— Вася! — гаркнул папа где-то в коридоре и вошёл в мою комнату, открыв дверь без стука. Я резко вскинула взгляд, стянула наушники с головы на шею, оторвалась от рисунка и вопросительно посмотрела на родителя снизу вверх. — Твою мать! — закатил он глаза, вероятно, снова увидев на моем лице пятна краски, да и сама я, пишущая картины лёжа на полу, едва ли вызывала у него восторг. — Ты когда-нибудь повзрослеешь? Ты что в пять лет занимался мазней, лёжа на полу на шпагате, что сейчас… Может, займёшься уже нормальным делом?

— Что в твоем понимании нормальное дело, пап? — поинтересовалась я сдержанно и деловито, наверняка зная, как его это бесит. Плавно вышла из шпагата, собрала ноги лотосом и начала чистить кисточку от краски и воды, протирая ее тряпкой. — Работа на заводе? Или мне уже пора родить? А-то, наверное, как-то неправильно, что мне уже целых двадцать лет, а я еще ни разу не родила? Что я должна сделать, чтобы ты начал уважать меня, мои интересы и то, что я делаю уже больше пяти лет?

— Найди для начала нормальную работу и пойми уже, что ты своей мазнёй ничего в этой жизни не добьёшься, Василиса.

Началось… Старая заезженная пластинка.

— Этой, как ты говоришь, мазнёй, папа, я зарабатываю деньги. Конкретно за эту картину я заработаю в конце недели тридцать тысяч рублей. Если ты не заметил, то я почти не пользуюсь твоими счетами, потому что у меня уже давно есть свой.

— И что? Ты думаешь, ты этим всю жизнь зарабатывать будешь? — папа брезгливо махнул рукой на другие мои холсты, приставленные к стенам, и буквально на глазах багровел от злости. — И твою мазню покупают только мои друзья и знакомые. Больше это нахер никому не надо. Думаешь, много дураков, которые согласятся добровольно за такие деньги покупать то, что ты тут вычихнула?

— Я тут вычихнула, папа, почти две недели своей жизни, — указала я на холст, с которым только что работала, и решила встать, потому что стоя на отца мне кричать было привычнее. А мы сейчас точно начнём кричать. Я отлично знаю сценарий наших ссор, которые проходят на повышенных тонах и заканчиваются хлопками двери, а потом мама капает папе успокоительные капли. В коньяк.

— Устройся ко мне в офис. Поработай на нормальной работе и пойми, наконец, что деньги нужно зарабатывать трудом, а не витанием в облаках и мазнёй по бумажке, — продолжал папа гнуть свою линию.

— Андрюш, — вклинилась деликатно мама, услышав наши вопли.

— Ты-то не лезь! — рявкнул папа, импульсивно взболтнув взмахом руки воздух. — Целовала? Дула ей в жопу? Вот и выросла у нас бестолочь!

— И жопа, кстати, тоже немаленькая выросла, — вклинилась я с тем же укором посмотрев на маму.

— Видишь?! — рявкнул папа, указав в мою сторону рукой и выпучив глаза на маму. — Ей, вообще, на всё похуй! Ей весело! Нихрена в жизни не умеет и веселиться!

— Так отпусти меня! — вспылила я, бросив на пол кисточку и тряпку. — Дай пожить самостоятельно, без твоих денег и твоей поддержки, чтобы я, наконец, уже почувствовала эту страшную-ужасную жизнь по-настоящему взрослых людей, — потрясла я воздухе кавычками из пальцев. — Ты же сам меня никуда не отпускаешь.

— Да потому что ты сдохнешь одна с голодухи, когда красную водичку для борща найти не сможешь!

— Сам дурак! — крикнула я возмущенно.

На мой крик среагировал мой мопс, который, прячась за мной, начал лаять на папу.

— Беляш, тихо! — попыталась я успокоить буханку ярости у своих ног. Безуспешно. Он хоть и боялся папу, но, прячась за мной, явно чувствовал себя бессмертным.

— Я тебе устрою, — закивал папа активно. В его широко распахнутых глазах явно зрел какой-то план. — Я тебе устрою взрослую жизнью. И пиздюку твоему тоже, — не забыл он упомянуть Беляша и, широко шагая, вышел из моей комнаты.

— Андрюша! — окликнула его мама и агрессивным шёпотом обратилась ко мне. — Тебе обязательно с ним спорить надо?

— Мне? Обязательно! Это не я врываюсь в комнату с ноги, чтобы рассказать кому-то о том, как жить надо.

— Хоть раз бы промолчала, Вась. Он поорал бы и успокоился, а ты его доводишь постоянно, — мама кинулась за папой, понимая, что сейчас начнётся большой концерт, в котором папа будет как прима-балерина, ходя по комнате из угла в угол, хвататься за сердце и сетовать на то, какая я никчемная у них уродилась.

Но сегодня сценарий явно пошёл не по плану. Папа вернулся в мою комнату с телефоном в руке, набрал чей-то номер и демонстративно, глядя мне в глаза, приложил телефон к уху.

— Здорово, Петя! — выронил он почти даже дружелюбно, когда кто-то ответил на его звонок. — Ты как-то говорил, что тебе по хозяйству нужен помощник. Нужен еще?

Серьёзно?

Я молча закатила глаза и сложила руки на груди. Это что-то новенькое. Даже интересно, чем закончится.

— Я пришлю тебе Ваську. Завтра… Не жалей. Гоняй по всему хозяйству… Всю работу, какая есть, вали на Васю. Навоз, дерьмо… Всё!.. Я тебе сам доплачу… Угу. Понял… Завтра приедет.

Папа эпично отключил звонок и потряс телефоном перед моим лицом:

— Слышала? Поедешь завтра на ферму к Петьке. На месяц! Он мужик старой закалки. Бывший военный. По струнке научишься ходить.

— Посмотрим, — фыркнула я скептически, скрестив руки на груди.

Можно подумать я не смогу обвести вокруг пальца старого пузатого солдафона.

До дома, в котором меня ожидало долгожданное для папы перевоспитание, водитель вёз меня больше двух часов. Не видя последние полчаса ни домов, ни каких-либо еще построек, мы с Беляшом непонимающе переглядывались, вероятно, оба рисуя в красках, что нас может ждать в конце пути там, где уже километров тридцать подряд нет ничего кроме деревьев, кустов и иногда отражающей солнечный свет змейки-реки.

Наверное, леший и избушка на курьих ножках.

Но, наконец-то, мы въехали в какую-то деревушку, которая на первый взгляд показалась приличной и даже красивой. Аккуратные домики, большая часть из которых коттеджи, не вызывали страх или отвращение, они были чисты, ухожены и было видно, что построены совсем недавно. Но и из этой деревушки мы тоже выехали. И проехав примерно километра два по бездорожью и поднимаясь и опускаясь по холмам и ямам, как в детском мультике, остановились у здоровенного двухэтажного дома из круглого дерева, а не из бруса, из которого были сложены домики в деревушке, которую мы только что проехали.

— Приехали, — устало выплюнул водитель, первым вышел из машины и, обойдя ее, открыл багажник, из которого выгрузил чемоданы с моими вещами и корм для беляша — тоже пару чемоданов.

Взяв притихшего Беляша на руки, я тоже вышла из машины и с любопытством оглядела большой дом, который, как ни странно, показался мне очень красивым, несмотря на его внешнюю грубоватость и резкость линий. Большие окна, широкий балкон на втором этаже, с которого, наверняка, открывался отличный вид на реку и гору за ней.

Двор рядом с домом был украшен цветущими белым и розовым цветом петуниями и лаватерой. Всё выглядело органично, было видно, что за двором ухаживают, каждый цветок сидит на своём месте, но вместе с тем казалось, что это место дикое и не тронуто человеком.

Прижимая мопса к груди, я подошла к низкой калитке, сделанной из дерева, которое превратили в утонченное кружево. Где-то за домом был слышен редкий стук.

Дверь дома открылась и навстречу мне вышел симпатичный парень с восточным разрезом глаз.

— Здравствуйте, — улыбнулся он мне и открыл калитку, выйдя за двор. — А вы…?

— Вася, — улыбнулась я широко и протянула парню руку, при этом успокаивая рычащего в другой моей руке Беляша.

— А! — взметнул парень черные брови к короткой челке. — Сейчас, — указал он мне указательным пальцем на место, где я, видимо, должна была стоять, и вернулся во двор. Обошёл дом и скрылся из виду.

Стук за домом прекратился. Примерно через минуту из-за угла в сопровождении парня вышел суровой наружности мужчина, держащий в руке топор.

Я инстинктивно напряглась и шумно сглотнула. Внешний вид бородатого мужчины, обхват одного бицепса которого, наверняка, был равен обхвату моей талии, не внушал ничего хорошего.

Рваные джинсы, синяя футболка, пропитавшаяся его потом и прилипшая к крепкому торсу и грузные коричневые берцы… да всё в нём кричало о том, что этот чувак не просто пришёл ко мне с топором, он с ним, наверняка, еще и спит, подкладывая под голову вместо подушки, использует в качестве брелока для ключей и как зубочистку.

Острый взгляд голубых глаз из-под слегка взлохмаченной каштановой челки, отдающей а солнце медью, придирчиво прошелся по моему кружевному белому платьицу и длинной русой косе, перекинутой через плечо.

Даже Беляш в момент, когда на него пал суровый хмурый взгляд, задержал дыхание, чтобы затем выпустить воздух не только из пасточки.

— Вася? — обратился ко мне явно командирским голосом мужчина, всё ещё скептически на меня глядящий.

Стало ясно, что не так я себе представляла пузатого солдафона. У этого мужика кубиков я, конечно, через футболку не вижу, но точно вижу, что пивного пуза там нет.

И почему он такой… не такой, как мне хотелось бы? С низкорослым пузатиком, у которого нос был бы картошкой, было бы гораздо проще провернуть то, что я задумала.

Но что уж теперь. Поздняк метаться, как говорится.

Отыграю запланированную роль и, кто знает, может, уже завтра эта брутальная гора мышц, бороды и тестостерона прогонит меня обратно домой.

— Василиса, — произнесла я, аки нежный цветок под утренней росой. Жаль, что птички не слетелись на мой дивный, почти не прокуренный голосок. — Это меня папенька отправил к вам на перевоспитание. Право слово, не знаю, за что он так со мной, — заморгала я наивно-наивно, аж голова закружилась. — А вы Пе́дро Залупин, я полагаю?

Каштановая бровь мужчины слегка дернулась, но более на лице не дрогнул ни один мускул.

— Пётр Зацепин, — поправил он меня невозмутимо и проигнорировал протянутую в его сторону ладонь. Еще раз смерил меня сердитым взглядом, развернулся на месте и снова пошёл за дом, кинув своему помощнику. — Проводи ее в комнату.

Педро, блядь, Залупин…

Дожил до тридцати семи лет, чтобы узнать от малолетки новое имя.

И какого хрена Вася — девчонка?!

Проходя мимо поленницы, всадил топор лезвием в первого попавшееся полено. Зашёл на террасу и, сев в кресло, взял со стола телефон, набрал знакомого, приславшего мне неправильного Васю.

— Да, Петь? Уже проблемы? — нервно и в то же время обеспокоенно спросил Михалыч.

— Уже проблемы, — подтвердил я. — Какого хрена у твоего Васьки сиськи больше моей башки и коса, мать её, до пояса?

— В смысле? — ошарашенный выдох. Вот я сейчас охуею, если у Васьки это всё по дороге ко мне отросло. — Ты чё, Петь? Я же тебе говорил, что у меня дочка.

— Когда ты мне такое говорил? — я импульсивно рванул вперед и взял со стола зажигалку, начиная постукивать ею по столешнице.

— Ну… — протянул Михалыч, усиленно пытаясь вспомнить. — Да говорил я! Все знают, что у меня дочка.

— Кто «все»? Ты, когда говоришь что-то кому-то, убедись, что тебя слушают, а не просто кивают, чтобы ты отъебался.

— Так в чем проблема, Петь? Какая разница, пацан или девчонка? Завали ее работой, которую для пацана планировал. Пусть потрудится. Жизнь на вкус и запах узнает. А-то привыкла, что ей всё на блюдечке. Ее проживание я тебе оплачу.

Стиснув челюсти, я понимал, что здесь мне девчонка нахрен не нужна. Вся работа, какая у меня здесь есть, не для городских цветов. Она уже к завтрашнему вечеру начнёт плакать и проситься обратно к папочке.

— Чё молчишь, Петь?

— Киваю, — выронил я и бросил трубку.

Откинулся на спинку кресла и поскреб бороду. На втором этаже уже надрывался лупоглазый пердушонок девчонки. Хрен поймешь, лает он там или храпит.

Резко встав с кресла, вошел в дом со стороны террасы, скинул ботинки и поднялся на второй этаж, где девчонка уже без моего помощника разглядывала отведенную ей комнату.

Брезгливо, пренебрежительно.

Так и думал, что та Барби, которую она разыгрывала у калитки, — напускное. В ее голубых глазах слишком много бесов для того, чтобы она действительно была тупой и наивной куклой. Похоже, кое-кто планирует меня хорошенько наебать, играя в принцессу.

Псина ее усиленно надрывал своё приплюснутое хрючего, прячась при этом за ногами хозяйки.

— Чудесная комната. Великодушно благодарю, — моргала девчонка, глядя мне в глаза без какого-либо стыда или смущения.

Пиздеть — не мешки ворочать.

— Переодевайся. Работа не ждёт, — бросил я ей достаточно грубо, что не думала, что могу повестись на ее спектакль. Девчонка она крепкая, фигуристая, не костлявая. Работу потянет любую. Хотя, один хрен, самое тяжелое придется привычно брать на себя.

Отдохнул, блядь…

Шустрый парень с приятной улыбкой поднял мои чемоданы на второй этаж. На вид он казался моим ровесником. Возможно, у меня получится подружиться с ним против нашего общего «хозяина».

Поставив на пол Беляша, который настороженно начал обнюхивать всё, что ему попадалось под приплюснутый нос, я остановилась посреди комнаты, чтобы тоже «обнюхать» окружающую меня обстановку.

Как-то всё слишком… просто. Простая кровать с деревянным изголовьем. Простая серая тумбочка рядом с ней. Простой стол, простой стул с высоко спинкой, простой шкаф. Простые вязаные из тряпок круглые коврики на полу, которые были здесь единственными яркими пятнами, не считая покрывала на кровати. Здесь было всё настолько просто, что даже стены не были отделаны — просто гладкие бревна, а проводка не была спрятана, и походила на светлого цвета веревки, нежели на привычные провода.

Точно — избушка на курьих ножках в этой глуши. Только вместо Бабы Яги здесь живёт не очень приветливый Дед Ягун.

А вот и он, судя по поднимающимся по лестнице тяжелым шагам и, судя по тому, что Беляш перешёл в наступление, предварительно забежав за мои ноги.

Делая вид, что всё ещё разглядываю окружающие меня «прелести», я дождалась, когда мужчина дойдёт до комнаты и остановится в дверном проеме, почти идеально совпадая с ним шириной плеч.

— Чудесная комната. Великодушно благодарю, — улыбнулась я натянуто, усиленно делая вид, что попала в сказочную страну, а не в халупу между рекой и лесом.

Мужик слегка повел светлой нахмуренной бровью, явно не очень-то веря моим словам.

Наверное, я недостаточно достоверно моргаю. Надо бы проработать этот момент, как и свои актерские данные.

— Переодевайся. Работа не ждёт, — сказал этот грубиян и вышел из комнаты, не забыв брезгливо глянуть на Беляша, который, после изнурительного лая, присел у моих ног, чтобы отдышаться.

— Что? Устала пасточка? — погладила я его между мягкими ушками. — Соберись, Беляш. Не бросай меня в начале пути в нашей борьбе за свободу и независимость.

Открыв оба своих чемодана поочередно, стало понятно, что папа ничего слышал и не знает о моих личных границах. Он не погнушался даже порыться в моем нижнем белье, чтобы вынуть из-под него принадлежности для рисования, которые я там припрятала. Даже простого карандаша мне не оставил.

Разочаровано качнув головой, я проглотила ком обиды. Закрылась в комнате изнутри и переоделась в лосины и укороченный спортивный лонгслив. В облипку было абсолютно всё. Покрутившись перед зеркалом на дверце шкафа, пришла к выводу, что для прощупывания почву, имя которой Пётр, этот наряд кажется мне вполне сносным. Нужно понять, будет ли он глазеть на меня и пускать слюни. А затем дело за малым — соблазнить и нажаловаться папочке на харассмент.

Из комнаты я спустилась с Беляшом. Оставлять его в незнакомом помещении одного не хотелось. Вдруг навалит на чужбине, а мне потом это всё придется убирать.

Внутри дома никого не оказалось. Поэтому, не разглядывая окружающую обстановку, точно зная, что привыкать к ней бессмысленно, я вышла на улицу и пошла на звуки голосов, что слышались за углом дома.

Едва я вышла из-за угла, как сердце упало в кроссовок и начало там биться в предсмертных конвульсиях. Я в жизни не видела таких огромных собак, как та, которая стояла у ноги Петра и скучающе смотрела на меня и Беляша, который, похоже, почувствовал себя бессмертным, подходя к собаке. Кажется, это алабай. И на его фоне мой мопс казался даже мне выпердышем, которого скатали из шерсти с задницы, скорее всего, именно этой собаки.

— Что застыла? — обратился ко мне Пётр. — Не бойся. Найда не кусается. Целиком проглатывает.

— Очень смешно, — бросила я нервно, неотрывно и с большой опаской глядя на то, как ее обнюхивал Беляш. Она же его точно может целиком проглотить и даже не подавится.

— У тебя кроме костюма аквалангиста ничего с собой нет, что ли? — вновь вернул к себе внимание Пётр, а я поняла, что совершила большую глупость, абсолютно пропустив его первую реакцию на мои обтянутые формы. И снова вижу всё того же хмурого нелюдимого типа напротив, который, похоже, отчаянно пытался понять за какие такие грехи я ему досталась.

— В этом костюме тело дышит.

— В этом тоже, — для наглядности Пётр потрепал пальцами дырку на своих джинсах. — Хуявэй, — обратился он к парню, стоящему рядом с ним. — Веди её в конюшню. Пусть там подышит телом. Только смотри, чтобы с непривычки не захлебнулась свежим… воздухом.

— Хорошо, Пётр Петрович.

— И это, Банзай… — окликнул его вдогонку Пётр. — Сегодня нужно почистить всё. Завтра у нас гости.

— Понял, — согласно кивнул парень и пригласил меня следовать за ним.

И шли мы километра три по обочине гравийной дороги. Палящее солнце выжало из меня все соки и уничтожило. А ведь я даже не начала физически работать, просто шла, пытаясь поспеть за парнем в свободной футболке, который, казалось, не чувствовал ни жары. Ни усталости.

— А как мне к тебе обращаться? — спросила я, чтобы разбавить наше «веселое» молчание. Идти три километра и видеть только кусты, деревья, траву и речку — такое себе развлечение.

— Типа, «мой господин»? — глянул на меня парень. Хорошо, что мы примерно одного с ним роста, и голову задирать, чтобы посмотреть ему в глаза, не приходилось.

— Типа имя. Господин у нас с тобой, похоже, один, — ткнула я, не глядя, себе за спину, намекая на неприветливого бородача. — Банзай? Или тебя реально Хуявэем зовут?

Парень молча вскинул брови, и в выражении его лица четко читалось разочарование в моих интеллектуальных способностях.

— Меня зовут Банзар. Обычное бурятское имя.

— А почему…? — не договорила я, ткнув снова себе за спину большим пальцем.

— Ему можно, — просто ответил, как теперь я знаю, Банзар.

И в тот момент, когда я почти пришла к выводу, что меня сейчас заведут в лес и просто грохнут, чтобы избавиться от обузы, мы вышли на ровную дорогу, которая тоже была усыпана гравием, но выглядела ухоженной, чистой и вела в огромный, огороженный белым забором двор. Даже не двор. Это целое поле.

Сочная зеленая трава была пострижена так ровно и аккуратно, будто еще вчера здесь играли в футбол мирового масштаба. Вдалеке было слышно ржание коней, а дорога, по которой мы шли, заканчивалась широкими воротами, по обе стороны от которых располагались ангары, где, похоже, держали лошадей.

— Ты в этом будешь убирать? — спросил Банзар, скептически оглядев меня с ног до головы.

— А ты видишь, что я с собой сменку принесла? — развела я руками.

— Не вижу. Но сапоги могла бы прихватить с собой.

— Ну, извините. Не знала, что у вас здесь дресс-код, — выронила я иронично и пошла следом за Банзаром в конюшню, которая находилась по правую сторону от ворот.

Нас встретил коренастый мужчина с лысинкой, который от души пожал руку Банзару и оценивающе посмотрел на меня.

— Эт ты с кем, Банзар, пришёл? — сальная улыбка застыла в уголках мужчины с неряшливой щетиной.

— Петрович нанял себе новую помощницу. Ввожу в курс дела.

— А я думал, ты свою из города привёз. Ну, если Петрович, то давайте, проходите, в дела входите, — кивнул он в сторону высоких ворот конюшни, а сам пошёл дальше по своим делам.

С дуновением легкого ветерка из конюшни донеслась вонь. Стало понятно, что долго я там не смогу находиться, потому что долго не дышать я не умею.

И снова с опаской я последовала за Банзаром. Я не боялась места, я боялась лошадей. Они хоть и казались мне милыми и красивыми, но только тогда, когда я вижу их на экране ноута или телевизора, или рисую сама. С настоящими живыми лошадьми мне дело иметь еще не приходилось. Разве что пару раз видела в городском сквере, но там были унылые пони, которые за пятьсот рублей делали пару унылых кругов. Наверное, из-за жалости к ним я ни разу на них так и не покаталась.

А когда мы вошли в конюшню, Банзар, легким взмахом руки, развернул разгуливающих там без привязи коней гулять обратно на поле, где резвились их собраться. Закрыл ворота, включил свет и вручил мне лопату.

— Надень, всё-таки, сапоги, Василиса, — посмотрел он укоризненно на мои белые кроссовки. — Там в конце, за последним стойлом есть несколько пар. Выбери подходящие, надень и приходи. Перчатки и тележку я тебе подкачу.

— Там чьи-то сапоги?

— Чьи-то. Давно стоят, никто не забирает.

— Тогда я точно не буду их надевать. Это негигиенично. Вдруг грибок или еще чего… — поморщилась я брезгливо.

От вони, которая уже буквально въедалась не только в одежду, но уже в кожу, кружилась голова.

— Ну, — вздохнул Банзар. — Если эти кроссовки одноразовые и тебе их не жалко, можешь и в них дерьмо покидать.

Вручил мне лопату, новые резиновые перчатки, которые были еще в упаковке, а затем подкатил и тележку, дав короткую инструкцию о том, что и как нужно делать поэтапно.

— Какой… кошмар, — едва дышала я, соскребая огромную кучу конского дерьма с пола. Хорошо, что он не… жидкое. Приходилось периодически утыкаться носом в сторону своей подмышки, чтобы хоть немного вдохнуть запах своего дезодоранта.

— Это ты ещё коровье дерьмо не убирала. Там такие жидкие шевяки, что ты больше по полу размажешь, чем на лопату соберешь. А здесь, как говорит Петрович: бери на лопату побольше, кидай подальше и отдыхай пока летит, — спокойствию и отсутствию брезгливости у Банзара можно было только завидовать. — А насчёт запаха не парься. Сейчас пройдет еще минут пять, и ты перестанешь его чувствовать.

— Потому что потеряю сознание от вони?

— Потому что вымажешься вся, и уже будет пофиг, — хохотнул парень, глянув на мои ноги, где от белых кроссовок остался только намек на то, что они были белыми.

Когда мы вывезли всё дерьмо из этого просто огромного ангара, пришла очередь помыть стойла.

Банзар протянул два шланга, один дал мне и на личном примере показал, как нужно поливать и что чистить.

Повторяя за ним, поймала себе на мысли, что я уже реально не чувствую запаха дерьма. По крайней мере, теперь мне приходилось морщиться не от запаха, а от того, что, ударяясь об пол, чистая вода из шланга попадает и на меня тоже, но уже с кусками дерьма.

Миллион раз я пожалела о том, что не прихватила с собой сапог и ничего другого из одежды, которую было бы не жалко.

Хотя, будь здесь Пётр, я бы, наверное, и не поработала бы. Просто выбила бы его из равновесия вечно оттопыренным задом и декольте, чтобы он психанул и сам меня выгнал подальше от этого места. Но рядом со мной Банзар и выпендриваться перед ним нет никакого смысла. Жаль только, что впустую уничтожила серый спортивный костюм с кислотно-розовыми вставками. А какое у меня открывается декольте, стоит потянуть замочек вниз… ммм, загляденье!

Уже после первого ангара я была готова лечь хоть на навозную кучу и начать плакать от усталости. Но впереди был еще второй ангар, в котором нас тоже ждала такая же картина.

Я просто молча следовала за Банзаром, планирую всё сделать на автомате и, наконец, добраться до душа, а там и до постели.

— Пошли, лошадей покормим. Отдохнёшь заодно, — Банзар, вероятно, заметил, что я с трудом несу себя в соседний ангар, поэтому просто свернул в сторону, прихватил ведро с морковкой и повел меня к широкому зеленому полю, где довольные жизнью гуляли лошадки, пока мы убирали тонны их дерьма.

И самое ужасное для меня оказалось то, что между нами и стадом лошадей не было никакой перегородки. А их там голов тридцать было, и все они шли прямо на нас, увидев Банзара с ведром. Наверняка, они знали, что их там ждёт, потому так быстро и бесстрашно шли к нему.

Я же предпочла дать заднюю и зайти за массивную дверь, надеясь на то, что меня не заметят ни лощади, ни Банзар.

— Иди сюда, — махнул мне парень.

— Что-то не хочется, — хихикнула я нервно, продолжая только головой показываться из-за двери.

Банзар очень легко и непринужденно кормил с ладони лошадей, которые, похоже, были настолько умными, что, взяв каждая свою морковь, отходили в сторону, чтобы свою порцию могли взять другие, кому еще ничего не досталось.

И, Боже! Какие они красивые! Очень! Прямо сейчас мне безумно хотелось зарисовать белую лошадь и ее жеребенка с коричневыми пятнами, который терся мордашкой о длинную шею своей матери и дёргал головой, когда путался в ее гриве. Словно разыгрывая своего жеребенка, лошадь вновь трясла головой и накидывала на мордашку сына свою гриву.

Пожалуй, это будет первое, что я зарисую, когда мне в руки попадет хотя бы простой карандаш и лист бумаги.

— Отдохнула? — усмехнулся Банзар, закончив кормить лошадей и вернув пустое ведро на место. — Пошли дальше. Нас ждёт еще столько же дерьма.

— Убейте меня кто-нибудь! — хныкнула я, но поплелась следом за ним.

Выйдя на крыльцо своего дома, знатно удивился, заметив, что солнце почти зашло, а навязанной мне помощницы Васи пока еще не было видно на горизонте.

Честно говоря, я ждал увидеть ее собирающей вещи примерно через пару минут после того, как она увидит кучи конского дерьма и откажется их убирать, сославшись на маникюр и оскорбление чувств прекрасного. Но её до сих пор нет.

Может, свалила по-английски?

Вряд ли. В таком случае, она прихватила бы с собой своего пердушонка, который не знает, как и с чего дотянуться, чтобы присунуть Найде, которая с нескрываемым наслаждением отпинывает его задней лапой.

Может, девчонка сознанку потеряла от запашка? Тоже вряд ли. Банзай бы мне сообщил.

Ладно. Подождём еще немного.

Присев на ступеньку крыльца, я вытянул ноги, почувствовав, как они начали «гудеть» — привычная мелодия конца любого рабочего дня.

Рядом с ногами растянулась Найда, выпустив усталый выдох, чем-то схожий с моим. Рядом с ней, не зная, как лучше подойти — задом или передом — попытался устроиться мелкий выпердыш, и тут переполнился ревностью, когда я погладил только Найду.

— Отвали. Я тебя не знаю, — мягко оттолкнул я его приплюснутую морду, но затем, когда уставился мне в самую душу своими выпученными, будто искусственными глазами, я немного сжалился и похлопал его по макушке, надеясь на то, что сотрясения у него не будет. А-то он и так какой-то малясь ёбнутый. Что-то суетит, бегает, прыгает, тявкает, хрюкает. Мы с Найдой за это время успеваем лишь пару раз моргнуть.

Наконец, когда выпердыш смог устроиться недалеко от Найды, на горизонте показалась его хозяйка. И если еще сегодня днём, уходя в конюшни, они выглядела достаточно живенько и бодро в своем обтягивающем костюме аквалангиста, то сейчас она едва несла себя к моему дворе.

Помятая, в грязных разводах на одежде, на лбу черкаш.

Длинная еще аккуратная русая коса днём, сейчас походила на потрепанный жизнью и временем канат. Напускной взгляд тупоголовой Барби потух и был уставлен в землю под ногами, на которых не было обуви, потому что несла она ее в опущенной руке.

Слегка подняв голову, вероятно, чтобы убедиться, что она правильно пришла, Василиса встретилась со мной взглядом и стала еще хмурнее.

Открыла калитку, вошла во двор и вяло улыбнулась встретившему ее всем трясущимся телом пердушонку. Подошла к крыльцу и, поняв, что меня не так-то просто будет обойти, сухо выронила:

— Дайте пройти.

— Э, нет, — качнул я головой. — Ты себя видела? На тебе килограммов пять конского дерьма осталось. Я тебя такую в свой дом не пущу.

— И что мне делать? На улице ночевать теперь? — воззрилась она на меня озлобленно. Того и гляди, ударит по харе своими говнотопами. — Дайте хоть помыться.

— Да кто тебе не дает? — усмехнулся я. — Дуй за дом в летний душ. Кабинка с бочкой наверху. Потом, может быть, и в дом тебя впущу.

— А полотенца? А шампунь? А гель для душа? Я, по-вашему, листом лопуха должна помыться? — стреляла она в меня вопросами и выглядела при этом как мегера. Кажется, конское дерьмо отлично убивает тупую Барби. Ну, или актерские способности.

— Я вынесу тебе всё это. И лист лопуха, — сказал я кивком головы указал ей направление. — Иди пока. А-то от вони уже глаза режет.

Собрав пухлые губы в тонкую нитку, девчонка бросила передо мной свои грязные кроссовки:

— Сожгите их, — выронила она небрежно и босиком пошлёпала за дом.

Не стал пока трогать кроссовки — их начал жевать мопс.

Поднялся в свою комнату, нашёл в шкафу полотенце, более-менее подходящее девице, затем, подумав, взял еще и второе. На голову ведь ей тоже нужно будет что-то намотать.

Гель, шампунь и прочее были на полке в самом душе. Скорее всего, они захочет свои средства, но рыться в ее шмотках я не собираюсь.

Из душевой кабины раздавался тихий мат.

— Держи, — накинул я на трубу для шторки полотенца.

— Держите, — выпал снизу грязный костюм. — И это тоже, — следом полетели кружевные трусы и лифчик. — Это всё тоже можете сжечь. И принесите мне мои гигиенические средства.

— А ты не охренела ли в первый же рабочий день швырять в работодателя свои грязные трусы? — рыкнул я на шторку.

Из-за шторки показалась голова с прилипшими к лицу мокрыми волосами. Разъяренный взгляд голубых глаз впился в моё лицо.

— А работодатель не охренел ли в первый же день бросать своего работника в кучи конского дерьма?

— Так нужно было не барахтаться в них, а убирать. Чуешь разницу?

— Я ближайшие лет десять буду чуять только эту вонь, — выронила она нервно и вновь спряталась за шторкой. — Где мой гель для душа и шампунь?

Командирша, блядь!

— Моими помоешься, — отрезал я.

Через секунду я услышал, как щелкнула крышка моего шампуня.

— Еще неизвестно, что хуже воняет, — пробубнила выскочка брезгливо.

— Забрать? — подошёл я специально поближе к шторке.

— Угу, сейчас.

Естественно она фиганула на себя всё, что было в кабинке, выкинув из нее пустые бутылки из-под моего шампуня и геля для душа.

Пока она мылась, я всё же, собрал ее шмотки и закинул в печь в бане. Не потерплю, чтобы на территории моего дома валялись чьи-то грязные трусы.

Девчонка вышла из кабинки, похоже, опустошив двухсотлитровую бочку. Всё с тем же недовольным лицом прошла босиком в дом, отерев и коврик на входе стопы. Пёс семенил за ней.

Несколько минут на кухне я ждал, когда она оденется и спуститься, чтобы поужинать, так как наверняка голодная. Заодно нужно озвучить ей фронт работ на завтра. Но девчонка так и не спустилась ни через пять минут, ни через десять, ни через двадцать.

Решив, что она выёбывается и набивает себе цену, я поднялся в ее комнату сам. Тихо постучал и, не услышав ответа, приоткрыл дверь. Уголка моих губ коснулась улыбка, когда я увидел девчонку, свернувшуюся на краю кровати. Похоже, она как присела, так и вырубилась там.

Подтянув колени к груди и подогнув пальчики ног, она спала, прижав сжатый кулак к подбородку. Голова ее была у самого края постели, из-за чего, полотенце плавно сползало с волос, а затем вовсе упало на пол, выпустив русый водопад до самого пола.

Покачав головой, я тихо вошёл в комнату. Показал пердушонку кулак, чтобы тот не лаял. Поднял с пола влажное полотенце. Немного подумав, решил слегка накрыть ноги девчонки покрывалом, а рядом с головой положил подушку, на которую, если ей надо будет, она сама переляжет.

Мазнул взглядом по комнате и увидел, что девчонка еще не разобрала чемоданы, но зато поставила своему псу миски и наполнила их кормом и водой. Днём их здесь не было. Стало быть, она подумала о том, чтобы покормить свою псину, но на то, чтобы поесть самой, у нее тупо не хватило сил.

Пожалуй, теперь даже интересно, что она придумает завтра после того, как сегодня ей стало ясно, что тактика Барби со мной не прокатила.

— Подъём! — громкий мужской голос ворвался в моё сонное сознание вместе с барабанящим стуком в дверь и присоединившимся в нему лаем Беляша.

Открыв глаза и резко вскинув голову, я тут же пожалела о том, что вообще шевельнулась. Болью прострелило каждую мышцу и сустав в теле.

Пока Беляш надрывался, лая на дверь, я надрывалась ради того, чтобы хотя бы поднять руку и убрать волосы с лица.

— Беляш, фу, — выдавила я из себя, наконец.

Буханка ярости успокоилась, но от двери не отошла, продолжая сторожить.

— Через десять минут завтрак, — раздался из-за двери голос, а затем послышались удаляющиеся шаги.

Средний палец двери пришлось показывать мысленно.

Какого чёрта всё тело так болит, тянет и ноет? Я не какая-то рохля. Трижды в неделю хожу в фитнес-клуб, занимаюсь с тренером, тягаю тяжести, бегаю по десять километров на дорожке. И не первый год этим занимаюсь. Но оказалась убита наповал лопатой и конским дерьмом. Кажется, у меня есть пару вопросиков к тренеру.

Решив, что двигаться, всё равно, придётся через боль, я плавно села в кровати, придерживая на груди полотенце, которое, похоже, во сне использовала вместо одеяла.

Боже! Как же болит пресс! Особенно косые мышцы.

Сев, я огляделась по сторонам и комната для меня, наконец, встала на место, когда я поняла, что уснула вчера вечером головой там, где должны лежать ноги. Наверное, последний раз так быстро и где попало я вырубалась после вечера в компании своих девчонок и мартини.

Снова огляделась по сторонам, посмотрела на Беляша, который жалобно смотрел, то на меня, то на дверь. Пришлось встать чуть раньше, чем я планировала, чтобы открыть ему дверь и выпустить гулять по дому.

Вернулась к чемоданам и достала из них трусы, шорты и майку. Из рюкзака вынула телефон, о котором вчера даже не вспомнила за весь день.

Шесть утра?! Он издевается?

Кто в такое время, вообще, хоть куда-то встает? Кому и куда может быть нужно в такое время?

Ненормальный, блин!

Надев трусы, шорты и майку на тонких бретельках, я подошла к зеркалу на дверце шкафа и придирчиво к себе присмотрелась. По ощущениям, я будто не спала, а просто потеряла сознание. Ощущения того, что я хоть сколько-нибудь отдохнула, в организме не было.

А ведь вчера был только первый день из тридцати предстоящих. Издевательство какое-то…

Может, я не родная своему папе? Иначе я не понимаю, как он смог так поступить с родной дочкой?

Сообщения от девчонок, накапавшие за вчерашний день, я решила оставить на потом. Всё равно в такой час они еще спят и проснуться только ближе к обеду.

Откинула телефон на кровать. Прошлась пальцами по взлохмаченным волосам, оставив их в распущенном виде. Прядь волос поднесла к носу и принюхалась, надеясь на то, что они ничем не воняют. К счастью, шампунь с запахом, кажется «ледяная свежесть» отлично убил вонь и даже оставил свой ненавязчивый аромат. Гель для душа с запахом «свежесть севера» тоже отлично справился со своей задачей и до сих пор ощущался на моей коже. Но я, всё равно нанесла на себя свой дезодорант и духи.

Тряхнула напоследок распущенными волосами и вышла из комнаты. Спускаясь вниз по лестнице, всё ярче ощущала аромат какой-то выпечки. Пахло просто бомбически. От желания съесть хоть что-нибудь мгновенно скрутило желудок, который еду последний раз видел только вчера на завтрак, а после аппетита как-то не было.

И вот сейчас, спустившись вниз, я, как мышка из «Тома и Джерри» шла на запах, от которого слюней стал полон рот.

Наверное, жена этого грубияна отличная хозяйка… Вдвойне отличная, если для нее не является проблемой заняться выпечкой часов с пяти утра.

Я свернула с деревянной лестницы и попала на кухню, где за широким столом стоял сам Пётр в фартуке на голый торс. Его руки почти по локоть были в муке, а сам он был сосредоточен на том, что мял тесто и периодически поглядывал в духовку, где румянился, как я успела понять, хлеб.

Он сам печет хлеб? Серьёзно?!

Вау!

Наверное, я гораздо меньше удивилась, если бы увидела здесь Банзара, но не Петра. И с таким спокойным выражением лица он мял тесто, будто для него это было что-то сродни медитации.

Его широкие ладони с грубоватыми пальцами умело и даже ласково справлялись с тестом, а я как завороженная наблюдала за движением его рук, кажется, поймав ту же волну спокойствия, что и сам Пётр.

— Твою мать! — выругался он внезапно, и руки его замерли, сжав тесто. — Ты бы хоть колокольчик какой на шею повесила.

Я вскинула на него взгляд, не понимая, на что он только что намекнул. Встретилась с голубыми глазами, которые плавно прошлись по моему телу, а затем медная бровь слегка выгнулась, и лицо мужчины вновь приобрело хмурый, сосредоточенный вид.

Ему что-то во мне не понравилось?

Я машинально посмотрела на себя и не нашла изъянов или чего-то нового. Да, ляжки не такие худые, как сейчас принято; да, у задницы занос два метра, как у трамвая, и, да, сиськи четвертого размера без лифчика, потому что лифчики я не люблю, тем более в шесть утра. А то, что соски торчат под майкой, так это пол холодный и окно открыто. Что ему не нравится? За свои сорок лет он, наверняка, и не такое повидал.

— Проходи, садись, — кивнул он на стул сбоку от стола. — Доброе утро скажем друг другу, или ты язык отлежала?

— Лопатой отдавила.

— Славно, что он, вообще, у тебя прорезался, — хмыкну мужчина и с легкой насмешкой проследил за тем, как я села за стол, но не с той стороны, на которую он мне указал секундами ранее. — Роль Барби пошла по пизде? Быстро ты сдулась, Васька.

— Я Василиса. Если вы будете называть меня Васькой, я буду называть вас Петькой. Или Педро.

— Главное, чтобы не пидором, — бросил мужчина невозмутимо и бережно переложил тесто на пергамент на противень. Открыл духовку и буквально заставил мой желудок биться в истерике, когда ко мне пришла волна запаха горячего хлеба. Вынул готовый хлеб и поставил на его противень с тестом, тут же закрыв духовку. Круглый еще горячий хлеб переложил на белое вафельное полотенце, а затем на стол прямо передо мной. — Молоко в холодильнике, — кивнул Пётр в сторону оного.

— Углеводную бомбу с самого утра?! — выгнула я деловито бровь и незаметно сглотнула ведро слюны, собравшееся во рту. — Может, есть что-то типа мюсли или брокколи? Листья салата, например? Ну, или каша какая-нибудь?

— Тогда пиздуй к курицам и кроликам. Может, чем-нибудь из этого поделятся, если еще не сожрали, — равнодушно бросил Пётр и демонстративно отодвинул от меня горячий хлеб. Отвернулся к раковине и начал мыть руки, открыв мне потрясающий вид на свою обнаженную спину и широкие плечи. Ни одного дряблого или жирного участка кожи. Крепкий тип.

Закончив с мытьём рук, Пётр вытер их полотенцем, висящим рядом, и снял фартук, совершенно обескуражив меня торсом, где косые мышцы частично скрывались за поясом джинсов.

Мои собственные косые мышцы тут же жалобно заныли.

Похоже, этот тип немало дерьма перекидал лопатой, чтобы так подкачаться.

Игнорируя моё присутствие, Пётр открыл холодильник, достал из него трёхлитровую банку, полную молока и наполнил себе высокий стакан. Уселся на стул и отломил край горячего хлеба. Да так аппетитно начал пожирать его, запивая молоком, что я бла близка к тому, чтобы отобрать у него всё это и съесть самой.

— Точно не хочешь? — глянул на меня мужчина.

— Я хочу домой к нормальной еде, комнате и… душу.

— М, — равнодушно дёрнул Пётр бровями и осушил стакан молока. — Ты хоть в курсе, за что тебя в ссылку-то папенька отправил?

— Хочет, чтобы я стала взрослой, — цокнула я, едва не закатив глаза.

— И? — впился в меня взгляд голубых глаз с легким будто бы насмешливым прищуром.

— Что «и»?! Мне уже двадцать, вообще-то!

— А сидишь тут на стуле, болтаешь ножками и выёбываешься, как пятилетка: это не хочу, то не буду, дайте мне брокколи — я давно не срала зеленым…

— Вы утрируете.

— Что я только с утра не делаю, — вздохнул Пётр и наполнил чистый стакан молоком из банки. Поставил его передо мной. — Жуй, глотай, и пиздуй работать. Если хочешь не только казаться взрослой, но и быть ею, то перестань выёбываться и строить из себя королевишну. Бери ответственность и отвечай не только за своего пердушонка. Папенька с маменькой не на всю жизнь с тобой. Рано или поздно их шеи, на которых ты сидишь, лягут в землю. И останешься ты неумехой.

— Я умею работать и зарабатывать, если нужно. Я пишу картины и это приносит мне неплохие деньги, но папа считает, что всё, что я делаю — полная ерунда, потому что я не работаю, как все, в коллективе, физическим или умственным трудом. Для него моя работа — не работа, а баловство. Я просто машу кисточками и карандашами. И, вообще, в его понимании это ненадолго, — выпалила я всё, что у меня накипело.

— В чем-то он прав, — повел Пётр широким плечом. — У тебя должен быть план «Б», если затея с картинами однажды наебнётся.

— Мой план «Б» — это диплом бухгалтера, на которого я учусь по папиной, кстати, указке, — скрестила я руки на груди и уставилась в стол перед собой.

Зачем я только завела эту тему? В очередной раз убедилась, что я живу по тому сценарию, который для меня прописали родители.

— Мда, — Пётр поскреб пальцами затылок, а я машинально засмотрелась на его бицепс и игру мышц под его кожей. И почему у меня не т под руки ни карандаша, ни листочка? — Ладно, Васька, будем жить так…

— Как, Педро?

— Дружно, — посмотрел он на меня совершенно недружелюбно. — Ты поживёшь у меня месяц, как и хотел твой папенька, будешь на хозяйстве, пока меня не будет дома. Вся бабская работа на тебе, кроме мозгоклюйства. Через месяц я со слезами гордости и восхищения передам тебя твоим родителям. Будем надеяться, что наивного долбоёба я играю лучше, чем ты.

— То есть вы мне не поверили, что я… такая? — покрутила я пальцем у своего виска.

— Да нет, — качнул Пётр головой. — Сейчас смотри, и что-то прям так верится.

— Очень смешно, — закатила я глаза.

— Хлеб?

— Чуть-чуть, — сдалась я.

— Отламывай. У нас самообслуживание, — произнес Пётр и вышел из-за стола. Помыл за собой стакан и поставил его на сушилку.

Кончикам пальцев я отломила небольшой кусочек от горячей булки и сначала принюхалась к хлебу, практически прижав его к носу.

Боже! Какой запах!

Открыла глаза и поймала на себя взгляд Петра, который, похоже, смотрел и ждал, когда я уже попаду хлебом в рот, а не в нос.

Нерешительно закинула кусочек хлеба в рот. Приятное тепло коснулось языка, от деликатного хруста на зубах едва не закружилась голова. Как же это вкусно!

— Молоком запей, — тихо выронил Пётр, и я послушно отпила немного холодного молока, едва не застонав от контраста вкусов, которые идеально дополняли друг друга.

— Очень вкусно! — выдохнула я восхищенно и покосилась на оставшийся хлеб. — Можно еще немного?

— Ты предашь брокколи? — деланно возмутился мужчина и улыбнулся, едва заметно кивнув. — Жуй. У тебя сегодня много работы.

Силы небесные! Кто-нибудь знает, как остановиться и перестать есть этот невероятный хлеб? А молоко? У него даже молоко какое-то другое на вкус. Оно будто сливочное, мягкое, нежное. Не знаю, возможно, дело в банке, которую Пётр достал из холодильника, но дома, когда я пью молоко из коробки, вкус у него совсем другой, скорее, водянистый, нежели сливочный.

Пока я ела, Пётр убрал за собой кухню, оставив абсолютную чистоту. Наверное, я впервые в жизни увидела, как мужчина легко и непринужденно моет посуду. Мой папа дома посуды не касается вообще и готовил он только один раз (до сих пор помню, как в доме воняла обуглившейся яичницей).

А Пётр, как самая настоящая хозяюшка, управляется по кухне — только тряпки, губки и полотенца успевают сменяться в руках. Если бы он еще и футболку надел, чтобы я не отвлекалась на его обнаженную спину и плечи, то цены б ему не было.

— Любительница брокколи, — обратился вдруг ко мне Пётр. Подняв на него взгляд, заметила, что он уже попивает кофе из большой кружки. И всё ещё без футболки. — Ты бы полегче с хлебушком. Сейчас Банзай придёт, мне его тоже чем-то кормить надо. Вторая булка на вечер, — бросил он тут же, заметив мой жадный взгляд в сторону духовки.

Взяв себя в руки, чтобы прекратить жор, я доела последний кусочек, который был у меня в руке, допила молоко и демонстративно помыла за собой стакан, чтобы Педро Залупин не думал, что я неумёха. Правда, не очень удобно, что для того, чтобы стоять у раковины, мне приходилось стоять совсем близко к Петру, который со своим кофе не собирался никуда уходить. Я чувствовала на себе его насмешливый взгляд, но делала вид, что не замечаю.

— И это, Вась, — мягко кашлянул мужчина. — Ты бы лифчик какой на сиськи надела или ещё какую броню. Сейчас Банзай придёт, его же откачивать придётся.

Хмыкнув, я отставила стакан на сушилку и повернулась к Петру, заглянув в его глаза снизу вверх.

— Это вы так комплимент мне сделали?

— Это я сделал так, чтобы мои помощники не проебались весь день, а сделали по дому и хозяйству хоть что-нибудь, пока меня не будет.

Грубиян! Можно подумать, что я тут с кем-то спать собираюсь.

— Доброе утро всем! — достаточно бодро в дом вошёл Банзар, прервав наши с Петром гляделки.

Взгляд парня плавно скользнул по мне, задержавшись на груди и бёдрах. Машинально я накинула на плечи волосы и прикрыла ими грудь. Стало неловко и неуютно. Ощущение тепла, исходящего от Петра прямо за мое й спиной, нисколько не делало ситуацию легче.

— Что там с дойкой, Хуявэй? — оборвал, наконец, Пётр тишину.

— Всех привёз и всех увёз, — отвлекся от меня Банзар и положил на кухонный остров связку ключей и плюхнулся на стул, на котором минутой ранее сидела я. — Машина у калитки.

— Руки помой сначала, — строго выронил Пётр, увидев, как парень потянулся к хлебу.

Молча, но Банзар послушно пошёл к раковине, от которой мне пришлось довольно быстро отходить, едва не врезавшись при этом в Петра, который так и продолжил потягивать свой бесконечный кофе.

— Все были? — спросил он по-деловому сухо у Банзара, пока тот мыл руки.

— Двоих пришлось поднимать, но были все.

— Хорошо.

Парень помыл руки и вернулся за стол. Хозяйничал в доме он сам: наливал себе молоко, отламывал хлеб и даже масло и варенье из холодильника достал, не спрашивая. Похоже, он чувствует себя здесь, как дома, и хозяин этого дома ничего ему не говорит.

Закончив с кофе, Пётр помыл за собой кружку, поставил ее на сушилку и, взяв серую футболку со спинки одного из стульев, на ходу надел её. Взял ключи, оставленные Банзаром, и перед выходом из дома строго глянул на нас и, главным образом, на меня:

— Ведем себя прилично. Хату не спалите. Вернусь, куриц и кроликов пересчитаю. Если во дворе найду собачье дерьмо, кто-то может недосчитаться мопса.

