Предисловие

Пока шли, познакомился с Иваном — мужик показался мне толковый, обстоятельный. Крепкий, высокий, бородатый, с сильным, сухим рукопожатием, с сеточкой морщин вокруг глаз. Кстати, все на меня косятся, что я без бороды и усов — как дворянин среди нижних чинов — не принято. Думаю: отращивать или продолжать держать форс? Надо же как-то выделяться.

— Слушай, я тут краем уха слышал, что одного из ваших убили?

— Да, две недели назад, во время обхода.

— Зашел не туда?

Фёдор глянул на меня подозрительно:

— А ты откуда знаешь?

Я улыбнулся уголками рта:

— Так что тут знать — вы чем занимаетесь, обходите улицы, следите за порядком, вот он, скорее всего, и зашел не туда, увидел то, что видеть не стоило.

— Ну… да, резонно. А ты не в следователях был?

— Господь уберёг.

— Это верно — работа тяжелая, неблагодарная, но интересная. Да и оклад повыше.

— Сам хочешь?

— Пошел бы, — он потёр щёку, — да кто меня возьмёт? Если выслужиться только, чтобы заметили.

— Поэтому ищешь, кто его убил?

— И об этом знаешь! А говорили — убогий в беспамятстве.

— Нарыл уже что-нибудь? — я проигнорировал его реплику.

— Да, есть зацепки, — не стал он откровенничать.

— Сенная небось? Шпана местная?

— Ну а кто ещё. Они, да только бесполезно это всё. Там такое болото — даже если поймаешь, ничего не докажешь.

— А раньше чем занимался?

— Служил в пехоте.

— Так ты лично хорошо знал убитого? Друзьями были?

— Не, знакомыми хорошими — так общались, но друзьями не были.

— А этот Леващенко покойный с деловыми плотно общался?

Иван хмуро посмотрел на меня:

— Об том я не знаю.

Я решил перевести тему:

— Женат?

— Померла. Третий год уж один.

— Не нашёл никого?

— Да кто за городового пойдёт…

Так за разговорами потихоньку дошли до участка, или как тут говорили — околотка. Участок находился на первом этаже и занимал почти весь нижний этаж. Внутри было довольно шумно, сновали люди, в приёмной сидели какие-то бабы в платках — в общем, ментовка она и при царе ментовка, ничего не меняется. Иван провёл меня в кабинет к местному начальнику, уже знакомому мне Ивану Григорьевичу Савельеву.

— Добрый день, э-э-э… как вас по батюшке?

— Андрей Алексеевич.

— Ох ты, батюшки! Может, и фамилию вспомнили?

— Андреев моя фамилия называется.

— Замечательно, просто замечательно. А я вот уже и ориентировку вашу направил по всем частям, но, увы, говорят — не пропадало у них таких военнослужащих. Может, вы ещё припомнили, откуда свалились на мою голову?

— Так вестимо — из сарая этого.

— Тьфу ты, пропасть! Ладно, с этим разберёмся. Карточку надо вашу сделать фотографическую, чтобы по картотеке вас проверить.

— С удовольствием.

— Значит, не боишься? — Савельев строго посмотрел на меня.

— А чего мне бояться — я человек мирный, богобоязненный.

— Ладно. Скажи, как жить дальше думаешь?

Я посерьёзнел, уставился на минуту в одну точку, пожевал губами:

— Не знаю пока. Может, к артели какой прибьюсь — деньги нужны, жильё.

Савельев испытующе посмотрел на меня:

— К нам пойдёшь? Нам люди нужны, ты вроде не дурак, хоть и придуриваешься.

— Пойду, отчего не пойти. Вы ко мне с добром, так и я в долгу не останусь.

— Ну вот и хорошо, — Савельев потёр руки, — вот тебе бумага, перо, пиши, стало быть, прошение о приёме в полицию.

— Тут это…

— Неграмотный?

— Грамотный, но пишу с ошибками.

— Ничего, тут не Государственная дума — разберёмся.

Оружейный магазин выбором не впечатлил. За тяжёлыми стеклянными витринами с медными уголками лежали образцы на тёмно-зелёном бархате, стены украшали охотничьи ружья в деревянных стойках, а воздух пропитывал запах ружейного масла и кожи кобур. До патрона 9×19 мм Parabellum ещё много лет. Но пока ещё нет магазинных пистолетов, тема только-только зарождается. Есть пистолет Борхардта, дедушка знаменитого люгера и один из прародителей всех магазинных пистолетов. Ещё в этом году появится легендарный маузер. А пока на полках французские, бельгийские пистолеты, охотничьи ружья, есть даже дульнозарядные пистоли, куча капсюльных пистолетов — в общем, музей да и только, не разгуляешься.

У Ивана хороший пистолет — это русский заказ Смит энд Вессон, и мне эти пистолеты гораздо больше нравятся, чем наган, у которого очень неудобная перезарядка. Вообще неудачная модель, лично на мой вкус. Этот хотя бы переломный — можно быстро перезарядиться. Подумал, что надо бы подписаться на все оружейные журналы, чтобы отслеживать процесс. Ещё помню пистолет Крынка — он или уже вышел, или должен вот-вот появиться. Сейчас рулила именно австро-венгерская оружейная школа.

Позже, просматривая журналы, наткнулся на пистолет Salvator-Dormus-1891 и начал охоту за ним. Но пока довольствовался Смит энд Вессоном. Вообще, у меня в воспоминаниях первые автоматические пистолеты, помимо маузера, это были пистолеты браунинга, но реально они появились немного позднее времени моего попаданства. До главного автоматического пистолета мира осталось пять лет — конечно, я имею в виду браунинг 1, модель 1900 года.

Собственно, выбор был невелик, а если что и было интересное, то стоило совсем неприличных денег.

Закупившись патронами, мы отправились в кабак, где меня должен был ждать Володя, и он не подвёл.

— Вот же он! — прямо с порога зашипел Иван, показывая пальцем на здоровяка.

— Тише ты, всё нормально.

Мы сели за стол и я махнул рукой — типа, иди к нам. Володя нерешительно подошёл, с опаской косясь на Ивана, а тот так же смотрел на него.

— Знакомьтесь. Иван, это Володя. Володя, это Иван.

Мужики молча пожали руки.

— Володя, всё сделал, что я говорил?

— Да, господин городовой.

— Называй меня просто — старшой.

— Понял, старшой.

— Давайте поужинаем, потом надо будет ещё пару дел сделать.

Парень поесть любил — явно недоедал, просто от природы очень крепкий. Бывают такие люди, сбитые, широкостные. Их если кормить нормально и тренировать — просто монстры вырастут. С удовольствием съев и второй ужин — Володя видимо давно так хорошо не ел, да ещё с пивом, — в общем, потихоньку все немного расслабились и привыкли друг к другу.

Дальше по плану — заехать удостовериться, что всё идёт как надо, а затем на кладбище. Времени было мало, боялся не успеть. Но на то у меня был запасной ход.

Взяв экипаж, поехали в участок. Сказали водиле ждать и, оставив Малыша — как в шутку я стал его называть — в карете… никак не привыкну к названиям всех этих повозок. Для меня они все кареты — почему-то именно это слово приходит на ум.

В участке было суетно — пришли другие городовые, те, кто на ночное дежурство оставался. Про себя подумал, как бы их отвлечь от Сенной, но, ничего не придумав, пошёл сразу к Савельеву.

— А, вот вы где! Слышали уже?

— Что?

— Убёг, сволочь!

— Кто убёг?

— Да этот ваш жулик, которого вы поймали!

— Да что вы говорите! И как же это случилось?

— Приехали, значится, сыскари — всё чин по чину. Вывели его, тот спокойный был, хромал сильно, ногу подволакивал — актёр погорелого театра! И только вывели его за дверь, так он боднул одного головой, другому подсечку поставил, освободил руки да дал дёру — только его и видели!

— Вот так, Иван Григорьевич! Ловишь их, жизнью, можно сказать, рискуешь, а тут из-за каких-то рукожопов всё дело на смарку.

Савельев рассмеялся: — Да, верно сказал — рукожопы! Но и этот хитёр, сволочь, как ловко хромого изображал. Вот ведь артист! Ох, грехи мои тяжкие, и за что мне такие наказания… А вы-то что пришли? Своё дело сделали — идите отдыхать с богом. Мы тут сами сегодня.

— Ну тогда ладно. Хорошего вечера, Иван Григорьевич.

— Ступайте, ступайте.

Фома

Пока мы спускались вниз, увидел рядом с кабинетом стоящих евреев и незнакомого мужика. Пришёл, значит. Я остановился около них. В то же время они все сделали шаг назад, когда наша банда тихо и неожиданно вынырнула из темноты коридора. Один вид Малыша уже не предвещал ничего хорошего.

— Добрый вечер, господин Кулагин?

— Да, это я. С кем имею честь?

— Очень приятно, — пожал я ему руку, не представившись.

— Вы меня извините, у нас тут дело, буквально на десять минут. Вы лучше пройдите в контору к нашим друзьям, — я указал на евреев, — а я скоро подойду.

Из кабака доносился шум, смех, звон посуды. Устраивать разборки прямо в заведении не хотел, так как за этого хмыря по любому впишутся его собутыльники, и всё это закончится побоищем. Поэтому решил поступить старым проверенным методом.

— Саня, как он выглядит, этот хер?

— Ну такой: бордовая косоворотка, чёрная борода, родинка вот здесь, на виске, картуз с заломленным козырьком.

— Малыш, зайди в кабак, шепни ему на ухо, чтобы выходил поговорить, да чтобы один шёл. Мы вон там, за углом, ждать будем.

Тот кивнул и скрылся за дверью.

— Хромой, стой молча, в разговор не лезь.

Парень был взволнован и мандражил немного. Но это нормально — перед дракой всегда так.

Дверь распахнулась, и оттуда вывалилась целая компания: Малыш и трое мужиков. Подвыпившие, расхристанные, они, казалось, только этого и ждали. Зашли за угол и встали напротив нас. Я начал разговор первым:

— К вам двоим, — я кивнул на сопровождающих, — вопросов нет, можете идти.

Один из них заржал, показывая на меня пальцем. И тут же получил от меня в нос — схватившись за лицо, повалился на землю.

— Ты почему смеёшься, когда люди общаются?

Одновременно со мной Малыш ударил второго, да так, что я подумал — убил. Тот упал и не шевелился. Сила есть, ума не надо. А отчим сделал шаг назад и выхватил нож.

— Ты кто такой?! Сломаю, падаль!

Я хмыкнул:

— Так ведь и жизнь себе сломать можно, — спокойно сказал я и сделал шаг ему навстречу.

Он посмотрел на Сашку, потом на Ивана, Малыша и на меня, и видимо понял — кадык его дёрнулся.

— Брось перо.

Нож упал на землю.

— А теперь слушай сюда. Мальчишка, — я кивнул головой на Сашку, — мой человек. Ты отнял у него деньги, а значит, отнял деньги у меня.

— Я это… верну.

— Конечно вернёшь, — я немного улыбнулся, — куда ты денешься. Много потратил?

— Пять рублей.

— Деньги давай.

Тот полез куда-то за голенище сапога и достал деньги. Я взял и сразу передал их за плечо — Иван взял.

— Будешь должен ещё десять. Времени тебе три дня. Сейчас ни бить тебя, ни резать не будем. Если не вернёшь через три дня — отрежу тебе палец. Вздумаешь сбежать — найду и поедешь на Митрофановское. И ещё: хоть пальцем Катерину тронешь — на собственных кишках повешу.

Тот стоял, опустив голову, поглядывая на меня, но ничего не говорил, да я ничего и не ждал. Подошёл ко второму, которого Малыш вырубил, присел, потрогал челюсть — вроде целая. Похлопал по щекам — тот начал приходить в себя. Ну живой и ладно.

Мы двинулись обратно в главное здание. Как же не хватает своего кабинета — ныкаюсь по малинам вонючим. Завтра же начну решать этот вопрос, но сначала нужно в гостиницу заселиться, с ванной, а это уже никуда не годится. А местные ничего — живут как-то, привыкли.

— Добрый вечер, Аристарх Николаевич.

Я осмотрел его, пока он заходил в зал. Достаточно молодой, держит осанку, но одет бедновато — видно, что не шикует. Возможно, даже надел на встречу лучшее, что у него было. Держится немного зажато, но это видно из-за репутации места. Да, видно, прижало человека, раз решился на встречу.

— Здравствуйте.

— Что вы так напряжены? Расслабьтесь. Я заранее извиняюсь за условия — мы пока только обустраиваемся, поэтому не могу предложить чай и вообще нормальное гостеприимство. Надеюсь, в скором времени ситуация изменится, — проговорил я, растирая ушибленный кулак, где содрал костяшки.

— Ничего страшного, эээ…

— Андрей Алексеевич.

— Очень приятно. Братья Шульманы сказали, что у вас неприятности?

— Да, в некотором роде.

— Расскажите, что случилось? Как мне сказали, вы работали с золотопромышленниками?

— Я был у них стряпчим, отвечал за финансы, контактировал с Русско-Азиатским банком, но…

— Продолжайте, — я пристально посмотрел на него.

— Я не могу говорить многое про моего предыдущего клиента. В общем, там было не всё чисто, и я потребовал небольшую долю, так как сам очень рисковал. В итоге он предпочёл избавиться от меня — натравил полицейских чинов, с которыми был в доле, завели дело о растрате. Кончилось ссылкой. Там я помогал с делами начальнику ссылки-поселения, поэтому был в относительно хороших условиях. Недавно освободился, но продолжаю быть под надзором и лишился права заниматься адвокатской и юридической деятельностью.

— Ясно. А где вы сейчас проживаете?

— В гостинице, снял номер на несколько дней.

— Я так понимаю, вы несколько стеснены в средствах?

— Да, устроиться на работу мне сейчас непросто.

— Сколько нужно денег, чтобы решить этот вопрос?

— Вы имеете в виду решить вопрос с полицией?

— Да. Но, как я полагаю, там не только полиция — нужны судьи и другие влиятельные чины.

Кулагин задумался, что-то подсчитывая.

— Примерно пять тысяч на взятки. Сами справитесь с этим?

— Да, разумеется, я знаю людей. Но тут даже деньги не помогут — нужно время, чтобы подготовить бумаги, плюс пока всё прокрутится в системе.

— Завтра деньги будут у вас.

— Почему вы мне помогаете?

Я пожал плечами и посмотрел на него:

— Вижу, что вы неплохой человек и попали в беду не по своей вине.

— А что нужно будет от меня?

— Вы, возможно, не поверите, но ваша дружба, — улыбнулся я. — Ну и, возможно, помощь с некоторыми финансовыми делами. Но давайте вернёмся к этому позже, когда вы со всем разберётесь. Если мне срочно что-то понадобится, могу на вас рассчитывать?

— Да, разумеется. Просто это несколько неожиданно.

— Об этом не переживайте. Будьте здесь часов в десять — встретимся в конторе у Шульманов.

Этот зал бокса, который открылся на Сенной, стал первым и долгое время был культовым местом. Задач, которые он решал, было несколько. Во-первых, это ставки и бои за деньги. Желающих было много, но смотреть на размахивающих руками крестьян было не очень интересно — но для разогрева сходило. А дальше уже шли профессиональные бойцы. Малыш послал письма и телеграммы своим — приехали люди из Новгорода и других мест, начало складываться полноценное сообщество. Под Малышом уже ходило около двадцати человек. По сути, это была моя личная гвардия профессиональных бойцов. Они и так дрались хорошо, но с техникой бокса их навыки стали выше на голову. В дополнение к этому начали заниматься борьбой, вернее боевым самбо. Для этого пошили специальные шлемы, как были у нас. Потому что моя задача была сделать универсалов, чтобы могли работать ногами, локтями, коленями, головой. Плюс броски, захваты и тому подобное. Работе с оружием я их учил уже в закрытом порядке, так же как и Панкрата и его людей.

Малолетки тоже быстро росли. Почуяв силу и поучаствовав в нескольких стычках, им захотелось большой крови. Поэтому под руководством Прокопа, который тоже активно занимался у нас, стали совершать набеги на апашей и в рабочие кварталы Петербурга — не раз заглядывали к тем же фризовским, от них перепадало даже взрослым. Но цель была именно залётные апаши. Про них надо рассказать подробно.

У обывателя может сложиться впечатление, что дореволюционная Россия и Петербург — это сплошные балы, лакеи, юнкера. Ничего подобного. Город терроризировали банды хулиганов — так называемых апашей, преступность была страшная. Само слово «апаши» — это искажённое «апачи», индейцы апачи. Вся эта тема пошла из Франции, из Парижа, куда привозили индейцев в человеческих зоопарках. Тогда по всей Франции колесило «Шоу Дикого Запада Буффало Билла», молодёжь стала зачитываться романами Майн Рида и Фенимора Купера, а среди обывателей набирали популярность байки о хитрости и жестокости индейцев. Но больше всего индейской эстетикой прониклись городская криминализированная молодёжь, которая и стала величать себя «apaches» — то есть «апачи».

В моду апашей вошли жёваные, колышущиеся на ветру рубахи с широким открытым воротом и яркие шарфы-повязки на шею. Кроме того, парижскому апашу, стремящемуся быть модным, непременно нужны кепка и начищенные до зеркального блеска остроносые штиблеты.

Когда наконец апаши окончательно стали досаждать парижанам, наличие подобного гардероба могло стать поводом для ареста или избиения полицейскими.

Визитной карточкой разбойников стало универсальное орудие, которое так и называется «апаш». Оно представляет собой револьвер без ствола, совмещённый с кастетом и откидным ножом. Хотя такой изысканный инструмент был доступен далеко не многим. Другой приметой романтизации стали татуировки — некоторые апаши делали татуировки с изображением гильотины и подписью: «Моя последняя прогулка» либо «Вот как я закончу свои дни»; другие — в виде кольца из точек вокруг шеи и надписью: «Палач, руби по пунктирной линии». Так апаши нагнетали ореол романтичного трагизма своей жизни, свой статус «отверженных».

Увы, напасть бандитизма стала проблемой не только французской столицы, но, как отмечалось выше, оказалась и бичом Петербурга. Первоначально петербургские шайки подростков были оригинальным явлением — не имевшие заработка шалопаи, юные пропойцы и подонки со дна общества стали сбиваться в стайки, которые давали им опору, ощущение места в жизни и определённой защищённости. Бойко развивавшийся Петербург, цветущий блеском ресторанов, императорских театров и театров-садов, богемным кабаре и чудесными синематографами, одновременно наводнялся новым населением, отличавшимся враждебностью к его быту и блеску и неустроенностью своего положения. На фоне роста красоты и благосостояния Петербурга развивался в тени его парадных сторон и преступный мир. Свои ресурсы он черпал в съезжающихся в город на заработки крестьянах, в оседающих в нём рабочими новых горожанах, в промышляющих «эксами» революционерах, в приезжающих «на гастроли» преступных группах и в уже существующей криминальной инфраструктуре столицы.

Если обыкновенная преступность живёт чаще всего ради наживы и каких-то конкретных целей, то хулиганство — это преступление, не имеющее цели: оскорбление, избиение или убийство, жертвой которого чаще всего становятся совершенно случайные люди. Поэтому представителей криминального мира можно условно разделить на две разные и порой диаметрально противоположные категории: профессиональные преступники и хулиганы. Для первых криминальная деятельность — способ заработка и образ жизни, вторые же склонны к преступлениям без всякой материальной мотивации — из озорства или в пьяном виде.

Отношение к жертвам также было разным: профессиональные преступники считали физическое насилие, особенно убийство, делом неприятным, низким и грязным; а в хулиганской среде, напротив, избить или убить человека считалось делом обычным и даже почётным или изысканным. Юные бандиты стали напастью для добропорядочных горожан, и с тех пор газеты запестрели заметками об их жизни и повадках. Редкий номер обходился без рубрики «проделки апашей», которую публикует, к примеру, «Петербургский листок». Повсюду только и видны заголовки об апашах и хулиганах. Постепенно именно термин «хулиганы» стал набирать популярность — это ещё одно наименование характерной публики, только уже английское. Британию подобная напасть тоже не обошла стороной. Слишком бурно разраставшееся рабочее население Петербурга тоже служило ресурсной базой для криминального мира. Зачастую вчерашним крестьянам нелегко было адаптироваться к городскому быту, и они сохраняли многие сельские привычки.

Проблему парадоксально усугубляла промышленная модернизация — в начале века на заводах стали появляться поточные линии, при которых квалификация рабочего не играет той роли, что раньше. Поэтому всё больше непрофессиональных работников и женщин находят места в промышленности. В результате на Выборгской стороне, за Невской и Нарвской заставами нередким явлением стали семьи, где работают оба родителя — часто взрослые пропадали на работе, по делам или в питейных, а десятки тысяч детей на окраинах оставались на весь день без присмотра. У многих не было отцов, матери работали на фабриках, в прачечных или в услужении.

Наконец, особую группу беспризорников составляли ремесленные ученики, «мальчики» из трактиров, портняжных мастерских, парикмахерских и т. д. Утомляясь от тягот работы или злоупотреблений хозяев, они бежали на улицу и пополняли ряды беспризорников. Городские власти активно создавали для беспризорников приюты и детские дома, открывали народные дома и чайные, стремились устроить досуг молодёжи и рабочей детворы, но население Петербурга увеличивалось слишком быстро (за первые пятнадцать лет XX века — с 1,5 миллиона до 2,3 млн), чтобы проблема беспризорности, детской преступности и нищенства могла быть эффективно решена. И неприкаянные юные ребята 12–20 лет всё чаще оказывались предоставлены самим себе и сбивались в стаи.

Эти шальные компании разрастались и вырабатывали свои привычки и отличительные черты. Первоначально такую публику именовали «башибузуками», как турецких головорезов, заливавших кровью Балканы. Но затем мода на парижских апашей захлестнула и нашу прессу, и петербургских хулиганов стали именовать апашами. Последним это тоже импонировало, и они усердно стали перенимать парижскую моду и выдумывать нечто своё. Заломанные фуражки-московки, красные фуфайки, брюки, вправленные в высокие сапоги с перебором, папироски, свисающие с нижней губы, наглый вид — всё это стало отличительными чертами петербургских апашей. Характерно для безобразников весьма внимательное отношение к внешности — чёлка на манер свиного хвостика спадает на лоб, при себе всегда расчёска и зеркальце. В кармане — финский нож и небольшая гиря, заменяющая кастет. Цвет кашне указывает на принадлежность к той или иной банде.

Все эти атрибуты принадлежности к рядам апашей стали предметом нарочитого щегольства петербургских уличных разбойников. Банд же стало множество. Всё началось в конце XIX века с предместий на Петербургской стороне — там возникли группировки «Гайда» и «Роща». Чуть позже появились «Колтовские». Все эти банды возникли на Петербургской стороне — районе, где в 1900-е годы шло непрерывное строительство, и деревянная застройка всё ещё соседствовала с фешенебельными доходными домами, бойко заселявшимися петербуржцами среднего достатка. Население Петербургской стороны быстро менялось — в деревянных домиках с мезонинами доживали своё семейства мелких чиновников, торговцев с Ситного рынка, а ближе к Невкам селились рабочие с местных фабрик и заводов.

Разрастающиеся жилые массивы всё активнее переходили в рощи, капустные поля, заброшенные сады бывших роскошных дач и занимали их место. Отсюда рождались контрасты, и подчас добропорядочным петербуржцам в тёмную пору непросто стало избежать участи жертв апашей. Наконец, необычайные возможности для потайной и разбойной жизни давали Петровский и Александровский парки. В последнем раскинулся Народный дом с его дешёвой антрепризой, аттракционами и развесёлыми танцульками.

Рощинские и гайдовские без преувеличения почувствовали себя хозяевами на Большом проспекте Петербургской стороны и прилегающих к нему улочках. Они принялись изводить местное население разными способами: от обыкновенного грабежа или нападений до экстравагантных выходок. К примеру, заметив идущих девушек, хулиган мог броситься с разбега между ними, хрюкая по-свиньи или мяукая по-кошачьи. Зимой хулиганы буквально сбивали прохожих с ног снежками. Взрослые буяны и подростки приставали к проходящим, особенно к дамам, и подчас вырывали ленточки из кос гимназисток, чтобы дарить их потом своим возлюбленным как трофеи. Ночью по Большому проспекту ходить не решался никто — хулиганы могли безнаказанно избить, ограбить, надругаться. А стоило городовому сделать хотя бы шаг по направлению к рощинцу или гайдовцу, как те мгновенно утекали во тьме через проходные дворы.

«Гайдовцев» отличали по тому, что у них картуз залихватски надвинут на правое ухо, а у «рощинцев» — на левое. Кроме того, различен цвет шейного шарфа-кашне: у «рощинцев» — красный, у «гайдовцев» — синий.

По свидетельству современников, эти две группировки имели строгую «табель о рангах», корпоративный суд, общественную кассу, особый церемониал для принятия в свой состав новых членов.

Постепенно банды стали появляться и в других частях города, что тревожило апашей-первопроходцев из «Рощи» и «Гайды». По словам родоначальников питерского хулиганства, ножи и гири они применяли только в стычках с соперничающими группировками, не промышляли сутенёрством, а вот те, кто пришёл им на смену, были горазды на любое беспричинное преступление и даже использовали своих возлюбленных как товар. В самом деле, сутенёрство стало одним из основных занятий хулиганов.

Стали выделяться «песковские», «владимирские», «вознесенские», «васинские» и другие.

Развитие хулиганства приводило к войне между группировками. Апаши жестоко расправлялись со сверстниками-чужаками, случайно забредшими в чужую часть города.

Обычными стали и организованные вторжения на территорию «противника»: к примеру, выходцы из Песков могли атаковать «владения» других хулиганов. Количество группировок росло. На Васильевском острове появились «васинские», к северу от реки Смоленки — «железноводские», в Песках — «песковские», на Выборгской стороне «фризовские» соперничали с «самсоньевскими», буйствовали «владимирцы» и «вознесенцы», на Петербургской стороне орудовали «рощинцы» и «гайдовцы», а также «дворянские» (близ Большой Дворянской). Главными местами для прогулок хулиганов считались Вознесенский проспект, Садовая за Сенным рынком, Фонтанка, Шлиссельбургский проспект, район Нарвских ворот, Пески, Лиговка и особенно Холмуши.

Всё это бурное соперничество выливалось в поножовщину, массовые драки и громкие дела. К этому добавлялись привычные занятия апашей и бандитов — грабежи, разбой и насилие над горожанами. Иногда они объединялись для организованных налётов, а подчас устраивали массовые побоища.

Боцман

На следующий день после перестрелки, когда увезли трупы и закончились дела со всеми службами и репортёрами, я вместе с Фомой, Панкратом и Иваном отправился навестить нашего нового морского друга. В подвале пахло сыростью и застоявшимся воздухом. Тусклый свет керосиновой лампы бросал пляшущие тени на каменные стены.

— Ну что, очухался, морячок?

Тот поднялся с деревянных нар и хмуро, но без страха посмотрел на нас. Левая нога была туго перебинтована, на лице застыло упрямое выражение — я видел таких в тюрьмах, если идейный, то сломать такого очень трудно. Как мне показалось, он не очень понимал, где находится. Может, думал, что это гауптвахта или околоток.

— Ты вообще понимаешь, где ты находишься, браток?

Тот обвёл глазами нас, камеру. На момент его взгляд расфокусировался — вспоминал последние события, перестрелку и как его волокли в подвал лавры. И медленно кивнул головой.

— Раздевайся полностью.

Тот замер.

— Не испытывай наше терпение.

Моряк вздохнул и стал стаскивать рубаху. Подштанники у него и так были разрезаны, чтобы забинтовать ногу. Морщась и прихрамывая, он остался стоять голым в камере. На теле виднелись старые шрамы — видно, драться приходилось не раз. Мужик он был здоровый — крепкий детина, высокий, широкомордый, с лихими усами с загнутыми вверх кончиками и волнистыми волосами. На предплечье синела татуировка — якорь с цепью. Прямо гроза баб, подумал я.

— Ведите его в комнату.

— А ты, — я посмотрел на него презрительно, — если что-нибудь выкинешь, я тебе колени прострелю.

Когда Фома с Панкратом привели его в допросную и усадили на стул без сиденья, прикрепив ноги и руки ремнями, вставив пальцы в специальные зажимы, чтобы ладонь лежала на плоскости и пальцы были расставлены в стороны… Также на стуле имелись специальные ремни, которыми можно было закрепить голову. А под стулом стояло ведро.

— Штормит, братцы… что это за дьявольщина такая? — не выдержал моряк, его голос дрогнул впервые, когда я начал раскладывать инструменты, которые закупил в специальном магазине для врачей. Тут были скальпели и пилы, всевозможные щипцы, шприцы и иглы — всё это сверкало сталью и не предвещало ничего хорошего. Металл позвякивал о металл — зловещая музыка, которая заставляла нервы натягиваться как струны. Вспомнил, как украинцы нашим пленным саморезы завинчивали в суставы пальцев. Было тут и ручное сверло.

Я, вместо ответа, надев белый халат, взял стул рядом и уселся напротив него, а Иван, привычно разложив письменные принадлежности, приготовился записывать показания.

— Ну что, морячок, рассказывай всё: фамилия, имя, откуда, в каких тайных обществах состоишь. Подробно, с самого начала.

— Какие там тайные общества, бес вас дери! Вы кто такие вообще?!

Тут в разговор включился Фома, его голос звучал почти дружелюбно, но в глазах плясали жёсткие огоньки:

— Ты, браток, слушай, что тебе старшие говорят. Ты у нас одного убил, другого ранил. За это ответить придётся.

Панкрат же молча скрипнул костяшками пальцев — он предпочитал действие словам, и моряк это почувствовал.

А я тем временем подключил динамо-машину, которую купил у гальваников, как тут называли электриков. И началась старая как мир игра, которая называется «исповедоваться на ТАПе». В будущем это будет полевой телефон. Причём, как правило, человека бьют током независимо от того, говорит он или нет. Хуже всего, когда прикрепляют электроды к гениталиям. Есть ещё крайний вариант — это когда под ногти вводятся металлические иглы и электроды примыкают к ним. В некоторых случаях крепят на зубы.

Морячок потёк быстро, но не из-за боли — такой, как он, мог бы вытерпеть очень много, а скорее из-за страха и непонимания. Он привык к кулачным боям и холодному оружию, но эта дьявольская машина была ему незнакома — казалось, что сама преисподняя пришла за ним, выкручивая мышцы. Он впервые в жизни столкнулся с силой и, как он потом выразился, безграничной анархичностью, которая поразила его. Он просто понял, что нас, и меня в частности, не сдерживают никакие рамки. И поскольку он был таким же, то прекрасно знал, что с ним может в итоге произойти.

Я наблюдал за ним, размышляя. Этот человек убил наших — и вроде заслуживает смерти, но не всё так просто. Но что-то в его взгляде, в том, как он держался даже связанным, говорило мне: душок у него есть. Таких людей можно переделать, если найти правильный подход.

Поэтому он немного подумал, а потом сдал всех. Хотя кого там сдавать — и так всё ясно, но информация лишней не бывает. А я по итогу крепко задумался и решил обсудить эти мысли. Мы все вышли, кроме Ивана — у того ещё были вопросы, и он продолжал допрос.

В коридоре было тише, но всё равно слышались приглушённые голоса из-за двери.

— Что думаете? — спросил я у Фомы и Панкрата.

Панкрат пожал плечами, потирая кулак о ладонь:

— Да вроде всё сказал — удавить его да на Митрофаньевское.

Фома же стоял, заложив руки за спину, и молчал — ждал, когда другие выскажутся первыми. Хитрая лиса, всегда просчитывал на несколько ходов вперёд. А я опять заметил, что Фома дал инициативу Панкрату, тем самым поставив его ниже себя и демонстрируя свой статус старшего. Сам же он — вот же хитрый чёрт — не стал прямо говорить.

Между ними уже не было той товарищеской простоты, что была раньше. Теперь каждый выстраивал свою вертикаль власти, и я это поощрял — конкуренция делала их сильнее. К тому же дружбы с Панкратом у них уже никакой не было, но и конфликта тоже, как я и планировал. Получилось, что они стали конкурировать за людей для своих бригад — интересы у них тоже были схожи. Но Фома был умнее и расчётливее Панкрата.

— Человечек интересный и дерзкий. Да, он нашего убил, но ты ведь не просто так нас сюда позвал — значит, мысли по нему имеешь?

— Всё так. Сначала тоже хотел кончить его да и всё. Но потом подумал, что действительно — говна за ним нету, человек он прямой. Путь его беспредел и анархия. Ведь по сути он не хотел умышленно именно нам вред нанести, нашей организации, а так вышло — связался с плохой компанией.

Главный герой

Первый снег в этом году выпал рано — понятно, что скоро растает. В городе было чисто и свежо, к обеду, правда, от этого не останется и следа. К сожалению, просто погулять по городу до этого почти не получалось, да и сейчас тоже выбрался по делам — решил проинспектировать деятельность Большого, чьё предприятие уже приносило значительный доход. Причём Большой потихоньку начал втягиваться в богемную жизнь, так как поставки шли в основном на флот да в высший свет и богему. Естественно, им было всё равно, кто продаёт, зато мне не всё равно… Разумеется, люди Большого вели списки основных потребителей белого порошка из высшего общества и творческой богемы. Это один из крючков контроля представителей знати в случае возможных конфликтов. Тем же самым занимался и Гриня с его весёлыми домами. Что Большой, что Гриня с помощью собственных бригад и людей Панкрата вели настоящую уличную войну за ресурсы. Но старались это делать максимально тихо, чтобы не выносить сор из избы, а вернее — покойников. Поначалу были промахи — чтобы проломить череп молотком, ума и таланта не надо, а чтобы спланировать операцию по тихому устранению человека или тем более его захвату, тут уже нужны способности. Я постоянно давал своих людей, которых постепенно становилось больше. Это был мой собственный отряд, куда попадали самые лучшие. Они уже сейчас были не только отличными стрелками, но и думать умели.

