«Хранитель времени» – завораживающая притча о Времени и Человеке. Жизнь – величайший дар, полученный человеком от Бога, – и каждый день, прожитый нами зря, каждая минута, растраченная нами впустую, падают на чашу весов, меряющих человеческие грехи. Цена времени равна цене жизни. Как мы ценим время, так и Тот, кому открыто прошлое и будущее, оценивает жизнь нашу и выносит ей окончательный приговор. И об этом, напоминает нам автор книги, никогда не следует забывать.
v 1.0 – создание документа – (unknown)
v 1.01 – дополнительное форматирование – (Colourban)
Эта книга о времени посвящается Жанин – той, кто придает смысл каждой минуте жизни
Человек сидит в пещере, уткнувшись подбородком в ладони.
Он совсем один.
У него длинные волосы и борода до колен.
Человек закрывает глаза. К чему-то прислушивается. Из озерца в углу пещеры доносятся голоса. Они звучат не умолкая.
Это голоса людей на Земле.
Им нужно лишь одно – время.
Один из голосов принадлежит Саре Лемон. Она совсем еще девчонка, школьница, едва начавшая взрослеть. Растянувшись на кровати, Сара рассматривает фото в мобильнике. На снимке симпатичный мальчик с вихрами кофейного цвета.
Скоро она с ним увидится. Сегодня в половине девятого.
– Восемь тридцать! Восемь тридцать! – возбужденно восклицает девочка.
Что же надеть на свидание? Черные джинсы? Блузку без рукавов? Нет, только не эту. Сара терпеть не может свои руки.
– Мне нужно больше времени, – бормочет она.
В хор вступает Виктор Деламот. Очень обеспеченный и очень пожилой, ему уже за восемьдесят. Он сидит у врача в кабинете. Рядом жена. Смотровой стол покрыт белой бумагой.
– Мы мало что можем сделать, – негромко говорит доктор.
Месяцы лечения не помогли. Опухоль не уменьшилась. Почки не справляются.
Супруга Виктора пытается что-то сказать, но судорожно сглатывает. Он откашливается, как будто у них с женой одно горло на двоих.
– Грейс хочет спросить… сколько времени у меня осталось?
Его слова, как и ропот Сары, воспаряют к далекой пещере. Их слышит сидящий там одинокий бородатый человек. Кто он? Седое Время.
Вы, наверное, думаете, что это миф, забавная картинка с новогодней открытки – эдакий древний изможденный старец, старше всех на планете, который не выпускает из рук песочные часы? Ошибаетесь, Седое Время существует на самом деле и в действительности он не способен стареть. Косматая борода и ниспадающие волнами волосы (это признаки долгой жизни и необязательно близкой смерти) скрывают стройное тело, гладкую, лишенную морщин кожу, неподвластные тому, чем он управляет.
Давным-давно, прежде чем прогневить Бога, Седое Время был обычным человеком, обреченным умереть, когда его дни подойдут к концу.
Теперь же у него иная судьба: сосланный в пещеру, он должен выслушивать обращенные к нему мольбы всего мира – в течение долгих-долгих минут и часов, лет и столетий.
Изгнанник здесь уже целую вечность. Он оставил всякую надежду на избавление. Но часы бьют для каждого из нас – беззвучно, где-то вдалеке. Придет свой срок и для него.
Скоро Седое Время получит свободу. Чтобы вернуться на Землю и завершить начатое.
История о сути и смысле времени началась очень давно, на заре человечества. Ее герои – мальчик и девочка, бегущие босиком вверх по склону холма. Он пытается догнать ее. Между девочками и мальчиками подобное происходит часто.
Для этих двоих так будет всегда.
Мальчика зовут Дор. Девочку – Алли.
Они очень юны, и разница между ними пока едва заметна: у обоих одинаковый рост, высокие детские голоса, густые темные волосы, забрызганные грязью лица.
Алли на бегу оборачивается к Дору и улыбается. Чувство, которое она испытывает, – первое волнение любви. Она хватает камушек и высоко подбрасывает его. Он летит в сторону преследователя.
– Дор! – кричит она.
Гонясь за подругой, мальчик считает вдохи и выдохи.
Он первый человек на Земле, делающий попытки считать, придумывать числа. Начал он с того, что поочередно соединял вместе два пальца и каждому сочетанию придавал наименование и значение. Вскоре он считал уже все, что попадалось ему на глаза.
Дор ласковый, послушный мальчик, при этом мыслит он глубже, чем окружающие. Он не такой, как все.
На раннем этапе истории человечества один, не похожий на других ребенок способен изменить мир.
Именно поэтому Бог за ним наблюдает.
– Дор! – зовет Алли.
Мальчик поднимает глаза и улыбается – он всегда улыбается Алли, – и к его ногам падает камень. Дор склоняет голову набок, и у него возникает мысль.
– Брось еще один!
Алли швыряет камень высоко вверх. Дор загибает пальцы: название для первого, название для второго…
– Аррганп!
Сзади его атакует Ним – мальчик куда более крупный и сильный. Он издает победный клич, упираясь коленом в спину Дора.
– Я царь!
Все трое смеются.
И снова бегут.
…Попробуйте представить цивилизацию, жители которой не следят за временем. Вряд ли у вас это получится. Вы знаете, какой сейчас месяц, год, день недели. На стене вашего дома или на приборной доске автомобиля есть часы. В ежедневнике, в календаре вы отмечаете, когда предстоит пойти на банкет или в кино.
Но окружающий мир не имеет понятия о времени. Птицы не могут опоздать. Собаки не поглядывают на циферблат. Олени не переживают из-за того, что стали на год старше.
Только человек отмеряет мгновения жизни, пристально наблюдает за ходом часов.
Поэтому мы испытываем парализующий страх, неведомый всем прочим существам, – страх, что время истечет.
Сара Лемон боится не успеть на свидание. Она выходит из душа и подсчитывает в уме, сколько ей нужно на сборы. Двадцать минут, чтобы высушить волосы феном, полчаса на макияж, столько же на выбор наряда, пятнадцать минут на дорогу.
«Восемь тридцать, восемь тридцать!» – твердит она про себя.
Открывается дверь спальни. Это мать Сары, Лоррейн.
– Милая?
– Мам, тук-тук!
– Ладно. Тук-тук!
Лоррейн окидывает взглядом кровать. На ней разбросаны вещи, из которых Сара собиралась составить подходящий комплект, – две пары джинсов, три футболки, белый свитер.
– Куда ты идешь?
– Никуда.
– С кем-то встречаешься?
– Нет.
– Ну что ж, белый тебе к лицу…
– Мам!
Лоррейн вздыхает, поднимает с пола мокрое полотенце и выходит.
Сара подскакивает к зеркалу. Она пытается увидеть себя глазами мальчика. Надавливает на жировую складку у себя на талии. Брр.
«Восемь тридцать, восемь тридцать!» – мысленно повторяет девочка.
Нет уж, белое она точно не наденет.
Виктор Деламот не в силах сопротивляться панике. Он знает, что дни его сочтены.
Они с женой выходят из лифта и открывают дверь в свой пентхаус.
– Дай мне твое пальто, – говорит Грейс.
Она вешает его в шкаф.
Тишина. Виктор, опираясь на палку, ковыляет по прихожей, которую украшает большой холст французского мастера. Деламота мучает пульсирующая боль в брюшной полости. Ему нужно принять таблетку. Он заходит в кабинет, где стоит огромный стол красного дерева. Повсюду книжные полки, уставленные плакетками.
Виктор вспоминает слова доктора: «Мы мало что можем сделать». Значит, он недолго протянет… Сколько? Месяцы? Недели? И все, ему конец? Нет, такого не может быть.
Раздается стук каблуков – это Грейс расхаживает взад-вперед по кафельному полу. Виктор слышит, как она набирает номер.
– Рут, это я, – говорит жена.
Ясно, она звонит своей сестре.
Грейс понижает голос:
– Мы только что вернулись от врача…
Виктор падает в кресло. Неужели пора подвести итог убывающей жизни? Он чувствует, как каждый выдох исторгается у него из груди с сиплым звуком, словно кто-то выдавливает оттуда воздух. Лицо больного искажается. Глаза его наполняются влагой.
Дети вырастают, и судьба указывает им дальнейший путь. Настал черед Дора, Нима и Алли – троих ребятишек, резвившихся на склоне холма.
Ним превратился в высокого широкоплечего юношу. Он с малых лет помогал своему отцу, строителю, подносил ему сырцовые кирпичи, и ему всегда нравилось, что он сильнее сверстников. Власть над другими – вот что влечет его более всего.
Алли удивительно похорошела, и тогда мать посоветовала ей заплетать темные волосы в косу и ходить опустив глаза, дабы ее красота не пробуждала в мужчинах дурных намерений. Скромность стала для Алли защитой.
Ну а Дор?
Что ж… Дор остался верен своему призванию – он измерял количество вещей. Помечал камни, делал зарубки на палках, раскладывал прутики, гальку – все, что можно было посчитать. Думая о числах, он нередко впадал в мечтательное состояние, поэтому старшие братья не брали его с собой на охоту.
Предоставленный самому себе, мальчик бродил по окрестностям, нередко взбираясь на холмы вместе с Алли. Его пытливый разум служил ему путеводной звездой, и тайны мира манили его к себе.
А потом, одним жарким утром, случилось нечто странное.
Дор сидел на кочке, озабоченный тем, чтобы половчее воткнуть в грязь палку. Наконец она встала вертикально. Тень от нее была довольно четкой благодаря ярко светившему солнцу, и взгляд подростка задержался на ней. Дор положил камень на краешек тени и задумался, что-то напевая под нос. Его мысли, как всегда, занимала Алли. Они были друзьями с детства, но теперь он стал выше ее, а она… Весь ее облик излучал такую нежность, что Дор испытывал прилив слабости, когда Алли поднимала глаза и их взгляды встречались. У него прямо ноги подкашивались.
Вдруг его грезы прервало жужжание.
– Ах, – вздохнул он, отмахнувшись от назойливой мухи.
Когда Дор снова взглянул на палку, тень уже не доходила до камня. Мальчик подождал немного, но она стала еще короче, поскольку солнце поднялось выше. Тогда Дор решил оставить все как есть и вернуться сюда на следующий день. Завтра мгновение, когда тень коснется камня, будет… точно таким, как сегодня.
В сущности, подумал Дор, совпадение кончика тени от палки и камня должно повторяться ежедневно. Он решил назвать это мигом Алли, который каждый день будет служить напоминанием о ней.
Дор хлопнул себя по лбу, гордясь своим открытием.
Вот так человек начал вести счет времени.
Муха снова зажужжала над головой Дора. Подросток хотел было ее прогнать, но на сей раз случилось нечто невероятное – она вытянулась в длинную черную полосу, упирающуюся в темное пространство.
Из мрака шагнул старик, закутанный в белое одеяние.
Глаза Дора расширились от ужаса. Он попытался убежать, закричать, но ноги его не слушались, а язык словно присох к гортани.
В руке у старца был золоченый деревянный посох. Он ткнул им в палку, вкопанную Дором, и она поднялась из грязи, превратившись в осиный рой. Осы образовали новую границу темноты, которая раздвигалась, подобно занавесу.
Старик шагнул за этот занавес и исчез.
Дор бросился бежать.
Он никогда никому не рассказывал об этой встрече. Даже Алли.
До тех пор, пока всему не пришел конец.
Время можно найти в самом неподобающем месте, например в комоде. Сара полезла туда за черными джинсами, а вместо этого в груде вещей у задней стенки выдвинутого ящика обнаружила свои первые часы – фиолетовые «Свотч» с пластиковым ремешком. Родители подарили их Саре на двенадцать лет.
А два месяца спустя они развелись.
– Сара! – зовет ее снизу мать.
– Что? – кричит в ответ дочь.
Когда отец с матерью разъехались, Сара осталась с Лоррейн. У той вошло в привычку обвинять во всех жизненных неурядицах Тома, своего бывшего. Девочка сочувственно кивала. Но каждая из них в глубине души надеялась, что Том когда-нибудь вернется: Лоррейн хотела, чтобы он признал свою вину, а Сара – чтобы он ее спас. Ни того ни другого не произошло.
– Что, мама? – снова кричит Сара.
– Тебе машина нужна?
– Не нужна.
– Что?
– Мне машина не нужна!
– Куда ты идешь?
– Никуда!
Сара смотрит на фиолетовые часы. Они еще идут: сейчас шесть часов пятьдесят девять минут.
«Восемь тридцать, восемь тридцать!» – словно тикает в голове.
Она закрывает ящик и приказывает себе: «Соберись!»
Ну где же, где ее черные джинсы?
Виктор находит время в ящике стола. Он достает свой ежедневник и изучает расписание на завтра. На десять утра намечено заседание правления, в два часа будет селекторное совещание с аналитиками, в восемь вечера предстоит обед с директором бразильской компании, которую Деламот покупает. Хорошо, если хватит сил хотя бы на одну встречу, судя по его нынешнему самочувствию.
Виктор глотает таблетку. Раздается звонок в дверь. Кого это принесло в такой час? Он слышит, как Грейс идет открывать, и бросает взгляд на письменный стол, где стоит их свадебная фотография: оба молодые, здоровые, ни опухоли, ни почечной недостаточности.
– Виктор?
Грейс входит в кабинет, следом появляется большое электрическое инвалидное кресло – его толкает перед собой человек из сервисной компании.
– Что это? – спрашивает Деламот.
Жена вымученно улыбается.
– Мы ведь договорились, помнишь?
– Мне это пока не нужно.
– Виктор…
– Я сказал, не нужно!
Грейс поднимает глаза к потолку.
– Просто оставьте кресло здесь, – говорит она сотруднику фирмы.
– В прихожей, – приказывает Виктор.
– В прихожей, – повторяет Грейс.
Она выходит вслед за посетителем.
Виктор закрывает ежедневник и трет свой живот. Он думает о том, что сказал доктор: «Мы мало что можем сделать».
Он должен сделать хоть что-то.
Пришел день, когда Дор и Алли связали себя брачным обетом. Теплым осенним вечером они обменялись свадебными подарками у алтаря. Волосы Алли покрывала легкая накидка. Окропив голову невесты благовониями, Дор провозгласил: «Она моя жена. Я наполню ее фартук серебром и золотом». Таков был ритуал в те времена.
Волна счастья затопила сердце Дора, когда он назвал Алли женой. Его охватил глубокий покой. С детских лет она была для него как небо – всегда рядом. Только Алли могла отвлечь его от счета. Она приносила ему воды из великой реки, садилась рядом и мурлыкала нежную мелодию, а он прихлебывал из чашки, уставившись вдаль, и время для него текло незаметно.
Теперь они навсегда вместе. Несказанная радость наполняла молодого супруга. Он посмотрел на серп луны, мерцающий сквозь облака, и это мгновение брачной ночи, осиянной волшебным светом, навсегда запечатлелось в его памяти.
У четы родилось трое детей – сын-первенец и две дочери. Семья жила в доме отца Дора, а рядом стояли еще три жилища, выстроенные из лозы и обмазанные глиной. В древности все поколения рода обретались под одной крышей. Сын мог отделиться от родителей лишь тогда, когда ему выпадало счастье разбогатеть.
Однако Дор большого добра не нажил. Он так и не наполнил фартук Алли серебром и золотом. Козы, овцы и быки принадлежали его братьям или отцу, который не упускал случая задать Дору трепку, ведь тот тратил время на свои дурацкие замеры. А мать часто плакала, видя, как сын сгорбился над работой. Ей казалось, что боги создали его хилым.
– И почему ты не похож на Нима? – вопрошала она.
Ним стал могущественным властителем. У него были несметные богатства и множество рабов. Он начал сооружать грандиозную башню, и иногда по утрам Дор и Алли проходили мимо нее вместе с детьми.
– Ты вправду играл с ним, когда был мальчиком? – спросил как-то раз сын у Дора.
Тот кивнул. Алли взяла мужа за руку:
– Ваш отец куда быстрее бегал и ловчее взбирался на холм.
– Мама всегда была впереди всех, – улыбнулся Дор.
Дети засмеялись и стали хватать ее за ноги.
– Если он так говорит, значит это правда, – сказала Алли.
Дор начал считать рабов, работающих на строительстве Нимовой башни, но пришлось остановиться, ибо кончились числа. Он подумал о том, как по-разному сложились их жизни – его и друга детских игр.
В тот же день, чуть позже, Дор сделал зарубки на глиняной дощечке, чтобы отметить путь солнца по небу. Когда дети захотели поиграть с инструментами отца, Алли нежно отстранила их пальчики и поцеловала их.
История об этом умалчивает, но за свою жизнь Дор, пусть иногда поверхностно, занимался всеми способами измерения времени, которые впоследствии наука приписала другим.
Задолго до появления египетских обелисков он научился ловить тени. Греческих клепсидр не было и в помине, когда Дор стал определять время с помощью воды. Именно он изобрел солнечные часы и создал первый календарь.
«Он опередил свое время», – говорят в этом случае.
Это по праву относится к Дору. Он был первым.
Рассмотрим само слово «время».
Мы используем великое множество фраз, в которых оно встречается. Проводить время. Тратить время. Убивать время. Терять время.
В должное время. Самое время. У вас есть на это время. Беречь время.
Долгое время. Как раз вовремя. Время вышло. Помните о времени. Приходите вовремя. Уделите время. Засеките время. Тяните время.
Выражений со словом «время» столько же, сколько минут в сутках.
Однако в далеком прошлом для всего этого не было обозначения. Потому что никто не вел счет времени.
Но тут явился Дор.
И все изменилось.
Однажды, когда дети Дора и Алли подросли и могли уже самостоятельно бегать по холмам, супругов навестил царь Ним, друг детства.
Он взял в руки чашу. Возле донышка была маленькая дырка.
– Что это? – спросил Ним.
– Это мерка, – ответил Дор.
– Нет, Дор, – расхохотался царь. – Это просто дырявая посуда. Если ты наберешь в нее воды, она прольется.
Хозяин не стал спорить с гостем. Да и мог ли он? Пока Дор возился с костями и палками, Ним возглавлял набеги на соседние деревни, отбирал у людей имущество, приказывал им следовать за собой.
Этот визит, первый за долгие месяцы, очень удивил Дора – еще бы, его скромное жилище удостоил посещением сам царь. Властитель был облачен в пышную шерстяную мантию, выкрашенную в пурпур, цвет богатства.
– Ты знаешь о башне, которую мы строим? – поинтересовался Ним.
– Ничего подобного я еще не видел, – склонил голову Дор.
– Дружище, это еще только начало. Она вознесет нас к небесам.
– Зачем?
– Чтобы победить богов.
– Свергнуть их?
– Да.
– А потом?
Ним гордо выпятил грудь:
– Потом я буду править землей с неба.
Дор отвел взгляд.
– Присоединяйся к нам, – предложил царь.
– Я?
– Ты умный – я помню это еще с детства. Ты не безумец, как некоторые считают. Твое знание и эти… штуки, – указал он на инструменты, – помогут мне сделать башню более мощной.
Дор пожал плечами.
– Покажи мне, как они работают.
До самого вечера Дор объяснял гостю свои идеи. Он показал Ниму, как тень от палки совпадает с его отметками и как с помощью зарубок на ней разделить день на части. Затем выложил свою коллекцию камней, которыми отмечал фазы Луны.
Царь мало что понял из рассказанного Дором. Он качал головой и настаивал на том, что боги солнца и луны находятся в вечном противоборстве, чем и объясняется их восхождение и падение. Власть – вот что имеет значение. И он, Ним, захватит ее, когда башня будет построена.
Дор слушал, но не мог себе представить, как Ним штурмует облака.
Когда их беседа закончилась, гость схватил одну из палок.
– Это я беру с собой, – сказал он.
– Погоди…
Ним прижал ее к сердцу:
– Сделай другую. Принесешь ее, когда придешь помогать на строительстве башни.
– Я не могу тебе помочь, – прошептал Дор, опустив глаза.
Ним заскрежетал зубами:
– Почему?
– У меня своя работа.
– Делать дырки в чашах? – рассмеялся царь.
– Это далеко не все.
– Второй раз просить не буду.
Дор ничего не ответил.
– Дело твое, – выдохнул Ним и шагнул к порогу. – Но тогда ты должен уехать отсюда.
– Уехать?
– Да.
– Куда?
– Меня это не касается. – Ним разглядывал зарубки на палке. – Советую куда-нибудь подальше. Если останешься, мои люди загонят тебя на башню так же, как остальных.
Царь мимоходом поднял одну из чаш, с маленькой дыркой внутри, перевернул ее и покачал головой.
– Я никогда не забуду наше детство, – сказал он. – Но больше мы не увидимся.
У Сары Лемон почти не осталось времени.
Уже двадцать пять минут восьмого. Черные джинсы, которые наконец-то нашлись в стиральной машине, сейчас крутятся в сушильном барабане при самой высокой температуре. С волосами нет никакого сладу, и отчаявшаяся Сара готова их отхватить ножницами. Лоррейн уже дважды заглядывала к ней в комнату, в последний раз она явилась с бокалом вина и принялась давать советы по поводу макияжа.
– Ладно, мам, я поняла, – буркнула Сара, выпроваживая мать.
После мучительных раздумий выбор был сделан в пользу малиновой футболки и черных джинсов (если они когда-нибудь высохнут!). Надо непременно надеть черные сапоги на каблуках, благодаря которым она будет выглядеть выше и стройнее.
В половине девятого они должны встретиться возле магазина на углу.
«Восемь тридцать, восемь тридцать!» – стучит в висках у Сары.
Может, они посидят в кафе или еще куда-нибудь сходят. Это уж как он захочет. До сих пор они виделись только по субботам с утра, да и то мельком – в приюте, где оба работают. Несколько раз Сара намекала, что хорошо бы провести вместе вечерок, и наконец на прошлой неделе он согласился: «Ну ладно, давай в пятницу».
И вот долгожданный день настал. У Сары от волнения мурашки бегут по коже, ведь такие симпатичные парни – недаром девчонки едят его глазами и готовы бегать за ним по пятам! – никогда раньше не обращали на нее внимания. Когда он рядом, Сара мечтает остановить стрелки часов, а вдали от него ей хочется, чтобы мгновения неслись во всю прыть.
Сара смотрит в зеркало:
– Ну что это за патлы!
Время Виктора Деламота истекает.
Часы показывают семь часов двадцать пять минут. На Восточном побережье офисы закрываются, но на Западном – еще работают.
Виктор снимает трубку. Набирает номер учреждения в другом часовом поясе. Просит соединить с исследовательским отделом. В ожидании ответа пробегает глазами по книжным полкам и мысленно подводит итог. Эту книгу читал. А эту нет. И ту не читал…
Даже если Виктор каждую минуту из того срока, что, по словам доктора, ему отпущен, посвятит чтению, он все равно не сможет одолеть все эти тома. А ведь это только один кабинет, в одном доме. Совершенно неприемлемая ситуация. Деламот богат. Он должен что-то предпринять.
– Исследовательский отдел, – возникает на линии женский голос.
– Да, это Виктор.
– Мистер Деламот? – Женщина явно нервничает. – Чем могу помочь?
Виктор думает о кресле, которое заказала Грейс. Так легко он сдаваться не намерен.
– Я хочу, чтобы вы занялись одной темой прямо сейчас. Пришлите мне все, что найдете.
– Конечно. – Сотрудница стучит по клавиатуре. – А какая тема?
– Бессмертие.
Вечером после визита Нима Дор и Алли поднялись на холм, чтобы полюбоваться закатом. Они приходили туда каждый вечер. Было приятно напоминать друг другу о днях детства, когда они беззаботно носились по этим склонам. Но на сей раз по пути Дор хранил молчание. Когда они с женой уселись на своем любимом месте, он положил на траву несколько чаш и кувшин воды, которые захватил с собой, и рассказал о разговоре с Нимом. Алли расплакалась.
– Куда нам идти? – сквозь слезы спрашивала она. – Это наш дом, наша семья. Как же нам выжить?
Дор опустил глаза:
– Ты хочешь, чтобы я стал рабом на этой башне?
– Нет.
– Тогда у нас нет выбора.
Он протянул ладонь и вытер слезы на щеках жены.
– Я боюсь, – прошептала Алли.
Она обвила его руками и склонила голову ему на плечо. Этот жест любви повторялся каждый вечер и всякий раз бесконечно трогал сердце Дора. Он чувствовал прилив умиротворения, когда жена обнимала его, ему казалось, будто его закутывают в теплое одеяло. Дор знал, что никто другой не будет любить и понимать его так, как Алли. Уткнувшись лицом в ее длинные темные волосы, он вдыхал их родной запах. Столь вольно дышалось ему только рядом с ней.
– Я буду тебя защищать, – прошептал Дор.
Они сидели долго, глядя на горизонт.
– Смотри, – тихо проговорила Алли.
Она не отрывала восхищенных глаз от закатного неба, которое было расцвечено оранжевым, нежно-розовым, клюквенно-красным оттенками.
Дор поднялся.
– Куда ты идешь? – спросила жена.
– Я должен кое-что попробовать.
– Останься со мной.
Но Дор направился к скалам. Он налил воды в маленькую чашу, потом поставил ее на большую. Затем вынул кусочек глины, которым была заткнута дырка в верхней чаше – та самая, что вызвала насмешку Нима, – и вода начала просачиваться через нее с негромкими ритмичными всплесками.
– Дор, – тихо окликнула мужа Алли.
Он не обернулся.
– Дор?
Алли обхватила колени руками. Что будет с ними? Куда они пойдут? Она опустила голову и зажмурила глаза.
Летописец, вероятно, написал бы об этих событиях так: в то мгновение, когда человек изобрел первые в мире часы, его жена сидела в одиночестве и тихо плакала, пока он вел счет времени.
Ту ночь Дор и Алли провели на холме.
Она спала. Он же поборол усталость, чтобы дождаться восхода солнца. Дор наблюдал, как меняется небо – черный цвет ночи сменился фиолетовым, который плавно перетек в нежно-голубой. Потом все озарилось вспыхнувшими лучами, и купол солнца выглянул над горизонтом, точно золотой зрачок открывающегося глаза.
Будь Дор мудрее, он восхитился бы красотой раннего утра и преисполнился благодарности за то, что может созерцать эту дивную картину. Но он полностью сосредоточился не на чуде наступления дня, а на измерении его долготы. Когда солнце взошло, Дор убрал нижнюю чашу из-под верхней, откуда сочилась влага, взял острый камень и сделал насечку, отмечая уровень воды.
Дор пришел к выводу, что это количество жидкости соответствует времени, отделяющему темноту от света. Теперь не нужно будет молить бога солнца о возвращении. С помощью этих водяных часов можно смотреть на то, как поднимается вода, и узнавать о приближении рассвета. Ним заблуждался. Не было никакого противоборства между ночью и днем. Дор заключил то и другое в чашу.
Он выплеснул воду.
Бог видел и это.
Сара взволнована. Она спешит вниз по лестнице, поддергивая все еще теплые после сушки джинсы. Ее захлестывает паника. Девочке вспоминается вечер двухлетней давности – одно из немногих в ее жизни свиданий. Она танцевала на зимнем балу с мальчиком, они познакомились на уроке математики. Ладони у него были влажные, а дыхание отдавало солеными крендельками. И что же? Он бросил ее и ушел со своими друзьями. Саре пришлось позвонить матери, чтобы та ее забрала.
Это совсем другое, убеждает она себя. Тот был совсем еще мальчишка, к тому же не без странностей, а этот парень – почти взрослый. Ему восемнадцать. У девчонок в школе он пользуется успехом. Любая из них захотела бы с ним пойти. Ну еще бы, вон он какой симпатичный на фотографии! И этот мальчик встречается с ней, Сарой!
– Когда ты вернешься? – спрашивает Лоррейн.
Она сидит на диване, ее бокал почти пуст.
– Сегодня пятница, мам.
– Я всего лишь спросила.
– Пока не знаю, понятно?
Лоррейн потирает виски:
– Я не враг тебе, дорогая.
– Этого я и не говорила.
Сара кидает взгляд на мобильник. Ей нельзя опаздывать.
«Восемь тридцать! Восемь тридцать!»
Она рывком хватает пальто из шкафа.
Виктора переполняют эмоции. Он барабанит пальцами по столу, дожидаясь ответа от исследовательского отдела. По внутренней связи пробивается Грейс:
– Милый! Ты голоден?
– Разве что слегка.
– Может, съешь тарелочку супа?
Деламот выглядывает из окна. Нью-йоркский пентхаус – один из пяти объектов недвижимости, принадлежащих супругам. Остальные четыре – в Калифорнии, на Гавайях, в Хэмптоне и центре Лондона. Виктор туда не ездил с тех пор, как у него диагностировали рак.
– Да, было бы неплохо.
– Сейчас принесу.
– Спасибо.
За время болезни мужа Грейс стала добрее, нежнее и терпеливее. Но сблизило ли их несчастье? Они женаты сорок четыре года, однако последние десять лет живут словно соседи по квартире.
Виктор снимает трубку, чтобы узнать, как продвигается исследование, и быстро кладет ее на рычаг, когда Грейс приносит суп.
Дор и Алли погрузили свои скудные пожитки на осла и отправились на плоскогорье.
Они решили, что детям будет спокойнее у родителей Дора. Алли была безутешна. Она дважды заставляла Дора возвращаться, чтобы еще раз обнять своих ненаглядных. Когда старшая дочь спросила: «Теперь я вместо мамы?» – Алли не выдержала и разрыдалась.
Их новое жилище из тростниковых вязанок было тесным и непрочным, оно не могло устоять под напором ветра, а в дождь крыша неизменно давала течь. Оставшись одни, без родных, супруги могли рассчитывать только на свои силы. Они по большей части кормились тем, что удавалось вырастить, пасли овец и единственную козу, бережно расходовали воду – ее приходилось носить из великой реки, а это был неблизкий путь.
Дор продолжал заниматься измерениями с помощью костей, палок, солнца, луны и звезд. Остальные дела казались ему пустой тратой времени. Алли все больше отдалялась от него. Однажды ночью Дор увидел, как жена, уставившись в пол, нянчит одеяльце, в которое они когда-то пеленали сына.
Иногда их навещал отец Дора, по настоянию своей жены привозивший изгнанникам еду. Рассказывая им новости о доме, он каждый раз упоминал о башне Нима, о том, какой высокой она стала. По его словам, ее сооружали из кирпичей, сделанных с помощью хвои и скрепленных глиняным раствором, добытым из источников в земле Сеннаар[1].
Скоро строительство будет завершено. Ним поднялся на самый верх башни, пустил стрелу в небо и поклялся, что она упала обратно с окровавленным наконечником. Люди склонялись перед царем, веря, что он ранил одного из богов. Вскоре Ним и его лучшие воины достигнут облаков, победят всех, кто попадется им на пути, и он воссядет на небесный трон.
– Ним великий и могущественный правитель, – заявил отец Дора.
Тот опустил глаза. Из-за Нима они ютятся здесь, по его воле не могут каждое утро обнимать детей. А ведь в далекие годы юности он вместе с Дором и Алли взбегал по холмам, был товарищем их веселых игр… Для Дора Ним по-прежнему оставался мальчишкой, который просто хотел быть сильнее всех.
– Благодарю тебя за пищу, отец, – промолвил Дор.
Однажды к супругам пожаловали гости.
Увидев, что к их дому подходит пожилая пара, Алли поднялась с места. С момента изгнания Дора прошло много месяцев, по нашему календарю больше трех лет, и женщина была рада любому обществу. Она радушно приняла стариков и предложила им перекусить и напиться, хотя воды было так мало, что каждая ее капля казалась драгоценной.