— Будто ваша собака во дворе не гадит, — цокнула я.

— Моя собака приучена ходить в лес за домом, а твой пердушонок валит, не отходя от крыльца. Перевоспитывай.

Пожалуй, пора начать бояться этого человека и перестать называть его в своих мыслях Педро.

Я только что своими собственными глазами видела, как его собака размером с медведя встала на задние лапы, сдвинула засов калитки на заднем дворе и убежала в лес за домом, где, сделав свои дела, вернулась обратно во двор, открыв калитку мордой и лапой. Разве что засов на место не вернула. Видимо, поэтому на калитке пружинка, чтобы она не оставалась раскрытой. Но зато мне стало понятно, что я точно недосчитаюсь своего мопса, ибо Беляш, даже если я захочу его научить такому же фокусу, элементарно, не дотянется до засова. Только если научится табуретку подтаскивать. И то не факт…

Тяжело вздохнув, и поняв всю обреченность моего пса, я поняла, что придется договариваться с местным диктатором о том, чтобы в большой калитке пропилить маленькую специально для Беляша. Сам он, конечно, вряд ли догадается бегать делать свои дела в лес, но, хотя бы, глядя на старшую подругу, будет повторять за ней. А пока что я сама открыла для него калитку и проследила за тем, чтобы он далеко не убежал и сделал свои дела.

На часах уже около восьми утра. Странное ощущение. Мой день начался в шесть утра, а не чувствую недосыпа. Будь я дома, то проснулась бы часов в десять утра и чувствовала бы себя разбитой до первой чашки кофе. А здесь я еще даже кофе не пила, но чувствую себя бодро и почти даже весело, не считая того факта, что в такую жару ужасно хочется снять лифчик, но наличие рядом Банзара не даёт мне этого сделать. Всё-таки, я не любительница, когда на меня пялятся, да еще с таким интересом. Да, это происходит часто (виной тому рано появившаяся грудь), но это не значит, что мне это нравится.

— Давай так: ты идёшь в теплицу — поливать там всё. Бочка с водой и лейка там в углу. А я иду кормить куриц и кроликов, — Банзар взял руководство в свои руки.

— Кроликов? Я тоже хочу покормить кроликов.

— Ладно, — нехотя согласился парень. — Только не визжи там, даже если испугаешься чего-то. Кролики почти ручные, ты их всё равно больше напугаешь, чем они тебя.

Для начала мы с Банзаром достали из деревянных ящиков в амбаре на заднем дворе морковь, капусту и каких-то зерен в ведро. Я послушно делала всё, что говорил парень: крошила овощи и смешивала их с зернами. А затем началось самое интересное, когда мы пошли к клеткам с кроликами.

— Здесь аккуратнее — детеныши и мамочки. Еду клади с краю, — руководил мной Банзар, пока я как завороженная смотрела за тем, как ловко пропадала морковка и листья капусты в кроличьей пасточке, которая работала быстрее шредера.

— А можно погладить?

— Попробуй. Только смотри, чтобы из клетки не выскочил, — снисходительно кивнул Банзар.

Я аккуратно потянулась к серому кролику, который уходил от моей руки в угол клетки, пока сам не превратился в пушистый угол.

— Ладно, не буду тебя пытать, — сжалилась я, погладив мягкую гладкую шерстку лишь пару раз кончиками пальцев. — Подавишься еще.

Других кроликов я тоже коснулась по паре раз и обиделась на Банзара за то, что тот не дал мне потрогать крошечных кроликов, объяснив это тем, что после этого крольчиха их загрызёт. Зато подростков-кроликов он разрешил мне погладить, но я ни одного не смогла поймать, ибо они гораздо шустрее тех, что постарше.

После кроликов мы пошли к курицам, где я обомлела, увидев черного петуха с красным гребешком. Как он гордо выпячивал грудь — это надо был видеть! И я никогда не задумывалась над тем, насколько курицы меньше петуха и чем они от него отличаются. Оказывается, перепутать их невозможно.

— Блин! — вышел из курятника хмурый Банзар, неся в руке яйцо, которое издалека мне показалось каким-то не таким. — Петрович просил вычислить курицу, которая несет яйца без скорлупы. Опять не успел.

— Это как это «без скорлупы»?

— Возьми, — Банзар переложил яйцо из своей ладони в мою. Сдерживая рвотный позыв, я поняла, это яйцо не в скорлупе, как нужно, а в какой-то белой плотной пленке, которая, по ощущениям, вот-вот лопнет.

— Понятно. Куда его теперь?

— Давай, я уберу.

— А зачем ему знать, какая курица несет брак? На суп хочет ее пустить?

— Для начала — витаминами откормить отдельно от других куриц. Ей, походу, не достается. А если не поможет, то в суп, — просто ответил Банзар.

— Ну, и порядки, — дернула я бровями.

Беляш ходил за мной повсюду, где ему было разрешено. Правда, он немного отхватил люлей, когда решил прилечь на грядку с редиской. Но, глядя на гордую Найду, которая лежала в тени бочек с водой, быстро понял, где ему тоже можно спрятаться от гнева хозяйки и палящего солнца.

— Так, — тяжело вздохнул Банзар, развалившись, как я, на широком крыльце дома. Глянул на экран своего мобильника и чему-то кивнул. — Петрович приедет часов в девять вечера, после дойки. К этому времени нужно приготовить ужин. Тебе помочь?

— Время только час дня, — нахмурилась я. — Наверное, к этому времени я смогу сама что-нибудь приготовить. А кого он там доит? Коней?

Банзар громко рассмеялся, закинув голову назад.

— Петрович — крупный фермер. Ты была только на его конюшне. А еще у него есть ферма, где около пятидесяти коров, примерно столько же свиней и баранов. Ну, и коз около десятка. И дохрена работников, так что работы у него хватает.

— С ума сойти, — протянула я. — И он так каждый день работает с шести утра до девяти вечера?

— Иногда с четырёх. Когда меня или другого помощника нет, а доярок на утреннюю дойку нужно хотя бы часам к пяти привезти.

— Капец, — выронила я, качнув головой. — Он робот?

— Он классный мужик. И у него никого нет, так что дома его ничего не держит.

— Никого? — нахмурилась я. — Совсем?

— Ну, не считая брата и сестры. Но они здесь почти не бывают. И, кстати, не заводи с ним разговоры про семью. Он это не любит.

— Зато он любит расистские шутки, — цокнула я. — Тебе не обидно, что он тебя Хуявэем или Банзаем называет?

— Он это специально, — улыбнулся Банзар. — Хочет, чтобы я от него ушёл и перестал помогать.

— Почему?

— Сразу после окончания школы я пришёл к нему на ферму рабочим. В универ на бюджет я бы точно не поступил, а за учебу ни мне, ни моим родителям платить нечем. Так что я решил, что буду работать на местной ферме. Платит Петрович хорошо, а у тех, кто не пьёт, есть перспективы. Я думал, здесь и закреплюсь. А Петрович показал мне фигу, сам свозил в город и вместе со мной подал документы в универ, в который я хотел. Оплатил за все годы обучения вперед и заселил в общагу. В общем, я ему должен, как земля колхозу, а он считает, что нет и шлёт меня куда подальше. Но я каждый день во время каникул хожу и помогаю ему, чем могу, чтобы хоть немного отработать то, что он на меня потратил.

— Ладно, — вздохнула я. — Хуявэй — это даже не обидно.

— И я о том же, — хохотнул Банзар.

Когда он ушёл, я покормила собак и дала им воды. Домой они идти не захотели, поэтому остались на улице продолжать свои вялые игры.

Приняв уличный душ после огорода, я собрала волосы на макушке и устроила сама себе небольшую экскурсию по дому. В закрытые комнаты я сама заходить не стала. Некультурно это. К сожалению, и открытых было всего две — моя и ванная.

Наверное, всё-таки, есть в этом доме какой-то шарм. Во-первых, снаружи он кажется гораздо меньше, чем внутри; во-вторых, снаружи этот дом кажется дикой лесной избой, но внутри достаточно уютно, тепло и комфортно находиться. И по вещам, что попадались мне на глаза, было видно, что это дом мужчины — минималистично, никаких рюшечек, цветочков, мягких подушечек и пледиков. Зато есть камин, строгий диван глубокого синего цвета напротив и стулья с ножками чудаковатой формы, будто из цельных веток сделанные.

На комоде у входной двери я нашла простой карандаш, точеный ножом, и даже немного попрыгала от счастья. Но недолго. Бумаги нигде не оказалось, так что карандаш пришлось вернуть на место и грустно посмотреть на него напоследок.

Перекусив салатом из овощей, которые я нашла в огороде у Петра, я приступила к готовке ужина. Банзар сказал, что Пётр предпочитает еду попроще. Главное, чтобы было побольше мяса.

Немного подумав, я решила приготовить пасту с мясным соусом. На кухне нашла всё необходимое и удивилась тому, как всё удобно для меня расположено. Мне не пришлось что-либо долго искать. Я просто тянула руку, надеясь на то, что там лежит то, что мне нужно, и находила это.

Ближе к девяти вечера у дома со свистом затормозила машина. Посмотрев в окно, я увидела зеленый «уазик» и выходящего из него с хлопком двери Петра. Мужчина выглядел уставшим и хмурым. Войдя на территорию дома, на ходу погладил встретившую его Найду, что-то сказал ей и даже Беляша не обделил вниманием, похлопав его по голове до сотрясения.

Не входя в дом, мужчина стянул с себя футболку и оставил ее на перилах крыльца. А затем, когда я уже приготовилась встречать его с улыбкой и ужином, завернул за угол дома и исчез с поля зрения.

Разочарованно поджав губы, я решила налить себе первую за сегодняшний день чашечку кофе. К сожалению, кофе здесь был только растворимый, но это лучше, чем вообще его отсутствие.

Минут через десять в дом вошёл Петр. В одном полотенце, которое он удерживал на своих бёдрах. С медных волос его капала вода на широкие загорелые плечи. Увидев меня, мужчина явно не обрадовался, став еще более хмуры и усталым на вид.

Что не так? Я в лифчике. И платье у меня почти до колена. Декольте, правда, тоже почти до колена. Но во всем виновата грудь, а не я.

— Добрый вечер, — разбавила я тишину.

— Есть чё пожрать? — выронил Пётр небрежно и пальцами зачесал прилипшую ко лбу челку назад. — С утра ни фига не ел.

— Я приготовила пасту с мясным соусом. Будете?

— Ну, давай. Попробуем, что ты тут наварила.

Пётр подошёл к плите, на которой стояла сковорода с соусом и кастрюля со спагетти. Открыв первой сковороду, он носом глубоко втянул запах соуса и одобрительно кивнул. По крайней мере, запах ему понравился. Уже неплохо.

Затем он открыл кастрюлю, взял вилку и воткнул ее в спагетти. Молча прочистил горло, явно сдерживая пару едких комментариев по поводу увиденного.

В общем-то, я и сама уже поняла, что потерпела фиаско. И только убедилась в этом, когда Пётр вынул из кастрюли плотный ком слипшихся между собой спагетти, и удерживал их на вилке, как пломбир на палочке.

С невозмутимым видом, он макнул «пломбир» в соус и откусил край. Немного пожевав, слегка поморщился.

— Ты готовить-то, вообще, умеешь? — спросил он.

— Умею. Просто невкусно.

— Васька, подъём! Солнце уже стоит! — барабанная дробь в дверь скоро доведет меня до сердечного приступа.

Неужели нельзя будить более культурно? Запахом кофе, например, или лёгким касанием к плечу. Зачем стучать в шесть утра в дверь так, будто в доме пожар?

— Иду, Педро! — крикнула я.

Глянула на телефон. Шесть утра. Он реально живёт в таком сумасшедшем графике каждый день. Учитывая, что я чувствую запах свежего хлеба, проснулся он еще раньше меня, а ляжет позже.

Вчера вечером после неудачи с ужином, Пётр не отчаялся. Но попросил меня больше ничего не трогать на его кухне.

Мои отвратительные спагетти он измельчил вилкой прямо в кастрюле, а затем переложил их в форму для запекания в виде сердечка (очень мило для мужчины, похожего на лесника), залил их смесью из яиц и колбасы, посыпал сверху тертым сыром и поставил все это в духовку на пятнадцать минут. Сходил к себе в комнату, сменил полотенце на своей заднице на шорты и сел спокойно ужинать, кажется, позабыв о моём существовании. Учитывая, что я отказалась от ужина, забыть о моем присутствии ему было несложно. Мясной соус Пётр беспощадно вылил в унитаз, сказав, что «такое» даже собакам давать нельзя.

А затем, когда я поднялась в свою комнату и завалилась в постель, он еще оставался на кухне, убирая там посуду и заводя тесто на хлеб.

Всё-таки, я склоняюсь к тому, что он не человек, а многофункциональный робот.

Чтобы выбраться из постели, мне пришлось себя заставлять. Беляша в комнате не было. Я специально вчера вечером оставила дверь приоткрытой. Так что он, почувствовав свободу, решил рядом со мной не задерживаться. Конечно! Зачем ему теперь я, когда у него есть новая лохматая подружка?!

Потерев лицо ладонями, я сделала над собой ещё одно усилие и встала, наконец, с постели. Собрала на макушке волосы в лохматое гнездо и, надев лосины и топ для йоги, прихватила с собой коврик и спустилась вниз.

И снова Пётр печет хлеб, снова его руки в муке, а на голос торсе нет ничего, кроме фартука. Просто идеальная картина каждое утро. Конечно, до тех пор, пока этот мужчина не откроет рот и не начнёт говорить.

— Ты в поход собралась? Нахрена тебе это? — указал он хмурым взглядом на фиолетовый коврик для йоги в моей руке.

— Я пропустила позавчерашний вечер и вчерашний день, не уделив своему здоровью должного внимания. Хочу сегодня наверстать. Можете присоединиться. Йога очень полезна для людей любого возраста. Особенно вашего, — ехидно улыбнулась я, наливая себе стакан воды из графина.

— Нос еще не дорос, — выронил Пётр небрежно и мазнул мне по кончику носа пальцем, оставив след от муки. — Я свои геморрой и радикулит честно нажил за все годы, так что добровольно с ними не расстанусь.

— Займитесь хотя бы зарядкой. Утренней. Полезнее, чем поедание хлеба, — указала я взглядом на круглую буханку горячего хлеба на столе.

Как же есть хочется!

— Пожрёшь? Или конечности натощак завязываются?

— Натощак.

Допив стакан воды, я вышла из дома, оставив Петра одного жарить себе яичницу. Нельзя соблазняться на его кулинарные способности. Иначе зад мой никогда не прекратит свой рост.

На улице я решила расположиться прямо на бетонированной площадке перед крыльцом. Здесь ровно, чисто и даже ветерок слегка поддувает. А еще пахнет цветами, которыми засажено всё пространство вокруг.

Приняв начальную позицию, я начала разминать шею, кисти рук и плечи. мышцы всё еще болели после испытания конюшней, но при этом их приятно тянуло во время растяжки. И это расслабляло.

Беляш, зная мои привычки, спокойно завалился в тенёк высоких цветов и, высунув язык, пыхтел оттуда как старый дед, пробежавший марафон. А вот Найда, похоже, не была готова к тому, что в ее дворе на коврике из пенопласта будет гнуться какая-то девчонка.

Встав напротив меня, она чуть склонила голову набок и внимательно следила за каждым моим движением. Иногда мне казалось, что она хмурилась почти так же, как ее вечно чем-то недовольный хозяин.

В один из моментов я решила погладить ее за ухом, но Найда убрала голову в сторону, не позволив мне ее коснуться.

— Правильно, Найда. Вдруг это барахтанье червя на коврике заразно. Не давай ей себя касаться, — усмехнулся низкий голос сверху.

Задрав голову, я увидела Петра, который, стоя на балконе, потягивал кофе из своей большой кружки. Конечно же, без футболки, но в джинсах.

— И давно вы наблюдаете? — крикнула я. Отвернувшись, закатила глаза и сменила позицию.

— Да минут десять уж. Жду, когда завяжешься, да можно будет тебя в багажник закинуть и на ферму увезти телятам поиграть.

— Не дождётесь.

Встав в позу собакой мордой вниз, я весьма красноречиво показала, куда Петру следует пойти вместе с его плоскими шуточками. Не выходя из этой позиции, выпрямила правую ногу вверх и со смехом взвизгнула, когда Найда решила игриво под меня поднырнуть и начать лизать лицо.

— Найда, — хохотнула я, упав рядом с ней на коврик, который она заняла почти полностью. Трепля ее по шерсти за ушами и на шее, я рассмеялась еще громче, когда Найда, будто парадирую меня, опустившись на передние лапы, подняла свой зад и попыталась задрать заднюю лапку.

— Всё, Найда. Пиздец заразен, — смеялся сверху Пётр. — Разогнись. Не вгоняй пердушонка в комплексы. Он и так после пробежки с тобой чуть не сдох три раза.

— Ой, Петя! Неужели я тебя поймала? — женский гнусавый голос схлопнул наше веселье, как мыльный пузырь.

Пётр со слегка поблекшей улыбкой перевел взгляд с меня на источник неприятного моему слуху звука и кивком головы поздоровался.

— Здравствуй, Наташа, — произнес он и отпил немного кофе, продолжая опираться локтями о перила балкона.

Присев на коврике и продолжая чесать напрягшуюся вместе со мной Найду, я посмотрела на женщину, стоящую за калиткой и не очень-то доброжелательно на меня посмотревшую.

На часах нет еще даже семи утра, а она уже при параде, если ее внешний вид можно так назвать: красное платье в белый горошек, алые губы и черные стрелки за слипшимися черными ресницами. Да она не поленилась даже локоны на своих волосах до плеч накрутить! Впрочем, грудь выставить так, чтобы ее точно было хорошо видно с балкона, где стоял Пётр, она тоже не поленилась.

— А я к тебе, Петь, по-соседски, за солью, — вещала женщина.

По-соседски? Я специально посмотрела по сторонам.

От этого дома до ближайшего километра два-три по отсутствующей дороге. Ближе соседей не нашлось? Или у Петра какая-то особо соленая соль?

— Ну, заходи, — снисходительно вздохнул Пётр и, оттолкнувшись от перил, ушёл с балкона.

Дамочка в красном, гордо расправив плечи, будто выиграла олимпиаду по борзости, открыла калитку и споткнулась о свои же ноги, когда на нее из тенька, чередуя хрюканье с лаем, выскочил Беляш.

Крупно вздрогнув, баба в красном, почему-то, предпочла схватить себя за сиськи и только потом решила покричать и весьма неправдоподобно:

— Петя! Петя! Здесь какой-то пёс! Я боюсь!

— Он вас больше испугался, чем вы его, — хмыкнула я и получила в ответ порцию пренебрежительного взгляда от дамочки из-под слипшихся ресниц.

Как-то быстро она забыла, что только что испугалась до смерти. Беляш, впрочем, тоже быстро выдохся: оборвав свой лай, завалился обратно под куст, вероятно, надеясь на то, что кто-то долает за него. Найда дамочку, вообще, проигнорировала и развалилась на моём коврике, выместив с него меня. Пришлось встать и посмотреть на дамочку, которая в своих босоножках на танкетке была со мной одного роста.

— А ты кто? — чуть скривила губы женщина, которой на вид было явно за тридцать.

— Помощница Петра. А что? — скрестила я руки на груди.

Видит Бог, я могла бы быть более дружелюбной, если бы она не смотрела на меня с таким нескрываемым отвращением.

— А ничего, — качнула она головой, поджав губы. Смерила меня еще раз взглядом и гордо пошла в дом. — Помощница… — услышала я выплюнутое женщиной слово.

Я молча дернула бровями и опустилась на коврик, где о занятиях йогой пришлось забыть, так как Найда мне места уступать не собиралась. Поэтому я просто от души погладила и потискала такую большую и добрую собаку, которая только внешне казалась грозной и злой. Но на деле она ласковая плюшка. Наверное, даже Беляш не так сильно радуется моим ласкам, как Найда.

Оставив Найду и Беляша на улице, я вошла в дом. У порога сняла свои тапочки и с большим трудом сдержала в себе детское желание пнуть босоножки на танкетке.

Прошла в кухню и, наливая себе стакан воды, закатывала глаза, пока дамочка пискляво смеялась над тем, что говорил ей Пётр.

И что это за идиотская привычка такая, трогать мужчину за плечи и бицепсы, когда ржёшь? Ну, довёл он тебя до приступа смеха и что? Не до оргазма же. Нафига за него хвататься?

И этот тоже хорош! Хоть бы футболку надел!

— Ой, Петя, — смеялась женщина, утирая несуществующие слёзы в уголках глаз. — Ну, ты даёшь!

— Да, я такой, — выронил Пётр самодовольно.

Я снова закатила глаза.

Эти двое, вообще, хоть что-нибудь знают про флирт? У детей и то лучше получается.

Допив воду, я сполоснула стакан и поставила его на сушилку. Снова посмотрела на «голубков», о чем-то хихикающих, и поняла, что соли бедной женщине так никто и не дал. Достав с верхнего ящика большую банку, наполненную солью, я поставила ее на стол рядом с женщиной.

— Кажется, вы за солью пришли? — произнесла я с легкой улыбкой.

— Ой, точно! — махнула женщина рукой, глянув на меня совсем неблагодарно. — Заболтал ты меня, Петь, — хохотнула она кокетливо и, конечно же, подержалась за плечи Петра, ибо иначе со стула же не встанешь…

— Вам в ладони насыпать? — спросила я. — Или вы щепотку возьмёте?

Пётр, глянув на меня, торопливо спрятал улыбку за ободком своей ведрокружки с кофе.

Мы с женщиной продолжили играть в гляделки.

— Всю возьму, — схватила дамочка со стола банку. — Петь, ты же не против?

— Забирай, — легко согласился тот.

— Ну, ладно, Петь. На работе увидимся.

Дамочка напоследок бросила в меня, как дротик, взгляд, полный неприязни, и, надев босоножки, вышла из дома, виляя задом.

— Ты мне так всех поклонниц распугаешь, — нарочито строго посмотрел на меня Пётр.

— Я всего лишь остановила унижение, — я отвернулась, чтобы налить себе чай и заметила, что в сковородке Пётр оставил для меня половину яичницы.

— Она меня, вроде, не унижала. Наоборот — приятно так гладила. Ласкала…

— Она унижала себя своим поведением, — резко оборвала я едва ли не мурлыкающий от удовольствия голос Петра. — Нельзя так дёшево и так открыто предлагать себя мужчине. Это же отвратительно. Так что будем считать, что я спасла её из чувства женской солидарности. И в ее возрасте уже даже неприлично не знать основы ненавязчивого флирта.

— А ты спец во флирте? — хмыкнул Пётр и, подперев бедром столешницу гарнитура рядом со мной, насмешливо на меня посмотрел. — Покажешь?

— Для того, чтобы я хотела с кем-то флиртовать, этот кто-то должен быть мне симпатичен. А это не про вас, Пётр.

— Иными слова, ты сама нихера не умеешь, но считаешь, что можешь учить других.

— У вас красивые яйца, — произнесла я уверенно и заглянула в голубые глаза, в которых на мгновение расширился зрачок. — Ровные такие… В сковородке, — добавила я, спрятав улыбку за ободком своей кружки с чаем и слегка игриво посмотрела в его глаза. — Вкусные, наверное?

Пётр тихо хохотнул, качнул головой и опустил взгляд в свой кофе.

— Завтракай, и поедешь со мной на ферму. Мне сегодня телятница нужна.

— Но я не умею! — из-за страха перед неизвестностью по рукам пробежались мурашки, а вся веселость мгновенно улетучилась.

— Научат, — выронил Пётр, намывая свою кружку. — Красивые яйца стынут. Ешь быстрее, скоро Банзай приедет.

— Мда…

Пётр недовольно поджал губы, стоило мне спуститься вниз в своей «рабочей» одежде. Ему явно не понравился мой прикид, состоящий из простой серой свободной футболки и кислотно зеленых велосипедок.

— Что на этот раз не так? — вздохнула я, тоже придирчиво себя оглядев. Даже две косы заплести не поленилась. — Проще одежды у меня с собой нет.

— Ты думаешь, телятник — это что-то типа человеческих яслей, а телята там не какают и в подгузниках?

— Ответ на первую часть вашего вопроса — да. Вторую — какают, но, надеюсь, не в таких объёмах как лошади в ваших конюшнях.

— Хрен с тобой, — махнул на меня мужчина рукой. — Выдам тебе халат и сапоги.

— Я не надену поношенное.

— Тебя никто не просит надевать поношенное. Новое наденешь. В моём кабинете всё есть, — бросил мне Пётр, уходя в сторону выхода из дома.

— У вас есть кабинет?

— Нет, — выронил он, выдавив улыбку, похожую на гримасу. — Я работаю между кучами навоза. Мы же, фермеры, все такие, — теперь уже ворчал Пётр. — Насмотритесь фильмов и сериалов с карикатурами на настоящую фермерскую жизнь, а потом думаете, что дохрена знаете.

Стиснув зубы, не стала вступать с мужчиной в спор. Пусть там как-нибудь сам с собой это переварит. Сомневаюсь, что два человека с разным видением этого мира сойдутся в одной компромиссной точке.

Выйдя на улицу, мы встали на крыльце, ожидая, когда к нам подъедет появившийся на горизонте Банзар на зеленом «уазике».

Парень достаточно шустро доехал до нас, припарковал машину у калитки и передал ключ встретившему его Петру.

— Все были? — задал он, похоже, стандартный вопрос.

— Завьяловой не было. Не смогли поднять.

— Бухая?

— В мясо, — кивнул Банзар.

— Ладно. Иди поешь. Сегодня за главного. Незнайку я забираю с собой, — кивнул Пётр в мою сторону, а я едва удержалась от того, чтобы показать ему средний палец. — И мясо мне к ужину достань. Сам приготовлю.

— Так я могу приготовить, — настоял Банзар.

— Иди вы оба, знаете куда, готовщики? Один может, другая умеет… Сказал, сам приготовлю, значит сам.

— Ладно, — Банзар пожал плечами. Было видно, что ему немного обидно, но спорить с Петром он не стал.

Сам Пётр ловко сел за руль и, посмотрев на меня через лобовое, стал ждать, когда я тоже займу своё место.

— Банзар, пожалуйста, Беляшу воду подливать не забывай, если слишком жарко будет. И Найде тоже, — сложила я умоляюще бровки, на что Банзар удовлетворительно кивнул.

Сев в машину к Петру, я едва не выпрыгнула из неё обратно.

— Почему здесь так воняет? — пришлось спрятать нос в ладонях, в которые, к счастью, несколько минут назад был втёрт ароматный крем.

— Потому что в этой машине доярок возят и рабочих, принцесса, — хмыкнул Пётр и завёл двигатель. Из опущенного стекла дверцы вытянул руку и сорвал ближайший цветок из своего палисадника. Сунул его мне прямо к спрятанному в ладонях носу. — Занюхай. Если в дороге захочешь включить кондёр — можешь тоже опустить стекло.

— Угу. Или выброситься на ходу из машины — тоже вариант. Боже! Ну, и вонища! — «кондёр» пришлось открыть сразу… сразу после того, как я разобралась, что для того, чтобы опустить стекло, нужно покрутить ручку на дверце.

До фермы мы доехали с моим сотрясением. Еще никогда меня не мотало по машине так, как в этом «уазике». Я, конечно, понимаю, что дороги, по которой мы ехали, почти нет из-за того, что ее испортили тяжелогрузы регулярно здесь проезжающие, но я не думала, что у машины могут быть настолько деревянные колеса и стойки.

Одному только Петру было плевать на то, что меня мотало по его машине. Сам он сидел за рулем так, будто был приклеен к своему сиденью.

— Боже, — вышла я из машины, когда Пётр припарковался у одноэтажного длинного здания, обшитого бежевым сайдингом. — Как ваши доярки после такой дороги еще работать умудряются?

— Опытные, — просто бросил Пётр и кивнул головой в сторону входа в здание. — Давай в мою контору. Выдам тебе робу, и пойдёшь в телятник. Там тебе всё объяснят.

Молча закатив глаза, двинулась за мужчиной в «его контору». С облегчением обнаружила, что внутри здания прохладно и на входе есть кондиционер, не пропускающий уличный зной. Едва входная дверь за нами закрылась, и мы пошли по узкому коридору, две двери открылись, и из своих, наверное, кабинетов, вышли женщины, тут же одарившие Петра широкими улыбками, а меня окатили с ног до головы нескрываемой неприязнью.

— Доброе утро, Пётр Петрович! — улыбались они ему, поправляя при этом свои лёгкие летние платьица.

— Доброе, — сухо бросил им Пётр, не удостоив дамочек своим вниманием.

Хоть бы посмотрел, сухарь, как красивые и накрашенные в восьмом часу утра!

— Здравствуйте, — с трудом, но я нашла в себе силы, чтобы улыбнуться им и поздороваться.

— Здрасьти, — выронили они, окинув меня оценивающим взглядом, явно придя к единогласному выводу, что я «фу».

— Приятный женский коллектив вас окружает, — я вошла следом за Петром в его кабинет. По крайней мере, на двери значилось его фамилия и имя. — Вам не тесно в их змеиных кольцах?

— Мне похер, — бросил Пётр. Не глядя на меня, открыл узкий шкаф, стоящий в углу, и начал в нем рыться и чем-то шуршать.

Я запрятала руки за спину и стала молча разглядывать его кабинет. На стенах было полно рамочек со всякими дипломами, сертификатами и грамотами. И еще было полно фотографий, где Пётр стоит с коллективами, похоже, своих рабочих. Самая яркая фотография здесь для меня оказалась та, на которой Пётр стоял среди пятнадцати женщин в цветных сапогах, белых халатах и косынках и широко улыбался в кадр, держа в руках како-то кубок. Счастливый такой, будто приз мечты выиграл.

На другой фотографии он был в компании одних мужчин в ярких оранжевых комбинезонах. Широко он там не улыбался, но явно был горд собой, сверкая наручными часами. Странно, что сейчас он ничего не носит на своих запястьях.

— Одевайся, — отвлек меня короткий приказ.

Повернув голову на звук мужского голоса, наткнулась на яркие розовые резиновые сапоги и белый халат в руках Петра.

— Это мне?

— Нет, мне, — едва не закатил он глаза. — Одевайся. С размером, вроде, угадал. И поживее, телят кормить пора.

Одежда выглядела новой. Я решила не выпендриваться, чтобы не тратить на это время, поэтому молча поменяла кеды на розовые сапоги, а сверху своей футболки накинула и застегнула халат.

— Ну, как? — покрутилась я перед Петром.

— Косынку повяжи и волосы спрячь так, чтобы в дерьмо ими как кистью не попасть.

В следующую секунду Пётр достал для меня квадрат белой ткани с верхней полки шкафа. Молча дождался, когда я повяжу его на своей голове и, только удовлетворившись увиденным, вновь приказал следовать за ним.

В этот раз мы вышли из здания, обошли его и пошли по деревянному тротуару в сторону, где было слышно мычание, блеянье и что-то схожее с рычанием медведей.

Мы подходили к длинному низкому зданию, построенному словно из белых больших камней. Идя за Петром, я до смерти испугалась пробежавших мимо нас коров, гонимых пастухом на лошади, и машинально схватила Петра за руку и прижалась к его боку, стараясь найти защиту.

— Не ссы, — хохотнул мужчина, но руку мою не выпустил, а лишь сжал увереннее. — Они по своим делам идут. Не за тобой.

— Всё равно страшно. И воняет.

— Это ферма. Тут всегда чем-то воняет. Но тебе сегодня достанется самая приятная часть: порезвишься с телятами.

— Прям порезвлюсь? А если они меня затопчут или забодают?

— Этим телятам месяц-два. Максимум, что они могут сделать — затереться об тебя до смерти в поисках ласки.

— Ну, да. Конечно, — хохотнула я иронично и продолжила прижиматься к Петру даже тогда, когда мы вошли в здание фермы и там не было ни одной коровы. Остались лишь пустые стойла, в которых рабочие наводили порядок и они явно боялись сурового Петра куда больше, чем я боялась коров.

В следующем после коровника крыле оказалось на порядок чище. Здесь помимо навозной вони чувствовался запах свежего дерева. Беглый взгляд на обстановку вокруг дал понять, что данное помещение построено совсем недавно: всё чисто, свежо и даже стены кажутся белыми, а освещение ярким.

— Здравствуйте, Пётр Петрович, — навстречу нам вышла миниатюрная женщина в белом халате и с косынкой на голове, как у меня.

— Здравствуй, — кивнул ей сдержано Пётр и кивнул в мою сторону. — Принимай, Алдаровна, помощницу. За Алёнку сегодня будет. Расскажешь, покажешь ей, что да как?

— Конечно, Пётр Петрович, — улыбнулась женщина, бодро кивнув. — Всё сделаю.

— Здравствуйте, — улыбнулась я ей в ответ и запрятала руки за спину, не зная, что делать и чего здесь можно касаться. — Я Василиса.

— Красивое имя, — отозвалась женщина. — А я Баярма Алдаровна, — я мгновенно подумала о том, чтобы переспросить и запомнить её имя и отчество до буквы, чтобы не ошибиться, когда буду к ней обращаться. Снова почувствовав моё легкое замешательство и панику, женщина тихо хохотнула. — Не бойся, Василиса, привыкнешь. Баярма Алдаровна.

— Баярма Алдаровна, — повторила я за ней практически по буквам и с облегчением выдохнула, когда женщина удовлетворительно кивнула.

— Тогда начинаем работать, Василиса? — обратилась она ко мне, начиная достаточно активно надевать синие, как у врачей, перчатки.

— Начинаем. Только… — растерялась я. Машинально сунула руки в карманы, но не обнаружила там перчаток для себя. Беспомощно посмотрела на Петра, который, как фокусник, достал пару перчаток из небольшого белого ящичка на стене. — Спасибо.

— В обед за тобой заеду. Постарайся до этого времени ни во что не вляпаться, — сухо выронил Пётр.

— Это невозможно, — хмыкнула я, намекая на дерьмо, что поджидало меня на каждом шагу.

— Ну, да, — дёрнул мужчина бровями, намекая явно не на дерьмо, а на всю меня целиком.

Баярма Алдаровна довольно понятно и чётко объясняла мне, что и как нужно делать. Сначала мы сходили, как она сказала, за бутылочками. Я не думала, что бутылочки будут такими большими, а вместо маленькой милой соски, которую я успела себе представить, там будут большие черные… сосища. Я даже не знаю, как еще их можно назвать.

Самое интересное и в то же время волнительное началось тогда, когда Баярма Алдаровна доверила мне кормление самых маленьких телят, которых по самым разным причинам отказались кормить их матери: у кого-то было покусано вымя, у кого-то потрескались соски, а какая-то корова оказалась просто дурой дурной, как объяснила мне женщина.

Глядя на то, как Баярма Алдаровна кормила телят побольше, я повторяла за ней с теми, что поменьше. Присасываясь к бутылкам с молозивом, телята вели себя, как настоящие дети. Они даже баловались, ожидая, когда у меня освободятся руки, и я смогу покормить и их тоже.

Я не знаю, почему, но я совершенно их не боялась. Страх, конечно, был, но это был страх сделать что-нибудь не так и навредить своими неумелыми действиями. Поэтому я повторяла всё в точности так, как делала Баярма Алдаровна.

Покормив, мы выпустили телят на улицу в их маленький загон, где часть из них развалилась на свежей зеленой траве, чтобы поспать, а другие начали просто дурить, и я мы вместе с ними.

Маленькие, чистые, ласковые, с длинными пушистыми ресничками и розово-белыми носиками. Никогда бы не подумала, что они тоже любят, когда их гладят и говорят добрые слова. Я сегодня, наверное, наобнималась на сто лет вперед. Вернусь к Беляшу, и он точно приревнует.

В какой-то момент я заметила, что телята обсасывают пальцы Баярмы Алдаровны, да так смачно, с причмокиванием, что я всерьёз испугалась, что она вынет из их ртов обглоданные до костей пальцы.

— Вы чего это, проголодались уже, что ли? — вынула она из их пасточек, к счастью, целые и невредимые пальцы в перчатках. — Вам еще рано до следующего перекуса.

— А зачем вы им… пальцы в рот? — поморщилась я.

— А ты думаешь, они тебя за пальцы поймать не пытаются? — хохотнула Баярма Алдаровна. — Ты руку-то им подставь, да посмотри как инстинкты работают.

— Что-то страшно. А если откусят?

— Так ты не зевай. Следи.

И снова я повторила за женщиной, подставив телятам руки, как она. И чуть не завизжала, когда самый ласковый теленок из всех, кого я сегодня тискала, присосался к моим пальцам. Хотелось одновременно и одёрнуть руку, чувствуя, как причмокивают моими пальцами, и вместе с тем хотелось припрыгивать на место от какого-то детского восторга.

Но долго я свои пальцы мусолить не дала. Страшно, всё-таки. Но зато продолжила наглаживать телят, а затем вовсе осталась с ними одна, когда Баярма Алдаровна ушла позаботиться о новой порции молока и молозива для телят.

— Я смотрю, ты втянулась, — насмешливый голос Петра отвлек меня от глажки телят.

— Они такие хорошенькие!

— Как и все дети, — Пётр подошёл к забору, через который к телятам перегибалась я, и тоже начал их гладить и ласково трепать. — Обедать-то собираешься? Или не голодная?

— Вообще-то, голодная, — прижала я ладонь к животу.

— Ну, тогда выбирай, кого не жалко. Шашлык сделаем по-быстрому, — в оцепенении я посмотрела на Петра, который с серьёзным выражением лица выбирал себе теленка на обед. — Смотри какой крепенький. Мяса много, наверное.

— Вы серьёзно? — к глазам подступили слёзы.

— Ты меня, дурака, за кого держишь? — хохотнул мужчина. — Никто их сегодня есть не будет. Пусть еще немного подрастут. Поехали в столовку. Жрать хочу.

— Ну, и шуточки у вас, — буркнула я, утирая в уголках глаз, всё-таки, выступившие слёзы.

— Пётр Петрович, — быстро шагала к нам Баярма Алдаровна, сжимая телефон в руке. — А почему мне зарплата опять вся пришла?

— А что не так? — чуть нахмурился Пётр. — Как и всем, кто хорошо работает, зарплата начисляется вся. Ты же хорошо работаешь, Алдаровна, или мне перепроверить?

— Хорошо, Пётр Петрович. Хорошо. Просто… — женщине слишком очевидно было некомфортно в моем присутствии говорить следующие слова. — Просто неудобно, Пётр Петрович. Вы и зарплату нам платите, и за учёбу Банзара. Удерживайте с меня, хотя бы, половину…

— Алдаровна, отвали! — нервно выронил Пётр и широкими шагами пошёл в сторону своей конторы, а я зашагала за ним, пытаясь поспеть. — Мне твой сыночек мозг каждый день сношает, ты еще пристала. Сказал же, что сочтёмся, значит, сочтёмся. И, вообще, это наши мужские дела. Не лезь.

— Но Пётр Пет…

— Отвали сказал! — отмахнулся он от женщины, как от назойливой мухи, а мне, почему-то, стало весело, глядя на попытки Петра отбиться от неё. Было видно, что он на нее совсем не злиться, но усиленно делает вид, что зол.

Я думала, что столовая, о которой говорил Пётр, находится где-то рядом со зданием фермы или конторы со злыми тётками, но оказалось, что нам пришлось ехать гораздо дальше от фермы в ещё один здоровый ангар. В этот раз это длинное здание с залежами досок, бруса и опилок оказалась пилорамой. Небольшой, но достаточно внушительной. И теперь мне стало ясно, откуда на фотографии с Петром взялись мужчины в оранжевых комбинезонах.

— И эта пилорама тоже ваша? — спросила я, чувствуя запах дерева, а не дерьма, вокруг себя.

— Моя.

— Вас точно Пётр Петрович зовут, а не Маркиз Карабас? — спросила я насмешливо.

В ответ мужчина лишь улыбнулся уголками губ и качнул головой. А затем резко поймал меня за локоть и прижал к своему боку.

— Что вы…?! — пришлось заткнуться. Оказывается, я не заметила, как в нашу сторону ехал погрузчик с брёвнами, которыми едва не снёс мне мою бестолковую голову. Водитель уважительно кивнул Петру в знак приветствия. — Спасибо.

— Угу, — выдохнул Пётр и отпустил меня, когда мы дошли до безопасной зоны, а до моего нюха донесся аромат выпечки.

— Только не говорите, что у вас здесь еще хлебзавод есть, — глянула я на мужчину через плечо.

— Пока только столовая. Но спасибо за идею. Я подумаю, — хмыкнул Пётр и скорректировал направление моего движения в сторону нужной двери, которую для меня открыл. — Пиздуй, — кивнул он, ускоряя меня.

— А я только собралась похвалить в вас джентльмена, — вздохнула я нарочито разочаровано.

Зашла внутрь и оказалась в достаточно цивилизованном местечке с двумя раковинами. Чисто и аккуратно. Плитка на стенах, сенсорные дозаторы для мыла, бумажные полотенца, ветродуйка. Даже не скажешь, что в глуши далеко не просто за городом, а за ближайшей деревней, есть оазис чистоты и порядка.

Пётр помыл руки, и я вместе с ним. Желудок уже завязался узлом от запахов, витающих вокруг.

И снова Пётр открыл для меня дверь, и в этот раз мы попали в основной зал со столами, стульями и еще более аппетитными ароматами.

И всё из дерева.

— Здравствуйте, Пётр Петрович, — появился за прилавком молодой парень. — Вы сегодня поздно.

— Здравствуй, — пожал Пётр руку парню. — Мне как обычно, а барышня сама выберет.

— Понял, — отозвался парень бодро и натянул на руки одноразовые перчатки. Быстро налил Петру тарелку еще горячей солянки, которая пахла так, что я чуть слюной не захлебнулась. Суп поставил на красный поднос, туда же поставил тарелку пюре, выложенного барханами, со шницелем. И на добивку — салат с огурцом, помидором и красным луком.

Ну, у него и аппетит, конечно!

Оставив поднос для Петра на столе, за котором Пётр уже с сидел, листая что-то в телефоне, парень вернулся ко мне и вопросительно заглянул в глаза.

— А мне, пожалуйста, солянку и… — я забегала глазами, не зная, чего еще хочу. — …А это что? — указала я на стаканы с цветными напитками в них.

— Лимонад, морс из смородины, компот из…

— Морс, — остановила я парня.

— Солянки и морс? И всё?

— И всё, — кивнула я. Приготовила телефон для оплаты. — Сколько с меня?

Парень явно растерялся, услышав мой вопрос.

— Пиздов с тебя три раза, — ответил за него Пётр. — Димка, ложка где?

— Блин, — выругался парень тихо себе под нос и унес поднос с моим супом и морсом на стол к Петру, не забыв прихватить и ложки.

Я села за стол и почувствовала себя неловко, не спеша приступать к обеду. Пётр же уже хлебал горячий суп за обе щеки.

— Уже не голодная? — посмотрел он на меня вопросительно.

— Я не заплатила. Мне неловко.

— Эта столовая для местных работяг. Здесь не нужно ни за что платить.

— Это местным работягам не нужно. А я же не местная работяга, — шептала я, воровато оглядевшись на парня, который смотрел в нашу с Петром сторону, делая вид, что увлечен протиранием стола.

— Жуй и не ной, — выронил Пётр нервно. — Обед не резиновый.

Молча и крайне возмущенно вздохнув, я, всё же, приступила к обеду и едва не растаяла блаженной лужицей, почувствовав вкус солянки, которую сто лет не ела.

— Ну, как? Голос совести захлебнулся вкусом солянки?

— Захлебнулся, — довольно кивнула я. — Очень вкусно.

Пётр тихо усмехнулся и продолжил свою трапезу. За всё время, за которое я успела съесть только суп, он съел все блюда, что были у него на подносе и даже стаканом лимонада запил.

Я ждала, что на его бороде повиснут остатки шницеля или колечко лука, но он ел очень аккуратно хоть и быстро. Аж бесит. Даже докопаться не до чего.

Закинув зубочистку в уголок рта, Пётр откинулся на спинку стула и начал ждать, когда я закончу со своим супом.

Почему здесь такие большие порции?

— А зачем вам так много всего? — спросила я, чтобы разгрузить тяжелое молчание.

— В смысле? — взгляд голубых глаз, сосредоточился на моем лице.

— Ну, я про конюшню, ферму, теперь еще и пилораму, — указала я вокруг себя.

— Просто, — пожал Пётр плечами. — Чтобы было.

— А с чего вы начали своё «чтобы было»?

— С этой пилорамы. Лес даёт хорошо заработать. Конюшня — для души, а ферму я перекупил недавно, и пока с ней больше затрат, чем прибыли. Еще что-то интересует, мисс налоговая? — строго посмотрел на меня мужчина.

— Больше ничего. Пока что.

— Тогда дохлёбывай и поехали. Ты еще коров сегодня доить будешь.

— Не буду, — потрясла я отрицательно головой.

— А кто тебя спрашивает? Сказал будешь, значит будешь.

— Попахивает рабством.

— Это плохо… — протянул Пётр. — Плохо, что ты начала чуять другие запахи. Пора возвращаться на ферму, сбивать тебя с толка.

После плотного обеда и чувствовала себя пингвином, ходящим вразвалочку. Но прохлаждаться долго мне никто не дал, так как пришлось снова заняться телятами, а затем началась дойка, и на ферме вновь появился Пётр, напомнив мне о том, что сегодня я буду пробовать доить коров.

— Что-то не хочется, — поморщилась я, глядя на то, как одна из доярок мыла коровье вымя. Большое такое, что жуть.

— Почему? Бери и дёргай, — мягко подтолкнул меня Пётр в сторону коровы, которой теперь доярка говорила столько ласковых слов, сколько не каждый домашний питомец услышит.

— Я не могу, — приходилось шептать, чтобы моя неловкость не была очевидна всем. — У них сиси… как писи. Мужские. Мне неловко.

Стоящий рядом со мной Пётр, резко опустил голову и скрыл короткий смешок за кулаком, прижатым к губам, и кашлем.

— Ну, тем более. В чем проблема? — улыбку Пётр скрывать, всё же, не стал. Глядя на меня сверху вниз, конкретно так веселился. — В количестве? Ты на дискотеках, что ли, не бывала?

— Очень смешно, — выронила я иронично. Собрала всю свою сосредоточенность и стала наблюдать за тем, как женщина профессионально начала доить. Сначала медленно, словно делая массаж, а затем ускорилась так, что, наверное, нисколько не уступала гудящему на соседних коровах доильному аппарату.

— Ну, что? — встала женщина с табуретки и забрала из-под коровы полведра молока, перелила его в другое чистое ведро, которое унёс мужчина. — Пробовать будешь?

— Эм… Я… Я не уверена, что мне нужно пытать коров, у которых и так вымя не в порядке.

— Не боись! — подбодрила меня женщина и, подхватив под локоть, повела в сторону другой коровы, ждущей своего часа. — Я сейчас ее сама подмою, но ты, всё равно, смотри, как это делается. Будешь повторять. Значит, я подмою, а ты подоишь. Поняла?

Не доярка, а мастер убеждать.

— Я попробую, — сдалась я. Надела чистые перчатки, будто иду в операционную, и молча наблюдала за тем, как женщина намывала очередной вымя, наговаривая при этом корове комплимент за комплиментом. — А зачем вы ей всё это говорите?

— Эх, молодёжь. Доброе слово, оно всем приятно. А корове, которую нужно расслабить, вдвойне.

— Да и какая порядочная женщина даст себя за сиськи подёргать без комплиментов? — хохотнул Пётр.

— Верно говоришь, Петрович, — бодро отозвалась женщина. Ей бы с ее голос в ансамбле каком-нибудь петь, а не коров доить. — Ну, давай, красавица. Давай, Марточка. Ты сегодня молодец — вымя хорошее нагуляла, — женщина продолжала уговаривать «порядочную» корову на удой, а я понимала, что это мне сейчас придётся садиться на крошечную табуретку и хвататься за соски. И почему у этой коровы их пять? Разве их не должно быть четыре?

— Из-за того, что у нее все пять сосков рабочие, аппаратом мы ее доить не можем — он рассчитан на четыре соска, — словно услышала доярка мои мысли. — Так что вручную мнём все пять, чтобы не было мастита. Вот тебе чистый подойник, садись на табуретку.

— Мамочки! — всхлипнула я тихо, но на низкую табуретку с большой опаской села.

— Подойник близко к задним ногам лучше не ставить, — продолжала наставлять меня женщина. — Корова может махнуть копытом и опрокинуть его. И да, смотри, чтобы корова хвостом в подойник тоже не лезла. И сильно соски не сжимай. Корова хоть и привязана, но скинуть с табуретки тебя сможет. А теперь бери два передних соска для начала, мягко сжимай и чуть-чуть оттягивай. Как бы пощипывай, но без переборщи с силой.

— Мамочки! — пропищала я жалобно. Очень хотелось закрыть глаза и абстрагироваться от этого места, но страх получить коровьим копытом по лицу был в разы сильнее, чем просто подёргать корову за вымя и доказать, что я этого точно не умею.

Дёрнув раз-другой, я больше следила за реакцией коровы, нежели за тем, вытекает ли из нее хоть что-то в подойник.