Зимой ездить в этих каляcках, особенно в Питере — сущее проклятие. Всю душу выдует — хорошо хоть ехать недалеко. Перфильев был на месте, дело двигалось, хотя кое-где даже не закончили ремонт. Новое здание мне понравилось — может из-за запаха свежего дерева и краски, обещающего что-то новое, устремлённое в будущее. Ходили люди в халатах — всё это уже были новые кадры, нанятые Перфильевым. Я никого из них не знал, и на меня они тоже не обратили никакого внимания. Не выдержав такого игнора, я окликнул первого попавшегося лаборанта и попросил позвать доктора.

— О, Андрей! Очень рад! Проходи! И Николай Иванович с вами — здравствуйте! Какими судьбами?

Доктор сильно изменился — теперь у него своя больница, лаборатории, куча народа в подчинении. Большой человек. Весь прямо расцвёл — осанка изменилась. Правда, он всё недоумевал, почему я просил отложить свадьбу. Я же хотел, чтобы они поженились после нашего дела, чтобы можно было спокойно всё праздновать.

— Здравствуйте, Алексей Васильевич! Я слышал, что вы открыли свою практику, но я и представить себе не мог, какие у вас тут масштабы — это же целая клиника!

— Не только клиника, но и лаборатории — также сейчас идёт организация фармацевтического производства, — приосанившись ещё больше, ответил Алексей.

Ох уж эти доктора — не могут не похвастаться! Хотя пусть — главное, чтобы про меня меньше болтал. Договорились с ним, что будет говорить о помощи спонсоров и добровольных пожертвованиях.

— Не проведёте нам экскурсию?

— Непременно! Кстати, не хотите посетить больных — ваших… э-э… знакомых?

— Обязательно, но позже.

Интересно, что часть персонала были немцы — док нашёл их по каким-то своим связям. А всё началось с того, что как-то в разговоре я машинально попросил у доктора таблетку от головы — аспирин. Тот недоумевающе посмотрел на меня, а я понял, что Штирлиц в очередной раз прокололся. Я же понятия не имел, когда придумали аспирин — почему-то был уверен, что он давно существует. Ну и док насел на меня, как гестаповец. У нас с ним был договор, чтобы он ничему не удивлялся, не болтал лишнего и не спрашивал того, чего не надо — только по делу. Вот и пришлось выкручиваться. Ещё раз серьёзно сказал Алексею, чтобы всё, что он от меня услышал, держал при себе и выдавал как собственные изобретения. С этим он, кажется, смирился, но продолжил допытывать. Ну я и рассказал — хотя я не знал почти ничего, но для специалистов часто и такой информации достаточно. Они, как опытные следаки, раскрутят дело. Про кору ивы, из которой его делали, знал — причём побольше меня. А вот сам аспирин, оказывается, ещё не изобрели — но я помнил, что его сделают немцы, так как у них самая сильная школа фармацевтики и химии в мире. Но я помнил ацетилсалициловую кислоту. Доктор сразу ушёл в какие-то мыслительные дебри и выпал из пространства. Только всё повторял вслух: «Аспирин, аспирин…» — потом резко встал.

— Постой! А — это ацетил, спирин — это Spiraea ulmaria, растение, содержащее салицин.

Я только пожал плечами и развёл руками.

— Алексей, у тебя под рукой лаборатория и лаборанты. Исследуй. Поверь мне — это сработает, причём произвести это не так сложно.

— А я верю. Случай с дезодорантом меня в этом убедил. Да и твоя плесень — мы работаем, и ты знаешь, результаты уже есть. Пока рано, конечно, трубить об открытии, но могу точно сказать, что это работает.

С того разговора прошло какое-то время — каждую встречу Перфильев просил у меня денег, и я охотно давал. Медицина — это наше всё.

— А у меня уже кое-что есть для тебя!

— Заинтриговал.

Когда всё осмотрели, даже я был под впечатлением — что уж говорить про Зернова! Цинк, хром, стекло — всё блестит, сверкает, люди в халатах и в очках. В саму лабораторию нас, кстати, не пустили — это тоже было моё требование, чтобы соблюдалась хоть какая-то секретность. Аристарх же подготовил договоры найма, где эти требования были отдельно прописаны. Помимо будущего производства аспирина я закидывал удочку на производство кокаина — пусть хотя бы лет на двадцать стать монополистом в этой области. Потом самому же и пролоббировать полный запрет и уголовную ответственность. Хотя, честно говоря, не хотелось втягивать в это доктора. С другой стороны, производственные мощности потом можно будет переоборудовать под что-нибудь другое. Я решил те деньги, что идут от Большого с кокаина, запускать в развитие медицины. Искупить вину таким образом. Кстати, мои птички доносят до меня неприятные известия по поводу Миши Большого, но об этом позже.

— Вот!

Доктор презентовал мне пузырёк, заполненный белыми таблетками.

— Ты был прав — особых сложностей не возникло. Докупили необходимое оборудование, а там уже дело техники.

— Николай Иванович, хочу заметить — вы присутствуете при историческом событии.

— Каком же?

— Открытие самого эффективного лекарства от мигрени! Поверьте мне — скоро имя профессора Перфильева будет знать весь мир! Да-да, за званием дело не станет.

Доктор был смущён и доволен.

— Лекарство сейчас проходит стадию испытаний — как на наших пациентах, так и в других медицинских учреждениях. Я договорился с другими врачами — они подготовят отзывы.

— Отлично! Но нужно действовать быстро — пока какие-нибудь ухари не перехватили идею и не начали производство раньше. Я надеюсь, все записи процесса производства у вас готовы?

— Разумеется. И не только…

— Тогда, как закончатся испытания — постарайтесь их не затягивать — собирайте пресс-конференцию, пишите во все журналы и так далее. Вы сами всё знаете, плюс я подключу своих людей. Пока же срочно закупайте оборудование для промышленного производства. Ну и начинайте писать работу по лекарству — на учёную степень.

Зернов всё это слышал, открыв рот. Я специально немного приоткрыл шторку перед ним — пусть входит в курс дела.

— Алексей, хочу просить тебя за Николая Ивановича — сам знаешь, он хороший специалист. Думаю, ему найдётся место в твоей компании.

— Разумеется — хорошим специалистам мы всегда рады.

— И положи ему хорошее жалование, чтобы на рёбрышки хватало.

— Какие рёбрышки?

— Ну ладно — вы тут сами разбирайтесь, а мне надо больных навестить. В какой палате они?

— В разных — парень с рукой, Евгений, он в шестой палате. В принципе, его можно отпускать. А вот Шелестов — во второй, отдельной, он только недавно в себя пришёл. Еле откачали — часть кишок ему вырезать пришлось. Кстати, как вы смотрите на то, чтобы испробовать на нём наше… э… новое лекарство?

— Сам хотел предложить. Начинайте давать немедленно — в любом виде. Ранения брюшной полости — самые противные, сепсис — страшное дело.

— Хорошо — мы тогда всё подготовим, и как вы уйдёте, начнём давать.

Я накинул халат и без стука открыл дверь. Хорошая небольшая светлая палата с большим окном — сейчас задёрнутое шторой, чтобы слишком не слепило. Фома лежал бледный, похудевший — из-под одеяла торчала трубка, которая отводила лишнюю жидкость после операции. Склянка была на четверть заполнена какой-то кровавой массой.

Молча подошёл к нему — он ничего не говорил, и я молчал.

— Мы тут с доком над одним лекарством работаем — как я уйду, он принесёт. Пей его. Должно поставить тебя на ноги.

— Не помру?

— Если до сих пор не помер — то жить будешь.

— Нашёл кто?

— Нет, но знаю примерно. Всех блох в лавре переловили, но они не в понятиях — так, шестёрки.

— Ты это…

— Не надо мне ничего объяснять — нормально всё, я не в претензии. Ладно, пойду. А ты слушайся доктора — он толковый мужик. Давай, позже зайду ещё.

И вот что — как выйдешь отсюда, будешь этой больнице помогать финансово, в оплату услуг, так сказать.

У Женьки была прострелена правая рука в районе плеча — он же держал пистолет двумя руками, и пуля попала в руку, распахав все мышцы и чуть задев кость, отчего она, как предполагал доктор, треснула. Хорошо, что не раздробило. А так заживёт.

— Ну что, воин, как здоровье?

— Ой, здравствуйте!

Парень попытался встать.

— Лежи, лежи. Как рука?

— Ну так, болит ещё.

— На, таблетку выпей.

Я достал пузырёк и протянул ему белый кругляш. Он запил водой из стакана.

— Это от головы, но должно и от боли помочь. Вот тебе несколько штук — закончатся, у доктора попросишь.

Ты с кем живёшь? Есть кому присмотреть? Только правду говори — не надо бахвалиться. Когда со мной общаешься — всегда только правду говори, а не то, что я хочу услышать.

Парень посерьёзнел.

— Да не особо. Отец на заводе, мать швеей работает. Малые дома только — сам за ними смотрел, ну и помогал деньгами.

— Тебе за ранение на службе премия полагается.

— Премия?

— Конечно! Ты ведь за дело пострадал — работать не можешь сейчас. Я распоряжусь, чтобы кто-нибудь к твоим сходил, присмотрел. Ну а ты, как выйдешь, дополнительную премию получишь. Как тут кормят?

— Нормально.

— Ладно — это тоже решим. Я поговорю с Фроловым — принесут тебе что-нибудь нормального. А ты пока полежи здесь — гонец завтра тебе книг притащит, будешь читать.

— Может, мне вернуться? Доктор сказал, что уже можно.

— А что ты там однорукий будешь делать? Считай — отпуск у тебя по болезни. Лежи, отдыхай — потом восстанавливаться ещё долго будешь. Пока не в активе — малых учить будешь. Ты теперь птица битая — в авторитете! Ладно, бывай. Завтра всё устроят.

На улице оставаться решительно не хотелось — а хотелось в тепло, усесться перед компьютером с бутылочкой ягермейстера… Вместо этого с Пахомом отправился в центральный околоток к Савельеву. Как раз рабочий день подходил к концу — захватив Савельева, отправились обратно в лавру, вернее в кабинет ресторана, где можно было поужинать и пообщаться без лишних ушей.

— Встречался с Зерновым сегодня — пристроил его в клинику к Перфильеву. Думаю, ему там лучше будет. Работа поинтереснее, да и жалование не в пример фельдшерскому.

— Вот за это благодарствую. Да, он приходил ко мне — обидно ему было, что все выросли, а его забыли.

— Ну фельдшером много не навоюешь — хотя полагаю, сейчас дела пойдут в гору. В частности, об этом я и хотел поговорить — мы сейчас изобрели новое лекарство от головной боли, от мигреней. Скоро об этом станет известно широкой общественности, и к Перфильеву придёт слава изобретателя и научного светила.

— Серьёзно? Это ведь очень большое дело!

— Конечно! Поэтому я и хотел обсудить одну вещь. По нашему делу с разгромом банды есть новости?

Савельев неспешно промокнул губы салфеткой.

— Кстати, великолепные рёбрышки! Наслышан уже про блюдо и подачу — многие говорят. Растёте вы, растёте, Андрей Алексеевич, растёте! А что по нашему делу — да, ходит слух, что указ уже подписан. Дело и правда вышло громким — и до министра МВД дошло, и до градоначальника. Вроде как всех на ковёр скоро должны вызвать — так что готовьтесь к повышению.

Последнюю фразу я проигнорировал.

— Министр — это Горемыкин, которого назначили недавно? Что про него можете сказать?

— Да, Горемыкин Иван Логгинович. По правде, ничего особенного не знаю — слышал только, что он долгое время занимался крестьянским вопросом. Сам не понимаю, как такого человека поставили министром МВД.

— Да уж.

— А почему вы спросили?

— Об этом чуть позже. А градоначальник наш?

— Валь? Да, сейчас расскажу. Вот до него был Грессер — Пётр Аполлонович, генерал-адъютант. Да, серьёзный мужчина. Всю жизнь на военной службе — был даже обер-полицмейстером Петербурга, оттуда и в градоначальники пошёл. Вернее, так должность переименовали — но не суть. Воевал на Кавказе, подавлял польское восстание. Это именно он провёл реорганизацию полиции и пожарной охраны — опять же тюрьму новую отстроил.

— Кресты?

— Да. Должен сказать — курорт, а не тюрьма.

Я только покивал — знал бы ты, господин полицейский пристав, в какой ад превратят этот курорт большевики…

— Предотвратил покушение на государя, расследовал дело первомартовцев — пятеро террористов, включая Александра Ульянова, были казнены при нём в Шлиссельбургской крепости.

— А что случилось с ним?

— История там неприятная — три года назад, на старости лет, решил омолодиться. Втюхали ему проходимцы какую-то дрянь, отчего у него произошло заражение крови. Так и умер, бедолага.

А я подумал — как жаль. Если бы он при мне такое учудил, глядишь, и смог бы помочь.

— Ну ладно, а что по нынешнему?

— Фон Валь Виктор Вильгельмович — генерал от кавалерии. Остзейский немец, лютеранин. Вот он да — глыба! Всю жизнь губернаторствовал, подавлял польское восстание — человек старой закалки. Боевой генерал, не шаркун. Много воевал — кроме того, недавно основал детский приют на свои деньги. Ах да, ещё не так давно запретил к демонстрации картину Ге «Распятие» — помню, газеты писали, громкая история была.

— Похоже, серьёзный мужчина — видимо, с ним можно иметь дело.

— Дело?

— Когда нас вызовут на ковёр под очи начальства — мы должны прийти не с пустыми руками.

— То есть? Объяснитесь.

Савельев напрягся.

— Первое — мы должны принести бумаги по новому лекарству от мигрени. Запатентовать мы его не успеем, но это и не важно — суть в том, чтобы поднести всё это таким образом, что фон Валь как бы в курсе этого, и лекарство было произведено с его благожелательного одобрения и финансового вспомоществования.

Морщины Савельева разгладились, и он откинулся в кресле и лукаво посмотрел на меня.

— То есть уже фон Валь пойдёт с этой папочкой на доклад к государю? Понимаете, Иван Григорьевич?

— Ещё бы мне не понимать! Подобный финт вы уже второй раз со мной проворачиваете — вы просто дьявол какой-то, Андрей Алексеевич! Уж больно гладко стелете — как бы потом больно падать не пришлось.

— Но ведь фон Валь не то что не финансирует клинику, но и даже не знает про это лекарство?

— Он не дурак — думаю, намёк поймёт и немедленно выделит средства на дальнейшие исследования. Он же будет сам теперь в этом заинтересован — государь с него спрашивать будет.

— Ох, Андрей Алексеевич, в какие сферы вы поднимаетесь! — покачал головой полицейский.

— Но это не всё, — я снова проигнорировал его волнения.

Я подготовил небольшой проект по устроению полицейской службы — это часть большого проекта по полной реорганизации, но пока на это нет ни ресурсов, ни связей, чтобы это проводить в жизнь. Поэтому действовать будем поэтапно — параллельно завяжем новые знакомства. Думаю, всё это пригодится в будущем.

Савельев молчал, о чём-то раздумывая — говорить или нет. Потом, видимо, одна из чаш весов перевесила, и он промолчал. Хотя я предполагал, о чём он хотел спросить. Наверняка удивился, что я ищу знакомств с сильными мира сего — думал, что я сам послан оттуда, поэтому и был в некотором недоумении. Не буду ни подтверждать, ни опровергать его размышления.

— Это уже очень серьёзно. Если лекарство — просто приятное известие, которое может добавить ему популярности, то проект по полиции — это совсем другое дело. Вы дадите мне ознакомиться с ним?

— Разумеется. В ближайшее время пошлю вам курьером. Вы же понимаете, что именно вы будете инициатором подачи проекта?

— А инициатива, как правило…

— Разумеется — вероятно, да, вам поручат его выполнять, если примут в работу. Ну а вы, как мудрый руководитель, переложите эту головную боль на подчинённых — то есть меня.

Я сделал небольшой шутовской поклон.

В этот момент принесли десерты и ароматный чай. Обслуживал нас сам Андрей Фролов.

— Спасибо, Андрей! Хотел тебя попросить — пара моих людей сейчас в больнице, один из них в тяжёлом состоянии. Организуй, пожалуйста, доставку питания им — одному хорошее, полноценное, а другому всякие диетические супчики. А то у него кишки наружу — он твёрдое пока есть не может. И поговори там с доктором Перфильевым по поводу организации нормальной кухни в этой больнице — посоветуйся с отцом, пусть он наймёт людей.

— Всё понял — будет сделано в лучшем виде, не сомневайтесь.

— Да, кстати, как там Фома и ваш товарищ? — подключился Савельев.

— Фома плох, но вроде как жить будет. На нём сейчас док ещё одно новое лекарство испытывает.

— Эх, как оно нехорошо вышло! Мне Кондратьев таких ужасов понарассказывал — говорит, просто гора трупов, которых вы там настреляли.

— Не без этого. Либо они, либо мы — всё просто.

Савельев покачал головой.

— Боюсь представить, если бы наши остолопы туда рванули — какая трагедия бы разыгралась!

— Вот это очень верное замечание. Собственно, мой проект и состоит в том, чтобы начать целенаправленное обучение полиции и жандармов стрельбе, тактике, захвату преступников.

— Смело и оригинально. Но не боитесь, что потом всех собак спустят, если не получится?

— Волков бояться — в лес не ходить. Да и не мой это метод — тихо на жёрдочке сидеть. Нужно лезть вперёд. Если нас отметят за инкассаторов — то это как раз будет хороший момент занести наши инициативы.

— Эх, как вы выражаетесь — «занести инициативы»! Я прямо сижу и запоминаю — потом использую при случае.

— Да бога ради! Главное, чтобы дело шло.

— Я только вот чего не пойму. Можно откровенно?

— Валяйте.

— С одной стороны, вот вы вроде полицейский, а с другой — такой преступник, каких свет не видывал! Я, естественно, многое знаю и про Митрофаньевское — кстати, как вам удалось там всё начальство сменить? Впрочем, ладно — пустое. Так вот, не могу я для себя уяснить этот парадокс. При том что блага от вас — как от нескольких министерств, будь они не ладны! Такого порядка, как сейчас, никогда в городе не было — вся отчётность просто золото! Я вам так скажу — эхо от вашей деятельности высоко идёт, уже не один начальник поднялся на этих отчётах, приписывая ваши заслуги себе.

— Да чёрт с ними, с убогими! Пусть делают что хотят — лишь бы мне не мешали. У нас с вами, Иван Григорьевич, своя собственная игра.

— Может, по маленькой за такое дело? — Раскрасневшийся Савельев наклонился заговорщицки ко мне.

— А почему бы и нет? — И я дёрнул за специальный шнурок.

Чай был отставлен, и под новые закуски водочка пошла как в сухую землю.

— Так вот, — продолжал похорошевший Савельев, — у меня голова пухнет, как я думаю о масштабах вашей деятельности и о противоречивости всего этого.

— Да всё просто. Чисто законными методами в данной ситуации решать те задачи, которые я перед собой ставлю, попросту невозможно. Ну вот вы ловите жуликов, террористов, убийц — отправляете на каторгу, и хоп! — через полгода они уже снова тут.

Савельев потёр лицо руками, потом махнул в сердцах рукой.

— Ваша каторга — это курорт, проходной двор! Что с того, что я бы притащил вам сюда, к примеру, этих морячков, которые террор учинили? Ну разжаловали бы их, дали им гауптвахту, потом так же бы восстановили в должности — покровители у них ого-го! А так — нет человека, нет проблемы.

— Конечно, — я остановил хотевшего возмутиться полицейского. — Я понимаю, что я не вправе брать на себя такие полномочия — карать и миловать. Кто я в сущности такой? Но… — я пожал плечами — так сложились обстоятельства, и пока у меня неплохо получается. Да, я действую жёстко, жестоко. Но, как вы видите, крайне эффективно. Если бы наша власть действовала бы хотя бы на четверть так же, как я, то мы бы с вами жили в другом мире.

— Согласен — что уж там говорить!

На улице, несмотря на холод, Савельев был весь красный и как будто силы оставили его. До этого он крепился, а теперь расслабился.

— Пахом, погнали в ресторан! Иван, не отставайте!

Нужно было заесть и запить стресс. Стол быстро накрыли — мы расселись, и только после этого смогли расслабиться. Савельев расстегнул воротничок и устало посмотрел на меня.

— Вот уж испытание, право слово!

— Всё только начинается. Единственное плохо, что ему последний месяц остался — нормальный он мужик, боевой. Можно было бы работать с ним.

— Ну так не на Камчатку его отправляют — думаю, тут где-то будет.

— Посмотрим. Главное — два дела провернули. Пока, конечно, рано говорить без подписи, но думаю, всё получится.

— А ты что молчишь, Иван? Что думаешь?

— Так это… если всё хорошо будет, я бы хотел в этом новом центре работать.

— Чтобы там работать, Иван, опыт нужен.

— Так я ж служил и в полиции сколько!

Савельев внимательно прислушивался к разговору.

— Этого недостаточно. Если хочешь там работать — тебе самому надо будет стать курсантом на какое-то время, всему с нуля учиться придётся.

— Эх, напугал! Воинскому делу я всегда рад учиться. Так что записывай в рекруты! — засмеялся Иван.

— А если серьёзно — как хотите работу построить?

— Для начала нужно, чтобы выделили землю, затем средства для закупки материалов. На рабочих мы сэкономим, так как и так рабочих рук полно. За зиму, если фон Валь всё подпишет, построимся — хотя бы казармы выстроим. И полосу препятствий, плюс различные окопы и тренировочные дома.

— А это что такое? — одновременно спросили полицейские.

— Это такой дом, где мы будем отрабатывать разные схемы захвата террористов.

— Хитро придумано!

— Да, тяжело в учении — легко в бою. А у вас сейчас в бой кидают без всякого учения. Это ещё у вас террористы слабенькие — поэтому всё проходит относительно бескровно. А скоро они вооружаться начнут — вот тогда и увидите, где раки зимуют. Большой кровью встанет отсутствие подготовки.

— А стрельбище?

— Стрельбище думаю в первую очередь сделаем. Только их несколько надо будет.

— А зачем несколько?

— Пока точного проекта нет — займусь этим в ближайшее время. Ну навскидку — нужна будет полоса метров на триста минимум.

— Метров? — перебил меня Савельев.

А я понял, что Штирлиц опять провалился — сначала сказал, потом уже подумал.

— Да, я по-французскому, по-новомодному.

И чтобы не развивать тему, тут же продолжил:

— Кроме того, нужно будет построить тактическое стрельбище.

Опять удивлённые взгляды.

— Это стрельба из-за укрытий, стен, стрельба в движении, сидя, лёжа, стрельба через препятствия — то есть комплекс упражнений, максимально приближённый к реальным условиям.

— Эх, как интересно! — Это уже Иван, даже потёр руки.

— А тебе, Иван, предстоит пока иная задача. Я теперь поневоле становлюсь маленьким начальником — мне теперь положен штат, стол и всё такое. Так что… — я посмотрел на Савельева — Ивана я у вас забираю. Пусть начальствует вместо меня. Будет моим замом и фактически главой околотка. Опыт у тебя уже есть — когда ты тут в лавре начальником был.

Савельев посмотрел удивлённо — аж отложил вилку.

— Да, было дело, — сказал Иван.

— Ну вот, а теперь будешь главой околотка — это тебе в плюс пойдёт. В этот раз вам только финансовое поощрение выдали — видимо, посчитали, что нечего так нижних чинов баловать. А сейчас ты уже будешь замом, и в следующий раз мы уже поспособствуем максимально твоему повышению. Так ведь, Иван Григорьевич?

— Несомненно — лично приложу все силы.

Пока мои коллеги отмечали и расслаблялись, я немного откинулся на спинку кресла и уплыл в себя…

А ведь мне конец, подумал я. Если до этого я мог как-то вращаться сам по себе, то видимо, это время подошло к концу. Хотя уже и до этого потихонечку ко мне начали подбираться жандармы. Скорее всего, сыграло всё вместе, а началось с того, что я отбил кормушку у других коррумпированных чинов, которым платил тот же покойный Мухин. И операция с лордом тоже в копилку. Он ведь не сам по себе действовал — у него тоже местная крыша была. Он мне назвал имена, как и Муха — часть, кстати, совпали. Только сделать я ничего не мог. Заявление на них написать? Или завалить всех? Нет, конечно — пока соблюдался нейтралитет, видимо, ко мне присматривались. Поэтому я так торопился создать свою службу безопасности, которая уже выявила несколько случаев слежки за мной.

Но это всё проблемы, которые можно решить. А вот то, что я попал в сферу интересов больших людей, — уже нет. Тут сейчас надо будет вертеться, чтобы сохранить хотя бы часть самостоятельности. Фон Валь не дурак — полюбому сейчас поднимет на меня всё. И что выяснится? Человек без биографии. Отчёты медиков. Отчёт полиции. Мы, конечно, подредактировали всё, но опытных следаков не проведёшь. Похоже, придётся вскрываться раньше срока. Может, оно и к лучшему, потому что вскоре планирую рост организации по всем направлениям. Там в любом случае в тени уже не отсидишься. Хотя всегда есть варианты…

— Вы, по-моему, не здесь, Андрей Алексеевич, — вернул меня в реальность Савельев.

— Да, задумался, Иван Григорьевич.

Завтрак был чудесен — омлет, печёная картошка по-деревенски, поджаренные тосты с ломтиками лосося и ароматный чай. Ресторан из-за новинок пользовался стабильной популярностью. Ну и репортёры регулярно писали о нём, так что оставалось только держать марку.

В тюрьме таких завтраков не будет, подумал я. Представляю, как сейчас раскручиваются механизмы неповоротливой государственной машины. Надо бы подложить соломку, подстраховаться. В принципе, мой рапорт об организации учёбы и центра подготовки для нижних чинов уже является таковым. Но в этом деле переборщить нельзя. Сейчас нужно показать, что, несмотря ни на что — а если вскроются все масштабы и количество трупов, которых мы накидали за полгода, там каторгой не отделаешься, — так вот, надо показать, что я всецело на стороне полиции и государства, потому что даже центр подготовки можно расценивать как подготовку моих людей за счёт государства. Поэтому надо сделать что-то полностью для них. Порывшись в документах касательно полиции, обнаружил, что у них основная реформа полиции была проведена только в пятнадцатом году — это уже было мёртвому припарка. Поздно пить боржоми, когда почки отвалились. Реформа заключалась главным образом в стандартизации процессов уголовного поиска преступников — так называемая циркулярная система розыска, от слова «циркуляр», то есть донесение.

По большому счёту та же система действует до сих пор — это централизованная картотека, причём в каждой губернии, использование телеграфа, чтобы работать на опережение, дактилоскопия, фотографии и прочее. Просто сейчас это всё работает, но не в общей системе — кроме того, главное, что нет централизации, каждый работает со своими базами. Вообще, идея стандартизации — это основа любого процесса. Форд поднялся именно на этом. Плюс разбивка процесса сборки на простые элементы. К имеющемуся мне было что добавить. Поэтому я решил серьёзно подготовиться к встрече с фон Валем и попытаться предотвратить свой возможный арест. Взялся писать всё, что я знаю по розыску преступников, базам данных и стандартизации. Кроме этого решил добавить туда новые методы из моего недавнего настоящего, которые считал действующими и эффективными. Только не стал оформлять документ ни от себя, ни, тем более, от Савельева — оставлю только текст, пусть оформляет это на себя. А с таким проектом можно и к царю идти — за такое не только повышение значительное, но и, скорее всего, пропуск в ближний круг императора и реальная власть. А это дорогого стоит. Такое не забывают.

Во-вторых, нужно подготовиться к встрече — привык уже просчитывать несколько вариантов, включая самые неприятные, например ввод войск в лавру, блокирование всего района, чего бы очень не хотелось, так как нарушит мои планы. Нужно постараться избежать таких неприятностей. Пацанов всех собрать — вообще надо заняться системой протоколов на всевозможные случаи. Жаль только, времени на это нет. Если выплыву сейчас, то непременно стоит этим заняться. Чёрт побери! Всё не вовремя, всё кое-как — ну что за организация! — ругал я сам себя.

Прибежал мальчишка, вызвал во двор. Смотри-ка ты, какие люди! Фома собственной персоной, ещё и парня прихватил.

— Какими судьбами? Залатали?

— Шпики какие-то крутились в больнице, меня опознали. Решил сдёрнуть от греха — нормальный я уже.

— Лекарство, стало быть, помогло?

— Не знаю — давали плесень какую-то, думал раньше срока загнусь. А вот за питание спасибо — прямо от души, век не забуду. Это не тюремная баланда.

— А ты как? — спросил я второго раненого бойца.

— Да нормально вообще — рука уже работает, устал там валяться, сил нет.

— Ладно, обустраивайтесь. Потом подойди, Фома, пообщаемся.

Не успел снова засесть за работу — прибежал мальчишка-курьер. Оказалось, что пришёл фельдъегерь от фон Валя. Завтра в двенадцать часов он прибудет в клинику. Ну что ж, вот завтра всё и решится. Жандармов по мою душу не прислал — уже хорошо. Надо ускориться с моей работой.

Но только начал работать — опять прибежал малец. Да что ты будешь делать!

Стоило развернуть записку — волна адреналина ударила в мозг. Наши люди сообщали, что именно на завтра назначена атака террористов на фабрику Торнтона. Я откинулся в кресле — бывают же в жизни совпадения. В принципе, ничего критичного. Наши всё уже давно готовы, каждую неделю проходят совещания. Сами все извелись — многие дела стоят, потому что люди все на низком старте. Ладно, допишу вечером. Поручил малому звать всех старших немедленно в кабинет.

Когда все собрались, пустил по рукам записку. Дело в том, что у нас уже было среди набранных боевиков несколько человек — туда смогли внедриться наши ребята из боксёров, так как те, кто стоял за Лениным, не были настолько разборчивы, им нужна была массовка. Когда все ознакомились с информацией, спросил:

— У всех всё готово?

Вызвался отвечать Фома.

— Уже успел с Наумом поговорить — да, всё нормально. Только сейчас нужно будет гонцов к нашим отправить, чтобы все были готовы.

— Что по барже?

— Наняли — уже неделю стоит. Недёшево за простой платить.

Я проигнорировал его причитания. Ещё раз осмотрел зал. Были все, кроме Миши Большого.

— Кто-нибудь знает, где он?

В ответ — смущённая тишина. Опять взял слово Фома.

— Гонца уже отправили.

— Кто возьмёт его работу, если не найдём или он будет не в состоянии идти на дело?

Панкрат и Прокоп ответили одновременно.

— Нет, Панкрат, твои люди и так задействованы почти все на захвате посёлка. А вот Илья… — я специально назвал его по имени, чтобы выделить, — собери ещё наших. Часть парней мы отправим с людьми Панкрата — их задача будет вывести всё награбленное: деньги, украшения, ценные бумаги. Адрес складов ты знаешь.

Ещё одно изменение — в самом налёте на квартиру Ульянова я участвовать не смогу, как и вообще в деле.

Все переглянулись.

— Завтра я встречаюсь с градоначальником фон Валем. Надеюсь, не нужно объяснять, что это за человек?

Все переглянулись ещё раз. Их можно было понять — кто такой я, даже если отбрасывать полицейское звание, а взять мой реальный статус хозяина лавры и лидера крупнейшего преступного сообщества? По их понятиям, между мной и фон Валем была такая пропасть, что даже говорить страшно. Поэтому все на меня смотрели как на инопланетянина.

— Следовательно, Боцман и Малыш, ваша персональная задача — захватить Ульянова живым. Спрячьте его на одной из конспиративных квартир и оставайтесь с ним. Если будет возможность — вывезете его из города. Если вас обнаружат, например полиция, — не рискуйте, убейте его. Но постарайтесь, чтобы этого не произошло. Завтра считайте, что меня нет. Не вздумайте искать и отправлять гонцов. К сожалению, я не смогу курировать всю операцию, поэтому полагаюсь на вас. Особенно на тебя, Фома.

Я пристально посмотрел на него.

— Не подведите…

Разумеется, ты, Фома, будешь сидеть тут. Руководить будешь через гонцов. Мальцам наказ — если перехватят, пусть глотают записку. Лучше дублировать малых, чтобы работали парами, но на расстоянии. То есть если одного перехватят, чтобы другой успел смыться и доложить. Фому нашего срисовали шпики в больнице — это я уже обратился ко всем. Поэтому он должен завтра целый день сидеть тут, в лавре, в ресторане у всех на виду. Не исключено, что за ним установлено наблюдение. Кстати, бери этого парня, Женька, пусть помогает тебе — он толковый.

Когда все разъехались, остался только я и Прокоп. Аристарх ждал меня в ресторане.