Доброта жены вызывала у Дора гордость. Но его обеспокоил жалкий вид пришельцев. Глаза у них были красные и слезились, а кожу покрывали темные пятна. Дор, улучив минуту, когда они с Алли остались наедине, шепнул:
– Не прикасайся к ним. Боюсь, что они больны.
– Они одиноки и бедны, – возразила Алли. – У них больше никого нет. Прояви к ним милосердие, какого мы были лишены, хотя нуждались в нем.
Алли подала гостям ячменные лепешки и лапшу, немного козьего молока – все, что нашлось в доме. Она выслушала их историю. Как выяснилось, стариков тоже прогнали из родной деревни. Соседи боялись, что темные пятна могут означать проклятие. Отверженные вели кочевую жизнь, ночуя в шатре из козьих шкур. Они брели невесть куда в поисках пропитания и ждали, когда наступит их смертный час.
Старая женщина плакала, рассказывая об этом. Хозяйка лила слезы вместе с ней. Она знала, каково это – потерять свое место в мире. Утерев глаза, Алли поднесла старухе маленькую чашку с водой и держала ее, чтобы та могла прихлебывать.
– Спасибо, – прошептала скиталица.
– Пейте, – сказала Алли.
– Твоя доброта безгранична…
Она потянулась к Алли, чтобы обнять ее. Морщинистые руки старухи дрожали. Алли наклонилась и уткнулась ей в щеку. Она почувствовала, как их слезы смешались.
– Ступайте с миром, – проговорила Алли.
Когда странники уходили, женщина сунула старухе мешок из шкуры с последними ячменными лепешками. Тем временем Дор посмотрел на чашу своих водяных часов и увидел, что белый день от заката отделяет полоска воды шириной с ноготь.
Прежде чем измерять годы, надо измерить дни. Ну а первым делом нужно проследить за луной.
Дор занимался этим в изгнании, составляя календарь лунных фаз – полнолуние, первая четверть луны, последняя четверть, новолуние. В отличие от солнца, которое каждый день выглядело одинаково, убывающий и растущий серп давал Дору возможность отмечать эти превращения. Он выдалбливал дырки в глиняных дощечках до тех пор, пока не удостоверился, что сценарий изменений повторяется. Именно эти циклы греки впоследствии назвали месяцами.
Дор обозначил камнем каждое полнолуние. Фазы между ними отметил зарубками на дощечках. Таким образом, он создал первый календарь.
И теперь его дни были сочтены.
Когда фаза луны соответствовала пятой зарубке после третьего камня, Дор услышал, как жена кашляет. Вскоре кашель усилился, и при каждом приступе голова ее резко дергалась вперед.
Сначала Алли делала вид, будто ничего не произошло, и пыталась заниматься повседневными делами в тростниковом доме. Но она настолько ослабела, что однажды упала, пока готовила еду, и по настоянию мужа ей пришлось лечь на одеяло. Ее виски покрылись испариной. Глаза покраснели и заслезились. Дор заметил пятно у нее на шее.
Внутри у него все клокотало от гнева. Он предупреждал ее, чтобы она не прикасалась к гостям, и вот теперь их проклятие передалось ей. Лучше бы эти старики вообще не приходили.
– Что же нам теперь делать? – спросила жена.
Дор промокнул ей лоб одеялом. Он знал, что нужно искать Асу, шамана, который мог бы дать Алли коренья или мазь, чтобы ее болезнь ушла. Но город был слишком далеко. Как он может оставить жену? Они были одни на этом плоскогорье, отрезанные от всего мира.
– Спи, – прошептал Дор. – Скоро ты пойдешь на поправку.
Алли кивнула и закрыла глаза. Она не видела, как муж смахивает слезы.
«Время, замедли свой ход», – умоляет Сара.
Она выскальзывает из дома и спешит на улицу. Представляет себе мальчика с волосами кофейного цвета. Воображает, как он приветствует ее внезапным, сбивающим с ног поцелуем.
Сара оглядывается и видит свет в спальне Лоррейн. С нее, пожалуй, станется открыть окно и крикнуть что-нибудь вслед на весь квартал. Девочка ускоряет шаг. Подобно многим сверстницам, она ужасно стесняется матери. Та слишком много говорит. Перебарщивает с макияжем. Постоянно делает замечания: «Не горбись! Приведи волосы в порядок!» – или жалуется друзьям на отца Сары, который давно уже не живет в этом штате. «Том сделал это. Том забыл то. Том снова тянет с отправкой чека». Раньше мать и дочь были почти подругами, но в последнее время между ними воцарилось взаимное непонимание; похоже, они стали друг другу мешать. Вот поэтому Сара больше не рассказывает Лоррейн о своих отношениях с мальчиками. Впрочем, до сегодняшнего дня и обсуждать было особенно нечего.
«Восемь тридцать, восемь тридцать!» – повторяет девочка.
Вдруг она слышит сигнал. Это ожил ее сотовый. Она выхватывает его из кармана пальто.
«Время, поторопись», – мысленно стенает Виктор.
Прошел уже час, а он привык к быстрым ответам. И ему ничуть не легче из-за того, что вокруг все в прямом смысле тикает. Идут каминные часы, стоящие на столе. Мелькают секунды на мониторе компьютера. Мобильник, рабочий телефон, принтер и DVD-плеер – все эти устройства снабжены электронными часами. На стене висит деревянное панно с тремя циферблатами, показывающими время в трех часовых поясах, – Нью-Йорке, Лондоне, Пекине, где находятся главные офисы одной из компаний, принадлежащих Виктору.
В общей сложности в кабинете девять разных механизмов, отсчитывающих время.
Звонит телефон. Наконец-то.
– Да? – бросает в трубку Виктор.
– Я отправляю вам факс.
– Хорошо.
Виктор дает отбой. Входит Грейс:
– Кто звонил?
– Кое-что нужно для завтрашних встреч, – лукавит он.
– Ты должен пойти?
– А почему нет?
– Просто я подумала…
Она замолкает. Кивает. Уносит тарелки на кухню.
Раздается звонок факсимильного аппарата, и Виктор подвигается ближе, глядя, как идет факс.
Дор лежал на земле рядом с женой и смотрел на звезды, заполонившие небо.
Прошло уже много дней с тех пор, как Алли ела в последний раз. Ее кожа то и дело покрывалась испариной, а затрудненное дыхание приводило мужа в отчаяние.
«Пожалуйста, не покидай меня», – думал Дор.
Без Алли мир становился невыносимым. Днем и ночью она была верной опорой своему мужу, его единственным собеседником. Только Алли могла вызвать улыбку на его устах. Приготовив скудное угощение, она всегда предлагала Дору попробовать первым, даже если он настаивал, чтобы сначала поела она. Супруги прижимались друг к другу на закате. Когда Дор обнимал жену в постели, ему казалось, что это последняя ниточка, связывающая его с человеческим родом.
У Дора всего и было, что инструменты измерения времени да Алли. В этом вся его жизнь. Сколько он себя помнил, Алли всегда была рядом, с самого детства.
– Я не хочу умирать, – прошептала жена.
– Ты не умрешь.
– Я хочу быть с тобой.
– Ты со мной.
Она кашлянула кровью. Он ее вытер.
– Дор…
– Да, любовь моя.
– Попроси богов о помощи.
Дор сделал, как просила Алли. Он всю ночь не сомкнул глаз и молился так, как никогда прежде. В прошлом он верил в меры и числа. Теперь же он обращался к высшим богам, тем, что господствовали над солнцем и луной. Пусть они остановят бег светил, чтобы мир оставался во тьме и вода в часах перелилась через край. Тогда у Дора появится время, и он найдет Асу, который может вылечить его любимую.
Он раскачивался взад и вперед. Шепотом повторял: «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста», плотно зажмурив глаза, – ему казалось, что так его мольбы становятся чище. Но, позволив векам чуть-чуть разомкнуться, он увидел то, чего опасался: едва заметную смену оттенков на горизонте. Увы, вода в чаше почти достигла отметки, означавшей начало дня. Дор убедился, что его замеры точны, и возненавидел эту точность, проклиная свои знания и богов, оставивших его.
Дор склонился над женой – ее лицо и волосы намокли от пота, и он прижался к ней, своей кожей к ее коже, своей щекой к ее щеке, и его слезы смешались с ее слезами, когда он прошептал:
– Я остановлю твои страдания. Я все остановлю.
Но когда поднялось солнце, Дор не смог разбудить Алли.
Он тряс ее за плечи, теребил за подбородок.
– Алли, – бормотал он. – Алли… жена моя… открой глаза.
Она лежала неподвижно, вяло откинув голову, дыхание было совсем слабым. Дора захлестнул мощный прилив ярости. Первобытный вой, поднимавшийся откуда-то из глубин его тела, разом прорвался через легкие:
– А-а-ахх…
Его вопль несся в пустом воздухе над плоскогорьем.
Он встал – медленно, словно в трансе. И побежал.
Дор бежал под утренним небом и под полуденным солнцем. Мчался так, что у него обожгло легкие, пока наконец не увидел ее.
Нимову башню.
Она была очень высокой; ее вершину скрывали облака. Дор бросился к ней, одержимый последней надеждой. Прежде он наблюдал за временем, измерял и анализировал его, считал дни и составлял календари, а теперь твердо решил достичь того единственного места, где время можно изменить.
Он дотянется до небес. Заберется на башню и сделает то, чего не смогли боги.
Он заставит время остановиться.
Башня возвышалась в виде пирамиды, построенной уступами, ее ступени предназначались для блистательного восхождения Нима. Никто не осмеливался ступить на них. Некоторые мужчины даже опускали глаза, проходя мимо. Когда Дор приблизился к подножию сооружения, несколько стражников мельком взглянули на него, но никто из них и представить не мог, что задумал этот оборванец. Они и опомниться не успели, как Дор уже несся вверх по царской лестнице. Рабы смотрели на него в замешательстве. Кто этот человек? Разве он принадлежит к числу избранных? Один что-то крикнул другому. Несколько человек побросали инструменты и кирпичи.
Вскоре рабы устремились за Дором, уверенные, что гонка к небесам началась. За ними кинулись стражники. К ним присоединились случайные прохожие, оказавшиеся рядом с подножием башни. Жажда власти – вещество огнеопасное, и вскоре уже тысячи людей взбирались по фасаду мощного строения. Слышался нарастающий рев, согласный клич свирепых завоевателей, готовых взять то, что им не принадлежит.
Последующие события стали предметом споров.
Из истории нам известно, что Вавилонская башня была не то разрушена, не то заброшена. Но человек, впоследствии ставший Седым Временем, мог представить иные свидетельства, потому что именно в тот день решилась его судьба.
Когда толпы бросились на приступ башни, раздался грохот. Кирпичи раскалились до ярко-красного цвета. Послышался раскат грома, и тут подножие гигантского сооружения расплавилось. Вершина вспыхнула огнем. Средняя часть башни повисла в воздухе, опровергая все представления, когда-либо существовавшие у человечества. Те, кто хотел достичь небес, полетели вниз, словно снег, который стряхнули с ветки дерева.
Несмотря на все это, Дор продолжал подниматься, пока в конце концов не оказался единственной фигурой, цеплявшейся за ступени. Он рвался вверх, преодолевая головокружение, боль, ломоту в ногах и стеснение в груди. Ему приходилось останавливаться на каждой ступени, чтобы устоять в водовороте тел. Перед ним мелькали руки, локти, ноги, волосы.
Легионы были сброшены с башни в тот день, а их речь раздробилась на множество языков. Эгоистичному плану Нима пришел конец еще до того, как он смог выпустить в небо вторую стрелу.
Только одному человеку было позволено совершить восхождение сквозь туман, лишь он добрался до вершины, словно его поддерживали под руки, и… приземлился на пол в каком-то темном и глубоком месте – месте, которое никогда не существовало и которое никто и никогда не смог бы найти.
Это скоро произойдет.
У береговой линии океана появляется мальчик на доске для серфинга. Он нажимает на нее пальцами ног и взлетает на пенистый гребень.
Волна замирает. Мальчик тоже.
Парикмахерша стрижет клиентку. Она откидывает назад пучок волос, примеривается и щелкает ножницами. Слышится слабый хруст.
Отрезанные пряди падают на пол и останавливаются в воздухе.
В музее на Хуттенштрассе, что находится в немецком городе Дюссельдорфе, охранник замечает посетителя странного вида. Худой, длинноволосый, он подходит к выставке старинных часов. Открывает стеклянную витрину.
– Будьте… – начинает музейный служитель, грозя пальцем, но вдруг размякает, становится заторможенным, погружается в грезы.
Ему чудится, что человек поочередно достает из витрины часы, изучает их, разбирает на части, а потом собирает вновь, что, по идее, потребовало бы многих недель.
– …любезны не… – хочет договорить охранник, очнувшись от видений.
Но посетителя уже и след простыл.
Дор проснулся в пещере.
Было темно, но он каким-то образом различил, где находится. Под ногами вздымались каменистые глыбы, а с потолка в него целились зазубренные острия.
Потирая локти и колени, Дор задумался. Жив ли он? Как он сюда попал? Забираясь на башню, он испытывал жуткую боль во всем теле, но теперь она совсем прошла. И дышать было уже не тяжело. В сущности, когда он дотрагивался до своей груди, дыхание еле ощущалось.
На мгновение ему показалось, что он в чертоге богов, но Дор тут же вспомнил о телах, сброшенных с высоты, о плавящемся подножии башни, об обещании, которое он дал Алли.
«Я остановлю твои страдания», – поклялся он тогда.
Ноги его подкосились. Он потерпел поражение, ему не удалось прервать ход времени. Зачем он покинул жену? Зачем бежал?
Дор зарылся лицом в ладони и заплакал. Слезы просачивались сквозь его пальцы, окрашивая каменные плиты переливами голубого цвета.
Трудно сказать, как долго он предавался горю.
Когда Дор наконец поднял глаза, то увидел фигуру, сидящую перед ним, – это был старик, который являлся к нему в детстве; теперь он опирался подбородком на золоченый деревянный посох. Он наблюдал за Дором с особенным выражением – так отец смотрит на спящего сына.
– Тебе нужна власть? – спросил пришелец.
Дор никогда прежде не слышал такого голоса: он был приглушенным, слабым, как будто его обладатель заговорил впервые.
– Я хочу всего лишь, – прошептал Дор, – остановить солнце и луну.
– А-а-а, – усмехнулся старик. – Но разве это не власть?
Он ткнул посохом в сандалии Дора, те мгновенно развалились, и он остался босым.
– Ты верховный бог? – удивился Дор.
– Я всего лишь Его слуга.
– Он владыка смерти?
– Тебя спасли от нее.
– Для того, чтобы я умер здесь?
– Нет. В этой пещере ты не состаришься ни на миг.
Пристыженный Дор отвел глаза:
– Я не заслуживаю такого подарка.
– Это не подарок, – ответил старик.
Он встал, держа посох перед собой.
– Ты кое-что начал, пока был на Земле. Нечто такое, что изменит всех, кто придет вслед за тобой.
Дор покачал головой:
– Ты ошибаешься. Я маленький человек, изгнанник.
– Мало кому дано постичь собственную власть, – произнес старик.
Он ударил посохом оземь. Дор моргнул. Перед ним появились все его орудия и инструменты – чашки, палки, камни и дощечки.
– Ты кому-то отдал один из этих предметов?
Дор вспомнил о палке, с помощью которой отслеживал движение солнца.
– Его у меня забрали, – сказал он.
– Теперь будет много других. Если желание вести счет возникло у одного из вас, оно уже не утихнет и будет сильнее, чем ты можешь себе представить. Вскоре человек сможет исчислять века, разделить день на мелкие части, а затем на еле уловимые доли – до тех пор, пока счет не поглотит его целиком и чудо мира, подаренного ему, не будет утрачено.
Старец еще раз ударил посохом по камням пещеры, и инструменты Дора превратились в пыль.
– Зачем ты измеряешь долготу дней и ночей? – прищурился кудесник.
– Чтобы знать это, – ответил Дор, отводя взгляд.
– Знать именно это?
– Да.
– И что же ты знаешь… о времени? – допытывался старик.
Дор покачал головой. Никогда раньше он не слышал этого слова. Что же ответить на этот вопрос?
Колдун выставил костлявый палец и сделал вращательное движение. Следы от слез Дора стянулись в голубое озерцо на каменном полу.
– Узнай то, чего не знаешь, – сказал старик. – Научись понимать, что проистекает из твоих подсчетов.
– Как? – спросил Дор.
– Прислушивайся к страданиям, которые от этого возникают.
Он нагнулся и прикоснулся рукой к влажным дорожкам, оставшимся от пролитых слез. Они стали жидкими и заблестели. Маленькие облачка дыма возникли над их поверхностью.
Дор наблюдал, смущенный и ошеломленный. Он мечтал об одном – вернуть Алли, но ее больше не было.
– Пожалуйста, позволь мне умереть, – попросил он сдавленным шепотом. – Я не хочу жить.
Кудесник поднялся:
– Не тебе решать, сколько будут длиться твои дни. Об этом ты тоже узнаешь.
Он сложил вместе руки и вдруг стал ростом с ребенка, потом с грудного младенца, еще больше уменьшился в размерах и взмыл в воздух, как пчела в полете.
– Подожди! – закричал Дор. – Долго ли я буду здесь томиться? Когда ты вернешься?
Съежившаяся фигура старика достигла потолка пещеры и прорезала щель в скале. Оттуда упала одинокая капля воды.
– Когда небо встретится с землей, – сказал колдун и исчез.
У Сары Лемон были очень хорошие оценки по естественным наукам.
«И что мне это, в сущности, дает?» – нередко спрашивала она себя.
Основания для такого вопроса у нее были. В старших классах самое главное – популярность, и зависит она главным образом от того, как ты выглядишь. Если для Сары экзамен по биологии был плевым делом, то собственное отражение в зеркале вовсе ее не радовало, да и окружающим она вряд ли казалась привлекательной: у нее были слишком широко посаженные карие глаза, сухие вьющиеся волосы, щербинка между зубами, рыхлая фигура. Увы, ей так и не удалось сбросить вес, набранный после развода родителей. Она морщилась, разглядывая свои полноватые руки и грудь, и не без горечи резюмировала: «А зад еще толще».
Поэтому, когда одна из подруг матери сказала, что «Сара, возможно, станет привлекательной, когда вырастет», девочка только фыркнула. Эти слова прозвучали для нее весьма сомнительным комплиментом.
В выпускном классе Саре Лемон исполнилось семнадцать лет, и была она, по мнению большинства ребят, слишком умной или чересчур странной, а может, и такой и этакой. Учеба не представляла для нее ни сложности, ни интереса; обычно Сара садилась у окна, чтобы бороться со скукой. Нередко она рисовала в записной книжке автопортреты с надутыми губками, закрываясь локтем, чтобы остальные не видели.
Сара в одиночестве ела свой ланч, возвращалась домой без попутчиков и проводила вечера дома с матерью. А когда Лоррейн уходила потрещать с подругами (эти встречи Сара именовала «клуб разведенок»), девочка ужинала одна, сидя за компьютером.
По оценкам она шла третьей в классе и ждала возможности досрочно подать документы в ближайший государственный университет – средств у Лоррейн хватало только на него.
Благодаря подготовке к поступлению Сара и познакомилась с Итаном.
Высокий, худой, с сонными глазами и густыми волосами кофейного цвета, он тоже учился в последнем классе школы. Итан любил и умел быть в центре внимания, друзей и подруг у него было хоть отбавляй. Участие в команде по легкой атлетике и в музыкальной группе прибавляло ему популярности. В астрономической системе старших классов Сара никогда не смогла бы выйти на его орбиту.
Но по субботам Итан разгружал грузовики с едой в приюте для бездомных – там же, где Сара подрабатывала волонтером. Дело в том, что для поступления в университет требовалось написать эссе о «важном опыте общественной работы». Сара не знала, как подступиться к такому заданию, поэтому, чтобы честно выполнить его, предложила свои услуги приюту, и там ее охотно приняли. По правде говоря, большую часть времени она проводила на кухне, наполняя пластиковые миски овсянкой. Рядом с людьми, лишенными крова, Сара чувствовала себя крайне неуютно. Ну что им может сказать какая-то девчонка из пригорода, в пуховике и с айфоном? «Мне очень жаль»?
И тут появился Итан. Сара заметила его в первый же день. Он стоял рядом с грузовиком (фирма, поставлявшая продукты в приют, принадлежала дяде мальчика). Итан тоже обратил на девочку внимание, должно быть, потому, что здесь больше не было их ровесников. Швырнув коробку на кухонный стол, он кивнул Саре: «Привет, как делишки?»
Она ухватилась за эту фразу, как за сувенир. «Привет, как делишки?» Его первые слова, обращенные к ней, звучали для нее музыкой.
Теперь они общались каждую неделю. Как-то раз она взяла с полки и предложила ему пачку крекеров с арахисовым маслом, но мальчик сказал: «Не-а, не хочу отбирать еду у нищих». Это показалось Саре чудесным, даже благородным.
Она вообразила, что Итан послан ей судьбой, – девочкам свойственны подобные иллюзии. Вдали от школы с ее неписаными правилами насчет того, с кем можно говорить на равных, Сара держалась более уверенно. Она меньше сутулилась, вместо футболок с социальными посланиями иногда надевала открытые, женственные блузки и краснела, когда Итан подмигивал: «Хорошо выглядишь сегодня, Лемон-ад».
Шли недели, и Сара осмелела достаточно, чтобы поверить: Итан чувствует к ней то же, что и она к нему. Они не могли случайно оказаться рядом в столь неожиданном месте. Сару в свое время впечатлили «Задиг, или Судьба» Вольтера и «Алхимик» Коэльо, и она была свято убеждена, что встреча с Итаном предначертана свыше. На прошлой неделе, набравшись храбрости, девочка спросила, не хочет ли тот куда-нибудь сходить вместе. И надо же, Итан ответил: «Ну ладно, давай в пятницу».
И вот наступила пятница. Приближался час свидания: восемь тридцать! Сара пыталась взять себя в руки. Она знала, что не следует так переживать из-за мальчика. Но Итан не такой, как все. Он сломал привычные для нее стереотипы.
В малиновой футболке, черных джинсах и на каблуках Сара неслась вперед и была всего в двух кварталах от большого события в ее жизни, как вдруг ее мобильный пропищал «ба-да-бип». Пришла эсэмэска.
У нее екнуло сердце.
Сообщение было от него.
В рейтинге ведущего делового издания Виктор Деламот занимал четырнадцатое место среди самых богатых людей мира.
Фотография в журнале была старая: Виктор сидит, опираясь тяжелым подбородком на руку, на румяном лице играет задумчивая улыбка. В статье говорилось, что «этот сдержанный человек с густыми бровями, магнат индустрии хедж-фондов» был единственным ребенком в семье, что родился он во Франции, приехал в Штаты и осуществил американскую мечту, проделав путь в буквальном смысле из грязи в князи.
Но поскольку Деламот отказался давать интервью (он старался избегать публичности), некоторые подробности его детства были опущены. В частности, никто не знал, что, когда Виктору было девять лет, его отец, водопроводчик, был убит в драке в прибрежной таверне. Несколько дней спустя мать Виктора ушла из дому и прыгнула с моста. Когда ее нашли, на ней была только ночная рубашка кремового цвета.
Меньше чем за неделю Виктор стал сиротой.
Его посадили на корабль, который шел в Америку. Там его должен был встретить дядя. Будет лучше, считали многие, если мальчик поселится в стране, где меньше теней прошлого. Впоследствии Виктор полагал, что своей финансовой философией он обязан именно тому путешествию через океан. Не успел он освоиться на судне, как его мешок с едой – тремя буханками хлеба, четырьмя яблоками и шестью картофелинами, уложенными бабушкой, – был сброшен в воду какими-то хулиганами. В ту ночь мальчик оплакивал потерю, зато, как признавался потом, он получил полезный урок: если за что-то цепляешься, это может «только разбить тебе сердце».
Поэтому Виктор избегал привязанностей, что было ему на руку во время финансового восхождения. Старшеклассником в Бруклине на деньги, скопленные благодаря летним заработкам, он приобрел два автомата для игры в пинбол и установил их в местных барах. Он продал их восемь месяцев спустя и на вырученную сумму купил три автомата по продаже конфет. Затем он удачно сбыл их в обмен на пять автоматов по продаже сигарет. Виктор продолжал покупать, продавать, вкладывать средства и к моменту окончания колледжа возглавил компанию по торговле через автоматы. Вскоре он купил бензоколонку и таким образом вышел на нефть. Спустя некоторое время молодой бизнесмен совершил несколько удачных сделок по приобретению нефтеперегонных заводов, благодаря чему стал просто фантастически богат.
Свои первые сто тысяч долларов Виктор отдал американскому дяде, который его вырастил. Все остальное он снова пустил в дело. Деламот приобретал агентства по продаже машин, инвестировал в недвижимость и наконец начал покупать банки – сперва небольшой в штате Висконсин, потом еще несколько. Инвестиционный портфель Виктора стремительно рос, и тогда он основал фонд для тех, кто хотел освоить его бизнес-стратегию. За годы своего существования его детище стало одним из наиболее дорогостоящих фондов мира, что никак не мешало его популярности.
Свою будущую жену Виктор повстречал в лифте.
Это случилось в 1965-м. Виктору было сорок. Грейс тридцать один. Она работала бухгалтером в его фирме; на ней были скромное платье с набивным рисунком, белый свитер и нитка жемчуга. На белокурой головке – укладка с начесом. Мило и в то же время практично. Виктору это понравилось. Он кивнул, когда двери лифта закрылись, а Грейс опустила глаза, смущенная тем, что оказалась так близко к начальнику.
Виктор пригласил ее на свидание, послав ей письмо по внутренней почте. Они пошли обедать в частный клуб и проговорили несколько часов. Грейс рассказала, что сразу по окончании школы она вышла замуж. Корейская война сделала ее вдовой, и она с головой ушла в работу. Виктору это было понятно.
Они сели в лимузин и поехали к реке. Гуляли под мостом. Впервые поцеловались на скамейке, с которой открывался вид на Бруклин.
Через десять месяцев после встречи в лифте их обвенчали в присутствии четырехсот гостей, причем со стороны невесты было двадцать шесть человек, а остальные являлись деловыми партнерами жениха.
Поначалу молодожены много времени проводили вместе: играли в теннис, ходили в музеи, ездили в Палм-Бич, Буэнос-Айрес, Рим. Но по мере того как бизнес Виктора рос, общих занятий у них становилось все меньше. Он стал путешествовать в одиночестве, работая в самолете, и зачастую предпочитал заниматься делами вдали от дома. Супруги забросили теннис и все реже посещали художественные галереи. У них не было детей, о чем Грейс сожалела и долгие годы твердила об этом мужу. Чтобы не касаться болезненной темы, они старались уходить от долгих разговоров. Но это была лишь одна из причин взаимного охлаждения.
Со временем у них появилось ощущение, что в их браке что-то упущено. Грейс досадовала на нетерпеливость Виктора, на его склонность поправлять людей, привычку читать во время еды, готовность прервать любую встречу ради делового звонка. Деламот отмахивался от придирок жены, что она считала большим пренебрежением. В свою очередь, его раздражала нерасторопность Грейс, тратившей слишком много времени на сборы. Он каждый раз нервничал, поглядывая на часы. Супруги вместе пили утренний кофе и иногда ужинали в ресторанах, но, по мере того как их состояние вырастало, подобно столбикам фишек в казино, – множество домов, частные самолеты, – жизнь четы Деламот все больше походила на исполнение долга. Жена играла свою роль, муж – свою.
Ничего не менялось до тех пор, пока для Виктора все вопросы не померкли перед одним: как избежать смерти?
Ему исполнилось восемьдесят шесть. Спустя четыре дня он посетил онколога в нью-йоркской больнице, и тот подтвердил, что рядом с печенью пациента обнаружена опухоль размером с мячик для гольфа.
Виктор изучил все возможности лечения. Он всегда боялся, что проблемы со здоровьем могут поставить под угрозу его успех, и не жалел денег, чтобы найти способ исцеления. Он летал к лучшим специалистам. У него была целая команда медицинских консультантов. Но прошел почти год, а результаты, несмотря на все усилия, были неутешительными. Сегодня с утра Виктор и Грейс побывали у главного врача. Жена попыталась задать ему вопрос, но не смогла произнести ни слова.
– Грейс хочет спросить… – пришел к ней на помощь Виктор, – сколько времени у меня осталось?
– По самым оптимистичным прогнозам, – ответил доктор, – пара месяцев.
Смерть уже стучалась в дверь.
Но ее ждал сюрприз.
Чей-то голос произнес: «Дольше».
– Кто там? – крикнул Дор.
Он пытался сбежать с того самого момента, как старик покинул пещеру, – безуспешно искал лазейки, колотил по карстовым стенам. Даже хотел нырнуть в озеро слез, но его отбрасывала шедшая оттуда волна воздуха, как будто из глубины поднималось дыхание миллионов существ.
И вдруг – этот голос.
– Дольше, – умолял он.
Дор видел только облачка белого дыма над поверхностью озера и яркий бирюзовый блеск.
– Покажись!
Ничего.
– Ответь мне!
Внезапно звук повторился. Всего одно слово. Тихая, едва слышная, приглушенная молитва, проникнувшая сквозь толщу камня.
– Дольше.
«Что это значит?» – недоумевал Дор.
Припав к земле, он смотрел на поблескивающую воду – одинокий человек, отчаянно жаждущий услышать голос другой души.
Тут раздался второй голос, явно принадлежащий женщине. Она просила: «Еще». Ей вторил третий, голос мальчика. Тихие мольбы зазвучали вперемешку. Четвертый упоминал о солнце. Пятый говорил о луне. Шестой шепотом повторял «еще, еще», седьмой просил «лишь один день», а восьмой заклинал: «Продолжай, продолжай».
Дор теребил свою бороду, ставшую непослушной, подобно его волосам. Несмотря на то что он жил в заточении, его организм работал нормально. Он насыщался без пищи. Набирался сил без сна. Устав сидеть, Дор прохаживался по пещере и подставлял пальцы под воду, медленно капающую сквозь щель в потолке.
Но он не мог избавиться от голосов, доносящихся из поблескивающего озера. Они просили, умоляли – днями, ночами, при солнце, при луне, часами, месяцами, годами. И даже если Дор зажимал уши руками, голоса звучали так же громко.
Вот так, сам того не сознавая, он начал отбывать свое заключение… Ему приходилось выслушивать мольбу каждой души, которой не хватало того, чему Дор только что нашел определение. Эта неосязаемая мера уводила человека от простого света его существования в темную глубину собственной одержимости.
И называлась она временем.
По-видимому, оно бежало слишком быстро для всех, кроме самого Дора.
Сара прочитала в телефоне сообщение Итана: «Слуш давай на след неделе? Сдня у меня дела. До встр в приюте, ОК?»
У нее оборвалось сердце. Колени подогнулись, словно у марионетки, когда кукловод отпускает нити.
«Нет! – крикнула она про себя. – Не на следующей неделе. Сейчас! Мы же договорились! Я так тщательно накрасилась!»
Сара хотела было переубедить его. Но текстовое сообщение требовало ответа. Если она замешкается, Итан, чего доброго, подумает, что рассердил ее.
Поэтому, вместо того чтобы набрать «нет», она написала: «Ладно».
И добавила: «До встр в приюте».
А потом еще: «Развлекайся».
Сара нажала кнопку отправки и проверила время: восемь двадцать две.
Она прислонилась к дорожному знаку и попыталась убедить себя: ее вины тут нет, парень не слинял из-за того, что она зануда, или слишком толстая, или слишком много болтает, или что-нибудь в этом роде. У него были дела. Ну вышло так, и все тут.