— Ты… ты такая хорошая, — лепетала я корове. — Красивая. Черная и… белая. Даже почти не воняешь…

Василиса — мастер комплиментов.

Пока я пыталась говорить корове хоть что-то внятное и, вместе с тем, следить за ее поведением, Пётр зашёл со стороны головы коровы и начал гладить её, как иногда гладит Найду. И комплименты у него получались куда лучше, чем у меня. «Пиздючка монохромная» — комплимент, конечно, сомнительный, но корове он, похоже, пришёлся по душе, так как в подойник начали бить первые струйки молока.

Хотелось взвизгнуть и похвастаться, но я помнила весь инструктаж от опытной доярки, поэтому продолжила спокойно делать то, что делала, стараясь чувствовать руками, правильно ли у меня всё получается.

— У меня руки устали, — произнесла я тихо, когда дно подойника скрыло молоком.

— Терпи и привыкай. Додоить нужно, меняться нельзя, — строго отрезала доярка и покинула меня, перейдя к другой корове.

Доила она ее очень быстро. Ее руки двигались, наверное, раз в шесть быстрее, чем мои. Мне тоже хотелось ускориться, глядя на неё, но я боялась сделать своей монохромной что-то не так, из-за чего она потом, вообще, никому не даст себя подоить.

Когда подойник был почти полон, а я не чувствовала своих рук, стало понятно, что молоко в вымени закончилось. Я выдохнула с большим облегчением, но пришлось просить о помощи Петра, чтобы он забрал подойник из-под коровы и отдал его мужчине, который уносит всё молоко в какое-то отдельное помещение.

— Кошмар! — выпучила я глаза. Пришлось трясти руками, чтобы они перестали казаться мне скрюченными, как у высохшей старухи. — Как они их так быстро и много доят?

— Опыт, — хмыкнул Пётр. С лёгкой улыбкой, затаившейся в уголках глаз среди микроморщинок, посмотрел меня с высоты своего роста и одобрительно кивнул. — Ладно, сегодня можешь освободиться пораньше. Звякну Банзаю, он тебе отвезет домой.

— И всё? — вскинула я брови. — Я могу ещё что-нибудь поделать. Когда руки отдохнут.

— Ну, сама напросилась, — повёл Пётр бровью. — Раздашь коровам соль, там, где ее уже слизали. А потом, всё равно, с Банзаем домой.

— Соль? Зачем коровам соль?

— Витамины, минералы и вкусный для них леденец. Брикеты на складе, склад за фермой. Вперёд.

Ебическая сила…

Я уже минут десять наблюдал за тем, как Вася гнётся на коврике у крыльца моего дома. Похоже, мало я её физически нагружаю, если у неё остаются силы на то, чтобы вечером завязываться в узелок в шортах, едва прикрывающих задницу. Красивую, сука, задницу. Особенно с такого ракурса, когда она этой задницей «смотрит» на мой балкон.

Я был уверен, что после испытания телятником, дойкой и тасканием брикетов с солью, новоиспеченная помощница хныкнет, топнет ножкой и попросится обратно к папочке. Но она молчит и почти покорно делает всё, что ей сказано. Видно, что она устала, но, опять же, об этом она предпочитает отмалчиваться.

К концу подходит третий день пребывания у меня Васи, а я внезапно задался вопросом: нахрена её батя решил её воспитать? Смысл? Да, она ничего толком не знает о деревенской жизни, но эти знания городской девочке и не нужны. Для городской она, по-любому, вполне умелая и способная. Трудовое воспитание? Оно было бы для неё уместным, если бы она боялась работу, но Вася делает всё, о чем её просят. Да, морщится, да, выражает недовольство, но идёт и делает. Не каждый местный обладает таким качеством.

Что не так? В чем подвох?

Да, она попыталась сыграть наивную дурочку, но быстро скинула эту маску. Видимо, против собственного стержня и внутренней сучности не попрёшь. А у этой девчонки определенная сучность имеется. Блеск в ее больших голубых глазищах язык точно не повернется назвать наивным. Здесь, скорее, блеск острия ножа, готового к действию, нежели нарочитая тупость. По крайней мере, на меня она чаще всего смотрит с желанием перерезать мне глотку раз-другой.

Потягивая чай, продолжил смотреть на Васю и ее очередную забубенную йогопозу. Как-то она сегодня долго лежит скрюченная на коленках. Может, защемило чего? Еще и Найда с пердошонком рядом устроились поспать, а она никак не реагирует на них — не гладит и не сгоняет.

Немного подумав, решил тихо спуститься вниз. Оставил опустевшую кружку у раковины и вышел на крыльцо. Стоило только взглянуть на Васино лицо, как сразу стало понятно — дрыхнет. Принципиальная йогиня в отключке.

Ещё влажные после уличного душа волосы слегка завесили лицо, но по слегка разомкнутым губам и закрытому глазу понятно, что хорёк спит.

Плавно потянул руку к Васиному лицу, чтобы убрать волосы и доебаться, но мопс решил подлезть мне под руку и подставить свою плоскую морду.

— Отвали! — тихо шикнул я пердушонку и мягко оттолкнул его в сторону. Коснулся пряди светлых русых волос девчонки и коротко усмехнулся, поняв, что она настолько в отключке, что даже не реагирует на происходящее. — Эй, развязываться будем?

— М? — Вася резко дёрнулась и подняла голову. Затуманенным ото сна взглядом посмотрела на меня и на балкон, похоже, пытаясь понять, как я оттуда телепортировался.

— Дрыхнешь, что ли?

— Занимаюсь йогой.

— А храп откуда? — откровенно троллил я её, сохраняя суровость выражения лица.

— Это Беляш, — невозмутимо бросила Вася и вышла из позиции, всеми силами стараясь делать вид, что у нее не затекли ноги.

— Пошли пожрём, — встал я, наблюдая за тем, как Вася согнала собак с коврика и скрутила его в рулон. — Поспали, теперь можно и поесть, да?

— Я не спала, — нервное сопение.

— Слюни с щеки, которую во сне отлежала, убери, — бросил я взгляд на правую половину ее лица.

Девчонка машинально прошлась по ней ладонью, а затем, поняв, что я ее обманул, двинула мне по плечу своим сложенным ковриком.

— Очень смешно, — закатила она возмущенно глаза и гордо потопала в дом.

Пётр не обманул — на ужин мы, действительно, будем жрать.

Не есть, не кушать и не ужинать, а прям жрать от души, от пуза.

На столе передо мной на деревянную подставку встала сковородка, наполненная горячей жаренной картошкой с мясом. Сверху Пётр её щедро посыпал зеленью. Рядом с картошкой встал салатник с самым простым и примитивным салатом из огурцов и помидоров. И банка молока из холодильника.

Как это всё просто. Но как же это всё вкусно! По кухне витают такие ароматы, что можно захлебнуться слюной.

— Сало достать? — спросил Пётр, открыв морозилку. Я отрицательно покачала головой. — А рыбу? Строганинку будешь?

— Уже десять вечера. Давайте не будем налегать на тяжелую пищу.

— Я тебе зелени полтазика на картошку накидал. Так что тяжело не будет. Ну, как хочешь, — сказал Пётр и, ничего не взяв из морозилки, сел за стол напротив меня. — Ладно. Время срать, а мы ещё не ели. Приступай.

— Прямо из сковородки? — я выгнула бровь, глядя на то, как Пётр начал вилкой есть картошку прямо из сковородки. Будь здесь моя мама, эта вилка уже торчала бы из его глаза.

— Ну, хочешь из пупка моего поешь.

Молча взяв вилку, я приступила к трапезе, о которой мой желудок уже молил на коленях. Едва языка коснулся вкус мягкой горячей картошки с кусочком жаренной говядины, как я была готова улететь на небушко, чтобы оттуда кричать от удовольствия. Боже, как же это вкусно!

— Опять дрыхнешь? — в блаженство моё ворвался насмешливый мужской голос, и я поняла, что от удовольствия закрыла глаза.

— Я не сплю. И сейчас у крыльца я тоже не спала.

— А по мне, спала, — пожал Пётр плечами. — Как все дети — жопкой кверху.

По моим щекам и шее растекся жар и, наверняка, самая красная краска. Конечно, он всё видел со своего балкона. Еще и поближе подойти не потрудился.

— Я медитировала в позе ребенка, — стояла я на своём. — Если бы вы, Пётр, из солидарности занимались со мной моими делами, как я вашими, то знали бы, что это такое.

— Ну, не, — поморщился мужчина. — Я так только бухой согнуться смогу, и то, если с крыльца упаду или с балкона. И, к слову о твоих делах — рассказывай, за что тебя папенька в ссылку отправил? Где нагрешила? В чем виновна? Рассказывай. Время позднее, спешить нам никуда не надо. Слушаю.

Пока я собирала мысли в кучу и прожевывала огурец из салата, Пётр налил в наши стаканы молоко.

— Если коротко, то папа хочет, чтобы я была самостоятельная, но при этом он не хочет давать мне самостоятельности.

— А если не коротко? Потому сейчас я ни хрена не понял.

— В общем, — выдохнула я шумно и прочистила горло, приготовившись говорить. — Я с детства люблю рисовать. Очень. Училась в художественной школе, но, правда, недолго. Папа решил, что это пустая трата моего времени и его денег. Так вот, рисовать я любила и люблю, и занимаюсь этим до сих пор: пишу картины и продаю их за достаточно приличные деньги. Но папа не считает моё дело чем-то серьёзным и достойным на существование. Для него это всё пустое и бесполезное. Ничего полезного я же не делаю, — поджала я разочаровано губы и опустила взгляд, так как Пётр уж очень внимательно смотрел на меня и слушал. — Папа хочет, чтобы я нашла себе нормальную работу. Чтобы, как все, каждое утро надевала костюм и туфли, и шла на работу, а не сидела дома на полу на шпагате перед картинами.

— На шпагате? — поморщился Пётр. — Стесняюсь спросить, ты из тех ебанутых, которых рисуют свои картины, прикладывая задницу к холсту? Или ты другое место к нему прикладываешь, в шпагате-то?

— Я пишу кистью и карандашами. В мире современного искусства я старовер. А для папы я бесполезное создание. Он хочет, чтобы я узнала настоящую взрослую жизнь, но при этом даже просто в магазин за продуктами меня одну не отпускает. Со мной идёт или мама, или кто-то из его охраны. А работать я должна непременно в его фирме, у него перед носом. Я даже в универе учусь в том, который выбрал для меня, папа, а не там, где я сама бы хотела.

— Мда, — вздохнул Пётр и отпил молока. — У твоего пердушонка, выходит, и то свободы больше — он, хотя бы, может срать где попало.

Улыбка невольно коснулась моих губ.

— Я понимаю, мой папа важная шишка и всё такое…

— Какая он, нахер, шишка? — фыркнул Пётр. — Так… клитор. Тоже вечно не знаешь, где он есть и что с ним делать. То одно дело начнёт, то другое. Одно бросает, другое начинает… По крайней мере, раньше так было. Сейчас он, конечно, нашёл свою нишу, но по молодости тоже самым умным не был.

— Вы с ним вместе работали?

— Нет. Просто в одной компании как-то за столом сидели. Он лет на пятнадцать меня старше, если не ошибаюсь. Тогда, помню, пытался затянуть нас в какую-то свою очередную схему. Но я тогда служить только начал, так что мне это было неинтересно. А потом частенько пересекались, но, опять же, в компаниях, — рассказывал Пётр, потягивая молоко. — А ты чего не взбрыкнёшь? При мне-то вон какая смелая и дерзкая, а при бате что? Бьёт?

— Нет. Он меня ни разу и пальцем не тронул. Только кричит. Очень часто. Я… — стыдливо опустила взгляд. Не самая приятная страница из моей биографии. — Я однажды убежала из дома, когда узнала, что папа уже приготовил мне место не в том универе, в который я хотела. Думала, уеду, поступлю, куда мечтала, и буду жить сама по себе. Многие же мои сверстники учатся, работают, живут в общагах… Я была уверена, что и у меня тоже получится. А потом, примерно через неделю, человек из папиной охраны нашёл меня и сказал, что папа с сердечным приступом в больнице. И мама тоже. Они ездили по нашим знакомым и родственникам, искали меня. Спорили, ругались. Папе стало плохо за рулём, и он вылетел на встречку. Мама попыталась вырулить, но в ту сторону, где она сидела, влетела другая машина. В общем, оба они тогда попали в больницу из-за меня.

— И после этого ты разрешила им посадить тебя на поводок, — понимающе кивал Пётр.

— Ну… да, — выдохнула я, грустно улыбнувшись. — Только с каждым месяцем поводок всё короче, а ремень на шее всё туже. Он мне с собой сюда даже одного карандаша не разрешил взять.

— Ясно, — вздохнул Пётр и поднял свой стакан с молоком. — Давай хоть бахнем за то, что с йогой у тебя всё получается. Или этой херней тоже заставляют заниматься?

— Это я сама. Успокаивает.

Наши стаканы стукнулись, и я отпила немного молока.

— Вкусно? — спросил Пётр.

— Да.

— Это ты сегодня надоила. Я попросил отлить нам в банку.

Чувство гордости приятно затопило грудную клетку. Хоть что-то полезное к сегодняшнему ужину сделала я.

Дальнейший ужин прошёл в относительной немногословности.

По Петру было заметно, что он вымотан сегодняшним днём и, похоже, загружен моим монологом. Много есть он не стал, закончив ужин синхронно со мной. Бок о бок мы прибрались на кухне, бросая друг другу короткие фразы, касаемо того, кто будет мыть скромное количество посуды (я), а кто уберет со стола и покормит собак (Пётр).

Пётр ушёл на улицу, проведать кроликов и куриц, и посмотреть у них количество воды и корма. А я, закончив с посудой, поднялась в свою комнату, где переоделась в шорты и майку, чтобы поспать.

Мой план с охмурением Петра и грязным харрасментом провалился почти сразу, а вот вещи, как для порно кастинга остались при мне. Спать в пеньюаре, едва прикрывающем грудь и задницу, я здесь точно не стану.

Нужно купить что-то простое и практичное, хотя бы на этот месяц. Пеньюар и дорогие платья лучше оставить до возвращения в город. Здесь в брендовых шмотках до курятника, конюшни или фермы мне ходить не хочется. Во-первых, жалко вещи; во-вторых, неудобно; в-третьих, глупо. Стразы, перья и кружево для уборки дерьма и дойки? Ну, уж нет.

Лёжа в кровати, я созерцала потолок с деревянными перекладинами. На улице ярко светила луна и, похоже, пробудила во мне лунатика. Немного подумав, я, всё же, села в постели, взяла свой рюкзак, стоящий на полу у тумбочки, и достала из него косметичку. Но косметичку не простую, а с двойным дном, где было припрятано немного денег, заработанных с картин.

Да-да! «Самые строгие родители воспитывают самых искусных лжецов». И тот мой побег из дома, доведший родителей до больницы, был не единственным. Просто раньше я убегала из дома только по ночам, и возвращалась к утру до завтрака, довольно умело имитируя сон в постели, с еще неснятыми кроссовками. Но после того случая, я перестала убегать даже по ночам, став покорной домоседкой, у которой свобода осталась только в написании картин. Ведь только с карандашом и кистью в руке я была вольна делать всё, что захочу.

Пересчитав красные купюры, припрятанные в косметичке, я поняла, что на карманные расходы на этот месяц у меня есть триста десять тысяч рублей. В принципе, на практичные вещи и обувь должно хватить. Даже на мороженое останется. Осталось только убедить Петра в том, что мне нужен день на шопинг.

Убрав деньги в косметичку, а косметичку обратно в рюкзак, я несколько долгих минут сидела в постели и смотрела прямо перед собой окно. Может, закрыть шторы? Этот лунный свет подозрительно меня манит. Или лучше выйти на балкон? Всё равно спать не очень хочется.

Еще несколько минут раздумий привели меня к тому, что я завернулась в покрывало с кровати и вышла на балкон. Оперлась локтями о перила и полной грудью вдохнула уже прохладный ночной воздух. Как же хорошо. И свободно. Под балконом розовые и белые цветы обращены к большой луне на чистом звездном небе, а сама луна красуется в отражении узкой речушки неподалеку. И разве в такое время птицы не должны спать? Какая-то птица уж больно настойчиво поёт в стороне реки.

Закрыв глаза, я, кажется, не могла надышаться. Не помню, когда последний раз так хорошо чувствовала себя, просто стоя под луной, глядя на реку. Наверное, побережья океана не вызывало во мне столько умиротворение и спокойствие, сколько река и тихо шумящий под легким ветром лес напротив.

— Ебать… — шумно выдохнул Пётр, тоже вышедший на балкон, чем напугал меня до поднятый на затылке волос. — Напугала, — мужчина гораздо быстрее меня взял себя в руки и, не стесняясь моего присутствия, преспокойненько вышел на балкон в боксерах с носорогом. — Почему не спишь?

— Не спится, — ответила я, стараясь не смотреть в сторону, практически раздетого мужчины, не стесняющегося вообще ничего. Телосложение у него, конечно, красивое. Я бы, наверное, даже что-нибудь зарисовала, но это не значит, что его нахождение рядом со мной в одних трусах можно считать нормальным. Мы же, фактически, незнакомые друг другу люди!

— Ну, да. Ты же сегодня уже выспалась, — хмыкнул Пётр, многозначительно глянув вниз.

— Да. Я там спала? И что?

— Ничего. Могла бы сразу признаться, чтобы я не подъёбывал, — мужчина оперся локтями о балюстраду широкого балкона и глубоко вдохнул. — Смотри, какая хуйбала сегодня вылезла.

— Это полнолуние, — вздохнула я и, расслабившись, тоже оперлась локтями о балюстраду.

— В общем, слушай, — вдруг по-деловому начал Пётр, заставив посмотреть на его достаточно серьёзный профиль. — Геморрой мне не нужен. Поэтому предлагаю тебе жить дружно. Поживёшь у меня месяц, который тебе обозначил батя. Сделаем вид, что у тебя каникулы у бабушки в деревне. Но нянчится с тобой я не собираюсь. По хозяйству, всё равно, помогать придется, раз уж ты здесь.

— Хорошо, — согласно кивнула я, не встретив его слова с большим оптимизмом. Расклад так себе, но вполне справедливый.

— Ничего хорошего, Васька, — поскрёб он задумчиво бороду. — Считай этот месяц шансом или возможностью пораскинуть мозгами.

— В смысле? — нахмурилась я, поймав прямой взгляд Петра.

— А ты думаешь, твой батька ходы только до универа и работы в офисе расписал? — несколько цинично хмыкнул Пётр. — Наверняка, он уже готовит или присматривает тебе женишка. Если уже этого не сдала. Не думала об этом?

— Нет, — поморщилась я, отрицательно качнув головой. — Папа не станет искать мне жениха. Что за бред?

— Бред не бред, но ты сама признала, что находишься у него на поводке. Так что, по такой логике, и случки твои тоже будут под его контролем. В общем, думай, Васька, как будешь доказывать отцу, что уже взрослая и самостоятельная. Или не думай. У тебя есть месяц каникул от бати, чтобы решить. Я не говорю, что твой батя плохой. В некотором роде, я его понимаю. Но и на поводке жить — хуйня какая-то.

Слова Петра выбили меня из равновесия. Еще минуту назад я чувствовала умиротворение и покой, а сейчас в душе царил полный хаос и раздрай. Будто я только-только выстроила свой классный песочный замок, а его тут же смыло безжалостной холодной волной.

— Я подумаю, — выронила я затравленно.

— И ещё… Подожди секунду, — Пётр по-деловому оставил меня одну. Вернулся в свою комнату и через несколько секунд вышел с большим блокнотом и карандашом в руке. — Ну, не обоссысь, — хохотнул он, заметив, как засияли мои глаза. — Напишешь список того, что тебе нужно. На днях закажу в город.

— А что именно писать?

— Ну, что тебе там надо? Фломастеры, раскраски… для рисования твоего?

— А, поняла, — активно кивала я, тянув руки к блокноту, на который смотрела, как кот на валерьянку.

— Только распиши всё подробно, чтобы жопу потом не морщить, если привезут не то, — Пётр не спешил отдавать мне блокнот и карандаш, словно дразня ими. Еще немного и я буду готова отплясывать перед ним, как шпиц на задних лапках. — И постарайся за ночь весь карандаш не сточить об блокнот, — хохотнул он, наконец, отдав мне в руки, наверное, мою самую большую и желанную награду за эти дни.

— Спасибо!

Прижав блокнот к груди, я не знала, как ещё можно отблагодарить Петра. Поэтому несколько секунд мы просто, улыбаясь, смотрели друг другу в глаза.

— Попозировать? — спросил вдруг мужчина. — А то я могу, — продемонстрировал он бицепс. — Смотри, какой красивый.

— Не нужно, — хохотнула я. — Трусы у вас, кстати, ничего такие. Носорог — вообще классный.

— Носорог? — нахмурился мужчина и опустил голову, посмотрев на своё причинное место. — Хочешь сказать, что у этого слона хобот маловат? — спросил он, ткнув пальцев в сторону своего паха.

У меня начали гореть уши и щёки. Во-первых, вопрос показался мне очень двусмысленным, а, во-вторых, посмотрев чуть внимательнее туда, куда он показывал, я поняла, что на трусах у него, и правда, запечатлен слон, а хобот его…

Мамочки!

— Спокойной ночи, Пётр, — быстро протараторила я и поспешила скрыться в своей комнате.

— Подъём!

Громоподобный стук в дверь вынудил меня проснуться и потеряться в пространстве. С приездом в этот дом я открыла в себе супер способность вырубаться буквально за минуту. Дома на то, чтобы уснуть, у меня могло уйти несколько часов, во время которых я, либо, залипала в интернете, либо рисовала.

В руке всё ещё был зажат карандаш, а под ним лежал блокнот. До вчерашнего вечера я была уверена, что как только мне в руку попадет карандаш и лист бумаги, я нарисую всё, что видела. Но, в итоге, ничего, кроме рук, мнущих тесто, мне на ум не пришло. Да и тут линии вышли неточными, и застывший в моей голове кадр никак не переходил в нужном мне виде на бумагу.

Лопата конского дерьма уничтожила мой навык, который я так и не довела до таланта? Прискорбно, если так.

Вниз я спустилась, прижимая блокнот к груди. Запах свежего хлеба уже, похоже, привычно возбудил бурное слюноотделение.

— Блять, — вздрогнул Пётр, отвлекшись от теста. — Я тебе точно колокольчик на шею повешу.

— Поры бы уже привыкнуть, что вы теперь в доме не один.

Пётр молча проследил за тем, как я села на стул и вопросительно глянул на блокнот, прижатый к моей груди.

— Ты хоть спала сегодня? А карандаш где? Стёрла на радостях?

— Вот, — достала я карандаш, который служил закладкой в блокноте. — И вот список того, что мне нужно купить. И ещё…

— Ну, ты не наглей, — Пётр возмущенно вскинул брови. — Я хоть и подобрел, но не настолько, чтобы ты обнаглела.

— Нет. Я хотела спросить, есть ли у вас где-нибудь поблизости магазин вещей? В тех вещах, которые я привезла с собой, неудобно делать всё то, о чем вы меня просите.

— Дай-ка мне карандаш, — Пётр протянул мне руку, пальцы и ладонь которой были в муке. Взяв карандаш, он начал крутить его в пальцах и внимательно разглядывать. — Это ты им мозги у себя наковыряла? Полезная вещь, однако, — хмыкнул он, не скрывая ехидной улыбочки.

— Очень смешно, — цокнула я. — Ну, так что? Есть магазин или нет?

— Есть. На днях свожу. Сегодня мне точно некогда.

— Может, меня Банзар свозит?

— На чём? На коне, корове, петухе?

— Ну, вы же даёте ему машину. «Уазик», — зачем-то указала я себе за плечо, будто этот тарахтяще-скрипучий монстр был за моей спиной.

— Как даю, так и забираю. Это моя рабочая машина. Сказал, что на днях свожу, значит свожу. Если совсем нечего надеть, могу дать тебе что-нибудь из своего.

— Не настолько нечего, — скуксилась я.

Положила блокнот на стол. Пётр отвлекся от теста и подхватил блокнот пальцами.

— Ты рисовала?

— А кто еще?

— Хм… — Пётр задумчиво разглядывал рисунок несколько секунд. В одной руке держал блокнот, а другую положил на тесто, вяло его разминая. — Если ты пыталась нарисовать мои руки, то допустила несколько неточностей.

— А в целом как? Понравилось?

Я даже слегка подалась вперед, чтобы услышать вердикт. Хотя, обычно, моё окружение характеризует результат моего творчества одним ненавистным мне словом — «нормально». Вряд ли, у Петра будут какие-то другие эпитеты на этот счёт.

— Смотри, — сказал Пётр и вдруг показал мне средний палец, едва не ткнув мне им в нос. — Что видишь?

— Что вы охренели и давно не получали по морде?

Пришлось чуть отклониться в сторону, чтобы заглянуть в голубые глаза, которые смотрели на меня с учительской серьёзностью и лёгкой насмешкой.

— И это тоже, — кивнул он одобрительно. — Видишь, шрам вдоль всего пальца?

Чуть сощурившись, я пригляделась к его среднему пальцу и поняла, что вижу белесый шрам по всей его длине.

— Вижу. Откуда он у вас?

— По молодости пихал пальцы, куда не надо, — хохотнул Пётр. — Пёс бродячий цапнул, когда я мелкий был. Хотел, наверное, руку оттяпать, но я дёрнул этой рукой резко вверх, и пёс только клыком мне этот палец пропороть успел.

— И после этого вы не начали бояться собак?

— Только мелких. Как тот пиздюк, который меня цапнул.

— То есть Беляш вызывает у вас страх и ужас? — лукаво улыбнулась я.

— Твой пердушонок вызывает у меня только желание проветрить после него помещение или кинуть его в силосную яму.

— А мне вот ваша Найда нравится.

— Ещё бы, — фыркнул Пётр самоуверенно и положил передо мной блокнот. — Это же Найда. Завтракать будешь или у тебя опять сеанс экзорцизма перед крыльцом?

— Йога. Вы не хотите присоединиться?

— Я ещё пока в своём уме. Иди зашнуруйся, да завтракать. Работа не ждёт.

— А это? — придвинула я к нему список.

— Позже наберу Алёну. Она всё купит.

— Алёну?

— Алёну, — кивнул Пётр, но никаких пояснений касаемо неизвестной мне Алёны давать не собирался.

На улице расстелила коврик, согнала с него Беляша. Расправила углы, согнала с него Найду. Села в начальную позицию и согнала обоих. Едва каждая мышца моего тела начала мной ощущаться, как на крыльцо вышел Пётр со своей кружковедром с кофе и, скептически подняв бровь, начал наблюдать за мной и псами.

— Присоединяйтесь, — сказала я не для того, чтобы он составил мне компанию, а для того, чтобы испугался моего предложения, свалил и не стоял над душой.

— У меня своя утренняя разминка.

— И какая же?

— Я приседаю. Один раз, но очень мощно. Килограмма на два точно легче становлюсь после этого.

— Это как?

— На унитаз, — Пётр улыбнулся уголком губ и тут же перевел улыбающийся взгляд от меня на забор, за которым стояла вчерашняя ранняя пташка.

— Доброе утро, Петь! — бодро отреагировала на то, что её, наконец, заметили, любительница соли со слипшимися ресницами.

— Здравствуй, Наташ, — скупо кивнул ей в ответ Пётр.

Мне «доброе утро», разумеется, никто не сказал. Меня, вообще, предпочли тупо проигнорировать?

— А я к тебе снова за солью, сосед, — совершенно неуместно хохотнула женщина, поправив на плечах воланы, сегодня, голубого платья.

— А со вчерашним килограммом соли что? Уже слизали? — вопросила я, делая вид, что разминаю плечи, как при обычной утренней зарядке.

Женщина сверкнула на меня разъяренным взглядом, хапнула открывшимся ртом воздуха, чтобы что-то сказать мне, но, посмотрев на Петра за моей спиной, предпочла отыграть роль милой добросердечной соседки, которой не жалко за хорошей солью пройти лесом-полем.

— Огурцы вчера вечером малосольные сделала, представляешь, Петь. А сейчас утром хватилась, и даже яйца к завтраку посыпать нечем.

— Глотали бы несолёные. Так даже полезнее, — теперь я специально ее поддевала, потому что меня тоже неслабо задел факт того, что меня намеренно игнорируют. Я стою прямо перед ней, а она будто сквозь меня смотрит, замечая только Петра.

— Проходи, Натах, — просто сказал Пётр. Его радушию можно только позавидовать или покрутить у виска. Неужели ему по приколу такая женская назойливость? Это же ужасно, как со стороны, так и снаружи.

Натаха — гвоздь ей в ляху — гордо тряхнув накрученными локонами, вошла во двор Петра и гордо протопала мимо меня. Я не удивилась бы, покажи она мне средний палец.

— Васька, — обратился вдруг подошедший ко мне Пётр, когда Наталья вошла в дом. — На должность злой суки я брал только Найду. Не забирай у собаки хлеб.

В голубых глазах искрилось веселье.

— Вы много хлеба печете, Педро… Всем достанется.

Йога сегодня вышла напряженной, потому что идиотский смех этой Наташи, доносящийся из дома, раздражал и выбивал из колеи. Нахрена так ржать? Ты же не на концерте в огромном зале, объект твоего обожания, наверняка, сидит напротив и хлебает кофе из своего ведра. Смейся тихо, но звонка, а еще лучше — мило улыбайся, вместо того, чтобы пародировать лошадь.

Я пыталась свернуть свой коврик для йоги, периодически сгоняя с него Беляша или вырывая его из загребущей пасточки Найды. Из дома вышла Наталья, неся в руке пачку соли так, будто ей подарили букет шикарных цветов. Следом за ней шёл Пётр, а я на секунду задалась вопросом, почему он без футболки. Встречал же он любительницу соли в футболке, если я не ошибаюсь.

И тут фантазия щедро подкинула мне варианты того, чем эти двое могли заниматься в доме почти полчаса.

Фу!

Только почему она смеялась? У Петра там щекотун? Значит, хобот у слоника, действительно, маловат?

— А ты болеешь, что ли, чем? Утром и вечером тут гнёшься? — вдруг бестактно вопросила Наталья, остановившись рядом со мной. Беляш, к сожалению, не стал на неё лаять, потому что пытался отдышаться после только что завершившейся пробежки за Найдой.

— Я занимаюсь йогой. Полезно для здоровья и фигуры.

— Ну, да, — протянула женщина, оценивающе оглядев мою фигуру в шортах и майке. — Тебе лишним не будет.

Я тут же бросила возмущенный взгляд на Петра, застывшего в дверном проёме, и поняла, что вмешиваться он не собирается. Более того, происходящее его забавляло.

— Вы меня тоже простите за бестактный вопрос, Наталья, — улыбнулась я достаточно мило. — Всё хочу спросить: а на вашем сроки беременности много соли — не слишком вредно для малыша?

Наталья открыла свой рот и тут же его захлопнула, глянув краем глаза в сторону Петра. Затем взяла себя в руки и тоже натянуто улыбнулась мне.

— Я своё, деточка, уже родила. А всё, что у меня есть сейчас — аппетитная фигура, — погладила она себя по груди, животу и оставила ладонь на бедре. — На зависть бабам, на радость мужикам.

Боже! Мне бы такое самомнение.

— Но вы, всё равно, на соль не налегали бы, Наталья. Вредно это. Чревато последствиями. И, кстати, вы не вернули банку с прошлого раза.

— Ой, Петь! — театрально сложила она руки на груди вместе с пачкой соли. — Представляешь, забыла! Завтра занесу, Петь. Обязательно.

— Можете не утруждаться. Хотите, я с вами до вашего дома схожу? Мне, как раз, нужно выполнять ежедневную норму в десять тысяч шагов, — хлопала я милейше ресничками.

— Не нужно со мной идти, — холодно бросила Наталья. — Сказала же, что сама завтра принесу банку. Значит, принесу.

— Ну, как хотите, — пожала я плечами и многозначительно посмотрела в сторону калитки. — Всего доброго.

— Увидимся, Петь, — кокетливо произнесла Наталья и, виляя задницей, пошла вон с территории двора.

— Собирайся, — сказал Пётр, когда я поднялась на крыльцо. — На конюшню сегодня поедешь.

— Да за что?! — выпучила я глаза.

— За работу, Вась. За работу надо браться.

— Почему в конюшне? Я не хочу опять таскать это дерьмо. Второй раз я не выдержу!

— Тебя никто и не просит дерьмо таскать. Для этого есть другие люди, которые делают это более охотно и за деньги. А ты сегодня будешь помогать мне чистить лошадей. Так что собирайся. В темпе.

— Чистить лошадей? — паника накрыла меня с головой. — Можно я лучше их дерьмо буду чистить?

— Боишься? — медные брови Петра взметнулись к челке.

— Адски.

— Со страхами надо бороться, Васька. Иначе хрен ты станешь взрослой. И десять тысяч шагов сегодня я тебе гарантирую.

— Тогда и нашатырь мне тоже гарантируйте.

Уже на подъезде к конюшням от нервов и напряжения я была готова задницей сжевать сиденье «уазика». Мне было настолько страшно перед предстоящей чисткой лошадей, что я не замечала даже вони внутри машины, полностью сосредоточившись на том, что у меня вспотели ладони и начало крутить живот.

Ещё и месячные со дня на день начнутся. Всё против меня.

Одному только Петру всё было по барабану. Сидит, блин, король Бруталии, и никаких у него волнений и переживаний нет.

— Выгружайся, — бросил он строго, когда машина остановилась перед конюшнями, а я не шевельнулась. — В темпе, Вась.

— А хотите я извинюсь перед вашей Натахой и больше никогда не буду ей грубить? Только отвезите меня лучше на ферму. Или домой. Обещаю, что готовить не буду.

— Моей Натахой? — фыркнул Пётр, вскинув брови. — Сплюнь. И выходи. Торг не прокатит. Сказал, что будешь чистить коней, значит будешь чистить коней. Давай, — мотнул он головой в направлении, в котором я несмело вышла из машины.

Войдя в конюшню, кивком головы поздоровалась с мужчинами, которые отвлеклись от тачек с конским дерьмом, чтобы поздороваться со своим начальником.

Пётр задал им рабочие вопросы, в которых я ничего не смыслила и, получив ответы, повёл меня в сторону поля, где паслись лошади. Вывел меня почти на середину зеленого пространства, где укрыться-то было негде и щедро сказал:

— Выбирай, кого чистить будешь.

— Никого. Они чистые, — ответила я торопливо и спряталась за спину Петра, когда он коротко свистнул, и все лошади, как под гипнозом, пошли к нему. — Зачем вы их позвали?

— Чтоб тебе лучше видно было, что нифига они не чистые.

— Мамочки! — сердце упало в сапоги, за которым мы с Петром предварительно заехали на ферму. Чем ближе был топот копыт и фырканье, тем меньше я помнила о личных границах каждого человека, просто вцепившись двумя кулаками в ткань футболки на спине Петра.

— Не смеши, — хохотнул мужчина. — Ты вчера корову за сиськи дёргала, а сегодня боишься по коню щёткой пройтись?

— Коровы не такие резкие и бодрые, как ваши кони. И, к тому же, корова, которую я доила, была привязана. А эти ваши кони носятся тут, как щенки. Их слишком много и они большие.

— Лексус, иди сюда, пиздюк! — громко подозвал Пётр к себе коня, а я еще сильнее вцепилась в его футболку и прижалась лбом между лопатками.

— Я сейчас описаюсь. Серьёзно, — пищала я тихо.

— Не ссы. Ошпаришь ещё, — тихо бросил мне Пётр и по движение мышц на его спине я поняла, что он поднял руки. — Здорово, малой! Как сам? Соскучился, жучара? Соскучился!

Пётр слегка пошатнулся, и я вместе с ним. Несмело подняв голову и посмотрев над широким плечом, я поняла, что Пётр обнимает коня за голову и похлопывает по его шее ладонью. Но самое ужасное и в то же время прекрасное для меня — это то, что я увидела своё отражение в глазу коня. В голубом глазу! Разве у коней они бывают голубыми? Да еще такими яркими, как небо?

Это что-то невероятное! Я как завороженная смотрела на этого коня, кажется, совершенно забыв о своём страхе. Черный, с белым пятном вдоль морды ото лба до носа. Длинная грива почти перекрывала ему глаз, и этот кадр, кажется, навсегда останется в моей памяти, как одно из самых ярких воспоминаний о месяце, проведенном в деревне.

— Погладь, — предложил Пётр, продолжая сам наглаживать своего коня.

— Нет. Боюсь, — ответила я честно, но поймала себя на мысли, что хочу прикоснуться к этому коню хотя бы пальцем, просто чтобы убрать челку от его глаза.

— Пошли, Лексус. Тебя ждут спа, сра и тому подобное.

Пётр спокойно развернулся и пошёл в сторону конюшен. Я ни на секунду не выпустила из рук его футболку, чувствуя и слыша, как за нами пошёл весь табун во главе с Лексусом.

— Ну, присосалась, — недовольно буркнул Пётр и с некоторым усилием отодрал меня от своей футболки, оставив стоять в углу у больших ворот конюшни. — Сейчас я почищу Лексусу копыта, заведу его на развязки, и потом ты будешь его чистить.

— Нет.

— Засыхи ответ.

Перед тем, как завести коня в конюшню, Пётр взял небольшую щетку, с одной стороны которой была небольшая черная щетина, а с другой — металлический крюк. Что-то наговаривая коню, подошёл к его ноге и погладил от колена вниз, на что конь отреагировал поднятием и сгибом конечности.

Он серьёзно сам подставляет копыта для чистки и даже не сопротивляется? Или всё дело в том, что в ласковый мат Петра запрятано какое-то гипнотическое заклинание?

Закончив со всеми четырьмя копытами, Пётр подвел коня ближе к центру коридора и, продолжая что-то ему наговаривать, надел на его голову ремешки, что-то вставив в его пасть, на что конь фыркнул, топнул, но более не сопротивлялся.

— Это узда, — сказал, похоже, обращаясь ко мне, Пётр. После того, как с, как выяснилось, уздой, а не просто ремешками, было покончено, Пётр привязал коня двумя другими ремешками, как он это назвал, — на развязки. — Иди сюда, — кивнул он головой в сторону Лексуса.

— Господи! — выдохнула я тихо, с опаской подходя к коню и Петру.

— Сначала задобри его. Намекни на добрые намерения, — Пётр положил на мою ладонь яблоко и мягко подтолкнул к Лексусу.

— Я не поднесу свою руку к его пасти. А если он мне что-нибудь откусит? Видите, какие у него зубы?

А Лексус тем временем будто специально мне их демонстрировал, поднимая верхнюю губу.

— Это я тебе что-нибудь откушу, если ты продолжишь задерживать процесс. Дай Лексусу яблоко. Чем дольше он ждёт, тем больше начинает нервничать.

— Я боюсь, — стояла я упорно на своём.

— Твою мать, — устало выдохнул Пётр. — Иди сюда, — махнул он рукой, подозвав меня поближе к себе. И Лексусу. По полшажочка и подходила к ним, с опаской глядя на коня, качающего головой. — Встань так, — Пётр, будто так и надо и ему можно, обхватил мою талию рукой, развернул меня лицом к коню и прижал меня к своему торсу спиной. — Давай. Клади руку с яблоком на мою ладонью, ссыкунья, — я покорно и молча сделала, как он сказал, пропустив мимо ушей оскорбление. — Вот так. А теперь раскрой ладонь и покажи Лексусу яблоко. Только пальцы подальше отогни, чтобы он и их не сожрал.

Едва я раскрыла ладонь, как Лексус тут же опустил морду и несколько неуклюже уткнулся мне сначала в кисть шершавой губой и носом, а затем нащупал яблоко, выпустив при этом язык.

Сдерживая писк, рвущий меня изнутри, я зажмурила глаза и резко развернулась к Петру, снова вцепившись в его футболку, в этот раз спереди. Стискивая зубы и футболку, я ждала, когда конь заберет уже яблоко и перестанет утыкаться мне в руку.

Утыкаясь в плечо Петра лбом, чувствуя его руку на своей талии, я понимала, что он тихо надо мной посмеивается. Но мне было плевать. Я вдыхала запах его геля для душа «Свежесть севера» — с недавних пор я точно знаю этот запах — и понимала, что меня это успокаивает, хотя внутренняя истеричка так не считала. И где-то внутри я всё ещё билась в конвульсиях страха и ужаса, в то время как внешне просто напоминала заставшую статую.

— Слышишь хруст? — спросил Пётр тихо, шевеля губами возле моего уха.

— Угу.

— Твои пальцы дожевывает.

К счастью, мои пальцы остались при мне. И с помощью них я даже держала щётку. Две щётки — жесткую и мягкую.

Вообще, за Лексусом, оказывается, ухаживают лучше, чем я могла себе представить. Я думала, их просто обмахивают от пыли и мелкого мусора, но оказалось, что у него есть даже свой кондиционер для гривы, чёлки и хвоста.

— Почеши ему шею. Просит же, — указал мне Пётр на Лексуса, который покачивал головой в мою сторону.

— У меня он ничего не просил, — произнесла я тихо, но теперь уже сама без помощи Петра подошла к коню и начала чесать его вдоль шеи, как учил Пётр.

Лексус, кажется, был счастлив, что его прихоти исполняются. Да и сама я, хоть и боялась до ужаса, боясь рядом с ним даже моргать, но, всё же, была в восторге от того, насколько близко нахожусь к настоящему живому коню и даже позволяю себе иногда его гладить.

— Хороший мальчик. Красивый, умный, — наговаривала я ему, натирая его мордашку мягкой щеткой.

— Вокруг глаз аккуратно. Уши лучше вообще не трогай, — строго бросал стоящий рядом Пётр. — А теперь возьми голубую тряпку, намочи её в ведре и протри Лексусу морду. Вокруг глаз и ушей особо тщательно.

— А вы что будете делать?

— Смотреть, можно ли тебе доверить остальных коней. Лексус у нас работает с детьми. Он один из самых спокойных и уравновешенных, если ты его выведешь, то я буду знать, что в конюшне тебя можно подпускать только к дерьму, а не к лошадям.

— С детьми? — нахмурилась я. — В смысле?

— В смысле, он и несколько других лошадей обучены работать с детьми с ограниченными возможностями. Иппотерапия. Слышала что-нибудь об этом? — молча киваю. — Не смотри так. Не я их обучил. Для этого есть специалисты, которые здесь регулярно ошиваются. Я лишь предоставляю коней, конюшню, территорию и обслуживающий персонал. Большинство коней обучены всему с рождения.

— Вау, — выдохнула я и пошла мочить в ведре тряпку, как было велено. — А по вам и не скажешь, что вы добряк.

— Я и не добряк. Я бизнесмен.

— Вы берете деньги с больных детей?

Градус «вау» стремительно начал понижаться.

— Я беру деньги только с богатых долбоёбов, которые приезжают сюда, чтобы отбить копчик и пофоткаться на фоне лошадиной морды.

Ладно. Градус «вау» вернулся на начальную позицию и даже чуть выше.

— А вы… молодец.

— Ну, не тужься. Похвала у тебя выходит хреново, — поморщился Пётр с лёгкой улыбкой в уголках глаз.

— А оскорбления?

— А за оскорбления я и пиздов могу тебе дать.

— Я их, пожалуй, не возьму, — улыбнулась я и подошла к Лексусу. Предварительно показала ему тряпку и получив молчаливое согласие в виде жеста головы, похожего на кивок, начала натирать его мордочку, уделяя особое внимание озвученным Петром зонам. — Молодец, мальчик. Красавчик мой! — наговаривал я ему вполголоса.

Лексус сначала стоял и терпеливо ждал, когда я закончу процедуру, а потом ткнулся мордой мне в плечо, а затем, закинул мордашку за плечо. Я испугалась и застыла.

— Да не ссы ты. Обниматься он так просит. Обними за шею и похлопай.

— Да ты ж мой любвеобильный, — хохотнула я тихо и обняла коня за шею, чувствую тепло его кожи и твердость слегка напрягающихся мышц под ней. — Всё. Я в тебе влюбилась, Лексус. Заберу тебя с собой в город. Хочешь?

— А пердушонка своего куда? Я его в тайгу выгоню, если что. Учти.

— Тоже заберу. И Найду вашу. Вас, всё равно, дома целыми днями не бывает, а ей скучно. Дефицит внимания, опять же… жалко собачку, — вытянула я нижнюю губу, состроив жалобную рожицу.

— Заберёт она, — фыркнул Пётр, слегка закатив глаза. — Теперь жёлтую тряпку бери и мочи.

Я сделала, как было велено и вернулась к коню.

— А ею что протирать?

— Гениталии и жопу.

Мои глаза расширились. Паника и отвращение подкатили к горлу.

— Не-а, — мотнула я отрицательно головой.

— Да, — кивнул Пётр. — И сзади не заходи коню. Зашибёт. А мне тебя ещё папеньке надо будет вернуть. Желательно целую и живую.

— Господи, — выдохнула я сокрушенно. — Лексус, прости, если что-то будет не так. Я в первый раз…

— Только ты ласково ему стручок натирай. Следи за реакцией: чтобы не дёргался, не топтался на месте. Давай-давай. Нам с тобой ещё целый табун почистить надо. Днём люди приедут.

— Мать моя… — шумно выдохнув, я начала… «натирать стручок». Краснела, бледнела, но терла всю генитальную область коня.

— Что? — хохотнул Пётр. — Передумала забирать его с собой?

— Знаете, что-то как-то перехотелось, — морщилась я, поглядывая в голубой глаз коня, который следил за моими действиями очень внимательно.

— Ну, ты сильно-то не увлекайся. А-то Лексусу на тебе жениться придётся. Теперь натри ему жопу, а потом почеши гриву с челкой и хвостом. Кондёр, поди, уже подействовал.

— А как чесать?

— Как себя чешешь, так и его чеши. У тебя, как раз, опыт в этом деле большой, — глянул Пётр на мою косу на плече.

— Ну, хоть в какой-то сфере у меня имеется опыт, — гордо запрокинула я голову и пафосно смахнула косу с плеча.

«Дорогой дневник, мне не подобрать слов, чтобы описать боль и унижение, которые я испытала сегодня»… намыв шесть «стручков».

Очень хотелось забиться в угол конюшни, обнять свои колени и просидеть там пару часов, бессмысленно покачиваясь из стороны в сторону.

Мы вдвоём с Петром почистили всех лошадей. Он их заводил, привязывал, и мы чистили. Причём помог он мне только с Лексусом, а вот остальных чистила я сама. К счастью, сам Пётр далеко не ушёл и привязывал своих лошадей рядом с моими, благодаря чему я могла подглядывать за ним, чтобы не забыть всю последовательность чистки лошадей, коней и их, прости Господи, стручков.

Мимо нас сновали и другие работники, но они занимались только тем, что убирали дерьмо, мыли стойла и стелили лошадям новые соломенные подстилки. В общем, делали всё то, чему я научилась в первый день пребывания в этой деревне. И, наверное, могу даже похвастаться этим. Правда, не знаю, в каких кругах я смогу этим похвастаться так, чтобы на лицах людей не проявилось отвращение ко всей моей натуре.

После чистки Пётр разделил лошадей, уведя Лексуса, Ладу и Сеню в отдельный ангар, которым, как выяснилось, был специально построенный манеж для лечебной верховой езда. Банзар меня в него не водил. Наверное, потому что там могли находиться только профессионалы, вроде тех, что сейчас готовили лошадей, надевая на них сбруи и накидывая что-то на их спины. Возможно, конечно, это седла, но больше похоже на одеяла.

Люди в одинаковых одеждах водили коней вокруг себя, придерживая за веревки. В своих жилетках и шлемах они выглядели очень забавно, но куда интереснее было наблюдать за тем, как она четко и коротко отдавали команды лошадям, чередуя их с ласковыми словами, на которые животные тоже реагировали.

Я немного приревновала Лексуса. Он обнимался со всеми. Я думала, это я особенная, но оказалось, что это он просто очень тактильный.

Ну, и ладно. Буду любить теперь только его папу — Сеню. Рыжий, будто шоколадного цвета, конь со светлой гривой и такими же яркими голубыми глазами казался очень гордым и безучастным, но, когда я его чистила и обнимала, он очень охотно реагировал на мою ласку. И так хорошо и спокойно становилось, стоило только прижаться лбом к его лбу с белым пятном, что я несколько раз получая от Петра нагоняя за то, что стою без дела и меня «взяли сюда не для того, чтобы коней тискать». Но Сеня был слишком хорош и, как выяснилось, был первым конём, который появился у Петра.

Сам Пётр, кстати, даже сейчас, пока коней готовят к занятиям, не отходит от Сени и сам его регулярно тискает и обнимает за голову, пока о чем-то разговаривает с командой специалистов реабилитологов.

Через часа полтора, когда мне уже надоело сидеть и смотреть на то, как кони ходят по кругу, я взглядом начала искать себе занятие и сто тысяч раз пожалела о том, что не взяла с собой блокнот и карандаш. Очень хотелось зарисовать хоть что-нибудь. Хоть волосок, хоть гриву.

— Понял. Выхожу, — с лёгкой улыбкой бросил Пётр в динамик телефона, проходя мимо меня.

Я рефлекторно поплелась за ним на тот случай, если найдется работа поинтереснее, чем просто смотреть в одну точку.