— Илья, у тебя будет самая сложная и, можно сказать, грязная работа. У тебя будет несколько вариантов действия — всё зависит от того, кто будет дома в тот момент. Ранее мы планировали, чтобы Волькенштейн всё переписал на нас, но Аристарх отговорил меня, и я с ним согласен — это большая ошибка. Твоя задача будет проникнуть вечером или ночью к нему в дом и сделать так, чтобы он совершил самоубийство. Главное — чтобы он написал предсмертную записку. Угрожай ему убийством его семьи, сына, племянников. Всё зависит от того, кто будет дома. Иди на дело с кем-нибудь из своих, чтобы был на подхвате. Если потребуется — захвати его племянника и приведи в комнату. Но в этом случае в доме его убивать будет нельзя — я имею в виду племянника. Усыпите его хлороформом и вывезете куда-нибудь, держите повязку и постоянно подновляйте раствор, пока он не загнётся. В случае же, если вы поднимете шум и дома будут другие, то работайте по второй схеме — имитируйте налёт и месть террористов, зачищайте всех.

— Всё понял, постараюсь сделать всё тихо. Вопрос — как мне сделать, чтобы он сам застрелился?

— Да никак. Для начала узнай, есть ли у него оружие дома — револьвер. Приготовь его заранее, если нет — то возьми левый, специально для этого. Работай в перчатках, как я учил — ничего не лапай в квартире. Когда с бумажками будет кончено — пробей его в живот, чтобы согнулся и потерял ориентацию, и аккуратно выстрели ему в висок. А лучше вдави револьвер в грудь в районе сердца и выстрели. Таким образом звук будет намного тише. И не забудь вложить револьвер ему в руку, чтобы все отпечатки были его — это очень важно. Если начнётся суета в доме — уходи через окно. Сам там уже реши. Плюс заинструктируй своих по поводу остальных направлений. Вопросы?

Нужно было видеть лицо Катерины, когда она открыла дверь, но надо отдать ей должное — не растерялась, отошла в сторону, чуть поклонилась, потом так же быстро исчезла.

Мы вошли не через лавру, а с улицы — как правило, около этого входа была точка такси или, по-местному, извоза. Я специально их сюда организовал, вернее, Пахом по моему приказу, для того чтобы лишние люди не терлись. Например, вздумает кто-то поджидать меня около входа — но это не получится: таксисты или отоварят, или прогонят, ну или мне доложат через мальчишек. Так что вход был прикрыт.

Сегодня было немноголюдно — все почти были на деле, но Пахом каким-то образом уже был тут. Профи, что скажешь — видимо, просчитали маршрут и встретили уже тут. Я их видел, когда выходил, незаметно подмигнул — типа всё нормально.

Поднялись по лестнице наверх. Домой мне людей приводить было не стыдно — ремонт тут был вполне себе на уровне, не двадцать первый век, конечно, но довольно прилично. Гости рассматривали убранство. Не так давно я начал покупать искусство — в основном наших художников: Ге, Поленова, Саврасова и других. Так что кое-что висело, а что-то было убрано.

Я планировал собрать коллекцию всех возможных картин Фёдора Васильева — гения живописи, вспыхнувшего и тут же погасшего в двадцать три года. И, конечно, Куинджи — его работы стоили довольно дорого, но и мы люди не бедные.

А вот Репина я не любил — на наши деньги это яркий навальнист. Постоянно изображал, как на Руси всё плохо. У него нет ни одной картины каких-то русских достижений — везде какие-то бичи, убожество, нищета. Вот взять его «Бурлаков на Волге» — куча каких-то несчастных, изможденных бичей тащат лодку, надрываются изо всех сил. Не хватает надсмотрщика с кнутом, который их будет бить.

А между тем это обычная работа, за которую неплохо платили. И часто ей занимались женщины в свободное от работы в полях время. И тащить корабль не тяжело, так как нет сопротивления. Кроме того, в тех же Нидерландах такой вид деятельности просуществовал до двадцатого века — есть фотографии, где девушки тащат баркасы по каналам. Но это Запад — это другое!

Вот же сука! А наших бурлаков надо показать страдающими от барина нищими изодранными бичами — вот как люди при царизме-то страдают! Хотя мужики просто халтурили и подрабатывали. То-то его советская власть любила — везде перепечатывали. Идеологически верный товарищ. Эта тварь, кстати, активно поддержала февральскую революцию, был дружен с семейством Стасовых. Но ладно, об этом в другой раз как-нибудь.

Мои покои занимали весь второй этаж — комнаты в виде анфилады. Первая — личная гостиная, вторая — закрытый кабинет, и третья, можно сказать, алтарь и исследовательский центр. Первая дверь — это была входная корабельная переборка, вмонтированная в стену. Если ломать, то проще рядом пробить стену, но не дверь. На первом этаже была большая гостиная, комнаты Катерины и разные подсобные помещения.

— Хм, весьма оригинально. Остерегаетесь воров?

— Нет, воры сюда не полезут — тут сложная система.

Не стал я вдаваться в подробности — безопасность никогда лишней не будет. Открыл поворотом штурвального запирающего устройства, если по-научному, и первым зашёл в помещение. Чиновники с некоторой опаской последовали за мной.

— Весьма любопытно!

Они закрутили головами, разглядывая комнату. Тут была часть архива, документы, но в этом кабинете я в основном делал подготовительную работу — клеил ярлыки, папки. Поэтому не стал тут задерживаться и сразу пошёл к сейфу. А господа встали рядом, наблюдая за моими действиями — видимо, ожидая, что я достану им волшебного кролика из сейфа.

Но эта комната служила больше заглушкой — она была небольшая. Мы полностью сломали перегородку и построили новую, чтобы освободить место для основного кабинета, где я просиживал многие часы. А ещё тот кабинет был угловой, и света там было больше — соответственно, я мог дольше заряжать телефон.

Когда я открыл сейф, а тот оказался пуст, мои гости с удивлением посмотрели на меня. Но я знал, что так будет, и наслаждался их эмоциями. Ничего, сейчас ещё не так удивятся! И действительно — я открыл заднюю дверь сейфа и толкнул её. Открылся вход в Нарнию.

Тут уже брови гостей поползли наверх. Я протиснулся первый и сделал приглашающий жест. Чиновники переглянулись, и фон Валь, втянув живот, пролез внутрь, за ним — Плеве. Я закрыл за ними обе двери и дал им время насладиться увиденным.

Они стояли с открытыми ртами, разглядывая карты, сотни пометок на них, специальные ящики с уже, наверное, тысячами карточек. Работа в полиции значительно расширила мой доступ к недостающей информации.

На стенах была карта Питера с множеством пометок, карты Европы, мира, где цветными карандашами были закрашены контуры империй — причём часть официально, а часть нет. Учитывались различные доминионы, полуколонии, частные территории, протектораты — вследствие чего можно было понять, кто реально что держит и чем управляет.

Особенно жирно выделялась Британская империя — я её выделил красным цветом, цветом пиратства. Вернее, я смотрел чуть дальше, и на карте изображено было Содружество — The Commonwealth. Пожалуй, самая замалчиваемая организация и одновременно сверхгосударство. Организация — колоссальная, государство — циклопическое. Организация и государство, управляемое всемирными мастерами дезинформации.

— Что это? — осипшим голосом спросил Плеве.

— То, что никто не должен ни видеть, ни знать об этом. Теперь вы являетесь носителями государственной тайны наивысшего порядка. Давайте присядем и начнём наш сложный разговор.

Я указал гостям на стол, отодвинув все дела и открытые папки, над которыми работал в последнее время. Там были исписанные страницы доклада о циркулярном розыске преступников — чистовик, который находился у меня в портфеле. Его я тоже положил на стол.

Гости всё ещё находились в прострации, читая корешки файлов, видя там знакомые имена, завороженно смотрели на карты с торговыми путями и разной статистикой. Хотя главным на мировой карте было расположение американских военных баз в будущем, благодаря которым они контролировали все мировые торговые потоки.

Теперь уже я чувствовал себя хозяином — я был в своей среде, в своём пространстве, на своей территории и мог действовать свободно.

— Я правильно понимаю, — спросил фон Валь, — что у вас тут собрана гигантская картотека, как вижу, разделённая по политическим партиям, странам? Значительная часть посвящена социал-демократическому движению и Интернационалу?

— Да, террористам у меня посвящено значительно информации, но это только часть. Тут очень много информации скрытой — без ключа несведущий человек не разберётся. Возможно, только узкие специалисты, профессионалы. А так вы правы — тут огромная база данных по очень многим личностям, организациям, явлениям.

— Но как это возможно? Когда и, главное, как вы смогли это всё организовать? Даже у нас — да я уверен, что в главном управлении и близко ничего подобного нет.

Плеве только подтверждающе качал головой.

— К сожалению, это так — я имею в виду, к сожалению, что у вас этим не занимаются так плотно. Но я вас сюда пригласил, чтобы дать ответ на ваш вопрос. А именно — что я делал до поступления в полицию.

Так вот, мой ответ — ничего. Меня здесь попросту не было.

Я поднял руку в успокаивающем жесте.

— Виктор Вильгельмович, вы смотрели моё дело — напомните, какие там первые данные обо мне?

Фон Валь выглядел немного сбитым с толку, нахмурил лоб, пошевелил бакенбардами и произнёс, вспоминая:

— Вас обнаружили голым в тряпичном сарае в Вяземской лавре. Без сознания, позже доставили в городскую больницу, где вы пришли в себя. Вот. Это первая запись о вас, по крайней мере реально подтверждённая свидетелями.

Он скептически поднял бровь.

— А какие-то странности, несоответствия отмечены в деле?

— Преизрядно! Не я один голову ломал. Ничего там не сходится! Не бывает таких бездомных у нас! — чуть повысил голос генерал.

— Всё верно. Только там есть неточность — очутился я в этом сарае не голым, а с некоторыми вещами, которые снял, припрятал и позже забрал. И теперь у меня вопрос к вам обоим: ещё раз осмотритесь вокруг — видите ли тут что-то странное, как будто не принадлежащее этому миру и этому времени?

Плеве указал пальцем на подоконник.

— Мы, как зашли, я сразу заметил — хотел позже спросить.

Я тяжело вздохнул — вот и подходит момент истины. Встал, взял с подоконника складывающуюся солнечную панель и павербанк, положил на стол и пошёл открывать сейф. Достал телефон. Тоже выложил на стол.

— Помните, я спрашивал вас, похож ли я на умалишённого? Вы ответили, что нет, не похож. Так вот, слушайте.

Ваши люди не нашли на меня информации, потому что её не существует. Потому что я появился здесь, у вас… в вашем мире, в мае этого года. В этом проклятом сарае. А перед вами доказательство этого. Я понимаю, что это трудно, невозможно принять.

Гости были бледны и переводили взгляд то на меня, то на странные вещи на столе. А я продолжал:

— Я был военным там, у себя. Воевал, попал под разрыв, но как-то не до конца — оказался в каком-то тоннеле, но это всё ощущения. Понятно, что никакого тоннеля не было, и меня выбросило как есть в этом сарае.

Первым нарушил молчание фон Плеве:

— То есть вы считаете, что умерли там?

— Сложно сказать. Возможно, а может, и нет — что-то послужило катализатором, и меня вырвало из того времени и закинуло сюда, к вам. Почему именно в это время — понятия не имею. Я много думал об этом и пришёл к выводу, что не умер — скорее всего, я просто исчез там. Я не верю в перенос сознания — слишком это сложная вещь. Хотя если подумать, перенос всего человека не менее сложная…

— Подождите, вы всё твердите про время…

— Две тысячи двадцать шестой год, — перебил я его.

— Господи…

Чиновники переглянулись. Они были бледны, сосредоточены и напуганы. Я пытался прочитать их эмоции — видно, что они были в шоке, но мужики битые, боевые, особенно генерал.

— Это… сто тридцать один год вперёд, — быстро посчитал Плеве.

Надо же, я бы так не смог посчитать.

— Но как это возможно?

— Понятия не имею. У меня первый раз такое, — улыбнулся я, чтобы сбавить напряжение.

— И вы как-то можете это доказать?

— Конечно. Начнём с доказательств в ваших отчётах. Я здесь чуть больше полугода, но уже кое-что сделал — пример та же лавра. Я немного вам рассказал про свою деятельность, приоткрыл завесу.

— А кем вы были там, в своём времени?

Я почесал лоб.

— Сложно так сразу сказать — и жнец, и чтец, и на дуде игрец, как говорится. Был предпринимателем, купцом по-вашему. Крутился, потом попал в тюрьму, из тюрьмы — на войну. Есть у нас такая функция.

— А за что вас арестовали? — чуть нахмурившись, спросил Плеве.

— У нас бизнес — это игра на грани. В будущем всё сильно поменялось. Честно им заниматься трудно — приходится изворачиваться, рисковать. Даже если ты на госслужбе, почти невозможно работать, не нарушая закон — это как минное поле. Столько законов и нормативов! Бывает так, что, чтобы выполнить какую-то задачу, приходится нарушать закон. Ну вот так и попал — треть жизни не хотел на это терять, предпочёл рискнуть и записался на войну. Там попал сначала в штурмовики — чудом выжил, потом в разведку, а потом к вам сюда. Параллельно со всем этим занимался архитектурой и историей, но это так, хобби, увлечения. Собственно, благодаря этому увлечению у меня и есть все эти данные, которые вы видите вокруг.

Гости оглянулись.

— У вас очень странный язык — множество заимствований, англицизмов. Это сразу бросается в глаза.

— Я знаю, — кивнул я. — С этим ничего не поделаешь — шпиона из меня не выйдет. Любой средний специалист вскроет моментально. А если стоять и подбирать слова, буду выглядеть идиотом. Кроме того, я не умею писать и считать по-вашему. Я имею в виду все эти сажени, пяди и всё такое. Писать более-менее научился, но лучше это никому не показывать. Все мои бумаги переписывает моя подруга Катерина — вы с ней встречались. Как видите, я с вами полностью откровенен. И ответил на ваш вопрос. Я понимаю, что это всё звучит фантастически, невероятно, но такова реальность.

— А что, в будущем другое письмо и счёт?

— Конечно. После определённых событий Россия перейдёт на метрическую систему и проведёт реформу языка. Вернее, они используют наработки из этого времени — проект по упрощению языка будет разрабатываться в 1904 году Академией наук, но так и не доведут до конца.

Я заметил, что и Плеве, и Валь смотрят на электронику.

— Что это?

— Так сразу достаточно сложно объяснить — уж слишком всё поменялось за это время. Вот это — телефон, вернее, смартфон. Устройство, в котором куча всего: книги, информация. С помощью этого устройства можно связываться с людьми. Расстояние не имеет значения.

Гости только покрутили головами.

— А как это всё умещается там?

— Да и я сам толком не скажу — а буду объяснять, ещё больше вас запутаю. Я лучше покажу кое-что.

Я включил айфон, разблокировал, включил видеосъёмку и направил на них.

— Скажите что-нибудь.

— Что говорить? — растерялись они.

— Этого достаточно. Хотя, думаю, вам будет интересно послушать свой голос со стороны.

Я проиграл им короткое видео, где фон Валь растерянный спрашивает: «Что говорить?» Проиграл несколько раз. Вконец ошеломлённые чиновники смотрели на своё изображение.

— Да… сегодня день открытий. Это просто невероятно.

— Я вас понимаю. А вот с помощью этих устройств я добываю и передаю электрическую энергию для работы. Только не спрашивайте, как это устроено.

— Вы говорили, что воевали, — спросил фон Валь, — и что с вами были ещё вещи. И с кем вы воевали?

— С кем мы воевали — давайте чуть-чуть отложим этот разговор. А вот вещи — сейчас покажу.

И я стал доставать из сейфа и складывать на стол свою амуницию.

— На самом деле не так много со мной провалилось — личные вещи, что были на мне, электроника, это вот эти вот приборы, и рюкзак, в котором были съестные припасы, вода, патроны и всякая мелочёвка.

— Это шлем?

— А это что?

— Боевой жилет с бронеплитами — против пуль и осколков.

— Какой тяжёлый, — фон Валь попробовал поднять.

Взрослые мужики, как дети, — всё щупали, разглядывали, трогали пластик, чуть ли не облизывали. Отдельное восхищение вызвала обувь — каждый военный знает, как ценна и важна хорошая обувь. А я обнаружил свои носки в одном из ботинок, свёрнутые в клубок — хорошо хоть постиранные! — запихнул их подальше.

— Вот ещё пистолет и патроны.

— Такие маленькие и острые, — Плеве поднёс патрон 5,45 к носу.

После того как всё было тщательно изучено, осмотрено, обнюхано, первым в себя пришёл фон Плеве.

— Да, Андрей Алексеевич, всего мы ждали, но не такого. С одной стороны, до сих пор не верится, с другой стороны, если смотреть на всё совокупно, то и не верить нельзя. Что скажете, Виктор Вильгельмович?

Тот растёр лицо руками:

— В голове не укладывается. Столько вопросов — аж голова раскалывается. Это что же получается — вы знаете грядущее? То, что будет происходить?

— В общих чертах.

— Почему в общих?

— Потому что я уже значительно его поменял — сейчас в любом случае уже будет не так, как в моём времени. Причём чем дальше и глубже изменения, тем вот это всё, — я обвёл взглядом картотеку и карты, — будет терять своё значение. Но главное всё равно останется — люди и, что самое важное, тенденции развития.

— А какое у вас воинское звание было?

— Срочную службу окончил младшим лейтенантом, так как у нас была военная кафедра. Ну и на войне дослужился до старшего лейтенанта. Это примерно штабс-капитан по-вашему.

— А ощущение, что беседуем с каким-то профессором.

— Наши общества очень сильно различаются. Ваше общество — гипоинформационное, то есть информации крайне мало. Обычный наш среднеобразованный человек забыл больше, чем ваш профессор будет знать за всю жизнь. У нас общество гиперинформационное. То есть нам мгновенно по запросу доступна любая информация на любую тему.

— Невозможно это представить. Это же какие возможности…

Я пожал плечами:

— Всё зависит от человека.

Фон Валь продолжал вертеть в руках Макаров:

— Надо же, какой удобный и маленький.

— Но если вернуться к главному, — продолжал тереть виски Плеве, — что будет дальше?

— Для начала хочу понимания в другом вопросе — что вы сейчас говорите не с городовым, а с человеком из другого времени и реальности. Поэтому я буду говорить просто, как есть, без чинопочитания и всего такого.

Плеве скривился и махнул рукой:

— Да оставьте! Какие чины! Скажите, что будет дальше?

Я посмотрел на них с некоторым сожалением. Ведь это действительно удар — все их усилия, труд всей жизни и жизни их предков из-за какой-то подзалупной плесени пойдёт прахом. И не только их жизни, но и жизни их детей и последующих поколений людей, которые всё отдали на благо своей страны.

— Вы все умрёте.

Наступила гнетущая тишина. Плеве посмотрел на пистолет в руках Валя. А я отошёл и достал одну из толстых папок по периоду 1904–1907 года, достал несколько первых листков и протянул им. Плеве буквально вцепился в него. После того как начал читать, взгляд его переходил с одной строчки на другую, пока не нашёл свою фамилию.

Хотя список там начинался с 1878 года — террористических актов, совершённых «революционерами» из «Земли и Воли».

«Только за один год (с октября 1905 года) убито и ранено 3611 государственных чиновников. К концу 1907 года число чиновников, погибших и искалеченных боевиками, превысило 4500 человек. К этому нужно добавить 2180 убитых и 2530 раненых частных лиц.

С января 1908 по май 1910 года отмечено 19957 терактов и экспроприаций, в результате которых погибли 732 должностных лица и 3051 гражданин, а 1022 чиновника и 2828 частных лиц получили ранения. Всего за 1901-11 гг. этот период террористами было убито и ранено около 4,5 тыс. государственных служащих различного уровня. "Попутно" было лишено жизни 2180 и ранено 2530 частных лиц. В общей сложности в 1901-11 годах жертвами террористических актов стали около 17 тыс. человек.»

На Плеве было тяжело смотреть — он смотрел в одну точку, руки его мелко тряслись. Фон Валь выхватил листы, ища свою фамилию, но не нашёл. Его можно понять — вся верхушка Империи была уничтожена, все, кого он знал. Я молчал, они тоже молчали — оглушённые этими цифрами.

Надо отдать должное — мужики сильные, серьёзные. Первым в себя пришёл Плеве.

— Как это возможно? Как это произошло?

— Это война.

— Кого с кем?! Мы же ни с кем не воюем!

Я покивал головой.

— Вот и большинство ваших современников так думают. Что является фатальной ошибкой. Большинство так ничего и не поняли. Жил человек, жил и умер, не приходя в сознание. Но если трезво смотреть на вещи и взглянуть внимательно, то вы увидите потери военного времени — не так ли, Виктор Вильгельмович?

— Да, безусловно. Но вы не ответили на вопрос — с кем мы воюем? С террористами? С теми, кто их спонсирует?

Я кивнул.

— Это лишь верхушка айсберга. Вообще, это долгий разговор — надо встречаться и обсуждать всё поэтапно. В противном случае, боюсь, мы только запутаем дело.

— Так надо же немедленно доложить императору! — вспыхнул фон Валь.

— Ни в коем случае. Вы хотите, чтобы нас приняли за сумасшедших?

— Но мы же вас не принимаем!

— Очень на это надеюсь. Но идти к Николаю пока рано, да и не в том мы все положении сейчас. Ну, смотрите: вот вы, Вячеслав Константинович, сейчас в некоторой немилости после этих еврейских погромов — вас немного отстранили от дел МВД. По какой причине попали в немилость вы, Виктор Вильгельмович, я не знаю, но вас сейчас снимают с поста градоначальника столицы и отправляют заведовать каким-то институтом благородных девиц, потом назначат Виленским губернатором. А вы нужны здесь, — я постучал пальцем по столу. — На ваше место назначат этого… забыл фамилию, кавалериста, лошадника. Который будет воровать как не в себя. Он на строительстве Троицкого моста столько украдёт, что говорить страшно — в итоге ему дадут пинка под зад и отправят на почётную пенсию. А надо бы на нары с конфискацией имущества. Там ещё история с яхтой будет — то ли он её украл, то ли в качестве взятки ему её дали. И с кем мне работать? Вот с этим, что ли? Понимаете? С такими картами на руках нельзя никуда идти. Да и не с чем пока.

Из чиновников как будто выпустили воздух. Да, тяжёлый у них сегодня день — а то ли ещё будет?

— Но не стоит отчаиваться. Я вот тут кое-что подготовил. Но в начале хочу сказать, Вячеслав Константинович, — если получится, примените всё своё влияние, чтобы оставить Виктора Вильгельмовича на своём посту. Я понимаю, что это какие-то великосветские разборки, и хотят просто поставить своего человека на жирную должность, но Виктор Вильгельмович нужен здесь. Вместе мы сможем противостоять этому.

Плеве молчал и кивал головой.

— А вас так или иначе сделают министром МВД, — я почесал под глазом, — правда, это проклятая должность, и люди там больше двух лет не живут, — усмехнулся я. — Но это можно поправить. У нас есть несколько лет до начала войны — можно многое успеть.

— Да что за война такая — с кем?!

— С Японией.

— С Японией?!

Удивлению чиновников не было конца.

— Формально с Японией, реально — с Великобританией.

— Вот как. А из-за чего?

— Как из-за чего? Посмотрите на карту.

Мы подошли к большой карте мира.

— Мы сейчас тянем железную дорогу во Владивосток — что это означает? В первую очередь, что мы сможем перебрасывать неограниченное количество войск на Дальний Восток. Это уже автоматически означает войну. Потому что тогда мы сможем контролировать Китай и Корею — то есть получим незамерзающий порт. Понимаете?

— Господи… ходили слухи, но никто всерьёз не воспринимает.

— Вот — одновременно и начнётся война на море и война в тылу, которую развяжут международные террористические организации. А по поводу того, слухи не слухи, — так это должна контрразведка работать и агентура в Японии, которой, я полагаю, нет.

— Но мы победим?

— А вы как думаете?

— Япония — это же пшик! Подгоним Тихоокеанскую эскадру, и им конец — раскатаем в блин! — фон Валь ударил кулаком в ладонь.

— Это нам конец. Эскадру потопят, а войну мы проиграем. Ну, почти проиграем.

— Это невозможно!

— По нам ударят с тыла — вы видели цифры потерь? Вот это война, — потряс я листком. — Выбьют всё руководство страны. А по поводу Японии — ещё раз говорю, что всё, что говорю вам я, должны докладывать люди из контрразведки. Япония — это просто пехота, которой будут воевать европейские державы. Японских флотских офицеров обучали голландцы в Голландской же военно-морской академии в Нагасаки, японскую армию создали и обучали французы, для чего в Японию были отправлены три французские военные миссии. Корабли для японского флота создали и построили британцы, высшие посты в правительстве Японии заняли люди, закончившие Лондонский университет по специальной программе.

Кроме того, мы не контролируем флот. Он предаст ещё до войны.

— Как это?! — в два голоса спросили раздавленные информацией полицейские.

— Прадедушка Николая, Николай Первый, потопил весь свой флот — и это его спасло. Вот если бы наш Николай потопил весь флот перед началом войны — глядишь, и вничью сыграли бы. Ну что вы так смотрите? Вы лучше сюда посмотрите — вот эта вся полка посвящена русско-японской. Вернее, не войне — мне это мало интересно, а саботажу на флоте. Мы фактически не контролируем флот — рычаги влияния находятся в другом месте. Ну и, кроме того, часть аппарата жандармерии и правительства точно так же играют против нас.

Плеве рухнул на стул. За ним и Валь. Я продолжал стоять и смотреть на них.

— Что же делать? — подавленно спросил Плеве.

— В первую очередь не отчаиваться. Ещё всё только начинается. У вас есть огромный ресурс, который, если грамотно использовать, можно побороться.

— Какой ресурс?

— Я и моя информация. И ещё вот это.

Я открыл портфель и достал папку.

— Что это?

— Ваш золотой парашют. Э-э-э… золотой билет.

Это проект реформы полиции. Вы такой примете в пятнадцатом году, но будет уже поздно. Сейчас может ещё рано, но можно попробовать. Тут нет имён — я предлагаю сделать так: вы подробно его изучите, переработайте, уберите что-то или добавьте по своему усмотрению. Только делать это надо быстро, пока Виктор Вильгельмович на посту. Вот с этим, — я помахал папкой, — уже можно идти наверх. Вполне возможно, что авторов подобной реформы повысят, и вообще вы займёте более прочное положение в иерархии власти.

— А вы?

— Что я?

— Что вы хотите для себя?

— Для себя и своих людей я хочу только иммунитета от политического и уголовного преследования. А так мной движет желание помочь стране и поквитаться с врагами. Так что мы все в одной лодке.

В этот момент на улице раздался какой-то шум, потом свист, потом в стекло прилетел камешек. Я аккуратно выглянул из-за занавески.

— Ваши архаровцы какую-то бучу устроили — видимо, вас потеряли.

— Да что б им пусто было! — выкрикнул Плеве. — Выпустите меня, поговорю с ними!

Мы вышли на улицу, и нас тут же обступили со всех сторон. На противоположной стороне и по краям здания увидел своих людей. Ага, значит, часть уже вернулась. А дом взяли в кольцо.

— Ч-что такое?! П-почему беспокоите?!

Плеве был просто в ярости. Видимо, его подчинённые ещё ни разу не видели его в таком гневе.

— В-вам донесение — сообщают, что беспорядки на заводе Торнтона и на табачной фабрике Лаферм. Есть убитые и раненые. И… у вас всё хорошо? Вас долго не было.

Усы фон Плеве как будто жили своей жизнью — в итоге он взорвался.

— Без меня разберутся! Не беспокоить! Не мешать! — рявкнул он, развернулся и стремительным шагом зашёл обратно.

Фон Валь молчал, но взглядом испепелял подчинённых. Когда процедура с проникновением в мой полубункер повторилась и мы снова оказались за столом, Плеве спросил:

— Вы что-нибудь знаете об этом?

— Да.

Я вздохнул, не зная, как начать. Пожал плечами и сказал:

— По сути, революционные беспорядки только на табачке Лаферма — социалисты подняли там мини-восстание. А ладно, — я про себя махнул рукой, — всё равно узнают рано или поздно.

А Торнтон — это моя операция.

Оба гостя уставились на меня недоумевающе.

— Только не против государства, а против террористов. Вернее, социалистов, хотя это одно и то же. Это большой поэтапный план — вам не стоит беспокоиться, всё под контролем. Мы как раз выбили там одну крупную террористическую ячейку. Сейчас действуйте обычно — арестуйте всех, кого сможете. Это всё дело рук Ульянова, вернее, его кураторов и его фиктивного «Союза борьбы за освобождение рабочего класса». Чуть позже я дам вам все материалы по этому делу.

— А в расследовании мы не выйдем случайно на вас?

— Не думаю — я там никаким боком. Только если кого-то из моих исполнителей схватите, но это вряд ли. Наоборот, они пойдут на сотрудничество.

Фон Валь покачал головой. А я продолжил:

— Вот вы только что прочитали бумаги — это крупица от общей информации, и прямо перед вами всё это начинает реализовываться. — Я кивнул. — Вон война буквально у вас за окном.

Плеве растёр лицо руками.

— Это что-то невероятное — до сих пор не могу поверить.

— Я предлагаю на сегодня завершать — у вас был тяжёлый день, который ещё не закончился. Как будете готовы, назначайте следующую встречу. Предлагаю встретиться после пресс-конференции по лекарствам. И ознакомьтесь с моим проектом — с этим надо выступить как можно быстрее. И поборитесь за свои места. Вы нужны здесь, в Петербурге, на службе. Потому что все события только начинаются. И помните о сохранении в тайне того, что вы тут услышали и увидели. Это важнее всего.

— Да, мы понимаем. Вы правы, Андрей Алексеевич — несомненно, мы будем молчать. И спасибо вам большое за всё.

Плеве пожал мне руку.

— Увидимся в самое ближайшее время — Виктор Вильгельмович уведомит вас.

Распрощавшись и проводив гостей, я остался стоять на тротуаре, буквально считая секунды, пока они уедут. Как только последняя повозка скрылась, ко мне подбежали парни.

— Тихо! Все внутрь! Быстро!

Короткий доклад — и по существу.

— В целом всё прошло по плану — завод мы контролируем. Люди Аристарха там, Панкрат разгромил и сжёг коттеджи правления. Ценности мы все вывезли, часть людей на охране, остальные схоронились. Боцман и Малыш захватили их главного и где-то держат — пока от них связи не было.

— Потери?

— Трое убитых и шестеро раненых. А тех революционеров мы всех положили.

Я покачал головой.

— Всех наших забрали?

— Естественно — привезли в госпиталь.

Я покивал.

— Журналисты здесь?

— Да, извелись все — вас ждут.

— Всё, я к ним. Вы продолжайте работать по плану. Фома тут? Всё нормально?

— Да, он сейчас больше всех знает — всё к нему стекается.

— Охраняйте его! Всё, работайте. Если что-то срочное — сразу ко мне!

— Ну что, господа, все в сборе? Давайте начинать.

Я разложил перед каждым по пачке бумаг, копий.

— Вот тут наша версия событий на этот час.

Я заметил, как менялись их лица, когда они читали текст.

— Но день ещё не закончился — пока напечатайте это по горячим следам. Вечером, возможно, будет более ясная картина. Так что как запустите это в печать, часам к девяти приходите — возможно, ещё что-то появится уже для утренних новостей.

Потом подумал и сказал:

— По-хорошему, это вы мне должны платить за такой эксклюзив, а не я вам.

Отдельно встретился с Костиным, главредом моей газеты «Россия сегодня». Ему я отдал более толстую пачку. Там была полная версия событий и подавалась именно в нужном мне ключе. Задача была, чтобы одновременно вышли несколько газет с разными материалами, освещающими деятельность социал-демократов именно как террористическую, а то их по ошибке принимали за философов-мыслителей, учёных. Позже они напишут, что боевиками-социалистами было убито больше тридцати рабочих, разгромлено заводоуправление, убит директор и управляющие с семьями. Чудовищная трагедия, устроенная боевиками-марксистами. И всё в таком духе.

Теперь мы будем долбить это годами — в этой и во всех моих СМИ, которые я планирую открыть, столько, сколько это возможно. Основная задача нашей пропаганды — связать марксизм, социализм и социал-демократию с террористами и убийствами. Что это дело рук не непонятных эсеров, а конкретных марксистов и социалистов — через пять-десять лет эти слова станут синонимом убийцы и террориста. Чтобы до самого тупого крестьянина это дошло.

Кроме этого, ярко, со всеми подробностями, мои журналисты написали, что это именно марксисты убивали рабочих на фабрике, избивали их.

Мы же разбросали там свои листовки — ещё больше, чем оригинальных. И там как раз было большими чёрными русскими буквами: «Смерть рабочим, выступающим за поддержку капитала!» И тому подобное. Рабочие и так ненавидели всю эту левацкую сволочь за то, что не давали и мешали им работать. Конечно, агитаторам удавалось заплести мозги самым тупым, бывшим крестьянам. Но это немногочисленная прослойка. Почти все рабочие воевали с советами после семнадцатого года, и почти все погибли — работать потом было некому. Да и вообще, смешно — в партии рабочих и крестьян не было ни одного рабочего и ни одного крестьянина. Как, собственно, и русских там не было. Вернее, из всей РСДРП русскими были только два человека — сумасшедший Потресов и Плеханов. Чудны дела твои…

К работе над первым выпуском я привлёк нашего уголовного старичка-боровичка Потеху, который был мастером анекдотов, шуток, приколов — короче, такой местный профессиональный стендапер. Я положил ему хорошую зарплату — теперь не надо было корячиться на площадях и отбиваться от конкурирующих бригад скоморохов. Сиди себе в кабинете да придумывай и записывай свои шутки. Я, кстати, многие из них не понимал, но местные ухохатывались. Мне того и надо было.