«И куда теперь?» – грустно думала Сара.
Вечер превратился в безжизненный кратер. Домой Сара идти не могла. По крайней мере, до тех пор, пока Лоррейн не ляжет спать. Иначе как объяснить матери свою пятиминутную прогулку на высоких каблуках?
Вместо этого Сара побрела в ближайшее кафе, купила там шоколадный макиато и булочку с корицей. Села за столик в глубине зала.
«Восемь двадцать две! – все еще переживала она. – А ну-ка живо, а то опоздаешь!»
Но в глубине души Сара уже считала дни до следующей недели.
Виктору всегда удавалось обозначить проблему, найти слабое место, а затем – выход из создавшегося положения.
Финансовый крах компании, уменьшение государственного регулирования, колебания рынка – в любых ситуациях был скрытый ключ к решению задачи; окружающие просто его не видели.
Той же стратегией руководствовался Виктор в отношении смерти.
Сначала он боролся с болезнью традиционными методами – с помощью хирургии, облучения, химиотерапии, после которой его одолевали головокружение и тошнота. Лечение отчасти тормозило развитие опухоли, однако почки Виктора ослабели, и он был вынужден три раза в неделю проходить гемодиализ. Эту процедуру он мог переносить только в присутствии своего главного ассистента Роджера. Виктор диктовал ему письма, давал указания, ни на минуту не выпуская из рук бразды правления своей империей. Он постоянно смотрел на часы.
«Давайте, давайте», – то и дело бормотал Деламот.
Он ненавидел тот факт, что оказался заложником ситуации. Быть прикованным к аппарату, который очищает его кровь от токсинов? Разве это подходящее положение для такого человека, как он?
В конце концов терпение Виктора иссякло. Как любой хороший предприниматель, он старался поскорее подбить баланс и через год пришел к следующим выводам.
Он не сможет одержать победу.
Традиционные способы не для него. Слишком многие пытались и безрезультатно. Это была плохая ставка, оставалось надеяться только на чудо.
А Виктор привык выигрывать.
И тогда он отвлекся от болезни и сосредоточился на времени, которое убегало как вода из дырявого сосуда, – ведь это и было для него главной проблемой.
Подобно многим людям, обладающим огромной властью, Деламот не представлял себе, как мир будет жить без него. Он чувствовал себя почти обязанным остаться в живых. Конечно, смерть была серьезным препятствием. Но основной преградой являлась человеческая смертность.
Можно ли с этим справиться?
И все-таки Виктор нашел за что ухватиться, когда сотрудница из офиса на Западном побережье, отвечая на запрос о бессмертии, отправила ему целую кипу материалов о крионике.
Просмотрев присланные страницы, Деламот впервые за долгие месяцы вздохнул с облегчением. Сохранение человеческих тел для последующего оживления предполагало их замораживание. Ну что ж…
Он не мог победить смерть. Но возможно, в его силах пережить ее.
Озеро голосов возникло благодаря слезам Дора, но он был всего лишь первым из плачущих. Человечество становилось все более одержимо временем, и от тоски по потерянным часам в сердцах появлялись незаживающие раны. Люди переживали из-за упущенных возможностей, из-за неудачных дней, постоянно беспокоились о том, сколько им осталось жить на этом свете, потому что измерение времени неизменно оборачивалось обратным отсчетом.
Вскоре в каждой стране время стало самым ценным товаром. И желание владеть им и тратить без ограничения вылилось в бесконечный хор на всех языках, звучавший в пещере Дора.
Дайте хоть немного времени! Дочь держит за руку слабеющую мать. Всадник скачет, чтобы успеть до заката. Фермер боится запоздать с уборкой урожая. Студент корпит над кипами работ.
Время, зачем ты так неуловимо? Мужчина с похмелья бьет по будильнику. Уставший работник зарылся в отчеты. Автомеханик копошится под капотом в окружении нетерпеливых клиентов.
Бесчисленные просьбы подарить лишние минуты, часы и годы легли на Дора тяжким бременем. Голоса роились вокруг него, точно мошкара. Он жил еще в те времена, когда мир говорил на одном языке, но теперь ему была дана способность понимать все земные наречия. Они звучали в таком количестве, что Дор поражался, какой густонаселенной стала Земля. А сколько новых занятий появилось у людей! Теперь они не только охотились и строили дома – одни ходили на службу, другие путешествовали, третьи воевали, и все как один впадали в отчаяние, взывая к небесам о продлении времени. Аппетит человечества был неуемен. Поток жалоб и стенаний не прекращался.
И вот постепенно Дор стал сожалеть о той чистой страсти к познанию, которая когда-то захватывала его целиком. Он не понимал, для чего эта медленная пытка, и проклинал день, когда начал считать свои пальцы, с ненавистью думал о чашах и палках, своих водяных и солнечных часах… На что были истрачены мгновения, проведенные в разлуке с Алли? Вместо этого он мог быть рядом с ней, слушать ее голос, склонять голову к ее плечу.
Главная причина негодования Дора заключалась в том, что, пока все остальные люди неизбежно умирали, подчиняясь своей судьбе, он, по-видимому, был осужден жить вечно.
Увидев Итана на следующее утро, Сара держалась непринужденно. По крайней мере, она приложила к этому все старания. Ее одежда была подчеркнуто небрежной: фуфайка с капюшоном, рваные джинсы, кроссовки «Найк».
Итан бросил на кухонный стол коробки с макаронами и яблочным соком.
– Как делишки, Лемон-ад?
– Да так, нормально, – ответила Сара, зачерпывая овсянку.
Пока он открывал упаковки, она тайком поглядывала на него, надеясь получить хоть какие-то подсказки насчет вчерашнего. Почему он отменил встречу? Сара хотела, чтобы Итан об этом заговорил – сама она, конечно, не стала бы. Однако парень не спеша занимался своим делом, насвистывая рок-мелодию.
– Отличная песня, – сказала Сара.
– Ну да, – буркнул он и снова принялся свистеть.
– Так что случилось прошлой ночью? – «О господи. Неужели я это брякнула? Глупая, глупая!» – спохватилась Сара и попыталась исправить положение: – Вообще-то, это не имеет значения.
– Ну извини, я не мог…
– Да ладно…
– Время не рассчитал…
– Ничего страшного.
– Вот и хорошо.
Итан расплющил опустевшие коробки и сложил их в большие мусорные ведра.
– Готово. Можешь идти, – объявил он.
– Конечно.
– Увидимся на следующей неделе, Лемон-ад.
Итан вышел пружинящей походкой, по своему обыкновению сунув руки в карманы.
«И это все? – подумала Сара. – Что он подразумевал под следующей неделей? Вечер будущей пятницы? Или утро субботы?»
Надо было уточнить. Но почему всегда спрашивает именно она?
Бездомный в голубой кепке подошел к окну за порцией овсянки.
– Можно бананов побольше? – попросил он.
Сара наполнила его миску. Этот бродяга каждый раз говорил ей одно и то же, а потом благодарил.
– Не за что, – пробормотала она в ответ, а потом взяла бумажное полотенце и обтерла последнюю из распакованных Итаном бутылок; крышка на ней разболталась, и яблочный сок расплескался вокруг.
– Внутри вот этих? – спросил Виктор, показывая пальцем на огромные цилиндры из стекловолокна.
– Да, – ответил заведующий крионической лабораторией.
Его звали Джед.
Цилиндры были круглые и толстые, примерно двенадцать футов в высоту, цвета вчерашнего снега.
– И сколько людей помещается в каждом?
– Шесть.
– И они сейчас находятся там в замороженном виде?
– Да.
– А в каком… положении?
– Вверх ногами.
– Почему?
– Если что-то произойдет с верхушкой цилиндра, самая важная часть – голова – будет защищена.
Виктор сжал в руке трость, пытаясь скрыть замешательство. Его, привыкшего к элегантным фойе и офисам в пентхаусах, отпугнул сам вид этого места. Лаборатория располагалась в промзоне нью-йоркского рабочего пригорода, в одноэтажном кирпичном здании. Сбоку находилась погрузочная площадка.
Внутри все было столь же невыразительным: несколько помещений для персонала в передней части здания, лаборатория, где начинался процесс криоконсервации. Просторное хранилище, в котором цилиндры стояли бок о бок, напоминало крытое кладбище с линолеумными полами.
Виктор договорился о посещении на следующий же день после того, как получил отчеты. Он не спал всю ночь, отказавшись от снотворного и не обращая внимания на боль в животе и спине. Деламот дважды перечитал присланную информацию. Хотя эта область науки достаточно новая (первый человек был крионирован в 1972 году)[2], идеи, лежащие в ее основе, не лишены логики. Заморозьте умершего. Ждите, пока наука выйдет на новую ступень. Разморозьте тело. Верните его к жизни и вылечите.
Последнее, конечно же, представлялось самым сложным. С другой стороны, думал Виктор, стоит учесть хотя бы то, как далеко продвинулось человечество за время его жизни. Двое кузенов Деламота умерли в юности от брюшного тифа и коклюша. Сегодня они остались бы в живых. Многое изменилось.
«Но не надо ни к чему привязываться слишком сильно», – напомнил себе Виктор, имея в виду и общепризнанные достижения прогресса.
Рядом с цилиндрами стояла белая деревянная коробка, разделенная пронумерованными перегородками, а в ней – несколько цветочных букетов.
– Что это? – спросил Деламот.
– Клиентов навещают родственники, – объяснил Джед. – У каждого тела в цилиндре есть свой номер. Посетители сидят вот здесь.
Он показал на кушетку горчичного цвета, придвинутую к стене. Виктор представил Грейс, сидящую на этой гадкой штуке, и понял: он никогда не сможет рассказать ей о своей идее.
Деламот не питал ни малейшей надежды на то, что жена согласится на такой эксперимент. Она была усердной прихожанкой и полагала, что нельзя вмешиваться в Божий промысел. Спорить с ней было бы бессмысленно.
Нет. В последнем плане Виктора лишние участники исключены. Когда мы умираем, наше «я» проявляется наиболее отчетливо, а Виктор с тех пор, как ему исполнилось девять лет, привык к самостоятельности.
Он сделал мысленную зарубку: никаких посетителей, никаких цветов. И, сколько бы это ни стоило, – собственный цилиндр. Если уж ему предстоит веками ждать возрождения, то он собирается делать это в одиночестве.
Все пещеры начинаются с дождя.
Дождь смешивается с газом. Образовавшаяся кислотная вода прогрызает дорогу в скалах, и крошечные трещины превращаются в широкие проходы. В конце концов, спустя многие тысячелетия, в этом лабиринте может возникнуть пространство, достаточное для того, чтобы там поместился человек.
Так что пещера Дора была, несомненно, продуктом времени. Но внутри тикали новые часы. На потолке, где колдун пробил расщелину, капающая вода постепенно породила сталактит. И по мере того как влага с его острия сочилась вниз, оттуда стал подниматься сталагмит.
В течение веков верхушки сталактита и сталагмита сближались, словно их притягивал магнит, но процесс происходил так медленно, что Дор не обращал на него внимания.
Когда-то он гордился тем, что научился измерять время с помощью воды. Но все изобретения человека ранее созданы Богом.
И теперь Дор жил внутри самых больших на свете водяных часов.
Он никогда об этом не размышлял. В сущности, он вообще перестал думать.
Дор не хотел двигаться и даже не вставал. Он положил подбородок на руки и сидел неподвижно среди оглушающих его голосов.
В отличие от других смертных Дору было позволено существовать не старея, не затрачивая на поддержание жизни ни одного вдоха, отпущенного ему судьбой. Но внутри Дор был сломлен, ведь вечная молодость еще не означает полноты бытия. Лишенный человеческого общества, он испытывал душевное истощение.
Количество голосов с Земли возрастало в геометрической прогрессии, и Дор уже не мог воспринимать различия между ними – ему казалось, что он слышит шум дождевых капель. Его разум оскудел от бездействия. Волосы и борода безобразно отросли, так же как ногти на руках и ногах. Дор потерял всякое представление о том, как он выглядит. С тех пор как они с Алли ходили к великой реке и улыбались своему отражению в воде, он успел позабыть свой облик.
Дор отчаянно цеплялся за каждое воспоминание, подобное этому. Он зажмуривался изо всех сил, чтобы увидеть мысленным взором мельчайшие детали. И вот наконец, неизвестно в какой момент пребывания в этом чистилище, Дор стряхнул с себя угрюмое оцепенение, заострил небольшой камень и начал вырезать изображения на стенах.
Когда он был на Земле, ему доводилось гравировать – для измерения времени Дор делал зарубки, обозначающие восход луны и солнца, а затем подсчитывал их, производя первые в мире математические вычисления.
Теперь Дор занимался совершенно иным. Сначала он вычертил три круга в память о своих детях. Каждому из них он дал имя. Потом нарисовал четверть луны, чтобы она напоминала ему о той ночи, когда он сказал Алли: «Ты моя жена». Большой куб представлял собой их первое жилище – глинобитный дом отца, а куб поменьше – тростниковую хижину на плоскогорье.
Дор изобразил глаз, думая о том, как Алли смотрела на него, – ему казалось, что ее взгляд сбивает его с ног. Волнистые линии, вырезанные на камнях, означали длинные темные волосы его жены. Дор всегда испытывал безмятежность, зарываясь в них лицом.
Создавая очередной рисунок, он тихо говорил о чем-то.
Что обычно делает человек, когда у него больше ничего не осталось?
Он рассказывает самому себе историю своей жизни.
Лоррейн знала, что без мальчика тут не обошлось. Иначе зачем прошлым вечером ее дочь напялила сапоги на высоких каблуках? Оставалось только надеяться, что Сара не выберет такого придурка, как ее отец.
От Грейс не укрылось подавленное состояние мужа. Он терпеть не мог проигрывать. Ее особенно удручало то, что этот последний бой – со смертельной болезнью – был обречен на поражение.
Лоррейн услышала, как открылась входная дверь и Сара, не говоря ни слова, прошмыгнула по лестнице в свою комнату.
Вот такие теперь у них отношения. Они живут в одном доме, но порознь.
Еще несколько лет назад все было иначе. Когда Сара училась в восьмом классе, на уроке физкультуры одна девчонка засунула волейбольный мяч себе под футболку, подскочила к группе парней и проворковала: «Эй, ребята, я Сара Лемон, картошки фри не найдется?» Она не подозревала, что та все слышит. Сара прибежала домой в слезах и зарылась в колени матери. Лоррейн погладила ее по волосам и сказала: «Их всех нужно гнать из школы, всех до единого».
Лоррейн тосковала по временам, когда дочь искала у нее утешения. Ей не хватало мгновений близости, позволявшей опереться друг на друга. Она слышала, как Сара расхаживает у себя наверху, и хотела с ней поговорить. Но теперь дверь всегда была закрыта.
Грейс разговаривала по телефону, когда Виктор вернулся из поездки.
– Рут, он дома, – сказала она в трубку, – давай я тебе перезвоню.
Она подошла к двери и взяла у мужа пальто.
– Где ты был?
– В офисе.
– Тебе пришлось поехать туда в субботу?
– Да.
Виктор заковылял по коридору, опираясь на палку. Грейс не стала спрашивать, что за папка из бежевой бумаги торчит у него из-под мышки. Вместо этого она сказала:
– Может быть, хочешь чаю?
– Нет, не надо.
– Что-нибудь съешь?
– Нет.
А когда-то Виктор, войдя в дом, целовал ее, слегка приподнимал над полом и осыпал вопросами вроде «Куда ты хочешь поехать на этот уик-энд? В Лондон? В Париж?». Однажды на балконе виллы, стоящей на берегу моря, Грейс посетовала на то, что не встретила Виктора раньше, и он ответил: «Мы это наверстаем. Будем жить вместе долго-долго».
Грейс припомнила эти счастливые минуты и велела себе быть терпеливее, проявлять больше сострадания к мужу. Конечно, кто знает, что сейчас творится в душе у Виктора; наверняка его мучают мысли об уходящих днях, неминуемой смерти. Каким бы раздражительным или холодным он ни становился, она твердо решила сделать все возможное, чтобы скрасить отпущенный им срок. Пусть эти месяцы будут похожи на начало их совместной жизни, а не на долгую, безрадостную ее середину.
Она не знала, что Виктор, скрывшийся у себя в кабинете, думает о совершенно иных перспективах.
Между людьми существуют связи, недоступные пониманию. Порой нечто таинственное происходит во сне.
Если Дор слышал голоса невидимых просителей, то некоторым из них, мужчинам или женщинам, находившийся в ином измерении отшельник являлся в зыбких сновидениях.
Знаете ли вы, что в семнадцатом веке на одном из портретов Елизаветы были изображены скелет и бородатый старик, выглядывающие из-за фигуры королевы справа и слева? Первый традиционно символизировал смерть, а второй, по заверениям художника, представлял образ времени, приснившийся ему накануне.
На гравюре девятнадцатого столетия можно увидеть еще одного бородатого человека – на сей раз он держит на руках младенца, олицетворяющего новый год. Творческая кухня мастера всегда полна секретов, но в данном случае товарищи по цеху подтвердили, что источником его вдохновения послужило сновидение.
В 1898 году скульптор запечатлел в бронзе мускулистого обнаженного мужчину с бородой, стоящего с косой и песочными часами в руках над огромным циферблатом в ротонде. Кто позировал автору, остается тайной.
Это изваяние называли «Седое Время».
И вот Седое Время в одиночестве сидит в пещере.
Он уткнулся подбородком в ладони.
С этого началась наша история. Давным-давно, на заре человечества, трое детей беззаботно взбегали на холм. Спустя века один из них, обросший бородой до колен, обретается в этом пустынном месте, где нет ничего, кроме озера голосов и сталактита со сталагмитом, которые теперь разделяет всего миллиметр.
Сара – у себя в комнате. Виктор – в своем кабинете.
Это происходит сегодня. Прямо сейчас.
В нашу эпоху на Земле.
В тот момент, когда Дору была дарована свобода.
– Что ты знаешь о времени?
Дор поднял глаза.
Старик вернулся.
По нашему календарю прошло шесть тысяч лет. Дор изумленно раскрыл рот. Когда он попытался заговорить, звука не последовало; его разум забыл путь к его голосу.
Старик тихо расхаживал по пещере, с большим интересом разглядывая стены, испещренные многообразными фигурами и символами. Здесь можно было увидеть круг, квадрат, овал, куб, линии, изображения облака, глаза, губ. Они обозначали каждое мгновение жизни, которое помнил Дор. Это было тогда, когда Алли бросила камень… В другой раз они шли к великой реке… А вот рождение сына…
Последний символ, в нижнем углу, имел форму слезы: он должен был вечно напоминать о том, как Алли умирала, лежа на одеяле.
На этом история Дора заканчивалась.
По крайней мере, для него.
Кудесник наклонился и протянул руку.
Он дотронулся до этой вырезанной в стене слезы, и она превратилась в настоящую каплю воды у него на пальце.
Старик направился к сталактиту и сталагмиту. Сейчас между их верхушками едва ли можно было просунуть лезвие. Он поместил каплю в этот зазор и наблюдал, как она превращается в камень, соединяющий оба нароста. И вот они слились в единый столб.
Небо встретилось с землей – в точности, как он обещал.
В то же мгновение Дор почувствовал, как поднимается с пола, будто сверху его потянули за невидимые нити.
Все вычерченные им символы отделились от стены, взметнулись и полетели, словно стая птиц, а потом сжались до крошечного кольца вокруг узкой горловины, соединившей вместе два нароста.
И тут же поверхности сталактита и сталагмита выкристаллизовались, став гладкими и прозрачными, и образовали верхнюю и нижнюю колбы гигантских песочных часов. Внутри был невиданный песок – белоснежный, невероятно мелкий, почти жидкий. Он просачивался из верхней колбы в нижнюю, но при этом его количество в обоих сосудах оставалось неизменным.
– Здесь находится каждое мгновение во вселенной, – сказал старик. – Ты хотел получить власть над временем. За твое покаяние тебе даровано то, что ты просил.
Он стукнул посохом по часам, и у них с обоих концов появились золотые подставки, соединенные витыми столбцами. Потом часы уменьшились и уместились у Дора на сгибе локтя.
Дор держал время в своих руках.
– Теперь ступай, – произнес кудесник. – Возвращайся в мир. Твое путешествие еще не окончено.
Но глаза Дора ничего не выражали. Плечи его опустились. Если бы он услышал такое предложение в прежние времена, то побежал бы со всех ног. Но теперь в душе его царила пустота. Он больше ничего не хотел. Алли нет и никогда не будет. Ее образ хранила лишь слеза на стене пещеры. Зачем ему теперь жизнь? К чему песочные часы?
Сумев наконец исторгнуть звук из своей груди, Дор слабым шепотом выговорил:
– Слишком поздно.
Старик покачал головой.
– Никогда не бывает слишком поздно или слишком рано. Все происходит тогда, когда должно произойти, – сказал кудесник и улыбнулся. – Существует план, Дор.
Тот удивленно моргнул. Никогда прежде старик не обращался к нему по имени.
– Возвращайся в мир. Стань свидетелем того, как человек считает свои мгновения.
– Зачем?
– Потому что ты это начал. Ты отец земного времени. Но есть еще кое-что, чего ты не понимаешь.
Дор дотронулся до бороды, доходившей до колен. Конечно, он жил на свете дольше всех остальных людей. Почему же его век столь долог?
– Ты научился разделять минуты, – продолжал старик, – но разве мудро их использовал? Отдыхал ли ты? Лелеял мечты? Испытывал благодарность? Вселял в кого-нибудь воодушевление и был кем-то вдохновлен?
Дор опустил глаза. На все вопросы он мог дать только отрицательный ответ.
– Что я должен делать? – спросил он.
– Найди на земле двух людей – одному из них нужно очень много времени, а другому, наоборот, совсем мало. Научи их тому, что узнал сам.
– Но как я их найду?
Старик указал на озеро голосов:
– Прислушайся к их страданиям.
Дор посмотрел на воду. Он подумал о миллиардах голосов, доносившихся сквозь ее поверхность.
– Но что могут изменить эти двое?
– Ты был один, – ответил кудесник. – И ты изменил мир.
Старец взял камень, которым Дор делал наскальные изображения. Он сжал его и стер в пыль.
– Только Бог может завершить твою историю.
– Он оставил меня в одиночестве, – сказал Дор.
– Ты никогда не был одинок, – качая головой, возразил старик.
Он прикоснулся к лицу Дора, и тот почувствовал, как новой неизвестной силой наливается его тело, подобно тому как вода заполняет чашку. Фигура кудесника начала таять в воздухе.
– Запомни навсегда: существует причина, по которой Бог ограничивает дни человека.
– И какова же она?
– Заверши свое путешествие – и узнаешь.
После того как Итан отменил встречу, Сара, должно быть, тщательно взвесила перспективы второго свидания.
Но отчаянное сердце всегда соблазняет разум. И вот, спустя две недели после разочарования, постигшего Сару в тот вечер, когда она надела черные джинсы и малиновую футболку, через четырнадцать дней, заполненных скучными уроками и одинокими ужинами перед компьютером, она сделала еще одну попытку. В субботу – день работы в приюте – она встала очень рано, в шесть часов тридцать две минуты, и оделась так, словно собиралась на вечеринку. На ней были блузка с глубоким вырезом и облегающая юбка. Сара посвятила макияжу больше времени, чем обычно, и даже заглянула на несколько сайтов, дававших советы по части румян и теней для век. Сколько раз она, не скрывая недовольства, критиковала «боевую раскраску» Лоррейн: «Да ты просто хочешь, чтобы на тебя обратили внимание». И чем занимается сама? Ей было неловко, но девочка находила оправдание в том, что такой парень, как Итан, мог заполучить сколько угодно красоток с вызывающе яркими губами и откровенными декольте. Если желаешь добиться своего, нужно менять некоторые привычки.
Между тем Лоррейн все еще спала.
Сара выскользнула из дому, завела машину матери и поехала в приют, вполне довольная своим решением. Тут ей встретились несколько бездомных. Увидев ее, они присвистнули и восхитились: «Шикарно выглядите, юная мисс», – и тогда Сара, заливаясь краской, сочинила историю о том, что сегодня идет на мероприятие. И тут же ощутила себя в нелепом положении. О чем она вообще думала? Вырядилась, как дешевка. Хорошо еще, что захватила свитер. Сара поспешно натянула его.
А потом вошел Итан, держа по коробке в каждой руке. Застигнутая врасплох, девочка выпрямилась и провела рукой по волосам.
– Здорово, Лемон-ад, – сказал Итан, кивая.
Интересно, понравилось ли ему, как она выглядит?
– Привет, Итан, – ответила Сара, стараясь держаться непринужденно.
Между тем чувства нахлынули на нее с новой силой.
Виктор сидел за столом, в который раз просматривая материалы в бежевой папке. Он слово в слово помнил все, что две недели назад говорил ему Джед, парень, занимавшийся крионикой: «Думайте о криоконсервации как о спасательной лодке, которая доставит вас в будущее, – когда-нибудь медицина шагнет так далеко, что вылечить ваше заболевание будет не сложнее, чем записаться на прием. Все, что от вас требуется, – это сесть в лодку, уснуть и ждать избавления».
Виктор потер живот. Избавиться от рака. Освободиться от гемодиализа. Начать жизнь заново. Это не сложнее, чем записаться на прием.
Он снова повторил про себя процесс, который объяснил ему Джед. Как только Виктора признают умершим, его тело погрузят в лед. Специальный насос будет прокачивать кровь, чтобы не появлялись тромбы. Затем его собственные физиологические жидкости заменят на криопротектант – биологический антифриз, препятствующий образованию льда в его венах; этот процесс называется «витрификация». По мере того как температура тела будет постепенно снижаться, оно будет помещено в спальный мешок, потом в охлаждающий бокс, контролируемый с помощью компьютера, а затем в контейнер, куда постепенно вводят жидкий азот.
Через пять дней Виктора перенесут в место последнего приюта – криостат, огромный термос из стекловолокна, наполненный азотом. Там покойный, подвешенный вниз головой, будет пребывать бог весть сколько лет, до тех пор, пока его спасательная лодка не достигнет светлого будущего.
– Значит, мой труп останется здесь? – поинтересовался Виктор у Джеда.
– Мы не используем слово «труп».
– А какой же термин вы употребляете?
– «Пациент».
Что ж, с такой точки зрения все это воспринимается легче, решил Виктор. Он долго и безрезультатно лечился, а теперь ему предстояло стать пациентом другого рода, по-настоящему терпеливым. Подобная выдержка была необходима, скажем, при работе с крупным инвестиционным фондом или на переговорах с китайцами, которые запрашивали нескончаемую вереницу документации. Умение выжидать своего часа вообще штука полезная. Виктор вполне мог быть терпеливым, когда требовалось, хотя Грейс наверняка бы с этим поспорила.
Находиться в замороженном состоянии десятилетиями, вероятно, веками в обмен на то, чтобы выйти из загробного мира и быть готовым к новой жизни? Похоже, сделка не так уж и плоха.
Время Виктора на земле почти подошло к концу.
Но он мог прикупить дополнительный срок.
Виктор набрал номер.
– Джед, это Деламот, – сказал он. – Когда вы можете зайти ко мне в офис?
В течение неисчислимых веков, проведенных Дором в пещере, он пытался бежать оттуда всеми мыслимыми способами.
Теперь он стоял на краю озера с песочными часами в руках и ждал. Ему было ясно, что это единственный путь к возвращению.
«Неужели все и вправду закончилось?» – думал Дор. Он покинет это место неизбывных мук? Какой мир ждет его снаружи? Седое Время понятия не имел о том, сколько длилось его отсутствие.
Он размышлял о том, что сказал старик: «Прислушайся к их страданиям». Дор посмотрел на поблескивающую поверхность, закрыл глаза и различил два голоса, поднимающихся над гудением остальных.
– Еще одна жизнь, – произнес пожилой человек.
– Прекратите это, – просила девушка.
Внезапно ветер пронесся по пещере, и стены осветились, словно залитые полдневным солнцем. Дор прижал песочные часы к груди, разбежался и подпрыгнул над озером, шепча единственное слово, когда-либо приносившее ему утешение: «Алли».
И сразу же провалился вниз.
Дор стремительно падал. Сперва он летел вверх ногами, потом его перевернуло в воздухе, и он рухнул в мерцающий туман, наполненный светом и красками. Мелькали фигуры, лица – это были люди, низринутые с Нимовой башни; только теперь они поднимались, а он опускался. Дор крепче вцепился в песочные часы и понесся туда, где сияние было ярче и цвета гуще, а ветер пронзал его плоть, точно лезвия грабель, пока он не уверился в том, что его раздирает сама скорость. Дор падал сквозь бодрящий холод и палящий зной, сквозь секущий дождь и вихрящийся снег, а потом сквозь песок, песок, песок, который обрушивался на него, хлестал, кружил его, смягчал падение. Наконец Дора с силой швырнуло вниз, и он, будто песчинка в песочных часах, полетел вертикально, пока не достиг плоскости.
Песок унесло прочь.
Дор почувствовал, что на чем-то повис.
Издалека доносились музыка и смех.
Он снова был на Земле.
У Лоррейн закончились сигареты.
Она заехала в торговый центр и по пути увидела маникюрный салон. Однажды, когда Саре было одиннадцать, Лоррейн привела ее сюда.
– А можно мне ярко-красный лак? – спросила дочь.
– Конечно, – ответила Лоррейн. – А как насчет ногтей на ногах?
– Их тоже можно покрасить?
– Почему бы и нет?
Лоррейн наблюдала за изумленным выражением лица Сары, когда педикюрша поместила ее стопы в ванночку с водой. Лоррейн поняла, как мало заботы достается ее дочери. Сама она пропадает на работе, Том всегда приходит поздно. Когда девочка, сияя, повернулась к ней со словами: «Мам, хочу такой же лак на ногах, как у тебя», Лоррейн поклялась, что будет брать ее с собой чаще.
Но этого не случилось. Развод изменил все. Лоррейн бросила взгляд в окно салона. Здесь было много свободных мест, однако она знала: теперь Сара скорее сядет в тюрьму, чем согласится делать маникюр в соседнем кресле с матерью.
Грейс заглянула в холодильник и вздохнула.
Конечно, она могла составить список и послать в магазин кого-нибудь из обслуги. «Тебе не обязательно заниматься бытом», – всегда говорил ей Виктор. Но постепенно Грейс поняла: поручения, поглощавшие дни других людей, оставляют прореху в ее жизни. Постепенно она снова взяла на себя хозяйственные заботы.
Сейчас она катила тележку вдоль овощных рядов супермаркета, складывая в нее сельдерей, помидоры и огурцы. В последние несколько месяцев она стала готовить сама. Виктору необходимо здоровое питание – ничего переработанного, все из органических продуктов. Грейс надеялась выгадать для мужа еще немного времени благодаря улучшенному рациону. Она знала, что это лишь капля в море и никакая диета уже не поможет. Но ей только и оставалось, что верить в чудо.
«Приготовлю полезный салат на ужин», – сказала она себе. Но, свернув к холодильной камере, все же прихватила пинту мятного мороженого с кусочками шоколада. Пусть лежит в морозилке на всякий случай. Виктор так любит этот сорт. Вдруг ему захочется себя побаловать.
В испанском городке проходил предрождественский фестиваль. На рыночной площади среди столов с закусками – креветками, анчоусами, картошкой – играли уличные музыканты. Местные события всегда разворачивались здесь, вокруг фонтана, в чаше которого поблескивали монетки, брошенные окрыленными парочками. Туристы сидели на парапете и болтали ногами в воде.
