— Договоримся может?

Смотрю в наглую харю и испытываю огромную тягу немного подрихтовать ее. Очень хочу, но не могу. Не положено. А жаль! Воистину некоторые скромные желания не могут исполнится, потому что нахожусь при исполнении. То есть должен держать себя в руках, быть беспристрастным и неэмоциональным.

Как Понтий Пилат.

— В стенах моего кабинета ведите себя нормально, — монотонно выговариваю зажравшемуся мажору. — В салоне машины при задержании обнаружено, — кидаю перед ним пачки таблеток и коробки с травой. — Ваше. — Не спрашиваю. Утверждаю. — Признаете?

— Не-а! Я вообще-то имею право на один звонок. Слышь, следак. Хорошо выебываться. Бери бабки и разойдемся с миром.

Так … Время бесстрастности заканчивается, как короткий выпуск детской передачи «Спокойной ночи, малыши». То есть быстро и увлекательно.

Камеры у меня в кабинете не работают. Не удивляемся. Перебои с оборудованием. Ничего не поделать. Не торопясь, встаю. Мажор меняется в лице, затравленно наблюдает, как замыкаю дверь и разминаю шейно-воротниковую. Хрустит.

Захватываю тонкую шейку пиздюка двумя пальцами и давлю на болевые точки. Слегка, аккуратно, чрезвычайно заботливо прижимаю к столешнице. Наклоняюсь к уху, основательно доношу информацию.

— Слышишь, сладкий, сейчас отгребешь. Смотри внимательно, — тычу мордой в улики, — узнаешь? М? Ты праздник портишь, мне домой пора, а я все с тобой вожусь.

Втягивает сопли. Молчит гаденыш.

Вздыхаю … Ненавижу наглых малолеток.

— Спрашиваю в последний раз.

Чпоньк!

— Ай! Ай! Мое.

— Пиши, — протягиваю чистые листы.

Угу. У нас по старинке. Чистосердечка родным почерком. Вожусь с мажором еще пару часов и выдохнув, сваливаю последним с родной работы. Время остается только на переодеться, пару кофе и на выход.

Холодно. Накидываю капюшон, молнию тяну до конца. Ветер пробирает. Матерю уродов, что снова разбили фонари, перешагиваю горки застывшей земли в темноте и вдруг слышу писк. Котенок, что ли?

Темно. Не видно ничего.

Подсвечиваю смартфоном, у стенки лежит куча. Пищит или скулит, не разберешь. Слабо так подвывает, но звуки различить можно. Ругаю свое благородство, лезу туда. Вот оно мне надо?

От неожиданности почти спотыкаюсь.

Несуразно большая одежда. Сверху торчит клок волос. Человек?

— Эй! — толкаю немного. — Бомж что ли?

Комок шевелится. Высовывается голова и рассыпаются грязные пряди. Длинные.

Женщина? Не видно ни черта!

— Ты что здесь делаешь?

Слабый стон и невнятное бормотание. Наклоняюсь ниже. Не бросать же. Вдруг умирает. Врубаю яркость на всю. Точно, только не женщина, а девушка. Замараха какая-то.

Откуда взялась-то? Смотрю на часы, время поджимает уже. Вызвать ребят и все, не самому же возиться. Очередная бродяжка, их тут море мотается. Но что-то останавливает. Это «что-то» мне очень не нравится, вылезает на поверхность «чуйка».

По привычке быстро отмечаю детали. Странно, одежда не по размеру, но чистая. Не пахнет. Ботинки грубые бесформенные. Растянутый свитер.

— Ты кто?

Бледная рука откидывает спутанные волосы. Ох, ты ж.

Удивленно присвистываю. Вот это да. Глаза огромные. Синие-синие, пронзительные, аж жутко. Цвет нереальный.

Залипаю в моменте. Глазюки пробивают как лучи, добираются до нутра. Крошат там лазурными мечами напропалую и чуть ли не впервой меня дергает. Пробирает. Ну не могут быть у человека такие глаза. Уникум. Инопланетянка.

И такая разительная разница с хламидой, натянутой на нее.

На бомжиху она не похожа. Одета — врагу не пожелаешь. Девушки такое на себя только под наркозом надевают, да и то не всегда. Но в целом норм.

— Помогите.

Худючая, даже изможденная скорее. Голос еле слышен. Наклоняюсь ниже, чтобы расслышать. Лепечет что-то еще, не разобрать. Поднимаю за подбородок, всматриваюсь. Может наркоманка? Нет. Зрачки нормальные.

Трогаю лоб. Меня обжигает огненная кожа. Она горит. Клокочет, как лава.

Температура шпарит, не иначе.

— Тебя как сюда занесло, бедняга? Ты откуда? — пытаюсь разговорить, но тщетно. — Ладно, разберемся. Эй, замараха, Бог терпел и нам велел. Сейчас скорую вызову.

Копаюсь в мобиле, а моя находка начинает прерывисто дышать и ерзать. Трясет ее. Судорожно тянется к руке и машет головой.

— Нет … Нет. Они найдут. Найдут. Не надо.

Бредит по ходу. Несет несуразицу. Кому она нужна-то? Кто ее найдет? Хотя …

— Тихо, не бойся, — поднимаю ладони, показываю, что пока звонить не буду. Но делать-то что-то надо и как бы я опаздываю уже. — Все. Все говорю.

— Мне нехорошо.

Найденыш закатывает глаза, а потом ведет трясущейся ладошкой по щеке. Губами пересохшими воздух ловит.

Вижу, что нехорошо. Не слепой.

— Помогите.

Сквозь раздражение умоляющий голос проникает в самое сердце. Там пищит и тихонько скулить начинает. Бродяжка просит, как будто я ее последняя надежда. По щеке катится одинокая крупная слезинка. И вот эта капелька … Пронзает насквозь. Болит очерствелое сердце, ноет. А я думал, что все, мышца атрофировалась. Нет, стучит.

Жизнь, да? Человек снаружи грязный, а за кожей чистый. Так и она. Ох, волочет тебя, Юматов! Надо же.

— Чем помочь?

— Спасите, — растрескавшимися губами шелестит. — Они меня найдут. А я не хочу туда. Заставят …

— Ну дальше?

— Секта. Сибирь. Оттуда не выберусь тогда. Спрячьте меня.

Какая секта? Она из прошлого в наш мир явилась?

Хотя всяких общин полно, удивляться особо не приходится. Но и ей верить слету, тоже такое себе. По опыту знаю, иной раз задержанные такое сочиняют, можно романы писать. Платили бы будь здоров, если бы в газеты куда брали. Лепят настолько искренне, что наши неопытные новички могут поверить, рыть что-то сподобятся. Такие актеры попадаются и все как один невиновны, обстоятельства заставили, жизнь прогнула и все такое — классика.

Короче, надо разбираться.

Юзаю отросшую щетину, наблюдая как моя находка жалобно и горько пищит.

— М-да, — прикидываю, что же дальше. — Как зовут? Эй!

Прикладываю тыльную часть ладони ко лбу. Полыхает. Пышет, как печка. Жар реально нездоровый.

Присаживаюсь рядом, поднимаю за подбородок. Простой жест заставляет находку вывернуться наизнанку. Вздрагивает так сильно, что макушкой прикладывается. Простое прикосновение вызывает лютое отторжение. Трясется еще сильнее, головой мотает, пытается вырваться. Выдавливает с отвращением сквозь сжатые зубы.

— Не трогай. Не хочу-у … Не трогай.

Глаза вновь раскрываются. Обжигает испуганным синим огнем, в который еще и ненависти добрую щепоть добавлено. Микс жертвы, я так понимаю яркую смесь, что на меня прямым лучом направлена. И у меня опять столбняк. Она гипнотизирует, ничего ж кроме света василькового не вижу. Таращусь на нее в ответ. Секунд десять плаваю, больше не выдерживаю.

— Тихо. Не кричи.

В ее глазах мелькает проблеск, узнает меня. Кажется, даже с облегчением выдыхает. Впивается ногтями в руку. В мясо проникает, шкурка трескается. Но ладонь не убираю. Чувствую, что это для нее как спасение и связь с реальностью.

— Эй, нужен врач? Слышишь?

— Нет. Лучше умереть.

Хуясе. Становится все интереснее.

— Помоги мне, — шепчет она, — я отдам тебе … — сует кулачок за пазуху. О, вот этого не надо. Еще я секс-дары с подворотен не собирал. Но на самом деле беспризорница достает цепочку, на которой висит кулон. Прекрасно, она еще и предположительно воровка. — Забери себе, только не отдавай меня им.

Мягко отталкиваю. Боится она. Вон трясется как. Вопрос в том, где подвеску стащила. Или не стащила? Рассматриваю поближе. Ничего себе побрякушка. С удивлением верчу в руках, золото закручено в необыкновенные узоры, в середине мерцает камень. Такое в салоне не купишь, только на заказ делать. И не каждый ювелир сможет сотворит чудо, а тут прям фантастика.

Чуть оттягиваю огромный ворот свитера и заправляю туда цепочку. Разберемся откуда она позже.

— Да ничего не надо. Кто тебя забрать хочет?

— Отец Никодим и она.

Отрубается. Сползает по стене на землю. Поднимаю, хлопаю по щекам легонечко. Держу на весу. Легкая, как перо. Не кормили ее там, что ли? Чуть нажимаю на хламиду, ох-ё, в руку врезаются ребра.

Отец Никодим. Из секты той небось. Надо бы пошерстить, что за имя. Сибирь да? Ясно … А она, что еще за она?

Все не просто. Да, Юматов? Найденыш-то странный. Хватаю за руку и рассматриваю ногти. Аккуратные пластины, только короткие, без лака. Пальцы тонкие, аристократичные. Такими только на фортепьяно играть. Если бы огромные мозоли не мешали. Некоторые очень свежие.

Шейка тонкая, изящная. Не бродяжка это, а самая настоящая беглянка. По всем показателям проскальзывает.

Влип. С тяжелым вздохом сгребаю на руки и тащу в свою машину. Помрет же. А скорую я и домой вызову. Отменяется твой чилаут, Миша. В раздражении луплю по рулю, но с места трогаюсь без рывков.

Жалко тебе найденыша бросать? Теперь трахайся с ее температурой, а не с Жанкой. Эх, бляха-муха! Ладно, поехали.

— Алло, — с тоской слушаю басы в трубе, — Сень, слышь? Не приеду я.

— А что так?

— Запара на работе.

— Слышь, Юматов. Вечно у тебя не как у людей.

— Ну вот так.

Заволакиваю бродяжку в свою берлогу. Помыть бы все же …

С сомнением смотрю. Хотя нет. Она еле на ногах держится. Стягиваю с невесомого тела робу и ботинки. В ней килограмм сорок не больше. Ладно сорок два может с натяжкой.

Волоку на диван и сую градусник. Сажусь рядом. Дергается, затравленно отодвигается. Поднимаю руки вверх, показываю, что она в безопасности.

Какая ж она бледная. Как смерть. Харли Куин без макияжа, такая же дрищевая. Ладно, та хотя бы подкачанная, а эта мощи реально.

Тридцать восемь и семь. Несмертельно, но неприятно.

— Рот открой, — сую ей жаропонижающее, — давай не бойся, — немного нажимаю на сопротивляющиеся руки, — глотай.

— Я не буду … — снова впадает в состояние страха. — Глотать не буду!

— Тихо, — в шоке я. Что за реакция? — Тихо. Глянь на меня. Смотри, видишь в кружке, там немножко. Будет легче. Пей.

Она успокаивается и пьет. Намучившись, ухожу на кухню. С тоской исследую холодильник. Что там сильно поменялось с утра, Мих? Как был пустой, так и остался. Хрень по полкам валяется. Ряженка, колбаса заветренная и сыр. В морозилке кусок курицы. Я сегодня жрать дома не планировал. Ладно, доставку закажу. Клацаю по кнопкам, оформляю.

Прислушиваюсь к тишине.

Затихла. На минуту подхожу к двери. Свернулась клубком как котенок, отдыхает.

А я курю.

Возвращаюсь минут через двадцать. Сидит, васильками своими вокруг себя пространство раскрашивает. Увидев меня, вздрагивает.

Понимаю, два метра, тут мужики иной раз пугаются. Она смотрит на мои голые стопы. Угу, сорок шесть. Ну что выросло, то выросло, не спрячешь.

— Ну что будем рассказывать?

Хлопает сонно ресницами. До утра бы ее оставить в покое, только с моей занозой в жопе хер получится. Надо рыть. У меня в голове должна работать схема.

— Можно Вас попросить?

— Можно.

— Не найдется бутерброда? — краснеет она и закрывает лицо руками. — Я … Я не ела почти два дня. Мне очень стыдно, но … п-п-пожалуйста.

Бродяжка несмело откусывает сыр. Тщательно жует и запивает горячим чаем. Сижу напротив, бесцеремонно разглядываю ее. Считываю. Там есть, чем поживиться чтобы набросать психологический портрет.

Кажется беспомощной вроде. Сбивает с толку затаенный фанатичный блеск, проскальзывающий изредка. Такое ощущение, что где-то капсула с резервом бурлацкого терпения под кожей вшита.

Задумчиво встряхивает волосами. Тень падает на лицо и снова синяя вспышка.

Никакая она не замухрышка. В ванную бы ей. Отмыться. Одежду дурацкую сменить. Предлагать не рискую. Испугается еще больше.

Задумчиво обвожу пальцами края кружки. Гоняю мысли. Что с ней могло случиться? Интервьюировать на данный момент не нужно, уйдет в себя, закопается страусом в песок, не вытащить. А мне интересно…

— Как тебя зовут?

Вздрагивает. Беспомощно хлопает глазюками, теряется. Что она такая пугливая? Понимаю, типичное поведение жертвы, все повадки свидетельствую о том, что долго давили, лишали воли и скорее всего ее побег отчаянное проявление резервов, которые остались.

Может так, может и нет. Засну и вынесет мне синеглазка всю хату. Только что-то подсказывает, все же не из этой оперы девушка.

Психолога бы сюда. Боюсь передавить. Методы у меня … Как бы сказать … нетривиальные и грубые, че уж прикидываться белым лебедем.

Под моим пристальным взглядом съеживается, откладывает бутер на край тарелки. Дрожащими пальчиками вытирает губы. Несмело моргает, даже заторможено. Понятно, что температура и все такое, но видно, как от страха трясется.

Да не трону я тебя, тщедушная, избоялась вся. Стараюсь убрать колкость из глаз, максимально расслабляюсь.

— Яна.

— Настоящее имя?

— Д-да, — падают ресницы.

— Почему сбежала?

Вздрагивает. Даже чаще дышать начинает. Оттягивает ворот, будто душно. Как часто Яна за него хватается. Странно. Душили?

— Й-я?

— Ну не я же.

— Я просто заблудилась и … Можно я уйду?

О, как. Быстро засобиралась.

— Есть куда?

— Есть. Только у меня — закрывает лицо, — денег нет. Но это не важно. Доберусь как-то.

— Ян, так дело не пойдет. Кто ты? Кто такой отец Никодим?

При названном имени обреченно откидывается на подушку. Веки тонкие, дрожат. Вся трясется, будто заклинивший миксер. Пальцы снова нервно оттягивают ворот свитера, а на глаза наворачиваются слезы.

— Отпустите меня.

— Куда ты пойдешь? Болеешь же. Умереть хочешь? — сгущаю краски.

— Нет.

Шепчет сдавленно.

И ее жалко. Пиздец как жалко. Аж по сердцу режет.

Это ново для меня. Удивленно прикладываю руку к сердцу. На секунду только. В ладонь колотят сильные быстрые удары. Возмущаюсь внутренне и с силой успокаиваю себя. Мне такая херь отбойная ни к чему.

— Тогда рассказывай.

— Мне нечего, — упирается, ставит ноги на пол. Ее шатает. — Спасибо, что приютили. Спасибо за лекарство. Можно уйти?

— Нет! — рявкаю я.

Злюсь на нее. На себя. На то, что ввязался в какую-то херню.

Но как отпускать теперь? Ведь еле живая сидит.

— Не кричите.

Шепот громче крика. Голос приученный упрашивать.

Тру бровь. Думаю.

Мое сердце давно очерствело. Привык смотреть только на факты. Эмоции — таблица, в которой давно не пребываю. Живу по формуле. Так надо. Бытность моей работы она такая. И вроде меня все устраивало до сегодняшнего дня.

Надо девочку успокоить. Тянусь к куртке.

— Ладно. Проехали. Я — Михаил. Чтобы не боялась смотри, — демонстрирую ей корочку.

Она смертельно бледнеет. Над губой выступают мелкие бисеринки пота.

— Вы полицейский? Да?

— Да.

Вскакивает и летит к двери. Натягивает хламиду, сует ноги в ботинки и дергает дверь.

— Ян, — ошалеваю от реакции, подрываюсь следом, — ты что? Отцепись от двери. Куда собралась?

Она бьется как бешеная кошка. Царапает руки, отталкивает. Захватываю в кольцо для меньшего сопротивления. Пищит, кричит, шипит.

— Успокойся! — встряхиваю и разворачиваю к себе.

— Вы меня сдадите туда, — шепчет, бессильно обмякает, — а я не хочу, — еле шепчет, — там ад.

Все. Снова потеря сознания.

— Да блядство! — рявкаю.

А ну-ка хватит нянькаться! Злой донельзя, несу на диван, кладу. Дышит. Только жар опять. Вызываю нашего доктора. И одежду Яны выбрасываю в мусоропровод. Туда ее!

Мне очень интересно кто она и откуда взялась. И кого так боится.

— Алё, занят? У меня просьба, — прижимаю трубку к уху, — от сестры привези вещи, а? Инкины. У нас что с тобой много сестер? Спортивку и куртку. Еще кроссы зимние посмотри там. И шапку. И перчатки. Ага. Спроси у Марии Яковлевны, сможет она сейчас с тобой приехать? Походу у меня жертва... Дома! … Притащил и что? Ой, не колупай мне … Ага. Давай. Жду, брат.

С досадой кидаю трубку на стол.

Дорогие девочки, буду счастлива, если увижу вашу поддержку в виде лайков, комментариев. И мне, и Михе, и Яне нужны ваши отклики. Очень-очень)))

Все плывет.

Тихие голоса качают, как в колыбельке. Мне и тревожно, и хорошо.

— Измождена. Кровь плохая. Гемоглобин на нуле, Миш.

Миша …

Это тот, что мне помог. Большой. Сильный. Страшный. Я его боюсь. Он такой грозный.

И так смотрит иногда, что колотить начинает. Понимаю, что не обидит. Он же полицейский. Хотя они бывают разными. Есть те, которые помогают им. Ищут и возвращают. За деньги. Как меня тогда. Не хоч-чу-у!

Пытаюсь поднять голову.

Что ж так кружит? Комната качается.

— Зашибись. И что делать? Может в больницу?

Голос у него очень красивый. Густой, мощный, немного хриплый. Будто пантера урчит.

Подождите. Он сказал о больнице.

Какая больница. Мне нельзя туда. Никак нельзя. Силюсь сказать, но вырывается лишь писк. От страха не могу двух слов сказать.

— Слушай, — тянет женщина. — Видишь, какая она. Давай ее стабилизируем у тебя. Капельницами. Боюсь, если сейчас тронем, — уходят в другую комнату и там разговаривают.

Прислушиваюсь, но бесполезно. Ничего не слышно.

Что мне делать? Противоречия раздирают.

А если они меня найдут? Мама-а-а … Лучше в окно выйду.

— Яна, — на лоб ложится шершавая ладонь.

Досадую на себя. Надо прекратить каждый раз подпрыгивать. Закусывая от усилий губу, помогаю себе руками, поднимаюсь. Одежда съезжает, торопливо захватываю ткань. Нащупываю рядом мягкую уютную подушку, кладу на грудь.

— Сейчас, — бормочу, — немного закружилось. Минутку, — устраиваюсь прямее.

От усилий вспотела и почти закипела.

Михаил сразу останавливается, замечая, как я сжалась. Босые ноги словно врастают в пол. Какие стопы у него большие. Крупные. Джинсы неровно подвернуты, футболка растянутая, и глубокий вырез, грудные огромные мышцы. И я ненормальная, если чуть живая, пялюсь на едва знакомого мужчину.

Стыдно.

Закрываю лицо руками.

— Ян, — гулкий топот. Моих рук касаются его. — Тебе плохо?

Моргаю. Соображаю, как уговорить, убедить человека, которого едва-едва знаю, который подобрал меня, как больного бездомного щенка. Не знаю, как выразить.

Поступаю, как учили.

В благодарность обхватываю его ладонь и целую.

— Э-э … — хищно тянет. — Это зачем, Ян? — резко.

— Вы не понимаете, — пытаюсь объяснить, — Вы просто не понимаете, что для меня сделали.

— Успокойся, — высвобождает руку, резковато отодвигается. Он не доволен? Ноздри Михаила трепещут, в глазах мелькает раздражение. — Больше никогда так не делай.

— Простите, — задушено шепчу.

Этот маленький эпизод рушит что-то, чувствую, как тонкая стеклянная стенка крошится. Во мне, по крайней мере.

Михаил кивает и садится дальше на другой конец дивана. Демонстрирует безопасность. Внимательно смотрит, будто хочет разгадать, увидеть что произошло. А я не могу выдать. Ну не могу рассказать пока ничего. И вряд ли такое случится.

Мне бы только чуть-чуть выздороветь, потом сразу уйду.

— Помыться бы тебе, — лицо вытягивается. Неужели так пахну? — Нет! — Вскидывает ладонь. — Все в порядке, — качает головой, а потом сокрушенно рубит. — Ян! Вот мы взрослые люди, да? Давай начистоту. Тебе нужно смыть плохое самочувствие, понимаешь?

— Да.

Кстати, это правда. Укол подействовал.

— Вот тут, — пододвигает спортивную сумку, — вещи.

— Их тот хмурый парень где взял?

— Не волнуйся. Не украл. Костюм и куртка моей сестры. Теперь это твоё. А вот, — встает и открывает шкаф, — моя футболка. Извини больше ничего нет. Я как-то не рассчитывал, что тут кто-то появится. В ванной все найдешь. Договор?

От волнения начинает колотиться сердечко. То есть вот так раздеться и мыться, когда за стеной мужчина. Так не ворвется же он, наверняка дверь закрывается. Нерешительность борется с диким желанием встать под горячие струи.

Как же хочется. М-м-м … Ну что же делать?

— Давай, иди, — подталкивает Михаил. — Если что нужно, я в комнате.

Дожидаюсь, пока он уходит. Шатаясь, бреду в указанном направлении. Испытываю колоссальное облегчение от того, что на двери есть замок. Только тогда безбоязненно раздеваюсь, торопливо открываю краны.

Моя душа вылетает за пределы тела.

Когда долго лишен обычных человеческих возможностей, то любое простейшее действие начинаешь ценить по-другому. Намыливаюсь несколько раз, долго-долго стою под каскадом водных струй. А потом позволяю себе кутаться в мягкое пушистое полотенце. Сижу в ванной пока подсыхают волосы.

Внезапно голова начинает кружиться. Оседаю на пол. Ругаю себя. Рано поверила в свои силы. Перепарилась. Неловко взмахиваю рукой и роняю с полок флаконы. Грохот жуткий.

— Яна, — голос Михаила совсем рядом, — вот же бл … Надо было тебя раньше вытащить. Час под горячей водой. Держись за меня.

Он берет меня, прижимает к груди. И я купаюсь в его запахе. Михаил пахнет кедром, цитрусом. Странный аромат. Но такой спокойный. Умиротворяющий.

Тук-тук-тук. Равномерный стук сердца убаюкивает.

Опускает в мягкие подушки. Трогает лоб.

Обо мне никто не заботился очень давно. Пару лет точно.

Внутри что-то рвется. Хватаю его за ткань растянутой майки, поднимаюсь навстречу. Совершаю отчаянный рывок доверия. Только бы не предал, как другие.

— Не отдавай меня им.

Мольба вылетает совершенно осознанно. Мужчина замирает. Начинаю бояться, что сейчас разозлится и вышвырнет на улицу. Я проблемная и неудобная. Зачем ему со мной возиться. Но слова, произнесенные спокойным ровным тоном, успокаивают.

— Не думай ни о чем. Спи.

— Ты нормальный? — возмущается брат. — Ну на хера, Мих? Ладно. Остановился. Помог. Определи ее в больницу, похлопочи с центром реабилитации. Зачем дома у себя оставил?

Херачу фейспам. Придавливаю Федю взглядом, то там бесполезняк. Таращится нагло и борзо согласно посланным лучам неприязни. Один-один. Не прорежешь.

Нет, мой брат отличный, просто он конченный зануда. Сраный педант. На работе его ценят, но в жизни просто повеситься. Задрочит любого и любую. И еще он очень не любит копаться в лишнем хламе. Выполняет лишь четко поставленные задачи, из которых можно извлечь пользу. Не левачит энтузиазмом никогда.

— Надо, — свожу брови. — Вопросы есть?

— Вот скажи мне, — вальяжно раскидывается в кресле.

— В чем сила, брат? — заканчиваю нашу давнюю присказку.

Точнее не нашу. Из охуенного фильма замес.

— Придурок, — фыркает беззлобно.

Пододвигаю ему чайник, банку растворимого и рафинад. Он выразительно моргает.

— Не батина арабика?

— Заткнись, — морщусь. — Пей давай.

— Мгм, — нагло закуривает в кабинете. Под моим суровым продавливанием, косоротится и толкает форточку. — Матери звонил хоть?

— Хватит! — повышаю голос. — Я там нахуй не сдался и тебе это известно. В семье поколение «Че» не приветствуется. Закроем эту тему.

Федя курит, кабинет заплывает сизым дымом. Раздражаюсь вопросам об отце. Че припекло-то? Спрашивает... Знает же козлина о ситуации, нахер лезть? Дергаю древнюю раму. Дерево хрустит под руками. Брат отходит в сторону, примиряюще хлопает по плечу.

— Дай хоть сгущенки. У тебя есть, знаю.

Гашу ярость, заталкиваю дальше. Мне не двадцать. Все пережито и забыто. Я взрослый мужик, чтобы на поверхность давнее дерьмо толкать. Каждый живет свою жизнь как хочет, вот и … Короче, аллес. Забыли.

Ладно, хер с тобой. Беру из тумбочки банку сгущенки и двигаю траглодиту. Улыбается так, будто премию выдали. Сладкожрун, а не человек. Но!

Федя специалист узкого профиля. Вот чем я сейчас и воспользуюсь.

— Брат, такое дело.

— Ну?

— По всем показателям моя бродяга из секты сбежала. Знаю одно имя — отец Никодим. Порыть бы, м?

— Мих, — возмущенно давит, — на меня навалили дох … До хрена! Не легче ее скинуть спецам попроще? Где по накатанной сработают?

А вот этого добра не надо. Задумчиво тру бровь. Короче, самому надо докопаться. Зацепила меня чем-то синеглазка. Только чем не пойму.

— Нет. Я ж прошу. Сам тоже буду, но понимаешь, почему тебя хочу подключить, так?

Федя недовольно щелкает пальцами. Пьет переслащенный кофе, хмурится.

— Зачем тебе она? Ну что ты в ней нашел?

— Понравилась. Все?

Вру. Только чтобы перестал спрашивать и согласился. Я сейчас могу запросто убийство Нельсона Манделлы на себя взять, только бы получить Федьку в союзники.

— Ты дебил, что ли? Она может больная или припадочная. Или может у нее вши или сифилис. Ты нормальный?

— Ну понёс, — недовольно обрываю, — нет у нее ничего. Чистая девочка.

— Твою мать, — сокрушается брат, — твою мать! — рявкает и лупит по столу.

— Успокойся, — тоже повышаю голос. — Не могу ее выгнать. Рука не поднимается. Попала она, понимаешь? Она каждого шага шугается. Трясется, плачет. Может ее в этой секте голодом морили, а может что похуже. И вообще, я уже раз отнесся по протоколу к делу. И где теперь потерпевший? Так что помогай, Федь.

— Локти не обгрызи потом, — цедит брат, вылетая из-за стола. — Я помогу. Толька имей в виду, Миха, вот такие девочки-ромашки-синеглазки за собой ворох проблем притаскивают. Не размотаешься потом.

И где-то он попадает в цель. Чую, что не разгребу, но что поделать, если из головы глазищи ее не выходят и сердце колотиться, как припадочное начинает. Бред … Ну не … бред же.

— Разберемся, — принимаю недовольство.

Федя хлопает дверью. Сильно.

А я понимаю, что брат где-то прав.

Домой прихожу уставшим и вымотанным. Все, как всегда, всем надо результаты. Желательно вчера.

На кухне горит свет. Не спешу туда идти. Сажусь в прихожей, стаскиваю ботинки и прислоняюсь к стене. В моем доме посторонняя женщина. Тут кроме Инки никого не было еще.

Я зверюга здоровая, а присутствие девочки подпаливает задубевшую шкуру. Морщусь. Больше всего не нравится, что в броне появляются микротрещины. И это, мать вашу, плохо. Вся байда заключается в следующем, предотвратить процесс не в силах. Это что-то из неконтролируемого.

Не нравится. Я и уязвимость — это как … Жопа и палец.

Яна увлеченно что-то режет. Она в моей футболке, ткань доходит почти до колен. Бесстрастно рассматриваю. Ничего такого же, просто изучаю объект. Как я думал. Дрищ!