Все эти революционные газетёнки для рабочих — бред сивой кобылы. Сидит какой-то мудила в Швейцарии и пишет заумь про марксизьму-ленинизьму и карлу-марлу. Рабочему это ни в пень не сдалась читать. Ему было просто неинтересно, поэтому все их прокламации и газетёнки не имели никакого успеха. Хотя народ был тут очень тёмный и в плане пропаганды фактически стерильный — верят всему, что написано. Но я понимал, что нужно простому рабочему человеку — юмор и бабы. Поэтому к новой газете мы подошли совершенно с иным подходом. В начале — кликбейтный заголовок, например: «Социалисты убили более тридцати рабочих на фабрике Торнтона». Как думаете, будет ли такая газета пользоваться спросом? Забегая заранее, скажу, что весь наш тираж просто оторвали с руками. Мы допечатывали новые выпуски почти неделю без перерыва, добавляя новые подробности и меняя кричащие заголовки. Я загнал в типографию людей, и все работали в три смены 24/7.

Понятно, что потом выяснилось, что убитые рабочие были не совсем рабочие, но это, разумеется, мы упомянули вскользь и мелким текстом. Но главное было сделано, и волна запущена. Наши материалы уже за деньги перепечатывали другие издания — и понеслось.

На обложке нашего первого выпуска мы поместили большую иллюстрацию — огромная голова Карла Маркса с бородой в виде щупалец, которые тянутся к России, хватают и давят рабочих, рушат заводы. В общем, такой лавкрафтовский Ктулху, который навис над Россией.

В самом тексте мы собрали избранные цитаты Маркса и Энгельса про Россию. Решили сразу зайти с козырей и использовать такие громкие цитаты, как, например: «Славяне — раковая опухоль Европы», «У Европы только одна альтернатива: либо подчиниться варварскому игу славян, либо окончательно разрушить центр этой враждебной силы — Россию», «Кронштадт и Петербург необходимо уничтожить» и тому подобное. Ребята дали на себя столько материала, что на годы вперёд хватит. Будем сцеживать информацию постепенно, но регулярно, с такими же систематическими повторами, чтоб от зубов отскакивало. Проблема, как я уже говорил господам чиновникам, — что люди живут при отсутствии информации. Маркса мало кто читал, потом его и вовсе запретили. Это придавало нашим материалам почти гарантированный успех. Это как радио «Голос Америки» в пространстве СССР, где всё глушили.

Вернёмся к структуре нашей газеты. Основной материал — это сенсация, то есть какая-то свежая новость, например забастовки на фабриках, но поданные под нужным углом. Далее идёт материал с пояснениями, где чётко, конкретно проговаривается, что произошло и кто виноват. В газете немного рассказали про Ульянова, про его поездку за границу, с кем он там встречался. Рассказали и про Волькенштейна, упомянули Крупскую и её старые дела — как её выперли из училища за лесбийские приставания к девушкам. Но главное — постоянно проговаривали основные тезисы, что за ними стоит Интернационал — международная террористическая организация леворадикального масонства. Прямо выделяли это жирным шрифтом. В конце мы размещали анекдоты и комиксы — героями комиксов были Энгельс, Маркс, Плеханов, Дейч, Аксельрод и прочие. Потеха придумывал смешные истории, а студент-художник всё это рисовал. Кстати, нашим студентом был не кто иной, как Петров-Водкин — он как учился в Академии художеств, и, как любому студенту, ему остро нужны были деньги. Вот я и подбрасывал ему регулярную халтуру.

Так вот, все эти революционеры изображались самым комическим образом — постоянно пытались вредить рабочим, а те их раскусывали и проучали. Немудрящий юмор для работяг и крестьян, понятный даже неграмотному. Среди рабочих заходил просто на ура — это было наше ноу-хау. Но с идеологической стороны это наносило огромный урон революционерам и их пропаганде. Какого-нибудь Плеханова рабочие знали только так: «А, это тот, что с метлой в жопе бегал? Знаем, знаем». Поэтому когда к рабочим приходили со статьями этого самого Плеханова, его просто поднимали на смех, хохотали над ним. Со временем Маркс и вся эта шобла превратились во что-то типа Микки-Мауса. Все нижние слои населения знали их именно в этой роли и серьёзно не воспринимали, а тех, кто пытался им объяснять, что это большой учёный, считали просто дураками.

В своё время умные американцы похожим образом избавились у себя от марксизма, куда англичане пытались его инспирировать — тоже профанировали всё это через цирковых сестричек Клафлин и Вудхаус. Позже я расскажу эту историю.

Ну и вишенка на торте — мы печатали в журнале одну пикантную картинку барышни. Пока рисунок, но позже перейдём на фото. Что-то вроде пин-апа. На грани цензуры того времени, разумеется. Если бы нашего, то нас бы сразу запретили. И вот это уже было действительно серьёзно. Потому что рабочие и солдаты, а также студенты и многие другие стали охотиться за газетами, чтобы поскорее вырвать этот листок и проделать с ним известные действия в уединении, ну или просто повесить у себя на стене. Разумеется, там ничего такого не было, даже обнажёнки — просто нарисованы кокетки в полуприличных позах.

В связи с этим, конечно, были и скандалы — мол, как так, печатать похабщину в уважаемом журнале. Но любой скандал вокруг издания, особенно если это касалось такой пикантной темы, тут же приводил к повышенному спросу — люди бежали купить номер, чтобы посмотреть, что же там такое, из-за чего столько шума. Когда скандалы утихали, мы вбрасывали новую информацию через мои другие издания-спутники, которые якобы конкурировали между собой.

Весь этот комплекс мероприятий превратил мою газету в самую успешную и продаваемую в Петербурге, а позже — в России. Я тут же вложился в организацию нескольких типографий, потому что одна не справлялась с работой — просто ломалось оборудование от нагрузки. Костин мгновенно стал богатым и уважаемым человеком. Остальные же мои журналисты рвали волосы, что мямлили-сиськи и не вызвались возглавить газету первыми. Постепенно газета превратилась в журнал — вернее, мы продолжали выпускать новостную газету, но весь жир был в журнале, а стоил он, естественно, дороже. Зато постепенно мы выходили за счёт моей инсайдерской информации на невиданные тиражи. Открывали филиалы по всей России.

Сразу после событий с фабрикой Торнтона несколько революционных газет выпустили свои материалы, как они считали, разгромные — где костерили на чём свет и мою газету, и всё остальное, пытаясь доказать, что они розовые и пушистые. И рабочих они не убивали. Но это вызвало только ухудшение ситуации. Я воспользовался моментом и ликвидировал верхушки этих газет, обставив как месть и бунт рабочих. На следующий день мои газеты вышли с заголовками: «Месть марксистам за убитых рабочих». А всё оборудование и помещения я отжал себе через полицейские связи и, поставив туда главными редакторами своих журналистов, которым я подсказал брать интервью у очевидцев происшествий на табачной фабрике и заводе Торнтона. Там они писали, как марксисты били их железными прутами, палками, ломали оборудование и тому подобное. Всё это имело большой общественный резонанс и создавало благодатную почву для расширения штатов полиции.

Так на страницах моих журналов постоянно в конце острых статей добавлялось: куда смотрит полиция и жандармерия. Что не хватает средств и надо бы увеличить и финансирование, и штаты полиции. Что, естественно, добавляло в читатели и полицейских, которым всё это грело кровь. Таким образом я потихоньку подтачивал систему и подталкивал к нужным мне изменениям. Готовил общественное мнение. СМИ — это страшная вещь и настоящее оружие в умелых руках.

Были и газеты умеренно либеральные, которые что-то вякали. Мы их тут же обзывали марксистами, социалистами и оправдателями убийц русских рабочих. После такого многие затыкались и писали уже самооправдательные статьи.

Тем временем я успел переодеться и спуститься вниз. Там было прямо собрание ставки генерального штаба. В центре сидел Фома, обложившись бумагами, вокруг суетились старшие, кто уже прибыл в Лавру. Все ждали известий от Прокопа, но пока была тишина. Недавно приехал Панкрат — именно его люди ликвидировали всю ленинскую ячейку у него на квартире.

— Рассказывай.

— А меня там не было, я руководил уничтожением посёлка. Квартиру брали Малыш и Боцман, от меня были Витя Сом — ты его знаешь — и его люди на прикрытии.

— Он тут? Зови его сюда.

— Сом! — Панкрат махнул могучей ладонью.

Здоровый он всё-таки мужик — если раз на раз, то я против него не вытяну. Заломает. На дистанции ещё как-то можно подёргаться, но если схватит — то всё, конец. К нам подошёл достаточно молодой, невысокого роста парень с немигающим взглядом. Панкрат готовит себе хорошую смену.

— Давай подробно, как дело было.

— Квартиру вели эту долго, малые постоянно за ними следили, люди приходили-уходили…

— Опознать удалось кого-нибудь?

— Вообще или сегодня?

— Сегодня. Ладно, продолжай с самого начала.

— Так вот, их всех ликвидировали в начале ночи. Мы постоянно сверялись с другой командой наблюдателей и наших связных среди их боевиков, ну тех, которые приплыли на барже. С вечера им всем отдан был приказ одним мужиком из этой квартиры. Он, кстати, больше не появлялся. Когда мы получили подтверждение, что приказ отдан и те ещё с ночи начали подготовку к нападению, мы ещё подождали пару часов и атаковали. Потому что боялись, что они разбегутся все.

И тут такое дело… в общем, за этой хатой наблюдали не мы одни — ещё малые срисовали несколько шпиков, одетых под дворников и рабочих. Они постоянно торчали там.

— И что с ними? — Я немного напрягся.

— Да ничего, перед налётом мы их вырубили и оставили там отдыхать.

— Как вырубили? Надеюсь, не поубивали?

— Не, одному, правда, в бороду хорошо прилетело, не очень чисто сработали, а двух других специальными сапами, которые ты сделал тогда. Отличная вещь, кстати.

— А, ну нормально. А то за полицейских с нас потом спросят.

— Живые они все. Так вот, значит, Малыш и Боцман спрятались, потому что их вечером если увидишь, то двери точно не откроешь. Наши-то видом попроще, вот мы под видом связного и постучались к ним на огонёк. На хате было восемь человек. Я лично по твоим, как ты говоришь, ориентировкам, то есть фотокарточкам, опознал троих — это Ульянов, Мартов и Крупская. Были ещё две бабы, но я их не знаю. В общем, Ульянова схватили и сразу увезли, я не знаю куда, а с этими революционерами мы закончили быстро. Они и не пытались сопротивляться, так — интеллигентики вонючие, только и могут языком шлёпать. Перестреляли их как в тире, ну и после несколько динамитных шашек закинули, рвануло там нормально, вроде даже вторая квартира сложилась, перекрытия поганые там. Отошли потом нормально, слежки не обнаружили, проверялись постоянно. На всю операцию ушло несколько минут.

— Молодец, Сом, растёшь. И людям своим мою благодарность передай. Чуть позже по финансам решим. Пока отдыхайте.

— Да, и главный вопрос — кассу-то взяли и документы?

— Обижаешь, граф, конечно. Фоме передали.

— Много там?

— Я бы не сказал, что прямо сильно много, но на премии хватит.

— Ладно, разберёмся.

Как потом выяснилось, на той квартире находились, из тех, кого смогли опознать: Ванеев — студент Петербургского технологического института, занимался технической подготовкой издания «Рабочего дела» и копированием листовок; Крижановский — ответственен за печать и распространение листовок, член центральной рабочей группы; Запорожец, Мартов, Крупская, Бабушкин, Спартаков. Если не брать троих тяжеловесов — это Ленин, Крупская и Мартов, — то всякая мелочь, просто заморочённые дураки, которых использовали втёмную.

А я про себя вздохнул: ну вот и всё. Не будет больше большевиков-ленинцев и меньшевиков-мартовцев. До революции русская социал-демократия представляла собой первобытный бульон, поэтому решать вопрос лучше было тогда, пока не развелись институты этой системы, что я, собственно, и решил. Хотя Ленин пока жив, и нужно решать этот вопрос как можно быстрее.

— Теперь ты, Панкрат, рассказывай.

— Было сложновато, потому что коттеджи находились на отдалении друг от друга, так что пришлось разделиться и действовать малыми группами. Мы, как ты говоришь, выступали как штурмовики, а прокоповские — как воры. В общем, перебили там всех, кого смогли, разбросали листовки, да пограбили, часть домов подожгли потом.

— Много взяли-то?

— Не считал, парни твои всё грузили, но думается мне, что много, причём очень.

Как я потом узнал, когда всё посчитали, взяли около миллиона рублей. Если брать со всех коттеджей, и это только в деньгах и ассигнациях — ещё взяли ценные бумаги, часть учредительных документов, которые потом ловко использовал Аристарх, ну и драгоценности. Сумма по этим временам была просто гигантская. Ничего, впрочем, удивительного — там была вся выручка за неопределённый период, плюс, как я понял, зарплатный фонд. Так что не все деньги теперь были нашими — часть, естественно, пойдёт обратно на завод, потому что из-за всех этих пертурбаций он просядет по прибыли значительно. Вынужденный простой, поиск новых поставщиков, налаживание сбыта и тому подобное.

— Драгоценности будем реализовывать постепенно, чтобы не светиться с ними.

— А так в целом всё прошло без проблем, охрана там была никакая, мы их первыми положили.

Панкрат говорил об этом совершенно спокойно, как будто они на охоту сходили. Но я понимал, что погибло несколько семей англичан с детьми, в целом к делу отношения не имеющими. Но тут ничего не поделаешь — такова жизнь.

Англичане планировали этим действием инспирировать социал-демократию в России. В том мире им это удалось. В этом им мгновенно прилетела обратка — мало того что удалось частично ликвидировать верхушку марксистов в России, но и повернуть так, что это именно эти самые марксисты-террористы убили англичан. Причём в прессе мы делали именно на этом акцент: что трудолюбивые англичане создали нам завод, производили ткани, давали работу людям, в общем, облагодетельствовали как могли, а неблагодарный Ульянов организовал свой союз за права рабочего класса и нанёс подлый удар в спину. Представляю, что там сейчас творится в масонских ложах на Острове — сидят репу чешут, как такое могло произойти.

Хотя про ложи это преувеличение. Достоверно-то неизвестно, не думаю, что к реальному делу привлечено много народа. Наверняка послали людей напрямую к своему решале Волькенштейну. Кстати, что-то нет новостей от Прокопа. Ладно, будем ждать.

Принесли записку от Ивана — спрашивал, что делать, писал, что всё на ушах, бегают как ошпаренные, такое ЧП, идут аресты, облавы. Я ответил, что делай, мол, всё что положено, завтра зайду. Иван для меня просто палочка-выручалочка. И мне хорошо, что я не сижу в участке, и Ивану приятно, что хоть и не наградили, но работает начальником.

Получил записку и от Савельева — тот тоже был на нервах. Успокоил его, тоже обещал скоро зайти.

Самое удивительное, но я получил записку от самого фон Валя и чуть не прослезился. Тот писал, что идут аресты и метут просто всех, советовал мне держаться подальше и вообще сидеть тихо. Говорит, дело движется и что через несколько дней заедут. Я сделал жест, что смахиваю слезу рукой. Отвечать, конечно, не стал.

Прямо какой-то информационно-диспетчерский центр.

Начали заезжать какие-то повозки и просто люди на лошадях. До сих пор не могу привыкнуть, что лошадей используют не как развлечение, а как реальное средство передвижения. Оказалось, что это приехал Наум со своими.

— Ну наконец-то, садись, рассказывай. И где Крутов с Аристархом?

— Они до сих пор там, думаю, ночевать останутся.

— Полиция допрашивала?

— Их да. По всем документам они управляющие, а Крутов чуть ли не директор — давно ведь готовились. Ну ещё рабочих опрашивали. Но там у каждого своя версия, полицейские за голову схватились — у них ничего не сходится.

— Ладно, давай с самого начала.

— Все были готовы ещё с ночи. Несколько групп: первая группа — это будущие охранники, которых сняли с ткачей и держали там же на барже.

— Питание организовали, надеюсь?

— Да, малые бегали в лавки, закупились съестным и питьём — с этим порядок. Хорошо, что ты там порядок навёл и что они многие из вояк, было легко с ними, ну и то, что заранее договорённость была. Честно сказать, еле разместились все на барже этой, боялся, что перевернёмся. Шли мы аккурат за ними, накрылись брезентом, так что не видно было, что в барже. Так же прошли по каналам, уже там, на месте. Ну и ждали, пока эти начнут. Если сравнивать с ткачами, тут просто бардак — ни охраны, ничего, хотя, возможно, что и заранее сняли по договорённости с начальством. И ещё, старшой, тут такое дело…

— Что?

— Вообщем, мы те две баржи прихватили. Это наш речник предложил, говорит, чего добру пропадать. В общем, пока мы там работали, он их куда-то увёл, потом снова прибыл.

— Прямо пираты. Ладно, этого речника возьми на контроль. Человек соображает, что к чему. Баржи продать, ему премию, деньги в общак. Дальше давай.

— Главное, что хочу сказать: если бы мы не повязали белые повязки, как ты сказал, в том числе и на охранников, то беда была бы — перестреляли друг друга. Одеты-то одинаково, да и хари такие же. В общем, это решение нас и спасло. Те тоже не пальцем деланные. И ещё — надо твоих парней выделить. Если бы не они, тоже мало бы не показалось. Воевали-то они по большей части, причём ловко. Стреляют метко, не боятся. А потери как раз у нас были, у братвы — всё-таки умений у нас поменьше. Ты бы потренировал ещё, а? А то разница в подготовке огромная.

В общем, сначала была неразбериха — кто чей, но чуть позже разобрались. Там было так: у них боевиков тоже не так чтобы много было — активных человек десять-пятнадцать максимум, которые вооружённые. Но стреляют они намного хуже твоих. Когда их выбили, дело пошло. Но до этого мы дали им время, чтобы они свои бесчинства устроили, потом напали на них. Это отчасти тоже помогло. Когда актив выбили, остальные сдались, их чуть позже в расход пустили, когда заводчане не видели.

После боя в дело пошли уже охранники, которые окружили комплекс и никого не впускали и не выпускали. Им тоже тяжко пришлось, кое-где и не справились — хорошо, малые были на подхвате, бегали связными, где наших начинали бить, подтягивали дополнительные силы. В общем, бардак тот ещё. Когда всё стихло, запустили Аристарха и его группу — они, усиленные твоими бойцами, пошли на захват заводоуправления. А я со своими остался внизу. Наёмный агитатор, кстати, хорошо выступил — так речи толкал, заслушаешься.

— А вы небось до этого ему револьвер к виску приставили? — заулыбался я.

— Ну не без этого, надо было простимулировать человечка. Ему, кстати, сразу заплатили, и хорошо. Сказали, что ещё работа будет.

— Языком трепать не начнёт?

— Да мы его с собой привезли, за ним смотрят сейчас.

— Ну хорошо, пусть тут пока побудет, отдохнёт. Я, может, сам с ним познакомлюсь потом.

— Что там у них наверху происходило, не знаю. Мы потом зашли, когда уже всё закончено было. Аристарх указал на людей, которые лучше чтобы пропали без вести совсем. Там, как я понял, английские управляющие. Ну мы их прибрали, в общем.

— Не найдут?

— Не должны. Мы им, как ты учил, животы всем вспороли и камни привязали, уже на другой лодке вывезли вверх по течению.

— А если принесёт обратно?

— Да камни там хорошие на них. Прежде чем и принесёт течением, рыбы так поработают — не узнаешь.

— Ладно. Но надо с этим что-то придумать — река ненадёжная тема. В море-то ещё нормально, а тут всё течение как раз в центр идёт. А ну как всплывает прямо перед Зимним?

Наум только пожал плечами, типа сделали, что смогли.

— Ну, в общем-то, это всё.

— Аристарх там?

— Да, они все там, занимаются документами — там вся их бригада, включая этих евреев.

— Братья Шульманы?

— Да, они. Они же давно отсюда съехали и у Аристарха работают. — Наум заулыбался.

— Ты чего?

— Да Хоромого вспомнил — вот он деловой стал, важный, бегал там, суетился. Правильно ты его выдернул отсюда. Из трясины этой — человеком станет.

— Такая уж и трясина?

— Сейчас уже нет, а тогда, до тебя, да — ничего бы хорошего не было. Отсюда выходов было два: на кладбище и на каторгу. Это ты тут всё изменил, надежду людям дал.

— Ладно тебе. Вы главное сами не угробьте всё, как некоторые.

Наум посерьёзнел.

— Фома говорил с тобой?

— Да. Получается, ты хочешь, чтобы я на себя взял дело Большого?

— Не только. Тебе надо ещё убрать его старших, которые подсели на наркотик. С ними уже ничего не сделаешь. Ты-то, надеюсь, не начнёшь эту дрянь употреблять?

— Нет. — Покачал он головой и серьёзно посмотрел на меня.

— Я понимаю, что для вас это что-то новое и порошок не выглядит опасным. Но ты вспомни опиумных наркоманов — вот это такая история. Тут только начни, и всё — считай, пропал. И это ещё не самый сильный, в том-то и проблема. Тут я видел, от кашля героин рекламировали — его просто не совсем так употребляют, но это ещё хуже опиума. Думаю, скоро всё это позапрещают. Но я это говорил Большому: что сейчас есть возможность всё это организовать и собрать прибыль. Плюс очень серьёзная задача — это в целом монополия в фармацевтике. Сейчас на теме сидят немцы, но надо это перехватывать. Потому что производство лекарств — это огромные деньги, гораздо бо́льшие, чем здесь крутятся. Поэтому на этом направлении должен сидеть человек серьёзный. И кокаин — это так, эпизод. Вернее, потом мы отдельно поговорим по этому направлению, а так тебе нужно будет работать с Перфильевым и помогать организовать производство лекарств. Чуть позже ты увидишь, какие это деньги. Знаю, что дело для тебя новое. Но ничего, разберёшься. По чуть-чуть втянешься.

— А с Фомой кто работать будет по Лавре?

— Кого-нибудь найдём. Пока Фома справляется — с ним же и так много народа. Ты на него не смотри, двигайся сам. Это же повышение — я тебя на отдельное направление ставлю, доверие оказал. Не будь как Большой, держись подальше от анархистов-моряков. Мы с ними потом разберёмся. Плюс надо думать, что с этим со всем делать. Они большая сила на самом деле, за ними очень серьёзные люди стоят. Поэтому если будут конфликты, пока старайтесь не убивать никого. А то они начнут наших подлавливать, начнётся война, а сейчас это никому не надо. Мы окрепнем, подготовимся и решим этот вопрос.

И вот ещё, Николай: учи языки — английский, французский. Лучше всего найди себе бабу, которая их знает, и живи с ней, общайся на языках, хотя бы базу чтобы знал.

— А зачем это всё?

— Языки — это база. Когда дела серьёзные начнём делать, отбор будет среди тех, кто языки знает.

— Это что же, мы сейчас не серьёзным занимаемся?

— Нормальным, но через некоторое время будем выходить на международный рынок, нужно будет ехать в Европу, Америку, там темы разные поднимать. Понимаешь, это уже совсем другой уровень. Поэтому нужен язык.

— А ты сам говоришь?

Я заговорил с ним по-английски.

— Понял. — Погрустнел Наум. — Не буду спрашивать, где научился.

— Ты пойми: тут всё то же самое, что у гражданских, то есть есть у человека образование — он идёт вверх, нет — сидит на жёрдочке и не отсвечивает. У нас похоже всё, только я от вас не требую математику сдавать, а только то, что нужно для дела. Поэтому если человек хочет расти, двигаться дальше, то нужно готовиться, учиться. Ты сам видел, как мои нукеры воевали. Потому что учатся. Вот так, Николай, иди, думай. И реши вопрос с людьми Большого.

— А сам Большой?

— Это моя проблема.

На следующее утро получил записку от Малыша. Ну, пора значит пора. Оделся в твидовый костюм для охоты, высокие сапоги-краги, теплую кепку, кожаные перчатки. Под пальто надел плечевую кобуру с револьвером. На пальто накинул что-то типа плащ-палатки — старый драный, латаный брезентовый плащ с капюшоном. Лицо замотал подобием баша до самых глаз. Хотелось выехать из Лавры по возможности незамеченным.

Второй револьвер просто положил в карман. Взял сумку-мешок, типа сидора. Вот тоже кстати проблема — отсутствие рюкзаков. Мохов вроде отшил уже что-то. Надо будет его еще рюкзаками озадачить. Тоже интересно: во времена наполеоновских войн уже использовались рамные ранцы по типу поняги, хотя такие ранцы существуют столько же, сколько существует человек. Вроде читал, что первый ранец нашли возрастом 5000 лет рядом с парньком доисторическим, которого приняли на гоп-стоп где-то в Альпах. Так вот, а потом почему-то производство рюкзаков деградировало. Самый ужас — это Сидор. Вот этот Сидор был еще в императорской армии в Первой мировой. У всех уже были ранцы, даже у турков, а у нас это позорище. Потом в советское время был так называемый вещмешок-колобок. Даже вот эти рюкзаки Абалакова и Ярова, которые были страшным дефицитом, — всё это ужас чудовищный, который невозможно носить. Хотя, разумеется, до сих пор находятся персонажи, которые оправдывают существование сидора, хвалят его. Человеческая фауна богата на всякого рода удивительные создания, поэтому удивляться не стоит. Что самое интересное, параллельно в США, во Франции уже делали более-менее приличные рюкзаки. Человек, носящий сидор, — это мученик, должен страдать каждую минуту. Даже советский рамный рюкзак «Ермак» при ближайшем рассмотрении можно поседеть от технологических решений конструкторов. Думаешь: ну почему лямки толстые не сделать? Ну оберните войлок брезентом, что сложного? Упор под поясницу? Нет, не слышали.

Тут работает стандартная схема, которая касается не только СССР, а всего мира и всех времен: конструкторы вещи сами не используют эту вещь. Так было, так есть и видимо будет всегда. Сейчас тоже самое. Очень редко когда бывает иначе. Хотя возможно я преувеличиваю — современные вещи уже делают профи на основе отзывов пользователей, да и сами все это используют.

А вот те парни, кто проектировал «Ермак», видимо дальше магазина с водкой не ходили. Если человек ходит в походы, то он не мог такого сделать. Кто хоть раз ходил в горы с неудобным рюкзаком, знает, как узкие или тонкие лямки режут плечи, как отсутствие мягкого упора давит на поясницу. Какую боль доставляет отсутствие твердой спины, когда все вещи впиваются в тебя при многочасовом марше.

Тот же Абалаков был известный походник, поэтому сделал что-то приемлемое для того времени. По крайней мере, насколько хватало его знаний. Просто люди жили в информационном вакууме, и до всего приходилось доходить своим умом. Они не могли ознакомиться с изделиями западных конструкторов.

Помню, был в музее и поражался, насколько униформа американцев Первой мировой превосходила всё, что было у всех остальных армий, вместе взятых. Вот каким-то образом умеют они создавать качественные военные вещи, всегда умели. Подобного не было ни у немцев, ни у французов, ни у англичан. Но главное — они начали разрабатывать систему подвесов и подсумков, в конечном итоге додумались до системы A.L.I.C.E, которая позже трансформировалась в систему MOLLE, которой и пользуется весь мир. К американцам можно по-разному относиться, но в плане военного оборудования они впереди планеты всей. Все остальные только копируют.

В первую очередь они отличаются тем, что создают СИСТЕМУ, а не вещь. Если сравнить русского воина, то у него были вещи. Набор разных вещей, необходимых для войны. У французов тоже самое. А у американцев уже была система. Первая подвесная, с нормальными широкими лямками, система подсумков. Про Вторую мировую даже говорить не буду. Там разница стала еще больше, вернее уже недостижимой. Даже у немцев всё было хуже, чем у американцев. Про советских я вообще не говорю. У них как таковой военной формы, я имею в виду боевой, не было. Во всяком случае, она почти не претерпела никаких изменений после Первой мировой в сравнении с другими армиями. Возможно потому, что русский солдат для советских не имел никакой ценности. Зачем Ваньку одевать — всё равно умрет через несколько минут.

В общем, надо садиться с Моховым и думать про всё это. Лучше всего в музей сходить и посмотреть на старые образцы. Ведь, по сути, ничего изобретать не надо — просто немного осовременить старую конструкцию. По-хорошему нужно несколько типов: это каркасный рюкзак для переноски тяжестей и средний рюкзак на три дня выхода. Там уже рама не нужна. Главное в таких рюкзаках — это три вещи: твердая спина, упор под поясницу и толстые лямки. Всё. Остальное уже детали. Ладно, будем разбираться с этим позже.

Хотя, разумеется, с точки зрения будущего легко ругать старые вещи, но тогда всё это был хай-тек, и люди делали всё, что могли, для своих солдат. Кроме советских, конечно.

На лошади я немного умел ездить и в той жизни, а в этой уже освоил нормально. Разумеется, не кавалерист, и рубку лозы на ходу и прочую ерунду не практиковал. Задача была добраться из точки А в точку Б, не упав и никого не задавив при этом. Также выезжали с ребятами и учили скоростное передвижение, рысь и галоп. В общем-то ничего сложного, но нужна практика.

Ленина держали в частном доме на окраине деревни, в сторону Луги. Сам бы я ни за что это место не нашел, даже имея карту. Встретил меня в условленном месте Малыш, который уже нормально ориентировался, так как ему приходилось выезжать несколько раз.

Для меня, конечно, это был волнительный момент — лично увидеть Ильича. Сколько всего в этом имени для русского человека. Кто был этот человек? Спаситель России? Немецкий шпион? Разрушитель империи?

В первую очередь это брат масона-террориста, что собственно и определило всю его будущую судьбу. В начале он был в его тени, как негатив, неудачная копия. Но поскольку и отец, и брат его были масонами, а отец, по всей видимости, внедренным агентом, он имел ярко выраженную внешность выходца из Юго-Восточной Азии. Возник на горизонте в порту Астрахани, на пути следования английских купцов в Персию. Ульяновы — отец и сын — отличались характерной для восточных азиатов чертой: не выговаривали букву «Р». Не картавили, а вообще не произносили — это яркая особенность азиатов.

Такое происхождение и окружение и определило всю его дальнейшую судьбу.

Как Ленин начал свою революционную деятельность? Он как пень сидел до 23 лет в провинции и играл на компьютере в игрушки. В деревянный компьютер. А потом пришёл Волкенштейн и сказал ему: «Давай, вперёд!» И Ленин пошёл. Дали отмашку — надо начать. Ну он и начал.

Конечно, в нём подспудно росло неприятие того общества, в котором он жил. Скучное провинциальное общество, бесперспективное, потому что денег нет. Профессионально никаких успехов как адвоката у него не было. И был бонус некоторый — трагическая судьба старшего брата. Но тем не менее его вход в революцию — это не результат самостоятельного решения. Это маминькин сынок.

И точно так же кураторы устроили его личную жизнь и жизнь Крупской. Взяли за ручки, привели друг к другу и сказали: «Вот Володенька, вот Наденька, давайте вместе живите-поживайте, добра наживайте. Будете мужем и женой».

Наденьке этого хотелось, как всем женщинам. Но она была не совсем женщина — ей этого не очень хотелось. И она, конечно, не любила тогда Ленина. Трудно было его любить, он был какой-то неприятный. И Ленин, конечно, вообще не хотел жениться — ему это было вообще не нужно.

Сначала им сказали, что это понарошку, фиктивно, что это нужно для социал-демократической пропаганды. Вот такая маскировка, чтобы носить передачи в тюрьму как родственница. А невеста уже имела статус почти родственницы — их пускали. И потом, когда Крупская приехала в Шушенское, тоже сказали, что фиктивно жить вместе, просто заниматься социал-демократической деятельностью.

Ну постепенно как-то стерпелось — слюбилось. Почему? Решили старшие.

И такая же история была с Александром Ульяновым. Ну какой это революционер, террорист? Это ботаник и секретарь комсомольской организации института, которому старшие приказали, и он приказ выполнил. Даже сделал то, о чём его и не просили — решил получить ещё одну золотую медаль как революционер.

В какой-то степени революционером был Троцкий — это да, в нём был некоторый авантюризм. Но тоже, если разобраться, это наполовину революционер или на четверть даже. Ну, например, почему он не захватил власть в 1923 году? Это было довольно просто сделать. Но кураторы не дали отмашки, и он сидел и ждал у моря погоды. И они думали при этом, явно запрещая ему занимать высший пост в государстве.

Кураторы смотрели, кто кого переборет. У них было несколько вариантов, и они смотрели, как дарвинизм сработает. Дарвин всех путём отбора естественного поставит на свои полочки. И Троцкий показал в результате этого испытания, что политик он так себе.

Крупская и Ленин были вынуждены официально зарегистрировать свой брак, что в революционной среде не приветствовалось, потому что это религиозный обряд. Они были членами другой церкви. Реально там, в Шушенском селе, была церковь. И они сделали из медных пятаков себе обручальные кольца. Их сделал местный друг, с которым они дружили в Шушенском. Это был молодой социал-демократ Оскар Энгберг, швед из Финляндии. И он сделал им эти кольца и был шафером на свадьбе.

Они потом поддерживали какие-то отношения. Когда Ленин был в Финляндии, они встречались. А когда Ленин умер, Энгберг приезжал в СССР и встречался с Крупской. Он был членом сведенборгианских масонских лож и был теософом. Вот такой небольшой штришок.