Неподалеку для потехи была установлена панель из клееной фанеры, с нее свисал манекен из папье-маше в человеческий рост – бородатый дядька с песочными часами. На табличке значилось «El Tiempo» – «Время». Рядом лежала желтая пластиковая бита.
Каждые несколько минут к забавному чучелу кто-нибудь подходил и ударял его битой. Такова была традиция, согласно которой следовало символически прогнать старый год, поприветствовать новый. Зеваки кричали: «У-эй! У-эй!» – и смеялись, провозглашая тосты.
Мальчуган вырвался из объятий матери и подбежал к манекену. Он поднял биту и ждал одобрения.
– Давай, давай! – закричала мать и махнула рукой.
В этот момент солнце выглянуло из-за облака, и городок залило странным светом. Внезапный ветер пронес через площадь вихрь песка. Мальчик не обратил на это внимания. Он изо всех силенок огрел фигуру из папье-маше.
Бац!
Глаза манекена открылись.
Ребенок завопил.
Дор, висящий на фанерной стене, почувствовал боль в боку и разлепил веки.
Перед ним стоял чей-то малыш и орал как резаный.
От неожиданности Дор резко дернулся назад, и его одеяние сорвалось с двух гвоздей, за которые было зацеплено. Он упал на землю, уронив песочные часы.
Внезапно вопль прекратился. Вернее, он еще некоторое время звучал, угасая, подобно стихающему зову трубы. Дор быстро вскочил. Происходящее вокруг стало замедленным, как во сне. Лицо мальчика застыло, искаженное гримасой прерванного крика. Желтая бита повисла в воздухе. Люди у фонтана показывали пальцами, но не шевелились.
Дор поднял песочные часы.
И побежал.
Сначала он мчался со всех ног, низко наклонив голову, в надежде, что его никто не заметит. Меж тем вокруг все замерло. Он был единственным, кто двигался. Весь мир был словно поставлен на паузу. Ветер не дул, ветви деревьев не качались. Обитатели городка стояли как вкопанные – мужчина, выгуливающий собаку, компания друзей, поднявших бокалы у барной стойки.
Дор сбавил темп и огляделся по сторонам. По нашим меркам, он попал в маленький городишко, мало отличавшийся от деревни. Однако Дор за всю свою жизнь не видел столько людей и строений.
«Здесь находится каждое мгновение во вселенной», – говорил ему старик. Дор посмотрел на часы. Песок почти перестал просачиваться, в нижнюю колбу нехотя упало всего несколько песчинок, словно кто-то закупорил отверстие.
Дор решил идти куда глаза глядят и прошагал несколько миль, держа в руках свой волшебный амулет. Солнце почти не двигалось по небу. Тень путника следовала за ним, остальные же казались нарисованными на земле. Очутившись в пустынной местности, Дор забрался на склон холма и сел. Поднимаясь по косогору, он вспомнил об Алли и затосковал по своему старому миру – по безлюдным равнинам, по домам из сырцового кирпича, даже по тишине. Здесь ему слышалось постоянное гудение, как будто все звуки были сплющены в одну ноту. Дор не знал, что это свойственно замедленному мгновению.
Внизу был виден участок дороги – прямой, угольного цвета, с белой полосой посередине. Дор попытался представить, сколько рабов понадобилось, чтобы создать такую гладкую поверхность.
«Ты хотел получить власть над временем, – сказал ему старик. – За твое покаяние тебе даровано то, что ты просил».
Когда же все так странно изменилось? Дор подумал о своем прибытии на Землю, о том, как он упал и уронил песочные часы. Возможно…
Он резко положил часы на бок, потом вернул их в прежнее положение.
Песок стал сыпаться беспрепятственно. Гудение прекратилось. Дор услышал свистящий звук. Потом еще один. Он посмотрел вниз и ужаснулся: по угольно-черной дороге с невероятной скоростью и ревом мчались диковинные звери, настоящие чудовища. Дор зажмурился и затряс головой, ведь он никогда прежде не видел автомобилей. Он снова поспешно перевернул часы.
Машины замерли на месте.
Гудение возобновилось.
Дор широко раскрыл глаза. Неужели это сделал он? Заставил мир застыть в неподвижности? Его захлестнуло такое упоение властью, что он затрепетал.
В начале вечера ощущалась неловкость, но алкоголь помог ее преодолеть. Итан принес бутылку водки. Сара вела себя с напускной беспечностью. Обычно она вообще не пила, а тут лихо сделала глоток. Да, она занимает в классе третье место по учебным показателям. Ну и что с того? Она вполне способна сделать вид, что не прочь расслабиться с помощью крепкого напитка. Дескать, не впервой.
Они сидели на складе, принадлежавшем дяде Итана, и пили из бумажных стаканчиков водку, разбавленную апельсиновым соком, упаковку которого мальчик попросту взял с полки. Прийти сюда было его идеей. С планами на вечер Итан определился довольно поздно, в восемь часов четырнадцать минут, отправив Саре сообщение: «Давай у моего дяди если хочешь».
Усевшись на полу, они потешались над тупым телешоу – как выяснилось, оба его смотрели. Вообще-то, Итан предпочитал боевики, особенно ему нравилась серия «Люди в черном». Там актеры в костюмах, галстуках и очках здорово выполняют всякие трюки. Сара с жаром подтвердила, что без ума от этих фильмов, хотя на самом деле не видела ни одного.
Она надела ту же блузку с глубоким вырезом, которая была на ней утром в приюте, – ей показалось, что Итан ее оценил. Действительно, теперь он смотрел на Сару внимательнее. Вдруг у нее зазвонил телефон (боже, мама!), и когда она скорчила гримасу, мальчик потребовал: «Ну-ка, дай сюда». Он взял мобильник и установил на нем специальный рингтон, пронзительный запил в стиле хеви-метал, призванный извещать Сару о том, что звонит ее мать.
– Слышишь, что это она надрывается, и раз – игнорируешь ее, – снисходительно сказал он Саре.
– О, это так здорово! – засмеялась девочка.
Потом у нее перед глазами все стало расплываться. Итан предложил помассировать Саре спину, и она радостно согласилась; ощутив его руки у себя на плечах, она сперва задрожала, а потом совершенно размякла. Взволнованная, Сара пыталась говорить о том, что в школе у нее нет друзей, поскольку одноклассники кажутся ей глуповатыми, а Итан ответил: да, мол, многие из этих ребят – неудачники. Еще, сбивчиво продолжала Сара, она очень нервничает из-за поступления в университет. Итан с силой надавил ей на лопатки и сказал, что она достаточно умна, чтобы поступить в любой колледж. От этих слов Саре стало очень приятно.
А потом был поцелуй. Она никогда его не забудет. Девочка почувствовала, как дыхание Итана обдало шею сзади, и подалась влево, но он незаметно подвинулся к ней с другой стороны. Когда она выпрямилась и повернулась, их лица почти соприкоснулись. И это произошло. Так внезапно… Сара закрыла глаза и, по правде сказать, почти потеряла сознание (по маминому выражению, «лишилась чувств» – девочке смутно казалось, что это именно тот случай). Итан снова поцеловал ее, на этот раз сильнее, и притянул ближе. В это мгновение Сара могла думать лишь об одном: «Он целует меня, он хочет меня!»
Но нежное поначалу объятие становилось все более жестким, чужие руки блуждали по всему ее телу, и тогда она нервно отстранилась, а потом, смущенная, постаралась свести все к шутке. Итан налил Саре еще водки с апельсиновым соком, и она осушила стакан одним залпом.
На другой день ей вспоминалось, чем закончился вечер. Она смеялась и отталкивала Итана, а он прижимал ее к себе, и они снова целовались. После этого он удваивал напор, а она уклонялась, выпивала еще, и все повторялось вновь.
– Да брось ты, – уговаривал Итан.
– Я понимаю, – бормотала Сара, – я хочу, но…
В конце концов он отступился от нее и стал опрокидывать стакан за стаканом, пока едва не заснул, привалившись к стене. Вскоре оба отправились по домам.
…Наступило утро понедельника – семь часов двадцать три минуты. Жуя корочку цельнозернового тоста, Сара была погружена в раздумья: правильно она поступила или нет. Не был ли ее отказ ошибкой? Она понимала, что Итан считается более привлекательным, чем она, и размышляла, насколько «благодарной» должна быть за это. Они целовались – довольно бурно, – и он ее хотел. Нашелся человек, который испытывал к ней влечение. Это много значило для нее. Лицо Итана постоянно маячило перед ее внутренним взором. Сара представляла себе следующее свидание – ах, они снова будут вместе. Наконец-то появился просвет в ее унылом и заурядном существовании.
Сара поставила тарелку в раковину и открыла ноутбук, рискуя опоздать в школу, чего никогда себе раньше не позволяла. Но ей не давала покоя внезапная мысль: приближается Рождество, почему бы не сделать Итану подарок? Он рассказывал, что в фильме «Люди в черном» актеры носят крутые часы особой формы. Надо найти что-то подобное. Наверняка они ему понравятся. Итан, несомненно, отдаст должное столь блестящей идее, которая лишь ей, Саре, могла прийти в голову.
Она убедила себя, что просто проявляет чуткость. Рождество есть Рождество. Но в глубине души уравнение решалось очень просто.
Она купит подарок мальчику, которого любит.
И он ответит ей взаимностью.
Представьте, что вы можете изучать мир неограниченное количество времени. Например, прикажете автомобилю на полной скорости замереть и часами будете исследовать его устройство. Или станете бродить по музею, дотрагиваясь до каждого артефакта, причем охранники даже не узнают, что вы там находитесь.
Именно так поступал Дор. Используя силу песочных часов, он мог замедлять время по желанию, хотя ему ни разу не удавалось остановить его полностью. Так, поезд все-таки продвигался на дюйм за те часы, когда Дор за ним наблюдал. С людьми было проще – он легко приближался вплотную к ним, дотрагиваясь до их пальто или туфель, примеряя их очки, прикасаясь к чисто выбритым щекам мужчин, столь отличным от заросших бородами лиц его современников. Представители новой эпохи совершенно не замечали присутствия пришельца, разве что мгновенный проблеск возникал в их поле зрения.
Дор, путешествуя по испанской провинции, порой надолго застревал в одном мгновении, чтобы подробно рассмотреть окрестности, кафе, магазины. Он нашел одежду, оказавшуюся ему впору (предпочитая вещи, которые можно натягивать сверху, через ворот, поскольку пуговицы и застежки-молнии приводили его в замешательство), и однажды забрел в приземистое кирпичное здание с вывеской «Peluqueria» – «Парикмахерская». Дор посмотрел в длинное зеркало и закричал в голос.
И тут он сообразил, что это страшилище не кто иной, как он сам собственной персоной. Неудивительная реакция – Дор не видел себя в зеркале шесть тысяч лет.
Он приблизился к трюмо, оказавшись рядом с бизнесменом, сидящим на высоком крутящемся стуле, и парикмахершей, которая сунула руку в шкафчик. Дор смотрел на отражение мужчины – синий костюм, бордовый галстук, короткие темные и влажные волосы, – а потом оценил свой всклокоченный вид. Несмотря на огромную бороду и длинные струящиеся волосы, Дор выглядел моложе этого щеголя. Ему моментально вспомнился разговор с кудесником: «В этой пещере ты не состаришься ни на миг». – «Я не заслуживаю такого подарка». – «Это не подарок».
Дор сделал шаг назад, пригнулся, спрятался за столом и наклонил песочные часы.
Жизнь возобновилась. Девушка достала с полки ножницы и сказала что-то, из-за чего клиент рассмеялся. Она приподняла пальцами его шевелюру и начала стричь.
Завороженный, Дор выглядывал из-за своего укрытия. Парикмахерша двигалась уверенно, лезвия щелкали, пряди волос падали на пол. Внезапно кто-то включил магнитофон, и музыка взревела в грохочущем ритме. Дор зажал руками уши. Никогда еще он не слышал такой громкой музыки.
Вдруг Дор почувствовал, что на него смотрят. Он поднял голову. Толстая женщина средних лет, с волосами, накрученными на пластмассовые бигуди, стояла над ним, вытаращив глаза.
– ¿Que quiere?[3] – завопила она.
Дор схватил песочные часы, и движения пышной дамы, как и других присутствующих в заведении, стали замедляться.
Когда картинка застыла, Дор поднялся, обошел женщину (она так и стояла с разинутым ртом) и приблизился к парикмахерше. Он взял ножницы из ее рук, поднес лезвия к кончику своей бороды и начал состригать волосы, отросшие за шесть тысячелетий.
«Правила существуют, чтобы их нарушать», – подумал Виктор, предлагая Джеду стакан воды со льдом.
Они сидели напротив друг друга за длинным столом. Деламот, хотя и без особого желания, все-таки пользовался инвалидным креслом (теперь он заметно пошатывался при ходьбе), и офисную мебель переставили, чтобы ему было удобнее маневрировать.
– По закону меня должны признать мертвым юридически, прежде чем начнется процесс заморозки?
– Да, верно, – кивнул Джед.
– Но вы согласны – то есть не вы, а наука, – что, если заморозить тело до того, как сердце и мозг перестанут функционировать, шансы на консервацию возрастут?
– Теоретически… да.
Джед поглаживал стакан с видом человека, который подозревает подвох.
– Я хочу проверить эту теорию, – произнес Виктор.
– Мистер Деламот…
– Выслушайте меня.
Виктор объяснил свой план. Гемодиализ был единственным средством, позволяющим больному оставаться в живых. Огромный аппарат очищал его кровь и выводил токсины. В случае прекращения процедуры Деламот вскоре умер бы. Возможно, через несколько дней. Максимум через неделю или две.
– В момент наступления кончины доктор должен подтвердить отказ жизненно важных органов, коронер констатирует смерть и замораживание можно начинать?
– Да, – начал было Джед, – но…
– Я знаю. Всем нужно присутствовать в лаборатории, когда это случится.
– Верно.
– Или еще раньше.
– Не понимаю.
– Консилиум соберется прежде, чем это произойдет… – Виктор сделал паузу, чтобы посетитель вдумался в его слова. – И удостоверит факт смерти заранее.
– Но тогда придется…
Джед поперхнулся и замолчал. Виктор подвигал челюстью. Он полагал, что заведующий начал его понимать.
– С помощью больших денег можно убедить людей кое-что для тебя сделать, – проговорил Деламот, скрестив руки. – Никто об этом не узнает.
Собеседник не издал ни звука.
– Я видел вашу лабораторию. Там у вас, поймите меня правильно, чересчур аскетично.
Заведующий пожал плечами.
– Вам ведь не помешает пара миллионов? По завещанию благодарного клиента.
Джед сглотнул.
– Слушайте, – сказал Виктор, понизив голос, чтобы он звучал более доверительно. – Я буду на пороге смерти. Какое значение имеют несколько часов? Давайте говорить начистоту. – Он придвинулся ближе. – Разве вам не хотелось бы, чтобы шансы на успех возросли?
Кивок в ответ.
– Вот и мне этого хочется.
Виктор подкатил свое кресло к письменному столу. Открыл ящик.
– Я попросил моих юристов кое-что набросать, – сказал он, вынимая конверт. – Надеюсь, это поможет вам принять решение.
Коротко остриженный и одетый по-современному, Дор стал походить на человека нынешней эпохи. Во всяком случае, различия не так сильно бросались в глаза. Он не ленился изучать все вокруг, манипулировал песочными часами, устраивая небольшие всплески взаимодействия с миром в реальном времени. Дор использовал их главным образом для получения базовых знаний – ему был нужен своеобразный трамплин, чтобы осознать настоящее. Например, алфавит он освоил на языковых курсах для взрослых, пробравшись на последнюю парту. Затем прилежно занялся правописанием и пополнением словаря, а поскольку Седое Время уже и так понимал любой язык на земле, ему не составило труда научиться читать. Его разум был ему в этом лучшим помощником.
Теперь все знания были ему открыты.
Дор погрузился в недра одной из мадридских библиотек и проглотил более трети тамошних книг. Его интересовало многое – история и литература, географические карты и фотоальбомы. При повернутых на бок песочных часах для этих штудий требовались считаные минуты, а в обычном режиме времени ушли бы годы.
Покинув залы с книжными стеллажами, Дор снова повернул часы, чтобы полюбоваться закатом. С благоговейным трепетом смотрел он, как электричество – о нем он уже знал – продлевало человеку время бодрствования. Прежде Дор был знаком только с освещением, исходившим от масляных ламп или огня. Теперь ночные города были залиты сиянием, и Дор шел по тротуарам, то и дело попадая в круг желтовато-белого света. Он не спал всю ночь, не в силах оторвать от уличных фонарей завороженного взгляда.
Утром Дор снова затормозил бег солнца и странствовал по испанским равнинам, по берегам крупнейшей реки во Франции и по лесам Бельгии и Германии. Он видел древние развалины и современные стадионы, открывал для себя небоскребы, церкви, торговые центры.
Куда бы Дор ни направился, он всюду высматривал часы. Старик в пещере был прав. Конечно, Дор был первым хранителем времени в мире, однако человечество, взяв на вооружение его простые приспособления на основе палок и чаш, создало на их основе огромный арсенал приборов.
Дор ознакомился с каждым из них. В дюссельдорфском музее на Хуттенштрассе он разобрал все старинные часы на выставке, тщательно изучая пружины и спирали, пока замерший охранник стоял в нескольких метрах от него. На блошином рынке во Франкфурте Дор обнаружил радиоприемник с таймером, позволяющим «перелистывать» дни вперед или назад. Дор нажал на кнопку обратной перемотки и наблюдал, как время идет вспять – среда, вторник, понедельник… Он думал о том, как здорово было бы докрутить календарь до того момента, когда он снова окажется дома.
«Ты отец земного времени», – говорил ему старик.
Неужели на него возложена столь огромная ответственность? Дор размышлял о веках, в течение которых он был обречен на страдания в пещере. Его мучил вопрос: разве каждый любитель посмотреть на часы платит такую цену?
В конце концов в Германии он вышел на морской берег – к маяку Вестерхевер. Прежде Дор читал о таких сооружениях и о великом Северном море. Он позволил времени течь в естественном русле и немного полюбовался прибоем, потом привел песочные часы в исходное положение.
Образование Дора в том, что касается современного мира, было закончено. Он провел сотню лет, наблюдая за одним-единственным днем.
В шуме ветра путник уловил то, что хотел услышать:
– Еще одна жизнь.
– Прекратите это.
Дор вошел в спокойную воду и поплыл.
Он пересек Атлантический океан. На это у него ушло шестьдесят секунд.
Дор покинул Германию вечером, в семь часов две минуты. Когда пловец добрался до Манхэттена, был день – три минуты второго. С формальной точки зрения, согласно нашим часам, он вернулся в более раннюю временну́ю точку.
Пока он молотил руками по воде, не ощущая ни холода, ни усталости, в его сознании проносилось все то, что он видел, люди, с которыми он так и не попрощался, те, кого не было на свете вот уже несколько тысяч лет. Его отец. Его мать. Дети. Любимая жена.
«Заверши свое путешествие – и узнаешь».
Когда это произойдет? Что именно ему предстоит узнать? Он хотел найти ответы на эти вопросы. Но больше всего его волновало другое. Качаясь на волнах океана, он размашисто греб вперед и думал о том дне, когда ему придется умереть, как всем остальным.
Достигнув берега, Дор выбрался на сушу рядом с погрузочным доком.
Его приметил заросший густой щетиной докер в кепке:
– Эй, приятель, какого дьявола…
Ему не удалось договорить.
Дор повернул песочные часы. Он поднял глаза на огромный небоскреб и ахнул в изумлении – в таком странном месте бывать ему не доводилось.
Нью-Йорк поразил его воображение, хотя Дор многое повидал, в течение ста лет обучаясь в Европе. Здания были высокими, а расстояния между ними – крошечными. А люди! Сколько же их тут, не сосчитать! Они сбивались в большие группы на углах улиц, их полчища исторгались потоками из дверей магазинов. Несмотря на то что Дору было под силу замедлить движение целого города, лавировать в толпе оказалось непросто.
Ему понадобилась одежда, поэтому он взял брюки и черную водолазку в бутике под названием «Браво!». А подходящее пальто присмотрел в гардеробе японского ресторана.
Разглядывая громадные небоскребы, Дор вспомнил о башне Нима. Он пытался понять, есть ли предел человеческому тщеславию.
Стрелки часов всегда найдут дорогу домой.
Это было правдой, и Дор знал об этом с того самого мгновения, как впервые отметил тень от солнца. Еще в раннем отрочестве, возясь в песке, он был способен предсказать, что завтра обязательно повторится такой же миг, как сегодня, а в послезавтрашнем дне можно обнаружить слепок предыдущего.
Каждое последующее поколение имело твердое намерение усовершенствовать эту концепцию, чтобы четко ориентироваться во времени. У входа в дом устанавливали солнечные часы, а на городских площадях – гигантские водяные. Переход к механическим часам – с гирями, со шпиндельным ходом и фузейной передачей – привел к появлению башенных и напольных часов. В конечном счете были изобретены хронометры, уместившиеся на полке.
Как-то раз один французский математик[4] привязал к часам ремешок, обмотал его вокруг запястья, и тогда человечество стало носить время на себе.
Точность его определения возрастала с пугающей быстротой. Минутную стрелку изобрели только в шестнадцатом веке, к семнадцатому погрешность часов с маятником оставалась в пределах минуты. Однако меньше чем через сто лет эта величина сократилась до секунды.
Время подстегивало индустрию. Человек поделил мир на часовые пояса, чтобы можно было планировать передвижение. Поезда уходили строго по расписанию; корабли шли на всех парусах, чтобы причалить вовремя.
Люди пробуждались под вой сирен. Деловая активность протекала в так называемые рабочие часы. На каждой фабрике был гудок. В каждом школьном кабинете висели часы.
«Сколько времени?» – эта фраза стала самой распространенной в мире, и ее можно было найти на первой странице любого разговорника. «What time is it? ¿Que hora es? Который час?»
Ничего удивительного в том, что когда Дор – первый, кто всерьез задал этот вопрос, – достиг города своей судьбы (здесь в воздухе слышались голоса, требовавшие «еще одну жизнь» и «прекратить это»), он постарался применить свои знания с пользой. Иными словами, Дор устроился на работу в то место, где кругом все напоминало о ходе времени.
В часовой магазин.
И тогда Дор стал ждать, чтобы две стрелки указали ему верный путь.
Лимузин Виктора пробирался сквозь поток машин в Нижнем Манхэттене. Сбавив скорость, он свернул на мощенную булыжником улицу. На повороте притулился магазинчик с узкой витриной. Адрес был обозначен на козырьке клубничной расцветки, но название у заведения отсутствовало. Зато на дверях были выгравированы солнце и луна.
– Орчард-стрит, сто сорок три, – объявил водитель.
Двое сотрудников Деламота вышли из автомобиля и усадили своего босса в инвалидное кресло. Один, забежав вперед, придержал дверь, другой аккуратно завез Виктора в магазин. Тот услышал, как сзади скрипнули дверные петли.
Воздух в помещении отдавал затхлостью, будто его не проветривали с прошлого столетия. За прилавком стоял бледный, старый, седовласый человек в клетчатом жилете и голубой рубашке, очки в тонкой металлической оправе были сдвинуты на нос. Деламот принял его за немца. У него был наметанный глаз. Изрядно поездив по свету, национальность он обычно определял с ходу.
– Guten Tag[5], – обратился к хозяину Виктор.
Тот улыбнулся:
– Вы из Германии?
– Нет, я решил, что это вы оттуда.
– Ах так? – приподнял брови владелец магазина. – Что мы можем вам предложить?
Виктор подъехал ближе, чтобы изучить ассортимент. Он увидел часы всех типов: высокие напольные, каминные, кухонные с распашными дверцами, автоматические для школ, лампы с часовым механизмом, ходики с боем и будильниками, устройства в форме бейсбольных мячей и гитар, даже в виде кошки с хвостом-маятником. Кстати, маятников было не счесть! На стене, потолке, за стеклянными панелями они раскачивались из стороны в сторону – тик-так, тик-так, как будто мгновения здесь отлетали то влево, то вправо. Вот скрипнули рычаги, и из домика выскочила кукушка, а следом еще одиннадцать – над одиннадцатью колокольчиками. Виктор наблюдал, как птички прячутся обратно.
– Мне нужны карманные часы. Антиквариат, и чем старше, тем лучше, – сказал он.
Хозяин причмокнул, приподняв верхнюю губу:
– Цена?
– Не имеет значения.
– Ладно… Минутку.
Он отошел вглубь магазина и пробормотал кому-то неразборчивые указания.
Виктор ждал. Стоял декабрь, всего несколько недель оставалось до последнего в его жизни Рождества, и он решил купить себе часы. Деламот хотел, чтобы люди в крионической лаборатории остановили их в тот момент, когда его погрузят в заморозку; а когда он воскреснет для нового мира, то снова заведет старинный механизм. Ему нравились символические жесты подобного рода. Так или иначе, это была хорошая инвестиция. То, что уже сегодня считается антикварной вещью, сильно подорожает через несколько веков.
– Мой помощник к вашим услугам, – сказал владелец магазина.
К прилавку вышел мужчина, которому, как предположил Виктор, было за тридцать, поджарый и мускулистый, с взлохмаченными, неровно остриженными темными волосами. На нем была черная водолазка. Деламот попытался угадать его происхождение. Четко вылепленные скулы. Приплюснутый нос. Ближний Восток? Может быть, Греция?
– Меня интересуют старые карманные часы.
Продавец прикрыл глаза и, по-видимому, погрузился в размышления. Виктор, никогда не отличавшийся терпением, метнул недовольный взгляд на хозяина. Тот пожал плечами и шепнул:
– Очень знающий человек.
– Охотно верю и надеюсь, что на ожидание у меня не уйдет вся оставшаяся жизнь, – заметил Виктор. И, усмехнувшись, добавил: – Или еще одна жизнь.
«Еще одна жизнь».
Глаза помощника широко раскрылись.
На следующей неделе в приюте Итан уже не казался таким внимательным.
Сара уверяла себя, что на это могут быть разные причины. Скорее всего, Итан просто устал. Чтобы поднять ему настроение, она привязала к пакету арахисовых крекеров маленький красный галстук-бабочку и вручила ему. В глубине души она надеялась на поцелуй. Но предмет ее обожания только ухмыльнулся и пробубнил: «Ладно, спасибо».
Сара боялась упоминать о вечере пятницы, поскольку не знала, что сказать. Во-первых, ее мучил стыд, во-вторых, под влиянием алкогольных паров подробности выветрились у нее из памяти. (А ведь когда-то она, Сара Лемон, полностью выучила «Кентерберийские рассказы»[6] для урока английской литературы.) Поэтому девочка решила придерживаться принципа «чем меньше, тем лучше», если вдруг зайдет разговор на скользкую тему.
Она пыталась развлечь Итана легкой болтовней, припоминая все то, что они обсуждали на складе до первого объятия. Но беседа не клеилась. О чем бы ни заговаривала Сара, Итан отделывался невыразительным бурчанием.
– Что случилось? – спросила она наконец.
– Ничего.
– Точно?
– Просто я без сил.
Они долго распаковывали коробки молча.
– Хорошая была водка, – вдруг выпалила Сара.
Ее слова звучали фальшиво, ведь она вовсе не об этом хотела сказать.
– Водка – просто находка, – усмехнулся Итан.
Сара засмеялась, правда чересчур громко.
Собравшись уходить, Итан поднял руку и произнес:
– Увидимся на следующей неделе.
Сара надеялась, что он прибавит: «Лемон-ад». Ей очень-очень хотелось, чтобы он это сказал. Но он уже направился к выходу, и у нее, помимо воли, с языка сорвалось это нелепое прозвище.
«О боже, неужели это было вслух?» – испугалась Сара.
– Ага. Лемон-ад, – пробормотал Итан и закрыл за собой дверь.
В полдень того же дня, не говоря матери ни слова, Сара сняла деньги со своего счета в банке и отправилась в часовое путешествие на поезде до Нью-Йорка, чтобы купить Итану подарок. И не какой-нибудь, а особенный.
Когда напрасно ждешь ответной любви, порой кажется, что можно получить ее, дав что-либо взамен.
Виктор не мог не признать: помощник владельца магазина превосходно знал свое дело.
Он нашел экземпляр, произведенный в 1784 году, – карманные часы, отделанные восемнадцатикаратным золотом. На расписном корпусе были изображены три фигуры под звездами: отец, мать и ребенок. Циферблат из белой эмали с выпуклыми римскими цифрами и серебряные стрелки придавали строгую прелесть этому раритету. Старинный механизм с фузейной передачей прекрасно работал. Часы отлично сохранились и оповещали о начале каждого часа мелодичным боем.
Виктор счел удачным совпадением тот факт, что вещица была сделана во Франции.
– Я там родился, – сказал он.
– Знаю, – ответил помощник.
– А как вы это поняли?
Помощник пожал плечами:
– По голосу.
Виктор удивился, ведь у него не было ни малейшего акцента. Однако он решил не зацикливаться на этой мысли. Сейчас его больше интересовали часы – они отлично умещались у него в ладони.
– Я могу их взять?
Помощник посмотрел на владельца магазина, тот покачал головой.
– Нам нужна пара дней, чтобы удостовериться в том, что часы идут хорошо. Не забывайте, они очень старые.
Устроившись на заднем сиденье лимузина, Виктор осознал, что стоимость дивной вещицы так и не была озвучена. Впрочем, это не имело значения. Вот уже долгое время он не интересовался ценами.
Деламот проглотил несколько таблеток, запив глотком имбирного ситро. В районе живота и почек он ощущал пульсирующую боль, которая преследовала его долгие месяцы. При мысли о скорой кончине Виктора неизменно охватывал ужас, но он боролся с ним так же, как с любыми проблемами: путем методичных действий.
Виктор посмотрел на часы. После полудня он проведет консультацию со своей командой юристов. Потом просмотрит документы по крионике. И наконец вернется домой к Грейс – та будет ждать его со своей «здоровой» пищей, пресными, безвкусными овощами, это уж как пить дать. Ему подумалось, что такая ситуация типична для той пропасти, которая их разделяла. Грейс пыталась продлить скудный остаток его дней, а он строил планы на грядущее столетие.
Жизнь уходит, однако в ней еще случаются приятные моменты. Какая прелесть эти карманные часы, как удобно они лежат в ладони! Виктор не переставал изумляться тому, что покупка так вдохновляла его. Увы, даже об этом он не мог рассказать жене.
Телеведущий рассуждал о конце света.
Сара подошла поближе к экрану, висевшему в зале железнодорожной станции. Передача посвящалась календарю майя, согласно которому апокалипсис должен наступить на следующей неделе.
Мир был взбудоражен. Кто-то предсказывал духовное возрождение. Другим мерещилось столкновение планеты с черной дырой. В разных уголках земли люди собирались в церквях, на площадях и набережных в ожидании Судного дня.
Сара подумала, что надо поделиться новостью с Итаном. Ей хотелось рассказывать ему обо всем, что слышит она сама. Девочка достала телефон и набрала сообщение: «Ты слышал во вторник конец света?»
Она нажала на кнопку отправки и подождала. Ответа не было. Наверное, Итан выключил мобильник. Или забыл его в кармане.
Поезд прибыл, и Сара отправилась в путь. В сумке у нее лежали почти все ее накопления – семьсот пятьдесят пять долларов. Правда, она так и не выяснила, сколько могут стоить часы из фильма.
Несмотря на уик-энд, в офисе Виктора бурлила деятельность.
У сотрудников фирмы в ходу была фраза: «Если ты не явился на службу в субботу, в воскресенье можешь тоже не приходить».
