудо, машина тормозит. Черная «Лада» с тонированными стеклами, которые выглядят так, будто скрывают внутри как минимум мафиозный сходняк. Помню, я недавно думала про ржавую «Ладу», и вот она, только не ржавая, а подозрительно блестящая, словно ее только что угнали из автосалона.

Двери открываются, и оттуда высовываются три парня. Все молодые, все с такими ухмылками, что я сразу жалею, что не пошла пешком через лес. Один, с длинными волосами, зачесанными назад, как у героя боевика из девяностых, смотрит на меня как на торт на витрине, пуская слюни.

Второй, с золотой цепью толщиной с мой мизинец (наверняка подделка), жует жвачку с таким энтузиазмом, что я боюсь, он сейчас челюсть вывихнет. Третий, в спортивном костюме в стиле Олимпиады-80, просто пялится, не говоря ни слова.

— Эй, красотка, — начинает тот, с зачесом, растягивая слова. — Заблудилась? Мы тебя куда угодно довезем. Хоть на край света, такая принцесса, как ты, заслуживает лучшего.

Чувствую, как внутри что-то сжимается, но держу улыбку.

Вежливость — мое оружие. По крайней мере пока.

— Спасибо, ребята, — стараюсь говорить спокойно. — Мне бы до ближайшего города. Где есть вокзал или, ну, нормальный кофе. Я заплачу… как-нибудь.

Господи, зачем я это сказала?

Они переглядываются и ржут, как будто я рассказала анекдот года. Тот, с цепью, сплевывает жвачку прямо на асфальт и подмигивает.

— Заплатишь, говоришь? О, мы найдем, чем ты можешь заплатить. Такая куколка, как ты, в нашей тачке будет смотреться шикарно.

Мое сердце делает кульбит. Я не идиотка, я знаю, куда они клонят. Но я не хочу паниковать. Не снова. Выпрямляюсь, сжимаю ручку чемодана и выдаю:

— Слушайте, парни, я ценю ваше гостеприимство, но я не из таких, о которых вы подумали. Давайте без пошлостей, просто довезите до города, и я… ну, придумаю, как отблагодарить. Без интима, если что.

Они ржут громче, и в их смехе появляется что-то хищное. Тот, в спортивке, наконец открывает рот:

— Ой, какая цаца! Без интима, говорит! А мы тебе романтику предлагали, городская. Садись, пока добрые, а то пешком до города топать будешь до зимы.

Запах перегара бьет в нос, понимаю, что эти ребята не просто придурки. Они, похоже, под чем-то посерьезнее пива. Мое сердце колотится, как барабан на рок-концерте, но я не сдаюсь. Я не позволю этим клоунам думать, что они могут мной помыкать.

— Серьезно? — говорю, повышая голос. — Вы, три ходячих мема, думаете, что я сяду в вашу тачку, которая пахнет как свалка? Да вы, похоже, только и можете, что кататься по этой дыре и пугать девчонок своими тупыми шуточками! Валите, пока я не начала орать так, что все местные коровы сбегутся!

Они замолкают на секунду, явно не ожидая, что я начну огрызаться. Но потом тот, с зачесом, наклоняется ближе, и его ухмылка становится совсем не смешной.

— Ты чего такая борзая? — шипит он. — Думаешь, мы тут просто так болтаем? Садись, а то хуже будет. Быстро.

Страх накатывает волной.

Делаю шаг назад, но чемодан цепляется за что-то, и я чуть не падаю. Они смеются, и этот смех — как эхо того вечера в клубе, когда я была беспомощной, а Аленка спасала нас.

Но сейчас нет Аленки. Нет Морозова. Только я, эти три подонка и пустая трасса. Сжимаю кулаки, готовая орать, драться, бежать — что угодно, лишь бы не дать им затащить меня в эту машину.

Лучше бы я вышла за Армена. По крайней мере он, наверное, не пах бы перегаром и не смотрел бы на меня, как на добычу.

— Отвалите, дебилы! — кричу, голос срывается. — Я лучше сдохну тут, чем поеду с вами! Найдите себе другую идиотку, а будете вести себя так и дальше, получите по зубам!

Они ржут громче, но теперь в их глазах что-то темное, опасное. Тот, в спортивке, выходит из машины, и я понимаю, что сейчас будет плохо. Очень плохо.

Отступаю, таща чемодан, но он тяжелый, а сланцы скользят по асфальту. Паника захлестывает, и я уже представляю, как меня затаскивают в эту «Ладу», увозят в какую-то глушь и…

Нет, Каролина, не думай об этом. Только не думай.

И тут раздается звук, который я уже слышала. Громкий, резкий сигнал, как выстрел.

Я оборачиваюсь, щурясь от солнца, и вижу тот самый джип, заляпанный грязью, как танк после рейда.

Он стоит в нескольких метрах, фары мигают, двигатель рычит, я чувствую, что страх немного отступил. Кто бы там ни был, эти придурки его боятся.

И я начинаю думать, что этот грязный джип — мой личный ангел-хранитель. Или он еще опасней тех идиотов, что мне сегодня попадаются.

Пыль еще витает в воздухе, когда черная «Лада» с тремя придурками срывается с места, оставляя за собой вонь паленой резины. Кашляю, прикрывая лицо рукой, щурюсь, пытаясь разглядеть своего спасителя.

Грязный джип стоит в нескольких метрах, двигатель урчит, как зверь, а мое сердце колотится, но не так, как минуту назад, когда я думала, что эти клоуны затащат меня в свою вонючую машину.

Этот джип уже второй раз за день выручает меня, и я, честно, не знаю, что думать.

Может, это мой ангел-хранитель? Или, наоборот, билет в еще большую беду?

Стою, вцепившись в ручку чемодана, пытаясь собрать мысли в кучу.

Каролина, не будь идиоткой. Если этот тип дважды прогнал местных дебилов, он явно не собирается тебя убивать. Или собирается, но как-то изощреннее?

Самоирония — мой лучший друг, но сейчас она звучит как истеричный смешок в голове. Поправляю волосы, которые уже давно не просто веник, а целая метла, делаю шаг к джипу. Ноги в сланцах шлепают по асфальту, чемодан скрипит, словно жалуется на свою жизнь.

Ну, Каро, ты хотела приключений? Вот тебе и триллер в реальном времени.

Пассажирское окно медленно опускается, и я замираю.

Внутри сидит мужчина.

Не старый, но и не пацан — лет тридцать пять, может, чуть больше. Темные волосы, несколько отросших прядей падают на лоб, лицо покрыто щетиной, как будто он неделю не брился.

На нем рыбацкий бушлат — точно такой же, как у дяди Ашота, когда он ездит на рыбалку с сыном, чтобы «показать природу». Только вот этот бушлат выглядит так, словно его носил не рыбак, а маньяк из ужастика, что прячет в багажнике топор. Или два.

Сглатываю, чувствуя, что горло пересохло, но держу лицо — Каролина Саркисян не показывает страха, даже если внутри все орет: «Беги, дура!»

Он смотрит на меня, не мигая, его взгляд — как лазер, прожигающий дырку в моем лбу. Глаза темные, почти черные, и в них нет ни капли игривости, как у тех придурков на мопедах или в «Ладе».

Этот взгляд… он другой. Холодный. Рассчитывающий. Как будто он уже знает обо мне больше, чем я сама.

— Ты кто такая? — голос низкий, с легкой хрипотцой, заметно, что привык говорить он редко, но метко. — И какого черта делаешь посреди этой дыры?

Выпрямляюсь, стараясь выглядеть так, будто я не стою на обочине в пыльном сарафане с чемоданом, который весит, как моя совесть.

О, Каро, ты же звезда, да? Включи шарм, как в клубе, когда ты всех очаровывала одним взглядом.

Но шарм как-то не включается, потому что этот тип не выглядит как человек, которого можно укатать. Скорее, он сам укатывает. В асфальт.

— А вы кто такой? — отвечаю, чуть задрав подбородок, хотя голос дрожит, как лист на ветру. — Спаситель дня? Или просто любите сигналить и пугать местных дебилов?

Его губы дергаются, это могло бы быть улыбкой, но больше похоже на оскал. Мужчина наклоняется чуть ближе, и я улавливаю запах — не перегар, а что-то резкое, вроде мокрого леса и бензина.

— Отвечай на вопрос, королева красоты, — слова звучат так, будто он плюнул мне в лицо. — Что ты забыла на этой трассе? Сбежала из дома? Или из психушки? Мозг у тебя есть?

Чувствую, как щеки горят.

Серьезно, Каролина? Ты позволяешь какому-то мужику в бушлате так с тобой разговаривать?

Но я не в Москве, не в клубе, где один звонок папе мог бы заставить любого заткнуться. Здесь я никто. И это бесит.

Но еще больше бесит, что он попал в точку. Сбежала. Только не из психушки, а от свадьбы, от родителей, от их «традиций». Но я не собираюсь выкладывать ему свою биографию. Не сейчас. И, возможно, никогда.

— Мне нужно в город, — говорю, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Любой, где есть вокзал, кофе и желательно кондиционер, а еще ломбард. Подбросите?

Он молчит, продолжая сверлить взглядом. Стою, сжимая ручку чемодана, и думаю, что сейчас он либо развернется и уедет, либо скажет что-то еще более каверзное. Но он просто кивает, почти незаметно, и говорит:

— Садись. Но учти, я не такси. И не благотворительный фонд.

Внутри все сжимается от смеси облегчения и страха.

Он согласился. Это хорошо. Или плохо?

Жду, что он выйдет, поможет мне с чемоданом — ну, знаете, как нормальный человек. Но он даже не шевелится, просто смотрит, как будто я должна сама справиться.

О, конечно, я же не думала, что он джентльмен? Он и слова такого не знает.

— Эм… а с чемоданом? — спрашиваю, надеясь, что он все-таки выйдет и закинет его в багажник.

— Ты большая девочка. Справишься.

Фыркаю, хотя внутри все кипит. Но выбора нет. Я не собираюсь показывать слабость перед этим типом. Тащу чемодан к багажнику, чувствуя, как сланцы скользят по асфальту, а пот стекает по спине. Открываю его, и… О господи!

Там что-то лежит. Или кто-то лежит.

Накрытое мутным целлофаном, через который просвечивает что-то красное.

Кровь?

Сердце замирает, ноги становятся ватными.

Каролина! Это конец. Он маньяк. Точно маньяк.

Хочу бросить чемодан и бежать, но тут за спиной раздается его голос, спокойный, как будто он говорит о погоде:

— Это баран. Всего лишь мясо, но еще с копытами. Не дергайся.

Оборачиваюсь так резко, что чуть не падаю. Он стоит за мной — как он успел выйти так бесшумно? Я даже не слышала, как хлопнула дверь! Огромный, выше меня на голову, с широкими плечами, возвышается как скала. Лицо все так же непроницаемо, но в глазах мелькает что-то — то ли насмешка, то ли раздражение. Он кивает на целлофан.

— Те парни, — он кивает в сторону, где исчезла «Лада», — они были опаснее. Поверь.

Сглатываю, пытаясь успокоить сердце.

Баран. Просто баран. Не человек. Не труп.

Но почему-то это не успокаивает. Смотрю на него, на бушлат, на руки, которые выглядят так, будто могут сломать что угодно — или кого угодно — напополам. Он далеко не безопасен.

— Ладно, — выдавливаю, закидывая чемодан в багажник, стараясь не смотреть на целлофан. — Просто… предупреждайте, а то я чуть не решила, что вы из тех, кто коллекционирует трофеи.

Усмехается, но не отвечает, просто обходит джип и садится за руль. Захлопываю багажник, обхожу машину и сажусь на пассажирское сиденье. Дверь закрывается с тяжелым щелчком, и я слышу, как замки автоматически блокируются.

О, Каро, это было плохое решение. Очень плохое.

Внутри джипа пахнет кожей, бензином и чем-то еще — может, тем самым бараном? Стараюсь не думать об этом, но страх, как холодная змея, ползет по спине. Украдкой смотрю на мужчину.

Он молчит, сосредоточенно глядя на дорогу, руки крепко сжимают руль. Пальцы у него сильные, с мозолями, и я замечаю шрам на тыльной стороне ладони — длинный, неровный, словно кто-то полоснул ножом.

Кто ты такой, черт возьми?

— Так что, — начинает он, не отрывая глаз от дороги, — сбежала от богатого папочки? Или от жениха, которого тебе выбрали?

Вздрагиваю, оттого что он так быстро угадал.

— А вы всегда так допрашиваете тех, кого подвозите? — отвечаю, скрестив руки на груди. — Может, я просто туристка. Путешествую. Ищу вдохновение.

Он смеется над самой идеей, что я могу быть туристкой.

— Туристка? В сланцах, с розовым чемоданом и лицом, словно ты понятия не имеешь, на какой планете находишься? Не ври, королева. Ты не из тех, кто ездит по таким дырам ради пейзажей.

Открываю рот, чтобы огрызнуться, но слова застревают. Он прав, и это бесит. Но я не собираюсь раскрываться перед ним.

— Давайте так, — говорю, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Вы везете меня до города, я не задаю вопросов про… барана. И мы оба довольны.

Он бросает на меня короткий взгляд, от которого мурашки бегут по коже. Его глаза — как два черных колодца, и я не хочу знать, что там на дне.

— Договорились. Но если начнешь ныть или задавать глупые вопросы, высажу прямо посреди поля.

Киваю, прикусив губу.

О, да, Каролина, ты гений. Села в машину к мужику, который, возможно, опаснее всех тех придурков вместе взятых.

Но что мне оставалось? Идти пешком десять километров? Ждать, пока меня подберут другие идиоты? Я сбежала от одной клетки и не собираюсь попадать в другую. Но этот тип… он не похож на клетку. Он похож на капкан.

Джип мчится по трассе, и я пытаюсь отвлечься, глядя в окно. Поля, поля, еще раз поля. Ни одного намека на город, вокзал или кофе. Украдкой разглядываю мужчину.

Его профиль резкий, как будто вырезанный из камня. Нос с легкой горбинкой, скулы высокие, а щетина делает его похожим на героя, который сбежал из фильма Тарантино. Но не из тех, где все заканчивается хэппи-эндом.

— Как тебя зовут? — спрашиваю, не выдержав тишины.

Господи, Каро, ты что, флиртуешь? С маньяком?

Он молчит, и я уже думаю, что он просто проигнорирует вопрос. Но потом он говорит, не глядя на меня:

— А тебе зачем?

— Ну, знаете, — пожимаю плечами, стараясь говорить небрежно, — обычно, когда кто-то спасает тебя дважды за день, хочется знать, как его зовут. Простая вежливость.

— Вежливость, — в голосе столько сарказма, что я чувствую себя идиоткой. — Назови меня… Спасителем. Пока хватит.

— Спаситель? Серьезно? Это что, теперь я должна вам свечку в церкви ставить?

Он не смеется, но уголок его рта дергается, как будто он сдерживает ухмылку.

— Лучше молись, чтобы до города доехала без приключений, королева красоты.

Закатываю глаза, но внутри все сжимается.

Королева красоты, что за банальщина?

Он него это выражение звучит не как комплимент, а как насмешка. Отворачиваюсь к окну, пытаясь успокоить нервы. Пыль, поля, жара. И этот тип, который, возможно, мой билет к свободе. Или в мир иной.

Минуты тянутся, и я начинаю замечать детали. На заднем сиденье лежит рюкзак, потрепанный, как будто он прошел через войну. Рядом — веревка, аккуратно свернутая, и что-то похожее на нож в чехле.

Нормально, Каро. Просто нож. У всех охотников есть ножи. И веревки. И бараны в целлофане. Это обычное дело.

Но сердце стучит так, будто хочет выпрыгнуть из груди.

— Ты всегда такая нервная? — голос мужчины вырывает меня из мыслей, вздрагиваю.

— А вы всегда такой… загадочный? — огрызаюсь, но голос выдает мою панику. — Может, скажете, куда мы едем? Или это тоже секрет?

— В город, — отвечает он коротко. — Как просила. Расслабься. Если бы я хотел тебя прикончить, ты бы уже не болтала.

— О, как утешительно, — бормочу, скрестив руки.

Смотрю на дорогу, на бесконечные поля.

Да, Каро, дорвалась ты до свободы. Интересно, папа там уже объявил план «Перехват» и разослал мой фоторобот по вокзалам и аэропортам?

Пытаюсь отвлечься, глядя в окно. Поля, поля, снова поля. Внутри джипа жарко, несмотря на открытые окна, но холодный пот стекает по спине, а сарафан безнадежно испорчен, его теперь можно только выбросить.

Волосы? Не спрашивайте. Я уверена, что выгляжу так, словно меня пропустили через соковыжималку и выбросили в поле.

— Так, — начинаю, не выдерживая тишины. — Мы точно едем в город? Потому что, знаешь, я начинаю подозревать, что ты везешь меня в логово маньяка, берлогу, чтобы сшить из моей кожи сумочку.

Мужчина бросает на меня короткий взгляд, и уголок его рта дергается в той самой почти-улыбке, которая бесит меня до зубовного скрежета.

— Королева, — слово звучит издевательски, но делает он это с каким-то странным уважением, — если бы я хотел что-то с тобой сделать, я бы это уже сделал. Расслабься.

Это он так шутит, да? Но мне не до смеха. Замечаю, что дорога под колесами уже не та гладкая (ну, относительно гладкая) трасса, по которой мы ехали. Асфальт сменился грунтовкой, полной ям, и джип подпрыгивает так, что я чуть не бьюсь головой о потолок.

Вокруг не поля, а какие-то заросли, а впереди — лес. Густой, темный, как из тех фильмов, где героиня не доживает до финальных титров.

— Эй, — мой голос дрожит, и я ненавижу себя за это. — Это что, короткий путь в город? Потому что, знаешь, я не подписывалась на тур по местным джунглям!

Мой «спаситель» не отвечает, только крепче сжимает руль. Его молчание режет нервы острее ножа.

Каролина, ты вляпалась. Это конец. Он маньяк. Точно маньяк. Целлофан в багажнике, кровь, шрам, непромокаемый бушлат.

— А ты точно нормальный? — выпаливаю, не в силах больше держать панику внутри.

Он поворачивает голову, глаза прожигают насквозь.

— Раньше надо было думать, а не садиться в машину, — в его голосе столько сарказма, что я чувствую себя идиоткой года.

— Останови! — кричу я, хватаясь за ручку двери. — Останови немедленно! Помогите!

Он фыркает, но резко жмет на тормоз. Джип останавливается так внезапно, что я чуть не влетаю в лобовое стекло. Лицо мужчины — смесь раздражения и какого-то усталого веселья.

— Да, господи, за что мне это? — бормочет он, проводя рукой по волосам. — Королева, ты серьезно? Куда ты собралась? В лес? Там медведи, между прочим.

Но я уже не слушаю.

Паника — мой новый лучший друг, и она толкает на подвиги. Распахиваю дверь, выпрыгиваю из джипа, чуть не падая, и бегу.

Сланцы шлепают по земле, чемодан остался в багажнике, но мне плевать. Я несусь сквозь кусты, ветки хлещут по ногам, цепляются за сарафан, а я только слышу, как он кричит мне вслед:

— Эй, королева! Там медведи! Если встретишь, притворись мертвой! Хотя, судя по твоему характеру, у тебя это не получится! Тебе хана!

Не оборачиваюсь. Лес густой, пахнет хвоей и сыростью, а я бегу, как будто за мной гонятся все маньяки Голливуда. Один сланец слетает, потом второй, чувствую, как иголки и ветки впиваются в босые ноги.

Каро, ты гений. Бежишь босиком в лесу, где, возможно, и правда медведи. Или волки. Господи, как страшно-то!

Спотыкаюсь, чуть не падаю, и наконец останавливаюсь, задыхаясь. Ноги горят, колени дрожат, а сердце выламывает ребра.

Оглядываюсь. Тишина. Только шорох листвы и мое собственное тяжелое дыхание которое слышно за километр.

Где я? И где джип?

Прислоняюсь к дереву, пытаясь отдышаться. Ноги болят, на одной пятке, кажется, кровь — то ли от ветки, то ли от иголок.

Ничего не остается, как идти обратно, по пути ища сланцы, но нахожу я только один. Мой «спаситель» стоит у джипа, скучает, небрежно жует травинку, засунутую в угол рта, и смотрит в мою сторону с ухмылкой.

— Ну, королева красоты, набегалась? — кричит он, сплевывая травинку. — Если так хочешь побегать, то хотя бы не повторяй судьбу того барана. Не выбегай на дорогу, а то собьют.

Понимаю, что бегать дальше глупо. Во-первых, я босая. Во-вторых, я понятия не имею, где я. В-третьих, если тут и правда медведи, то я точно не хочу проверять, насколько хорошо умею притворяться мертвой.

Не такой свободы я хотела. Не в лесу и без обуви.

Выхожу из кустов, стараясь не хромать, хотя ноги горят, словно я наступила на раскаленные угли. Мужчина стоит, скрестив руки, смотрит на меня, как на капризного ребенка, который устроил истерику в супермаркете.

— Закончила? — в голосе смесь насмешки и усталости. — Садись обратно. Надо заехать, скинуть барана, а потом отвезу тебя в город. Как договаривались.

Смотрю на него, пытаясь понять, врет он или нет.

Баран. Конечно. Просто баран. Ага, Каро, верь мужику, у которого в багажнике мясо в целлофане и нож на заднем сиденье.

Но я так устала. Устала от жары, от пыли, от беготни, от страха. Мой мозг выстраивает логическую цепочку: он дважды прогнал придурков, он не тронул меня, когда я сидела в машине, он даже не стал гнаться за мной в лесу.

Может, он и правда не маньяк? Может, просто странный охотник, который любит пугать сбежавших девиц?

— Ладно, — бормочу, хромая обратно к джипу. — Но если ты маньяк, я… я… найду способ тебя достать. Даже из могилы.

Он хмыкает, и это, кажется, самое близкое к смеху, что я от него слышала.

— Королева, если я маньяк, ты уже проиграла. Но пока ты жива, так что не нагнетай.

Сажусь в джип, стараясь не смотреть на свои ноги, зрелище страшное. Замки щелкают, и я вздрагиваю, но он уже заводит двигатель. Мы снова едем, я пытаюсь убедить себя, что все нормально.

Он просто везет барана. Потом отвезет меня в город. Все под контролем.

Снова украдкой разглядываю его. Он сосредоточен на дороге, руки крепко держат руль, бушлат расстегнут, под ним темная футболка, вся в пятнах.

Просто грязь, Каро. Не кровь. Не нагнетай.

Но я нагнетаю. Потому что этот тип все еще меня напрягает.

— Так куда мы едем? — спрашиваю, стараясь, чтобы получалось небрежно, хотя голос дрожит. — К твоему другу-мяснику? Или это кодовое слово для чего-то пострашнее?

Мужчина бросает на меня взгляд, его губы снова дергаются в этой его почти-улыбке.

— Ты слишком много смотрела фильмов. Жара, баран испортится, нужно разделать. Успокойся уже.

— Успокойся? Ты везешь меня в лес, у тебя в багажнике кровавый целлофан, а я должна петь песни и радоваться жизни? Может, ты еще скажешь, что я должна тебе торт испечь за спасение?

— Торт? А ты умеешь? Уверен, что нет.

Он прав, я никогда не пекла торт. Я вообще не знаю, как включать духовку. Моя жизнь — это тусовки, маникюр и папины деньги. Была. До сегодняшнего дня.

Мы едем молча, и я пытаюсь отвлечься, глядя на лес. Деревья высокие, сосны пахнут так, что я почти забываю о своих исцарапанных ногах. Но страх никуда не делся. Он сидит внутри, как холодный ком, и шепчет: «А что, если он врет? Что, если это последний день моей никчемной жизни?»

Вспоминаю Аленку, как она в клубе не растерялась, как боролась, пока я сидела, парализованная страхом. Я хочу быть смелой. Но это сложно, когда ты босая, усталая и сидишь в джипе с типом, который, возможно, опаснее всех, кого ты встречала.

— Слушай, — говорю, не выдержав. — Если ты не маньяк, то почему ты такой… странный? Ну, знаешь, нормальные люди не ездят по лесам с баранами в багажнике и не пугают девушек.

Он снова молчит, и я уже думаю, что он опять проигнорирует. Но потом он говорит, не глядя на меня:

— А ты ходячая катастрофа. И я начинаю жалеть, что вообще остановился.

Ходячая катастрофа. Отлично, Каролина. Это твой новый титул.

Лес вокруг становится гуще, дорога — хуже, а я все еще не знаю, кто он такой и куда мы едем. Начинаю подозревать, что этот день станет самым длинным в моей жизни. Если я, конечно, доживу до его конца.

Сижу за рулем, джип подпрыгивает на ухабах, и каждое мое движение — это борьба с желанием развернуться и высадить эту девчонку прямо посреди леса.

Она рядом, вся такая напряженная, будто я везу ее на эшафот. Босые ноги, исцарапанные и грязные, руки скрещены на груди, словно это может защитить ее от меня.

Или от медведей — судя по всему, поверила, что они здесь водятся. Кошусь на нее и решаю, что пора хотя бы узнать, как зовется эта ходячая катастрофа.

— Эй, королева, — стараюсь, чтобы голос звучал небрежно, хотя внутри все кипит от раздражения. — Как тебя зовут? Или мне и дальше звать тебя королевой красоты?

Девушка поворачивает голову, ее большие карие глаза, обрамленные густыми ресницами, смотрят с подозрением. Но потом она фыркает, поправляя растрепанные волосы, и отвечает:

— Каролина. И, кстати, я не просила тебя звать меня королевой.

— Каролина, — повторяю, уголок рта сам собой дергается в ухмылке. — Почти угадал.

Она закатывает глаза, но я вижу, как ее щеки чуть розовеют — то ли от жары, то ли от моего тона. Возвращаюсь к дороге, сжимая руль так, что костяшки белеют, и мысленно костерю себя последними словами.

За что, господи? За какие грехи я ввязался в эту историю?

Мне 33 года, и последние полгода я жил так, как хотел. Один. В глуши. Дом, озеро, пристань, лес, где грибы и ягоды, и охота, когда душа просит.

Куры, которые кудахчут по утрам, и наглый петух Валера, который орет так, будто я ему что-то должен. Все было просто. Спокойно. Никто не лез в мою жизнь, и я не лез в чужую.

Но нет, Богдан Ярославович, ты решил поиграть в Робин Гуда. Увидел девицу в беде, дважды спас ее от местных придурков и теперь везешь к себе домой, как какой-то благородный рыцарь.

Только вместо коня — джип, вместо доспехов — старый бушлат, а вместо благодарности — ее панические вопли про маньяков и сумочки из человеческой кожи.

Лукьянов, ты придурок года.

Мой дом — не какая-то развалюха, как можно было бы подумать. Я отстроил его из руин, что достались мне в наследство от деда. Старик был легендой в этих краях — лесник, который кошмарил браконьеров так, что они до сих пор обходят этот лес стороной.

Он оставил участок, озеро и кучу воспоминаний о том, как учил меня стрелять и отличать съедобные грибы от тех, что отправят тебя на тот свет. Я вложил все свои сбережения, чтобы привести дом в порядок: новые бревна, крепкая крыша, окна, которые не свистят на ветру.

Теперь он стоит, как крепость, — теплый, уютный, мой. А рядом озеро, где я иногда рыбачу, и лес, где я охочусь. И, конечно, этот чертов Валера, который считает себя хозяином двора.

Все было идеально. До сегодняшнего дня.

Зачем я вообще остановился у того магазина? Мог бы проехать мимо, как нормальный человек, который знает, что жизнь учит каждого своими методами. Не лезешь — не вляпаешься.

А эта Каролина… Она же ходячая катастрофа.

С ее розовым чемоданом, который весит, как будто там кирпичи, на каблуках, которые она напялила. С языком острым, удивительно, что его еще никто не укоротил.

Она нарывалась на неприятности с таким энтузиазмом, словно это ее призвание. И я, как дурак, решил, что должен ее спасти. Ну, спас. Дважды. И что?

Теперь она сидит в моем джипе, смотрит на меня, как на серийного убийцу, и бормочет что-то про целлофан в багажнике. Да не трогал я этого барана, он сам выскочил на дорогу, отбившись от своих собратьев.

У нас тут разные люди живут, вот Али разводит баранов, это его сбежавший кусок мяса на ножках. Он, небось, уже начал портиться из-за этой жары, а она думает, что я везу ее на разделку. Чертовы городские.

И вот теперь эта Каролина. Королева, мать ее, на всю голову. Сидит, смотрит в окно, и я почти слышу, что ее мозг работает на пределе, выстраивая теории заговора.

Маньяк, медведи, сумочки из кожи — господи, да у нее фантазия покруче любого триллера. Я бы посмеялся, если бы не был так зол на себя.

Зачем я ее подобрал? Зачем везу к себе? Мог бы подвезти до города, ну, город — это громко сказано, так, городишко, высадить на автобусной станции и забыть как страшный сон. Но нет, я решил, что должен убедиться, что она не вляпается в очередную историю.

Благородство, мать его. Оно меня и погубит.

— Слушай, — ее голос вырывает меня из мыслей, и я чуть не влетаю в очередную яму. — Ты хоть иногда моргаешь? Или это тоже часть твоего маньячного образа?

Бросаю на нее взгляд, и она тут же отворачивается, делая вид, что ей очень интересно разглядывать сосны за окном. Ее щеки горят — то ли от жары, то ли от страха, то ли от злости. Наверное, все сразу.

Хмыкаю, не сдержав улыбки. Она бесит меня до зубовного скрежета, но в ней есть что-то… что понять еще не могу. Как искра, которая вот-вот подожжет все вокруг. И я, как идиот, таскаю эту взрывоопасную девицу в своем джипе.

— А ты всегда такая болтливая, Каролина? — огрызаюсь, но без особого яда. — Или это от страха язык развязался?

— Я не боюсь, — врет, голос дрожит. — Просто… знаешь, когда тебя везут в лес, где, возможно, медведи, а в багажнике лежит что-то, завернутое в целлофан, это немного напрягает. Даже если ты не маньяк.

— Баран, — говорю я, мой голос звучит устало, как будто я объясняю это в сотый раз. — Это баран. Он сам виноват. А ты, королева, слишком много фильмов насмотрелась.

Она фыркает, но я вижу, как ее плечи чуть расслабляются. Совсем чуть-чуть. Она все еще не доверяет мне, и, честно говоря, я ее не виню. Я бы тоже не доверял мужику, который выглядит так, будто только что вышел из леса после недельной охоты.

Мои волосы отросли, щетина на лице уже больше похожа на бороду, а глаза, как говорила моя бывшая, «смотрят так, будто ты уже прикинул, где закопать тело». Может, она была права. Может, я и правда стал дикарем. Но мне это нравилось. До сегодняшнего дня.

Дорога становится хуже, джип трясет, как в стиральной машине, слышу, как Каролина шипит что-то про свою задницу и отсутствие нормальных дорог. Молчу, сосредоточившись на том, чтобы не влететь в очередную яму.

Лес вокруг густеет, сосны смыкаются над головой, чувствую, как напряжение в груди немного отпускает. Это мой мир. Здесь я знаю каждую тропу, каждое дерево. Здесь я дома.

И эта девчонка, которая возомнила себя королевой мира, не испортит мне жизнь. Я довезу ее до города, посажу на автобус и забуду. А потом вернусь к своему озеру, к своим курам, к Валере, который, наверное, уже репетирует новый утренний концерт. Вот только скину барана и снова обратно.

Мы выезжаем из леса на небольшую поляну, и мой дом появляется перед глазами — крепкий, с бревенчатыми стенами и широкой верандой, где я иногда пью кофе, глядя на озеро. Это не руины, какими они были, когда я приехал сюда.

Я вдохнул в этот дом новую жизнь, как дед когда-то вдохнул в него свою. Озеро блестит за домом, пристань чуть покачивается на воде, а куры как по команде начинают кудахтать, увидев джип.

Пернатый диктатор Валера вышагивает по двору, словно не я, а он здесь главный. Останавливаю машину, глушу двигатель и поворачиваюсь к Каролине, ожидая, что она скажет что-нибудь язвительное. Но она молчит. Глаза, огромные, как у олененка, смотрят на дом, на озеро, на кур, и в них — чистая паника.

— Это… — голос тихий, она поворачивается ко мне, лицо бледнеет, как будто она увидела привидение. — Это ведь не город. И не автобусная остановка. Куда ты вообще меня привез?

— Ты чем слушала?

— Чем?

— Вот и спрашиваю: чем? Барана скину и отвезу. Не ссы в трусы, королева.

Да, мужик странный.

Эта мысль возникает в голове, пока я стою на утоптанной земле перед его домом босиком, кажется, окончательно потеряв веру в себя. Лес вокруг пахнет хвоей, озеро блестит за домом, и снова эти треклятые куры. Когда они успели захватить мир?

Мои ноги исцарапаны, каждый шаг отзывается болью, но я держу подбородок выше, как учили на уроках художественной гимнастики, да, да, я и так умею, у меня, между прочим, есть разряд, и шпагат у меня лучший.

Но этому гражданину, который просил себя называть Спасителем, лучше не знать обо мне много. Конечно, на маньяка он не тянет, хотя я не специалист, пока не тянет. Но доверять ему? Увольте. Он может быть кем угодно: от охотника до местного отшельника, который коллекционирует черепа и кости в сарае.

Я не боюсь, нет. Опасаюсь. Есть разница.

Мой Спаситель вылезает из джипа, хлопает дверью так, что я вздрагиваю, и идет к багажнику. Слежу за ним, словно он сейчас достанет не тушу барана, а гранатомет. Но нет, он вытаскивает огромный сверток в мутном целлофане, через который просвечивает что-то красное.

И делает это так легко, будто всю жизнь таскает такие тяжести. Плечи напрягаются под бушлатом, руки, покрытые мозолями и шрамами, даже не дрожат. Он закидывает тушу на плечо и шагает к сараю у дома, будто это не баран, а мешок с перьями.

— Эй, — не выдерживаю я, голос выходит резче, чем планировала, — может, ты мясник?

Он оборачивается, темные глаза прожигают насквозь. Уголок рта дергается в той самой ухмылке, от которой хочется то ли фыркнуть, то ли запустить в него тяжелым камнем.

— Угадала, королева, — отвечает он. — Мясник, охотник, лесной маньяк — выбирай, что тебе больше нравится

Шутит, конечно. Чувствуется школа Евгения Петросяна. Откуда я знаю про Петросяна в двадцать лет? Так это папуля мой его поклонник и даже таскал меня на его концерт по малолетству.

Этот тип не похож на мясника. Слишком… дикий. Слишком много в нем чего-то необъяснимого, словно он знает этот лес лучше, чем я знаю меню своего любимого кафетерия в Москве. Но я не собираюсь показывать, что он меня напрягает.

Поправляя бретельку сарафана, который липнет к телу от жары, щурюсь, оглядывая это место. Дом крепкий, бревенчатый, с широкой верандой, на которой стоит старое кресло-качалка. За домом блестит озеро, спокойное, как зеркало, и я почти слышу, как оно шепчет: «Добро пожаловать в глушь, Каролина».

— Слушай, — стараясь звучать небрежно, хотя внутри все сжимается от мысли, что я в какой-то глуши с мужиком, который таскает бараньи туши вместо гирь. — У тебя тут хоть туалет есть? Или мне искать ближайший куст?

Мужчина бросает на меня взгляд, и я готова поклясться, что в его глазах мелькает что-то вроде веселья. Он опускает тушу на деревянный стол у дома, вытирает руки о джинсы и кивает в сторону маленькой постройки.

— Туалет там, принцесса. Но не жди там спа-салона с пенной ванной и лепестками роз.

Черт, он что, мысли читает? Я действительно мечтала о ванне, горячей, с пеной, где можно смыть эту пыль, этот пот и этот день, который уже тянет на худший в моей жизни. Но сдаваться я не собираюсь.

— О, да, — язвлю, поправляя волосы, которые, клянусь, сейчас больше похожи на солому, чем на мою гордость. — А ты, наверное, каждое утро принимаешь душ под водопадом, как герой какого-нибудь боевика. Только без камеры и саундтрека, да?

Он хмыкает, и это почти смех, но такой, будто он не хочет признавать, что я его развеселила.

— Иди уже.

Закатываю глаза, но внутри все сжимается. Туалет. На улице. В этой глуши. Шагаю к постройке, которую он назвал туалетом, и с каждым шагом чувствую, как моя уверенность тает.

Когда я дохожу до деревянной двери, на которой вырезано сердечко — сердечко, серьезно? — замираю. Это не туалет. Это… это какой-то портал в Средневековье. Доски скрипят, запах — смесь земли, сырости и чего-то, что я даже не хочу идентифицировать.

Стою, уставившись на это сердечко, и чувствую, как во мне борются две Каролины: одна, которая хочет развернуться и бежать обратно в город, где есть нормальные туалеты и кофемашины, и другая, которая говорит, что я не могу показать этому лесному мужику, что меня можно сломать.

— Ну что? — мужской голос доносится сзади, оборачиваюсь. Он стоит у дома, скрестив руки, смотрит на меня с этой своей ухмылкой, которая одновременно бесит и заставляет меня выпрямить спину. — Решила, что кусты лучше?

— Очень смешно, — огрызаюсь, сжимая кулаки так, что пальцы белеют. — Просто оцениваю, насколько твоя хибара соответствует моим стандартам. Спойлер: пока что ноль из десяти.

— Давай, Каролина. Если передумаешь, озеро вон там.

Фыркаю, но внутри все кипит. Он думает, что я какая-то избалованная девчонка, которая не справится без своего латте и маникюра. Ну и пусть. Пусть думает.

Я докажу, что могу быть не только королевой, но и той, кто выживет в этой глуши. Даже если для этого придется зайти в этот чертов туалет.

Толкаю дверь, и она скрипит так, будто жалуется на мою наглость. Внутри темно, пахнет сыростью, и я почти уверена, что где-то в углу прячется паук размером с мою ладонь.

Замираю на пороге, нет, Каролина Саркисян не будет визжать из-за туалета. Не будет. Я сбежала от родителей, от их планов на мою жизнь, от этого Армена с его идеальной улыбкой и идеальной машиной.

Я могу справиться с этим. Могу.

Но, черт возьми, как же я хочу ванну с пеной! И кофе. И нормальную жизнь. Я стою, глядя на это дурацкое сердечко, и понимаю, что не готова зайти внутрь. Не готова признать, что моя новая жизнь начинается с этого.

С антисанитарии, кур и мужика, который, похоже, считает меня ходячей катастрофой. И, может, он прав. Может, я и есть катастрофа. Но я не сдамся. Не перед ним, не перед этим туалетом, не перед собой.

— Ты там что, мемуары пишешь?

Я оборачиваюсь, готовая выдать что-то ядовитое, но слова застревают в горле. Он стоит в нескольких шагах, с этой своей ухмылкой, и я вдруг понимаю, что он не просто дразнит меня. Он ждет, что я сломаюсь. И это придает мне сил.

— Не переживай, я просто выбираю, с какой ноги начать покорять это сооружение. Но я скоро вернусь, чтобы ты мог дальше наслаждаться моим обществом.

Он хмыкает, и я, не давая себе времени передумать, толкаю дверь и шагаю внутрь. Сердце колотится, но я не оглядываюсь. Пусть думает, что я не справлюсь. Пусть думает, что я королева. Даже если внутри я просто напуганная девчонка, которая понятия не имеет, что делает.

К моему удивлению, внутри не так уж и плохо. Никакого запаха, который я ожидала, ни того неопознанного ужаса. Пол сухой, чистый, выложен досками, которые выглядят так, будто их вчера полировали.

И вместо дыры в полу и вонючей ямы — настоящий унитаз. С крышкой! А рядом, на деревянной полочке, аккуратно лежит рулон туалетной бумаги — четырехслойной, мягкой, как в дорогом отеле.

Стою, оглядываюсь и не верю своим глазам. Это что, он специально держит этот туалет в таком порядке? Для кого? Для кур?

Закрываю дверь, делаю свои дела, и, пока мою руки в маленькой раковине с мылом, которое пахнет лавандой, в голове начинает складываться план. Гениальный.

Здесь, в этой глуши, меня точно никто не найдет. Ни родители, ни их планы, ни Армен. Этот Спаситель — мой билет в свободу. Надо только придумать, как остаться.

Смотрю на себя в маленькое зеркало над раковиной — волосы, конечно, кошмар, но глаза горят. План уже зреет. Может, сказать, что я потеряла паспорт? Или что меня ищут бандиты? Хотя паспорт я и так потеряла.

Нет, слишком драматично, он не поверит. Надо что-то проще, убедительнее. Например, я могла бы предложить помочь ему… с чем? С курами? С бараном? Нет, это не мое.

Но я могла бы… ну, скажем, вести его бухгалтерию? У отшельников ведь тоже есть счета, правда? Или прикинуться, что я умею готовить. Да, это может сработать. Он же не знает, что мой кулинарный опыт ограничивается яичницей и заказом суши.

Выхожу из туалета, расправив плечи, с видом, словно только что покорила Эверест. Он все еще стоит у дома, разглядывает этого несчастного барана, но я замечаю, как он бросает на меня взгляд. Ухмылка никуда не делась, но теперь я готова ответить.

— Ну что, выжила?

— О, ты даже не представляешь, — говорю я, подходя ближе и стараясь казаться уверенной. — У тебя там, между прочим, туалетная бумага лучше, чем в моем отеле в Турции. Может, ты не такой уж дикарь?

Уголки его губ чуть приподнимаются. Отлично, он клюнул. Теперь надо аккуратно подвести к моему плану.

— Слушай, — начинаю, поправляя сарафан и стараясь выглядеть максимально непринужденно, — у меня тут… ситуация. Я, скажем так, решила поменять свою жизнь кардинально, хочу слиться с природой, почистить карму и чакры от негатива. Думаю, твой дом — идеальное для этого место. Можно я останусь, буду по хозяйству помогать, готовить, например? Яичница у меня — пальчики оближешь.

Он смотрит на меня, и я чувствую, как его взгляд сканирует похлеще любого рентгена, будто я — туша, которую он собирается разделать. Но я не отступаю. Улыбаюсь, поправляю волосы и жду. Он должен согласиться. Должен.

— Готовить, говоришь? — наконец произносит он, и в его голосе слышится что-то между недоверием и весельем. — А что еще ты умеешь, королева?

— О, ты удивишься, — отвечаю, улыбаясь, хотя внутри у меня все дрожит от того, насколько я блефую. — Дай мне шанс, и я докажу, что я не просто городская фифа. Ну, что скажешь? Сделка?

Он молчит, смотрит на меня, и я почти слышу, как в его голове крутятся мысли. Наконец он кивает — медленно, будто не до конца уверен.

— Ладно, Каролина. Посмотрим, что ты можешь, но учти, работа тяжелая и грязная.

Смеюсь, хотя сердце колотится. План сработал. Пока. Теперь главное — не облажаться. И, может, научиться готовить что-то кроме яичницы. Но это уже детали. Я остаюсь. Здесь, в этой глуши, с этим странным мужиком и его курами.

Скрестив руки, стою у крыльца, смотрю, как эта «королева городских джунглей» тащит свой розовый чемодан по траве. Босые ноги исцарапаны, и я почти слышу, как она мысленно проклинает каждую травинку и камушек. И все же она идет, высоко задрав подбородок, как по подиуму на неделе моды.

Господи, за что мне это?

Я полгода жил в гармонии с лесом, озером, теперь связался с ходячей катастрофой. Серьезно, эта девчонка — как граната с выдернутой чекой, и я, как последний идиот, решил, что должен держать ее подальше от взрыва.