Но поражает другое. Волосы. Блестящие, густые, волнистые. Огромной копной спускаются до середины спины. Есть в этом что-то притягивающее до хрипоты. Русалка. Завороженно залипаю. Яна тихонько вскрикивает, сует палец в рот. Волосы как живые взметываются и, переливаясь в свете люстры, рассыпаются гуще. Красиво …

— Ян, — тихо зову.

Дергается и оборачивается, прижимая руки к груди.

Опаляет знойным синим. Глазищи ее. Мать моя, какие они …

Неторопливо наслаждаюсь зрелищем. Пристально смотрю и меня перемыкает. Крутится неуловимой пружиной, не дается в руки воспоминание.

Обрывки кадров, как мусор при шквалистом ветре, хаотично летают.

Я где-то ее уже видел.

— из к/ф Брат.

— Че — революционер

Вот так. Начинаем накручивать обороты. Спасибо всем)))

Роняю ложку, когда замечаю Громобоя.

— Простите, я тут по хозяйству. Не против?

В горле, как всегда, пересыхает. Я боюсь его. Точнее, стесняюсь. Зажимаюсь, как пружина. Дергаю низ огромной футболки к коленкам, прикрываю бедра.

Как же так вышло. Не ожидала, что Михаил придет. То есть это его дом, просто … Он так тихо зашел и вообще. Мучительно краснею и сжимаю пальцы. Не слишком ли нагло расхозяйничалась тут. Вдруг ему не понравится. Робко поглядываю на Михаила.

Юматов скалой возвышается. Боже, какой же он огромный. Ну курган, а не человек. Кедр неохватный. И я тут свечу майкой и голыми ногами. Ужас. Ужас! Какой стыд.

Переминаюсь с пятки на носок, отворачиваюсь. Если убегу в комнату, скажет дурочка, да?

— Нет, — бесстрастно пожимает огромными плечами. — Покормишь, буду благодарен. Тебе лучше уже? — добавляет между прочим.

Покормить … Да что со мной, человек есть хочет. Хотя у Миши вид, будто он может сожрать и меня вместе с салатом, который стругаю. Вот! Уже «Мишей» называю. Сумасшедшая!

Голова кругом идет. Шатает от переживания из стороны в сторону.

Юматов сбрасывает растянутый свитер прямо на диванчик. Как кольчуга … Я могу таким вместо одеяла укрываться. Идет ко мне. Отодвигает жестом, не дотрагивается. Моет руки в раковине, а я мямлю.

— Да. Спасибо. Доктор ваш творит чудеса.

— Угу, — обжигает взглядом.

Глаза — утонуть можно. Черные-черные омуты, так и тянут в глубь. В обморочном состоянии умудряюсь заметить какие у него темные густые ресницы. Длинные и изогнутые. Обалдеть.

Сушит руки полотенцем и снова смотрит. Ресницы медленно-медленно падают. А потом опять опаляет, как радиоактивными лучами вспарывает нутро. Да что ж такое!

Что он так смотрит? Зачем?

— Суп? — выдавливаю из себя писк.

— Какой?

Бровь летит вверх.

— С фрикадельками. Взяла немного мяса, порубила мелко. Ничего?

А если он против? Может Громобою неприятно, что я трогаю все руками. И вообще самовольничаю. Готова заплакать от переживаний. В волнении кусаю губы, едва сдерживаюсь.

Я не понимаю. Как мне разгадать Михаила, не знаю. Он непроницаемый. Ничего нельзя понять, ни одной живой эмоции.

— Нет, — спокойно и взвешенно говорит. И чуть мягче добавляет. — Все хорошо, Ян. Только готовить столько не надо было. Ты болеешь еще.

Немного стыдно, что подумала о нем так. Это всего лишь забота. Я не знаю, уже забыла, как это, когда о тебе хотя бы немножечко переживают, совсем капельку. Пусть даже из-за вынужденного гостеприимства.

Чуть заметно улыбается. Совсем немного, совсем крошечку, но улыбается. Из вежливости, конечно. Мне так жарко, так липко становится. Чувствую себя не очень, да. Но если только лежать, можно тронуться. Я и так бока протерла.

— А чем мне еще заниматься? Отдыхать не хочется. Мне лучше.

— Сама ела?

Неожиданно трогает лоб. Непроизвольно вздрагиваю. Прохладная рука касается воспаленной волнением кожи. Хмурится.

— Не успела. Только собиралась.

— Давай вместе.

С ним? Ошарашенно моргаю. Мне уже давно не дозволялось есть с мужчиной вместе. Только после. Но то было в прошлой жизни. Туда я больше не вернусь. Сделаю все, чтобы навсегда забыть о Покровке.

— Хорошо.

Открывает шкаф, берет пару тарелок и ложки. Пока режет хлеб, то и дело бросает взгляды. Задумчивый, суровый.

Дрожащими руками разливаю первое. Несу на стол, чтобы не расплескать, сгибаюсь корпусом вперед. Спина полыхает. Ноги сгорают. Надо найти предлог и одеться. Немедленно. Бормочу, что сейчас приду и быстро переодеваюсь. Ну вот, теперь стало легче.

Сажусь напротив.

Он глаз не сводит. Об мои щеки уже можно бумаги поджигать. Полыхнет дай Боже.

— М-м, вкусно, — пробует первую ложку.

Краснею, как девочка малолетняя. И приятно, и смущает.

— Спасибо, Михаил. Мне приятно, что угодила вам.

— Можно на «ты». Я же не кусаюсь.

— Неудобно как-то.

— Я не такой старый, Ян. Всего лишь к тридцатке приближаюсь.

— Я не говорила так.

Опять взглядом своим пропарывает до костей.

Нравится что ли меня смущать? Вскакиваю со стула, цепляюсь резинкой за витиеватую штуку. Штаны неприлично опускаются. Тащу вниз и пищу от шока. Почти до трусиков оголилась.

Михаил неотрывно смотрит на голую кожу. Не мигая. Потом встает и выпутывает из плена коварного стула. Я одергиваю футболку, клянусь себе, что больше никогда не посмею щеголять в таком виде перед мужчиной. В паранджу буду наряжаться.

Досадно до слез.

Только еще больше смущает, что Миша стоит и не отходит. Его тепло так жарит, что у меня опять температура поднимается. Она не проходила, но сейчас шкалит запредельно. Кровь уже кипит, начинает сворачиваться.

Он такой огромный, а я такая маленькая.

Ой. Ой-ой-ой!

Громобой стоит вплотную. Своими плечами его груди касаюсь. Это так странно и почти страшно. Мозгами понимаю, что он не тронет, но все равно переживаю.

Если бы не ужасные случаи в моей жизни, когда люди казались такими надежными, добрыми и почти родными так не поступали, то может вела бы себя совсем по-другому.

Мои глаза размером с приличный воздушный шар, видимо. Хлопаю ресницами, кусаю губы, осторожно выпутываюсь из рук.

— Не парься, — хрипло сообщает.

Тут же разворачивается и спешно выходит из кухни.

Ба-бах! Хлопает дверь. Вздрагиваю.

Да что ж я такой урод-то? Люди в одном помещение со мной находиться не могут. Всех я бешу и раздражаю.

Заношу тарелку над раковиной. Есть не хочется больше. И еду выбрасывать нельзя. Вдруг ее завтра не будет, как случалось уже много раз. Пока думаю, в углу раковины материализуется мохнатый комок. В ужасе распахиваю глаза. И ору! Во всю силу легких.

Бросаюсь на кровать ничком.

Ты ебнулся, Юматов?

Очнись, придурок. Она же девочка совсем. Двадцать если есть, то хорошо. Переворачиваюсь на спину и с силой луплю по матрасу. Угораздило?

Меня снова скручивает, вдохнуть-выдохнуть без вариантов. Таращит и вертит, что может быть хуже. А ни хрена! Что не придумай все равно будет не легче того, что сейчас разрывает.

Все же у меня были психи в роду. Судорожно вспоминаю хоть кого-то из поехавших со стороны матери или отца. Хотя что отца … Мы с ним с разных планет. Короче! Никого психованных. Я первый.

Быстро сглатываю несколько раз подряд. Зажмуриваюсь до искр. Только среди искр вновь, будто издеваясь, изгиб ее талии вспыхивает. И голый пупок. Впечатываю кулак в подушку. Что за жесть?

Переворачиваюсь, вдавливаю затылок в матрац и накрываю полыхающее лицо подушкой.

Когда коротнуло? Растерянно соображаю. Тут среди болезненных уколов выкручивающей муки не собраться. То в живот ширяет, то в бедро, то в …

Сегодня и коротнуло. Теперь как?

Подскакиваю, рву на себя оконную раму. Высовываюсь наполовину и жадно дышу. Лютым морозом шпарит до иголок, а я не могу засунуть себя назад в разбушевавшееся тело.

Остывай. Остывай же.

Клянусь себе, что завтра встречусь с Жанкой. Все от недотраха, все беду от этого. Воздержание грех. Причина только в этом. Загнался, запарился и на выходе адовый трешак словил.

Да какой трешак. Не отпускает меня. Признайся уже сам себе. Всадило под кожу и разносит там.

Она как редкий цветок. Растет в камнях, нежная и тонкая. С виду вроде ничего особенного, а присмотришься, с ног валит уникальность. Пугливая, стеснительная, внутри огонь полыхает. Я его всеми фибрами чувствую.

— Миша!

Со злости херачу по подоконнику. Что делает?

«Миша» … Присутствие жжет, испепеляет до праха.

Зря ты пришла, Яна. У меня же кипит. Падаю со сдавленным стоном на кровать.

Не реагирую. Постоит и уйдет. Извиниться же хочет, к бабке не ходи. Накрываю голову подушкой, делаю вид, что крепко сплю.

Быстрый стук по двери. Яна дергает ручку, которую нечаянно запер. Голос тревожный, очень испуганный. Что ее так триггернуло? Или опять приступ. Сам не понимаю, как подлетаю с матраса, открываю.

Она с перекошенным лицом забегает, как обезьянка карабкается в высокое кресло. Забивается в угол, трясется вся.

— Что случилось?

— Там мышь!

— Какая мышь? Не может быть. Это нормальный дом с хорошими перекрытиями, не халупа.

— Михаил, я не вру, — лязгает зубами, — я этих гадов с детства боюсь. Гадость. Мохнатая гадость с тонким лысым хвостом. Ужас.

— Пошли посмотрим.

— Нет. Я боюсь.

— Ладно. Сиди здесь.

Она перескакивает на мою кровать, поджимает ноги.

Оп-па-а …

Ну зачем ты на нее влезла, а? Очумело таращусь на голые щиколотки. Мать моя, да что ж переклинило-то. Бабы что ли не видел никогда. Хоть стой, хоть падай. Убиться о стену.

Вместо того, чтобы идти тучи разгребать, мне хочется Яну на коленки посадить и качать. Чтобы бояться перестала. А то трясется, аж подпрыгивает.

Залипаю, а потом с болью выдираюсь из болючего неадекватного желания.

Прикрываю дверь, иду на кухню.

На столе сидит Галкин джунгарик. Понятия не имею как он ко мне пролез, но разведением грызунов занимается моя очаровательная соседка. От нее протиснулся. Беру его в руки. Иду показать Яне, сказать, что это не мышь.

— Ян, посмотри.

— Ой, нет. Уберите, пожалуйста, — визжит, я глохну.

Бледнеет и готова в обморок грохнуться. От греха сваливаю. Несу пропажу, зажав ладонями. Открываю дверь на площадку, вижу зареванную дочь Гали. Стоит, озирается по сторонам.

— Дуняш, ты чего?

— Степка убежал. Я вот тут играла д-ынём, и он уб-бежал. Дядь Миш, — горестно потрясает пухлыми ручонками, — ну что жа делать! Ево жа кошки сожрут.

Глажу сцепленными руками по макушке. Шмыгает, дрожит губешками. Один бант развязался. Присаживаюсь рядом и подмигиваю.

— Признавайся. Забыла его тут?

— На минуточку ас-стафила, — вытирает огромные капли слез, — за морковкой пошла.

— Дуняш, — шумит снизу Галя, — нет его.

Тоже в отряде спасателей числится.

— Поднимайся, — перегибаюсь через перила. — Галь! — машу ей. — Вот, — показываю Дуне джунгарика, — бери и больше не теряй.

Глаза малышки загораются.

— Дядя Миша! — прижимается Дунечка, а я закоксовываюсь. Дуньку я нежно обожаю, но вот восторг ребенка переношу с трудом. Сразу в глотке что-то … Короче, лучше без этого. — Какой жа ты хороший.

Пока она прячет Степку в клетку, поглаживаю по голове. Хорошенькая она девочка. Только бандитка немного. Но это нормально.

— Спасибо, Миш, — отдуваясь, подходит соседка, — ну запарилась. Все обшарила, а он убежал с помощью кого-то.

— Не ругай, — подмигиваю Дуняше, — а ты не теряй.

Прощаемся. Ухожу к себе.

Вхожу в спальню и чтоб меня! Яна спит. Спит. В моей постели. У нее стресс.

А мне что теперь делать? Кровать-то моя?

Моя. И че?

Были ваши, стали наши. Марш отсюда, майор Юматов. Кругом, твою мать!

Мне очень хочется угодить Михаилу. Грызу ноготь, выискиваю за окном хоть что-то на чем можно взгляд застопорить. Громобоя нет. Ушел на работу, лишь записку оставил, велел никого не бояться и никому не открывать дверь.

Я бы с удовольствием, но мне так хочется что-то приготовить. В холодильнике шиш с маслом. Нет ничего, кроме полуфабрикатов. Это что еда? Как этим насытить два метра?

Соскакиваю с подоконника. Скашиваю взгляд. На столе лежит две купюры по тысяче. Интересно сколько сейчас стоят овощи? Думаю недолго, с любопытством пялюсь в окно. И рынок прям вон он, рукой подать. Прилипаю плотнее к стеклу. Максимум метров сто.

Голова еще думает, а тело уже влезает в одежду. Стягиваю тысячу и захлопнув дверь бегу. На улице замираю. Задираю голову к небу, вдыхаю. Голова кругом. Как же опьяняюще пахнет свободой.

Наслаждаться особо не приходится, быстро иду за овощами. Понимаю, что Юматов будет ругаться, но я ничего плохого не делаю.

Почти не выбирая, покупаю картошку, морковку, лук и зелень. Натянув капюшон, волоку пакеты. Под ногами скрипит снег. Слушаю его. Там он скрипел обреченным звуком вечной мерзлоты.

— Девушка …

По спине словно плетью протягивает. Страх разгоняет по телу свои крошечные ледяные иглы. Руки мгновенно зажимают полиэтилен и превращаются в окаменелые кувалды.

— Девушка!

Нагибаю голову ниже, ускоряюсь до максимума. С тревогой отмеряю время. До подъезда еще шагов сорок. Не так много, но теперь расстояние кажется километровым.

— Позвольте спросить.

Рядом. Меня догоняют.

— Я ничего не знаю, — от ужаса голос пропадает.

— Да глянь, че ты дикая такая, — насмешливо тянет, — не покусаю же.

Трогает за рукав. Выдираюсь из хватки. На собеседника не смотрю, меня гонит ужас вперед.

— Отстаньте, — буквально хриплю.

— Где здесь бульвар Фестивальный? Заблудился я, — не унимается преследователь.

Он намеренно (уверена в этом) сталкивается. Задевает локтем, мне чужое прикосновение смерти подобно. Отшатываюсь резко, с размахом и, как назло, спотыкаюсь. Упасть не дают, мгновенный рывок, нахожу под ногами опору. В попытке отдалиться вновь дергаюсь. Ах, как неаккуратно! Сваливается глубокий капюшон. Ссекаюсь глазами с рядом стоящим мужиком. Я давно научилась выхватывать детали и понимать, кто перед тобой. Не то, что всегда удается, но все же. Иногда это спасало меня.

Невысокий. Глаза, как буравчики. Темные и бегающие. Обычный пуховик и джинсы. Но взгляд … ни одной фишки не упускает, будто местность сканирует. Пропустив сквозь меня свои лучи, мужчина меняет выражение на смешливое. Словно кадр переключает.

— Так что? Не знаешь?

— Не знаю. Пустите.

— Ну иди, — поспешно отбегаю. В след несется. — Придурочная.

Запираю дверь, ошарашенно сажусь около. Боже мой … Боже … Как колотится сердце. Вылетает. Едва отдышавшись, сбрасываю обувь, иду к окну. Он. Стоит. Там!

Нет, пожалуйста. Нет! Они не могли так быстро. Не могли! Я все сделала, чтобы замести следы. Пожалуйста! Только не это. Бессильно трясусь. Плакать уже сил нет. Во мне зреет страшное зерно разрушения. Чертова мачеха! Чертова-а мачеха-а-а! Ненавижу.

Задираю рукав, выворачиваю плечо. Метка в три цифры. Чем тебя вырезать, а? Стереть, чтобы больше никогда ни о чем не напоминало.

Успокаиваюсь тогда, когда тип исчезает с горизонта. Пропадает за одно мгновение, получив от проходящей женщины информацию. И меня отрезвляет. Вдруг все надумала? В моем положении немудрено перегнуть палку. Тут в любом прохожем будешь подозревать всё и всех.

Может я теперь в каждом буду видеть тех самых людей? Не знаю …

Вздохнув, приступаю к готовке.

Верчу в руках нож. Разве такие кухонные бывают? Похоже больше на какой-то другой. Но что имею на данный момент, что же. Тушу картофель быстро, уношусь мыслями в прошлое, летаю в настоящем. Пробую, получается вкусно.

Перевожу взгляд на стул и краска в лицо. Не запутаться бы как в прошлый раз.

Я очень боюсь, что Громобою надоест возиться со мной. Так переживаю, что заикаться начинаю. Миша суровый и … какой он для меня Миша. Михаил! На «вы» и никак иначе.

Сажусь на стул, поджимаю ноги. Думаю. А если он захочет узнать больше, готова рассказать? Вряд ли. Боюсь ему станет брезгливо. Хотя в чем я виновата? В том, что папа недееспособен и больше не может нести ответственность за свои поступки? В том, что заправляет всем мачеха, что гноили в секте? И за что? За один-единственный проступок? Что было потом вспоминать не хочу и не буду.

В волнении мечусь по квартире. Бесцельно мотаюсь по комнатам. И не понимая зачем, захожу в спальню Громобоя. Аскетично, но красиво.

Сверху что-то грохает. Шум такой сильный, что у шкафа отходит дверца, отъезжает со скрипом. Тороплюсь закрыть, но лежащее на полке оружие и какие-то коробочки привлекают внимание. Тянусь. Доблесть и отвага. За заслуги. Это медали. Большой черный пистолет с гравировкой трогать не решаюсь. Очень боюсь оружия.

Мда. Значит, я попала к суровому бескомпромиссному мужчине. Ведь просто так такое не дают, да?

Громобою не наплести с три короба. А может и не надо? Зачем? Михаил единственная защита, как ни крути, хотя опасаюсь его до обморока. Настолько грозный, что поджилки трясусь. Есть один огромный неоспоримый плюс — при внешней явственной угрозе, он внушает доверительный трепет. Кажется, у него есть сердце.

И мое в любом случае при малейшем упоминании бьется сильнее. Аж руки к груди прижимаю. Боюсь вылетит. Ой, нет. Мне в эту сторону вообще не думать. Нельзя. Только думается вопреки всему. Глупая я глупая!

Ключ в дверях заставляет быстрее ветра выместись из опочивальни Громобоя. На автомате несусь, едва успевая притормозить на пороге.

— Опять джунгарика увидела?

Михаил выглядит уставшим. Он медленно стаскивает ботинки, оставляя их небрежно лежать около обувной. Не знаю, как себя вести. Вяло пищу.

Тук-тук-тук. В противовес в моей груди колотится. Пульс тарабанит навылет.

— Нет.

— Не бойся, это Дуняшкин сбежал. Что-то случилось? — подозрительно вытягивает шею и прищуривается.

Не глядя вешает куртку.

— С чего вы взяли?

Он молча проходит на кухню. Терпкий вязкий запах сбивает с ног. На пересечении притормаживает, усиливая сцепку. Юматов даже не касается, но миг чувствуется и затягивается. Я готова рухнуть. Боже-боже …

Огненная волна омывает ниже живота разом. Пламенею и вспыхиваю.

Вздох Миши, ширится грудная клетка, а потом миг замирает. Он перестает дышать. Как так можно мгновенье с пару секунд растягивается и перепаливает нервы. Заторможенно вжимаюсь в стену.

— Это что? — неодобрительно смотрит на принесенные пакеты.

Сладкое забытье распадается.

Опускаю глаза. Громобой скрещивает руки на могучей груди, сильнее возвышаясь надо мною, хлещет словами.

— Кто разрешал выходить на улицу?

Рехнулась? Куда ходила сама, а если бы что случилось. Жопу бы ремнем надрать. Идиотка малолетняя.

— Я хотела, как лучше.

Теряется и смертельно бледнеет. Недовольно веду плечом.

Хотела она …

— Ян, так дела не делаются. Садись, — отодвигаю стул. — Поговорим.

Опускаюсь на стул первым, складываю кулаки на столе и жду. Поведение Яны заставляет меня с новой силой удостовериться, что при малейшем нажатии, она будто с трамплина в бездну готовится прыгать. Чувствую страх кожей, дышу им в моменте. Пахнет жестью насквозь.

Молчим около минуты. Заговорить первой для нее будет смерти подобно. Не посмеет. Натягивает рукава, прячет руки. Ноги сжимает и низко опускает голову. Все типично …

Наблюдаю за сломленной девочкой, а у самого раздирает живот. От жалости? Вряд ли. Не знаю отчего, с природой происходящего не определился.

Стаскиваю свитер. Мне тоже нужен кислород. Вот же …

Как так-то? Цепляет же. Надо же. Фу-х! Пробирает тоже. От беспомощности ее, от того, что вынуждена лишившись опоры, зажиматься и балансировать. Зависеть должна. Сворачиваю все ненужное в тугой ком, как можно глубже заталкиваю.

— Ян, — хлопаю по столу, толкаю на заниженном, — садись удобнее.

Она отмирает. Нерешительно качается. И тут осеняет. Она, блядь, ждет команды! Одновременно с мыслью насквозь пронзает током. Так это было, да? Значит, Федя идет правильным путем и тот материал, что получил сегодня, вполне себя оправдывает. Даже на началке проясняется, а если копнуть глубже?

— Не надо меня бояться, — добавляю еще тише.

Кивает. Не поднимая головы протискивается за стол. Руки складывает на коленях.

— Подними голову. Посмотри на меня.

Медлит.

Меня не перестает ни на секунду разрывать. Почему так хочется ее защитить, м? Отдаю отчет, что полностью взял на себя ответственность за Яну. Так и есть. Отпускать не хочу.

Вот же, сука, жизнь.

Пробило броню. Насквозь. И сейчас добивает синими лучами. Так смотрит, что сворачивается еще сильнее за ребрами. Достала до самой крайней точки. Убиться о стену можно от тоски прекрасных глаз. Девочка невыносимо красива.

Смаргиваю.

Достаю из кармана фото и пододвигаю.

— Внимательно посмотри.

Тонкие пальчики касаются бумаги. А потом Яна бросает изображение, как ядовитую змею. Закрывает лицо руками, вздрагивает худенькими плечиками. Первая реакция, встать и обнять, но она секундная.

Нельзя!

Нельзя допустить, чтобы она рухнула в жалость к самой себе прямо до самого дна. В ней есть искра сопротивления, крупица здоровой злости, что надо поддержать и разжечь. Ведь выбралась она как-то из адища.

— Примерно в таком же месте была. Но это — не то.

— Задача в другом, — спокойно говорю. — Ян, мне нужно знать правду. Всю. Если ты что-то скроешь, легче не будет.

— Михаил, — поднимает огненно-синий взгляд, — спрячьте меня. Мне больше не к кому обратиться.

— Ты кто такая на самом деле? Что ты от меня скрываешь?

Вздыхает. Теребит рукава, словно сил набирается. Часто-часто дышит, а я как последний урод пялюсь на вздымающуюся грудь. Дергаю горлом и с силой отвожу взгляд. Не пугай же, придурь. Яна еле дышит от страха.

— Одинцова Яна Александровна. Год рождения 2004. Город Н … ск. Отец. Одинцов Александр Михайлович. Лежит в коме. Уже давно. Врачи прогноза не дают. Жизнь поддерживается аппаратами. Мама умерла. Мачеха Крюкова Ядвига Самуиловна. Отношения не сложились. Я в шестнадцатилетнем возрасте была отправлена в религиозную школу за плохое поведение.

— Подробнее.

— Ядвиге не нравилось, что я бунтовала.

— Как?

— Ярко красилась и начала курить.

— Дальше.

— Она выражала беспокойство и заботилась о моей благочестивости. Говорила папе всякое … Что с пути собьюсь и все такое.

Ох, ты. Картина маслом. Везде один и тот же сценарий. Интересно, она ее за подснежниками во благо праздника посылала в лес?

— Что отец?

— Ему было всегда некогда. Он работал. Полностью переложил воспитание на мачеху. Папа после смерти матери закрылся полностью. Мы почти перестали общаться.

Ну, база, чё. Неудивительно.

— Откуда религиозная школа?

— Я не знаю, но кажется, что один из родственников Ядвиги там главный.

— А потом?

Она начинает трястись. Такое бывает, когда уводишь собеседника с удобной тропы. То есть он может говорить ровно и спокойно до комфортного момента, потом начинается игра мимики, жесты, меняется тональность и так далее. Яну колотит не переставая. Как бы жаль не было, но я должен знать.

— Кто такой Никодим?

— Пожалуйста, я не готова, — машет головой. — Я прошу вас. Пожалуйста!

Ладно. Хватит. Прекращаю не потому, что …

Бляха, что сочинять. Мне жалко. Всё?

Пусть я в моменте самый хуевый следак, все равно прекращаю.

Встаю, резко отодвигая стул. От злости клокочет.

На первый взгляд: неугодную девчонку сплавили в школу, а потом в секту, там никто не найдет. Все слишком просто. А где кажется слишком просто, там пиздецки глубокое дерьмо.

Одинцов … копать не перекопать. Не столько много у него денег, чтобы заинтересоваться им раньше, но вырисовывается подноготная так себе. Пованивает.

— Ян, нужно информации больше.

Колотится. На расстоянии улавливаю волны, как пригоршни воды, которые плещут в лицо после жесточайшего похмелья. Мощные, отрезвляющие, но ни хера не помогающие.

Жду пока сойдет первый припадок. Лучше не мешать. Тонкая женская натура, тем более почти сломленная может выдать непредсказуемое.

Считываю эмоции, как языком слизываю. Давай, Яна, говори.

И хрен она прокалывается. Фанатично сверкая синими бомбами, требует.

Не просит. Требует.

— Так что? Поможете.

— Одевайся.

Громобой пронзительно смотрит, и меня пробирает. Одеваться в смысле? За окном ужасная погода и все еще хочу спать после бессонной ночи, куда Миша собирается меня везти. Перебираю ногами, как стреноженная лошадь. От растерянности опускаю руки, я их почти не контролирую. Повисают безвольными плетьми вдоль тела.

А если Михаил решил избавиться от докуки? То есть от меня. Зажмуриваюсь от предстоящей жести. Обреченно понимаю: зачем ему со мной возиться. В голове скачут мысли, как сбежать по дороге. Может удастся ослабить внимание и смотаться. Я должна что-то выдумать, потому что в прямом смысле парализует — не хочу туда. Не хочу.

— Слишком громко думаешь, Ян.

А? Поднимаю голову. Внимательный взгляд проникает за пазуху. Громобой разделывает под орех, я аж сжимаюсь.

— Ян.

— Ты же не отдашь меня?

Вырывается неосознанно. На данный момент очень важно понимать, решится слить докуку или нет. Напряженно выдыхаю воздух, скрещиваю взгляды с нерушимой скалой и требовательно вопрошаю. Моя наглая требовательность от великого страха. Придумываю на ходу, что пообещать, если не захочет.

— Одевайся, — спокойно говорит. — Пока ты со мной, бояться нечего.

— Михаил, — срываюсь в след за ним, беру за руку.

Обхватываю большую ладонь и будто на твердую стену натыкаюсь с размаха. Торможу на максималках, но токового контакта не избежать. Замираем на миг, укутываясь в пелену, пеленгуем друг друга. И я проваливаюсь.

Пол из-под ног ускользает. Плывет. Стопами ярко ощущаю, как плавится ламинат. Это невозможно. Миша действует на меня, как огнедышащий дракон. Сам того не понимая, растворяет до микрочастиц.

Громобой медленно вытягивает свою лапу, мои кисти повисают в воздухе. Остаюсь пустой, будто лишаюсь вселенской опоры. Что за чертовщина, м? Вздрагиваю. За такое слово Никодим выпорол бы меня розгами, как случалось, когда оступалась по его мнению. Стряхиваю с себя морок прошлого, опираюсь о стену.

— Обувайся, Ян.

Дрожа, всовываю мгновенно вспотевшие ноги в ботинки. Шнуровать не могу, запутываюсь. Поддеваю ленты, сую за отвороты берцев.

— Идем.

Миша как обычный человек слова не произносит. Громобой их роняет. Тяжело и гулко.