Виктор кивал своим подчиненным, пока Роджер вез его в кресле по коридорам. Высокий и бледный, с обвисшими, как у гончей, щеками, он почти всегда находился рядом с Деламотом. Роджер был неизменно предан хозяину, никогда не подвергал сомнению его приказы, и тот щедро его вознаграждал.
– День уже, – пробормотал Виктор, когда Роджер вкатил его в конференц-зал, где за длинным прямоугольным столом уже собрались пятеро юристов.
Зимнее солнце пробивалось сквозь шторы.
– Итак, на чем мы остановились? – спросил Деламот.
Руководитель группы подался вперед, подвинув к боссу кипу бумаг.
– Это невероятно сложно, Виктор, – сказал он. – Мы можем подготовить документы, основываясь только на существующем законодательстве.
– Причем есть опасение, что судебные решения, которые могут появиться в будущем, лишат эти документы юридической силы, – добавил другой правовед.
– Они не обеспечат вам страховку на все случаи, – заметил третий.
– Все зависит от того, о каком периоде мы говорим, – пояснил первый.
– В обычной ситуации вся ваша собственность отошла бы супруге, – уточнил четвертый юрист.
Виктор почувствовал угрызения совести. Конечно, нет ничего хорошего в том, что Грейс не в курсе его планов.
– Продолжайте, – проговорил он.
– Если мы это сделаем, то она сможет контролировать имущество целиком. Вопрос в том, чтобы вернуть его вам, когда ее уже… не будет… Видите ли, в законодательстве нет четких формулировок насчет перевода собственности на имя того, кто, формально говоря…
Собравшиеся отвели глаза.
– Мертв? – закончил фразу Виктор.
Тот пожал плечами:
– Лучше выделить определенные средства прямо сейчас, оформить страховки, создать трастовый фонд…
– Семейный трастовый фонд, – вмешался старший юрист.
– Правильно. Скажем, вы изъявляете желание выделить некоторую сумму на образование своего праправнука. Таким образом, деньги вернутся к вам, когда вы… как бы лучше выразиться?
– Когда я оживу?
– Да, именно.
Виктор кивнул. Он беспокоился о Грейс. Она всегда говорила, что вышла за него не ради богатства. Сколько же денег отложить для того, чтобы она ни в чем не знала нужды? Нет, неверно поставлен вопрос. Следует оставить гораздо больше, чем ей в действительности может понадобиться. Иначе это будет выглядеть дурным тоном.
– Мистер Деламот, – спросил третий юрист, – когда вы планируете… э-э-э…
Виктор фыркнул. Все они исполняли ритуальные танцы вокруг этого слова.
– Меня не станет в конце декабря, – сказал он. – Разве это для нас не выгодно?
Консультанты переглянулись.
– Сей факт упростил бы оформление документов, – откликнулся один из них.
– Тогда к Новому году, – объявил Виктор.
– Осталось мало времени, – запротестовал другой юрист.
Виктор подкатил свое кресло к окну. Внизу раскинулось море крыш.
– Так и есть, – ответил он. – Времени у меня немного…
Вдруг Деламот подался вперед, не веря своим глазам. Там, на противоположной стороне улицы, на самом краю верхней площадки небоскреба, болтая ногами, сидел человек. Он что-то бережно держал в руках.
– Что там? – спросил один из консультантов.
– Какой-то ненормальный, которому жить надоело, – ответил Виктор, не поворачивая головы.
Он не мог оторвать взгляд от безумца. И вовсе не из-за страха, что тот упадет. Все дело было в том, что незнакомец смотрел прямо в окно их офиса.
– Мистер Деламот, мы готовы. Начнем с товарного портфеля? – предложил старший юрист.
– А?.. Да, конечно.
Виктор опустил штору и вернулся к обсуждению вопроса о том, сколько он сможет взять с собой на тот свет.
Сара стояла у невзрачного магазинчика, разглядывая солнце и луну, выгравированные на дверях. На фасаде не было названия, но внутренний голос подсказал ей, что она близка к цели.
Девочка вошла в маленький зал, и ей показалось, что она попала в музей.
«О боже, у них не может быть таких часов, – мысленно расстроилась Сара. – Кругом одно старье!»
– Чем могу быть полезен?
Навстречу посетительнице вышел владелец магазина, напомнивший ей учителя химии, который преподавал у них в десятом классе, – такой же седой, в очках с узкой оправой. Он тоже носил жилетки.
– А у вас есть… хотя, наверное, нет… – сбивчиво начала Сара и запнулась. – Вообще, понимаете, должны быть такие часы. Я даже не знаю, выпускают ли их, но…
Пожилой человек сделал останавливающий жест.
– Позвольте, я позову того, кто вам поможет, – ответил он.
Хозяин отлучился на минуту и привел из дальнего отдела магазина своего сотрудника. У него было серьезное выражение лица и всклокоченные каштановые волосы. На нем ловко сидела черная водолазка. Саре он показался довольно симпатичным.
– Привет, – сказала девочка.
Мужчина молча кивнул.
– Это часы из фильма. У вас вряд ли такие найдутся…
Сара минут десять пыталась объяснить, что ей нужно. И постепенно сбилась с темы, рассказывая не столько о предмете своих поисков, сколько об Итане. Да, она вот, знаете, решила сделать ему хороший подарок…
С продавцом часов оказалось легко беседовать – он слушал с таким терпением, словно впереди у него была вечность. Должно быть, его хозяин довольно снисходителен, подумалось Саре, между тем она тараторила без умолку. Ни с матерью, ни со школьными товарищами девочка не могла поделиться своей тайной. К тому же, по словам Итана, он хранил в секрете их отношения, и она следовала его примеру. Но здесь, с незнакомым человеком, было нечего стесняться, и Сара с радостью и облегчением выкладывала все, что наболело у нее на сердце.
– Иногда он не очень-то разговорчив, – жаловалась она, – и не всегда отвечает на мои сообщения.
Помощник хозяина кивнул.
– Но я знаю, что он любит этот фильм. И часы эти ему нравятся – они вроде бы треугольные? Я хочу его удивить.
Продавец снова согласно закачал головой. Вдруг ожили часы с кукушкой. Она громко прокуковала пять раз, возвещая, что в Нью-Йорке пять часов.
– Ой-ой-ой, хватит, – взмолилась Сара, зажимая уши ладонями. – Прекратите это.
Мужчина бросил на нее такой взгляд, словно она была в опасности.
– В чем дело? – не поняла Сара.
Кукушка спряталась за дверцу.
Повисло неловкое молчание.
– Гм… – начала Сара, – если вы покажете мне обычные часы, я попробую пояснить на примере, какие мне нужны.
– Отличная мысль, – вмешался в разговор хозяин.
Помощник пошел в дальний отдел магазина. Сара барабанила пальцами по прилавку. Рядом с кассовым аппаратом она заметила поднятую крышку, украшенную драгоценными камнями. Старинные карманные часы с расписным корпусом. Похоже, очень дорогие.
Продавец вернулся, держа в руках коробочку. На ней было фото из фильма «Люди в черном». Он протянул ее Саре. Внутри лежали гламурные черные часы в форме треугольника.
– О боже, у вас они есть? Как я рада! – взволнованно воскликнула девочка.
Он склонил голову к плечу:
– Почему же вы такая грустная?
– А? – переспросила Сара, прищурившись. – В каком смысле?
Она посмотрела на владельца магазина – тот, по-видимому, был смущен. Помявшись, он прошептал извиняющимся тоном:
– Он настоящий мастер своего дела.
Сара попыталась отмахнуться от вопроса. Кто сказал, что она грустная? Кому какое дело до ее чувств?
Она опустила глаза и увидела цену на футляре. Двести сорок девять долларов. Внезапно ей стало не по себе и захотелось поскорее уйти.
– Хорошо, я куплю их, – сказала она.
Помощник бросил на нее сочувственный взгляд.
– Итан, – произнес он с запинкой. – Он ваш муж?
– Что? – взвизгнула Сара и вдруг, сама того не желая, широко улыбнулась. – Нет! Господи, я еще школу не окончила.
Она откинула волосы назад. Настроение у нее внезапно улучшилось.
– Ну, возможно, мы когда-нибудь поженимся. Но пока что он просто… мой парень.
Сара впервые назвала так Итана и чувствовала себя не совсем уверенно, точно вышла из примерочной в слишком короткой юбке. Однако продавец улыбался ей в ответ, и девочка простила ему странное замечание о том, что она грустная. Ей хотелось снова и снова повторять: «Мой парень» – это звучало так здорово.
Каждый вечер, когда в Нью-Йорке садилось солнце, Дор поднимался на крышу какого-нибудь небоскреба и устраивался на самом краю.
Он переворачивал песочные часы и погружал мегаполис в замедленный ритм, убавляя шум трафика до однообразного рокочущего гула. Глядя на зарево, угасающее за бесконечными высотными зданиями, Дор представлял, что рядом с ним сидит Алли – как бывало раньше, когда они провожали закаты. Дор не испытывал потребности во сне и в пище. Казалось, он вообще живет в другой системе временных координат. Но воспоминания по-прежнему возвращали его в прошлое, и когда он наконец позволял тьме опуститься на землю, то снова представлял Алли, накинувшую покрывало, и луну в их первую брачную ночь.
«Она моя жена» – эти слова были его клятвой в верности.
Дор сильно по ней тосковал, хотя со дня разлуки минули уже тысячелетия, и мечтал поговорить с Алли о своем таинственном путешествии, спросить ее о том, что ждет его в конце пути. Он нашел тех двоих, за кем его отправили на Землю, – то есть они сами пришли к нему, – но все еще не понимал, почему человек в инвалидном кресле и влюбленная девочка были выбраны из сонма смертных.
Седое Время поднес песочные часы поближе к лицу, чтобы разглядеть символы, которые вырезал за годы своего пребывания в чистилище, – они отделились от стен и легли гравировкой на кольцо, соединяющее верхнюю и нижнюю колбы. Благодаря своей власти над временем Дор мог взять в этом мире все, что пожелает. Но если человеку такое под силу, его мало что может удовлетворить. Тем более самое дорогое для Дора осталось в прошлом. Но с ним были его воспоминания. Тот, кто лишен их, – просто скорлупа.
В одиночестве, высоко над городом Седое Время держал в руках свою единственную реликвию: песочные часы с историей его жизни. И снова проговаривал ее во весь голос:
– Здесь мы взбегали на холм… Вот камень, который бросила Алли… А это день, когда мы поженились…
Виктор посмотрел на две иглы. Выдохнул.
Ему назначили процедуру гемодиализа почти год назад. С каждым разом он ненавидел ее все больше. С того самого дня, когда ему под кожу ввели катетер и трубка размером в полдюйма стала торчать у него из руки, он чувствовал себя узником, зверем в клетке. Три процедуры в неделю. Каждая по четыре часа. Одна и та же унылая рутина. Устаешь смотреть, как кровь вытекает и возвращается обратно.
Виктор сражался с медиками по любому поводу – его раздражал сам процесс, беспокоил катетер, он не желал находиться в одном помещении с другими пациентами. Грейс пыталась переубедить мужа. Она разделяла мнение доктора, который сказал: «Полезно говорить с людьми, столкнувшимися с той же проблемой». Но Виктор вовсе не считал, что у него есть что-то общее с другими клиентами клиники: их через месяц или год ждала могила, он же готовился к новой жизни.
Деламот не поскупился на отдельные апартаменты, оснащенные компьютерами и развлекательным центром, и хорошо заплатил медсестрам, находившимся в его полном распоряжении. Роджер всегда был рядом, всего в нескольких футах. Виктор использовал эти четыре часа для работы, положив беспроводную клавиатуру на одеяло, пристроив планшет «блэкберри» на столе и подключившись к телефону при помощи гарнитуры.
Вошла ассистентка лечащего врача с папкой в руках.
– Как мы себя чувствуем? – спросила она Виктора.
Медсестра была рыжая и толстая, ее форма оттопыривалась на груди и на талии.
– Просто изумительно, – пробормотал Виктор.
– Вот и славно, – сказала она.
Усталый, Виктор смотрел мимо нее, погружаясь в забытье. Осталось потерпеть одну неделю, думал он. После этого он освободится и к Новому году будет на том корабле, что повезет его в новый мир.
Вдруг краем глаза он заметил в углу тень размером с человека, но в следующий момент моргнул, и видение исчезло.
Это был Дор.
Он исследовал здание обычным способом – останавливал мгновение и бродил среди сотрудников, рассматривал аппаратуру, пытаясь постичь процесс лечения. Несмотря на долгие наблюдения, многое все еще оставалось для Дора загадкой. Он понимал, что здесь помогали больным, и чувствовал знакомый прилив грусти, который испытывал каждый раз, когда сталкивался с современной медициной…
Он задумался. Алли умерла в одиночестве, лежа на одеяле среди пустынного плоскогорья. Если бы она принадлежала к этому поколению, может, ее жизнь была бы спасена? Справедливо ли, что обстоятельства смерти человека так сильно зависят от времени его рождения?
В отдельном помещении стоял большой аппарат, очень интересовавший Дора. Он долго наблюдал, как вытекает из организма и возвращается обратно кровь человека, чью судьбу Дор должен был решить, чтобы определилась его собственная участь. Он подошел ближе к лежащему в кресле Виктору. К уху его была прикреплена гарнитура.
Дор внимательно рассматривал его. Похоже, он, как в свое время Ним, находился в привилегированном положении. Сколько же ему лет? Судя по морщинистой коже, редеющим волосам и пигментным пятнам на руках, Виктор получил в дар долгую жизнь. У него было сложное выражение лица – насупленные брови, опущенные уголки губ.
Больной человек может быть напуган страданиями или благодарен за помощь. А этот, похоже, был… зол. Вернее, нетерпелив.
Теперь, когда Сара раздобыла подарок для Итана, ей нужно было выбрать время и место, чтобы вручить его.
Она посылала ему сообщения, но он не отвечал. Возможно, у него сломался телефон. Но как еще до него достучаться? До рождественских каникул оставалось всего несколько дней. Шансы найти Итана в переполненных школьных коридорах были невелики. Кроме того, по его примеру она никогда не заговаривала с ним в школе. Отношения Итана и Сары стали их небольшим секретом.
Она знала, что после уроков он занимается в спортзале легкой атлетикой. Девочка решила подождать у дверей и якобы случайно с ним столкнуться. Стоя с завернутым подарком в руках, она старалась смотреть в сторону, когда мимо проходили другие ребята: сексапильные девчонки в дизайнерских прикидах; крепкие спортсмены с лепными торсами; хипстеры в очках с черной оправой и вызывающих шляпах; кислые эмо с «тоннелями» в ушах, обряженные в рваные черные футболки. Некоторых из них Сара знала уже четыре года, но не обменялась с ними и словом. Но таковы были законы старших классов: если вердикт вынесен, он подлежит неукоснительному исполнению. На Сару повесили следующие ярлыки – слишком умная, слишком толстая, слишком странная, поэтому немногие ребята удостаивали ее внимания. Она считала месяцы до выпускного, пока не появился Итан. Удивительный Итан, посмевший опротестовать ее приговор. Он хотел ее. Ее! Она чувствовала себя взрослой – ведь у нее такой парень. Ей хотелось этим похвастаться.
Она заметила двух девчонок, с которыми училась с третьего класса, – Еву и Эшли. Они приближались к ней в обтягивающих полосатых майках и узких джинсах, в которые Сара никогда бы не влезла. Девицы окинули ее высокомерными взглядами сверху донизу, и она рефлекторно покосилась на свои ноги. Ее так и подмывало крикнуть: «А знаете, кого я тут жду?» Но тут Сарин мобильник издал пронзительный гитарный запил в стиле хеви-метал. Звонила ее мать. Она поспешно выключила звук и услышала, что Ева и Эшли смеются.
Внезапно Саре стало не по себе, она положила подарок в карман пальто и вышла. Итан все равно не поверил бы в случайность их встречи, и у нее не нашлось бы других объяснений, кроме очевидного: она его в буквальном смысле преследовала.
Спустившись с крыльца школы, Сара снова послала Итану сообщение.
Виктор въехал в свой кабинет и захлопнул за собой дверь. Тут-то он и заметил у стены человека, помогавшего владельцу часового магазина.
– Как вы сюда попали? – спросил Деламот.
– Ваши часы готовы.
– Вас впустил мой секретарь?
– Я хотел их вам доставить лично.
Виктор помедлил. Почесал голову.
– Ну что ж, посмотрим.
Помощник полез в сумку.
«Странный парень, – подумал Виктор. – Если бы он работал у меня, то я определил бы его в лабораторию. Он напоминает одного из тех робких, зацикленных на своем деле компьютерщиков, которые способны в один прекрасный день изобрести продукт, превращающий компанию в золотую жилу».
– Где вы так много узнали о часах? – поинтересовался Деламот.
– Когда-то это было моим увлечением.
– А теперь нет?
– Нет.
Посетитель открыл коробку и протянул заказчику карманные часы; усыпанный драгоценностями корпус был отполирован до блеска.
– Вы и вправду придали им товарный вид, – улыбнулся Виктор.
– А зачем вам такая вещь?
– Зачем? – Виктор с шумом выдохнул. – Видите ли, мне предстоит путешествие, и я хотел бы взять с собой надежные часы.
– А куда вы поедете?
– Да так, немного оттянуться.
Похоже, продавец часов не понял, о чем речь.
– Оттянуться – то есть развлечься, отдохнуть. Вы хоть иногда выходите из своего закутка в магазине?
– Да, я посещал другие места, если вы об этом.
– Конечно, – подтвердил Виктор. – Я именно об этом.
Он изучал посетителя. В нем было что-то странное. Не столько одежда, сколько речь. Он правильно употреблял слова, но они все равно звучали неестественно, как будто он заимствовал их из книги.
– А когда мы с вами разговаривали первый раз, как вы узнали, что я из Франции?
Гость пожал плечами.
– Вы это где-то прочитали?
Тот покачал головой.
– В Интернете?
Молчание.
– Я серьезно. Скажите мне, откуда вы узнали, где я родился?
Несколько секунд посетитель смотрел в пол. Потом, сверкнув глазами, глянул на Виктора в упор:
– Я слышал, как вы кое о чем просили, когда были ребенком. Вам нужно было время. Так же как и теперь.
Кто бы мог подумать, что мать подскажет Саре отличную идею.
За обедом (сегодня у них была курица в горшочке) Лоррейн рассказывала о браслете, купленном одной женщине на пятидесятилетие. Перед вручением они с подругами собирались выгравировать на нем поздравление.
Не успела Лоррейн описать подарок во всех подробностях, как у Сары тут же мелькнула мысль: надо сделать памятную надпись на задней крышке часов. Как же ей не пришло это в голову раньше?
– Сара? Ты меня слушаешь?
– Что? Да.
На следующий день она села на поезд, идущий в Нью-Йорк, сбежав с последних двух уроков. Обычно она не пропускала занятий, но теперь у нее был Итан, и на него тоже требовалось время.
Когда Сара вошла в часовой магазин, день клонился к вечеру и там опять не было ни души. Ей стало жалко это милое заведение – если оно пусто перед Рождеством, то когда же здесь бывают покупатели?
– А, это вы, – сказал старик-хозяин, узнав Сару. – Еще раз здравствуйте.
– Помните часы, которые я у вас купила? – спросила она. – Вы можете сделать на них гравировку?
Владелец магазина кивнул.
– Отлично.
Сара вынула из сумки футляр и положила его на прилавок. Потом бросила взгляд на дверь, которая вела в дальнюю комнату:
– А ваш помощник здесь?
Хозяин улыбнулся:
– Вы хотите, чтобы он это сделал?
– Нет, что вы, – вспыхнула Сара. – Я не знаю, выполняет ли он такую работу. В общем-то, мне без разницы, кто это будет. Если ваш помощник гравер, то, конечно, пусть он напишет.
В глубине души она надеялась увидеть этого странного продавца часов. Все-таки он был единственным, кому она рассказала об Итане.
– Сейчас приведу его, – пообещал хозяин.
Через мгновение появился Дор, одетый все в ту же водолазку, его волосы были по-прежнему взлохмачены.
– Привет, – сказала Сара.
Он посмотрел на нее, слегка склонив голову набок.
«У него такое благородное выражение лица», – подумала она.
Помощник взял часы и поинтересовался:
– Какую гравировку вы хотите сделать?
Сара откашлялась.
– Очень простую. Не могли бы вы написать… – Она понизила голос почти до шепота, хотя в магазине больше никого не было. – «С тобой время летит».
Дор посмотрел на нее в замешательстве:
– Что это значит?
Сара удивленно подняла брови:
– Вы думаете, слишком серьезно? Честно говоря, смысл надписи в том, что я считаю его своим избранником. Глупо, да? На самом деле мне не хотелось бы переборщить.
Помощник хозяина покачал головой:
– Что означает эта фраза?
Сара не понимала, шутит он или нет.
– Время летит? Ну, понимаете, вы встречаетесь и проводите вместе пару часов, и вот уже пора прощаться, а кажется, прошло всего несколько минут.
Взгляд Дора стал мечтательным. Теперь ему открылась суть выражения, и оно ему понравилось.
– Время летит, – повторил он.
– С тобой, – добавила Сара.
Отца похоронили, но маленького Виктора не оставляла надежда, что в один прекрасный день он волшебным образом вернется. Как будто все это – священник, рыдающая семья, деревянный гроб – было просто формальностью, через которую нужно пройти, когда со взрослыми происходят несчастные случаи.
Мальчик расспросил об этом свою маму. Она сказала, что нужно молиться. Лишь Богу известно, как сделать так, чтобы они снова были вместе. Вместе с матерью Виктор преклонил колени у небольшого камина, над которым висело распятие. Она накинула свою шаль ему на плечи. Потом закрыла глаза, бормоча псалмы и перемежая их просьбами. Виктор повторял следом: «Пожалуйста, пусть снова будет вчера и папа вернется домой».
В пещере, далеко-далеко, эти слова просочились сквозь поблескивающую поверхность озера. Там звучал миллион других голосов, но мольбы ребенка особым путем достигают нашего слуха, и Дор был тронут горем мальчика. Дети редко просят повернуть время вспять. Чаще всего они куда-то спешат. То им нужно, чтобы зазвенел звонок на перемену. То они торопят свой день рождения.
«Пожалуйста, пусть снова будет вчера».
Дор запомнил эту странную и наивную фразу, произнесенную ломким фальцетом. И хотя с возрастом тембр становится более низким, тот, кому суждено слушать голоса целую вечность, различает их обладателей безошибочно, словно по отпечаткам пальцев. Дор узнал Виктора в то самое мгновение, когда он заговорил с хозяином магазина.
Седому Времени было еще не известно, что человек, в детстве моливший вернуть ему вчерашний день, теперь пришел за завтрашним.
Надо сказать, что Виктор давно уже ничего не просил у Бога.
С тех пор как его мать прыгнула с моста, он отказался от прошлого. Приехав в Америку, маленький француз быстро понял, что здесь процветают те, кто лучше всего распоряжается временем. Он подрос и начал работать, наращивая темп жизни и приучая себя не думать о днях своей юности.
И вот, спустя столько лет, когда Виктор сидел у себя в офисе на верхнем этаже, ему напомнил о былом этот незнакомец.
– Я слышал, как вы кое о чем просили, когда были ребенком, – сказал он. – Вам нужно было время. Так же как и теперь.
– О чем это вы говорите?
Помощник хозяина магазина указал на карманные часы:
– Мы все тоскуем по тому, что утратили. Но иногда забываем о том, что у нас есть.
Виктор взглянул на фигурки, изображенные на блестящем корпусе. Ребенок рядом со своими родителями… Когда он поднял глаза, посетителя уже не было.
– Эй! Эй! А ну-ка вернитесь! – крикнул Деламот, предполагая, что это какая-то шутка.
Он подкатил кресло к двери. Роджер уже спешил к нему, а с ним и Шарлин, его административный ассистент.
– Все в порядке, мистер Ди? – поинтересовалась она.
– Вы видели парня, который отсюда выбежал?
– Кого?
Лицо у Шарлин стало озабоченным.
– Ладно, не будем об этом, – сказал он смущенно. – Я ошибся.
Виктор закрыл дверь. Его сердце бешено колотилось. Неужели он теряет рассудок? Непривычно было чувствовать, что ситуация выходит из-под контроля.
Затрещал телефон, и Виктор вздрогнул. Это был звонок по выделенному каналу. Грейс хотела узнать, когда муж вернется домой. Она готовила ужин. Деламот протяжно вздохнул:
– Не знаю, Грейс, смогу ли я это есть.
– Приезжай домой, а там посмотрим.
– Ладно.
– Что-то не так?
Виктор опять посмотрел на карманные часы. Он поймал себя на том, что думает о родителях, представляет их лица, чего с ним не случалось уже много лет. Это его злило. Ему нужно было вернуться в свое привычное состояние.
– Я прекращаю гемодиализ, Грейс.
– Что?
– Это бессмысленно.
– Ты не можешь от него отказаться.
Последовала долгая пауза.
– Если ты это сделаешь…
– Знаю.
– Но почему?
У Грейс дрожал голос. Виктор понял, что она плачет.
– Для меня это не жизнь. Я прикован к чертову аппарату. Ты слышала, что говорят доктора.
Она тяжело дышала.
– Грейс?
– Просто приезжай, и мы все обсудим, хорошо?
– Решение принято.
– Мы можем поговорить об этом.
– Хорошо, но не будем ссориться.
Виктор предпочел бы назвать вещи своими именами: «Я собираюсь подвергнуться замораживанию, чтобы начать новую жизнь», – но понимал, что жена будет яростно протестовать. Поэтому он произнес слова примирения, которые хотел бы сказать по другому поводу.
– Я тоже не хочу ссориться, – прошептала Грейс. – Жду тебя дома.
Наконец они договорились о встрече в «Данкин Донатс», поскольку эта кофейня будет открыта в канун Рождества. Такой план возник у Сары случайно, хотя она пыталась придать ему судьбоносное значение.
Итан так и не ответил ни на одно из ее сообщений. Она сама позвонила ему. Когда Сара вышла из часового магазина и отправилась на вокзал, ей попалось по дороге очередное сборище, обсуждавшее грядущий конец света. Поскольку любое происшествие неизменно побуждало ее поделиться со своим единственным другом, она машинально набрала его номер, слабо надеясь на удачу. Мобильный Итана в последнее время был как заколдованный.
Вдруг Сара услышала его голос, и сердце подскочило у нее к горлу. Она быстро выпалила:
– Ни за что не догадаешься, где я. Тут такое творится!
– Кто это?
– Сара.
Воцарилась пауза.
– Привет, Сара. Я думал, что набрал… Телефон у меня никуда не годится.
– Угадай, откуда я звоню?
– Понятия не имею.
– Из парка Вашингтон-сквер, тут собрание по поводу конца света.
– Бред какой-то.
– Вот именно. В общем, они говорят, что на следующей неделе наступит апокалипсис. А я хочу тебе отдать кое-что, поэтому нужно торопиться.
– Погоди. Что там насчет конца света?
– Да обсуждают какое-то предсказание, то ли индейское, то ли библейское, вроде того. На таких штуках сейчас многие помешаны.
Сара знала об этом куда больше, но ей не хотелось казаться слишком умной. Разве это когда-нибудь помогало ей в отношениях с парнями?
– Короче, когда мы можем встретиться? Я хочу отдать тебе эту вещь.
– Ты ничего не должна мне отдавать, Сара.
– Да сущий пустяк. Все-таки Рождество. Ну как?
– Даже не знаю…
Повисла неловкая пауза, и в животе у Сары все напряглось.
– Это не займет много времени.
– Ладно, – сказал Итан.
– Надо же успеть до конца света, как ты считаешь?
– Да понял я.
Судя по его интонации, он, кажется, ее не слушал.
Они договорились пересечься в «Данкин Донатс» – у Итана намечалась вечеринка неподалеку. Сара радовалась, что у нее появились планы на предрождественский вечер. Она просто подождет Итана. Он говорил с ней рассеянно, ну и что с того? Телефонная болтовня не может служить хорошим барометром отношений. Кроме того, когда Итан увидит часы, он непременно обрадуется. Кто еще догадается вручить ему такой необыкновенный подарок?
Сара вспомнила о том, как он ее целовал. Он хотел ее. Здорово, когда тебя кто-то хочет. В этот раз, думала Сара, она будет менее напряженной. Нет ничего плохого в физической близости со своим парнем. Она позволит Итану больше. Это его тоже обрадует. Ей было приятно думать о том, как она его осчастливит.
Девочка окинула взглядом толпу людей, собравшихся по поводу Судного дня, – одни с плакатами, другие в церковном облачении. На столе стояло несколько колонок, откуда доносилась песня, привлекшая внимание Сары.
«Как тоскливо», – подумала Сара. Учитывая обстоятельства, старый хит звучал довольно цинично. Но голос певицы навевал такую грусть и меланхолию, что Сара продолжала слушать.
Сара взяла со стола брошюру. На обложке было написано: «Конец уже близок. Как ты распорядишься оставшимся временем?» Что ж, была еще только среда. Сара собиралась сбросить пару фунтов.
Грейс ждала, когда вернется Виктор. Она вытерла глаза. Нарезала овощи.
Лоррейн устала высматривать Сару в окно. Она пропылесосила дом. Выкурила сигарету.
Это скоро произойдет.
Все люди на планете, включая Грейс, Лоррейн, Виктора и Сару, мгновенно перестанут стареть.
И только один человек одряхлеет.
Виктор основательно подготовился. Он знал, каков будет процесс умирания.
Как только он прекратил гемодиализ, кровяное давление резко подскочило, возникла отечность, заболела спина, пропал аппетит. Деламот предвидел эти симптомы и заставлял себя глотать хлеб, суп и пищевые добавки, потому что не хотел ослабеть слишком быстро.
На Рождество его переместили из инвалидного кресла на кровать в гостиной. Грейс оставалась с ним всю ночь и спала рядом в шезлонге. Она приняла его фальшивый план ровно по тем причинам, по которым, как твердо знал Виктор, отказалась бы от подлинного. Уход из жизни был естественным шагом, не противоречившим Божьей воле. Если отказ от мучительного гемодиализа устраивал мужа, значит и Грейс могла с этим примириться.
И все-таки она постаралась не показать слез на следующее утро, когда Виктор попросил Роджера принести ему несколько папок.
«Не надо сердиться, – уговаривала себя Грейс, – он держится за жизнь до последнего, ведь его бумаги, его бизнес – это и есть он сам».
Она не знала, что эти документы призваны защитить будущую империю Виктора.
Грейс согнула соломинку, поставила ее в стакан с водой и протянула больному. Тот взял его сам – вместо того, чтобы позволить ей напоить его. Виктор сделал глоток и поставил стакан на поднос. Он заметил, что у жены озабоченный вид.
– Не волнуйся, милая. Все идет своим чередом.
Однако с позиции миропорядка все шло совсем не так, как должно.
По крайней мере, замораживание человека для того, чтобы он смог начать жизнь заново, не укладывалось в общепринятые рамки. Тем не менее Виктор твердо решил проконтролировать собственную смерть. Управлять – так до самого конца. Ноги и руки окоченели? Кожа приобрела болезненно серый оттенок? Это были признаки последней стадии почечной недостаточности. Финал неотвратимо приближался, об этом все знали. Никто бы не заподозрил, что существует альтернатива – подвергнуть Виктора замораживанию прежде, чем он умрет. Когда это произойдет, в лаборатории будут только Роджер, Джед, тщательно проверенные доктор и коронер. Всем хорошо заплатят за молчание.
По документам смерть наступит тогда, когда они ее зафиксируют.
На самом же деле она никогда не коснется Виктора.