Нельзя определять Ленина как личность. Вернее, за такими людьми всегда стоит система. Так он с самого детства был плотно связан тысячами нитей сначала с провинциальной масонской средой, потом уже с международной социал-демократической сетью. Тут можно упомянуть, что он теснейшим образом был связан со Швецией, а до семнадцатого года именно там был так называемый шведский диспетчерский центр, откуда курировались операции против России. Там же рядом и Финляндия, которая была тоже под плотным шведским контролем. Именно финские боевики участвовали в решающих событиях 17 года. Еще можно упомянуть, что прабабка Ленина по материнской линии — шведка Анна Эстедт. Ильич довольно бегло говорил по-шведски. В Шушенском шафером на свадьбе Ленина и Крупской был финский швед Оскар Энгберг.

Нельзя сказать, что Ленин был немецким шпионом. Да, разумеется, он принял от немцев огромную сумму денег, чтобы устроить Брестский мир и раскачать всю эту историю с предательством и подписанием договора с побежденными немцами. Но Ленин брал деньги у всех, кто давал. Хотя теснейшим образом был связан именно с Англией, а не с Германией. Можно привести некоторые факты, как например:

В Париже любовницей Ленина была англичанка Инесса Арманд, дочь театральной артистки Натали Вильд. Детство Инесс провела в России с бабушкой Элис и тёткой Софи Уилс.

В 1901 году основатель Коммунистической партии Великобритании Гарри Квелч организовал для Ленина печать газеты «Искра».

В 1905 году Ленин собирает в Лондоне III съезд РСДРП(б). В этот период он снимает квартиру у колумниста Daily News Филиппа Уилсона. Уилсон — один из организаторов Союза прессы Британской империи. Союза высокопоставленных колониальных чиновников и офицеров разведки, работающих под прикрытием корреспондентов английских газет.

В Англии Ленин часто посещает библиотеку Британского музея. Сотрудник музея Константин Тахтарев — организатор II съезда РСДРП в Лондоне и связной Ленина с англичанами. Тахтарев преподавал социологию в Русской Высшей школе общественных наук в Париже, был учеником видного масонского деятеля профессора Ковалевского. Ковалевский прошёл посвящение в парижской ложе «Космос» и под эгидой ВВФ инсталлировал в Петербурге ложу «Полярная Звезда».

Партией большевиков руководил масонский внутренний круг из Красина, Ленина, Богданова и Горького.

Роберт Классон — первая любовь Надежды Крупской. Хотя о Крупской мы поговорим отдельно, мир ее праху. Что можно вспомнить ещё? Не только про Ленина, но и про большевиков и англичан? Для любого разумного человека это синонимы. Говорим одно — подразумеваем другое. Но существуют такие люди, их называют советскими, которые живут в параллельной реальности. По сути это несчастные биороботы с перепрошитыми мозгами. Есть такой замечательный фильм «Призрак в доспехах», и там эпизод, как водителю мусоровоза взломали мозги и имплантировали ложные воспоминания. Вот это именно тот случай. Люди живут с имплантированными воспоминаниями. Поэтому на их визги не стоит реагировать болезненно, хотя это и неприятно наблюдать всю эту бесконечную русофобию. Нужно помнить, что перед нами психически больные люди, которым сломали жизнь. Которые живут с ложными воспоминаниями.

Ещё очень важно понимать, что марксизм во всех его проявлениях — это в первую очередь религиозная система типа баптизма. Именно поэтому советские скачут как одержимые, защищая свою веру. Отчасти это можно понять — любой сектант будет действовать точно так же. По сути он не принадлежит себе. К сожалению, человеческий разум очень слаб и не всегда может противостоять массированной многодесятилетней промывке мозгов. Но вернемся к нашим шпионам.

Например, Красин начинал карьеру в Баку под крылом шведа Роберта Классона. Классон — стажёр и впоследствии бизнес-партнёр британского инженера компании «Сименс» на Кавказе Вильяма Линдлея, внука астронома королевской гринвичской обсерватории Джозефа Линдлея. В бакинскую ячейку Классона также входили Камо и Авель Енукидзе. Енукидзе, занимая в течение 17 лет пост секретаря ЦИК СССР, заведовал кремлёвской комендатурой и играл роль большевистского Эпштейна: систематически совращал 9–11-летних девочек и подкладывал их под других сотрудников советской администрации. Курируя Большой и Художественный театры через своего подчинённого, офицера ОГПУ швейцарского барона Бориса фон Штейгера, наладил секс-траффикинг юных танцоров на Запад. Оба персонажа стали героями романа Булгакова «Мастер и Маргарита».

Енукидзе — крёстный отец второй жены Сталина Надежды Аллилуевой, фактически член семьи Кобы.

Правая рука Красина и компаньон Горького в США — Николай Буренин, пасынок биржевого маклера Гроотена — плохо интегрированного в русское общество голландца, большого поклонника британских порядков и члена Английского клуба. На финской даче Гроотена Боевой группой ЦК РСДРП был обустроен схрон с оружием. Гроотен — родственник разведчика Василия Оскаровича фон Клемма — первого российского консула в британском Бомбее. Контакт Клемма — вице-король Индии лорд Керзон.

В 1905–07 гг. штаб-квартира ЦК РСДРП(б) располагается по соседству от схрона Гроотена, на финской даче «Ваза». Ваза — древний королевский род Швеции. Имение принадлежит дочери английского консула Рут Прайс, в замужестве Энгестрём.

История с подачей «Петиции рабочих» царю 9 января 1905 года и её текст были придуманы в Петербурге английскими корреспондентами Daily Telegraph (Эмиль Диллон), Standard (МакГаун) и Reuters (Ги Берингер).

В 1907 году пятый съезд РСДРП в Лондоне проходит в здании баптистской церкви, принадлежащей местной толстовской общине секретаря писателя Владимира Черткова и переводчиков произведений Толстого на английский язык Эйлмера и Луизы Мод.

Отец Луизы, Джеймс Шэнкс и его деловой партнёр швед Хенрик Болин — владельцы второй после Фаберже ювелирной компании Российской империи. Толстовцы часто собираются в московском особняке Шэнкса. В 1918 году Луиза высаживается с английскими войсками в Архангельске в качестве переводчика и офицера связи. Её муж Эйлмер Мод — один из лидеров Фабианского общества.

Про Фабианское общество и английских писателей будет отдельный большой разговор, да и не только разговор. Раз уж оказался в этом времени, попробую пошевелить немного всю эту кодлу, пока копятся данные, фамилии, места обитания. Сейчас я не могу нанести удар — нет сил и средств, но был бы скелет, мясо нарастет.

Во время V съезда Сталин разгуливает по Лондону с карманами, полными конфет. Однажды его чуть не забили до смерти портовые докеры, судя по всему застав Кобу за попыткой совращения малолетних. Но в дело вмешался Литвинов. Возникает вопрос: каким образом на месте оказался сам Литвинов? Если предположить, что он вытащил Кобу уже из полицейского участка — то всё сходится. В 1914 году в ссылке 34-летний Сталин сожительствует с 14-летней девушкой, которая дважды от него беременеет. За пару месяцев до ареста Коба угощает конфетами маленькую девочку на улицах Вены.

Сталин не знал грузинского языка и симулировал акцент.

В 1903 году Литвинов знакомится с Лениным в залах Британского музея.

Жена Литвинова, англичанка Айви Лоу — бывшая любовница писателя Герберта Уэллса. Дядя Айви, политический публицист Сидней Лоу, женился на шведке Эбби Быстрём и входил в свиту принца Уэльского.

На 1912 год Литвинов, Майский и Чичерин проживают в одном лондонском доме. В круг их друзей входят члены Фабианского общества: Бернард Шоу, Герберт Уэллс и Беатрис Уэбб.

Со слов самого же Литвинова, он многократно встречается с кадровым офицером английской разведки Реджинальдом Липером, позывной «Рюрик». Липер — основатель запрещённой в России организации British Council.

В 1917 году Чичерин, Майский и Литвинов возглавляют в Лондоне Комитет по репатриации русских политических эмигрантов. Учитывая контакты последнего, есть все основания полагать, что таким образом в Россию пароходами прибыли сотни — если не тысячи — агентов и информаторов британской тайной полиции. Расписки о сотрудничестве с Intelligence Service оформлялись как при выезде, так и за пару лет до этого: под угрозой мобилизации эмигрантов на фронты Первой мировой войны.

Английские деньги на революцию шли через Комитет помощи политзаключенным и ссыльным России, возглавляемый Чичериным и британской суфражисткой Мэри Бриджес-Адамс — бессменной секретаршей великосветской куртизанки Дейзи Гревилл по прозвищу «Красная графиня». Дейзи долгое время была доверенным лицом и любовницей принца Уэльского, будущего короля Эдуарда VII.

Гревилл держала салон для левых интеллектуалов. На территории её величественного имения в Истон-Лодж 18 лет проживал Герберт Уэллс, неоднократно проходили Международные съезды трудящихся, вечеринки Лейбористской партии и Фабианского общества. Муж Дейзи Гревилл — граф Уорик, официальный (после короля) глава английского масонства.

Мать Черткова и мать Чичерина в Петербурге входили в великосветский религиозный кружок англичанина лорда Редстока. Главная ложа редстокистов собиралась в подвале особняка начальника Третьего отделения графа Шувалова — дяди толстовца Владимира Черткова.

С Чертковыми близко общался Бонч-Бруевич, ближайший помощник и фактический секретарь Ленина. Специалист по сектам, мало похожий на марксиста, больше — на сотрудника Британского музея. В 1898 году Бонч-Бруевич выехал в Англию для участия в организации переселения духоборов с Кавказа в Канаду.

В юности толстовкой была и Надежда Крупская.

Биологический отец Крупской — финский еврей Николай Утин, правая рука Чернышевского и глава русской секции Первого интернационала. Сестра Утина была замужем за состоятельным британцем Александром Кларком — бельгийским консулом в Архангельске, совладельцем компании по экспорту русского леса и хлеба. Утин и Кларк — учредители крупнейшего в империи страхового общества «Россия».

Но к Крупской мы вернёмся позже, это слишком серьёзная фигура, чтобы говорить о ней вскользь. Пока можно вернуться и вспомнить ещё несколько фактов про всю эту весёлую компанию.

Основатель ВЧК-ОГПУ и первый заместитель Дзержинского Яков Петерс — управляющий отдела импорта крупной английской торговой компании. Петерс — любовник кузины Черчилля Клэр Шеридан, женат на дочери британского банкира Мэйзи Фримэн. Клэр — близкая подруга кронпринцессы Швеции Маргарет Коннаут. В Москве кузина Черчилля делает несколько скульптурных портретов лидеров большевиков.

Штаб-квартира КГБ на Лубянке располагается на месте перестроенного ювелирного магазина англичанина Шэнкса, в здании страхового общества «Россия» англичанина Кларка.

В 1917 году английский детский писатель, журналист и разведчик Артур Рэнсом разбирает вместе с Лениным и Троцким секретные архивы русского МИД-а.

Кадровый офицер британской разведки и потомственный масон Джордж Хилл помогает Троцкому организовать военную разведку и авиацию РККА. В 1905 году Хилл делает фотокопии тюремных писем Горького для западной прессы.

Племянницей Кларка, помимо Крупской, была член ЦК РСДРП Елена Стасова. Курсируя между Кавказом и Финляндией, Стасова занималась контрабандой оружия и обучала диверсионно-разведывательной работе Буренина и Менжинского. Племянница Стасовой вышла замуж за Камо. Сама террористка до конца дней оставалась непробиваемой лесбиянкой-феминисткой.

Внучатый племянник Кларка Павел Кларк приезжает в Советскую Россию из Австралии и на посту директора Эрмитажа распродаёт коллекции музея британскому подданному, армянскому нефтепромышленнику Галусту Гюльбенкяну. Гюльбенкян — доверенное лицо британского Верховного комиссара в Месопотамии Перси Кокса, в прошлом агента вице-короля Индии лорда Керзона.

В 1905 году в Каннах предположительно от рук Красина погибает миллионер Савва Морозов, чьей любовницей была гражданская супруга Горького Мария Андреева. Особняк Морозовых на Воздвиженке приобретает армянский нефтепромышленник Манташев. Во время Второй мировой войны в здании располагаются службы посольства Великобритании, возглавляемые Хиллом, и редакция английской газеты «Британский союзник».

Галуст Гюльбенкян начинал карьеру в константинопольском отделении фирмы Манташева — третьей по объёму добычи нефти в Баку. Среди активов Манташева: нефтеналивные терминалы в Батуми и Одессе, жестяной завод в Александрии, собственный флот и торговое представительство в британском Бомбее, куда компания активно экспортирует нефть.

В то время центр мирового армянства находился в Каире, чему способствовал премьер-министр страны Нубар Нубарян — ставленник британского Генерального консула Египта лорда Кромера. Среди посетителей резиденции лорда Кромера — Гюльбенкян и Манташев, частые гости усыпальниц египетских фараонов.

Ещё один контакт лорда Кромера — греческий банкир из Александрии Иоаннис Синадино, родственник инициатора строительства Суэцкого канала Лессепса. В России у грека был племянник, Пантелимон Синадино — видный черносотенец и городской глава Кишинёва. В финансируемой Синадино газете впервые опубликованы «Протоколы Сионских мудрецов». А вот александрийский дядя бессарабского черносотенца был доверенным лицом Ротшильдов.

В 1919–1932 гг. Сталин проживает в подмосковной усадьбе бакинского нефтепромышленника Левана-Иосифа Зубалова. Зубалов происходил из рода тифлисских армян Зубалашвили, католического вероисповедания, что по условиям капитуляций давало семье преференции для торговли в Османской империи. Зубалов страдал от мании преследования, поэтому обносил все свои имения пятиметровой стеной, а внутри зданий устраивал системы потайных коридоров.

Зубалашвили и Манташьян были бизнес-партнёрами, и оба спонсировали революционеров на Кавказе. Сталин, по одной из версий, внебрачный сын одного из армянских миллионеров.

По этим фактам видно, что действует огромная, колоссальная структура с центром в Лондоне, от которого по всему миру расходятся эти споры. И Ленин с Крупской — просто её неотъемлемые части, выращенные в пробирке и внедрённые в организм общества подобно вирусу, постепенно разрушающему здоровые ткани.

В этом ключе забавно, как будут вспоминать всю эту чепуху с Распутиным или мистицизм дома Романовых. Достаточно знать, что в ВЧК-ОГПУ на протяжении 16 лет существовал паранормальный отдел, в котором работала группа масонов, возглавляемая другом Ленина, видным деятелем «красного террора» и украинским националистом Глебом Ивановичем Бокием.

Бокия можно было бы заподозрить в масонстве по нескольким маркерам: дворянин, отец-алхимик, окончил Горный институт — инженер-гидротехник, увлекался археологией и путешествиями, член РСДРП. Однако ограничимся историческим фактом. Глеб Иванович — теософ и оккультист. Уверял, что масоны были коммунистами (вот это открытие). Собирался в экспедицию на поиски Шамбалы и древних коммунистических мудростей, но был вовремя одернут англо-шведским куратором, начальником службы внешней разведки Меером Трилиссером. Тибет — слишком близко к Индии, люди могут не так понять.

Забавно, как сегодня у советских историков ручки трясутся. Пришлось даже сделать целый раздел про теории заговоров. Это, напомню, сразу после исторического факта членства Глеба Ивановича в ложе «Единое трудовое братство». Дело масонов — тот случай, когда следствие всё-таки вышло на само себя, но всё спихнули на козла отпущения. Бокий расстрелян в 1937 году как масон и английский агент. Слишком много знал, и градус оказался недостаточно высоким.

У меня оставался день до визита начальства. Решил посвятить его административным делам. Несмотря на максимальное делегирование всего, чего возможно, всё равно времени было крайне мало. На завод я пока не лез, хотя понятно, что нужно самому во всё вникать, иначе бизнес быстро уведут, ухарей вокруг хватает, тем более когда знают технологию. Но я доверял и Крутову, и Аристарху. Пусть работают, они и без меня знают, что лучше.

Оделся и решил пройтись по своим владениям, давно уже я тут не появлялся. Всё время как-то украдкой, да через чёрный ход. Тем более сегодня похороны Большого. Но это будет позже, пока же решил зайти на производство, где готовили подарочные наборы для детей. Был у меня такой бзик, хотелось порадовать малышню. Что они видели в этой жизни? Пьяных родителей, нищету, недоедание. Пусть порадуются.

Оказалось, что дела шли ни шатко ни валко, я ничего не сказал, просто посмотрел, сколько уже было сделано и сколько ещё нужно было сделать, а Новый год, как говорится, на носу. Похоже, не справляются мои новые управляющие без Крутова. Видимо, когда он был, они во всём полагались на него и инициативу особо не проявляли, а теперь, когда всё повесили на них, не справляются. Надо думать. Так дело не пойдёт.

Почувствовал запах мыла, чистоты и каких-то трав, это я дошёл до бань и прачечных, под это дело был отдан целый корпус. Чистота — залог здоровья. За этим я следил жёстко. И не так, как государственные чиновники, которые пальчиком разве что погрозят. Если служба безопасности ловила бичей, а всегда есть категория опустившихся, которые ведут полуживотное существование, то их быстро ставили на лопату и держали отдельно. Принудительно заставляя мыться и прожаривать одежду от вшей на противнях. Буквально палками. Жёстко, зато эффективно и не нанесут заразы.

Банями руководила крупных габаритов женщина по имени Марфа Владимировна Новикова. Про себя же я её звал Салтычиха. Очень жёсткая и жестокая баба, держала дисциплину железной рукой. В подчинении у неё был штат девок, которые ей помогали управляться с хозяйством.

Я подкрался сзади и громко произнёс:

— А что это вы тут делаете?!

Марфа подскочила, хватаясь за палку, развернулась, увидела меня:

— Ой! Это вы, что ж вы подкрадываетесь так, могла и палкой заехать.

— Это приемлемо. Расскажите, как у вас дела идут? Всё ли нормально? Мыло, средства вовремя завозят? Нужно ли что-то?

— Нет, всё хорошо, всё есть, спасибо.

— Марфа Владимировна, дело у меня к вам.

— Слушаю.

Она отставила палку, и мы отошли в сторону.

— Как вы видите, у нас вовсю идёт подготовка к празднованию Рождества и Нового года.

— Неслыханное дело, я, знаете, выросла тут, никогда такого не было. Прежние-то хозяева, им дела не было, знай только плату собирай. А как живут, кто живёт, то их не волновало. Вы знаете, как вас тут местные все уважают? — Она махнула рукой. — А я вам скажу, вы первый, кто тут порядок навёл. Поэтому спрашивайте, что смогу, сделаю.

— Дело с подарками застопорилось. Как вы знаете, я человек добрый, жалостливый, решил детям подарки сделать небольшие, да только вот исполнители подкачали, вроде и денег дал, и материалы все есть, но вот что-то не идёт у них, а может и того страшнее, — я огляделся по сторонам, типа чтобы никто не подслушивал, — может, и приворовывают-то мои конфеты.

Я сделал акцент на слове «мои». Чтобы было чётко ясно, что у меня красть — это хуже, чем смертный грех.

— Вы бы, Марфа Владимировна, взяли бы свою палку, да наведались туда, навели бы порядок, — и уже перешёл на серьёзный тон, — мне нужно, чтобы к утру 31 декабря все подарки были готовы. Делайте с ними всё, что хотите, но работа должна быть исполнена.

Марфа посмотрела на меня своими маленькими, но умными глазами, уже окружёнными сеточкой морщин. Она была далеко не дура, знала, что Крутов куда-то ушёл на повышение, слухи тут скрыть невозможно и в целом все всё знают. И естественно, она понимала, что это задание — что-то типа проверки, справится — может, и ещё что-то посерьёзней поручат. Поэтому она только кивнула головой. Мол, всё сделаю.

— Когда можно начинать?

— Вчера. Сдавайте пока дела по прачечной своим помощникам и переключайтесь на подготовку к праздникам. Тогда не только решите вопрос с подарками, а берите на себя всё управление подготовкой к гуляниям. Идите к управляющим, они дадут вам мои бумаги с планами, там, в целом, всё расписано, все мероприятия и лица, ответственные за них, часть будет проходить на самой площади, на Сенной, часть тут у нас в Лавре. В общем, разберитесь с бумагами, включайтесь в процесс. Очень на вас надеюсь. И не стесняйтесь в средствах, помните, главное — результат. За вознаграждением дело не станет, вы меня знаете. Я попусту не болтаю.

Впервые я увидел на этом ещё не старом, но огрубелом от тяжёлой жизни лице надежду и даже какое-то подобие улыбки.

Тем временем в Лавру начали подтягиваться люди, привезли Большого. Заметил Фому, который лично руководил процессом, хотя всё было отлажено. Гроб с телом, богато украшенный цветами и венками с лентами, был выставлен на всеобщее обозрение. Многие тоже смотрели недоумевающе, первый раз такое. Через час было ощущение, что собралась вся Лавра, было не протолкнуться от людей. Всё застыло на какое-то время, все дела встали. Я уже многих знал, в толпе виднелись знакомые лица, увидел и Марфу в окружении своих девок, работниц прачечной. Были и кожевенники, и многие другие, производственники. В общем, по зову собрались все. Я, Фома и все старшие стояли чуть в стороне, на ступеньках входа в Стеклянный флигель, который претерпел значительные изменения, из грязного, полузаброшенного и самого опасного места в Питере он превратился в отремонтированный корпус, где сидела бандитская администрация города, фактически место стало опаснее тысячекратно, но производило совсем иное впечатление. В здании, помимо прочего, хранился общак, там же были и все кассы, работали люди, которые взимали плату с торговцев. Кассы у нас разделялись, та, что собирала плату за постой, отдельно, та, что с торговцев, отдельно. Не нужно складывать все яйца в одну корзину.

Разумеется, за нами никто не стоял, вся толпа была впереди нас. Как-то само собой установилась тишина, все ждали чего-то. Фома посмотрел на меня. Придётся толкать речь. Дело не очень привычное, но нужно когда-то начинать. Я вышел вперёд к гробу.

— Друзья! Мы собрались сегодня здесь по горестному поводу. Ушёл наш друг, вы все знали его как Миша Большой. Много хорошего можно сказать об этом человеке, но за меня скажут его дела. Все знают, как он помогал нашему сообществу, с каким вниманием относился к людям, окружавшим его. И не было такого, кто, попросив о помощи, ушёл от него ни с чем. Михаил был человек сильный и волевой, но против старухи с косой даже такие сильные люди, как он, не в силах противостоять. Его смерть всем нам урок, что уйти можно в любой момент. Но уйти достойно, оставив о себе добрую память. Ещё раз хочу повторить главное: Миша был нашим человеком, человеком Лавры. Он заботился о людях, и мы позаботимся о нём, даже после смерти. Поэтому помните, что если вы живёте достойно, в ладу с миром (я имел в виду мир как общество, в данном случае сообщество Лавры), то мир всегда вам поможет. Теперь же проводим его в последний путь. А после возвращайтесь и примите участие в поминках.

Я закончил речь и сделал шаг назад, уходя в тень. Фома снова посмотрел на меня и кивнул головой, как бы давая понять, что все намёки поняты и услышаны. Там же, в тёмных пальто и держа шляпы в руках, стояли Гриня, Наум, Панкрат со своими людьми. Мы сами были как смерть. Высокие чёрные фигуры с бледными лицами.

Нужно было ехать по делам в город, зашёл домой переодеться в служебный китель. Катерина на похороны, естественно, не поехала, смотрела за домом. Пока переодевался, подошла Катя.

— Научи меня стрелять.

— Думаешь, от меня поможет? — заулыбался я.

— Да ну тебя! — Она махнула рукой. — Научи.

— Ну хорошо, сегодня вечером, если освобожусь пораньше, начнём.

Катя посмотрела на меня недоверчиво.

— Что такое?

— Быстро согласился.

— Ну а что, дело правильное. Мало ли что в жизни случится, а так сумеешь постоять за себя.

Выезжая из Лавры, окликнул одного из наших мелких мальчишек. Когда я только тут появился, на них было страшно смотреть. Мы привыкли в XXI веке к другому отношению к детям, с ними все носятся, поликлиники, оздоравливающие секции, здоровое питание… Тут же, не помер и ладно, выживает сильнейший. Разумеется, дети из хороших семей выглядели совершенно иначе, так же, как и дети XXI века, но тут в Лавре… Мне было непривычно видеть грязных, пузатых рахитичных детей в лохмотьях. Постепенно их откормили, а зачастую и оторвали от семьи. Потому что там такие семьи иногда были, что они скорее при живых родителях погибли бы, чем без них.

Гитлерюгенда, то есть пионерии, ещё не создано, но у меня сейчас что-то типа протопионерии, первичный бульон, где отрабатываются технологии. Мы с Прокопом не один вечер просидели, обсуждая схемы и структуру будущей организации. Уже сейчас все поделены на отряды, со своими старшими и субординацией. Разумеется, с общака им всем капало на нормальную обувь, одежду. В будущем планировали им образование, но, естественно, только тем, кто был в нашей организации.

Вот один из таких быстро подбежал к нашей пролётке.

— Передай, чтобы все старшие, Фома и другие, вечером были здесь.

Мальчишка убежал выполнять. Наверное, это было первое поколение, у которых были свои карманные деньги. Кто-то тратил на сладости, петушки на палочке, кто-то копил, в общем, были и кражи, дети постигали первые уроки финансовой грамотности, с потерями и приобретениями.

При мне был целый саквояж. Решил не идти по старой схеме, передавая всё по цепочке, уже незачем было привлекать Ивана. И так всем всё понятно. Поэтому поехал сразу к Савельеву.

— Добрый день, Иван Григорьевич. Ну как, готовы к завтрашнему представлению?

Савельев достал платок из кармана.

— Это вы каким-то образом умудряетесь всё это устраивать, оставаясь спокойным при этом, а я, знаете ли, к такому не привык.

— А что волноваться, дальше Камчатки не пошлют, больше смерти не присудят.

— Ну да, ну да. Вижу, принесли что-то?

— Да, совершенно случайно обнаружились документы рабочего союза Ульянова.

Савельев пристально посмотрел на меня.

— Значит, вот так просто обнаружены?

— Ну не просто, кто ищет, тот всегда найдёт, так ведь?

— Вы сами понимаете, что это означает?

— Я-то прекрасно понимаю, поэтому забирайте их, скажете начальству, что это ваши тайные агенты принесли. И ступайте с ними наверх. Можно сразу к фон Валю, насколько я знаю, он лично курирует это расследование. И вот ещё что, удалось вычислить, кто приходил к Волькенштейну накануне его самоубийства?

— Вот! Теперь и мне есть чем вас порадовать, а не только вам мне всё на блюдечке преподносить. Мне уже, знаете, неловко в глаза вам смотреть, ощущение, что на чужом горбу в рай влезаю.

— Ну горб дружеский и вместительный, думаю, не только вы один на нём в рай влезете. Да и насчёт рая я не уверен…

— А об этом даже думать не хочу. В общем, слушайте, по опросам свидетелей, а мы взялись за это дело очень плотно, выяснилось, что вечером к нему приходили трое господ, и их таки удалось распознать. И имена там прелюбопытнейшие.

— Ну не тяните.

— Главный, конечно, это Николас Родерик О'Коннор, чрезвычайный посол Великобритании и морской атташе. Служил в дипломатических миссиях в Китае, Японии, Османской империи и Египте.

Брови у меня поползли вверх.

— Второй господин — некий Эйлмер Мод, тоже англичанин, работает в британской торговой компании R. & J. M. C. Harvey. Ох, вот же пропасть! Ну и названия, язык сломаешь. — Савельев перелистнул страницу блокнота. — Так, ага, он ещё и журналист, и писатель.

— Ну а как же…

Савельев глянул на меня и продолжил.

— Вместе с женой, Луизой Мод, известен как один из лучших переводчиков Льва Толстого на английский. Симпатизирует толстовскому движению, критикует капитализм, поддерживает социальные реформы. Близок к кругам либералов и умеренных социалистов в Англии.

— А третий кто?

— Барон Николай Фёдорович фон Мекк.

Я чуть повернул голову, смотря на Савельева. Это имя мне ни о чём не говорило.

— Это сын Фёдора Карловича фон Мекка — железнодорожного магната, семьи, связанной с Петром Ильичом Чайковским. Но главное не это, фон Мекк — человек великого князя Константина Константиновича.

— Дайте, пожалуйста, характеристику по великому князю.

— Извольте, если кратко, то — внук Николая Первого и главный англофил, королева Виктория приходится ему родней. Либерал, как говорят про него, английский принц в русском мундире.

— А он флотский или сухопутный?

— Флотский, всю жизнь на флоте. Но в 1882 году переведён в сухопутное ведомство по состоянию здоровья. Вы понимаете, Андрей Алексеевич, в какие дебри мы лезем. Так ведь запросто и без головы можно остаться.

— Вы совершенно правы. В данном случае наше дело маленькое, установили личности — и довольно. Дальше пусть там, — я кивнул наверх, — думают, у них головы большие. А вообще, судя по всему, каша заваривается не слабая. По возможности не копошите это дело. А бумаги по революционерам передайте, куда следует, то есть фон Валю, разумеется, как сделаете копии.

— Вы, я так полагаю, уже сделали?

— Ну разумеется, — чуть улыбнулся я. — Когда документы пойдут выше, их могут потерять, утратить, забыть на лавке на вокзале, мало ли что может случиться.

Савельев только покачал головой.

— Кто ещё знает про эту троицу?

— Вы имеете в виду, ушли ли слухи на сторону?

— Да.

— Почти наверняка, там крутилась пара журналистов, наверняка подмажут, кого надо.

А я подумал: отлично, сольём через них информацию, только придержим имя великого князя. Незачем Романовых в скандал вовлекать, сами разберутся. А так только внимание их к себе привлечь. Зачем мне это?

— Кто будет осуществлять безопасность мероприятия?

— Полиция и жандармерия. Кстати, будет и лейб-медик Отт, его всё это заинтересовало, эти новинки медицинские.

— Отт? Я слышал про него много хорошего.

— Да, известный специалист.

— Ну хорошо, Иван Григорьевич, вроде всё обсудили, спасибо за информацию, увидимся завтра на мероприятии.

— Надеюсь, всё пройдёт хорошо.

— Я тоже.

А сам подумал: посылать или нет моих людей, чтобы тоже всё проверили? Там наверняка будет куча филёров, как бы у них с моими филёрами столкновения не получилось.

Когда уже поздно вечером шёл домой, думал о том, что нужно как можно быстрее встретиться с Аристархом. На него у меня тоже была готова папка, правда, с ним всё сложнее, пока, несмотря на взятки, так и не удалось полностью вернуть его честное имя. Поэтому он продолжал работать через других людей, и это некоторым образом сковывало, не давало нормально развернуться. Он, кстати, готовился переезжать в новое здание, на него уже работало столько людей, что не хватало места. Сейчас идёт ремонт, Аристарх наседал на меня, чтобы я помог с оформлением и проектированием, оценил, как хорошо всё сделали в Лавре, по-современному, и естественно хотел так же. По мере сил помогал, хотя надо уже думать о том, чтобы искать архитекторов и возможно открыть свою архитектурную студию.

Проходя мимо ресторана, услышал звуки гулянки, хорошо, народ празднует что-то, жизнь продолжается, а затем увидел на крыльце моих опричников молодых, видимо, вышли воздухом подышать. Я как бы выплыл из темноты и уставился на них.

— Так, так, так… а что это вы тут делаете?

— Так это, празднуем, день ангела у наших, причём сразу в один день.

И тут из дверного проёма, мягко подсвеченного жёлтым светом, раздался женский голос — томный, чуть растянутый, с лёгкой театральной ноткой:

— Мальчики, ну пойдёмте, все ждут вас! — затем короткая пауза и: — Ой… а это кто?

На крыльцо вышла девушка лет двадцати, в тёмно-синем платье, с длинными жемчужными бусами, которые она машинально перебирала пальцами. Волосы её были уложены не по-деревенски, а в модную мягкую волну, чуть короче, чем обычно носят. Взгляд её скользнул по мне оценивающе, почти дерзко, но без вульгарности.

Видно было, что девушка не знала меня, и это хорошо, значит, парни не так много болтают. Я мысленно покивал головой. А то, что они с девушками почти все, ничего удивительного. Это мои старшие из подопечных, им всем по семнадцать-двадцать лет, уже давно пора. К тому же они ребята все состоятельные, хорошо одеваются, сильные, смелые. Любому могут настучать запросто, да и не только. Способствовало созданию пар то, что я буквально заставлял их брать репетиторов по языкам. А кто пойдёт в репетиторы? В основном студентки, для того чтобы подзаработать, люди молодые, много времени проводят вместе, ну и закрутилось естественно. Причём девушки были из самых разных слоёв и семей. Все хотели иметь свои собственные карманные деньги, вот и шли преподавать. И вот та, которая выглянула, оказывается, была подругой Дани Покровского, одного из старших и подручного Прокопа.

Девица была хороша, причём как-то по-современному, и сердце моё дало сбой, я задержал на ней взгляд, и она тоже оценивающе осмотрела меня. А вот Даня выглядел не очень. Я перевёл взгляд на него.

— Ну что стоишь, познакомь меня с дамой.

— Да, да, знакомьтесь, это Мари.

— Мария Аркадьевна, — поправила она.

— А это Андрей Алексеевич, наш руководитель, я рассказывал тебе.

— О, так это вы… — в её голосе мелькнул неподдельный интерес. — Я уже давно просила Даниила познакомить нас. Не хотите присоединиться? Я настаиваю, — последнее слово она выделила чуть мягче, но так, что это прозвучало как приказ, а не просьба.

Я посмотрел на Даню. Тот, конечно, был не очень доволен, но сделал вид, что тоже рад. Ну а почему бы и нет, подумал я. Надо посмотреть, чем молодёжь живёт. Хотя можно подумать, я сам далеко от них ушёл.