Молча выходим из квартиры. Он прощелкивает замок. Звук раздается по подъезду эхом, которое назойливым скрежетом остается в ушах, вызывая воспоминания.

— Наказана!

— Выпусти меня. Вы не имеете никакого права меня здесь удерживать, — ору, как резанная.

Обдираю длинные стилеты, размазываю яркие стрелки по векам, молочу кулаками, что есть силы. Страшно! Где Ядвига? Где все? Они обещали, что все будет нормально.

— Не беснуйся, болезная. Смирись. Возьми одёжу. Сыми срам, что на тебе, грязная твоя душа.

В дыру просовывают грубые вещи. Юбка до пят, страшная кофта и платок. Жилетка ватная!

— Не буду тряпье это носить. Верните дубленку!

— Будешь, — ухмыляется бородач. — Еще как будешь. Никодим из тебя дурь-то выколотит. Сестра предупредила … А, ладно, — машет рукой, спешно удаляется.

Ржавая щеколда с визгом проезжает по двери.

Как замороженная ступаю по снегу. Скрипит.

Юматов сажает меня рядом с собой. Куда-то везет, мне становится все равно. Жизнь расплывается, и воля уходит. На смену приходит ненавистное равнодушие. Ненавижу чувство безразличия, только бороться сейчас с апатией смерти подобно. Ноги такие слабые, руки безвольные, голова пустая.

Мы едем недолго. Пока Михаил паркуется, собирает мелочи на по машине, рассматриваю здание. Серое, неприметное и страшное. Из веселого только тисненые буквы на табличке. Миша тут работает.

Пришла пора платить за гостеприимство, так?

Голова падает на грудь. Ну я же взрослая, понимаю, что сама у него осталась, сама просила помочь. Громобой не может просто так держать меня, тем более при тех обстоятельствах, когда обнаружил.

Молча выхожу из автомобиля.

— Идем.

— Миша, — торможу, потому что замыкает.

Упираюсь пятками. Сжимаю рукав Юматова изо всех доступных сил. Ищу его взгляд, впиваюсь. Всем видом немо кричу «пожалуйста»!

А что значит это «пожалуйста» я и сама не знаю.

— Не бойся, Ян. Так надо. Иначе не смогу помочь. Считай, что выполняю свою работу.

Спокойно говорит. Весомо.

Он прав, да. Но в очередной раз хочу убежать. Не надо ему знать! Больше всего не желаю открытия брезгливой правды. Я грязная. Грязная! Он же станет презирать меня. И все тайны моей семьи всплывут. Как на отце отразиться? Пусть он в коме, но есть же надежда, иначе не держали бы столько на аппаратах.

— Яна.

Строго смотрит в глаза. Бегло осматриваюсь, неожиданно для нас обоих совершаю дикий отчаянный рывок. Миша мгновенно перехватывает ускользающую ладонь, крепко притискивает, гневно прикрикивая.

— Что творишь? Не понимаешь, что по краю ходишь? Тебя ищут. Куда бежать собралась и далеко ли?

Да … Да … Надо идти.

— Ладно, — шепчу. — Веди.

— Тихо. Тихо, Ян. Ведут под конвоем. Тебя не за что. Так ведь?

Голос Юматова чужой. Покорно свесив голову, невольно подстраиваюсь под широкий шаг. Пропускаю, как он здоровается с кем-то, не слышу, что отвечает им. Усиленно рассматриваю под ногами темно-серый линолеум или таращусь на ботинки Михаила.

Заходим в кабинет. Там уже сидит его брат, как понимаю. Миша здоровается с ним. Крепкий мужчина цепко и цинично разглядывает нас нисколько не смущаясь. Он даже не старается скрыть неприязнь. Всем своим видом демонстрирует.

— Мих, тебя Антонович ждет. Это захвати, — хлопает по толстой папке.

— Угу, — косится на меня, — минуту. Ян, это Федор. Поговори с ним, как со мной. Я скоро вернусь. Будет хамить, скажешь.

Федор язвительно усмехается. Юматов осекает хмурым взглядом, на что тот смыкает челюсти, открыто и нагло таращится в ответ. Какой же он неприятный. Миша что-то ему еще говорит, не слушаю. Отхожу к окну, обозреваю унылый пейзаж. Серые горки снега, урны и лавочки.

— Садись, Одинцова.

Молча занимаю стул, на который указывает.

— Меня зовут Федор Иванович Юматов. Я проведу с вами беседу, пока Михаил Иванович Юматов отсутствует. Задам несколько вопросов, на которые рекомендую предельно честно отвечать. Ясно?

— Да.

— Как и при каких обстоятельствах ты попала в общину Никодима.

Взрывает. Так всегда спрашивать начинали те самые. Один в один. Растущее сопротивление внутри становится слишком осязаемым, сдерживаться больше не в силах.

— А что? — прищуриваюсь, скрещивая руки. — Сначала имя, фамилию, дату рождения спрашивать не станете? Разве не с этого начинается допрос?

Федор откидывается в кресле и проникновенно удовлетворенно выдыхает.

— А я смотрю ты знакома с процедурой, да? Много раз за жопу брали? Должен предупредить, все пойдет не так, как ты ожидаешь, Яна.

В душе я понимала, что когда-нибудь придет минута, когда придется содрать с себя кожу. Фигурально, конечно. И, видимо, сейчас то самое время с дрифтом тормозит у моих ног.

Исподволь изучаю крайне неприятного человека. Не могу поверить, что он родной брат Громобоя. Коренастый, крепкий как пень, который не вырвешь из земли просто так. Он корнями уходит в землю на много метров, с таким биться себе дороже.

Задавит. Задушит. Высушит.

Если Громобой производит впечатление опасности, но при этом ему доверяешь, потому что Миша внушает что-то такое, от чего веришь. Ему хочется подставить шею.

Федор же отталкивает. Ни малейшей эмпатии, ни луча хотя бы отдаленно напоминающее даже не добро, хотя бы сострадание или понимание. Человечность на границе «ноль».

Передо мной цербер.

— Изучала литературу? Несла ли ее в массы?

Отшатываюсь.

Какая литература, если я там занимала положение совсем иное.

Вопрос настолько выбивает из колеи, что ни сразу нахожусь с ответом.

— Я ничего такого не читала. Тем более никого не привлекала. Вы о чем?

— Все читали, а ты нет? — тон голоса меняется на издевательски сочувствующий. — Как так?

Мне становится противно. Там было в избытке, да. Но я и пальцем не касалась трудов религиозного фанатика. Если не считать трех раз, когда вынуждена была перепечатывать. Вчитываться не старалась, потому что понимать не хотела, что за фигня была.

— Не читала. Я не являлась той, за кого вы стараетесь меня выдать.

— Допустим. На каких собраниях была? Что там происходило?

Смотрю Федору между бровей. Отрешенно замечаю, что у него и брата очень похожий изгиб. Только у старшего Юматова он плавнее. И Михаил красивее. Невольно перед глазами образ всплывает. Границы восприятия расплываются, тают. Все захватывает лишь один.

Жесткие забранные назад волосы. Сжимаю пальцы. Стыдно признаться, но мне иногда хочется коснуться их, почувствовать, как рассыпаются под пальцами. Прямой нос, упрямо сжатые губы. А борода … Миша, как богатырь. Мощный, грубоватый, но это чертово «но!». Оно мне покоя не дает.

Федор нагибается, заглядывая мне в глаза. Типа, куда уставилась. Его взгляд неприятен и цепок. Глаза черные-черные, хваткие и злые. Вырывает из приятных воспоминаний. С шумом и треском возвращает в трескучую реальность.

— Меня заставили. Была один раз.

— То есть тебе разрешалось быть один раз почему? Особое положение?

Молчу. Внутри снова замыкает. Пусть хоть режет — не скажу! Никогда не скажу.

— Ты можешь не ходить, голубица.

— Не называйте меня так. Я — Яна.

— Имя плохое. Благости в нем нет, — поет сладкоголосо первая помощница Никодима.

Меня передергивает. Поджимаю ноги, отворачиваю шею до хруста.

— Иди, дитя, приготовься к исповеди.

Дрянь! Дрянь! Дрянь! Ненавижу ее!

Хочу встать и уйти. Но я никогда этого не сделаю и как бы ни был Федор неприятен, понимаю, там было бы еще хуже. Потихоньку вздыхаю, пытаюсь успокоиться. Миша же меня не отдаст, да? Он обещал помочь. Значит прямой угрозы нет. Нет же?

Но зачем-то меня наедине с Федором оставил. Пошел на доклад к какому-то Антоновичу, а если это постановка и все специально.

В душе подлой змеей растет недоверие, обида и разочарование. Наматывается противным липким комком. Слой за слоем, пласт за пластом. Раздирает, обескровливает. Вновь накатывает беспомощная безнадега.

Да кто я есть Громобою? Несчастная дворняжка, подобранная на улице из жалости. Он даже … Я даже ему не нравлюсь, как объект симпатии. То есть как женщина не интересую. Внезапный явно осознанный факт размазывает вялый стук сердца по организму. Оно начинает дергаться с перебоями. И я понимаю, меня ранит равнодушие Юматова.

Никому нельзя доверять, всплывают в памяти слова отца, когда погибла мама. Я их запомнила на всю жизнь. Только не помогло, попала как цыпленок в суп. Маленькая несчастная дурочка.

— Не было никакого положения, — огрызаюсь.

— Серьезно? Пусть так.

Будто издеваясь улыбается. Вот правда, какой же омерзительный. Всю мужскую красоту маской безразличия смазывает. Про таких говорят «мент», хоть трижды полицейским обзови. Ментяра!

— Иерархия секты. Кто главные? Имена? Живо! — повышает голос.

От рыка вздрагиваю. Не дав понять ничего, он добавляет.

— Я тебе не Миха очарованный. Поняла? Или ты говоришь или …

Неожиданно становится обидно. Несмотря ни на что, ярко ощущаю потребность защитить Юматова хотя бы словесно.

— Неправда. Михаил не очарован. Он сострадающий человек в отличие от вас, Федор Иванович. Человек хочет мне помочь. Это все. Не нужно наговаривать лишнее.

— Ты посмотри, — насмешливо тянет. — Защищает.

Коробит от неприкрытой издевки. Кажется, что от гнева мое лицо идет пятнами. Щеки жжет, сушит губы и язык. Попросить воды не решаюсь, боюсь снова начнет язвить и унижать.

— Я говорю правду. Где Михаил? Наша беседа не похожа на нормальную.

— А ты что хотела, а? Думаешь поверю, что ты чистенькая? Да я такого тут насмотрелся, — сплевывает в сторону. — Понимаешь в чем тебя подозреваю?

— Нет! — кричу.

— А побеги из дома? Когда тебя с собаками три раза искали? Думала не нарою? Ты патологическая беглянка и лгунья, Одинцова.

Зажимаю уши. Зажмуриваю глаза. Почти не дышу, пока вдруг не слышу голос Громобоя.

— Ты че, Федь? — хлопает дверью Юматов. Его лицо багрового цвета. — Какого ты на нее орешь?!

— Все норм. Что надо я выяснил, — поднимается. — Это еще не все, Яна Одинцова, — немного склоняется ко мне.

Бросаю взгляд на Юматова. По лицу перекатываются багровые волны. Громобой застывает двухметровой глыбой. От него идут тяжелые удушливые волны ярости. Миша делает маленький шаг вперед, сжимая пудовые кулаки, рычит.

— Ян, выйди из кабинета. Бегом!

Быстрее ветра выношусь за дверь и без сил падаю в неудобное кресло. Последнее, что слышу, как Юматов рявкает на Федора. Слышу гул, пока дверь сильнее не прихлопывается и звуки совсем исчезают.

Вытираю взмокший лоб, отдираю от спины влажный свитер. Во рту сухо от пережитого, как в пустыне. Если не попью, упаду в обморок. В коридоре нет никакого кулера. Это и понятно, откуда ему взяться.

Ищу туалет. Хотя бы умоюсь. Пока плещусь под треснувшей раковиной, слышу свое имя и тяжелые бухающие шаги.

— Яна, — сдержанный рык полный гнева. — Яна, блядь ты куда делась!

Стряхиваю капли, приглаживаю влажные волосы и выхожу. Юматов налетает нечаянно. Ойкаю, пищу. Не дав опомниться, Миша прижимает к себе, помогает с опорой, иначе свалилась бы.

— Испугалась? — таранит взглядом.

Он злой и чужой. Один лишь стук сердца семафорит о беспокойстве? Или? Что выражает ускоренный молот не знаю.

— Нормально. Он плохой полицейский, ты добрый. Да? Такую избрал тактику, Михаил Иванович Юматов?

Вталкиваю ее в допросную. Запираю дверь. Яна злая, как черт, а я бешусь, как сам дьявол. Федор! Гад подколодный. Заебал своими методами. Психолог нетрадиционных методов допроса. Ведь просил просто поговорить.

Хочется разнести тут все. Упираюсь ладонями в стол, нагибаю голову. Продышать бы злобу, да не выходит ни хера. Тело закупоривается. Бесиво никуда не девается, оно внутри ураганом мечется.

— Минуту, — тяжко кидаю. — Дай мне минуту.

Не вижу реакции. Слышу, шорох и шлепок. Понял. Села. Против воли взгляд поднимаю. Янка ко мне сгорбленной спиной сидит. Дуется.

Я все понимаю. Ни одного шага правильного с моей стороны не было сделало. Майор облажался, как стажер. Все неправильно! От заката и до рассвета. Я держу ее при себе. Нет никакого расследования. Все краями узнаю, рою землю вне управления.

И все почему?

Да потому!

Она мне нравится. Как женщина. Защемило струну и дрожит вибрацией не отпускает. Я хочу ее защищать и оберегать. И не только! Как справится, а?

— Зачем я здесь?

Она так и сидит отвернувшись.

— Ян, ты же понимаешь, что так дальше продолжаться не может. Для того, чтобы найти и обезвредить, мы должны официально открыть дело. Возможностей больше. Будет хотя бы проверка.

— А если я попрошу тебя отпустить меня?

Вот сейчас царапает. Как понимать? Отогрелась и в путь? Нет, платы не требую, по совести можно поступить?

— Не понимаешь почему таскаюсь с тобой везде, Ян?

— Нет, — опускает взгляд.

Мне не хочется объяснять. Не дура же она, все чувствует.

— Я должен был тебя отдать, Ян. Начать расследование, но сам хочу тебе помочь. Поймешь ты это наконец или нет? Не надо от меня закрываться. Ты дальше будешь бегать от них?

— В этот раз не поймают.

Как будто пластинку заело, тарабанит одно и тоже.

— Ты не можешь быть уверена.

Упирается. Упрямо закрывает рот и ни звука. Беру стул, сажусь прямо перед ней. Синие метеоры вновь полосуют беспощадно. Надо же какая. Неужели просто из-за цвета глаз зацепила? Как на крючок подсадило. Не отрывая взгляд, неосознанно касаюсь грудной мышцы.

— Миша, — метеоры прозрачными реками наливаются, — я боюсь.

— Чего?

— Они могут … Ты не понимаешь. Они страшные люди.

— На то я здесь работаю. Тебе нечего бояться. Нужно доверять мне, Ян.

— Не хочу, чтобы ты пострадал.

— Я? — невольно улыбаюсь. — Ну ты чего? Все будет хорошо.

Яна подтягивает коленки к подбородку. Зажмуривается, а я жду. Вот сейчас должна. Еще немного. Пододвигаюсь ближе, даже не вздрагивает. Привыкла ко мне немного.

Черты лица словно из мрамора выточены. Высокие скулы, пухлые влекущие губы. Волосы мягкие, длинные. Ее бы откормить немного и Янка идеал. Хотя мне и так заходит больше, чем нужно. Тянет, сдохнуть можно. Но трогать боюсь.

Я. Боюсь. Смешно же!

Когда чужие чувства заботили? Некогда думать было. Адская работа, круговерть, дома через раз. А тут Яна. И все! Улетели тормоза. Выпала педалька.

Когда произошло сам не понимаю.

— Не будет, Миш. Ты прости за плохого и хорошего. Я же тоже все понимаю, — задирает голову к потолку. По щекам катятся две прозрачные капли. — Расскажу, но, пожалуйста, не начинай расследование. Их не победить, как понимаю. Община очень мощная, находится под покровительством. Пока там была видела мужчин в деловых костюмах. Там вроде как образцово-показательно все, но внутри … Вспоминать не хочу. Даже не двойное, а десятикратное дно. Знаю, что еще есть скиты. Их даже с воздуха трудно найти. Они среди деревьев. Ни подхода туда, ни подъезда. Но не уверена. Просто подслушала, когда на конюшне заставили прибираться. Люди, если туда попадают, исчезают навсегда. И не подкопаться.

Киваю. Подбадриваю жестом, давай дальше.

— Я не ангел. Ядвига странная была сразу. После моих выходок, объявила отцу, что я бесами одержимая. Знаешь, так аккуратно говорила, ненавязчиво. Сначала предлагала закрытые пансионаты, а потом религиозную школу, когда я совсем слетела.

— Почему летала?

Отводит взгляд. Мнется.

— Бунтовала. Не хотела, чтобы у папы кто-то был.

Врет.

— М-м, дальше.

— В последний раз сбежала, когда меня готовились перевозить в один из скитов. Испугалась.

— За что?

— За непослушание.

— Расскажи подробнее, что знаешь об отце Никодиме.

— Властный суровый человек. Степень его религиозности доходит до безумия. Иногда казалось, что он сумасшедший. Порядки там хуже, чем в тюрьме.

В коридоре слышится шум. Дверь допросной дергается, а потом раздается стук. Поднимаюсь, отпираю замок. На пороге стоит мятый мужик в сопровождении конвойного, следом идет Волков.

— Миш, ты что тут? — заглядывает. Его брови ползут вверх. Сашка вытягивает губы трубочкой, глаза загораются. — Какая, а? Ты долго?

— Свободно, — выдаю с наездом. Не хера таращится, что никогда девушек не видел. — Ян, — тяну ей руку. — Рожу отвернул, — рявкаю на мятого урода.

Протаскиваю ее, закрывая спиной. Нечего под любопытными взглядами ходить. Заебали разглядывать. Злясь неизвестно на что, быстро тащу ее за руку.

Заявление мне подписали, так что с сегодняшнего дня официально в отпуске. Еще один мой проеб конкретный. Приволок Янку с собой, дело не открыл и сваливаю в отпуск. Мне прямо сейчас надо увольняться, никогда еще столько дров не ломал. Короче, подумаю крепко как поступить дальше. Мыслей сейчас по ее душу — зеро! Как в мозги нассали. И это пиздецки бесит.

— Миша, — разворачиваюсь резче, чем надо. Вот же настырная, почти под ноги влезла. Балансирую, чтобы не навалиться, хватаюсь одной рукой за стол, другой Яну подхватываю. Получается так, что задом присаживаюсь на боковину и до уровня лица нечаянно поднимаю Янку. И вновь синие звезды в мои черные врезаются. — Ой …

Случается полный апокалипсис.

Ничего не хочу анализировать. Ни. Че. Го. Мне нах не надо. Я просто хочу ее поцеловать. Нет, не так. Не поцеловать. Не знаю куда ей упирается оголтелое желание, но Яна стремительно краснеет. А я почти от ее губ не отрываюсь. Мне надо. Прямо сейчас пиздецки надо.

Сгорая от стыда, еду уставившись в окно. Юматов тоже молчит. Ни слова.

Господи, он почти меня поцеловал. Еще немного и засунул бы язык в рот. Воспоминание о прикосновении кипяточных губ бросает в неконтролируемую дрожь. Я познала мужские губы давно, но Мишины … Ох, это отдельная песня. И волнение, кстати, тоже.

Горячо. Стыдно и так сладенько, что в глазах плывет. Впервые такое ощущаю, раньше никогда. Горю, поворачиваюсь в сторону Юматова.

Какой он.

Никогда не любила рафинадную внешность, не понимала отчего тащились одноклассницы, разглядывая акки бой-бэндов. Слишком они сладенькие. Невольно думаешь, а может они все же того … Слишком красивенькие.

А Миша другой. Он как мощный Атлант. Грубый, хмурый, но такой … такой … Притягивающий и вообще. Да боже мой!!!! Сжимаю кулаки и отворачиваюсь. Полыхаю пуще прежнего.

— Не бери в голову. Ничего такого не случилось.

— Это для тебя ничего такого.

— Да? То есть ты ни разу …

— Миша! — возмущенно ору.

— Ян, что такого?

— Я целовалась, — отрезаю. — Все?

— И все?

— Я не хочу говорить на эту тему.

— Хорошо, — пожимает плечами. — Как хочешь.

— Можно тебя попросить?

— Мгм.

— Давай не будем сегодня говорить о моем прошлом. Так можно?

— Сегодня не будем. Посмотри там на заднем сиденье пакет.

— Что там?

Лезу и с удивлением открываю коробку. Коньки?!

— Миш, — хлопаю ресницами.

— Покатаемся? — слегка кивает назад. — Я лет десять на был на катке.

Не в силах вымолвить ни слова, киваю. В голове никак не складывается пазл из катающегося Юматова и веселой атмосферы вокруг. Ему больше всего подходят слайды из черно-белого фильма «Горох грехов».

— Ты умеешь?

— Когда-то умел, — улыбается краешком губ. — Давай отвлечемся. Тебе успокоиться нужно.

— А откуда коньки? Они же женские.

— Сестры. Машину мою брала и оставила, а себе из проката возьму.

— А-а, ясно.

Мне внезапно очень хочется посмотреть на эту таинственную Инну. Прямо до колик в животе. Слышу о ней постоянно. Она точно сестра?

Внутри словно пузырьки лопаются. Мне хочется немного покататься. Все так навалилось в последнее время, разгрузиться бы. Понимаю, что неразумно подхожу ко всему, надо бы основную проблему решить продуктивно, но не могу не поддаться соблазну. Тем более с Громобоем.

Ничего плохого не случится. Миша гарант, я знаю.

Странно, разве так бывает, что за максимально короткое время ТАК проникаешься человеком? Закусываю губу и опять зажмуриваюсь.

— Выходим.

— Все?!

Выглядываю в окно. Слева за кустами елок, виднеется небольшой каток. Народа — жуть. Ой, уже волнуюсь от предвкушения.

Юматов высаживает меня и берет коньки. Застегивает куртку, закрывает горло и натягивает шапку глубже. Недовольно соплю, я не малолетка, чтобы вот так заботиться. Еще бы варежки на резинке нацепил. Отлично, теперь похожа на черт знает кого.

— Замерзнешь же, — нажимает на кончик носа.

Молча берет за руку. Я снова подстраиваюсь под шаги, тороплюсь. Мы достаточно быстро доходим до места. Пока шнуруюсь, жду Громобоя. Он садится рядом минут через пятнадцать.

— Помочь?

— Я справилась.

Миша проверяет шнуровку и удовлетворенно выдыхает.

— Молодец. Грамотно.

— Пошли, — смущаюсь и сама теперь хватаю его мощную лапищу.

Едва ступив на лед, Юматов разгоняется. Стою, открыв рот, он точно хоккеем не занимался? С ходу такой лёт набирает, что ахнуть можно. Есть что-то, что Михаил не умеет? Восторженно хлопаю в ладоши. Он не слышит, да, но я больше себе восторг, полученный от него, выражаю.

Плавно скольжу. Радуюсь тому, что тело помнит несмотря на большой перерыв. Несмело прохожу огромный круг, Миша проносится мимо меня пару раз. Бросает взгляд, убеждается, что все нормально и снова улетает. Гора на льду. Хочется улыбаться.

На втором круге забываю о страхах. Качусь с выкрутасами, выделываю ногами всякое. Шапку снимаю, освобождаю волосы. Мне так хочется закрыть глаза и раствориться в чудесных ощущениях. Впервые нет страха, нет ужасного давления обстоятельств, нет ничего, кроме удовольствия.

Лечу.

Раз и я в кольце. Выворачиваюсь, только Громобой не пускает. Пищу, а он сдавленно смеется. А потом к макушке прижимаются горячие Мишины губы.

— У тебя много сюрпризов. Да, Ян?

Молчу. В шоке от мощного тела, которое прижимается сзади. И опять этот ток. Снова простреливает от макушки до пяток. Несмотря на холод, вновь становится жарко.

Объятья Юматова можно сравнить с приятными волнами, которые ловишь от самого потрясающего массажа в мире. Это как будто дотрагиваются до самой эрогенной точки тела. Мне так кажется. Кроме приятной вибрации больше ничего не ощущаешь, другое в потрясающий момент не доступно.

Ноги подкашиваются, хватка усиливается.

А-а-й …

— Да нет, просто …

Дыхание перехватывает. Слов больше нет. Они вдруг закончились.

— Шапку зачем сняла? — опаляет горячим шепотом. — Только выздоровела.

— Мне нормально.

Вау! Улетаю растекающимся облаком дрожащего эфира. Разряды от пальцев Миши пробивают куртку и напрямую шарашит прямо в эпицентр.

— Ш-ш-ш, — обдирает дрожью от него. — Не спорь, — шапка вновь перекочевывает на голову. — Еще кружок?

— Ага …

И снова его нет. Дубленка с вывороченным воротом стремительно удаляется. Что за фокусы. Усиленно моргаю. Он специально меня дезориентирует, это прием такой?

Пораженная и оглушенная медленно качусь. Что он хочет всем этим сказать? Я теряюсь. Волнительно жутко. По всем показателям нравлюсь же. Поверить в такое очень трудно. Плаваю в сладком вареве ощущений, вся вялая, разморенная.

Едва-едва переставляю коньки, разбирая свои собственные чувства под микроскопом. Кожей ощущаю как Юматов за мной наблюдает. Колпак защиты работает без перебоев.

И вдруг щеку начинает немилосердно жечь. Висок ломит со страшной силой. Ноги перестают слушаться. Замедляюсь еще. Странные ощущения.

Возможно, перепад давления или слишком большая нагрузка, не знаю. Доплетаюсь до лавочки, чтобы не беспокоить Юматова, взмахиваю рукой, посылаю улыбку и делаю вид, что перешнуровываю коньки.

Незаметно с беспокойством шарю по толпе взглядом. На меня что-то давит. Тревожусь и нервничаю. Вдруг в толпе замечаю мужика. Он меня снимает на телефон через натянутую сетку рабицу. Напрягаю зрение, в сумерках плохо видно. Точно. Тот самый, что спрашивал какой-то бульвар. Оторопело смотрю на него, он на меня наоборот — нагло и ненавистно.

А потом дотрагивается до шеи, вытягивает цепочку. Демонстрирует.

Мне становится нечем дышать. Откуда он …

Нашли они? Или просто сумасшедший? Я же ни разу нигде его там не встречала. Из прошлых ищеек всех знаю, такого не было. А те в свой круг никого не пускают. Чревато, все ограничено и просто так не проникнуть.

А цепочка тогда? Как с ней быть?!

Вскакиваю. Догоняю Мишу.

— Может домой?

— Устала?

— Ногу натерла. Болит.

— Да? — пронзает взглядом. — Ладно.

Разворачивает за плечи в сторону выхода. Легко обнимает, помогая двигаться.

Потихоньку успокаиваюсь. Пока Юматов осматривает мою якобы натертую ногу, шарю по месту, где стоял неизвестный. Его нет. Будто испарился.

— Болит? — нажимает на стопу. Трясу головой. — А здесь?

— Когда сняла, вроде бы прошло.

— Размер не тот может?

— Наверное. У меня полнота больше. Видишь?

Юматов внимательно изучает меня. Глаза вновь темнеют, становятся суровыми черными омутами. Бли-ин …

— Приедем домой, полечим.

От избытка впечатлений сегодняшнего дня позволяю себе положить Мише руки на плечи. Он удивленно смотрит и ни слова не говорит. Глажу его по щеке. Сумасшедшая! Но поделать с собой ничего не могу.

— Спасибо.

— Мгм. Нормально все, Ян, — отстраняется так, чтобы не обидеть. Убираю руки. Не поверил? Ругаю себя, надо было врать убедительнее. — Поехали.

Пока мы идем, Юматов все время оборачивается. Клянусь себе, что как приедем домой, я ему все расскажу.

Но! Едва коснувшись подушки, мгновенно засыпаю, но даже когда сплю, ярко ощущаю, что рядом он.

Миша.

В мерцающей темноте рассматриваю Яну.

Спит. Очень крепко спит. Это стресс. Она из него по сути и не выходила. Не знаю, что там было у нее, но явно очень неприятное. Только сегодня дышать начала. Пусть дышит. Пока пусть.

Какая она …

Свет от луны падает на жемчужную кожу.

Яна поворачивается на спину и запрокидывает руку за голову. От движения грудь колыхается, и легкая футболка задирается, обнажая совсем немного, но мне хватает, чтобы окончательно потечь чердаком.

Надо уходить и чем быстрее, тем лучше.

Надо … да? Надо …

Да не могу я! Не хочу и все. Смотрю на нее. Хочу дотронуться. Просто сдыхаю от желания. Сажусь рядом. Нет возможности себя окорачивать, останавливать. Не выдерживаю и кладу ей ладонь на живот.

Ну вот и пиздец мне пришел.

Тонкая кожа подрагивает под моими горячими пальцами. Явно чувствую пульсацию. Касаюсь нежно, еле уловимо и поддавшись накатившему порыву сдвигаю ладонь вверх. Останавливаюсь прямо под грудью.