Он увернется от нее. И впрыгнет в лодку, которая доставит его в будущее.
– Послушай, Грейс, – сказал Виктор скрипучим голосом. – Знаю, тебе тяжело. Но когда меня не станет, все будет улажено. Я имею в виду документы. Вы с Роджером можете их проверить. Главное… – Он помолчал, раздумывая над следующей фразой. Лгать не хотелось. – Главное, что тебе ни о чем не нужно беспокоиться.
Глаза Грейс увлажнились.
– Я никогда не переживала из-за денег, – всхлипнула она, взяла его за руку, погладила пальцы. – Знаешь, мне будет тебя не хватать.
Виктор кивнул.
– Очень сильно, – прошептала Грейс.
Оба сжали губы, Виктор судорожно сглотнул. В ту самую минуту он чуть не выложил ей всю правду. Но ты либо ловишь момент, либо упускаешь. Виктор его проморгал.
– Мне тоже, – пробормотал он.
Саре казалось, что Итан был единственным парнем, которого она могла полюбить. Но он не отвечал ей взаимностью.
Это стало ясно в канун Рождества, на парковке возле «Данкин Донатс» в девять часов шестнадцать минут. Протягивая Итану упакованную в яркую бумагу коробочку с гравированными часами из его любимого фильма, Сара наконец призналась в своих чувствах. Прежде они были скрыты глубоко в ее сердце, как в недрах взрывающейся звезды, и она никому не решалась доверить их – только продавцу в часовом магазине и зеркалу у себя в спальне. Но еще до того, как прозвучали последние слова ее пылкого признания: «Я просто… знаю, что это безумие… я просто люблю тебя, понимаешь?» – Итан стал вращать глазами, словно в поисках кого-то третьего, которому можно было сказать: «Во дает, а?»
В то мгновение Саре хотелось растаять, превратиться в лужицу воска и стечь вниз через канализационную решетку. Взгляд Итана не выражал ни малейшего интереса. Она испытала мучительное унижение. Последовавшие за этим минуты неловкого разговора, после чего он пробормотал: «Слушай, Сара, мне надо идти», казались вечностью. Она хотела что-то объяснить, чтобы зачеркнуть свои ненужные откровения, цеплялась за последнюю соломинку, тянула миг расставания с мечтой.
«Только не разрушай, не обрывай это!» – рвался крик из ее души.
Но он отдал ей так и не развернутый футляр с часами и зашагал прочь, сунув руки в карманы. А потом, через полквартала, стал звонить по телефону. Кому? Другой девушке? Или другу, чтобы посмеяться с ним над одной идиоткой, которая только что назвала его (неужели она и вправду это сказала?) своим идеалом?
«Господи, Сара, да что с тобой?» – горько сказала она себе.
Ей почудилось, что кто-то стоит у нее за спиной, и она обернулась. На парковке пританцовывал невидимый для остальных людей бес, монстр-нытик. Он зацепил ее своим костлявым когтем и сказал: «Теперь я всегда буду с тобой».
В это мгновение Сара Лемон начала отдаляться от жизни. А ведь ей было всего семнадцать. Она чувствовала себя одинокой, покинутой и винила в своем горе только себя. Как могла она прошляпить такую редкую возможность, упустить такого мальчика, как Итан, который и раньше-то на нее не смотрел, а уж теперь вообще никогда не взглянет? Они целовались и все такое, но Сара оттолкнула его, и он, очевидно, решил, что она не стоит его усилий. Еще бы, Сара и сама это знала. Ну почему она просто не заткнулась и не сделала то, чего он хотел; в самом деле, для кого она себя берегла, неужели ей подвернулся бы кто-то получше?
Сара пихнула подарок в карман пальто, чувствуя головокружение и ноющую боль в животе. Ей отчаянно хотелось набрать номер Итана, но внезапно она осознала: это конец. Нельзя ни позвонить ему, ни увидеться с ним; все кончено, кончено навсегда. Ее тело обмякло, как брошенный мешок риса. Она повалилась на землю и разразилась рыданиями. Грудь у нее заболела от натуги, гравий впился в колени и ладони. Сара так и стояла на четвереньках, пока охранник из «Данкин Донатс» не открыл дверь и не рявкнул: «Эй, что ты там делаешь? Иди отсюда подобру-поздорову!»
Сара, пошатываясь, поднялась и побрела к дому нетвердой походкой. Сердце, расколотое на две половинки, становится тяжелее; оно разламывается в груди, словно самолет, потерпевший крушение. Сара тащила обломки своих надежд вверх по лестнице, ведущей в спальню, но ей казалось, что она падает вниз – в глубокую темную яму.
Дор сидел на крыше небоскреба, болтая ногами. Внизу простирался громадный город – великое множество крыш, шпилей и освещенных окон.
Властитель времени держал в руках песочные часы, не переворачивая их, и оно текло в своем нормальном ритме. Он думал о напутствии старика.
Те двое нашлись. Он следил за ними в последние дни. Дор неоднократно заставлял мир замереть вокруг Сары и Виктора, стремясь лучше понять их жизнь. Ему удалось кое в чем разобраться. Было ясно, что Деламот, при всем своем богатстве, не в силах справиться с болезнью. А срыв, который произошел с Сарой на парковке, доказывал, что ее чувство к высокому мальчику не встретило отклика.
Однако сложность эпохи сбивала его с толку. Дор родился в те времена, когда еще не изобрели письменность, и если он хотел с кем-то поговорить, то просто шел к нему. Тут же все было иначе. Инструменты нового века – телефоны, компьютеры – ускоряли темп жизни до такой степени, что видимость становилась размытой. Люди постоянно заглядывали в свои устройства, чтобы посмотреть, сколько времени, – именно это некогда пытался определить Дор с помощью палки, камня и тени.
«Зачем ты измеряешь долготу дней и ночей?» – «Чтобы знать это».
Сидя высоко над городом и вспоминая диалог с кудесником, Седое Время осознал, что знать и понимать – не одно и то же.
Не надо морфия. Пока не надо. Виктору нужно было держать ситуацию под контролем.
Его дыхание участилось, организм старался быстро избавляться от углекислого газа, чтобы справиться с растущей кислотностью.
Теперь уже оставалось недолго.
Несколько посетителей – в основном партнеры по бизнесу – пришли отдать долг уважения. Нашлись и другие желающие, но Виктор сказал Грейс, что с ними прощаться не хочет, и это было правдой. Но, в сущности, он просто не чувствовал, что близится конец. Последние недели умирающих наполнены страхом и прощаниями, а вот Виктор занимался планированием. У него была своя стратегия выхода. И теперь она включала следующий пункт.
Каждый год 31 декабря Виктор и Грейс по традиции посещали торжественный вечерний прием, во время которого делали крупное пожертвование своему благотворительному фонду. По этой сумме можно было судить о годовой прибыли фирмы Деламота.
– Грейс, ты должна пойти, – сказал Виктор накануне.
– Нет.
– Тебе нужно вручить чек.
– Я тебя не оставлю.
– Твое присутствие для всех будет много значить.
– Пусть кто-нибудь другой это сделает.
– Но это очень важно для меня, – солгал Виктор.
Грейс удивилась:
– Почему?
– Потому что надо беречь традиции. Я хочу, чтобы ты сделала взнос и в этом году, и в следующем. И надеюсь, еще многие-многие годы ты будешь поддерживать это доброе начинание.
Грейс колебалась. Идея благотворительного приема принадлежала ей. Виктору эта тема никогда не нравилась, из-за чего он даже ссорился с женой. Грейс подумала, что, может быть, теперь ее муж пытается извиниться за прошлое.
– Хорошо, – сказала она. – Я пойду.
Виктор кивнул, по-видимому, с облегчением:
– Так будет лучше для всех.
В два часа дня Сару разбудил страшный грохот. Лоррейн барабанила в дверь.
– Сара!
– Что?..
– Сара!
– Я встала!
– Я стучусь к тебе уже пять минут!
– У меня наушники!
– Что происходит?
– Ничего!
– Сара!
– Оставь меня в покое!
Девочка услышала, как мать уходит, а потом упала на подушку и застонала. У нее раскалывалась голова. Во рту был привкус ваты. Хорошо еще, что Лоррейн не было дома прошлым вечером – Сара, вернувшись, стащила у нее две таблетки снотворного и заперлась у себя в спальне. Теперь в висках пульсировала адская боль. Сара с трудом перевернулась на кровати и принялась прокручивать в памяти минувший вечер – что говорила она, что сказал Итан. Девочка заплакала, заметив на стуле завернутый подарок. Она потянулась за ним, швырнула его о стену и разрыдалась еще сильнее.
Сара снова представила, как Итан шагает от нее прочь. Она чувствовала себя беспомощной. Не может быть, что это конец. Неужели они больше не увидятся? У нее должен быть выход из положения…
Стоп. Может, она ему напишет? Возьмет свои слова обратно. Придумает отговорку. Подарок – просто шутка. Она напилась. Проблемы дома. Все, что угодно. В письме ей удастся сдержать эмоции. Она не повторит своих ошибок, не выпалит глупостей, которые отпугнули его.
Сара вытерла глаза.
Села за письменный стол.
Если бы девочка руководствовалась здравым смыслом, она поняла бы, что ей лучше держаться от Итана подальше. Но рассуждениям не было и не будет места там, где властвует первая любовь.
Сара решила не посылать эсэмэску. Она выскочит у него на экране мобильного, он, чего доброго, случайно ее сбросит. Лучше всего отправить ему личное сообщение в «Фейсбуке». Она ухватилась за край стола, думая о том, что написать.
Пожалуй, лучше начать со слов «Слушай, извини». А потом объяснить: совершенно ясно, почему он испугался. Что поделаешь, иногда она принимает все слишком близко к сердцу. Поэтому может ляпнуть что ни попадя. Ему не нужно относиться к ее выступлениям слишком серьезно, что бы она там ни говорила. И все будет хорошо.
Сара включила компьютер.
Экран монитора зажегся.
Когда-то на далеких берегах влюбленные обмакивали перо в чернильницу и при мерцании свечей выводили на пергаменте послания, которые нельзя было стереть. На то, чтобы собраться с мыслями, им требовался целый вечер, а может, и не один. Перед тем как отправить письмо, они указывали имя адресата, названия улицы, города и страны, плавили сургуч и запечатывали конверт перстнем-печаткой.
Для Сары давнее прошлое было бесплотным призраком. В наши дни скорость оказалась предпочтительнее красоты слога. Самое главное – мгновенная доставка почты. И если бы девочка жила в старое доброе время, когда писем приходилось ждать неделями, с ней никогда не случилось бы того, что произошло в следующие пять минут.
Но она была дитя своего века.
И за это ей пришлось поплатиться.
Сара зашла на страницу Итана в «Фейсбуке», появилась его фотография – волосы кофейного цвета, сонные глаза, легкая усмешка. Наверное, что-то его позабавило в момент съемки. Девочка собиралась было нажать на ссылку, чтобы послать ему сообщение, но вдруг ее взгляд наткнулся на его последний пост. Она моргнула. Ее глаза наполнились слезами. Болезненное ощущение стало расползаться внутри. Она перечитала эти строчки два раза. Три. Четыре.
«Сара Лемон на меня запала. Ого. Нет уж, перебьется. Вот награда за мою доброту».
Внезапно Сара почувствовала, что не может ни глотать, ни дышать. Если бы в комнате начался пожар, она сгорела бы заживо, потому что намертво приклеилась к стулу. Ей казалось, что ее внутренности обмотаны вокруг шеста и их тянут в разные стороны.
«Сара Лемон на меня запала».
Ее имя было на его странице.
«Ого. Нет уж, перебьется».
Как будто она кошка, которая без приглашения пытается влезть к нему на колени.
«Вот и награда за мою доброту».
Так вот оно что? Это доброта?
Сара вздрогнула и судорожно втянула в себя воздух. Под этим постом была целая вереница лиц и десятки комментариев.
«Да ну?» – писал кто-то.
«Ты + Сара = брр».
«См. фильм „Обещать не значит жениться“»[8].
«Задница у нее – ого-го, брателло».
«Так и знал, что она шалава».
«Беги, чувак!»
Сара словно оказалась в одном из тех снов, когда ты видишь себя на сцене и все тычут в тебя пальцами. Итан рассказал о ней всему свету, общество выразило ему сочувствие. Для него Сара Лемон отныне и навсегда (потому что в киберпространстве именно так и происходит) будет чем-то второсортным, существом, достойным жалости. Она позор своего поколения, самая нижняя ступенька лестницы, лузер.
«Сара Лемон на меня запала».
Запала на него? Но разве он сам не целовал ее?
«Ого. Нет уж, перебьется».
Неужели она ему так противна?
«Вот награда за мою доброту».
Это что – благотворительность? Красавчик сжалился над уродиной?
«Разве она не заучка?»
«Не надо быть добрым с психами».
«Да она сбрендила».
«Хреново, Итан».
Сара с силой хлопнула крышкой ноутбука. Она слышала свое судорожное дыхание – выдох, выдох, выдох. Потом она бросилась вниз и вылетела на улицу; миниатюрные изображения из «Фейсбука» образовали орбиту вокруг ее головы, смеялись над ее несчастьем, шелестя ее былыми любовными неудачами, словно ветхими страницами знакомой книги. Она снова стала толстой Сарой – той, что убежала из школы, когда другая девчонка посмеялась над ней; нелюбимой Сарой, чей отец отказался от нее после развода; заучкой Сарой, примостившейся в углу кафетерия с учебником физики. Теперь ее будут называть еще и чокнутой липучкой. Она превратилась в пост на странице Итана в «Фейсбуке», в шутку, которую перебрасывают из компьютера в компьютер, словно пляжный мяч на концерте, никогда не падающий на пол.
На улице легко кружился снег. Она неслась, ничего не видя перед собой, трясясь от холода и несчастья, слезы лились по ее лицу и отвердевали на морозе. Не с кем было поговорить. Никто не мог ее утешить. На нее навалились темнота и одиночество. Она никогда, никогда не вернется в свою школу. Что же делать? Что же делать?
Сара впервые задумалась о том, чтобы свести счеты с жизнью, вопрос – когда и как.
Она уже знала зачем.
Было восемь часов вечера. Грейс одевалась перед зеркалом.
Ей никуда не хотелось идти. Она собиралась поприветствовать присутствующих, вручить чек и быстро вернуться. Так. Макияж сделан, волосы уложены. Оставалось только застегнуть сзади платье, что обычно делал Виктор. Грейс неловко попыталась ухватиться за молнию и пару раз промахнулась. Но вот ее пальцы нащупали застежку и потянули ее вверх. Кажется, удалось. После этого миссис Деламот разрыдалась.
Она пошла на кухню, налила холодного имбирного чая, вытерла глаза и понесла стакан Виктору. Тот лежал с закрытыми глазами.
– Дорогой, ты спишь? – прошептала Грейс.
Он разлепил веки. Моргнул. На жене было атласное платье с кружевной оборкой и стразами, нашитыми на ткань.
– Только посмотрите… Какая ты красивая.
Грейс прикусила губу. Давненько он не делал ей комплиментов. В первые годы их совместной жизни они часто ходили на танцы в пригородные клубы, и муж нашептывал ей на ухо: «Ты знаешь, что в этом зале нет женщины прекраснее тебя?»
– Я не хочу уходить. У тебя такой голос…
– Ничего не случится за одну ночь.
– Обещаешь?
– Иди и возвращайся.
– Я принесла тебе чаю.
– Спасибо.
– Проследи, чтобы он его выпил, – сказала она Роджеру, покорно сидевшему в углу гостиной.
Тот кивнул. Грейс снова обернулась к мужу:
– Видишь, какие на мне серьги? Ты подарил их на наше тридцатилетие, помнишь?
– Да.
– Я всегда их любила.
– Они потрясающие.
– Увидимся через несколько часов.
– Хорошо.
– Постараюсь вернуться как можно скорее.
– Я…
Виктор умолк.
– Что, дорогой?
– Я буду ждать.
– Хорошо.
Грейс поцеловала мужа в лоб и погладила по груди. Затем она быстро встала, пряча слезы, и вышла. Ее каблуки простучали по плитам в коридоре, а потом звук затих.
Виктор чувствовал себя разбитым и виноватым.
В последней его фразе, обращенной к Грейс, заключалась ложь. Его не будет здесь, когда она вернется. Сейчас его увезут в крионическую лабораторию. Таков был план, и именно поэтому Виктор уговорил жену поехать на прием.
Он чуть привстал и едва не окликнул ее. Но тут накатила волна слабости, голова его поникла. Он лег и отвернулся в сторону. Все, к чему он готовился в последние месяцы и недели, скоро свершится. В сущности, вся его взрослая жизнь вот-вот достигнет кульминации. На то, чтобы отклоняться от намеченного пути, времени нет. Поздно менять тактику.
И все же…
Он позвал Роджера. Тот приблизился, склонился, и Виктор что-то прошептал ему на ухо.
– Ты понял? – сурово переспросил он. – Никаких колебаний, если это произойдет, ясно?
– Да, – сказал ассистент.
Деламот слабо вздохнул:
– Тогда едем.
Лоррейн посмотрела на часы и подошла к зеркалу. Уже восемь вечера. Пора одеваться к выходу.
Она терпеть не могла новогодние вечеринки. Но на одну из них ходила неизменно. Ее разведенные подруги заключили пакт, что не будут оставлять друг друга в праздники, когда одиночество чувствуется особенно сильно.
Лоррейн побрызгала волосы лаком. Потом выглянула в коридор, чтобы посмотреть, не появилась ли Сара. Она тревожилась за дочь. Что с ней творится? Сидит не вылезая в своей комнате вот уже пять дней. Носит одни и те же черные спортивные штаны и старую зеленую футболку. Лоррейн порывалась спросить у Сары, ради кого та надевала сапоги на высоких каблуках, но шансы узнать что-либо были ничтожно малы. Дочь просто бы ее отшила.
Лоррейн вспомнила о тех временах, когда Новый год был для них семейным праздником. В последний день декабря они втроем поехали в город и стояли на Таймс-сквер, дрожа от холода, в ожидании, когда спустится новогодний шар. Саре было семь лет, она сидела у отца на плечах и грызла жареные орехи пекан в меду, купленные с тележки уличного торговца. За несколько минут до полуночи пошел снег. Сара завопила: «Три… два… один… С Новым годом!» – и вместе с ней кричали и радовались еще миллион людей.
В ту ночь Лоррейн была счастлива. Она сделала множество снимков. Но когда они сели в машину, Том стряхнул снег с волос и сказал:
– Что ж, больше не придется этого делать.
Прошлого не вернуть. Лоррейн встряхнула головой, поднялась наверх и постучалась в дверь Сары.
Она услышала, как играет медленная музыка. Пел женский голос.
– Милая, ты тут?
– Что? – уныло откликнулась дочь после долгой паузы.
– Я просто говорю: пока.
– Пока.
– С Новым годом.
– Угу.
– Я вернусь не поздно.
– Ага.
Лоррейн услышала гудок автомобиля. Подруги приехали за ней.
– Тебе есть с кем потусоваться сегодня вечером? – скрепя сердце спросила она у дочери.
– Я не хочу тусоваться, мам.
– Ладно. – Лоррейн покачала головой. – Утром позавтракаем вместе?
Молчание.
– Сара?
– Только не рано.
– Не рано, – повторила Лоррейн.
Машина загудела еще раз.
– Я потом позвоню тебе, солнышко.
Лоррейн помчалась вниз. Возле двери она вздохнула. Хорошо, что в этот раз не она за рулем. Сегодня ей просто необходимо выпить.
А вот Сара уже была подшофе. У нее на столе стояла бутылка водки, похищенная из буфета в столовой. Нынешней ночью она сведет счеты с жизнью. Это казалось ей верным решением. Мать ушла. В доме тихо. Вряд ли ее кто-нибудь хватится. Не случайно же новогоднюю ночь называют самой одинокой в календаре. Саре служило утешением, что где-то на этой планете есть человек, который так же несчастен.
Покопавшись в Сети и узнав имя певицы, Сара загрузила эту песню на свой мобильник, и вот уже несколько дней слушала ее непрерывно. Она почти не выходила из комнаты. Не принимала душ. Практически ничего не ела. Накануне мать увидела, как Сара выходит из ванной все в тех же потрепанных черных штанах и зеленой футболке, и спросила ее: «Да что с тобой такое, милая?» И она солгала, ответив, что засела за подготовку к университету и ей недосуг наряжаться.
Сара сделала изрядный глоток прямо из бутылки. Водка обожгла ей горло.
«Может быть, они будут расспрашивать Итана обо мне, когда я умру, – подумала она, – и он признается, что девочка, которая ему так не нравилась, выпивала с ним пару недель назад».
Сара сознавала: она уже никогда не встретится ни с ним, ни с теми, кто его знал, ни с теми, кто знал о том, что между ними произошло. Впрочем, разве еще не все пользователи Интернета в курсе событий? Укрыться негде. Нет убежища. Нельзя спрятаться в классе, опустив голову и выставив локоть. Сара представляла, что ее ждет. Все обсуждают тебя. Ухмыляются за твоей спиной. Вывешивают все новые и новые комментарии.
«Да ну?»
«Беги, чувак!»
«Так и знал, что она шалава».
О господи! С каким злорадным весельем они топтали ее, поддакивая Итану, убежденному, что этой неудачнице Саре не стоит высовываться из своей дыры. Она чувствовала себя пустой и никчемной. И не было никакой надежды это исправить.
А когда надежды нет, время становится наказанием.
– Прекратите это сейчас же, – прошептала девочка.
Она взяла водку, телефон и, спотыкаясь, побрела в гараж.
Седое Время наблюдал за ними обоими.
Сперва он стоял возле тела умирающего Виктора и был свидетелем того, как Роджер закатил медицинскую кровать на колесах в фургон. Дор последовал за ним в крионическую лабораторию и слышал, как с грохотом открылась гаражная дверь хранилища.
Человека, занимающего четырнадцатое место в списке богатейших людей мира, выгрузили, словно вещь, и доставили внутрь.
Был последний вечер года, и до полуночи оставался всего час. Роджер и Джед опустили боковые поручни кровати. Доктор и коронер перешептывались. В руках у них были документы. Рядом стояла огромная ванна, превышающая размеры человеческого тела и наполненная льдом.
Виктор почти терял сознание, его дыхание было редким и прерывистым. Врач спросил, не нужно ли ему успокоительное, но тот поморщился и пробормотал:
– Бумаги в порядке?
Когда коронер сказал «да», Виктор сделал глубокий вдох и закрыл глаза. Последним, что успел зафиксировать его мозг, был голос Джеда. Заведующий лабораторией вынул карманные часы из сжатой ладони Деламота и произнес: «Обещаю об этом позаботиться».
Четыре руки подхватили и подняли его тело.
А Дор стоял в углу.
Он перевернул свои песочные часы.
Тем временем в гараже пригородного дома Сара Лемон повернула ключ в замке зажигания синего «форда-тауруса». Теперь ей оставалось только ждать. Угарный газ выполнит свою задачу. Все очень просто. Она заслуживала такого решения. Сара глотнула еще водки из бутылки и пролила немного на подбородок и футболку. Грустная песня снова и снова звучала на ее мобильном, еле слышная из-за шума мотора.
– Оставьте меня в покое, – прошептала Сара, вспоминая Итана, его самоуверенную позу, густые волосы и походку. Он еще пожалеет, подумала она. Он будет чувствовать себя виноватым.
Почему мое сердце все еще бьется?
У Сары сильно кружилась голова.
Почему мои глаза полны слез?
Она откинулась назад.
Разве они не знают…
Девочка поперхнулась. Горло саднило.
…что наступил конец света?
Она зашлась кашлем.
Он пришел, когда ты «прощай» произнес.
Глаза Сары стали закрываться. Вокруг все будто остановилось. Сквозь ветровое стекло она смутно различала приближавшуюся фигуру. Кажется, кто-то закричал.
Дор кричал от отчаяния.
Он уже повернул часы – что еще ему оставалось делать? Он мог затормозить ход времени, но не в его власти было остановить его полностью. Машины, которые он осматривал, всегда двигались, пусть с ничтожной скоростью. Дыхание людей, вызывавших его любопытство, все-таки ощущалось, хотя было крайне замедленным. Они не видели, что Дор стоит почти вплотную, но он слышал биение их сердец.
Благодаря силе песочных часов Дор мог подчинять себе и сжимать мгновения – трудно даже представить, что кто-то может обладать подобной силой, – но сейчас этого было недостаточно. Время уходит капля по капле. В конце концов тело Виктора погрузят в лед и вскроют. Рано или поздно угарный газ попадет в кровоток Сары, вызовет кислородное голодание, отравит ее нервную систему и приведет к остановке сердца.
Но разве за этим Дор был отправлен на Землю – чтобы смотреть, как они умирают? Встреча с ними была его заветной целью, его судьбой. И все же оба пошли на крайние меры, прежде чем он сумел что-либо изменить. Его миссия провалилась. Уже слишком поздно.
Если только…
«Никогда не бывает слишком поздно или слишком рано, – говорил старик. – Все происходит тогда, когда должно произойти».
Дор присел на корточки перед двумя мусорными баками. Он соединил руки, прижал их к губам и закрыл глаза, как делал в пещере, пытаясь отделить внутренний голос от миллионов жалоб, звучащих снаружи.
«Все происходит тогда, когда должно произойти».
Сейчас, в это мгновение? Но в таком случае как остаться в нем? Дор призвал на помощь все свои познания.
Что является постоянным?
Движение. Да, время всегда сопровождалось движением. Солнце, которое встает и садится. Капающая вода. Маятники. Сыплющийся песок. Чтобы судьба осуществилась, движение должно прекратиться. Дор должен преградить путь потоку времени…
Он открыл глаза и вскочил на ноги. Проник в машину и приподнял Сару за колени и плечи.
Старый год подходил к концу. До полуночи оставались минуты. Седое Время вытащил умирающую девочку на улицу, под снегопад; можно было пересчитать снежинки, кружащиеся в лунном свете.
Дор шагал по зимнему городу, мимо огней вечеринок и зажженных фар авто. Он нес Сару, прижимая ее голову к своей груди; ее глаза, полуоткрытые, смотрели на него. Ему было жаль ее. «Та, которой нужно совсем мало времени» – так описал ее старик.
Седое Время подумал о своих детях. А вдруг и они были настолько несчастны, что хотели уйти из этого мира? Он желал бы для них лучшей доли. Но разве сам он не призывал смерть-избавительницу, когда страдания его достигали предела?
Дор шел вдоль скоростной автострады, через тоннель, миновал парковку возле переполненного стадиона, где висел плакат: «Новогодняя хип-хоп-вечеринка до самого утра». Его путь занял два дня по его часам и меньше секунды по нашим. Наконец он добрался до неосвещенной промзоны и здания крионической лаборатории.
Седое Время торопился, чтобы Сара и Виктор как можно скорее оказались рядом друг с другом. Пусть свершится предначертанное. Если настало заветное мгновение, «когда все должно произойти», значит больше тянуть нельзя.
Он отнес Сару в хранилище, где находились большие цилиндры, и усадил ее, прислонив к стене. Потом отправился в комнату, где готовили к заморозке тело Виктора. Он скользнул между людьми, окружавшими кровать, поднял его и оттащил туда же, положив возле Сары. Затем Дор пощупал пульс у мужчины и девочки, убедившись, что их сердца слабо бьются. Оба находились на пороге гибели, но все еще были живы.
Это означало, что у затеи Дора есть шанс на успех.
Он втиснулся между Виктором и Сарой и положил их руки на песочные часы, хорошенько прижав вялые пальцы умирающих к витым столбцам. Дор надеялся, что таким образом свяжет их с источником силы. Потом он ухватился за верхушку часов и сильно дернул. Она отделилась и поплыла в воздухе, отбрасывая голубые блики на всех троих. Заглянув внутрь верхней колбы, Дор увидел обнажившийся белый песок, такой мелкий и искрящийся, что свет преломлялся в нем, как в алмазах.
«Здесь находится каждое мгновение во вселенной».
Дор колебался. Либо он прав и у его истории есть продолжение, либо ошибается и сейчас наступит финал.
Седое Время соединил большой палец с указательным и прошептал имя Алли. Если ему суждено погибнуть, пусть это будет последним словом, слетевшим с его губ. Потом он стал проталкивать пальцы сквозь песок, в направлении узкой воронки, соединявшей обе колбы.
Внезапно голова Дора закружилась от бесчисленных образов. Он ощутил покалывание в пальцах – с них начала стекать плоть, они удлинились, превращаясь в знаки, похожие на трости, а потом стали тонкими, как булавки, пока не проскользнули вдоль стержня часов. Каждая секунда вселенной проходила сквозь сознание Дора. Его разум словно погрузился в стеклянную бездну, встречая на своем пути то, что уже было известно, и то, что еще оставалось постичь.
Наконец, с силой, которая не могла исходить от человека, Дор соединил кончики своих пальцев-булавок. Его глаза, казалось, вот-вот лопнут от заливавшего их света. Голова его откинулась назад.
Он успел схватить последнюю падающую песчинку, когда она уже почти достигла дна.
И вот что произошло вслед за этим…
На побережьях от Лос-Анджелеса до Триполи волны океана застыли на полпути к максимальной высоте.
Облака остановились в небе. Погода впала в ступор. Дождевые капли в Мексике повисли в воздухе, а песчаная буря в Тунисе превратилась в плотный зернистый вал.
На Земле воцарилась тишина. Самолеты безмолвно замерли над посадочными полосами. Клубы сигаретного дыма маячили возле курильщиков. Телефоны разрядились. Экраны были пусты. Никто не разговаривал. Никто не дышал. Солнечный свет и темнота разделили планету, и новогодние фейерверки испещрили ночное небо фиолетовыми и зелеными кляксами, как будто их оставили на небесной тверди дети, убежавшие прочь.
Никто не появлялся на свет. Никто не умирал. Ничто не приближалось. Ничто не удалялось. Пресловутый бег времени сошел на нет.
Один человек поймал песчинку.
Седое Время остановил весь мир.
Виктор ожидал, что будет больнее.
Он представлял себе, что, кроме рака и гниющей печени, его ждет еще одна напасть – острый шок из-за того, что тело подвергают быстрой заморозке. Это не может не травмировать. Однажды на спортивном мероприятии ему на голову вылили ведро ледяной воды – это было частью праздника. У Виктора возникло ощущение, что по его нервным окончаниям полоснули ножом. Он мог только вообразить себе эффект от полного погружения в лед и, закрывая глаза в крионической лаборатории, заранее готовился к худшему.
Но сейчас он почувствовал внезапную легкость и свободу движения, о которых давным-давно забыл. Деламот ухватился за край кровати и хотел подняться. И тут выяснилось, что он держится за некое подобие песочных часов. Окончательно очнувшись, Виктор огляделся. Он находился в хранилище с огромными стекловолоконными цилиндрами. Что произошло?
Он встал.
Боли нет.
Инвалидного кресла тоже.
– Кто вы? – спросил девичий голос.
Саре казалось, что она сжимает руль автомобиля.
Но когда зрение стало четким, она увидела, что ее рука лежит на столбике песочных часов странного вида. Она решила, что это сон. Сара чувствовала себя неплохо, даже голова не кружилась от вчерашнего пойла, и вскочила на ноги, радуясь свободе и легкости движений. Чудеса, да и только, впору оттолкнуться от земли и взлететь.
Погодите…
Сара топнула ногой, но не ощутила сопротивления.
Куда делся гараж? Машина? Та песня? Внезапно она вспомнила душившую ее темноту так явственно, что ей захотелось умереть. На каком она свете? Что это за место? Она стояла посреди комнаты, где никогда раньше не бывала, на полу спал какой-то старик в халате.