Стол был накрыт по этим временам богато, видно, что ребята ни в чём себе не отказывали, ну и желание выпендриться перед девчонками, посорить деньгами. А для девушек то, что они бывают в Лавре, самом опасном месте, это щекотало нервы, и всегда можно было похвастать перед подружками.

Зал ресторана был освещён мягким, чуть золотистым светом ламп с абажурами, сквозь который доносился запах вина, горячего мяса и сигарного дыма. За длинным столом в углу, под зеркалом в резной раме, уже сидела вся компания. Мари — в тёмно-синем платье с таким вырезом на спине, что взгляд сам скользил — поднялась навстречу. Её глаза задержались на мне чуть дольше приличного, я тоже ещё раз посмотрел на неё, потом перевёл взгляд на Даню, парень был явно в смятении. Надо будет с ним пообщаться после застолья.

— Господа, наш новый гость, — сказала она, чуть склонив голову, как будто представляла меня не друзьям, а публике в театре. — Прошу к столу.

Я сел рядом с Даниилом, но напротив Мари, и она тут же отодвинула свой бокал, чтобы смотреть прямо в лицо. Рядом кто-то уже наливал шампанское, девушки смеялись, парни наперебой что-то рассказывали, но я видел, что её внимание приковано только ко мне.

— Вы любите шумные застолья? — спросила она, даже не дав мне сделать глоток. — Даниил мне много о вас рассказывал.

— Я надеюсь, только хорошее, — ответил я.

Мари приятно засмеялась. А я скосил взгляд на Даню, который не предвещал ему ничего хорошего, у того аж кадык дёрнулся. Судя по всему, предстоят ему и всем парням усиленные тренировки, чтобы языком не трепали.

— Иногда полезно узнать, чем живут люди, — ответил я. — Даже если это не твой обычный круг.

— А вдруг это и есть ваш круг, просто вы его ещё не узнаёте? — она улыбнулась, и в улыбке было и приглашение, и вызов.

Даниил что-то пробормотал про то, что у нас сегодня праздник, но Мари только махнула рукой:

— Ну какой праздник без хорошего разговора?

Мари, глядя на меня поверх бокала:

— Андрей Алексеевич… вы ведь человек современный, да? Не из тех, кто считает, что всё хорошее кончилось при Пушкине?

— А что, по-вашему, хорошее началось после?

— Ну… хотя бы символизм. Брюсов, Мережковский… Вы читали их? Или всё это для вас «гнилое декадентство»?

— Не читал, но осуждаю.

Тут надо было видеть лицо Мари, на нём сменилось сразу несколько эмоций: гнев, разочарование и даже отвращение. После паузы я добавил:

— Шучу, — и заулыбался. — Да, Мережковский очень хорош, вы с ним знакомы?

— Ах, если бы.

— А что вам мешает?

— Где я, а где Мережковский?

— Хотите, познакомлю? — я с хитринкой посмотрел на неё.

Снова букет эмоций на лице, она вся вспыхнула.

— Вы знакомы с Мережковским?

— Возможно… — я покачал головой, как бы уходя от ответа.

— Как говорил Даниил, вы занимаетесь с ними стрельбой и всяким таким. Я тоже хочу учиться стрелять! Научите меня?

— Это Даня вас надоумил? — я повернулся к нему и строго посмотрел, тот только быстро-быстро отрицательно покачал головой, выставляя руки вперёд.

— Нет, это я сама. Считаю, каждая современная девушка должна уметь стрелять!

Все разговоры умолкли, молодёжь внимательно прислушивалась к нашей беседе.

— И в кого же вы собрались стрелять, позвольте узнать?

— Во всех замшелых ретроградов!

— В таком случае боюсь, не смогу вам помочь, ретрограды тоже нужны.

— Это чем же?

— Мудростью и опытом. Кто в молодости не был радикалом — у того нет сердца, кто в зрелости не стал консерватором — у того нет ума.

Мари, наклоняя голову, чуть усмехнувшись:

— Это очень остроумно. Интересно… А что насчёт живописи? Серов, Врубель? Или, может, вы любите что-то совсем эпатажное, вроде Тулуз-Лотрека?

— Всё это замечательные художники, уверен, в будущем будут считаться великими.

Мари наклоняется чуть ближе, почти шёпотом:

— Значит, вы допускаете, что искусство должно шокировать?

— Искусство должно вызывать чувства. А вот чем именно — это уже вопрос вкуса.

Мари откинулась на спинку стула, взгляд заскользил по залу и возвращается ко мне:

— Мне нравится, что вы не теряетесь. Обычно мужчины моего возраста либо начинают спорить, либо бегут.

— Бегут?

Мари с иронией:

— Конечно. Им страшно и неуютно, что женщина может знать больше. Вы знаете, Андрей Алексеевич, я иногда думаю, что Петербург задыхается. Здесь так много золота и мрамора… и так мало воздуха.

— Воздуха? Или свободы?

Мари смотрит в глаза, чуть приподнимая бровь:

— А разве это не одно и то же?

— Свободу люди понимают по-разному. Одним она нужна, чтобы творить, другим — чтобы разрушать.

— А если разрушить нужно, чтобы построить новое? Знаете, у нас в кружке часто спорят об этом. Есть один… филолог. Учит французский, но мечтает о революции. Цитирует Верлена и Бакунина в одном дыхании.

— Интересное сочетание. Хотя обычно такие больше любят болтать, чем делать.

Мари, улыбаясь, но чуть холодно:

— А вы, значит, из тех, кто делает?

— Я из тех, кто не любит лишних слов.

Мари замолкает на секунду, будто приценивается, потом меняет тон на почти игривый:

— А искусство? Оно ведь тоже разрушает привычное. Даже Дягилев, он сейчас готовит свою первую выставку картин… Вы видели у него Сомова? Там ведь всё построено на том, чтобы зритель чуть-чуть покраснел.

— Да, я слышал о нём, большой человек. Но краснеть — не худший удел. Хуже, когда ничего не чувствуешь.

Мари наклоняется, почти шёпотом, в голосе вызов:

— А вы бы рискнули показать публике что-то, за что могли бы наказать или запретить?

Я посмотрел ей прямо в глаза:

— Париж стоит мессы, — улыбнулся я. — Разумеется, искусство должно шокировать, волновать, провоцировать. Для художника скандал — лучшая реклама.

Мари откидывается, чуть смеётся:

— Неожиданно. Вы слышали, как этот несносный жандарм фон Валь запретил к показу картину Николая Ге «Распятие»? Это было просто ужасно. Такое ханжество и невежество.

— Я ему передам.

— Кому? — когда она удивлялась, её лицо становилось ещё красивее.

— Фон Валю.

Удивление Мари стало ещё больше.

— Вы о себе явно что-то не договариваете.

— Я завтра с ним встречусь на пресс-конференции, посвящённой открытию новых лекарств, так ему и передам, что вот Мария Вербицкая считает его невежей, ханжой и самодуром. Или лучше сами приходите и выскажите ему всё, что о нём думаете.

На секунду Маша смешалась, видно было, как внутри неё боролись разные чувства: удивление, страх, недоверие и желание. После слов, что я знаю фон Валя, вообще вся компания замолкла. Ведь это означало, что я на связи с жандармами, причём с самыми высокопоставленными. В итоге, видимо, любопытство перевесило:

— А вот и приду!

Я только заулыбался и покивал головой, а затем внимательно посмотрел на неё. Она чуть повернула голову.

— Что это вы меня так разглядываете? Хотите сдать жандармам?

— А есть за что? Нет, просто пришла одна идея в голову.

— Это какая же?

— А не скажу. Будете завтра хорошо себя вести на приёме, тогда и поговорим.

— Ах так! Тогда и вовсе никуда не пойду!

Я только заулыбался, да, девочка — пожар, огонь. Если попадёт не в те руки, задурят ей голову идеями о всеобщем равенстве и братстве, а там и до бомбистов недалеко. Вся проблема молодёжного террора — это то, что всё это модно, считается доблестью, шиком. С этим бороться намного сложнее, это идеология. Государству нечего предложить в ответ, что они могут дать молодёжи? Кружок кройки и шитья? Шахматы? Всё это смешно. А вот как сделать, чтобы бросание бомб и убийство чиновников перестало быть модным, это большой вопрос. И возможно, Мари можно будет использовать для этих целей, ну и не только для этих…

Я улыбнулся ещё шире и нагло подмигнул ей, одновременно положив руку на загривок Дане, как бы вытаскивая его из-за стола.

Вышли на улицу, на парня было жалко смотреть. Он, несмотря на то что был сильный и крепкий, весь как-то поник под моим взглядом. А я просто смотрел и ничего не говорил.

— Что ты там болтаешь про меня бабам?

— Андрей Алексеевич, честно, ничего такого не говорил!

— Ладно, — прервал я его, — об этом после поговорим, на тренировке. Ты помнишь, что завтра за день? Или девки совсем голову вскружили?

— Конечно помню, завтра работаем на вашей встрече, охраняем все подходы. Потом перемещаемся сюда и продолжаем уже тут.

— Ладно. Не засиживайтесь. Надеюсь, твоя Мари ничего завтра не выкинет на встрече? Что голову опустил? Вы вообще встречаетесь с ней? Или ты только вздыхаешь в сторонке?

— Да не было ничего.

— Ясно.

Я посмотрел на него с таким укором, что тот не знал, куда деваться. Надо бы устроить им курсы по пикапу. Так вроде хулиган, а как дело до баб доходит, так робеет, но это дело обычное. Многие из парней ходили за первым разом в заведения Грини, но это, на мой взгляд, ещё хуже, закрепляется дурной опыт, первый раз с проституткой легко, хотя бывает, что и тут многие робеют, теряются и не получается от волнения. Помню, два моих кореша решили так девственности лишиться, вызвали двух подруг, накатили с ними, разошлись по комнатам. Один разнервничался, что у него не встал, а другой друг с проституткой на стакан упал и проговорили всё время, до секса так и не дошло.

— Смотри, конечно, сам, но думается мне, не для тебя этот орешек.

— Да сам знаю, она из богемы, а я кто… вы когда говорили про искусство всякое, я так вообще ничего не понял.

— Вот и я про то. Крутит она тобой, играет на чувствах, поиграет да выкинет, как ненужен станешь. У неё таких воздыхателей… много в общем.

— А вы?

— Что я?

— Ну вы с ней так общались, как будто… — видно было, что у него не хватало словарного запаса описать свои чувства.

— Как будто химия была между нами?

— Да наверное, не знаю, какая химия, но что-то точно было. Понравились вы ей. — он снова опустил голову.

— Да не переживай ты, разберёмся.

— А что вы задумали про неё? Не ужто стрельбе учить будете?

— Нет, а вот дело вполне возможно подыщу ей. И другим вашим девчонкам.

— Ладно, не засиживайтесь долго, завтра всем рано вставать. Всё, давай, завтра ответственный день у тебя.

— И что же делать? Против таких противников мы, пожалуй, бессильны, — подавленно сказал Плеве.

Мы уже приехали к моему убежищу.

— Я предлагаю отложить дела наши скорбные и немного отвлечься. Хочу показать вам Лавру. Вы наверняка ни разу в жизни тут не были. А разговор мы продолжим чуть позже у меня в кабинете.

— Да, разумеется, не были, но наслышаны изрядно, так ведь, Виктор Вильгельмович?

— Точно так, место пресквернейшее. Сколько сил и средств потрачено, чтобы вывести эту заразу, да всё бестолку, — он в сердцах махнул рукой. — Дело совершенно пропащее.

Я только ухмыльнулся и сделал приглашающий жест. Оба чиновника со свитой вошли во внутренний двор нашей крепости. Внутри было на удивление малолюдно.

— Давайте пройдёмся, покажу вам, как тут у нас всё устроено.

Примерно за полчаса обошли школу, с Катериной они уже были шапочно знакомы, теперь познакомились официально. Осмотрели бани и прачечные, посетили ресторан, даже заглянули в столовую для студентов и малоимущих. Везде было побелено, относительно, насколько это возможно, чисто и опрятно.

— Да… — протянул фон Валь, — всякое ожидал увидеть, но не такое. Поразили, чего уж тут говорить, — и, заговорщицки оглядываясь, наклонился ко мне, — говорят, у вас тут ещё одно заведеньице работает?

— О чём именно речь? — я предполагал, что он про казино, а вдруг про бордель наш?

— Игорный дом, — сказал градоначальник без всяких экивоков. Плеве тоже заинтересованно смотрел на меня.

— Ну… я бы называл это всё же клубом, давайте я покажу.

От вида модного бара, который и в наше время смотрелся бы хорошо, чиновники откровенно прибалдели. Андрей был при полном параде, по моему жесту приготовил на всех коктейли с дольками лайма. Офицеры были поражены в самое сердце. Я подумал и решил показать им всё, разумеется, изюминкой стал настольный футбол, я предложил чиновникам сразиться, и те, как подростки, схватились не на жизнь, а на смерть, окружённые и подбадриваемые своими свитскими. Сыграв партию, я предложил оставить свиту дальше осваивать премудрости игры вместе с крупье, барменом и неограниченному доступу к алкоголю. А нам пора переходить к более серьёзным делам. Оставив распоряжение на этот раз не беспокоить, мы отправились ко мне в кабинет.

Когда подходили к Стеклянному корпусу, то есть нашему главному офису, на ступенях увидели любопытную пару. На крыльце стояли Фома и Марфа Владимировна. Я сделал жест, и они подошли. Фома выглядел сконфуженно, но держался стойко. А вот железная Салтычиха стояла, словно аршин проглотила, всё-таки ей ещё ни разу не доводилось встречаться с таким большим начальством. Тут кто угодно заробеет.

— Позвольте представить, Марфа Владимировна, управляющая Лаврой.

От такого повышения она на секунду замерла, но потом взяла себя в руки и поклонилась.

— И Фома Шелестов, его имя должно быть вам знакомо, Виктор Вильгельмович, он тут тоже трудится в качестве управляющего.

— Как же, как же. Наслышан, весьма известная персона, — грозный генерал сделал шаг навстречу Фоме и протянул ему руку, не ожидавший такого Шелест немного растерялся, моргнул несколько раз и с поклоном протянул руку.

— В первую очередь хочу вас поблагодарить за помощь с делом об ограблении инкасаторов. Андрей Алексеевич просветил нас, как дело было на самом деле.

Фома стрельнул на меня глазами.

— Поэтому от меня лично и от нашего ведомства выношу вам благодарность, пока, к сожалению, не могу никак поощрить вас, сами понимаете, но, — он поднял палец, — можете всегда рассчитывать на моё благоволение. Если Андрей Алексеевич вам доверяет, то и я не буду отталкивать. Кроме того, я вижу значительные изменения и тот путь, который прошли вы и всё это место, — он обвёл рукой пространство вокруг. — Раньше всё это доставляло бесчисленные проблемы. А теперь только благодарственные письма. Я ещё подумаю, как вас отметить. С вами же, Марфа Владимировна, я только что познакомился, но повторюсь, если Андрей Алексеевич доверил вам управление, значит, вы особа по-своему выдающаяся. Мне даже было бы интересно, чтобы наши остолопы переняли некоторый ваш опыт. Что скажете, Вячеслав Константинович?

— Полностью с вами согласен, кроме одного, что мы не можем их никак отметить. Можем и непременно отметим. Это выдающаяся работа на благо города и всего общества. Так что, господа, награда не заставит себя ждать. Ещё раз уже и от себя хочу поблагодарить вас.

В конец обалдевшие Фома и Марфа сделали шаг назад и поклонились, а мы пошли дальше. Я остановился и извинился.

— Одну секунду, я дам последние распоряжения, — и быстро подошёл к моим управляющим.

— Так, слушайте приказ, в казино сейчас вся свита начальства. Там только крупье и бармен остались. Фома, иди, наверное, сам, устрой им там карточное веселье и кутёж господам офицерам, позови, может, Наума или ещё кого из старших, сам реши. Познакомься с ними, может, что полезное выйдет.

Марфа, организуй им баб, самых приличных, без разврата, но чтобы компанию составили. И позови Катерину туда, пусть будет за главную там.

Фома, присмотри за ней, чтобы без особых безобразий. Но если кто с ней познакомиться решит, не препятствуй. Всё, работайте. Меня беспокойте только в крайнем случае. Вся охрана по максимуму.

В этот раз за официанта выступал я. После того как мы заперлись, я пооткрывал все двери, принёс бутылку арманьяка, бокалы, шоколадные конфеты и фрукты. Чиновники посмотрели на бутылку, потом друг на друга, видимо решив, что если появился коньяк, то разговор будет тяжёлый. Хотя они и без бутылки это прекрасно понимали.

— Андрей Алексеевич, после нашей первой встречи, я, признаться, почти не спал толком, осмысливал информацию. Уверен, Виктор Вильгельмович тоже.

Тот только в подтверждение опустил голову.

— Потом навалились все эти события с бунтом на фабрике и гибелью революционной верхушки. Как вы нам сообщили, это всё ваших рук дело. После этого Савельев принёс Виктору Вильгельмовичу весьма любопытную папку. Где были все их документы, включая, — он поднял палец вверх, — расписки о получении денег и многое другое, всё это нам чрезвычайно пригодится. В связи с этим и многим другим, о чём мы говорили, у меня к вам целый список вопросов.

При этих словах Плеве вытащил из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист, испещрённый цифрами и строками.

— У меня не меньше вопросов. Но, если Вячеслав Константинович не против, я хотел бы начать с другой темы, — он немного помялся, — с личной темы. Мы уже знаем, что моего коллегу, — он указал рукой на Плеве, — взорвут, в каком году вы сказали?

— В 1904, — опередил меня Плеве, обладавший феноменальной памятью. Именно из-за этого его качества его приметил тогдашний министр МВД Лорис-Меликов и представил Александру Третьему, так и начался его взлёт.

— Да, в 1904. Но вы ничего не сказали про меня и мою семью, как я понял, меня так никто и не убьёт?

— Вы, Виктор Вильгельмович, опередили меня, я сам хотел предложить эту тему для начала нашего, — он поднял брови, — без сомнения, тяжёлого разговора.

Пока они говорили, я достал несколько папок и положил их перед собой. Я развязал и снял галстук и пиджак, оставшись в белой рубашке с расстёгнутым воротом. Как бы подчёркивая дружескую и неформальную обстановку. Ещё я заметил, что при личной беседе оба чиновника теряются, часто не зная, как себя вести. Я же скидываю маску и остаюсь самим собой. Для них ведь я по сути инопланетянин, человек из непонятно из какого мира, пришелец. В какой-то степени я чувствовал их страх, такие эмоции я научился считывать очень хорошо. Причём общество-то было сословное, и статус, чин имели огромную роль. По моим внутренним ощущениям, они мне присвоили звание что-то вроде посла другого государства или даже иной цивилизации. И обращались соответствующе. Ну и я себе позволял многое. А кто они были для меня, эти люди? С одной стороны, министр и генерал, но я не чувствовал их веса, для меня они были министром и генералом, только формально, как и все окружающие меня чиновники. Я пока не чувствовал этого, так же я относился и к своему чину, как к какой-то игре.

Фролов расстарался, знал, кто у меня в гостях, и нанёс целую кучу всего, заставили целый стол, комната заполнилась запахами вкуснейших щей, икры, малосольной сёмги, маринованных грибов и маслин. В общем, сделали небольшую паузу и обеденный перерыв. Закончив обед и отнеся все тарелки в другую комнату, мы сыто откинулись в креслах.

— Отлично у вас тут кормят. Ни за что бы не подумал.

— Стараемся, — улыбнулся я. — Давайте теперь поговорим о делах насущных, вернее, я вижу, что вы не отошли ещё от информации о ваших близких, хочу напомнить, что все они живы и вполне счастливы, поэтому придите домой, поговорите с ними, обнимите, подарите подарки, к тому же люди, которые всё это устроили, с ними уже мертвы. Можно сказать, я отомстил за ваших близких. В любом случае, после последних событий будущее изменилось. Я не сказал бы, что беспокоиться не о чем, это не так, но огромное дело сделано, хотя это только начало работы.

— Вы про волнения на фабриках?

— Да, только это не волнения, а акт антигосударственного саботажа. Я вам уже про это говорил.

— Да, да, мы эти дни как намыленные носились, разгребая всю эту ситуацию. Кстати, так и не нашли Ульянова.

— Я его казнил.

Повисла тишина после моих слов.

— В моей истории вы его просто отпустили, после чего всё и закрутилось.

— Вы бы могли сдать его нам, и мы бы разобрались с ним…

— Не думаю. Только подняли бы его авторитет. Кстати, вы знаете, как это произошло в моей истории?

Ленина, я буду так называть его, мне так привычней, так вот его после этой истории арестовали на десять дней. Допрашивал его глава полиции Владимир Михайлович Пирамидов.

— Вербовка?

— Нет, тут дело другое, разумеется, это лишь наша, я имею в виду из будущего, реконструкция событий, но, по всей видимости, ситуация выглядела так. Пирамидов имел беседу с Ленином, и он уже знал, кто этот человек, Пирамидов сам состоит, сами понимаете где, и информации там больше, и то, что они там обсуждают, тоже понятно. Пирамидов сочувствует делу социал-демократии, и вся беседа его — это договор. Что когда они, я имею в виду Ленина и компанию, придут к власти, его не тронут. Он уже тогда это понимал, знал, кто стоит за Лениным и какие это силы. Впоследствии Ленин был провокатором Охранного ведомства. Сдавал своих неугодных коллег. Кстати, это серьёзное нарушение, что он никому не сказал об этом, я имею в виду факт этой беседы. За это запросто можно вылететь со службы.

— А как вы узнали о факте этой беседы?

— Из последующих мемуаров Ленина и его соратников.

— И что же Пирамидов?

— Да ничего, просто отпустил его. И тот благополучно уехал за границу руководить революцией. Пирамидов, кстати, у нас известен по его фразе, что он не ведёт никакой картотеки, что, мол, всё у него в голове. Эту голову чуть позже проломят ломом. Вернее, флагштоком, прямо на глазах у Императорской четы. Якобы случайность, но какая уж тут случайность, когда дело касается таких вопросов.

Вмешался Плеве:

— Вы, Виктор Вильгельмович, возьмите на заметку этого Пирамидова и подумайте, кем его заменить. Я, конечно, извиняюсь, у вас свои мотивы, но предложил бы подумать над кандидатурой Савельева. Это будет полностью ваш человек, надёжный, исполнительный. Но самое главное, ни с кем не связанный. Ни с какими обществами.

— Кроме вас и вашего общества.

— То же самое можно сказать и о вас.

Праздник к нам приходит, праздник к нам приходит. Вернее, уже пришёл, сегодня 31 декабря. Скоро новый 1896 год. Впереди последняя мирная пятилетка. Хотя мирная очень условная и точно не для меня.

Я выкроил время и сидел, подводил свои личные итоги года. Пока тут возникла небольшая пауза, закончились утренние детские гуляния, хотя народу меньше не стало. Разумеется, я заранее озаботился и дал рекламу во все свои газеты, кроме того, журналисты подтянули своих корешей из других издательств, которые были тоже не против заработать, так что реклама вышла на все деньги, народу пришло больше, чем мы могли переварить, я даже опасался, что будет давка или погром, но вроде пока обошлось. Потеха тоже отработал как надо, его скоморохи устроили настоящий концерт, как и новомодные клоуны, которые вызвали огромный ажиотаж, журналисты тоже были здесь, им ещё предстоит выпустить статьи, посвящённые празднику. Малыша обрядили Дедом Морозом по всем правилам, Катерина быть Снегурочкой наотрез отказалась, поэтому подобрали просто девчонку посимпатичней, они со сцены читали всякие шутки-прибаутки и раздавали подарки детям. Тут, конечно, без слёз не обошлось, без детских слёз, нашим-то, понятно, всем раздали, но пришло столько людей, что никаких подарков не напасёшься. Вот дети и рыдали, родителям пришлось выкручиваться и покупать им подарки на месте. К этому мы тоже были готовы, все торговцы были предупреждены заранее и подготовились нормально, кассу сегодня делали все. По сути, мы сделали аналог обычной европейской рождественской ярмарки, и будет она работать месяц, до конца января. А в следующем году, можно будет так и вообще постоянную ярмарку делать, на три или четыре зимних месяца. Заработают на этом мероприятии все. Думаю, что всё это теперь станет ежегодным и разойдётся дальше по другим городам и местностям, хорошо бы организовать франшизу и иметь долю со всех этих ярмарок. Надо подумать. Понятно, что это всё было и так, но я придал празднику некую структуру и размах, разные игровые компоненты.

Утром был разговор с Катей, оказывается, она видела, как мы уехали с Машей. Ничего не скрыть, все сразу всё узнают. Но отреагировала нормально, сама рассказала, что у неё вроде что-то закрутилось с одним из офицеров из окружения фон Валя. Должны встретиться сегодня вечером прямо тут, в Лавре, ну что ж, всё это только к лучшему. Машу я толком и не видел, забежала только один раз, как раз когда Катя тут была, пришлось их познакомить, они даже потом о чём-то пощебетали, о своём, о женском, вроде Маша просила Катерину помочь ей с устройством бала, так они и ушли вместе, как я понял, к Салтычихе, я же этих дел вообще не касался. Я ждал прихода фон Валя и Плеве. По поводу Плеве не уверен, а вот фон Валь обещал зайти с сыном, хотел меня познакомить. Вообще, я читал, что у фон Валя и Николая отношения не сложились. Николай возвращался от Кшесинской один, по ночному городу, а фон Валь окружал его охранниками, которые следовали за ним, на что Николай сильно ругался, обещал разбить им морду. В той истории 6 декабря 1895 года его освободили от должности градоначальника и отправили управлять институтом для девиц. Это, конечно, чистое издевательство. Интересно, что почти все императоры пренебрегали своей безопасностью, разгуливая по городу, как Александр II, например. Реальность поправила. Из влиятельных покровителей у фон Валя был только Плеве. Когда его убили, он ушёл в отставку и больше не занимался политическими делами. Сын его сейчас учился в Пажеском корпусе, одном из самых элитных заведений в то время.

А вообще, я переживал за предстоящую встречу с Николаем. С одной стороны, у меня было своё представление об этом человеке из изучаемых источников, которое, разумеется, шло вразрез с мнением советского неведомого дышащего через рот мяса, которому сто лет англичане срут в голову со всеми этими воронами, Распутиными и прочим шлаком.

Я опасался того, что Николай всё-таки довольно молодой человек сейчас и не вполне может осознавать, что ждёт впереди, хотя тот информационный холодный дождь любого приведёт в норму. Выбора-то у него никакого нет.

С другой стороны, несмотря на моё личное очень хорошее отношение лично к нему как к человеку и талантливому управленцу, меня грыз червь сомнения, а что, если он не сумеет. Что мне делать? Ведь проблема лежит гораздо глубже. Россия — это колосс на глиняных ногах, ему отрубили голову, и всё. Россия закончилась за несколько недель. Не нашлось никого, ни одной силы, которая смогла бы консолидироваться и дать отпор. Большинству же населения просто похер на всё. Всегда действует горстка энтузиастов. Что с одной, что с другой стороны. Поэтому я думал, как действовать, чтобы создать защитный механизм.

По-хорошему такой силой должно быть национальное государственное масонство, но по разным причинам наши всё прохлопали, это в лучшем случае, другие же массоны старательно работали лопатой, закапывая Российскую Империю и, разумеется, себя вместе с ней. И свои семьи, и своё будущее. Никто из них не нашёл потом счастье в Парижах. Шли к успеху, но не свезло, не фартануло. Идиоты.

Я думал, как действовать, например, если Николай попытается меня изолировать и отстранить от всего. Нужно учитывать самые разные варианты. Для этого мы с Аристархом и занимаемся тем, что регистрируем разные иностранные компании и расширяем свою, ищем людей, хотя правильно сказать — выращиваем своих. Это намного проще, главное в нашем деле — преданность. Только покрутившись в такой системе, и понимаешь наших управителей, что держат у себя воров и казнокрадов, переводя их с должности на должность, ущерб в конечном итоге от такого человека меньше, чем от идиота, который всё угробит. Хотя ситуация кошмарная, и решения никакого не просматривается. Реальность всегда берёт тебя за волосы и бьёт об стену, пока все иллюзии не вылетят из дурной головы.

По-хорошему нужно выстраивать сложные транснациональные надгосударственные корпоративные структуры. Чем я, в принципе, уже занимаюсь, но проблема — что кроме меня никто не понимает, что происходит. И если меня убрать, всё рассыплется, так же, как это произошло с Николаем. В этом основная проблема, как создать структуру, которая будет функционировать без тебя. Разве что религия? Как же не хочется во всю эту историю лезть, наоборот, при определённом влиянии я бы эту тему прикрутил, насколько это возможно, чтобы хотя бы от детей отстали. Ладно, поживём — увидим, пока всё идёт более-менее.

— Виктор Вильгельмович, Вильгельм Викторович, добрый день, с Новым годом! — улыбнулся я. — Как вам наше скромное мероприятие?

Мне удалось всё-таки встретиться с градоначальником и его сыном. Фон Валь хотел прийти один, но не вышло, во-первых, в «мэрии» уже знали из газет о готовившемся событии, и фон Валю пришлось устраивать полуофициальную делегацию, куда пришли многие чиновники с семьями посмотреть, как всё устроено.

Фон Валя было не узнать. Внял моим рекомендациям и пригласил к себе моего личного стилиста Леонида Осиповича Брандта. Леонид был потомственным цирюльником, отец его — немец из Риги, мать — русская. Владели там производством различных инструментов, ещё когда он был малой, перебрались в Петербург, но тут дело не пошло. Не смог просчитать рынок, конкуренция была очень большая. Долги росли, в итоге отец всё продал, кое-как сводили концы с концами, заболел и несколько лет назад умер, оставив сыну долги. Лёня продолжал работать парикмахером, в какой-то момент дела пошли совсем плохо, и пришлось продать за долги последнее имущество. И с больной матерью перебраться в Лавру. Где он и работал. Всю эту историю рассказал мне ещё Крутов, когда был здесь. Парень был талантливым и хорошо делал своё дело. Так он и попал ко мне.

Сейчас его сеть цирюлен для мужчин и салонов красоты для женщин набирает обороты, а сам он становится всё более известным. К нему уже запросто так не попадёшь. Вот его-то я и откомандировал к фон Валю, чтобы тот поработал с ним. С Лёней мы, можно сказать, сдружились, ему были до крайности интересны мои идеи по стилю. Разумеется, я свёл его с Моховым, Лёня был талантлив в целом, не только как людей стричь. В будущем я планировал продолжать развивать эту сеть, охватив все крупные города Империи. Мы должны быть флагманом индустрии. К фон Валю они пришли вместе с Моховым. К таким клиентам Егор Савич выезжал лично, это была самая лучшая реклама.

Теперь фон Валь выглядел как московский чиновник моего времени, в отличном костюме, пальто с меховым воротником и чёрной шапке-пирожке. И главное, сбрил эти кошмарные бакенбарды. Выглядеть стал очень дорого и солидно, ну и моложе, естественно. Сам он, как я заметил, немного смущался, но был очень доволен реакцией окружающих, все бесконечно его расспрашивали и заваливали комплиментами. Не остался в стороне и я.

— Смотрю, мои люди поработали на славу. Выглядите замечательно, Виктор Вильгельмович, совершенно другое впечатление.

— Да уж, спасибо, Андрей Алексеевич. Мне теперь прохода не дают, что да как, все расспрашивают. Я, естественно, рекомендую ваших специалистов, на следующей неделе моя супруга с ними встречается. Тоже хочет выглядеть по последней моде.

— И это правильно! Красота спасёт мир!

— Это верно! И праздник ваш… ну что сказать. Всё на высоте, тут мои люди из руководства тоже меня вопросами бомбардируют, что, мол, и как, и кто это всё устроил, я уже сбежал от них, — махнул он рукой, — вот, познакомьтесь, мой сын Вильгельм.

— Очень приятно, слышал о вас много хорошего, как продвигается учёба в Пажеском корпусе?

— Мне тоже очень приятно, Андрей Алексеевич. Отец мне тоже много всего интересного про вас рассказывал.

Я мельком глянул на фон Валя, но тот остался спокойным.

— Учёба идёт хорошо, интересно.

— Оружие любишь, интересуешься?

— Ещё бы! И с огнестрельным, и с белым оружием занимаемся.

Для своих 15 лет Вильгельм был высоким и крепким молодым человеком. В этом времени акселерация шла быстрее. В 18 лет это уже почти состоявшийся мужчина. Вильгельм был молодой копией своего отца. Я вспомнил фотографии молодого Черчилля, тот ведь был высокий красивый парень, потом уже перестал следить за собой и превратился в шар. Вот и фон Валь себя немного подзапустил. Я ещё раз оглядел парня, и у меня возникло озарение, я даже немного сощурил глаза, а ведь это действительно неплохая идея.

— Ты вот что, Вильгельм, приходи сюда как-нибудь сам, только надо договориться заранее, чтобы это не помешало твоей учёбе. Не знаю, рассказывал ли тебе отец, — я посмотрел на фон Валя, — но у нас тут действительно происходит много всего, что может быть тебе интересно. Например, у нас проходят тренировки по борьбе, по боксу, кстати, в январе будут соревнования, так что я вас обоих заранее приглашаю, так же приходите на открытие атлетического зала, но об этом мы уже уговаривались, так вот, у нас проходят не только эти занятия. Но также есть закрытая часть, я провожу тут тренировки по стрельбе для своих людей, но это не та стрельба, что учат вас. Мы, можно сказать… продвинулись намного дальше. Думаю, тебе было бы интересно посмотреть. Кроме этого, в январе я жду партию оружейных новинок.