Мы вышли из манежа, прошли по широкой, ровной, асфальтированной дороге и вышли к воротам, к которым подъехал минивэн. За рулём сидела весьма привлекательная брюнетка в солнцезащитных очках, скрывающих половину лица. Припарковав машину так, чтобы боковая дверца была ближе к воротам, женщина вышла из машины. Поправила черное слегка вьющееся безупречное каре и, обольстительно улыбнувшись Петру, подошло к нему очень близко и, потянувшись, нежно чмокнула в бородатую щёку.

А он не поморщился, не отпрянул и не построил из себя важного индюка. Наоборот, он ее даже слегка приобнял за тонкую талию.

— Привет, Петь, — произнесла женщина красивым голосом и сдвинула очки на макушку, посмотрев на меня карими глазами без слипшихся ресниц. — Здравствуйте, — слегка кивнула она, обратившись ко мне. Просто соблюла приличия и вновь обратила всё своё внимание на Петра.

— Здравствуйте, — ответила я ей на автомате.

Мисс Безупречность: маникюр, ухоженная кожа, прическа, брючный зеленый костюм на стройном теле, лоферы… Она явно была ровесницей Петра, но выглядела так, как я мечтала бы выглядеть в свои двадцать. Таких женщин я мысленно называла нестареющими сухоцветами. В их теле не было ни капли жиринки. Груди там, правда, тоже не было, но наличие пышной груди точно испортило бы столь изящный утонченный цветок. Тонкие кисти, длинные красивые пальцы, на которых отлично смотрелось бы обилие колец. Хотя, у этой женщины колец не было, но золотые часы на ее запястье выглядели на ней так, будто она с ними родилась.

Эта женщина была красива. Очень. И умела себя держать.

В разговоре с Петром она избегала излишней жестикуляции. Внимательно слушала, что он говорил и мягко кивала, когда нужно. Женщина-такт, женщина-воспитание. Когда вырасту, хочу быть такой же.

Показать бы её Натахе, чтобы та солью вместе с банкой подавилась…

— Это та самая твоя новая помощница? — мило улыбнулась женщина, глядя на меня.

— Она, — почти безнадежно выдохнул Пётр.

Ещё бы глаза закатил.

— Приятно познакомиться, Василиса, — женщина вдруг протянула мне руку. Когда она подошла ближе, я почувствовала тонкий аромат её парфюма. Боже! У неё нет изъянов. Ведьма. — А я Алёна.

Алёна? Кажется, о какой-то Алёне Пётр сегодня утром говорил.

— Приятно познакомиться, — улыбнулась я ей в ответ, но протянутую мне руку пожимать не спешила. — Я бы пожала вам руку, но я буквально только что чистила коней… не в лучших их местах, — поджала я губы.

— Ничего, — хохотнула она. — Я тоже этим иногда занимаюсь. Так что ничего страшного. Будем знакомы, — и она, всё же, пожала мою руку, не проявив ни капли брезгливости или отвращения.

Мисс Безупречность моет коней?! Я напишу с неё икону и буду на неё молиться.

— Ах, да! — спохватилась Алёна и подошла к машине с пассажирской стороны и сказала кому-то в салоне. — А вы чего застеснялись-то? Выходите, мои хорошие. Выходите. Вас уже ждут, — сказав это Алёна взяла с пассажирского кресла большой бумажный пакет и отдала его мне. — Купила всё по списку. Пришлось, конечно, побегать. Но здесь всё. Чек, Петь, тоже. Как ты и просил.

— Угу, — кивнул он и сам нырнул своей ручищей в пакет, принадлежащий мне. Вынул из него чек и, не показав мне, запрятал его в карман своих джинсов.

— Спасибо, Алёна, — улыбнулась я женщине и обратила внимание на то, как плавно отъехала дверца минивэна, и из машины вышел мужчина с мальчиком лет семи на руках, а за ним женщина, которая очень ловко разложила инвалидную коляску, в которую этого мальчика заботливо усадили.

Пётр и Алёна, не мешкая и не сговариваясь, подошли к минивэну и помогли выйти из него девочке, которой на вид было лет пятнадцать. Она очень плохо держалась на ногах и явно нуждалась в помощи, которую ей любезно оказал Пётр, придерживая за руки, пока Алёна о чем-то разговаривала и помогала выбраться из машины какой-то женщине. Очевидно, маме этой девочки.

А я стояла в стороне с пакетом принадлежностей для рисования и не знала, куда себя приткнуть и чем всем им можно помочь. И пусть они отлично справлялись сами, направляясь в сторону манежа, но я чувствовала себя неловко и лишней.

И снова я осталась стоять в стороне, пока родители детей и Пётр с Алёной помогали детям надеть необходимую для начала занятий защиту.

Девочка-подросток скромно улыбалась, принимая помощь взрослых. Тихо отвечала на поставленные вопросы. Мальчик показался мне очень активным, живым и позитивным. Было видно, что ему не терпелось поскорее начать урок, а ещё было понятно, что проблемы со здоровьем у него очень серьёзные. Возможно, ДЦП, но я мог ошибаться.

И глаза обоих ребят загорелись ещё ярче, когда к ним подвели лошадей — Ладу и Лексуса.

Стало понятно, что с Ладой занимается мальчик. Он так её обнял… Руки плохо слушались его, но он приложил максимум усилий, чтобы обнять любимицу. И в этот момент его широкая улыбка обезоружила. Он был по-настоящему счастлив.

Девочка-подросток, ведомая за руку Петром, первая зашла на манеж и звонко хохотнула, когда Лексус, как игривый шкодник, положил свою мордашку ей на плечо и тут же притянул для объятий.

— Привет, Лексус, — говорила ему нежно девочка и поглаживала по темной коже, прикрыв глаза. — Я скучала.

Отложив пакет, я наблюдала за тем, как начались занятия. Как с каждым ребенком занимались индивидуально, разведя их по разные стороны манежа, чтобы друг другу не мешать. У каждого ребенка был свой инструктор-реабилитолог, который не только умело управлял лошадью, удерживая её за поводья, но и помогал ребёнку правильно сидеть в седле. Интересно, что мальчика несколько раз садили в седло спиной вперёд, но он был рад любому контакту с лошадью, обнимая её каждую свободную от упражнений с инструкторами секунду.

И если мальчика сопровождали два инструктора и его отец, то девочку сопровождал только один инструктор, управляющий лошадью. Он говорил ей, как нужно сидеть, когда следует поменять положение, поднять руку или прижаться к Лексусу корпусом, а девочка старательно выполняла всё, что ей говорили.

Наверное, в этот момент внутри меня что-то перевернулось. Словно я поняла, где моё место. Нет, не здесь за забором, а там — с детьми. Я хочу им помогать, хочу тоже вселить им веру в то, что они всё могут и ничего невозможного нет.

Пётр и Алёна оказались по другую сторону манежа и тихо о чем-то разговаривали, даря друг другу лёгкие улыбки.

Вот ей он улыбается в минуту столько раз, сколько мне не улыбнулся за всё время нахождения здесь. А ведь я ничего плохого ему не сделала.

Внезапно рядом со мной раздался всхлип. Повернув голову, я увидела женщину, которая утирала нос и уголки заплаканных глаз белым платком с вышивкой. Она была худой и бледной, но в её глазах, в которых стояли слёзы, всё же был блеск.

— С вами всё хорошо? — спросила я, подойдя чуть ближе.

— Ой, — шумно вздохнула женщина, махнула рукой с платком и попыталась взять себя в руки. — Лучше не придумаешь. Если бы не Пётр Петрович и Алёна Васильевна… не знаю, что тогда было бы. А ты не смотри на мои слёзы. Это я от радости, — улыбнулась она мне и указала рукой на девочку-подростка. — Карина. Моя внучка. После аварии врачи говорили, что она больше никогда не сможет ходить. Сидеть сможет только с помощью обезболивающих. И смотри, — всхлипнула она, улыбнувшись. — Она не просто сидит без таблеток. Она сама ходит. Сама! И руки на себя наложить больше не хочет. И друзья у неё появились. Я пять лет этого ждала, и год назад Пётр предложил нам попробовать иппотерапию. Как же я боялась, — качнула женщина головой. — Я думала, моя внучку затопчут, случайно добьют копытами. Но всё прошло лучше, чем я думала. Карина снова начала улыбаться на первом же занятии. Хотя, там было всего лишь знакомство с лошадьми и инструктаж… Ну, что я тебе рассказываю? Ты, наверное, и сама не хуже меня знаешь Петра, раз с ним работаешь.

— Ну, да, — поджала я губы и поспешила помочь женщине открыть бутылку воды, крышку которой она уже несколько раз пыталась сдвинуть.

— Спасибо, — улыбнулась она.

— Не хотите сесть? — предложила я, указав на скамейки вдоль стены за нашими спинами.

— Нет. Я всё занятие стою здесь. Я хочу видеть чудо каждый раз.

Позже из разговора с мамой мальчика я узнала, что у её сына ДЦП, и около полугода назад он не мог даже сидеть без опоры. Глядя на него сейчас, не скажешь, что у него были с этим проблемы. Он отлично держался в седле. Могу наклонится к Ладе, чтобы обнять её и есть обратно. У него даже упражнение такое было и, судя по всему, оно было его любимым. Сейчас мечта его родителей — чтобы их сын научился ходить. И мне хочется верить в то, что у него получится.

После окончания занятий, когда дети переоделись в свою одежду и попрощались с Лексусом и Ладой, который увели в стойла, бабушка Карины вынула из пакета, принесенного с собой морковь. Килограмма три.

— Пётр Петрович, возьмите, — буквально поймала она куда-то спешащего мужчину.

— Екатерина Михайловна, — вздохнул он недовольно и скрестил руки на груди, явно не собираясь брать у нее морковь. — Сколько раз я вам говорил, что ничего не нужно?

— Но, Пётр Петрович. Не обижайте меня. Разрешите хоть что-нибудь дам вам взамен. Денег вы не берете. Возьмите хоть морковь для лошадей.

— Нет, Екатерина Михайловна, — Пётр был непреклонен. — У моих лошадей есть всё необходимое.

— Ну, что я, зря везла её сюда? Эта морковь домашняя. Я сама её выращивала, никаких пестицидов, Пётр Петрович.

Женщину стало ужасно жалко. А Петру, мать его, Петровичу хотелось затолкать морковь побольше в рот, чтобы перестал обижать женщину.

— Ну, если она домашняя, то можно, — вклинилась я и забрала у женщины пакет с морковью, за что получила убийственный взгляд от Петра, который старательно проигнорировала, улыбаясь женщине. — Но это только в виде исключения, Екатерина Михайловна. У всех наших лошадей особая диета, но, думаю, разок морковью их побаловать можно. Да, Пётр Петрович?

Пётр Петрович вертел мой вопрос. И от злости гудел изнутри как трансформаторная будка.

— Спасибо, мои хорошие! Спасибо! — с большим облегчением выдохнула женщина и быстро и крепко обняла сначала меня, а затем всё ещё крайне недовольного Петра.

— Ну, и на хрена? — спросил он, когда дети и их сопровождающие покинули территорию манежа.

— Вы не берёте с них денег, Пётр — за что я восхищаюсь вами — но вы не даёте этим людям даже отблагодарить вас. Им и так, наверное, каждый раз неловко, а вы какую-то морковку не хотите принять. Один раз можно.

— Алён, — обратился он к женщине, указав на меня взмахом руки.

Под этим жестом явно была замаскирована большая порция матов, которые он, почему-то, сдержал. Ах, да! Потому что рядом находилась мисс Безупречность.

— В чем-то она права, Петь, — легко пожала женщина плечами и мило улыбнулась.

— Вот видите? — вскинула я брови, заглянув в голубые глаза Петра с вызовом. — Я права.

Пётр лишь поджал в ответ губы и, резко развернувшись на месте, почти по-армейски, пошёл в сторону выхода с манежа.

— А морковь куда? — кинула я ему вдогонку.

— Засунь её себе в… — осёкся он, вспомнив, что за ним шла Алёна, а за мной на манеже ещё оставались инструкторы-реабилитологи. — Коням раздай.

Сегодняшний день на манеже перевернул мою жизнь, если не на сто восемьдесят градусов, то на девяносто — точно, заставив задуматься о многом.

Раньше я просто не хотела учиться на бухгалтера, как велел папа, но продолжала учиться, потому что так сложились обстоятельства, а мечта моя затем быстро угасла. Но сейчас, сегодня, воочию увидев, что могут делать люди своими стараниями и большим сердцем, я понимаю, что это то, чего я действительно хочу. И это уже не детская или подростковая мечта, которая так же крепка, как мыльный пузырь. Это то, чего я реально хочу — я хочу видеть, что могу быть полезна людям. Возможно, меня не подпустят к занятиям с детьми, если я не смогу получить должную квалификацию, но зато я точно смогу заниматься лошадьми.

Разве это не прекрасно? Разве не к этому должен стремиться человек — быть человеку человеком, опорой, надеждой и крыльями?

— Ты где летаешь, Васька?

Голос Петра вырвал меня из раздумий, в которых я уже обустраивала свою будущую жизнь и представляла, как классно я выйду из родительского дома, гордо заявив им о том, чего я на самом деле хочу. И как папа будет беспомощно хлопать ртом, как рыба, когда я двину ему крутую речь, в которой отстою свою самостоятельность и право на ту жизнь, которую хочу я.

— Я не летаю, Педро. Я думаю, — мельком взглянула я на мужчину с противоположной стороны стола и снова уткнулась в свою тарелку, по которой продолжила гонять кружок редиски.

— О чем думаешь?

— О том, что вы очень хороший и заботливый человек, Пётр, — сказала я и подняла голову, чтобы посмотреть мужчине в глаза и насладиться тем, как по его бороде потёк чай, которым он поперхнулся, услышав мои слова.

— Ты сегодня с забора на манеже упала, что ли? — Пётр всё пытался откашляться, параллельно с этим, утирая бороду салфеткой.

— Не упала. Просто говорю то, что вижу. А ещё… — подперла я подбородок кулачком и продолжила наслаждаться реакцией мужчины на мои слова. — …вы очень скромный и милый.

— Вась, ты не пугай. К коню сзади подходила? Иди сюда, башку твою посмотрю, — подался он вперед и махнул рукой, чтобы я подошла к нему.

— Вы этими руками солёную рыбу разделывали, а я только что после душа. Так что придётся вам поверить мне на слово, что я в своём уме.

— Если ты в своём уме, то значит, опять придумала новую тактику, как от меня отделаться. Учти, — ткнул он в мою сторону указательным пальцем, напустив на себя строгий вид. — Даже если ты оближешь меня комплиментами, далекими, кстати, от реальности, с ног до головы, я тебя всё равно не трахну, чтобы у тебя был на меня компромат. Твой батя мне в яйца вцепиться, как пиранья, а они мне ещё нужны.

— То есть, вы меня не… не будете трогать только потому, что боитесь моего папу? А если бы не он, вы бы стали меня… трогать? Мне просто любопытно теперь стало. Не подумайте ничего такого.

— Васька, — выронил Пётр угрожающе и смял в ладони салфетку, которой только что отёр руки от соленой рыбы. — Дай-ка я, всё-таки, проверю твою голову. Походу, мы твой мозг в конюшне проебали.

— Вот видите?! — улыбнулась я широко. — Я же говорю, что вы очень милый, добрый и хороший человек. А злитесь вы не по-настоящему. Вы просто стесняетесь и не знаете, как реагировать на благодарность людей. Я вас раскусила, — хитро сощурилась я.

— Васька ты Васька, — выронил Пётр со смешком моё имя и опустил глаза в стол. В рыжеватой бороде мелькнул намёк на улыбку. — Я злюсь не потому, что за этой дивной бородой скрыта кокетка в юбке, которую я пытаюсь спрятать, как считаешь ты. Я злюсь из-за того, что люди думают, что я делаю это ради чего-то: ради них или их благодарности и слёз. Я делаю это, чтобы иметь смысл. Я делаю это для себя. Вот и всё. Для себя. Не для кого-то.

— Не верю, — качнула я головой и снова опустила взгляд в тарелку на кружок редиски. — Если бы вы это делали только ради себя, вы бы принимали любой вид благодарности от людей, а не злились бы. Пусть и нарочито, но всё же. Ещё раз повторюсь — вы хороший человек, Педро Залупин, — улыбнулась я, ехидно глянув на него.

— И, всё-таки, когда-нибудь я дам тебе пиздов, — хохотнул мужчина, выйдя из-за стола. — А теперь писать, какать и спать.

— Я помогу вам убрать со стола.

Взяв пустые тарелки, я понесла их к раковине и оказалась перехвачена.

— Спать иди, помощница. Ты сегодня, походу, уже переработала, — попытался он забрать тарелки из моих рук.

Так я ему их и отдала, ага!

— Ну, перестаньте быть таким хорошим, Пётр, — вытянула я губки, демонстративно умиляясь этим мужчиной. — А-то я всем расскажу, какой вы домашний медвежонок, когда никто не видит.

— Пиздов, Васька? — угрожающе понизил он голос.

— Не возьму, — отчеканила я уверенно и вытянула из его пальцев тарелки, которые сама начала мыть.

Пряча улыбку, иногда через плечо поглядывала на сосредоточенного и в то же время расслабленного Петра, который убирал со стола наш ужин, подавая мне периодически грязную посуду, а Беляшу и Найде на улицу выносил объедки, чередую похвалу с матом.

В очередной раз бросаю взгляд на настенные часы и перевожу взгляд на лестницу.

Испортилась девка — не спускается к завтраку. А я думал, что за неделю она уже привыкла к тому, что утро в деревне начинается рано. Но нет. Хрен там плавал. Босая нога так и не прошлёпала по лестнице вниз, хотя стучал я в её дверь уже почти полчаса назад.

Вынул горячий хлеб из духовки и налил себе кофе. До слуха, наконец, донеслось, что Василиса-сегодня-обнаглевшая соизволила выйти из своей комнаты и спуститься вниз.

И стоило ей появиться передо мной в полный рост, как стало понятно, что что-то с ней не так. вид совершенно нерабочий. Еще и в покрывало завернулась, вместо того, чтобы продолжать принципиально растягивать свои тонкие майки острыми сосками.

— Доброе утро, — буркнула Вася хмуро и плюхнулась на стул.

— Что с тобой? Заболела? Или пытаешься откосить от работы? Не выйдет, Васька.

— Я хочу выходной, — строго произнесла девчонка и подняла на меня потухший взгляд. — Я уже неделю у вас работаю, и не было ещё ни одного выходного. А я, знаете ли, человек. Мне нужен отдых хоть раз в неделю. Хотя бы один день.

— И что? Ты думаешь, коровы, телята или кони ради тебя и твоего отдыха потерпят денёк без еды, воды и ухода? Ну, давай тогда и я тоже сяду дома и нихрена не буду делать. Что я, не человек, что ли?

— Ну, знаете! — голубые глаза в обрамлении темных ресниц возмущенно вспыхнули. — Я в вашей сельхоз машине явно лишний элемент. Вы отлично справлялись без меня столько лет. Думаю, и один день в неделю вы тоже без меня будете справляться. Более того, многие не заметят или даже будут рады, что меня нет. Я, всё равно, для всех, как пятая нога для собаки.

— Что за упаднические настроения, Вась? — поморщился я и вгляделся в девчонку, которая вновь опустила взгляд в пол. — Не ты ли последние дни пританцовывала, напрашиваясь в конюшни?

— Я, — снова подняла она на меня суровый взгляд. — Но это не значит, что я не хочу отдохнуть от всего хотя бы один день. И, вообще, у меня эти дни. И вы обязаны предоставить мне выходные.

— Какие «эти» дни? Будни? Так они у всех сейчас, и никто выходной не клянчит, — троллил я краснеющую Ваську, отлично понимая, что она имела в виду под «этими» днями.

— Вы поняли, что я про… про… — девчонка шумно выдохнула и зажевала нижнюю губу, устремив взгляд в сторону, очевидно, для того, чтобы произнести то самое слово. — Я про менструацию, Пётр. Вы же знаете, что это такое?

— Не знаю. Сейчас Банзай приедет, у него спрошу. Подискутируем, — пришлось спрятать улыбку за ободком кружки, когда Вася впилась в меня устрашающим и в то же время напуганным взглядом. — Шучу я. Расслабься. Но выходной я тебе, всё равно, не дам. Никто из женщин ради «этих»… — подчеркнул я. — …дней не отпрашивается у меня. Значит, работать с ними можно. А тебе — нужно. Или ты забыла, зачем тебя батька в ссылку отправил? Не ты ли должна стать взрослой? Так что по-быстрому делай свою йогу, завтракай, гладь псов и поедем.

— Угу. Конечно, — буркнула себе девчонка под нос и плотнее закуталась в покрывало. — Мне, кстати, даже работать не в чем. Вы обещали свозить меня в какой-нибудь магазин за одеждой, но так и не выполнили своё обещание.

— Петь, доброе утро! — в дверном проёме показалась Натахина голова. Я и Вася синхронно на нее обернулись. — А что это ты сегодня не на балконе или крыльце, как обычно? Случилось чего?

— Эти дни, — вздохнул я устало. — Жарко на улице.

— А я тебе банку, наконец-то, принесла, — показала она мне мою керамическую банку из-под соли, о которой я уже забыл, и вошла в дом, пройдя в кухню. — Совсем о ней забыла, представляешь?

— Мм, — протянул я и проследил взглядом за тем, как Вася молча встала со стула и пошла наверх, не посмотрев и не сказав Натахе вообще ни одного слова.

Значит, всё действительно плохо, если Васька не вступила в деликатный срач с Натахой и лишила меня развлекухи последней недели.

— Твоим хлебом, Петь, на километры вокруг пахнет. Утром просыпаюсь, открываю окно, если ветер принес запах хлеба, то значит ты проснулся, — хохотнула Натаха.

Я не спешил ничего ей отвечать. Колупаясь в своих мыслях, поглядывал на лестницу, ожидая, что Васька спуститься в своих обтягивающих шмотках с ковриком для йоги в руке, но наверху стояла мертвецкая тишина.

— Ладно, Натах, мне на работу собираться пора, — выронил я, кажется, перебив её. Выплеснул недопитый кофе в раковину и сполоснул кружку.

— Ну, тогда встретимся в конторе, — чуть нервно хохотнула Натаха, которой явно не понравилось, что я указал ей на дверь.

Наверное, давно так надо было сделать. Но есть одно «но», до появления Васьки, которая ткнула меня в это носом, я особо не замечал и не заморачивался о том, что Натаха появляется в моём доме не просто так. Да, я не дурак, чтобы не понимать, что она ко мне неровно дышит, но я не акцентировал внимание на том, что дышит она ну уж слишком близко и настойчиво.

Натаха ушла, Беляш выпроводил её хрюлаем, а я поднялся наверх и постучал в закрытую дверь Васькиной комнаты.

— Что? — раздался по ту сторону дверного полотна тихий раздраженный голос.

— Собирайся. В райцентр тебя свожу.

В комнате послышались шаги, приближающиеся к двери, а следом открылась и сама дверь. Вася, насупив брови, заглянула мне в глаза.

— Куда вы меня свозите?

— Ты хотела купить шмоток? Одевайся, поехали.

— Правда? — голубые глаза мгновенно стали казаться ярче. Пухлые губы растянулись в широкой, но не до конца доверяющей мне улыбке. — Не обманываете? А-то я сейчас оденусь, а вы меня на ферму увезёте.

— Одевайся, пока не передумал. Но после обеда, всё равно, пойдёшь на работу. На ферму, кстати. Мне сегодня нужна доярка на вечернюю дойку. И не надо глаза на меня так пучить. Ты уже дёргала сиси-писи. Аппаратом научишься.

— Ну-у… ладно, — выронила Вася, чуть сомневаясь. — Тогда я сейчас быстро оденусь и спущусь.

Быстро — понятие в женском языке далекое от реальности.

Почти сорок пять минут длится женское «быстро».

За это время я успел передумать все способы наказания для Васьки. Приехал Банзай и, пожевывая завтрак, пытался понять, чего я жду, поглядывая то на лестницу, то на наручные часы.

Наконец, Вася соизволила спуститься. В практически незаметных на ноге босоножках, в розовом платье почти до колена, декольте до него же. С белой маленькой сумочкой в руке. Распустила волосы, накрасила губы розовым и, широко улыбаясь, подошла ко мне.

— Я готова. Банзар, привет! — махнула она ему рукой.

— Угу… кхм-кхм, — закашлялся Хуявэй.

Тонкий аромат, исходящий от Васьки, коснулся моего нюха. Не припомню, чтобы от неё так пахло, когда она приехала или после. Похоже, в её чемоданы утрамбован весь её арсенал для создания красоты.

— А что с «этими» днями? Тоналкой замазала?

— Пётр! — шикнула она на меня и осмелела настолько, что двинула сумочкой по бочине, после чего опасливо покосилась на Банзара. — Я потерплю.

— Тогда иди и потерпи у калитки. Я подгоню машину.

— А мы не на «уазике» поедем?

— В райцентр-то? — вскинул я брови. — Мне моя жопа ещё пригодится.

— Хорошо, — хмыкнула девчонка и поправила водопад русых волос, убрав их с плеча. Стуча каблучками, вышла из дома к калитке.

Отведя взгляд от её силуэта, я посмотрел на Банзая, который пялился ничуть не меньше, чем я.

Взяв пучок петрушки со стола, я чапалахнул ему по затылку.

— Муха, — подмигнул я.

— Понял, — кивнул Банзай и уставился в стакан с молоком.

Солнце сегодня припекало с самого утра. На часах всего восемь, а Беляш и Найда уже запрятались под кустами смородины, высунув языки.

Ожидая, когда Пётр подъедет к калитке, я подлила псам свежей холодной воды. Банзар пообещал кормит их сегодня жидкой лёгкой пищей, чтобы братьям нашим меньшим не стало плохо на такой жаре.

Подперев плечом столб, на которую крепилась калитка, я приходила к выводу, что кое-кто мне мстит за долгие сборы. Иначе, где его носит.

Но через несколько минут из одноэтажного здания на углу участка Петра выехал большой чёрный внедорожник. Лексус. Ну, конечно. Можно было бы и догадаться.

Припарковавшись рядом со мной, Пётр опустил стекло и кивком указал на пассажирское кресло рядом с собой.

— Пристегнись, — выронил он, ожидая, когда я вскарабкаюсь в его здоровенную машину.

Я послушно пристегнулась и блаженно выдохнула. В салоне оказалось гораздо прохладнее, чем на улице. Работал кондиционер. Кондиционер! Боже! Всего за неделю езды в «уазике» я успела забыть, что кондиционер — это не опущенное стекло у дверцы и высунутая на улицу голова.

Кто бы мог подумать, что цивилизация пряталась так близко?

Мы ехали по знакомому мне маршруту и — о, чудо! — меня не мотало из стороны в сторону по салону. Комфорт и мягкость. Класс. На считая того, что я начала подозревать, что Пётр, всё же, не сдержит своё слово и прямо сейчас закинет меня на ферму, к которой мы подъезжали.

— Не ссы. Нам дальше, — хмыкнул он, словно прочитав мои мысли.

Дважды просить меня не надо. Не ссать, так не ссать. Благо, мимо фермы мы уже проехали и двигались сейчас уже по незнакомой мне дороге, въезжая в деревню, большинство домов, в которой выглядели нежилыми. Но на улицах здесь бегали дети в сланцах и махали рукой машине, которую, похоже, узнали.

— Дядя Петя! — крикнул какой-то малый на велосипеде совсем рядом и помахал ручкой, на что Пётр коротко ему посигналил.

— Прямо по дороге, пиздюк, — недовольно буркнул Пётр, но улыбку в уголке рта не утаил.

— Знакомая женщина, — указала я на женщину в цветастом платье, копошащуюся в палисаднике у дома.

— Конечно, знакомая — она тебя доить учила.

— Да?! — мои брови поползли наверх. — Ого! А я думала, все ваши работники живут в том коттеджном посёлке, который по пути к вам находится.

— Угу, конечно, — недовольно буркнул Пётр. — Там живут белоручки, работающие дистанционно пальцами по кнопочкам. Когда я выступал подрядчиком при строительстве их посёлка, я тоже думал, что у меня появятся ответственные работники, но имеем то, что имеем. Работать на ферме хотят только те, у кого нет иных альтернатив, образования или возможности отсюда уехать. Но они, хотя бы, не бояться никакой работы и не выёбываются, как те же городские.

— Камень в мой огород? — повела я иронично бровью — Принято.

По бездорожью мы ехали ещё километров сорок. Я думала, что кроме тайги не будет ничего, а потом Пётр заставит меня сшить себе самой одежду из березовой коры, листьев и чьей-нибудь шкуры. Наверняка, в этом лесу полно зверей.

Но, наконец, густая тайга резко оборвалась, и колеса машины коснулись асфальта. По сторонам от дороги находились небольшие домики, на некоторых из них висели яркие плакаты с названием магазинов и даже салоном красоты «Анжела».

Мда… шик-блеск-красота.

Большинство зданий здесь были одноэтажными. Иногда попадались чьи-то частные коттеджи. А самым высоким, трёхэтажным, зданием здесь оказалась школа.

— Школьные автобусы собирают по утрам детей и привозят сюда, — ответил Пётр на незаданный мной вопрос.

— Прикольно. Бесплатно?

— Бесплатно.

— Ничего себе, — изумилась я.

А затем Пётр завёз меня, как он сказал, в центр.

Мы остановились на парковке, я первой вышла из машины, а следом за мной Пётр, поправляя голубую футболку на плечах.

— Значит так, все магазины находятся здесь рядом. В этих шмотки, в тех — продукты, там — канцелярия. А там что-то вроде торгового центра, где есть всё это сразу, — указывал он поочередно на здания вокруг нас. — Поняла?

— А вы со мной не пойдёте?

— У меня есть дела, раз уж мы сюда приехали. Час погуляешь тут без меня. Не потеряешься?

— Не обещаю, — призналась я честно.

— Ориентируйся на парковку, — едва не закатил Пётр глаза. — Деньги дать? Держи карточку, — не дожидаясь моего ответа, он сунул мне свою карту.

— У меня есть деньги, — убрала я руки за спину.

— Ну, как хочешь, — повёл он плечами. — Ладно. Встречаемся на этом же месте через час. Я пока отъеду.

— Хорошо, — кивнула я, достав из сумочки солнцезащитные очки в белой оправе пошла в ближайший магазин, табличка на котором гласила, что здесь продаётся домашний трикотаж.

Что ж, посмотрим, что там есть.

И меня затянуло. Наверное, никогда в жизни я не видела, чтобы продавцы в магазинах улыбались мне настолько искренно и встречали меня так радушно, как здесь. В городских бутиках мне тоже, конечно, улыбались, но от их улыбок фонило дешевым бездушным пластиком. А здесь меня встречали как родственницу, которую давно не видели.

Иногда было неприятно ловить на себе мужские сальные взгляды, но я быстро приноровилась их игнорировать и не замечать.

В магазине одежды, который порекомендовала мне женщина из магазина нижнего белья, где я купила нормальные трусы — не стринги, я нашла просто идеальную одежду для того, чтобы доить коров, убирать за конями, чистить их и кормить телят.

Спортивные костюмы, леггинсы, шорты, футболки, топы, кроссовки, тапочки… здесь было абсолютно всё. Да, качество иногда заставляло желать лучшего, но и ценник здесь был соответствующий.

— Ты на всю деревню шмоток купила? — подкравшийся сзади Пётр напугал меня настолько, что я выронила пакеты.

— Только на себя любимую, — улыбнулась я, повернувшись к мужчине.

Мы вместе наклонились к пакетам, и Пётр деликатно прочистил горло, узрев, что один из пакетов был полон цветных трусов и разного спортивного белья.

— Вас что-то смущает? — поддела я его специально.

— Ты закончила? — подкол остался без внимания сурового мужчины.

Эх…

— Нет. Я ещё кое-что хочу купить. Но мне понадобиться ваша помощь, Пётр.

— Твою мать… — выдохнул он обреченно и отобрал у меня пакеты. — Дай хоть это в машину унесу.

Когда Пётр вернулся ко мне, я повела его в сторону торгового центра, в котором заметила кучу всего интересного.

— Что мы здесь забыли? — хмуро поинтересовался Пётр, оглядывая стеклянные витрины.

— Я хочу купить плетенные кресла на ваш балкон. Или хотя бы одно — для себя, — добавила я быстро, не заметив одобрения на бородатом лице.

— Пошли, — вздохнул мужчина и пошёл чуть впереди меня в сторону бутика, где на стекле было написано, что у них есть всё для отдыха и дома.

Идя за ним, я вдруг застыла и витрины зоомагазина. И через несколько секунд мою руку обхватила теплая сухая ладонь, потянувшая меня дальше.

— Ну, Пётр! — сопротивлялась я, стараясь вкопаться каблуками босоножек в потертую плитку на полу. — Ну, пожалуйста! Давайте купим что-нибудь Беляшу и Найде. У Найды, между прочим, вообще ни одной игрушки нет, а игрушки Беляша она уже почти все сгрызла.

— Ещё я собаке игрушки не покупал, — фыркнул Пётр, продолжая настойчиво волочить меня за собой.

Он, вообще, заметил, что я тут сопротивляюсь, как бы?

— Ну, Пётр! — хныкнула я притворно и, прекратив сопротивляться, всё ещё со своей кистью в его ладони, вцепилась свободной рукой в его бицепс, будто бы обняв его руку. — Ну, давайте просто посмотрим, хотя бы, — сложив бровки домиком, я умоляюще смотрела в голубые глаза Петра, которыми он нехотя, сохраняя недовольство, на меня посмотрел. — Ну, пожалуйста-пожалуйста! — моргнула я несколько раз и расплылась в улыбке, услышав, как Пётр сокрушенно выдохнул.

— Барби-террорист, блядь, — вздохнул он и с моей рукой в своей ладони пошёл в зоомагазин. Где уже через несколько секунд пожалел о том, что повелся на мои красивые глазки. — Серьёзно? Две лежанки?

— Ну, Беляшу и Найде. Или вы думаете, им не хочется поспать на мягком?

— Моя собака всю жизнь спала на улице и на соломе.

— И это не красит вас, как хозяина чудесной собаки, — отчеканила я и вновь обратилась к продавцу, которым был приветливый парень, возможно, чуть постарше меня. — И можно мне ещё, пожалуйста, те игрушки? Ага. Вот эту, эту, ту, ту тоже, и вот эту давайте. А таких две.

— Твою мать, — вздыхал за моей спиной Пётр, держащий в руках две собачьих лежанки и теперь ещё два пакета с игрушками.

— Смотрите, какой попугайчик! — заверещала я, когда парень поставил клетку с ним на прилавок. — Возьмём?

По хмурому лицу стало понятно, что еще немного и меня полностью запихают в эту клетку вместо попугайчика.

— Вам бы подошёл каракал или рысь, — вдруг произнес парень, опустив весьма двусмысленный взгляд в моё декольте. — Любая дикая кошка.

— А у вас и такое есть? — удивилась я.

— По спецзаказу можем достать. Специально для вас я постараюсь сделать всё в ускоренные сроки, — подмигнул мне парень.

— Обойдёмся, — сурово выронил Пётр, снова взял меня за руку и повёл к выходу из магазина.

— Вы не расплатились! — прилетел вдогонку голос.

Пока я отсчитывала в сумочке деньги, боясь засветить суммой, которая у меня с собой была, Пётр коротко спросил «сколько?» и приложил карточку к терминалу, получил чек и, снова взяв меня за руку, вывел из зоомагазина.

— Больше я тебя никуда не повезу, — ворчал Пётр, утрамбовывая вещи в салон машины, так как багажник уже был полон.

— Значит, Банзара попрошу, — изрекла я деловито и перекинула волосы за плечо.

— И оба пиздов получите.

— Я вас не боюсь. Я же уже сказала, что раскусила вас и знаю, что вы добряк.

— Хуяк. Пристегнись или я тебя привяжу к креслу, чтобы ты еще в какой-нибудь магазин не сбежала.

Мне не дано понять этих баб.

Ни в семнадцать, ни сейчас — в тридцать семь.

Ещё утром Васька умирала, демонстрирую насколько мучительно ей даётся «кровопотеря», но, стоило сказать про магазины, как передо мной снова появился живчик с большими голубыми глазами.

И батарейки у этого живчика, походу, вечные.

После райцентра она преспокойно уехала с Банзаром на ферму, пока я освобождал свою машину от всего того хлама, что она накупила. Кажется, нужно было Ваське напомнить, что жить ей осталось у меня всего три недели, и столько шмоток ей точно не пригодится.

Я совсем недавно привёз её с фермы, она приняла душ, переоделась в свои шмотки, которые привезла с собой в чемоданах, и закинула часть нового шмотья в стиральную машинку. А сама в это время попиздячила мыть мой балкон, который воду видел только во время дождя или таяния снега. А вот пену от моющего — вообще ни разу.

Пока я возился на кухне с ужином, Васька несколько раз прошмыгнула мимо меня, что-то довольно бодро унося наверх. Вместе с ней по лестнице туда-обратно бегали и Найда с Беляшом. Такой себе паровозик.

В какой-то момент, повернувшись в сторону дверного проёма, я увидела, как Васька на себе заносит одно из плетенных кресел.

— Ебучий ты муравей, — выдохнул я шумно.

— Ничего-ничего, Пётр, — храбрилась девчонка. — Оно лёгкое. Совсем не чувствуется, — кряхтела она, согнувшись пополам от неощутимой тяжести кресла.

— За что мне, блядь, всё это? — выругался я себе под нос. Наспех отёр руки кухонным полотенцем и подошёл к девчонке, сняв с ее спины кресло. Лёгкое-то оно, лёгкое, но точно не для такой сикли, как Васька. Она аж раскраснелась вся. — Куда эту хрень?

— Со своей хренью можете делать, всё, что хотите, а вот это кресло нужно поставить на ваш балкон.

Молча поведя бровью, поднялся с креслом на плече на второй этаж. Через свою комнату вошёл на балкон и слегка вздрогнул от страха, увидев на полу балкона цветастый коврик в яркую полоску.

Только оазиса хипстера мне здесь не хватало.

Наугад приткнул кресло на край этого коврика и пообещал себе, что после Васькиного отъезда всё это будет сожжено в бане.

Спустился вниз и снова увидел, как муравей с косой и два лохматых сопровождающих несут второе кресло.

— Дай сюда, — второй кресло приставил к первому.

Хуй знает, вроде, сойдёт.

Обернулся — Ваську не увидел. Если она где-то выкопала и несет третье кресло, то вместе с ним останется жить на улице.

Но уже через несколько секунд Вася вышла на балкон из своей комнаты. В руках её был ворох цветного… чего-то, что вызвал у меня лёгкий приступ паники.

— Что это? — указал я на плюш разного калибра в её руках.

— Декор, — довольная собой изрекла Вася и разложила по цветной подушке на кресла, а на спинку одного из них накинула яркий плед, после чего расставила кресла по своему ебан-шую. — Красиво, да? И вот ещё…

Откуда она только достаёт всю эту хрень?

— Гирлянда? — мои брови поползли на лоб. Специально посмотрев в сторону деревьев у реки, я вновь вернул внимание к девчонке. — Я пропустил снег и скорый Новый год?

— Вот вы так скучно и живете, потому что гирлянда у вас только на Новый год. А ведь её можно красиво накрутить на балюстраду вашего балкона. Смотрите, какая она тонкая! — почти пихнула она мне в нос эту проволоку.

— Никакой гирлянды летом здесь не будет. Как и зимой, — твёрдо отчеканил я. — Скажи спасибо, что я на эту петушню согласился, — указал я на кресла и коврик.

— Ну, и ладно. В своей комнате повешу, — хмыкнула Васька и ушла в свою комнату.

Я еще несколько секунд сокрушенно повздыхал на балконе, а потом вспомнил, что у меня внизу пригорает ужин.

Васька тоже через несколько минут спустилась вниз, снова вышла на крыльцо и вошла в дом, странно на меня поглядывая. Невинную улыбку портило то, что её руки были за спиной, а сама она двигалась в сторону гостиной боком.

— Васька, — строго прорычал я, сощурив глаза.

— Просто две подушечки, — сразу сдала она себя с потрохами, показав мне две декоративные подушки. — Смотрите, какие жёлтенькие! Вашему синему дивану нужно добавить парочку ярких акцентов.

— Каких? Китайских?

Васька покрутила подушки в руках, нашла ярлычок и гордо сказала:

— Да.

— Твою мать, — вздохнул я устало.

— Можно? Вы же не против? — хлопала девчонка ресничками, похоже, обезоруживая меня своей улыбкой. — Я знала, что вам понравится, — положила она на диван подушки.

Ладно. Потерпим. А потом с большим удовольствием сожжём.

Реагировать на то, как Васька занесла в дом к камину лежанки и объясняла собакам какая из них чья, у меня уже не хватило сил. Пусть балуется.

После ужина, Васька, как обычно отвоевала у меня раковину и перемыла посуду, после чего довольная, но явно уставшая поплелась в свою комнату.

А я поднялся в свою сразу после того, как проведал всю свою живность на участке.

Как обычно, бессонница дала о себе знать. Полежав в постели мордой в потолок около часа, я вышел на балкон, чтобы привычно подышать свежи чуть прохладным воздухом. Едва не запнувшись о кресло, занял свою привычную позицию, оперевшись локтями в перила.

Река, лес, луна — всё, как обычно. Всё, как я привык. И только за спиной всё совсем иначе: кресла, коврик, подушечки, мать их… И внезапный блик яркого света в Васькиной комнате.

Стало любопытно, что там может происходить в полночь.

Знаю, что подглядывать нехорошо, но дом-то мой, поэтому одним глазом можно. В целях безопасности.

На часах полночь. Посреди темной комнаты на шпагате сидит Васька и что-то рисует на большом листе, подсвечивая себе фонариком от телефона.

Мне не дано понять этих баб…

— Васька, подъём!

Можно даже не смотреть на часы и точно знать, что сейчас пять пятьдесят пять утра.

За что мне это?

Будь я в доме родителей, то могла бы поспать ещё часа четыре, потому что во время каникул мне никуда не нужно. Если только у папы может возникнуть внезапный приступ меня воспитать, но даже в таком случае часов до восьми я точно могла бы спать.

А здесь…

Это всё месячные. Вот они кончатся, и нытью моему тоже придёт конец. А теперь нужно взять себя в руки и просто встать с постели, а дальше организм проснётся сам.

Сев в постели, нашла позитив в том, что в комнате теперь есть яркие краски: помимо парочки рисунков, которые я приколола к стене кнопкой, у меня теперь есть яркий плед на кровати, новое постельное белье приятного лавандового цвета и, конечно же, удобная одежда для всякой домашней работы.

Похоже, Пётр решил надо мной сжалиться и уже два дня не выпускает меня из дома, оставляя на домашнем хозяйстве. Правда, готовить он мне так и не разрешил. Просто звонит во время своего обеденного перерыва и говорит, что нужно разморозить к ужину или почистить.

Вчера я решила проявить инициативу и приготовила ему освежающий смузи из огурца и киви. Со словами «кошачья блёвань» и «стакан соплей» блюдо дня было безжалостно вылито в раковину.

Только после ванной комнаты и умывания лица холодной водой я спустилась вниз. Непередаваемый кайф, как я теперь поняла для себя, — спуститься утром на первый этаж, почувствовать прохладу свежего летнего воздуха, витающего по дому от открытой двери к окну, и вместе с тем запах только что испеченного хлеба, который Пётр укладывал на белоснежные вафельные полотенца.

Для меня все эти мелочи уже стали магией утра. Казалось, я уже не помнила те дни, когда балдела от запаха яичницы и свежесваренного кофе.

Заметив моё приближение, Пётр уже привычно скользнул взглядом по моей фигуре, слегка зацепившись за края коротких шортов и тонкие бретельки майки.

— И что ты такая блаженная с утра? — вопросил он, хотя при этом, даже на лицо моё ни разу не взглянул ещё.

— Пытаюсь найти положительные стороны в том, что не выспалась. Десятый день недосыпа — мой личный рекорд, — я привычно отщипнула хрустящую корку от хлеба и попрыгала на месте, стараясь остудить обожженные пальцы.

Пётр заметил мои конвульсии и, резко отведя взгляд в сторону, нахмурился:

— Пора бы уже привыкнуть за десять дней, что подъём у нас ранний. Отбой, кстати, тоже.

— Всё равно тяжело, — вздохнула я и заняла своё место на стуле напротив Петра, который теперь отвернулся к кухонному гарнитуру и что-то там колдовал, пока я залипала на движении мышц под загорелой кожей его спины. — А можно мне сегодня в конюшни?

— «Эти» дни кончились, что ли?

Сегодня последний день, но это не его ума дело.

— Просто хочу. Я, всё равно, весь ваш огород прополола, в доме чисто… И мне скучно здесь.

— А в городе прям веселуха? — дёрнул Пётр нервно плечами. Даже не видя его лица, только спину, я понимала, что разозлился.

Что я не так сказала?

— Ну, в городе, хотя бы, можно пойти в кино, в кафе или просто прогуляться по парку с подружками… и охраной. А здесь я даже не знаю, куда идти, кроме леса, в который бегает делать свои дела Найда и теперь ещё Беляш. Кстати, спасибо вам за маленькое окно в калитке для него. Это очень мило с вашей стороны.

— Из-за твоего пердушонка пришлось дырявить собственный забор. Зато хоть дерьмо теперь под ногами не валяется.

Похоже, моя менструация заразна. Кое-кто тоже не в настроении сегодня.

— Петя, беда! — словно из ниоткуда, едва не сорвав шторку от мух с двери, в дом влетела Наталья.

А я думаю, чего мне сегодня не хватало? Её, оказывается.

Но выглядела она странно. Не старалась будто совсем. Платок на голове цветной и слегка выцветший на солнце. Странная растянутая футболка в разводах грязи, штаны с вытянутыми коленками и грязные сапоги.

И дикий потерянный взгляд, полный слёз.

— Что случилось? — напрягся Пётр, сразу повернувшись с ней. Хмуро оглядел её с ног до головы и, кажется, тоже попытался понять, что здесь не так.

— Сын… Серёжка!.. в старый колодец… за телёнком! Петя, помоги! — кричала бессвязно женщина, прижимая ладони к груди.

— Успокойся и понятно всё расскажи, — злился Пётр, но вместе с тем развязывал фартук.

— Серёжка мой, сын, прыгнул в старый колодец за нашим теленком, а вылезти не может! — крикнула Наталья, роняя слёзы.

По моей спине пробежался холодный пот. Паника подступила к горлу, и я была готова тоже начать плакать вместе с Натальей.

— Твою мать! — рыкнул Пётр и рванул к вешалке, с которой взял всегда заранее заготовленную футболку и ключи от машины. — Что за колодец? Где?

— В старой деревне, — всхлипывала спешащая за ним Наталья.

— Какого хрена он, вообще, забыл в старой деревне?

— Так теленка домой гнал. Моя Дунька в поле родила…

— Нашла кого за теленком гнать. Пацан только-только первый класс закончил, — ворчал Пётр, выходя из дома. — Васька, — крикнул он, на секунду остановившись. — За хлебом в духовке следи.

— Я с вами, — крикнула я, не желая терпеть возражений. Выключила духовку и, не шнуруя, надела кроссовки, затолкав шнурки вовнутрь.

— Твою мать! — выругался Пётр, недовольно заглянув мне в глаза. — Только попробуй и ты ещё куда-нибудь вляпаться.

Из-за того, что Банзар ещё не приехал на «уазике» с фермы, Петру пришлось выгнать свой лексус и на нём подвезти нас до дороги, через канаву от которой находилась старая деревня. Я часто её видела, проезжая мимо, когда Банзар или Пётр везли меня в конюшни. От бревенчатых домиков здесь почти ничего не осталось, они уже сгнили, осели в землю и обросли травой и мхом. Но сильнее всего в глаза бросалась старая большая печь, которая хоть и была частично разрушена, но оставалась белоснежной.

Сам Пётр, высадив нас, сорвался с места и поехал на свою пилораму за грузовиком с подъёмником и мужиками на тот случай, если понадобится помощь.

Я бежала следом за Натальей и с опаской поглядывала под ноги, боясь, что мы тоже с ней можем провалиться. Но Наталья боялась только за своего сына, к которому нас и привела.

— Серёженька! Серёженька, мама здесь! Сейчас приедет дядя Петя и вытащит тебя! — всхлипывала женщина, встав на колени у края старого обвалившегося колодца, больше похожего на яму.

Я тоже подошла ближе к краю и едва не лишилась рассудка, увидев худенького светловолосого мальчика на дне ямы, глубина которой точно была не меньше пяти метров. Рядом с мальчиком, притянув копыта к пузу, лежал маленький рыжеватый бычок с белыми пятнами и вяло крутил головой, иногда поглядывая вверх.

Честно говоря, когда Наталья сказала про то, что здесь колодец, в моей голове вспыхнула ужасная картина того, как мальчик и теленок тонут в воде. К счастью, всё оказалось совсем не так, но от этого не менее страшно.

— Мама, у меня рука болит, — плакал мальчик, роняя большие слёзы.

Левую руку, кисть которой плетью болталась при каждом его движении, мальчик прижимал к груди неповрежденной правой рукой.

— Ты просто ушибся, сыночек. Сейчас приедет дядя Петя, вытащит тебя, и мы пойдём домой пить молоко и стряпать твои любимые булочки.

— Я спать хочу, — мальчик привалился к земляной стене старого колодца и начал подозрительно обмякать.

— Отдохни немного, сыночек, — кивала Наталья.