Сара вышла из хранилища и направилась по коридору в соседнее помещение меньшего размера. Она заглянула внутрь и отпрянула. Не померещились ли ей четверо мужчин вокруг большой ванны? Они не шевелились. Не было ни звука. Должно быть, ей снится кошмар про зомби. Сара поспешила обратно в большую комнату и обнаружила, что пожилой мужчина уже проснулся и бродит взад и вперед.
– Кто вы? – закричала она.
– А вы кто? – бросил он, пристально посмотрев на нее. – Как вы сюда попали?
Сара не ждала ответа – во всяком случае, не думала, что на нее начнут ворчать. Внезапно она ощутила ужас. А если это происходит наяву? Что ей делать? Девочка увидела единственную открытую дверь возле погрузочной площадки и бросилась в снежную ночь. У стоявшей неподалеку машины горели фары, но двигатель явно заглох. Заправочная станция, видимо, работала, при этом водитель застыл со шлангом в руках, точно страж на посту. А самое странное, что снежинки словно застряли в воздухе. Когда Сара взмахнула рукой, их не разметало в стороны; ее ладонь прошла насквозь, будто была призрачной.
Сара упала на землю и свернулась калачиком, зажмурившись и пытаясь понять, жива она или мертва.
Виктору пришло в голову, что он очутился между двух миров.
Прежде он слышал истории людей, которые переживали пограничное состояние между жизнью и смертью. Возможно, это происходит, когда человека замораживают живьем. Его тело заперто, а лишенная покоя душа блуждает. Но пока грех жаловаться. Нет инвалидного кресла и трости? И не надо. Не худший вариант – освободиться от плоти и костей, пока наука не поманит тебя для участия во втором акте.
Однако Виктора беспокоили два вопроса.
Он вовсе не стал бестелесным духом, руки и ноги при нем.
Его преследует навязчивый образ какой-то девчонки.
На ней были зеленая футболка и черные спортивные штаны. Виктор никогда ее раньше не встречал.
«Случайное видение, порожденное помраченным сознанием? – озадаченно спрашивал он себя. – Одно из лиц, которые ты силишься, но не можешь вспомнить во сне?»
Пока он размышлял, она исчезла.
Проходя мимо огромных контейнеров с жидким азотом, Виктор подумал: а что, если в другом измерении его тело помещено в такой резервуар? Вероятно, так и есть. Его бренные останки внутри, а душа снаружи. Как могло время идти в другом месте, если здесь оно замерло?
Деламот хотел коснуться цилиндров, но не сумел этого сделать. Он попробовал взяться за лестницу, но его пальцы прошли сквозь поручни. По сути дела, он не мог тактильно ощутить ничего из визуального ряда. Это было все равно что пытаться обнять собственное отражение в зеркале.
– Где же я нахожусь? – раздался голос у него за спиной.
Виктор повернулся. Изображение девочки снова появилось. Она обхватила свои локти, словно ей было холодно.
– Почему я здесь? – Она дрожала. – Скажите, наконец, кто вы такой?
Теперь Виктор не знал, что и думать. Если все это только проекция, созданная его воображением, то как можно объяснить, что здесь находится другой человек, задающий осознанные вопросы?
Если только…
Точно. Должно быть, тело девочки тоже заморожено и помещено в контейнер с азотом. Вот она и мается тут.
– Где это мы? – не успокаивалась она.
– Ты не знаешь?
– Первый раз вижу.
– Это лаборатория.
– И чем здесь занимаются?
– Консервируют людей.
– Да что вы?..
– Ну да. Сохраняют в замороженном виде.
Глаза девочки широко открылись, и она попятилась назад:
– Я не хочу… не хочу…
– Тебе бояться нечего, – успокоительно произнес Виктор.
Он подошел к цилиндру и снова попытался до него дотронуться. Безрезультатно. В сердцах Виктор пнул пронумерованный белый ящик с цветами, но лепестки даже не шелохнулись.
Он ничего не мог понять. Его замороженное тело, эта девчонка и планы, которые он так старательно держал под контролем, не увязывались в логическую цепочку. Деламот повернулся спиной к стене, скользнул вниз и очутился на полу, но не ощутил под собой твердой поверхности.
– А что, внутри этих штуковин люди? – спросила девочка.
– Да.
– И вы должны были там оказаться?
Виктор отвернулся.
– Господи, – прошептала она, усевшись на линолеум на почтительном расстоянии от Деламота, – зачем?
На протяжении долгих лет Виктор редко говорил о своей жизни с посторонними.
Он почти никогда не давал интервью, свято веря в то, что скрытность – лучший союзник в финансовых делах. Информация может ненароком просочиться наружу, и на следующий день конкурент тебя опередит. Не зря же придумали шутку о формах жизни в мире бизнеса. Возможны лишь два варианта. Быстрый и мертвый.
Теперь Виктор Деламот не являлся ни тем ни другим.
Пустота крионической лаборатории была либо чистилищем, либо галлюцинацией. Так или иначе, у Виктора отпала необходимость хранить секреты. И он рассказал девочке в спортивных штанах о том, о чем обычно молчал: о своем раке, о болезни почек и гемодиализе, о плане перехитрить смерть, приготовив себе вторую жизнь в далеком будущем.
Виктор признался, что испытал шок, очнувшись в хранилище. Он объяснил Саре, что должен был проснуться через много-много лет – как живое медицинское чудо, а не какой-то призрак.
Девочка внимательно слушала. Она даже поддакивала, когда Виктор ссылался на научные факты. Ее эрудиция его удивила. Оказывается, она умнее, чем можно было судить по внешнему впечатлению, учитывая, что выглядела Сара так, словно ночевала в парке на скамейке. В своем монологе Виктор опустил одну подробность. Девочке ни к чему было знать, что до его погружения в лед в соседней комнате оставались считаные секунды. Это было бы слишком.
Сара спросила, как жена Деламота отнеслась к его идее заморозить себя.
Виктор замялся.
– А, – догадалась она, – вы ей не сказали.
Смышленая девчонка, подумал Виктор. А на первый взгляд и не скажешь.
Когда-то в прошлой жизни Сара Лемон любила поговорить с родителями.
Она вспомнила об этом, слушая Виктора. В детстве она часто сидела на полу в их спальне, теребя оборки на диванной подушке и отвечая на вопросы о школе. Сара училась на «отлично», особенно хорошо давались ей математика и естественные предметы. Однажды отец, стоя у зеркала и проводя рукой по редеющим белокурым волосам, сказал ей, чтобы она не сбавляла оборотов; если бы Сара решила стать доктором, его бы это устроило. Том работал техником-лаборантом. Лоррейн – она занималась продажей рекламы на радио, – по обыкновению, отдыхала на кровати, откинувшись на подушку и попыхивая сигареткой. Услышав об успехах дочери, она восклицала:
– Я так горжусь тобой, солнышко. Сбегай и принеси мне мороженое-батончик, ладно?
– Может, хватит батончиков на сегодня? – бурчал Том.
Родители развелись, когда Саре исполнилось двенадцать. Лоррейн достались дом, мебель, столько мороженого, сколько ей хотелось, и полное опекунство над единственной дочерью. Том сделал себе пересадку волос, обзавелся яхтой и молодой подругой по имени Мелисса. Она вовсе не горела желанием проводить время с чужим ребенком. В конце концов они с Томом поженились и переехали в Огайо.
В суде Сара приняла сторону матери и сказала, что с радостью останется с «хорошим родителем» – с тем, кто не разрушал семью. Но в глубине души, как многие дети, она скучала по отсутствующему отцу и задавалась вопросом, насколько сама она виновата в том, что брак Тома и Лоррейн потерпел крах. Чем реже звонил отец, тем больше Сара по нему тосковала; чем больше обнимала ее мать, тем меньше нуждалась она в этих объятиях. Дочь была похожа на нее не только чертами лица, но и манерой разговаривать. Она унаследовала мировосприятие Лоррейн. К восьмому классу Сара начала ощущать себя нелюбимой, а может, и недостойной любви. Она слишком много ела, поправилась, отдалилась от других детей и целиком отдалась учебе, потому что это восхищало ее отца и, возможно, в глубине души девочка надеялась, что это поможет им сблизиться. Она отправляла ему свои оценки каждый семестр. Иногда он присылал ей ответ. «Молодец, Сара. Так держать». Порой не отвечал вовсе.
К старшим классам друзей у Сары осталось немного, а распорядок дня был предсказуемым: лабораторные работы, походы по книжным магазинам, выходные дома у компьютера, а по понедельникам, перед началом уроков, – хвастливые рассказы сверстников о прошедших вечеринках и прочих похождениях. Несколько мальчиков из математического класса приглашали Сару на свидания, и с двумя из них она ходила в кино, на школьную дискотеку, в зал игровых автоматов. Даже целовалась несколько раз, чтобы понять, почему вокруг этого столько шума. Но рано или поздно парни переставали ей звонить, чему она втайне была рада. Сара ни разу не испытывала ни малейшей искры желания и решила, что это все не для нее.
Итан изменил жизнь Сары. Он положил конец ее беспросветному существованию. Мысли о нем вытеснили у нее из головы все остальное. Сара готова была отдать за Итана весь мир. Она это сделала.
Но на самом деле он ее не хотел. И в итоге выставил на всеобщее посмешище. Он показал всем, что она жалкая, – именно эту черту Сара больше всего боялась в себе обнаружить. Ниже падать было некуда.
Свою печальную историю (за исключением некоторых деталей) девочка выложила, после того как пожилой человек в халате рассказал ей о своей эпопее с замораживанием и разладе с женой. Сара и Виктор сидели вдвоем в этом жутковатом месте. Она была настолько измотана и сбита с толку, что ей показалось – старик чего-то недоговаривает. Однако и ей не удалось быть до конца откровенной. Чем дальше Сара углублялась в свое повествование, тем сильнее становился гнет нахлынувшей депрессии. Она решила умолчать о попытке суицида в гараже, со всем сопутствующим антуражем – водкой, грустной песней и включенным двигателем. Сара не собиралась признаваться в этом совершенно незнакомому человеку.
Когда Виктор спросил ее, как она попала в лабораторию, девочка ответила, что не имеет понятия (и это было правдой), она просто очнулась, сжимая песочные часы.
– Кажется, меня кто-то нес.
– На руках?
– Да. По-моему, это был тот самый человек…
– Кто же?
– Продавец из часового магазина.
Виктор посмотрел на девочку так, словно она превратилась в инопланетянина.
Из-за цилиндра до них донесся какой-то шум.
Дор кашлянул.
Его глаза приоткрылись, словно он пробудился, хотя не спал уже тысячу лет. Лежа на полу, он несколько раз моргнул, прежде чем разглядел стоящих над ним Виктора и Сару.
Они сразу же засыпали его вопросами: «Кто вы? Где мы?»
Дор медленно приходил в себя. Он помнил только кричащие цвета, внезапную черноту и бесконечное падение в воздухе. Кажется, ему удалось проникнуть сквозь песочные часы. Кстати, где они? И тут он увидел их в руке Сары, причем верхушка была на месте. Дор понял, что раз эти двое живы, то его расчет был верен. Теперь он мог…
Погодите.
Он что, кашлянул?
Но эти двое не давали ему опомниться.
– Что вы намерены предпринять в этой ситуации? – спрашивал Виктор.
– Как я сюда попала? – допытывалась Сара.
– Я был под воздействием лекарств?
– В какой стороне мой дом?
– Отчего я чувствую себя здоровым?
– Я видела машину, она на ходу?
Дор не мог сосредоточиться. Он кашлянул. За века, проведенные им в пещере, он никогда не кашлял, не чихал, не задыхался.
– Ответьте же нам, – просил Виктор.
– Поговорите с нами, – умоляла Сара.
Дор опустил глаза и посмотрел на свою правую руку. Его пальцы снова покрылись кожей. Кулак был стиснут. Он разжал его.
На ладони лежала одна-единственная песчинка.
Однажды Дор вырезал на стене пещеры контуры скалки.
Она символизировала рождение его первенца. В древности повитухи умащивали живот тяжко рожавшей женщины маслами или гладили по нему специальной скалкой, чтобы ей было легче произвести младенца на свет. Дор видел, как они суетились вокруг истошно кричавшей Алли, вознося молитвы богам. Она благополучно разрешилась от бремени. Дор часто задумывался о том, как такая простая вещь – скалка, водившаяся даже в самом бедном жилище, – могла повлиять на столь значительное событие.
Ответ он узнал от знахаря Асу, который поведал Дору о том, что роженице помогала не деревяшка, а заключенная в ней таинственная сила. Магия исходила от богов. Когда они к чему-либо прикасались, обычное становилось сверхъестественным, простое – чудесным.
Благодаря скалке ребенок появился на свет.
Песчинка остановила время.
Теперь, глядя на девочку в спортивных штанах и старика в халате, Дор понимал, как далеко завело его волшебство стихий.
Дальнейшее зависело от него.
– Просто скажите нам, – попросила Сара дрожащим голосом. – Мы… умерли?
Дор с трудом поднялся.
– Нет, – ответил он.
В первый раз за шесть тысяч лет он почувствовал усталость.
– Вы не мертвы, – промолвил он и протянул им песчинку на ладони. – Вы находитесь посередине этого мгновения.
– О чем вы говорите? – удивился Виктор.
– Мир остановился. Ваши жизни тоже замерли – хотя души сейчас находятся здесь. Совершенное вами в прошлом уже нельзя исправить. А то, что вы сделаете в будущем…
Дор запнулся.
– Что? – взволнованно воскликнул Деламот и повторил: – Что?
– Пока еще не написано.
Сара посмотрела на Виктора, а он на нее. Оба представили себе последнее мгновение, сохранившееся у них в памяти: Сара сползла на сиденье машины, вдыхая ядовитый газ; Виктора собирались заморозить, делая его участником медицинского эксперимента.
– Как я сюда попала? – спросила Сара.
– Я вас принес, – ответил Дор.
– И что нам теперь делать? – поинтересовался Виктор.
– Есть план.
– Какой же?
– Это мне пока не известно.
– Вы вообще понимаете, что говорите?
Дор несколько раз потер лоб. Поморщился.
– У вас все нормально? – спросила Сара.
– Больно.
– Не понимаю одного. Почему – мы?
– Ваши судьбы имеют значение.
– Больше, чем остальной мир?
– Не больше.
– Но как вы нас вообще нашли?
– Я услышал ваши голоса.
– Прекратите! – Виктор поднял руки в упреждающем жесте. – Довольно. Голоса? Судьбы? Вы же мастер по ремонту из магазина часов.
Дор покачал головой:
– В это мгновение ошибочно судить о вещах с внешней стороны.
Виктор отвернулся, пытаясь, как было ему свойственно, решить проблему в одиночку, раз остальные оказались некомпетентными.
Тогда Дор приподнял подбородок, открыл рот, и его голосовые связки легко воспроизвели фальцет и произношение девятилетнего французского мальчика.
– Пусть снова будет вчера.
Виктор резко обернулся, узнав собственный голос.
Затем Дор понизил тембр, подражая взрослому Деламоту:
– Еще одна жизнь.
После этого настал черед Сары изумиться, когда Седое Время произнес:
– Прекратите это.
Пораженные Сара и Виктор стояли безмолвно. Как этот человек узнал их сокровенные мысли?
– Я пришел к вам потому, что ваши слова были обращены ко мне, – пояснил Дор.
Сара всматривалась в его лицо.
– Вы ведь на самом деле не чините часы?
– Мне нравится, когда они сломаны.
– Но почему? – спросил Виктор.
Дор посмотрел на песчинку в своих пальцах:
– Потому что я грешник, создавший их.
В те дни, когда Дор жил на Земле счастливо, его сын однажды задал ему необычный вопрос:
– На ком я женюсь?
Дор улыбнулся и ответил, что не знает.
– Но ты ведь говорил, что камни могут рассказать тебе о будущем.
– Это правда, – подтвердил Дор. – Они указывают мне, когда всходит и садится солнце, сколько ночей должно пройти, прежде чем луна станет такой же круглой, как твое лицо.
Он ущипнул сына за щеки. Мальчик засмеялся, а потом обиженно отвернулся.
– Но это трудные вещи, – сказал он.
– Разве?
– Да. Солнце и луна – они далеко от нас. А я всего лишь хочу знать, на ком я женюсь. Если тебе понятны трудные вещи, почему ты не можешь объяснить мне простые?
Дор улыбнулся про себя. Его сына волновали те же вопросы, что и его самого в детстве. И ребенком он так же расстраивался, когда не мог получить ответ.
– Зачем тебе это знать?
– Ну, – сказал мальчик, – если бы камни сказали, что я женюсь на Илтани, я бы обрадовался.
Дор кивнул. Илтани была застенчивой, хорошенькой дочерью кирпичника. Из нее и вправду может вырасти завидная невеста.
– А вдруг камни назовут твоей избранницей Гильдеш?
Мальчик скорчил гримасу, как и предполагал Дор.
– Гильдеш слишком большая и шумная! – запротестовал сын. – Если бы камни сказали, что я женюсь на ней, я бы прямо сейчас убежал!
Дор засмеялся и взъерошил волосы мальчика. Сын поднял с земли камешек и размахнулся.
– Нет, Гильдеш! – закричал он и швырнул камень, полетевший через весь двор.
Теперь Дор смотрел на Сару, вспоминая это мгновение.
Кто знает, что стало с юной Гильдеш: была ли она отвергнута мужчиной так же, как эта девушка? Он подумал о камне, брошенном его сыном, и усмехнулся – в юности опрометчиво считаешь, что можно отринуть будущее, если оно тебе не нравится. И вдруг Дора осенило.
Он поднял песочные часы, заглянул внутрь и увидел, что песок перестал сыпаться из верхней колбы в нижнюю. Его количество там и там оставалось неизменным. Именно это и подозревал Дор. Время не шло вперед.
Седое Время ухватился за крышку и еще раз сдвинул ее с древних часов.
– Что вы делаете? – спросил Виктор.
– То, что мне было приказано, – ответил Дор.
Он стал вытряхивать на пол хранилища песок из верхней колбы, означавший то, что должно было произойти, – и он сыпался и сыпался, ведь его было больше, чем в сотне обычных песочных часов. Потом Дор положил дар кудесника на бок, и он увеличился до размеров гигантского тоннеля, причем песчаная тропинка вела к его центру, поблескивая, словно океан в лунном свете.
Сняв обувь, Дор встал на песок и сделал знак Саре и Виктору:
– Идемте.
Он посмотрел на свои руки. Впервые за шесть тысяч лет Седое Время покрылся испариной.
Однажды Эйнштейн выдвинул постулат, согласно которому течение времени в движущейся системе отсчета замедляется. Следовательно, если путешествовать на невероятно высокой скорости, то теоретически можно увидеть будущее, обманув при этом свой возраст.
Сара изучала это на уроках физики. Проходил специальную теорию относительности и Виктор, правда несколько десятилетий назад. Теперь, в замерзшем пространстве одного-единственного вдоха, их попросили проверить это положение. Они должны были двигаться вперед, пока весь мир замер неподвижно, пройти по белоснежной дорожке к гигантским песочным часам по велению худощавого темноволосого мужчины в черной водолазке, который, насколько им было известно, работал в магазине часов.
– Вы идете? – спросила Сара, обернувшись к Виктору.
– Я не верю во все это, – ответил он. – У меня были документы. Контракты. Кто-то сознательно вредит моим планам.
Сара сглотнула. Ей действительно хотелось, чтобы этот старик пошел вместе с ней. Не одной же бросаться в неизвестность. Саре вдруг показалось, что у нее нет важнее друга, чем Виктор.
– Пожалуйста, – мягко попросила она.
Деламот отвернулся. Здесь все противоречило логике. Он не знал эту девушку. А парень из магазина часов мог быть кем угодно – шарлатаном, мошенником, плутом. Но Сара обратилась к нему с такой доверительной интонацией… Как бы глупо это ни звучало, ее «пожалуйста» было самым чистым выражением, которое он слышал за последние месяцы. Слишком немногим людям удавалось подобраться к Виктору так близко, чтобы обращаться к нему с личными просьбами.
Он окинул взглядом крионическую лабораторию. Его окружала застывшая, незыблемая панорама. И ничего больше. Он взглянул на Сару.
Мы более всего одиноки, когда постигаем одиночество другого.
Виктор взял ее за руку.
Все погрузилось во мрак.
Сперва Виктору и Саре показалось, что они взбираются на невидимый мост. Они поднимались вверх, в глубокую, темную, неведомую пустоту, где нельзя было различить ничего, кроме оставленных ими следов, наполненных песком, сияющих золотом, а потом исчезающих во мраке.
Сара сжала руку Виктора.
– С тобой все в порядке? – спросил он.
Она кивнула, но еще крепче ухватилась за него, когда они стали спускаться. Ее трясло, словно в предчувствии чего-то ужасного. Виктор подумал, что в отличие от Сары он хочет увидеть, как будет разворачиваться его вторая жизнь. Однако с этой девочкой явно случилась беда. Какой бы рассудительной она ни казалась внешне, ее внутренний мир был крайне хрупким.
Дор остановился внизу. Перед ними расстилался туман. Когда он рассеялся, путники оказались на каком-то складе с полками, забитыми едой и напитками.
– Что это? – спросил Виктор у Дора. – Где мы?
Их проводник ничего не ответил. Но Сара мгновенно узнала это место. Именно здесь произошло ее роковое свидание с Итаном. «Давай у моего дяди если хочешь», – вспомнилась ей его эсэмэска. Сара столько раз прокручивала в памяти ту ночь – как они целовались, пили, чем это кончилось. И вдруг он снова здесь, мальчик ее мечты, в знакомых джинсах и фуфайке с капюшоном. Итан как раз направлялся в их сторону. Сара затаила дыхание. Но он прошел, даже не взглянув на них.
– Он нас не видит? – удивился Виктор.
– Мы не в том времени, – сказал Дор. – Оно еще не настало.
– Это будущее?
– Да.
Виктор заметил выражение лица Сары.
– Тот самый парень? – спросил он.
Сара кивнула. Она испытала острую боль несчастной любви, как только его увидела. Если это будущее, значит ее не стало, она, Сара, умерла. Жалеет ли Итан о том, что сделал? Он был один. Стучал по клавиатуре своего гаджета. Возможно, думал о ней. Вероятно, именно поэтому он сюда пришел – чтобы оплакивать бедную погибшую подругу, глядя на ее фотографию. Ей это знакомо, ведь она часто любовалась милым лицом Итана на снимке в своем мобильном. Сара подкралась ближе, и тут он улыбнулся, поднял палец и сказал: «Ха!» Судя по пиканью, доносившемуся из его телефона, он играл в стрелялку.
Внезапный стук заставил Итана оторваться от своего занятия. Он открыл дверь склада, и вошла девочка примерно одних лет с Сарой, с распрямленными и модно уложенными волосами. Руки она прятала в карманах пальто. Лицо ее было сильно накрашено.
– Привет, как делишки? – сказал Итан.
Сара вздрогнула. Как часто она слышала от него эти слова.
Между незнакомой девушкой и Итаном завязался разговор. Она возмущалась тем, что его в чем-то несправедливо обвиняют.
– Вот и я о том же, – поддакнул Итан. – Я ничего не делал. Она сама виновата. Все вышло из-под контроля.
Девочка сняла пальто и кокетливо поинтересовалась, не угостит ли он ее вкусненьким. Итан взял с полки две коробки крекеров и потянулся за бутылкой.
– Водка – просто находка, – ухмыльнулся он.
Сара внезапно почувствовала слабость, словно ее ударили по коленям. Она умирала с последней мыслью: может быть, Итан пожалеет о случившемся и будет терзаться раскаянием. Но когда мы раним себя, чтобы причинить боль другим, это просто еще одна мольба о любви. Сара наблюдала, как Итан достает два бумажных стаканчика, и ей стало ясно: ее жест отчаяния остался без ответа, как и чувства, в которых она призналась ему на парковке.
Ее смерть была столь же незначительна, как и ее жизнь.
Сара умоляюще посмотрела на Дора.
– Зачем вы привели меня сюда? – сказала она.
В этот момент стены как будто растаяли и обстановка изменилась. Теперь все трое оказались в приюте, где Сара работала по субботам. Бездомные выстроились в очередь за завтраком.
Немолодая женщина раскладывала овсянку. Мужчина в голубой кепке шагнул вперед.
– А где Сара? – спросил он.
– Ее сегодня нет, – ответила работница.
– Сара кладет мне бананов побольше.
– Ладно. Вот вам добавка.
– Хорошая она девочка. Тихая такая, но мне нравится.
– Уже пару недель от нее ни слуху ни духу.
– Надеюсь, с ней ничего не случилось.
– Я тоже.
– Помолюсь за нее, пожалуй.
Сара моргнула. Ей и в голову не приходило, что кто-то в приюте знает ее имя. И она тем более не предполагала, что кому-то здесь будет ее не хватать. «Хорошая она девочка. Тихая такая, но мне нравится». Приятно это слышать.
Мужчина взял свою миску и сел рядом с другими бездомными. Несмотря на жуткие обстоятельства, эти люди продолжали жить, стараясь сделать свое существование более или менее сносным. Сара корила себя за черствость. Ну конечно, она летела сюда каждую субботу в ожидании встречи с Итаном. Между тем любитель бананов думал о ней куда больше, чем он.
Сару захлестнула волна стыда.
Она повернулась к Дору. Судорожно сглотнула.
– Где моя мама? – прошептала она.
В очередной раз картина изменилась. Теперь был день, и кучи снега высились рядом с тротуаром.
Сара, Дор и Виктор находились на парковке у автомобильного салона. Из офиса вышел продавец в зимней куртке, с папкой-планшетом в руках. Он зашагал прямо на них, прошел насквозь и приблизился к серому автомобилю-фургону с той стороны, где сидели пассажиры.
Из окна кабины выглянула Лоррейн.
– На улице такой холод, – сказал ей сотрудник автосалона, и с каждым словом у него изо рта вылетало облачко пара, – вы уверены, что не хотите зайти внутрь?
Лоррейн отрицательно покачала головой и быстро подписала бумаги. Сара осторожно направилась к ней.
– Мам? – пролепетала она.
Продавец взял документы. Лоррейн проводила его взглядом. Она плотно сжала губы, по ее щекам потекли слезы. Сара вспомнила, как сама она горько плакала в объятиях матери – из-за насмешек в школе, развода родителей… Мама Сары, пусть немного сумасбродная, всегда находила время для дочери, в трудную минуту гладила ее по голове и уверяла, что все будет хорошо.
Теперь Сара отчаянно хотела сделать то же самое.
Она увидела, что к машине подошел еще один человек, по пути складывая документы в конверт. Это был дядя Марк из Северной Каролины. Он сел на водительское сиденье.
– Ну вот и все, – сказал он. – Сожалею, что тебе пришлось приехать сюда, но они не приняли бы это без твоей подписи.
Лоррейн слабо вздохнула.
– Только бы не видеть эту машину.
– Понимаю, – согласился дядя Марк.
Они молча смотрели, как сотрудник салона отгоняет синий «форд» к задним рядам парковки.
– Нам пора, – произнес Марк.
– Подожди.
Лоррейн впилась взглядом в машину, пока та не исчезла за углом. Потом не выдержала и стала всхлипывать.
– Мне следовало быть рядом с ней, Марк.
– Ты не виновата…
– Я ее мать.
– Ты ни при чем.
– Почему она так сделала? Почему я не знала?
Он неловко попытался обнять ее, перегнувшись через переднее сиденье, их зимние куртки заскрипели, соприкоснувшись.
Сара обхватила себя за локти. Ей стало нехорошо. Она так стремилась избавиться от страданий, что даже не подумала о горе, которое принесет ее уход самым близким людям. Мать прижимала к груди конверт, внутри лежал чек от продажи машины – когда дочь садилась в нее, то была еще жива, и Лоррейн цеплялась за эту невидимую ниточку, связывающую ее с Сарой.
Дор встал перед ней и негромко повторил вслед за Лоррейн:
– Почему?
Почему она лишила себя жизни? Почему умерла в гараже? Почему причинила такую боль тем, кого любила?
Сара хотела оправдать свое страшное решение, свалить вину на Итана, на все свое никчемное существование. Она испытала унижение, жгучий стыд, шок. Итан отказался от нее, его друзья посмеялись над ней, ее секрет был раскрыт посредством компьютерного экрана и разлетелся по Сети, ее будущее разбилось вдребезги на ее глазах, и по сравнению с этим смерть от угарного отравления казалась ей благом.
Но увидев последствия своего поступка – равнодушие Итана, отчаяние матери, – Сара будто достигла самого дна и вынырнула на поверхность. Реальность, наступившая после ее бесславной гибели, поразила ее. Самообман закончился, истина окутала ее сердце, точно защитный кокон, и девочка смогла сказать лишь одно: «Я была совсем одна».
И тогда Седое Время возразил: «Ты никогда не была одинока».
С этими словами он положил руку Саре на глаза.
Внезапно она увидела пещеру и бородатого человека, спрятавшего лицо в ладонях. Глаза у него были зажмурены.
– Это вы? – прошептала Сара.
– Да. В разлуке с той, кого я люблю.
– И долго она длится?
– Столько, сколько существует время.
Сара увидела, как бородатый человек встает и вырезает символ на стене пещеры. Три волнистые линии.
– Что это?
– Ее волосы.
– Зачем вы их рисуете?
– Чтобы запомнить.
– Она умерла?
– Я тоже хотел погибнуть.
– Вы так сильно ее любили?
– Я мог бы отдать жизнь за нее.
– И вы бы сделали это?
– Нет, дитя, – ответил человек. – Это не в нашей власти.
Произнося эти слова, Дор понял, что, возможно, тысячелетия его мытарств и исканий были лишь прелюдией к единственному мгновению. Он знал о жизни без любви больше, чем кто-либо из землян. И чем больше Сара говорила об одиночестве, тем отчетливее он представлял свою миссию.
– Я была просто дурой, – пожаловалась Сара.
– Любовь не делает тебя дурой.
– Но он меня не любил.
– От этого ты не стала глупее.
– Просто скажите мне… – Ее голос звучал надтреснуто. – Когда эта боль пройдет?
– Иногда она так и не проходит.
Сара смотрела на бородатого Дора, сидевшего в пещере.
– Как вы вынесли такую тяжесть? – спросила она. – Как пережили века без любимой?
– Она всегда была со мной, – ответил Дор.
Он убрал руку с глаз Сары. Они увидели, как автомобиль-фургон уезжает по заснеженной улице.
– У тебя было столько лет впереди, – укоризненно произнес Дор.
– Я считала, что они мне не нужны.
– Ошибаешься. Нельзя отказываться от времени. Следующее мгновение может стать ответом на твою молитву. Отрицать это – значит зачеркивать самую важную часть будущего.
– И что же важнее всего?
– Надежда.
Стыд снова захлестнул Сару, и она опять заплакала. Никогда еще она так не скучала по матери.
– Мне стыдно, – всхлипнула девочка, и слезы полились у нее по щекам. – Я ведь думала, что это… конец.
– Конец – это вчерашний день, а не завтрашний.
Дор взмахнул рукой, и улица утонула в песке. Небеса окрасились фиолетовым цветом полуночи и осветились мерцанием россыпи звезд.
– В этой жизни тебе еще столько предстоит сделать, Сара Лемон.
– Правда? – прошептала она.
– Ты хочешь это увидеть?
Она секунду подумала, а потом покачала головой:
– Пока нет.
И Дор понял, что ее раны начинают заживать.