Задерживаю дыхание. В разящем порыве сгибаюсь пополам. Коротит по-звериному жестко. Лучше бы я сдох прямо сейчас, потому что именно теперь ярко ощущаю, что отдал бы все что есть за ночь с ней. Готов даже за неполноценный секс топить, просто чтобы дотронулась до моего члена, просто чтобы обхватила рукой и…

Нельзя. Испугается.

Что делать с химией, м? Что мне с ней делать? Чем пригасить бушующую соду уксусом. Она шипит, как бешеная. Реакция не заканчивается.

Уйти надо. Прям сейчас встать и свалить. Куда угодно, хоть к черту на рога.

Тянется подо мной. Пальцы непроизвольно пляшут по горячей коже. И снова ток через подушечки бьет. Хочется сунуть башку под ледяную струю и хоть немного прийти в себя. Остудиться, скинуть жар. Вся херня в том, что не хочу шевелиться, продолжаю жадно втягивать в себя ощущения.

— Холодно …

Бормочет во сне, поджимает ноги.

Натягиваю одеяло, разрываю наш мучительный контакт. Подсовываю с одного бока, чтобы удобнее было. Яна перестает дрожать, расслабляется. Нагибаюсь поправить второй край. Сейчас сделаю и свалю отсюда к чертовой бабушке, иначе беды не миновать.

Малышка во сне накрывает ладошкой мою руку, тянет к себе под грудь. Не остается ничего, кроме того, чтобы лечь рядом и обнять со спины. Отодвигаюсь немного, чтобы не упираться в задницу стояком.

Не дай бог проснется. Отпираться уже будет нечем.

Ерзает.

Хорошо, что между нами одеяло. Это очень даже прекрасно. Но мне если честно хватает. Тело как наркоман на закладку реагирует. Плевать, что радар притупился, все равно цель внутренне настроенными лучами ощущаю безошибочно.

Отодвигаюсь еще.

Она за мной. Ведь спит же. Вижу, что крепко спит. Не притворяется. Да что ж ты делаешь, Ян!

У меня футболка хоть выжимай и стояк бетонный, а ты как тень. Что мешает встать тебе, Миш? Закрадывается подленькая мысль. Ведь ничего же. Ну вали тогда, чего ты.

Мучительно сглатываю.

И вот тут фаталити — она поворачивается.

Лицо Яны близко. Губки распахнуты, она глубоко и размеренно дышит. Волосы упали на лоб. Вытягиваю руку, отбрасываю густую прядь. Мягкие какие. Бровки идеальные, в разлет. Носик аккуратненький, немного вздернутый. И губы.

Это не губы, это самое настоящее искушение. Грех. Ключ от врат адского рая.

Можно мне немного, а? Только коснусь и все. Только попробую. Я немножко.

Проклинаю себя, но все равно лезу ближе. Сердце колотится навылет. Трясет как не знаю кого. Блядь, надо было себя как оборотня наручниками к батарее пристегивать, авось помогло бы.

Только поздно.

Я совсем чуть-чуть.

Теплое дыхание обволакивает. Яна пахнет сладкой карамелью. Мне болезненно, очень чувствительно. До рези в губах хочу ее рот. Еще на пару миллиметров приближаюсь и Яна распахивает глаза.

Ба-бах! В груди с треском разрывается на ошметки сердце. Яркая сияющая синь собирает куски назад, бережно смыкает, склеивает.

Хрупкая стеклянная реальность с зыбкой и колкой поверхностью. Ага … Я, сук, по ней сейчас иду.

— Ян …

Глаза шире распахиваются. Начинает дрожать. Робко кладет ладошки на плечи, сдавливает. Смотрю на пухлые губы, оторваться не могу. Они влажные, потому что Янка их постоянно нервно облизывает.

Головой понимаю, надо слезть с нее, но не могу. Прибивает насмерть, приколачивает. Ложиться всем весом не рискую, держусь на локтях. Это самая мучительная планка за всю жизнь. Твою мать, размазывает по полной. Совершаю рваный вдох, оказывается все это время еле-еле гонял кислород.

— Миш … Ты … Я не …

Срывается с желанных губ горячим шепотом.

Медленно слишком затяжно моргает и снова лижет рот. С хриплым сипом втягиваю еще дозу воздуха. Адовый пиздец в действии. Кто-нибудь оттащите меня, справится с собой без вариантов.

Прикрываю глаза, судорожно сглатываю слюну. Крупная дрожь ползает по загривку. Твою ма-ать … Схватить бы. Разложить и ворваться так, чтобы искры из глаз. Но нельзя. Я ж понимаю.

— Тихо, — нахожу силы сказать. Касаюсь пальцем скулы, рисую что-то, жадно выискиваю знаки согласия на продолжение, потому что хочу больше всего ее. Нежно добираюсь до границы ротика и не встретив сопротивления обвожу по контуру. Распахивает губы сильнее. В моменте нечаянно языком до подушечки дотрагивается. Вздрагиваю всем телом. Она ответно взбрыкивает, немного прижимаю, чтобы успокоилась. — Не бойся.

Во избежания полного отрыва башки, переворачиваю на себя. Прячу полыхающее лицо на своей шее. Жжет … Яна распахнутым ртом прижимается. Дышит прямо в очумело бьющуюся вену.

Как мне выжить? Как не спалить здесь нахрен все?

— Если ты не захочешь, Ян, — сглатываю ком и подкрепляю слова нежными чувственными поглаживаниями по спине и бедрам. Она невольно прогибается. Движения неловкие, Яна просто следует за моими руками, но хватает на максимум кайфануть даже от такого невинного движа. Передоз кайфа мощнейший. Хочу пиздецки, но не могу вот так нагло взять. Она же даст без боя, а мне важно, что потом. — Ничего не будет.

Прижимаю еще сильнее. Гладить не перестаю.

Мое тело подводит, конечно. Все увещевания гаснут в сравнении с тем, что стояк почти насквозь Яну протыкает. И она почти сидит на нем. Поддавшись порыву, прижимаю сильнее к кровати разведенные колени, и мне мало. В глазах темнота со сверкающими периодически огненными шарами.

Перемещаю ладони на талию, в порно-припадке насаживаю на себя, почти подкидывая на гудящем члене. Зудящей головкой прямо в шов попадаю.

— А-ах! — вскрикивает.

Контроль улетучивается. Его нет. Он сдох.

— Иди ко мне, Ян.

Переворачиваю ее, вновь нависаю. Меня сейчас вырубит от накатывающих эмоций. Втягиваю запах Яны, не выдерживая снова курсирую к губам. Схожу засасывать не решаюсь. Соприкасаемся распахнутыми губами, медленно сходим с ума.

— Миш, — имя-выдох. Пальчики хватаются за ворот, переползают на затылок. — Я боюсь.

И сама робко целует.

Отвечаю сдержано, потому что, если сделаю так, как хочу, она испугается. Я жадный зверь и жесткий. Есть свои загоны, но ей ничего не покажу. Яна дорога мне. Ага, так вот прям и есть — очень дорога. Может и больше, я не соображаю сейчас.

От поцелуя плыву. От ее горячих губок разрывает надвое.

— Не бойся. Все будет хорошо. Ты со мной, Ян … Ты со мной …

— Миша, — синие очи впервые стали мутными, ее волочет. Моей девочке нравится, тело выдает и говорит само за себя. Остальное в голове. Трусь о ее носик своим, поощряя говорить дальше. — Я ни разу … У меня не было …

Да!

Да!!!

Я знал.

Задерживаю дыхание. Выгибаю горб вверх, поднимаюсь на руках. Даю ей возможность оценить, она должна понять, что сказала важную вещь для меня. Не все равно! Мне впервые в жизни не все равно!

До сегодняшнего дня не подозревал, что Янка для меня.

Может такое быть, что девочка за короткий промежуток влетает в тебя, как смертоносное оружие и остается навсегда, детонируя в сердце бесконечно. Вот и она так.

После ссоры с Федей перемкнуло. Я буду ее защищать. Даже если выяснится, что она преступница с мировым именем. Буду.

— Мы осторожно. Ты сама хочешь? Это важно. Потому что если ты не готова, то …

— Миша, — горячие руки кольцуют шею. Склоняю голову. — Ты не подумаешь обо мне плохо?

— Нет, — отрицаю предположение. — Я буду твоим первым, Ян.

— Моим? — вкладывает иной смысл.

Жадно ждет ответ, и я не подвожу. Отвечаю на скрытый посыл.

— Твоим, — подтверждаю.

Приподнимаю с кровати, чтобы снять одежду. Не спешу. Хотя терпеть уже не могу. Руки трясутся, тело требовательно ноет. Я как наркоман передозник, чем больше трогаю Янку, тем больше хочется. Различие в том, что я не умираю от невыносимой концентрации, а желаю еще больше, еще сильнее.

— Вот это снимем?

Тяну за тонкую майку. Яна послушно поднимает руки. Как только майечка слетает, в тусклом свете выразительно покачивается небольшая упругая грудь. Сглатываю. Красивее, чем я себе представлял. Член начинает не просто выкручивать, его выламывает. Любое неосторожное движение и взорвет.

Отбрасываю свою футболку, даю ей привыкнуть к себе. Тут искушенные женщины в ступор впадают, переживаю за Яну. Максимально расслабляюсь, боюсь испугать прокачанным торсом. Это не рисовка, это был загон, теперь расплачиваюсь. Там все слишком …

Яна боязливо вытягивает пальчик и ведет по терке пресса и ниже. Втягиваю живот, еще сантиметр вниз и все — вынесет. Судорогой сводит тело, спазмами захватывает. Как выдержать, она же девственница!

Осторожно отвожу руку Яны с опасной зоны. Не отводя взгляд, добираюсь до ее штанов и медленно тяну вниз.

Широкая резинка касается лобка, замедляюсь... Не тороплю, даю привыкнуть.

Стягиваю ниже, когда дохожу до желанного обнажения плоти, Яна подхватывает ткань и судорожно натягивает назад.

Что за … Поднимаю взгляд вверх и столбенею.

Мне страшно. Так страшно, невыразимо.

Я же сама согласилась, а теперь пячусь как полудохлый рак, задыхающийся без привычной среды обитания. Разрывают мозги омерзительные воспоминания, долбаное проклятое дежавю. Пытаюсь не заорать благим матом, раскрываю глаза, успокаиваю себя, что передо мной Михаил. Шарю по нему руками, в который раз взглядом лицо ощупываю, чтобы лишний раз убедиться — передо мной Громобой.

Нежный. Надежный. Возбужденный.

Пусть будет Миша, пусть он. Я хочу отдаться именно ему сейчас. Потому что, если случится вернуться в адово капище, меня там беречь уже никто не станет.

Отпускаю резинку.

— Яна, — Миша нависает надо мной. — Что-то не так?

Сжимаюсь, сворачиваюсь в пружину. Часто дышу, успокаиваю себя тем, что Юматов иной. Он не такой, как гнусный озабоченный фанатичный придурок, который … Нет … Не х-хочу-у-у …

Убегаю от воспоминания, спрятав лицо на груди Громобоя. Он такой теплый, такой родной. Вдыхаю запах, насыщаю себя. С дрожащих губ срываются частые выдохи. Переработка кислорода работает по полной. Мое сердце молотит и молотит.

Миша не способен на ужас и мерзость. Это самый лучший из мужчин, что знаю.

— Сейчас.

Хватаю за мощную шею, припаиваюсь что есть мочи. Влезть под кожу хочу, настолько защиту ярко ощущаю. Пусть мне не кажется все, пожалуйста. Пусть все будет так, как думаю и мечтаю.

— Тихо, малышка.

Миша берет, поднимает как пушинку. Я через секунду на коленях, он обнимает и немного покачивает. Тихо шепчет разные слова. Гладит.

— Миш, прости.

— Глупышка, — теплые губы касаются макушки, — не надо переживать.

— Я не …

— Я такой страшный?

Слышу по голосу, как улыбается. Мотаю головой и глаз поднять не могу. Снова прячусь.

— Дело не в тебе.

Вздыхает.

— В прошлом, да?

Киваю.

— Отложим, Ян. Я бы не хотел, чтобы ты боялась.

Цепляюсь за Громобоя, как обезьянка. Лезу куда-то выше, забывая, что сижу перед ним с голой грудью, в последний момент соображаю. Потеряла стыд, валяется совесть забытой на полу. И что? Важнее другое.

— Я хочу, чтобы ты был первым.

Молчит. Лишь вздрагивает и сильнее прижимает. Неловко должно быть, что как последняя портовая девка выпрашиваю, да? Но нет. Я реально хочу, чтобы Громобой стал первым мужчиной. Не знаю, что ждет дальше, не хочу знать. Гоню из души поганые предчувствия. Пусть Миша будет! А там хоть трава не расти.

— Ян …

— Миш, пожалуйста.

— Янка, — прижимается крепче, — понимаешь, такое предложение... Я не смогу отказаться, — продавливает сквозь зубы. — Но я чувствую, что ты для меня не просто так. Важнее! Слышишь? А мне бы не хотелось … — сглатывает. — Ты мне нравишься, — берет за подбородок и в глаза заглядывает. Взгляд пьяный-пьяный. Одурманенный. — Очень. Я бы хотел с тобой чего-то большего.

Внутри ядерный взрыв разносит все в клочья. Все оголено и обострено дальше некуда. Плыву в густом кипяточном мареве, возношусь и падаю. Шепчу почти в беспамятстве.

— Ми-и-ш … Ты такой … Я тебя …

Сама вжимаюсь в губы и целую. Господи, разве так бывает. Крепче обнимаю, еложу грудью о его и тихо схожу с ума. Никогда не знала мужчин, а с ним все грани отпираются. Моего размаха едва хватает, чтобы обхватить, но руки все равно не смыкаются.

Громобой целует нежно, очень осторожно и так горячо. Я в эту минуту его отчаянно желаю, как мужчину. Не пугают размеры, не боюсь ни роста, ни громады, ни огромного члена, что упирается между раздвинутых ног. Ничего!

— Не бойся, — спиной кладет на кровать и вновь нависает. — Если что-то не так, скажи.

— Ладно, — лепечу в ответ.

Спина Юматова огромная, бугрится и поблескивает. Он склоняется ниже, смыкает губы на груди. Шиплю сквозь зубы, ни на секунду не отводя взгляд. Вижу влажный язык, жадный рот. Острая невероятная волна окатывает с головы до ног. Язык Громобоя путешествует по ключице, соскам, животу. Несмотря на свое состояние, понимаю — Миша сдерживается.

Не знаю откуда во мне берется смелость, не хочу думать, я просто поддаюсь инстинктам.

Тяну его вверх, снова жадно впиваюсь в рот. С пару секунд целуемся, а потом Юматов отрывается.

— Ян, — так смотрит, внутри все тянет, пульсирует от такого взгляда, — все хорошо?

— Да.

— Продолжаем?

— Да.

— Слушай меня, — взгляд насквозь. — Прежде чем станешь моей, знай. Чтобы не случилось, ты реально моя, Ян. Я тебя никому не отдам. Так вышло, — сглатывает слюну. — Запал так, что самому страшно.

— Так бывает, Миша? Потому что я … — не знаю, как объяснить, не понимаю.

Все слова закончились.

— Бывает.

Громобой весомо подтверждает. А потом так нежно целует. Так нежно … Так ласково и сладко, так … О-о-о …

Где там наши сердца? Выскочили от круговерти, оторвались, покатились по воздуху причудливо сплетаюсь и проростая друг в друга. Если у Громобоя так, то обо мне и говорить нечего. Немо и предано зеркалю взгляд и киваю, соглашаясь с любыми действиями.

Стягивает с меня штаны. Как только остаюсь совершенно обнаженной, разводит ноги и устремляет взгляд прямо туда.

— Ничего прекраснее в жизни не видел.

Ведет ладонью по лобку, задевает клитор, меня будто током бьет. Подпрыгиваю почти. Оставшаяся одежда Миши летит на пол. Он абсолютно голый. Это … Это … Он такой большой. Везде! Особенно там. Огромный.

— Все хорошо, — тепло тела окутывает и расслабляет. — Постарайся расслабиться. Детка-а … Какая красивая …. Маленькая моя …

Взволнованно вцепляюсь в могучие плечи. Я ему доверяю.

Нас трясет обоих. Сильно и мощно.

— Ш-ш-ш, — шепчет, отвлекая поцелуями, утыкаясь влажной головкой во вход. Стараюсь не дергаться. Но как только Миша надавливает, протыкаю плечи ногтями. Шиплю. — Тихо, малышка. Ян, посмотри на меня, — впиваюсь взглядом. — Ты моя девочка, — еще немного вперед проходит. — Моя самая-самая. Сразу сразила … Ш-ш-ш … Моя … Яночка … Нежная … Чистая … Хрустальная …

Рывок очень ощутимый.

На эмоциях задираю ноги еще выше, пытаясь выползти, но не понимаю, что тем самым облегчаю Мише задачу. Он полностью во мне. Пищу не от сильной боли, больше от страха.

— Миш …

— Не двигайся. Надо привыкнуть. Яночка …

Стараюсь дышать. Сильная боль понемногу уходит, оставляя место саднящей растянутости. Громобой так проникновенно что-то говорит, едва уловимо целует. Я верю в моменте, что очень нужна ему.

Он так смотрит. Горит. Мощный. Мускулистый. Неуязвимый.

Пожалуйста, Миша, кричу про себя, будь со мной. Я же больше без тебя не смогу.

В ответ могу лишь обнимать и ждать, что дальше.

— Полетели, малышка?

Первый плавный медленный толчок заставляет тихо застонать. Мне и больно, и невыносимо приятно. Ощущения странные, такие разные. Член Миши огромный, распирает на максимум. Рука под колено, раскрывает ноги шире. Поддаюсь. О-о-й … М-м-м …

— Больно?

— Не знаю, — взволнованно растерянно кусаю губы. — Не понимаю … Немного совсем.

Еще немного, еще чуть. Все смешивается, сваливается в кучу. Пытаюсь разобраться, но все бесполезно. Миша мой дирижер, я его скрипка. А-ах, как он так делает …

Больно … Хорошо … Хорошо … Я не знаю … Ой … А-а-ах … какая болезненная увлекательная карусель. Как это все … прекрасно и …

— Такая узенькая, — стонет он, — такая сладкая. Ян … Да твою ж … — закрывает глаза, медленно двигаясь во мне. Каждый толчок тугой, наполненный, основательный. — Пиздец, сдохнуть можно … А-а-а …

Замучил Яну.

Спит, как ангел. Как было отпускать её, а? Когда мозги выгорели, вместо головы мешок с пылающими углями. Жру себя за то, что чуть на второй круг не вывел. Мне мало. Так мало, что из кожи навылет. Из собственных костей выкручивает, из мяса рвет. Я жадный до одури.

Отвернуться бы. Хоть на минуту выдохнуть, хоть на секунду. Тихо перекладываю подушку в изножье, трамбую, подсовываю под спину. Закидываю руку за голову, нашариваю пачку на тумбе. Выуживаю одну, подкуриваю.

Выдыхаю сладкую горечь. Сквозь плотный дым на девочку смотрю. Что же дальше? Мысли плывут, цепляются одна за одну. Яна сопит тихо-тихо. Грудь мерно вздымается под майкой, бретелька сползла. Хотел, чтобы голой осталась. Стесняется пока. Вон даже трусики назад натянула. Вздыхает и ножки разъезжаются. Взгляд цепляется за темное пятнышко. Кровь.

Смотрю на свой член. Подсыхают разводы … От воспоминания кожа начинает натягиваться. С поясницы переползает нарастающая пульсация.

Прерывисто усмиряю дыхание. Надо успокоиться.

— Миша-а-а …

Шепот Яны неразборчиво слетает с губ. Подрываюсь, думая, что она проснулась. Нет, во сне шепчет. Девочка моя маленькая. Как маньяк рассматриваю мельчайшую деталь на лице. Впервые спит спокойно. Я наблюдал за ней ночами, знаю, как она спала. Дергалась и вскрикивала. А теперь нет.

Хочется целовать.

Ч-черт! С силой удаляюсь. Сажусь на прежнее место. Тру лицо, лоб. Попа-ал …

Выстроенная жизнь летит в задницу. С Яной нужно что-то делать. Она заявлена в розыск. Со дня на день появятся ориентировки, я и так сдерживал сколько мог. И что потом? У меня в хате живет разыскиваемая девочка. Я майор, должен реагировать.

Только не отдам же. Особенно теперь.

В целом ситуация не очень.

К секте не подкопаться. Там сто ходов. Вуалей накидано до хера, пока подкопаешься к главному капищу, времени пройдет много. А просто так вломиться никто не даст. В официальной версии общество спонсируется серьезными людьми. Образцовое заведение, твою мать. Короче попали мы.

Есть резервный вариант, который может сработать, но вряд ли.

Пошлет меня нахер сразу же. Не сложилось там никак. Разногласия на первый план вышли. Слабое утешение, но, если коснется придется разрабатывать и такую версию. Иначе полномочий не хватит.

— Федя, блядь, — зажимаю трубу и выматываюсь на кухню. Прихватываю большое полотенце и неловко мотаю бедра. — Але, — ногой дверь захлопываю.

— Короче! — рубит он. — Пакуй свою Яну и бегом сюда. — За нее нашему звонили. Ориентировки пришли. Мих, ты понимаешь, чем рискуешь?

Сжимаю зубы, молчу. Перевариваю информацию.

— Ночью пришли?

— Да. Он сейчас там. Рвет и мечет. Скоро вызывать будут. Одевайся. Не дожидайся звонка.

— Что за спешка?

— Миха! — нажимает брат. — Ты лучше подумай кого дома прячешь. Понимаешь, что тебе пиздец. Ты ее на работу притаскивал. Ее половина отделения видела!

— Какая половина! — повышаю голос. — Дежурный в лицо только. Она в капюшоне ходила, я сам ей почти до подбородка натянул. Мало ли кто!

— Тебе мозги отстрелило? — злится брат. — Ебанулся?

Да, так и есть. Из лучшего сыскаря превращаюсь в сопливого первокурсника. Знаю все, но сопротивляюсь. Все так, как Федя говорит. Мне изо всех сил хочется развернуть ход в обратную сторону, сгораю заживо.

Трешак уже начинается. Крючок спустили чуть раньше, чем я планировал. Просчитался конкретно. Недооценил влияние секты.

— Заткнись.

Открываю форточку, впускаю ледяной ветер. Под воздействием холода мгновенно гусиной кожей покрываюсь. Прочищаю мозги. Колдовство малышки откладываю в особый ящик, упаковываю до поры до времени. Никуда сейчас не потащу. Здраво нужно оценить обстановку, а потом начать действовать.

Смысл сдавать ее раньше времени. Да и не сдам я ее. Понятно же, так?

Подтверждаю словами.

— Федь, сегодня без нее.

— Дурак ты, Мих, — сокрушается.

— Предлагаешь безвинную девочку отдать снова? Ты же сам видел, что с ней было. Нет?

— Мгм, — мычит, зажимая зубы. Щелчок зажигалки и выдох. — Ты не думал, что ей в каземате пока безопаснее будет?

— Что нарыл? — настораживаюсь.

— Пока ты там с ней на катке юзаешь, я за тебя работаю.

— Короче! — обрываю.

Цокает.

— Приезжай, не по телефону это все. Давай встретимся у Добина. Через... ммм … час.

— Выезжаю.

Быстро одеваюсь. Стараюсь не шуметь. Засовываю в карманы самое необходимое. Прежде чем уйти, захожу к Яне. Поправляю сползшее одеяло, натягиваю на голый животик. Пока из-под ноги выправляю, просыпается.

— Ты куда? — хлопает сонно глазами.

Молча целую и так зацелованные пухлые губы. В моменте не хочется никуда. К ней охота сил нет, залезть бы в кровать. Трогать, гладить, скользит пальцами по коже. Мне правда мозги отстрелило, прав Федя. Отрываюсь, последний раз целую.

— На работу. Я скоро.

Резво поднимаюсь, шагаю не оборачиваясь. Дубленку уже в подъезде надеваю. Проверяю дверь, все в порядке. Заперто на все замки.

Ладно. Поеду разгребать.

Собирайся, майор! Че ты как …

Будит стук в дверь. Моргаю спросонок ничего не могу сообразить. Слетаю с кровати, на носочках обхожу квартиру. Миши нет и это ой как плохо. Крадусь к глазку. Жмурясь, стараюсь рассмотреть площадку. Никого не вижу.

Показалось, что ли.

Унимаю колотящееся сердце, возвращаюсь назад. Точно почудилось. Обнимаю подушку Миши, зарываюсь лицом. Внутри щекочет от нахлынувшего счастья.

Я влюбилась. Так влюбилась, что страшно. Впервые в жизни. Не потому, что он первый, все не так. Хотя и так, конечно, тоже. Дело в другом.

Я не идиотка, соображаю какому риску подвергает себя, копаясь со мной. И не с луны свалилась, чтобы не додуматься о том, что Громобой представляет собой на самом деле. Миша такой наедине со мной, как понимаю, на самом деле боюсь представить, что там в реальности.

Многое говорит о сущности натуры, давно заметила. Жесты, повадки, как меняется взгляд, когда что-то не нравится, как опасно прищуриваются глаза, садится голос. Становится тягучим, как смола. Угрожающим.

Я слышала, как собеседники по умолчания уступают позицию, как отступают на шаг назад знакомые. Один Федор вне закона. Но он такой товарищ, ему на всех плевать с высокой колокольни. Передергивает от воспоминаний о нем. Неприятный. Если бы в его руки попала, наверняка уже была бы в лапах ищеек-сектантов.

Не хочу думать …

Глажу подушку, улыбаюсь. Подсовываю руку, обнимаю. Неужели правда, что Юматов хочет чего-то большего? И верю, и не верю. Волшебство какое-то.

Шаги …

Поднимаю голову, прислушиваюсь. Голоса вроде бы. Мало ли кто там ходит, дом-то многоквартирный. Но на душе все равно тревожно. Встаю. Слоняюсь по квартире, трогаю вещи. Больше всего на свете хочу, чтобы Юматов вернулся домой.

К сожалению, невозможно. Его работа пороховая бочка. В любой момент вызов и все. Жизнь не течет по обыденному сценарию, она у них черт знает что такое. Мешать нельзя, ныть нельзя, можно лишь ждать.

Я все понимаю.

И все равно хорошо. Он супермужчина. Просто лев. Уверена! Других у меня не было, а надо ли? До сих пор колени ходуном от слов, ласк и всего остального. Ох, уж это «все остальное». Могла бы хоть на секунду представить, что «это» вот так происходит.

Дрожь разбивает.

Миша мощь! Он ласковый нежный смерч, мощный гепард в обличье человека. А-а-а! Я по уши! По макушку. Я утонула в Громобое. Он мой бог. Знать больше никого не хочу и не буду, только бы все было так, как обещал.

Что за …? Принюхиваюсь. В квартиру проникает запах горелого. Так воняет ужас. Срываюсь к глазку, потому что на лестничной клетке начинается движение. Отодвигаю металлический язычок, а там и правда соседи стоят. Шум. На верху горит квартира кажется. Прямо над нами.

Не могу разобрать кто что кричит. Наизнанку выворачиваюсь, бесполезно. От едкого дыма закашливаюсь. В голове бомбит, что делать? Бежать? Куда?

Меня клинит по полной. Ловлю ступор, ни туда ни сюда. Сдвинуться не могу никак. Как примерзла к полу.

— Едут пожарные! — кричит кто-то. — Сейчас будут.

— Я детей вынесу. В машине переждем. Дыма жесть сколько.

— А я смотрю шмыгнул кто-то, — старческий голос. — Так и знала. Наркоманы! Больше некому.

— Выходите! — мужской голос перекрывает всех. — Задохнуться хотите?

С трудом отрываю ноги, иду в комнату. Как во сне натягиваю спортивный костюм, носки теплые. Глазами рыщу по поверхности, ищу ключи от квартиры. Вытягиваю связку. Идти на улицу придется, иначе и правда отравлюсь.

Набиваю сообщение Мише. Одна галочка, все. Оно даже не доходит. Юматов не доступен.

Оглядываюсь на дверь. За окном сирены машин, шум, грохот в подъезде. Слышу, как стучат по дверям, призывая оставшихся людей покинуть квартиры. В нашу тоже барабанят.

Беру куртку и шапку, ключи. Отпираю.

— Девушка, выходим на улицу.

Пожарный беспокойно смотрит на верх, оттуда слышен треск. Запах ужасный. Лицо мужчины в копоти, одни зубы блестят. Мимо бегут его товарищи со шлангами. Он что-то им кричит в след.

А у меня пол из-под ног уплывает.

— Вам плохо?

Киваю.

— Я провожу до машины. Там скорая. Давайте руку. Ну! — понукает он.

Протягиваю и попадаю в крепкий хват.

Спрыгиваю в сугроб. Парковка шиздец, все завалено. У павильона стоит брат, ждет заказ, мрачно попыхивая сигаретой. Вид еще тот. Лютый, как демон. Девушка за кассой боязливо окликает, протягивая стаканы. Сгребает молча. Качаю головой, хоть бы спасибо сказал.

После Яны хочется обнять мир. Меня ведет, как малолетку. Ага, так. Забыл, что за чувство кайфовать от девушки. А ведь не было такого, чтобы внутри пляска не утихала после секса. Бушует тело, не слушается.