Почему?

Потому что она, похоже, притягивает неприятности, как магнит — железные опилки. Если я отпущу ее сейчас, она либо сядет в машину к очередным придуркам, либо станет кормом для местных собак. Нет, лучше пусть сидит здесь, под моим присмотром. По крайней мере, цела будет. Пока.

— Эй, королева, ты чемодан тащишь или он тебя? Может, его на руках понести, как младенца?

Она останавливается, бросает взгляд, полный такого яда, что я почти жду, что трава подо мной загорится. Но потом выпрямляется, поправляет волосы — которые выглядят так, будто их расчесывал ураган, — и отвечает с таким видом, будто я ей на нервы действую с рождения:

— О, не переживай, Я справлюсь. Это ты, похоже, привык таскать только туши в целлофане, а не помогать девушкам.

Умница. Язык у нее острый, и я начинаю подозревать, что она не так проста, как кажется. Но это меня даже забавляет. Не каждый день в мою глушь заносит таких, как она.

Обычно тут только местные, которые либо боятся меня, либо уважают, либо и то, и другое. А эта… Каролина смотрит на меня, как на экспонат в музее странностей, и я не знаю, бесит меня это или веселит.

— Шевелись, — бурчу, кивая в сторону небольшого домика рядом с баней. — Твое королевское ложе там.

Она хмурит брови, оглядывает постройку, вижу, как в ее глазах мелькает смесь ужаса и скептицизма. Домик, конечно, не дворец. Я жил там, пока приводил в порядок основной дом.

Бревенчатые стены, маленькое окошко, кровать, стол, печка — все, что нужно для жизни. Ну, для моей жизни. Для нее, похоже, это как ссылка в Сибирь.

Но я не собираюсь устраивать ей пятизвездочный отель. Пусть привыкает.

— А где хрустальная люстра и джакузи?

— Джакузи вон там, — киваю на озеро, сдерживая смех. — А люстру можешь сама вырезать из сосны. Нож дам.

Молчит, идет за мной, волоча чемодан, открываю дверь домика, пропуская ее вперед. Внутри пахнет деревом и немного сыростью — я давно сюда не заходил.

Кровать заправлена старым шерстяным одеялом, на столе стоит керосиновая лампа, а в углу — маленькая буржуйка, которая спасала меня зимой. Скромно, но чисто. Я не любитель бардака.

Каролина заходит, оглядывается, и я жду, что она начнет ныть про отсутствие вайфая или кофемашины. Но она молчит, только проводит пальцем по столу, проверяя на пыль, и морщится.

— Ну, что скажешь, королева? Подойдет для твоей кармы и чакр?

В ее глазах мелькают вызов и упрямство одновременно.

— Пойдет, — отвечает, хотя я вижу, что ей хочется сказать что-то в духе «это хуже, чем ночевка в хостеле». — Только, знаешь, я бы добавила пару подушек. И, может, шторки. И кондиционер. Но для начала сойдет.

Хмыкаю. Ну, хоть не визжит. Это уже прогресс.

— Располагайся, — говорю, кивая на кровать. — Но учти, я уезжаю. Вернусь к вечеру. Хочу, чтобы к этому времени был ужин. На летней кухне все есть — плита, посуда, мясо оставлю. Баран свежий, не переживай. Сможешь?

Ее лицо вытягивается, глаза становятся размером с блюдца, и я едва сдерживаю ухмылку. О, да, Каролина, ты же обещала готовить. Пальчики оближешь, говорила? Посмотрим, как ты будешь разделывать баранину с маникюром.

— Ужин? — переспрашивает, в голосе слышится легкая паника. — Серьезно? Я… я, конечно, могу, но… баран? Это что, мне его резать?

— Не бойся, королева, — говорю, наслаждаясь ее реакцией. — Я тебе кусок отрежу. Просто пожарь. Соль, перец — не ошибешься. Или ты думала, что яичница — это верх кулинарии?

Она открывает рот, чтобы что-то ответить, но потом закрывает его, сжимает губы и кивает с таким видом, будто я только что поручил ей штурмовать крепость. Это так забавно, что я почти жалею, что уезжаю.

Хочу посмотреть, как эта городская фифа будет бороться с куском мяса. Но дела не ждут. Надо найти тех придурков, которые сперли у нее сумочку.

Не потому, что я такой добрый, а потому, что я не люблю, когда в моих краях творят беспредел. Это мой лес, мои дороги, и я здесь закон.

— Ладно, не спали дом, Каролина. И не дразни Валеру. Он обидчивый.

— Валеру? — переспрашивает девушка, и я слышу, как ее голос дрожит от смеси любопытства и ужаса. — Это кто?

— Петух, — бросаю через плечо, уже шагая к джипу. — Увидишь. Главное, не пытайся его погладить. Он не кот.

Ухожу, оставляя ее, сейчас только отрежу свою часть от барана, а остальное увезу владельцу, мне много не надо. Оборачиваюсь, хотя этого делать не стоило, она стоит в дверях, смотрит на меня, и в ее глазах — коктейль из упрямства, страха и чего-то еще, что я пока не могу разобрать.

Может, это ее городская гордость? Или просто идиотская уверенность, что она справится? Не знаю. Но это точно будет весело.

Дорога петляет через лес, джип подпрыгивает на кочках, пытаюсь понять, во что я вообще ввязался.

Каролина.

Серьезно, ты оставил у себя дома девчонку, которая выглядит так, будто ее только что выгнали из реалити-шоу за излишнюю драматичность? Она же сожжет усадьбу. Или хуже — прибьет Валеру. Представляю, как этот пернатый диктатор орет на нее, а она орет в ответ. Картина, достойная «Оскара».

Но что-то в ней есть. Не могу понять что. Может, взгляд, в котором одновременно желание меня придушить и мольба о помощи. Может, ее наглость, которая бесит, но и заставляет уважать.

Она не сломалась, когда те клоуны на мопедах сперли ее сумочку. Не сломалась, когда я вез ее в лес, а она думала, что я маньяк. И даже сейчас, босая, в пыльном сарафане, она стоит, готова покорять мир. Или хотя бы мой двор.

Но главное — я не могу оставить ее просто так. Не потому, что я такой рыцарь, а потому, что она, похоже, не из тех, кто просто сидит и ждет. Она вляпается в очередную историю, и мне, как дураку, придется ее вытаскивать.

Лучше уж держать под боком. А заодно выяснить, как эта краля оказалась в наших краях. Сбежала от богатого папочки? От жениха? Или, может, от закона?

Хотя, если посмотреть на ее маникюр и чемодан, закон — вряд ли. Скорее семейная драма. Но я выясню. Я всегда выясняю.

Первая остановка — поселок. Там тусуются все местные придурки, включая тех, кто на мопедах. Я знаю этих пацанов. Витек с серьгой, Серега без зуба и тот, с татуировкой, которого все зовут Кот, хотя он больше похож на крысу.

Они мелкие шакалы, воруют по мелочи, пугают девчонок, думают, что они короли дорог. Но в моих краях король — я. И они это знают.

До поселка полчаса езды. Джип рычит, лес мелькает за окнами, а я думаю, как лучше прижать этих клоунов. Они не из тех, кто сразу расколется, но у меня есть методы.

Дед научил меня не только стрелять, но и говорить так, чтобы люди слушали. Один мой взгляд — и они уже начинают заикаться. А если добавить пару слов и, скажем, нож, который я всегда ношу с собой, то они вообще готовы петь, как соловьи.

Но пока я еду, в голове крутится Каролина. Как она там? Уже сожгла кухню? Или пытается подружиться с Валерой?

Представляю, как она стоит и смотрит, как на врага народа, на кусок баранины, который я оставил на столе, и пытается вспомнить, что такое сковородка. Да, это будет катастрофа.

Но я почему-то хочу это увидеть. Хочу посмотреть, как эта городская фифа будет бороться с моим миром. И, может, даже выиграет.

Поселок появляется за поворотом — несколько покосившихся домов, магазин с облупленной вывеской и площадь, где обычно тусуются местные. Останавливаю джип у магазина, выхожу, хлопаю дверью.

Рыжая продавщица, Нина, выглядывает из-за прилавка, видит меня и тут же делает вид, что занята. Она меня побаивается, хотя я никогда не давал повода. Просто репутация деда до сих пор работает, но моя репутация еще хуже.

— Нина, где Витек и его шакалы?

Она мигает, облизывает губы, явно прикидывая, стоит ли врать. Но потом кивает в сторону гаражей за магазином.

— Там они, Богдан Ярославович. Как всегда, на своих мопедах крутятся. А что стряслось?

— Девчонка городская, — отвечаю коротко. — Сумку у нее сперли. Знаешь что-нибудь?

Нина хмыкает, качает головой, но я вижу, как ее глаза бегают. Она что-то знает, но не скажет. Ладно, разберусь сам.

Гаражи — это местный притон. Ржавые ворота, запах бензина и пива, матерные надписи на стенах. Витек и его команда сидят на ящиках, курят, ржут, как будто они герои комедии.

Увидев меня, замолкают как по команде. Витек, тот, что с серьгой, пытается сделать вид, что он крутой, но я вижу, как его рука дрожит, когда он тушит сигарету.

— Богдан Ярославович, — начинает он, растягивая улыбку. — Какими судьбами?

— Сумка, — говорю, не тратя слов. — Городская девчонка. Где?

Витек переглядывается с Котом, потом с Серегой. Они явно не ожидали, что я приду за этим. Но я не тороплю. Просто стою, смотрю, и мой взгляд делает свое дело. Витек начинает ерзать.

— Да мы… это… просто пошутили, — мямлит он. — Сумка в гараже. Мы ничего не трогали, Ярый… ой, Богдан Ярославович, клянусь!

— Принеси, — киваю, не повышая голоса. Не нужно кричать, чтобы тебя услышали.

Витек пулей бежит в гараж, возвращается с сумочкой — маленькой, кожаной, явно дорогой. Открываю, проверяю. Паспорт, кошелек, телефон с треснувшим экраном, но последняя и дорогая модель известного бренда с чехле с кристаллами. Все на месте. Молодцы, шакалы, хоть мозгов хватило не рыться.

— Еще раз увижу, что вы к кому-то лезете, — говорю, глядя Витьку в глаза, — и будете бегать быстрее своих мопедов. Понял?

Он кивает так, будто у него шея на пружине. Кот и Серега вообще молчат, уставившись в землю. Ладно, с этим разобрались. Да, Каролина оправдывает свое прозвище — «королева», раз имеет такие вещи.

Теперь надо понять, кто она такая и почему сбежала. Хотя, может, лучше не знать. Может, лучше отвезти ее в город и забыть. Но я уже знаю, что не отпущу. Пока не разберусь.

Стою посреди двора, босая, с растрепанными волосами, и чувствую себя героиней какого-то нелепого реалити-шоу, где главный приз — выживание без нервного срыва.

Джип моего так называемого Спасителя исчез за поворотом, оставив за собой облако пыли, которая, кажется, въелась мне в кожу навсегда. Лес вокруг шумит, озеро за домом блестит, а я сама не верю, что у меня все получилось.

Оглядываюсь. Двор — не сказать чтобы огромный, но здесь живенько. Куры копошатся в пыли, у них своя тусовка, а одна, особо наглая, косится на меня, как на конкурентку.

И тут я замечаю… Валеру.

Петуха.

Здоровый, с ярко-красным гребнем и перьями, блестящими на солнце. Он важно вышагивает и смотрит на кур свысока.

Валера, значит? Ну, здравствуй, пернатый король.

Валера замечает меня и, клянусь, замедляет шаг, словно хочет произвести впечатление. Гребень покачивается, глаза блестят, как у мафиози, который пришел за долгом.

Выпрямляю спину, поправляю сарафан — который, честно, уже больше похож на тряпку для мытья полов, и смотрю на него в ответ. Нет, я точно не боюсь кур, точнее, петухов, да и что они могут сделать?

— Слушай сюда, Валера, — начинаю, скрестив руки на груди, сама не понимая, зачем вообще разговариваю с петухом? — Давай сразу договоримся. Ты тут, может, и царь, но я не из тех, кто будет кланяться твоему гребню. Ясно? И если ты решишь мне мешать, клянусь, я найду кастрюлю и сварю из тебя суп. С картошкой и специями. Будешь главным блюдом, Валера. Усек?

Да, Каро, тебе пора в психушку.

Валера останавливается, наклоняет голову набок, будто прикидывает, серьезно я говорю или нет. Потом издает какой-то гортанный звук — не то кудахтанье, не то насмешка — и важно шествует дальше, не удостоив меня вниманием.

Ну и ладно. Я выиграла этот раунд. Или нет?

Черт, Каро, ты только что спорила с петухом. Новый уровень падения.

Ладно, хватит разборок с птицами. Пора выполнять обещание. Ужин. Я же сказала этому лесному мужику, что приготовлю что-то, от чего он пальчики оближет.

Хотя, если честно, я даже не уверена, умею ли я включать плиту. Но Каролина Саркисян не сдается. Никогда. Даже если придется сражаться с куском мяса размером с мою голову.

Шлепаю босиком к летней кухне — деревянной постройке с навесом. Внутри пахнет деревом, углем и чем-то, что я не могу опознать, но надеюсь, это не прошлогодний суп.

На столе лежит он.

Шмат мяса.

Огромный, как будто кто-то просто отрубил половину барана и сказал: «Готовь, королева». Стою, уставившись на этот кусок, чувствую, как мой энтузиазм испаряется.

— Ох, неужели я не справлюсь с куском мяса? Это же просто… мясо. Нужно пожарить его, и все. Соль, перец, сковородка — как в кулинарном шоу. Я смотрела эти передачи, я знаю, как это работает. В теории.

Подхожу ближе, разглядываю шмат. Он выглядит… угрожающе. Он точно знает, что я понятия не имею, что с ним делать.

Рядом на столе — нож, соль в банке, перец в пакетике и сковородка, которая, клянусь, пережила вторую мировую. Беру нож, но потом кладу его обратно.

Нет, не сейчас. Я так устала. Я вымоталась. Я тащила чемодан, тряслась в прицепе трактора, бегала по лесу, пережила встречу с тремя придурками на мопедах и тремя другими в «Ладе». Мне нужен отдых. Мясо подождет. Оно никуда не убежит. Надеюсь.

— Все гениальное просто, — говорю я себе, разворачиваясь. — Сначала сон, потом подвиги. Даже Наполеон спал перед битвой. Или нет? Неважно.

Шлепаю обратно к домику, который мой Спаситель великодушно выделил мне. Внутри пахнет деревом, кровать выглядит скромно, но я падаю на нее, как на перину в пятизвездочном отеле.

Жесткая, скрипучая, но после всего, что было, это почти рай. Вытягиваюсь, закрываю глаза и не успеваю даже подумать, как проваливаюсь в сон.

Просыпаюсь от холода.

Сквозь щели в окне тянет сыростью, понимаю, что солнце давно село. На улице темно, как в каком-то триллере, где героиня вот-вот услышит шаги за дверью.

Ежусь, обнимаю себя руками, пытаясь согреться. Лампочка на потолке — тонкая, как соломинка, — включается с таким скрипом, будто я разбудила древнего духа.

Свет тусклый, но хватает, чтобы разглядеть чемодан, который стоит в углу.

— Так, Каролина, — бормочу, потирая руки. — Ты не в Москве, не в спа-салоне, но ты жива. И это уже победа.

Открываю чемодан, роюсь в вещах. Платья, косметика, три пары туфель — о, да, я гений планирования. Из теплого — только толстовка, которую я взяла на случай «а вдруг на море будет шторм». Ярко-розовая, с надписью «Queen of Everything», не могу не усмехнуться. Ну, хоть что-то в этом хаосе соответствует моему статусу.

Снимаю сарафан, натягиваю толстовку поверх белья. Она едва прикрывает пятую точку, смотрю на свои туфли — шпильки, родненькие, кстати, очень дорогие. Они покрылись пылью, смотрят на меня с укором.

— Спокойно, девочки, — шепчу им, как старым подругам. — Вы еще выйдете на сцену. Но не сегодня.

Роюсь в чемодане, нахожу пару носков — белые, с дурацкими ананасами, которые я купила в приступе шопоголизма. Натягиваю их, но обуви у меня больше нет.

Оглядываю домик и замечаю в углу калоши. Огромные, резиновые, на пять размеров больше моей ноги. Они выглядят устрашающе, но выбора нет.

— О, да, — хмыкаю, засовывая ноги в калоши. — Я теперь официально королева деревенского кутюра. Пора на подиум. То есть на кухню.

Ковыляю к летней кухне, калоши шлепают по земле, как ласты, толстовка едва прикрывает то, что должна прикрывать. Если бы Аленка меня сейчас увидела, она бы умерла со смеху. Или записала это на видео и шантажировала бы до конца жизни. Но я не сдаюсь.

Ужин. Я обещала ужин.

На кухне все так же пахнет деревом и углем. Мясо на столе никуда не делось, смотрит на меня. Беру огромный нож, прикидываю, как бы отрезать кусок, но потом кладу его обратно.

Нет, я даже не знаю, с какой стороны подойти к этому монстру. Может, просто… засунуть его в духовку? Или на сковородку целиком? Или… черт, где телефон и Google, когда он нужен?

Пожарить мясо — это не сложнее, чем сдать экзамен по маркетингу. Просто делай.

Но внутри я понимаю, что маркетинг и мясо — это разные вселенные. Сажусь на стул, он скрипит. Мой Спаситель не такой уж страшный. Ну, да, выглядит как герой ужастика, но он дважды прогнал местных придурков. Это уже плюс.

И туалет у него, между прочим, чище, чем в некоторых московских кафе. Он просто… странный. Как я. Мы в каком-то смысле родственные души. Ну, или хотя бы родственные катастрофы.

С ним нужно просто подружиться. Пара улыбок, пара шуток, и он будет есть из твоих рук. Ну, или хотя бы не выгонит.

Идея остаться здесь кажется все более гениальной. Меня никто не найдет. Ни папа с его «традициями», ни мама с ее «так принято, Каро», ни Армен, гори он в адском огне.

Здесь, в этой глуши, я могу быть кем угодно. Даже той, кто умеет готовить. Ну, или хотя бы притвориться. А там, глядишь, и правда научусь. Или найду, как сбежать в город, где есть кофе и нормальная обувь.

Смотрю на мясо, потом на часы — все, что у меня осталось от прежней роскошной жизни. Уже вечер, а хозяина все нет. Может, он застрял где-то в лесу? Или к женщине какой заехал на огонек? Тогда он может вернуться только утром, а кушать хочется сейчас.

Встаю, беру нож и с видом великого шеф-повара тыкаю в мясо. Оно не сопротивляется, острие входит легко. Хм, а это, оказывается, просто. Ну все, ужин точно будет!

Что-то пошло не так.

Ну, это мягко сказано. Это не просто «не так», это катастрофа мирового масштаба, достойная первой полосы газеты с заголовком: «Каролина Саркисян против куска мяса: кто кого?»

Спойлер: мясо победило.

Я стою на летней кухне, понимая, что я никогда в жизни не резала ничего сложнее авокадо для тоста. Кусок мяса огромный и пахнет так… так странно.

— Так, я обязана с ним справиться. Это просто физика. Нож, мясо, сковородка. Как в учебнике или в кулинарном шоу.

Беру нож, тыкаю в мясо, и, о чудо, оно поддается. Хм, может, я не такая уж безнадежная? Отрезаю кусок — несуразный, кривой, ладно, сойдет для первого раза. Теперь сковородка. Она стоит на плите, чугунная, тяжелая, как мои мысли о том, как я вообще здесь оказалась.

Плита — газовая. Это уже вызывает у меня легкую панику. У нас дома была индукционная, с сенсорной панелью, которая включалась одним касанием. А тут… тут какой-то древний артефакт с ручками, которые крутили еще при царе Горохе.

Нахожу спички, зажигаю одну, подношу к конфорке — и ничего. Пшик. Тишина. Пробую еще раз, и тут — фух! — пламя вспыхивает, как факел на рок-концерте.

Я отскакиваю, чуть не роняя спичку себе на толстовку. Сердце колотится, руки дрожат.

— Так, спокойно, все по плану. Валера, ты видел? Все идет как надо.

Кладу мясо на сковородку, и оно шипит, как рассерженная кошка. О, да, это успех! Я почти чувствую себя шеф-поваром. Посыпаю солью, перцем — щедро, как будто это волшебная приправа, которая превратит мой кусок мяса в блюдо высокой кухни.

Теперь главное — не облажаться. Включаю вторую конфорку, чтобы, ну, ускорить процесс, и тут понимаю, что не знаю, сколько это должно жариться. Пять минут? Десять? Полчаса? В кулинарных шоу они всегда говорят: «Готовьте до золотистой корочки».

Отлично, буду искать корочку.

Пока мясо шипит, решаю, что надо добавить антуражу. Нахожу в углу кухни доску и начинаю резать лук — для гарнира, конечно. Я же не совсем безнадежна, я видела, как мама резала овощи.

Нож скользит по луку, и я даже начинаю думать, что у меня талант. Но тут — черт! — нож соскальзывает, в пальце моментально резкая боль. Кровь. Не фонтан, но достаточно, чтобы я заорала, как будто меня режут, а не лук.

— Да что ж такое! — кричу, тряся рукой. Капля крови падает на доску.

Хватаю какую-то тряпку, заматываю палец, и тут до меня доходит запах. Не лука. Гари.

Оборачиваюсь — сковорода дымит, как паровоз, а мясо, которое минуту назад выглядело почти прилично, теперь похоже на уголь. Черный, дымящийся уголь.

Кидаюсь к плите, пытаюсь снять сковородку, но она горячая, как адская сковорода, и я чуть не роняю ее на пол.

— Нет, нет, нет! — воплю, размахивая руками. — Это не должно было произойти!

И тут, как в каком-то чертовом фильме ужасов, снаружи раздается дикий крик.

Не крик — ор.

Валера.

Этот проклятый петух орет так, будто его режут. Его вопли смешиваются с моим паническим бормотанием, дым валит из сковородки, как из вулкана, и я уже представляю, как эта кухня превращается в пепел, а я — в главную героиню новостей: «Девушка из Москвы сожгла деревенскую усадьбу».

Да, блин.

И в этот момент, когда я стою, задыхаясь от дыма, с порезанным пальцем и чувством, что я худший человек на свете, слышу звук мотора. Джип. Хозяин. Он вернулся. Конечно, именно сейчас, другого момента выбрать не мог?

Мне хана.

Мужчина появляется на летней кухне с огнетушителем в руках. Его лицо — смесь раздражения и какого-то мрачного веселья. Не говоря ни слова, он направляет огнетушитель на сковородку и жмет на рычаг.

Пена летит во все стороны, гасит дым, покрывает плиту, стол, мясо и… меня. С ног до головы. Стою, мокрая, липкая, с пеной, стекающей по лицу.

— Браво, королева, — говорит он, опуская огнетушитель. Его голос сочится сарказмом, а глаза блестят. — Ты не просто ужин сожгла, ты чуть мой дом в уголь не превратила. У тебя талант, знаешь?

Открываю рот, чтобы огрызнуться, но слова застревают в горле. Пена капает с волос, толстовка промокла, калоши скользят по полу, а Валера за окном продолжает орать, поддерживая своего хозяина. А мои щеки горят, но не от жары, а от унижения.

— Я… — начинаю, но голос дрожит. — Я пыталась! Это не моя вина, что твоя плита — это какой-то адский агрегат! И мясо… оно само сгорело!

— Само? — мужчина поднимает бровь, скрещивает руки на груди. — Мясо само решило устроить пожар? А ты, значит, просто наблюдала? Господи, Каролина, я же сказал — соль, перец, пожарить. Не ракету в космос запускать. Даже Валера бы справился лучше.

— Валера?! — взрываюсь я, стряхивая пену с рук. — Петух?! Серьезно? Может, ты его и поставишь шеф-поваром, раз он такой талантливый? А я, между прочим, старалась! Я порезала палец, чуть не сгорела, а ты… ты просто стоишь и издеваешься!

Он хмыкает, и это хмыканье — как нож в мое самолюбие.

— Старалась? Да ты ничего не умеешь. Ни готовить, ни выживать. Ты как твой чемодан — яркий, дорогой, но бесполезный. Завтра утром отвезу тебя туда, откуда взял. Хватит с меня твоих приключений.

Замираю. Его слова — как пощечина. Бесполезная. Это слово эхом отдается в голове, и я вдруг чувствую, как что-то ломается внутри.

Я сбежала от родителей, от их планов, от свадьбы, от всего, чтобы доказать, что я могу быть кем-то. Не просто папиной принцессой, не просто средством в достижении семейного процветания. А он… он просто берет и говорит, что я — ничто.

Глаза щиплет, горло сжимается, и я понимаю, что сейчас заплачу. Впервые за все это время — за автобус, за мопеды, за «Ладу», за этот чертов лес и кур.

Пыталась держаться, быть сильной, быть королевой, но сейчас я просто… устала. Устала от всего. От жары, от пыли, от этого мяса, от его ухмылок. От себя самой.

Слезы текут по щекам, смешиваясь с пеной, и я не могу их остановить. Это не просто плач — это рыдания, громкие, рвущие горло, как будто все, что копилось внутри, вырывается наружу.

Я опускаюсь на стул, закрываю лицо руками, и мне плевать, что я выгляжу жалко. Плевать, что он видит. Плевать на все.

— Эй… — голос становится тише, почти мягким, но я не поднимаю головы. — Каролина, ну…

Шаги — тяжелые, но осторожные. Он подходит ближе, чувствую, как его рука — большая, шершавая — касается моих волос. Он начинает смахивать пену, медленно, аккуратно, пальцы скользят по моим вискам, по щекам, убирая липкую массу.

Я замираю. Его прикосновения — неожиданно нежные, совсем не такие, как слова. И от этого в груди разливается тепло, странное, незнакомое. Как будто кто-то включил внутри маленький обогреватель, и он греет, но в то же время пугает.

Поднимаю глаза, мокрые от слез, смотрю на него. Его лицо близко, слишком близко. Щетина, темные глаза, в которых теперь нет ни сарказма, ни насмешки — только что-то, чего я не могу понять.

Его пальцы задерживаются на моей щеке, кожа горит под его прикосновением. Что это? Почему мне вдруг так… странно? Как будто я падаю, но не боюсь.

Он резко отдергивает руку, будто обжегся, и отводит взгляд.

— Я… растоплю баню. Помоешься. А то ты как привидение. И надо обработать рану.

Мой спаситель отходит быстро, почти убегает, остаюсь сидеть, глядя ему вслед. Сердце все еще колотится, слезы высыхают на щеках, а в голове — каша.

Что это было? Почему его прикосновение, такое простое, заставило меня забыть про все — про мясо, про пожар, про унижение? Я не понимаю. И, честно, не хочу понимать.

Потому что это слишком… слишком много.

Валера наконец замолкает, решив, что драма закончилась. Вытираю лицо рукавом толстовки, пена липнет к коже. Баня. Да, баня — это то, что мне нужно. Смыть этот день, этот дым, эту пену, стыд, срам и позор. И, может, эти странные чувства, которые я не хочу называть.

Продолжаю сидеть на стуле и шмыгать носом. Лес шумит, озеро блестит в темноте, и я чувствую, как внутри снова зажигается что-то. Не страх. Не паника. А что-то новое. Может, это надежда? Или просто мой упрямый характер, который не позволяет сдаваться?

Надо спросить, как его зовут, а то как-то не по-людски. Вдруг потом придется написать ему письмо с благодарностью. Но когда за спиной раздаются тяжелые шаги, вздрагиваю, прикусываю нижнюю губу и еще пристальнее начинаю рассматривать мужчину.

Ну, он так, ничего себе, почти мачо.

Каро, ты вообще нормальная?

КУ-КА-РЕ-КУ!

Вскакиваю с кровати так резко, что мне кажется, будто мой позвоночник издает звук, похожий на хруст сухарей. Сердце колотится, как отбойный молоток, а в ушах звенит от этого адского концерта.

— Валера, мать твою за ногу! — шепчу я в пустоту, хватаясь за голову. — Какого черта ты орешь так рано?

Но Валера считает, что весь мир должен просыпаться по его расписанию. Он продолжает свою утреннюю.

КУ-КА-РЕ-КУ! КУ-КА-РЕ-КУ!

— Все, Валера, — бормочу я, потирая виски, в которых уже начинает пульсировать головная боль. — Ты официально в моем черном списке. Сразу после папы, мамы и того придурка Армена. Поздравляю, ты в хорошей компании.

Тело ноет так, словно меня вчера переехал трактор. Дважды. И задним ходом. Каждая мышца протестует против движения, а спина… боже, на чем я вообще спала? На досках? На камнях?

Оглядываю кровать — матрас тонкий под ним только доски. Одеяло колючее, а подушка… это вообще подушка или мешок с соломой?

— Отлично, Каро, — стону, пытаясь размять шею. — Ты сбежала от роскоши к… к этому. Следующий пункт в твоем списке достижений — научиться спать на гвоздях.

Но потом я вспоминаю вчерашний вечер. Баню. Горячую воду, которая смыла всю пену, пыль и позор прошедшего дня. Деревянный ковш, о который я чуть не обожглась, когда попыталась полить камни, как в кино. Скользкие доски, на которые я падала не меньше трех раз, каждый раз ругаясь как сапожник.

Но зато я была чистой. Впервые за весь этот кошмарный день — чистой, розовой и пахнущей березовым веником, который висел в углу. Правда, потом я еле добралась до домика, ноги подкашивались, а голова кружилась от пара. Рухнула на эту адскую кровать, как мешок с картошкой, и провалилась в сон, даже не успев подумать о том, что…

Богдан.

Его зовут Богдан Ярославович.

Он сказал это вчера, когда я спросила. Просто бросил, как будто это не важно: «Богдан Ярославович». И почему-то у меня внутри что-то екнуло, когда он назвал свое имя. Не от страха, нет. От чего-то другого. От чего-то, о чем я не хочу думать.

— Богдан Ярославович, — бормочу, пробуя имя на вкус. — Звучит как имя царя. Или генерала. Или… или лесного короля. Но я точно не буду называть его так официально. Это же смешно. «Богдан Ярославович, не могли бы вы передать соль?» Нет, увольте. Для меня он просто… Богдан.

Богдан.

И тут я вспоминаю. Его руки. Как он стирал пену с моих волос, с лица. Как его пальцы — грубые, покрытые мозолями — скользили по щекам, и я вдруг перестала дышать. Как он смотрел на меня, и в его глазах было что-то такое…

Стоп, Каро. Остановись прямо сейчас.

Качаю головой, пытаясь выбросить эти мысли из головы. Это была просто… просто жалость. Он пожалел меня, вот и все. Как пожалел бы раненую птицу или котенка под дождем.

Ничего больше. И то, что у меня внутри все переворачивается, когда я об этом думаю, — это просто… это просто усталость. Стресс. Нервы.

Да, Каро, именно из-за нервов ты краснеешь, как школьница. Надо заняться йогой и помедитировать.

Валера снова орет, и я подпрыгиваю как ужаленная.

— Все, птичка, ты меня достала, — рычу, вставая с кровати, направляясь к окну. — Сейчас я выйду и устрою тебе такую взбучку, что ты до конца жизни будешь молчать как рыба.

Подхожу к окну, отодвигаю самодельную занавеску — кусок выцветшей ткани, висящий на веревке, — и выглядываю наружу. И замираю.

О, господи.

Господи…. Господи, ущипните меня.

Богдан стоит во дворе спиной ко мне и поднимает… гирю.

Огромную, черную, он поднимает ее одной рукой, легко, как я поднимаю чашку с кофе, и его мышцы…

Каро, заткнись. Прямо сейчас.

Бицепсы перекатываются под кожей, как валуны, а когда он наклоняется, чтобы снова поднять гирю, штаны сползают, и я вижу очертания мышц, названия которых я даже не знаю.

Он повторяет упражнение раз, другой, третий, и каждое движение — это одновременно грация и сила. На спине блестят капли пота, волосы слегка влажные, а дыхание ровное и глубокое.

Это… это красиво.

Стою у окна босиком, в длинной футболке которая едва прикрывает то, что должна прикрывать, и не могу отвести взгляд. Это завораживает. Как огонь в камине или волны на море.

Я могла бы смотреть на это часами.

А потом он поворачивается.

Черт!

Отскакиваю от окна так быстро, что чуть не падаю, сердце колотится как бешеное. Он меня видел? Нет, не может быть. Я же быстро отошла. Но вдруг… вдруг он знает, что я пялилась на него, как подросток на постер с изображением любимой звезды?

Каро, ты ведешь себя как идиотка.

Но тут я слышу шаги. Тяжелые, уверенные, они направляются прямо к моему домику.

Нет, нет, нет.

Он идет сюда. Ко мне. А я… а я выгляжу как огородное чучело! Волосы торчат во все стороны, как будто меня засунули в розетку, футболка мятая, а на лице, наверное, отпечаток подушки.

Что делать? Что делать?!

Шаги все ближе, я мечусь по комнате, как белка в колесе. Расчесаться? Нечем! Переодеться? Во что? У меня только платья, а в них я буду выглядеть еще нелепее.

Спрятаться под одеялом и притвориться спящей? Но Валера уже всех разбудил своими воплями, так что это не сработает.

Стук в дверь. Легкий, почти вежливый. И от этого мне становится еще страшнее.

— Каролина? Ты там жива?

Голос — низкий, с утренней хрипотцой — доносится из-за двери, и у меня внутри все сжимается. Почему, почему его голос действует на меня, как… как заклинание?

— Да! — выпалила я и тут же понимаю, что мой голос звучит пискляво, как у мышонка. — То есть да, я жива. Просто… просто прихожу себя в порядок.

Привожу в порядок. Ха! Если это порядок, то я принцесса Монако.

— Откроешь? Или мне весь день здесь стоять?

В его голосе слышится усмешка, и я понимаю, что больше тянуть нельзя. Подхожу к двери, глубоко вдыхаю, считаю до трех и открываю.

Он стоит на пороге, высокий, широкоплечий, от него пахнет утренней свежестью и легким потом. Грудь широкая, волосы взъерошены, а глаза… глаза смеются. Надо мной, конечно.

— Ну, здравствуй, соня, — говорит, оглядывая меня с ног до головы. — Валера тебя разбудил?

— Валера? — фыркаю, скрещивая руки на груди и пытаясь выглядеть достойно, несмотря на свой внешний вид. — Твой петух — это не будильник, а орудие пыток! Он орет, как пожарная сирена! Я думала, началась война!

Богдан хмыкает, уголки его губ приподнимаются в подобии улыбки.

— Валера просто делает свою работу. Он же петух, а не декоративная собачка.

— Работу?! — возмущаюсь. — Какую работу? Сводить с ума всех в радиусе километра?

— Будить лентяек, которые думают, что день начинается в полдень, — чувствуя, как краснеют мои щеки. — Кстати, завтрак готов. Если, конечно, ты не хочешь снова устроить пожар. А это была твоя работа, кто-то говорил, что будет помогать по хозяйству.

Пожар.

В памяти всплывает вчерашняя катастрофа с мясом, и мне хочется провалиться сквозь землю. Но я не сдаюсь. Каролина Саркисян не бежит с поля боя.

— Очень смешно, — задираю подбородок. — И кстати, это была не моя вина. Твоя плита — это музейный экспонат, а не кухонное оборудование.

— Конечно, — в глазах пляшут чертики. — Плита виновата. Мясо виновато. Все виноваты, кроме городской принцессы, которая не умеет отличать соль от сахара.

— Я умею! — взрываюсь, хотя, если честно, иногда путаюсь. — И вообще, я не принцесса. Я… я королева, ты сам говорил!

— Королева? — он приподнимает бровь, и его взгляд скользит по моей фигуре. Футболка настолько короткая, что едва прикрывает все мои прелести. — Где ваша корона, ваше величество?

Открываю рот, чтобы ответить что-нибудь язвительное, но тут понимаю, что он прав. Выгляжу я не очень по-королевски. Скорее как сбежавшая из психушки. Но сдаваться я не собираюсь.

— Это временно. Скоро я вернусь к своему величественному образу.

Богдан смеется — я впервые слышу его смех, низкий, грудной, и от этого звука у меня внутри все переворачивается. Почему его смех действует на меня, как… как музыка?

— Ладно, королева, — говорит он, все еще улыбаясь. — Иди завтракать. И надень что-нибудь нормальное. У меня для тебя есть работа.

— Работа? — переспрашиваю, хотя внутри уже поднимается паника. — Какая работа?

— Узнаешь, — бросает он через плечо, уже уходя. — Только поторопись. День не резиновый.

Стою в дверях, смотрю ему вслед и чувствую, как внутри смешиваются раздражение, любопытство и что-то еще. Что-то теплое и пугающее одновременно.

Работа.

Интересно, что он придумал? Надеюсь, не разделку туш или рубку дров. Я же не лесоруб, и у меня есть маникюр. Точнее, был. До вчерашнего дня.

Закрываю дверь, оглядываю свой чемодан, стоящий в углу, как последняя надежда на цивилизацию. Что надеть? Платье? В лес? На работу, которая, скорее всего, связана с грязью и физическим трудом?

Нет, Каро. Нужно быть практичной.

Роюсь в чемодане, нахожу джинсы — единственные, которые я взяла «на всякий случай». Они дизайнерские, узкие, стоят как половина моей коллекции обуви, но это лучшее, что у меня есть для «работы».

Натягиваю их, снимаю толстовку и надеваю белую блузку в стиле «бохо», это сейчас очень модно, но хотя бы не такую вызывающую как футболка. Из обуви у меня только туфли и о чудо, нахожу кеды, они наверно остались в чемодане с прошлого семейного отпуска во Вьетнам.

Смотрю на себя в маленькое зеркальце из косметички. Волосы… ну, их хотя бы можно собрать в хвост. Чем-нибудь.

Резинка! У меня есть резинка!

Нахожу в косметичке резинку для волос — розовую, с бантиком, до безумия детскую, но выбора нет. Собираю волосы, смотрю на результат. Ну, не королева, но и не пугало.

Завтрак.

Он сказал, что завтрак готов. Интересно, что он готовит? Надеюсь, не то мясо, которое я вчера превратила в уголь. Я бы съела что-то менее калорийное и не жирное.

Выхожу из домика, направляюсь к основному дому, Валера важно прогуливается по двору, видит меня и издает какой-то презрительный звук.

— Так, пернатый, больше не орать! — говорю я ему. — Надеюсь, ты доволен собой? Разбудил всю округу?

Он поворачивает голову, смотрит на меня одним глазом, словно оценивая, и важно отворачивается. Видимо, я не произвела на него впечатления.

Отлично. Теперь даже петух меня игнорирует.

Подхожу к дому, поднимаюсь на веранду, стучу в дверь. Никто не отвечает. Толкаю дверь — не заперта. Захожу внутрь и замираю.

Богдан стоит у плиты спиной ко мне и что-то помешивает в сковороде. Он оделся, теперь на нем темная клетчатая рубашка, закатанная до локтей. Волосы еще влажные, наверно был в бане после утренней зарядке, и от него пахнет… пахнет чистотой и чем-то древесным.

Сосредоточься, Каро. Ты здесь для того, чтобы завтракать, а не… пялиться на мужика.

— Садись, — говорит он, не оборачиваясь. — Сейчас будет готово.

Сажусь за стол — большой, деревянный, явно рубленый вручную. На нем уже стоят тарелки, чашки, и я понимаю, что он готовил не только для себя. Для меня тоже.

Почему?

Богдан подходит со сковородой, и в нос бьет запах яичницы, но не простой. С беконом, луком, зеленью. Пахнет так, что в животе тут же начинает требовательно урчать.

— Ого, — говорю я, не скрывая восхищения. — А ты умеешь готовить.

— В отличие от некоторых, — накладывая мне порцию. — Я не поджигаю еду.

Я хочу огрызнуться, но тут пробую первый кусочек, и… боже. Это вкусно. Действительно вкусно. Яйца нежные, бекон хрустящий, лук карамелизированный. Я ем, стараясь не стонать от удовольствия, а Богдан смотрит на меня со своей ухмылкой. И плевать что это жирно.

— Ну как, королева? Нравится?

— Нормально, — бурчу я, хотя хочется попросить добавки. — Для лесного жителя сойдет.

Он хмыкает, садится напротив и начинает есть. Мы молчим, и тишина не неловкая, а… странно уютная. Как будто мы знакомы не день, а много лет.

Что со мной не так?

— Итак, — говорю я, когда заканчиваю есть. — О какой работе ты говорил?

Богдан откладывает вилку, смотрит на меня, и в его глазах появляется выражение, которое мне не нравится. Что-то слишком веселое.

— Видишь ли, королева, — медленно начинает он. — Если ты хочешь остаться, то должна быть полезной. А вчера ты доказала, что с кухней у тебя… проблемы.

— И?

— И я подумал, что тебе подойдет работа попроще, — его губы дергаются в ухмылке. — Курятник нуждается в уборке.

Замираю, вилка зависает на полпути ко рту.

— Курятник? — переспрашиваю, надеясь, что ослышалась.

— Курятник, — подтверждает он. — Нужно почистить, постелить свежую подстилку, помыть кормушки, налить воды, насыпать корма. Ничего сложного. Даже ты справишься.

Курятник. Он хочет, чтобы я убиралась в курятнике.

Смотрю на него, на его самодовольную физиономию, и понимаю, что это месть. За вчерашний пожар, за мои выходки, за то, что я нарушила его спокойную жизнь отшельника.

— Ты шутишь?

— Я никогда не шучу, когда речь идет о работе. Так что, королева, готова поближе познакомиться со своими подданными?

Подданными?

Он про кур?

Я закрываю глаза, считаю до десяти, пытаюсь успокоиться. Но внутри все кипит.

Курятник, Каро. Он хочет, чтобы ты прибралась в курятнике.

Но я не сдамся. Ни за что. Я не отступлю, даже перед курами.

Богдан хмыкает, уголки его губ приподнимаются в подобии улыбки.

— Валера просто делает свою работу. Он же петух, а не декоративная собачка.

— Работу?! — возмущаюсь. — Какую работу? Сводить с ума всех в радиусе километра?

— Будить лентяек, которые думают, что день начинается в полдень, — чувствую, как краснеют мои щеки. — Кстати, завтрак готов. Если, конечно, ты не хочешь снова устроить пожар. А это была твоя работа, кто-то говорил, что будет помогать по хозяйству.

Пожар.

В памяти всплывает вчерашняя катастрофа с мясом, и мне хочется провалиться сквозь землю. Но я не сдаюсь. Каролина Саркисян не бежит с поля боя.

— Очень смешно, — задираю подбородок. — И кстати, это была не моя вина. Твоя плита — это музейный экспонат, а не кухонное оборудование.

— Конечно, — в глазах пляшут чертики. — Плита виновата. Мясо виновато. Все виноваты, кроме городской принцессы, которая не умеет отличать соль от сахара.

— Я умею! — взрываюсь, хотя, если честно, иногда путаюсь. — И вообще, я не принцесса. Я… я королева, ты сам говорил!

— Королева? — он приподнимает бровь, и его взгляд скользит по моей фигуре. Футболка настолько короткая, что едва прикрывает все мои прелести. — Где ваша корона, ваше величество?

Открываю рот, чтобы ответить что-нибудь язвительное, но тут понимаю, что он прав. Выгляжу я не очень по-королевски. Скорее как сбежавшая из психушки. Но сдаваться я не собираюсь.

— Это временно. Скоро я вернусь к своему величественному образу.

Богдан смеется — я впервые слышу его смех, низкий, грудной, и от этого звука у меня внутри все переворачивается. Почему его смех действует на меня, как… как музыка?