— Он сознание теряет, — прошипела я и громко позвала мальчика. — Серёжа! Серёжа! Привет! — махала я руками, на что мальчик вяло, но среагировал, сфокусировав на мне тусклый взгляд.

— Здравствуйте, — выронил он едва слышно.

— А меня Вася зовут, — старалась я улыбаться, понимая, что мальчишка пытается разглядеть моё лицо закрывающимися глазами.

— Нет. Вася может быть только мальчик. У меня друг Васька. А ты не похожа на Ваську.

— Конечно, не похожа. Я же не просто Васька, а Василиса.

— Как в сказке? — мальчик вяло улыбнулся уголком губ, а я поняла, что мои разговоры нисколько не помогают ему оставаться в сознании, и он всё равно оседает на землю.

И едва он присел, случайно коснувшись телёнка ногой, как тот начал дёргаться и мотать головой в попытке встать.

А если он сейчас затопчет мальчишку?!

Нужно что-то сделать!

— Серёжа! — позвала я громко-громко. Мальчик очень медленно и вяло поднял голову, тут же получив телячьим хвостом по лицу. Ну, же! Скорее, малыш! — Отползи, пожалуйста, в угол. Я к тебе спущусь!

— Как ты спустишься, ненормальная?! А если на моего сына упадёшь? Головой-то подумай, что делаешь! — накинулась на меня Наталья, едва не начав колотить.

— А вы хотите, чтобы вашего сына в бессознательном состоянии затоптал телёнок? Смотрите, как он пытается встать, — указала я вниз, где теленок продолжал биться в конвульсиях, вставая на задние копыта. — А если он вашему сыну в висок копытом попадет? — Наталья ничего не ответила, лишь с ещё большим страхом и ужасом стала смотреть в колодец. — Обещаю, что не упаду на вашего сына. Смотрите, он даже в угол вжался, оставив мне место.

Наталья начала трясти головой и, похоже, более ничего говорить не собиралась. А я от своего намерения спуститься вниз не отказалась.

Зря я, что ли, из окна родительского дома выпрыгивала ночью, чтобы погулять с друзьями? Для чего-то же мне нужен этот опыт? Правда, высота здесь до конечной точки не два метра, как из моего окна до земли, но, с другой стороны, а шпагат мне нахрена нужен? Зря я в детстве по дверным косякам до вершины доползала и обратно?

Здесь почти тот же принцип, не считая того, что земляные стены вперемешку с камнями и гнилыми досками усиленно крошатся от любого прикосновения.

— Серёжа, — позвала я мальчика. — Серёжа, ты меня слышишь? Я иду к тебе.

— Тут сильно высоко, — произнес мальчишка тихо.

— Уже не очень высоко.

Я тряслась от страха, ноги и руки соскальзывали и не всегда попадали туда, куда я метилась. Но, когда до мальчика осталось метра три, я решила прыгать в свободный клочок земли. При этом ободрала спину о камни и доски, так как специально отклонялась подальше от мальчика, и, кажется, немного подвернула ногу, но проигнорировала всё это, спеша присесть на корточки и закрыть собой мальчика от внезапно обезумевшего бычка, которому приспичило поскакать на месте.

— Серёжа. Серёжа, не спи, — я взяла лицо мальчика в ладони и слегка похлопала по щекам. Мальчик открыл глаза и, похоже, удивился тому, что я так близко. — А вот и я. Я же говорила, что тут совсем не высоко.

— Ого! — выдохнул Серёжа. — А ты крутая.

— Нет. Это ты крутой. Ты даже ничего не испугался, а я вот ужасно боюсь.

— Чего ты боишься? — нахмурился мальчишка, пытаясь храбриться.

— Ааа… Быка! — указала я себе за спину на теленка, который упёрся мордой в стену недалеко от нас и начала мычать. — Я ужасно боюсь этого быка.

— Он же ещё маленький, — тихо хохотнул мальчик, а я в это время разглядывала его руку, понимая по неестественному залому выше узкого запястья, что у него перелом.

— Наталья! — крикнула я вверх.

— Что? Что такое? Что там? — встала она на колени перед ямой.

— Дайте свой платок, — вытянула я руку вверх, а другой машинально оттолкнула бычка, чьё копыто больно врезалось мне в бок.

— Платок? Какой платок?.. Держи! — быстро сообразила Наталья, что нужное мне находится у нее на голове. — Да где же они? — всхлипывала она наверху, явно задаваясь вопросом о том, где все наши спасатели.

Я тоже им задавалась, но пока, как учили на уроках ОБЖ, мне нужно было обеспечить неподвижность сломанной руки мальчишки.

Подбадривая его словами о том, какой он смелый, умный и красивый, я приложила его сломанную руку к узкой грудной клетке и зафиксировала её платком, пропустив плотную ткань через плечо и под рукой. Хорошо, что платок у Натальи был достаточно большим, и я смогла зафиксировать даже локоть, натянув на него ткань, на что мальчик с облегчением выдохнул, поняв, что ему больше не нужно самому прилагать усилия, чтобы удерживать руку в менее болезненном состоянии.

— Иди ко мне, — шепнула я и подхватила мальчишку на руки так, чтобы он обвил мою шею целой рукой и при этом обхватил худыми ногами торс. И вместе с ним я встала в угол колодца, чтобы обезопасить ребенка от теленка, который периодически бился в приступах паники. — Я тебя держу. Только не спи, Серёжа. Хорошо?

— Но я устал, — всхлипнул тихо Серёжа и уткнулся лбом в мой подбородок.

— Едут! Они едут! — вскрикнула Наталья, исчезнув с поля зрения. — Сюда! Здесь!

— Слышишь, Серёжа? Сейчас нас вытащат. Всё будет хорошо. Только ты не спи. Я без тебя испугаюсь быка. Кто меня защитит?

— Ладно, — нехотя вздохнул мальчишка и попытался удержать осанку в моих руках. — Яшка тебя не тронет.

— Ты назвал быка Яшкой? Очень красивое имя, — сейчас мне нужно было заговорить мальчика. Во всех фильмах и книгах, что мне попадались, ни в коем случае нельзя было, чтобы человек терял сознание до приезда специалистов. Вот и я тоже старалась сделать всё возможное, чтобы Серёжа находился в сознании. — А маму его как зовут?

— Дунька. Мама её так назвала.

— Тебе нравится?

— Да. Но я бы назвал её Ассоль.

— Ого! — улыбнулась я. — А ты знаешь толк в красивых именах.

— Знаю, — согласился мальчишка.

Где-то наверху звук приближающейся техники стал настолько громок, что казалось, что сейчас все проедут мимо.

— Твою мать! — рыкнул знакомый голос, а я вскинула взгляд и искренно обрадовалась, увидев знакомое бородатое и крайне сердитое лицо. — Я же просил тебя, никуда не лезть! — психовал на меня Пётр.

— Вытащите уже нас, — улыбнулась я устало и снова обратилась к мальчишке. — Серёжа, видишь? За нами приехали. Сейчас мы с тобой поднимемся наверх.

Подняв взгляд, я увидела, что на нас сверху смотрели еще трое неизвестных мне людей в форме, в которой ходят работники пилорамы Петра. И с ними были два медика в синих жилетках.

— Вы в порядке? — спросил один из них.

— У мальчика, кажется, сломана рука, — крикнула я. — Я её зафиксировала, но не уверена, что всё сделала правильно.

— Я просто хотел сделать супергеройское приземление, — пробубнил мальчишка в моих руках.

Ну, теперь понятно, почему у него сломана рука, а не ноги. Ими он амортизировал, а вот рука, наверняка выпрямленная в момент приземления, приняла на себя всю нагрузку.

— Васька, сможешь его перевязать так, чтобы мы подняли? — появился вновь Пётр, держа в руке какие-то широкие тканевые ремни.

— У него рука сломана, и он может потерять сознание в любой момент, так что я вряд ли смогу перевязать его так, чтобы он обратно не свалился. Лучше спустите мне что-нибудь такое, чтобы я могла за это держаться и подняться вместе с Серёжей.

Пётр резко исчез с поля зрения и через несколько секунд в колодец начали спускаться широкие оранжевые ремешки, прицепленные к крюку, как от подъёмного крана.

— Попытайся зафиксироваться в ремнях и дай команду, когда тебя нужно поднять.

Выпустить ребёнка из рук и оставить его на земле, когда телёнок начал сходит с ума с удвоенной силой от мужских криков и тарахтения техники, я не могла и поэтому не придумала ничего лучше, кроме как почувствовать себя воздушной гимнасткой, как хотела в детстве.

Попросив, поднять ремни чуть выше, чтобы они висели сантиметров десять над землей, я наступила в самый длинный и широкий из них ногой, а короткий обмотала вокруг руки.

— Держись за меня крепко, Серёж. Ладно?

— Угу, — вяло кивнул мальчишка.

— Поднимайте! — крикнула я и увидела, как мужчина подтянулись ближе вы тянули руки к тросам, приготовившись нас ловить.

Едва Пётр, руководя подъёмником, поднял нас над колодцем, как мужчины тут же поспешили утянуть нас к одному из краёв и вцепиться в нас руками, чтобы мы не свалились обратно.

Только тогда, когда мои ноги коснулись зеленой травы, а Серёжу забрали из моих рук медики и плачущая мать, только в этот момент я поняла, насколько сильно я испугалась и как меня трясёт. Даже самой холодной зимой в моём теле не было столько дрожи, столько я ощущала её сейчас.

Не в силах устоять на ногах, я присела на землю и инстинктивно отползла подальше от колодца. Не сразу поняла, что моё лицо уже всё мокрое от внезапно нахлынувших слёз.

— Посмотри на меня, — передо мной на колени упал Пётр и обхватил моё лицо ладонями. Сосредоточенный серьёзный взгляд лихорадочно блуждал по моему лицу. — Где болит? Покажи.

— Нигде. Я просто испугалась.

— Какого хрена ты, вообще, полезла в эту яму?

— Он терял сознание, а бык… Я боялась, что затопчет или убьёт копытом.

— Откуда только в тебе эта…

— Смелость?

— Дурость, Васька. Ёб твою мать! — выдохнул Пётр, делая осмотр уже моей спины. — Это твоя кровь?

— Где? — встрепенулась я, пытаясь заглянуть за плечо.

— В Караганде. Не дёргайся. Твоя это. Пизда майке.

— А со спиной-то что?

— Лучше не спрашивай…

Через несколько минут мной занялся медик, который вместо того, чтобы успокаивать меня, успокаивал матерящегося рядом со мной Петра.

— Успокойся, Петь. По большому счёту, это просто царапины. Да, пару глубоких, но ничего критичного.

— Ты смотри сколько крови. Она же как поросёнок на бойне.

— Эй! — вскинула я взгляд на Петра, который на месте стоять не мог, и скоро сотрёт со своего лица бороду, если продолжит так же нервно её тереть пальцами.

— Это адреналин — поднялось давление. Держи рецепт. Купишь это и дней пять обработаешь ей спину, — медик в синей жилетке передал Петру листок, в который он мельком заглянул и тут же убрал в карман джинсов.

— Может, ей, всё-таки, швы наложить нужно? Смотри какая хуета на лопатке, — не унимался Пётр, снова зайдя мне за спину.

— Если бы было нужно, то мы бы так и сделали. А эта хуета на лопатке — запекшаяся кровь. Не веди себя, как яжмамка, Петь.

— А можно мне уже одеться? — вклинилась я аккуратно.

На мне разрезали майку вдоль спины и срезали бретельки. А сама я осталась сидеть на каком-то старом пеньке, прижимая к груди то, что осталось от майки.

— Держи, — неожиданно для меня, Пётр в два движение стянул с себя свою футболку и передал мне. Протянул её на вытянутой руке, но потом, посмотрев в сторону, увидел, что его работники косятся на меня с весьма живым интересом. — Отвернулись! — рявкнул он им и, подойдя ко мне, сам надел горловину своей футболки мне на голову, растянул ткань до колена, а затем, как маленькой, помог просунуть руки в рукава.

Пока мной и Серёжей занимались медики, мужчины достали из старого колодца телёнка. Оказалось, что у него переломаны две передние ноги. И приговор для него оказался неутешительным — телятина. Никто не захотел и не захочет возиться с маленьким. Наталья отреклась от него не задумываясь, ей сейчас важнее был сын, с которым она садилась в машину «скорой помощи».

— Пошли в машину. Банзай приехал, — Пётр взял меня за руки и помог встать с пенька. Продолжая держать меня за руку, подвёл к «уазику», из которого вышел Банзар и растеряно на меня посмотрел.

— Ты как? Всё нормально? По деревне такие слухи уже ходят…

— Всё нормально, Банзар, — улыбнулась я вяло и села в машину, когда Пётр открыл для меня дверь.

— Банзай, увези Ваську домой и проследи, чтобы она сознанку не потеряла. Вон как её трясет, — кивнул Пётр в мою сторону в момент, когда я разглядывала свои трясущиеся руки. — Я сейчас сгоняю в местную администрацию, нужно засыпать этот колодец.

— А дайте Банзару рецепт, который врач выписал, — попросила я. — Вы же, наверное, потом до вечера на работе будете, а мне спину нужно обработать.

— И как ты до неё дотянешься?

— Так… Банзара попрошу, — указала я на парня.

— Щас, блядь! Попросит она… — рыкнул Пётр нервно и нахмурился ещё сильнее. — Часа два-три походишь так, как есть. Тебе, всё равно, уже чем-то обработали спину, на пару часов хватит. Я приеду, всё привезу и обработаю.

— А вы без футболки все дела делать будете?

— Я… — Пётр глянул вниз, кажется, забыв, что свою футболку отдал мне. — …В конторе своей возьму футболку. Или Банзай мне завезет. Слышал? Будь на связи.

— Понял.

Банзар сел за руль, завёл двигатель и увёз меня домой, где практически сразу выбесил излишней опекой. Пришлось буквально спрятаться от него в туалете, чтобы не сорваться. Зато я отлично смогла разглядеть в зеркало свою спину.

Зрелище не из приятных: куча мелких царапин и потёртостей, будто меня возили спиной по асфальту, а ещё царапины разного размера на лопатках и под ними.

Стало ужасно больно шевелить руками. Каждое движение отдавалось в спину и с шипением и стиснутыми зубами встречалось мной. Лучше бы и не смотрела, что там у меня, может, не так бы всё ощущалось.

Зато на мне ужасно удобная футболка Петра, в которой я выгляжу так, будто кроме нее на мне ничего больше нет. Даже шортов не видно.

И пахнет приятно — немного порошком, дезодорантом и чуть-чуть мужским потом.

Не воняет, а именно пахнет.

Сразу после ванной, я пошла в свою комнату, слыша, что внизу Банзар включил чайник и гремел посудой.

Едва я вошла в комнату, как телефон на прикроватной тумбочке ожил. Звонил папа.

Может, на мне жучок какой установлен, который реагирует на испорченный «товарный вид»? Иначе я не понимаю, почему папа вдруг решил позвонить? До этого от него даже смски не было, только мама звонила, пока его рядом не было.

Сев на край кровати, я взяла телефон и, глянув на потолок, нехотя ответила на звонок:

— Да?

— Доброе утро, дочка, — подозрительно спокойный голос папы заставил напрячься сильнее, если б он привычно на меня ворчал или кричал.

— Доброе, — выронила я, старательно выискивая, в чем тут подвох.

Неужели ему кто-то уже доложил, что я побывала в старом колодце?

— Ничего не хочешь мне сказать?

— Я? — мои брови поползли к линии роста волос. — Это ты мне позвонил, ты и говори.

— Смотрю, треть дней от срока наказания не сделали тебя умнее.

Я молча закатила глаза. Слегка отвалилась назад, чтобы откинуться на спину, но вовремя вспомнила, что она вся у меня в ссадинах.

— Ты же сам как-то говорил, что бабе умной быть необязательно. Достаточно рожей смазливой выйти. По-моему, я вышла именно по твоей заповеди. Чего ты от меня ждёшь?

— На принцип решила пойти? — я точно знала, что папа сейчас стал багровым от закипающего котла злости внутри него. А губы его превратились в тонкую белую нитку от усилия, с которым он их сжимал, чтобы не начать кричать на меня прямо сейчас. — Думаешь, папа с мамой за десять дней с ума без тебя сошли? Раз не поняла, зачем я тебе звоню, то живи теперь в этой деревенской срани все тридцать дней, на которые наказана.

— Это всё, что ты хотел мне сказать, папа? — повела я бровью, напуская на себя нарочитое спокойствие. А у самой пальцы в кулак сжались и ногти в ладонь впились от злости. — Если это всё, то мне пора, а-то у меня в этой срани слишком много дел.

Папа молча и резко бросил трубку. Я швырнула телефон на кровать за своей спиной и шумно втянула носом воздух.

Не реветь, Вася! Не реветь!

Ты не показала своей слабости во время звонка, не покажешь и сейчас. Фиг он дождётся, что я стану его покорной дворняжкой. Мне двадцать лет, а мне до сих пор указывают, что мне носить, где ходить, как стоять и что говорить. Хотя бы этих чёртовых тридцать дней я хочу почувствовать свободу, которой у меня никогда ещё не было.

Телефон за спиной снова зазвонил. В этот раз звонила мама.

Нехотя, я ответила на звонок:

— Да?

— Ну, что ты за человек, Василиса? — тут же порицательно вздохнула мама. Всё ясно. Папа вышел из себя и вынес мозг маме. — Ну, когда ты научишься нормально разговаривать с папой?

— Когда он научится нормально разговаривать со мной.

— Да когда же вы научитесь друг друга слушать? Два сведёныша, блин! — ворчала мама, стараясь при этом говорить тише. Похоже, папа где-то рядом. — Если бы ты сейчас сказала, что соскучилась и хочешь домой, то папа бы уже отправил за тобой машину. Водитель уже ждал отмашки, чтобы ехать за тобой. А ты взяла и опять всё испортила своим поганым языком. Неужели нельзя быть с папой чуть-чуть умнее и мягче? Ты же знаешь, какой он у нас эмоциональный, Вась.

— Он наказал меня на тридцать дней, вот пусть и держит своё слово до конца. Или сам со своим водителем пусть катается, сколько ему влезет. А мне пора… на ферму, — бросила я и отключила звонок.

Выключила даже вибрацию на телефоне и закинула его в ящик тумбочки поглубже, чтобы хоть как-то успокоить поднявшиеся нервы.

Даже раны на спине не беспокоили и не выбивали из меня слёзы так, как это сделал звонок родителей.

И снова я виновата во всём. Снова я не так ответила, не те подобрала слова и не ту интонацию использовала.

Порывисто встав с кровати, я вышла на балкон, оперлась ладонями в балюстраду и полной грудью вдохнула теплый воздух солнечного утра. Слёзы отступили, ком в горле рассосался как утренний туман над рекой.

Внизу Банзар звал меня попить с ним чай, иначе Пётр даст ему своих фирменных пиздов, если я не поем.

Только ради сохранности Банзара я спустилась вниз и пошвыркала с ним чай.

Ближе к обеду в дом вернулся Пётр, за это время я успела прибраться на кухне, напоить и накормить всю живность и проводить Банзара до «уазика», так как Пётр позвонил и наказал ему съездить на ферму.

Сам Пётр, едва вошёл в дом, сразу окинул меня обеспокоенным взглядом. Весь в пыли, со снятой футболкой на обнаженном плече, он выглядел так, будто бежал ко мне лесом-полем с пакетиком лекарств, что был зажат у него в руке.

— Ты чего бледная такая? Плохо?

— Нормально всё. Устала просто, — я опустила взгляд и отвернулась. Внутри поднялось абсолютно детское желание нажаловаться Петру на папу, но я помнила, что Пётр папин друг, а не мой. Так что, очевидно, в этом споре он будет не на моей стороне.

— Я привёз мазь. Давай спину, намажу, и мне надо обратно ехать.

— Хорошо. Только я сначала приму душ и смою грязь, кровь и то, что мне там намазал фельдшер.

— Только быстро, — кивнул Пётр и положил пакетик с лекарствами на стол, а сам открыл холодильник и пригубился к трехлитровой банке холодного молока.

После душа, который я приняла, стискивая зубы от того, как пощипывало раны, я спустилась к Петру на кухню в одном полотенце. Смысла в том, чтобы одеваться, не было — ему, всё равно, нужна моя голая спина, чтобы нанести необходимую моим ранам мазь.

Перекинув влажные волосы через плечо, чтобы не заслонять ими спину, я молча села на стул, отвернувшись от Петра, и ослабила полотенце так, чтобы оно открыло спину, но при этом продолжало прикрывать грудь.

— Это не больно? — спросила я, глядя в пол под своими ногами.

— Нет, — хрипло ответил Пётр и, прочистив горло, зашуршал пакетиком и упаковками с лекарством.

Через несколько секунд спины коснулось что-то холодное, что заставило меня вздрогнуть и ощутить мурашки по коже.

— Больно? — тихо спросил Пётр, аккуратно нанося мазь на раны.

— Страшно просто, — ответила я так, чтобы в моём голосе звучала улыбка. — Я же не вижу, чем вы там меня мажете.

— Ничего страшного. Это просто мои сопли.

— А холодные почему? — улыбнулась я в этот раз по-настоящему.

— Я ж молоко холодное попил.

— Логично, — мне показалось, что Пётр слишком аккуратничает, вероятно, не рискуя сделать мне больно. — Не бойтесь. Я потерплю.

— Да кто тебя знает? Может, взбрыкнёшь, кобылка. А я сзади, — в его голосе тоже слышалась улыбка. А я, наконец, смогла расслабиться и даже прикрыть глаза, просто сосредоточившись на том, как мужские пальцы скользили по моей обнаженной спине и приносили облегчение с каждым прикосновением.

— Мне папа недавно звонил.

— Что говорит?

— Хотел вернуть меня сегодня домой.

Пальцы на моей спине застыли без движения. Кажется, я перестала слышать даже дыхание за своей спиной.

— А ты что? — наконец, произнес Пётр слишком отстраненно.

— Напомнила ему, что наказана на тридцать дней, а не на десять. Поэтому осталась с вами… то есть, у вас… в вашем доме, — говорила я сбивчиво. — Но, если хотите, я могу позвонить ему, чтобы он прислал за мной водителя. Если я вам надоела, конечно.

— Кто тебя отпустит? — хмыкнул Пётр, шумно выдохнув, и моей спины снова коснулись его пальцы. — Ты ещё даже конские задницы нормально мыть не научилась.

— Вот и я думаю, что меня ещё наказывать и наказывать нужно.

Очень сосредоточенно закрывал тюбик с мазью, пытаясь смотреть только на него и никуда больше.

Вася аккуратно сползла с каря стула и, коротко поблагодарив, начала подъём вверх по лестнице в свою комнату. И взгляд мой, всё равно, невольно завис на её белой спине с красными ранами. За каким-то хреном я намазал ей даже родинки. Теперь, если она решит поразглядывать свою спину в отражении зеркал, главное вовремя сделать рожу кирпичом и сказать, что так и было задумано.

Белая спина, открытая почти до копчика, исчезла, а я смог, наконец, закрыть тюбик и закинуть его в холодильник. Немного подумав, переложил тюбик на холодильник, чтобы Васька до него не дотянулась и не предложила Банзаю намазать ей спинку, пока меня не будет дома. Подумав еще немного, забрал тюбик в карман джинсов. Привезу вечером и намажу.

Глотнув еще немного молока, поднялся наверх, надеясь на то, что Васька уже оделась. Постучал в её комнату.

— Да? — тихий ответ. Через несколько секунд дверь открылась, и передо мной предстала Васька всё ещё в полотенце, спущенном со спины. Ну, конечно! Мазь ведь должна впитаться и высохнуть для начала. — Я сейчас оденусь и можете меня увезти в конюшни или на ферму.

— Я зашёл сказать, чтобы ты сегодня сидела дома. На сегодня с тебя хватит подвигов.

— Но я не устала, — взбрыкнула Васька, выдав мне хоть какие-то эмоции после того как в низу просидела тише воды, ниже травы.

— А я тебя не спрашивал, устала ты или нет. Я сказал, что сегодня мне твои рабочие силы не нужны. И не ты ли недавно ковыряла мне мозг тем, что ты человек, и тебе нужно отдыхать?

— Когда ковыряла, тогда и нужно было давать мне выходной. Сейчас я не хочу отдыхать, — как-то уж больно обозленно посмотрела Васька мне в глаза.

— Ты, когда в колодец прыгала, головой ударилась? — чуть подался я к ней, входя в комнату, но девчонка не отступила и не стушевалась, продолжая всё так же испепелять меня взглядом своих голубых глазищ.

— Не ударилась. И вы сами неоднократно указывали мне на то, что я здесь для того, чтобы работать. Что изменилось? — теперь она сделала шаг ко мне, едва не впечатавшись в меня. А я был близок к тому, чтобы отступить. И уступить. — Оставьте за мной право на один выходной, который я возьму тогда, когда он мне будет нужен. Но сегодня я хочу поработать. Если я останусь здесь и ничего не буду делать, у меня поедет крыша, и я сгрызу ваш балкон.

— И получишь за это пиздов.

— Не получу, потому что брать не стану.

— Я сказал, что сегодня ты сидишь дома. А ещё лучше — лежишь кверху задницей, ничего не делаешь, а только ждёшь, когда затянуться раны на спине. Вечером приеду, и обработаю ещё раз.

— Оставьте тюбик мне, и я сама всё себе обработаю, когда захочу. Это же тюбик у вас? — опустила она взгляд вниз на мои джинсы, а я мысленно помолился о том, чтобы там был только тюбик.

— Хуюбик, — бросил я нервно и пошёл прочь из комнаты. Не оглядываясь, произнес. — Сегодня сидишь дома.

Дверь за спиной захлопнулась.

Вечером, когда я вернулся с работы, Васьки внизу не было. Зато довольные и сытые псы встретили меня, как всегда, у ворот. Значит, для того, чтобы покормить и напоить хотя бы их, она точно спускалась. Сама, судя по кухне и холодильнику, она нихрена не ела.

После душа, надев шорты, поднялся к ней с тюбиком мази. Постучал в дверь и, услышав короткое «заходите», вошёл в комнату и обнаружил Ваську, лежащую на животе, отвернутую лицом к окну.

— Ты почему сегодня нихрена не ела? — спросила я нарочито строго и включил в комнате свет.

— Аппетита нет, — выронила она тихо и, чуть приподнявшись, задрала объемную футболку, обнажив для меня спину.

Сев на край кровати рядом с ней, загляну в безэмоциональное лицо, которое, похоже, игнорируя моё присутствие продолжало пялиться в окно.

— А с настроением что? Тоже нет?

— Просто пытаюсь понять, когда настанет тот день или момент, когда мной перестанут командовать. Сначала это делал папа, и делает до сих пор, теперь ещё и вы — оставили меня сегодня дома вместе с собаками, или как собаку, наплевав на то, чего хочу я. Ай, ладно! Не заморачивайтесь, — выдохнула Вася нервно и отвернула голову от окна и заодно от меня.

— Я оставил тебя дома, потому что позаботился о тебе, а не потому, что хочу командовать тобой.

Белая спину дёрнулась от тихого безрадостного смешка.

— Папа так же говорит. Доставайте свой тюбик.

В молчании я намазал царапины на её спине, закрыл тюбик и завис. Глядя на раны и царапины, понимал, что нужно ещё что-то сказать, но что — хрен его знает.

— Ты сегодня весь день так пролежала?

— Нет. Покормила и напоила всех. А потом постирала вашу футболку… со своими носками.

Сучка мелкая.

— Ну… спасибо.

— Угу, — выдохнула Васька. — Завтра мне опять ничего делать нельзя?

— Завтра на иппотерапию приезжают дети. Можешь с утра почистить со мной коней. Если хочешь.

— Хочу, — тут же повернула она снова ко мне лицо. В глазах её, наконец-то, появилось хоть что-то, похожее на живой интерес.

— Ну, тогда до завтра.

— Угу.

Оттолкнувшись от постели, я встал и вышел из Васькиной комнаты.

Поздно вечером, снова мучаясь от бессонницы, я решил разгрести свою бухгалтерию, включив ноутбук и поставив его себе на колени, чтобы поработать прямо в постели.

Боковое зрение невольно уловило движение на балконе. Глянул на часы — второй час ночи. Подняв взгляд, увидел, что на балконе стояла Вася, завёрнутая в новый цветастый плед. Смотрела вдаль, подставляя легкому ветру лицо, и всё ещё была чем-то расстроена.

Балкон она, конечно, за день не сгрызла, но, похоже, от тоски в этом месте явно пожалела о том, что не согласилась сегодня уехать отсюда.

С тяжелой от мыслей и недосыпа головой я, всё же, смогла поднять своё вялое тело с постели после первого же стука Петра в мою дверь. Сегодня, к счастью, он не долбился ко мне, как чокнутый сосед с перфоратором, а постучал так тихо, будто надеялся, что я его не услышу.

Похоже, планировал оставить меня дома не в форме приказа, как было вчера, а сделать вид, что он старался, но я не проснулась.

Шиш ему!

Хотела перед завтраком заняться йогой, но стоило только сесть в постели и поднять руки, чтобы потянуться, как спину начало саднить. Придётся отложить йогу до завтра, а ещё нужно будет найти где-нибудь чесалку, потому что спину хотелось чесать постоянно.

Внизу Пётр традиционно пёк хлеб и не очень обрадовался моему появлению.

— Поспала бы ещё.

— Я же вам вчера говорила, что когда захочу отдохнуть, тогда вы мне выходной и дадите. Тем более, Пётр, вы вчера сами предложили мне поехать с вами в конюшни.

— Понадеялся, что ты откажешься от мытья стручков и останешься дома.

— Можно подумать, я туда ради стручков еду, — фыркнула я и отломила хлебную корку от еще горячего хлеба.

— А ради чего? — обронил Пётр, убирая со стола муку и сито.

— Есть там один красавчик… — загадочно протянула я, и в моё лицо тут же впились голубые глаза. Строго и требовательно. Рука с сито застыла над столом.

— Кто?

— Ну, такой… светленький. — Пётр нахмурился, пытаясь понять, о ком я веду речь. — Он такой нежный, внимательный, но при этом очень серьёзный и ответственный, — говорила я мечтательно, отщипывая понемногу хлеб. — У него такие глубокие голубые глаза и светлые волосы, — чем больше я говорила, тем больше понимала, что это описание отлично подходит под самого Петра. Аж самой стало смешно.

— Да кто это, блядь? — брезгливо выронил Пётр, явно начиная злиться. Поди, уже весь персонал конюшни мысленно перебрал.

— Я обещала ему сохранить наши чувства в тайне от вас, Пётр, но, хочу, чтобы вы знали, что у нас с ним всё серьёзно, и я его в обиду не дам.

— Кто? — Пётр смотрел мне прямо в глаза исподлобья. Ещё немного и он точно пропустит меня через сито, что было в его руке, чтобы вытряхнуть из меня правду.

— Сеня, — произнесла я широко улыбнулась, увидев на лице Петра секундную заминку.

— Иди-ка ты, Васька…

— Куда? — хохотнула я, заметив, как глубоко в медной бороде начала расцветать улыбка.

— В свою комнату и готовь спину. Мазать буду.

— Ну, хоть не задницу, — выдохнула я расслабленно и отряхнула руки от крошек. Спрыгнула со стула и поплелась наверх, в комнату.

— О, Натах! — произнес Пётр, вынудив меня застыть на одной из ступенек и обернуться, чтобы увидеть Наталью, традиционно пришедшую в дом Петра с первыми лучами солнца. — Рано ты сегодня.

Сломанная рука сына и теленок, пущенный на котлеты, — похоже, не повод оставить хоть на день планы по взятию крепости по имени Пётр.

— Я не к тебе, Петь, — скромно улыбнулась женщина и встретилась со мной взглядом. — Я к твоей Василисе.

Поворот, однако.

Мы с Петром молча переглянулись, явно не ожидая подобного исхода событий.

— Да? Что-то случилось? — пришлось снова спуститься вниз, чтобы быть с женщиной на одном уровне. — Как себя чувствует Серёжа?

— Как раз за него я и хотела сказать тебе спасибо, Василиса, — чуть смущенно произнесла Наталья, потупив взгляд. — Я, как мать… Не знаю, что было бы с Серёжей, если бы ты не спустилась в колодец… — голос женщины сорвался до невнятного шепота. Стало ясно, что она вот-вот разревется.

— Перестаньте, — подошла я к ней ещё ближе и положила ладонь на теплое плечо. Мягко погладила и чуть-чуть потрясла, чтобы она совсем не расклеилась. — Всё же хорошо.

— Благодаря тебе, — Наталья резко втянула носом воздух и неожиданно обняла меня.

Наши с Петром взгляды снова встретились и, похоже, он был не менее удивлен, чем я.

— Ну, всё, — приобняла я её и похлопала по спине, уже явно плачущую на моей груди женщину. О том, что теперь у меня ужасно саднит спина от её внезапных объятий, пришлось промолчать и потерпеть. — Всё уже хорошо. Всё уже позади.

Я не знала, что говорить в таких случаях. Обычно мне приходилось утешать подругу, которую несколько раз бросал один и тот же парень, и там в качестве слов утешения нужно было побольше оскорблений в адрес обидчика. Здесь же оскорблять было некого.

Может, на Петра сорваться? А-то стоит там — святоша в фартуке — по столу тряпочкой елозит.

— Ну… кхм… что-то я совсем расклеилась, — взяла, наконец, Наталья себя в руки. Выпустила меня из своих объятий и протянула мне небольшой подарочный пакет, который, оказывается, всё это время был у неё в руке. — Это тебе, Василиса, моя скромная благодарность. Прости, чем богата… — протянула она мне пакетик.

— Не нужно было, — покачала я головой, понимая, что отказаться не получится, ибо Наталья будет настаивать до последнего.

— Здесь мазь для твоей спины. Я сама собираю травы, — быстро пояснила Наталья. — Хорошенько пропарься в баньке, а потом нанеси эту кашицу на раны минут на двадцать-тридцать. И утром проснёшься, как новенькая. Ну, и конфеты ещё.

Я молча заглянула в пакет и увидела в нем небольшую коробку конфет и маленькую плоскую баночку с зеленой кашицей.

— Спасибо, Наталья. Не стоило, но спасибо, — улыбнулась я ей снова.

Женщина, будто слегка покланявшись нам, попятилась к выходу.

— И простите меня за всё. Больше я вас не потревожу, — сказала она напоследок и вышла из дома.

Мы с Петром молчаливыми взглядами проводили её до калитки, а затем Пётр, будто бы в сердцах, бросил тряпку, которой смахивал муку, на стол.

— Эх, Васька! Ты мне так всех поклонниц распугаешь.

— Ну, вы бы хоть слезу пустили, чтобы ваши страдания понатуральнее выглядели, — хохотнула я подошла к столу, поставив на его край бумажный пакетик, из которого вынула баночку с кремом и конфеты. — Боже! Сто лет конфет не ела! — как с голодных краев, я распечатал коробку с конфетами и сразу закинула одну из них в рот, ощутив, как молочный шоколад начал таять на языке. — Хотя, не сто лет, но одиннадцать дней — точно. А-то у вас, Пётр, из сладкого только чай с сахаром или компот и морс в столовке. Шоколадом даже и не пахнет нигде.

— Бери свои конфеты, пиздуй наверх и, чтобы встречала меня жопой кверху. Спину пора мазать, и за работу.

— Теперь я поняла, почему вы такой вечно хмурый — вы просто сладкого не едите. Держите. Я поделюсь с вами серотонином и дофамином, — подняла коробочку и поднесла к Петру поближе. Тот лишь поморщился и слегка отклонил голову, будто я ему кусок дерьма под нос подложила. — Ешьте-ешьте, — настояла я на своём, сама достала одну конфету из коробочки и поднесла к губам Петра. — Скажите «а».

— Вась…

Едва Пётр открыл рот, чтобы сказать моё имя, я вложила в него конфету. Хорошо, что он не выплюнул мне ее прямо в лоб, потому что, судя по выражению его лица, с которым он жевал конфету и смотрел на меня, пока я облизывала кончики своих пальцев, именно это он и хотел бы сделать.

— Вкусно? — поинтересовалась я и сама закинула в себя очередную конфетку. — С фундуком. Обожаю. А вы?

— Наверх пиздуй. И вечером готовься к бане. Вот этой зеленой кашей буду тебя мазать.

— У меня еще после предыдущего, то есть первого и последнего посещения вашей бани, волосы в носу не отросли. Пожалуй, я просто пропарюсь под горячим душем.

На прошлой неделе Пётр топил баню и пригласил меня тоже помыться в ней. Я думала, что там будет благоухать деревом и аромамаслами, пока я буду наслаждаться теплом, но на деле, едва я переступила порог бани и сделала вдох, у меня в носу сплавились все волоски, а сама я вылетела из бани, как бутылка из пробки, так в ней и не помывшись.

— Тебе сказали, что надо в бане. Значит, будет баня.

— Может, ещё конфетку? Что-то вы нифига не подобрели, — поднесла я к его губам еще одну конфетку.

— Наверх, Васька. Наверх, — строго припечатал Пётр, но конфету из моих пальцев забрал и сам закинул себе в рот. — Пиздуй, — кивнул он в сторону лестницы.

— Ты мой самый красивый. Ты мой самый нежный. Ты мой самый обнимашечный и самый няшечный. Муа, муа, муа!

— Хватит портить моего коня, — ворчал Пётр, пока я лобызала Сеню, который был совсем не против моих ласк.

Сам Пётр в это время чистил Ладу, которая гордо и терпеливо ждала, когда она закончит и даст вкусняшку.

— Да разве я порчу? — спросила я, не оборачиваясь и вновь обняла коня, который сам своей мордашкой подтолкнула меня в плечо поближе в себе. А потом устроил шалость, прихватив мою косу губами. — Так вот чего ты там тянулся! — хохотнула я и взяла конец своей косы, поднеся к Сениной мордашке. — Хочешь «тсахейлу»? Но я на тебя, всё равно, не сяду. Я не синий человечек.

— Седлала бы хоть раз. Если только по синьке сможешь, то можно у Ильича самогон взять.

— Нет. Я тяжелая. Даже с самогонкой внутри.

— Даже я Сеньку седлал.

— Оно и видно, — хмыкнула я и зашла сбоку коня, погладив того по спине. — Вон какая яма осталась. Да, Сень? Может, массажик?

— Может, по жопе? — хмуро поинтересовался Пётр, переложив мокрую тряпку из руки в руку. — Вот по этой. Которая в лосинах, — бросил он взгляд на мой зад, обтянутый серой эластичной тканью. — Шевелись, Васька. Скоро приедут, а у тебя ещё конь не валялся.

— Не валялся? Сень, ты почему ещё не валялся? — я снова начала жамкать коня в своё удовольствие. Да как его можно не жамкать, если он сегодня сам за мной пошёл и спокойно встал на развязки, а потом заигрывал со мной, оказывается, желая поймать за косу? — Ну, что за красавчик такой?! Так бы и съела.

— Он старый конь — долго жевать придётся, — заметил Пётр.

— Фу, — поморщилась я. — Не в этом же смысле.

— Привет, работникам! — бодрый голос Алёны почти мгновенно уронил моё настроение. Даже Сеня это почувствовал, начав слегка подёргиваться и мотать головой на развязке.

— Уже приехали? — Пётр удивленно вскинул брови.

И, наконец, соизволил улыбнуться. Но не мне, конечно же. И даже дал себя этой Алёне обнять.

Всё, Сеня, мы уходим. Нашим глазам это неприятно. И, вообще, мы здесь лишние.

— Здравствуйте, — бросила я через плечо и почти даже мило улыбнулась женщине в жёлтом платье. Отвязала Сеню и пошла с ним к манежу, старательно игнорируя милые смешки воркующих за спиной.

Пётр воркует? Гадость какая!

Снова встретившись с иппотерапевтами, я передала им Сеню, которого они ждали. Лада и Лексус уже топтались на манеже, ожидая, когда начнется занятие и знающе приготовились принимать гостей, встречая их у ограждения.

К манежу подошли те же дети, которых я видела до этого: девочка после аварии и мальчик с ДЦП. Я поздоровалась с ними, с их родителями и отошла в сторону, чтобы никому не мешать.

Хорошо, что сегодня я догадалась взять с собой пастель и большие листы бумаги. Я не могу ничем быть полезной на самом манеже, но хотя бы могу никому не мешать своим присутствием.

— Гриша, привет! Мы ради тебя снова видеть, — услышала я в стороне женский голос, но больше всего моё внимание привлёк Сеня, который, словно услышав что-то только ему известное, подошёл к ограждению, перекинул через него мордашку и словно к чему-то потянулся.

Взглядом проследив за тем, куда смотрел конь, я увидела рыжего мальчишку лет четырнадцати. Он шёл тихо, плавно переставляя ноги, но уверенно. Подходя к Сене, мальчишка вытянул руку ладонью к коню и остановился, когда Сеня ткнулся в его ладонь носом, закрыл глаза и фыркнул так, что в его выдохе мне словно послышалось: «где ты был, Гриша? Я волновался».

Моя рука с зажатым в пальцах мелком будто сама забегала по листу, штрих за штрихом перенося на бумагу хрупкий момент встречи Сени и Гриши. Всего лишь ладонь и нос. Рыжий затылок и светлая грива, за которой прятались умиротворенно прикрытые голубые глаза.

Не помню, когда ещё я так быстро рисовала, лишь легкими штрихами изображая главное.

В очередной раз подняв голову, я увидела, как Гриша плавно отнял ладонь от Сениного носа, и тот, знающе, отошёл в сторону, приготовившись встречать мальчишку, который сейчас остановился недалеко от меня и начал неспеша снимать с себя куртку, пока, похоже, его мама держала в руках шлем для верховой езды.

Самое главное я оставила в штрихах. Осталось только добавить красок.

Рука дрогнула в момент, когда я снова услышала смех Алёны. Вскинув взгляд, увидела её и Петра с другой стороны манежа. Они улыбались друг другу, Алёна касалась его, а я мысленно подрисовывала ей сломанные руки.

Зачем она столько тискает Петра? По нему же видно, что он не самый тактильный человек, но она снова и снова нарушает его личное пространство. Хотя, по Петру сейчас нельзя сказать, что он против ее прикосновений.

Она иногда кладёт ладонь ему на плечо, привлекая к себе внимание. Тычет его кулаком в бицепс, выражая какие-то смешные протесты, и хватается пальцами за его запястье, закатываясь от смеха.

Постеснялись бы хоть! Тут же дети!

И я — психованная.

Опустив взгляд, я не сразу заметила, что моё личное пространство прямо сейчас тоже кое-кто нарушает. Рядом со мной сел Гриша, явно заинтересованный рисунком, который лежал на моих коленях.

Мальчик не говорил, не смотрел на меня, никак не акцентировал на мне внимание, похоже, вовсе меня игнорируя.

Нужно быть аккуратнее. Просто нужно быть аккуратнее.

Подняв вопросительный взгляд на Гришину маму, я сложила бровки домиком, ожидая хоть какой-то инструкции.

— Аутизм, — сказала женщина одними губами, а по моей спине пробежал холодный пот.

Что я знаю об аутистах?

Да практически ничего!

Только из какого-то фильма мне известно, что они восприимчивы к звукам и голосам, поэтому нужно с ними разговаривать тихо и доброжелательно. И ни в коем случае нельзя их касаться и посягать на их личное пространство.

Это всё, что я знала. Но так как знала я это из фильма и даже не из документального, то я не могла быть на сто процентов уверена в том, что мои знания верны.

— Тебе нравится, Гриша? — спросила я тихо, и вся внутри сжалась в комочек, боясь реакции мальчика и его мамы.

Что, если я что-то прямо сейчас сделала не так?

— Нравится, — несколько равнодушно и отрешенно, но Гриша ответил на мой вопрос и потянул руку к рисунку.

— Хочешь, я подарю его тебе?

— Нет, — Гриша продолжал тянуть руку, но тянул он её не к рисунку, а к мелку в моей руке.

Поняв, чего он хочет, я перехватила мелок за самый край и дала его мальчику так, чтобы наши пальцы не соприкоснулись. И не потому, что мне было брезгливо. Совсем нет. А потому что я не хотела, чтобы мальчик испугался случайного прикосновения.

Всё-таки, я новый и совершенно незнакомый ему человек.

— Держи, — отдала я ему мелок. — Хочешь, я дам тебе чистый лист?

— Нет. Я здесь хочу, — ответил Гриша и потянулся к моему рисунку. Я ненавязчиво повернула и придвинула к нему лист на твердой подложке и с замиранием сердца проследила за тем, как мальчик оставил пару светлых штрихов на гриве Сени и такие же на своём нарисованном затылке. — Братья, — сказал мальчик, возвращая мне мелок.

— Очень красиво, — сказала я тихо, понимая, что его штрихи идеально вписались в картину и добавили ей тепла.

Подняв взгляд, чтобы посмотреть на Сеню, я встретилась взглядом с Петром, который с легкой улыбкой наблюдал за мной и мальчишкой.

Поджав губы и округлив глаза, я дала ему понять, что прямо сейчас мне неловко и немного страшно.

Пётр в ответ лишь тихо и по-доброму хохотнул, из-за чего его широкие плечи чуть дрогнули, и на одно из них вновь опустилась Алёнина ладонь.

Только не закатывать глаза. Не закатывать.

— Гриша, — его мама аккуратно положила ладонь ему на плечо, привлекая к себе внимание мальчика. — Тебя ждёт Сеня.

Мальчик, словно опомнившись, продолжил неторопливое переодевание, а Сеня всё это время терпеливо его ждал и даже не думал капризничать.

— Васька, баня готова.

Вот иди и Алёну, мочалку свою, в ней полощи. Зря, что ли, ручищей своей за талию её обнимал напоследок?

— Я просто помоюсь в душе, — сказала я вслух, продолжая нарезать овощи для салата.

— Иди, пока там жарко не стало. Как раз твоя температура. Чем дольше выпендриваешься, тем горячее в бане. Чеши. Корки свои на спине пропаришь.

— Не корки, а коросты, — буркнула я. Отложила нож, дала Беляшу огуречные жопки, которых он так ждал, и отёрла руки кухонным полотенцем. — Там точно не так жарко, как в прошлый раз?

— Точно, — выдохнул Пётр устало и стянул с себя футболку, бросив её на спинку дивана. — Даже дети в бане погорячее моются. Станет хреново, сразу выходи.

— Ладно, — согласилась я, нехотя.

В своей комнате взяла всё необходимое для того, чтобы помыться, и, мысленно перекрестившись, вошла в баню.

Пётр не обманул: сегодня здесь не было жарко настолько, чтобы у меня сплавились волосы. Но сомневаюсь, что хоть один нормальный родитель пустил бы своего ребенка в подобное пекло.

Приятного мало.

Пришлось повозиться с мытьём волос. В душе, когда на тебя льётся вода, которую ты отрегулировала движениями пальцев, ты не замечаешь, сколько воды тратишь. А здесь, черпая воду ковшиком из баков в небольшой тазик, понимаешь, что ради того, чтобы помыть мои волосы нужно хорошенько потрудиться.

И самое ужасное, что и тут Пётр не обманул — тем дальше, тем в бане становилось жарче.

Закончив с мытьём волос, смыв с них ополаскиватель, я едва могла стоять на ногах.

Вылитый на голову ковшик холодной воды, нисколько не облегчил моё состояние. У меня всё ещё кружилась голова и уже начинало подташнивать.

И как только эта избушка не воспламеняется от таких температур? Тут же даже ковш из дерева!

Кое-как я смогла завернуть себя в полотенце и, даже не надев тапочки, обжегши пальцы о металлический крючок, вывалилась из бани, практически повиснув на дверной ручке.

— Господи, — вдыхала я жадно чистый воздух, чувствую слабость в ногах.

Еще перед тем, как зайти в баню, мне казалось, что на улице тоже жара, но сейчас, по сравнению с баней, на улице была просто райская прохлада.

— Тихо-тихо, — словно из ниоткуда возник Пётр и, похоже, поймал меня за плечи в тот момент, когда я поплыла по стеночке вниз.

Сейчас же я была уперта лбом в его обнаженное плечо, пока сильные руки легко удерживали меня в вертикальном положении.

— Вы убить меня хотите, да? — выдохнула я, прижавшись к его груди щекой.

Волосатенький.

— С чего ты взяла? — с улыбкой в голосе спросил Пётр, мягко убирая прилипшие пряди волос от моего лица.

— С того, что каждый день рядом с вами похож на полосу препятствий. Рядом с вами даже банальное мытьё превращается в квест на выживание. Тиран бородатый. Хорошо, что у вас хоть глаза красивые.

— Залупаться можешь, значит всё не так уж и плохо. Пошли в дом.

— Сейчас. Я тапочки… Ох!

Я успела только вздохнуть, вцепиться в полотенце на своей груди и замереть, когда Пётр с легкостью подхватил меня на руки и понёс в дом.

— А что не скажешь, что «я тяжелая! Поставьте меня!». Где все эти бабские истерики?

— Я тяжелая. Так вам и надо, — ворчала я.

Плечи Петра слегка дёрнулись от тихого смешка.

Я думала, он, максимум, донесет меня до дивана в гостиной, но он донёс меня до моей комнаты и уложил на кровать.

— Чувствую себя медузой.

— Почему?

— Я вся пульсирую. Правда, — чуть подняла я голову, чтобы посмотреть в глаза стоящему рядом со мной Петру, который открывал крем, принесенный Натальей. — Даже в кончиках каждого пальца есть пульс. Вот, потрогайте.