Пока иду, сгребаюсь. Понимаю, что за лютующей эйфорией крадется такой же лютый пиздец. Надо собраться и действовать. Но пока он не настал за грудиной рвет до искр.

Моя. Невинная. Хрустальная. Нежная. Моя!

Никуда же не отпущу теперь. Без вариантов.

— Че лыбишься? — прижигает чернотой злого взгляда.

Ясно. Штырит, как всегда. Забираю кофе молча, отпиваю. Даю брату немного выдавить скопившегося яда. Пока не проблюется не успокоится.

— Пошли в машину, — не глядя на меня, бросает.

Усмехаюсь. Походу отравы выше ноздрей скопилось. Ни хрена не проходит.

Все. Походу крышка. Допиваю одним глотком, прыгаю в тачку. Умащиваюсь на сиденье. Федька вроде здоровый, но тачка кропаль. Сколько раз говорил, купи нормальную. Недовольно размещаюсь, готовлюсь морально к пиздецу. Шкурой разматывающий подход ощущаю. Осталось недолго.

— Говори сразу, — тянуть не хочу.

Брат хмурится сильнее. Между нами повисает осязаемая неприязнь. Понимает, что защищать Яну стану. У меня на роже написано все. Федя соображает — впервые в жизни накрыло. А когда меня кроет, на все насрать.

Зло давит смешок. Резко разворачивается, почти утыкаясь в мой лоб. На вспыхнувшем порохе давлю в ответку.

Без слов принимает. За пару секунд сдается, отступает. С рыком сдирает пленку с пачки, кромсая и ломая, вытаскивает сигарету. Пальцы ходуном от ярости. Щелкает зажигалкой, огонь срывается. Со злости ломает пластик.

Вытаскиваю свою и сую, подкуривает. Глубокой тягой сразу половину глушит.

Мне ясно. Все сука ясно. Попадос конкретный. Готовлю отступные пути, просчитываю, где подстраховать Яну. Если …

— Она воровка.

Разворачиваюсь корпусом. Они там в уме? Какая она на хер воровка?

— С какого перепуга?

Бред. Все, что угодно можно пришить, доказать еще надо. И есть во всей истории странное непонятное, какого мазая ориентировки пришли? Янка преступница мирового значения?

— Короче, — выбрасывает окурок в окно, — ориентировки прислали аккуратно. Не на все отделения. В Ленинский еще и в Коминтерновский. На наш отдел особое внимание. Выясняю почему только на три, есть мысли по этому поводу.

— Что украла Яна?

— Вроде драгоценности на охулиард. Особой ценности, — раздраженно щелкает по рулю. — Ты рассмотрел кулон?

Федя видел его.

Запрокидываю голову назад, выдыхаю. Видел. Конечно, блядь, видел. Яна сказала, что это память матери. Не дешевая побрякушка. Там камень реально дорого стоит.

Хорошо, даже если украла. Допустим. Кому бы его загнала? Да ее бы в первом ломбарде запалили. Такие побрякушки на рынке не продашь, все поделено по сферам. Это очень опасно.

Девочка не дурочка, так что в версию с воровством слабо верю.

Озвучиваю Феде, он соглашается. Но есть наши доводы и есть доводы начальства. Если меня выведут на то, что Одинцова у меня — нам пиздец.

Яну надо прятать и разбираться. Иначе разберутся другие сразу, быстро и не в пользу.

— Федь, там выше бери. Кулон не то, понимаешь. Либо Яна разменная монета, либо за ней кто-то из самой вышки маньячит. Другого не вижу. Остальное, — пожимаю плечами, — херня выдуманная.

— Возможно. Ее надо увозить, — прямо перед собой упрямо в лобовуху пялится. — Не отдашь же? — усмехается язвительно. — Влюбился, придурок?

Вылетает сокрушенно, с огорчением, будто услышал, что я отбитый на голову нарк. Надувает щеки, яростно фукает, закатывая глаза.

— Да. Прикинь. Что теперь? — упрямо подтверждаю. — Такое бывает, Федь.

— Деби-и-ил, — искренне сочувствующе соболезнует. — Ох и деби-и-ил, — хлопает по лбу. — Ты следак, Мих. Какая баба, ну скажи? Ты — майор! Зачем тебе все это? Мало дерьма было в прошлом? Ведь еле вылез, Мих.

— Хватит, — обрубаю. — Не надо, Федь. Давай все со мной останется. Распространяться не собираюсь, прими как факт. Помогаешь Яну спрятать?

Брат стонет, будто внезапно пульпит открылся. От злости трясется и бесится. Ничего, перетопчется.

— Ты хоть понимаешь, если за жопу возьмут, к кому обращаться придется? — тычет в грудь. — Сдюжишь?

Немею. Отворачиваюсь к окну. В ту сторону думать нет желания.

— Надеюсь до этого не дойдет. Сам справлюсь. Поехали, — срываюсь, не выдерживая накала. — Хватит стоять.

Матерясь сквозь зубы, брат заводит мотор. Спокойно, сейчас приедем послушаем, оценим обстановку, потом решим. Прорвемся. Хер им, а не Яну.

Собираю в кучу, все что имею. Мотаю, как старый диафильм. Вроде все за одно цепляется, нащупываю, наматываю клубок. Местами очень неприглядно выходит, но человеческая жизнь в принципе не шоколадная конфета в красивой обертке. Янка-Яночка, куда же ты моя девочка влипла-то? Ядвигу надо прощупать и чем скорее, тем лучше.

Вот только Яну … Стоп.

Ядвига … Концерт, посвященный … Девушка … Яна?! Что за … Стоп!

— Возьми телефон, — толкает Федя. — Отомри уже.

Твою ж мать! Все еще медлю, но труба так настойчиво орет, что не глядя прикладываю к уху.

— Миша!

Не сразу соображаю, что кричит Галя. Молотит что-то, сбивается на плачь. Против воли пульс начинает стучать чаще. Что там происходит?

— Пожар у нас, Миша. Весь дом вывели. Тушат.

— Яна где? Галь, посмотри, подойди к ней. Будь рядом.

— Она в скорой, Миш. Что-то там, — запинается. — Подожди, посмотрю.

— Разворачивай, — ору Феде, дергая руль. — Быстро!

— Пригните голову, — командует пожарный. — Дым везде.

Задерживаю дыхание, тут и впрямь страсть жуткая. Дрожу, как последняя порванная струна на грифе. Господи, как я боюсь катаклизмов. До сих пор помню, как замкнуло проводку и начался кромешный ад.

Меня шестнадцатилетнюю девочку в качестве наказания посадили в огромный сундук, что стоял в амбаре. Дышать можно было через щелку шириной в пару сантиметров. Амбар был построен вплотную к коровнику, в котором начался пожар. С содроганием вспоминаю, что обо мне вспомнили в последнюю очередь. И то потому, что орала так сильно, аж голос потеряла.

— Быстрее.

Обнимает за плечи. От рукава что-то больно впивается в кожу. Выскальзываю, мне неприятно как чужие руки касаются. Даже в экстремальной ситуации не могу терпеть близкое соседство с незнакомым человеком.

Ускоряюсь. На максималках вылетаю из подъезда. На эмоциях падаю коленями в снег, хватаюсь за горло. Едкость не проходит. Ничем не вытолкнуть. Натужно кашляю, пока в глазах темно не становится.

Цепляюсь за придомовые перильца, что ограждают клумбу. Чтобы не мешать выходящим не тороплюсь занимать лавку, тем более там навалено разного. Сажусь прямо на железку.

Мысли капельку проясняются. Кашель утихает. Всматриваюсь в стоящих стайками людей, все взбудоражены, одеты кто как. У многих в руках сумки с торчащими из нутра документами. Кто-то сильно переживает, слышен сдержанный плач.

Пожарные носятся как угорелые. Лестницы, шланги. Кошмар. Я так и не поняла, что конкретно загорелось. То ли квартира над нами. То ли все четыре двери на лестничной клетке. Хотя как такое возможно? Ведь у всех железные стоят? Но не могу быть точно уверена, выше нашего этажа не поднималась.

— Вот приедут-то счастье будет, — сокрушается старческий голос, то же самый, что утверждал про наркоманов.

— Позвонили?

— Куда? Они ж за границей.

— А не будут по заграницам мотаться! — зло кто-то отвечает. — Олигархи сраные.

Голова снова кружится. Наглоталась угарного газа, наверное. И тошнит, и мотает во все стороны. Надо Мише сказать, может он уже в доступе.

На сообщениях так и стоит всего одна галочка, не доставлено. Нажимаю дозвон, снова ничего. Будто сквозь землю провалился. Пишу еще одно сообщение. По нулям.

Громобоя нет. Мне страшно. За короткое время привыкла, он все решит. Я как рыба на берегу без него. Куда что девалось не понимаю. Разве на меня такое похоже? В недалеком прошлом все делала сама, а тут как руки отрубило. Тело ватное, не слушается совсем.

— Где ты, Миша-а-а, — ною под нос, тыча в кнопки.

До такого дошла. Сдулась как воздушный шарик.

Обхватываю себя руками, таращусь слепо в одну точку.

— Девушка, вам плохо? — трогает за плечо женщина в синей форме.

На куртке белые полоски, на рукаве крест. Она быстро ощупывает меня, под руками как тряпичная кукла мотаюсь. Больше всего на свете хочу вжаться в нее и прикрыть глаза.

— Стёп, помоги, — обращается к проходящему мужчине. — Доведем до машины.

— Мне наверх надо. Там бабке кажись кирдык. Вовремя из квартиры не вылезла, надышалась. Надо проверить.

— Я не дотащу одна, — восклицает женщина.

— Сейчас, — быстро оборачивается. — Вон, там коллеги приехали. Позови их. Видишь еще одна машина у сугроба торчит?

Сжимаю виски. Пробую сама подняться, не получается. Хватаюсь обратно за решетку.

— Стой, — командует она. — Я мигом.

Присаживаюсь рядом на снег почти сразу после того, как уходит. Кладу лоб на перекрещенные руки, упираюсь. В кармане вибрирует телефон, лезу, но не могу попасть. Да что же такое? Вытащить трубку становится невыполнимой задачей.

Едва-едва удается зацепить. Чертово оповещение о погоде. Метель обещают. Плевать вообще. Пряча разочарование кладу все назад.

Ну где Юматов?!

От отчаяния наворачиваются слезы. Мокрое на ресницах начинает немного холодить и кажется, что волоски леденеют.

— Эта? — бухает рядом голос. Чувствую, как руки захватывают подмышки и коленки, потом под спиной мягкое и я плыву. — Траванулась видать.

— Мне идти с вами? — беспокоиться голос той женщины. — Ребят, мне идти?

— Смеешься? — натужно скрипит мужской. — Мы с тобой одно медзаведение заканчивали. Справимся. Беги лучше к той бабке наверх, что-то оттуда не выходит твой напарник.

— Ладно, но я все равно попозже загляну.

Скрип шагов по снегу отпечатывается в сознании ярким пятном. Мне так знакомо все. Это не скрип, это скрежет. Я уже его слышала много раз.

Силюсь поднять голову, хочу разлепить глаза.

— Засовывай.

Под спину больно бьет. Боль настолько въедливая, что на пять секунд приводит в чувство. Шиплю, извиваясь на скользком. Стону сквозь зубы. Яркая вспышка заставляет немного приподнять шею, и я вижу силуэт Миши.

О-о-о-й …

Поднимаю непослушное тело на локти, держу то и дело запрокидывающуюся голову назад.

— Там … — разлепляю губы. — Там … Позовите …

Плывет. Злюсь, что не понимают. Фельдшеры снуют синими тенями, переговариваются между собой. На меня никакого внимания. Так странно. Даже в дурмане понимаю, что странно. Почему они ничего не делают?

— Миша! — с последними силами крик выходит.

Вижу, как Громобой делает шаг к вышедшей женщине из подъезда, трясет ее, но двери скорой закрываются с неожиданно громким стуком.

— Давай руку, — склоняется один из мужчин в форме. — Пора лечиться.

Машина Феди юзом тормозит перед домом. Влетаем в кусты, распахиваю дверь, продираюсь сквозь. Народу полный пиздец, весь подъезд стоит. Сканирую людей, с ужасом понимаю, что Яны нет. Ее нет!

Влетаю в кучу, перебираю по головам, выискиваю знакомую макушку. Нет!

Нахожу пожарных, показываю удостоверение. Огромная вероятность поджога. Внимательно слушаю, версию командира принимаю, но у меня задача все ставить под сомнение, поэтому проверять версии буду дополнительно. Нет, конкретную девушку он не видел. Эвакуация была. Скорая была. Да, горела не только квартира, еще обивка двери соседних жилых помещений.

Сбоку притуливается Федор, показываю ему на камеры. Брат согласно моргает, слушает нас с минуту потом пропадает. Взяв сведения, ухожу тоже.

Мотаюсь по плотной толпе, высматриваю. Выводы напрашиваются, но я их пока не выпускаю наружу, иначе выстегнет. Я спокоен! Я спокоен!! Я спокоен!!!

— Галя! — натыкаюсь на соседку.

Она разворачивается. На руках зареванная Дунька, судорожно прижимающая к груди джунгариков.

— Ой, Миш, а у нас кошмар. Пожар.

— Яна где?

Галя растерянно хлопает глазами.

— Яна? А я не видела.

Подтягивает Дуню к себе, пересаживает удобнее. Треплю мимоходом кроху по макушке. Она молчит, ни слова. Испугалась сильно.

— Помощь нужна? — в глаза не смотрю, в толпе выискиваю Янку.

— Да нет, мы просто ждем и …

— Ага, — отхожу назад. — Если что, я здесь.

— Миш, — тянет назад, — у докторов узнай. Вон видишь, — показывает на женщину с чемоданом.

Срываюсь к ней, коротко представляюсь. Распрашиваю. Та не сразу понимает, что нужно. Лицо уставшее, предположительно перемазанное полосками сажи. Я понимаю, но мне край надо. Нажимаю чуть резче, давлю.

— Ее в скорую отнесли, еще раз повторяю, — голос женщины дрожит.

Оттаскиваю фельдшера, где людей поменьше, пытаюсь успокоить. Она трясется не переставая.

— Не надо бояться, — бесит, что впадает в беспамятство, вроде доктор, что ж так хреново-то все. — Просто скажите, по пунктам, что видели? Как случилось?

— Ее вывели.

— Кто?

— Пожарный. Она с ним была.

— Потом?

— Она села на снег. Я подошла, осмотрела. Стресс, надышалась.

— Дальше. Куда делся пожарный?

— Ушел. Я что обязана была следить за ним?

— Не обязаны. Успокойтесь. Дальше.

— Мимо прошел коллега, которого попросила помочь довести девушку до машины.

— И?

— Он отказал. Бабушке какой-то стало плохо.

— Что говорила девушка?

— Ничего. Сказала, что продержится.

Геройка, твою мать. Ведь знала, что за задницу могут взять, надо было в эту тетку вцепиться и не отпускать. Знала же! Яна, найду трындец тебе.

Проглатываю тягучий комок, он еле пролазит, закладывает по пути все дыхательные. В глазах темнеет. Признаюсь, на самом дне зарождается сраная чуйка, она меня никогда не подводит. Влипла моя зараза по макушку.

— Дальше?

— А потом подошли сотрудники с другой скорой. Забрали ее.

— Почему Вы не пошли с Яной?

Вылетает с ревом. Фельшерица пригибается. Я от злости не знаю куда себя деть. Сгребаюсь в кучу, купирую прущую ярость. Баба-то причем? Сжимаю зубы, на секунду прикрываю глаза. Передышка длинной в миг дает силы.

— Вы знаете сколько народу было? Не одной ей было плохо, — вяло огрызается.

— Номер скорой.

— Что?

— Откуда коллеги были? Подстанция?

— Я не спросила …

Какого хрена не спросила? Она же должна быть в курсе кто откуда.

— Почему?

— Обычно… — осекается, с возмущением спрашивает. — А что произошло?

— Вспомните, может они говорили что-то.

— Ничего. Забрали и все.

— Спасибо. Идите.

Отхожу в сторону. Обкатываю полученные сведения. В целом полная жопа. По-другому не скажешь.

— Мих, иди сюда, — подлетает Федя, злой, как собака. — Я узнал.

— И что?

— Да пиздец. Недавно одна машина пропала с радара. Водилу нашли с пробитой головой. Жив, но в отрубе. Сотряс и все прелести.

Внутри ухает вниз. Где я пропустил момент? Почему не екнуло нигде, а? На каток еще попер ее. Дебил.

— Ясно.

— Короче, по ходу нашли они Янку твою.

— Пожар спланированная акция, — заторможено говорю.

— Думаю да. Камеры не работают.

Вот ни капли не сомневался. Классика.

— Давай, Федь. Гайцам звони. Я пока еще поспрашиваю, номер и все дела.

— Уже. Сказал, чтобы скорые тормозили все подряд. У тебя фотки Яны нет?

— Есть.

Скидываю Федьке. Он тут же отправляет парням. Пишет, что надо. Они надежные, если что прикроют. На общее обозрение не попадет ничего. Только бы попались твари, что пожар организовали. Будет им небо в клеточку и брюки в полосочку.

— Угу. Слышь, брат, обращаться надо. Сам знаешь куда, вдвоем не вытянем, — уныло толкает локтем в бочину.

Сжимаю зубы. Не хочу, но видать придется.

— Федь, — невидяще прогребаю стенку дома, — надо найти. Ты со мной? К Ядвиге надо сгонять.

— А с кем же, — сплевывает на землю. Зло прищуривается. Потом хлопает себя по лбу и взвывает. — Надо было тебе втрескаться в нее.

— Федь!

— Да с тобой я. Ты же брат мне, алё! Мих, звони сам в отдел, скажи хата сгорела. Иначе нам пиздец. Растерзают.

— Мне лучше.

Отнимаю руку. С некоторых пор опасаюсь лекарств. Мне так беспокойно.

— Давайте вернемся, — прошу фельдшера. — Там Миша. Он пришел. Мне надо к нему.

— Никуда тебе не надо, — с силой укладывает.

Нечаянно бьюсь головой о край носилок. От звона темнеет в глазах еще больше. Сдавленно рычу. Бессилие размазывает. Только и думаю о том, что там Громобой остался.

Что такое … Все кружится.

— Тошнит.

— Ничего, сейчас перестанет.

Голос грубый, с жесткими нотками. Расплывающимся зрением таращусь на сотрудника медслужбы. Странная борода. Вроде бы как неровная у правого уха. Ерунда. Ведет сознание, скорее всего кажется.

— В какую больницу едем?

Слова с трудом проталкиваю. Во рту будто каша.

— Какая разница. Привезем куда надо.

— Мне позвонить надо.

Слепо ищу телефон. Его нет. Потеряла?

Закрываю устало глаза, пытаюсь успокоиться. В глубине сознания тревожно тарабанит: не спи, не спи, не спи, нельзя засыпать. И я борюсь. Включаю последние резервы, активирую все затаенные кнопки.

Шарю по краям, цепляюсь за выступающие борта, пытаюсь подняться.

— Да успокой ты ее! — бурчит водитель. — Что она дергается!

— Заткнись. Без тебя знаю.

Затихаю. И в моменте в голове взрыв.

Это не скорая!

Жгучая волна поднимается от пяток к макушке. Все волоски на теле встают дыбом. Страх, как липкая паутина, опутывает обездвиживает все тело. Мне невыразимо ужасно.

— Кто вы? — хриплю, булькая горлом.

Голос срывается, сипит и обрывается. Горю от подступающего волнения.

— Давай руку, — присаживается мужчина, раскрывая чемодан.

— Нет.

Он молча набирает прозрачное лекарство в шприц. Зажимает сгиб локтя, больно зафиксировав руками. Они у него, как клещи. Не вырваться.

— Пожалуйста, — текут ручьями слезы. — Пожалуйста. Отвезите меня к Мише.

— Заткнись, — ровно выговаривает, наматывая жгут. — Поработай лучше кулаком.

— Нет. Не колите.

Меня никто не хочет слушать. А я слишком слаба, чтобы сопротивляться. И кому мне молиться, кого просить? Так обидно, что жизнь рушится. Так страшно возвращаться в положение рабыни. Не хочу. Не хочу!

Мужчина безэмоционально хлопает по вене, приглядывается. Преодолевая зыбь по телу, угрожаю.

— Мой парень полицейский. Вам не страшно за последствия?

От переживаемого ужаса мозг проясняется немного. Говорю убедительно и связно, по крайней мере так мне кажется.

— И что?

— Он майор. Следователь. Он найдет всех.

— Правда? — жестко усмехается. — Пусть попробует.

Игла царапает кожу. Сопротивляюсь проколу. Жгут больно скручивает кожу, все щиплет и саднит. Но хорошо, что так, потому что именно боль помогает не рухнуть в беспамятство.

Верчусь. Не даю поймать тоненькую вену.

— Ты сейчас довыгребываешься, — хватает за волосы и трясет, приближает свою морду к моему лицу. — Я тебе вколю в глаз. Будешь безглазой ходить, а? Замерла быстро!

Лязгаю зубами. Морщусь.

— У тебя из рта воняет!

— Скоро ты вонять будешь, бегляночка, — усмехается, — поняла?

— Миша тебя найдет, — качаюсь в мареве, — ты кровью блевать будешь.

— Да как скажешь, — ставит колено на плечо, выкручиваю окончательно руку. — Если сам жить останется.

Фраза вымораживает. Пару секунд перевариваю, а потом невесть откуда прорвавшийся крик прорывает горло. Меня будто отпускает действие лекарств. Оно так резко прекращается после вспышки от сказанного.

Одолевает беспокойство. Они тронут Мишу? Причинят вред? Юматов пострадает из-за меня.

— К нему никто не приблизится, — кулаком прикладываю сидящего на мне мужика. — Мощи не хватит. Он следователь. Вы его не тронете, твари!

— Заткнулась.

В кожу больно впивается иголка. Сгиб горит, будто в него раскаленное олово вливают. Я борюсь, но сдвинуть глыбу не могу, как не стараюсь. Брыкаюсь, кусаюсь и толкаюсь, а потом вырубает свет.

Успеваю лишь подумать о Громобое.

А когда открываю глаза …

Смотрю в потолок. Сквозь раздолбанные доски, виднеется темное небо с огромными звездами.

Холодно. Мне очень холодно.

— Проходите.

Забываю снять куртку. Начищенный косится, но мне по барабану. Я ночь не спал. В голове не то, что каша, там мешанина из всего, что надумал. Внутри литры кофе, легкие разрывает от дыма сигарет. Забрали Яну. Вытащили из-под носа.

Спланировали грамотно и максимально просто. Пожар. Эвакуация. Скорая. Охрененно. Надо же было так подставиться и Яну подставить. Все перерыл, нет ее. Скорая пропала бесследно. На камерах болты. Как могли подтереть пока загадка. Но весь где-то же должны были облажаться.

Федя ставит всех знакомых раком, выискивает след. Я в информации о секте гибну. Адский ад. И можно, конечно, еще покопаться, времени нет. Поэтому переступив через себя, приехал сюда. Власть этого человека большая, если поможет, то найти малышку станет гораздо проще.

Могущественный генерал Астахов.

— Разрешите? — останавливаюсь в дверях, тяжелая массивная дверь захлопывается за мной.

Генерал хмуро бросает взгляд. Не отвечает. В другой раз не стал бы, но ради Яны пойду на шаг. Попрошу.

Гулкие шаги уносятся под потолок кабинета. Без спроса отодвигаю стул, сажусь напротив.

— Н-ну? — непримиримо спрашивает.

Расстегиваю молнию на свитере. Душно здесь. Стаскиваю куртку, кладу руки на стол. На плечах генерала форма трещит, несмотря на преклонный возраст.

— Мне нужна Ваша помощь.

— Вот как, майор? — поднимает брови.

— Именно так.

Астахов крутит большие пальцы вокруг друг друга. Кажется, слышу шелест огрубевшей кожи. Тяжелое дыхание вырывается из груди. По опыту знаю, что бесится.

— Майор, на Вашем месте я бы здесь не появлялся.

Сука! Два года прошло! Не успокоится никак. Да, вместо того, чтобы сохранить жизнь главному подозреваемому, я его убил. Выстрелил. Рука дрогнула, когда, глядя в глаза нагло вещал, что ничего не будет. Что, мол, зря берем его. Слетят наши головы, если хоть пальцем тронем. Что на коленях прощения просить будем и все такое. Уродец, сука. Нечаянно … Нечаянно … Мразь детей на наркоту сажал, на химозу, что вызывала мгновенное привыкание и разжижала мозг.

Выстрелил. И понеслось.

Из управы я ушел. Черную метку выдали. На копеечную зарплату посадили. Мало?

— У меня обстоятельства, — закипаю.

— У всех обстоятельства, — отстраненно говорит.

У всех полисменов должна быть идеальная выдержка, знаю. С появлением Яны в жизни терпение в жопе осталось. Так, да. Признаю. Раньше колом не прошибить, на сегодняшний момент все изменилось. Оправдание — я ее люблю.

Вот так, да.

Не знаю, на самом ли деле это и есть чертова любовь, просто понимаю — если не вытащу, то все …

Успокаиваюсь, смотрю в одну точку. Не думаю ни о чем, благо голова сама по себе отключается, иначе беду не миновать. Надо пройти путь. Я здесь не за милостью всесильного и не за прощением, я за помощью. Все. Больше ничего. Потом пусть хоть всю оставшуюся жизнь проклинает.

— Мне уходить? — прощупываю почву.

Молчит.

Криво усмехаюсь. М-м, генерал... Не может простить как его распекали тогда и чуть в звании не понизили? Злопамятный. Хотя кто незлопамятный, когда жопой в теплом кремле сидит. Хотя, гоню. Астахову надо было через того главаря еще выше прыгнуть, но боюсь даже ему не дали бы там развернуться. Слишком космос.

— Излагай.

Дышать становится легче. Стягиваю куртку совсем, кладу на соседний стул. Беру листок бумаги и начинаю черкать пирамиды. Коротко и емко излагаю ситуацию по секте, что удалось нарыть. В одной стороне благие дела, отчетные концерты при слугах народа и так далее. Благотворительность, одна из лучших показательных школ, производство сыров и так далее. Но с другой … Пишу по пунктам, их немного, но там самая жопа.

Помимо страшных исповедей, изнурительного труда, наказаний и возведения себя в статус «кумира-бога» самого главы, слово которого закон, есть еще самое интересное — скиты. Их и надо проверить. Также хорошо бы проследить путь попадания детей в секту.

Ну и вишенка на торте — Яна Одинцова. Как пример.

Астахов берет лист и тщательно изучает. Я достаю сигареты. Башка уже кругом от них. Генерал юзает по столу хрустальной пепельницей. Ловлю, устало рассматриваю. Раритет.

О Яне сейчас не думаю … Нельзя. Сердце кровью захлебнется.

— Что ты от меня хочешь? — кладет лист в ящик.

— На нее ориентировки пришли, — уже спокойно объясняю. — Но там вранье. Завтра у Ядвиги узнаю, почему Яна с ранних лет там.

— Девушка твоя?

Молчу. Стоит говорить? Да, наверное, стоит. Что терять?

— Моя, — твердо отвечаю. — И я буду ее защищать. Ото всех. Так случилось.

— Мгм, — качает головой.

— Сделай что-нибудь с ориентировками.

— Ты понимаешь куда ты лезешь? — будто не слыша просьбу, спрашивает.

Странно, чувствую облегчение. Будто этим разговором лед надвое раскололся. Два года напряга и холодной войны, а теперь легче стало. Генерал знает о секте, к бабке не ходи. Был бы суеверным, пальцы бы скрестил.

— Понимаю.

— Михаил, тебя могут убить. О матери подумай, — хлопает тяжелой ладонью по столу. — Нам в прошлый раз по ноздри хватило, ведь еле вытащил тебя дурака. И Федор еще за тобой ушел. Оруженосец херов!

Подползаю к двери. Доски хоть и редкие, но крепкие. Там цепь и замок амбарный. Вокруг тишина. Глухой лай собак. Судя по голосу собаки здоровенные. Забиваюсь в угол, зарываюсь в охапку сена. Деревня какая-то. Знать бы, где я.

Хлопаю по карманам. Ни черта! Пусто. Это предсказуемо. Все отобрано.

Изо рта вырывается пар. Снова подкатывает истерика. Душу, как могу. Вот не время сейчас киселиться. Надо держаться. Сжимаю зубы и кулаки. Я вынесу. Я все выдержу.

Миша стал моим первым. Значит, Никодиму ничего не достанется. Все! Лопнула его мечта. Чертов извращенец! А порченую он меня не тронет.

— Иди, дитя, расскажи о своих грехах.

— Мне не в чем каяться.

— Разве? Ядвига о тебе сильно беспокоиться.

— Ядвига заботится лишь о счетах отца, — дерзко отвечаю.

— Вот, — назидательно палец поднимает. — Ропщешь. Садись, дитя, ближе. Вот сюда, на колени. Поглажу твою грешную головку.

Фу-у!

Как вспомню, так вздрогну. Мерзкая сальная тварь. Я слышала о нем всякое в секте. Наклонности живого бога скрывались узким кругом людей. Для остальных Никодим был сила и мощь. Каждое слово, как гиря. Талантливый оратор, организатор. Один из самых богатых людей в округе. Как я поняла со временем.