На сей раз Виктор проявил несвойственную ему наблюдательность. Обычно человеческие черты характера его не интересовали. Зато теперь он понимал, почему девочка казалась такой неуравновешенной, отчего дрожали ее плечи, а голос звучал надтреснуто. Она пыталась убить себя из-за несчастной любви. Вообще-то, парень этот смахивал на хулигана, с точки зрения Виктора (впрочем, тот судил предвзято, ибо Сара начинала ему нравиться). В конце концов девчонке показали то, что мудрый Деламот мог объяснить ей давным-давно: эти глупости не стоят таких мук. Он сомневался, что Грейс могла бы ради него покончить с собой, что бы он ни сделал. Сам же Виктор, между прочим очень сильно любивший жену, искал способ продолжить жизнь после смерти, хотя Грейс не могла последовать за ним.
Но пока что Деламот не мог уразуметь, каким образом возникают галлюцинации и кто на самом деле этот продавец из часового магазина. Он, кстати, заметно изменился с момента их первой встречи. За прилавком он казался крепким, здоровым, почти неуязвимым, а теперь был бледен, покрыт испариной, а его кашель усиливался. Виктор, напротив, чувствовал себя лучше, чем когда-либо, именно поэтому он был уверен, что все происходящее – фантом, порожденный его блуждающим сознанием. Человек не мог ни с того ни с сего проснуться здоровым и начать путешествовать во времени.
Дор склонился над песком и перебирал его пальцами. Наконец он поднял глаза на Виктора:
– Я и вам должен кое-что показать.
Деламота чуть не передернуло. Мир, оставленный позади, вызывал у него омерзение.
– У меня другая история, – процедил он.
– Идемте.
– Вы знаете, что у меня есть план?
Дор встал, не сказав ни слова, вытер пот со лба и посмотрел на свою влажную ладонь в некотором замешательстве. Потом он неспешно зашагал по тропинке, круто бравшей вверх, будто она вилась по склону холма. Виктор повернулся к Саре – она все еще была оглушена и истерзана после того, как ей открылась ее жизнь. Теперь спутник был нужен Виктору.
– Пойдешь со мной? – спросил он.
Сара ступила на тропинку вслед за ним. Они начали подниматься.
На этот раз, когда туман рассеялся, они опять оказались в крионической лаборатории.
Огромные цилиндры из стекловолокна высились, подобно монументам. Один из них был меньше остальных и выглядел совсем новым.
– Что мы видим? – спросил Виктор. – Это будущее?
Прежде чем Дор успел ответить, открылась дверь и вошел Джед. За ним появилась Грейс в коричневом зимнем пальто. Она двигалась крайне осторожно, оглядываясь на каждом шагу.
– Это ваша жена? – прошептала Сара.
Виктор сглотнул. Он подозревал, что Грейс рано или поздно узнает о его плане. Но не мог вообразить, что это случится у него на глазах.
Джед указал ей на меньший цилиндр. Грейс прижала обе ладони ко рту. Трудно было сказать, молится она или пытается скрыть отвращение.
– Вот здесь? – спросила она.
– Он настоял на том, чтобы у него был собственный контейнер, – ответил Джед, почесывая ухо. – Сожалею. Я понятия не имел, что вы не в курсе.
Грейс стиснула пальцы в нерешительности, не зная, подойти ей к цилиндру или, наоборот, отступить.
– А можно заглянуть внутрь?
– Боюсь, что нет.
– Но его труп там?
– Пациент.
– Что?
– Мы говорим «пациент», а не «труп».
– Простите?
– Это вы извините меня. Понимаю, как вам, должно быть, тяжело.
Они стояли в неловкой тишине, слышалось только слабое гудение электричества. Наконец Джед откашлялся и сказал:
– Ну что ж… Оставлю вас наедине. Пожалуйста, садитесь.
Он указал на кушетку горчичного цвета. Виктор замотал головой, как будто хотел остановить его. Деламота охватило гадливое чувство – не столько потому, что его смертью манипулируют, сколько из-за того, что сиденье, сочувственно предложенное его жене, было таким омерзительным.
Но Грейс не стала садиться.
Она поблагодарила Джеда и проводила его взглядом. Потом она медленно подошла к цилиндру и прикоснулась пальцами к стекловолоконной оболочке.
– Грейс, не волнуйся, – вырвалось у Виктора. – Это…
И тут она стукнула по контейнеру кулаком.
Потом еще раз.
Наконец она ударила по нему так сильно, что чуть не упала сама.
Придя в себя, Грейс фыркнула и направилась к выходу, даже не оглянувшись на горчичную кушетку.
Дверь закрылась. Казалось, эта тишина адресована лично Виктору. Дор и Сара смотрели на него, но он отвернулся, чувствуя себя незащищенным. В своем стремлении обмануть смерть он верил ученым больше, чем собственной жене. Он отказал ей в последней близости. Он даже не оставил ей тела, чтобы она могла его похоронить. Как она будет его оплакивать? Виктор сомневался, что она придет сюда еще раз.
Он взглянул на Сару – она опустила глаза, видимо в смущении.
Деламот повернулся к Дору и рявкнул:
– Просто покажите, сработал ли мой план.
Толпа. Очень густая.
Таким было первое впечатление Виктора от будущего. Они проследовали по песчаной тропинке сквозь гигантское стекло, из пустоты опустились в очередную полосу тумана; когда он рассеялся, взору Деламота и его спутников открылись огромные небоскребы, стоявшие плотными рядами, квартал за кварталом, – судя по всему, это был крупный мегаполис несколько веков спустя. В нем почти не осталось зелени и других оттенков, кроме голубовато-стального и серого. Небо то и дело прорезали необычные летательные аппараты небольшого размера, и сам воздух казался другим – плотнее, грязнее и холоднее, чем в прошлом. Однако нельзя было сказать, что люди одеты тепло. Они отличались от современников Виктора чертами, а может, выражением лиц, их волосы пестрили всеми цветами палитры, напоминая о ящике с красками, головы казались крупнее. Определить их пол было довольно затруднительно.
Зато Виктор не увидел ни одного старика.
– Это Земля? – удивленно спросила Сара.
Дор кивнул.
– Значит, мой план сработал? – уточнил Виктор. – Я жив?
Хранитель времени безмолвно опустил веки. Они стояли в центре огромной городской площади, а десятки тысяч людей сновали вокруг, уткнувшись в какие-то устройства. Некоторые вели переговоры с помощью темных очков-экранов, плавающих у них перед глазами.
– Неужели мы в далеком будущем? – восхитилась Сара.
Виктор огляделся:
– Если определять навскидку, то прошло несколько сотен лет.
В уголках его губ пряталась торжествующая улыбка.
Поскольку Виктор оценивал жизнь с позиций успеха или поражения, он верил, что победил. Ему удалось избежать смерти и вынырнуть в будущем.
– И где же мое место в этом новом мире? – поинтересовался он.
Дор махнул рукой, и картина поменялась. Теперь они находились в просторном серебристо-белом зале с боковым освещением, массивным высоким потолком и экранами, висевшими в воздухе.
С каждого монитора на незримых пришельцев из прошлого смотрел очень знакомый человек.
– Что здесь, черт подери, происходит? – крикнул опешивший Деламот, узнавая себя.
На экраны проецировались мгновения из его жизни. Он увидел себя тридцатилетним, обменивающимся рукопожатиями с членами совета директоров. Замелькали кадры, где ему пятьдесят, – он произносит программную речь в Лондоне. А вот Виктору уже перевалило за восемьдесят; он вместе с Грейс рассматривает результаты компьютерной томографии в кабинете врача. Группы людей прилипли к экранам, словно им показывали художественный фильм. Может, в будущем он стал легендой? Чудом медицины? Кто знает? Виктор не исключал, что это здание принадлежало ему.
Но откуда они могли взять такие изображения? Эти мгновения никогда не были засняты. Тут показали сцену, которая произошла несколько недель назад: из окна своего офиса Виктор разглядывал человека, сидевшего на крыше небоскреба.
– Это были вы? – спросил он Дора.
– Да.
– Почему вы уставились на меня?
– Мне было интересно, почему вы хотите продлить тот срок жизни, что вам отпущен.
– А почему бы и нет?
– Это совсем не подарок.
– А вы-то почем знаете?
Дор вытер лоб:
– Потому что со мной это уже было.
Не успел Виктор ответить, как в зале, теперь уже до отказа забитом посетителями, началось волнение.
Зрители, сидевшие на покачивающихся в воздухе стульях или прижавшиеся к стенам, бурно реагировали на то, что происходило на экранах.
Сейчас там чередовались картины детства Виктора во Франции. Мальчик подпрыгивает на коленях у родителей. Бабушка кормит его супом с ложечки. Он плачет на похоронах отца и молится рядом с матерью. «Пусть снова будет вчера». Послышался единодушный вздох толпы, когда прозвучали эти слова.
– Почему их так интересует моя жизнь? – спросил Виктор. – И где нахожусь я сам?
Дор указал на большую стеклянную трубу в углу помещения.
– Что это? – спросил Виктор.
– А вы подойдите – и увидите, – ответил Дор.
Виктор, прихрамывая, пробрался в другой конец зала сквозь толпу, подобно призраку, и прильнул к стеклу.
Волна ужаса накрыла его с головой.
Там, внутри трубы, лежала розоватая усохшая мумия, мускулы были атрофированы, кожа покрыта пятнами, как будто от ожогов, сквозь голову во многих местах пропущены провода, присоединенные к многочисленным машинам. Глаза были открыты, а губы раздвинуты в болезненной гримасе.
– Этого не может быть, – повысил голос Виктор. – Меня должны были оживить. Все бумаги оформлены. Я заплатил хорошие деньги!
Тут он вспомнил о предупреждении юристов: «Они не обеспечат вам страховку на все случаи». Зачем он так глупо проигнорировал его в своем стремлении выиграть во что бы то ни стало?
– Что здесь случилось? Кто несет за это ответственность?
Люди проходили сквозь него, разглядывая голое тело в стеклянной трубе, точно рыбу в аквариуме.
Виктор метнулся к Дору:
– У меня были документы! Папки!
– Их больше нет, – произнес Дор.
– Я нанял людей, чтобы они защищали меня.
– Их тоже нет.
– А мое состояние?
– Его забрали.
– Но были законы!
– Теперь другие законы.
Виктор обмяк. Неужели это все, чем обернулся его великий план? Предательство? Превращение в жертву? Футуристический паноптикум?
– Что все они делают?
– Просматривают ваши воспоминания.
– Зачем?
– Чтобы вспомнить, каково это – чувствовать.
Виктор рухнул на колени.
Он так привык быть правым в своих оценках. Неужели судьба уберегла его от множества мелких ошибок только ради того, чтобы в конце он совершил одну огромную?
Виктор вглядывался в лица тех, кто наблюдал его историю. Они казались молодыми, нередко красивыми, но лишенными выражения.
– В эту эпоху люди живут дольше, чем мы могли вообразить, – объяснил Дор. – Каждая минута их жизни полна действия, но совершенно не окрашена эмоциями. Для них вы – артефакт. А ваши воспоминания – редкость. Вы – напоминание о мире простых чувств, способных дать большое счастье и удовлетворение. Они этого уже не знают.
Виктору и в голову не приходило, что к нему применимы такие эпитеты. Разве он был так прост? Довольствовался малым? Да он вечно спешил и ненасытно жаждал наживы. Но не он один хотел получить больше всех… Охота за временем усилилась с момента его замораживания, и Виктор осознал всю правоту Дора в отношении этого будущего. Изображения на экранах были очень выразительными и отражали всю гамму человеческих чувств и переживаний. Мальчишеские слезы Виктора, когда у него украли мешок с едой. Робкие улыбки при встрече с Грейс в лифте компании. Тоскующий взгляд Виктора, когда жена уходила в последний вечер его жизни.
Он смотрел на эту сцену сейчас – он в постели, она в вечернем платье, спешащая на прием.
«Постараюсь вернуться как можно скорее». – «Я…» – «Что, дорогой?» – «Я буду ждать».
Виктор увидел, как она исчезла в холле, уверенная, что увидит его снова. Мог ли он быть таким жестоким? Он вдруг почувствовал, что тоскует по ней, как никогда. Впервые в его взрослой жизни Виктор хотел, чтобы время повернуло вспять.
На мониторах показывали, как он провожает Грейс взглядом. Толпа поднялась на ноги. Картинка мгновенно переключилась на стеклянный саркофаг – по щеке томящейся там мумии потекла слеза.
Виктор почувствовал влагу на своем лице.
Дор протянул руку и стер его слезу пальцем.
– Теперь вы понимаете? – спросил он Виктора. – Когда время бесконечно, все утрачивает смысл. Не испытывая потерь, ничем не жертвуя, мы не можем оценить то, что имеем.
Дор взглянул на чуть влажный кончик своего пальца. Он вспоминал пещеру. Наконец ему окончательно стало ясно, почему он избран для этого путешествия. Он прожил целую вечность. Виктор хотел того же. Дору потребовались тысячелетия, чтобы понять последнее, что сказал ему старик. Виктор должен это услышать.
– Существует причина, по которой Бог ограничивает наши дни.
– Какая?
– Тогда каждый день обретает ценность.
Пришел черед Седому Времени рассказывать свою повесть.
Невзирая на дребезжащий голос и жестокий кашель, Дор долго говорил о мире, в котором он был рожден. Он поведал Виктору и Саре об изобретенной им палке для определения времени по солнцу, о водяных часах, сделанных из чаш, о жене Алли и троих детях, о старике-волшебнике, который посетил Дора, когда тот был ребенком, и заточил в темницу, когда он стал взрослым.
Большая часть истории казалась двум слушателям невероятной. Когда Дор рассказывал о том, как взбирался на Нимову башню, Сара прошептала: «Вавилон», а Виктор пробормотал: «Это всего лишь миф».
Перейдя к рассказу о своем пребывании в пещере, Дор закрыл Виктору глаза ладонью, чтобы тот увидел века одиночного заключения, мучительное прозябание в пространстве, где нет ничего привычного, любимого – жены, детей, друзей, дома. Вторая жизнь? Десятая? Тысячная? Какая разница? Этот огромный отрезок времени все равно не принадлежал Дору.
– Я существовал, – признался он, – но не был живым.
Виктор увидел, как Дор пытался убежать, как он бился о карстовые стены и пытался прыгнуть в поблескивающее озеро. Он слышал какофонию голосов, просивших дать им еще времени.
– Чьи это голоса? – спросил Виктор.
– Тех, кто несчастлив, – отвечал Дор.
Он объяснил, что, начав отсчитывать время, люди утратили способность испытывать удовлетворение.
Теперь они старательно выкраивали лишние минуты и часы, им хотелось двигаться быстрее, чтобы больше успеть за день. Простая радость жизни от восхода до восхода исчезла.
– Сегодня человек изо всех сил старается быть проворным, успешно распоряжаться временем, – сказал Дор. – Но удовольствия от этого не получает. Он постоянно хочет большего. В попытках управлять своим существованием мы забываем, что время никому не принадлежит.
Он убрал руку с глаз Виктора.
– Когда вы измеряете время жизни, сами вы не живете. Я это знаю. Ведь я был первым, кто это сделал.
Дор опустил взор. Его лицо стало еще бледнее. Волосы намокли от пота.
– Сколько вам лет? – прошептал Виктор.
Седое Время покачал головой. Человек, который первым начал считать дни, не имел ни малейшего представления о том неимоверном их количестве, которое осталось позади.
Он сделал глубокий, болезненный вдох.
И в изнеможении рухнул на пол.
Легкие Дора судорожно хватали воздух. Глаза закатились. Его поразила древняя хворь.
В течение шести тысячелетий он был вооружен иммунитетом от неумолимо бегущего времени: планета становилась старше, но каждый вдох и выдох были даны ему взаймы. Однако баланс изменился. Дор остановил мир. И теперь, хотя мгновения замерли, Седое Время старел. Его кожа быстро покрывалась пятнами. Он стремительно угасал.
– Что с ним такое? – спросила Сара.
– Не знаю, – ответил Виктор.
Окружавшие их картины будущего начали блекнуть – зрители, зал, труба, хранящая бренную оболочку Виктора, оплывали, подобно горящей фотографии. Песочные часы уменьшились до своего нормального размера, песок снова собрался в верхней колбе.
– Мы должны ему помочь, – решительно заявила Сара.
– Как? Ты же видела, сколько ему пришлось вынести. Откуда мы знаем, что нужно делать?
– Подождите, – сказала Сара. Она поднесла к своему лицу левую руку Дора. – Возьмите правую, – велела она Виктору.
Они закрыли свои глаза его руками. И каждый из них увидел одно и то же мгновение: Дор наклоняется к своей жене, ее лицо покрыто испариной, кожа в таких же красных пятнах, как у него сейчас. Вот он целует ее щеку, и их слезы смешиваются.
«Я остановлю твои страдания. Я все остановлю».
– О господи, – прошептала Сара. – У нее была та же болезнь.
Они наблюдали, как Дор побежал к башне Нима. Были свидетелями его отчаянного восхождения. Узрели то, что их современники не признавали, считая мифом, – разрушение самого высокого здания, когда-либо возведенного людьми.
Хранитель времени был единственным человеком, который уцелел по милости Бога.
В момент, когда Дор очутился в пещере, где старик приветствовал его вопросом: «Тебе нужна власть?» – Виктор и Сара одновременно отпустили руки своего спутника.
Они переглянулись.
– Ты его видела? – спросил Виктор.
Сара кивнула:
– Мы должны доставить его обратно.
В обычной жизни они просто не могли бы встретиться.
Сара Лемон и Виктор Деламот принадлежали к разным мирам: в одном царили школьные уроки и фастфуд, в другом – заседания совета директоров и белые скатерти.
Но судьбы бывают связаны непостижимым для нас образом. И в то мгновение, когда вселенная замерла, только эти двое могли спасти человека, который ради них остановил ход времени. Сара держала в руках песочные часы, Виктор открутил у них нижнюю крышку. Они поступили по примеру Дора: высыпали содержимое нижней колбы, песок прошлого, и раскидали его так же, как их друг разбрасывал будущее.
Когда дело было сделано, Виктор и Сара подхватили Дора под колени и плечи.
– Если это сработает, – спросила Сара, – что случится с нами?
– Я не знаю, – ответил Виктор.
Он и вправду не знал. Дор выдернул их из мира. Без него они понятия не имели, куда отправятся их души.
– Мы останемся вместе? – Сара несмело улыбнулась.
– Что бы ни случилось, – заверил ее Виктор.
Они подняли Седое Время, ступили на песчаную тропу и начали двигаться вперед.
У того, что случилось потом, не было свидетелей, и сколько это продолжалось – неведомо.
Виктор и Сара шли по пескам уже прошедшего времени, и сиявшие следы теперь поднимались из мрака к их ногам. Когда они спускались, туманы рассеивались и звезды озаряли небеса.
Наконец девочка и старик со своей ношей оказались среди повисших в воздухе снежинок, замерших на дорогах авто и своих сограждан, застывших в разных позах в эту новогоднюю ночь. Дорога привела путников под козырек дома по адресу: Орчард-стрит, сто сорок три.
Они подождали.
Открылась дверь.
Они увидели знакомое лицо – это был владелец магазина, теперь облаченный в белую мантию, в которой он был в пещере. Старик негромко сказал: «Несите его сюда».
Они вошли внутрь и положили своего друга на пол, поскольку больше было некуда.
– Кто он? – спросил Виктор у седовласого хозяина.
– Его зовут Дор.
– Он был послан сюда ради нас?
– И ради себя самого.
– Он умирает?
– Да.
– А мы?
– Конечно.
Старик заметил, что их лица стали испуганными. Тогда он выразился более мягко:
– Любой, кто рождается на свет, неизбежно покидает его.
Деламот взглянул на Дора, который, похоже, лишился сознания. Как же он ошибался по отношению к нему, как несправедливо судил об этом человеке! Теперь-то ему ясно, что карманные часы были выбраны для него Дором не из-за их антикварной ценности, а ради изображения на корпусе – мастерски выписанных фигурок отца, матери и ребенка. Старинная вещица должна была служить Виктору напоминанием не столько о времени, сколько о семейных узах, чтобы он, пока не поздно, осознал, как важна для него Грейс.
– Почему он был наказан? – спросил Деламот.
– Это не было наказанием.
– Но пещера? Долгие годы одиночества?
– Это было благословение.
– Благословение?
– Да. Он научился ценить жизнь.
– Но на это ушло так много времени, – возразила Сара.
Старик снял кольцо с горловины песочных часов.
– Что значит «много»? – спросил он.
И надел кольцо Дору на палец. Одна-единственная песчинка выскользнула на ладонь седого человека.
– Что теперь с ним будет? – всхлипнула Сара.
– Его история завершится. Так же как и твоя когда-нибудь.
Дор лежал неподвижно, не открывая глаз, вяло раскинув руки на полу.
– Слишком поздно? – прошептала Сара.
Старик взял пустые песочные часы и перевернул их вверх ногами. Песчинку он держал над ними.
– Никогда не бывает слишком поздно или слишком рано, – произнес он.
И с этими словами отпустил песчинку.
Мы не замечаем звуков мира до тех пор, пока он не замрет без движения. Но когда оно возобновляется, вселенная гремит, подобно оркестру.
Плеск волн. Порывы ветра. Шум дождя. Крики птиц. Во всем мироздании время начало свой бег, и природа запела.
Дор почувствовал, что голова его кружится и он куда-то падает, но в следующее мгновение очнулся, лежа на грязной земле, и закашлялся. Яркое солнце висело высоко в небе.
Дор сразу же понял – он дома.
Подняться удалось с трудом. Впереди маячила Нимова башня, ее верхушку скрывали облака. Тропинка у него под ногами должна его туда привести.
Глубоко вздохнув, он повернул в другую сторону. Получив шанс сделать то, чего не было дано никому, Дор не колебался ни секунды. Он изменил направление своей истории.
Он побежал назад – к ней.
Несмотря на приливы жара и приступы удушья, Дор мчался вперед, подгоняемый отчаянием. Хотя эти усилия приближали его смерть, он не мог бежать медленнее. Вспомнив чьи-то странные слова – «время летит», он без конца повторял их, и это помогло ему взобраться на холмы и достичь плоскогорья. Наконец он начал узнавать очертания скал и издали увидел хижину, сделанную из тростника. Только тогда Дор убавил скорость, как поступает человек, который уже протянул руку к заветной цели, но все еще не верит, что его желание исполнится. Осмелится ли он поднять глаза и увидеть все, о чем он мечтал? Все, что давало ему силы целую вечность?
Его грудь вздымалась. Он был весь мокрый от пота.
– Алли? – закричал он.
Он обошел хижину.
Жена лежала на одеяле.
«Моя любовь», – прошептала она.
Голос Алли остался прежним, и с его сладостью не мог бы соперничать ни один из миллиарда голосов, звучавших в пещере. Дор всегда его помнил. В его груди поднялись чувства, которым не было сравнения.
– Я здесь, – проговорил он, опускаясь на колени.
Она увидела его лицо:
– Ты совсем разбит.
– Не больше твоего.
– Куда ты ходил?
Дор хотел было ответить, но мысли его затуманились. Образы бледнели. Старик? Девочка? Он вернулся на свою тропу, и воспоминания о его вечной жизни угасали.
– Я пытался прекратить твои страдания, – сказал он.
– Мы не можем остановить то, что выбирает для нас небо, – тихо произнесла Алли и слабо улыбнулась. – Останься со мной.
– Навсегда.
Дор дотронулся до волос жены. Она повернула голову.
– Смотри, – шепнула она.
Небо перед ними раскрасил потрясающий закат – оранжевый, и лиловый, и клюквенно-красный. Дор лег рядом с женой. Их затрудненное дыхание смешалось. В былые времена Дор начал бы считать эти вдохи. Теперь же он просто слушал, впитывая звуки. Он смотрел вокруг. Вбирал в себя этот мир. Дор положил руку на землю и заметил, что машинально чертит на песке какую-то фигуру – широкую наверху и внизу, узкую в середине. Что это было?
Подул ветер и разбросал песок вокруг рисунка. Пальцы Дора и Алли переплелись. Концы нити, протянувшейся через тысячелетия, связались воедино. Седое Время отдался умиротворенному чувству и ощутил, как последние капли их жизней слились, словно вода довершила свою работу в пещере; сталактит сросся со сталагмитом. Небо встретилось с землей.
Когда их глаза закрылись, открылась другая пара глаз. Дор и Алли оторвались от тверди и стали подниматься вверх, как единая душа, выше и выше, будто солнце и луна, одновременно всходившие на небосводе.
Сару Лемон срочно увезли в больницу.
Она оставалась там всю ночь. Ее легкие очистились, и пульсирующая боль в голове прекратилась. Саре повезло. Проваливаясь в небытие, она услышала громкий гитарный запил в стиле хеви-метал – рингтон, установленный Итаном. Звонила мать, чтобы поздравить ее с Новым годом.
Резкий звук встряхнул Сару – она вдруг осознала, что происходит, нажала на кнопку пульта, чтобы открыть гараж, потянула за ручку двери и вывалилась из машины. Она ползла по бетонному полу, надсадно кашляя, пока не выбралась наружу. Сосед увидел ее лежащей на снегу и набрал 911.
Сару поместили в палату скорой помощи в тот момент, когда часы пробили двенадцать и все побережье огласилось радостными криками празднующей толпы.
На каталке рядом с Сарой лежал человек по имени Виктор Деламот.
Его привезли на несколько мгновений раньше – он страдал от рака и болезни почек. Больного явно сняли с гемодиализа, поэтому пришлось делать переливание крови, хотя человек, доставивший его в больницу, сообщил лишь то, что пациент жалуется на боль в брюшной полости.
Причина, по которой Виктор изменил свои последние планы, осталась неизвестной. Когда его подняли, чтобы погрузить в лед, он широко открыл глаза и что-то шепнул Роджеру. Тот хорошо помнил указание, данное боссом накануне: если он, Виктор, передумает (резон, естественно, обсуждению не подлежал), то скажет одно-единственное слово, и Роджер немедленно остановит процесс.
«Ты понял? Никаких колебаний, если это произойдет, ясно?» – «Да».
Это произошло. Слово прозвучало. Роджер тут же крикнул: «Прекратить!» Заставив коронера и доктора отступить, он тут же вызвал «скорую помощь». Роджер в точности выполнил приказ своего шефа, потому что явственно услышал пароль: «Грейс».
Эта история о сути и смысле времени началась давным-давно, а заканчивается сегодня, в переполненном зале, где собравшиеся аплодируют виновнице торжества – уважаемому ученому-медику. Она скромно называет свое открытие результатом «командной работы». Но ведущий церемонии высказывает общепринятое мнение: именно доктор Сара Лемон нашла лекарство от самой страшной болезни века; оно спасет миллионы людей, и жизнь станет совсем иной.
– Эти аплодисменты – вам, – говорит он.
Сара склоняет голову. Скромно машет рукой. Благодарит учителей и коллег и представляет публике свою мать. Лоррейн встает с сумочкой в руках и улыбается.
В своей речи доктор Лемон упоминает имя человека, без участия которого открытие не состоялось бы, – директора благотворительного фонда Виктора Деламота. Он щедро согласился покрыть ее расходы на обучение в Университете Лиги плюща – первую ступень и последующие семестры на медицинском факультете, насколько хватит ее способностей. Деламот оговорил это в завещании, кардинально изменив его совсем незадолго до смерти. Он скончался от той самой болезни, лекарство от которой нашла Сара. Виктор прожил всего три месяца после той ночи, когда они с Сарой оказались в палате скорой помощи. Однако жена Виктора, Грейс, признавалась, что это были самые драгоценные дни их совместной жизни.
– Большое вам всем спасибо, – завершает Сара свою речь.
Публика аплодирует стоя.
Между тем в этот же день на мощеной улице в Нижнем Манхэттене новый арендатор въезжает в дом сто сорок три. Строительная бригада рушит стены в соответствии с чертежами.
– Ого! – восклицает один из рабочих.
– Что такое? – спрашивает другой.
Фонарики освещают похожее на пещеру пространство, ранее скрытое под полом. На стенах вырезаны изображения – все формы и символы, какие только можно вообразить. В углу стоят песочные часы с одной-единственной песчинкой.
И пока любопытные строители разглядывают эти часы, где-то далеко-далеко – в том месте, которое невозможно описать на страницах этой книги, – мужчина по имени Дор и женщина по имени Алли босиком взбегают по склону холма, бросая камни, смеясь вместе со своими детьми, и мысль о времени никогда не приходит им в голову.
Прежде всего, я благодарю Бога. Я ничего не делаю без Его благословения.
Есть книги, которые пишутся труднее остальных. Спасибо всем, кто был терпелив со мной, пока я работал над этим романом, и поверил в мой замысел с самого начала. Это моя семья, мои братья и сестры, зятья и невестки, мои дорогие друзья.
Особая благодарность Рози и Чаду, определившим для меня понятие «друг»; в суровые дни они оказывали мне всемерную поддержку. Кроме того, я глубоко признателен Али, Рози, Рику и Трише, которые первыми взяли в руки эту книгу и убедили меня, что Седому Времени и вправду есть о чем рассказать.
Я безгранично благодарен Керри, ведь она не только прочитала и отредактировала эти страницы, но и устранила все помехи, позволив этой истории задышать и найти свое место в мире. И Менделю – он хоть и лодырь, но все-таки приехал в офис и спас положение.
Спасибо Дэвиду за то, что верит в меня уже четверть века, а также Антонелле, Сьюзен, Элли, Дэвиду Л. и всем остальным из издательства «Блэк инк.» – вы неизменно являетесь ко мне на выручку, подобно спасательной лодке в бурном океане. Поклон Эллен, Элизабет, Саманте, Кристин, Джилл и всей команде «Гипериона», а также Салли-Энн за рекламу. Я глубоко признателен моему редактору Уиллу Швалбе – на мой вопрос он ответил «да», чем доставил мне большую радость.
Особая благодарность Институту крионики в Клинтон-Тауншипе, штат Мичиган, и его сотрудникам, охотно предоставившим мне информацию. Хотя на страницах этой книги Виктор усваивает определенный урок, у меня вовсе не было намерений вынести оценочное суждение об этой науке или о решениях, принимаемых специалистами по крионике и их пациентами. Не стоит забывать, что это притча, вымышленная история.
Конечно же, я, как всегда, благодарен моим матери и отцу, Каре, Питеру и всей моей большой семье.
И наконец, я должен сказать, что в моей жизни есть только одна Алли, и все, что Дор любил в своей жене, я каждый день нахожу в тебе, моя Жанин. Спасибо тебе.
И вы, мои преданные читатели, те, кто выбрал эту книгу, даже не спрашивая, о чем она, – вы для меня главная опора во всей моей работе, и именно ваши глаза я вижу, когда печатаю свои предложения. Надеюсь, что смогу вернуть вам хотя бы крупицу той надежды и того вдохновения, что неизменно получаю от вас.
Местность в Междуречье, о которой говорится в Ветхом Завете. Согласно Книге Бытия, после Всемирного потопа там поселились потомки Ноя, воздвигшие Вавилонскую башню. – Здесь и далее прим. перев.
Впервые человек был заморожен с целью возрождения в 1967 году. Им стал больной раком легких Джеймс Бедфорд, профессор психологии из Лос-Анджелеса.
Что вам нужно? (исп.)
Блез Паскаль – математик, механик, физик, литератор и философ. Один из выдающихся умов XVII века.
Добрый день (нем.).
Сборник новелл Джефри Чосера, знаменитого поэта английского Средневековья.
Песня «Конец света», исполненная американской поп-певицей Скитер Дэвис, стала международным хитом в начале 1960-х.
Романтическая комедия 2009 года, в которой несколько молодых жителей Балтимора пытаются найти свою любовь.