— Ладно, королева, — говорит он, все еще улыбаясь. — Иди завтракать. И надень что-нибудь нормальное. У меня для тебя есть работа.

— Работа? — переспрашиваю, хотя внутри уже поднимается паника. — Какая работа?

— Узнаешь, — бросает он через плечо, уже уходя. — Только поторопись. День не резиновый.

Стою в дверях, смотрю ему вслед и чувствую, как внутри смешиваются раздражение, любопытство и что-то еще. Что-то теплое и пугающее одновременно.

Работа.

Интересно, что он придумал? Надеюсь, не разделку туш или рубку дров. Я же не лесоруб, и у меня есть маникюр. Точнее, был. До вчерашнего дня.

Закрываю дверь, оглядываю свой чемодан, стоящий в углу как последняя надежда на цивилизацию. Что надеть? Платье? В лес? На работу, которая, скорее всего, связана с грязью и физическим трудом?

Нет, Каро. Нужно быть практичной.

Роюсь в чемодане, нахожу джинсы — единственные, которые я взяла «на всякий случай». Они дизайнерские, узкие, стоят как половина моей коллекции обуви, но это лучшее, что у меня есть для «работы».

Натягиваю их, снимаю футболку и надеваю белую блузку в стиле «бохо», это сейчас очень модно, но она хотя бы не такая вызывающая, как футболка. Из обуви у меня только туфли, но, о чудо, нахожу кеды, они, наверное, остались в чемодане с прошлого семейного отпуска во Вьетнам.

Смотрю на себя в маленькое зеркальце из косметички. Волосы… ну, их хотя бы можно собрать в хвост. Чем-нибудь.

Резинка! У меня есть резинка!

Нахожу в косметичке резинку для волос — розовую, с бантиком, до безумия детскую, но выбора нет. Собираю волосы, смотрю на результат. Ну, не королева, но и не пугало.

Завтрак.

Он сказал, что завтрак готов. Интересно, что он готовит? Надеюсь, не то мясо, которое я вчера превратила в уголь. Я бы съела что-то менее калорийное и не жирное.

Выхожу из домика, направляюсь к основному дому, Валера важно прогуливается по двору, видит меня и издает какой-то презрительный звук.

— Так, пернатый, больше не орать! — говорю я ему. — Надеюсь, ты доволен собой? Разбудил всю округу?

Он поворачивает голову, смотрит на меня одним глазом, словно оценивая, и важно отворачивается. Видимо, я не произвела на него впечатления.

Отлично. Теперь даже петух меня игнорирует.

Подхожу к дому, поднимаюсь на веранду, стучу в дверь. Никто не отвечает. Толкаю дверь — не заперта. Захожу внутрь и замираю.

Богдан стоит у плиты спиной ко мне и что-то помешивает в сковороде. Он оделся, теперь на нем темная клетчатая рубашка, закатанная до локтей. Волосы еще влажные, наверное, был в бане после утренней зарядки, и от него пахнет… пахнет чистотой и чем-то древесным.

Сосредоточься, Каро. Ты здесь для того, чтобы завтракать, а не… пялиться на мужика.

— Садись, — говорит он, не оборачиваясь. — Сейчас будет готово.

Сажусь за стол — большой, деревянный, явно рубленый вручную. На нем уже стоят тарелки, чашки, и я понимаю, что он готовил не только для себя. Для меня тоже.

Почему?

Богдан подходит со сковородой, и в нос бьет запах яичницы, но не простой. С беконом, луком, зеленью. Пахнет так, что в животе тут же начинает требовательно урчать.

— Ого, — говорю я, не скрывая восхищения. — А ты умеешь готовить.

— В отличие от некоторых, — накладывая мне порцию, — я не поджигаю еду.

Я хочу огрызнуться, но тут пробую первый кусочек, и… боже! Это вкусно. Действительно вкусно. Яйца нежные, бекон хрустящий, лук карамелизированный. Я ем, стараясь не стонать от удовольствия, а Богдан смотрит на меня со своей ухмылкой. И плевать, что это жирно.

— Ну как, королева? Нравится?

— Нормально, — бурчу я, хотя хочется попросить добавки. — Для лесного жителя сойдет.

Он хмыкает, садится напротив и начинает есть. Мы молчим, и тишина не неловкая, а… странно уютная. Как будто мы знакомы не день, а много лет.

Что со мной не так?

— Итак, — говорю я, когда заканчиваю есть, — о какой работе ты говорил?

Богдан откладывает вилку, смотрит на меня, и в его глазах появляется выражение, которое мне не нравится. Что-то слишком веселое.

— Видишь ли, королева, — медленно начинает он, — если ты хочешь остаться, то должна быть полезной. А вчера ты доказала, что с кухней у тебя… проблемы.

— И?

— И я подумал, что тебе подойдет работа попроще, — его губы дергаются в ухмылке. — Курятник нуждается в уборке.

Замираю, вилка зависает на полпути ко рту.

— Курятник? — переспрашиваю, надеясь, что ослышалась.

— Курятник, — подтверждает он. — Нужно почистить, постелить свежую подстилку, помыть кормушки, налить воды, насыпать корма. Ничего сложного. Даже ты справишься.

Курятник. Он хочет, чтобы я убиралась в курятнике.

Смотрю на него, на его самодовольную физиономию, и понимаю, что это месть. За вчерашний пожар, за мои выходки, за то, что я нарушила его спокойную жизнь отшельника.

— Ты шутишь?

— Я никогда не шучу, когда речь идет о работе. Так что, королева, готова поближе познакомиться со своими подданными?

Подданными?

Он про кур?

Я закрываю глаза, считаю до десяти, пытаюсь успокоиться. Но внутри все кипит.

Курятник, Каро. Он хочет, чтобы ты прибралась в курятнике.

Но я не сдамся. Ни за что. Я не отступлю — даже перед курами.

Стою у окна на кухне, потягивая кофе из железной кружки и смотрю, как эта городская катастрофа пытается проникнуть в курятник.

Боже, на ней джинсы за тысячу долларов и блузка, которая стоит больше, чем мой месячный бюджет на продукты. Она идет к курятнику, как королева на казнь — с высоко поднятой головой, но с таким видом, будто вот-вот упадет в обморок.

Каролина останавливается перед входом, оглядывает сооружение, и я почти слышу, как в ее голове крутятся мысли: «Боже, во что я ввязалась?» Но отступать она не собирается. Упрямая, как мул. И это одновременно раздражает и… чертовски привлекает.

Лукьянов, ты дурак.

Вчера вечером я перешел черту. Не должен был прикасаться к ней. Не должен был стирать эту проклятую пену с ее лица. Но когда она плакала, сидя на стуле вся мокрая, покрытая этой липкой массой, что-то во мне дрогнуло.

Ее глаза. Огромные, блестящие от слез, смотрели на так доверчиво, что в груди что-то перевернулось. А когда мои пальцы коснулись ее щеки, кожа была такой мягкой, теплой…

Черт, я чуть не потерял голову. Хорошо, что вовремя одумался и убрал руки.

Не должен был.

Два года назад я поклялся себе, что больше никому не доверюсь. Особенно женщинам. Особенно тем, кто красиво плачет и умеет изображать слабость.

Делаю глоток горького, крепкого кофе и невольно вспоминаю тот день. Декабрь. Мороз. Я уже четыре часа сидел в засаде и ждал, когда Петренко выйдет из своего логова. Простая операция — взять живым, получить информацию о канале поставок оружия. Рутина.

Но я отвлекся.

Из-за нее. Из-за Светланы.

Она позвонила прямо перед операцией, голос дрожал, она говорила, что боится, скучает, что не может без меня. Чертова актриса. Играла лучше, чем в Большом театре. А я, дурак, поверил. Думал, что наконец-то встретил ту, которая не играет, не врет, не использует.

Петренко вышел, как и было условлено. Я пошел за ним, но телефон снова зазвонил. Светлана. Рыдала в трубку, говорила, что ей угрожают, что они знают о нас, что я должен немедленно приехать.

И я поехал.

Бросил операцию, подставил команду, поехал спасать свою «любовь». А в итоге получил пулю в живот человек от того самого Петренко, который меня поджидал. Потому что Светлана продала меня еще месяц назад. За деньги, которых ей хватило бы на новую машину и квартиру получше.

Пока я лежал в больнице, истекая кровью, выяснилось, что она уже полгода работала на конкурентов. Сливала информацию, передавала планы операций, изображала влюбленную дурочку, которая боится за своего героя. А я велся на каждую слезинку, на каждый всхлип.

Идиот. Полный идиот.

После больницы я подал рапорт об увольнении. Начальство не возражало — подставлять команду из-за бабы было последней каплей. Взял деньги, накопленные за годы службы, купил этот участок и перебрался сюда. Подальше от людей, от их лжи, от женских слез, которые оказываются дешевле театрального грима.

Полгода жил в тишине. Никого, кроме местных, которые меня побаиваются и лишних вопросов не задают. Утром — зарядка, день — работа по дому, вечером — рыбалка или охота. Валера будил меня вместо будильника, куры несли яйца, в лесу попадались зайцы и кабаны. Все просто, понятно, без сюрпризов.

А потом появилась она.

Смотрю, как Каролина наконец-то открывает дверь курятника и тут же отшатывается, закрывая нос рукой. Куры разбегаются в стороны, кудахча от возмущения, а она стоит в дверях, как генерал перед полем боя.

Хмыкаю. Интересно, сколько она продержится? Минуту? Пять? Ставлю на то, что через десять минут она выбежит оттуда, визжа о том, что это не для людей.

Но она заходит внутрь. Медленно, осторожно, но заходит.

Черт, у нее характер.

И тут я вспоминаю вчерашний вечер. Как она стояла у плиты в той короткой толстовке, растрепанная. Как дым валил из сковородки, а она металась, пытаясь что-то спасти. Ноги длинные, загорелые, под толстовкой угадывались округлые формы…

Стоп.

Отставить немедленно. Она такая же, как Света. Может, даже хуже. Богатенькая дочка, которая сбежала от папиных денег в поисках приключений. Поиграет в крестьянку неделю-другую, а потом вернется в свой мир люксовых автомобилей и дорогих ресторанов. И расскажет подружкам, как забавно провела время с диким мужиком в лесу.

Но тогда зачем я ее оставил?

Хороший вопрос. Должен был высадить в городе и забыть. Она взрослая, разберется сама. Не мое дело спасать заблудших принцесс.

Но что-то меня остановило. Может, то, как она огрызалась тем придуркам на трассе. Или как бежала по лесу босиком, но не сдавалась. Или как плакала вчера — не театрально, не красиво, а по-настоящему, от отчаяния и усталости.

А может, я просто соскучился по обществу.

Даже по такому. Полгода в одиночестве, только с курами и Валерой в качестве собеседников — это, пожалуй, многовато даже для меня.

Из курятника доносится грохот, потом возмущенное кудахтанье и женский голос:

— Постойте, куда вы? Я же не сделала ничего плохого!

Усмехаюсь. Похоже, куры не оценили ее царственность по достоинству. Интересно, что она им сказала? Зная Каролину, можно предположить, что она пыталась договориться с ними по-хорошему.

Звук шагов по двору, потом снова грохот. Она вернулась. Упрямая девчонка не сдается. Это… неожиданно. Обычно городские после первой же встречи с реальностью сбегают обратно в свои уютные квартиры.

Подхожу ближе к окну, чтобы лучше видеть курятник. Каролина выходит с ведром в руках, лицо у нее решительное, но бледное. На дизайнерской блузке уже несколько пятен неизвестного происхождения, а волосы растрепались еще больше.

Господи, на кого она похожа.

Но все равно красивая. Даже в таком виде, даже с грязными руками и куриным пометом на одежде. В ней есть что-то… что заставляет смотреть. Не только внешность, хотя и она впечатляет. Что-то в том, как она держится, как не сдается, даже когда все против нее.

Это опасно, Лукьянов. Очень опасно.

Я же знаю, чем это заканчивается. Сначала восхищение, потом привязанность, потом доверие. А потом — пуля в живот и осознание того, что ты был всего лишь пешкой в чужой игре.

Каролина исчезает в курятнике.

А может, я ошибаюсь?

Может, она не такая, как Света? Может, она действительно от чего-то сбежала, а не играет в очередную игру? Вчера, когда я стирал пену с ее лица, в ее глазах было что-то настоящее. Боль, усталость, растерянность. Это трудно подделать.

Или я просто хочу в это верить?

Мужики — существа простые. Накорми нас, согрей, не ври — и мы готовы свернуть горы. А красивая женщина, которая плачет и нуждается в защите… Перед таким мало кто устоит.

Допиваю кофе, ставлю кружку в раковину. Хватит философствовать. Пусть убирается в курятнике, а я займусь своими делами. Надо проверить сети на озере, починить забор у сарая, навестить старика Васю — он обещал принести самогон в обмен на рыбу.

Нормальные мужские дела. Без всяких принцесс и их проблем.

Но когда я выхожу из дома, мой взгляд невольно падает на курятник. Каролина возится там уже достаточно долго, и звуки стали более спокойными. Может, она действительно справляется?

Удивительно.

Иду к сараю за инструментами, но все время прислушиваюсь к тому, что происходит в курятнике. Странно, но мне почему-то хочется, чтобы она справилась. Не провалилась, не сбежала, а доказала, что может быть не только украшением, но и помощницей.

Зачем мне это нужно?

Хороший вопрос. Может, потому что мне надоело думать обо всех женщинах как о врагах? Или потому что в глубине души я все-таки верю, что не все они играют? Или просто потому, что скучно жить одному, и даже такая компания лучше, чем никакой?

Из курятника доносится ее голос:

— Ну вот, видите? Я же говорила, что все будет хорошо! Теперь у вас чисто и свежо, как в пятизвездочном отеле!

Пятизвездочный отель.

Конечно. Она обещает люкс даже курам. Но в ее голосе слышится гордость, и я понимаю, что она действительно справилась. По крайней мере, частично.

Беру молоток, гвозди и иду к забору. Работа — лучшее лекарство от лишних мыслей. А их у меня в последнее время слишком много. И все они связаны с одной упрямой городской девчонкой, которая умудрилась за один день перевернуть мою спокойную жизнь с ног на голову.

Но я не позволю ей себя обмануть.

Не дам привязаться. Не дам поверить в то, что она другая. Потому что все они одинаковые. Все играют, все лгут, все в итоге предают.

А если вдруг окажется, что Каролина — исключение…

Что ж, тогда это будет очень интересно.

Очень.

Я сижу в плетеном кресле на веранде, которое не такое неудобное, как казалось с первого взгляда. Ноги закинуты на перила, в руках стакан воды с мятой, который я нашла у крыльца и решила, что это вполне сойдет за мохито без рома.

Оглядываю себя: джинсы испорчены, блузка в пятнах, происхождение которых лучше не выяснять, а ноготь на указательном пальце правой руке сломан под корень. Но я справилась! Каролина Саркисян победила курятник. Пусть и не без потерь, но победа есть победа.

— Ну что, Валера? — обращаюсь я к петуху, который важно расхаживает неподалеку. — Видел, как я твоих подружек привела в порядок? Теперь у них все блестит, как в элитном спа-салоне.

Валера поворачивает голову, смотрит на меня одним глазом и издает звук, который я интерпретирую как: «И что с того?» Наглая птица. Но меня уже ничто не может расстроить. Я чувствую себя завоевательницей, покорившей неприступную крепость.

Правда, одна из кур, рыжая и особенно злобная, умудрилась клюнуть меня в макушку. Дважды. Теперь у меня на голове две болезненные точки, и я подозреваю, что завтра там появятся шишки. Но это мелочи по сравнению с моим триумфом.

Хлопает дверь дома, и на веранду выходит Богдан. На нем все та же клетчатая рубашка, только рукава закатаны еще выше, обнажая предплечья, покрытые темными волосами. В руках у него что-то похожее на ружье.

Не смотри на его руки, Каро. И вообще не смотри на него.

Но я смотрю. Конечно, смотрю.

Трудно не смотреть на мужчину, который выглядит так, будто только что сошел с обложки журнала «Брутальный охотник». Даже если такого журнала не существует, а если и существует, то я точно на него не подписана.

— Ну что, королева? — голос звучит с привычной насмешкой. — Справилась со своими подданными?

Выпрямляюсь в кресле, изображая царственную особу, несмотря на свой потрепанный вид.

— Еще как справилась. У твоих кур теперь условия лучше, чем в некоторых московских отелях. Правда, одна из них оказалась не очень воспитанной, — провожу рукой по макушке. — Придется из нее сварить суп.

Богдан хмыкает, оглядывает меня с ног до головы, задерживая взгляд на пятнах на блузке и сломанном ногте.

— Смотрю, битва была нелегкой. Но раз уж ты так хорошо справляешься с хозяйством, вот тебе следующее задание.

Внутри все сжимается. Следующее задание? Я же только что победила целый курятник! Неужели нельзя дать мне хотя бы день на отдых и восстановление боевого духа?

— Какое еще задание? — стараюсь говорить бодро, но внутри уже поднимается паника.

Богдан кивает в сторону огорода, который я до сих пор старательно игнорировала.

— Картошка. Нужно накопать и почистить к ужину. Ведро стоит у крыльца, лопата там же, нож найдешь на кухне. Думаю, ты справишься без пожаров и жертв.

Картошка. Он хочет, чтобы я выкапывала и чистила картошку? После курятника, после моего героического поступка он дает мне картошку. Это что, насмешка?

— Серьезно? — не сдерживаюсь я. — Картошка? А может, сразу сварить борщ?

— Не переоценивай свои способности, королева, — в его глазах пляшут чертики. — Пока что ограничимся картошкой. Если не порежешься, подумаем о повышении.

Встаю с кресла, стараясь выглядеть величественно, несмотря на пятна и растрепанные волосы.

— Хорошо. Но где ты будешь, пока я буду заниматься этой… картошкой?

Богдан поднимает ружье, и я замечаю, как играют мышцы на его руках.

— На охоте. Нужно добыть мяса, а то на одной картошке далеко не уедешь.

— А как же баран?

— Баран на праздник.

На охоте. Это значит, что он уйдет. Надолго. И я останусь одна.

Одна!

Без его насмешливых взглядов, без его едких комментариев, без… его присутствия, которое почему-то заставляет меня нервничать и забывать, как правильно дышать.

— Понятно, — стараюсь скрыть радость в голосе. — И сколько тебя не будет?

— Часа два-три. Может, больше. Смотря как повезет.

Три часа свободы! Это же праздник! Я наконец-то смогу расслабиться, привести себя в порядок, может быть, даже искупаться в озере. У меня в чемодане целых три купальника — красный, черный и голубой. На все случаи жизни.

— Справишься? — Богдан с сомнением смотрит на меня. — Или мне оставить инструкцию, как чистить картошку?

Фыркаю, делая вид, что оскорблена.

— Ты меня недооцениваешь. Картошка — это не ракетостроение. Я справлюсь. Более того, я почищу ее так, что ты ахнешь.

— Надеюсь, от восхищения, а не от ужаса, — бурчит он, направляясь к джипу. — И, да, залей ее водой, а то почернеет.

— Ага.

Но потом он останавливается, поворачивается ко мне, и я вижу в его глазах что-то странное. Не насмешку, не раздражение. Что-то другое.

— Каролина, — голос становится серьезнее, — не делай глупостей, пока меня нет. И… береги себя.

Сердце пропускает удар. В его словах есть что-то такое… заботливое? Нет, наверное, мне показалось. Он просто не хочет, чтобы я подожгла его дом или утонула в озере. Чисто практические соображения, ему же потом нужно будет что-то делать с моим телом.

— Не переживай, — отвечаю, стараясь казаться беззаботной. — Я буду паинькой. Выкопаю, почищу, буду тихо сидеть, как примерная деревенская девочка.

Он хмыкает, но взгляда не отводит. И тут я замечаю, как его глаза скользят по моей фигуре — быстро, почти незаметно, но я ловлю этот взгляд. От груди к талии, к бедрам… И тут же отводит глаза, как будто обжегся.

Интересно.

— Ладно, — бормочет он, направляясь к машине. — Я уехал.

Двигатель рычит, джип исчезает за поворотом, оставляя за собой облако пыли. А я стою на веранде и чувствую, как внутри разливается странное тепло.

Он на меня смотрел.

Не просто смотрел. Он… разглядывал.

И от этой мысли у меня внутри все переворачивается. Что со мной не так? Почему от одного взгляда этого лесного дикаря я краснею, как школьница?

Потому что он не дикарь, Каро. Он… он какой-то особенный.

Качаю головой, отгоняя глупые мысли. Это просто реакция на стресс. На все эти приключения, на смену обстановки. Ничего больше.

Но сначала — картошка. Быстро накопаю, почищу, а потом… потом у меня будет целых несколько часов свободного времени.

Беру ведро и лопату, бодро шагаю за дом, оглядываю посадки. Интересно, а что из этого картошка? Нет, как она выглядит, я знаю, и то, что растет в земле, тоже, но вот как отличить ее по другим приметам — не знаю.

Через несколько минут раздумий я решила, что картошка подождет, потом с ней справлюсь.

Нужно уделить время для себя, пока солнышко ярко светит.

Бросаю ведро и лопату, иду в свой дворец, к чемодану, роюсь в вещах. Красный купальник — слишком вызывающий. Голубой — слишком скромный. Черный… нет, в черном я буду выглядеть как вдова.

Красный. Определенно красный. Раздельный, с завязками на талии и лифом, который подчеркивает все мои достоинства. Если уж отдыхать, то по-королевски.

Переодеваюсь, смотрю на себя в зеркальце. Да, вот это уже больше похоже на Каролину Саркисян. Загорелая, стройная, с формами в нужных местах. Нахожу солнцезащитный крем, беру вчерашнее полотенце, что осталось после бани, и направляюсь к озеру.

Берег песчаный, вода прозрачная, как слеза. Расстилаю полотенце на траве, устраиваюсь поудобнее и начинаю намазываться кремом.

— Красота, — говорю я себе, оглядывая пейзаж. — Лазурный Берег нервно курит в стороне.

И тут появляется Валера. Конечно. Куда же без него. Петух подходит ближе, с любопытством смотрит на меня, а потом начинает важно расхаживать вокруг моего импровизированного пляжа.

— Валера, — предупреждаю я его, — я на отдыхе. Не мешай. И даже не думай клеиться ко мне, иди к подружкам.

Валера издает что-то вроде кудахтанья и отходит подальше. Хоть кто-то понимает, что такое личные границы.

Ложусь на полотенце, закрываю глаза и подставляю лицо солнцу. Тишина, покой, никто не дает мне заданий, не смеется над моими попытками быть полезной…

Блаженство.

И тут в моей голове всплывает образ Богдана. Как он смотрел на меня перед уходом. Как играли мышцы на его руках, когда он поднимал ружье. Как смягчился его голос, когда он сказал: «Береги себя»…

Каро, прекрати. Он просто… он просто мужчина. Обычный мужчина.

Но в Богдане нет ничего обычного. В том, как он двигается — уверенно, как хищник. В том, как он смотрит — прямо, без недомолвок. В том, как его присутствие заполняет собой все пространство…

Я переворачиваюсь на живот, пытаясь выбросить эти мысли из головы. Я здесь, чтобы отдохнуть, а не размышлять о загадочном лесном отшельнике и о том, как от его взгляда учащается мой пульс.

Солнце пригревает спину, с озера доносится легкий плеск волн, где-то в лесу поют птицы. И впервые за последние дни я чувствую себя по-настоящему спокойно.

И к черту картошку, подождет.

Черт возьми.

Стою за деревом, как последний идиот, и пялюсь на нее. На Каролину. На эту чертову принцессу, которая лежит у моего озера в красном купальнике и выглядит так, будто позирует для обложки журнала.

Лукьянов, ты окончательно спятил.

Четыре часа. Четыре чертовых часа я бродил по лесу с ружьем, думая о ней. О том, как она утром стояла в дверях домика в той короткой футболке. О том, как вчера она плакала на кухне, а я стирал пену с ее лица. О ее губах, которые дрожали, когда она пыталась сдержать всхлипы.

И что в итоге? Три зайца упущены, кабан ушел целым и невредимым, а я возвращаюсь домой с пустыми руками. Хренов охотник. Дед бы меня засмеял.

А она… она лежит на солнце, как богиня. Кожа золотистая, ноги длинные. Красный купальник облегает каждый изгиб, подчеркивает талию, грудь…

Господи, какая грудь.

Она переворачивается на живот, и я чуть не роняю ружье. Попка упругая, идеально округлая, лямки купальника завязаны на спине бантиком, который так и хочется развязать зубами…

Стоп! Немедленно остановись!

Трясу головой, пытаясь выбросить эти образы из головы. Что со мной творится? Я же не пятнадцатилетний подросток, который пялится на девиц в интернете. Я взрослый мужчина, который контролирует свои инстинкты.

Контролирует, говоришь?

Тогда почему джинсы стали тесными? Почему сердце колотится, как после десятикилометрового кросса? Почему хочется подойти к ней, лечь рядом и…

Еб…ь.

Ослабляю ворот рубашки, мне стало жарко. Не от солнца — от мыслей об этой девчонке. От воспоминаний о том, как приоткрылись ее губы, когда я убирал пену с ее щеки. Как дрожали ее ресницы. Как пахла ее кожа — чем-то сладким, цветочным, совсем не похожим на запах леса и озера.

Давно у меня не было женщины, вот и все.

Да, точно. Просто организм напоминает о естественных потребностях. Когда я в последний раз занимался сексом? Полгода назад? Больше?

После Светки я словно отрезал эту часть своей жизни. Решил, что мне это не нужно, что я прекрасно могу обходиться без женщин и их игр.

И вот результат. Увидел первую же красивую девчонку — и мозги отключились. Охотничьи инстинкты сменились другими, более древними, захотелось размножаться.

Но не с ней. Только не с ней. Ей от силы лет восемнадцать, хотя по паспорту двадцать, я проверил.

Каролина опасна. Она из тех, кто умеет играть. Богатая папина дочка, которая привыкла получать все, что захочет. Скорее всего, она уже просчитала, как меня использовать. Пару недель поиграет в деревенскую простушку, а потом вернется в свой мир и будет рассказывать подружкам анекдоты про дикаря из леса.

Но она убралась в курятнике.

Это меня удивило. Честно. Я думал, что через пять минут она выбежит с криками о том, что это негигиенично. Но она справилась. Грязная, растрепанная, с пятнами на дорогой блузке, но справилась.

И что с того?

Одно дело — убираться в курятнике из упрямства. Другое — остаться здесь всерьез. А Каролина не из тех, кто надолго задерживается в местах, где нет спа-салонов и кофемашин.

Она снова переворачивается и ложится на спину. Руки закинуты за голову, глаза закрыты, губы слегка приоткрыты. Она выглядит расслабленной, почти блаженствующей.

А ведь красивая, зараза.

Не просто красивая — потрясающая. Лицо как у ангела, фигура как у… ну, точно не у ангела. Тело создано для греха. Для долгих ночей, жарких поцелуев, для того, чтобы сводить мужчин с ума.

И она это знает.

Конечно, знает. Такие всегда знают. Умеют пользоваться своей красотой как оружием. Один взгляд — и мужчина готов на все. Один поцелуй — и он твой.

Но не я.

Я прошел через это. Светка научила не доверять красивым лицам и сладким словам. Научила тому, что за каждой улыбкой может скрываться нож, готовый вонзиться в спину.

Но вот Каролина встает и идет к воде. Заходит медленно, осторожно, морщится от холода. Затем решительно ныряет и исчезает под водой.

Выныривает через несколько секунд, отфыркиваясь и смеясь. Мокрые волосы прилипли к плечам, по коже стекают капли воды. Плавает на спине, раскинув руки, словно обнимает весь мир.

Господи, как же я хочу к ней.

Хочется зайти в воду, подплыть к ней, обнять за талию, почувствовать, как ее тело прижимается к моему. Поцеловать эти губы, которые наверняка сладкие, как мед. Услышать, как она шепчет мое имя…

…Богдан, ты совсем спятил.

Отхожу от дерева, поворачиваюсь спиной к озеру. Мне нужно домой. Нужно принять холодный душ, выпить водки и забыть об этой девчонке.

Она здесь временно. Максимум неделя — и она сбежит обратно в свой мир. А я останусь здесь со своими курами, петухом Валерой и воспоминаниями о том, как я, дурак, пялился на купающуюся принцессу.

Но ноги не слушаются. Стою как вкопанный и слушаю звуки, доносящиеся с озера. Плеск воды, ее смех, тихие возгласы от холода.

А картошку она так и не выкопала.

Впрочем, какая, к черту, картошка? Есть банка тушенки, хлеб, можно обойтись. Главное — не думать о том, что она сейчас выйдет из воды. Что капли стекают по ее коже. Что купальник прилип к телу и…

Все, Лукьянов. Хватит.

Разворачиваюсь и решительным шагом направляюсь к дому. Не смотрю в сторону озера. Не думаю о ней. Сосредотачиваюсь на дороге, на ружье в руках, на том, что его нужно почистить после неудачной охоты.

Но когда я добираюсь до веранды, то не выдерживаю. Оборачиваюсь.

Каролина как раз выходит из воды. Медленно, грациозно, как Афродита из морской пены. Вода стекает по ее телу ручейками, купальник облегает каждую выпуклость. Она откидывает мокрые волосы назад, и я вижу изгиб ее шеи, капли на ключицах…

Боже мой.

Член встает окончательно. Штаны становятся такими тесными, что больно ходить. Хорошо, что рубашка длинная — она скрывает то, что невозможно скрыть.

Вот это и называется «контролировать свои инстинкты». Браво, Лукьянов.

А потом Каролина делает то, что делают многие женщины, выходя из воды, ну, традиция у них такая: она накрывает свою грудь ладонями и сдавливает, отжимая купальник. А у меня поджимаются яйца, словно она их схватила. Затем берет полотенце и начинает вытираться. Движения медленные, почти чувственные. То ли она не замечает, что я смотрю, то ли специально дразнит.

Специально.

Конечно, специально. Такие всегда знают, когда на них смотрят. И умеют превратить любое действие в соблазн.

Она замечает меня, машет рукой и улыбается. Эта улыбка — как удар под дых. Теплая, открытая, без намека на кокетство. Просто радость от встречи.

Не ведись, придурок. Это все игра.

Но сердце не слушается разума. Оно колотится как бешеное и требует подойти к ней, заговорить, найти повод прикоснуться…

Нет.

Поднимаю руку в ответном приветствии и скрываюсь в доме. Закрываю дверь, прислоняюсь к ней спиной и закрываю глаза.

Что она со мной делает?

За два года после Светки я не испытывал ничего подобного. Я думал, что эта часть меня умерла. Что больше никто и никогда не сможет заставить мое сердце биться чаще.

А тут появилась эта упрямая, дерзкая девчонка со своим розовым чемоданом и за один день разрушила мой покой.

Но я не позволю ей разрушить меня.

Не позволю себя обмануть красивыми глазами и невинными улыбками. Выдержу эту неделю, а потом отвезу ее в город. И забуду, как страшный сон.

А пока — мне нужно ведро холодной воды. Срочно.

Снова выхожу из дома, иду к бане, там раздеваюсь. Зачерпываю ведром из бочки холодную воду, обливаюсь, думаю о рыбалке, о ремонте крыши, о чем угодно, кроме Каролины в красном купальнике.

Но не поможет.

Знаю, что это не поможет. Потому что она уже поселилась в моих мыслях. И боюсь, что выселить ее будет не так просто, как хотелось бы.

Черт возьми. За что мне это?

Вода стекает по лицу, смывая пот и пыль неудачной охоты. Но образ Каролины не стирается. Он остается в памяти, как клеймо.

И я понимаю, что моя спокойная жизнь отшельника закончилась. Хочу я этого или нет.

КУ-КА-РЕ-КУ!

Резко просыпаюсь, сердце колотится, как будто меня застали за чем-то неприличным. А ведь я просто загорала! Мирно загорала на берегу озера, никого не трогала, даже задремала под ласковым солнышком…

— Валера, твою мать! — шиплю, приподнимаясь. — Опять ты! Скотина пернатая!

Этот проклятый петух стоит неподалеку, важно распушив хвост, и смотрит на меня так, словно я должна перед ним отчитываться. А потом я понимаю — он же возвещает о возвращении хозяина! Богдан вернулся!

О, черт! Черт, черт, черт!

А я тут загораю, как туристка на курорте, вместо того чтобы копать эту чертову картошку! Хватаю полотенце, на ходу накидываю его на себя и бегу к дому, подпрыгивая, босыми ногами по лужайке.

Машу рукой в сторону дома, где, как мне кажется, мелькнула фигура Богдана, и глупо улыбаюсь. Как будто меня не застукали за бездельем, а я тут героически трудилась весь день.

Где он? Где?

Врываюсь в дом — пусто. На кухне тоже никого нет, только в воздухе витает запах кофе. Может, он на заднем дворе? Выбегаю обратно и направляюсь к своему домику, чтобы быстро переодеться и приступить к работе. Прохожу мимо бани и…

Замираю.

Дверь в баню приоткрыта, доносится плеск воды. А потом я вижу его.

Боже мой.

Боже, боже, боже мой!

Богдан стоит у бочки с водой совершенно голый и обливается из ведра. Вода стекает по его телу ручьями, блестит на загорелой коже. Широкая спина с рельефными мышцами, узкая талия, упругие ягодицы…

Дыхание перехватывает. Во рту мгновенно пересыхает, а сердце начинает биться так, как когда я бежала в универе стометровку на время.

Каро, отвернись. Немедленно.

Но я не могу. Просто не могу оторвать взгляд от этого мужского совершенства. Когда он поднимает ведро, под кожей играют мышцы, бицепсы напрягаются, на лопатках блестят капли воды…

Я и раньше видела мужчин. В спортзале, в бассейне, даже пару раз случайно на пляже, когда кто-то переодевался. Но это… совсем другое. Это не просто мужское тело, это произведение искусства. Каждая линия, каждый изгиб — все идеально.

А что, если…

Эта мысль вспыхивает в моей голове так ярко, что я едва не задыхаюсь. А что, если именно он станет моим первым? Не этот пресный Армен, навязанный мне отцом жених, а этот дикий, настоящий мужчина?

Первым.

Да, я все еще девственница. Каролине Саркисян двадцать лет, дочь успешного бизнесмена, и у меня никогда ничего не было. Ни с кем. Может, кто-то и подумает, что это странно, но для меня это принципиально.

Я не из тех, кто раздвигает ноги перед первым встречным. Мой первый раз должен быть особенным. С особенным человеком. А все те парни, которые крутились вокруг меня в Москве, были такими… пластмассовыми. Искусственными. Им нужна была не я, а статус отношений с дочерью Саркисяна.

А Богдан… он даже не знает, кто мой отец. Ему плевать на его деньги и связи. Он видит во мне просто женщину. Обычную женщину, которая жарит мясо — ну, почти умеет жарить мясо — и убирается в курятнике.

И от этой мысли по коже бегут мурашки.

Каро, ты совсем охренела?

Но тут Богдан оборачивается. Взгляд у него мрачный, злой, словно я украла у него что-то очень ценное. А потом я вижу… то самое.

Он возбужден.

Взгляд невольно опускается вниз, и я краснею так сильно, что мне кажется, будто лицо вот-вот загорится. Быстро отворачиваюсь и бегу к домику, сердце колотится где-то в горле.

Он был возбужден!

Из-за меня?

Врываюсь в свой мини-дворец, захлопываю дверь и прислоняюсь к ней спиной. Руки дрожат, дыхание сбивается. Что со мной происходит? Почему от одного взгляда на голого Богдана у меня все переворачивается внутри?

Потому что ты влюбилась, дура.

Нет! Не влюбилась. Это просто… гормоны. Молодость. Инстинкты.

Лихорадочно роюсь в чемодане, хватаю первую попавшуюся длинную футболку и натягиваю поверх купальника. Мокрые волосы собираю в хвост. Надо работать. Срочно. Иначе он поймет, что я весь день бездельничала.

Выхожу из домика, огород встречает меня тишиной и множеством зеленых кустов, среди которых я должна найти картошку.

— Так, Каролина, — бормочу себе под нос, — ты умная девочка. Картошка растет под землей. Значит, нужно копать.

Тычу лопатой в землю рядом с одним из кустов. Земля твердая, как бетон, лопата входит с трудом. Налегаю всем весом, и наконец мне удается отковырнуть кусок грунта.

— Ну где же ты, картошечка? — шепчу, разгребая землю руками.

И нахожу! Маленький грязный клубень, но это точно картошка! Кладу его в ведро и рою дальше, нахожу крупнее, и их уже семь штук.

Через пару минут уже проклинаю все на свете. Руки болят, спина ноет, под ногти забилась земля, а лицо и футболка в грязных пятнах. Ведро наполовину полное, но каждый клубень дается мне с большим трудом.

Но я продолжаю копать. Методично, упорно, про себя ругаясь на чем свет стоит. Мне уже все равно, что я выгляжу как огородное пугало. Главное — накопать эту чертову картошку до того, как Богдан выйдет из бани.

— Ну и где же вы? — бормочу, продираясь сквозь очередной куст. — Прячетесь, как партизаны?

Нахожу под одним кустом три картофелины и с торжествующим видом кладу их в ведро. Вот так! Каролина Саркисян может все! Даже выращивать… то есть выкапывать картошку!

Хотя нет, растила ее не я.

Но все равно! Я справляюсь! Я работаю руками, потею, ругаюсь матом и делаю то, чего никогда не делала в своей избалованной жизни. И знаете что? Мне это даже нравится. В каком-то извращенном смысле.

Может быть, потому что это настоящее. Это реальная работа, которая приносит реальный результат.

Копаю дальше, уже не обращая внимания на боль в спине и грязь под ногтями. Ведро постепенно наполняется, и я чувствую что-то похожее на гордость.

— Ну что, Валера? — обращаюсь я к петуху, который время от времени подходит посмотреть на мои мучения. — Теперь ты видишь, на что способна твоя королева? Я, блин, картошку копаю! Картошку, понимаешь?

Валера презрительно отворачивается. Видимо, мой трудовой энтузиазм его не впечатляет.

Наконец ведро наполнилось. Я тащу его к дому, спотыкаясь и чертыхаясь. Картошка тяжелая, руки дрожат от усталости, но я довольна собой.

На кухне наполняю большую миску водой и начинаю мыть клубни. Грязь смывается, обнажая желтоватую кожуру. Беру нож и начинаю чистить.

— Ну же, слезай! — бормочу, соскребая кожуру с особо упрямой картофелины.

И тут в дом входит Богдан.

Он уже одет, волосы влажные, на лице непроницаемое выражение. Смотрит на меня, на гору картошки, на мои грязные руки и испачканную футболку.

— Ну что, королева? — в голосе звучит привычная насмешка, но я чувствую в нем что-то еще. Удивление? — Справилась?

Выпрямляюсь, откидываю прядь волос со лба, наверняка оставляя на нем грязный след.

— Справилась! — говорю с гордостью, показывая на миску с очищенной картошкой. — Как видишь, я не такая уж и принцесса. Могу и руками поработать.

Богдан подходит ближе, берет одну картофелину и вертит ее в руках. Я замираю, чувствуя, как от его близости учащается пульс.

— Неплохо, — наконец говорит он. — Для первого раза.

Для первого раза.

Почему эти слова отзываются во мне таким странным эхом? И почему я снова краснею, глядя на его руки, которые совсем недавно…

Каро, прекрати! Думай о картошке!

— Что будем с ней делать? — спрашиваю, пытаясь сосредоточиться на готовке.

— Пожарим, — просто отвечает он. — Справишься?

Я смотрю на сковородку, вспоминаю вчерашний пожар и вздыхаю.

— Постараюсь не сжечь дом.

И тут я вижу, как уголок его рта дергается в подобии улыбки.

— Попробуй, королева. Попробуй.

Да что со мной творится?

Сижу за столом, жую картошку, которую пожарила эта городская катастрофа, и пытаюсь сосредоточиться на еде. На чем угодно, кроме того факта, что Каролина сидит напротив меня с голыми ногами и в футболке, которая едва прикрывает то, что должна прикрывать.

Картошка, кстати, не такая уж и плохая. Для первого раза сойдет. Не подгорела — уже прогресс. И она сама ее выкопала, почистила и стояла у плиты с таким видом, будто готовила обед для королевской семьи. Волосы растрепаны, лицо в грязных пятнах, но глаза горят от гордости.

Дьявол, даже чумазая она сексуальна.

— А знаешь, — говорит она, накалывая на вилку очередной кусочек, — я однажды ела устрицы в ресторане, в Монако. Папа заказал дюжину, я попробовала одну, и меня чуть не стошнило. А вот эта картошка… клянусь, она вкуснее тех устриц!

Киваю, изображая заинтересованность, хотя мне абсолютно плевать на ее устрицы и Монако. Потому что я смотрю на ее губы. На то, как она облизывает их после каждого кусочка. На длинные ресницы, которые трепещут, когда она моргает.

Сосредоточься, Лукьянов. Это просто еда. Обычный обед.

Но это не обычный обед. Впервые за все время жизни здесь я ужинаю не один. Впервые кто-то приготовил мне еду — пусть и картошку, пусть и коряво.

Каролина уплетает за обе щеки свое творение, закусывая малосольным огурцом, который я достал из холодильника, и выглядит так… так непринужденно.

Как будто она всю жизнь просидела за этим столом. Как будто это ее дом, ее кухня, ее мужчина.

Стоп. Не ее мужчина. Я ничей не мужчина.

— …а потом официант принес нам крем-брюле, — продолжает девушка, постоянно сдувая прядь волос, которая падает ей на лицо. — И я подумала: «Боже, как же это сладко!» А теперь понимаю, что это была просто приторная дрянь. Настоящая еда — вот это, — она указывает вилкой на картошку. — Простая, честная, без всякого пафоса.

Мне хочется встать, подойти к ней и убрать эту чертову прядь. Почувствовать под пальцами шелковистость ее волос. Но я сжимаю вилку так, что белеют костяшки пальцев, и с остервенением откусываю огурец.

Контролируй себя, Лукьянов. Ты не хочешь женщину, ты не хочешь женщину.

Но контролировать себя становится все сложнее. Потому что холодная вода в бане не помогла. Совсем. Стояк как был, так и остался. Твердый, болезненный, требующий внимания. А тяжесть в яйцах такая, что я готов забивать членом гвозди в забор.

И все из-за нее.

Все из-за этой девчонки, которая ворвалась в мою жизнь как ураган. Каролина. Королева всего, черт возьми, на свете. Она перевернула мой мир за два дня, заставила думать о том, о чем я не думал уже два года.

— Эй, Богдан, ты меня слышишь? — голос вырывает меня из мыслей.

Моргаю, фокусирую взгляд на ее лице. Она смотрит на меня с любопытством, голова наклонена набок.

— Слышу, — хрипло отвечаю.

— Я спрашиваю, все ли в порядке? Ты какой-то… отсутствующий.

Если бы ты знала, о чем я думаю, принцесса.

— Все нормально. Просто устал.

Она кивает, сочувственно морща нос. Поела, отодвинула тарелку и сладко потянулась, как довольная кошка. Руки поднялись вверх, спина выгнулась, а футболка задралась, обнажив полоску живота.

Господи, помоги мне.

А потом она кладет локти на стол, подпирает голову рукой и облизывает губы. Снова. Медленно проводит языком по нижней губе, и у меня в штанах становится еще теснее.

Зачем она это делает? Зачем постоянно их облизывает?

Может быть, она даже не осознает этого. А может быть, наоборот, прекрасно понимает, что со мной делает. Женщины ведь чувствуют такие вещи на инстинктивном уровне.