Долго думала, ну почему я попала в круг его зависимости? Все оказалось просто. Внешность, о которой грезил главарь общины, совпала с ожиданиями. Сладострастная пакость с вечно влажными мясистыми губищами.

Зажмуриваюсь. Оттягиваю воротник, дышу на кожу чтобы согреться. Так тоскливо! Миша-а, найди меня. Найди меня, пожалуйста! Не могу больше жить так. Если не дай Бог в скит увезут, никогда оттуда не выберусь.

Однажды послушала ночью, как туда кого-то отправляли. Крики, стоны, смех. И все! Говорят, подхода и подъезда туда нет. Даже с вертолета среди огромных крон не рассмотришь строения. Все сделано хитрым образом. Спаси и сохрани, там не место, а живая могила.

Как глупо, что вышла из квартиры. Подумать не могла, что по-идиотски попадусь.

Думай, Янка. Думай!

Не паниковать. Командую себе, диктую. Не велю раскисать, расстраивается, хотя ощущения рвутся натянутой струной в небо. Дрожу и звеню. Убеждаю себя, что от холода.

Вдалеке раздаются шаги. Приникаю ухом к ледяной стене, пытаюсь сориентироваться. Шаги мелкие, легкие. Значит, женщина.

Потом раздается кряхтенье и оханье. Звенит что-то. Настороженно подползаю к двери, там тень.

— Кто здесь? — спрашиваю.

— Я, Яночка. Не бойся.

В душу заползает злость. Устинья! Наушница и первое доверенное лицо Никодима по особым вопросам. Старая тварь!

Душа заполняется злобой. Трясусь от негодования. Мигом накрывает плотным одеялом трясучей ненависти. Сколько трясогузка пакости сделала не сосчитать. Ее все молодые девчушки общины ненавидят. Ласково говорит, приторно, будто нараспев, все по голове погладить пытается. А когда розгами наказывает, аж потеет от удовольствия.

Открывается закорузлая дверь. Вползает старая бобриха. В руках держит какую-то чашку. Запирает дверь и заводит снова трещетку. Как меня искали, как соскучились. Одновременно ставит толстую свечу на пол, зажигает. Помещение озаряет тусклый свет.

— Чего пришла?

— Что ж ты неласковая, дитя?

— Какой еще быть? Думаешь рада, что поймали.

— Мы ждем тебя, — укоризненно смотрит. — Стерпишь наказание и начнется райская жизнь.

— Какая же? — с усмешкой спрашиваю.

— Поешь, — пододвигает чашку с бурдой.

Вытягиваю ногу и переворачиваю. Лицо Устиньи вытягивается.

— Из твоих рук пусть пес помойный ест.

— Отбилась от лона, дева, скорбно поджимает губы. — Ну ничего. Доедем до места, вмиг по-другому заговоришь.

Тетка садится в угол, шевелит губами. Грустит, печалится. Я за ней наблюдаю. Вот никогда не спрашивала, а вдруг повезет? Я же знаю ее подлую душу.

Оглядываюсь, вслушиваюсь. Рядом вроде бы никого. Нервно облизнув губы, шепотом зову.

— Слышишь, Устинья.

— А?

Любопытный взгляд ползет по лицу. Мерзкий крючковатый нос нюхает воздух, будто заранее пытается определить, что витает в невесомости. Хитрая. Жадная.

— Отпусти меня. Вот прямо сейчас.

Устинья всплескивает руками. Тихо смеется.

— Ты чего удумала?

— Я тебе кулон отдам, — показываю цепь на шее. — Сама знаешь сколько он стоит.

Тетка сглатывает слюну. Жадно ощупывает взглядом увесистую цепочку с висящим камнем. Лишь на миг в лютых глазах мелькает сомнение. Потом опускает взгляд в пол.

— Нет. Худо потом придется.

— Придумаешь что-нибудь. Ты изворотливая.

— Не подбивай. Не поддамся. Хватит!

— Устинья!

С расторопностью вскакивает, вылетает из сарая. Вертит башкой туда-сюда и заходит назад. Упирается лбом в доски, тяжело дышит. Одолевает жадность-то. Я от волнения еложу под сеном руками, неожиданно нащупывая небольшую дубинку. Сжимаю, как последнее спасение.

— Не искушай, — скрипит злобно. — Ты Никодиму обещана. Поняла? Так что тебе одна дорога.

Взрывает внутри. Подлючая Ядвига! Отдала на перевоспитание, сволочуга проклятая. Интересно, сколько заплатили за меня. Как же тяжело быть ненужной всем, боже мой.

Коплю в душе яду побольше.

— Тетка, слушай. Слышишь? Никодиму сраному ничего не достанется. У меня жених есть. Он меня искать будет. А все, что извращенец ваш желал, парню досталось. Так что — все! Распрягайте!

Устинья падает на пол прямо задницей. Ошарашенно охает, что-то воет. Так противно, так мерзко. Так ужасно все!!! Ненавижу всех! Ненавижу-у-у!

Меня замыкает. От пережитого свет в глазах выключает. Сама себе не принадлежу, проваливаюсь в вату.

В памяти все белое. Прихожу в себя лишь тогда, когда обнаруживаю себя стоящей рядом с теткой в руках с той самой дубиной.

На полу, припорошенном снегом, капли крови.

Ни хреновые апартаменты. Рассматриваю элитку.

Значит, отсюда сплавили мою Янку, чтобы жить не мешала. Показываю удостоверение консьержу, поднимаюсь в квартиру. Ноги, как гири. Сейчас увижу вживую лживую суку Ядвигу. Информация на нее имеется, там ничего такого, не придерешься. Только чувствую, все совсем не так. Слишком благостно все. А как водится, где сильно мягко пружинит, на дне охрененный булыжник лежит.

Жму звонок.

Дверь открывает бледная чопорная дама. Ни дать ни взять женщина благородных кровей. Сухая, как палка. Шею затягивает кружевной воротник, в складках которого мелькает камень. Руки сложены перед собой, длинные крючковатые пальцы усыпаны кольцами. Лицо надменное, выражает тщательно скрываемую брезгливость к происходящему.

Вопросительно поднимает на меня водянистые глаза. Будто в болотную зыбь смотрю.

— Юматов, — показываю удостоверение. — По поводу вашей дочери.

Кивает, поджимая губы. В ответ ни слова.

Горгона тщательно изучает информацию, лишь потом впускает в квартиру. Ведет в гостиную. По пути замечаю, будто по музею иду. Везде книги с литературой религиозного содержания, труды известных ученых, психология. Есть даже психиатрия.

О, как. Начитанная какая.

— Ядвига Самуиловна, — начинаю без предисловий. — Где ваша дочь Яна Одинцова.

По губам мегеры скользит противная улыбка. Женщина снова складывает руки перед собой, качая головой отвечает.

— Она не моя дочь. Падчерица.

Голос против внешности тихий и вкрадчивый. Совсем не совместим с обликом. Мачеха Яны будто убаюкивает интонацией.

— Тем более, — вкладываю значимость.

Вскидывает брови. По лицу скользит явное изумление.

— Что Вы имеете в виду?

— Вам виднее. Где она?

— Почему спрашиваете?

— Потому что от вашего имени написано заявление в полицию о бегстве из секты.

— Какой секты? — возмущается. — Это школа с уклоном.

Ядвига вскакивает. Проявляются первые эмоции. Внимательно слежу за проявлениями. Похоже тетку больше оскорбило определение «секта».

Начинает объяснять о достоинствах общества, рассказывает какие замечательные люди там работают и вся лабуда. Это мне как раз известно, вся сторона со знаком «+» так называемым. Какая интересная женщина. Давно таких не видел. Будто из восемнадцатого века выпала. Что-то есть у нее от кровавой барыни, прям фонит садистским благочестием.

— Каким уклоном?

— Благочестивым.

Истерический пафос зашкаливает. И ведь верит в то, что вещает сейчас на голубом разбавленном глазу.

— Как относится отец к тому, что дочь в такой специфической школе?

— Нормально. Мы с ним все согласовываем.

— А где же отец?

— В больнице. Тяжелое состояние. Ничего нельзя сделать.

Кривится. Отворачивается, прижимая руки к лицу. Пара судорожных выдохов, обмахивает лицо руками. Жду, когда успокоится.

— Ясно. Так что с Яной … Почему сбегает не в первый раз?

— Она патологическая лгунья, — горько качает головой. — Изворотливая дрянь. Нам пришлось ее туда отправить.

— Какое несчастье, — подхватываю.

И вот тут тетка колется. Вижу. Внешне держится и голос контролирует изо всех сил, но правое веко еле заметно подрагивает. Ноздри расширяются и трепещут. Уголки рта выворачивают некрасиво рот. Внимательно замечаю мелочи. Какая тренировка! Да она же гений мимики просто, но я тоже не пальцем деланный.

Ясно. Янка моя оказалась камнем преткновения на пути к семейному счастью. Одинцов был последний шанс скорее всего. А тут девочка моя с непростым характером судя по добытым сведениям.

Включаю участие, расслабляю даму.

— Она была наркоманкой? Воровкой? Я понимаю проблемная скорее всего, так?

— Нет! Хотя в последнее время …

Задумывается. Делает круг по комнате. Слежу за ней. Ядвига трет виски. Колечки неприятно позвякивают. Съезжает пальцами к уголкам рта, массирует, а потом и вовсе прикрывает рот ладонью.

В глазах мелькает проблеск.

Пока мачеха в процессе, задаю следующий вопрос.

— Секунду. Что конкретно она натворила перед тем, как была отправлена в школу? — вытаскиваю пачку сигарет, кладу на стол.

Пристально следит за моими действиями. При пачке взгляд сверкает, как у ненормальной рипофобки (человек, страдающий страхом загрязнения — прим. авт.)

— Распущенный образ жизни, — голос вздрагивает. Ядвига нервно сцепляет руки, впервые бросает взгляд, полный неприязни. — И вообще почему спрашиваете. Это личное дело каждой семьи, где учить детей.

— Она уже не ребенок, а все еще там. Странно не находите? — вытаскиваю сигарету. — Закурю?

Ядвига бледнеет, сжимая кулаки.

— Некоторые не исправляются, — шипит змеей. — Она слишком порочна. У нас не курят!!!

Достаю зажигалку.

— А может вам так удобно? — разминаю пальцами плотную сигу.

Крошки табака просыпаются на белоснежную скатерть.

— Что? Да как вы смеете обвинять? Она — чудовище!

— Любое чудовище защищает мать. Вы ей не являетесь. Так что с отцом не так?

— Он проклял Яну и не желает с ней общаться.

— Интересно. Почему?

Крошки падают еще.

Ядвига выхватывает из небольшой тумбы совок и щетку. Полетает и с остервенением счищает просыпавшийся табак. А потом и вовсе сдирает скатерть, бросая ее на стул.

— Не смейте курить в моем доме! — почти хрипит. Прячу сигареты, встаю. Мне почти все ясно. На сегодня достаточно. Спокойно смотрю мегере прямо в глаза. — Из-за нее погибла родная мать. Жена Александра. Когда найдете Яну, верните по адресу. Поверьте. Она исчадие ада. Должна очиститься от скверны. Ибо это единственный путь!

Я ее что прибила?

С ужасом присаживаюсь рядом. Не двигается, признаков жизни нет. Боже, я не хотела. Не хотела же. Нечаянно получилось. Одолевает ужас до такой степени, что едва не задыхаюсь. Зажимаю рот рукой, сдерживаю рвущийся плач. Всю колотит неимоверно. Что же так не везет!

— Устинья, — толкаю в плечо, — слышишь?

Молчит.

Оттаскиваю ее подальше от двери, пододвигаю свечу. Преодолев себя, осматриваю внимательнее. Вытираю слезы, пленка то и дело замерзает, мешает. Глаза Устиньи плотно закрыты, даже зажмурены. Нос острым крючком выступает. Губы плотно сжаты скобочкой. Стаскиваю платок, свечу ближе. Кровь, господи. Так много натекло.

Точно убила.

Отбегаю дальше, от отчаянья рыдаю взахлеб. Теперь точно посадят. И Миша не поможет. Хоть головой об стену бейся, что за жизнь такая. То мама погибла, то Ядвигу нанесло в наш дом, то отец отрекся, а потом наступил адище.

Только Юматов светлое пятно и то теперь все.

Ну что я не могла полегче треснуть, зачем перегибать было. Да еще и по макушке приложила.

— М-м-м …

Звук настолько неожиданный, что теряюсь в секунду. Резко замолкаю, затихаю на максимум.

— О-о-х …

Живая. Она живая. Хватаю свечу, ползу назад. Устинья хватается за голову и пытается сесть. Тело на автомате действует. Подтягиваю за шкирку, немного встряхиваю.

— Тетка Устинья.

— Падла-а-а …

— Слышишь?

— Гнида-а. Вертухаев бы на тебя.

Стонет, сжимая кулаки. Меня отпускает. Ругательства не то, что удивляют, хотя слышу впервые за все время, просто пропускаю мимо ушей. Неинтересно, ей-богу. Главное, я никого не лишила жизни.

— Не ори, — шикаю.

— Погоди, — грозит, тянется к голове. — Крови-то сколько. Убийца. Мать свою со свету сжила, и меня хотела. Убийца! Вот Никодим-то тебе ума даст, а я розгами так отхожу, что еле жива останешься.

Про маму предпочитаю не развивать ход мыслей в голове, иначе беды не миновать сейчас. Задушу тварину.

Для пострадавшей Устинья слишком много говорит. Получается, притворялась больше. А кровь? Может кожу рассекла сильно. Да некогда думать, надо действовать.

— Заткнись.

— Эй, — взвизгивает. — Да я тебя сейчас прям здесь …

Ну вот и все.

Срываю платок, наваливаюсь на тетку. Не понимаю каким чудом удается справиться. Я не только в рот кляп заталкиваю, еще и приматываю руки к выступающему крюку. Так нужно, иначе мне конец.

— Замолкни! Так тресну, — показываю дубину, — не оклемаешься больше. Зараза садистская! Вам меня не достать, поняла?

Мычит что-то, аж пена лезет. Глаза от бессильной злости из орбит вылазят. Отрываю от кучи юбок, что на тетке напялены, изрядный кусок и натягиваю на глаза. Крепко завязываю. Небось не помрет тут. Ведь она с кем-то здесь. Скоро должны хватиться.

С опаской выхожу из сарая. Луна высвечивает белую дорогу. В далеке виднеется лес. Туда мне и нужно. Оглянувшись, припускаю под ленивый брёх собак. Места не знаю, не могу сообразить, где я. Цель одна — нестись вперед.

Бегу, не останавливаясь. Ноги сами несут. Ветер свистит в ушах, тяжелое дыхание заглушает звуки. До леса совсем немного, может с километр еще. Позволяю себе остановиться на минуту, оглядываюсь. В густой темноте домишки почти невидно.

Задыхаюсь, душу кашель. Зажимаю рот руками, боюсь, чтобы звуки в оглушительной тишине не разлетелись. Шум в ушах затихает и к ужасающему страху, слышу голоса. Они тревожно бухают, но самое жуткое — постепенно нарастающий лай. Если это обученные псы из секты, мне жить на полчаса осталось.

— Беги, Янка, — говорю сама себе, утирая слезы. — беги, что есть сил. Миши тут нет. Спасти некому.

Оборачиваюсь. Лес. Темный. Чужой. Что меня там ждет?

Но все равно делаю первые тяжелые шаги спиной вперед. Скрип. Скрип … Скрип …

Беги!

Влетаю в ветки, налету отмахиваюсь. Едва различаю тропинку. В движении стягиваю куртку, бросаю в сторону, а сама рву в другую. Шапку назад швыряю, петляю как заяц. Натягиваю капюшон толстовки, затягиваю веревки. По спине холод и жар одновременно. Адреналин рвет вены, гулом по телу катится.

Беги, Янка. Беги!

Закусываю губы до крови. Соленые капли в рот проливаются. Сплевываю на ходу и мчу вперед. Время свой ход стирает, пропадает. Мне от страха кажется, что кто-то параллельно рядом со мной несется. Безумие одолевает, припускаю сильнее. Кажется, несусь как стела.

— Туда побегла! — орет кто-то. — Трави туда!

Это не конец? Не конец же?

В мозгах бьется мысль. Они догнали? Догнали?!

Трави кого? Меня? Меня же!

Секунда дезориентации сбивает напрочь. Лай собак ближе и ближе. Взрыдываю, забивая грудь и слышу выстрел совсем рядом. Глохну на мгновенье. Ну пожалуйста! Пожалуйста …

Где-то кто-то орет, сучья перестают трещать, а я делаю последний бросок и еще пробегаю сколько-то. Явно ощущаю, прям ой как явно — позади меня кто-то есть. Он хватает меня за локоть и тянет в сторону. По инерции несусь с ним. Он тяжелый и огромный.

— Обувь бросай, — рычит.

Не знаю почему, но слушаю. Кидаю ботинки в сторону, двигаюсь дальше. Огромная тень закидывает на спину в один прием и на бегу. Что за ниндзя?

— Вы кто? — хриплю испуганно.

— Робин Гуд.

Он подлетает к еловой куче, разгребает, а там снегоход. В горячке прыгаю за спину и обхватывая человека, почти теряю сознание от пережитого.

— Держись крепче! — хрипло командует.

Вцепляюсь, что есть сил. Мощный движок уносит нас в темноту леса.

Что со мной дальше будет, не знаю. Я уже ничего не знаю.

— Ядвига эта на всю голову, — брат выкручивает руль, объезжая рытвину. — Эта сука еще в благотворительном фонде. Хер пойми там чем занимается, но постоянно крутится. Вроде мелкой сошки что-то.

— Страховка.

— Ага, согласен. Плюс белое пятно к биографии.

— Там одни черные дыры, — со злости чуть ручку не ломаю. — Федь, Лисова послал узнать про Одинцова?

— Канеш, — прищуривается от дыма. — Только мы с тобой в жопе мира и без связи. В обед должен доложить, как вернемся узнаем.

— Мгм. Главное, чтобы не проебались по факту.

— Не должны. Все пути сюда ведут, — трет глаза. — Спать хочу, пиздец просто.

— Янку найдем, отоспимся.

Кидаю взгляд в зеркало. У самого веки воспаленные, как у нарка. Не знаю, когда нормально спал. Не помню.

— Че там батя, Мих?

— Нормально.

— Не отпустило его? — хмкрится.

— Принципиальный слишком. Не так должны были идти по жизни генеральские сынки, — скриплю зубами.

Теперь с отцом пути у нас разные. Не вышло из нас стандартных классических «погонников».

Не уселись жопы в кресла, которые тепло греют.

— Ну у нас свой путь, — философски пожимает плечами. — Я бы тоже тогда выстрелил. И че? Отец всегда хотел давить, но он забыл одну вещь.

— Одинаковые характеры и своя собственная точка зрения.

— И в академию, кстати, мы под фамилией матери поступали. Чтоб без претензий потом.

— Ладно, Федь. Хорош. Завязывай вспоминать. Мне сейчас Яну найти надо.

В душе закорузло шаркает. Не до семьи теперь. Развалилось, не склеить назад. Такие дела.

— Найдем.

— Да. Я ее из-под земли достану.

— А потом?

— А потом, брат, видно будет.

— Взорвала сердце?

— Взорвала, Федь. Бахнула ядеркой. Поэтому сказал достану, значит, достану чего бы не стоило.

— Что за … — внезапно орет брат. — Пригнись!

Сползаю вниз, одновременно выхватывая оружие, взвожу курок. Времени на раздумье, как всегда, пара секунд.

В зад тачки бьет чужая пуля, брат выруливает в бок. Машина газует, рвет из последних.

— Тормозни немного, — ору, стаскивая куртку, освобождая руки.

Перетекаю на заднее сиденье, бегло оцениваю обстановку. По противоположной стороне едет буханка вся обляпанная грязью. Ни номеров, ни хера.

— Федь, гони!

Стекло разбивает очередная пуля.

— Ах, ты с-сук-ка!

Заряжаю выстрелы. Разбиваю в ответку все. Буханка виляет и съезжает с дороги. Зарывается в снегу, бешено прокручивает колесами.

Федя останавливается, я резво выскакиваю. Увязая по колено в снегу, пробираюсь. Наготове держу оружие. Открываю дверь. Позади на полу валяется стонущий мужик. За рулем сидит вусмерть напуганный бородатый парень. Хватаю его и слету прикладываю носом к баранке. Взвывает от боли.

Поднимаю, приставляю пистолет к виску. Ору во всю силу глотки.

— Девушка где?

— Какая?

— Считаю до трех.

Глаза паренька лезут на лоб. Он шмыгает носом, втягивая кровавые сопли.

— Нету. Сбёгла.

— В нас почему стреляли?

— Чужие вы. Вам тут нельзя.

— Дебилы, блядь.

Сплевываю на снег. Что с ними делать? Оставаться и ждать пока наши приедут, это время. А у меня его нет.

— Куда сбежала?

— В лес. Искали, — шмыгает от страха. — Не нашли. Небось звери задрали.

Продирает по спине. Судя потому, что до Карелии немного осталось … Звери есть.

Грудину распирает от безысходности. От сумбурной ярости вытаскиваю из машины бородатого придурка и швыряю в снег. Туда же летит мужик с заднего сиденья.

— Молитесь своему богу, — взвожу курок. — Сейчас вы с ним встретитесь.

— На, — сует заросший мужик в руки огненную кружку чаю.

Опасливо принюхиваюсь. Незаметно держу нос над паром больше, чем надо, будто реально смогу определить грозит ли что-то или нет. Но выхода-то нет. Я в каком-то домике, почти раздета, без обуви и вся замерзла, как бобик.

Бородач насмешливо наблюдает. Подкидывает в топку поленья и снова смотрит, как на неразумную дитятю. Страннее себя еще не ощущала. Мне не то, что страшно, просто не понимаю, как дальше быть.

Идти некуда и не в чем. За окном тьма непроглядная. Я понятия не имею, где нахожусь. И мы в лесу! Я так околела, двигаться не могу. Ноги гудят, отходя потихоньку от холода, постреливают и покалывают. Шевелю пальцами, подтягиваю стопы поближе к печке.

Кружку так и держу в руках.

— Не бойся. Ветки дикой малины там. Отравы нету.

Полено поменьше летит в разверстую печь. Бородач спокойно наблюдает, как занимается сильнее огонь. Мужчина такой большой. Как Миша почти что. Только кажется, что старше лет на десять. Такой же мощный и грозный. Великан.

При воспоминании о Мише щиплет глаза. Как же я скучаю. Если бы узнала, что ждет, волнуется, босиком бы … через весь лес … бегом! Очень надеюсь, что ищет. Так надеюсь, что сердце в груди ширится, разбухает и становится размером с надувной шар.

Опускаю голову, шепчу на нахлынувших эмоциях.

— Извините.

— Пей, — отмахивается.

И я пью.

Теплое разливается по телу. Правда малиной пахнет. Немного перестает колотить. Тепло окутывает, но не расслабляет. Мы молча сидим долгое время. Я глотаю чай, а бородач чистит двустволку. Я ничего не понимаю в оружии, она какая-то у него странная. Отвожу глаза.

На стенах развешано многое. В основном ножи, патроны, многочисленные мешочки и мотки проволоки. В углу стоит грубо сколоченная кровать, покрытая видавшим виды пледом. Топорный стол, тяжелый стул и в самом углу шкаф с посудой.

По стенке стоят то ли сундуки, то ли ящики. Из них тоже торчат металлические штуковины. Виднеется еще пара стволов. Тут арсенал какой? Настораживаюсь. Боязливо кошусь на невозмутимого бородача.

— Что вы со мной хотите сделать? — выказываю основной страх.

Вырывается неосознанно. Опасения приходят в один миг, будто по голове чем-то тяжелым ударили.

— Да на хрен ты мне нужна, — усмехается. Кидает на стол миску с парующим варевом. — Ешь давай.

— Я не то имела ввиду, — смущаюсь.

Не признаюсь же слету, что да, дядь, я частично то самое имела в виду, потому что боюсь до ужаса.

Вся красная, ползу за стол. Так неудобно, жуть. Но я обязана была спросить, ничего такого. Должен же понять, как себя в чужом жилище чувствую. Не понимаю цели спасения, если так-то. Зачем? Нет, мне отлично, я так рада, что этим уродам не удалось поймать, но угрюмому я зачем?

Рассеянно заталкиваю в рот кулеш. Пшенка с салом. Сейчас все вкусно, не помню, когда последний раз ела. Гоняю в голове каскад раздумий, уплываю.

— Для чего ты им? — гудит рядом.

Бородач садится напротив с такой же чашкой. Отламывает половину краюхи ароматного хлеба и зачерпывает добрую порцию кулеша большой деревянной ложкой.

— Ну? — подталкивает к ответу.

— Кому? — хлопаю глазами.

— Не дури, девочка.

Хмурится. А я не знаю, как быть. В лесном спасителе моя жизнь теперь. Опускаю ресницы, сглатываю. Тихо пищу.

— Простите. Но вряд ли вам что-то прояснит мой рассказ.

— А ты ж попробуй.

Про личную жизнь особо не распространяюсь.

Выделяю самое главное. В основном упор на секту делаю. Тут колюсь по полной. Скрывать-то нечего, уж как есть без прикрас сыплю. Тем более, что после очередного неудавшегося похищения хлещет из душевной раны, не остановить.

При имени Никодима у мужчины глаза сверкают нездоровым блеском.

— Значит, наложницу захотел себе?

— Типа того.

Опускает голову. Крылья носа заостряются. Плечи поднимаются выше, нервное дыхание вырывается. Пугаюсь, вдруг что не то сказала. Это длится ровно две минуты. А потом недобро сверкая глазами, выдавливает презрительно.

— Что же отец тебя не вытащит?

Не знаю, как понять. Не прочесть реакции. Ничего, кроме злости и тщательно сдерживаемой ярости нет.

— Он считает, что все правильно. Я для него очень плохая, — обреченно вздыхаю.

— М-м, — сжимает волосы, застывая взглядом. — А я бы все за жизнь дочери отдал.

Вскакивает. Делает круг по избушке. Замирает около печи, садится перед ней. Хватает сигарету и в три затяжки выкуривает. Молчу. Задело же, да? Что-то задело.

— У нас с папой другие отношения.

Кивает. Стылой фигурой замирает. А потом …

— Бежать тебе надо. Они покоя не дадут, — голос уже тихий, но еще звенит наполненный острыми чувствами.

— Да не могу я бежать. У меня тут Миша.

До слез пробивает. До колик по всему организму. Я не могу без Громобоя. Хочу к нему назад!

— А что же твой Миша спал-то, пока ты мыкалась? — цедит зло.

— Все не так, — глотаю слезы. — Вы же ничего не знаете!

Рассказываю о пожаре. Уже ничего не скрываю. Увлекаясь рассказом, называю фамилии.

— Наверное, ищут меня с Федором. Юматов такой въедливый, я ему кажется сразу не понравилась, — говорю больше о Феде, Громобоя интуитивно стараюсь меньше цеплять, мало ли что.

Бородач вздрагивает всем телом.

— Что? Как ты сказала?

Удивленно поворачивается. И впервые со времени нашего странного знакомства проявляет живой интерес.

— Миша …

— Нет. Стой. Федя Юматов ты сказала?

— Вы его знаете? — почти подскакиваю от неожиданности.

— Встречались, — усмехается и замолкает. — Ты ешь давай.

Полная смятения, не знаю куда себя деть. Успокаивает лишь одно, что он вроде как знает Федора. Но это слабый аргумент, а козырей больше нет. Такие дела.

— Вы мне поможете?

— Помогу.

— А как вас зовут?

— Никак. Тебе это надо?

— Надо же к вам как-то обращаться.

— Тогда зови просто Абрек*.

— Вы же русский!

— Какая разница. Ешь и спать ложись. Завтра подумает, что с тобой делать.

— А вы?

— Ничего не бойся. Поняла? Меня не бойся. Слышишь меня, девочка.

— Слышу …

— Ты на мою дочку чем-то похожа, — льются первые нотки боли.

У меня сердце начинает ныть и плакать. Откладываю ложку, аппетит пропадает.

— А где она?

— Нет ее больше, тебе повезло убежать, а ей нет, — глухо роняет. — Спи иди.

*Абрек — человек, ушедший в горы (в нашем случае — лес), живущий вне власти и вне закона (одно из определений).

— Тихо, Мих, — блокирует Федя руку с намертво зажатым оружием. — Тихо. Давай сюда. Слышишь, Мих?

Едва зубы разжимаю, штырит на полную. Я весь как ржавая пружина. Растаскивает на металлические крохи. Бородатый елозит под ногами, не слышу что лепечет. Тупой валенок. Несет религиозную ахинею. Вроде с виду как все, но все равно формирует четкое ощущение, будто со средневековья вылез.

Не думал реально, что такие экземпляры существуют. Мужику онучей и лаптей не хватает.

— Бог покарает. Покарает. Нельзя слуг обижать евонных.

Выносит в первых слов. Рубит с юродивой интонации.

Ах, ты ж падаль!

От досады перекашивает. Я не могу контролировать, как бы не хотел сейчас это делать. Перед глазами Янка стоит. Куда она «сбегла»? Когда? Ночью или днем? Тут пусто, как в белой пустыне. Где она была? В каком месте держали? Ей же страшно было наверняка! Голодная. Холодная. Она же девочка еще. Твари, блядь! Зверье лютое!