Я вытянула руку в сторону Петра, и он аккуратно подхватил мои пальцы, перебрав их своими.

— Тебе так только кажется, Вась. Давление скакануло. Сейчас отпустит, и закончится твой пульс везде.

— Везде?! — округлились мои глаза. — Так я и думала, что умру где-то в пределах этого дома, — выронила я плаксиво, снова откинувшись на подушку.

— Спину давай, — усмехнулся Пётр. — А-то я из-за тебя весь жар в бане пропущу.

— Могли бы просто уронить меня спиной в эту зеленую жижу. Хотя, после вашей бани там на спине, наверное, и кожи-то не осталось.

Я ворчала, пыхтела, вздыхала, но на живот, не сверкнув задницей, перевернуться смогла.

— А полотенце убрать не хочешь? — поинтересовался Пётр, сев рядом со мной на край постели.

— Да-да. Вот это — не хочу, — выронила я, закрыв глаза. — А вы делайте что хотите.

— Не вздумай ещё кому-нибудь такое сказать, — нарочито строго произнес Пётр.

— Вряд ли кто-то ещё, кроме вас, доведёт меня до подобного состояния.

— Сочту за комплимент, — хмыкнул мужчина и мягко потянул ткань полотенца вниз по спине.

Мне бы поднапрячься, что полотенце опустилось до самого копчика, но стало так хорошо, когда открывшейся кожи коснулась прохлада, а затем и мужские пальцы с холодным кремом, что я была готова мурлыкнуть пару раз.

— Не щиплет? — спросил Пётр, мягко касаясь моей спины.

— Нет, — только и смогла выдохнуть я.

— Я приду через двадцать минут и соберу с тебя остатки зеленой жижи.

— Угу, — не открывая глаз, я притянула руку к подбородку, как если бы собралась спать.

И, похоже, уснула.

Потому что мне показалось, что прошло всего мгновение после того, как Пётр обещал вернуться через двадцать минут, но он уже собирал с моей спины остатки крема салфетками.

— Уже всё? — чуть растерялась я, пытаясь приподнять голову.

— Всё, — шепнул Пётр. — Теперь можешь спать и ворочаться.

— Если вас не затруднит, — намекнула я на одеяло, снова закрыв глаза. Вздохнув, но Пётр накрыл меня им. — Если вас опять не затруднит, — пролепетала я сонно, высунув из-под одеяла руку с мокрым полотенцем.

— А ты не обнаглела?

— Ну, пожалуйста, — вытянула я губки и даже не поленилась открыть глаза и умоляюще посмотреть на Петра, который возмущался не по-настоящему.

Да и по голосу его было понятно, что он совсем не злится.

— Первый и последний раз я такой добрый, — буркнул он, забрав у меня полотенце.

— Мне кажется, ещё пару добростей в вашей бороде для меня найдётся. Нужно только в ней пальчиками хорошенько шулум-булум, — пошевелила я пальцами высунутой из-под одеяла руки.

— Такой шулум-булум, Васька, уместен на яйцах, а не в бороде.

— Фу!

— Вот и я думаю, что хрен ты что в моей бороде нашулум-булумишь.

— Подъём!

Этот человек может хотя бы раз проспать? Проснуться не с первыми лучами солнца, а часов в девять утра, хотя бы?

А я когда-нибудь привыкну к такому раннему подъёму? Ни за что!

Я хоть и чувствовала себя, как новенькая, после вчерашней бани и зеленой жижи на спине, но, всё равно, не отказалась бы ещё от пары часов сна.

И я до сих пор голая.

Планировала немного вздремнуть, а потом встать и одеться, но продрыхла до самого утра. Хорошо, что Петру до лампочки на то, что в его доме есть голая девушка. Ему женщин нравятся.

Пока доставала из тумбочки бельё, посмотрела на свою спину в отражении зеркала на дверце шкафа и удивленно вскинула брови. Корост не осталось. Вместо них были только розовые и красноватые полоски, свидетельствующие о том, что еще вчера здесь были раны куда страшнее, чем сегодня.

Однако, зеленая жижка от Натальи — это что-то чудодейственное. Надо поблагодарить её ещё раз, когда выпадет такая возможность.

Одевшись, я привычно спустилась вниз, где Пётр уже убирал муку со стола.

— Садись, — кивнул он на стул недалеко от себя. — Я помою руки и намажу тебе спину.

— Да, наверное, больше не надо. Смотрите. Тут уже всё хорошо и не болит даже, — я повернулась к Петру спиной и убрала волосы от спины, чтобы он сам смог увидеть розовые полосы на лопатках. — Видите? Уже почти всё прошло. Хорошую штуку Наталья сделала.

— Угу. Хорошую, — буркнул Пётр, но тут же строго добавил. — Для профилактики, всё равно, нужно немного намазать.

— Ладно. Но только лопатки. Там ниже уже почти ничего не видно, — сказав это я плюхнулась на стол и спустился бретельки бюстгальтера и майки с плеч, чтобы открыть лопатки.

Болтая ногой, молча ждала, когда Пётр помоет руки и достанет из своих штанов тюбик с мазью.

Через несколько секунд кожи спины коснулось тепло его прикосновений. Я машинально выпрямила спину и втянула носом воздух. Глядя за окно на то, как под слабым ветром качались цветы во дворе его дома, я вдруг поймала себя на мысли, что сегодня Пётр дольше обычного мажет мою спину мазью.

Хотя, мне это, наверное, кажется. Мазать-то сегодня нужно гораздо меньше. Вряд ли на меньшую площадь ему понадобится больше времени.

— Готово, — выронил Пётр небрежно. И прикосновения к моей спине резко закончились.

Поймала себя на странном ощущении, что мне стало чего-то не хватать.

Может, он там что-то не домазал?

Я развернулась на стуле и положила локти на стол, ожидая, когда мазь на спине немного подсохнет, и я смогу вернуть бретельки на плечи, и позавтракать.

Пётр тем времен закинул тюбик на холодильник, помыл руки, вытер их и стал спокойно наливать себе кофе.

Едва он пригубился к кружке, как к дому подъехал «уазик», а к нам присоединился Банзар.

— Доброе утро! — сказал он бодро, и, как у себя дома, сел за стол и потянулся к хлебу.

— Пиздов? — строго спросил Пётр, слегка поведя медной бровью.

— Блин… — выдохнул Банзар и пошёл мыть руки у раковины.

С лёгкой улыбкой я посмотрела на Петра. К сожалению, из-за его огромной кружки, не было понятно, улыбается ли мне он. Но, судя по появившимся лучикам в уголках его голубых глаз, весело ему, определенно было.

Конечно, босс в здании…

— А я вам не помешал? — вдруг спросил Банзар, снова сев рядом со мной за стол.

— В смысле? — чуть нахмурился Пётр.

— Ну… — Банзар пальцами показал что-то на своих плечах, а я мгновенно сообразила, что он намекал на спущенные с моих плеч бретельки.

— Ты бы, Банзай, ртом лучше шевелил, иначе без завтрака останешься, — строго бросил ему Пётр, пока я, чувствуя неловкость, возвращала бретельки на место.

Пётр молча проследил за моими действиями и снова продолжил недовольным взглядом прожигать макушку жующего Банзара.

— Какие планы на сегодня, босс? — спросил парень, допив стакан холодного молока залпом.

— Говно, лопата.

— Понял. Едем чистить конюшни, Вася, — подмигнул мне Банзар.

Так себе новость, но и я здесь не на отпуске.

— Ты сегодня не слишком ли хитроделанная? — спросил Банзар, тяжело дыша.

— Нет. А что?

— А ничего, что я практически один всё почистил, а ты только коней гладить бегала? — выронил он возмущенно и сел рядом со мной на высокую ступеньку, пока на моих коленях лежала голова расслабленного Сени.

— Ничего, — улыбнулась я парню широко-широко, из-за чего Банзар перестал злиться и ворчать на меня, тихо хохотнув.

— Ну, ты, конечно, молодец, — фыркнул он, смахнув со лба бисеринки пота. Оперевшись локтем о ступеньку выше, спросил. — Слушай, Вася, не хочешь сегодня вечером сходить на костёр?

— Что за костёр?

— Обычный. На берегу реки. Мы тут компанией почти каждый вечер собираемся. Не хочешь с нами зависнуть? Тем более, о тебе уже грандиозный слух после колодца по деревне ходит. Народ хочет познакомиться с тобой.

— Не знаю, — поморщила я нос, поглаживая шею Сени. — Честно говоря, я не очень компанейский человек. Да и там будет полно незнакомых мне людей. А я тяжеловато схожусь с новыми людьми.

— Слушай, ты уже две недели торчишь в доме у Петровича и работаешь, как Золушка…

— Вообще-то, не две недели, а двенадцать дней.

— Какая разница?! — фыркнул Банзар. — Сходила бы, развеялась. Я Петровича, конечно, уважаю, но, по-моему, держать классную девчонку, которая на него работает, взаперти — это уже борщ. Или тебя в рабыни к нему отправили?

Спасибо, что напомнил, блин!

Тяжело вздохнув, я попыталась как можно быстрее встать, потому что Сеня решил, что ему достаточно почесала шею и морду, а вот травы он поел ещё недостаточно, поэтому пошёл обратно к своим собратьям.

— Ну, пойдём, — как демон нашёптывал Банзар. — Сходишь раз. Если не понравится, можешь и дальше торчать в хате Петровича.

— Просто скажи, что ты уже пообещал всем, что приведешь меня, — посмотрела я на него укоризненно сверху вниз.

— Ну, и это тоже, — Банзар виновато поджал губы и опустил взгляд на свои ноги.

Я молча повела бровью и отвернулась, чтобы вновь посмотреть на коней, ленно расхаживающих по своему загону.

— Это далеко? — спросила я.

— Нет. Рядом с деревней, где ты Серёгу из колодца вытаскивала. Чё? Пойдёшь? — встал Банзар рядом со мной и начал переминаться с ноги на ногу от нетерпения.

— Ладно, — выдохнула я нарочито снисходительно. — Но только ненадолго. И так нифига не высыпаюсь.

— Хорошо, — обрадовался парень. — Скажу своим, что ты сегодня придёшь. Сегодня же?

— Сегодня.

— Только ты это… — Банзар начал мяться, словно чего-то боялся. — …сможешь одна дойти до старой деревни? Там от Петровича недалеко… А-то, если я за тобой зайду, то… сама же знаешь, какой Петрович.

— Пиздов даст? — усмехнулась я.

— Или ещё чего похуже. Ну, ты придёшь, да? А я тебя в старой деревне встречу. У печки.

— Приду.

— Ну, тогда часов в девять стыканёмся.

— Ладно.

Честно говоря, не очень хотелось идти куда-либо. Я бы лучше посидела с Беляшом и Найдой на крыльце, а потом перед сном порисовала бы на балконе или в своей комнате, чтобы не смущать Петра. Но раз я уже пообещала Банзару, что приду, то придётся сходить, хотя бы ради любопытства — интересно же, что за посиделки такие у костра происходят в деревне. Я ни разу не участвовала в чем-то подобном. Ночные тусовки на детской площадке на карусели, наверное, едва ли можно назвать чем-то схожим с посиделками у костра.

К девяти часам я уже была готова: джинсы, толстовка, кроссовки — всё должно быть достаточно закрыто, чтобы меня не сожрали комары и любая другая кровососущая живность.

Пётр приехал буквально за десять минут до того, как я планировала идти на место встречи с Банзаром. По реакции и взгляду, которым он окинул меня с ног до головы, я сразу поняла, что Пётр чем-то недоволен.

— Здравствуйте, — выронила я чуть смущенно и натянуто улыбнулась, спускаясь к Петру по ступенькам крыльца. — Я хочу посидеть с Банзаром и его друзьями у костра. Кстати, котлеты, как вы просили, я достала. Они на столе в тарелке.

— Нет, — сухо выронил Пётр, стягивая через голову футболку, чтобы традиционна сразу после работы принять уличный душ.

— Что «нет»? — нахмурилась я. — Не надо было доставать котлеты? Но вы же сами позвонили мне и сказали…

— Пока ты находишься у меня дома и под моей ответственностью ни на какие посиделки у костра, прогулки или танцы ты не пойдёшь, — его голос звучал грубо, а каждое сказанное им слово, отзывалось грубыми толчками в спину.

— Кажется вы не поняли, Пётр. Я не отпрашиваюсь у вас, а ставлю в известность о том куда и с кем я ухожу. И не вам решать, можно мне идти или нет, — так же холодно произнесла я, пока где-то внутри меня закипала злоба.

— Пока ты находишься у меня, в моём доме… — указал он на свой дом за моей спиной. — …решать, куда и с кем тебе идти буду я. А Банзаю своему скажи, что я его в костёр кину, если он ещё хоть раз тебя куда-нибудь потащит.

Озлобленно стиснув зубы, я кое-как сдержала слёзы, начинающие меня душить.

Что папа, что Пётр…

Одинаково.

Поменялось только место моего принудительного заточения.

С чего я решила, что Пётр добрее и лучше? Такой же твердолобый и бескомпромиссный эгоист.

Запрятав руки, сжатые в кулаки, в карманы свободной толстовки, я демонстративно прошла мимо Петра и вышла за калитку.

— Васька, — рыкнул Пётр. — Развернулась и пошла в дом. По-хорошему.

Ещё чего?!

— Неудивительно, что у вас нет семьи и детей, — сказала я, заглянув в голубые глаза, застывшие на мне холодным взглядом. — Никто не захотел бы стать заложником этого дома.

Сказав это, я развернулась и пошла в сторону старой деревни, не желая слышать, что ещё мне может сказать Пётр и какими ещё угрозами он решит удержать меня в своём доме.

Кошки скребли на душе. В какой-то момент стало противно от самой себя.

Говорить такое взрослому мужчине?

Хотя, он сам виноват. Сам вынудил сказать ему то, что я сказала. Значит, заслужил.

Но, всё равно, было паршиво.

Знакомство с друзьями Банзара вышло скомканным и поверхностным. Настроение было убито напрочь. Улыбки мои были картонными, а мыслями я всё ещё была во дворе дома Петра и давала ему остроумные ответы, вместо того, чтобы опускаться до низких колкостей.

Но, с другой стороны, он тоже мог бы быть помягче, а не включать хозяина не только своего дома, но и меня самой.

В конце концов, я не сделала ему ничего плохого, чтобы он так со мной разговаривал.

Вечер был насмарку. Я даже не досидела у костра до конца со всеми. Сославшись на усталость, ушла ещё до полуночи.

Приближаясь к дому Петра, заметила, как дрогнули шторы в его комнате.

Неужто волновался?

Ну, и пусть. Полезно.

Если у меня вечер испорчен, то и у него он тоже пусть будет таким же.

А утром произошло странное — я проснулась сама, без стука Петра в дверь. На часах уже было почти семь часов утра.

После вчерашнего он решил сделать вид, что меня больше не существует в его доме? Или дал небольшое послабление после того, как я поздно вчера вернулась?

Ну, спасибо! С этой стороны совесть меня, как раз, ещё не грызла.

Даже в доме казалось прохладнее обычного. Поэтому, накинув кардиган, я собрала волю в кулак и вышла из комнаты, чтобы встретиться глазами с Петром и, скорее всего, извиниться за вчерашнюю резкость в словах и поступках. Было бы неплохо, если бы он сделал то же самое…

Уже на ступеньках привычно пахло свежеиспеченным хлебом. Запахнув кардиган и, обняв себя за плечи, я спустилась вниз и застыла у лестницы, увидев на кухне только Банзара, потягивающего молоко и залипающего в телефоне. А на столе вместо двух привычных булок хлеба была всего одна.

Открытая и остывающая духовка оказалась пустой.

— Доброе утро, — произнесла я и заглянула в гостиную, которая тоже была пустой. — А где Пётр?

— Так сегодня же двадцать первое, — вскинул Банзар брови, закидывая в рот корку хлеба.

— И что? Праздник какой-то? — фыркнула я, наливая себе в стакан молоко.

— Ну, типа того. У дочки Петровича днюха же. Так что сегодня он у неё на кладбище, как обычно…

Банка с молоком едва не выскользнула из моих рук. Непослушными, будто совершенно деревянными руками я поставила её на край стола и, не веря тому, что только что услышала, посмотрела на Банзара.

— У дочки? На кладбище? — переспросила я, надеясь на то, что я не так расслышала, что я не так всё поняла.

— Ну, да, — чуть нахмурился Банзар, отложив телефон в сторону. — У него же лет восемь или девять назад дочка умерла. Ты не в курсе, что ли?

Тошнота подступила к горлу, грудь будто тисками сдавило. Пошатнувшись, я отступила от стола на несколько шагов, пока не уперлась спиной в холодильник. Меня начало трясти и лихорадить, взгляд в панике забегал по гостиной и кухне.

Как я могла сказать ему такое, да ещё накануне такого дня? Как у меня язык повернулся? Почему я даже на секунду не задумалась о том, что у взрослого тридцатисемилетнего мужчины может быть прошлое? Почему я не задалась вопросом, по какой причине человек такой широкой души, как Пётр, живёт где-то на отшибе в стороне от всех?

— Эй, Вась. Ты чего? Что с тобой?

Банзар подскочил ко мне и попытался сделать так, чтобы я сфокусировала на нём взгляд. Но мне сейчас было не до него. Ни до кого, вообще. Я думала только о том, каково вчера было Петру слышать то, что я ему сказала.

— Какая же я дура! — выдохнула я и сморгнула слёзы, размывающие картинку перед глазами.

— Вася, сядь. Василиса, — Банзар тянул меня на стул, но я вырвала локоть из его руки и, наконец, смогла сфокусироваться на его лице.

— Как это случилось? С дочкой. А жена его? Она тоже…?

— Я… я не знаю, — растерялся Банзар, наливая мне воду в стакан. — Петрович никогда не рассказывал. Я о том, что у него дочка умерла, узнал только от него пьяного, когда он вечером с кладбища вернулся. Года четыре назад это было. Если я правильно понял, то его дочку машину сбила. Из-за самокатчика какого-то. Она подумала, что он наедет прямо на неё, и отскочила в сторону… на дорогу.

— Боже, — спрятав лицо в ладонях, я осела на пол и не придумала ничего лучше, кроме того, чтобы просто плакать и с каждой слезой ненавидеть себя всё больше и больше.

— Вася, ты меня до усрачки пугаешь. Может, «скорую»?

— Не надо ничего. Просто уйди, — выронила я тихо, но уйти предпочла сама.

С трудом поднявшись на ноги, я поплелась вверх по лестнице, желая спрятаться в своей комнате.

— Только ты это… — догнал меня голос Банзара на одной ступенек. — …лучше не высовывайся вечером, когда Петрович вернется. Отсидись до утра в комнате. Сама понимаешь…

Можно подумать, что после всего я смогу посмотреть ему в глаза. Да я лучше соберу свои вещи и уеду не попрощавшись, чем решусь вновь заглянуть Петру в глаза и сказать хоть что-нибудь.

Но наверху вместо того, чтобы зайти в свою комнату, я пошла к двери в комнату Петра.

За тринадцать дней я ни разу не заглянула в его комнату. Мне и любопытно даже не было, что у него там находится. Папа отлично меня выдрессировал, запрещая заходить в его кабинет или его с мамой спальню. Поэтому и к всегда закрытой двери в комнату Петра я никогда не проявляла интерес. Закрыто и закрыто — значит, нельзя.

Но сейчас мне просто жизненно необходимо было узнать о Петре чуть больше, чем он о себе рассказывал. Хоть одним глазком, но мне нужно было заглянуть в хоть одну из страниц его прошлого.

Вот только зачем?

Чтобы ещё больше себя возненавидеть?

Отличный план, Васька. Такой же умный, как твои вчерашние слова про семью, детей и дом.

Но я уже открыла дверь. Уже вошла в комнату и застыла на пороге.

Внутри его комнаты было так же аскетично, как в моей, до того, как я разбавила её яркими подушками и прочей декоративной мелочовкой.

Аккуратно заправленная постель с серым покрывалом, тумбочка, компьютерный стол с ноутбуком на нём, черное кресло на колёсиках и белый комод напротив кровати, на котором было несколько фоторамок и на всех них была изображена маленькая девочка.

С каждым шагом к комоду, слёзы всё сильнее и сильнее текли по моим слезам, потому что на фотографиях я отчетливо узнавала Петра. Да, он был моложе, без бороды, а ещё по-настоящему счастливым, потому что его шею крепко-крепко обеими ручками обнимала девочка лет пяти. В платье оливкового цвета, с желтым бантиком в темно-рыжих волосах, словно смеясь, девочка казалась копией Петра.

Они так похожи…

В глазах обоих горит свет и тепло, они светятся от счастья, потому что в данный момент едва ли найдётся хоть кто-то счастливее их.

Моя рука потянулась к фотографии, чтобы коснуться её, но я одёрнула себя. Накрыв рот ладонью, попятилась назад, покинула комнату Петра, закрыла дверь, как было, а затем я спряталась в своей комнате, где, не находя себе места, металась по комнате, скидывая свои вещи в чемоданы.

Когда дело до дошло до мисок Беляша, мне пришлось спуститься на кухню, чтобы помыть их, высушить и только потом убрать в чемодан.

Под замах после мисок я помыла и стакан, оставленный мной на столе. Молоко из него пришлось вылить Найде, которая хоть и любила его, но в этот раз к нему даже не притронулась. Казалось, даже от неё я ощущала волны негодования и возмущения вчерашним.

Прибрав всё на кухне, я открыла холодильник, чтобы убрать в него банку с молоком, и застыла, увидев, что вчерашние котлеты, которые Пётр просил разморозить ему для ужина, он так и не приготовил. Они так и лежали в тарелке — растаявшие.

Очередной укол совести. Из-за меня он вчера даже не поужинал, а сегодня, судя по кухне и его кружке на сушилке, ограничился только кофе.

Нужно позвонить папе. Пусть отправит за мной машину. Если мне суждено жить в своей комнате и до конца жизни выполнять все папины приказы, то я это заслужила.

Бухгалтер в фирме отца, который будет показывать пальцем, что делать и куда идти — это мой максимум. Папа оказался прав: для того, чтобы быть самостоятельной и решать что-либо самой у меня ещё недостаточно мозгов.

Чтобы не уезжать совсем уж неблагодарной свиньёй, я покормила и напоила всю живность, которая была во дворе Петра. Дополола огород и полила цветы у крыльца, чтоб их листья не вяли на солнце.

Складывалось впечатление, что сегодня абсолютно всё впало в уныние. Даже Найда и Беляш не были столь игривыми и активными, как бывало обычно. Они словно заняли наблюдательные позиции и чего-то ждали.

Поднявшись вновь в свою комнату, я села за письменный стол, взяла карандаш и лист бумаги, и принялась сочинять записку, в которой собиралась не только извиниться перед Петром за вчерашние слова, но и поблагодарить его за всё, что он для меня сделал за эти тринадцать дней.

Но мысли не собирались в кучу. Не принимали нужную форму. Детский лепет какой-то: «простите, пожалуйста, была неправа» и «спасибо, что кормили».

Я никчемна.

Может, стоит уехать по-английски? Пётр, наверняка, сам поймёт причину.

Или нет?

Не знаю!

Резко выйдя из-за стола, я подошла к своей постели и упала на неё лицом в подушки. Рукой нащупала телефон, понимая, что уже пора звонить папе, если я хочу уехать отсюда до возвращения Петра.

Палец завис над строкой с именем «папа».

Чего я жду?

Всего-то и нужно, что сказать папе, что я всё осознала, приняла, поняла и готова покаяться. А затем молча проглотить его ухмылки, самодовольство… и ещё лет двадцать продолжить глотать житейские советы.

Заблокировав экран телефона, забросила его под подушку.

Одна только мысль о том, как папа будет доволен тем, что он в очередной раз добился своего, наступив мне на горло, заставляла злиться и ненавидеть себя.

Не уеду.

По крайней мере, не так.

Дождусь Петра, извинюсь и тогда уеду.

Уеду, потому что он сам меня выгонит. Заслуженно, кстати.

Но с папы, разве что, можно спросить, почему он раньше ничего не рассказывал мне о Петре и его семье. Хотя, Пётр — это лишь один из многих его знакомых. Я о папиных близких друзьях-то особо ничего не знаю, кроме имён и лиц, потому что, когда они приходят, начинаются мужские разговоры и темы, к которым мои уши и даже мамины не допускались никогда.

Весь день я не находила себе места. Всё время держала рядом с собой телефон на тот случай, если Пётр вдруг позвонит мне, чтобы привычно сказать, что нужно достать из холодильника или морозилки к ужину.

Но за окном уже темнелся закат. Вся живность мной была покормлена, огород полит, а Петра всё не было видно на горизонте.

Чтобы он хотя бы сегодня вечером не оставался голодным, я сделала ему бутерброды по его же рецепту — на испеченный им хлеб нарезала копченное им мясо, а сверху дольки малосольных огурцов. Оставив блюдце с бутербродами на столе на кухне, я выключила основной свет и оставила только подсветку гарнитура, как делал сам Пётр. Зажгла свет на крыльце, вышла за калитку и посмотрела по сторонам, чтобы проверить не едет ли кто и не идёт ли к дому.

Никого. Только птички-истерички голосили где-то в районе реки и леса.

Ещё немного постояв у окна в гостиной, я посмотрела на часы, на которых была уже почти полночь и, всё же, решила, что мне пора подняться в свою комнату, дождаться Петра и утра.

Но на верхних ступеньках я услышала, как у дома остановилась машина и хлопнула её дверь.

Немного спустившись, я притаилась в тени лестницы.

Приехал. Дышать сразу стало как-то легче.

Слегка пошатываясь, Пётр вошёл во двор и медленно закрыл за собой калитку, пока Найда, виляя коротким хвостом, обнюхивала его.

— Привет, моя красавица, — тихо произнес Пётр и погладил собаку между ушами. Вяло улыбнулся и посмотрел вверх, похоже, на балкон. Несколько секунд смотрел наверх, а затем, опустив голову, шумно выдохнул. — Только ты меня и ждёшь, да, Найда? — пройдя еще немного, сел на крыльцо. Найда устроилась рядом с ним, положив голову ему на колени. Неуверенно и сонно к ним подошёл Беляш и сел чуть в стороне. — Иди сюда, плоскорожий. Не стесняйся, — своей пятерней Пётр поскреб спину Беляша и подтолкнул ближе к себе, чтобы тот тоже устроил голову на его коленях.

Глядя куда-то перед собой, Пётр сидел ко мне спиной и периодически поглаживал двух собак, которые предпочли не дурить с ним и не заигрывать. Словно понимая, что сейчас ему тяжело, они периодически вздыхали вместе с ним, о чем-то молчали и смотрели вдаль — на лес и реку.

И только я, идиотка, стояла в тени, вновь чувствуя горячие слёзы по щекам. Даже собаки оказались куда более умными и понимающими, чем я.

Рано утром я лежала в своей постели без сна и смотрела на дверь, надеясь на то, что Пётр постучит в неё, чтобы привычно разбудить меня и пойти печь хлеб.

Ещё не было шести утра. Я слышала, как Пётр ходил по дому, как внизу на кухне иногда гремела посуда и как лилась вода из крана.

Неужели и сегодня он проигнорирует моё существование?

Наконец, на лестнице послышались приближающиеся шаги. Я затаилась, перестала дышать. Глядя на дверь, не моргая, ждала, когда он постучит.

— Васька, подъём! — раздался стук в дверь и привычно суровый голос.

С облегчением выдохнув, я даже улыбнулась. Села в постели, накинула кардиган и, запахнув его, пошла вниз на кухню, чтобы сказать то, что репетировала всю ночь.

— Ты на низком старте под дверью, что ли, была? — спросил Пётр, увидев, что я к нему спускаюсь.

Не решаясь поднять взгляд выше его плеч, я встала с противоположной стороны стола, на котором он мял тесто для хлеба. Вобрала в легкие побольше воздуха и выдала на одном дыхании:

— Пётр, я хочу попросить у вас прощения за сказанные мной позавчера слова, — руки с тестом замерли, а затем ладонями уперлись в стол. — И дело не в том, что мне вчера стало известно. Мне очень жаль, и я соболезную вашей утрате… Я не должна была говорить то, что сказала вам тогда. Вы взрослый человек. На самом деле, я так не думала и не думаю. Я просто хотела уколоть вас, потому что вы обидели меня. Простите меня, пожалуйста.

Я чувствовала, как я покраснела до кончиков ушей. Как на глазах собрались слёзы, готовые вот-вот пролиться от стыда и чувства вины.

В своей голове я всю ночь сочиняла красивую речь, но на деле вышел детский лепет. Зато от всего сердца.

Я ждала, когда Пётр скажет хоть что-нибудь, но он всё ещё продолжал молчать, а ладони его так и были уперты в стол по сторонам от колобка теста.

— Я уже собрала вещи. И, если вы скажете мне, чтобы я уехала, я пойму, — сказала я, чтобы разбавить гнетущее молчание.

Наконец, Пётр тяжело вздохнул — хоть какая-то реакция.

— На рыбалке была когда-нибудь? — спросил он вдруг совершенно спокойно.

— Я… нет. Никогда, — ответила я, лишь на мгновение подняв взгляд, чтобы увидеть его голубые глаза, смотрящие прямо на меня.

— Завтракай, и поедем, — сказал Пётр, убирая тесто на противень, а затем чуть более строго добавил. — И ещё раз за весь день без меня ни хрена не поешь — получишь пиздов.

— Хорошо, — сморгнула я слёзы и с облегчением улыбнулась.

— Хорошо?! А где твоё любимое «не возьму»? — в его голосе тоже слышалась улыбка.

— Ну, я их не возьму, конечно, но вы можете мне их дать, если вам очень нужно.

Моего решения она ждала. Конечно…

По-любому собрала шмотки ещё вчера утром, чтобы свалить, не попрощавшись. Хрен знает, что её остановило: стало стрёмно звонить бате или повзрослела за день и ночь настолько, чтобы нести ответ за слова, вылетающие изо рта.

Не сказать, чтобы её слова про семью и дом меня задели или уничтожили. Я давно уже всё пережил, переварил, усвоил и молча несу в себе. Приятного в её словах, конечно, было мало, но не настолько, чтобы я ушёл плакать по-мужски в углу, прикусив кулак и обняв плюшевую игрушку.

Пока я закидывал в «уазик» всё необходимое для рыбалки, Васька одевалась. Собак мы решили взять с собой, но это понимала только Найда, которая спокойно ждала, когда её пригласят на заднее сиденье машины. А вот пердушонок метался за мной от кладовки до машины, явно пытаясь понять, что за херня происходит с утра пораньше и куда мы все собрались.

— Я тебе на башку наступлю, если ты ещё хоть раз окажешься у меня под ногой.

— Беляш, ко мне! — бодрый Васькин голос подействовал на Беляша, как надо. он послушно подбежал к ней и сел у ноги.

Проследив за пердушонком, я обратил внимание и на саму Васю. Возмущение её внешним видом пришлось глотать молча.

— А в сумочке что? — указал я взглядом на зеленую сумку на её плече. Такие раньше челноки на рынке носили.

— Телефон, влажные салфетки, средство от комаров, увлажняющий крем, SPF крем, гигиеническая помада и…

— Я про рыбалку не вслух сказал, что ли?

— Вслух, — протянула Васька неуверенно и сместила на кончик носа солнцезащитные очки. — А что? Что-то не так?

— Ты рыбачить, походу, не собираешься? Или у тебя для рыбалки эта сетка вместо нормальной футболки? — кивнул я на её… что это, блядь, такое? Футболка в дырку, через которую отлично видно лифчик.

— Я надела то, что мне показалась удобным и уместным. Жарко же.

— Штаны хоть какие-нибудь прихвати. До вечера едем. Салфеточки и кремушек, конечно, тоже необходимы в рыбалке, но ты ещё резиновые сапоги не забудь.

Васька явно хотела чем-то мне ответить, но сдержала порыв и пошла в дом, виляя задницей в шортах, облепляющих её зад, как вторая кожа.

Сев в машину, я понял, что Васька, вообще, не понимает концепцию рыбалки. От неё пахло духами. Приятно, ненавязчиво, но достаточно для того, чтобы запах фермы временно покинул «уазик». Ну, хоть что-то положительное от этой девчонки есть.

— А куда мы едем? — спросила Васька через несколько минут молчаливой езды.

— На рыбалку, — бросил я, глядя на дорогу.

— А куда именно?

— Рыбу ловить, — ответил я, едва сдержав улыбку. Но не сдержался и хохотнул, когда в рёбра мне прилетел тычок мелким кулаком. — На реку едем. На моё место.

— Так бы сразу и ответили, — Васька деловито повела бровью, указательным пальцем сместила очки с кончика носа на переносицу и отвернулась к боковому стеклу. Собрала пальцы в замок и зацепилась за свою голую коленку.

Ехать до моего места около часа. Всё это время Васька вместе с собаками залипала в открытые окна машины, восхищаясь деревьями, цветочками, камушками. Увидев суслика, стоящего по стойке смирно у своей норы, она заголосила так, что я чуть не потерял руль. Подумал, что ей голову дверью прищемило.

Не подрасчитав на лесной дороге, я сполз с колеи и застрял в луже. Васька напряглась: мы в лесу, в луже, а у неё с собой только салфетки и кремушек.

— Не ссы, — сказал я, выходя из машины. — Сейчас вытащу. Водить умеешь? Хотя, откуда? — махнул я на неё рукой.

— Вообще-то, немного умею, — буркнула она, обидевшись.

— Тогда переползай за руль. Когда скажу «газуй» — газуй.

С видом самой важной писи Васька перелезла на водительское сиденье, не выходя из машины и, опустив голову на педали, зависла.

— Что такое, Василиса Пиздодельная? Педальки три, а ножки всего две? — хмыкнул я.

— Ну, типа того, — улыбнулась она виновато.

— Ой, бляяя… — выдохнул я и быстро объяснил, что, куда и как нажимать. — Поняла?

— Вроде.

— Жди команду, — сняв футболку и, закинув её Ваське на колени, я пошёл за машину, планируя её враскачку вывести её из грязи. Немного подумав, решил перестраховаться и подложить под колесо веток. — Пока не газуй, — крикнул я, склонившись к колесу с ветками в руках и в этот момент Васька, какого-то хрена вдавила педаль газа в пол.

Хулиганка лишила меня зрения и терпения. Отплевываясь от грязи и, пытаясь хоть как-то её смахнуть с лица, я подошёл к водительскому сиденью и молча, без слов, попытался уничтожить Ваську взглядом.

Сначала, вздрогнув, она испугалась моего вида, а затем надула щёки, чтобы не заржать.

Пока я в своей голове подбирал наименее матерные слова, она достала из своей сумочки упаковку влажных салфеток и протёрла мне ими глаза, нос и бороду.

— Ну, вот. А вы говорили, что не пригодится, — улыбалась она мне широко.

Издевается сучка.

Но хоть улыбается.

Мы разбили лагерь на берегу реки.

Разбить лагерь (в понимании Петра) — это поставить два раскладных стула недалеко от берега, разжечь между ними костёр, а чуть в стороне разложить столик.

Пётр, не знающий понятие «скоромность», разделся до трусов и вошёл в реку, чтобы смыть с себя грязь. Там же состирнул джинсы, которые затем оставил сушиться на ветке дерева.

А я же успевала наслаждаться видами с… пирса? Что это подо мной? Просто длинная широкая доска, один край которой лежал на каменистом берегу, а другой — в воде на двух металлических колёсах.

— Ты там аккуратно, — сказал Пётр, раскладывая удочку. — За колесами начинается яма, в ней рыба стоит. Так что, если не умеешь плавать, не шагай туда.

— А мне удочку дадите?

— Чтобы ты мне её утопила? — хмыкнул Пётр, посмотрев на меня.

Ещё и влажные волосы назад зачесал так… сексуально.

— Я думала, вы две удочки взяли, — надула я притворно губки и пошла к нему по доске.

— Вторую я взял, чтобы тебя вылавливать из реки, если топиться надумаешь.

— Боитесь меня потерять? — ехидно улыбнулась я.

Пётр лишь неясно улыбнулся мне в ответ, повел широкой бровью и кивнул в сторону «уазика»:

— Иди, бери свою удочку. Не запутайся только в ней.

Довольная собой, почти вприпрыжку, я дошла до машины, достала из неё удочку и, повторяя за Петром, начала её раскладывать.

— А у меня короче, — хныкнула я.

— Ну, ещё бы, — усмехнулся Пётр, подходя к берегу. Звучным матом отогнал заигрывающих друг с другом Беляша и Найду, и достал банку с червями. — Иди сюда. Наживку насадишь.

— Наживку? Я? Я думала, вы мне сами всё сделаете.

— Тогда я потом сам эту рыбу и съем. Иди сюда, — нехотя, но я подошла поближе к Петру. Глотая рвотные позывы, проследила за тем, как разорвал извивающегося червя надвое и одну половину отдал мне. — Насаживай.

— Я как-то не готова, — держа червя двумя пальцами на вытянутой руке, я думала только о том, чтобы даровать ему свободу.

— Не боись. Червяк — это не баба. Его можно и без букета насадить.

— Ха-ха, — выдавила я иронично. — Покажите, как вы насаживаете.

— Ох, Васька. Твои б предложения, да… кхм, ладно. Смотри, — подойдя ко мне ближе, Пётр продемонстрировал, как филигранно он умеет насаживать червя на крючок. Тот даже не сопротивлялся ему. Почти.

— У вас так хорошо получается. Насадите и мне.

— Сама насаживай, — хохотнул Пётр.

— Мамочки, — пискнула я и поднесла крючок к попке червя. Или к его лицу. Сложно сказать. — Я буду осторожной, хорошо? Ты только не извивайся так, пожалуйста. Я могу промахнуться и попасть тебе куда-нибудь не туда. А мы ведь оба не хотим этих неловкостей, ведь так? Просто дай мне дырочку. Смотри, какой ты красивый…

— Я, пожалуй, запомню это всё, — смеялся в стороне Пётр, который, вместо того, чтобы начать рыбачить, наблюдал за тем, как я тут с червём упражняюсь.

— Он не даёт! — возмутилась я, когда червяк словно специально отвел попку подальше от острия крючка.

— Вот-вот. Почувствуй, что это такое.

Собрав всю волю в кулак, я, с самыми искренними извинениями перед червём, наконец, пропустила через всё его тело крючок.

— Прости ещё раз.

— А теперь поплюй на него.

— Зачем? — поморщилась я, глянув на Петра.

— На удачу.

— Что он вам плохого сделал?! — возмутилась я. — Вы и так его пополам порвали, потом я его на крючок насадила, а теперь ещё на него поплеваться нужно. За что столько унижений одному маленькому червяку? А ведь его ещё и рыбы обглодают.

— Ты когда мясо ешь, свинку и коровку жалеешь?

— Ну, да.

— А почему тогда продолжаешь есть?

— Вкусно.

— Ну, и тут почти то же самое. Сначала вкусно будет рыбе, а потом и нам. Плюй.

— Не буду, — воспротивилась я.

— Как хочешь, — махнул на меня Пётр рукой и пошёл к столику, чтобы положить около него чемоданчик со снастями. — Только потом не ной, если без удачи ничего не поймаешь.

— Можно подумать, что мои слюни — магнит для рыбы, — буркнула я себе под нос. Затем, немного подумав, всё же плюнула на червя. Совсем чуть-чуть. Больше звуком плюнула, чем слюнями. — А теперь неси мне рыбку побольше, червячок.

Подойдя ближе к берегу, я замахнулась удочкой и фиганула ею вперед, ожидая, когда поплавок и червяк просвистят над моей головой и упадут в водную гладь.

Но вместо свиста последовал отборный мат, на который я резко обернулась и увидела, как из верхней губы Петра торчит обплеванный мной червяк.

— Васька, ёб твою мать! — рыкнул Пётр. — Ты что наделала?

— Поплевала на удачу. Вы же сами сказали…

Ясно было одно — сам червяк за верхнюю губу Петра зацепиться не смог бы. У него даже лапок нет. Значит, за губу зацепился крючок.

Чтобы не начать приступ паники и истерики, я держалась за удочку обеими руками и во все глаза смотрела на Петра, который, явно сдерживая матерный водопад, смотрел в ответ на меня.

— Чё в удочку вцепилась? Подсекать собралась?

— Я не знаю, что делать дальше, — пропищала я жалобно. — И вы ещё молчите так… страшно.

— Иди в машину, возьми кусачки. Удочку, блядь, положи! — рявкнул Пётр, когда я прямо с удочкой в руках пошла к машине.

Я тут же положила удочку у берега и бегом подбежала к машине, где в старом облезлом ящике с инструментами с трудом нашла то, что могло напоминать кусачки.

Пётр в это время сел на раскладной стул у костра, закинул руки за голову и, в целом, устроился так, будто собрался загорать.

— Вот, — подошла я к нему и протянула кусачки.

— Это пассатижи, — выронил Пётр скучающе и продолжил созерцать водную гладь. — Кусачки похожи, только меньше.

Наконец, в ящике я нашла то, что было максимально похоже на описание Петра и снова подбежала к нему.

— Вот.

— Это плоскогубцы, — вздохнул Пётр и укоризненно посмотрел на меня. — Васька, меня уже черви жрут.

Всё в той же панике я побежала обратно к «уазике» и вернулась от него с ящиком инструментов.

— Показывайте.

— Держи. Рыбачка, блин, — Пётр вложил мне в руки небольшие кусачки. Я мысленно зафиксировала, как они выглядят. Про пассатижи и плоскогубцы я тоже, кстати, запомнила.

— Что теперь делать?

— Откусывай жало у крючка. Только постарайся череп мне не вскрыть в процессе.

— А как? Нужно же чем-то обработать рану. И кусачки. Они же грязные!

— Под водительским сиденьем бутылка самогонки. Обрабатывай, — за неимением альтернатив я облила кусачки найденной самогонкой и с этой же бутылкой пошла к Петру. — Нет. На второй день я не пью. И так хреново, — поморщился он, как маленький отвернувшись от бутылки.

— Ну, может… — немного подумав, я достала из своей сумки салфетки и облила одну из них самогонкой.

— Ты не торопись, — меланхолично произнес Пётр, вполне нормально разговаривая для человека, у которого из верхней губы торчал крючок с червём. — Не волнуйся за червя. Я уже пару раз его облизал.

— А как теперь? Что делать?

— Не знаю, — пожал Пётр плечами. — Домой его возьму, спать с ним буду.

— Я про крючок, вообще-то. Как его… откусить?

— Конец с жалом откуси, а дальше вытащить будет проще простого.

— А как я…? — немного подумав, я села Петру на колени и слегка прильнула к его обнаженному торсу, чтобы разглядеть крючок, его жало и червя. — Меня сейчас стошнит.

— Надеюсь, в сторону?

— Не надейтесь, — на секунду я заглянула в его глаза и мысленно поругала за то, что он такой спокойный.

Сидеть на Петре боком и пытаться поймать край крючка, почти потерянный в его бороде — было тем ещё испытанием.

— Оседлай меня нормально. Как коня, — сказал Пётр, видя, что я начала елозить на нём, чтобы сесть поудобнее и подобраться к его губе с крючком.

— Может, мы просто обрежем леску и снимем червя? Вам, кстати, очень идёт. Как пирсинг.

— Хуирсинг. Садись нормально и исправляй, что сделала.

Привстав, я перекинула одну ногу через ноги Петра и фактически оседлала его. так, действительно, оказалось гораздо удобнее.

С салфеткой, смоченной самогонкой, в одной руке и с кусачками — в другой, я снова приникла к торсу Петра и вгляделась в его ранение.

— Так. Теперь жало хорошо видно. В принципе, я могу его подцепить. Только вы руки уберите подальше. Вдруг, вам будет сильно больно, и вы решите меня побить.

— И куда я дену руки? В «уазик» унесу?

— Хотя бы подальше от моего лица. Сюда положите, — я сама опустила его руки и положила ладонями на свои бедра поближе к коленям. — Если станет совсем больно, просто сжимайте. Только не говорите ничего, а то вдруг у меня кусачки с вашей активной губы соскользнут. Готовы?

— Давай, — сказал Пётр спокойно. Мужские пальцы чуть сильнее впились в кожу моих бедер, когда я пальцами подцепила его верхнюю губу и поднесла к ней кусачки.

Меня мелко потряхивало, а по спине прокатывался холодный пот, хотя вокруг была жара.

Зацепив край крючка кусачками, я на секунду заглянула в голубые глаза Петра, в которых царило абсолютное спокойствие и доверие.

Нашёл кому доверять.

Сдерживая внутреннюю истеричку, я сжала кусачки с большим усилием и кое-как смогла перерезать кончик крючка с жалом, который тут же отлетел куда-то в сторону.

Пальцы на моих бёдрах сжались сильнее.

— Больно? — спросила я, когда вынула из губы Петра крючок с червём и откинула в сторону.

— Как комар на стероидах укусил, — сказал Пётр, а затем взвыл и зажмурился, когда к его губе я приложила салфетку, смоченную в самогонке.

Наверняка от его пальцев у меня останутся синяки на бёдрах.

Человек, которому неизвестно понятие слова «комплексы».

Стоит себе босиком в трусах на берегу реки с удочкой, и всё у него прекрасно.

Стоит, правда, подальше от меня, чтобы я опять не попала в него крючком. Привязал для меня новый крючок, на который я насадила червя, а затем научил, как правильно закидывать, а чтобы я подсекала, он просто кричит:

— Подсекай!

В тот же момент я дёрнула удочку вверх и начала мелко подпрыгивать на месте, видя рыбину, барахтающуюся на моём крючке.

— Пётр! — взвизгнула я и направила рыбину в его сторону, чтобы та похлестала его хвостом по спине.

Пётр молча, уже зная, что я от него жду, зажал свою удочку между ног, снял с моего крючка рыбу и закинул её в пластиковый бидон, который стоял рядом с ним. Поправил червя на моём крючке и отпустил, чтобы я продолжила рыбалку.

Я бы и сама снимала рыбу с крючка, но Пётр сказал, что не готов слышать столько нытья во время тихой рыбалки. Поэтому всё делает сам.

А затем, глянув на часы и в бидон Пётр приготовил для нас рыбу горячего копчения. Почистил её, разделал, помыл здесь же в реке и засунул в какой-то металлический короб, из которого буквально минут через пять достал ароматнейшую горячую рыбу. Желудок от подобного запаха жалобно заныл, напоминая, что уже обед, а он ничего не ел с самого раннего утра.

Чтобы не быть совсем уж бесполезной, я нарезала к столу овощи, сыр и наломала хлеб (резать домашний хлеб, по уверениям Петра, было нельзя).

Пётр, пока коптилась рыба, вскипятил на костре воду и заварил чай.

Наш пикник был готов. Не помню, чтобы я ещё хоть что-то и хоть где-то ела с таким же аппетитом, как эту рыбу — за обе щеки, на грани чавканья.

— Очень вкусно! — восхищалась я кулинарными способностями мужчины.

— Кушай-кушай, — кивал Пётр, но сам почти ничего не ел. Только сидел от меня через костёр в раскладном кресле, пил горячий чай и серьёзным, чуть прищуренным взглядом, смотрел на реку.

— А вы не голодный?

— Похмелье, — бросил он коротко и опустил взгляд на кружку в своей руке.

Аппетит мой тоже стремительно упал, стоило вспомнить причину его похмелья. Будто это не вчера было, а очень давно, из-за того, что сегодняшний день оказался насыщенным на события.

— Простите меня ещё раз за вчерашнее, — произнесла я тихо, и Пётр на меня посмотрел с лёгкой улыбкой, лучиками собравшейся в уголках глаз.

— Тебе не за что извиняться. Но теперь будешь умнее и научишься фильтровать базар, прежде чем что-то ляпнуть. Взрослеть бывает больно.

— Это точно, — согласилась я безрадостно.

Повисло молчание, которое перебивало только шуршание костра между нами. Я смотрела на профиль Петра, снова смотрящего на реку, и очень хотела задать один единственный вопрос, заботивший меня со вчерашнего утра.

— Она живая, — сказал вдруг Пётр сам.

— Кто?

— Моя жена. Бывшая, — добавил он сразу. — Я чувствую, как ты прожигаешь мою щеку жалобным взглядом. Хватит, Васька. Погибла моя дочь. Жена жива, давно живёт в другом месте и у неё давно есть новая семья.

— А почему вы?..

— Садятся два человека за стол. Ужин. Смотрят на пустой стул рядом с ними, смотрят друг на друга и ненавидят друг друга за то, что стул пустой.

— Простите.

— А сейчас за что? — вскинул Пётр бровь и посмотрел на меня укоризненно.

— За бестактность. Опять лезу, куда не просят, — я стыдливо опустила взгляд на свои колени.

— Пойдём, — сказал вдруг Пётр и первым встал со своего стула.

— Куда?

— Покажу кое-что, — пошлёпал он босиком к доске на колёсах, которая была в реке. — Только ты кроссовки свои сними.

— Хорошо.

Торопливо я стянула с себя кроссовки и носки, оставив их у стула. Пошла следом за Петром, который по-джентльменски пропустил меня вперёд по доске, а сам пошёл следом.

— Плавать умеешь? — спросил он, когда мы подошли к краю.

— По собачьи и… а-а! — вскрикнула я, поняв, что Пётр толкнул меня в реку и сам прыгнул следом. — Вы! — рявкнула я угрожающе, когда он всплыл. — Вы с ума сошли?!

— Показал, как можно освежиться, — хохотнул Пётр, убирая со своего лица капли воды.

— Сейчас я покажу вам, как можно освежиться!