— Подожди, я уберу, — говорит она и вдруг тянется через весь стол.

Замираю.

Ее пальцы легко, почти невесомо касаются уголка моих губ, убирая крошки. Но это прикосновение — как удар током. Меня пронзает волна возбуждения такой силы, что я буквально каменею.

Два года. Два года я не чувствовал ничего подобного. А тут простое прикосновение ее пальцев — и все мое самообладание летит к чертям.

На несколько мгновений я оцепенел, не дыша и не двигаясь. А потом резко откашлялся и отшатнулся, как будто она меня ударила.

— Что? — удивленно спрашивает она, убирая руку. — Я просто… у тебя была крошка.

Крошка.

А я чуть не кончил в штаны от одного прикосновения к губам. Браво, Лукьянов. Ты официально признанный извращенец.

— Будешь чай? — спрашивает она, не замечая моего состояния. — Есть что-нибудь вкусненькое?

Вкусненькое.

В ее понимании вкусняшки — это, конечно же, круассаны и тирамису. Но у меня такого нет. Есть только пряники, которые я покупаю раз в полгода и тут же забываю о них.

Хочу встать и сам включить чайник, но понимаю, что мое положение безнадежно. Каролине не десять лет, она прекрасно поймет, что у меня между ног. Бугор в штанах заметит даже слепой.

— Сама включи, — бурчу, кивая на чайник. — И там, в шкафу где-то, пряники есть. Достань.

— Пряники? — она подпрыгивает на стуле, как ребенок. — Господи, сколько же лет я не ела пряников! Обожаю пряники!

И тут она встает. Делает несколько шагов к чайнику, щелкает кнопкой. Чайник начинает гудеть, а она направляется к шкафу.

Тянется к верхней полке.

Зачем, зачем я положил их на самую верхнюю полку?

Потому что я идиот, вот почему. Потому что я не думал, что когда-нибудь буду сидеть здесь и пожирать глазами женщину в короткой футболке.

Каролина встает на цыпочки, тянется вверх, и футболка задирается. Обнажая ягодицы. Загорелые, округлые… идеальные. И полоску красного купальника, которая просвечивает между ними.

Да твою же мать!

Сглатываю так громко, что кажется, это слышно на соседнем континенте. Член дергается в штанах, требуя освобождения, а я сижу как парализованный и пялюсь на ее попку.

Это издевательство. Чистое издевательство.

— Не достаю! — сообщает она, продолжая тянуться. — Ты что, великан? Кто вообще ставит еду так высоко?

Тот, кто не рассчитывал делить кухню с мини-богиней в красном бикини.

— Сейчас, — хриплю, встаю.

Большая ошибка. Огромная. ОГРОМНАЯ!

Потому что, когда я встаю, эрекция становится очевидной для всех и каждого. Но делать нечего — она так и будет подпрыгивать у шкафа.

Подхожу к ней, встаю сзади. Мой рост позволяет легко достать пачку пряников, но для этого мне нужно почти вплотную прижаться к ней. Я чувствую ее тепло, запах — что-то цветочное, женское. У меня кружится голова.

Я тянусь за пряниками, и моя грудь касается ее спины. Она замирает. Я тоже. Мы стоим так несколько секунд, не дыша, я чувствую, как мое возбуждение упирается в ее ягодицы.

Она это чувствует.

Конечно, чувствует. Член твердый, как камень, а она прижата к нему спиной. Такое невозможно не заметить.

Хватаю пряники и отстраняюсь так быстро, будто она радиоактивная. Бросаю пачку на стол и отхожу к окну, отвернувшись от нее.

Молодец, Лукьянов. Теперь она точно знает, что ты озабоченный маньяк.

— Спасибо, — тихо говорит Каролина.

В ее голосе что-то странное. Он изменился, стал более… хриплым? Или мне кажется?

Оборачиваюсь. Каролина стоит у шкафа, смотрит на меня. В ее глазах что-то новое. Не страх, не отвращение. Что-то другое.

Интерес?

Нет, показалось.

Но мой член так не считает. Он напрягается еще сильнее, готовый разорвать все преграды. А я стою у окна, как последний дурак, и пытаюсь успокоиться.

Холодный душ. Мне нужен еще один холодный душ.

— Богдан? — Каролина наливает две чашки чая, подходит ближе, держа в руках мою чашку. — Ты точно хорошо себя чувствуешь? Мне кажется, ты горишь.

Как я себя чувствую?

Я на грани срыва. Готов швырнуть ее на этот стол и показать, насколько хорошо я себя чувствую. Готов разорвать эту чертову футболку и вылизать каждый сантиметр ее кожи.

А потом засунуть в нее свой член и трахать до потери сознания.

— Да, — цежу сквозь зубы. — Просто… просто иди отдохни, Каролина, ты наверняка устала.

Она удивленно моргает, как будто я дал ей пощечину. Затем кивает и ставит чашку на стол.

— Хорошо. Но чай и пряники я возьму с собой.

Берет все, что ей нужно, идет к двери, останавливается на пороге.

— Богдан?

— Что?

— Спасибо. За то, что разрешил остаться. Я… я ценю это.

И уходит. Оставляет меня одного на кухне с возбужденным членом и мыслями, которые лучше не озвучивать.

Хватаю чашку и делаю большой глоток горячего чая. Обжигаю язык, но мне все равно. Боль отвлекает от другой боли — той, что распирает мои штаны.

Что я наделал?

Я оставил ее здесь. Рядом с собой. В доме, где кроме нас никого нет. Где она каждый день будет ходить в этих коротких футболках и купальниках, сводя меня с ума.

Я не выдержу.

Неделя — максимум. Потом я отвезу ее в город, посажу на автобус и забуду, как страшный сон. Потому что, если я этого не сделаю, случится то, чего не должно случиться.

Я сорвусь.

И трахну ее до потери пульса. А это будет ошибкой. Потому что она не такая, как я думал вначале. Она не просто избалованная принцесса. В ней есть что-то настоящее.

И именно поэтому я должен держаться от нее подальше.

Потому что такие девушки, как она, заслуживают принцев, а не озлобленных на весь мир отставников.

Допиваю чай, убираю со стола, мою посуду. Иду работать по хозяйству, чтобы отвлечься.

Мне бы пережить эту ночь.

Господи, дай мне сил.

Сижу на кровати в своем маленьком домике, обхватив колени руками, жую пряник и чувствую, как сердце колотится где-то в горле. Щеки горят так, будто я целый час просидела под палящим солнцем, а во рту пересохло, как в пустыне Сахара.

Боже мой, что со мной происходит?

Но я прекрасно понимаю, что происходит. Это случилось на кухне, когда Богдан подошел ко мне сзади, чтобы достать пряники. Господи, благослови все пряники в мире!

Когда его грудь коснулась моей спины, когда я почувствовала его запах — смесь чистоты, мужественности и чего-то дикого, лесного, — тогда я ощутила ЭТО.

Твердое. Горячее. Упирающееся мне в попку через тонкую ткань футболки.

Он меня хотел.

Богдан меня хотел!

От этой мысли внутри все переворачивается, как на американских горках. По спине бегут мурашки, а между ног появляется странная, незнакомая тяжесть. Такого со мной никогда не было.

Никогда.

Все эти московские парни с их дорогими машинами и пустой болтовней не вызывали у меня ничего, кроме скуки. Даже когда кто-то из них целовал меня — а пытались многие, — я чувствовала только холодное раздражение. Как будто целовались не со мной, а с дочерью Саркисяна, с ее статусом и папиными деньгами.

А тут… тут всего лишь случайное прикосновение, и я готова растаять.

Это знак, Каро. Это судьба.

Встаю с кровати и начинаю мерить шагами крошечное пространство домика. В голове зреет план, который становится все более четким и безумным одновременно.

Богдан должен стать моим первым мужчиной.

Да, именно так.

Не этот пресный Армен, которого мне навязывает отец. Не кто-то из московских мажоров, которые видят во мне только красивую игрушку.

А этот дикий, настоящий мужчина, который спас меня от местных придурков, который живет один в лесу и умеет все делать своими руками.

Мужчина, который смотрит на меня так, будто хочет съесть. Который возбуждается от одного моего вида.

Такого шанса больше не будет.

Никогда.

Если я сейчас не решусь, то потом буду жалеть об этом всю жизнь. Выйду замуж за Армена или кого-то в этом роде, рожу детей, буду играть роль идеальной жены богатого мужчины. И всегда буду помнить о том, что была трусихой.

Нет. Каролина Саркисян не будет трусихой.

Решительно подхожу к чемодану и начинаю перебирать вещи. Нужно что-то особенное. Что-то, что сведет его с ума, но при этом не будет выглядеть слишком вызывающе.

Я не из тех девиц, которые вешаются мужикам на шею. Терпеть их не могу. Сама никогда такой не была и не буду. Но это не значит, что нельзя… помочь судьбе.

Роюсь в чемодане, отбрасываю одно платье за другим. Это слишком вечернее, это слишком откровенное, это вообще для клуба…

Ага! Вот оно.

Достаю белое летнее платье — простое, но безумно женственное. Легкая ткань струится по телу, подчеркивая каждый изгиб. Длина выше колена, но не вульгарно короткая. Декольте есть, но неглубокое. В общем, идеал.

А под ним… под ним белое кружевное белье. Комплект, который я купила в Париже и ни разу не надевала. Трусики почти прозрачные, лифчик на косточках, который приподнимает грудь и делает ее еще более соблазнительной.

Если это не сработает, то не сработает ничего.

Беру полотенце, косметичку и направляюсь в баню. По пути встречаю Валеру, который важно прогуливается по двору.

— Валера, — говорю я ему заговорщическим шепотом, — сегодня решается моя судьба. Скрести за меня коготки или что там у тебя есть.

Петух смотрит на меня одним глазом, издает что-то вроде кудахтанья и отворачивается. Видимо, мои любовные дела его не интересуют.

Спасибо за поддержку, пернатый друг.

Захожу в баню, зажигаю лампу и в ее тусклом свете рассматриваю себя в маленьком зеркале. Боже мой! На кого я похожа? На огородное пугало?

Лицо в грязных пятнах, волосы торчат во все стороны, под ногтями земля…

Нужно срочно что-то с этим делать.

Но сначала нужно растопить баню. Вода в бочке прохладная, а мне нужна горячая. Очень горячая. Чтобы отмыться от всей этой деревенской грязи и снова стать королевой.

Подхожу к печке. Рядом лежат поленья — не очень большие, должны поместиться. Открываю дверцу, начинаю закладывать дрова внутрь, действую чисто на интуиции. Их помещается довольно много, это хорошо.

Теперь нужно что-то для растопки, ну, я не тупая и видела, как в кино растапливают печи. Ага, вот газета, пожелтевшая от времени. Комкаю ее и засовываю между поленьями. Беру спички из коробка, который лежит на полке.

Первая спичка гаснет. Вторая тоже. Третья наконец загорается, и я быстро подношу ее к газете.

Давай, гори!

Газета вспыхивает, огонь лижет поленья. Через минуту в печи весело потрескивает пламя. Я закрываю дверцу, довольная собой.

Видишь, Каро? Ты можешь все. Даже топить печки.

Теперь можно раздеться. Снимаю грязную футболку, остаюсь в красном купальнике, который теперь тоже не очень чистый. Ничего, сейчас и его сниму.

Захожу в мойку, наливаю в таз пока еще прохладной воды, беру мочалку, намыливаю ее душистым гелем, который привезла из Москвы. Начинаю тереть руки, смывая следы картофельных подвигов. Грязь сходит медленно, но верно.

Затем лицо. Тщательно, аккуратно, чтобы не поцарапать кожу. В зеркале, что висит в мойке, отражается уже более знакомый образ, а не какая-то деревенская неряха.

Снимаю купальник, намыливаю все тело. Стараюсь не думать о том, что через несколько часов это тело может… оказаться в объятиях Богдана. Что его руки будут скользить по моей коже, что его губы будут целовать меня там, где меня никто никогда не целовал…

Каро, сосредоточься на мытье.

Мою волосы шампунем с ароматом жасмина. Наношу кондиционер, чтобы волосы стали шелковистыми. Все как обычно, как дома, в моей роскошной ванной комнате.

И тут я чувствую запах дыма.

Сначала слабый, едва уловимый. Думаю, это от печки — она же горит, должен быть дым. Но запах становится сильнее, резче. Начинает щипать глаза.

Что-то не так.

Тороплюсь смыть пену с волос, но дыма становится все больше. Он проникает в легкие, вызывая кашель. Начинает кружиться голова.

Что происходит?!

Паника нарастает. Дым становится гуще, видимость ухудшается. Я задыхаюсь, не могу нормально дышать.

Нужно выбираться. Срочно.

Добираюсь до двери в предбанник и рывком открываю ее. Дыма здесь еще больше. Он валит изо всех щелей, из-под дверцы печи. Что я натворила? Что я сделала не так?

Кашляю, задыхаюсь, пытаюсь добраться до выхода на улицу. Ноги подкашиваются, в глазах темнеет. Дым заполняет легкие, не дает дышать.

Нет, нет, не сейчас!

Не сейчас, когда у меня такие планы! Когда я наконец решилась на что-то важное в своей жизни!

Хватаюсь за ручку двери, ведущей во двор. Тяну, но сил почти не осталось. В голове гудит, перед глазами плывут черные пятна.

Каро, не сдавайся. Никогда не сдавайся.

Последним усилием я открываю дверь и делаю шаг на улицу. Свежий воздух наполняет мои легкие, но уже слишком поздно. Ноги окончательно подкашиваются, и я падаю…

И тут кто-то подхватывает меня. Сильные руки обнимают за талию и поднимают в воздух, как будто я невесомая. Я чувствую запах — тот самый, мужской, знакомый…

Богдан.

Хочу что-то сказать, объяснить, что это случайность, что я не хотела устраивать пожар, что я просто хотела помыться и стать красивой для него…

Но сознание ускользает, последнее, что я помню, — его голос, встревоженный, но такой родной:

— Каролина! Каролина, черт возьми!

А потом — темнота.

Ну вот, Каро. Вместо соблазнения — больничная палата. Или того хуже.

Браво тебе. Просто браво.

Меня точно кто-то проклял!

Несу Каролину на руках через двор, а мое сердце колотится так, будто я не тридцатитрехлетний здоровый мужик, а какой-то астматик, только что пробежавший марафон.

Руки дрожат.

Дрожат!

Богдан Лукьянов, прошедший через десятки спецопераций, который никогда — никогда — не терял самообладания даже под пулями, сейчас трясется, как школьник на первом свидании.

А все потому, что эта чертова королева чуть не угробила себя в моей бане.

И она голая. Совершенно голая.

Всевышний, дай мне сил!

Мокрая кожа скользит под ладонями, пропахшие дымом волосы щекочут руки. Ее грудь прижимается к моей грудной клетке, и даже сейчас, когда она без сознания, когда я не знаю, жива ли она вообще, мой проклятый член реагирует на ее близость.

Лукьянов, ты законченный извращенец.

Девчонка едва дышит, а ты думаешь о сексе. Браво. Медаль тебе за человечность.

Но я ничего не могу с собой поделать. Ее тело — теплое, мягкое, идеально женственное — лежит в моих руках, как дар судьбы. Как награда за все годы одиночества. А я… я схожу с ума от желания.

Сосредоточься, придурок! Ей нужна помощь!

Опускаю ее на траву подальше от дымящейся бани, сам встаю рядом на колени. Каролина лежит неподвижно, глаза закрыты, губы приоткрыты. Дыхание едва заметное, но есть. Слава богу, есть.

Искусственное дыхание. Массаж сердца. Базовые навыки.

Я проходил курсы по оказанию первой помощи, знаю, что делать. Но почему у меня трясутся руки? Почему я не могу сосредоточиться?

Потому что это Каролина, идиот. Девчонка, которая уже свела тебя с ума!

Убираю мокрые волосы с лица. Кожа бледная, но теплая. Проверяю пульс на шее — слабый, но ровный. Наклоняюсь ниже, прикладываю ухо к ее груди. Сердце бьется.

Она жива. Жива.

Облегчение накатывает волной, но тут же сменяется паникой. А что, если она отравилась угарным газом? Что, если ей нужна больница? Ближайшая в сорока километрах, а на трассе на въезде в город точно пробка…

Не думай об этом. Делай то, что умеешь.

Откидываю ее голову назад, приподнимаю подбородок. Зажимаю ей нос, накрываю ее губы своими и делаю вдох. Ее грудь поднимается — хорошо, дыхательные пути свободны.

Еще вдох. Еще. Губы Каролины под моими такие мягкие, такие…

Твою мать, Лукьянов! Не сейчас!

Но я не могу этого не замечать. Не могу не чувствовать тепло ее кожи, вкус ее губ. Даже сейчас, когда я пытаюсь спасти ей жизнь, мое тело предает меня.

Кладу ладони ей на грудную клетку и начинаю делать непрямой массаж сердца. Тридцать нажатий, два вдоха. Тридцать нажатий, два вдоха. Механически, как нас учили.

Но под моими руками ее грудь, упругая, идеальной формы. И я чувствую, как кровь приливает к паху, как член напрягается в джинсах.

Что со мной не так?

За всю службу, за все операции со мной такого не случалось. Даже когда приходилось оказывать помощь красивым женщинам — а такое случалось, — я оставался профессионалом. Делал свое дело, не отвлекаясь на глупости.

А тут… тут я схожу с ума. От страха, от желания, от всего сразу.

Еще вдох.

Я накрываю ее губы своими и вдыхаю воздух в ее легкие. На мгновение у меня возникает безумное желание углубить этот поцелуй, проникнуть языком в ее рот, почувствовать ее вкус…

Больной ублюдок.

И тут она кашляет. Громко, хрипло, выталкивая из легких дым и копоть. Стонет, морщится, но глаза по-прежнему закрыты.

Слава богу.

Облегчение настолько сильное, что у меня подкашиваются ноги. Она жива. Дышит сама. Все будет хорошо.

Но почему я все еще дрожу? Почему сердце продолжает выпрыгивать из груди?

Потому что ты влюбился, дурак.

Нет. Не влюбился. Это просто… инстинкт. Желание защитить. Мужская потребность спасать слабых и беззащитных. Не более того.

Тогда объясни себе, придурок, почему у тебя стоит?

Каролина снова стонет, ее ресницы дрожат. Медленно открывает глаза. Смотрит на меня мутным, непонимающим взглядом.

— Богдан? — голос хриплый, еле слышный. — Что… что случилось?

Хочется обнять ее, прижать к себе и больше никогда не отпускать. Хочется расцеловать это бледное лицо, убедиться, что с ней действительно все в порядке.

Но вместо этого я сажусь на корточки и стараюсь говорить спокойно:

— Все хорошо, девочка. Все хорошо. Ты чуть не отравилась дымом в бане. Но сейчас все в порядке.

Она пытается подняться, но у нее не хватает сил. Она качается, как пьяная.

— Посмотри на меня, — говорю я, беря ее лицо в ладони. — Да, вот так. Вот так. Как ты себя чувствуешь?

— Голова… кружится. И холодно.

Конечно, холодно. Она же голая, черт возьми!

А я пялюсь на нее, как озабоченный подросток, вместо того чтобы что-то предпринять. Подхватываю ее на руки — снова эта шелковистая кожа, снова аромат волос, снова безумное желание — и несу домой.

Толкаю дверь ногой и затаскиваю ее внутрь. Капли воды падают с ее волос на пол. Она дрожит и прижимается ко мне всем телом.

В свою постель. Определенно, в свою постель.

Это неправильно. Нужно было отнести ее в домик, в ее кроватку. Но я несу ее в свою спальню, укладываю на свои простыни, укутываю своим покрывалом.

Каролина сворачивается калачиком, как котенок, и смотрит на меня блестящими от слез глазами.

— Мне холодно, — шепчет она. — Очень холодно.

Согреть ее. Нужно согреть.

Ложусь рядом, поверх покрывала, и обнимаю ее дрожащее тело. Прижимаю к себе, отдавая ей свое тепло. Она тут же впивается в меня ногтями и обвивает руками шею.

— Богдан, — шепчет она мне на ухо. — Я так испугалась…

Дыхание горячее и влажное. Грудь прижимается к моей грудной клетке, бедра касаются моих бедер. Под тонким покрывалом я чувствую каждый изгиб ее тела.

Это невыносимо.

Член окончательно встает, упираясь ей в живот. Она не может этого не чувствовать. Но вместо того, чтобы отстраниться, она прижимается еще сильнее.

Она же только что чуть не умерла, придурок! У нее шок!

А я лежу рядом с ней и думаю о том, как хочу сорвать с нее это покрывало. Как хочу целовать ее шею, грудь, живот. Как хочу войти в нее и забыть обо всем на свете.

Извращенец. Ты законченный извращенец.

— Что случилось в бане? — спрашиваю, пытаясь отвлечься от похотливых мыслей. — Как ты умудрилась…

— Я хотела помыться, — всхлипывает она. — Растопила печь, а потом… потом везде повалил дым. Я не понимаю, что пошло не так…

Дымоход. Наверняка забыла открыть заслонку дымохода.

Городская девчонка. Откуда ей знать, как правильно топить баню? Из-за такой глупости она могла погибнуть.

От этой мысли что-то сжимается в груди. Мир без Каролины… Почему-то он кажется мне пустым и бессмысленным.

Когда это случилось? Когда она стала так важна для меня?

— Могла бы позвать, — бурчу я, поглаживая ее по спине. — Я бы помог.

— Не хотела тебя беспокоить. Думала, справлюсь сама.

Упрямая. Гордая. Такая же, как я. Мы оба не привыкли просить о помощи. Привыкли полагаться только на себя.

Каролина перестает всхлипывать и затихает. Дыхание становится ровнее. Я думаю, что она заснула, но вдруг она поднимает голову и смотрит на меня.

Взгляд уже не затуманенный. Ясный, осознанный. В карих глазах что-то новое — не благодарность, не облегчение. Что-то другое.

Желание.

И все мои принципы, вся осторожность, все клятвы никогда больше не доверять женщинам летят в тартарары.

Я пропал.

Либо сейчас, либо никогда.

Эта мысль пульсирует в моей голове, как неоновая вывеска. Лежу под одеялом, прижавшись к Богдану, и понимаю: момент настал. Тот самый момент, которого я ждала всю свою жизнь, даже не подозревая об этом.

Богдан так близко, что я могу рассмотреть каждую деталь его лица. Какие же у него длинные ресницы — темные, густые, совсем не мужские. Когда он моргает, они отбрасывают тени на скулы. А глаза… боже, его глаза сейчас почти черные из-за расширяющихся зрачков.

Он смотрит на меня так, словно я — единственная женщина в этом мире. Будто кроме нас двоих больше никого нет. И я кожей чувствую этот взгляд — как он обжигает, как проникает глубоко внутрь, туда, где живут самые сокровенные желания.

Мое тело все еще дрожит — то ли от холода, то ли от страха, то ли от невероятного возбуждения, которое волнами поднимается от самого низа живота. Сквозь тонкое одеяло я чувствую, как он возбужден. И от этого ощущения внутри все переворачивается.

Он хочет меня.

Богдан хочет меня так же сильно, как я хочу его.

Это осознание оглушает сильнее удара молнии. Впервые в жизни мужчина смотрит на меня не как на дочь влиятельного и богатого отца, не как на красивую игрушку, а как на женщину. Просто на женщину, которая нужна ему больше воздуха.

Не выдерживаю напряжения и протяжно вздыхаю — звук вырывается сам собой, помимо моей воли. В нем столько тоски, столько нежности и желания, что я сама пугаюсь. Неужели это мой голос? Неужели я способна издавать такие звуки?

Богдан замирает, я вижу, как меняется его взгляд. Последние остатки самоконтроля тают, как снег под солнцем. Его дыхание становится тяжелым и неровным.

Поцелуй меня.

Поцелуй меня, пожалуйста… ну же…

Жду. Жду, когда он наклонится, когда его губы коснутся моих. Сердце колотится громко, время тянется как резина, — каждая секунда кажется вечностью.

Но он медлит. В глазах мужчины борьба — желание противостоит чему-то еще. Осторожности? Страху? Принципам?

Хватит думать.

Хватит сомневаться.

И тогда я решаюсь. Двигаюсь, сокращая расстояние между нами до минимума, и касаюсь его губ своими. Легко, неуверенно.

Богдан произносит что-то — не слова, а скорее стон, в котором слышится и удивление, и капитуляция. А потом…

А потом мир взрывается.

Он впивается в мои губы с такой силой, с такой страстью, что дыхание перехватывает. Это не нежный первый поцелуй из романтических фильмов. Это война, где мы оба одновременно и нападающие, и побежденные.

Яркие краски вспыхивают за закрытыми веками — красные, золотые, фиолетовые. Как будто кто-то запустил фейерверк прямо в моей голове. Воздуха в легких катастрофически не хватает, но мне все равно. Кислород — это ерунда по сравнению с тем, что сейчас происходит.

Отвечаю ему всем, что у меня есть. Всей своей неопытностью, всем накопившимся за двадцать лет желанием быть нужной, любимой, желанной. Губы движутся сами собой, находя правильный ритм, правильный угол.

Одеяло сковывает движения, мешает, раздражает. Мне нужно вырваться из этого кокона, нужно прикоснуться к нему, почувствовать его кожу под ладонями.

Вытаскиваю руки из-под покрывала и зарываю пальцы в его волосы. Они мягче, чем я думала — шелковистые, чуть влажные от пота. Сжимаю их в кулаках, притягивая его голову ближе, и Богдан стонет прямо мне в губы.

Этот звук действует на меня как наркотик. Хочется слышать его снова и снова. Хочется знать, что это я довожу его до такого состояния, что это из-за меня он теряет контроль.

Богдан начинает целовать меня еще жарче, еще яростнее. Покусывает нижнюю губу, и я вскрикиваю от неожиданности и удовольствия одновременно. Кто знал, что может быть так сладко?

Да, вот так. Именно таким должен быть первый раз.

Не с пресным Арменом в стерильной гостиничной комнате после скучного ужина. А здесь, в этом доме, пропахшем лесом и мужчиной. С этим диким, настоящим мужчиной, который смотрит на меня, как на богиню.

Языки встречаются, сплетаются в танце, который мое тело знает на инстинктивном уровне. Миллион эмоций накрывает меня как цунами — страсть, нежность, благодарность, восторг, предвкушение. Я тону в них, и мне нравится тонуть.

Вдруг Богдан резко отстраняется. Покрывало сползает с моих плеч, обнажая тело, все еще влажное после неудачного похода в баню. Прохладный воздух касается кожи, но я не чувствую холода. Внутри меня пылает такой огонь, что кажется, я могу растопить весь снег в этих краях.

Богдан смотрит на меня, и в его взгляде что-то меняется. Появляется растерянность, сомнение. Он пытается отстраниться еще больше, но я не позволяю.

Нет.

Только не сейчас.

Нет, нет, нет!

Вцепившись в его футболку, притягиваю обратно. Не дам ему шанса опомниться, передумать, вспомнить о принципах и моральных устоях. Сейчас есть только мы двое, и больше ничего не важно.

— Каролина… — голос хриплый, срывающийся. — Мы не можем… Это неправильно…

— Почему? — шепчу, не отпуская его. — Почему неправильно? Мы оба взрослые, мы оба этого хотим…

— Ты не понимаешь… — он закрывает глаза, как будто борется с самим собой. — Ты из другого мира. У тебя там жизнь, планы…

— К черту планы! — взрываюсь. — К черту весь тот мир! Я здесь, с тобой, сейчас. И я хочу быть здесь.

Богдан открывает глаза, смотрит на меня долго, изучающе. А потом что-то решает для себя. Его рука накрывает мою грудь, большая, теплая, чуть шершавая от мозолей.

От этого прикосновения по телу пробегает электрический разряд. Никто никогда не прикасался ко мне так — с такой нежностью и такой страстью одновременно. Каждый его палец оставляет след на моей коже, как клеймо.

Богдан наклоняется и целует меня в шею, прямо под ухом, там, где пульсирует вена. Влажная кожа горит под его губами. От каждого поцелуя по телу разливается жар, собираясь внизу живота в тугой пульсирующий комок.

— Богдан… — имя срывается с губ само собой, как молитва.

Он спускается ниже, к ключице, к груди. Каждый поцелуй — это маленькая смерть и одновременно новое рождение. Я и не знала, что тело способно на такие ощущения, на такую остроту чувств.

Когда его губы касаются моего соска, я стону так громко, что птицы за окном срываются с веток. Мне все равно. Пусть весь мир слышит. Пусть знают, что Каролина Саркисян наконец-то живет по-настоящему.

Руки Богдана скользят по моему телу, сминая, обжигая. Он целует мой живот, пупок, спускается ниже, и я понимаю, куда он направляется.

Там никого не было. Там нет ничего, что бы могло меня прикрыть.

Страх смешивается с предвкушением. Что, если мне не понравится? Что, если я сделаю что-то не так? Но когда его пальцы касаются промежности, все сомнения исчезают.

Ощущения настолько острые, настолько невероятные, что я теряю связь с реальностью. Есть только это — его прикосновения, его губы, волны удовольствия, накатывающие одна за другой.

Богдан начинает меня вылизывать, засасывая половые губы и клитор, он делает это так жадно, царапая нежную кожу бедра щетиной.

Оргазм накрывает внезапно, как девятый вал. Я кричу, впиваясь ногтями в одеяло, мое тело выгибается дугой. Никогда, даже в самых смелых фантазиях, я не представляла, что может быть так…

Когда волны начинают стихать, я лежу, тяжело дыша и не в силах пошевелиться. Богдан поднимается, его лицо влажное, глаза горят.

— Это неправильно, — повторяет он, но голос дрожит. — Нет, я не могу… Так не должно быть…

Что?

Он в своем уме?

Но я уже не могу остановиться.

И не хочу.

Переворачиваюсь, толкаю его на спину, тянусь к ремню на его штанах. Мои пальцы дрожат, но я справляюсь с пряжкой.

— Каролина, не надо… — протестует Богдан, но его тело говорит совсем другое.

— Помоги мне, — шепчу. — Пожалуйста.

И он помогает. Стягивает штаны, обнажая то, что я хочу увидеть, почувствовать, попробовать.

Мой первый мужчина.

Мой Богдан.

Наклоняюсь, обхватываю член рукой, тянусь к нему и в этот момент понимаю: пути назад больше нет. Я переступила черту, за которой начинается совсем другая жизнь. И мне не страшно.

Наоборот — я счастлива.

Лукьянов, ты пропал. Окончательно и бесповоротно.

Я стала женщиной.

Эта мысль крутится в голове, как мелодия, которую невозможно забыть. Лежу на простынях, которые пахнут Богданом — сосной и дымом, хочется зарыться в них носом и дышать этим запахом вечно.

Я стала женщиной.

Его женщиной.

Господи, вот это дела творятся. Аленка бы с ума сошла, если бы я ей рассказала.

Богдан возится со мной, как будто я хрупкая фарфоровая кукла, которая вот-вот развалится на части. Осторожно стирает влажным полотенцем кровь с моих бедер, гладит по волосам, шепчет что-то неразборчивое. В его глазах такая нежность, что сердце готово выпрыгнуть из груди.

— Больно? — тихо спрашивает он, касаясь пальцами моей щеки.

— Нет, — честно отвечаю. И это правда. Я чувствовала боль совсем недолго, а потом… потом мне было так хорошо, что я до сих пор не могу поверить, что это случилось со мной. — Все прекрасно.

Но по его лицу я вижу, что он мне не верит. Он хмурится, проводит рукой по волосам и отводит взгляд.

О нет, только не это.

Пожалуйста, не начинай сожалеть.

— Богдан, — зову его, но он уже встает с кровати.

— Я нормально растоплю баню, — бурчит он, натягивая джинсы. — Тебе нужно как следует помыться. А то простудишься.

Простудишься? Серьезно?

И уходит. Просто берет и уходит, оставляя меня одну в этой большой кровати, которая внезапно кажется пустой и холодной.

Что это было?

Секунду назад он целовал меня так, словно я центр его вселенной, а теперь сбежал, как от чумы?

Сажусь на кровати, подтягиваю колени к груди. В животе сжимается тревожный комок. Неужели я что-то сделала не так? Может, он разочарован? Может, я была слишком неопытной, слишком неумелой?

Или я была слишком навязчивой?

Не думай об этом, Каро. Не порти себе настроение.

Встаю, ищу глазами что-нибудь, во что можно одеться. На дверце шкафа висит клетчатая рубашка Богдана, в которой он был вчера. Поднимаю ее, подношу к лицу. Пахнет им.

Надеваю ее на голое тело. Она огромная, доходит мне до середины бедра, рукава болтаются. Но в ней я чувствую себя… защищенной. Как будто он обнимает меня, даже когда его нет рядом.

Выхожу во двор. Солнце уже клонится к закату, воздух теплый, птички чирикают. Валера важно прогуливается возле крыльца, увидев меня, останавливается и подозрительно смотрит.

— Что? — спрашиваю его. — Да, я надела рубашку твоего хозяина. И что с того? Он не против.

Валера презрительно трясет головой и гребнем, отворачивается. Видимо, мой новый статус его не впечатляет.

— Завистливый ты, Валера, — смеюсь. — Ничего, может, и тебе когда-нибудь повезет. Хотя у тебя целый курятник девчонок, иди и займись ими.

А потом я вижу его. Богдана.

О, господи.

Господи!!!!!

Он идет от озера с ведрами воды, и зрелище это… божественное. Рубашку он так и не надел, джинсы низко сидят на бедрах, обнажая ту самую дорожку из темных волос, которая ведет вниз. С каждым шагом под загорелой кожей перекатываются мышцы, на груди блестят капли пота.

Какой же он красивый.

Мой мужчина.

Мой первый мужчина.

Очуметь!

Замираю и просто смотрю на него, как завороженная. После того, что между нами произошло, я имею право смотреть. Имею право любоваться каждой линией его тела, каждым движением.

Теперь он мой, правда? Мы теперь… что? Любовники? Пара? Или это был просто… эпизод?

Нет, не эпизод.

Не может быть эпизодом.

Богдан замечает мой взгляд и останавливается. Смотрит на меня, на свою рубашку на мне, в его глазах что-то темнеет. Не гнев, нет. Что-то другое. Что-то горячее и опасное.

Ух, как я люблю, оказывается, горячее и опасное!

— Тебе идет, — говорит он, подходя ближе.

— Удобно, — отвечаю, стараясь казаться непринужденной, хотя сердце колотится как бешеное. — И пахнет тобой.

Уголок его рта дергается в подобии улыбки.

— Понравилось? — спрашивает он, в его голосе столько всего — нежности, беспокойства и чего-то еще, чего я не могу распознать.

— Что? — не понимаю.

О чем он? О том самом?

Это же лучшее, что случалось со мной в жизни!

— Рубашка.

— А, рубашка? Да.

Ну ты чучело, Каро.

Он долго смотрит на меня изучающим взглядом, затем кивает и идет дальше, к бане. Остаюсь стоять, чувствуя себя немного растерянной.

Что с ним не так?

Почему он так странно себя ведет?

Но потом я качаю головой, отгоняя сомнения. Не буду накручивать себя. Мужчины вообще странные существа, может, ему нужно время, чтобы все обдумать.

А пока… пока я просто буду наслаждаться этим чувством. Этой невероятной легкостью, которая поселилась в моей груди.

Я сделала это.

Я, Каролина Саркисян, наконец-то решилась и сделала то, что хотела.

Иду босиком по двору, чувствуя, как трава щекочет пальцы ног. Рубашка развевается на ветру, и я чувствую себя свободной. По-настоящему свободной, впервые в жизни.

Думаю о том пути, который привел меня сюда. Побег от свадьбы, автобус не туда свернул, встреча с местными придурками, ограбление… Тогда все это казалось катастрофой. Концом света.

А теперь я понимаю, что это была судьба.

Все эти злоключения привели меня к нему.

Если бы я не села в тот автобус, если бы я не заблудилась, если бы у меня не украли сумочку, я бы никогда не встретила Богдана. Осталась бы в Москве, вышла бы замуж за Армена и жила бы скучной, правильной жизнью богатой жены.

И никогда бы не узнала, что такое настоящая страсть.

Что значит по-настоящему хотеть мужчину.

Подхожу к озеру, присаживаюсь на берегу. Вода спокойная, зеркальная, отражает розовеющее небо. Где-то в лесу поют птицы, в воздухе пахнет хвоей и цветами.

Как же здесь красиво.

И впервые за все это время я по-настоящему вижу эту красоту. Не как декорацию для моих страданий, а как место, где я могла бы… жить. Где я могла бы быть счастливой.

С ним.

С Богданом.

Эта мысль приходит сама собой и не пугает меня. Наоборот, внутри разливается теплое, уютное чувство. Как будто я нашла место, где мне хорошо. Где я нужна.

Конечно, здесь не будет кофемашин и спа-салонов. Зато будет он. Будут его руки, его поцелуи, его смех. Будут утра, когда мы просыпаемся в одной постели, и вечера у костра.

«Романтичная дурочка, — усмехаюсь я про себя. — Два дня в деревне, и ты уже готова играть в Золушку?»

Но это не игра. Я чувствую это всем сердцем. То, что произошло между нами, — не случайность. Это нечто большее. Что-то настоящее.

Да, Богдан сейчас ведет себя странно. Да, он, наверное, сомневается. Но я не сдамся. Не позволю ему убедить себя в том, что между нами ничего не может быть.

Потому что может.

И будет.

Встаю, отряхиваю руки. Пора идти в баню. Хочется смыть с себя остатки прежней Каролины — той, что боялась, сомневалась, не знала, чего хочет от жизни.

А новая Каролина точно знает: она хочет его. Богдана. Этого угрюмого, сложного, невероятного мужчину, который спас ее не только от местных придурков, но и от скучной, чужой жизни.

И она его получит.

Как-нибудь получит.

Рубашка задирается, иду к бане, над которой уже клубится пар. Богдан, наверное, там, готовит для нас баню.

Заботится.

Значит, еще не все потеряно.

Значит, есть шанс.

И этого пока достаточно.

Лукьянов, ты окончательно потерял рассудок.

Стою у бочки с горячей водой в бане, пар клубится вокруг, а в голове только одна мысль: что, черт возьми, я наделал? Час назад я был человеком с принципами, с четкими границами, который поклялся себе никогда больше не доверять женщинам.

А теперь? Теперь я лишил девственности двадцатилетнюю девчонку, которая смотрит на меня так, будто я центр ее вселенной. И самое страшное — мне это нравится.

Нравится, сука, как наркотик.

Проверяю температуру воды, она идеальная — не обжигающая, но достаточно горячая, чтобы прогреть тело. Каролине нужно хорошенько отмыться после… после того, что между нами произошло. А мне нужно взять себя в руки и перестать думать о том, как она стонала подо мной.

Но я думаю. Постоянно думаю.

О том, как она впервые взяла мой член в рот — неумело, но с такой жадностью, что я едва не кончил сразу. О том, как выгибалась под моими руками, как кричала мое имя. О том, как доверчиво смотрела на меня, когда я входил в нее…

Стоп. Хватит.

Дверь скрипит, оборачиваюсь. Каролина стоит на пороге в моей рубашке, которая едва прикрывает ее бедра. Волосы растрепаны, губы припухли от поцелуев, а в глазах… в глазах что-то такое, от чего у меня сжимается грудь.

Она прекрасна. Она невероятно прекрасна.

И она моя.

Эта мысль приходит сама собой, и я не могу ее отогнать. Хотя должен. Должен помнить, что она — временно. Что через неделю-другую ей наскучит эта игра в деревенскую жизнь, и она вернется в свой мир.

— Можно? — тихо спрашивает, в голосе такая неуверенность, которой не было еще час назад.

Неуверенность из-за меня. Из-за того, как я себя повел.

— Заходи, — хрипло отвечаю, отворачиваясь к полкам с вениками.

Слышу, как она входит, как скрипят доски под ее босыми ногами. А потом — шорох ткани. Оборачиваюсь и замираю.

Каролина сбрасывает рубашку, и она снова голая. Кожа розовеет от пара, волосы слегка вьются от влажности. На бедрах еще видны следы от моих пальцев, и от этого зрелища член мгновенно встает.

Блядь.

— Богдан? — она замечает мой взгляд и слегка краснеет. — Все в порядке?

В порядке? Я схожу с ума от желания прижать тебя к стене и трахать, пока не потеряешь сознание.

— Да, — цежу сквозь зубы. — Садись вот здесь, я тебя помою.

Она послушно садится на деревянную лавку, и я беру ковш, зачерпываю теплой воды. Начинаю аккуратно поливать ее плечи, спину. Каролина закрывает глаза и тихо стонет от удовольствия.

Этот звук. Черт, этот звук…

Он такой же, как когда она кончала у меня под языком. Низкий, хриплый, идущий из самых глубин. От него у меня в штанах становится еще теснее.

— Хорошо, — шепчет она, откидывая голову назад. Капли стекают по ее шее, исчезают между грудей, и я не могу оторвать взгляд.

Беру мочалку, намыливаю душистым мылом и начинаю мыть ее. Медленно, тщательно. Плечи, руки, спину. Каждое прикосновение — пытка. Ее кожа такая мягкая, такая нежная под моими руками.

— Богдан, — зовет она, и в голосе что-то новое. Не неуверенность. Решимость.

Оборачивается ко мне, и в ее глазах тот же огонь, что был час назад. Тянется рукой к моей груди, касается пальцами. И я замираю, как пораженный молнией.

— Что ты делаешь? — хрипло спрашиваю.

— То же, что и ты, — отвечает она, и ее рука скользит ниже, к животу, к ремню на моих джинсах. — Изучаю.

Господи, помоги мне.

Она расстегивает ремень, молнию. Джинсы сползают, я остаюсь в одних боксерах, которые не скрывают моего возбуждения. Каролина смотрит туда, облизывает губы, и я едва не стону.

— Каролина… — начинаю, но она перебивает меня, поднимаясь с лавки.

— Не говори, — шепчет, прижимаясь ко мне всем телом. — Не думай. Просто… просто будь со мной.

Каролина приподнимается, ее руки обвивают мою шею, она встает на цыпочки и целует меня. Сначала робко, потом все смелее. А я… я сдаюсь. Окончательно и бесповоротно.

Отвечаю на поцелуй с такой страстью, что она всхлипывает мне в губы. Прижимаю ее к себе, чувствую, как ее соски упираются в мою грудь, как дрожит ее тело.

Нельзя. Нельзя ей так рано…

Но руки не слушаются разума. Скользят по ее спине, по бедрам, находят то место между ног, которое еще помнит мои прикосновения. Каролина ахает и прогибается мне навстречу.

— Больно? — шепчу ей на ухо, осторожно поглаживая.

— Нет, — выдыхает она. — Хорошо. Очень хорошо.

И тогда я окончательно теряю голову.

Поднимаю ее на руки, усаживая на лавку, устраиваюсь между ее ног. Начинаю целовать шею, ключицы, спускаясь к груди. Беру сосок в рот, мягко посасываю, и она кричит так громко, что эхо отражается от стен бани.

— Богдан! — стонет, запуская пальцы в мои волосы. — Что ты… что ты со мной делаешь…

Схожу с ума. Вот что я делаю.

Перехожу ко второму соску, покусываю его зубами, и Каролина выгибается дугой. Ее ноги обвивают мою талию, притягивая ближе.

Спускаюсь ниже, по животу, к бедрам. Целую внутреннюю сторону, там, где кожа особенно нежная, и чувствую, как она дрожит подо мной.

— Можно? — спрашиваю, глядя ей в глаза.