В бешенстве взмыкиваю ревом раненым. Заряжаю ботинком в бочину суке. Орет, как резанный. Хватаю за глотку, прямо в морду вещаю, как пророк.

— Я твой бог!

— Не ты! — талдычит. — Он спасет меня.

— Он далеко! — заряжаю еще раз. — Я близко! Что вы с ней сделали, бесы. Куда собирались везти?

— А-а-а!

— Куда? — хватаю за шкирку, трясу как ссаную тряпку. — Куда?!

— К богу нашему! А ты не он.

Дебила кусок.

Всекаю колобаху от души. Падает мордой в снег. Подвывает. Федя возится с нашей машиной, включает связь. На нас не обращает никакого внимания. Я же, проваливаясь в снегу, иду ко второму. Валяется на полу ржавой коробки. Держится за бок, стонет. Жалости нет. Одно лишь желание, вытрясти хоть какую информацию.

Не жалею. По полной проге допрашиваю. С юшкой и мордобоем. Оправдания себе не ищу, забываю, что сектанты ранены и вусмерть испуганы, мне срать. Она больше боялась. И за это я их рвать стану. Без сожаления.

— В лесу дева, — корчится мужик. — Негде больше прятатца (искажено слово, — прим. автора)

— Где в лесу?

— Не знаю.

— Я добавлю, — нажимаю на рану. — Где?

— Не знаю я! Мож померла уже. Морозы какие. И медведя здеся.

От предположения дрожь сотрясает.

Не дай вам тут … чтобы с ней хоть что-то. Мне впервые в жизни страшно до потери пульса. Я готов на что угодно, лишь бы все было хорошо. Она одна у меня. Наплевать, что не знаю Яну почти. Вынесло за короткое время. Кажется, что всю жизнь ждал хрупкую девочку. Ах, что ж так … Поубиваю сейчас нахуй тут всех!

— Где ваш Никодим?

Мужик замирает. Даже стонать перестает. Делает вид, что потерял сознание. Ха-х, блядь. Меня не прорезать. Таких видел-перевидел. Затрещина приводит в чувство через пять секунд. Чухается затылком о поверхность, орет. Ага, больно. Знаю! Но Яне больнее было.

— Нету.

— Где? — вытаскиваю еще один ствол и тычу в морду. — Разнесу полчерепа, мать родная не узнает. Ну!

Начинает заикаться. Лопочет, как трактор. Пытается махать руками. Отбиваю кисти, чтобы не дергался. Втыкаю пистолет в глазницу, жду.

— Кил о метров сто отсюдова будет. Ждет в поселке.

— Название?

— Светлый путь.

Слышу крик Феди. На секунду оборачиваюсь. Тот стоит ошарашенный и немного прихуевший. Без куртки, как и я. Тоже мороза не чувствует. Прижимает к уху наушник, в другой руке сигарета дотлевает. Он обрывисто спрашивает и подолгу слушает ответ.

Я напрягаюсь. Брат редко в таком состоянии бывает. Торкает нещадно, в грудачине холодец застывает от неизбежно приближающейся херни. На автомате сгребаю в кучу двоих, пристегиваю наручниками друг к другу.

Не отвожу взгляд от Феди. Пока приближаюсь, визуальный контакт не разбиваем. Я не вижу, куда наступаю, он с отвисшей во рту сигой. Даже от густого дыма не морщится.

— Да. Я понял. Понял. Ждем.

Отшвыривает наушники. Садится жопой прямо в снег. Веко мелко и быстро пульсирует. А у меня херачит заруба на мышце, биться почти перестает.

— Ну че?

Федька моргает. Пьяно поднимается. Заваливается на бочину тачки и не выдержав, сползает вниз.

— Абрек на связь вышел.

Я глохну. Не может быть. Он же умер. Непонимающе отшагиваю назад. Это какой-то ебучий сон.

— Как так? — хриплю не своим голосом.

— Он Янку твою нашел. Она у него.

Абрек возвращается с улицы. В дверь вслед за ним врывается облако густого пара. Он как демон из белого дыма появляется и от этого становится еще более грозным. Вид у него жуть. Никак не могу привыкнуть. Огромный шатун в лесу, вот кто он.

Поджимаю ноги, кутаю в одеяло. Жмусь к стене. После беспокойной ночи окончательно проясняется сознание. Дрожь сошла, и теперь жестокая реальность обрушилась в ясном понимании — что дальше?

Я снова убежала. Это плюс. Понятия не имею, где я и с кем, опасен ли Абрек и что со мной дальше сделает? Это минус. А если все же сдаст? Конец наступит.

— Замерзла? — бахает словами, будто бомбы взрывает.

Машу головой во все стороны.

Сама не понимаю, холодно мне или нет. Не знаю! По спине пот катится, а ноги и руки ледяные. Самой до себя дотрагиваться холодно.

Абрек открывает печь и подкладывает дрова. Гул заполняет небольшую комнату.

— Сейчас станет теплее.

Молча наблюдаю, как ставит закопченный чайник на кружки плиты. Ломает в кружки сухие веточки и бросает по паре сушеных листиков. Я так хочу в туалет. Утро же. Но понятия не имею, как ему об этом сказать.

Терпеть уже не могу. Ситуация жесть, врагу не пожелаешь. Куда идти? На улицу? Где там что находится?

— Извините, — решаюсь. — Вы не могли бы … Мне нужно …Э-э …

Краснею до слез.

Абрек хмуро кивает и не оборачиваясь, машет рукой.

— Бушлат накинь. Не бойся. За домом найдешь все, что надо.

О, боже! Спасибо! Неловко слезаю, путаюсь в покрывале. Едва пола касаюсь, прибавляю шаг, иду куда сказали. Натянув бушлат, почти тону в нем. Он огромный. С трудом открыв дверь, выползаю на улицу. Лес кругом. Густой и враждебный, несмотря на утро. Быстро бегу и делаю свои дела, назад заходить не спешу. Окончательно сжирает черная тоска. Как же все достало.

Когда жизнь изменится? Когда станет легче? Почему я только игрушка для всех? Прижимаюсь лбом к плохо оструганным доскам.

— Р-р-р.

Что это?

Рычание? Хрип? Ветка ломается. Там что-то… Твою мать… Собака!

Большая серая собака. Клочкастая. Она огромная и очень страшная. Я боюсь двинуться и что-то не то сделать, животное близко. В метрах десяти. Не успею.

А может…

Еле заметно делаю крошечный шажок. Она нагибается и начинает предупреждающе порыкивать. Страшно. Низкий массивный лоб, огромные лапы. Морда широкая и очень злая.

— Боже… Боже мой…

Это не собака. Это волк. Это, мать вашу, бешеный волк! И он сейчас сожрет меня.

Дрожь шпарит по телу так сильно, что не соображаю ничего вовсе. Как пелена туманная упала, не понимаю ничего, не могу собраться. Только тихо всхлипываю и, кажется, подвываю, настолько страшно. Просто люто страшно.

— Не дергайся, — на крылечке с ружьем стоит Абрек. — Аккуратно и очень медленно дыши. Закрой уши.

Под аккомпанемент спокойного голоса выполняю команды. Еле-еле поднимаю руки и затыкаю ушные раковины. В эту же секунду волк пригибается и совершает огромный прыжок в направлении меня. Оглушительно визжу под громовой выстрел.

Большой шерстяной клубок переворачивается в воздухе и падает на землю. Успеваю рассмотреть клубы пены на оскаленной пасти. Ору, как резаная, пока меня не обхватывают крепкие руки. Абрек прижимает к себе сильно. Обхватывает за затылок, прижимает к груди.

— Не смотри. Не бойся. Бешеный он. Ну-ка, — подталкивает к двери. — Иди в дом.

Размазывая сопли, мчу в жилище. С лету прыгаю на лежанку, позабыв стащить бушлат. Трясусь, как ненормальная. Сквозь слезы, смотрю в мутное окошко. Абрек, не напрягаясь поднимает за хвост волка, взваливает на спину, тащит тушу подальше от дома. Еще раз наклоняется, что-то проверяет, а потом идет назад.

То есть ни один мускул на лице не дрогнул. Что за непостижимый человек, а? Становится еще страшнее.

Замыкает конкретно. Ложусь на подушку, таращусь невидящими глазами в потолок. Что дальше? В голове одни вопросы и ответов нет. Не понимаю. Я будто плаваю в тумане. Больше всего на свете хочу к Мише. Отчаянно желаю, чтобы взял меня в сильные руки, крепко обнял и спрятал ото всех в мире.

Смаргиваю. Сглатываю. Блокирую.

Еще немного и до истерики рукой подать. При любых мечтах о Громобое, впадаю в транс. Я не могу без него. Прикипела смолой. Никого никогда не любила, а без него будто сердце ампутировано.

Всеми силами купировала воспоминания, пока бегала. Потому что любая мысль ноги подрубает. Сразу в кисель превращаюсь. Но я ни капли не сомневалась и не сомневаюсь, что он меня ищет. Наверняка, даже со своим противным братом вместе. Но ищет же!

Ведь так не целуют, когда не нужна. Так не смотрят, когда все равно на человека. Ведь да? Ну пожалуйста … Пожалуйста … Пусть меня найдут уже.

— Ян.

Вскакиваю. В дверях Абрек. Впервые вижу подобие улыбки.

— Труханула?

Мелко киваю. Слова застряли в горле. Волк этот. Бр-р-р. Передергивает от ужаса. А если бы Абрек не вышел. Мне все, конец.

— Есть будешь?

— Нет. Если только чай вот, — пищу, показывая на кружку.

— Иди, заливай кипяток. И мне завари.

Не спеша идет к сундуку. Я сволакиваюсь на пол, подхожу к гудящей печке и с усилием поднимаю емкость. Руки слабые-слабые. Заливаю парующую воду в кружку, сажусь рядом на чурбак. Руки ходуном ходят.

— Заболела, что ли.

Задумчиво говорит и кладет ручищу на лоб. Ладонь грубая, закорузлая, пахнет смолой. Цокает, велит лезть назад на лежанку. Сам вытаскивает коробку с проводами, что-то налаживает и выуживает рацию. Трещит и щелкает. Абрек настраивает волну, монотонно вызывает «Монаха». Говорит долго, однообразно.

В душе шевелится и радость, и страх. Ни черта не понимаю, что происходит, но в Абреке чудится спасение.

— Монах. Монах. Прием.

Рация плюется, трещит. Слышу потусторонние звуки, а когда в какофонию врывается голос, почти теряю сознание.

— Слышу, Абрек. Прием.

Я знаю. Знаю. Это Федор.

— Координаты, — сует карту под нос Федя. — Ехать часа три. Если машина вытянет, — с сомнением тянет.

Мониторю местность, брат сосредоточенно копается внутри мотора. Он соображает, как бог, из говна и палок транспорт соорудит, поэтому несильно обращаю внимание на его слова.

Не отойдя от известия об Абреке, изучаю расстояние. Ехать недолго, но в моем положении каждая минута на пару часов растягивается. Чую, Яна недалеко. Я ее как зверь по запаху выслеживаю. Фигурально, конечно. Но … А не верю ни в какую шнягу, но кровь бурлит. Так всегда, когда Одинцова неподалеку. У меня на нее стойка и готовность, как у лучшей служебной собаки.

Надо быстрее. Счет на минуты идет. Пока будем добираться, сюда из ближайшего участка группа приедет за бородачами. Потом будем разбираться, почему беспредел не пресекли. Прикормили, гадать не надо. Разворошить осиный улей будет сложно, но все возможно. Стоит захотеть. А я очень хочу.

— Давай, Федь, — подталкиваю. — Я поведу.

— Усядься, — отталкивает. — На руки посмотри, ходуном ходят.

Вытягиваю перед собой. Да, все так и есть. Тремор присутствует. От него никуда не деться. Будоражится кровища, волнуется. А как по-другому, если путем соображать не могу. При мыслях о Яне полощет, как тряпку. Похищение, погоня, невнятный грозный мужик. Есть от чего впасть в истерику. Как она себя чувствует теперь? Боится ли, переживает?

Понимаю, что Абрек не тронет, но окаянное сомнение бьет в грудак с размаху. Что на девчушку сыплется, как из мешка дырявого! Заберу ее, ветру дунуть не дам. Замотаю в шкуру свою, беречь стану. Лишь бы найти скорее.

Молча влезаю на пассажирское. Внутри фарш напополам с лютой тоской. Видели бы мужики с работы, никто не поверил бы. Откидываю зеркало, криво усмехаюсь. В глазах такая печаль, будто собрали со всего мира и в зрачки затолкали. Хорошо, что со мною Федя. Тому похрен, как я выгляжу. Сам себя не узнаю.

— В поселок вызвал наших?

— Да, — копается в проводах. — Только предъявят что?

— Срать, Федь. До меня бы подержали. Я побеседовал бы лично. С Никодимом …

Раздирает. Непроизвольно кулаки сжимаются. Очень надеюсь встретится, хотя веры в то, что дождется нету. Приедут шавки отмазывать, вряд ли у парней выйдет отсечь попытки.

— Кто знает, — пожимает плечами. — Ты тех крепко завязал?

— Нормально.

— Околеют на снегу.

— Ни хера страшного. Не сдохнут.

Дальше едем в гробовом молчании. Каждый свои мысли гоняет. Понимаю опасения брата, Никодима днем с огнем не сдадут. Защита мощнейшая и соответственно доказательства нужны весомые. Мне бы Яну сначала забрать, спрятать понадежнее, потом нарою.

Не видать ему моей девочки. И Ядвига сука эта умоется. Распатроню на атомы. Тварь.

— Что про Абрека думаешь?

Федька вроде дороги перед собой не видит. Плавает где-то. Ясен хрен, понимаю все. Он нашим командиром был, а брат его замом. Официально в структурах он Монах, Абреком стал позже. Заварилось так, что нам жарче, чем чертям было. Год полной жопы по точкам был ярким, но недолгим и очень трагичным в конце.

Пожимаю плечами.

— Не пойму, как выжил.

— Мы же выжили.

Тянется за очередной сигаретой, глубоко затягивается.

— Мы чьи родственники? — поднимаю бровь. — На тот момент полковника. Отец сам знаешь какие усилия приложил, чтобы замять все и вытащить.

— Ну да … Пощас хлебаем.

— Всех ликвидировали, — пересказываю давно забытое. — А он ушел.

— Разрешили уйти, Мих, — пожимает плечами. — Как он решился на связь со мной выйти? По идее на его месте все наоборот должно быть.

— Значит, что-то сподвигло. Мне на самом деле плевать, главное Яна у него, — заканчиваю разговор.

— Спрошу при встрече. Звони парням, — бросает аппарат.

Связываемся с нашими, те уже прут в сторону ебанутого вождя сектантов. Прошу Вайса о личном одолжении насчет Никодима. Обещает, но не особо. Понимаю. Но зная Вайса …

Очень надеюсь, сделает все возможное и невозможное.

— Что с ней делать будешь?

Извернувшись, перешнуровываю ботинки. Сую под отворот небольшой нож. Ремень крепче затягиваю. Считаю каждое дерево, что приближает меня к Яночке. Уже недолго осталось. Подзуживает пиздец как. Трясет как пацана при первом свидании.

— Моя. Она меня пересобрала и заново запустила, — признаюсь. — Сам не ожидал. Но вот так вот. Никто ее больше пальцем не тронет.

— Женишься, что ли? — фыркает.

— Пошел ты, — беззлобно отражаю эмоции.

Не его дело. А так-то да. Почему нет.

— Смотри, Ромео.

В ярких лучах виднеется ветхий с виду дом. Он еще далеко, но я готов высигнуть и бежать, чтобы быстрее увидеть ее.

Разглядывать неудобно. Дорога неустойчивая. Всю жопу отбиваем на козле, пока пробираемся. Взгляд не отвожу, при виде избушки, сердце останавливается и через мгновение запускается вновь. Брат отсыпает комментарии, придурок. Не реагирую, что с него взять.

Сознание разрывает. Твою ж мать, я суровый майор. Что обо мне говорят, лучше не пересказывать, а в моменте кроет настолько, что слабоумным дебилом себе кажусь. Голова поехала, вся выдержка на честном слове. Никогда не думал, что смогу полюбить до сумасшествия.

Федя глушит машину. Выскакиваю почти на ходу, быстро иду в дом. Как вкопанный останавливаюсь около застывшей туши волка. Тревога шкалит на максимум. Что тут было?

Поднимаюсь по ступеням, дергаю ручку. Сейчас, да? Секундой набираю кислорода. Мне надо. Очень надо.

В лицо бахает горячим воздухом. Выхватываю полную картинку происходящего. За столом согнувшись сидит Яна. Бледненькая, уставшая. Хочу произнести имя и не могу. Застревает в горле. Перекрещиваемся взглядами, ни слова не говорим. Я глохну и слепну. Упираюсь ладонью в колени, наконец выдыхаю воздух. Только сейчас доходит, все время не дышал.

— Миш, — поднимаю на зов голову. Яна, шатаясь, держится за край стола, нижняя губа дрожит. — Ты пришел?

— Думала не приду? — хриплю. — Куда же я без тебя теперь, малыш? М?

В домике никого. На задних замечаю, сейчас все плывет, кроме Яны никого не вижу. Разрывает от эмоций, в который раз плющит, не до конца доходит, что могу такое ощущать. Раскопала девочка во мне, разбила броню накрепко, вытащила живое и пульсирующее наружу.

Так и не понял, как подскочил к ней. В себя прихожу окончательно от прикосновения. Яна такая тонкая, хрупкая, худенькая-худенькая.

— Ян, — мучительно шепчу, будто боль испытываю. С трудом ослабляю зажим, немного отпускаю, а кажется, что совсем. Это нереально терпеть. Посадить бы ее за пазуху, не выпускать больше. — Придавил, да? Прости.

— Держи, Миш, — сама прыгает, смыкает ногами, сжимает бока. Хомут оглушительно сладкий и терпкий, втыкается сухими кипяточными губами в шею. От плотного касания шпарит по спине, ноги ватными становятся. Да моя ты … Моя … — Как же без тебя было страшно.

Поддерживаю под сладкую попочку, надежнее фиксирую. От слов шарашит разрывными пулями. Они дробятся на звуки и намертво входят в кровь, тотчас же, становясь ее частью, теряю голову, лезу под огромный свитер, и как только кожи касаюсь, вздрагиваем.

— Все закончилось, — вжимаюсь лбом. Неудобно жесть, но я хочу ее взгляд. Яночка словно чувствует звериную потребность, ищет точку, где не расплываемся. Как только настраивается видимость, превращаемся в один сплошной кадр. Буквально пожираем друг друга. И снова бьет по венам: моя, моя же! — Ян, чуть с ума не сошел. Девочка … Сладкая … Маленькая …

— Миша, — в одурелой горячке ищет губы, неловко впечатывается. Отвечаю безусловно. Ах, ты же моя Санта Эсмеральда. Горячая, как кипящая лава. Океан бушующий! Все крепче втискиваю в себя, в своем диком лютом желании затолкать под кожу, с вышки слетаю. Яна гладит, блестит слезами, что-то говорит, но я не слышу. Окончательно одуревший, не могу насмотреться. — Я знала, что найдешь. Поэтому сбежала. Я сбежала, Миша-а-а! Не могу! — качает головой. — Я не смогу больше без тебя. Забери меня себе, — отчаянно сверкает глазами, — никогда не отпускай больше.

— Ты чего, малыш? — голосом еле управляю. Редко пугаюсь, но теперь же сам с собой сражаюсь, чтобы оставаться твердым и нерушимым. Что Янка со мной делает, м? Да, конечно, не отпущу! Разве не за этим искал ее. Не понимает? — Ян, ты со мной до конца … — впиваюсь в губки. Они такие мягкие, теплые. — Навсегда. Детка … Детка …

Яна закусывает язык и оставаясь на весу, закрывает лицо руками. Трясется, задыхается. Я понимаю, это отходняк. Надо аккуратнее.

— Как представлю, что … если бы он дотронулся … — пищит, а меня после слов выворачивать из шкуры начинает. — Я бы жить не захотела больше.

— Ш-ш-ш.

Душа в клочья. Найду, убью тварь. С огромным трудом давлю ярость, нельзя пугать малышку. Пусть все стороной пройдет.

Мне плевать, где Федя. Абрек. Уверен, на улице разговаривают, давая нам шанс поговорить тоже. И лучше бы они не заходили в ближайшие полчаса, потому что … Потому что!

— Тихо, — вытираю слезы. — На меня взгляни. Вот так, — глажу скулы. — Никто и никогда не прикоснется к тебе, кроме меня. Никто. Никогда. Поняла, малыш? — много раз подряд кивает. — Остальное забудь сейчас. Все потом. Надо выбираться, поняла?

— Да, Миш. Все сделаю, как скажешь.

— Ян, — тихо говорю. — Мы вместе сделаем, — выделяю слово. — Вместе. Ты просто послушайся меня немного. И не бойся ничего.

— Да. Я поняла, — старается успокоиться. — Поняла.

Еще раз внимательно осматриваю лицо, мельком ощупываю тело на момент повреждений. Не морщится. Смотрит, заливает лучистой синью. Блестящей. Влажной. Манкой.

— Ян, — затягиваю «осмотр», медленнее веду по спине, перехватываю под попочку. — Яночка, — голос сам по себе падает до хрипа. — Ты … — чувствую, как кожа покрывается мурашками и начинает мелко дрожать. Пьянею мгновенно. Осоловело разлепляю глаза, пытаюсь продышаться, потому что нельзя давить. С трудом отлепляю от себя, хочу спустись на пол, или на за что не отвечаю. Но моя сирена, как обезьянка держится. — Что ты делаешь, м?

Опираюсь о деревянное перекрытие, пока Яна тяжело дышит в мои губы. Рот сам по себе распахивается. Держусь ровно мгновение, а потом …

Захлестывает с головой, даже перехлестывает. Не контролирую ничего, прижимаю к стене, поддаю сверху бедрами. Мы целуемся, будто с цепи сорвались.

Стоны, хрипы, жадный захват губ, сплетение языков. Люто … Люто разматывает. Как во сне перехватываем друг друга. Яна дрожит сильно, я перевозбужден так, что рванет сейчас.

— Зайдут … Миш.

— Никто не зайдет, — слепо обещаю, стаскивая мешковатые штаны. Глажу бедра, нежно сминаю. — Не бойся.

— Д-да? Я не знаю …

А сама не прекращает ничего из того, что делает. Да что ж так … пленительно и сладко …

— Прости, — каюсь, хотя понимаю, что уже не остановиться. Все равно прямо тут ее … Прямо тут. Не могу больше. Все в тар-тарары летит нахрен. Лишь одна она значение имеет. — Не могу ждать, — признаюсь бессильно, насилую рот Яночки, нежно и все на грани едва сдерживаемой, сметающей все пределы похоти.

— Дверь!

Дотягиваюсь рукой, бью по щеколде. Она с грохотом падает одновременно со штанами Яны.

— Ближе, — держу на весу за бедра, раскрываю. Ее жар сметает, ее запах дурманит круче любого наркотика.

— М-м-м, — наперебой ряд звуков выдаем.

Освобождаю распухшую от передоза головку и врываюсь. Первые секунды ошарашено прислушиваюсь к волнам, что бегут по телу.

— Не больно?

— Нет! — почти кричит. — Нет!

Почти теряю привычный контроль, Яна дрожит. Ее звонкое «нет» как стартовый пистолет в ушах бахает, позволяя сорваться в пропасть. Наш секс горячий, быстрый, резкий. Обхватываю руками, насаживаю на себя. Малышка сама поддается то вверх, то вниз. Кусает за губу, впивается то в подбородок, то в ухо.

— Скучал! — толкаюсь. — С ума сходил! Яна! — резко, напористо. — Ян …

Упирается затылком в дерево, волосы падают по плечам, путаются. Смотрит пронзительно, горячо. Со стоном пью эмоции, отдаю свои. Рычу, еще раз врываюсь, чуть сильнее, чуть … А-а-а …

— Миш-ша-а-а … Люблю тебя … Тебя одного! Всегда!

— Миха, — в дверь громкий стук и тревожный голос Федора. — Быстро собирайтесь. Бегом! Миха, блядь!

С испугом замираю. Стук в дверь заполняет уши тревожным грохотом, а я еще в эйфории плаваю. Подгоняющий голос вносит сумятицу в голову, не могу понять как же так, ведь только что было здорово и опять надо куда-то бежать?

Миша спускает меня, надевает штаны и приводит себя в порядок. Запрокидывает голову, мягко целует в губы.

— Сейчас разберемся.

Толкает щеколду, впуская ледяной воздух. Федя врывается в избушку стремительно и резко, двигается в облаке пара. Мельком осматривает меня, коротко кивает. Заторможено киваю в ответ. Становится снова неуютно, ежусь. Какой он все же неприветливый, кажется, что ненавидит за то, что причиняю массу неприятностей его брату.

Миша без слов прижимает к себе и ласково гладит, для полного успокоения целует в висок.

— Все хорошо. Не бойся. Он лишь с виду такой. Да, Федь? — с нажимом.

— Ага, — рыщет беспокойным взглядом по окну. — Собираемся быстро. Мих, выйдем. А ты одевайся. Только бегом.

— Я куртку выбросила и ботинки.

— Да блядь! — взрывается Федя.

— Не ори! — осекает Громобой.

— Жди, — Феде все равно, что на него кричат. Идет к своему напролом. — Мих!

Они скрываются за дверью. Подлетаю к щелке, вижу, как втроем встревоженно что-то обсуждают. Абрек настойчиво вызывает по рации людей, говорит координаты. Миша спорит, Федя руками активно жестикулирует, показывая направление.

Бесцельно мечусь по комнате, подхожу к вешалке, а там накрытая другими вещами висит под простынью женская куртка. Достаю. Это девичья. Понимаю, лучше не трогать, но размер мой. И еще не могу пойти раздетой, там очень холодно.

Натягиваю. Она мне в пору. Хлопает дверь, появляется Абрек. Замираю, он тоже останавливается. Мы молчим, потому что мужчина становится смертельно белого цвета. Замерев, не отрываясь смотрит. А я не знаю, что сказать.

— Простите, я сейчас сниму.

Абрек садится на чурбан, на миг закрывает лицо руками, плечи и грудь ходуном ходят. А потом, резко выдыхает.

— Верни потом. Дочки это моей.

— Я сейчас могу.

— Нет. Замерзнешь. Я ей специально для холодов брал. Сейчас, ботинки еще …

Абрек роется в сундуке, достает высокие до колена берцы. С заклепками и обильной фурнитурой. Бросает и велит быстрее обуваться. Примеряю, сели по ноге как влитые. Мельком на задворках мысль мелькает, странная обувь. Что же такое произошло с его дочкой, ведь судя по элементам и в одежде и обуви, это либо юношеский взбрык, как у меня или что-то совершенно противоположное протесту. В любом случае, все кричит о том, что она как могла обращала на себя внимание. Спросить не решаюсь, он и так белый, как мел.

— Простите, как Ваше имя? Настоящее?

— Зачем тебе? — прищуривается.

— Да, так, — смущаюсь, — не называть же по прозвищу.

Он кивает, думает с пару секунд.

За окном жесткая движуха. Вижу, как Федор и мой Громобой четко передвигаются по снегу, Миша кладет покрытое рогожкой что-то длинное. Гремит.

— Называй Сергей.

— Хорошо, — про отчество не выпытываю. — Поняла.

— Идем, Ян.

Торопливо выходим во двор. Миша машет, бегу к нему. Громобой внимательно наблюдает, как спешу. На подходе зрачки значительно расширяются. Он подхватывает. Умудряется ласково прижаться губами к виску, а я крепко шею обхватываю.

— Да садитесь вы! — ругается Федор. — Неразлучники.

Миша усмехается. Открывает дверь и подсаживает на заднее сиденье. Сам впереди с братом, а Абрек за нами на невесть откуда взявшимся внедорожнике. Налаживают рации, проверяют связь друг с другом. Пока разговаривают, оборачиваюсь. Позади меня в багажнике из-под рогожки выглядывает оружие. Много!

Зачем это? Разве мы не выедем из леса без этого? В голове смешивается куча опасений. Снова соображения ноль. Хлопает дверь, Миша выскальзывает, подкручивает колесо. Изгибаюсь, не вижу ясно, что же там не так.

— Ян, — вздрагиваю. Впервые слышу человеческий голос от Феди. Медленно встречаюсь с ним взглядом. Боже мой, он как у змеи, лишь на дне теплится жизнь. Я так его боюсь. Федя замечает страх, недовольно цокает и закатывает гремучие глаза. — Да прекрати ты! Нормально все. Ты с оружием умеешь обращаться?

Вытягивает с пояса маленький пистолет, показывает. Как рыба хватаю воздух. Машу головой.

— Смотри, — объясняет. — Я снял с предохранителя. Так надежнее. Бери крепко, поняла? Если придется стрелять, не бойся. Не бойся, поняла? Вот … Локтевой выпрямлен полностью, сгиба чтобы не было. Вот так, глянь сюда, — вытягивает руку. — Шею освободи, не напрягайся. Целься, вот тут, взгляд на мушке фокусируй. Возьми, — сует в руку, — да быстрее, Ян, че ты ссышь? Вот сюда смотри. Целься хорошо! И пали на задержке дыхания. Курок не дергай, как в припадке. Жми до конца. Поняла?