Подплыв к Петру, я быстро положила ему ладони на голову и опустила его голову под воду, почти по-злодейски рассмеявшись. Но почти сразу взвизгнула, когда Пётр прямо под водой схватил меня за талию, приподнял и бросил в сторону.

Смеясь, как дурочка и уворачиваясь от брызгов, которыми меня орошал Пётр, я снова подплыла к нему ближе, надеясь, что с близкого расстояния смогу забрызгать его сильнее, чем он меня.

— Так нечестно! — верещала я, пытаясь перекричать шум воды. — У вас руки больше!

— И удочка длиннее, — хохотнул Пётр, перестав в меня брызгать водой. — Кстати, ты знала, что в этом месте реки живёт щука-людоед?

— Что?! — взвизгнув, я бросилась к Петру, обхватила его шею руками, а ногами вцепилась в его торс под водой. — Где? Где она?

— Ещё немного, Вася, и ты своими пятками стянешь с меня трусы, и я поймаю ту щуку на своего червя, — произнес Пётр спокойно.

Его руки удерживали меня за задницу под водой. Голубые глаза с каплями воды на ресницах смотрели на меня с лёгким прищуром.

Невольно я опустила взгляд на его губы и поняла, что он сделал то же самое.

— Болит? — спросила я тихо. Чтобы не выдать себя и не дать ему понять, из-за чего посмотрела на его губы, я коснулась кончиком пальца его слегка припухшей с одной стороны верхней губы.

— Не болит, — столь же тихо ответил Пётр.

Очертив контур поврежденного участка его губы, я осознала, что позволяю себе слишком много лишнего, когда по моему телу и его плечам заметила мурашки.

Поэтому, поспешно отстранившись от Петра и высвободившись из его рук, я поплыла к берегу, сказав:

— Ловите свою щуку сами.

Я вышла на берег, выжала косу и посмотрела на реку, не увидев там Петра.

Сердце в это же мгновение ударилось о пятки, но почти сразу вернулось на место, когда Пётр показался чуть ниже по течению.

Почему меня бесит Алёна?

Почему сегодня она бесит меня гораздо сильнее, чем все дни до этого вместе взятые?

Она всё так же в своей странной манере трогает Петра за руки и плечи, смеется, мягко бьёт его кулаками под рёбра.

Но сегодня это раздражало особенно сильно. Может дело в том, что сам Пётр там стоит перед ней и явно кайфует от её общества? Того и гляди, харя бородатая треснет от улыбки.

Мы уже отпустили почищенных лошадей, и сейчас они занимаются с детьми, которых привезла Алёна. И вместо того, чтобы идти к манежу и рисовать, как я планировала, я хожу по денникам и делаю вид, что занята уборкой, потому что Алёна и Пётр уходить отсюда тоже не собирались.

Бросая на них косые взгляды, я занималась тем, что просто перекладывала предметы с места на место или поправляла солому на полу. В общем, делала всё, чтобы со стороны казалось, что у меня есть уважительная причина задержаться здесь.

В какой-то момент Алёна забыла как пользоваться ногами и поскользнулась буквально на ровном месте. Пётр поймал её за талию. Прям двумя руками, крепко так. А мне захотелось, чтобы в них ударила молния и их разбросало в разные стороны.

Снова услышав их хи-хи, ха-ха, я просто вышла из конюшни на улицу в сторону поля, где коней объезжали те, кто за это заплатил. До этого момента я видела их только издалека и сильно не вглядывалась, так как находила себе занятия куда более интереснее, чем просто смотреть на то, как неуклюже седлают лошадей детишки богатеньких родителей.

Некоторых из них я знала. Но не близко. Просто помнила на лицо и не помнила по имени, потому что встречались мы только на тусовках, которые устраивали наши родители, чтобы похвастаться друг перед другом состояниями и успехами в бизнесе. Попросту говоря, отцы собирались, чтобы помериться, а их семьи в этот момент подыхали от тоски. Ну, разве что некоторые мамочки находили себе компанию с другими мамочками. А дети, в том числе и я, предпочитали находиться в стороне и ждать у стеночки, когда уже закончиться этот нудный вечер.

Подойдя к огороженному белым забором полю, я оперлась о выкрашенные доски руками и положила на них подбородок. Наблюдать за компанией из четырех человек и инструктора было не очень интересно, но и идти к детям на манеж в таком настроении я тоже не хотела. Нужно немного остыть.

Из всей компашки хорошо держалась в седле только какая-то девушка. Возможно, моя ровесница. Но с такого расстояния сложно понять её возраст. Она держалась в седле уверено и даже немного расслабленно. Было видно, что она знает, что делает и явно демонстрировала свои умения парням, один из которых лежал на лошади, не зная, как сесть. Поэтому просто её обнимал, распластавшись. Второй пытался повторить за девушкой и для этого обращался к инструктору, который, поравнявшись с ним на своей лошади, давал советы и показывал, как нужно держаться в седле, выпрямляя осанку неумельца.

А третий показался мне идиотом. Он и был таким. Я помнила, как на одном из вечеров он трахнул официантку, просто заведя её за тяжелую красную штору в том же зале ресторана, в котором мы все в тот вечер собрались с родителями.

Такой вот он человек — стоило его родителям на минутку отвернуться, как он начал пихать в рот официантке свою «каку».

Сейчас этот парень, к моему удовольствию, свалился с лошади. Карамелька остановилась и терпеливо ждала, когда он поднимется и снова сядет. Но, стоило ему сесть обратно, как она опять его скинула. Ей явно что-то в нём не нравилось.

Свалившийся парень снова встал. Но в этот раз седлать Карамельку снова не стал. Подвёл её к забору и привязал. Сдался. Слабак.

Недолго я радовалась его фиаско — буквально до первого взмаха хлыстом. Этот придурок начал бить привязанную лошадь, которая, не зная, как дать ему отпор, просто жалась к забору и подпрыгивала на месте.

Моё сознание и вся моя адекватность покинули меня уже после второго удара, когда стало понятно, что этот придурок не остановится сам и вряд ли кто-то станет останавливать его.

Я перелезла через забор и добежала до парня, который явно не ожидал того, что ему кто-то помешает. Он растерялся и не сразу понял, что происходит, когда я выхватила из его руки хлыст.

— Ты что делаешь? — вскрикнула я на него, а затем успокоилась, чтобы не пугать лошадь ещё сильнее.

— Эту мразь надо воспитывать, — рявкнул парень и лениво улыбнулся.

Мне стало ясно, что с ним не так — этот идиот был пьян. От него несло так, что к моему горлу подступила тошнота.

— Воспитывать? — взлетели мои брови. — А тебя кто будет воспитывать? Может, я? — вопросила я и начала бить его по ногам хлыстом. Не сильно, но хлёстко.

— Какого?! — парень, похоже, даже трезветь начал.

— Что не так? Не нравится? — улыбалась я как маньячка, парень пытался спрятать от меня свои ноги, закрывая их руками. — А Карамельке, по-твоему, нравится?

— Да ты охренела?! — взревел парень и резкими движениями вырвал из моей руки хлыст. Замахнулся, чтобы, похоже, ударить меня, но передо мной выросла стена в виде спины Петра. — Эй, борода, я за что плачу?! — начал тявкать парень, но через секунду уже скулил вжатый в забор.

Пётр завернул его руку за спину и заставил урода в модных сапожках побагроветь от боли и едва не пустить слезу.

— Что здесь было? — спросил Пётр нарочито спокойно. Но я чувствовала, как он буквально гудел от злости.

— Он привязал Карамельку к забору и начал просто так хлестать её хлыстом, — практически наябедничала я, отвязывая Карамельку, чтобы вернуть её в денник.

— Уведи, — кивнул мне Пётр.

Я послушно увела Карамельку в её денник, сняла с неё всю сбрую и передала работнику конюшни, который увёл её к другим свободно пасущимся лошадям.

Вернувшись на поле, я увидела, как Пётр что-то внушал парню, который стискивал челюсти, смотрел куда-то в сторону, но молча кивал. Стоящая за забором Алёна смотрела на них и мило улыбалась, глядя на разборки.

Может, её тоже хлыстом? Неужели она не боится, что они подерутся?

Выслушав Петра, парень нервно дёрнулся и широкими шагами ушёл с поля, а за ним ушла и вся его компания.

Я подошла к месту, где стояла Алёна, потому что Пётр шёл прямо к ней.

— Я тебе давно говорила, что нужно дать рекламу твоим лошадям, — произнесла Алёна достаточно спокойно, пока у Петра от хмурости срастались брови. — Да, это будет немного затратно, но зато ты сам сможешь отбирать тех, кто достоин обкатывать твоих лошадей, а не брать кого попало при деньгах.

— Ладно, — выронил Пётр нервно, не очень обрадовавшись такой идеи. — Присылай своего пидорковатого фотографа.

— Того я уволила. У меня сейчас новый. Красивый и очень брутальный. Почти как ты, Петь…

— Угу. И рисовать, — буркнул Пётр себе под нос.

Через три дня Пётр в лучшем своём настроении спускался со второго этажа своего дома в белой рубашке, чёрных брюках и начищенных туфлях.

Мы с Банзаром чуть не подавились хлебом, а едва не облилась молоком.

Пётр буквально цвёл и пах. В буквальном смысле пах — похоже, я впервые ощутила столь насыщенный аромат его парфюма.

А ещё Пётр разговаривал по телефону, и я сразу поняла, что разговаривает он с Алёной.

Уж в семь-то утра она могла бы и не брать трубку, но нет — чирикает.

— Алён, — низкий буквально рокочущий голос Петра рассыпался по всему первому этажу, пока он, прижимая телефон плечом к уху, застегивал пуговицы на манжетах рубашки. — Можешь быть уверена, я его наполировал так, что ты только сядешь сверху, сразу всё поймёшь.

К горлу подступила тошнота, а в голову сразу прокралась весьма яркая картинка того, что Пётр мог буквально минут двадцать назад полировать в душе.

— Да, я уже выезжаю, — отвечал он тем временем. — Конечно. Всё будет в лучшем виде, — заверил до омерзения довольный и счастливый Пётр. Сбросил звонок, убрал телефон в карман брюк, поправил рубашку и взял ключи от своего внедорожника. — Значит так, детишки, — обратился он к нам, а я сделал глубокий вдох, прикрыв на мгновение глаза, чтобы скрыть раздражение. — Я уезжаю в город. Вернусь завтра утром. Постарайтесь за это время не спалить мне хату. Все остальные ЦУ буду давать по телефону.

— Хорошо, — охотно согласился Банзар, продолжая с большим аппетитом есть горячий хлеб с вареньем.

У меня же аппетит пропал окончательно.

— А ты, Василиса? — голос Петра вдруг провибрировал над сам ухом. — Ничего не хочешь мне сказать?

— Постараюсь не спалить вашу хату, но не обещаю, что так и будет, — выронила я небрежно и услышала тихий смешок.

— Банзай, за Васькой приглядывай. Только не сильно пристально. Сегодня едете на ферму.

— Понял, — кивнул Банзар бодро, а мне захотелось в него чем-нибудь запустить.

Пётр буквально задорным зайчиком выгнал свою дорогущую машину из гаража, прыгнул в неё и поехал в город.

— Банзар, — обратилась я к парню, зависающему в телефоне и потягивающему молоко. — Не знаешь, куда наш рабовладелец сорвался в такую рань?

— Так он сказал же, что в город, — посмотрел он на меня, как на дуру.

— Это я поняла. А зачем ему в город приспичило?

— Ну… — чуть замялся Банзай. — Он иногда ездит туда, чтобы… ну… потрахаться, короче. Что ты как маленькая? — чуть стесняясь выдал мне парень, дав со смаком почувствовать, как по моему телу потекли помои. — Тут-то он никого трахать не может, сразу поженят — сначала на слухах, а потом и так. Так что иногда он ездит в город.

Ну, классно…

Стало неожиданно обидно и больно где-то в солнечном сплетении. Меня будто в грязь лицом уронили и тяжелым сапогом сверху придавили.

— А Алёна его сестра, да? — спросила я с надеждой.

— Не-е, — качнул Банзар головой, глядя в свой телефон. — У него сестра другая совсем.

Я пальцами обхватила горло, надеясь запихнуть подступающий ком обратно.

У всего должна быть мера. Но, кажется, свою меру я вчера немного подрастерял. Судя по гудящей голове, сушняку и ненависти к солнечному свету, остановиться вчера нужно было ещё на середине.

Но Алёна человек-праздник. Если она задумала, что её свадьба будет длиться весь день и всю ночь, то так оно и вышло. У Матвея — моего старого друга, с которым я знаком большую часть своей жизни, просто не было шансов отказать своей невесте, а теперь уже жене, в празднике, к которому они шли больше пятнадцати лет.

Я уже был уверен, что они никогда так и не поженятся. Но Алёнкина беременность и моё обещание нажраться в сопли на их свадьбе сделали своё дело.

Выбираясь поздним утром из отеля, я кое-как смог найти на парковке свою машину. Честно говоря, я даже плохо помнил, где её припарковал. Помню только, что рядом был куст черемухи. Но в итоге машину я нашёл под кустом рябины. Похуй. Тоже ягода.

Сел за руль, включил кондей и, разблокировав экран телефона, подумал о том, что нужно позвонить Ваське и узнать, как дела дома. Хотя, без меня она, наверное, до сих пор спит.

Помню, что хотел позвонить ей ночью, но не помню, зачем.

Наверное после жалобы Банзая на Ваську. Он сказал, что она весь день почти не разговаривала, ничего не ела и даже материлась. Скучно ей. А удержать мне её нечем. Я тот ещё «весельчак».

Пока я думал, звонить Василисе или нет, мне позвонила Алёна.

— Что? Посчитали деньги, подаренные на свадьбе, и поняли, что она не окупилась? — хохотнул я хрипло. — Я ничего добавлять не буду.

— Ты и так сделал самый лучший подарок из всех, — цокнула Алёнка. — Я звоню по поводу фотографа, Петь. Он уже подъезжает к деревне. Его может там кто-нибудь встретить?

— Это тот хрен с длинными патлами, который вчера фотографировал свадьбу и параллельно трахал твоих подружек?

— Ну, не параллельно. В перерывах. И какая мне разница, кого он там трахал? Главное, чтобы я красиво на его фотографиях получилась, — усмехнулась Алёнка. — Короче, я объяснила ему на пальцах, что, где и как нужно сделать. Осталось только его встретить, ну и побыть рядом на случай, если ему что-то понадобится. И нужен человек, который дружит с лошадьми и даст ему лучших для фото.

— Сейчас Ваське позвоню, — сказал я и уже опустил руку, чтобы сбросить звонок, но услышал голос Алёнки.

— А когда мы, кстати, на вашей свадьбе погуляем? — спросила Алёнка.

— На чьей «на вашей»? — прижал я снова телефон к уху.

— На твоей с Васькой, — по голосу слышу, что пиздов хочет. — Просто ты вчера так мечтательно вздыхал, пока на патлы моего фотографа смотрел. Но с Васькиными они, конечно, не сравнятся. Вот у неё коса так коса…

— Тебя на хуй послать или сама сходишь?

— И не стыдно тебе посылать так далеко беременную жену своего лучшего друга?

— Где, кстати, муж беременной жены? — увёл я разговор в безопасную для себя плоскость.

— Он минут десять назад подал мне мою туфельку, чтобы я в неё боржомчика плеснула. Сейчас спит опять.

— Ладно. Передавай ему привет и минералки. Поеду твоего фотографа встречать.

— Ага, Петь. Давай.

Сбросив как можно быстрее звонок от Алёны, я набрал Васю.

— Да, — ответила она отрывисто и сухо после четвертого гудка.

— Спишь, что ли? — за каким-то хреном улыбнулась, как нимфетка в пышной юбке и сразу себя одёрнул.

— Яйца катаю, — так же безэмоционально ответила Вася, а затем весьма ярко и возмущенно добавила. — Банзар, ну, ты ещё сядь на меня!..

Я напрягся. Какого хрена Банзай делает в такое время у меня дома? И чьи там яйца Васька катает?

— Вы что-то хотели? — выдернула меня Васька из мыслей.

— В конюшню едет фотограф. Встреть его, — как-то автоматически выдал я.

— Когда?

— Уже подъезжает.

— Баня, одевайся. Надо на конюшню съездить, — сказала Васька куда-то в сторону и сразу бросила трубку.

Пелена сгустилась перед глазами. Сердце в груди затарахтело как мотор старого трактора — перебойно и нестабильно.

Одевайся? Она ему уже даже уменьшительно-ласкательно имечко придумала? Меня не было чуть больше суток, а она уже яйца катает, хрен пойми чьи.

С твердым намерением набрать Банзая влез в телефонную книгу и тут же откинул телефон на пассажирское.

Я пацан, что ли, чтобы сцены ревности устраивать, да ещё по телефону? Приеду и лично раздам всем пиздов. Кое-кто сам себе будет катать опухшие яйца, если они не лопнут при раздаче.

До конюшни я добрался, проехав мимо дома. Наверное, никогда ещё я так быстро не возвращался на родные земли.

«Уазика» рядом с конюшней не было. Значит, кое-кто пиздов получит чуть позже, а пока я займусь Васькой.

Было привычно чисто и тихо. Работники показали мне, куда идти, чтобы найти фотографа и Василису.

Пройдя всю конюшню, перед выходом на огороженные загоны, взял себя в руки, чтобы не сорваться сразу. Вдохнул полной грудью запах свежих опилок, доносящийся из вычищенных денников, и вышел на задний двор, едва не ёбнувшись на ровном месте от увиденного.

Абсолютно голая Василиса сидела на Сене и прикрывала свою наготу только распущенными волосами, пока патлатый хрен с голым накаченным торсом бегал вокруг неё и фотографировал.

Скука, злость и отчаяние делают с человеком странные вещи.

Где-то на просторах интернета я нашла технику рисования куриным яйцом. Суть его в том, чтобы обмазать яйцо краской и катать его по холсту.

Бред полнейший. Попробовать обязательно.

И Банзар, конечно, со мной. Наверное, после вчерашнего моего психованного настроения он решил еще и сегодня поторчать со мной в доме с самого утра.

Из-за жары снял футболку, развалился вместе со мной на полу гостиной у дивана и старательно, закусывая губы, выводил куриным яйцом какой-то член.

— Мог бы что-нибудь получше нарисовать. Фантазию подключил бы, — закатила я глаза.

— А чем тебе не нравится морда лошади в моём исполнении?

Немного склонив голову и очень сильно включив фантазию, я смогла разглядеть в получившемся силуэте морду лошади.

Звонок телефона, лежащего на диване, отвлёк нас обоих.

Глянув на экран, я увидела, что звонил мне Пётр.

— А мне не звонил, — хмыкнул Банзар озадачено.

— Ну, вот пусть и перезванивает тебе, — бросила я, не собираясь отвечать на звонок.

— Ты чё? Ответь. Вдруг что-нибудь важное.

Нехотя, я взяла телефон и ответила на звонок:

— Да.

— Спишь, что ли? — в голосе Петра слышалась улыбка.

Довольный как слон. Всю ночь, наверное, трахался, не покладая… морды лошади.

А сейчас, поди, звонит, чтобы сказать, чтобы мы с Банзаром погуляли, потому что он кое-кого по имени Алёна везёт в свой дом, чтобы продолжить.

— Яйца катаю, — ответила я, всеми силами сдерживая себя, чтобы не бросить телефон прямо в стену. — Банзар, ну, ты ещё сядь на меня! — оттолкнув зад парня, который увлёкся рисование и едва на меня не сел в творческом порыве, я встала на ноги и отошла в сторону. Снова взяла себя в руки, чтобы в моём голосе не слышалось, что я истеричка, которая не спала почти всю ночь и смотрела на луну с балкона, проклиная кое-чью потенцию. — Вы что-то хотели?

— В конюшню едет фотограф. Встреть его, — по-деловому произнес Пётр. Наверное, чтобы я помнила, что я на него всего лишь работаю.

— Когда?

— Уже подъезжает.

— Баня, одевайся. Надо на конюшню съездить, — бросила я Банзару, специально использовав имя, которым его вчера называла его мама.

Миленькое ведь имя.

— Ага. Сейчас, секунду, — дорисовывал там что-то Банзар, а затем, отложив яйцо, бодро надел футболку обратно, подхватил с журнального столика ключи от «уазика» и пошёл на улицу к машине.

Я за ним.

Глядя на дом, поняла, что с помощью фотографа «детишек» в лице меня и Банзара уводят подальше, чтобы мы не мешали взрослым делать взрослые вещи.

Наверняка, сам Пётр тоже уже на подъезде и не один…

К конюшне подъехали практически одновременно с незнакомой мне машиной.

Кабриолет? Серьёзно? Как он, вообще, проехал по местным дорогам?

Из кабриолета вышел высокий, плечистый мужчина с забитыми татуировками руками. Его вьющиеся мелкими кудрями волосы опускались ниже плеч. И, едва выйдя из машины, он собрал их в пучок резинкой, сдёрнутой с запястья.

— Ну, и жара у вас, — шумно выдохнул он и неожиданно снял с себя майку, демонстрируя голый торс без единой волосенки. Как Кен у Барби — гладкий и натужно выпуклый. Видно, что много качается и любит своё тело не только сам смотреть, но и активно демонстрировать его, как сейчас. Через солнечные очки было непонятно, куда он смотрел, но, судя по тому, что меня это начало подбешивать, смотрел он на мои сиськи. — А ты Василиса?

— Да, — улыбнулась я натянуто.

— Я тебя по косе узнал, — ухмыльнулся мужчина и прихватил с заднего сиденья своей машины большую сумку с оборудованием. — Алёна про тебя рассказывала.

Ну, да. По косе. Ещё и Алёна эта…

Не психовать. Спокойствие.

— Пройдёмте. Я покажу вам лошадей. Если вы захотите сфотографировать кого-то из них отдельно, то наши сотрудники помогут вам с этим.

— А где тут можно попить? Я только что со свадьбы. Сушняк жуткий.

— Здесь, — указала я мужчине на шланг на улице, который висел на внешней стенке конюшни.

— Прямо здесь? — поморщился мужчина.

Какая цаца…

— Да, здесь. У нас здесь чисто.

Отмотав шланг, я направила его чуть в сторону, а Банзар включил напор.

Фотограф сдвинул очки на голову, наклонился к воде, льющей из шланга, и сначала набрал её в ладони, чтобы понюхать. ОТК прошла успешно, и он присосался к шлангу, а затем отобрал у меня его и начал обливать еще и свой торс.

Мы с Банзаром молча переглянулись, пытаясь понять, когда приезд фотографа превратился в дешевый порнокастинг.

Ну, ладно. Пусть дяденька балуется.

Фотограф около часа снимал лошадей, но делал это с недовольным лицом.

— Что-то не так? — спросила я.

— Это всё, конечно, очень красиво и атмосферно. Возможно, кто-то даже купиться на такие фотографии и приедет сюда. Но если твой босс хочет, чтобы его реклама действительно работала, то нужно пойти на большее.

— В смысле? — не поняла, нахмурившись. — Лошадей как-то надрессировать.

— Забудь про лошадей. Лучше всего продаётся секс, Василиса. Будь на фоне лошади знойная красотка, то реклама окупилась бы уже в первые часы.

— А вы не прихватили в своей большой сумке знойную красотку? — хохотнула я. — Мне кажется, она бы туда влезла.

— Распусти косу, — вдруг сказал фотограф и приготовил фотоаппарат.

— Зачем?

— Распусти и поймёшь, как это работает. Только… подожди. Дай мне того коня, — указал он на Сеню, который смотрел на нас через забор. — Мне кажется, я знаю, что мы сделаем. Это будет бомба.

Сеню я привела сама. Мой самый спокойный и отзывчивый мальчик был только рад тому, что на него обратили внимание.

— Встань рядом с ним. Вот здесь. У гривы, — руководил мной фотограф. — Не смотри в кадр и распускай косу.

Поведя плечами, я перекинула косу через плечо и начала распускать косу, глядя вниз на траву. Рядом щёлкал затвор камеры.

Заскучав вместе со мной, Сеня повернул ко мне мордашку и коснулся носом лба. Я привычно прикрыла глаза, наслаждаясь моментом.

— Вот! Вот! — едва не ссался от восторга фотограф. — То, что нужно. Но можно ещё круче.

— Каким образом? — поинтересовалась я и погладила Сеню по шее, когда полностью расплела свою косу.

— Знаешь, какой кадр получился бы, если бы ты села на него? — указал мужчина на Сеню. — Свесила бы волосы на одну сторону вдоль его гривы.

— Ну, неплохо, наверное.

— Идеально. Только нужно, чтобы ты села голая, — сказал фотограф.

У Банзара, который всё это время не проявлял никакого интереса к фотосессии, округлились глаза.

— Вы серьёзно? — выгнула я скептически брови.

— Серьёзнее я ещё не был.

— То есть вы предлагаете мне раздеться и голой задницей сесть на коня?

— Я сваливаю, — произнес Банзар тихо и реально свалил отсюда.

— Я уверен, тебе за это заплатят.

— Деньги меня не интересуют.

— А искусство? На что ты готова ради него? — вкрадчиво спросил мужчина, коснувшись моих волос, которые я тут же от него убрала.

— Поверьте, ради искусства я готова на многое, но… — задумавшись, я прикусила губу. — А кто эти фотографии увидит первым?

— Ну, очевидно, владелец всего этого, — обвёл мужчина рукой пространство вокруг нас. — Без его одобрения, наверное, никак.

— Хорошо, — кивнул я решительно. — Я разденусь. Но! Трусы я снимать не буду. Они, всё равно, телесного цвета. Так что, если вам будет нужно, вы сами их удалите с помощью фотошопа.

— Согласен, — воодушевленно согласился мужчина.

— Отвернитесь.

Сняв шорты, топ и сандалии, я спрятала грудь под волосами и кое-как смогла взобраться на Сеню. Если бы он не прилёг специально для меня, то я бы, наверное, на него никогда бы и не села.

— Дальше что? — спросила я, прижавшись грудью к шее Сени.

— Замри, — громко шепнул фотограф. — И продолжай смотреть на меня с такой же злостью и нетерпением.

О-о! Если эти кадры увидит Пётр и его сухая вобла, то я готова сколько угодно смотреть в кадр со злостью.

Минут десять фотограф прыгал на месте и вокруг нас с Сеней, снимая с разных ракурсов.

Но внезапный короткий и громкий свист закончил нашу фотосессию мгновенно, потому что Сеня тут же пошёл на этот звук.

А навстречу нам шёл злой, как сам Дьявол, Пётр, снимая на ходу белую рубашку.

Пока Сеня шёл на зов своего хозяина, я продолжала гордо сидеть на нём. Лишь грудь прикрыла рукой поверх волос.

— Слезай, — прорычал Пётр сквозь стиснутые зубы и протянул мне рубашку.

— У нас фотосессия для вашей рекламы. Не мешайте, Пётр, — ответила я ему, гордо держа голову. Рубашку брать даже не собиралась.

Петру явно стоило больших усилий, чтобы не начать материться прямо здесь и сейчас очень громко и красочно.

С каменным лицом он просто стянул меня с Сени, закинул на своё плечо, а торчащую кверху задницу накрыл своей рубашкой.

Все мои возмущения и попытки высвободиться были проигнорированы. Пётр просто занёс меня в денник, поставил у стены на сухие опилки и молча дождался, когда я прикроюсь его рубашкой.

— Вы совсем обнаглели, что ли? — возмущалась я, тяжело дыша. — Что за замашки неандертальца — на плечо и в пещеру?

— А ты себя кем возомнила? Евой? А тот гондон кто? Адам?

— Того гон… фотографа прислала ваша подружка. Вот с неё и спрашивайте. А я обнажилась ради искусства.

— Да что ты?! — иронично вскинул Пётр брови и опёрся ладонями о стену по сторонам от моей голову. — А ещё ради чего ты рядом с тем хреном обнажишься, а?

— Не смейте так со мной разговаривать, — процедила я сквозь стиснутые зубы, бесстрашно глядя в голубы глаза, что сейчас метали молнии. — С подружкой так своей разговаривайте, ради который вы там себе вчера всё полировали.

Губ Петра коснулась лёгкая улыбка, а я поняла, что выдала себя с потрохами.

Ну ни дура ли?

— Я полировал «Юпитер». Мотоцикл такой. Знаешь? — спросил он с улыбкой. Весь его гнев мгновенно куда-то испарился.

— Вообще всё равно, — фыркнула я, стараясь теперь смотреть только над плечом Петра в пустое пространство. — Полируйте что и где хотите.

— И ты целые сутки сидела и ревновала, пока я гулял на Алёнкиной свадьбе? — шёпотом поинтересовался Пётр, кончиками пальцев заправляя прядь волос мне за ухо.

На Алёнкиной свадьбе? Она замуж вчера вышла и не за Петра?!

Не улыбаться! Не лыбиться как дура! Держать себя в руках и постараться не петь «аллилуйя!».

— С чего вы взяли, что я вас к кому-то ревную? Заняться мне больше нечем… — я вскинула подбородок, всё ещё стараясь не смотреть ему в глаза.

— Ну, тогда я поехал обратно. Там такие подружки невесты были…

Я знала, что это дешёвая провокация, но, всё равно, остро на неё отреагировала, тут же со злостью заглянув Петру в глаза.

Тот в ответ лишь тихо хохотнул, подцепил мой подбородок костяшками пальцев и приблизил своё лицо к моему.

— Ревновала? — шепнул он вкрадчиво.

— Да, ревновала! Да, сильно! — вспылила я, едва не перейдя на крик. — И даже нарисовала, как…

Мужские губы накрыли мои требовательным поцелуем.

Испустив с выдохом неясный стон, я ощутила, как мир вокруг взорвался яркими красками и будто начал звенеть.

По телу прокатилась крупная дрожь. Привстав на цыпочках, я прильнула к Петру всем телом и обняла его за шею. С наслаждением ощутила, как он обхватил мою талию одной рукой, а другой зарылся в волосах на затылке, сжав их в кулак.

Я думала, из-за его бороды мне не понравится поцелуй, но я её даже не ощутила. Зато с удовольствием ощутила, как Пётр проник в мой рот языком и эгоистично завладел новыми территориями, вжимая меня в стену.

— Одевайся, — прервал он, вдруг поцелуй, оставив меня в слегка оглушенном состоянии. Чуть отстранился, подал мне свою рубашку, что всё это время была зажата между нами, и вышел из денника. — Жди меня в машине. Я сейчас дам пиздов патлатому и приду.

— Таких же пиздов, как мне сейчас? — спросила я, улыбаясь. — Понимаю. Он красивый, длинные волосы опять же…

— Васька, — протянул Пётр, погрозив мне пальцем.

Веду себя как кошка во время течки. Аж стыдно за себя.

Пётр привёз меня в свой дом, приготовил обед, пока я переодевалась в своей комнате в прикид посексуальнее. И в итоге я просто поела, а он, переодевшись, уехал на свою работу и пропал до вечера. Никак не отреагировал на мои попытки приблизиться к его губам и получить ещё один хоть самый малюсенький поцелуй.

И даже сейчас, когда Пётр вернулся домой с работы, принял уличный душ и вошёл в дом, он никак на меня не отреагировал. Вернее, отреагировал, но в своей привычной мужланской манере, хмуро на меня глянув. А я, как дурочка, тёрлась перед ним, надеясь, что вот сейчас, соскучившись по мне за день, он точно меня поцелует.

Угу, бежит и падает. Сделал себе бутерброд и пошёл гулять по дому.

Нервно вздохнув, я помыла свою кружку после чая и поняла, что пора уходить в свою комнату, ибо так сильно унижать себя нельзя.

Отерев руки полотенцем, я пошла в свою комнату, но Пётр остановил меня на лестнице вопросом:

— А это что за хуй в траве?

Обернувшись, увидела в его руке холст, на котором мы с Баней утром рисовали яйцами.

— Это конь, выглядывающий из кустов, — ответила я сухо и, всё-таки, поднялась в свою комнату.

Просидела там около часа, надеясь, что Пётр зайдёт, но, судя по шагам, он прошёл мимо, в свою комнату, и в доме вновь наступила тишина.

Приняв душ, я решила больше ничего не ждать. И дураку было понятно, что Пётр пожалел о том, что сделал утром. Иначе зачем ему меня избегать?

Проворочавшись до полуночи в своей постели, я завернулась в одеяло и вышла на балкон. Прохладный ветер коснулся волос, приятно огладил кожу лица и пустил мурашки.

Даже ветер со мной куда более ласков, чем кое-кто бородатый.

Намеренно не смотрела в сторону его комнаты на тот случай, если он не спит, и наблюдает за мной. Пусть думает, что мне на него тоже плевать. А на балкон в полночь я вышла только для того, чтобы женихов с него увидеть, и для того, чтобы сделать заговор на луну, чтобы у Петра пися отвалилась вместе с яйцами, если он другую захочет, а не меня.

Тихо усмехнувшись над собой, я тряхнула волосами, развернулась на месте и сделала шаг обратно в свою комнату. Но едва я коснулась ручки стеклянной двери, как на балкон вышел Пётр. В трусах.

Делая вид, что не замечаю его, я открыла дверь шире и сделала шаг в комнату, но оказалась тут же перехвачена сильной рукой за талию поверх одеяла и вжата в торс Петра.

Приятная дрожь прокатилась до пальчиков ног, когда я почувствовала, как Пётр обнял меня второй рукой и уткнулся носом в шею, глубоко и шумно вдохнув мой запах.

— Обиделась? — спросил он шёпотом, касаясь губами кожи.

Я промолчала. Он и сам всё прекрасно понял.

— Сама подумай, зачем тебе такой старый хрен, как я?

— Вы не старый.

— Поэтому ты до сих пор мне «выкаешь»?

— Вы старше, но не старый, — стояла на своём и слегка откинула голову на его широкое плечо, с наслаждением ощутив, как Пётр прошёлся кончиком носа от шеи к уху и тихо шепнул:

— Я старый занудный хрен. И ты убежишь от меня через ещё один такой же месяц, сверкая пятками.

— Я здесь уже двадцать дней. И бежать никуда не собираюсь.

— Это пока, — выдохнул Пётр и развернул меня в своих руках лицом к себе. Крепкие объятия снова сомкнулись на моей талии. — Пройдёт ещё дней десять, и ты сама от меня убежишь. Если отбросить весь романтический звездёшь под луной, то всё это… — обвёл он взглядом свой дом и территорию рядом с ним. — … это не то, о чём мечтают девушки твоего возраста.

— Тогда, наверное, вам стоит прямо сейчас перестать звездеть мне под луной. И обнимать меня, наверное, тоже не нужно.

Я вяло повела плечами, делая вид, что хочу высвободиться из его объятий, но Пётр обнял меня крепче и сильнее притянул к себе.

Я не смогла сдержать победоносной улыбки.

— И не стыдно тебе так над старым хреном издеваться? — поймал Пётр мой взгляд.

— А старому хрену не стыдно было сегодня весь день от меня прятаться? — задала я встречный вопрос. — Я начинаю подозревать, что старый хрен не такой уж и старый, раз весь день, как мальчишка, прятался от девушки после первого поцелуя.

— Мальчики, даже старые, тоже умеют стесняться и паниковать.

— Да? — повела я бровью. — Тогда я подожду, когда на смену мальчику придёт мужчина.

Сказав это, я высвободилась из рук Петра и пафосно пошла в свою комнату. Но успела сделать лишь два шага, как пол ушёл из-под ног, а я оказалась подхвачена на руки, брошена в свою постель и вжата в матрац тяжестью мужского тела.

Я рефлекторно вскинула руки и уперлась ладонями в мужские плечи. От жара его кожи на мгновение перехватило дыхание, а кровь зашумела в ушах.

Удерживая вес на вытянутых руках, Пётр смотрел на меня сверху вниз. Скользил взглядом по лицу, шее, ключицам. Втиснулся коленом между моих ног и, продолжая удерживать вес на одной руке, начал стягивать с меня одеяло, будто распаковывал подарок.

— Что? — спросил он хрипло, услышав мой тихий вздох, когда его ладонь огладила бедро, нырнув под ткань тонкой сорочки.

Хорошо, что я догадалась надеть лучшую свою шелковую сорочку и классные трусы.

— Тяжелый, — выдохнула я.

— Это я только в трусах такой, — произнёс Пётр, но сместился на локоть так, что мне стало гораздо легче.

А я осмелела настолько, что позволила себе тоже скользить по его коже ладонями. Кончиками пальцев в полумраке комнаты двигалась наощупь по его рельефным мышцам. Ногтями пробовала кожу спины и, добравшись до лица, поймала его за бороду и эгоистично притянула к себе, чтобы он, наконец, меня поцеловал, а не только дразнил прикосновениями.

— А ты сильная, — хохотнул Пётр мне в губы, но на поцелуй ответил охотно.

— Это я только в трусах такая, — парировала я тихо и упёрлась пяткой в мужскую ягодицу, с наслаждением заметив, как по его телу прокатилась дрожь, под пальцами запрыгали мурашки, а Пётр толкнулся мне в бедро пахом.

Очень твёрдым пахом.

— Твой батя отгрызёт мне яйца.

— Постарайся больше не пихать ему их в рот.

— Блядь! Единственного развлечения лишили, — рыкнул Пётр притворно разочаровано и порывисто сел в постели, увлекая меня за собой.

Я послушно, понимая без слов его желание, подняла руки и позволила снять с меня сорочку.

Жадный взгляд его глаз в свете луны будоражил и поджигал кровь, словно по моим венам был разлит бензин. Раньше я могла только мечтать о том, чтобы мужчина смотрел на меня именно так, чтобы в его взгляде не читалось, где мне нужно похудеть, а где уменьшиться в объёме.

Набросившись на мои губы с новой неистовой силой, Пётр перетянул меня на свои колени. Широкие ладони легли на почти неприкрытую тканью кружевных трусов задницу и снова вдавили меня в твердый пах. Обхватив его шею руками, я жадно глотала воздух, едва удерживая себя от стонов, пока Пётр скользил губами и языком ниже, лаская шею, ключицы и, наконец, грудь, которая, похоже, только и ждала, когда ею займутся.

Едва горячий рот накрыл сосок, я вытянулась дугой, вцепилась в волосы Петра и ощутила, горячую волну внизу живота.

Словно точно зная, что мне нужно, Пётр кончиками пальцев накрыл клитор поверх трусов. Не отрываясь от груди, начал пальцами выводить круги на самой чувствительной в данной момент точке моего тела.

Всего несколько секунд, и я дрожью и мурашками рассыпалась в его руках, с силой притянув к своей груди за волосы.

Шлепок по ягодице, звоном отразившийся от стен, снова вернул меня в сознание, и я тут же снова оказалась опрокинута на спину и прижата мужским телом к матрацу.

— Если мы зайдём дальше, то обратно уже не расколдуемся, — произнес Пётр, втянув мою нижнюю губу ртом. — Ты хорошо подумала?

— Я хочу.

Я вновь потянулась к нему за поцелуем, и Пётр вновь горячо мне ответил, впиваясь пальцами в бёдра на грани боли.

— Секунда, — выронил Пётр и вдруг соскочил с постели, быстрым шагом ушёл на балкон и скрылся из виду.

А я на несколько секунд осталась оглушенная случившимся.

И это всё? Продолжения не будет?

Но Пётр вернулся, бросил на прикроватную тумбочку упаковку с презервативами и, совершенно ничего и никого не стесняясь, стянул с себя трусы, выпустив наружу «шлагбаум», которым мне едва не попало по лбу.

— Твоя очередь.

— А можно я кое-что зарисую для начала? — выронила я с нервным смешком.

— Ну, правильно. Что ещё делать, когда у мужика стоит колом? Рисовать. Потом обведёшь. Мелом или фломастером…

Пётр наклонился ко мне, вновь приник к губам горячим поцелуем и нырнул пальцами под резинку трусов.

Я слегка привстала, чтобы ему было проще избавить меня от последнего предмета гардероба.

И стоило мне оказаться перед ним полностью обнаженной, как на смену, ищущему повод пошутить, пришёл совершенно другой Пётр — серьёзный, решительный, сосредоточенный.

Буквально касаясь взглядом каждого изгиба моего тела, он разорвал упаковку презерватива и надел его, глядя мне в глаза откровенно и прямо.

Я с готовностью приняла тяжесть его тела, охотно ответила на каждый поцелуй и стиснула зубы, приготовившись принять боль, когда головка его члена приблизилась к моим очень мокрым складочкам. Впилась ногтями в его спину и лбом упёрлась в плечо, когда он совсем немного вошёл в меня.

— Больно? — спросил он шёпотом.

— Немного, — выдохнула я, боясь расслабиться.

— Давно не было?

— Вообще не было, — выронила я каждой клеточкой своего тела ощутила, как Пётр напрягся и загудел от злости.

— Васька, блядь! — рыкнул он, явно собираясь с меня слезть.

— Только попробуй, — не сдержалась я и упёрлась пятками в его ягодицы, давая понять, что теперь я его уже не выпущу.

— Так и импотентом сделать можно. Предупреждать надо.

— И что бы ты сделал? Вставил другой стороной?

— Мало я тебе пиздов давал, Васька. Ой, мало, — качнул Пётр головой и уткнулся лбом в мой лоб. Слегка сменил позицию и стал будто нежнее в своих прикосновениях. Глубоко вдохнул, прикрыл на мгновение глаза и с выдохом открыл. — Если будет совсем плохо, перекусывай хуй и беги.

Это было совершенно неуместно, но я начала смеяться, абсолютно позабыв о боли, от которой в следующую секунду вскрикнула, когда Пётр вошёл глубже и замер, будто он ни при чем.

— Ещё раз так сделаешь, и я точно вставлю себе туда штуку, которой обрезают сигары, — процедила я, поймав его за бороду.

— Ну, всё, блядь. Вошла во вкус. Ей буквально только что первый раз в жизни хуй вставили, а она уже начала представлять, как потом будет вставлять туда всё, что под руку попадётся.

— Просто замолчи, — рассмеялась я и прильнула к его губам сама, понимая, что без его шуток мне было бы гораздо больнее.

По больным рёбрам с одной стороны и ноющей ноге я понял, что Васька не только ни с кем не трахалась до меня, но ещё и не спала ни с кем просто так.

Сложно сосчитать, сколько раз мне прилетало её локтями и коленками. Хорошо, что она голая, иначе уже давно была бы разбужена пиздюлями, но вместо этого я каждый раз сгребал её в охапку, укутывал одеялом и снова засыпал.

Аккуратно выпутавшись сначала из одеяла, а затем из Васиных волос, я сел в постели, подобрал с пола трусы и, встав, натянул их. Обернулся на Ваську, которая, почувствовав во сне изменение, сменила позицию, распластавшись по постели.

Чтобы не разбудить её, я тихо вышел из комнаты, прошёл в свою, оделся и спустился на кухню, где, помыв руки, традиционно закинул первую буханку хлеба в духовку.

Никогда не любил магазинный хлеб. Каким бы свежим он не был, в нём всегда было что-то не то. Видимо, дело в бабушке и маме, которые всегда стряпали хлеб сами. С годами научился и я.

Пока печётся хлеб, у меня есть время на то, чтобы прибраться во дворе, накормить всю свою живность и накачать воду в бак для вечернего душа.

Буханка ярости, которую привезла Васька, встретил меня храпом и лаем, Найда — вилянием короткого хвоста. Оба получили свою порцию еды и заушных почесушек.

Вернувшись в дом, я скинул с себя рабочие шмотки, прошёл в кухню, помыл руки и сполоснул лицо. Из духовки вынул уже готовую буханку горячего хлеба.

Прежде, чем закидывать вторую, привычно поднялся на второй этаж к комнате Васьки. Занёс руку, чтобы постучать в дверь, но одёрнул себя, понимая, что после случившегося ночью такое моё поведение будет верхом цинизма.

Твою мать, теперь ради Васьки придется где-то найти и ограбить склад романтики. Ибо сам я слишком прямолинейный сухарь без капли сладкого сиропа.

Хотя, вру.

Глядя сейчас на спящую Ваську с разметавшимися по подушкам волосами, капля сладкого сиропа где-то за рёбрами, всё же, выступила.

— Васька, — позвал я её шёпотом и присел на край кровати. Кончиками пальцев убрал прядь волос с её щеки. — Подъём. Работа не ждёт.

Темные ресницы дрогнули, а затем её глаза открылись. Ещё замутненный сном взгляд плавно сосредоточился на мне, а затем я увидел, как по её щекам расплылся румянец, а в голубых глазах яркой вспышкой промелькнули воспоминания о прошедшей ночи, заставившие Ваську смутиться ещё сильнее и спрятаться под одеялом.

— Ещё пять минуточек, — пискнула она.

— Пять минуточек, — согласился я нарочито строго. — Не спустишься через пять минут, вернусь и спущу вниз за ноги.

На кухню спустился один, наполнил и включил чайник, разбил яйца в старую чугунную сковородку для яичницы и закинул в духовку вторую буханку хлеба. Налил себе кофе и снял яичницу с плиты.

Отчетливо слышал как наверху Васька сбегала в ванную комнату, потопала в своей комнате, а затем спустилась вниз.

Ночью она не стеснялась своей наготы, а сейчас спряталась в сорочку, да ещё завернулась в какую-то бесформенную кофту.

— Доброе утро, — выронила она тихо и совершенно робко.

Заправила прядь волос за ухо и, стараясь не встречаться со мной взглядом, прошла к графину с водой и наполнила себе стакан, который тянула мелкими глотками, очевидно, для того, чтобы со мной не разговаривать.

— Значит вот ты какая? — хмыкнул я, пряча улыбку за кружкой кофе. — Поматросила меня ночью, аж два раза, и всё? На списание старика? А поговорить?

Васька поперхнулась водой и начала кашлять. Поставила недопитый стакан на стол и отёрла губы тыльной стороной ладони.

— Я никого не списываю. Просто… — замялась она и повернулась ко мне. Несмело подняла взгляд, заглянула в глаза и тут же опустила голову. — Так неловко, Боже…

— Неловко будет, когда ты скажешь мне «глубже», а глубже будет некуда, потому что у меня пися кончилась. Вот это, действительно, неловко, — сказал я и отставил кружку с недопитым кофе в сторону.

Васька хохотнула и к моему облегчению расслабилась настолько, что сама сделала ко мне разделяющие нас два шага и обняла мой торс, прижавшись щекой к груди.

Обхватив её плечи руками, прижал девчонку к себе, ощутив приятное тепло не только от её тела, но и где-то глубоко внутри себя.

Когда я последний раз с кем-то так же обнимался утром на кухне? Хренову тучу лет назад. Но сейчас это ощущалось как-то по-новому. Более правильно и понятно, особенно, когда шаловливые пальчики опустились по моей пояснице ниже и остановились на ягодицах.

Почти не стесняясь, Васька отстранилась от моей груди, приподнялась на цыпочках и сама потянулась к моим губам, даруя мягкий поцелуй.

— Займёмся йогой перед завтраком? — спросила Вася, глядя мне в глаза яркими голубыми озёрами.

— Если я завернусь, как ты, то развернут меня только санитары.

— Ты обещал, — острые коготочки впились в мою задницу.

— Я обещал, чтобы ты дала мне второй раз, — коготочки впились в задницу сильнее, в голубых глазах напротив блеснул металл. — Ладно-ладно. Идём на твою йогу. Но в «скорую» лучше позвони заранее.

— Подкрути жопку кверху.

— Васька… — рыкнул я, понимая, что стоять раком в собственном дворе в шесть утра в мои планы не входило.

— Подкрути жопку, говорю. Ты стоишь как верблюд с горбом, а не как «собака мордой вниз», — хлопнула она меня ладошкой по спине.

— Что-то я не видел, чтобы у твоего пердушонка был подкручен кверху зад, — попыхтев, я всё же оттопырил зад кверху, насколько смог. — Если у меня сейчас замкнёт что-то в спине, то с доярками вечером разбираешься ты.

— У тебя для этого есть Банзар и куча других людей, которым ты, кстати, платишь зарплату. Сегодня воскресенье, у тебя выходной.

— Васька, я только физически разрешил поставить меня раком, а не морально.

— Ну, просто я подумала… Ай, ладно!

По тону услышал, что психанула она пиздец как страшно. Возможно, в мою задницу сейчас войдёт штакетина от палисадника.

В своей незавидной позиции заглянул себе между разведенными в сторону коленями и увидел, что Васька стояла за мной, надув щёки и не по-доброму глядя на мой зад. Точно хочет что-нибудь мне воткнуть.

— Так нормально? — спросил я, в этот раз подкрутив зад максимально для меня возможно.

— Нормально, — выронила Вася и подошла ко мне, коснувшись мышц пресса и спины. — А теперь подними одну ногу вверх. Прямую.

— Чё, блядь?! — пискнул я на последнем издыхании.

Почему со стороны всё, что делала Васька, казалось таким простым? Может, эта йога не для таких стариков, как я? Васька даже не потеет, когда ею занимается, а с меня вот-вот потная река потечет.

— Ногу вверх. Прямую, — скомандовала тем временем Васька и ударила меня по колену правой ноги, из-за чего мне пришлось её поднять. — Выше.

Васька подцепила щиколотку моей ноги и повела ещё выше, чем я мог, при этом ладонью давила на мою правую ягодицу.

— Кто кого заборет, тот того и порет, да? Я на такую хуйню не подписывался, Вась. Я не такая, — прокряхтел я, не зная, что сделать: упасть или сначала пёрнуть.

— Пётр Петрович? — Банзай, блядь. — Что с вами?