Она кивает, не в силах говорить, и я касаюсь языком ее клитора. Осторожно, нежно. Она такая чувствительная после первого раза, что даже от легкого прикосновения кричит.

Лижу медленно, по кругу, чувствуя, как она становится все мокрее. Ввожу один палец, потом второй, и ее мышцы сжимаются вокруг них. Она такая узкая, такая горячая…

— Богдан, я… я не могу… — задыхается она, цепляясь за мои плечи.

— Можешь, — шепчу между поцелуями. — Отпусти себя, малышка. Просто отпусти.

И она отпускает. Кончает на моих пальцах с таким криком, что у меня все внутри переворачивается. Ее тело бьется в конвульсиях, а я не отрываюсь от нее, продлевая ее удовольствие.

Когда она успокаивается, я поднимаюсь к ней, целую ее разгоряченное лицо. Она тяжело дышит, глаза закрыты, на щеках румянец.

— Это было… — шепчет она, но не заканчивает фразу.

А потом она делает то, чего я не ожидал. Соскальзывает с лавки, встает передо мной на колени. Смотрит на меня снизу вверх, и в ее взгляде такая решимость, что у меня перехватывает дыхание.

— Каролина, не надо… — начинаю, но она уже стягивает с меня трусы.

Мой член вырывается на свободу, твердый, пульсирующий. Она смотрит на него с таким восхищением, будто видит произведение искусства.

— Хочу, — просто говорит она и наклоняется.

Ее губы обхватывают головку, я стону так громко, что сам пугаюсь. Она берет меня в рот неглубоко, но то, что она делает языком… Господи, это сводит с ума.

Лижет по кругу, посасывает, одной рукой ласкает мои яйца. А я хриплю, вцепившись в полку, и пытаюсь не кончить сразу.

— Каролина… малышка… — гортанно стону, но она не останавливается.

Берет глубже, и я чувствую, как головка касается ее горла. Она слегка давится, но не отстраняется. Смотрит на меня снизу вверх, глаза слезятся от пара и напряжения, но в них такая страсть…

Я не выдержу.

Сейчас кончу ей в рот.

— Отстранись, — предупреждаю, но она качает головой, не выпуская меня.

И тогда я взрываюсь. Кончаю с таким рыком, что даже себя не узнаю. Каролина пытается проглотить, но не успевает — сперма стекает по ее подбородку, капает на грудь.

Падаю на колени рядом с ней, хватаю за плечи. Она улыбается мне, губы блестят, и я целую ее, не обращая внимания на свой вкус.

— Зачем? — шепчу ей в губы. — Зачем ты это делаешь?

— Потому что хочу, — отвечает она просто. — Потому что ты нужен мне.

Нужен.

Не просто хочет. Не просто нравится. Нужен.

Эти слова бьют прямо в сердце, и я понимаю, что пропал окончательно. Что бы ни было дальше, как бы это ни закончилось — я уже не смогу ее забыть.

Беру ковш, зачерпываю теплой воды и аккуратно смываю с ее лица и тела следы моей спермы. Она сидит неподвижно, позволяя мне ухаживать за ней, и в ее глазах такая нежность, что горло сжимается.

Наконец отбрасываю в сторону промокшие джинсы и белье. Несколько минут мы с Каролиной молча моем друг друга, а мой член снова стоит, словно и не кончал совсем недавно.

Когда заканчиваем, заворачиваю девушку в большое махровое полотенце, поднимаю на руки. Она обвивает руками мою шею, кладет голову мне на плечо.

— Куда мы идем? — сонно спрашивает она.

— Домой, — отвечаю и понимаю, что впервые за долгое время это слово имеет для меня смысл.

Несу ее через двор, как был, голый, чувствуя, как ее тело расслабляется в моих руках. Заношу в дом, в спальню, укладываю на кровать. Укрываю одеялом, целую в лоб.

— Спи, — шепчу. — Я побуду рядом.

Она кивает, не открывая глаз, и через несколько минут ее дыхание становится ровным. А я сижу рядом, смотрю на нее спящую и думаю о том, что впервые за два года чувствую себя живым.

Да, Лукьянов, ты влип по самые уши.

И знаешь что? Мне плевать.

Пусть это продлится неделю или месяц. Пусть она потом уйдет и забудет обо мне. Но сейчас, в этот момент, она здесь. Рядом со мной.

И этого пока достаточно.

Солнце светит прямо в лицо, яркие лучи пробиваются сквозь тонкую занавеску и заставляют зажмуриться. Сладко потягиваюсь, как кошка, которая всю ночь спала на шелковых подушках.

КУ-КА-РЕ-КУ!

Валера. Конечно, кто же еще. И тебе доброго утра, пернатый.

Но, странное дело, сегодня его утренний концерт меня не раздражает. Наоборот, он как будто поет мне серенаду, возвещая о начале нового дня. Нового этапа моей жизни.

Моей новой жизни в качестве женщины.

Улыбаюсь, зарываясь лицом в подушку, которая все еще хранит запах Богдана — мужской, теплый, с нотками хвои и дыма. Боже, какой же он невероятный. Какой страстный, нежный, сильный…

Тело ноет от приятной боли — мышцы помнят каждое его прикосновение, каждый поцелуй. Внутри все еще пульсируют отголоски вчерашней страсти. Я стала другой. Я познала то, о чем читала в романах, что видела в фильмах, но никогда не испытывала на себе.

И это было потрясающе.

Переворачиваюсь на другой бок, инстинктивно ища рядом теплое мужское тело, но обнаруживаю лишь пустое место и остывшие простыни. Богдана нет.

Где же он?

Сажусь на кровати, откидываю волосы с лица. В доме тишина, только где-то тикают часы, да поют птицы за окном. Наверное, он встал рано — я же помню, как подглядывала за его утренней зарядкой из окошка своего домика. Тогда это было просто любопытство, а теперь…

Теперь я имею право смотреть на него. Право прикасаться. Право быть рядом.

Потому что я его женщина.

Это ведь так?

От этой мысли внутри все трепещет, как струны арфы. Встаю с кровати и тут же чувствую непривычную боль между ног. Напоминание о том, что вчера я перестала быть девочкой и стала женщиной.

Его женщиной.

Босиком подхожу к старому шкафу с резными дверцами. В большом зеркале, вставленном в одну из створок, отражается незнакомка. Та же Каролина, но какая-то другая.

Волосы растрепаны, губы припухли от поцелуев и слегка покраснели. На шее едва заметные следы от его губ и зубов — он метил меня, как самец метит свою самку.

И мне это нравится.

Поворачиваюсь боком, рассматривая свое обнаженное тело. Грудь как будто стала более пышной, соски чуть темнее — или мне кажется? На бедрах смутные следы от его сильных пальцев. Куда ни глянь, везде отметины его страсти.

Я изменилась.

Не только внешне — что-то поменялось внутри. В том, как я держу спину, как смотрю на себя в зеркало. В глазах появилась какая-то новая уверенность, знание собственной силы.

Раньше я была красивой девочкой из богатой семьи. Потенциальной женой для подходящего жениха. А теперь…

Теперь я просто женщина. Желанная, страстная, любимая женщина.

Любимая?

Сердце екает. А любит ли он меня? Или вчера это было просто… желанием? Мужской потребностью, которую он удовлетворил с первой попавшейся?

Нет.

Качаю головой, отгоняя сомнения. То, что происходило между нами, нельзя назвать просто сексом. Слишком много было нежности в его прикосновениях, слишком много заботы в том, как он мыл меня в бане после.

Мужчины так не ведут себя со случайными женщинами. Богдан что-то ко мне чувствует. И я докажу ему, что он сделал правильный выбор.

Снимаю с дверцы шкафа ту самую рубашку — теперь уже мою рубашку. Надеваю на голое тело, вдыхая его запах. Она огромная, рукава болтаются, подол едва прикрывает ягодицы, но в ней я чувствую себя защищенной.

Его женщиной.

Иду через дом, рассматривая детали, которых раньше не замечала. Простая деревянная мебель, сделанная, судя по всему, своими руками. Книги на полках — в основном про охоту, рыбалку, природу. Старые фотографии в рамках — Богдан в военной форме, молодой, серьезный.

Интересно, что он пережил? Какая боль заставила его спрятаться в этом лесу?

На кухне в воздухе витает аромат свежесваренного кофе. Сердце подпрыгивает — значит, он недалеко. Готовил мне завтрак? Заботился?

Конечно, заботился. Такие мужчины всегда заботятся о своих женщинах.

Подхожу к окну, выглядываю во двор, и дыхание перехватывает.

Боже мой.

Богдан посреди двора в одних спортивных штанах, приспущенных на бедрах так, что видна та самая дорожка темных волос, ведущая вниз, подтягивается на турнике, который, кажется, сделал сам из толстой ветки между двумя деревьями.

Под загорелой кожей перекатываются мышцы спины, бицепсы напрягаются при каждом движении. Пот блестит на торсе, стекает по животу и исчезает под резинкой штанов.

Мой мужчина.

Мой невероятный, сильный, красивый мужчина.

Господи, Каро, ты сошла с ума!

Валера важно расхаживает рядом, словно охраняет своего хозяина во время тренировки. Время от времени он поглядывает на меня в окно и презрительно отворачивается.

Ревнуешь, Валера? Ничего, привыкнешь.

Смотрю на Богдана, и внутри все начинает пульсировать. Грудь тяжелеет, соски твердеют под тонкой тканью рубашки. Между ног разливается знакомая теплота — тело помнит, чего хочет.

Хочу его. Снова. Прямо сейчас.

Это желание накатывает волнами, сильное, неудержимое. Вчера я узнала, что такое настоящая страсть, и теперь не могу без нее жить. Не могу без его прикосновений, без его губ, без ощущения его тела рядом с моим.

Выхожу из дома босиком, трава под ногами прохладная, влажная от утренней росы. Иду медленно, наслаждаясь тем, как Богдан замирает на турнике, заметив меня.

Он спрыгивает на землю, в его взгляде появляется что-то мрачное, настороженное. Снова эта странная отстраненность, которую я заметила вчера после нашей близости.

Что с ним? Почему он так себя ведет?

Но я не собираюсь позволять ему замыкаться в себе. Не после того, что между нами произошло.

— Доброе утро, — улыбаюсь самой соблазнительной улыбкой, на которую способна.

— Доброе утро, — коротко отвечает он, но не отводит взгляда.

Он изучает меня — волосы, губы, фигуру под рубашкой. Бросаю взгляд на него ниже пояса и понимаю, что он уже возбужден.

Он хочет меня. Хочешь так же сильно, как я его.

— Хорошо спал?

— Нормально, — хмурит брови. — А ты?

— Замечательно. Лучше, чем за всю предыдущую жизнь.

Он молчит, но я вижу, как дергается мускул на его щеке. Что-то его беспокоит, но что? Неужели он сожалеет о вчерашнем?

Нет. Я не позволю ему сожалеть.

— Пойдем, — протягивая руку.

— Куда?

— Покажу.

Не жду ответа, просто беру его за руку — большую, теплую, мозолистую — и веду к озеру. Первые несколько шагов он сопротивляется, но потом покорно идет за мной.

— Каролина, что ты задумала? — в голосе слышится смесь подозрения и любопытства.

Не отвечаю, только загадочно улыбаюсь. У самой кромки воды останавливаюсь, поворачиваюсь к нему лицом. Богдан стоит в двух шагах от меня и смотрит с настороженностью.

Пора показать ему, что я не игрушка, с которой можно поиграть и забыть.

Медленно поднимаю руки к пуговицам рубашки. Расстегиваю одну, вторую, третью. Богдан следит за каждым моим движением, его дыхание учащается.

— Что ты делаешь? — хрипло спрашивает.

Вместо ответа я сбрасываю рубашку с плеч. Она падает на траву, а я стою перед ним обнаженная, как Афродита, вышедшая из морской пены. Утреннее солнце играет на моей коже золотистыми бликами, легкий ветерок с озера ласкает грудь.

Богдан замирает, словно превращаясь в статую. Его взгляд скользит по моему телу — медленно, жадно, оставляя огненные следы на коже.

— Каролина… — голос срывается на хрип.

Но я уже поворачиваюсь и захожу в воду. Холодная вода обжигает разгоряченную кожу, но это только подстегивает меня. Захожу глубже, пока вода не доходит до груди, а потом оборачиваюсь.

Богдан стоит на берегу неподвижно, с лицом, словно высеченным из камня. Но я знаю, что под этим каменным спокойствием бурлит вулкан желания.

Зачерпываю воду ладонями и выливаю себе на голову. Капли стекают по лицу, шее, груди. Откидываю голову назад, мокрые волосы рассыпаются веером.

— Вода чудесная, — зову его, облизывая губы. — Теплая. Иди ко мне.

Он не двигается, лишь сжимает кулаки, мышцы на животе напрягаются, в паху его возбуждение становится еще заметнее.

Сдавайся, мой дорогой. Сдавайся и прими поражение.

Поворачиваюсь к нему спиной, делая вид, что играю с водой. На самом деле я его провоцирую — выгибаю спину, приподнимаю ягодицы над поверхностью воды. Слышу, как он тяжело вздыхает на берегу.

А потом — всплеск. Оборачиваюсь, вижу, что его штаны лежат на траве рядом с моей рубашкой. Богдан входит в воду обнаженный, возбужденный, с таким выражением лица, что у меня подкашиваются ноги.

Вот и все. Я победила.

Он идет ко мне, рассекая воду, и в его глазах больше нет отстраненности. Только голодный огонь, который готов сжечь нас обоих дотла.

— Довольна собой? — спрашивает, подходя вплотную.

— Очень, — отвечаю, задирая подбородок. — А ты?

Вместо ответа он обхватывает меня за талию и притягивает к себе. Я чувствую, как его член упирается мне в живот, и внутри все сжимается от предвкушения.

— Ты играешь с огнем, малышка, — шепчет мне на ухо.

— Знаю, — отвечаю, обнимая его за шею. — И мне это нравится.

Богдан стонет и целует меня — жадно, яростно, словно хочет поглотить целиком. Я отвечаю, покусывая его губы, проникая языком ему в рот.

Теперь он не сможет от меня убежать. Не сможет притворяться, что между нами ничего нет.

Потому что то, что есть между нами, сильнее любых его страхов и сомнений.

Работа. Обычная тяжелая работа. Вот что приведет мои мысли в порядок.

Топор со свистом рассекает воздух, раскалывая полено пополам. Щепки разлетаются в стороны, один кусок дерева падает к моим ногам, второй откатывается к уже внушительной поленнице. Я поднимаю следующее полено, ставлю его на пень и замахиваюсь.

Сосредоточься на работе, Лукьянов. Только на работе.

Удар. Трещина. Раскол.

Механические движения, которые я мог бы выполнять с закрытыми глазами. Дров у меня заготовлено до следующей зимы, этой поленницы хватило бы, чтобы обогреть половину поселка.

Но я продолжаю рубить, потому что мне нужно что-то делать руками. Что-то, что заставит мой мозг думать о чем-то другом.

Не о ней.

Не о том, как она сейчас лежит у озера в этом чертовом красном купальнике.

Работа, только работа.

Замахиваюсь сильнее, и полено разлетается так, что щепки долетают до забора. По спине стекает пот, но я не останавливаюсь. Руки начинают гореть от непривычно интенсивной нагрузки — обычно я рублю дрова размеренно, не торопясь. А сегодня работаю как одержимый.

Потому что я и есть одержимый.

Я одержим этой девчонкой, которая ворвалась в мою жизнь и перевернула все с ног на голову. Которая сегодня утром соблазнила меня прямо в озере, и я, как последний дурак, повелся.

Боже, как же я повелся.

Вспоминаю, как она шла к воде обнаженной, как солнце играло на ее коже. Как она смотрела на меня через плечо, зная, что я не смогу устоять. Провокаторша. Маленькая дерзкая провокаторша, которая знает, как управлять мужчинами.

Управлять мной.

И я, тридцатитрехлетний мужик с боевым опытом, погнался за ней, как кобель за течной сукой. Зашел в воду, прижал ее к себе, и когда она обвила ногами мою талию…

Хватит!

Топор врезается в полено с такой силой, что застревает. Дергаю его, пытаясь вытащить, но лезвие намертво застряло в древесине. Начинаю материться так, что даже Валера, который до этого важно расхаживал неподалеку, пугается и отходит подальше.

— Да что же это такое! — рычу, расшатывая топорище.

Наконец мне удается высвободить лезвие. Отбрасываю расколотое полено к остальным и вытираю пот с лица. Оглядываю поленницу — она выросла еще на метр. И все без толку. В голове по-прежнему только она.

Каролина.

Ее стоны утром в воде, когда я ласкал ее пальцами.

То, как она дрожала, горячая и влажная не только от воды в озере.

Как она кончила, впившись ногтями в плечи, и кричала так, что эхо разносилось по всему лесу.

Член мгновенно встает, джинсы становятся невыносимо тесными. Черт возьми, как подросток! В тридцать три года я реагирую на одни только воспоминания о женщине, как шестнадцатилетний девственник на порнографию.

«Это нормально, — пытаюсь убедить себя я. — Просто прошло слишком много времени. Два года без женщин — это много для любого мужчины».

Но это неправда, и я это знаю.

Дело не в том, что это было давно. Дело в том, что это именно она. Каролина, с ее огромными карими глазами, с ее смехом, от которого что-то переворачивается в груди. С ее неуклюжими попытками готовить и убираться, которые трогают и умиляют.

С ее страстностью, которая сжигает все на своем пути.

Беру очередное полено, но руки дрожат. Вместо того, чтобы положить его на пень, я швыряю его в сторону леса. Оно с грохотом ударяется о дерево, пугая птиц.

— Что с ней не так? — спрашиваю Валеру, который наблюдает за моими мучениями с видом театрального критика. — Что она со мной делает?

Валера склоняет голову набок, разглядывает меня одним глазом и издает что-то вроде презрительного кудахтанья. Мол, сам разбирайся со своими проблемами, я тут при чем?

— Умная птица, — бурчу. — У тебя целый курятник, а мозгов хватает не ввязываться ни в какие романы. Ты держишься выше их всех.

А я превратился в подкаблучника.

В мужика, который думает о бабе двадцать четыре часа в сутки.

Оглядываюсь в сторону озера и тут же жалею об этом.

Господи Иисусе.

Каролина лежит на спине, но теперь верх купальника развязан и отброшен в сторону. Грудь обнажена, соски темнеют на солнце. Она подняла одну ногу, согнув ее в колене, и эта поза… эта поза такая чувственная, что у меня сразу пересыхает во рту.

Она специально.

Знает, что я смотрю, и специально меня дразнит.

Каролина поворачивает голову в мою сторону, и наши взгляды встречаются через весь двор. Она улыбается — медленно, соблазнительно, как кошка, поймавшая мышь. Затем проводит рукой по животу, скользит вниз…

Топор выпадает из моих рук.

Так нельзя.

Это неправильно.

Ей двадцать, мне тридцать три. Она из богатой семьи, а я — опер в отставке, который скрывается от мира в лесу. У нее впереди вся жизнь, а за моей спиной только кровь и разочарования.

Но тело не слушается разума. Кровь стучит в висках, джинсы нещадно давят, а руки так и тянутся к ней.

Вспомни Светку, придурок. Вспомни, как она тебя кинула.

Светка. Да, нужно подумать о Светке. О том, как она изображала влюбленную дурочку, а сама сливала информацию врагам. О пуле в животе, о больнице, о том унижении, когда я понял, что меня полгода водили за нос.

Все бабы одинаковые. Все играют.

И эта играет тоже.

Но даже когда я пытаюсь убедить себя в этом, что-то внутри протестует. Каролина не похожа на Светку. В ней есть что-то… искреннее. Когда она смотрит на меня, в ее глазах нет расчета. Есть желание, восхищение, может быть, даже что-то большее.

А может, она просто хорошая актриса.

Телефон в заднем кармане джинсов вибрирует. Сообщение. Достаю его, разблокирую экран. От Сергеги, моего бывшего напарника, который до сих пор работает в органах.

«Нашел информацию о твоей девочке. Позвони, когда сможешь говорить. Там кое-что интересное».

Сердце пропускает удар. Интересно, это хорошо или плохо? Что Серега нашел в базах данных о Каролине Саркисян?

Оглядываюсь на нее. Она все еще лежит топлес, но теперь читает какую-то книгу, которую, видимо, нашла в доме. Выглядит такой невинной, такой умиротворенной…

А что, если она не та, за кого себя выдает?

А что, если ее подослали?

Паранойя, с которой я, как мне казалось, справился, поднимает голову. На моей прежней работе было полно врагов. Может, кто-то из них решил свести со мной счеты? Подослал симпатичную девчонку, которая случайно заблудилась именно в моих краях?

«Но она была девственницей, — напоминает внутренний голос. — Такое не подделаешь».

Это правда. Кровь, боль в первый момент… Нет, это было по-настоящему. Значит, какими бы ни были ее секреты, до меня она действительно ни с кем не была.

До меня.

От этой мысли в груди поднимается что-то первобытное и собственническое. Она моя. Первая и пока единственная. И если кто-то попытается ее у меня отнять…

Отхожу подальше от озера и набираю номер Сереги. Он отвечает после второго гудка.

— Богдан! Как дела, отшельник? Соскучился по цивилизации?

— Привет, Серега. Что нашел?

— Сразу к делу, я понимаю. Присаживайся, если стоишь. Твоя девочка — дочь Арама Саркисяна. Того самого.

Мне кажется, земля уходит из-под ног.

— Какого «того самого»?

— Строительный магнат, импорт-экспорт, связи на самом верху. Официально чист, неофициально — серая зона. Ничего криминального, но деньги очень большие, понимаешь? Твоя Каролина — единственная дочь и наследница империи стоимостью в несколько миллиардов.

Миллиардов.

Киваю, хотя Серега меня не видит. Пазл складывается. Дорогие вещи, манеры, тот факт, что она никогда не работала…

— И еще, — продолжает Серега. — Она в розыске. Пропала три дня назад, отец поднял на уши всех, кого только можно. Официально — добровольное исчезновение, но ищут по всей стране.

Розыск.

Ее ищут.

И рано или поздно нас найдут.

— Серега, спасибо. Я должен…

— Подожди. Хочешь совет от старого друга?

— Говори.

— Отдай ее, Богдан. Как можно скорее. Такие люди, как ее отец, не прощают. Если он узнает, что ты три дня держал его дочь у себя и молчал…

Серега не договаривает, но я понимаю. Арам Саркисян — не тот человек, которого стоит злить. У таких людей есть способы решать проблемы тихо и эффективно.

— Я понял. Еще раз спасибо.

— Береги себя, браток.

Сбрасываю звонок, убираю телефон в карман. Стою посреди двора, у ног валяются дрова, а в голове полный хаос.

Она дочь миллиардера.

На нее объявлен розыск.

Но это не меняет сути. Каролина — не просто сбежавшая девчонка. Она — дочь одного из самых влиятельных людей в стране. И пока она здесь, я нахожусь в смертельной опасности.

Нужно ее отдать.

Прямо сейчас.

Позвонить отцу, сказать, что нашел его дочь, и передать из рук в руки.

Но когда я оборачиваюсь к озеру, сердце сжимается. Каролина сидит, погруженная в книгу, и смеется над тем, что читает. Солнце играет в ее волосах, а на лице такое выражение покоя и счастья…

Она сбежала не просто так.

Что-то заставило ее покинуть мир роскоши и оказаться здесь.

Но даже когда я пытаюсь заставить себя пойти к ней и сказать правду, ноги меня не слушаются. Потому что я знаю: стоит ей узнать, что я в курсе, кто она такая, и между нами все изменится.

Хочу еще один день. Еще одну ночь. Я хочу сделать вид, что она просто Каролина, а не наследница миллиардов.

Беру топор с земли, ставлю новое полено на пень. Замахиваюсь.

Работа. Только работа. И никаких мыслей о том, что я влюбился в девушку, которую не могу оставить себе.

Я готовлю ужин для своего мужчины. Ущипните меня!

Эта мысль кружится в голове, как мелодия, которую невозможно забыть, пока я стою у плиты и старательно разбиваю яйца в миску. Два дня назад я едва не спалила кухню, пытаясь пожарить кусок мяса. А сегодня… сегодня я чувствую себя совершенно по-другому.

Уверенной. Желанной. Настоящей.

После утра на озере, после его рук на моем теле, после того, как он стонал мое имя, прижимая меня к себе в воде, я словно заново родилась.

Каролина-девочка осталась где-то в прошлом, а теперь здесь стоит Каролина-женщина.

Его женщина.

— Не подходи, — предупреждаю Богдана, который маячит неподалеку, притворяясь, что проверяет что-то на полках. — Я сама справлюсь. Хочу сделать тебе сюрприз.

— Каролина, может, все-таки помочь? — в голосе мужчины слышится плохо скрываемая тревога. — Помнишь, что было в прошлый раз?

Оборачиваюсь и вижу его лицо — обеспокоенное, но в глазах пляшут чертики. Он опирается плечом о дверной косяк, руки скрещены на груди, и смотрит на меня так… так, что внутри все переворачивается.

Господи, какой же он красивый.

И у меня уже мокрые трусики.

На нем простая черная футболка, которая обтягивает торс, подчеркивая каждую мышцу. Джинсы сидят идеально, волосы слегка взъерошены. А глаза… его глаза сейчас такие темные, что кажется, он смотрит не на мои кулинарные подвиги, а раздевает меня взглядом.

— Все будет по-другому, — заверяю его, взбивая яйца венчиком. — Я учусь. Адаптируюсь. Эволюционирую, так сказать.

Он хмыкает, но с места не сходит. Продолжает смотреть, и от этого взгляда мурашки бегут по коже. Каждое движение — будто под прицелом. Как я наклоняюсь над плитой, как поправляю волосы, как облизываю губы, попробовав смесь на вкус.

Он меня хочет.

Ух… а это заводит!

Это ощущение пьянит лучше любого вина. Власть над ним, понимание того, что одним своим движением я могу заставить его дыхание сбиться, а в глазах зажечь тот самый огонь.

Включаю конфорку — на этот раз осторожно, без фейерверков. Ставлю сковороду, добавляю немного масла. На кухонном столе уже лежит нарезанный бекон — его я попросила Богдана приготовить заранее, чтобы не порезаться ножом во второй раз.

— Омлет с беконом, — объявляю торжественно. — Завтрак на ужин. Слышала, что это очень стильно. В модных кафе подают.

— А ты часто бываешь в модных кафе? — вопрос звучит как-то странно, с подвохом.

Замираю, венчик застывает в руке. Что-то в его тоне… не то чтобы подозрительно, но… изучающе?

О чем он думает?

— Ну, бывала, как все девушки моего возраста. А что?

— Просто интересно. Ты много чего знаешь о… стильных вещах. Дорогих вещах.

Поворачиваюсь к Богдану, прищурившись. В его глазах определенно что-то есть. Какая-то настороженность, которой раньше не было.

— Богдан, ты о чем? Я просто… я читаю журналы. Смотрю передачи. Откуда еще девушкам знать о моде и стиле?

Он молчит, но продолжает смотреть. Изучать. И мне становится не по себе.

Что с ним не так? Почему он вдруг стал таким… подозрительным?

Возвращаюсь к готовке, кладу на сковороду бекон, поджариваю его, добавляю яйца. Запах потрясающий — масло шипит, яйца схватываются, образуя золотистую корочку. На этот раз я все делаю правильно. Медленно, аккуратно.

Покажи ему, что ты не безнадежна. Что ты можешь быть хорошей женой… то есть не женой. Просто… женщиной рядом с ним.

О чем я только думаю?

— Каролина, — его голос звучит ближе. Оборачиваюсь и вижу, что он подошел почти вплотную. — Расскажи мне о себе.

— О чем именно? — стараюсь говорить легко, но сердце начинает колотиться.

— Обо всем. Откуда ты? Кто твои родители? Чем они занимаются?

Вот дерьмо.

Этих вопросов я боялась больше всего. Потому что стоит мне сказать «Саркисян», как он легко найдет в интернете фотографии моего отца, статьи о его бизнесе, информацию обо мне. И тогда…

Тогда все изменится. Богдан будет смотреть на меня не как на Каролину, которая копает картошку и убирается в курятнике, а как на дочь миллиардера. Которая играет в простушку, пока ей не надоест.

А мне не надоест. Никогда.

То, что происходит между нами, — это самое настоящее в моей жизни. Самое искреннее. Здесь я не «дочь Саркисяна», не «подходящая партия для Армена», не кукла в красивом платье. Здесь я просто женщина, которая любит мужчину.

Любит?

Да, я его люблю. Безумно, отчаянно, всем сердцем.

— Родители… — медленно начинаю, переворачивая омлет. — Они простые люди. Папа работает… в строительстве. Небольшая фирма, частные дома. Мама домохозяйка. Живем в Подмосковье.

Технически это правда. У папы действительно есть строительная компания. Просто она чуть больше «небольшой фирмы».

— А фамилия?

Пауза затягивается. Сковорода шипит, я делаю вид, что сосредоточена на готовке, а мозг лихорадочно ищет подходящий ответ.

— Петрова, — выпаливаю первое, что приходит в голову. — Каролина Петрова.

Петрова! Ну ты и придумала, Каро. Самая банальная фамилия в стране.

— Каролина Петрова, — повторяет Богдан медленно, словно пробует на вкус. — Красиво.

— Мама любит все необычное, — пожимаю плечами. — Говорит, что Каролина звучит… аристократично.

И это правда. Мама действительно выбрала это имя именно по этой причине.

Снимаю сковороду с огня, перекладываю омлет на тарелки. Получилось! Золотистый, пышный, с аппетитно поджаренными кусочками бекона. Пахнет божественно.

— Вуаля! — объявляю торжественно, ставя тарелки на стол. — Завтрак от шеф-повара Каролины Петровой.

Богдан садится напротив, берет вилку, пробует. Жую губу, ожидая вердикта. Его лицо непроницаемо, но потом уголки рта слегка приподнимаются.

— Отлично, — в голосе искреннее удивление. — Действительно отлично. Ты молодец, королева.

Внутри все ликует. Получилось! Я приготовила что-то съедобное! Более того — вкусное! Сияю от гордости, как школьница, получившая пятерку по самому сложному предмету.

— Спасибо, — улыбаюсь, садясь рядом с ним. — Я же говорила, что учусь.

Какое-то время едим молча. Омлет действительно удался, бекон хрустящий, яйца нежные. Я поглядываю на Богдана украдкой и вижу, что он ест с аппетитом. Это согревает лучше любых комплиментов.

Вот каково это — заботиться о мужчине. Готовить для него, видеть, как ему нравится.

Хочу делать это каждый день.

— А теперь моя очередь задавать вопросы, — объявляю, отложив вилку. — Расскажи мне о себе.

Его вилка замирает на полпути ко рту. В глазах что-то мелькает — удивление? Настороженность?

— Что именно хочешь знать?

— Все. Откуда ты? Чем занимался до того, как стал лесным отшельником? Почему решил спрятаться здесь?

— Я не отшельник, — хмуро отвечает. — Просто… люблю тишину.

— Богдан, — говорю мягко, накрывая его руку своей. — Мужчины просто так не уходят жить в лес. Что-то тебя сюда привело. Что-то болезненное.

Включила психолога.

Он смотрит на наши соединенные руки, и я вижу, как в его глазах борются разные чувства. Хочется рассказать, но что-то удерживает.

У него тоже есть секреты.

Это странно успокаивает. Значит, мы оба играем в прятки с прошлым. Значит, мы оба ищем что-то новое, настоящее.

— Я работал в полиции, — наконец говорит он. — Специальные операции. Ушел после… неприятной истории.

— Какой истории?

— Неважно, — Богдан высвобождает руку, откидывается на спинку стула. — Прошлое есть прошлое.

— Богдан…

— Каролина, есть вещи, о которых лучше не говорить. У каждого человека есть право на тайны.

Право на тайны. Ну, хорошо.

Киваю, понимая. Он не хочет рассказывать, и я его понимаю. У меня тоже есть вещи, о которых я предпочла бы молчать. Пусть у нас будут наши секреты. Пока что это не мешает тому, что между нами есть.

— Хорошо, — соглашаюсь. — Но знай — что бы ни случилось в твоем прошлом, это не меняет то, что я к тебе чувствую.

Его глаза темнеют.

— И что же ты чувствуешь?

Люблю тебя.

Хочу остаться с тобой навсегда.

Хочу, чтобы ты был моим мужчиной, а я твоей женщиной.

Но вслух этого сказать не могу. Еще рано. Да и как объяснить, что девушка, которая знакома с ним всего три дня, уже готова отдать ему всю свою жизнь?

— Я чувствую, что мне с тобой хорошо, — говорю осторожно. — Лучше, чем где-либо еще.

Богдан наклоняется ко мне через стол, и я чувствую знакомое головокружение. Его запах, его близость…

— Каролина…

Но то, что он собирался сказать, обрывается резким звуком мотора. Оба поворачиваемся к окну. На улице уже стемнело, но свет от фонаря у ворот выхватывает из темноты знакомые силуэты.

Два мопеда.

Сердце сжимается от узнавания и злости одновременно.

— Это они, — шиплю, вскакивая со стула. — Те самые придурки, что украли у меня сумку!

Богдан тоже встает, лицо каменеет. В нем просыпается что-то опасное, хищное. Тот самый человек, который два раза прогнал местных хулиганов.

Мопеды сигналят, их водители что-то кричат, но из дома не слышно, что именно.

— Сиди дома, — коротко бросает Богдан, направляясь к двери.

— Что? — не понимаю. — Почему? Я хочу пойти с тобой! Я хочу дать им пинка!

— Каролина, сиди дома. Не выходи, пока я не вернусь.

— У них мои документы! — возмущаюсь, хватая его за руку. — Моя сумка! Пусть они вернут все, что украли, и получат по морде за то, что напугали меня!

Богдан останавливается, поворачивается ко мне. В его глазах что-то такое, от чего у меня мурашки бегут по коже. Не страсть на этот раз. Что-то более темное.

— Я сам с ними разберусь, — говорит медленно. — А ты остаешься здесь.

Защищает меня.

Мой мужчина защищает свою женщину!

От этой мысли внутри все тает от нежности, но в то же время кипит от возмущения. Я не хрупкая куколка! Я могу постоять за себя!

— Богдан, я не беспомощная…

— Каролина, — голос звучит так, что спорить не хочется, — останься дома.

И он выходит, оставив меня одну с недоеденным омлетом и кучей противоречивых чувств.

Мужчина. Настоящий мужчина, который готов сражаться за свою женщину.

Подхожу к окну, выглядываю наружу. Богдан идет к непрошеным гостям размеренным шагом, но в каждом движении чувствуется готовность к бою. А я остаюсь здесь и жую кулаки от волнения.

Только бы с ним ничего не случилось.

Господи, только не сейчас, когда я наконец нашла свое счастье.

Хорошо, что Каролина осталась дома.

Выхожу во двор, каждый мускул готов к бою. У калитки стоят два мопеда, двигатели работают на холостом ходу, фары слепят глаза в темноте. Парни сидят на своих железных конях, смотрят, но держатся на расстоянии.

Витек и Серега. Те самые клоуны, которые три дня назад украли у Каролины сумочку, а потом я заставил их вернуть ее. Видимо, урок не пошел им впрок.

Что им здесь нужно? Решили взять реванш?

Подхожу ближе, руки расслаблены, но готовы в любой момент сжаться в кулаки. После службы в спецназе я могу уложить этих двоих одной левой. Но сначала нужно выяснить, зачем они пришли.

— Витек, Серега, — киваю им с тем самым выражением лица, которое заставляет местных переходить на другую сторону улицы. — Какого хрена вы здесь забыли?

Витек — тот, что с серьгой в ухе, — нервно ерзает. Серега, беззубый, смотрит куда-то в сторону, явно не желая встречаться со мной взглядом. Оба они помнят нашу прошлую встречу и то, как я доходчиво объяснил им правила поведения.

— Богдан Ярославович, — начинает Витька дрожащим голосом, — мы по делу. Серьезно. Нам нужна девчонка.

Девчонка?

Внутри все сжимается в тугой узел. Они про Каролину? Откуда им знать, что она у меня?

— Какая девчонка? — голос звучит спокойно, но кулаки сами сжимаются до хруста в костяшках.

— Та самая, городская, — торопливо говорит Серега, заметив мою реакцию. — Та, что тогда на остановке была. Мы ее не тронем, честное слово! Просто передадим папаше, а он нам денег даст.

— Деньги? — медленно повторяю я.

Что за чушь они несут?

Витек достает из кармана куртки мятую газету, разворачивает ее и протягивает мне. В свете фар я вижу фотографию. Крупную, цветную, на первой полосе.

Каролина.

Моя Каролина на первой полосе общенациональной газеты.

Она улыбается в камеру, ее волосы уложены профессиональным стилистом, на ней дорогое платье. Рядом крупными буквами написано: «ПРОПАЛА ДОЧЬ МИЛЛИАРДЕРА. ВОЗНАГРАЖДЕНИЕ 50 МИЛЛИОНОВ РУБЛЕЙ».

Пятьдесят миллионов.

Блядь.

Читаю дальше, хотя буквы расплываются перед глазами. «Каролина Саркисян, единственная дочь строительного магната Арама Саркисяна, пропала три дня назад. В последний раз ее видели в Москве. Семья предлагает вознаграждение в размере пятидесяти миллионов рублей за информацию о ее местонахождении…»

Значит, мой бывший коллега не врал. Она действительно из семьи миллиардеров.

— Видал? — Витька забирает газету, но в его глазах горит жадность. — По телевизору еще показывают. Во всех новостях. Такую красотку трудно забыть, правда? Мы сразу поняли — это она.

Поворачиваю голову налево, расслабляя мышцы шеи и плеч. Старая привычка перед боем — снять напряжение, чтобы удары были точными. Парни это замечают и инстинктивно отъезжают на мопедах подальше.

Умные. Чувствуют опасность.

— И чего вы хотите? — спрашиваю по-прежнему спокойно.

— Ну, мы подумали, — торопливо говорит Серега, — может, договоримся? Ты нам девчонку, мы — папаше, а деньги пополам. Двадцать пять лимонов — неплохо, правда?

Двадцать пять миллионов.

Они всерьез думают, что я продам Каролину за деньги?

Хотя… стоп. А почему я не продаю?

Мысль неприятная, но логичная. Каролина — не моя женщина. Она богатая девочка, которая играет в бедность, пока ей не надоест. Рано или поздно она все равно вернется к папочке, в свой мир роскоши и комфорта.

А я получу пятьдесят миллионов. Или двадцать пять, если делить с этими придурками.

На такие деньги можно хорошо жить.

Можно забыть о прошлом, обо всем.

Но когда я представляю, как эти два урода забирают Каролину, сажают ее на мопед и везут к отцу, который выдаст ее замуж за подходящего жениха… Руки сами сжимаются в кулаки.

Никто ее не тронет. Никто.

— Была у меня девчонка, — говорю медленно, внимательно наблюдая за их реакцией. — Два дня назад отвез ее в Калугу, оставил на автовокзале. Наверное, уже давно дома.

Ложь. Но убедительная.

Витек и Серега переглядываются. В их глазах сомнение.

— А зачем тогда сумку отобрал? — хитро спрашивает Витька. — Если она тебе была не нужна?

Умнее, чем я думал.

— Нужны были документы. Узнать, кто такая. Проверить. А потом отдал ей и отвез. Не мое дело чужих дочек по лесам таскать.

— Документы? — недоверчиво переспрашивает Серега. — А что в них такого интересного?

Черт, они не верят.

— Паспорт, кредитки. Обычный набор. Ничего особенного. Поэтому и отпустил. Пожалел бедняжку.

Молчание затягивается. Мопеды работают, выхлопные газы образуют белые облачка в прохладном вечернем воздухе. Парни переглядываются, и я вижу, что они мне не верят. Совсем.

Из меня хреновый лжец. На допросах получалось лучше.

— Знаешь что, Богдан Ярославович, — наконец говорит Витек, — мы тебе верим. Конечно, верим. Но может, все-таки проверим дом? Для порядка?

Моя рука инстинктивно тянется к ножу на поясе. Старая привычка — всегда быть наготове. Но я останавливаю себя. Пока что можно попытаться решить дело мирным путем.

— В дом никого не пущу, — говорю жестко. — Это моя территория.

— Ну и зря, — Серега качает головой. — Мы же не бандиты. Просто посмотреть хотим.

— Посмотрели уже. Девчонки нет. Проваливайте.

Еще пауза. Потом Витек заводит мопед на полные обороты.

— Ладно, Богдан Ярославович. Поехали, Серега. Видать, опоздали мы.

Серега тоже заводится, но перед тем, как тронуться, кричит через рев мотора:

— Только ты, если что, не жадничай! Пятьдесят лимонов — это серьезная сумма! За такие деньги люди родную мать продадут!

Они уезжают, красные огни мигают в темноте, пока не исчезают за поворотом. Я стою во дворе и понимаю, что проблемы только начинаются.

Они мне не поверили.

Сто процентов не поверили.

Вернутся. С подкреплением.

Витек и Серега — мелкие воришки, но они знают людей покрупнее. Знают тех, кто за пятьдесят миллионов готов на многое. Очень многое.

Поворачиваюсь к дому. В окне кухни силуэт Каролины — она подглядывает, беспокоится. Увидев меня, быстро отходит от окна.

Моя девочка. Моя наивная, доверчивая девочка, которая думает, что может спрятаться от всего мира в моем лесу.

А мир уже идет за ней.

Захожу в дом. Каролина мечется по кухне, убирает посуду, но руки дрожат.

— Ну что? — спрашивает, стараясь говорить беззаботно. — Разобрался с ними?

— Да, — отвечаю коротко. — Больше не придут.

Вру. И она видит, что вру.

В ее глазах мелькает что-то — понимание? Страх? Но она ничего не говорит, только кивает и продолжает мыть тарелки.

Сажусь за стол, достаю телефон. Нужно позвонить другу, предупредить. Если местные жулики пронюхали про Каролину, то скоро об этом узнают и другие. Более серьезные люди.

А может, уже знают.

Может быть, за нами уже следят.

Может быть, я подписал себе смертный приговор, не отдав ее сразу.

Каролина заканчивает мыть посуду, подходит ко мне сзади и кладет руки мне на плечи. Знакомое тепло, знакомый аромат. Но теперь все изменилось.

— Богдан, что случилось? — голос мягкий, заботливый. — Ты напряжен.

Что случилось?

Дело в том, что ты дочь миллиардера. Что за тебя назначена награда в пятьдесят миллионов. Что я влюбился в девушку, которую не могу оставить себе.

— Ничего, — лгу снова. — Просто устал.

Она наклоняется, целует в висок. Нежно, доверчиво. А я сижу и думаю о том, что завтра нам, возможно, придется бежать. Или того хуже.

Пятьдесят миллионов. За такие деньги люди готовы убивать. И первым в очереди стою я.

— Чего они хотели? — спрашивает Каролина.

Хотели продать тебя за пятьдесят миллионов.

— Звали на рыбалку. Завтра с утра. И сумочку твою завтра привезут, совсем забыл сказать.

— Правда? Ты мой герой, Богдан!

Каролина усаживается ко мне на колени, целует так, что у меня все переворачивается внутри. Отвечаю на поцелуй, забывая обо всем на свете. О пятидесяти миллионах, о Витьке и Сереге, о том, что завтрашний день может стать для нас последним.

Да черт с ним, с завтрашним днем.

Сейчас она здесь. И она моя.

Подхватываю ее под ягодицы, поднимаю на руки. Каролина всхлипывает от неожиданности и обвивает ногами мою талию.