— Зачем, Федя? — шепчу бледными губами. — Зачем мне стрелять?

— Ян! — злится. — Не тупи! На хер, дай сюда. Вот предохранитель. Смотри, ставлю. Снимать, вот …

Внимательно смотрю, пытаясь запомнить. Вроде откладывается, как надо, надеюсь, что ничего не перепутаю. Прячу в карман. Федор, отворачивается как ни в чем не бывало копается в проводах.

— Федя, — зову.

— Че?

— Спасибо тебе.

— Мгм. Забей.

Понимаю, что Громобоя работа, но я так благодарна. Хотя бы немножко перестаю бояться младшего Юматова. Наконец, Миша возвращается и коротко осмотрев нас, убеждается, что меня никто не обидел. Оборачивается, подмигивает. Слова ни к чему, мы невербально общаемся. Захлестывает от его близости. Нахожу руку Миши, сжимаю. Он целует ладошку, просит сесть поудобнее, потому что дорога сложная, ухабистая.

Слушаю беспрекословно.

Начинаем свой путь. Парни коротко переговариваются. Машину потряхивает на ухабах. Юматовы постоянно пытаются связаться с коллегами по работе, но их связь молчит. Позади едет Сергей. И вроде бы все пока нормально, а в душе расцветает гадливое чувство. Гоню от себя, оно настырно не пропадает. Все ширится и растет.

— 351-й, ответь … 351 — й … прием.

Тишина в эфире.

— По ходу что-то случилось у них.

Миша молчит. Падаем все в паузу, липкую и затяжную. Напряжение возрастает. Чувствую, что не так идет, как планировалось, но ничего не спрашиваю. Я слепо доверяю Юматовым. Да и что я могу им ценного посоветовать.

Раздается дикий мат. По звуки какофонии подпрыгиваю так высоко, ногу ударяет тяжелое. Но мне все равно. Прямо перед нами падает огромное дерево. Шум, скрежет по капоту. Разбивается лобовое, кричу в страхе за Мишу, удар на его сторону. Нас обсыпает снегом и осколками острого.

— Яна, закрой голову, ложись на сиденье! — крик Миши.

Сворачиваюсь клубком и в мою сторону со всей дури лупит тяжелое. От удара сваливаюсь на пол, попадаю ребрами на разделитель. Скулю от боли, как больной щенок. Господи, что происходит? В воздухе бахает, будто петарды взрываются, пахнет гарью.

— Ох, сууук!

Стонет брат. Осторожно верчу головой, проверяю себя на счет травм. Глаза не открываю, прежде всего стираю разный сор с лица. Вроде бы все хорошо. Слепо цапаю между сидений. Писк Яны рвет грудь.

— Яна, — зову, пытаясь вывернуться. Машина застряла колесом на какой-то колдоебине, хрипло кашляюще рычит, проворачивая колесо. — Малыш, цела?

— Ребрааа, — плачет.

Ломаю спинку, откидываю. С трудом поддается. Осторожнее надо бы, но тревога за девочку выносит все разумные мысли. Все ходуном, добиваю рукой сиденье, расшатываю, боясь сильнее зацепить Яну. В разбитое окно сыплется снег и хвоя.

— Не шатай машину, — предостерегает Федя. — Хрен знамо, где висим.

— Да понял я! — огрызаясь, схожу с ума. Нечеловечески выворачиваюсь, проверяя Яну. Вижу лишь до пояса. Бледненькая вся, мучительно губу прикусила. Терпит маленькая. — Встать постарайся, пожалуйста, Янусь. Детка, — подбадриваю. — Давай, попробуй пошевелись. Все цело?

Шевелится и тут же назад падает. Мычит от боли. Я зверею и готов на все наплевать лишь бы прорваться на заднее.

— Янка, — вдруг тарабанит Федя, — слушай сюда. Бегом давай. Если твой кабан назад полезет, улетим куда-нибудь.

— Заткнись! — предупреждаю. — Не пугай ее.

Брат отмахивается. Тревожно смотрит по бокам. Я тоже смотрю, пока тишина. Есть же время девчонку вытащить, что он?

— Ян, — оборачивается. — Дышать недолго. Там они, сечешь? Да вставай ты!

— Сученыш, — ругаю его и наплевав на все, лезу за ней. Машина перевешивается и скрежещет. Мы плавно качаемся, я замираю, чтобы амплитуду уменьшить. — Где Абрек? Федь, у тебя зеркало, — ору.

— Да нету! — трет, высматривает. — Провалился куда-то. Мих, оружие надо доставать. Прости, не ее. Нам все тогда. Этого, — показывает на наши пистолеты, — не хватит.

— Знаю. Короче, — принимаю решение, — надо понять, где висим. Я вылезаю.

— Нет! — чеканит брат.

— Нет! — орет Яна.

— Да.

Открываю дверь. В копилку падает еще один не самый умный поступок, но делать нечего. Вытекаю из двери и благо огромная ель, что свалилась на мою сторону прикрывает хорошо. Повезло, сучья выворочены, ползу как по тоннелю. Доползаю до огромного бревна, куда впечатались. Ничего. Просто наехали. Никакого обрыва нет.

— Че там? — спрашивает Федя, когда вваливаюсь назад.

— Ничего, можно качать, не свалимся. Некуда.

— Тихо, — прижимает палец к губам.

Затихаем. Издалека раздается невнятный голос, точнее голоса. Их много. Голоса и лай собак. Сдавленно материмся оба. Короче, самый трешак случается. Не угомонились, твари.

— Пиздееец. Секта вышла на охоту.

Сжав зубы, прислушиваюсь. Они приближаются. На нас открыта охота. В силу того, что по ходу это общинные угодья, нам шиздец. Но хер им, выкусят. За дешево никто сдаваться не собирается. И за дорого тоже.

— М-м-м, — стон Яны возвращает в реальность.

Наплевав на все, перемахиваю и осторожно поднимаю на сиденье. Задираю свитер, бегло осматриваю. Перелома нет, сильный ушиб. Стягиваю с себя футболку, рву и фиксирую наподобием корсета.

— Потерпи, пожалуйста.

— Миш, — хватает за руку. — Не отдавай меня.

— Ты чего? Ян, ты чего?! Ты моя девочка. Поняла?

Кивает быстро-быстро, а сама ревет. Успокаиваю, глажу и ласкаю немножко. Глупенькая. Куда без нее теперь? Да ни за что в жизни не отдам никому. Ни за какие сокровища.

— Миха! — предупреждающе шипит брат.

— Считай до нуля.

С сожалением отрываюсь от Яны. Загребаю из багажника стволы. Ловлю в зеркало странный знак брата Яне. Че он ей там показывает. Пальцами вроде курок нажимает. Так … всунул пистолет, что ли?

— Где твоя куртка? — вызверяюсь на Яночку.

Ответить не успевает.

— Выходите с поднятыми руками, — раздается в громкоговорилке почти рядом. Голос эхом по лесу раскатывается. — В вашей машине сбежавшая преступница.

Даже так? Интересно кто присвоил ей этот статус?

Подмигиваю Яне ободряюще. Не реагирует. Она белая, как мел. Глаза стеклянные, будто ослепла. Пот над губой выступил, в секунду становится невменяемой.

— Ян?

— Это он, — чужой интонацией говорит.

— Кто? — поворачивается Федор.

— Он. Никодим … Его голос …

— Отлично, — подмигивает Громобой. — Сам пришел. А я уж думал ехать придется.

Завороженно смотрю на злую улыбку Миши. Никогда его таким не видела. Я такого не знаю. Он преображается на глазах, мускулы резко ткань натягивают. Юматов спокоен и выдержан, но я ярко ощущаю бушующий внутренний вулкан. Всего лишь один неосторожный толчок и лава выплеснется, сжигая все вокруг.

— Миш, ты не представляешь кто он, — предостерегаю. — Чудовище.

— Такой сильный? — тщательно проверяет оружие. — Или как?

— Он один не ходит. Там наверняка орда.

Начинаю заикаться от волнения, вспоминая его свиту. Не за себя сейчас опасаюсь, за Мишу. Они что хочешь могут сделать. Растерзать, собаками затравить. Никодим у сектантов царь и бог. Да он и есть живой бог для них.

Нас четверо. Всего четверо. Я тоже не отдамся просто так. Не зря же Федя оружие дал. Сколько будет патронов, все до единого использую. Лишь бы не промахнуться.

Снаружи снова приказывают сдаться без боя. Закусив губу, слушаю, как подробно рассказывают, что нам тут каюк. С тоской смотрю на Юматова. Роднее него у меня никого. Отец отрекся давно. Не к месту в голове кадры с мамой проносятся. Я задурила тогда и все. Отец стал считать меня виновной в смерти матери. Появившейся вовремя Ядвиге осталось лишь разогнать пламя и случилось то, что случилось.

— Орда? Н-ну … — дурашливо тянет с долбанутой задоринкой.

Ведь вижу, как злость в себе разгоняет. Примиряюще беру за руку. А Миша снова подмигивает. Не понимаю. Как реагировать-то? Отмирает Федя.

— Янка, слухай сюдой, — хлопаю глазами. — Все пошли — и я пошел, все нашли — и я нашел. А сегодня поутру все помр …

— Молчи, Федя, — бросаюсь тигрицей, звонко прикладываю ладонь к губам и крепко сжимаю. — Никто не помрет!

Он что-то говорит, ошарашено моргая, а потом начинает смеяться. Нет, они правда неадекваты. Там опасность, а Юматовы ржут. Куда годится? Убираю руку.

— Миха, — двигает губами, — поздравляю. Вот это у меня невестка. Чуть рот не порвала. Хошь совет? — прищуривается. — Яйца береги, а то хоп! Ла-лай-ла!

— Вы в уме? — обескураженно шепчу. — Там вообще-то враги у нас.

Федя щелкает пальцами.

— Точно! Мих, ангажирую на выход.

И все приходит в движение. Мгновенно преображается обстановка. Федя уже успел передать координаты. По разговору понимаю, что надо продержаться пока нас не найдут. Вроде быстро должны, но кто знает, что может случиться в дороге.

— Елочка удачно упала, — бормочет Громобой, открывая дверь.

У меня сердце напополам трескается. Хочется вслед за ним змеей вытечь. Затыкаю рот, чтобы не гундеть и не терзать нытьем. Ему тоже непросто, я еще вдобавок заною, выдержит ли? Так что покорно молчу, внутри себя атомные взрывы переживаю.

— Ян, — не отрываясь от обзора шепчет Федя. — Если нам шизда, то стреляй. Не бойся. Я твое дело надежному человеку передал. Если что, сегодняшняя жопа за самооборону прокатит. Стреляй хорошо, поняла? Не ссы главное. Помни локоть прямой и целься. Курок плавно. Поняла?

— Ф-федя, — лязгаю зубами. — Он трус, только за рабами своими сильный. Садист подземный, — ругаюсь. Сам из себя мало что представляет. Единственная сила — язык. Но если что случиться, — обещаю, не представляя как сделаю. Зажмуриваюсь и глотаю слезы. — Отрежу. Сама своими руками отрежу. Я выстрелю … — как заговоренная не могу остановиться. — Я выстрелю …

— Тихо, глянь на меня, — впиваюсь в него взглядом. — Ооо, так не пойдет.

Резкая боль обжигает щеку. Лицо мгновенно в краску бросает. Как чумная хватаюсь за скулу, пялюсь на Федю.

— Так лучше? — цедит, продолжая смотреть за тем, как Миша ползет. — Это вынужденная мера. Если почувствуешь, будто в зомбиленд валишься, делай себе больно. Любая боль, слышишь? Любая!

Киваю. Думать особо некогда, но я должна признать, что будто с того света вернулась и заново все увидела. Приникаю к окну. Миша целится сквозь лапы, мне ни черта не видно, что там, сколько их. Федор бросает тихо, чтобы сидела и тоже выскальзывает, только ползет он в другую сторону. А мне что делать?

Тянусь за курткой, вытаскиваю пистолет, сую себе за пояс. Рация шипит и скрипит, вызывая Федора. Перемахиваю через сиденья, тычу в кнопки, попадаю куда-то.

— Прием. 351 на связи. Монах, прием.

— Это Яна.

Рация замирает. Кто-то кашляет и потом снова повторяет. Я тоже снова говорю, что это я и ни Федя, ни Миша подойти не может.

— Яна, где Юматовы.

— В елке залегли. Мы в осаде. Их много. Очень много. Мы в лесу.

— Рацию не глуши.

— Что?

— Рацию, твою мать, не глуши. То есть извини. Они живы?

— Да.

— Помощь в пути.

Аккуратно кладу прибор на панель. Высовываю нос, проверяя целы ли братья. Миша головы не поворачивает. Сосредоточен. Он сам как мощное оружие, даже в опасной обстановке любуюсь им. Ничего с собой не поделать. Изо всех сил блокирую желание подбежать и затаиться рядом, буду мешать же. Молюсь крепко, люто молюсь чтобы повезло ему. Я люблю его больше жизни, так люблю, что страшно становится.

Молитвы не помогают. Видно, в этих краях правит другой бог и пока он сильнее моего. В нашу сторону раздаются хлопки. Сначала думаю, что это плетки, но по крыше что-то сильно хлопает, аж шатает. С запозданием понимаю, это пули.

Начинается ужас. Лупит со всех сторон. Долбит до грохота в ушах, до онемения в нервах. Пищу от ужаса, немножко даже кричу. И тут же ругаюсь на себя. Неимоверным усилием сгребаюсь. Да что я как … А ну-ка! Затыкаю рот и со злости смахиваю слезы.

Проверяю на месте ли оружие. Толкаю дверь, а ее заклинило. Лезу на первое сиденье. С ужасом понимаю, что ни Феди, ни Миши нет! Хватаю рацию и начинаю в нее кричать, что братья исчезли. Там молчок. Или от дикого шума ничего не слышно. Не умолкает ни на минуту.

Впервые в жизни ругаюсь отборным матом. Толкаю водительскую и сразу ныряю в снег. Ползу, пытаясь что-то увидеть. И лучше бы мне ослепнуть. Миша отстреливается, стоя на одном колене. Вторая нога в крови. Под ним лужа. Душу в себе крик.

Федя лежа палит. Оскалившись, стреляет без передыха. И он тоже ранен.

Этих тварей в тулупах море! Их человек двадцать. Собаки с пеной у ртов рвут поводки. Захлебываются в своей злобе. Я знаю этих тварей, они специально выращены и обучены рвать людей. Для них особых тренеров вызывали, которые собак на бои настраивают. Если они сорвутся, нам всем жить на пару вдохов осталось.

— Стооой!

Громкий крик перекрывает поляну. И меня вновь парализует. Оружие замолкает. Никодим подходит к мужикам. Переговорив, по всей видимости, приказывает убрать собак. Те беспрекословно заводят их в фургон.

— Поговорим? — останавливается в шагах пятнадцати от Миши.

— Что надо? — рубит Громобой, вставая на ноги.

Ему больно, он ранен, но поднимается во весть могучий рост. Никодим перед ним шпендель в шляпе мохнатой. Грудь Миши мехами кузнечными расходится, руки как кувалды. Я слишком хорошо знаю Никодима. Превосходство Юматова его раздражает очень сильно. Отсюда вижу, как кожа на щеке дергается.

— Отдай мне беглянку.

— Зачем? — нехорошо улыбается Громобой.

— Мне ее на воспитание хорошие люди отдали. Мать волнуется. Отец в коме. А она все сбегает и сбегает. Дурная кровь. В миру ей делать нечего.

Достаю пистолет. Вытягиваю руку, как учил Федя. Целюсь.

— Правда? А мне она понравилась.

— Отдай. Неужто из-за девки хочешь здесь, — обводит кнутом вокруг, — навсегда остаться в моих лесах.

— Прям твоих? — недобро жмурится Миша.

Никодим кивает.

— Здесь все мое. Власть. Природа. Люди. Твоего здесь ничего нет.

— Ну тогда пойди, — сплевывает сукровицу. — Забери.

Взвожу курок. В голове как по маслу всплывают указания Юматова.

— Не желаешь добром, значит.

— На хуй. Пошел.

Четкие слова Громобоя взрывают лес. По толпе катится рокот. Возмущаются твари. Бога живого обидели. Только бог ли это? Тупые вы бараньи головы, набитые соломой. Это же сам дьявол стоит.

— Слышь, Никодим, — надрывно смеется в стороне Федя. Ошалело смотрю, как он, перекатываясь, выдирает из снега какую-то трубу. Вскидывает на плечо. — Хочешь полетать?

— Братия-я-я!

— Я тебе сука щас дам «братию»! — орет Миша, вскидывая пистолет. — Ты Янку пальцем больше не тронешь даже в своих ебаных извращенных мечтах.

Гул и грохот сотрясают воздух. Позади мужиков, что сидят за деревьями, появляется Абрек. Он похож на демона возмездия. Откуда взял снегоход не понимаю, еще больше не понимаю, как он стреляет в двух рук. Чем он руль держит. Начинается какой-то ад.

Все кричат, все тонет в пальбе и шуме. Слежу за тремя парнями. Миша перезаряжает, снова и снова лупит, не переставая. Федя взрывает, до меня доходит что у него гранатомет. Так, кажется, эта штука называется. Абрек, спрыгивая со снегохода, с маху налетает на огромного бородача и вступает с ним в схватку. Остервенело сбивая с ног, садится сверху, методично превращая его лицо в кровавую маску.

Вдруг Миша спотыкается и приседает. Как во сне вижу, что Федя кричит, обращаясь к брату. Наплевав на все, выныриваю из укрытия и бегу к нему. Плевать на все. Несколько метров растягиваются в вечность. Прибавляю шаг. Падаю около и тормошу Громобоя. Трясу, схватив за толстый свитер.

— Мишенька, что с тобой?

Он молчит. Поднимаю ладони, а на них кровь. И все. Меня выключает.

— Миш. Миш. Миша.

Монотонно повторяю. Не знаю и знать не хочу отчего, но ресницы Громобоя дергаются. Он смотрит мутным взглядом, а потом разлепляет горячие сухие губы.

— Ревешь, что ли? А ну прекрати.

Судорожно киваю.

— Все нормально. Я просто. Мне что-то в глаз попало.

— Ян! — тревожно ревет и в тот же миг ощущаю на загривке хват. Никодим!

— Попалась? Что же ты бегаешь? — еще раз встряхивает, выворачиваюсь. — Прощайся с женихом-то. Домой пора. А он тут уснет. Навсегда.

Миша поднимается. Кровь хлыщет на снег, но он твердо стоит. Пистолет в метре от него. Ищу его взгляд, прошу не делать глупостей, потому что оружие Никодима направлено прямо ему в голову.

— Я пойду, — овечьим голосом блею.

— Готова пройти обряд очищения от скверны?

— Готова.

— Я добрый сегодня, — издевательски смеется. — Прощайся. А потом в скиты. Тебя уже ждут там.

«Стой» одними губами шепчу Юматову. В глазах Миши бешеная злоба. Если сорвется, голыми руками погань задавит, но пистолет, направленный в голову, меня пугает до одури. Ради жизни своего Громобоя делаю невозможное. Сую руку за пояс и выдергиваю свой.

— Чтоб ты сдох, адский демон, — выворачиваюсь из руки Никодима, подгадав момент.

Одновременно с этим Миша проезжает на коленях по снегу, хватает ТТ, и мы одновременно направляем стволы на Никодима.

— И кто кого?

Никодим целится в Мишу, а мы вдвоем в него. Пока думаю, что сказать, раздается хлопок. Поверженный демонический бог кулем валится на землю.

— Я с блядьми не торгуюсь, — выплевывает Громобой. — Я их убиваю.

И падает на снег без сознания.

Из всех щелей наезжают машины. Цветные мигалки окрашивают снег, выбегают люди в форме, а я опускаюсь около Громобоя и начинаю безудержно рыдать, пока меня не оттаскивают.

— Янка, — хрипит Федя, прижимая к заледенелому свитеру. — Он выживет. Мы с ним еще не из такой жопы вылазили. О, Абрек, а тебя че тоже подрали? Ну собаки в тулупах! Падлы, а не люди.

Пару месяцев спустя.

Просыпаюсь от солнечного света. Тянусь, жмурюсь как сытый кот. Такой кайф не передать словами. Да еще и отпуск. Огонь!

Подтягиваюсь локтях, заспано ищу взглядом Яну. Прислушиваюсь. Из кухни доносится тихая мелодия. Она часто ставит, когда готовит. Вот рай, а не жизнь. Взялась каждое утро мне завтрак готовить. То блинчиков намутит, то брускетов наваяет. Я не прошу, конечно. По мне нет ничего слаще, когда просыпаюсь и ее вертлявую попку к себе ближе прижимаю. Люблю, когда она сонная. Такая сладенькая, аж в груди спирает.

Улыбаюсь как дурак, разглядываю потолок. Люблю ее. Так люблю, что сам себе поверить не могу, что Яна со мной. Нежнятина моя, девочка золотая, самая родная, самая-самая.

Запахи кружат голову. Что-то подпевает там хрустальным голоском. Сматываюсь в ванну, быстро привожу себя в порядок. Натягиваю лишь штаны, майку не ищу. Дома же. Можно и так.

Направляюсь туда, где соблазнительница ходит. Прижимаюсь плечом к косяку, скрещиваю руки. Босая, в моей футболке. Упрямо отказывается надевать свою одежду. Хотя забил полный шкаф. Обожает, как сама говорит, громобоевские майки. Я не против.

Трет ножку о ножку. Залипаю. Я фанат Янкиного тела. Самый ярый! Переворачивая последний блинчик, шипит, сует пальчик в ротик. Тихо подкрадываюсь, перегибаюсь, выключая конфорку. Не пугается. Знает обретенные недавно привычки, выучила. Откидывает голову мне на грудь, звонко хохочет.

Зарываюсь в шейку, целую. Бормочу с добрым утром, а сам сажаю на стол и жадно руками под футболкой шарю. Будто не было вчера ничего. Ведь уснули поздно. Но я так плотно сижу на своей синеглазой чистейшей «дури», что все время мало.

— Любимая моя, — ошалело зацеловываю. — Моя Яночка. Моя!

— Твоя, — присасывается пиявкой ненасытной. Окончательно проваливаюсь в сироп. Пах тянет, сводит спазмом. Раскрываю бёдра малышки, плавно вклиниваюсь. Сминаю майку, задираю выше. Подставляется, ластится. — Люблю тебя.

— М-м-м, очуметь можно.

Прижимаюсь сильнее. Нагло лезу в трусики, стаскиваю. Руки Яны уже шарят в моих штанах. Двигаюсь вперед, даю полный доступ. Сносит одномоментно. Не успевает провести пальчиком по налитой головке, как отталкиваю нетерпеливо ладошку и врываюсь в тесную влажность.

Она течет для меня. Для меня!

— Что ж ты такая … — с невыносимым кайфом выдвигаю. — Как тебя не любить, — двигаюсь, ловлю небывалое удовольствие. Никак не привыкну.

— А ты люби, Миш, — прямо в губы шепчет. — Люби всегда.

— Не представляешь насколько … а-а-а … — теряю тормоза. — Насколько «всегда». Это даже выше.

Толкаюсь глубже.

— Ай, — закатывает глаза. — Еще раз так.

— Вот так? — еще глубже тараню.

— Да! — кричит.

Обожаю, когда не сдерживается. Ловлю взгляд и все. Тормоза улетают. Срываюсь в жесткий, но такой желанный по чувствам трах, что стол юзает туда-сюда. Похрен. Там и так за это время дыры почти протерты. Стол на кухне наше любимое место.

По спине кипяток и пот льется, чувствую, как в паху разливается дрожь. Яна сжимается все чаще, дышит прерывисто и сипло. Как бы не хотелось, замедляюсь. Хватаю и снова к груди прижимаю, оставаясь в ней.

— Ян, пойдешь за меня замуж?

Медленно-медленно пытаю, а она вот-вот уже …

Шантаж? Да!

— Миша! — предостерегающе.

Острые ноготочки впиваются в задницу. Прорезают кожу, она нетерпеливо рычит, и сама начинает двигаться. Напитываюсь ее удовольствием, как привязанный смотрю, она кончает. Сжимает мой член, скользит, омывает обильными соками. Да моя ты … Моя!

Догоняюсь в три толчка. И пока отсыхаю, навалившись на Яну, она находит моё ухо и шепчет.

— Пойду, Миш. Знаешь почему?

Мотаю головой, зарывшись в ее грудь. Снова улыбаюсь, как идиот.

— Ты мой, Миш. Я всегда знала, что тебя встречу.

— Точно? — прищуриваюсь.

— Точно! Блинчики будешь?

Неделю спустя.

— Федь, отпустят эту тварину, да?

Нервно ломаю карандаш в руках.

— Отпустят. Нет на нее ничего, Миш, — мрачно гудит брат. — Отец если только …

— Больше не пойду, — отрубаю.

— Слушай, ну на хрена тебе она? Пусть идет, куда хочет. Отец Янки все равно умер, не приходя в сознание. Кстати, как она отреагировала?

— Никак. Поплакала день и успокоилась. Плакала по тому папе, что раньше был. А то, что с ним стало, — задумываюсь. — Знаешь, как отец Одинцов полное дерьмо. Не нужна дочь была. Докука. Поэтому и отдал в руки Ядвиге. Он и не особо парился, пока с Яниной матерью в браке был. Баб было море. А потом темные делишки, не те люди появились в жизни. Короче, махровый эгоист и махинатор. Он что от Яниной матери гулял, что от придурочной Ядвиги. Как я понял был в курсе секты. Его все устраивало.

— Чудо, а не папаши. Что сказать здесь, — пожимает плечами. — Там рвут и мечут, — показывает на верх. — Просрали деньги на хрен знам кого, еще и покровители пиджачные были. Каша заварилась, шо пиздец.

— Мне наплевать, кого и как там, — повторяю жест, — раскатают. Главное, что проверки пошли неслабые. Мы свое дело сделали. Но Ядвигу все равно достану. Есть пара наметок.

— Ага. Ты хоть в отпуске. А че ты приперся-то? — спохватывается.

— Ты занят?

— Да все. Разгрузился.

— Пошли кольца выбирать и костюмы. Женюсь я, Федь.

— Эт дело хорошее. Я потом к вам, — торопливо собирается. — Че там? Блины есть или опять все сожрал?

Несколько лет спустя.

— Да слезь ты с крестного!

Шумлю на Нику. Она с Феди не слезает. Вот и теперь обхватила его за уши и пищит.

— Мое! Не слезу.

Федя шутливо прячет Нику за спиной и шепчет ей, что никому не отдаст. Такой у нас крестный. Другое дело, что он из нашей дочки сорванца делает, ну ничего. Знаете какие у нас игрушки? Пистолеты и гранатометы. Куклы — на фиг!

Она его обожает. Не так, как папу, но все же.

Миша в саду жарит мясо. Любуюсь мужем через окно. Какой он у меня. Все у нас хорошо, я самая счастливая. Не выдержав, несусь к нему.

— Федя, побудь с Никой, — торопливо говорю.

— Эй, ты там не очень беги, — беспокойно выкрикивает, отвлекаясь от Ники. — Ян! Шестой месяц, ты че?!

— Ладно, — отмахиваюсь.

Надо срочно его женить. А то я замучилась, с двух сторон приказывают себя беречь. Вру. С трех. Там еще их отец подбавился. Правда у меня от его взгляда мурашки по коже, но нормальный оказался мужик. Я так ему благодарна, что мачеха не просто отделалась легким испугом. Все же достал ее Миша, хоть и с помощью влиятельного родственника. Пусть посидит, подумает. Благо времени у нее будет теперь достаточно.

— Товарищ майор, разрешите обратиться, — обнимаю со спины.

Муж замирает. Втыкаюсь в его лопатки, дышу им. Как я люблю эти мгновения.

— Обращайтесь, — слышу, как улыбается.

— Спешите меня любить. Очень хочется. Разлука даже на полчаса невыносима.

Бросает все. Подхватывает на руки. Так смотрит, что сердце щемить начинает.

— Я спешу тебя любить всегда. Ты моя самая-самая, Ян.

— Правда?

— Ну, конечно. Ты все знаешь сама.

— Знаю, Громобой.

Щурится.

— Это знак? Почему снова Громобой?

— Уймись! — смеюсь. — У нас гости.

Обнимаемся и замираем, ловим минуты радужного счастья.

— Как там мой сынок?

— Толкается, — вздыхаю. — весь в тебя.

Миша опускается на колени, складывает руки рупором и говорит, чтобы наш егоза не сильно боксировал.

Нет, ну Юматов мой просто чудо.

— Накрываем? — озабочено бросаю взгляд на часы. — Скоро придут твои.

— Давай.

В две руки сервируем стол в раскидистой беседке. Пока перекладываем истекающее соком мясо на блюдо, приезжает отец и мать Юматовых.

Да. Семья наладила отношения. Все хорошо. Никаких больше подводных камней.

Кому как ни мне знать, что такое не общаться с самыми близкими. Я поклялась, что у меня так не будет. В тайне поехала к отцу Миши и убедила его, что его дети самые-самые. Такие дела.

Обвожу взглядом всех за столом. Поднимаю лицо к небу и вдыхаю полной грудью.

Небо! Спасибо тебе за все!

Конец.