Я заметил, как загорелись глаза паренька.

Вам, Виктор Вильгельмович, это тоже должно быть интересно со всех сторон. Например, часть из этого вполне можно использовать на полицейской службе — там будут весьма примечательные вещи. И в то же время вам нужно знать, чем будут вооружаться наши недруги и как всему этому противостоять.

— Вот это действительно важно и интересно. Буду непременно! И вообще, нужно сделать всё иначе. Сначала мы придём с сыном, вы нам всё покажете и расскажете. А потом нужно будет провести показ-демонстрацию для начальников полиции и жандармов. Я знаю, что вы специалист по таким мероприятиям.

— Справедливо. Но у меня другое предложение. Давайте общий показ для полиции отложим. Вот запустим наш учебный центр — там и проведём, заодно с наглядной демонстрацией, рассказами о недостатках и преимуществах различных типов. К тому же, оружейная отрасль активно развивается, и пока мы отстроимся, наверняка что-нибудь новое изобретут.

Фон Валь усмехнулся; разумеется, он понял намёк, что надо форсировать строительство центра.

— Ваша правда, так и поступим. А что касается тренировок, всё верно — Вильгельму полезно будет. Назначайте дату, и пусть приходит. Покажите ему всё. Эх, да я бы сам с удовольствием пришёл! Вы не смотрите, что я сейчас брюхо отрастил, раньше я был силён как бык. Он помахал кулаком. И драки были, и боролись тоже, сейчас вот подзапустил себя.

— Мы с вами об этом уже говорили. Всё это дело наживное — контроль питания и тренировки. За шесть месяцев в форму придёте. В январе выкроим время и приходите в зал. Да и Вильгельма берите — покажу вам разные упражнения.

— Заметано. В январе ждите. Ты вот, Вильгельм, пока прогуляйся с Александром, осмотрите тут всё вокруг, а мне надо на часик отойти с Андреем Алексеевичем.

За спиной фон Валя появился бравый офицер, который глянул на меня, узнавая. Я тоже его узнал — он был там, в той компании свиты, которая гуляла в казино. Я протянул ему руку.

— Приятно познакомиться! Как вам вечер? Хорошо провели?

Офицер поначалу напряжённый расслабился и располагающе улыбнулся, протягивая мне открытую ладонь. Рукопожатие было сильное, сухое. Крепкий мужик.

— Благодарю и приятно познакомиться.

Тут я увидел в его выражении какую-то заминку. Видно было, что он хочет поговорить со мной о чём-то, но при начальстве не решается.

— Наше заведение пока закрыто, хотя… я так полагаю, вы тут не один. Сейчас, одну минуту.

Я достал блокнот и написал пару строк. Тут же из ниоткуда появился мальчишка. Я сунул ему записку.

— Вот этот молодой человек вас проводит — все откроют. Можете провести экскурсию Вильгельму, заодно покажите ему, как играть в настольный футбол.

— Это что такое? — спросил Вильгельм.

— А вот сейчас и увидишь.

Фон Валь сначала неодобрительно нахмурился, услышав про казино, а потом махнул рукой — типа, бог с ним, всё равно узнает всё.

Когда зашли ко мне, оказалось, что Маша о чём-то мило беседовала с Катериной. Надо было видеть её удивление, когда фон Валь предстал перед ней в новом стиле! Да и Катерина смотрела как на невидаль. Я же удивился, что они сошлись и не ругаются. Ладно, с этим позже разберёмся.

— Как вам идёт этот стиль, ваше высокоблагородие! Просто чудо, как хороши!

Маша сделала поклон, и за ней то же самое проделала Катерина.

— Благодарю! — приосанился довольный фон Валь.

— Мы в кабинет. Катерина, если будет что-то важное, вызовешь.

Я строго посмотрел на Машу, но та только скорчила мне рожу, когда фон Валь отвернулся.

Даже из моих апартаментов было слышно, как гудела улица. Народу было просто тьма. Все бары и рестораны работали на полную; мои заведения не исключение. Ресторан был полностью зарезервирован под нашу компанию — планировали отпраздновать Новый год там. Казино так же откроет двери вечером. Вообще, сегодня будет жаркая ночь.

— Андрей Алексеевич, мы обнаружили труп Владимира Ульянова. Сначала вообще не поверили донесениям, но как выяснилось, всё соответствует описаниям. Скажите, зачем было опускаться до таких зверств? Пристрелили бы да закопали — и делу конец. А так это же ужас какой-то, средневековье! Мы не можем позволить себе такое.

Я почесал подбородок и посмотрел в окно. Ждал этого вопроса, удивлён был, что так долго телились.

— Видите ли, в чём дело, Виктор Вильгельмович. Если бы перед нами был обычный враг — грабитель, например, или солдат вражеской армии — то вы были бы совершенно правы. Но нам противостоит не обычный враг, а религия, вернее секта. Тоталитарная секта. Я вам приведу один пример.

Когда заканчивалась Гражданская война и наши отступали из Крыма — вернее, бежали — уйти смогли не все. Знаете, что было после? Знаете, что они делали с нами, с офицерами? Там работали несколько команд. Есть двое персонажей, к которым у меня счёт особый — надеюсь, с ними в скоре повидаться. Это Бела Кун и Розалия Землячка. Еврейские убийцы и садисты. Там в общей сложности было убито несколько тысяч русских. Одним из любимых развлечений у них было привязывать груз к ногам и бросать людей в воду. Очевидцы говорят, что там, под водой, был настоящий лес из утопленных людей. Вода прозрачная — всё видно. Так же выкалывали глаза, отрезали уши.

Я сделал паузу, смотря на бледного фон Валя.

— Кроме них там работали шведы. Не просто шведы, а сведенборгианцы. Излюбленный способ казни у них — это разможжить голову кувалдой. Это ещё из их легенд идёт: молот Тора и всё такое. Кувалда, молот, является их символом. В последствии кувалда ещё не раз всплывёт в русской истории. Так вот, этими кувалдами они казнили офицеров. Понимаете? Можете представить, что там творилось?

Фон Валь закрыл лицо руками и облокотился локтями на колени.

— Это я упомянул шведское масонство. А после революции сюда зайдёт Мемфис-Мицраим — их послушание, то есть Египетское масонство. Там уже и человеческие жертвоприношения, и всё прочее — это мрак. Кстати, их символом является серп. Серп Сета. Вы знакомы с египетской мифологией? Вы ведь сам масон, Виктор Вильгельмович? Так вот, в руках у Сета меч-серп, а символ шведского масонства — молот. А какого цвета флаг у пиратов? Красное полотнище. Именно красные пиратские флаги будут поднимать заговорщики и масонские бунтовщики на флоте во время русско-японской. Так вот, у СССР — нового масонского государства, которое будет после Российской империи — государственным флагом будет красное знамя с серпом и молотом. Разработает этот символ масон Камзолкин. Они придумают, что якобы это символы рабочих и крестьян. Только никаких рабочих и крестьян там в помине нет. Это бесы, реальные. Сет у них отождествлён с Баалом — главным божеством Пунийцев. Но это мы уже уходим в их религиозную теологию. Мы имеем дело с нелюдями, это не люди вообще. И относиться к ним нужно соответственно, поверьте мне. Если мы попадём к ним в руки, они нас не пожалеют. Тут идёт война на уничтожение. Что же касается Ленина, это послание. Ульянов у них был начинающей звездой, потомственный масон, очень высокий градус имел, генеральский, младший брат цареубийцы, вот это вот все. Если бы он просто умер или сел в тюрьму, это было бы нормально для них. Но он умер страшно. Это своего рода намек на священную инквизицию, чтобы они знали что их ждёт здесь. Они поймут, ну, я имею в виду их старшие, возможно на какое-то время это охладит их пыл, но не надолго. Вскоре они снова начнут засылать своих эмиссаров. Возможно сейчас сделают ставку на Плеханова. А вообще, то что мы выбили у них столько лидеров — Ульянова, Крупскую, Мартова, это уже сильный удар.

— Да. Эмигрантская пресса просто бурлит. Это еще они про Ульянова не знают.

— Нужно, чтобы узнали. Да узнают в любом случае. Не только у вас есть осведомители, у них тоже полно.

— Вы каждый раз такие ужасы рассказываете, я прямо не знаю, как на это реагировать. Хотя…

Чиновник устало посмотрел в окно.

— Всё так, всё так, Андрей Алексеевич. Просто я… мы… отказываемся в это верить. Вернее, мы не смотрели на ситуацию под таким углом. В Польше, во время восстания, я такого насмотрелся… да и турки.

— Хуже всего прибалты. У них реально с головой что-то не так. Они будут нашими самыми яростными врагами — буквально с людоедской жестокостью, что в Гражданскую войну, что позже. Нет у нас друзей, Виктор Вильгельмович. Никто не придёт нам на помощь. Наоборот, падающего подтолкни. Все эти международные союзы, договора — всё это чушь собачья. Просто политические игры. А в реальности мы совершенно одни. Нужно это четко понимать и выстраивать стратегию исходя из этого. Опираться только на себя.

— Полиция? Армия?

— Да, полиция прежде всего. Армия худо-бедно справится. А вот с полицией у нас беда.

Фон Валь тяжело вздохнул.

— Знаю, только как это решить — непонятно. Огромное противодействие в обществе.

— Я понимаю. Мы будем действовать постепенно, поступательно. И продавим свои интересы.

Кстати… по поводу интересов.

Он полез в портфель и достал бумаги.

— В целом всё готово, можно начинать. Я имею в виду строительство. Сейчас нужно утвердить проект. Я вас познакомлю с нашим архитектором. Согласуете с ним всё, отправите проект. Желательно это сделать в январе и всё.

— Отличные новости, благодарю. Надеюсь, за зиму отстроимся.

— Да, вы мне говорили про деревянные избы, но мы выбили для вас хорошее финансирование, так что стройтесь сразу капитально.

— Вот это подарок, Виктор Вильгельмович, благодарю!

— Что по кадрам, уже отобрали?

— Нет, отбора пока не было, рано ещё. Но все люди тут на местах. С этим проблем не будет.

— Первый поток будете тренировать лично?

— Разумеется. Там же будет и Иван — Иван Кузьмич Сычев. Помните, был с нами, документы приносил? Он сейчас моим заместителем работает.

Фон Валь сначала нахмурился, припоминая, потом вспомнил.

— Да, конечно, помню.

— Вот он сильно в инструктора просился. Посмотрим, сдюжит ли?

— Так сурово гонять будете?

— Ещё как! Поэтому беру в основном молодых да здоровых. Программа будет очень жёсткая — тяжело им будет и физически, и психологически.

— Тяжело в учении — легко в бою!

— Ну, я бы сказал, везде тяжело: и в учении, и в бою…

— Виктор Вильгельмович, есть новости по Кулагину?

— Точно! Чуть не забыл.

Фон Валь помотал головой.

— Вы знаете, Андрей Алексеевич, дело то совсем не простое. Мы чуть-чуть капнули, там такое полезло…

Я напрягся.

— Нет, Кулагин ваш чист. За него не переживайте — он там мелкая сошка, влез просто куда не следует да ещё и деньги свои требовал. Вот его и поправили. Дело мы его закрыли и полностью восстановили в правах. Но вот сама эта компания и его начальник — этот золотопромышленник, как его, Лесневский — это уже фигура.

Мы эту тему еще с вами не поднимали. Я имею в виду золотопромышленность — это чёрная дыра, бездна. Вторая такая же гигантская тема — это нефтедобыча. Не думаю, что это нам сейчас по зубам. Там такие люди и силы замешаны…

— Я представляю. Вернее, знаю.

Британцы в начале девятисотых проведут диверсию и полностью разрушат наши нефтепромыслы. А вас, Виктор Вильгельмович, отправят в Баку разгребать всё это. Но будет уже поздно.

— Вы меня просто без ножа режете. У меня скоро нервное расстройство образуется от одной мысли беседы с вами. Вы каждый раз что-то выдаёте, после чего ноги подкашиваются и жить не хочется.

— Ну, извините, я стараюсь в щадящем режиме что-то давать.

— В щадящем режиме!?

Фон Валь подскочил.

— Что же тогда нормальный режим?

— Ну вот я иногда занавесочку приоткрываю, как сегодня про Крым. А такого, поверьте мне, очень много. Вот я и выдаю дозировано. От всего этого можно сойти с ума. Постепенно вы всё узнаете. Вот вы сказали про золотопромышленников. Решил сменить я опасную тему. У меня к вам — вернее, к полиции и жандармерии — есть предложение.

— Слушаю.

Фон Валь подобрался.

— Не так давно была принята на вооружение комиссионная винтовка Мосина-Нагана.

Полицейский кивнул головой.

— Вы знакомы с обстоятельствами этого дела?

— Признаться, не особенно. Знаю, что всё шло тяжело там.

Чиновник поджал губы.

— А история там любопытная. Можно многих пощупать за вымя. Заодно через это дело провести своих людей.

— Поясните.

— В общем, там получилась огромная коррупционная схема, сговор. У меня есть подробные записи, но если в двух словах: руководил безобразием господин Ванновский. В деле был так же сам Наган. Ему выделили 200 тысяч рублей только лишь за конструкцию обоймы и крепление на дверце, хотя Мосин утверждал, что мог это сделать и сам. Мосину же выделили всего 30 тысяч, хотя он всё разработал от начала до конца. В конце еще и имя забрали.

— Как это?

— Мосин делал двухступенчатый спуск и флажковый предохранитель. Вижу ваше непонимание — я вам потом объясню наглядно. В общем, это очень современная вещь. То, что он сделал, используется в оружии и сейчас, в 21 веке. Мосин его сделал, но ему запретили. Так же ему в начале поручили спроектировать свой магазин, а не по типу нагана. В последнюю минуту комиссия отстранила Мосина и заменила его обойму на нагановскую. И в довесок отняли имя Мосина, добавили Нагана и убрали слово «русская». Подписал документ Ванновский. Есть контракт — зам начальника ГАУ правит контракт. Поверх готового контракта красными чернилами делает Нагану всевозможные льготные условия. Это готовая коррупционная схема. Не буду утверждать, что они поделили эти деньги с господином Наганом, но что эти господа из ГАУ оплевали Мосина — великого изобретателя — это факт. Всё это наносит удар по престижу России, оказывая преференции непонятным бельгийцам.

Фон Валь слушал очень внимательно каждое слово. Глаза его сузились, губы сжались.

— Винтовку сделал от и до Мосин. Но видимо кому-то показалось слишком жирно, что винтовка будет называться именем конструктора, поэтому они так же в последний момент подправили документ и назвали её комиссионной, хотя эта комиссия, кроме как вредительства, ничего не делала. Я знаю, что Александр Третий не разбирался в оружии и видимо покровительствовал Ванновскому. Вот и подписал всё, не глядя.

По моему мнению, винтовка пока сырая. И если у вас есть возможность, нужно как-то влезть в это дело. Устроить проверку и не дать этой версии пойти в миллионное производство. Оружие необходимо доделать, довести до ума. А заодно, если получится, выкинуть с должности самого Ванновского и провести в начальники Главного артилерийского управления своего человека. В будущем нам это очень сильно поможет. ГАУ — это важнейшее стратегическое направление. Если там будет сидеть человек, которого корежит от слова «русский», который убирает это из названия, то будут большие проблемы. По сути, это саботаж.

Фон Валь поднялся и принялся расхаживать по комнате, сложив руки за спиной, о чём-то напряженно размышляя.

— Кстати!

Я хлопнул себя рукой по ноге и полез в сейф, доставая пистолет.

— Вот смотрите, это и есть флажковый предохранитель. Посмотрите, как удобно! Вот так мы сбрасываем — и пистолет готов к стрельбе. А вот мы ставим на предохранитель, и можно безопасно убрать в кобуру. Попробуйте.

— Действительно, какое же лёгкое и компактное оружие! Можно носить скрытно. Да, теперь вижу — вещь стоящая. И что же получается, Мосин додумался до этого сейчас, тут?

— Выходит, что так. Он гений, но только в ГАУ не оказалось человека, кто смог это оценить. Все зарубили. Хотя отчасти их тоже можно понять, старались максимально удешевить винтовку.

— Вот эта информация по Мосину, Андрей Алексеевич, может нам сильно помочь. Вы очень вовремя её предоставили. Вы знаете, сейчас Николай постепенно будет избавляться от старых кадров отца, поэтому можно и нужно всем этим воспользоваться.

— Дело молодое, горячее. Я поговорю с ним. Мне очень важно найти с ним общий язык. Это буквально ключевое, во всём нашем деле. Мы с ним примерно одного возраста, думаю что всё сладится. От него кстати нет вестей?

— Нет пока нет, праздники сами понимаете. Да, оно и к лучшему. Сейчас столько дел, что только успевай.

— Андрей Алексеевич, по вашему личному делу идут подвижки, не переживайте. Все двигается, Вячеслав Константинович лично контролирует, так что скоро мы вас вызовем официально, а пока попрошу вас предоставить данные на ваших людей, кто непосредственно был занят в руководстве Лавры, кто помогал навести порядок и прекратить все эти преступные безобразия. Я хочу всех, подчеркиваю всех, как-то отметить, пока я в силе. Сделайте мне список и достижения каждого, а я уж постараюсь, это самое меньшее что я могу для вас сделать.

— Вот это дело, Виктор Вильгельмович, это я с удовольствием. Вы правы, я хоть и плачу им неплохо, но люди заслужили, чтобы и власть, государство, тоже оценило их старания. Посмотрите вон какой праздник отгрохали, а ведь люди день и ночь старались.

— А я это прекрасно вижу, поэтому и хочу своей властью… пока она у меня есть, всех отметить. Будет другим урок, как надо работать.

— Мне тут пришла идея…

— Слушаю вас очень внимательно, Андрей Алексеевич, — сказал фон Валь, не выпуская из рук пистолета и снова садясь в кресло.

— Насколько я знаю, вы на собственные деньги учредили детский приют для детей на Петербургской стороне.

— Да, все так и есть.

— Видите, Катерина… моя управляющая, она как раз заведует подобным заведением. Мы открыли тоже приют для детей, сейчас он находится на территории предприятия «Ткачи». Там уже порядка ста пятидесяти детей. Мы их вытаскиваем из сферы детской проституции, я стараюсь держать такие вещи на контроле. Постепенно мы их там же учим, чтобы потом все были при деле. Так вот, мое предложение заключается в том, чтобы подумать о создании некого фонда, чтобы это была единая организация, не коммерческая, в задачу которой было бы установление контроля над всеми подобными предприятиями и организациями. Почему я об этом заговорил? Некоторые используют такие детские приюты для удовлетворения собственных нужд, вы понимаете о чем я говорю. Заступиться за детей некому. А так мы будем это контролировать. Также деньги будут собираться как благотворительность. О рекламе предприятия я позабочусь. Впоследствии можно будет работать с этими детьми по двум направлениям. Первое — это пропаганда усыновления, чтобы детей забирали в нормальные семьи. И второе — это их образование. Сейчас есть ряд заведений для детей-сирот военных, например погибших офицеров. Но для обычных сирот нет почти ничего. Существуют ремесленнические приюты, но это не то. Мое же предложение — структурировать на уровне государства все это детское направление. Впоследствии можно будет создать единый кадетский корпус или училище, куда будут брать всех мальчиков-сирот, несмотря на происхождение. Можно будет их даже разделить: одно для офицеров, другое для обычных детей. Понимаете, Виктор Вильгельмович, те же кадры для полиции — почему бы детей сразу не воспитывать в патриотических настроениях? Вместо этого сироты идут на улицу, начинают воровать и сами знаете что дальше происходит.

— Вот такие у меня мысли. Начать можно с малого — это проработка общего плана действий и учреждения фонда. Почему бы, например, не предложить вашей супруге возглавить его? Потом уже, когда фонд наберет обороты, выходить на уровень государственный. Что скажете?

— Ну, Андрей Алексеевич, — фон Валь отложил пистолет. — Идея великолепная, что уж тут, просто великолепная. У вас есть уже бумаги?

— Нет, это я только что придумал.

Фон Валь только головой покачал.

— У вас мышление государственника, я вижу в первую очередь, что вы хотите все подчинить и контролировать. Это очень похвально и полиция, и вот это дело тоже. Вы как бы собираете все в одну четкую структуру, — генерал сделал собирательное движение руками.

— Ну да, это законы природы. Сейчас наше государство еще очень аморфное, фрагментированное. Нет четко выстроенных вертикалей власти, министерств. Но все это будет. Может быть, я забегаю вперед со всеми этими затеями…

— Совсем нет, я больше скажу — все это назрело и перезрело. А что вы сказали про законы природы?

— Да уж, слово не воробей, вылетит не поймаешь. Есть такой закон, по которому наша вселенная тоже структурируется. Ваши ученые еще не скоро к этому придут. Так что вы первый человек, кто об этом узнал. Я улыбнулся. Возможно, позже мы все вместе соберемся и я вам подробно расскажу, как устроена вселенная, вернее те знания, до которых дошли наши ученые.

— Чрезвычайно интересно, с удовольствием послушаю. Все ваши идеи обязательно передам супруге, возможно она заинтересуется.

— Можно будет привлечь других женщин, пусть они этим занимаются. Будет хороший прецедент — что у нас передовая держава и все ценятся. Всякие суфражистки будут в восторге. Кстати, по поводу контроля: есть одна сфера, где контроль не нужен, а только вредит. Да, я имею в виду искусство.

— Ах вы снова про эту картину!

— Нет, я в целом. Творчество дело такое, можно присматривать за всем этим, чтобы не заигрались, но не давить. Вся история показывает, что ни к чему хорошему это не привело.

— Сложная тема, очень сложная. Нужно конкретно обсуждать, собираться. Я помню что вы говорили про молодежную политику, все помню.

— Да, тема стратегическая, и все это переплетено. Все взаимосвязанно. Нельзя рассматривать это по отдельности, это все одно целое.

— Согласен, Андрей Алексеевич. Столько вопросов, столько дел. — Фон Валь снова поднялся. — Я очень беспокоюсь за вашу встречу с Николаем.

— Я сам беспокоюсь. Сделаю все, что смогу, чтобы прошло хорошо.

— У вас есть что предложить ему, что может его заинтересовать?

— Да, я уже говорил, что располагаю данными на счет его семьи и семьи… вернее рода его жены. Но эта информация засекречена, поверьте, лучше туда не лезть.

— Я это лучше вас понимаю. Я вот рядом постоял и то чуть места не лишился. Вам спасибо что прикрыли… И да, по поводу Мосина займемся непременно. Обсужу этот вопрос с Вячеславом Константиновичем, соберем закрытую коллегию, изучим все досконально, посмотрим что можно сделать.

— Я с Мосиным состою в переписке как оружейный энтузиаст. Надеюсь завязать с ним дружеские отношения. Вообще, Виктор Вильгельмович, нужно чтобы государство и полиция в частности уделяло максимальное внимание оружейной отрасли, так как это наш щит. Нам столько войн предстоит вести, а у нас такой бардак! Делают что в голову взбредет. Плюс еще и русских изобретателей зажимают в угоду иностранцев, вернее, скорее всего, в угоду личного кошелька.

— Абсолютно согласен, уж я вам могу примеров из практики поболе привести. — Генерал снова стал в гневе расхаживать по кабинету. — Чего только за службу, каких только идиотов не видывал.

— И знаете что интересно? Не в упрек вам конечно, но вот например военный человек, сначала вроде нормальный, но как получает звезды на погоны, так начинается: это не надо, то не надо. Мы без всего этого воевали и нормально. То есть получается, что те люди, которые должны двигать прогресс, наоборот все только тормозят.

Фон Валь только махнул рукой и спросил:

— И что же в будущем так же все?

— Абсолютно. Такие же дубы в основном. Не учатся и не хотят учиться. Результаты, ценнейшие наработки предыдущих войн забываются, и начинают воевать как в первый раз, с огромными потерями. У вас все-таки с этим получше сейчас, несмотря на головотяпство и отсталость многих командующих.

— Вот же незадача! Что же это такое, когда ж начнем жить то нормально.

— Да сейчас и живем хорошо. Все ведь познается в сравнении.

— Ваша правда, Андрей Алексеевич. Так что вы думаете с Мосиным предпринять? Есть уже какой-то план?

— Пока только в голове. Поговорю с ним, что он скажет. Во-первых, хочется с вашей и Вячеслава Константиновича помощи, а может и Николая, организовать доработку винтовки, выкинуть к черту этого Нагана, все сделать самим. Чуть позже ее все таки доведут до ума. Можно сделать это уже сейчас и вступить в войну с прекрасной, лучшей в мире винтовкой. Кроме этого, хочу предложить Мосину и вам создание на базе завода исследовательского центра, где будут проходить изучение материалов, порохов, баллистики. Все это чрезвычайно пригодится в будущем. Так же на базе этого центра создать инженерное училище, где будут обучать точной механике, оружейному и инженерному делу. Чтобы все в одном месте было. Кроме этого, этот центр, назовем его например Конструкторское Бюро Мосина, должен искать по всей России мастеров-оружейников и привлекать к себе, чтобы у них там был мозговой центр, позже ведущие инженеры, заработавшие себе имя. Откроютн свои КБ. Так будет проще решать сложные конструкторские задачи.

— Мозговой центр, как хорошо сказано. Блестящая инициатива. Можете полностью на меня рассчитывать. Думаю, фон Плеве тоже вас поддержит. В общем принимается. Обсудите это с Мосиным, если согласится, то начнем прорабатывать проект. Нужно будет создать инициативную группу, пусть пишут что им для этого нужно, а я уж через управу проведу это.

— Отлично. Так и поступим. Напишу тогда господину Мосину.

— Я вот еще что хотел спросить, Андрей Алексеевич, а как у вас обстоит дело с евреями, с жидами? Что поменялось и как они себя проявили в революционных событиях? Просто вы упомянули этих мерзавцев в разговоре про Крым, вот вспомнилось.

— Ох, Виктор Вильгельмович, вы опять такую глыбу затрагиваете! Это нужно полностью встречу посвятить этому вопросу и не одну встречу. Вопрос очень серьезный. Вам как в щадящем режиме?

— Андрей Алексеевич, я вам не барышня кисейная, говорите как есть! — начал свирепеть генерал.

Январь выдался безумно насыщенным на события. Навалилось буквально все сразу. Во-первых, пришла партия оружия и патронов к ним. В первую очередь пришли винтовки Mannlicher M1895 под патрон 6,5×52 мм Carcano. Я очень хотел что-то с промежуточным патроном. Выписывал все оружейные сборники, некоторое время назад нашел. История с винтовочным патроном долгая. Сейчас у всех генералов четкая установка — стрелять залпами из винтовки на 1200 метров. В понимании современного военного это безумие и пережигание боезапаса в пустую. Но сейчас совершенно иная доктрина, причем не только у нас, а во всем мире. Некоторые, как Манлихер, экспериментируют и уменьшают калибр. Но все это воспринимается в штыки. Я бы в идеале хотел получить винтовку под 7,62×39, вместо стандартного винтовочного 7,62×54R. Но даже думать боюсь во что мне это встанет. Буду общаться с Мосиным, посмотрим что он скажет. Я то представлял реальные дистанции винтовочного огня с открытого прицела. Поэтому и хотел уменьшить калибр. Постепенно к этому прийдут, но сейчас до этого еще далеко. Пули эти были хоть и меньшего калибра, но по-прежнему круглые, не заостренные, что уменьшало скорость, настильность и общую баллистику. Тоже поле для экспериментов.

Пришли мне и Мосинки. Как же жалко было изобретателя, что не дали ему сделать то что надо. В итоге сделали, но другие люди и значительно позже.

Главная же радость это были полученные огромным трудом экспериментальные полуавтоматические пистолеты Маузер К-96. Или автоматического пистолета, как говорили тогда. Стоили они просто неприличных денег, но они того стоили. В первую очередь для подарков серьезным людям. Возможно часть пойдут для моей охраны. Единственное что нужно будет сделать — это расточить пули. Сделать их пустоголовыми, иначе если доведется стрелять в городе, положим кучу народа. Патрон избыточно мощный у него. Пистолет кстати, не такой большой, как многие его представляют. Довольно плоский, да, ствол у него длинноват, но это ничего. Не длиннее русского Смит-Вессона, револьвера полиции.

Вообще пистолет сделали братья Фаберле, просто работа велась на заводе Маузера. Похожая история с Кольтом 1911. Сделал Браунинг, а называется Кольт.

Пришла партия Борхардов, но это уже чисто для коллекции, которую я уже начал тут собирать. Конечно постреляю немного, но так, аккуратненько. Кто не знает, из Борхарда вырос знаменитый Люгер парабеллум. Борхард не получился, но это первый блин. В итоге, он стал прародителем всех пистолетов, а патрон который к нему разработан — прародителем всех пистолетных патронов.

Так что Маузер будет сейчас только у моих непосредственных телохранителей, и не в частном владении разумеется. А переходить дежурной смене. Огневая мощь увеличивается кратно.

Всегда было интересно в качестве эксперимента доработать маузер до автоматической версии и с заряжением не обоймой, как в винтовке, а с низу, нормальными магазинами как у МП 40 например. Получился бы пистолет-пулемет. Интересно, это технически возможно вообще? Надо будет один отдать на переделку и эксперименты.

У маузера была прицельная планка на километр. Остается только повздыхать такой оптимистичности конструкторов. Еще одна головная боль была его сборка-разборка. Немцы как всегда в своем репертуаре.

Так же пришла небольшая партия винтовок американской морской пехоты Lee-Navy под патрон 6 мм. В общем я собирал все что было под уменьшенные калибры. Особенность этой винтовки была в том, что у нее был продольно-скользящий затвор с прямым движением (straight-pull), что позволяло быстро перезаряжать без поворота рукоятки. А так же съемный коробчатый магазин на 5 патронов, что было новшеством. Не знаю, был ли знаком с ней Мосин, но в любом случае нужно ему показать и обсудить такой вариант. У него, как и у всего есть свои плюсы и минусы.

Но главным моим сокровищем были конечно же винтовки Winchester Model 1895 под патрон 30–40 Krag. То есть 7,62 мм на 40 мм на бездымном порохе. Собственно то что мне было нужно. Да, это та самая рычажная винтовка со скобой Генри, за которыми через двадцать лет поедет в Америку полковник Федоров. И которые будут переделаны для России под винтовочный патрон. Да, тот самый гениальный Федоров, который придумает свой автомат.

Эти винтовки со скобой Генри получили культовый статус и до сих пор производятся в США, причем со всеми наворотами типа планок пикатини и глушителей. Именно винтовкой Генри я собирался вооружать мое воинство, не только ей конечно. Им предстоит изучать и работать со всего, но пока планирую как основное оружие.

Так же пришла партия дробовиков Winchester Model 1893, 12 калибра, правда под дымный порох. Браунинг в своем письме говорил, что будет улучшать эту модель и переводить на бездымный порох. Писал, что не уверен по поводу калибра. Я же написал, что пусть оставит 12, и если доработает модель, то я попробую продавить принятие их на вооружение полицией, пусть пока ограниченное, но будет заказ и создастся прецедент. Так что жду от него новых разработок.

Еще я связался с компанией Смит и Вессон. Изначально я планировал сделать свой револьвер с Браунингом, но поразмыслив отказался от этой идеи. Может когда-нибудь в будущем. Мне нужен был револьвер с откидывающимся в бок барабаном и быстрой экстракцией. Вообще именно в этом году вышел революционный револьвер Smith & Wesson Hand Ejector 1896. Хэнд-инжектор — это как раз система, когда барабан открывается в бок. Собственно после этого идея производства своего револьвера и отпала. Зачем плодить сущности.

Замечательный револьвер. Их мы заказали достаточно, чтобы я и мои старшие «переобулись». Идеальный револьвер для полиции. Как можно было принять вместо него ужасный Наган? Хотя понятно как, у царских чиновников с Наганом давняя любовь. Но ничего, костьми лягу, но Нагана не будет у нас на вооружении. Хотя револьвер по своему хорош. Но он не годится для реальных конфликтов, особенно полицейских, где нужно быстро перезаряжать. Еще из плюсов, что он достаточно прочный, можно сказать неубиваемый.

Дело уже начато. Для начала сделан крупный заказ, пока покрывающий наши нужды. Еще вооружу этими револьверами своих полицейских, кого знаю. Хорошо что допускается носить свой револьвер, у кого есть такая возможность разумеется.

Револьвер этот под патрон 32 S&W Long, компактный и легкий. Но нужно что-то помощнее, поэтому они относились к моим письмам серьезно. Поэтому я начал с ними переписку. Планировал увеличить калибр до 38-го и внести соответствующие изменения в дизайн, который я честно содрал из того же Смит-Вессона только из будущего. Благо фотки у меня были в телефоне, да и самому пострелять довелось. Прекрасный револьвер. Намного точнее обычных пистолетов, но разумеется только на легком спуске, со взведенным курком. Бьет словно лазер. Потом уже, да, при быстрой стрельбе значительно усиливается давление на спуск и точность теряется. Нужны тренировки.

Кроме того, этот револьвер был уже двойного действия. Что тут скажешь. Они заложили школу, считай на столетия вперед. Дальше будут меняться но незначительно. К тому же, он весь был запатентован, и производить его самостоятельно просто не было экономического смысла. Лучше вложиться в винтовку Мосина.

Если же говорить о личных планах. То сейчас мы с Аристархом планируем вложиться в патронное производство. Именно конвейрное, а не полуручное как сейчас. Ведем переговоры с теми же американцами, немцами, бельгийцами на поставку станков и оборудования.