— Богдан, что ты делаешь?

— То, что должен был сделать еще час назад, — хрипло отвечаю, неся ее в спальню.

Пусть весь мир катится к черту. Пусть завтра будет завтра.

Сегодня — она моя.

Какое же прекрасное утро!

Если не считать, что солнце бьет прямо в глаз, словно специально выбрало самый неудобный угол, чтобы разбудить меня. И за окном, конечно же, орет Валера. Этот проклятый петух превратил свои утренние концерты в личную миссию по разрушению моего сна.

КУ-КА-РЕ-КУ!

— Валера, клянусь, сварю из тебя суп, — бормочу в подушку, но без особой злости.

Потому что, честно говоря, даже этот пернатый диктатор не может испортить мое настроение сегодня. Не после той ночи.

О боже! Эта ночь!

Переворачиваюсь на спину, воспоминания накрывают волной, такой яркой и горячей, что щеки мгновенно начинают гореть. Вчера Богдан поднял меня на руки прямо на кухне, понес в спальню, целуя так, словно я — воздух, которым он дышит.

А дальше… дальше была безумная, страстная ночь, где я окончательно раскрепостилась. Где я своему мужчине могла позволить все, потому что именно так и должно быть с любимым. А еще я не боялась от него требовать того же.

Требовать? Боже, Каро, что с тобой стало?

Но ведь это правда. Я требовала. Направляла его руки туда, куда хотела. Целовала его так, что он стонал мое имя. Делала с ним вещи, о которых раньше только читала в откровенных романах.

Мне даже немного стыдно от того, что я вытворяла.

Но только немного. Потому что Богдан… он этого заслуживает. Такой мужчина, настоящий, сильный, страстный. Он делал для меня все. Ласкал, изучал каждый изгиб моего тела, целовал в самых откровенных местах.

И господи, как же это было хорошо!

Даже сейчас, просто вспоминая, я чувствую, как внизу живота разливается знакомая теплота. Как твердеют соски, как тело требует продолжения того, что началось вчера.

Протягиваю руку в сторону, инстинктивно ища его теплое тело рядом. Но постель пуста. Простыни остыли — значит, встал он давно.

Как обычно.

Улыбаюсь, представляя, где он сейчас. Скорее всего, заготавливает дрова — у него какая-то навязчивая идея насчет них. Или обливается холодной водой, стоя обнаженным по пояс у бочки возле бани.

На это можно смотреть вечно.

На то, как вода стекает по его груди, по рельефному животу, исчезает под резинкой штанов. На то, как напрягаются мышцы спины, когда он поднимает ведро. На его лицо, серьезное и сосредоточенное, пока он не замечает, что я смотрю.

Мой мужчина. Мой невероятный мужчина.

Встаю с кровати, сладко потягиваясь. Тело приятно ноет — мышцы помнят каждое движение, каждую позу прошлой ночи. Это странное ощущение — одновременно усталость и какая-то новая, животная энергия.

Вот каково это — быть по-настоящему любимой женщиной.

Беру с пола его рубашку. Она уже стала чем-то вроде моей формы для утренних прогулок. Надеваю ее на голое тело, вдыхая запах.

Это уже стало привычкой.

Привычкой, которая делает меня счастливой. Как будто я ношу частичку его на себе, даже когда мы не вместе.

Выхожу во двор, ожидая увидеть знакомую картину — Богдана за какой-нибудь работой. Но двор пуст. Только Валера важно расхаживает возле крыльца, поглядывая на меня с привычным презрением.

Странно.

Оглядываюсь. Джипа тоже нет. Только следы от колес на пыльной дороге.

Куда он уехал? И почему не разбудил меня?

Легкая тревога начинает закрадываться в душу, но я отгоняю ее. Наверное, поехал за продуктами.

— Валера, — обращаюсь к петуху, — ты, случайно, не видел, куда делся твой хозяин?

Валера поворачивает голову, смотрит на меня одним глазом и издает что-то вроде презрительного кудахтанья. Мол, откуда мне знать? Я тут главный, а не справочное бюро.

— Полезный разговор, — фыркаю я. — Спасибо за помощь, пернатый друг.

Возвращаюсь в дом и тут замечаю на кухонном столе сложенный листок бумаги. Записка. Рядом с ней — моя сумочка.

Сумочка!

Сердце подпрыгивает. Хватаю ее, открываю. Все на месте — паспорт, кредитки, телефон. Даже помада и пудра, которыми я не пользовалась уже несколько дней.

Он вернул. Богдан вернул мою сумочку.

Телефон разряжен, да он мне сейчас и не нужен. Не хочу читать сообщения от отца и матери. Я как буду готова, то им позвоню, а пока я не готова.

Откладываю телефон и беру записку. Почерк размашистый, уверенный, чисто мужской.

«Каролина, сиди дома. Никому не открывай дверь. Я скоро вернусь. Твоя сумочка на месте, все цело. Береги себя. Б.»

Перечитываю еще раз. И еще. Что-то в этих словах… что-то не так.

«Никому не открывай дверь».

Почему? О чем он меня предупреждает?

Вчера эти парни приезжали, Богдан вышел к ним, что-то говорил, потом они уехали. Он сказал, что больше не придут. Может быть, он с ними на рыбалку ушел, он что-то говорил такое.

Но почему тогда эта записка звучит как предупреждение об опасности?

Тревога, которую я пыталась отогнать, возвращается с удвоенной силой. Что он от меня скрывает? Что случилось?

Прогоняю мрачные мысли.

Нет. Я не буду накручивать себя. Богдан взрослый мужчина, он знает, что делает. Он вернется, все объяснит, и мы будем смеяться над моими страхами.

А пока… пока я могла бы привести себя в порядок.

Иду в баню, моюсь быстро, наслаждаясь прохладной водой, смывающей остатки ночной страсти с кожи. Возвращаюсь в свой домик, переодеваюсь. Рубашка Богдана отправляется на спинку стула — жалко снимать, но нужно что-то более практичное. Надеваю шорты и маечку. Легко, удобно, по-летнему.

А теперь кофе. Настоящее блаженство.

В доме Богдана варю кофе в турке, которую нашла на кухне. Не капучино на кокосовом молоке, конечно, но запах потрясающий. Наливаю в большую кружку, добавляю немного сахара.

Выхожу на крыльцо с чашкой в руках. Устраиваюсь в плетеном кресле, закидываю ноги на перила. Озеро блестит в утреннем солнце, птицы поют, легкий ветерок приносит аромат хвои и цветов.

Вот оно, настоящее блаженство. Вот за чем я сбежала из Москвы.

Не за роскошью, не за показными улыбками. А за этим — за тишиной, покоем, возможностью просто сидеть и наслаждаться моментом.

И за ним. За Богданом.

Делаю глоток кофе, закрываю глаза. Можно было бы сидеть так вечно…

Рев моторов разрывает тишину. Глаза распахиваются. По дороге к дому мчатся два мопеда, поднимая облака пыли. Даже издалека я узнаю водителей.

Опять они?

Сердце начинает колотиться. Богдана нет. Я одна. А эти двое… после того, что они сделали в прошлый раз, доверять им я точно не собираюсь.

«Никому не открывай дверь». Вот о чем он предупреждал. О них.

Встаю с кресла, отступаю к двери дома. Мопеды подъезжают к крыльцу, двигатели глохнут.

— Эй, красотка! С Богданом беда случилась, мы за тобой приехали.

Сердце пропускает удар.

— Какая беда?

— Авария на трассе. Его увезли в больницу. Просил нас тебя забрать, отвезти к нему.

Авария? Богдан в больнице?

Мир рушится. Нет, это не может быть правдой. Он же утром уехал, здоровый, сильный…

Но записка. Эта тревога в его словах.

А что, если он действительно попал в аварию?

— Я вам не верю, — говорю, но голос дрожит. — Вы врете.

— Да не врем мы! Я Серега, это Витек, — парни выглядят вполне дружелюбно, но они взволнованы, Серега достает из кармана телефон. — Вот, смотри! Фотография с места аварии!

Я подхожу ближе, он показывает мне экран. На нем фото разбитого джипа, такого же, как у Богдана. Капот смят, лобовое стекло разбито…

Нет. Нет, нет, нет.

— Он жив? — шепчу, чувствуя, как подкашиваются ноги.

— Жив, но в плохом состоянии.

Мой мозг пытается работать, но страх застилает все вокруг. Если с Богданом что-то случилось, если ему нужна помощь…

Я не могу просто стоять здесь.

— Хорошо, — слышу свой голос как будто со стороны. — Отвезите меня к нему.

Парень ухмыляется.

— Вот и молодец. Поехали, только быстро.

Бегу к дому, закрываю двери замком, что висит рядом на гвозде, поворачиваю ключ и прячу его под половик.

— Садись ко мне, — кивает Серега. — Держись крепче.

Сажусь позади него, обнимаю руками за талию. Мопед срывается с места, и мы мчимся прочь от дома.

Ветер бьет в лицо, по сторонам мелькают деревья. Мы углубляемся в лес, сворачиваем на узкую тропинку. Странно, вроде бы трасса в другой стороне или я ошибаюсь?

Что-то не так.

Но я уже не могу остановиться. Мопед мчится вперед, а я лишь крепче сжимаю Серегу за талию и молюсь, чтобы мы успели. И если с ним что-то случилось, то я… я не знаю, что буду делать.

Какого черта я вообще поехал?

Эта мысль бьется в моей голове, пока я еду обратно домой. Руки сжимают руль так, что белеют костяшки пальцев, джип мчится по разбитой дороге, подпрыгивая на ухабах.

Идиот. Полный идиот.

Утро началось с телефонного звонка. Шесть часов утра, Каролина сладко спала рядом, прижавшись ко мне, а телефон разрывался на тумбочке.

Участковый Петрович. Голос встревоженный, какая-то срочная история, нужна моя помощь. Что именно — не сказал, только попросил приехать как можно скорее.

И я поехал. Как последний лох.

Оставил записку, достал из тайника ее сумочку, положил на стол и уехал. Даже не разбудил, не предупредил толком. Просто написал: «Сиди дома, никому не открывай».

Гениально, Лукьянов. Просто гениально.

Приехал в участок — пусто. Дверь заперта, машины нет. Пошел к Петровичу домой — жена говорит, что он уехал еще в четыре утра. Куда — не сказал, связи нет, телефон вне зоны доступа.

Вне зоны доступа. Как удобно. Звоню ему — действительно вне зоны доступа. Проклинаю себя, его и весь этот день, разворачиваюсь, еду обратно.

Но уже тогда, когда я выезжал из поселка, в груди начала нарастать тревога. Тупая, животная тревога, которая говорила: что-то не так. Что-то очень не так.

Надо было запереть Каролину. На замок. Как в тюрьме. Или вообще разбудить и взять с собой, пусть даже она спросонья ругалась бы на чем свет стоит. Но я решил, что она в безопасности.

В моем доме. На моей территории. В безопасности. Ха!

Жму на газ сильнее, двигатель ревет, спидометр показывает цифры, которые на этой дороге — чистое безумие. Но мне плевать. Мне нужно домой. Нужно убедиться, что с Каролиной все в порядке. Что она там, где я ее оставил. Но сердце колотится так, будто знает то, чего я еще не хочу признавать.

Наконец поворот, знакомые деревья, вдалеке мой дом. Притормаживаю у забора, глушу двигатель и замираю. Тихо. Слишком тихо. Даже Валера не орет как обычно.

На входной двери висит замок. Большой амбарный замок, который я использую для сарая. Замок? Почему дверь заперта снаружи?

Выскакиваю из джипа и тут вижу Валеру. Петух стоит у крыльца и смотрит на меня, а потом начинает махать крыльями и кукарекать — не обычное утреннее приветствие, а какие-то истеричные, панические звуки. Он знает. Этот проклятый петух знает, что что-то случилось.

Сердце проваливается куда-то в желудок. Бегу к двери, опускаюсь на колени, шарю рукой под половиком. Ключ. Он здесь. Значит, она сама заперла дом? Но почему?

Руки дрожат — впервые за много лет дрожат, — когда я вставляю ключ в замок. Поворачиваю, щелкает, замок открывается. Срываю его, толкаю дверь, врываюсь внутрь.

— Каролина! — кричу, но в ответ лишь тишина. Пустота, которая сжимает горло.

Бегу на кухню. Стол накрыт так, как я его оставил. Ее сумочка лежит на месте — паспорт, карточки, телефон.

Выбегаю на крыльцо. На перилах чашка с остывшим кофе. Она сидела здесь, пила кофе, а потом… А что потом?

Бегу к ее домику. Дверь не заперта, внутри все на месте: чемодан, вещи, косметика. Ничего не собрано, ничего не взято. Баня — пусто. Озеро — никого. Возвращаюсь во двор, оглядываюсь по сторонам, как загнанный зверь.

На земле следы от мопедов — свежие, утренние. Два мопеда. Они были здесь. Витек и Серега. Эти суки были здесь.

И тут до меня доходит.

Как пазл складывается в голове, каждая деталь встает на свое место. Звонок от Петровича в шесть утра. Срочно нужна помощь, но без подробностей. Потом участковый вне зоны доступа, дома его нет, жена ничего не знает.

А я мчусь через весь район, теряя время, пока эти двое едут сюда. План. Это был план. Они развели меня, как последнего лоха.

Каролина умная, она бы не поехала с ними просто так. Значит, они ей что-то сказали. Что-то, что заставило ее довериться им.

Что я попал в аварию. Что я в больнице. Что ей нужно срочно приехать ко мне. И она поехала. Конечно, поехала.

Потому что она… потому что ей не все равно. Потому что она боялась, что со мной что-то случилось. А я оставил ее одну.

Боль в груди такая острая, что я хватаюсь за край крыльца, чтобы не упасть. Это не физическая боль — это что-то похуже. Это ощущение потери.

Как будто из груди вырвали что-то важное, живое, и теперь там зияет дыра. Я потерял ее. Потерял навсегда. Каролина где-то там, с этими отморозками, которые хотят продать ее за пятьдесят миллионов. А я стою здесь и даже не знаю, куда они ее увезли.

Нет. Не навсегда. Я ее найду. Даже если придется перевернуть весь этот гребаный район. Бегу к джипу, завожу двигатель. В голове уже формируется план. Поселок. Нужно ехать в поселок.

Витек и Серега там, у них там свои норы, свои люди. Если Каролину увезли, то, скорее всего, туда. И если они хоть пальцем ее тронули…

Руки сжимают руль так, что кожа трещит. В голове — только красная пелена ярости. Я разнесу все в щепки. Всех, кто к этому причастен. Витька, Серегу, участкового, любого, кто посмел встать между мной и ней.

Джип срывается с места, выезжает со двора и мчится по дороге. По сторонам мелькают деревья, за спиной столбом поднимается пыль.

Я еду так быстро, что если сейчас на дорогу выскочит олень, то нас обоих размажет по асфальту. Но мне плевать. Мне плевать на все, кроме нее.

А пока я еду по разбитой дороге, мозг продолжает работать. Собирает детали. Участковый Петрович. Он в этом замешан. Сто процентов. Звонок был слишком удачно рассчитан по времени — ровно тогда, когда нужно было увести меня из дома.

Они все спланировали. Петрович отвлекает меня, а Витек с Серегой забирают девушку. А что дальше? Передают ее отцу и делят пятьдесят миллионов?

От этой мысли внутри все закипает. Каролина — не товар, который можно продать. Она — моя. Моя женщина, которую я… которую я люблю.

Да, люблю. Признаюсь себе в этом впервые, когда, возможно, уже слишком поздно. Я влюбился в эту упрямую, дерзкую девчонку, которая три дня назад ворвалась в мою жизнь.

Влюбился так, что готов убить за нее. И убью, если придется.

Вдалеке виднеется поселок. Притормаживаю, оглядываюсь. Нужно их найти. Быстро. Пока они не увезли Каролину куда-нибудь подальше. Еду по главной улице, мимо магазина, мимо гаражей, где обычно тусуются местные. Но везде пусто, как будто весь поселок вымер. Странно.

Еду дальше, к полицейскому участку. Может, Петрович уже вернулся? Может, я выбью из него правду голыми руками?

И тут я вижу их. Два джипа.

Черные, дорогие, с московскими номерами. Стоят прямо у полицейского участка, как у себя дома. А рядом — крепкие мужики в костюмах и участковый, который что-то им говорит, кивая и улыбаясь.

Вот оно. Вот она, вся картина целиком.

Притормаживаю в сотне метров, глушу двигатель. Смотрю на эту сцену и понимаю: опоздал. Они уже здесь. Люди отца Каролины. Приехали забрать дочь домой, к семье, туда, где ей место.

А я… я просто случайный попутчик на ее пути. Временное убежище, из которого она рано или поздно все равно сбежала бы.

Руки тянутся к ножу на поясе — старая привычка, но что толку? Их минимум пятеро, плюс Петрович. Все крупные, профессиональные охранники. Охрана богатого человека — это не уличная шпана.

А главное — им не нужно меня убивать или калечить. Они просто забрали девушку и везут ее домой. К родителям, которые места себе не находили.

Выхожу из джипа. Медленно иду к ним, каждый шаг дается с трудом. Один из охранников — высокий, с военной выправкой — замечает меня первым. Говорит что-то остальным, и все поворачиваются в мою сторону. Петрович бледнеет и отступает на шаг. Трус.

Подхожу ближе. Останавливаюсь в нескольких метрах. Охранники оценивают меня — профессионально, без эмоций. Вижу, как их руки инстинктивно тянутся к пиджакам, туда, где наверняка спрятано оружие. Но я не делаю резких движений. Просто стою и смотрю на них.

— Богдан Лукьянов? — спрашивает высокий. Голос спокойный, даже вежливый.

— Да.

— Нам нужно поговорить. Пройдемте.

Это не просьба. Это приказ, облеченный в вежливую форму.

Киваю, понимая, о чем пойдет речь. Точнее, о ком. О Каролине. О том, что я делал с ней эти три дня. О том, почему я не вернул ее сразу, как только узнал, кто она такая.

Следую за ними к одному из джипов. Высокий открывает заднюю дверь и жестом приглашает сесть. Сажусь. Он садится рядом, еще двое охранников устраиваются спереди.

Двери закрываются, и я понимаю: теперь все зависит от того, что я скажу. От того, поверят ли они мне. И от того, что им уже рассказала Каролина.

Двигатель заводится, джип трогается с места. Куда едем — не знаю. Но это уже неважно. Важно только одно: она жива, она в безопасности, она вернется к своей семье.

А я… я останусь здесь, в этом лесу, с Валерой и воспоминаниями о трех днях, которые перевернули всю мою жизнь.

Что-то здесь не так.

Эта мысль крутится у меня в голове уже минут десять, пока мопед несется по узким тропинкам, все дальше увозя нас от дома Богдана.

— Эй! — кричу, перекрывая рев мотора. — Куда мы едем? Трасса же в другой стороне!

Серега что-то отвечает, но из-за ветра и грохота двигателя слов не разобрать. Я крепче сжимаю его ветровку, стараясь не упасть на очередном повороте. Мопед подпрыгивает на кочках, и каждый удар отдается болью в спине.

Господи, лишь бы с Богданом действительно все было в порядке.

Но чем дальше мы едем, тем сильнее нарастает тревога. Дорога становится все уже, деревья смыкаются над головой, образуя зеленый туннель. Это дорога в никуда.

Они врут.

Осознание накрывает меня ледяной волной. Конечно, врут! Как я могла быть такой наивной? Поверить двум придуркам, которые три дня назад украли у меня сумочку!

— Остановись! — кричу и начинаю бить Серегу кулаками по спине. — Немедленно остановись! Куда ты меня везешь?

— Да не дергайся ты! — кричит он в ответ, пытаясь удержать равновесие. — Вылетишь сейчас и шею свернешь! Держись крепче!

Но я не могу держаться крепче. Я не могу просто сидеть и позволять им увозить меня неизвестно куда. Я бью его по плечам, по спине, пытаюсь дотянуться до руля, но мопед только сильнее виляет на дороге.

— Богдан не попадал в аварию! — кричу, задыхаясь от ветра и пыли. — Вы все врете! Немедленно разворачивайся!

— Да заткнись ты! Еще немного, и приедем!

Приедем куда?

Страх мертвой хваткой сжимает горло. Что они задумали? Зачем я им понадобилась? И самое главное — знает ли Богдан, что меня увезли? Будет ли он меня искать?

Конечно, будет. Он же читал детективы, смотрел боевики. Он сообразит, что произошло.

Но пока он поймет, пока вернется домой, пока начнет поиски… сколько времени пройдет? И что эти двое успеют со мной сделать за это время?

Мопед резко тормозит, и я чуть не вылетаю через голову Сереги. Мы останавливаемся на краю знакомой площади. Той самой площади, где три дня назад я стояла с розовым чемоданом и думала, что моя жизнь кончена.

Как же я тогда ошибалась! Жизнь только начиналась. А теперь…

И тут я вижу машины.

Две огромные черные машины с тонированными стеклами стоят у того самого магазина с облупившейся вывеской. Номера московские. И я эти номера узнаю.

Нет.

Нет, нет, нет.

Только не это.

Сердце уходит куда-то в пятки. Руки начинают так сильно дрожать, что я едва могу слезть с мопеда. Ноги подкашиваются, и я хватаюсь за сиденье, чтобы не упасть.

Папа. Папа меня нашел.

Из первой машины выходит знакомая фигура — высокая, широкоплечая, в строгом темном костюме. Артур Михайлович, начальник охраны отца. Человек, которого я знаю с детства. Который возил меня в школу, на занятия музыкой, на встречи с подругами.

Он всегда был вежлив, предупредителен и абсолютно беспощаден к тем, кто представлял угрозу для семьи Саркисян.

Артур Михайлович.

Его лицо, как всегда, непроницаемо. Серые глаза спокойно, оценивающе, но без тени упрека смотрят на меня. Он не из тех, кто позволяет себе проявлять эмоции. Но я достаточно хорошо его знаю, чтобы понимать: за этим каменным спокойствием скрывается облегчение.

Они меня искали. Конечно, искали. Я же исчезла без следа.

Из второй машины выходят еще трое мужчин в костюмах. Охрана отца. Все знакомые лица. Все те, кто должны были защищать меня, а теперь приехали забрать домой, как беглянку.

— Каролина Арамовна, — Артур Михайлович подходит ближе, и его голос звучит так же ровно, как всегда, — добро пожаловать в семью и домой.

Это слово режет слух, как нож. Дом — это не папин особняк в Подмосковье с прислугой и охраной. Дом — это маленький домик рядом с озером, где пахнет хвоей и дымом. Где по утрам орет Валера, а я пью кофе в рубашке Богдана.

Где меня любят не за фамилию, а за то, какая я есть.

— Я никуда не поеду, — выпаливаю, отступая на шаг назад. — У меня… у меня каникулы. Передайте папе, что со мной все в порядке, что я позвоню ему, когда буду готова. А сейчас я иду домой.

Разворачиваюсь, собираясь идти пешком обратно через лес. До дома Богдана километров пятнадцать, но я дойду. Обязательно дойду.

Но мощная рука ложится мне на плечо — не больно, но так, что сопротивляться бесполезно.

— Каролина Арамовна, — голос Артура Михайловича становится чуть мягче, — вы понимаете, что полстраны уже на ушах из-за вашего исчезновения?

Оборачиваюсь к нему, смотрю в эти спокойные серые глаза и вижу в них то, чего раньше не замечала. Усталость. Беспокойство. Этот человек не спал трое суток, разыскивая меня.

А я думала только о себе. О своей свободе, о своем счастье.

— Я не хотела… — начинаю, но он перебивает меня мягким жестом.

— Знаю. Но если вы и дальше будете вести себя… неразумно, то человек, с которым вы провели эти дни, может получить реальный срок за ваше похищение.

Похищение? Богдан меня похитил?

— Что? — шепчу, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Какое похищение? Меня никто не похищал!

— Каролина Арамовна, — Артур Михайлович наклоняется ближе, и в его голосе появляется сталь, — совершеннолетняя дочь влиятельного человека исчезает без следа. Затем ее находят у мужчины, который не удосужился сообщить о ее местонахождении в течение трех дней. Как, по-вашему, это выглядит?

Господи! Они думают, что Богдан меня похитил. Папа думает, что его дочку украл какой-то маньяк.

А я… я даже не представляла, какую панику устроила своим исчезновением. Не думала, что отец может объявить меня пропавшей. Не думала, что он поднимет на ноги всю свою охрану, всех своих людей.

Не думала, что Богдан может пострадать из-за меня.

— Он не виноват, — говорю, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Он меня спас. Я сама к нему пришла. Сама попросилась остаться.

— Понимаю, — кивает Артур Михайлович. — Но для закона это не имеет значения. Если вы не вернетесь добровольно, если будете настаивать на том, что вас не похищали… придется возбуждать уголовное дело. Проводить расследование. Допрашивать свидетелей.

Допрашивать Богдана.

Заставлять его объясняться, почему он не сообщил о том, что у него дочь миллиардера.

И какой версии он будет придерживаться?

Что спас бедную девушку, попавшую в беду? Что пожалел ее и приютил из доброты душевной? А что он со мной делал эти три дня? Как объяснит, что мы спали в одной постели?

Статья за принуждение к сексу. Статья за похищение. Статья за вымогательство.

Папа добьется всего, чего захочет. У него есть связи, деньги, влияние. А у Богдана есть только правда, которой никто не поверит.

Потому что дочери миллиардеров не влюбляются в лесных отшельников. Потому что такого не бывает в реальной жизни.

Откуда-то сбоку появляется толстый мужик в полицейской форме. Лицо потное, взгляд бегающий. Он что-то быстро говорит одному из охранников, кивает в мою сторону.

Они все заодно. Все против него.

— Каролина Арамовна, — Артур Михайлович делает шаг к машине, жестом предлагая мне следовать за ним, — ваш отец ждет. Дорога дальняя.

Смотрю на черную машину с тонированными стеклами. На знакомые номера. На мир, из которого я так хотела убежать.

А теперь мне некуда деваться. Если я не сяду в эту машину, Богдан пострадает.

Если сяду… я больше никогда его не увижу.

— Нет, — шепчу, качая головой. — Я не хочу. Не хочу уезжать.

— Каролина…

— Я не хочу! — отвечаю, и голос срывается на крик. — Я там была несчастна! Я не хочу возвращаться! Не хочу жить по вашим правилам!

Слезы текут по щекам, но мне все равно. Пусть видят. Пусть знают, что я несчастна в их мире золотых клеток.

— Я там умирала! А здесь… здесь я живу! Здесь меня любят не за папины деньги!

Артур Михайлович молчит, но в его глазах мелькает что-то, что можно было бы назвать пониманием. А может, это просто усталость.

— Каролина Арамовна, — говорит он наконец, — если вы действительно заботитесь об этом человеке… садитесь в машину.

Забочусь. Конечно, забочусь. Люблю его больше жизни.

И именно поэтому я не могу позволить ему страдать из-за меня. Я не могу допустить, чтобы папа разрушил его жизнь только для того, чтобы проучить меня.

В последний раз оглядываюсь на лес, где остался мой дом. Где Валера, наверное, ищет меня, чтобы снова поругаться, ведь я так и не покормила его подружек в курятнике. Где Богдан вернется и обнаружит пустоту.

— Можно мне оставить записку? — спрашиваю, вытирая слезы. — Пожалуйста. Одну записку.

Артур Михайлович кивает, достает из кармана ручку и блокнот. Отрываю листок и дрожащими руками пишу:

«Богдан, прости. Мне пришлось уехать. Не ищи меня. Помни: эти три дня были лучшими в моей жизни. Я люблю тебя. К.»

Складываю листок и протягиваю одному из охранников.

— Передайте, пожалуйста.

Он кивает и убирает записку в карман. Я подхожу к машине, открываю дверь и сажусь внутрь. В салоне пахнет дорогой кожей и папиными сигарами. Знакомый запах с детства, который раньше означал безопасность, а теперь кажется тюремным.

Артур Михайлович садится рядом, двое охранников устраиваются спереди. Двигатель заводится, машина трогается с места.

Последнее, что я вижу в заднем стекле, — это двух парней на мопедах, которые пересчитывают деньги.

Дорога домой. Дорога в золотую клетку, где я снова стану марионеткой в руках отца.

Закрываю глаза и прижимаюсь щекой к прохладному стеклу.

Богдан, прости меня. Я попыталась быть свободной. Но, как оказалось, одной попытки недостаточно.

День третий. Или четвертый? Какая, к черту, разница?

Лежу на кровати лицом в подушку, которая все еще пахнет ею. Прошло три дня, а запах не выветривается. Может, мне кажется. Может, я окончательно свихнулся и теперь чувствую призраков.

Каролина.

Даже ее имя отзывается болью. Тупой, ноющей болью в груди, которая не дает ни есть, ни спать, ни думать о чем-то другом. Как будто кто-то вонзил туда нож и медленно ковыряет.

Переворачиваюсь на спину и смотрю в потолок. Солнце клонится к закату, значит, скоро ночь. Еще одна чертова ночь, когда я буду лежать и вспоминать, как она стонала подо мной. Как смеялась над моими неуклюжими попытками шутить. Как смотрела на меня так, будто я был центром ее вселенной.

А оказалось, что это просто очередная игрушка богатой девочки.

Хотя нет. Это неправда, и я это знаю. То, что было между нами, нельзя было подделать. Слишком много искренности в ее глазах, слишком много страсти в каждом прикосновении.

Она не играла. По крайней мере, не играла со мной.

Тогда почему она уехала, не сказав ни слова?

Почему она не попыталась сопротивляться? Почему она не послала к черту своего отца с его охранниками? Неужели три дня в лесу — это все, на что она была способна?

Тянусь к тумбочке, нащупываю бутылку. Васин самогон крепостью под семьдесят градусов. Отличная штука, чтобы прочистить мозги и заодно избавиться от воспоминаний. Делаю глоток прямо из горла, жидкость обжигает пищевод.

Так лучше. Так лучше.

Когда горит желудок, не думаешь о том, как горит сердце.

Охранники отца были профессионалами. Не садистами, не психопатами — просто выполняли свою работу. Они привезли меня домой и аккуратно объяснили, что поиски дочери босса завершены, и любые попытки связаться с ней будут расценены как угроза безопасности семьи.

А потом нанесли пару ударов под дых для закрепления материала.

Не калечили, не уродовали — работали аккуратно. В почки, в солнечное сплетение. Больно, но без переломов и внутренних кровотечений. Оставили лежать на крыльце собственного дома, как мешок с дерьмом.

Унизительно? Да. Но я это заслужил.

Заслужил за то, что поверил в сказку. За то, что подумал, будто такая девушка, как Каролина, может выбрать такого, как я. Отставного опера с прошлым, живущего в лесу с курами.

Идиот. Полный идиот.

Делаю еще глоток. И еще. Алкоголь разливается по венам, притупляя острые углы реальности. Хочется напиться в стельку, чтобы вырубиться и не думать. Не помнить. Не чувствовать эту дыру в груди.

Но даже в алкогольном угаре она не выходит у меня из головы. Каролина с ее смехом, упрямством и способностью превратить любую ерунду в приключение. Как она убиралась в курятнике, как пыталась готовить и чуть не спалила кухню. Как вышла из озера — мокрая и прекрасная, как богиня.

Как она выкрикивала мое имя, когда кончала.

От этих воспоминаний член встает, несмотря на алкоголь и боль в ребрах. Проклятое тело не понимает, что она ушла. Оно все еще хочет ее, все еще помнит вкус ее кожи.

Забудь ее, Лукьянов. Она уже забыла тебя.

Сейчас она, наверное, в своем богатом доме принимает пенную ванну и рассказывает подругам о своем «приключении» в глуши. Смеется над наивным мужиком, который поверил, что она может остаться.

За окном слышен шум мотора, поднимаюсь с кровати, шатаясь от алкоголя и слабости. Подхожу к окну, выглядываю. У калитки паркуется знакомый автомобиль.

Серега.

Мой бывший напарник выходит из машины, достает из багажника ящик пива и бутылку водки. Видимо, приехал поддержать товарища в трудную минуту. Или просто решил, что я совсем спятил и за мной нужен присмотр, после нашего разговора утром, когда он мне звонил.

Иду открывать дверь, но ноги плохо слушаются. То ли от алкоголя, то ли от тех самых ударов по почкам. Хватаюсь за дверной косяк, чтобы не упасть.

— Богдан! — Серега одним взглядом оценивает мое состояние. — Выглядишь ужасно.

— Спасибо за комплимент. Заходи.

Он проходит на кухню, ставит пиво в холодильник, а водку — на стол. Я плетусь следом и опускаюсь на стул. Серега молча достает стаканы, наливает водки. Придвигает один ко мне.

— За что пьем? — спрашивает.

— За то, что я идиот.

— Не спорю. Но идиот жив. А это уже хорошо.

Опрокидываем рюмки. Водка качественная, не то пойло, которое я глушил последние дни. Серега наливает еще.

— Рассказывай, — говорит он просто.

И я рассказываю. Все. Как подобрал ее на дороге. Как она жарила мясо и убиралась в курятнике. Как мы купались в озере, и как я лишил ее девственности в своей постели. Как три дня жил в какой-то параллельной реальности, где был счастлив.

Серега слушает молча, лишь изредка поднимая бровь или качая головой. Когда я заканчиваю, он допивает водку и долго смотрит на меня.

— Богдан, — говорит наконец, — ты понимаешь, во что ввязываешься?

— Теперь понимаю.

— Дочь миллиардера. Арам Саркисян — не тот человек, с которым стоит конфликтовать. У него связи по всей вертикали власти. Один звонок — и ты можешь исчезнуть навсегда.

— Знаю.

— Тебе повезло, что ты отделался легким «воспитательным» разговором. Другие на твоем месте уже лежали бы в лесу под живописной березой.

Наливаем еще. Алкоголь уже не обжигает, а просто согревает изнутри. Голова кружится, но мысли стали яснее.

— Что со мной не так, Серега? — спрашиваю я, сам удивляясь своим словам. — Почему я так запал на эту девчонку? Три дня, блядь. Три дня, а я схожу с ума.

— А что в ней такого особенного?

Я пытаюсь объяснить, но не могу подобрать слов. Как рассказать о том, что она смотрела на меня не как на отставного копа с проблемами, а как на мужчину? Как объяснить, что рядом с ней я впервые за два года почувствовал себя живым?

— Она была… настоящей, — говорю наконец. — Не играла, не притворялась. Когда смеялась — смеялась от души. Когда злилась — глаза сверкали. Когда кончала подо мной — кричала так, что слышал весь лес.

— Богдан…

— Я знаю, что ты скажешь. Что я идеализирую ее. Что она богатая избалованная девчонка, которая играла в бедность, пока ей не надоело. Может, ты и прав. Но даже если так… черт, Серега, даже если так, я не могу ее забыть.

Серега молчит, вертит в руках стакан. Потом вздыхает.

— Слушай, а что, если не забывать? Что, если попытаться с ней встретиться?

— Ты что, с ума сошел? Ее отец меня заживо закопает.

— Не обязательно официально. Есть способы… Я же еще работаю, связи остались. Можно узнать, где она живет, когда бывает одна…

— Нет, — резко качаю головой, и комната плывет перед глазами. — Нет, Серега. Не буду я за ней бегать, как кобель за сукой. Если бы она хотела остаться, осталась бы. Если бы хотела дать о себе знать, дала бы. А раз молчит…

— Раз молчит, значит, забыла.

— Вот именно.

Мы допиваем водку, открываем пиво. Серега рассказывает новости с работы, сплетни, анекдоты. Пытается отвлечь меня, и это отчасти срабатывает. Алкоголь окончательно затуманивает разум, боль притупляется.

— Останься на ночь, — предлагаю, когда бутылка пустеет. — В гостевой комнате чистая постель.

— Ладно. Я все равно не смогу сесть за руль.

Он идет в гостевую, а я плетусь в свою спальню. Падаю на кровать, не раздеваясь. Подушка снова пахнет ею, но уже не так сильно. Еще неделя — и запах выветрится совсем.

Хорошо. Пусть выветрится. Пусть вообще ничего не останется.

Закрываю глаза и погружаюсь в пьяный сон.

Озеро. Солнце. Она идет ко мне по воде, обнаженная, прекрасная. Волосы развеваются на ветру, по загорелой коже стекают капли. Соски затвердели от прохладной воды, между ног блестят влажные завитки.

— Богдан, — зовет она, протягивая руки. — Иди ко мне.

Я иду, и вода теплая, как парное молоко. Она обнимает меня, прижимается всем телом, и я чувствую, как мой член встает, упирается ей в живот.

— Я скучала, — шепчет мне на ухо. — Сильно скучала…

Целую в губы, сладкие и мягкие. Руки скользят по ее телу, ласкают грудь, сжимают ягодицы. Она стонет, запрокидывает голову, и я целую ее шею, ключицы, спускаюсь к соскам.

— Хочу тебя, — просит она. — Прямо здесь, в воде.

Беру ее на руки, Каролина обвивает ногами мою талию. Медленно насаживается на член. Она такая горячая внутри, такая узкая…

— Каролина, — стону, уткнувшись в ее волосы. — Моя Королева…

— Твоя, — отвечает она. — Навсегда твоя.

Мы движемся в унисон, вода плещется вокруг нас. Ее стоны сливаются с пением птиц и шумом ветра в листве. Это рай. Это то, ради чего стоит жить.

Оргазм накрывает нас одновременно. Я кончаю в нее, глубоко, теряя голову, а она царапает ногтями мои плечи.

— Не отпускай меня, — шепчет она. — Никогда не отпускай.

— Никогда, — обещаю я. — Ты моя. Навсегда.

Просыпаюсь от собственного стона. Постель мокрая от пота, в трусах липкая лужица. Поллюция, как у подростка. В тридцать три года.

Прекрасно. Просто прекрасно.

Встаю, иду в баню. Смываю остатки сна и спермы холодной водой. В зеркале отражается чужое лицо — опухшее, небритое, с покрасневшими от алкоголя глазами. На кого я похож?..

На то, кем я стал. На мужика, который влюбился в девушку и теперь дрочит на ее воспоминания.

Хватит.

Хватит жалеть себя. Хватит пить. Хватит думать о ней. Она сделала свой выбор. Теперь пора сделать свой.

Возвращаюсь в спальню, снимаю грязные простыни. Отношу их в баню, бросаю в угол. Постираю, высушу, застелю новые. Чтобы больше ничего не напоминало о ней.

А потом займусь делом. Найду работу. Может, в охране какой-нибудь фирмы. Или частным детективом. Опыт есть, связи остались.

Жизнь продолжается. Даже если не хочется.

Из кухни доносятся звуки — Серега встал и варит кофе. Иду к нему, беру чашку. Кофе крепкий, горький. Именно то, что нужно.

— Как спалось? — спрашивает напарник.

— Хорошо, — вру я.

Но он видит ложь в моих глазах. Серега всегда умел разбираться в людях.

— Богдан, может, все-таки попробуем ее найти? Просто поговорить…

— Нет, — отрезаю я. — Забудь об этом. Я уже забыл.

Еще одна ложь. Но, может быть, если повторять ее достаточно часто, она станет правдой.

Каролины больше нет. Была девушка — нет девушки. Была любовь — нет любви. Есть только я, мой лес, мои куры и остаток жизни, который нужно как-то прожить.

И этого хватит. Должно хватить.

Допиваю кофе, смотрю в окно на озеро. Вода спокойная, зеркальная. Никаких богинь, выходящих из пены. Никаких призраков прошлого.

Просто озеро. И больше ничего.

Ресторан «Метрополь». Конечно же, «Метрополь».

Сижу за столиком у окна в этом храме показной роскоши, смотрю на хрустальные люстры и позолоченную лепнину, и меня тошнит. Не от вида, не от запаха дорогих духов и трюфелей — от осознания того, что я снова здесь. Снова в этом мире, где все покупается и продается, включая дочерей.

Три дня. Всего три дня я была свободна. Три дня я была счастлива.

Папа сидит напротив, элегантный в своем костюме за несколько тысяч долларов, и спокойно нарезает стейк. Как будто мы просто ужинаем, как будто между нами не произошло ничего особенного. Как будто его дочь не сбежала и не провела три дня с мужчиной, которого полюбила.

Которого люблю.

От этой мысли сердце сжимается так, что становится трудно дышать. Богдан. Где он сейчас? Что делает? Прочитал ли он мою записку?

«Помни: эти три дня были лучшими в моей жизни».

А теперь я сижу здесь, в этом позолоченном дворце, и притворяюсь послушной дочерью, которая готова выйти замуж за человека, которого едва знает.

— Каролина, — голос отца спокоен, но в нем слышится сталь, — перестань ковыряться в салате. Ешь. Через полчаса приедут Аваковы.

Аваковы. Родители Армена.

Значит, все-таки решили ускорить процесс. Знакомство с будущими родственниками, обсуждение деталей свадьбы, размера приданого.

— Папа, — тихо начинаю, стараясь, чтобы голос не дрожал, — можно мне еще немного времени? Я не готова…

— Время? — Арам Саркисян отрывает взгляд от тарелки, и в его темных глазах не видно ни капли тепла. — У тебя было время, Каролина. Три дня в лесу со всякими бродягами — это время. А теперь пора возвращаться к реальности.

Бродяги. Он называет Богдана бродягой.

Кулаки сжимаются под столом так, что ногти впиваются в ладони. Хочется встать и крикнуть во весь голос, что этот «бродяга» стоит всех их богатеньких женихов, вместе взятых. Что он настоящий мужчина, который не покупает женщин, а завоевывает их сердца.

Но я молчу. Потому что знаю: одно неосторожное слово — и папа сделает так, что Богдану будет плохо. Очень плохо.

— Я понимаю, что ты расстроена, — продолжает отец, отрезая очередной кусок мяса. — Но давай поговорим начистоту. Что ты там делала? Играла в Робинзона Крузо? Наслаждалась романтикой дикой природы?

Что я там делала? Я там жила. Впервые в жизни по-настоящему жила.

Просыпалась от поцелуев мужчины, который хотел меня, а не мою фамилию. Готовила ему завтрак и гордилась, когда он говорил, что вкусно. Засыпала в его объятиях, чувствуя себя защищенной и любимой.

— Я отдыхала, — осторожно отвечаю.

— Отдыхала, — отец кивает с видом человека, который все понимает. — И теперь отдых закончился. Пора взрослеть, дочка. Пора понимать, что в нашей семье браки заключаются не по любви, а по расчету. Так было с моими родителями, так было со мной и твоей матерью, так будет и с тобой.

По расчету?

Я всегда думала, что они любят друг друга. Я видела, как он дарит ей цветы, как они танцуют на семейных праздниках, как мама краснеет от его комплиментов…

— Мама знает? — спрашиваю, хотя боюсь услышать ответ. — Она знает, что вы поженились не по любви?

— Твоя мать — умная женщина. Она с самого начала понимала, на каких условиях будет жить. Понимала, что получит статус, безопасность, роскошь. А взамен подарит мне наследника и украсит собой мой дом.

Украшает собой дом. Как предмет интерьера. Как дорогая ваза или картина.

От этих слов внутри все сжимается от отвращения. Неужели их брак — просто сделка? Неужели все эти годы мама просто играла роль любящей жены?

— И что, она счастлива? — шепчу.

— Она довольна, — поправляет отец. — А довольство — это намного больше, чем счастье. Довольство не проходит. Не разочаровывает. Не заставляет совершать глупости.

Как любовь. Как то, что я чувствую к Богдану.

— Армен хороший парень, — продолжает папа, не замечая моего ужаса. — Образованный, воспитанный, из хорошей семьи. Его отец владеет сетью отелей по всему Кавказу. Очень выгодный союз для вас обоих.

— А что, если я откажусь? — выпаливаю, не в силах больше молчать. — Что, если скажу, что не хочу за него замуж?

Отец медленно кладет нож и вилку, промакивает губы салфеткой. Смотрит на меня долгим взглядом, и от этого взгляда по спине бегут мурашки.

— Каролина, — говорит он тихо, — ты же умная девочка. Неужели думаешь, что у тебя есть выбор?

— У всех есть выбор, папа. Это двадцать первый век, а не Средневековье.

— У всех — да. У дочери Арама Саркисяна — нет.

Эти слова он произносит с такой холодной уверенностью, что у меня перехватывает дыхание. Это не злость, не раздражение — это констатация факта. Как сообщение о погоде.

— Я не твоя собственность, — шепчу, чувствуя, как в глазах собираются слезы.

— Пока ты носишь мою фамилию, пока живешь на мои деньги, пока ешь мой хлеб — ты именно моя собственность. И я имею право решать, как этой собственностью распорядиться.

Собственность. Он называет меня собственностью.

Слезы катятся по щекам, но мне все равно. Пусть видит. Пусть знает, что творит со своей дочерью.

— Папа, пожалуйста, — начинаю умолять, хотя понимаю: это бесполезно. — Дай мне время. Может быть, я смогу полюбить Армена…

— Время? — он усмехается, и в этой усмешке нет ни капли тепла. — У тебя было двадцать лет, чтобы понять свое место в этом мире. Двадцать лет моей любви, заботы, денег, потраченных на твое образование и воспитание. А ты что? Сбегаешь в лес к первому встречному бродяге.

Не к первому встречному. К Богдану. К мужчине, который спас меня. Который показал, что такое настоящие чувства.

— Кстати, об этом твоем… приключении. Я надеюсь, ты понимаешь, что Аваковы не должны об этом знать.

— Что ты имеешь в виду?

— Официальная версия такова: ты заблудилась во время туристического похода. Три дня провела одна в лесу, питалась ягодами, ночевала у костра. Романтично и невинно. Никакой мужской компании, никаких… лишних подробностей.

Лишних подробностей. Он про то, что я уже не девственница.

Щеки вспыхивают от стыда и злости одновременно. Как он смеет так говорить о самом прекрасном, что случилось в моей жизни?

— А что, если я расскажу правду? — спрашиваю я, сама удивляясь своей дерзости. — Что, если я скажу Армену и его родителям, что провела эти дни с мужчиной?

Папа делает глоток вина, ставит бокал на стол так аккуратно, что не слышно ни звука. Но по его лицу я понимаю: он разозлился. По-настоящему разозлился.

— Каролина, — голос тихий, но в нем столько угрозы, что кровь стынет в жилах, — если ты хоть словом обмолвишься о своих… приключениях, если ты своими глупостями испортишь эту помолвку, то твой лесной друг очень быстро пожалеет о том, что связался с нашей семьей.

Угроза. Прямая угроза Богдану.

— Что ты сделаешь? — шепчу, хотя боюсь услышать ответ.

— У меня достаточно связей, чтобы сделать его жизнь невыносимой. Проверки по всем возможным направлениям. Обыски. Подброшенные наркотики или оружие. А может, просто несчастный случай на охоте. Знаешь, в лесу так легко заблудиться. Или упасть в яму. Или встретить браконьеров.

Кровь отливает от лица. Он говорит это спокойно, как будто обсуждает погоду. Но я знаю: папа не блефует. Он никогда не блефует.

Богдан может пострадать из-за меня. Может пострадать, потому что я была эгоисткой и думала только о своих чувствах.

— Я понимаю, тебе тяжело, — продолжает отец, возвращаясь к своему стейку. — Но жизнь — это не розовые сказки, дочка. Жизнь — это компромиссы. Ты выходишь замуж за хорошего человека, получаешь статус, безопасность, детей. А твои романтические грезы… что ж, все мы были молоды.

— А если я не смогу его полюбить?

— Научишься. Мама тоже поначалу меня не любила. А теперь мы прожили вместе двадцать два года и вполне довольны друг другом.

Довольны. Опять это слово.

Хочется спросить, знает ли он, что такое любовь? Знает ли он, каково это — просыпаться рядом с человеком и чувствовать, что сердце вот-вот выпрыгнет от счастья? Знает ли он, что значит доверить кому-то не только тело, но и душу?

Но я молчу. Потому что понимаю: он никогда этого не испытывал. Для него любовь — это слабость, помеха для рационального мышления.

— А теперь улыбнись, — говорит папа, взглянув на часы. — Аваковы будут здесь через десять минут. Покажи им, какая у них будет прекрасная невестка.

Невестка. Я уже невестка, хотя свадьбы еще не было.

Достаю из сумочки пудру, подкрашиваю губы. В зеркальце отражается чужое лицо — бледное, с красными от слез глазами. Но улыбка получается почти естественной. Годы тренировок не прошли даром.

Каролина Саркисян умеет играть роли. А теперь мне предстоит сыграть главную роль в своей жизни — роль счастливой невесты.

Вижу, как в ресторан входят трое: элегантная женщина, мужчина с аккуратной бородкой и Армен. Он выглядит именно так, как должен выглядеть идеальный жених: высокий, красивый, с дорогой стрижкой и уверенной улыбкой.

И совершенно чужой. Чужой, как статуэтка в витрине магазина.

Папа встает и идет их встречать. Я остаюсь сидеть, сжимая в руках салфетку, и мысленно прощаюсь с Богданом. С его грубыми руками и нежными поцелуями. С утренним кофе на веранде и запахом хвои. С Валерой, который важничал во дворе. С жизнью, которая могла бы быть.

Прости меня, мой дорогой. Прости, что я не смогла быть сильнее.

Они подходят к столу, и я встаю, широко улыбаясь.

— Познакомьтесь, — говорит папа, — это моя дочь Каролина. Каролина, это Гагик Аванович и Анаит Рубеновна Аваковы, родители Армена.

— Очень приятно познакомиться, — говорю сладким голосом, протягивая руку. — Армен так много о вас рассказывал.

Ложь. Армен почти ничего не рассказывал. Но сейчас моя жизнь состоит из лжи.

Мы садимся за стол, заказываем вино, мама задерживается, отец нервно смотрит на часы, мы обсуждаем погоду и планы на лето. Я улыбаюсь, киваю, отвечаю на вопросы, играю роль влюбленной девушки, мечтающей о свадьбе.

А в душе я медленно умираю.

Каждое слово — как гвоздь в крышку гроба моей прежней жизни. Каждая улыбка — как предательство того, что было между нами.

Но я продолжаю играть. Потому что Богдан должен быть в безопасности. Потому что моя любовь к нему сильнее моей любви к себе.

Даже если это убивает меня изнутри.

Москва. Неделя в этом проклятом городе.

Стою в тени подъезда напротив дорогого бутика и наблюдаю. Снова наблюдаю. Как последний сталкер, как психопат из дешевого триллера.

Лукьянов, ты окончательно спятил.

Неделю назад я сидел в своем лесу и убеждал себя, что забыл Каролину. Что она — просто эпизод, красивая сказка, которая закончилась. Три дня я пил, рубил дрова, злился на весь мир и в первую очередь на себя.

А потом Серега прислал ссылку. Статья в светской хронике: «Свадьба года. Каролина Саркисян выходит замуж за наследника гостиничной империи».

Фотография. Она на какой-то презентации, в элегантном платье, рядом этот парень — высокий, холеный, с идеальной улыбкой. Они держатся за руки, но ее глаза…

Ее глаза были пусты.

Как у куклы. Как у человека, который просто выполняет инструкции.

И я сорвался. Семнадцать часов за рулем без сна и с двумя остановками. Семнадцать часов, чтобы убедить себя, что это идиотизм.

Но я все равно приехал.

Снял дешевую комнату в хостеле на окраине. Связался с Серегой, который все еще работает в органах и имеет доступ к базам данных. Узнал адрес особняка Саркисяна в Подмосковье, график передвижения Каролины и места, где она бывает.

Стал сталкером собственной женщины.

Нет, не моя. Она никогда не была моей. Три дня в лесу — это не право собственности. Это просто три дня, когда я был счастлив и не понимал, что счастье временно.

Но я не могу уехать. Не могу просто развернуться и забыть. Мне нужно увидеться с ней. Поговорить. Хотя бы раз. Узнать правду — действительно ли она хочет этой свадьбы или ее заставляют.

А что ты сделаешь, если тебя заставят? Украдешь ее? Увезешь обратно в лес?

Не знаю. Не думал об этом. Просто хочу увидеть ее глаза и понять. А еще сказать, что я ее не предал и не бросил.

За неделю я видел ее четыре раза. Первый раз — когда она выходила из дорогого ресторана с родителями. Охрана — два здоровенных мужика в костюмах — шла впереди и сзади. Каролина была в черном платье, волосы собраны в элегантный пучок. Красивая, как с обложки журнала.

И абсолютно несчастная.

Я видел, как она шла к машине, как садилась на заднее сиденье, как смотрела в окно. Лицо безразличное, как маска. Это была не та Каролина, которая смеялась над Валерой и купалась голышом в озере.

Второй раз — в торговом центре. Она ходила по бутикам с подругой — стройной блондинкой. Девушки что-то обсуждали, примеряли платья, но Каролина улыбалась через силу. Это было видно даже издалека.

Я следовал за ними на расстоянии, прячась за колоннами и витринами, как преступник. Охрана шла рядом — те же двое мужчин и еще один, который слонялся неподалеку, делая вид, что рассматривает товары.

К ней не подойти. Физически не подойти.

В третий раз она вышла из какого-то офисного здания. В руках документы, на ней строгий деловой костюм. Снова охрана, снова машина с тонированными стеклами. Я стоял через дорогу и курил сигарету, которую стрельнул у прохожего, хотя бросил курить пять лет назад.

И каждый раз мое сердце разрывалось на части.

Она так близко. И так далеко.

Близко — несколько метров. Далеко — целая пропасть между моим миром и ее миром. Между лесом и пентхаусами, между джипом в грязи и лимузинами с водителями.

А сегодня — свадебный салон.

Увидел подъехавшую машину — не лимузин, обычный премиальный седан. Из него вышла Каролина с подругой блондинкой, за ней — женщина лет пятидесяти в элегантном платье. Наверное, мать. Похожие черты лица, такая же осанка.

И блондинка. Та самая подруга из торгового центра.

Три женщины вошли в салон — большой, с витринами, в которых выставлены белоснежные платья. Свадебный салон «Амур». Реклама обещает эксклюзивные модели от европейских дизайнеров.

Она выбирает свадебное платье. Свадьба — это не слух. Не сплетня из интернета. Это реальность.

Сердце сжалось так, что на мгновение перестало биться. Я стоял на другой стороне улицы, смотрел на витрину салона и чувствовал, как внутри меня все рушится.

Значит, правда. Она выходит замуж. За того красавчика с идеальной улыбкой.

Мне хотелось ворваться туда, схватить ее за руку и спросить: «Ты действительно этого хочешь?» Но у входа стояла охрана. Два мужика — знакомые лица.

Прорваться невозможно.

Закурил еще одну сигарету. Руки дрожали, когда я чиркал зажигалкой. В последние дни я курю как паровоз, хотя легкие уже протестуют.

Я смотрел на витрину, в которой мелькали силуэты. Каролина что-то примеряла, мать и подруга что-то обсуждали, показывали. Сквозь стекло не было видно деталей, но я представлял, как она стоит в белом платье.

Невеста. Чужая невеста.

И тут я их заметил.

Двое мужчин в неприметных куртках стояли чуть поодаль, на углу здания. Они делали вид, что курят, но их взгляды постоянно скользили в сторону салона. Один что-то говорил в телефон, другой кивал.

Наблюдение.

Старые инстинкты проснулись мгновенно. Я много лет проработал в органах, знаю, как выглядит наружка. Эти двое — профессионалы, но они не из охраны Саркисяна. Другие. Со стороны.

Подошел ближе, делая вид, что рассматриваю витрину соседнего магазина. Прислушался.

— … выйдет через полчаса, — говорил один из них в телефон. — Да, подтверждаю. Мать с ней. Охрана — двое у входа, один внутри.

Кто они? Журналисты?

Но что-то внутри кричало: нет. Это не журналисты. У них слишком серьезные лица, слишком профессиональная постановка. Это оперативники. Или того хуже.

Второй мужчина говорил по телефону:

— Объект под контролем. Завтра переезд в загородный дом. Свадьба через три дня. Все по плану.

Объект. Они следят за Каролиной. За ее семьей.

По коже побежали мурашки. Интуиция — странная штука. Ее нельзя объяснить с точки зрения логики, но она редко подводит. И сейчас интуиция кричала: «Опасность!»

Что-то готовится. Что-то плохое.

Отошел в сторону, набрал номер Сереги. Он ответил после третьего гудка.

— Богдан? Ты еще в Москве? Я думал, ты уже вернулся.

— Серега, мне нужна информация. Срочно. Есть что-нибудь по Араму Саркисяну? Угрозы? Враги? Дела, которые могут всплыть?

— Что? О чем ты?

— Серега, я серьезно. За Саркисяном следят. Профессионалы. Это не охрана и не журналисты. Оперативники или кто похуже.

Пауза. Слышу, как он вздыхает.

— Богдан, ты параноик. У Саркисяна охрана на уровне президентской. Если бы была угроза, они бы знали.

— Нет, ты не понимаешь. Я их вижу. Сейчас. Двое мужиков следят за его дочерью. Разговаривают по телефону, координируют действия. Это наружка, Серега. Профессиональная.

— Может, это свои? Дополнительная охрана для отца?

— Тогда почему основная охрана их не замечает? Я стою здесь уже десять минут, смотрю на этих двоих, а охранники Саркисяна даже не поворачивают головы в их сторону.

Еще одна пауза. Серега явно обдумывает мои слова.

— Хорошо, я проверю. Позвоню знакомым, узнаю, есть ли что-нибудь по Саркисяну. Но Богдан… ты уверен, что не накрутил себя? Ты уже неделю следишь за девушкой, которая тебя бросила. Может, ты просто видишь то, что хочешь видеть?

Которая меня бросила.

Эти слова ранят больнее, чем удары охранников под дых.

— Я знаю, что вижу, — отрезаю я. — Проверь. Пожалуйста.

— Ладно. Жди звонка.

Сбрасываю вызов, убираю телефон в карман. Двое мужчин все еще на месте. Один отошел чуть в сторону, второй достал какой-то планшет и что-то смотрит на экране.

Координаты? Схема здания? План операции?

Голова работает на автомате, перебирая варианты. Если это операция, то какая? Похищение? Убийство? Шантаж?

Каролина в опасности.

Эта мысль бьет наотмашь. Неважно, что она меня бросила. Неважно, что она выходит замуж за другого. Она в опасности, и я не могу просто стоять и смотреть.

Но что я могу сделать?

Я один. Без оружия, без полномочий. Бывший опер, который сейчас живет в лесу с курами. У Саркисяна охрана, связи, деньги. Если я подойду к ним и скажу: «Ваша дочь в опасности», они решат, что я псих. Или, что еще хуже, сочтут меня угрозой.

Но я не могу ничего не делать.

Дверь салона открылась. Каролина вышла первой, за ней последовали мать и подруга. На лице дочери — вежливая улыбка, которая не затрагивает глаз. Мать что-то говорит, кивает и выглядит довольной.

Выбрали платье. Свадьба состоится.

Охранники окружили женщин и повели их к машине. Я смотрел, как Каролина садится на заднее сиденье, как захлопывается дверь, как машина трогается с места.

И в этот момент наши взгляды встретились.

На долю секунды. Она посмотрела в окно, и наши взгляды встретились через улицу, сквозь стекло автомобиля. Ее лицо изменилось — вежливая маска исчезла, глаза расширились.

Она меня узнала.

Губы беззвучно шевельнулись. Что она сказала? «Богдан»? Или просто вскрикнула от неожиданности? Машина тронулась с места и набрала скорость. А я стоял на тротуаре и смотрел ей вслед, чувствуя, как мое сердце окончательно разрывается.

Она меня видела. Она знает, что я здесь.

Двое мужчин в куртках тоже заметили меня. Они переглянулись, один что-то сказал в телефон, указывая в мою сторону.

Засекли.

Развернулся и быстро пошел прочь, нырнув в толпу. За спиной послышались шаги — они шли следом. Не бегут, просто идут, не скрываясь.

Контроль. Они проверяют, кто я такой.

Свернул за угол, потом еще за один. Вошел в подъезд жилого дома, поднялся на второй этаж, выглянул в окно. Мужики остановились внизу, один разговаривал по телефону, другой оглядывался по сторонам.

Потеряли.

Подождал минут десять, пока они не уйдут, затем спустился и окольными путями вернулся в свой хостел.

— Богдан, ты был прав, — друг позвонил через час.

— Что нашел? — сердце ухнуло вниз.

— ФСБ отрабатывает информацию о готовящемся похищении. Арам Саркисян — объект номер один. Но в этом деле есть странности. Официально — обычная профилактическая работа. Неофициально… там что-то нечисто. Слишком много закрытой информации даже для наших.

— Похищение Саркисяна?

— Или его дочери. Источник не уточнил. Но операцию курирует кто-то очень высокопоставленный. Я пытался копнуть глубже, но мне намекнули, чтобы я не совал нос не в свое дело.

Похищение. Каролину могут похитить?

— Серега, нужно их предупредить.

— Богдан, если ФСБ в курсе, значит, они уже все контролируют. Наверняка у Саркисяна есть связь с куратором. Его охрана в курсе.

— А если нет? Если это утечка? Если кто-то внутри играет против него?

— Тогда… тогда черт его знает. Но что ты можешь сделать? Ты один против всей системы.

Ничего не могу. Я бессилен.

Но потом я вспоминаю ее глаза в окне машины. Тот момент узнавания. Страх, мелькнувший на ее лице.

Она боится. Она не хочет этой свадьбы. И теперь она в опасности.

— Серега, дай мне контакты человека из ФСБ, который занимается этим делом. Любого. Мне нужно с кем-то поговорить.

— Богдан…

— Пожалуйста.

Долгая пауза. Затем вздох.

— Хорошо. Но это последнее, что я могу для тебя сделать. Дальше ты сам.

Через пять минут на телефон пришло сообщение с именем и номером. Майор Круглов, отдел по борьбе с организованной преступностью. Набрал номер. Длинные гудки. Затем хриплый мужской голос:

— Да.

— Майор Круглов? Меня зовут Богдан Лукьянов, я бывший оперативник спецподразделения. Мне нужно поговорить с вами о деле Саркисяна.

— Откуда у вас этот номер?

— От Сергея Белова, он работает…

— Я знаю, где он работает. Что вам нужно?

— Сегодня я видел наружку возле свадебного салона на Тверской. Двое мужчин следили за дочерью Саркисяна. Профессионалы. Это ваши люди?

Молчание. Долгое, тяжелое молчание.

— Кто вы такой? — наконец спросил Круглов, и в его голосе зазвучали стальные нотки.

— Я неравнодушный человек. Я знаю Каролину Саркисян. Знаю, что ей угрожает опасность.

— Лукьянов, спасибо за бдительность. Но ситуация под контролем. Профилактические мероприятия проводятся в штатном режиме.

— Это не похоже на обычный режим. Охрана Саркисяна не заметила этих двоих. Они действовали скрытно.

— Возможно, это дополнительный контур безопасности, о котором семья не знает.

Возможно. Или, возможно, что-то идет не так.

— Майор, если вы ошибаетесь, если это не ваши люди…

— Лукьянов, — голос стал жестче, — я ценю вашу инициативу. Но вмешательство гражданских лиц в оперативные мероприятия недопустимо. Настоятельно рекомендую вам держаться подальше от семьи Саркисян. Иначе могут возникнуть вопросы о ваших мотивах.

Угроза. Прямая угроза.

— Понял. Спасибо.

Сбросил звонок, швырнул телефон на кровать. Встал, прошелся по крошечной комнате. Три шага до стены, три обратно.

Они меня отшили. Либо все действительно под контролем, либо кто-то очень не хочет, чтобы я совал свой нос не в свое дело.

Но инстинкты кричат: опасность. Шестое чувство, которое десятки раз спасало меня на службе, сейчас вопит во всю мощь.

Каролина в опасности. И я единственный, кто это видит.

Пусть всего три дня, пусть она уехала, пусть выходит замуж за другого. Она все равно моя. И я должен ее защитить.

Даже если это будет последнее, что я сделаю.

Белое. Везде белое.

Стою перед огромным зеркалом в примерочной и смотрю на свое отражение. На мне платье — пышное, с кружевным лифом и длинным шлейфом. Тысячи крошечных бусин переливаются в свете ламп, создавая эффект звездного неба.

Платье мечты. Для свадьбы мечты. С женихом мечты. Только это не моя мечта.

— Каролина, ну что ты стоишь как истукан? — доносится мамин голос из-за шторки. — Выходи, покажись! Это же от Веры Вонг! Представляешь, какая удача, что оно оказалось твоего размера?

Медленно выхожу из примерочной. Мама сидит в кресле с бокалом шампанского, рядом Алена — моя подруга, единственный человек, который знает правду о том вечере в клубе, когда нас взяли в заложники. Единственный человек, перед которым я не играю роль счастливой невесты.

— О боже! — всплескивает руками мама. — Каро, ты просто ангел! Посмотри на себя!

Смотрю. В зеркале — незнакомка. Красивая кукла в дорогом платье. Уложенные волосы, безупречный макияж, вежливая и пустая улыбка.

Где я? Где Каролина, которая три дня назад бегала босиком по траве и смеялась над петухом Валерой?

— Мама права, — тихо говорит Алена, и в ее глазах я вижу то, чего не вижу в глазах матери. Беспокойство. — Платье потрясающее.

— Потрясающее, — эхом повторяю, и мой голос звучит так, будто принадлежит кому-то другому.

— Только вот оно кажется слишком пышным, — мама подходит ближе и поправляет шлейф. — Давай примерь то, А-силуэта. Оно более элегантное и строгое. Как раз для церемонии в усадьбе.

Усадьба. Церемония. Триста гостей, которых я даже не знаю.

Киваю и возвращаюсь в примерочную. Алена следует за мной и задергивает шторку.

— Каро, — шепчет подруга, помогая мне расстегнуть пуговицы на спине платья, — что с тобой? В последние дни ты как зомби.

— Все в порядке, — механически отвечаю, стягивая платье. Оно белым облаком падает к ногам.

— Не ври мне, — Алена берет меня за плечи и разворачивает к себе. — Я же вижу. Ты несчастна. Где та Каролина, которая три дня считалась пропавшей без вести, и все думали, что ты мертва?

От этих слов внутри все сжимается.

Три дня. Три дня, когда я была жива.

— Ален, — шепчу, чувствуя, как к горлу подступают слезы, — я не могу. Я просто не могу это обсуждать.

— Можешь. И обсудишь. Прямо сейчас.

Она усаживает меня на маленький пуфик в углу примерочной и садится рядом. Берет меня за руки.

— Рассказывай, — мягко говорит она. — Где ты была? Что случилось?

И я рассказываю. Шепотом, боясь, что мама услышит. Рассказываю про автобус, который привез меня не туда. Про площадь с магазином и этих придурков на мопедах. Про то, как Богдан дважды меня спас.

— Богдан? — переспрашивает Алена.

— Да, — киваю, и от одного упоминания его имени сердце начинает биться быстрее. — Он… он живет в лесу. Один. С курами и петухом по имени Валера.

— Петух Валера? Серьезно? — Алена хихикает.

Впервые за несколько дней я улыбаюсь — и это настоящая улыбка, а не вежливая маска.

— Да. Он такой важный, гордый. Каждое утро орал под окном, будил меня. Я хотела сварить из него суп.

— И что дальше? — подруга сжимает мои руки. — Ты жила у него?

Киваю, чувствуя, как краснеют щеки.

— Три дня. Лучшие три дня в моей жизни, Ален. Я убиралась в курятнике, копала картошку, готовила ужин. Все было так… просто. Так по-настоящему.

— Каро, — Алена долго смотрит на меня, — ты в него влюбилась.

Это не вопрос. Это утверждение.

— Да, — шепчу, и слезы наконец вырываются наружу. — Да, я влюбилась. Сильно. Безумно. Он… он не смотрел на меня как на дочь Саркисяна. Он видел просто Каролину. Девушку, которая была ему нужна.

— И он тебя любит?

— Не знаю, — честно отвечаю. — Мы об этом не говорили. Но то, как он смотрел на меня, как прикасался… Ален, я никогда не чувствовала себя такой желанной, такой живой.

Подруга молчит, переваривая информацию. Затем тихо спрашивает:

— Каро, вы… вы спали вместе?

Краснею еще сильнее, но киваю.

— Он был первым. Единственным.

— О боже, — Алена прикрывает рот рукой. — И теперь ты выходишь замуж за другого?

— Должна, — вытираю слезы, стараясь не размазать тушь. — Папа… он сказал, что если я не выйду за Армена, то Богдан пострадает. У папы есть связи, он может… он может сделать так, что Богдана посадят за похищение. Или еще хуже.

— Похищение? Но ты же сама к нему пришла!

— Это не имеет значения. Папа все равно найдет способ. Он всегда находит.

Алена встает и начинает нервно расхаживать по крошечной примерочной. Три шага вперед, три назад.

— Подожди, подожди, — она останавливается и смотрит на меня. — Где та Каролина, которая уговаривала меня бороться за свою любовь? Когда я думала, что Морозов мне не пара, что наши миры слишком разные, кто заставил меня не сдаваться?

От этих слов внутри все переворачивается.

— Все было по-другому…

— А как по-другому? — Алена садится передо мной на корточки и берет меня за руки. — Каро, ты же сама говорила мне: «Если любишь, борись. Не сдавайся, не прячься, не жалей себя». Где эта Каролина? Где та, которая ничего не боялась?

— Я боюсь за него, — шепчу. — Если папа узнает, что я все еще думаю о Богдане…

— Девочки! — голос мамы прерывает наш разговор. — Что вы так долго? Каро, примеряй уже второе платье!

— Сейчас, мама! — откликаюсь, торопливо вытирая слезы.

Алена помогает мне надеть второе платье — простое, элегантное, А-силуэта, как и хотела мама. Белый атлас облегает фигуру, подчеркивая талию.

— Каро, послушай меня, — шепчет подруга, застегивая молнию. — Ты не можешь просто сдаться. Не можешь покорно идти под венец с мужчиной, которого не любишь. Это же твоя жизнь!

— Но если я сбегу…

— Найдем способ его защитить. Морозов работает в полиции, у него есть связи. Мы что-нибудь придумаем.

Придумаем. Но что? Что можно придумать против папиной империи?

— Не знаю, Ален, — качаю головой. — Не знаю, получится ли…

— А ты попробуй! — она разворачивает меня к себе и смотрит прямо в глаза. — Ты же боец, Каро. Та самая девчонка, которая не сломалась в клубе, когда нас взяли в заложники. Та, которая потом помогла мне понять, что я достойна любви. Где она?

Выхожу из примерочной. Мама всплескивает руками:

— Вот оно! Вот то самое! Каро, ты в нем как принцесса!

Принцесса. Которую выдают замуж по расчету. Стою перед зеркалом, смотрю на свое отражение. В голове крутятся слова Алены.

«Где та Каролина, которая боролась за свою любовь?»

«Ты же боец, Каро».

Может, она права? Может, я действительно слишком быстро сдалась? Может, есть способ защитить и Богдана, и свое счастье?

— Ну что, берем? — спрашивает мама.

— Да, — киваю, но мыслями витаю далеко. — Берем.

Переодеваюсь обратно в свою одежду, выходим из салона. Охрана, как всегда, рядом — два здоровенных мужика в костюмах.

Мама садится в машину первой, Алена — рядом с ней. Я задерживаюсь, делая вид, что поправляю сумочку. Охранник терпеливо ждет, держа дверь открытой.

Сажусь на заднее сиденье, опускаю стекло — вдруг стало душно. Машина трогается с места, и я машинально поворачиваю голову, смотрю в окно.

И замираю. Нет. Это не может быть правдой.

На противоположной стороне улицы в тени подъезда стоит мужчина. Высокий, в темной футболке, знакомый силуэт…

Богдан.

Сердце делает кульбит. Это он. Точно он. Я бы узнала его из тысячи.

Что он здесь делает? Он следил за мной? Он приехал за мной?

Наши взгляды встречаются на долю секунды. Он смотрит на меня, и в его глазах такая боль, такая тоска, что у меня перехватывает дыхание.

Губы сами собой шевелятся, беззвучно произнося его имя:

«Богдан».

Машина набирает скорость, поворачивает за угол, и он исчезает из виду. Но этот взгляд, эта боль в его глазах…

Он здесь. Он приехал в Москву. Ради меня.

Кулаки сжимаются так, что ногти впиваются в ладони. Внутри что-то взрывается — не страх, не паника, а ярость. Ярость на себя, на папу, на весь этот проклятый мир, где нельзя просто любить человека.

Алена права. Я боец. Я не сдаюсь. И я не позволю папе указывать мне, с кем быть.

— Каро, ты чего такая бледная? — мама поворачивается ко мне. — Что-то не так?

— Все в порядке, — в моем голосе слышится сталь. — Просто… просто кое о чем подумала.

Алена бросает на меня быстрый взгляд и понимающе кивает. Она видит. Видит, что что-то изменилось.

Да, изменилось. Потому что я больше не буду покорной куклой. Потому что Богдан здесь. Он не бросил меня. Он приехал. И я найду способ быть с ним.

Любой способ.

Машина мчится по вечерней Москве, мимо мелькают огни витрин и фонарей. А я сижу на заднем сиденье, сжимаю кулаки и лихорадочно думаю.

План. Мне нужен план. Способ сбежать. Способ защитить Богдана от папиного гнева. Способ быть вместе.

Смотрю в окно на проносящиеся мимо улицы и чувствую, как внутри разгорается огонь. Тот самый огонь, который горел, когда я была свободна. Когда я была собой.

Свадьба через три дня. У меня есть три дня, чтобы все изменить. Три дня, чтобы вернуть свою жизнь. И я не собираюсь их терять.

Два дня. Всего два дня до того, как я стану Аваковой. Ну уж нет. Этого не будет. Никогда.

Сижу на краю кровати в своей комнате и смотрю на часы. Три часа ночи. Особняк спит. Охрана дремлет на первом этаже. Самое время.

План до безобразия прост. Настолько прост, что даже страшно — а вдруг сработает?

Открываю тумбочку, достаю пузырек с сиропом от рвоты, который вчера принесла Алена. Лекарственное средство, безопасное, но эффект — как после сильного отравления. Рвота, бледность, слабость. Идеальная картина для вызова скорой.

А дальше — больница, суета, паника. И в этой суете я исчезаю.

Мы с Аленой обсудили план до мелочей. Она будет ждать у служебного выхода больницы на своей машине. У нее есть деньги, документы на чужое имя, билеты на поезд до Питера. Оттуда — самолет до Сочи. А из Сочи…

Возвращаемся к Богдану. К моему дому у озера, к Валере, к жизни, в которой я была собой.

Сердце колотится так громко, что кажется, весь дом слышит. Руки дрожат, когда я откручиваю крышку пузырька.

Это безумие, Каро. Чистое безумие. Но я уже сбегала один раз. Получится и во второй.

Вспоминаю, как тогда села не в тот автобус. Как стояла на пыльной площади с розовым чемоданом и думала, что жизнь кончена. А она только начиналась.

Вспоминаю Богдана — как он смотрел на меня в тот день у свадебного салона. Боль в его глазах. Он приехал. Из своего леса, из своей тишины он приехал в этот сумасшедший город. Ради меня.

И я не подведу его. Не стану женой другого. Лучше умру.

Подношу пузырек к губам. Сироп сладкий, приторный. Делаю три больших глотка — Алена говорила, что этого хватит. Прячу пузырек в дальний угол тумбочки, ложусь на кровать.

Теперь ждем. Минут через пятнадцать начнется. Закрываю глаза, считаю секунды. Сто. Двести. Триста…

В животе начинает крутить. Неприятно, но терпимо. Еще сильнее. И вот уже тошнота подкатывает волной, желудок сжимается…

Вскакиваю с кровати, бегу в ванную. Падаю на колени перед унитазом. Рвота, сильная, мучительная. Глаза слезятся, в горле жжет.

Господи, это отвратительно!

Но это работает!

Вылезаю из ванной на четвереньках, хватаясь за край кровати. Голова кружится, перед глазами все плывет. Я не притворяюсь — мне действительно плохо. Этот сироп — не шутки.

Хватаю телефон с тумбочки, нажимаю кнопку вызова охраны. Через минуту в дверь стучат.

— Каролина Арамовна? Что случилось?

— Помогите, — стону, мой голос звучит так слабо, что я сама пугаюсь. — Мне плохо… Тошнит… Не могу…

Дверь распахивается. Михаил, старший охранник, влетает в комнату. Видит меня на полу, бледную и дрожащую.

— Скорую! — рявкает он в рацию. — Немедленно! Каролине Арамовне плохо!

Дальше все как в тумане. Суета, голоса, чьи-то руки поднимают меня и укладывают на кровать. Мама врывается в комнату в халате, с растрепанными волосами.

— Каро! Доченька! Что с тобой?

— Не знаю, — шепчу, держась за живот. — Ужинала… может, съела что-то не то…

Скорая приезжает быстро. Медики в белых халатах, носилки, капельница. Меня выносят из комнаты, охрана расступается. Все идет по плану.

В машине скорой помощи мама держит меня за руку и гладит по лбу. Михаил едет с нами — конечно же, куда же без охраны.

— Потерпи, солнышко, — мама едва сдерживает слезы. — Сейчас приедем в больницу, врачи помогут…

Прости, мама. Но я не могу жить так, как ты хочешь.

Больница встречает ярким светом и запахом хлорки. Меня везут в приемное отделение, укладывают на кушетку. Врач — молодой парень в очках — осматривает меня и задает вопросы.

— Что ели? Когда началось? Температура есть?

Отвечаю односложно, изображаю слабость. Это несложно — меня действительно трясет после этого проклятого сиропа.

— Похоже на пищевое отравление, — говорит врач. — Промоем желудок, поставим капельницу, понаблюдаем.

Меня увозят в процедурную. Мама остается в коридоре, Михаил рядом с ней. Еще двое охранников у дверей.

Четверо. Слишком много.

Медсестра промывает мне желудок — процедура отвратительная и унизительная. Но я терплю, стиснув зубы. Потом мне ставят капельницу и укладывают в палату.

— Полежите часок, посмотрим, как вы будете себя чувствовать, — медсестра поправляет подушку. Киваю, закрываю глаза. Она уходит, дверь закрывается. Я остаюсь одна.

Нет, не одна.

Через минуту дверь приоткрывается. Михаил заглядывает внутрь и оценивающе смотрит на меня.

— Как вы себя чувствуете, Каролина Арамовна?

— Лучше, — отвечаю слабым голосом. — Спасибо.

Он кивает и закрывает дверь. Но остается за ней — я слышу его дыхание.

Черт. Он не отходит. Лежу, считаю минуты. Десять. Пятнадцать. Двадцать. Михаил все еще там.

Телефон под подушкой вибрирует. Сообщение от Алены: «Жду у служебного выхода. Третий этаж, лестница направо, дверь с табличкой «Персонал». Давай быстрее!»

Нужно действовать. Сейчас или никогда.

Сажусь на кровати, вытаскиваю иглу капельницы. Больно, на сгибе локтя выступает кровь. Встаю. Голова кружится, ноги ватные. Подхожу к окну, смотрю вниз. Третий этаж. Внизу — кусты, газон. Прыгать? Нет, свернешь себе шею.

Значит, через дверь. Через Михаила. Подхожу к двери, прислушиваюсь. В коридоре шаги, голоса, но не рядом. Михаил молчит. Глубокий вдох. Открываю дверь. Михаил стоит прямо передо мной, скрестив руки на груди.

— Каролина Арамовна, вам нельзя вставать.

— Мне в туалет! — выкрикиваю, глядя ему в глаза. — Или вы и это мне запрещаете?

Он колеблется. Смотрит на меня, потом в коридор.

— Третья дверь налево. Я подожду здесь.

— Спасибо.

Иду по коридору, ноги дрожат, но я держусь. Третья дверь налево — туалет. Захожу, закрываю дверь. Так. Окно? Нет, слишком маленькое. Вентиляция? Не пролезу.

Черт, черт, черт!

Стою посреди туалета и лихорадочно думаю. Телефон вибрирует. Алена: «Ты где?!» Набираю ответ: «Застряла. Охрана не отходит».

Пауза. Потом: «Притворись, что упала в обморок. Когда они побегут за врачом — беги!» Обморок. Да, это может сработать!

Выхожу из туалета. Делаю несколько шагов по коридору в сторону Михаила. Он поворачивается ко мне. И я падаю. Я просто опускаюсь на пол, закрываю глаза и обмякаю.

— Каролина Арамовна! — Михаил бросается ко мне и опускается на колени. — Черт! Врача! Срочно!

Слышу, как он кричит в рацию и бежит к сестринскому посту. Шаги удаляются. Сейчас! Вскакиваю и бегу по коридору в противоположную сторону. Направо, как написала Алена. Лестница, дверь с табличкой «Для персонала».

Распахиваю дверь, вылетаю на лестничную клетку. Бегу вниз, перепрыгивая через ступеньки. Сердце бешено колотится, в ушах звенит. Первый этаж. Служебный выход. Толкаю дверь — заперто!

Нет, нет, НЕТ!

Дергаю за ручку, бью в дверь. Закрыто на электронный замок.

— Стой! — крик сверху. Михаил уже на лестнице, бежит вниз. — Каролина Арамовна, немедленно остановитесь!

Разворачиваюсь и бегу дальше по коридору. Еще одна дверь, еще. Все заперты. Больничный лабиринт, из которого нет выхода. Михаил догоняет меня у поворота. Хватает за руку — крепко, больно.

— Куда вы?! Вам нельзя!

— Отпусти! — вырываюсь, но он сильнее. — Отпусти меня!

— Каролина Арамовна, успокойтесь!

Со всех сторон подбегают другие охранники. Окружают. Деваться некуда.

Провал. Полный провал.

Медсестры, врач, мама — все сбегаются. Мама плачет, обнимает меня.

— Доченька, что ты делаешь? Тебе же плохо!

— Мне не плохо! — кричу, отталкивая ее. — Со мной все в порядке! Я просто хочу уйти!

— Она в шоке, — говорит врач. — Это из-за отравления. Бывает помутнение сознания.

— Никакого помутнения! Я в своем уме!

Но меня уже ведут обратно в палату. Кладут на кровать, пристегивают ремнями. РЕМНЯМИ! Как в психушке!

— Что вы делаете?! — вырываюсь. — Это незаконно! Я не псих!

— Это для вашей безопасности, — холодно говорит врач. — Успокойтесь.

Укол. Резкий, болезненный. В вену вливается что-то теплое.

— Нет… не надо…

Но голос уже не слушается. Веки тяжелеют. Мир плывет, изображение расплывается. Последнее, что я вижу, — это мамино лицо. Испуганное, растерянное.

Прости, мама…

И темнота.

Просыпаюсь в своей комнате. В особняке. В окно светит солнце — уже день. На тумбочке записка от мамы: «Отдыхай, доченька. Врачи сказали, что у тебя был стресс перед свадьбой. Это нормально. Папа хочет поговорить с тобой вечером».

Стресс перед свадьбой. Конечно.

Сажусь на кровати. Телефон разряжен. Ищу зарядку, включаю. Двадцать пропущенных от Алены. Последнее сообщение: «Каро, что случилось?! Я ждала два часа! Напиши, умоляю!»

Набираю ответ: «Не получилось. Попалась. Извини».

Она отвечает мгновенно: «Боже, ты цела? Что будешь делать?»

«Не знаю».

И правда не знаю. План провалился. Меня вернули. Теперь за мной будут следить еще пристальнее. Смотрю в окно. За стеклом охранник. Теперь они и снаружи. Я в тюрьме. В золотой, но все равно тюрьме.

Дверь открывается. Отец. Каменное лицо, руки за спиной.

— Каролина, — ледяной голос, — нам нужно поговорить.

Встаю с кровати, выпрямляю спину. Не дам ему увидеть, что я сломлена.

— Я слушаю.

— Садись.

— Постою.

Он долго смотрит на меня. Затем медленно подходит к окну и смотрит на сад.

— Михаил рассказал мне о твоем поступке в больнице. Врач сказал, что никакого отравления не было. Ты симулировала.

Молчу. Нет смысла отрицать.

— Я разочарован, Каролина. Очень разочарован. Я думал, ты поумнела после своего приключения в лесу. Но нет. Ты все так же безрассудна.

— Я не хочу этой свадьбы, — твердо говорю. — Я люблю другого.

— Того бродягу? — он поворачивается ко мне. — Который даже не удосужился предупредить нас, что у него дочь известного человека?

— Он не бродяга! Он лучше всех!

— Довольно! — отец резко взмахивает рукой, и я инстинктивно отшатываюсь. Но он не бьет. Просто сжимает кулак и опускает руку. — Послушай меня внимательно, Каролина. То, что ты устроила, — это в последний раз. В последний раз ты пытаешься сбежать. В последний раз ты испытываешь мое терпение.

— Или что? — горько усмехаюсь. — Посадишь меня на цепь?

— Или твой лесной друг окажется в тюрьме. По обвинению в похищении несовершеннолетней.

— Мне двадцать!

— Найдем свидетелей, которые подтвердят, что вы встречались уже давно.

Кровь стынет в жилах.

— Ты не посмеешь…

— Посмею. Легко. Если ты еще хоть раз попытаешься сбежать, если ты хоть слово скажешь против этой свадьбы — он сядет. Надолго. И это будет твоя вина.

По щекам текут слезы, но я их не вытираю.

— Ты чудовище.

— Я отец, который заботится о будущем своей дочери. Послезавтра ты выйдешь замуж за Армена. Красивая церемония, счастливая невеста. А твой бродяга благополучно забудет о тебе.

Отец направляется к двери, но у порога останавливается.

— Ах да. Твоя подруга Алена больше не подруга. Я запретил ей появляться в этом доме. И если ты свяжешься с ней, пеняй на себя.

Дверь закрывается. Слышу щелчок — заперли снаружи.

Падаю на кровать, зарываюсь лицом в подушку и кричу. Кричу от бессилия, ярости, отчаяния.

Все провалилось. Все.

Телефон вибрирует. Сообщение от Алены: «Мне запретили с тобой видеться. Твой отец позвонил моим родителям и Морозову. Каро, прости. Я не знаю, что делать».

Бросаю телефон в стену. Он со звоном разбивается.

Один день до свадьбы. У меня остался один день, чтобы придумать, как выбраться из этого ада. Или смириться.

Нет, я окончательно съехал с катушек.

Стою за углом служебного здания усадьбы Саркисянов и смотрю на белый минивэн с надписью «Кейтеринг Премиум». Водитель — парень лет двадцати пяти в синей куртке с логотипом компании — курит у заднего бампера, уткнувшись в телефон.

Идеальная мишень.

Подхожу к машине со стороны, противоположной водительскому месту. Открываю дверь — конечно же, не заперта. Кто будет запирать машину на охраняемой территории? Роюсь в салоне, нахожу то, что нужно, — запасную куртку, такую же синюю, с вышитым логотипом. Хватаю бейсболку с приборной панели.

Тихо закрываю дверь, разворачиваюсь и иду прочь, пряча куртку под старой ветровкой. Парень даже не поднимает головы от телефона.