Еще мы наконец-то наладили контакт с одним из инструментальных заводов. И запустили в опытную серию безопасные бритвенные станки. Мучений было не мало, главным образом со сталью для лезвий. Не получалось закалить их. Несколько раз мне отказывали, однако я продолжал давить и бить в одну точку. В итоге те подключили дополнительных инженеров и получилось. Благодаря этому опыту я понял, что все возможно, только надо постоянно пинать и контролировать. Целеполагание, намерение, действие. А еще то, что производство чего-бы то ни было — это жопа. Понятно, что никому эти станки не нужны, но это пока. Следующий этап, после того как изделия доведут до ума — это бомбить рекламой. Это единственное что поможет. Впрочем как обычно, реклама двигатель торговли. Патент разумеется мы подали, так что Жилет со своими бритвами извини. Но главный план был разумеется один — это армейские поставки. Через это дело и внедрить их в массы.

Еще пытаюсь прощупать возможность открытия филиала Смит-Вессон. Мало ли как повернется все, а производство останется в любом случае. Плюс опять же школа, люди, специалисты.

Фон Валь и Плеве были далеко не дураки и прекрасно понимали как использовать такой ресурс как я, то есть инсайдерскую информацию. Поэтому они в первую очередь вцепились в дело Мосина. Насколько я знаю, сейчас у них начался сбор комиссии по сбору информации в верхушке жандармов. Инициировано расследование Плеве о злоупотреблениях и превышениях полномочий. Не знаю обсуждал ли он с Николаем этот вопрос. Меня кстати никуда не вызывали, все закономерно. Новогодние и Рождественские праздники. Хотя ставя себя на место Николая, я бы отправил своих в ту же секунду, как только узнал о таком. С другой стороны, я уверен, что он сейчас изучает меня. Не знаю насколько развита его собственная секретная служба, но она есть и сейчас собирает информацию обо мне. Возможно он поступает более правильно, что не спешит. Надеюсь мои действия помогут остановить принятие Нагана.

Я решил углубиться в это дело и понять почему не приняли Смит и Вессон. Ведь именно с ним в итоге соревновался Наган. С одной стороны, он победил честно. Те модели которые представил Смит энд Вессон 1880 года действительно проигрывали Нагану. Но прошло уже много времени, и они создали более совершенные револьверы. И теперь работают над еще более лучшим, для армии и полиции. Вот его и надо брать. Кстати Наган приняли в двух версиях — для офицеров двойного действия, для солдат одинарного. Ох уж эта спесь сословная. Типа солдаты не люди, им хорошее не положено. Бесит. Еще как я выяснил позже, офицеры плевались от маузера, потому что там патроны заряжаются обоймой сверху, как в солдатских винтовках. Как бы сбить с них эту спесь, хотя время это сделало прекрасно и за меня. Но лучше ускорить этот процесс.

Это первый фактор, а другой это конкретная крыша в правительстве у братьев Наган. Через них они и проводили все решения. И сейчас мои генералы вступают в прямой конфликт с этой крышей. Намечается приличная драка. Но именно так и идет рост. Не жалею что расшебуршил это болото. Надеюсь все получится и мы спихнём Ванновского с темы. С другой стороны не нужно демонизировать Ванновского. Он обычный чиновник, делает что-то, старается. А то что крышует своих протеже, это нормально. Я ведь буду делать то же самое, уже делаю. И Плеве и Валь, да кто угодно. Просто конфликт интересов, ничего личного.

Я считаю что дружить с США намного продуктивнее чем с Францией, уж последнее дно покупать у них стрелковое оружие. Они хороши во многом — пушки, корабли, но только не стрелковка. Это не их тема вообще и связываться не стоит. Да и само их правительство гниды продажные. Значительная доля вины за 1917 год лежит на них. По сути предали нас. Если бы они были против, то у Германии и Англии ничего бы не вышло. Но ничего, я кое-что придумал, что можно будет реализовать в будущем в отношении этих господ.

А Ванновский между прочим сам инженер и изобретатель. Сторонник пулеметов, занимался их внедрением и усовершенствованием. Поэтому хорошо бы когда его начнут рвать, вмешаться и «спасти» его, спустить дело на тормозах. После того, как мы добьемся нужного результата, пусть дальше занимается пулеметами. Просто немного отодвинуть его от кормушки.

Кстати о пулеметах, их мы естественно заказали. Сейчас в ходу было три основных — картечница Гатлинга, пулемет Максима, и пулемет Браунинга. Я заказал только Максимы.

С Ванновским мы прыгнули выше головы. Его сейчас планируют сделать министром обороны, если говорить нашими словами. Но ничего, главное влезть в драку, а там война план покажет. Основная задача — это перезапуск обеих комиссий, по винтовке и по револьверу.

Помимо всех этих вооружений, началось строительство нашего учебного центра. Строили сразу современные казармы. Я как мог участвовал в планировании. Своих рабочих выделять не пришлось. Все расходы взял на себя город, так что дело двигалось. По хорошему весной уже кое-что будет. По крайней мере надеюсь на это. Так же фон Валь сообщил, что Плеве начал черновую проработку нового уголовного кодекса, как раз это по его части. Несколько раз вызывал для консультаций. Говорили по много часов. Министр вытаскивал из меня все сведения о судебно-исполнительной системе, уголовному кодексу. Любопытно, что таковой полезной книги не оказалось на моем телефоне.

Плеве отлично понимал, что время идет, что нужно принять это все до русско-японской, когда начнется мясорубка. Как-то раз, во время одного из разговоров, он спросил, можно ли избежать этой войны? Я тогда крепко задумался. А действительно, можно ли избежать? В итоге начали думать вместе и пришли к мнению, что по всей вероятности нет. Япония не имеет суверенитета. По сути это очередной филиал Фирмы, разменная карта в интересах серьезных дядь. По бандитскому — торпеда, которую не жалко. Сейчас ее накачивают стероидами и натравят на нас, чтобы ослабить. Потом проделают этот финт второй раз против американцев. Кстати это яркий пример несамостоятельности. Ни одно государство, тем более такое небольшое как Япония, ни за что бы не стала атаковать Перл-Харбор и начинать войну против США. Это заведомый крах. С другой стороны, Япония это супермощная военная держава, с очень жестоким населением. Понадобилось пара атомных бомб, чтобы их успокоить. В этом и проблема — в их дикости. То есть если бы французы колонизировали юго-восточную Азию, как они это делают сейчас, жертвы конечно есть, но под ними все процветает. Если же колонизировать будут японцы, они просто вырежут всех под корень. То что они творили в Нанкине, не поддается осмыслению вообще. Или их отряд 731. Кто не знаком с этими двумя событиями, рекомендую погрузиться. Откроете новый дивный мир для себя.

Местные дурачки считают их желтыми обезьянами. Никто не понимает насколько это жестокий и сильный противник. Когда я рассказал Плеве и Валю про Нанкин и отряд 731, они бросили работу в тот день. Сами виноваты, запретили мне говорить с ними в щадящем режиме. Ничего им полезно, вышибить всю эту дурь про законы войны и прочее.

Япония это как улей с шершнями. Там огнемет нужен, и то пока гнездо выжжешь, всего искусают. Это я и пытался им внушить, чтобы они уже сами влияли на других людей.

По сути, ни одна европейская армия с ними не сравнится по уровню упоротости. Поэтому воевать придется, причем в полный рост. Нельзя позволить им оккупировать Китай и Корею. Причем страны, которые вели Total War, как правило потом дезинтегрировались. Япония полностью перешла под контроль США. Германия тоже. Сами загнали себя в безвыходное положение. Ну или кто-то помог. Сможет ли интересно послезнание помочь в войне с Японией? Безусловно сможет. У меня до сих пор не пропадает ощущение, что я в какой-то игре, потому что перенос в прошлое невозможен с физической точки зрения. Тогда что это? Я иногда задумываюсь, когда сижу один за чашечкой кофе — кротовая нора? Мультивселенная? Галлюцинации умирающего мозга? Или же черный куб как-то сработал? Я достаю его периодически, изучаю. Но ни к чему так и не пришел. Лучший способ не думать об этом — действовать. Пока только одно предположение: он срабатывает в момент крайней опасности, когда уже совсем край, конец. Может быть вот этот физический момент, когда человека разрывает на куски, то есть момент перехода из живого состояния в неживое, вернее даже, предшествующий этому моменту, и есть запуск этого алгоритма, который включает куб. Искусственно такое состояние вызвать трудно. Экспериментировать с пистолетом у виска я не собираюсь. Опять же, если например возить его с собой в портфеле и карету решат взорвать, кинут бомбу под нее, сработает ли перемещение? Или надо непременно держать куб в руках в этот момент, чтобы был физический контакт? Я вздохнул, одни вопросы.

А еще куб означает, что есть еще кто-то. Иная цивилизация. И есть некая связь с ней. Как-то же он попал на Землю. Можно предположить, что это сделали люди из будущего, но такие предположения несостоятельны из-за невозможности перемещений во времени. По крайней мере в прошлое точно. Есть такой «парадокс дедушки», который объясняет невозможность этого.

А если дать человеку куб и застрелить его? Поможет это ему переместиться? Понятно, что я не буду проводить такие эксперименты. Первая мысль — это прожить тут долго, а когда уже буду чувствовать конец, то умирать с этим кубом в руках. Авось еще куда-то закинет. Терять то уже нечего.

Интересно какие еще функции есть у этого артефакта? Не получится ли так, что узнаешь его тайну только при смерти, а там окажутся какие-то невероятные возможности, которые ты упустил.

Ладно, вернемся к Японии. Какой идеальный расклад? А его нет. В боях с ними в любом случае погибнет куча народу. По хорошему нужно уже сейчас создавать в Японии свою агентурную сеть, развивать альтернативный политический центр, накачивать его деньгами, чтобы в нужный момент они совершили там переворот. Это было бы самым умным. Но кто это будет делать? МИД? Смешно.

Недавно отгремели сразу несколько крупных событий. Первая это две свадьбы — Ивана и его вдовушки Ольги, хорошая женщина, недавно только познакомился с ней. И одновременно Лены и Алексея Перфильевых. Лена уже беременна оказывается. В общем гуляли мощно, еле места хватило. Собрались и полицейские и медработники, в том числе и медработницы. И как мне показалось, некоторые перезнакомились между собой. Так что может что и склеится потом.

Так же прошли громкие открытия. Ярко прошло открытие атлетического центра Олимп и его филиал, зал борьбы и бокса Панкратион. Об этом раструбили не только мои газеты, но другие. Так как рекламу я дал везде где только можно. В это времени ярких событий не так много. Вся жизнь в оффлайне, поэтому поглазеть на новинку пришла масса народа. Малыш боялся как бы не разворовали оборудование. Поставил везде дежурить и приглядывать своих бойцов. Но внутрь пускали ограниченно. Было как бы два открытия — одно для официальных лиц, того же фон Валя, и городской администрации.

Что один зал, что другой были оформлены по высшему разряду с зеркалами, новейшим оборудованием и главное баром. Так же были шкафчики и душ.

Для открытия были пошиты первые спортивные костюмы и наконец-то доведена до ума обувь на резиновой подошве. Получилось что-то типа кед. Группа специально обученных ребят занималась на тренажерах перед публикой и фотографами. Да-да, на блочных тренажерах. Оказывается прототипы уже были в это время. Они были предназначены для реабилитации. Мы закупили их и немного переделали. Моей персональной радостью были плакаты, выполненные как Петровым-Водкиным, так и другими художниками, показывающие как правильно делать упражнения. Такие же были и в зале для бокса и борьбы. Я всегда был за наглядную агитацию. Все должно быть изображено, так лучше запоминается.

Сложнее всего было со штангами, вернее с узлами где подшипники. Но ничего, прошло так же как с бритвами. Сидел над душой пока не сделали то, что надо. Уже запатентовали, как и почти все спортивное оборудование.

Моим ноу-хау в обоих залах была Маша, которая вела открытие в новом платье и образе, немного отличающимся от современного. Вернее сказать кардинально отличающимся от норм и понятий. Что вызвало нешуточный скандал, ведь она была в спортивном костюме. Она хотела славы и известности. Она ее получила. Получился двойной удар. Писали как о спортивном зале, так и о девушке в брючном спортивном костюме. Что было просто разрывом шаблона. Что в свою очередь естественно привлекло огромное внимание, так что все абонименты были раскуплены. Так как было заявлено, что в спортивном зале будут заниматься и девушки. Это запустило цепную реакцию и новость обсуждают до сих пор. Спорят, ругают, хвалят, восхищаются и проклинают.

Маша сначала сама была в шоке от нового наряда. Но она уже попала в ловушку из которой нет выхода. Ей нужно было начинать становиться известной. Она сама любительница эпатажа, поэтому быстро привыкнув, она гоняла в этом спортивном костюме по дому. Да, уже по дому. Так как Катерина съехала. Расстались мы полюбовно. Мало того, она сдружилась с Машей, взяла над ней шефство и покровительство, вводила в курс дел, рассказывала всё и обучала.

Был забавный момент. Однажды у нас была сходка в казино. К нам приехали старшие Фризовских и Сампсоньевских. В свою очередь они поглотили другие более мелкие группировки. Принесли деньги, что было заранее обговорено в условиях встречи. Естественно такие вещи не делаются с кондачка и велись предварительные переговоры. Я удивился как они вообще дотянули до этого времени. Дошло до того…что их пехоте уже было просто опасно выходить на улицу, особенно в их хулиганском прикиде. Для боксеров было развлечением догнать и отметелить очередного Апаша. Соответственно грабежи почти исчезли. Исчезла и выручка. В серьезный криминал с налетами и ограблением эта публика не лезла, так как они оставались рабочими и многие продолжали работать на многочисленных производствах.

У Маши был беспрепятственный вход везде, ну кроме моей тайной комнаты. И это отдельный разговор, так как это ее дико напрягало. Даже поругались несколько раз. В общем она зашла в казино, а там сборище самых отъявленных бандитов. Возникла театральная пауза. Все развернулись и уставились на нее. Она на нас, где я сидел в центре всего этого безобразия, а на столе лежали пачки ассигнаций. Молча развернулась и ушла.

А вечером когда ложились спать, она сидела обняв подушку и смотрела в одну точку. Потом понимание пришло к ней и она расширившимися глазами посмотрела на меня.

— Так ты и есть Граф, о котором все говорят?!

Я стоял в шелковом черном китайском халате с драконом на спине, только ухмыльнулся и сказал:

— Долго же до тебя доходило. А затем скривив руки и пальцы как вампир стал надвигаться на нее.

— Ты раскрыла мою тайну и теперь придется тебя убить! Выпить всю кровь!

Она завизжала и бросила в меня подушкой. Потом была борьба, визги и хохот. Именно после этого она начала общаться с Катей более плотно входя в курс дела. И да, дома она ходила теперь в спортивном светло-бежевом костюме с полосками на рукавах и брюках. Правда не с тремя, а с одной. Этот спортивный костюм делал ее совершенно современной. Перенеси ее в 25 год — никто бы не увидел разницы.

Еще крупным делом стало открытие своего издательства «Прометей». Это тоже стало большим событием. Я сдержал слово и все мои журналисты уже были либо главными редакторами своих газет, либо директорами новых изданий. Все они входили в группу Прометей. Точно так же входил туда и Алексей со своим медицинским журналом. Разумеется были и другие медицинские журналы, которые перепечатывали его статьи. Но в своем журнале он был главным редактором. Но главное конечно это был рупор моей пропаганды — гигиены, медицинских новинок, моих изобретений естественно и всего прочего. Все газеты и журналы делали кросс-ссылки друг на друга, что увеличивало охват. Например статью про бритвы мы сначала опубликовали там, подав это как отчасти медицинскую тему, связывающую её с гигиеной. Там же объясняли необходимость бритья, про бактерии и прочее. В общем вели разъяснительную работу. Потом уже тему перехватывали другие газеты. Брали интервью у Перфильева. То есть работал цех на одну цель. Естественно самыми острыми были статьи на политические темы в другом журнале, который пользовался бешеным успехом. Я о нем уже подробно рассказывал.

Сейчас ведутся переговоры о покупке заштатной газетенки VOGUE. А пока Катя собирает свою команду. Скоро начнем. Так же в ближайших планах основание крупного литературного журнала, который будет главным в России. Там будут печататься поэты серебряного века, Чехов и многие другие. Это будет и общеобразовательный проект для населения и гуманитарный, так как многие хорошие писатели и поэты испытывают сильные финансовые затруднения. Главным же я планирую помочь Розанову, Василию Васильевичу. Великому русскому писателю и философу, который умрет в нищете при советах, сразу после революции.

Собственно сразу после открытия издательства ему уже поступило предложение о сотрудничестве. Планы у меня были огромные. Главное, я хотел начать издать весь блок античной литературы. В первую очередь Апологию Сократа Платона, Лукреция, О природе вещей и многое другое. Для этого нужны были переводчики, а Розанов как раз занимался такими переводами. Так что он будет обеспечен работой и деньгами на годы. Заодно сможет без проблем издавать там и собственные книги.

Наконец-то приехал Ладыгин со своей командой. Я долго состоял с ним в переписке, обсуждая все детали сотрудничества. В частности одним из проектов у меня была электрификация и телефонизация. Вообще все что связано с электричеством, строительство тепло-электростанций и гидроэлектростанций. Построили под это дело целый корпус на территории Торнтона. Благо земли там было много. В общем целый КБ Ладыгина. С городом с помощью моих связей получится договориться. Я планировал выйти на жирные контракты. Все хорошо заработают. Кроме того, Ладыгин же довольно долго жил за границей, где у него осталось куча контактов, которые тоже нам пригодятся.

Встретился с Сергеем Ивановичем Мосиным. Сейчас он был начальником Сестрорецкого оружейного завода. Мы с ним тоже переписывались. Долго проговорили, встречались тут у меня. Я провел его в наш тир, где при тире была уже небольшая оружейная мастерская. Местные левши что-то пытались делать сами. Там же был и оружейный склад. Я подготовился заранее и разложил все новинки мирового стрелкового дела. С чем-то Мосин был знаком, но с большей частью нет. Он буквально вцепился в маузер. Вместе с ним разобрали один. Хорошо что я уже научился это делать. Немцы как обычно, все усложнили насколько это было возможно. В итоге я разумеется его и подарил Мосину, для чего в целом и заказывал. Для оружейника это было аналогом яйца Фаберже. Мосин внимательно рассматривал все образцы. В итоге попросил на время почти все по одному экземпляру для изучения. Естественно я дал. Так же обсуждали и его винтовку. Я делал многочисленные замечания — что хотелось бы поменять и улучшить. Сергей Иванович внимательно слушал, кивая головой. Потом сказал, что о части из этого думал сам, но не дали сделать. На что я ответил, что возможно в скором времени произойдут некоторые изменения и будет пересмотр конкурса. Вернее не пересмотр, а комиссия решит, что необходимо внести дополнительные изменения. Про то, что откажутся от деталей Нагана, говорить не стал, так как сам был в этом не уверен до конца. Я имею в виду, что всё пройдет по плану и жандармы смогут прогнуть армейцев.

В конце пересказал ему в своей интерпретации диалог с фон Валем по поводу открытия исследовательского центра на базе Сестрорецкого оружейного завода под руководством Мосина. Сергей Иванович удивился, задумался, но разумеется согласился. На что я предложил ему начать проработку проекта — оборудование, смета, сотрудники и так далее. Чтобы как закончит сразу направлял его в канцелярию градоначальника. Там рассмотрят в приоритетном порядке. Естественно инициатором должен быть сам Мосин. Расстались друзьями. Оружейник нагруженный новинками, счастливый отправился к себе. Думаю сейчас ночь спать не будет, изучая досконально все модели. Напоследок закинул ему предложение о начале разработки нового промежуточного калибра семерки. Чем не мало его удивил. Сказал что закажу партию винтовок под этот калибр, разумеется со всеми изменениями. Новая задача всегда влечет. Тут же у профессионала зажигается мысль и он уплывает, погружается в размышления. Долго расспрашивал про этот патрон. Объяснил ему несколькими факторами, что у меня тут много молодежи и им бы чего полегче, чем винтовочный. Ну и привел реальные примеры применения и дистанций. Сравнил с калибром 6,5 который тоже не плох. Как раз для этого и нужно организовать ваш исследовательский центр. Так же к новой винтовке обязательным будет усовершенствование формы пуль. Пора уже отходить от круглых в пользу остроносых. Мосин нашел во мне как благодарного слушателя, так и весьма сведущего в оружейном деле человека, энтузиаста. Поэтому нам было легко. Думал вываливать все карты или нет — а была ни была.

— Сергей Иванович, у меня для вас еще кое-что есть.

— Весь внимание, Андрей Алексеевич!

Я полез в сейф и достал оттуда кофр. Там была винтовка Винчестер модель 1892 с оптическим прицелом Malcolm. Да пока длинный громоздкий, с самопальными креплениями прицел, но лучше чем ничего. По нынешним временам это что лазерный бластер. Супер новинка.

— Ой-йо-ей! Дайте взглянуть!

— Если честно, Сергей Иванович, прицел так себе. Но я другое хотел сказать — что вот эта идея её необходимо развивать. За ней будущее. Вот у меня есть еще прицел Фидлера. Я вообще стараюсь скупать все новинки. США сейчас отстают от Европы, а мы еще и не начинали.

— Ваша правда. Много слышал про эти прицелы. Даже кое-что попадалось. Но действительно еще ни не начинали. Тоже предлагаете заняться?

— Да тут не вам, а надо оптиков собирать и давать им задачу. А вам да, тоже будет задача — думать о креплении. Рано или поздно но это станет необходимостью.

— Думаете на все винтовки будут ставить? Это же очень дорого. Наши никогда на это не пойдут.

— Нет конечно. Должны быть специально отобранные винтовки еще на заводе. Так же как и специальные патроны с улучшенным порохом. Вот на них и будут устанавливаться такие прицелы.

— Хорошо звучит! Да в этом случае может сработать.

— Да, это дело не близкое, но думать об этом надо. В первую очередь нужно искать специалистов, нанимать за границей, где угодно. Но создавать свое. Нам необходимо в первую очередь создавать свою конструкторскую школу, Сергей Иванович. Надеюсь под вашим руководством все получится.

Проводив воодушевленного Мосина, я снова вернулся к оружию. Осмотрел все внимательно. Вздохнул, погладил Шмидта-Рубина по цевью. Наедине с оружием я расслабляюсь. Оно меня успокаивает. Могу долго сидеть, протирать его, щелкать затвором. Это лучшая музыка, бальзам для ушей, когда все чисто смазано — идеальный механизм. Взял в руки прицел Цейса. Он уже лучше чем американский, но еще далек от того что надо. В оптике я не разбирался совсем. Помнил что должны открыть там что-то, какой эффект или расположение этих линз, после которого и начнется эпоха компактных прицелов. Но что это такое, я к сожалению понятия не имел. Всегда есть проверенный вариант — собрать специалистов в одном месте, дать им денег и задачу. Что-то да получится. Это что-то уже доведут до ума. Это единственная рабочая схема. И желательно сделать это у нас. Разумеется я уже написал и Цейсу и американским производителям, что куплю у вас крупную партию если вы кое-что поменяете. По сути это и есть техническое задание. Забрасываю спиннинг везде где только можно. Бью по площадям на удачу.

Когда заказывал оружие из Америки, мне сильно помог Браунинг. Мы с ним очень хорошо ладим. Как я понял, он довольно одинок, несмотря на то, что у него больше двадцати братьев и сестер. Он из мормонской среды. Вот тоже вопрос сектантов. С одной стороны от них вред, с другой поднимают рождаемость. Как найти баланс для государства? Спросите в чем вред — в диаспорах, в противопоставлении себя государству. Они выстраивают собственные независимые от федерального правительства структуры, причем достаточно враждебные. И в критический момент ударят в спину. Как было в России со старообрядцами.

Так вот, Браунинг нашел во мне очень благодарного слушателя, с которым очень много делился, в том числе и идеями об оружии. Удивительно насколько он опережал свое время в своих идеях. Никто этого не понимал, не находил поддержки. Например именно он изобретет дробовик полуавтомат, к которому привык каждый охотник. Сейчас люди только головой крутят — типа зачем это нужно. А я поддерживаю, привожу примеры где это может использоваться.

Сразу из Германии, когда формировался мой заказ, вернее какими-то людьми фон Валя, я отправил один из опытных образцов Маузера Браунингу. То есть он был первый человек в США который его увидел. У него идеи роятся по поводу всего оружия. Так в жизни и было — он проектировал все, от пистолетов до пулеметов и авиационных пушек. Сейчас он активно размышлял об автоматических пистолетах. Первая модель удачная выйдет уже через четыре-пять лет. И все, после этого начнется эпоха автоматики. Именно он это начнет. Гений, что тут скажешь.

Если все сладится с Николаем и получится найти общий язык, буду просить за него. Я готов ему полностью завод построить, только чтобы он продолжал работать. На сколько я помню и Браунинг и Мосин умерли от какой-то ерунды. Вот этого тоже хотелось бы избежать. Построить при МГБ ведомственную больницу и обязать их проходить регулярное обследование.

Да, мечты мечты. Так вот о чем то бишь я. Когда заказывал из Америки, разумеется заказал классические револьверы Кольт-Миротворец. Для удовольствия, для коллекции и на подарки.

Вызывал к себе фон Валь. У них сейчас с Плеве идея фикс — вытянуть меня на верх. Невместно им видите ли общаться с городовым. Поэтому они разработали схему для зачисления меня в военный вуз и окончания его экстернатом, естественно без моего участия в этом. Разумеется все было не так просто, даже на этом уровне нельзя было купить корочку. Но был путь. То есть я подал документы вне очереди кому надо, и их разумеется приняли. Дальше мне предстояли занятия с репетиторами, но тоже для галочки, для вида. Я так и сказал Плеве и Валю, что сам я и даже с помощью репетиторов ни за что не сдам ваших экзаменов. Люди в будущем из-за технических средств настолько отупели, что даже и браться не стоит. Бесполезно. Поэтому ищите людей кто бы мог закрыть глаза и проставить все экзамены. Я вам не вундеркинд какой.

Не надо думать, что Плеве и Валь были какими-то образцами честности и порядочности. Люди на таких должностях во все века и времена решали вопросы. Им заносили, они помогали. Это не коррупция, просто так устроена система. Причем везде, в любой стране. В Российской империи всё это цвело и пахло. Что не мало упрощает жизнь. Всегда можно найти подходы и решить проблему. В моем дальнейшем продвижении они были можно сказать кровно заинтересованы. Чиновники делали на меня ставку как на связного с Императором. Если у нас получится продуктивный контакт. Но и без того я сделал для них столько сколько не делал никто. По сути спас жизни им и их близким, спас карьеры. Они были по-настоящему признательны, бескорыстно. Хотя разумеется был и политический расчет, да и экономический. Тут не барышни собрались, все все понимают. Так и фон Валь понял куда я веду во всей этой теме с Мосиным. Не дурак. Откаты от этого дела должны были быть огромными.

У меня был сложный случай, но не для министра. Дело в том, что без образования мой карьерный рост ограничивался девятым классом табели о рангах и все, дальше не прыгнешь. Поэтому они посовещались и выстроили целую систему. У них в свою очередь тоже было много лично им обязанных людей на разных должностях. Рука руку моет. Поэтому они сначала мне сделали задним числом аттестат реального училища, варианта гимназии, но попроще. Подправили мою биографию, помогли с документами. Кому, если не полиции этим заниматься?

Теперь же они точно так же оформили мне диплом Императорского училища правоведения. Это была их полицейско-жандармская вотчина, поэтому проблем с этим не возникло.

Вообще по нормальному в росте чинов минимум два года, а то и пять и более лет. Но если ты не любимчик. Почему все стремятся жениться на дочке генерала? Вот именно поэтому. Если человек свой, его тянут. Это происходит в любом ведомстве. Иногда доходит до абсурда, когда можно встретить двадцатипятилетних полковников медалистов.

Кстати по поводу медалей. Медали и ордена значительно упрощают карьеру. Здесь эта система работала совершенно иначе. В совдепии медаль и орден равнялась собачьей или шоколадной медали — ноль. Здесь же орден это закрытый клуб, пожизненная пенсия, особое обращение и свой круг. Плюс практически автоматический переход в следующий чин, во всяком случае сокращение срока почти в два раза. Зависит от многих факторов.

До декабря фон Валь уже прощался со своей должностью и готовился к ссылке на губернаторство в Вильно, то есть в Вильнюс. К черту на рога. Но я со своим проектом по реформе полиции и циркулярному розыску спас его. Фон Валь сейчас занимался тем, что подбирал свою команду, так же как Плеве. По моей рекомендации они вытребовали перевод в столицу для Кошко, гениального русского сыщика. Надеюсь в скором времени с ним познакомиться. В общем сейчас в верхах полиции шли перестановки. Собиралась комиссия для разработки закона о полиции. Плеве уцепился за это. Идеей фикс у него было ужесточение уголовного законодательства, чтобы максимально жестко настолько это возможно затянуть гайки. Ему противостояла либеральная партия, как это обычно бывает. Как бы то ни было процесс шел и надо сказать шел достаточно активно. Оба моих визави были настроены максимально серьезно.

Разумеется мы все были люди взрослыми и сюрпризы не любили. То есть мы сидели втроем и думали, прикидывали как лучше сделать, чтобы мое повышение было максимально быстрым. Их это тоже заботило. Например этот проект полиции которые они предложили Государю был ключевым. И как только они его проведут, сами получат нехилые награды и повышения. Ну и околоплавающие заодно.

В общем решили поступить так. За дело инкассаторов дали мне Орден Святого Станислава 3-й степени с мечами и бантом. Дело Ульянова и их ячейки террористов социалистов оценили по выше. Но поскольку все засекретили, то рескрипт о награждении был уже тайным. В итоге за дело Торнтона, как я называл его, выдали мне Орден Святой Анны 3-й степени с мечами и бантом. Что автоматически означало личное дворянство. В итоге чином я сравнялся с Савельевым, получил Титулярного советника. Сейчас это было максимум возможного.

Была открытая и закрытая часть награждений. В целом я знал что будет происходить. Мы это тоже обсуждали. Как и просили я заблаговременно подал бумаги на всех участников последних безобразий. Так что собралась не маленькая такая толпа, для чего выделили целый зал для приемов.

То что спасские были в шоке ничего не сказать. Все старшие во главе с Фомой несколько раз ко мне подходили в непонятках. Все думали что это ловушка, какой то подвох, что их готовятся арестовать. Пришлось немного приоткрыть карты. Так и так.

— Тебя же видели в больнице? Ну вот. После, меня допрашивали что и как, вот и выплыло все на верх, Фома. Да ты не менжуйся, все нормально будет. Ты же теперь купец, предприниматель. Вот и готовься входить в общество. Дадут медаль тебе и денег, грамоту какую. Может почетного гражданина получишь.

Братва только головой крутила не веря.

Так и получилось. Особенно сильный удар был по дамскому обществу Лавры. В первую очередь это Катерина и Марфа. Естественно я их тоже внес в списки. Поэтому готовились, шили платья. Марфу я лично за руку водил к Мохову. Удивительно как некоторые люди раскрываются в своей среде. Но при виде больших людей или чего-то нового грандиозного совершенно теряются. Так и Марфа Владимировна Новикова потеряла дар речи, когда лично фон Валь повесил ей на грудь весьма не маленькую кстати на ее красивое черное с бархатом платье из новой коллекции золотую медаль за усердие. Она потеряла дар речи. Но в итоге все таки собралась и сделала все как положено. Позже пришедши домой — а жила она сейчас в роскошных для этого времени, вернее для Лавры покоях покойного управляющего Мухина, где раньше жил Крутов. Марфа зашла, закрыла за собой дверь, оглядела себя в большое зеркало и тут ее отпустило. Она села на кресло и разрыдалась. У нее случилась буквально истерика от всего произошедшего. От этого собрания, от красоты бального зала, где она побывала впервые, от вида начальства. Но главное от столь стремительного роста и признания ее заслуг. Несмотря на жесткость и в чем-то жестокость, в глубине души это была ранимая чуткая женщина. На долю которой выпало не мало бед и испытаний. Она то и дело терла глаза уже мокрым платком до сих пор не веря во все происходящее.

Очень многие из полицейских, кто участвовал в деле инкассаторов, получили золотые медали. Иван, братья Фроловы и другие подросли в чинах. Савельев тоже получил свое. Он сейчас плотно работал с фон Валем, был уже в его команде. Работали над моим проектом центра подготовки. Он получил Орден Святого Станислава 3-й степени (без мечей). Естественно он ожидал повышения по службе, после завершения строительства и начала работы этого центра. Проект был большой и значимый, за которым следили многие, в том числе и Николай.

Братва, в частности Фома и Аристарх получили золотые медали. Что для них как купцов означало перевод в следующую гильдию. Это было важное и серьезное продвижение. Большинство получило серебряные медали. Но некоторые по совокупности заслуг, в частности за спасение погибавших, получили золотые медали за усердие. Фон Валь надо отдать ему должное действительно постарался и не забыл никого. Пол лавры стояло рядами в зале. А фон Валь сверяясь со списком ходил и прикалывал медали. Наверное это было первое в таком роде массовое награждение. Но в целом для администрации это не было удивительным. Сами они естественно себя не забыли и за наши дела тоже себя наградили. Не без этого, ну да мне не жалко. После награждения многочисленные экипажи отправились обратно в Лавру, где нас всех ждал грандиозный банкет.