Первый этап — пройден.

Иду в дальний угол площадки, где за кустами можно переодеться. Снимаю ветровку, надеваю синюю куртку. Она немного маловата в плечах, но сойдет. Надеваю бейсболку, опускаю козырек пониже.

Богдана Лукьянова больше нет. Есть разнорабочий Иван или Петр — какая разница?

Возвращаюсь к минивэну. Водитель все еще курит, но теперь он с кем-то разговаривает по телефону. Открываю заднюю дверь, беру ящик с шампанским — тяжелый, в нем двадцать бутылок. Закидываю его на плечо и иду к главному зданию усадьбы.

Шаг первый — проникнуть на территорию. Получилось. Шаг второй — найти Каролину. Шаг третий… черт его знает, какой там третий шаг.

Иду по аллее мимо охранников. Их двое у главного входа — оба в костюмах, с рациями. Я в синей куртке, с ящиком на плече. Они даже не смотрят в мою сторону.

Странно. Очень странно.

На такой свадьбе должна быть охрана, как в Кремле. Проверка каждого входящего, металлодетекторы, досмотр машин. А тут — пара сонных охранников, которые больше заняты своими телефонами, чем территорией.

Что-то не так. Определенно что-то не так.

Заношу ящик через служебный вход на кухню. Там суета — повара режут, жарят, украшают блюда. Никто не обращает внимания на очередного грузчика.

— Куда это? — спрашиваю повара в белом колпаке.

— К фуршетному столу, — кивает он в сторону террасы. — Там уже стоят столы, поставь рядом с остальными.

Киваю и иду дальше. Выхожу на террасу — огромную, отделанную мрамором, с видом на ухоженный сад. Столы накрыты белоснежными скатертями, расставлены фужеры. Ставлю ящик к остальным, оглядываюсь.

Где ты, Каролина?

Территория усадьбы огромна. Главное здание — трехэтажный особняк белого цвета с колоннами. Справа — сад с аллеями и беседками. Слева — лужайка, на которой уже установлена арка для церемонии. Белая, увитая цветами.

Пионы. Белые пионы. Выглядит дорого. Очень дорого.

Отхожу в тень, делаю вид, что проверяю телефон. На самом деле я осматриваюсь и запоминаю расположение.

Охрана — всего два человека у главного входа, и еще двое бродят по территории. Всего четверо на такую усадьбу? Это не охрана, а насмешка.

Либо Саркисян совсем обнаглел, либо кто-то специально ослабил охрану.

Вспоминаю слова майора Круглова: «Ситуация под контролем». Но если под контролем, то почему охрана такая слабая? Если ФСБ в курсе возможного покушения, то люди должны быть повсюду — под видом официантов, гостей, садовников.

А их нет. Совсем нет.

Либо я параноик, либо что-то идет не по плану даже у спецслужб.

Возвращаюсь на кухню, делаю вид, что помогаю разгружать. Беру еще ящик, потом еще. С каждым разом осматриваю новый участок территории. Запоминаю пути отступления, укрытия, слепые зоны.

Старые привычки. Всегда начеку, всегда готов к эвакуации.

Проходит час. Два. Меня никто не останавливает, не проверяет. Я — невидимка в синей куртке. Идеальная маскировка. Прячусь за хозяйственным блоком, достаю телефон. Звоню Сереге.

— Богдан? Где ты?

— На территории усадьбы. Серега, тут что-то не так. Охраны почти нет. На всю территорию четверо человек.

— Может, ты не всех видишь? Они могут быть в штатском, среди обслуживающего персонала…

— Я уже три часа в обслуге. Если бы были свои, я бы заметил. Здесь никого нет.

— Черт… Подожди, я попробую пробить информацию. Может, операцию отменили?

— Или кто-то сливает информацию. Проверь, кто курирует дело. И побыстрее.

Сбрасываю звонок, убираю телефон. Возвращаюсь на террасу.

И тут вижу их.

Четверо мужчин в комбинезонах вкатывают на территорию огромную ледяную скульптуру на тележке. Лебеди — два белых ледяных лебедя, сплетающиеся шеями. Красиво. Вычурно. Идеально для свадьбы.

Но что-то в них не так.

Присматриваюсь. Мужики крепкие, с военной выправкой. Двигаются синхронно, как одна команда. Один оглядывается — лицо суровое, над бровью шрам. Не мастер по льду. Боец.

Вот они. Вот кто готовит операцию.

Отхожу в тень елей, наблюдаю. Они устанавливают скульптуру на почетном месте, рядом с аркой. Потом один из них — тот, что со шрамом, — что-то говорит остальным. Они расходятся по территории.

Занимают позиции. Это разведка местности.

Телефон вибрирует. Серега: «Круглов недоступен. Его начальник тоже. Вообще никого из кураторов операции не найти. Богдан, это дурно пахнет».

Очень плохо.

Набираю ответ: «Продолжай копать. Если что — вызывай ОМОН. Быстро».

Прячу телефон, смотрю на часы. Четыре часа вечера. Церемония в шесть. Два часа. Два часа, чтобы понять, что они задумали.

На территорию начинают прибывать гости. Дорогие машины, водители в ливреях, дамы в вечерних платьях, мужчины в костюмах. Охрана проверяет их по спискам — формально, без досмотра.

Кого угодно можно провезти. С оружием, со взрывчаткой — кого угодно.

Гостей становится все больше. Они собираются на лужайке возле арки, болтают, пьют шампанское. Фуршет в самом разгаре. Официанты снуют с подносами.

А я стою за елями и наблюдаю. Где же ты, Каролина? Вглядываюсь в лица, ищу знакомые черты. Но ее нет. Ни на террасе, ни на лужайке, ни среди гостей.

Значит, в доме. Готовится.

Представляю, как она стоит перед зеркалом в белом платье. Как мама поправляет ей фату, как визажист наносит последние штрихи макияжа. Как она смотрит на свое отражение и думает о том, что это не ее выбор.

Не ее жизнь.

От этих мыслей в груди разливается тупая боль. Хочется ворваться туда, схватить ее за руку и увести прочь. К черту всех — Саркисяна, жениха, гостей, эту свадьбу.

Но я не могу. Пока не пойму, что происходит. Пока не убежусь, что ей ничего не угрожает.

Часы показывают пять тридцать. Гостей уже человек сто. Они рассаживаются на белых стульях перед аркой. Музыканты настраивают инструменты: скрипку, виолончель, арфу.

Классика. Все по высшему разряду. И вот он появляется. Жених.

Парень выходит из дома в безупречно сидящем на нем костюме. Высокий, с идеальной стрижкой, с уверенной улыбкой. Рядом родители — отец с седой бородкой, мать в элегантном платье.

Его зовут Армен, я знаю, читал в новостях. Он подходит к арке и становится в центре. Улыбается гостям, пожимает руки.

Вот он. Парень, который собирается забрать мою женщину.

Руки сами сжимаются в кулаки. Хочется выйти из-за елей, подойти к нему и свернуть эту идеальную шею. Раз — и нет жениха. Нет свадьбы.

Но я терплю.

Терплю, потому что это не решит проблему. Терплю, потому что Каролина сама должна сделать выбор. Терплю, потому что, если я сорвусь сейчас, все рухнет.

Армен улыбается и что-то говорит родителям. Они смеются. Идеальная картинка счастливой семьи. А где же Каролина? Оглядываюсь на дом. На третьем этаже открывается окно. Я вижу силуэт — белое платье, фата.

Она.

Сердце пропускает удар. Каролина стоит у окна и смотрит вниз, на этот праздник. Лица не видно, но по позе я чувствую, что она несчастна.

Держись, девочка. Я здесь. Я тебя в обиду не дам.

Телефон вибрирует. Серега: «Богдан, ты был прав. Операцию слили. Кто-то из начальства предупредил похитителей об утечке. Они изменили план. Теперь никто не знает, когда и как они нанесут удар».

Значит, сегодня. Они ударят сегодня.

«Вызывай ОМОН. Прямо сейчас», — набираю я в ответ.

«Без санкции не могу. Нужны доказательства».

«Доказательства будут, когда начнется стрельба. Действуй!»

Убираю телефон, смотрю на тех четверых мужчин. Они разошлись по территории: один у служебного входа, второй возле фуршетных столов, третий у парковки, четвертый… где четвертый?

Окидываю взглядом территорию. Вижу его — стоит у ледяной скульптуры, что-то поправляет. Наклоняется, возится с основанием.

Что он там делает?

Напрягаю зрение. Он достает из кармана что-то маленькое и прикрепляет к основанию скульптуры. Затем отходит и оглядывается.

Взрывчатка. Он заложил взрывчатку.

По спине бегут мурашки. Они не собираются похищать невесту по-тихому. Они устроят взрыв, панику.

Нет. Этого не будет. Достаю телефон, звоню Сереге.

— Взрывчатка. У ледяной скульптуры. Вызывай саперов, ОМОН, всех, кого сможешь. Прямо сейчас!

— Богдан…

— ПРЯМО СЕЙЧАС!

Сбрасываю звонок. Смотрю на часы. Пять пятьдесят. До церемонии десять минут. Начинает играть музыка. Свадебный марш. Гости встают и поворачиваются к дому.

И вот она выходит. Каролина.

В белом платье, с фатой, с букетом в руках. Рядом отец — Арам Саркисян, в строгом костюме. Она идет по красной дорожке к арке. Медленно, словно на казнь. Лицо бледное, улыбка натянутая.

Моя девочка. Моя королева.

А я стою за елями и ничего не могу сделать. Только смотрю, как она идет к другому мужчине. Как отец ведет ее к жениху с идеальной улыбкой.

Десять минут. Через десять минут будет взрыв. И тогда… тогда я действую.

Сейчас или никогда.

Каролина медленно идет по красной ковровой дорожке, словно каждый шаг дается ей с трудом. Она ослепительно красива в свадебном платье. Отец ведет ее под руку, его лицо непроницаемо, как каменная маска.

А я стою за елями и считаю секунды. Пять пятьдесят восемь. Пять пятьдесят девять. Шесть ноль-ноль.

Взрыв должен произойти в тот момент, когда она скажет «да». Когда регистратор спросит: «Согласна ли ты, Каролина, взять в мужья…» — она кивнет, потому что у нее нет выбора.

Вот тогда эти суки и нажмут на кнопку.

Паника, дым, крики. В суматохе ее схватят и увезут. А отец заплатит любые деньги, лишь бы вернуть дочь или вообще остаться самому живым. Или, может быть, это вообще акция устрашения, нацеленная на уничтожение всех.

Но этого не будет. Потому что я здесь. Каролина подходит ближе к арке. Еще десять шагов. Восемь. Пять.

Смотрю на ледяную скульптуру — лебеди переливаются на солнце, красивые, изящные. А под основанием — пластит. Может, полкило, может, больше. Достаточно, чтобы разнести все в радиусе пяти метров.

Достаточно, чтобы покалечить ее или вообще убить.

Каролина останавливается у арки. Отец целует ее в лоб и передает руку жениху. Парень улыбается и берет ее за руку, а я делаю шаг вперед.

Выхожу из-за елей. Лукьянов, ты покойник. Но какого черта…

Бегу к скульптуре. Ноги несут меня быстро, как в молодости, когда я сдавал нормативы для спецназа. Гости оборачиваются, кто-то вскрикивает, все смотрят на меня.

Хватаюсь за края тележки, на которой стоят лебеди. Тяжелая — килограммов сто, не меньше. Лед, металлическое основание, сама тележка.

Плевать.

Толкаю изо всех сил. Тележка срывается с места, колеса скрипят. Я везу ее через лужайку, прочь от арки, прочь от Каролины.

— ЛОЖИСЬ! — ору во весь голос. — ЗДЕСЬ ВЗРЫВЧАТКА! ВСЕМ ЛЕЖАТЬ!

Гости замирают на долю секунды. Затем начинается паника.

Женщины кричат, мужчины хватают их за руки и тащат прочь. Кто-то падает, опрокидывая стулья. Регистратор церемонии с перекошенным лицом пятится назад.

А я продолжаю толкать тележку. Мышцы горят, спина ноет, но я не останавливаюсь. Еще десять метров. Еще пять.

— БОГДАН! — крик, разрывающий сердце.

На мгновение оборачиваюсь. Каролина стоит у арки, платье развевается, фата сорвана. Отец держит ее за руку, не дает убежать. А она вырывается и протягивает ко мне руки.

Моя девочка.

— БЕГИ! — кричу я ей. — ПРОЧЬ ОТСЮДА!

Но она не убегает. Только смотрит на меня полными слез глазами. А Армен? Где этот идеальный жених? Оглядываюсь — его нет. Он первым рванул к выходу, бросив невесту. Побежал спасать свою драгоценную шкуру.

Трус. Как я и думал.

Охрана наконец-то опомнилась. Двое бегут ко мне, что-то кричат. Но я уже у бассейна. Последним усилием толкаю тележку. Она катится к краю, лебеди раскачиваются и теряют равновесие. Еще толчок — и вся конструкция с грохотом падает в воду.

Успел. Разворачиваюсь, чтобы бежать обратно. И вижу его. Тот самый мужик со шрамом стоит в десяти метрах. В руке у него обыкновенный кнопочный телефон. Наши взгляды встречаются. Он усмехается.

Одно движение — и мир взрывается.

Ударная волна сбивает меня с ног и швыряет на траву, как тряпичную куклу. Звук оглушительный, он разрывает барабанные перепонки. Вспышка света, затем темнота.

Падаю и лечу, лечу целую вечность, хотя это всего пара метров. Врезаюсь спиной в землю, из легких выбивает воздух. Голова ударяется обо что-то твердое. Перед глазами вспыхивают искры. Боль — острая, пронзающая.

И темнота. Не сейчас. Только не сейчас. Пытаюсь открыть глаза, но веки тяжелые, как свинец. В ушах звенит, словно в голове бьют колокола. Тело не слушается.

Каролина. Где Каролина?

С огромным усилием я поднимаю веки. Мир плывет перед глазами, все как в тумане. Небо кружится, деревья качаются.

Сотрясение. Точно сотрясение.

Поворачиваю голову и вижу, как Каролина бежит ко мне сквозь дым и пыль. Платье грязное, порванное, волосы растрепаны. Фата где-то потерялась. По щекам текут слезы.

Но она бежит. Ко мне.

Моя девочка. Моя королева.

Падает рядом на колени и хватает меня за плечи.

— Богдан! Богдан, ты меня слышишь?!

Слышу, но как будто через вату. Ее голос звучит издалека, приглушенно. Пытаюсь что-то сказать, но язык не слушается.

Она прижимает мои ладони к своему лицу.

— Не смей! Не смей умирать! Ты слышишь?! НЕ СМЕЙ!

Не собираюсь, девочка. Не волнуйся.

Я хочу сказать это вслух, но получается только хрип. Зато я вижу ее. Вижу, как она плачет надо мной, как держит меня за руки. Вижу любовь в ее глазах.

И мне больше ничего не нужно. Я улыбаюсь — или мне кажется, что я улыбаюсь. Веки снова тяжелеют.

— Богдан! Богдан, не закрывай глаза! Пожалуйста!

Но я уже проваливаюсь. В темноту, теплую и мягкую, как ее объятия. Последнее, что я чувствую, — это ее губы на моем лбу.

Люблю тебя, королева.

И темнота поглощает меня целиком.

Сквозь пелену я слышу голоса.

— …кровотечения нет… сотрясение… повезло…

— …жив… скорая едет…

— …герой… спас всех…

Пытаюсь открыть глаза, но сил нет. Просто лежу и слушаю.

И чувствую. Чью-то руку в своей. Маленькую, теплую. Она сжимает мои пальцы так крепко, будто боится отпустить.

Каролина.

— Не уходи, — шепчет она. — Пожалуйста, не уходи. Я только тебя нашла…

Не уйду, девочка. Никуда не уйду.

Сжимаю ее руку в ответ — слабо, едва заметно. Но она чувствует.

— Он сжал! Он сжал мою руку! — в ее голосе звучит такая яркая надежда. — Богдан, ты меня слышишь?

Пытаюсь кивнуть. Получается больше похоже на дерганье головой.

— Слышу, — хрипло выдавливаю я.

Она всхлипывает — смех сквозь слезы.

— Дурак ты, — шепчет, целуя мои пальцы. — Полный дурак. Зачем ты это сделал?

Затем, что я люблю тебя. Затем, что я не представляю жизни без тебя.

Но вслух говорю только:

— Надо… было…

Она смеется и плачет одновременно.

— Надо было. Идиот. Мой идиот.

Твой. Навсегда твой.

Где-то вдалеке слышится вой сирен. Скорая. Полиция. ОМОН — наконец-то приехали, когда все уже закончилось. Но мне все равно. Потому что она здесь. Рядом. Держит меня за руку и не отпускает.

И это единственное, что имеет значение.

Открываю глаза — на этот раз получается. Мир все еще плывет, но я вижу ее лицо. Грязное, заплаканное и такое прекрасное.

— Привет, королева, — хриплю, пытаясь улыбнуться.

Она всхлипывает и прижимается лбом к моему лбу.

— Привет, мой спаситель.

— Свадьба… не удалась, — выдавливаю.

Каролина смеется сквозь слезы.

— И слава богу. Платье все равно испортилось.

— Жених… сбежал…

— И отлично. Он мне никогда не был нужен.

Поднимаю руку — она дрожит, но я все же касаюсь ее щеки. Большим пальцем вытираю слезу.

— Плачешь… из-за меня?

— Из-за тебя, дурака. Думала, потеряла. Думала…

— Не потеряла, — перебиваю. — Никуда… я не денусь.

Каролина целует щеки, потом лоб. Потом губы — нежно, осторожно.

— Люблю тебя, — шепчет. — Слышишь? Люблю. Безумно.

Наконец-то. Наконец-то она это сказала.

— Я тоже… королева. Люблю… как идиот.

Моя девочка смеется, и этот смех подобен музыке. Вокруг суета: медики бегут с носилками, охранники орут в рации, гости в шоке бродят по территории. Где-то кричит Арам Саркисян, требуя найти организаторов.

Но нам все равно.

Мы лежим на траве среди обломков шикарной свадьбы. Она в грязном платье, я в разорванной куртке. И мы счастливы.

Потому что мы вместе. Потому что это наша победа.

Подбегают медики, начинают осматривать. Каролину оттесняют, но она не отпускает мою руку.

— Я поеду с ним, — твердо говорит она. — В скорой. Не пытайтесь меня остановить.

— Девушка, вам нужно…

— Я СКАЗАЛА, ЧТО ПОЕДУ С НИМ!

Это уже не невеста. Это королева, которая отдает приказы. Вот она, моя Каролина. Та, кого я полюбил.

Меня поднимают на носилки и несут к машине скорой помощи. Каролина идет рядом, не отпуская руку.

— Все будет хорошо, — шепчет она. — Обещаю. Все будет хорошо.

Будет, девочка. Теперь точно будет. Потому что мы прошли через ад. И выжили. А значит, нам все по плечу.

Неделя.

Целую неделю я живу среди больничных стен, неделю я не отхожу от Богдана больше чем на пару часов. За эту неделю я изменилась.

Сижу на жестком стуле рядом с кроватью Богдана, смотрю на его лицо. Бледное, с синяками под глазами. На лбу повязка — там зашивали рану, наложили восемь швов. В вене капельница. Грудь забинтована — от ударной волны треснули ребра.

Он мог умереть. Из-за меня он мог умереть.

Эта мысль преследует меня каждую ночь, когда я сижу здесь и слушаю, как он дышит. Ровно, спокойно. Живой.

Мой герой. Мой спаситель. Мой мужчина.

Вчера ему сделали операцию. Оказалось, что осколок льда повредил селезенку — произошло внутреннее кровотечение, которое не сразу заметили. Я просидела в коридоре четыре часа, пока хирурги работали. Четыре часа я молилась всем богам, в которых верю и не верю.

Только не забирайте его. Пожалуйста, не забирайте.

Операция прошла успешно. Богдан очнулся вечером, посмотрел на меня и улыбнулся — слабо, но все же улыбнулся.

— Привет, королева, — прохрипел он.

И я расплакалась. Просто села рядом на кровать и зарыдала, как ребенок. А он гладил меня по голове своей здоровой рукой и шептал:

— Все хорошо. Я здесь. Никуда не денусь.

И он действительно здесь. Со мной.

Беру его руку в свои — большую, теплую, с мозолями.

— Я люблю тебя, — шепчу, хотя он спит. — Так сильно люблю, что мне страшно.

Входит медсестра, проверяет капельницу, что-то записывает в карту.

— Как он? — спрашиваю в сотый раз.

— Стабильно, — улыбается она. — Ваш молодой человек крепкий. Скоро пойдет на поправку.

Мой молодой человек.

Раньше эти слова казались мне такими банальными. «Мой молодой человек» — так говорят все девушки о своих парнях. Но сейчас эти слова звучат как волшебное заклинание.

Мой. Навсегда мой.

Дверь палаты открывается. Входит отец с букетом белых роз — наверное, для меня. Он приносит цветы каждый день, пытаясь как-то загладить свою вину.

Хотя в чем его вина? Он просто любил меня по-своему. Неправильно, но любил.

— Каролина, — тихо зовет, — выйдем на минутку?

Оглядываюсь на Богдана — он спит, лекарства сделали свое дело. Киваю и встаю. Папа ведет меня за дверь, к окну в конце коридора. Несколько секунд мы стоим молча. Он вертит в руках букет, подбирая слова.

— Доченька, — начинает он наконец, — мне нужно тебе кое-что объяснить. О том, что произошло неделю назад.

— Папа, я все понимаю. Это было покушение…

— Нет, — перебивает он. — Ты всего не понимаешь. Это было не просто покушение. Это была операция, спланированная до мелочей.

Смотрю на него, ожидая продолжения.

— Служба безопасности разбирается, — вздыхает отец. — Выяснилось, что кто-то из моего окружения виноват в этом. Кто-то очень близкий. Именно поэтому охрана была ослаблена. Именно поэтому все прошло именно так.

— Кто? — шепчу я.

— Пока не знаем. Но найдем. Обязательно найдем, — его голос становится тверже. — Тот, кто предал меня, заплатит. Но речь не об этом.

Он поворачивается ко мне и кладет руки мне на плечи.

— Каролина, я был неправ. Во всем неправ. Я пытался контролировать твою жизнь, решать за тебя. Думал, что знаю лучше, что мой опыт важнее твоих чувств.

Он признает. Папа признает свою ошибку.

— А Богдан… — продолжает он, и в его голосе появляется что-то новое. Уважение? — Он настоящий герой. Он пожертвовал собой, чтобы спасти всех нас. Он не думал о себе, о последствиях. Он думал только о тебе.

По щекам катятся слезы — не могу их сдержать.

— Я проверил его, — говорит папа. — Навел справки. Богдан Ярославович Лукьянов. Бывший оперативник спецподразделения. Ушел в отставку после ранения два года назад. Безупречная репутация, награды, благодарности.

— Знаю, — киваю. — Он мне рассказывал недавно.

— Итак, — отец делает глубокий вдох. — Я не против ваших отношений. Более того, я буду рад, если ты выберешь его.

Замираю. Переспрашиваю:

— Что?

— Я сказал, что не против. Богдан — достойный мужчина. Он доказал это не словами, а поступком. И если ты его любишь… — он замолкает, подбирая слова. — Если ты его любишь, то я дам вам свое благословение.

Благословение. Папа дает нам благословение.

Бросаюсь к нему и обнимаю так крепко, как не обнимала с детства.

— Спасибо, — шепчу в плечо. — Спасибо, папа.

Он гладит меня по голове, как раньше, когда я была маленькой.

— Я просто хочу, чтобы ты была счастлива, дочка. По-настоящему счастлива. А не просто довольна, как твоя мать.

Отстраняюсь и смотрю ему в глаза.

— А мама?

— Мама поймет. Со временем. Она тоже хочет, чтобы ты была счастлива. Просто ей нужно время, чтобы привыкнуть.

Целую его в щеку и снова обнимаю.

— Иди к нему, — кивает папа в сторону палаты. — Он скоро проснется.

Возвращаюсь в палату. Богдан все еще спит. Сажусь рядом, смотрю на его лицо. Провожу пальцами по волосам — они отросли, стали длиннее. Нужно будет подстричь его, когда выпишется.

Когда выпишется. Мой мужчина. Мой герой.

Я понимаю, что изменилась. Кардинально. Недавно я была избалованной дочкой богатых родителей. Королевой, которая требовала внимания и восхищения.

А теперь? Теперь я просто женщина, которая любит. Которая готова ночами сидеть в больнице, держать его за руку, менять повязки. Которая готова поехать с ним в лес, к озеру, к курам и петуху Валере.

Все это поправимо. Курятник, отсутствие кофемашины, уличный туалет — все это ерунда. Главное, что мы есть друг у друга. И вся жизнь впереди.

Богдан шевелится и тихо стонет. Открывает глаза — темные, глубокие. Фокусирует взгляд на мне.

— Привет, королева, — голос хрипит от лекарств.

— Привет, мой спаситель, — улыбаюсь сквозь слезы.

— Плачешь опять? — поднимает руку, касается моей щеки.

— От счастья, — вытираю слезы. — Папа дал нам благословение.

— Серьезно? — удивленно приподнимает бровь.

— Серьезно. Он понял, что ты настоящий мужчина. Герой.

— Я не герой, — морщится Богдан. — Просто сделал то, что должен был.

— Для меня ты герой, — наклоняюсь, целую его в колючую щеку. — Мой личный супергерой.

— Каролина, я люблю тебя. Безумно. Так, что даже страшно.

— Я тоже, — шепчу. — Я тоже тебя люблю.

Богдан смотрит на меня долгим взглядом. В его глазах появляется то самое — желание, голод.

— Знаешь, — говорит медленно, — я жутко соскучился. По тебе. По твоему телу.

Сердце начинает биться быстрее.

— Богдан, ты только после операции…

— Плевать, — перебивает он и тянет меня на себя здоровой рукой. — Хочу тебя. Сейчас.

— Но швы… тебе нельзя…

— Тогда ты сверху, — усмехается. — Я полежу. Обещаю не дергаться.

Боже, да он серьезно!

Оглядываюсь на дверь — закрыта. Прислушиваюсь — в коридоре тихо, медсестры ушли.

— Ты сумасшедший, — шепчу, но уже чувствую, как внутри разливается знакомое тепло.

— По тебе сумасшедший, — кивает он. — Так что? Ты будешь сидеть на стуле или поможешь больному человеку?

Смеюсь тихо, качаю головой. Но встаю, запираю дверь на защелку. Возвращаюсь к кровати.

Осторожно поднимаю больничную рубашку Богдана, оголяя живот. Вижу повязку на боку, где делали операцию. Целую рядом с ней — нежно, аккуратно.

— Обещай, что не будешь дергаться, — говорю строго.

— Обещаю, — в его глазах пляшут чертики.

Стягиваю джинсы, трусики. Осторожно забираюсь на кровать и устраиваюсь сверху. Богдан стонет — не от боли, от удовольствия.

— Боже, как же я скучал, — шепчет он, сжимая мои бедра руками. Он уже возбужден, член твердый.

Наклоняюсь и целую его в губы. Нежно, медленно. Наши языки встречаются и сплетаются в танце, который мы знаем наизусть.

— Люблю тебя, — шепчу я между поцелуями.

— Люблю, — отвечает он. — Моя королева. Моя сумасшедшая на всю голову королева.

Помогаю себе рукой, оседаю на член, я сама уже вся мокрая. Начинаю двигаться — медленно, осторожно, стараясь не причинить ему боль. Но Богдан стонет и запрокидывает голову.

— Быстрее, — просит он. — Пожалуйста.

— Тебе нельзя напрягаться…

— К черту нельзя, — рычит он и сильнее сжимает мои бедра, хрипит от возбуждения.

Ускоряюсь. Волны удовольствия накатывают на меня одна за другой. Его руки на моей талии, его стоны, его взгляд — все это сводит меня с ума.

— Каролина, — шепчет он мое имя, как молитву. — Моя… моя… вот же…

Мы кончаем одновременно и слишком быстро, я — с его именем на губах, стараясь не кричать. Член пульсирует во мне, горячая сперма растекается, тело сводит судорогой. Падаю на него, тяжело дыша.

— Прости, — шепчу, целуя его в шею. — Я не хотела, чтобы тебе было больно.

— Не было больно, — усмехается он. — Было безумно хорошо.

Мы лежим так, переплетясь, слившись в одно целое. И я чувствую себя безумно счастливой.

Это и есть счастье. Не деньги, не роскошь, не свадьба на триста гостей. Это любовь, которая сильнее всего на свете.

Богдан гладит меня по спине и целует в макушку.

— Каролина, — говорит он серьезно, — когда меня выпишут… ты поедешь со мной?

— Куда?

— Домой. К озеру. В мой лес.

Приподнимаюсь и смотрю ему в глаза.

— Конечно, поеду. Я же твоя.

— Навсегда моя?

— Навсегда твоя, — киваю, внутри у меня все переворачивается от счастья.

Он улыбается — той самой улыбкой, которую я так люблю. Притягивает меня к себе и целует. И в этом поцелуе — обещание. Обещание любви, верности, совместного будущего.

Мы прошли через ад. Но выжили. И теперь у нас впереди целая жизнь. Вместе. Навсегда вместе.

Тридцать первое декабря. Утро.

Просыпаюсь медленно, словно выплываю из теплой воды. Никаких резких звуков, никакой тревоги — просто мягкое возвращение в реальность. Первое, что я чувствую, — это тепло. Знакомое, родное тепло рядом со мной.

Каролина.

Не открывая глаз, протягиваю руку и касаюсь ее бедра под одеялом. Кожа гладкая, теплая, она слегка вздрагивает от прикосновения, но не просыпается. Медленно открываю глаза и поворачиваю голову.

Боже, какая же она красивая.

Каролина спит на боку, лицом ко мне, одна рука под щекой, вторая протянута в мою сторону. Волосы рассыпались по подушке темным облаком, несколько прядей упало на лицо. Губы слегка приоткрыты, дыхание ровное, спокойное.

Моя жена. Моя королева.

Эти слова до сих пор звучат в моей голове как нечто нереальное. Два месяца назад мы поженились. Два месяца назад я надел ей на палец кольцо и поклялся любить ее всю жизнь.

И я сдержу эту клятву.

Взгляд скользит по ее лицу, опускается к плечу, к руке, лежащей на простыне между нами. И вот оно — обручальное кольцо на безымянном пальце. Тонкое, золотое, с маленьким бриллиантом. Простое, но идеально ей подходящее.

Каролина Лукьянова.

Она взяла мою фамилию. Я предлагал двойную — Саркисян-Лукьянова, чтобы не разрывать связь с семьей. Но она категорически отказалась.

«Я твоя, Богдан. Только твоя. И я хочу носить твою фамилию», — сказала она тогда, и в ее глазах была такая решимость, что я не стал спорить.

Вспоминаю нашу свадьбу. Осень, середина октября. Золотые листья, теплое солнце. Каролина хотела пышную церемонию — я видел это по ее глазам, когда она смотрела на фотографии в свадебных журналах. Но она отказывалась в этом признаваться и говорила, что хочет все сделать скромно и быстро.

«Богдан, нам не нужна роскошь. Главное — что мы будем вместе».

Моя девочка. Всегда думает о других.

Но я хотел, чтобы она была счастлива. Чтобы у нее была та свадьба, о которой она мечтала. Не такая, как несостоявшаяся церемония с Арменом — показная, холодная, для галочки. А настоящая. Наша.

У меня были сбережения. Не огромные, но достаточные, чтобы организовать приличную свадьбу. Я поговорил с Арамом Саркисяном — теперь мы с ним в хороших отношениях, он даже предложил оплатить все сам. Но я отказался.

«Спасибо, Арам Аванович. Но это моя невеста, и свадьбу для нее устраиваю я».

Он долго смотрел на меня, а потом уважительно кивнул.

«Ты настоящий мужчина, Богдан. Моя дочь сделала правильный выбор».

И я все организовал. Ресторан на берегу Москвы-реки с панорамными окнами. Белые розы и пионы — ее любимые цветы. Живая музыка, профессиональный ведущий, который не задавал идиотских вопросов и не заставлял нас участвовать в дурацких конкурсах.

Семьдесят гостей — наши близкие, друзья, коллеги. Серега был моим шафером, Алена — подружкой невесты.

Каролина была ослепительна. Платье — простое, элегантное, без лишних рюшей и блесток. Волосы распущены, макияж естественный. Когда она шла ко мне по ковровой дорожке, я забыл, как дышать.

Самая красивая женщина в мире. И она моя.

Мы танцевали первый танец, она смеялась, прижимаясь ко мне, а я шептал ей на ухо всякую ерунду, лишь бы увидеть эту улыбку. Потом были тосты, поздравления, фейерверк над рекой.

А ночью в номере отеля я любил ее так, как никогда раньше. Медленно, нежно, со всей страстью, накопившейся за время ее восстановления после той чертовой свадьбы, которая могла обернуться трагедией.

Но не стала. Потому что мы вместе. Потому что мы выжили.

Каролина ворочается во сне и морщит нос, как маленький котенок. Я улыбаюсь и провожу пальцем по ее щеке. Она вздыхает и прижимается ко мне, положив руку мне на грудь.

Хочу ее. Снова хочу.

Хотя всю ночь мы любили друг друга. Не занимались сексом — любили. Медленно, страстно, так, что простыни сбились в ком, а подушки разлетелись по всей комнате.

И мне все равно мало. Мне всегда будет мало.

Член встает, упираясь ей в бедро. Каролина чувствует это даже во сне, усмехается и прижимается еще теснее.

Провокаторша.

Наклоняюсь и целую ее в губы. Нежно, едва касаясь. Она отвечает, не открывая глаз, ее губы мягкие и теплые. Целую глубже, проникая языком в ее рот, и она тихо, сонно стонет.

— Богдан, — шепчет, открывая глаза. Карие, сонные, но такие любящие. — Доброе утро, муж.

Муж. Я ее муж.

— Доброе утро, жена, — отвечаю, целуя в нос, в щеки, в шею.

— Ты опять возбудился? — смеется она, обнимая меня за шею. — Мы же всю ночь…

— Это ты виновата, — бурчу, покусывая ее ключицу. — Спишь рядом голая. Как я могу не хотеть тебя?

Каролина смеется и целует меня в губы.

— Ну что ж, давай…

Но договорить она не успевает. С улицы доносится громкий автомобильный сигнал. Раз, другой. Потом еще.

Черт.

— Гости, — шепчет Каролина, отстраняясь. — Алена с Морозовым приехали.

Смотрю на часы на тумбочке. Девять утра. Рано они. Договорились на одиннадцать.

— Может, не будем открывать? — предлагаю, притягивая ее обратно к себе. — Скажем, что заболели.

— Богдан! — смеется, выворачиваясь. — Не будь ребенком! Они же в гости приехали, мы сами их позвали!

Снова сигналит, на этот раз настойчивее.

— Ладно, ладно, — вздыхаю, отпуская ее. — Иди открывай. Я быстро оденусь.

Каролина вскакивает с кровати, и я любуюсь ее обнаженным телом — стройным, гибким, с изгибами в нужных местах. Она поднимает с пола мою рубашку и надевает ее.

— Ты берешь мою рубашку?

— А что? — кокетливо улыбается она. — Мне нравится в ней ходить. От нее пахнет тобой.

Моя девочка. Моя сумасшедшая королева.

Она выбегает из спальни, слышу, как открывает дверь. Потом — женский визг, смех. Алена. Они не виделись уже… сколько, неделю? А ведут себя так, будто не виделись годами.

Встаю с кровати, натягиваю белье, джинсы и футболку. Подхожу к окну и смотрю на двор.

У ворот припаркован черный внедорожник. Морозов достает из багажника сумки. Высокий, крепкий мужчина с военной выправкой. Спецназовец, как и я, но только я бывший. Мы быстро нашли общий язык.

Хорошие люди. Настоящие друзья.

Девчонки уже на кухне, болтают и смеются. Морозов заходит в дом, ставит сумки на пол.

— Богдан! — крепко пожимает мне руку. — Как дела, брат?

— Все отлично. Как доехали?

— Нормально. Дороги почти пустые, все уже на дачах и у родственников.

Обнимаемся по-мужски, хлопая друг друга по спине. Морозов — хороший парень. Надежный. Алена сделала правильный выбор. Знаю, что у них тоже своя история, как и у нас, но они вместе, и это главное.

— Богдан! — Алена бросается ко мне и обнимает. — Как ты? Как твои ребра? Уже не болят?

— Все зажило, — улыбаюсь. — Спасибо, что спросила.

— Ну слава богу! А то я уже переживала…

Каролина смеется, обнимая подругу за плечи.

— Ален, он уже давно здоров. Перестань беспокоиться.

— Не могу! Это же был такой героический поступок! Мой муж тоже герой, но ты, Богдан, просто супергерой!

Морозов фыркает:

— Спасибо, жена. Приятно осознавать, что я на втором месте.

Все смеются. Атмосфера теплая, уютная. Именно такой я и хотел видеть нашу встречу Нового года. Свои люди. Без пафоса и показухи.

— Так! — хлопает в ладоши Каролина. — Мальчики, идите наряжайте елку во дворе. Мы с Аленой будем готовить салаты.

— Елку? — переспрашивает Морозов. — На улице?

— Конечно! — Каролина сияет. — Живую елку! Богдан специально выбрал ее в лесу! Правда, дорогой?

Киваю, усмехаясь. Вчера мы с ней ходили в лес, искали идеальную елку. Нашли красавицу — пушистую, высотой метра три. Срубили, притащили во двор, установили на специальную подставку.

Моя городская девочка теперь обожает природу. Кто бы мог подумать?

— Пойдем, Иван, — киваю Морозову.

Выходим во двор. Холодно, градусов минус десять, но солнце светит ярко. Снег блестит, как в рекламе стирального порошка. Посреди двора стоит елка, пока голая, но уже красивая.

— Ого, — присвистывает Морозов. — Это вы сами?

— Сами. Каролина настояла на живой елке. Говорит, что искусственная — это не то.

— Да уж, девчонки у нас с характером, — смеется он.

Достаем коробки с игрушками и гирляндами, заранее привезенными из города. Начинаем наряжать. Я вешаю шары на верхние ветки, а снеговиков — на нижние. Работаем молча, но это приятное молчание — когда слова не нужны.

— Богдан, — говорит он наконец, — я рад, что вы с Каролиной вместе.

— Спасибо.

— Нет, серьезно. Я видел много пар. Видел, как люди мучаются вместе. А вы… вы светитесь. Оба.

Улыбаюсь, вешая на ветку большой красный шар.

— Мне с ней хорошо. Лучше не бывает.

— И ей с тобой тоже, — кивает он. — Алена говорит, что Каролина сильно изменилась. Стала спокойнее, счастливее. Раньше она была как взрывная петарда — яркая, но опасная. А теперь…

— Теперь она моя, — заканчиваю я фразу, и он смеется.

— Да, теперь твоя.

Мы наряжаем елку еще минут сорок. Шары, звезды, сосульки. В конце я включаю гирлянду, и елка вспыхивает разноцветными огнями.

Красиво. Очень красиво.

— А где ваш петух? — спрашивает Морозов. — Алена говорила, что у вас тут был какой-то особенный петух.

Смеюсь.

— Валера. Да, был. Но мы переехали в Москву, и его пришлось куда-то пристроить.

— И куда?

— К тестю. Теперь Валера живет в особняке Саркисяна. Арам Аванович построил ему огромный вольер и купил целый гарем кур. Валера теперь царь и бог.

Морозов хохочет.

— Серьезно? Петух в особняке миллиардера?

— Совершенно верно. Каролина не хотела с ним расставаться. Она сказала, что Валера — часть нашей истории. Но держать его в квартире невозможно, поэтому отец согласился приютить его.

— Твой тесть — интересный человек.

— Да, — киваю я. — И хороший. Теперь мы с ним работаем вместе.

— Как это?

— Я возглавляю службу безопасности его компании. После того взрыва на свадьбе выяснилось, что кто-то из приближенных сливал информацию. Арам Аванович попросил меня навести порядок. Я согласился. А то покушение на свадьбе спланировал его давний партнер, которому он доверял, это было для него как нож в спину.

— И как работа?

— Нравится. Много возни, но интересно. И платят хорошо.

— Рад за тебя, брат. Ты это заслужил, — Морозов хлопает меня по плечу.

Возвращаемся домой. Девчонки на кухне вовсю готовят — режут, перемешивают, пробуют. Каролина в фартуке поверх моей рубашки, волосы собраны в хвост. Выглядит так, будто всю жизнь провела на кухне.

Хотя летом она с трудом могла яичницу пожарить. Оборачивается, видит меня и широко, искренне улыбается.

— Ну что, мальчики, справились?

— Справились. Можешь идти смотреть.

Каролина бросает нож, срывает фартук и бежит к двери. Через минуту я слышу восторженный визг:

— БОГДАН! ЭТО ПРЕКРАСНО! САМАЯ КРАСИВАЯ ЕЛКА!

Морозов усмехается:

— Она всегда такая?

— Всегда, — улыбаюсь. — И именно за это я ее люблю.

Мы накрываем на стол. Достаем продукты из холодильника, ставим салаты, нарезку. Открываем шампанское — бутылку хорошего французского, которую прислал в подарок тесть.

Девочки переодеваются, но не в нарядные платья, а уютные свитера, садимся за стол вчетвером. Девчонки болтают о своем — о моде, подругах, планах на будущее. Мы с Морозовым слушаем, изредка вставляя комментарии.

Вот оно. Настоящее счастье.

Смотрю на Каролину — как она смеется, жестикулирует, как в ее глазах пляшут искорки. Смотрю на наш дом — простой, уютный, с камином в гостиной и большими окнами. Смотрю в окно на заснеженный лес, на озеро, покрытое льдом.

Если бы не тот день…

Если бы не тот проклятый день, когда она села не в тот автобус. Если бы не тот день, когда я поехал в поселок и увидел ее на площади — растрепанную, с розовым чемоданом, похожую на потерянную принцессу.

Я бы не встретил ее. Я бы остался в своем лесу один. С курами, с Валерой, с тишиной и пустотой.

Я был бы несчастлив.

А сейчас? Сейчас у меня есть все. Любимая жена, которая смотрит на меня так, будто я центр ее вселенной. Работа, которая мне нравится. Квартира в Москве, где мы живем большую часть времени. И этот дом у озера, куда мы приезжаем отдыхать.

Настоящая жизнь. Та, о которой я даже не мечтал.

Каролина ловит мой взгляд и улыбается. Она протягивает руку через стол, и я беру ее ладонь в свою. Обручальное кольцо холодное на ощупь, но от этого прикосновения в груди разливается тепло.

— Люблю тебя, — беззвучно произношу губами.

— И я тебя, — так же беззвучно отвечает она.

Моя королева. Моя сумасшедшая королева. И я ее король. Навсегда.

Алена поднимает бокал:

— Давайте выпьем! За Новый год, за дружбу, за любовь!

— За любовь, — эхом повторяем мы.

Бокалы звенят, шампанское пенится, и я понимаю: это лучший Новый год в моей жизни. Потому что я встречаю его с людьми, которых люблю. С женщиной, ради которой я готов на все.

Спасибо тебе, судьба, за тот автобус. За тот поворот не туда. За то, что ты свела нас вместе.

И спасибо тебе, моя королева, за то, что ты выбрала меня.

Каролина встает, обходит стол и садится ко мне на колени. Обнимает меня за шею и целует — нежно, но страстно. Алена с Морозовым смеются, но нам все равно.

Есть только мы. И вся жизнь впереди.