— Будешь много об этом пиздеть по деревне — с тобой будет то же самое. Да, Васька?

— Да, — строго бросила Вася, будто и правда угрожала малому.

— «Уазик» по пути на заправку заглох. Бенза немного не хватило.

— Так взял бы канистру, да дошёл бы до заправки, — сказал я устало сел на коврик для йоги, наконец, почувствовав все свои конечности.

— Так вы канистру из «уазика» куда-то дели.

— Блядь! — выдохнул я, вспомнив. — Она в гараже.

Банзай взял из гаража канистру и, странно на нас с Васькой поглядывая, наконец-то, смылся.

— Что там дальше? Загибай меня, йогиня, — сказал я Ваське и снова занял позу «собака мордой вниз».

— Давай, я тебе лучше покажу. Там дальше сложно. Если я тебя буду заворачивать сама, то у тебя точно что-нибудь замкнёт.

Васька хмуро согнала меня с коврика, повернулась ко мне спиной, потянулась руками кверху и заняла ту же позицию, что я секундами ранее.

Подкрученный как надо зад, обтянутый розовой эластичной тканью, так и манил к нему прикоснуться.

— По-моему, ты недостаточно хорошо подкрутила тут всё, — шлёпнул я её по заднице, удовлетворенно хмыкнув, и подошёл ближе, специально почти коснувшись пахом её аппетитной круглой попки.

Примерился и понял, что это я удачно йогой занялся.

— Внимательнее смотри. Два раза показывать не буду, — голос её теперь звучал значительно мягче, а сама она потёрлась задницей о мой пах, делая вид, что что-то меняет в своей позиции, а не заигрывает со мной. — А теперь нужно поднять ногу. Вот так, — сказав это, Васька подняла ногу и закинула пальчики ног на моё плечо, продемонстрировав отменный шпагат.

Рефлекторно поймал её за талию и помог перекрутиться в мои руках, так что Васька перекинула ногу, но уже пяткой, на другое моё плечо, а сама уже выпрямилась и смотрела мне в глаза. И по её взгляду я понял, что в данной позиции мы можем заняться чем-то куда более интересным, чем йога.

— Я тут тоже знаю парочку упражнений… — начал я, потянувшись к её губам.

— Но сначала ты мне пообещаешь, что у тебя сегодня выходной, — положила Васька пальчики на мои губы, поэтому целовать пришлось пока что только их. — Ты за три недели, что я у тебя живу, ни разу не отдохнул. До меня, наверное, тоже не отдыхал. Сегодня выходной? — спросила она, требовательно заглянув в мои глаза.

— Соглашаюсь только ради тебя, — выдохнул я, нехотя.

— Ты соглашаешься только ради секса.

— Ну, ты же в нём тоже участвуешь, — подмигнул я Ваське и подхватил её на руки, чтобы занести в дом.

— Когда я говорила про отдых, я не это имела в виду.

— А ты как хотела в деревне летом? Тут, если ты не работаешь на работе, то значит работаешь в поле. Так что держи тяпку крепче, и погнали. Картошка сама себя не окучит.

Петя снял с себя футболку, закинул её на забор и, надев рабочие перчатки, перехватил тяпку поудобнее, начав работать.

Зачаровано посмотрев на игру его мышц под загорелой кожей, покрывающейся бисеринками пота, я испустила обреченный вздох и тоже надела перчатки. До этого дня с тяпкой у меня не было никаких отношений. О том, как она выглядит я знала только из учебников окружающего мира в начальной школе. И сейчас, глядя на это, без сомнения, гениальное изобретение человечества, я не знала, что с ней делать.

Петя орудовал тяпкой легко и непринужденно, подглядывая за ним, я пыталась делать так же, но уже на четвертом кустике картошки мои руки готовы были отвалиться и казались мне тяжелее самой тяпки.

— И много надо окучить? — спросила я на последнем издыхании, повиснув руками на тяпке.

— Видишь, сколько картошки? — кивнул Петя в сторону картофельного поля, края которого лично я не видела.

— Это всё? За сегодня?

— Ну, да. Ты бодрее иди. Бодрее, — хмыкнул Петя и продолжил орудовать тяпкой, будто она была не тяжелее пёрышка.

Хныкнув, я продолжила вгрызаться в землю. Крутила в голове песни, прокручивала события прошедшей ночи и краснела, вспоминая, как, с виду грубые руки в выпуклых венах, на самом деле нежны и ласковы. И насколько сам Петя, кажущийся грубияном, мужланом и неотесанным лесорубом, на самом деле заботлив и нежен. Даже его немного возмущенное ругательство «Васька, блядь!», когда он выпутывался из моих волос, нисколько не оскорбляло, а даже ласкало слух.

Наверное, я поехала крышей на свежем воздухе, если хамоватый фермер для меня стал лучшим мужчиной на свете.

Продолжая работать тяпкой, я подняла робкий взгляд на усердно работающего Петю и снова почувствовала, как зачесались ладони от желание прикоснуться к его спине и огладить его мышцы.

Словно почувствовав мой взгляд, Петя поймал меня с поличным. В густой бороде притаилась хитрая ухмылка.

— Ты кротов добываешь или просто так мне картошку решила расхуярить?

— Ой! — одернула я тяпку, поняв, что, пока засматривалась на Петю, срубила куст картошки и взрыхлила землю между кустами. — А не проще ли купить картошку? Или, если ты не убил спину и руки на картофельном поле, то картошка не считается съедобной и вкусной?

— Вот благодаря таким городским лентяям, как ты, моя картошка хорошо продаётся.

— И ты сам занимаешься всем этим? — мои глаза полезли на лоб. — Я, конечно, понимаю, бизнес и всё такое, но на этом поле же жизнь можно оставить, если всё его окучить.

— Я дурак, что ли, вручную ебошить всё поле? — хохотнул Петя, тоже оперевшись на тяпку, как и я. — У меня для этого трактор есть и не один. И работники.

— А зачем мы тогда…? — обвела я всё, что мы успели сделать за это время.

— Просто, — дёрнул Петя плечами. — Хотел посмотреть, как у тебя сиськи трясутся, пока ты тяпкой орудуешь.

— Что?! — выпучила я глаза и выронила тяпку. — Я тебе сейчас так потрясу… — рыкнула я, снимая перчатки, пока Петя, бросив тяпку, побежал по полю к забору и ловко через него перепрыгнул. Я за ним. — Стой! Больно не будет!

— А приятно будет? — остановился Петя на секунду, чтобы посмотреть на меня.

— Размечтался!

За картофельным полем был лес, в который Петя убежал так быстро, будто ему было семнадцать, а не тридцать семь. Я — двадцатилетняя старуха — за ним не успевала. И, забежав в лес, потеряла его. Ничего, кроме кустов и деревьев вокруг.

— Петя, — позвала я его тихо, боясь, что на мой зов может отреагировать какой-нибудь медведь.

Запах, мха, хвои и приятной лесной прохлады заполнил лёгкие, когда на моей талии сомкнулись руки.

— Попалась, которая залупалась? — прорычал Петя в сгиб моей шеи и спрятал там же лицо, обняв меня крепче.

От недавней пробежки у нас у обоих барабанили сердца, дыхание всё ещё было частым и поверхностным, но становилось более глубоким и размеренным по мере того, как мы обнимались.

Развернувшись в Петиных руках, я положила ладони на его на плечи, с наслаждением ощутив горячую кожу и твердые мышцы под ней.

По-хозяйски сжав мои ягодицы своими ручищами, Петя ласково мне улыбался и поглядывал на губы, давая понять, что сексуальной энергии в нем столько, что он готов заниматься сексом где угодно и сколько угодно.

— Морда бородатая! Ррр! — вцепилась я в его бороду пальцами и притянула к себе, от души поцеловав.

— Может, это… — поиграл Петя бровями.

— Нет. В лесу мы сексом заниматься не будем.

— Ну, дай, — заканючил он притворно. — У тебя много. Я же вижу.

— Это у тебя много, — хохотнула я и блаженно повисла на его шее, чтобы, едва не мурлыча, потереться о его бороду подбородком. — А здесь кому-нибудь из нас в задницу может заползти муравей.

— Я тебе и задницу могу заткнуть, если хочешь, — чмокнул он меня в губы.

— А тебе кто задницу заткнёт? Медведь шишкой?

— Нет. На такой паровозик я не согласен. Ладно. Поехали тогда к озеру. Ягоду пособираем.

— Какую?

— Пёструю.

— Какую?

— Ползуниху.

— Какую?! — нахмурила я брови, так и не поняв, о какой ягоде речь.

— Клубнику лесную — по-вашему, по-городскому.

— Это, как я понимаю, тоже для тебя отдых? — потёрлась я носом о Петин нос.

— Не потопаешь — не полопаешь.

— Ладно, — согласилась я, вздохнув, и запрыгнула на Петю, обхватив его торс ногами. — Неси меня к машине тогда. У меня ножки устали. Я за одним сексуальным маньяком по лесу бегала…

— Василиса Пиздодельная, — хохотнул Петя, но за задницу меня держал охотно.

— И целуй, — деловито выронила я, прильнув к его губ.

— Уебёмся, Вась, — произнёс Петя хрипло, поймав мою нижнюю губу своими губами.

— А-то ты будешь не рад оказаться сверху.

Нашим с Петей отношениям уже пять дней. Уже можно говорить, что у нас первый юбилей?

Сегодня утром мы устроили пенную вечеринку коням. Не знала, что кони будут так рады керхеру. Едва Петя включил мойку, как всё стадо коней подтянулось поближе к забору, чтобы не пропустить свою очередь или, ещё лучше, пролезть пораньше вне очереди.

А после помывки коней Петя подвёз меня домой, шлёпнул по заднице, дал потискать свою бороду и уехал на пилораму.

Сейчас уже почти девять вечера, он вернулся и традиционно принимает уличный душ, пока я готовлю ему ужин.

Праздничный ужин.

На самом деле, этот ужин не такой уж и простой. Просто мне стало любопытно, что ко мне испытывает Пётр. Можно ли его чувства назвать влюбленностью, как мои? И насколько сильно он в меня влюблён? Сможет ли он из чувства влюбленности, чтобы меня не обидеть, съесть то, что я сейчас готовлю?

Боковым зрением уловила, что Петя вошёл в дом в одном полотенце на бедрах.

Мельком глянув на его торс, сама себе в очередной раз позавидовала. Бельведерский торс, не иначе.

— Что за зелье готовишь, ведьмочка? — хрипло спросил Петя, а я с наслаждением прикрыла глаза, чувствуя, как она наматывает мою косу на кулак, и затем тянет вниз, вынуждая открыть шею его поцелуям.

— Приворотное, — выдохнула я, запустив пальцы в его влажные после душа волосы.

— Так я уже. Зря только продукты переводишь, — хмыкнул Петя, нашёл мои губы своими и, запустив ладонь под майку, сжал грудь, снова делая меня в своих руках податливой глиной.

— Могу же я хоть иногда покормить своего мужчину?

— Ну, давай, твой мужчина попробует, что ты там накухарила.

Петя сел за стол, взял вилку и приготовился ждать, когда я поставлю перед ним тарелку тушеных овощей.

— Базилика ты сюда, похоже, всю грядку ёбнула, — протянул Петя, понюхав пар, исходящий от тарелки.

— Мне для тебя ничего не жалко, — улыбнулась я ему милейшим образом и села напротив, подперев кулачком подбородок, чтобы видеть, как Петя станет выкручиваться и врать на грани отравления. Потому что приготовила я редкостную гадость, которая не только на запах отвратительна.

Сделав глубокий вдох, как перед погружением в воду, Петя наколол на вилку немного овощей и, глядя мне в глаза, медленно отправил всё это в рот. Раз прожевал, два…

— Фу, блядь! — ругнулся он тихо, выплюнув всё содержимое рта в салфетку и выпив залпом стакан молока. — Вась, мы же с тобой в самом начале договорились, что я готовлю, а ты красивая. Ну!

Стало обидно. Не любит он меня совсем, раз не хочет немного потерпеть и сделать вид. Что ему вкусно, чтобы сделать мне приятно.

— Можно было просто отодвинуть тарелку и сказать, что ты не голоден. А не плеваться практически в лицо мне, — вспылила я и забрала тарелку, вывернув её в мусорное ведро.

— Ёпвашумать, — выдохнул Петя тихо за моей спиной, пока я нервно, бросив тарелку в раковину, начала её мыть. По полу проскрипели ножки отодвигаемого стула, и я спиной почувствовала, как Петя подошёл ко мне, но не вплотную. Через несколько секунд после очередного тяжелого вздоха, Петя уткнулся лбом в мою макушку и тихо спросил. — Хочешь, чтобы я пиздел тебе во имя любви?

— Немного приукрасил, — буркнула я, похоже, пытаясь протереть губкой дыру в тарелке.

— Ну, вот такой я человек. Не умею я врать и не буду. Тем более тебе.

— Не врать, а приукрасить.

— Хочешь жить с пиздоболом? — спросил Петя и запустил кончики пальцев под мою майку. Нежно погладил кожу живота и спустился поцелуями от макушки к плечу.

— Я уже ничего не хочу, — дёрнула я нервно плечами. Но не сильно. Сложно продолжать злиться, когда от его ласк начинаешь испытывать совсем другие чувства и эмоции.

Конечно, он прав. Кто захочет жить со лжецом? А правда — это такая стерва, которая в подружки никому не набивается. И где-то в глубине души мне приятно, что Петю отлично знаком с этой стервой.

— Обиделась?

— Не трогай меня… здесь. Тут трогай, — улыбнулась я, сместив его ладонь на грудь и, выключив воду, позволила себе растаять в его руках.

— Не занимайся готовкой, Вась. Твоё дело — красиво рисовать в шпагате, а пожрать нам я и сам могу приготовить. Договорились? — потёрся он бородой о моё плечо.

— Ладно, — согласилась я и повернулась к Пете. Ну, как можно не согласиться с таким грозным лесорубом, который так мило смотрит из-под рыжеватых ресниц? — Тогда готовь. Потому что я голодная.

— Сейчас… Через полчаса. Может, час, — сказал Петя и, наклонившись, закинул меня на своё плечо. Покусывая задницу, поднялся со мной наверх и занёс в мою комнату.

Поставил на ноги у постели и, обхватив ладонями моё лицо, прильнул к губам своими. Опустил руки и стянул с меня майку, швырнув её куда-то в сторону. Я помогла ему снять с меня шорты и трусы и, вышагнув из них, пнула в сторону майки.

Петя повернул меня к себе спиной и распустил косу, рассыпав волосы по моим плечам. Сгрёб несколько прядей, намотал на кулак и, потянув назад, заставил меня впечататься спиной в его горячий торс.

— Тебе нравятся мои волосы? — шепнула я.

— Они охуительны, — выдохнул Петя, а затем шумно вдохнул запах моих волос.

Я услышала, как на пол упало его полотенце, почувствовала широкую ладонь на своём животе и испустила тихий стон, когда Петя зубами впился в шею и языком собрал свою грубость, повторяя это снова и снова, пока его руки блуждали по моему телу, словно запоминая его наощупь, как делала с Петей я.

Петя мягко подтолкнул меня к постели. Не сразу, но я поняла, что он хочет, чтобы я ждала его на четвереньках, оттопырив для него задницу.

Тяжело дыша в предвкушении, я слышала, как он разорвал упаковку презерватива и на несколько секунд стало тихо. Опустившись грудью на постель, я с нетерпением ждала, когда он уже подойдёт и окажется во мне, но ощутила, как его язык прошёлся между половыми губами.

— О, Боже! — вцепилась я в одеяло, едва не кончив от абсолютно новых для себя ощущений: мне было одновременно стыдно и очень хорошо.

Я была близка к кульминации, но Петя отстранился, медленно намотал мои волосы на кулак, вынудив снова встать на четвереньки и прогнуться в спине, чтобы с наслаждением ощутить, как он плавно заполнил меня собой до упора.

Поели мы только ближе к ночи. И это было очень вкусно, хоть и совершенно неполезно.

А сейчас, когда на часах было уже почти пять утра и к окну моей комнаты тихо подкрадывался рассвет, Петя спал, крепко обняв меня во сне. Мне же казалось, что за три часа сна я выспалась.

Поэтому, аккуратно выбравшись из Петиных объятий, я завернулась в плед и на цыпочках вышла на балкон.

Звёзд уже не было видно, да и луна уже светила не так ярко, как ночью, потому что на пятки ей уже наступало солнце, подглядывающее из-за горизонта на пробуждающуюся ото сна природу.

Прикрыв глаза, я вдохнула полной грудью аромат чистой почти дикой природы и вздрогнула, ощутив на себе кольцо сильных руках.

— Я храпел? — спросил Петя тихо, покачиваясь вместе со мной.

— Нет. Просто я выспалась.

— Сегодня снег пойдёт — Вася в пять утра выспалась.

— А ты иди ещё поспи, чтобы точно снег в конце июля выпал.

— Если я ещё посплю, то у нас всю область снегом занесет. Слышишь?

— Что?

— Дойка загудела, — произнес Петя. — Мои бабоньки уже в работе, а я до сих пор с голой писькой на балконе стою.

Прислушавшись, я и правда услышала гул с той стороны, где находится ферма.

— Пора тоже собираться, — чмокнул он меня в макушку, а я высунула руку из-под пледа, завела её за спину и вцепилась пальцами в голую Петину ягодицу.

— Ты когда-нибудь отдыхаешь так, чтобы ничего не делать вообще? — спросила я, не собираясь его отпускать.

— Нет. Движение — жизнь, — поцеловал он меня снова в волосы и пошёл обратно в комнату.

Я за ним.

Внезапно, проходя мимо моего стола, на котором лежали листы с рисунками, Петя застопорился. Неуверенно вытянул один лист и повернул его к окну, чтобы лучше увидеть.

Сердце сжалось в груди. Случившееся с его дочкой глубоко меня ранило, и я, как обычно, не зная и не умея по-другому выплескивать свои эмоции, нарисовала портрет его дочери, видя, фактически, сквозь пелену слёз, как острие карандаша скользило по листу.

— Прости, — выронила я тихо. — Я не имела права…

— Я возьму себе? — спросил он.

— Конечно.

Петя ещё несколько секунд разглядывал рисунок, а затем подошёл ко мне, положил ладонь на мой затылок и, притянув меня к себе, нежно поцеловал в губы.

— Спускайся, я пока поставлю чайник, — произнёс он хрипло.

— Я щас сдохну.

— Ты всего час лежишь и ничего не делаешь. И ты обещал побыть сегодня моим натурщиком и ничего целый день не делать, как в настоящий выходной.

— Если суть выходного дня заключается в том, чтобы на весь день стать паралитиком, то я не устал.

— А я говорю, лежи и не двигайся, — пришлось грозно посмотреть на взрослого капризулю. — Я пишу твой портрет, невежда.

— Чумазая, — подразнил меня Петя в очередной раз напомнив, что я, как обычно, случайно замазала свои щеки и нос и краской.

— Молчи, говорю, — протянула я менторским тоном, нанося мазки на холст. — И смотри на меня.

— Бляяя… — вздохнул Петя и снова перевёл на меня взгляд.

— Нормально смотри. Как в спальне смотришь.

— Если я так посмотрю, то вместо кисточки тебе придётся держать кое-что другое.

— Петя, — прорычала я с угрозой, и он, слегка закатив глаза, сосредоточил на мне взгляд.

За окном барабанил дождь, Петя лежал на диване в гостиной, а я на полу с холстом и красками. В шпагате. Удобно мне так. Ничего не могу с этим поделать.

— Чумазик, — шепнул Петя, дразняще.

Подняв на него взгляд, увидела, как его глаза мне улыбались.

— А ты никогда не думал о том, чтобы сбрить бороду? — задалась я вдруг вопросом.

— Нет. Моя борода — это моё продолжение. Как у тебя сиськи. Да и без бороды я выгляжу как пиздюк какой-то. Ещё эти глазки голубые, манящие…

— Ну, красивый же, — распылалась я в улыбке, представляя его без бороды. — Даже ради меня не сбреешь?

— А ты мне оставишь место на двери, когда наш Титаник будет тонуть? — спросил вдруг Петя.

— Если мы с тобой заберемся на одну дверь, то мы гарантировано оба пойдём на дно. Ты же вон какой здоровый. А в «Титанике» Джек был мелким, как ты говоришь, пиздюком.

— Дай мне хоть карандаш какой-нибудь, — явно мучаясь от безделья, Петя вытянул чистый лист бумаги из стопки, что я положила рядом с ним на журнальный столик, и поймал карандаш, брошенный мной.

Угрюмо сведя брови, начал что-то выводить карандашом на листе. Иногда серьёзно и сосредоточенно поглядывал на меня, а затем снова сосредотачивался на своём листе.

— Всё. Готово, — сказал он через несколько минут. — Зацени. И всего за три минуты. Учись, студент.

Петя повернул ко мне листок своим рисунком, а я закатилась от смеха, увидев, насколько карикатурно он меня изобразил. Как ребенок рисует человечка, так и Петя нарисовал меня. Единственное отличие от палка-палка-огуречик — это огромные кружочки на месте груди и ноги в шпагате. Ну, и косичка, конечно, только вертикально стоящая, будто воткнута в мою голову извне.

— У тебя там что?

— У меня… — пришлось поднять картину и показать Пете. — «Стрижка только началась».

— Ёб твою мать, — вздохнул Петя сокрушенно, а затем резко сел. — Я больше не могу бездействовать и просто смотреть на целый час нетронутые мной сиськи, — сказал он и решительно встал с дивана, направляясь ко мне.

— Петя! — взвизгнула я, старательно делая вид, что совсем не рада тому, что он соскреб меня с пола, подхватил на руки и понёс в мою комнату.

— Знаешь, что я заметила? — спросила я тихо, когда мы обнаженные и уставшие лежали в моей постели и смотрели на сгущающуюся за окном ночь.

— Что я охуительный? Знаю, — расслабленно произнес Петя и потёрся носом за ухом.

— Это тоже, конечно. Но ещё я заметила, что рядом с тобой я чувствую себя увереннее. Даже взрослее, как-то. Будто всё могу и всё умею.

— Это ты, Вася, не со мной себя так чувствуешь, а без родаков, рядом с которыми не напрягалась в принятии решений. Там ты играла во взрослую, топая ножкой и истеря о том, что знаешь, чего хочешь. А здесь тебе опереться не на кого, вот ты и начала соображать, что ответственность за всё только на тебе. Поздравляю, ты встала взрослой. Всего-то месяц пиздов понадобился. И ты, конечно, нажаловалась мне тут на своего батю выше горы, но ты на него похожа: такая же упёртая и берущаяся за любую работу, как он в молодости.

— Кстати… — я развернулась в Петиных объятиях, вытянула руки из-под одеяла и обхватила его лицо ладонями. — …Я завтра уезжаю обратно к родителям, а мы ещё даже не обсудили, как наши отношения будут развиваться дальше. Ты ко мне будешь ездить или я к тебе? Или по очереди? По выходным или…

— Вася, — Петя обхватил мои запястья пальцами и стал неожиданно серьёзным. Отвёл от меня взгляд, и в груди моей собралась звенящая тревога. — Я хотел поговорить об этом завтра, но, видимо, придётся сегодня. В общем, Вася, тебе нужно учиться. Да, я, старый хрен, должен был об этом помнить до того, как залезть к тебе в трусы, но… Слушай, — теперь он посмотрел мне в глаза прямо и серьёзно. — Я думал об этом, но херня получится с этими командировками и поездками к тебе, ко мне. Меня уже отсюда не выкорчуешь, у меня здесь дом, хозяйство, работа. Я не смогу скакать козликом по городам. А ты, наверняка, начнёшь сбегать из города ко мне, забьёшь на учёбу и пустишь всё по пизде. И не факт, что в итоге у нас что-то с тобой получится.

— И что ты хочешь этим сказать? — одёрнула я руки от бородатого лица, вырвала запястья из его мягкого захвата и, отодвинувшись, спрятала грудь под одеялом. — Типа, это всё? Ты десять дней потрахался впрок, как кролик, и теперь тебе больше ничего не нужно? Я была удобной, пока была под рукой?

— Не выворачивай мои слова, — сухо бросил Петя и сел в постели. — Ты отучишься, а дальше, если захочешь, мы продолжим то, что начали.

— Но мне ещё два года учиться…

— Я никуда не тороплюсь. Ты и через два года найдёшь меня в этом доме в любой удобный для себя день. Двери для тебя всегда будут открыты.

Горло сдавило болезненным спазмом.

Он правда готов так легко меня отпустить, будто я ничего для него не значу? И он правда уверен, что через два года я захочу вернуться к подобному ко мне отношению.

— Мне пойти на хуй? — спросил Петя, похоже, поняв, что сама я слов не нахожу.

— Да, — бросила я нарочито безразлично и отвернулась к окну.

Дождалась, когда дверь в мою комнату за Петей закроется, и только после этого позволила себе расплакаться.

Утром, как и обещал, папа отправил за мной машину с водителем.

Петя, ходящий за мной тенью всё утро, но не услышавший от меня ни слова, помог водителю загрузить мои вещи в багажник. Рисунки и Беляша я взяла с собой в салон машины.

— Вася, — сдавленно позвал меня Петя и мягко поймал за локоть. Лбом уткнулся в мой висок и прикрыв глаза, глубоко вдохнул.

Хотелось наплевать на гордость, забыть всё, что он сказал мне ночью, и просто броситься ему на шею, чтобы крепко обнять.

Но я не позволила себе поддаться этой слабости.

Сжав челюсти, я вырвала локоть из его мягкого захвата и отстранилась. Запретив себе оборачиваться, чтобы посмотреть напоследок на Петю, я села в машину. Молча дождалась, когда водитель перекинется парой фраз с Петей и сядет за руль.

— Едем? — бросил мужчина, посмотрев на меня в зеркало заднего вида.

— Едем, — ответила я едва слышно.

Машина тронулась с места, мы доехали до поворота и, не выдержав, я, всё же, обернулась, увидев на дороге Петю, спрятавшего руки в карманы джинсов, и сидящую у его ноги Найду. Они смотрели вслед удаляющейся машине, а я почувствовала себя так, будто бросаю их здесь на произвол судьбы. Постепенно их силуэты скрылись за облаком пыли, а затем и вовсе исчезли, когда машины заехала за поворот.

Беляш тихо заскулил в моих руках. На секунду я решила, что это я скулю.

— Всё, Беляш. Кончились каникулы. Едем домой, — произнесла я тихо, спрятав слёзы в короткой шёрстке своего любимца.

Сжимая в руке вилку, едва сдерживая себя от того, чтобы не воткнуть её папе в глаз.

С момента моего возвращения домой папа уже четыре дня ходил из комнаты в комнату как царь, который смог перевоспитать своё никчемное чадо. Если бы у него было на это время, то он, наверняка, открыл бы курсы, чтобы научить своих друзей тому, как нужно скидывать своего ребенка на более разумного и терпеливого человека. Возможно, сегодня он этим как раз и решил заняться. Не зря же к нам пришли родители парня, бьющего привязанных лошадей. Сам парень, кстати, тоже здесь же. Смотрел на меня исподлобья заплывшими с похмелья глазами и допивал второй графин воды, пока наши отцы оживленно о чем-то беседовали, а мамы улыбались друг другу пластиковыми улыбками, делая вид, что они друг другу нравятся.

Я всё это время гоняла по тарелке зеленый горошек и просто ждала, когда этот вечер закончится и я смогу поговорить с папой об очень важном деле. Для меня — важном, а для папы моё заявление, скорее всего станет поводом увезти меня в ещё более глухую тайгу.

Но я должна хотя бы попытаться.

— Никита, кхм, — папа отёр губы салфеткой, хитро переглянулся с отцом Никиты и оба коротким кивком пришли к какому-то общему решению. — Завтра мы с твоим отцом уезжаем, не мог бы ты занять на весь день Василису, чтобы ей не было скучно?

От подобного заявления мои брови едва не улетели в потолок. Рука с зажатой вилкой замерла, а я подняла взгляд на папу, надеясь на то, что мне всё это послышалось. Папа не может заниматься таким грязным делом. Он же мой папа. Человек, который когда-то целовал мне пяточки, не может просто так взять и без зазрения совести подложить меня под кого-либо.

Мама, кажется, тоже потеряла дар речи, посмотрев сначала со страхом на меня, а потом со злостью на папу.

— Без проблем, — выронил Никита небрежно и снова присосался к стакану с водой. Ему, похоже, вообще было плевать с кем, когда и сколько.

Не хочу это признавать, но Пётр оказался прав насчёт того, что папа продумал, вообще, всё. Даже эту «случку».

— Папа, — обратилась я к нему с легкой улыбкой. — Можно тебя на минуточку?

Когда, если не сейчас? Нужно только не испугаться и не отступить.

Мама с нескрываемым волнением посмотрела на меня, выходящую из-за стола, а затем и на папу, который, явно скрывая раздражение, пошёл за мной.

— Мы сейчас вернёмся, — бросил он гостям фальшивую улыбку и последовал за мной из столовой на улицу, взглядом предупреждая, чтобы не вздумала взбрыкнуть.

Только не кричать, не дёргаться, не поддаваться желанию поистерить. Всего месяц жизни с Петей и одна случайная осечка научили меня следить за словами. А сам Петя научил меня, что с мужчинами нужно быть хитрее, даже если это твой папа.

Боже, я его ненавижу, но ничего не могу поделать с тем, что он прав. Пусть и в своей грубой прямолинейной манере, но Петя прав во всём.

Мы с папой молча вышли на улицу, на крыльцо нашего дома.

Вечерняя августовская прохлада коснулась кожи и пустила по ней мурашки. Папа слегка поёжился, но не прекратил сурово на меня смотреть и ждать, когда я «разрожусь» тем, ради чего его сюда вызвала.

— Говори, — потребовал, всё же, не выдержав.

На этот его тон я по привычке приготовилась выпустить когти и обороняться ими до последнего. Но тут же вспомнила Петины слова и заставила себя стать девочкой и просто дочкой, а не колючкой.

— Папа, — выронила я тихо, но уверенно. Папину теплую ладонь взяла в свои чуть прохладные от волнения и увидела, как он растерялся, явно не ожидав от меня подобного. — Я хотела бы поговорить с тобой о кое-чем очень важном. Для меня важном.

— Ну… говори, — нахмурился папа, но голос его стал значительно мягче. Он как-то, наверное, машинально взял мои ладони в свои руки и нежно сжал. — Руки-то что такие холодные? Замёрзла?

— Нет… Немного. Но я не об этом…

— Сейчас скажу, чтобы принесли тебе плед или кофту, — тут же включил хоть и строгую, но заботу, папа.

Надо же, работает!

Чтоб у Пети борода отвалилась. Нострадамус чёртов!

— Не нужно, пап. Мне уже гораздо теплее, — улыбнулась я и опустила взгляд на наши руки.

— Ну? Так о чем ты хотела поговорить? — спросил папа, не собираясь отпускать моих рук.

— Пообещай, что не будешь ругаться.

— Вася, — протянул папа угрожающе.

— Я хочу снять квартиру и пожить отдельно, — выпалила я и тут же почувствовала, как папа собрался выпустить мои руки, но я успела его удержать. — Папа, послушай меня, пожалуйста! Хотя бы раз.

Папа сжал челюсти, тяжело и шумно вздохнул, посмотрев прямо перед собой над моей головой, а потом, всё же, соизволил вернуть внимание к моей персоне.

— Ну? — выронил он снисходительно, но греть мои руки в своих не перестал.

Это ведь хороший знак, да?

— Мне уже двадцать лет, пап. Я хочу попробовать стать самостоятельной. Ты и мама не навсегда ведь со мной, верно? А как я потом буду жить без вас, если ничему так и не научилась сама? Я знаю, пап, тебя это злит, но можно я хотя бы попробую побыть самостоятельной? Месяца три, например, для начала?

Папа снова сжал челюсти, тяжело вздохнул, опустил взгляд на наши руки, а затем снова заглянул мне в глаза.

— Три месяца? — спросил он строго, словно ожидая, что, услышав из его уст этот срок, я испугаюсь.

— Да, папа. Для начала три месяца… А давай заключим пари! — осенило меня. Ведь папа любит поспорить. — Если за эти три месяца я хоть раз обращусь к тебе или маме за помощью, даже по пустяку, то я сразу возвращаюсь домой. Согласен?

Я умоляюще смотрела папе в глаза и ждала его вердикта.

— Три месяца? — повторил он мягче и чуть сощурил глаза, словно что-то просчитывая в своей голове. — Ты же и недели не выдержишь без моей или маминой помощи.

— Спорим? — высвободив ладони из папиных рук, я протянула ему правую ладонь и спокойно продиктовала условия. — Если за три месяца я попрошу у тебя или у мамы хоть копейку или хоть какую-то помощь, то сразу возвращаюсь домой и о самостоятельности больше даже не заикаюсь. Договорились?

— Вася, — качнул папа предупреждающе головой. — Кто так ведет переговоры? Саму себя же подставляешь, — в его голубых глазах блеснул азарт, который он пытался замаскировать под строгостью.

— Ну, так что? Спорим? Или ты боишься проиграть?

— Ну, давай поспорим, — хитро ухмыльнулся папа и пожал мою руку.

Я едва не взвизгнула от понимания того, что у меня только что получилось.

Я впервые смогла договориться о чем-то с папой? Серьёзно? Я сама?

— Но эти три месяца я буду приезжать без предупреждения в любой момент и смотреть, как ты там живёшь, — строго добавил папа.

Ну, конечно. Как он не оставит за собой хоть какую-то нитку контроля надо мной?

— Хорошо, — согласилась я и бросилась папе на шею, крепко его обняв. Я уже и забыла, когда последний раз так его обнимала. Наверное, когда мне лет девять было. А потом мы с ним только спорили и ругались, будто специально установив между нами обоюдную дистанцию. — Кстати, пап, прости, что перестала тебе об этом говорить, но я тебя очень сильно люблю. Правда. Честно-честно.

— Точно с ума сошла у меня дочка, — выдохнул папа со смешком, но тоже крепко обнял меня в ответ и погладил по волосам. Точно как в детстве. — Ладно, — мягко отпустил меня папа, пропустив волосы между пальцами. — Пора вернуться к гостям. А-то мама там одна.

Чуть прочистив горло, он отстранился от меня и, почему-то, перестал смотреть в глаза. Молча сжал переносицу кончиками пальцев и кивнул на входную дверь.

— И можно ещё кое-что сказать, папа?

— Так я и думал, — вздохнул он нервно.

— Нет-нет. Я ни о чём не хочу тебя просить, но просто хочу сказать, что ты хочешь отправить меня на свидание с человеком, который две недели назад привязал лошадь к забору, чтобы её было удобнее бить.

— Никитка?! — нахмурился папа, не веря своим ушам.

Конечно! Ведь мама этого Никиты полвечера нахваливала, как её сыночек прекрасно умеет скакать на любой лошади и, вообще, любит всех животных.

— Угу, — кивнула я, поджав губы. — И я, конечно, ни на что не намекаю, папа, но представь, что на месте лошади однажды могу оказаться я, если вдруг случится то, что вы с его отцом задумали для нас.

— Блядь! — коротко и тихо выругался папа, устало прикрыв глаза и потерев кончиками пальцев лоб. — Подскажи-ка мне, дочка, как интеллигентно послать гостей на хуй?

— Уже поздно, спасибо, что пришли.

Ну, и нахрена я так рано вернулся домой? Что бы что? Попсиховать, но теперь наедине с собой?

Отличный план, Петька. Просто охуительный!

Устроившись за кухонным столом с ноутбуком, смотрел документы и электронную почту, пытаясь вникнуть хоть во что-нибудь. Но хрен там плавал. Черные буквы на белом фоне не желали обретать хоть какой-то смысл. А взгляд мой то и дело возвращался на лестницу, будто я ждал, что сейчас появятся голые ступни, ко мне спуститься Вася и, обняв меня сзади, даст хоть какой-то смысл моему нынешнему существованию.

Не спустится, не позвонит и даже на хуй не пошлёт — уж больно воспитанная. Испортить я её, конечно, испортил, но вряд ли настолько, чтобы она бросалась подобными словами, как дротиками.

Психанув, захлопнул ноутбук, оттолкнулся от стола и встал со стула, начав метаться по кухне. Запустил пальцы в волосы, прочесал бороду и снова покосился наверх.

В Васиной комнате осталось полно её вещей в виде цветных подушечек, пледов, на балконе так и остались стоять плетенные кресла, на одном из которых я сидел каждую ночь и косился на последнее, как сейчас на второй этаж.

— В пизду всё! — рыкнул я и уверенно пошёл на второй этаж. Рванул в душ, где провел времени больше обычного. Влетел в свою комнату, выхватил вещи, переоделся и, прихватив ключи от машины и дома спустился вниз.

— А вы… нифига себе! — округлились глаза Банзая, который только-только вошёл в дом и увидел меня.

— Остаёшься за старшего, — вложил я ему в руки ключи от дома. — Вернусь и не досчитаюсь кур, яйца нести мне будешь ты.

— А вы за Васей, да?

— А ты вопросов тупых не задавай, — я строго посмотрел на парня, окинул взглядом дом и вышел.

Не помню, как долетел до города, но было это очень быстро. Единственное отклонение от намеченного маршрута — цветочный магазин.

И вот, стою я, долбоёб, у кованых ворот, мну в руках букет и не знаю, что делать дальше.

Сжав яйца покрепче, позвонил в звонок. Через минуту ворота мне открыла охрана и провела в холл особняка, где я почувствовал себя мальчишкой, который пришёл к родителям девочки, чтобы отпросить её у них погулять.

Со второго этажа ко мне спустился Андрюха, который, вскинув брови, явно удивился моему визиту.

— Здорова, Петь, — пожал он мою руку и, привычно приобняв, похлопал по спине. — А ты чего здесь? Что-то случилось? Решил, всё-таки, взять деньги?

— Насчёт денег — я тебе уже сказал, куда ты их можешь себе засунуть, — выронил я сухо и получил столь же сухую усмешку от Андрюхе, который косился на букет в моих руках. — Я к Василисе. Она дома?

С каждой секундой, глядя то на меня, то на букет в моей руке, Андрюха становился всё пасмурнее.

— Ты, чё, сука…? Ты мою дочку…?!

Уклоняться я не собирался, но получить по харе кулаком, хоть и заслуженно, было не очень. На несколько секунд я был дезориентирован, а половину лица пронзило тупой болью.

— Ёбнешь второй раз, и я отвечу, — произнес я сдержанно, видя, как Андрюха повторно занёс руку для ещё одного удара. Но, услышав мои слова, сдержался, но сделал вид, что не ударил меня только потому, что спустилась его жена.

— Что здесь происходит? — спросила она взволнованно.

— Ты, посмотри на него! Жених, блядь! — указал на меня Андрюха. Начал ходить из стороны в сторону и демонстративно хвататься за сердце. — Мы ему дочку на перевоспитание отправили, а он её научил… как ебаться надо! Где мои капли?!

— Сейчас, — спохватилась Катя и рванула обратно наверх, откуда пришла со стаканом воду, капая на ходу в него что-то из маленького фанфурика.

— Нахуя мне это?! Коньяк мне накапай! — рявкнул Андрюха и снова подошёл ко мне, ткнув указательным пальцем в грудь. — Ты… Ты… Она же ещё ребёнок!

— Ты недооцениваешь свою дочь, — ответил я сдержанно. — Где Василиса?

— Она съехала на съёмную квартиру, — сказала Катя, которая оказалась самой спокойной из всех нас.

— Катя, блядь! — крикнул Андрюха, расплескав коньяк из стакана. — Ты ему ещё адрес дай!

— И дам! — повысила Катя голос. — Нашей Васе уже двадцать лет. Вспомни, что ты со мной делал, когда мне было двадцать. Что-то ты меня тогда ребенком не считал, Андрюш. И дай ты уже нашей дочке подышать свободно…

— Катя!

— …А не дашь, я тоже сниму квартиру и буду жить отдельно от тебя. Мне тоже, знаешь ли, надоело жить под твоим контролем. Шагу лишнего не сделай.

— Да вы ёбнулись, что ли, все?! Она ему в дочки годится! — Андрюха явно не понимал, что происходит, но ему не оставалось ничего, кроме того, чтобы беспомощно хлопать глазами, глядя на то, как Катя писала новый Васин адрес на клочке бумаги.

— А я сразу поняла, что между вами что-то было и есть, — сказала Катя, вкладывая мне в ладонь записку с адресом. — Но, похоже, ты её чем-то обидел, Петь?

— Дурак старый потому что, — улыбнулся и невесело.

— Ну, ты уж постарайся как-то это исправить. Два старых дурака в одной семье — это уже перебор, — намекнула Катя на Андрюху, который уже осушил стакан и присосался к бутылке.

— Постараюсь.

Этот папа, блин…

Думает, что я не пойму, что он специально что-то повредил мне в кране в ванной. До его прихода он не капал. Но, стоило папе побывать в ванной за закрытой дверью, как у меня что-то случилось с краном.

Наверное, папе обидно, что я, действительно, не прошу у него никакой помощи: ни гвоздь забить, ни розетку прикрутить. Вот и решил хоть так выкрутиться. Даже сам помощь предложил с хитрой улыбочкой, будто я не пойму его замысел.

Ну, уж нет. За неделю я не сломаюсь. Я нацелилась на три месяца и даже больше. К тому же, я еще продолжаю его готовить к тому, что скоро сообщу ещё одну неприятную для него новость о том, что я перевожусь с бухгалтера на психолога. Я уже обсудила это с приемной комиссией и руководством вуза, которые согласны принять меня сразу на второй курс, если я сдам несколько экзаменов.

А после получения диплома психолога я очень сильно хочу поступить на курсы по иппо- и арт-терапии.

Подержать папу за руку и обнять его будет недостаточно для того, чтобы он принял новую для себя информацию. Тут нужно придумать что-то гораздо сложнее и серьёзнее. А ещё нужно найти какую-то работу помимо рисунков, потому что за учёбу мне наверняка придётся платить самой, и это значит, что заочное обучение для меня самое оптимальное.

Но для начала нужно разобрать оставшиеся вещи, а точнее — рисунки, которые я откладывала, делая вид, что в съёмной однушке им места нет.

В тубусе были собраны рисунки, на которых был изображен только Петя. По частям. То плечо, то спина, то лицо, то руки. Очень много рисунков с его руками. Кажется, его руки — мой фетиш. Я знаю расположение всех светлых полосок-шрамов на его пальцах. Знаю, как выглядит паутина вен, оплетающих его руки. Знаю, что грубые с виду руки могут подарить очень много нежности и чувственности.

От воспоминаний по телу бегут мурашки, а я вновь понимаю, что тоскую по этому неотесанному мужлану и матершиннику. Даже Беляш, лежащий в своей лежанке, кажется, тоскует по нему, периодически тяжело вздыхая.

— Тебе тоже не хватает пиздов, да? — почесала я Беляша за ухом и вытянула из тубуса Петин портрет. Я нарисовала его ночью, подсвечивая себе фонариком телефона. Мне просто жизненно необходимо было изобразить Петины глаза, щурящиеся от яркого солнца, пока он смотрел вдаль со своего балкона и о чем-то думал.

Разве законно быть таким грубым и чутким одновременно?

Словно глядя ему в глаза, я зависла и пришла к неожиданному для себя выводу: а по какому праву Петя за нас двоих решил, как наши отношения будут складываться дальше? И кто, вообще, ему разрешил решать за меня?

Я сама решаю, с кем и как мне быть. А уж он пусть думает, что ему с этим делать.

Нашёлся, блин, решала…

— Беляш, собирайся, мы едем в деревню, — бросила я решительно и вынула из шкафа чемодан, в который скинула немного своих вещей. На полмесяца, до сентября, должно хватить.

Но сначала нужно вызвать сантехника, который починит мне кран, чтобы я не затопила соседей, пока меня не будет.

Открыв ноутбук, я начала лазить по сайтам с интригующими обещания рукастого мужа на час.

Эх, наивные. Любой мужчина не будет даже вполовину таким рукастым как Петя. Уж я-то знаю, о чём говорю.

По отзывам нашла сантехника, у которого не воняли ноги, не торчала «копилка» и чинил он краны, что надо. Набрала его номер и вздрогнула, услышав звонок в дверь.

Так быстро? У этого сантехника еще и с телепатией всё отлично?

Оправив короткий топ, я подошла к двери и, открыв её, застыла, уронив челюсть на пол.

— Ты, чё, блядь, наделала, Васька?! — взбешенно смотрел на меня Петя, сжимая в руке букет.

Он явно не ожидал увидеть у меня каре вместо косы, а я ровно так же не ожидала увидеть его девственно чистое лицо без единого намёка на бороду.

Он побрился? Ради меня? И рубашку надел? Вау!

— А что, Педро Залупин… — спросила я, посмотрев на запястье с несуществующими часами, и незаметно ногой отталкивала чемодан подальше. — …два года смогли уместиться в две недели? Надо же! Чудеса какие!

— Волосы где, я спрашиваю? — Петя беспардонно вошёл в мою съемную квартиру, бегло огляделся и, положив букет на ближайший комод, вновь требовательно посмотрел на меня. Поднял руку и коснулся кончиков коротких волос. — И что я теперь на кулак наматывать буду?

— Не знаю. Сопли? — спросила я, не в силах не улыбаться. Он приехал. Сам! — И что тебе нужно? А что у тебя с глазом? С кем-то подрался?

— Твой батя мне твой новый адрес набил.

— Тебя ударил мой папа?! — по спине прокатилась холодная волна. — Что ты ему сказал?

— Он сам всё прекрасно понял, — бросил Петя и подошёл ко мне ближе. — А вот нахуя ты волосы отрезала — вот это я не понимаю.

— Назло тебе, — призналась я честно, стараясь не смотреть на его губы и не обращать внимание на аромат его парфюма, которым заполнило всю квартиру. — Знала, что тебе не понравится.

Криво ухмыльнувшись, Петя подошёл ко мне вплотную, обнял за талию и прижал к себе.

Я его обнимать не спешила, но мелко дрожала каждой клеточкой тела, наслаждаясь его согревающей близостью.

Петя подался ко мне. Не встретив большого сопротивления, прижался носом к шее и шумно вдохнул мой запах, проложив дорожку из лёгких прикосновений губ до уха.

— И что делать будем, Васька? М? — посмотрел он будто опьяненно в мои глаза.

— Что ты обычно в таких случаях делаешь? — спросила я, обхватив руками его шею. — Пиздов мне даёшь, кажется?

— Ты ж не берёшь.

— Ну, может, разочек возьму. В виде исключения, — произнесла я кокетливо и прикусила нижнюю губу, чтобы скрыть широту улыбки, расползающейся по моему лицу от взгляда на очень счастливого Петю.

— Испортил я тебя, Васька. Ох, испортил, — качнул Петя головой и впечатался в мои губы, подняв над землей во всех смыслах.

— Иди сюда, ездюк. В коне уже вмятина, — хохотнул Петя, снимая нашего сына с Лексуса.

— Мама, я сам умею! — Гордей не боялся ни одно животное, которое было у нас. Он с ними вырос и воспринимал как свою семью, пока я боялась каждого неровного взгляда в его сторону даже от курицы.

Но мой богатырь, который рос копией своего отца, мог спокойно схватить курицу за шею и объявить ей о том, что она теперь будет жить с ним.

— Взрослый уже совсем. Большой мальчишка мой, — произнесла я нежно и потрепала Гордея по рыжим коротким волосам.

Петя, вставший рядом, обнял меня за талию и по-хозяйски притянул к себе, невесомо чмокнув в висок.

Как вспомню, как защищала диплом, а Петя и папа по очереди кружили с коляской, в которой спал Гордей, вокруг университета, ожидая хороших новостей, так самой не верится, что это было уже целых четыре года назад. По ощущениям, будто только вчера мой муж и папа, как два деда спорили о том, должна ли быть на голове Гордея панамка или нет.

— Едут, — тихо выронил Петя и пошёл встречать моих родителей и семьи своих брата и сестры.

Целая толпа взрослых и не меньшая толпа детей оккупируют наш дом на неделю.

Уже семь лет у нас существует традиция встречаться каждое лето в нашем с Петей доме и отлично проводить целую неделю каникул, собирая ягоды, грибы и ездя на рыбалку. Даже моя городская до костей мама прониклась рыбалкой, поймав однажды папу за задний карман штанов.

Вот и сегодня мы снова встретили гостей. Петя приготовил полюбившийся всем хлеб и шашлык, я нарубила салатов, а Гордей, конечно же, всё попробовал. А после заката мы кормим комаров в беседке, которую построили Петя и мой папа. Ох, сколько ворчания и матов было в процессе её постройки? Уши вянут до сих пор даже от одних воспоминаний.

— Давай завтра отдохнём ещё денёк? Терапию вместо меня проведут девчонки. Возьмут и моих ребят, — предложила я Пете, сидя у туалетного столика, пока он причесывал мои волосы, о чем-то размышляя. — А Банзар отлично справляется без нас с фермой и пилорамой.

— Конечно, справляется. С моими-то пиздюлями, — усмехнулся Петя и отложил расчёску, предпочтя теперь просто пропускать мои волосы между пальцами.

— И-и-и… — протянула я, пытаясь подобрать слова. — …И я хочу кое-что тебе сказать, Петь.

— Что ты беременна? Я знаю, — произнес Петя спокойно и начал плавно наматывать мои волосы на свой кулак.

— Откуда? — округлились мои глаза. — Я где-то оставила тест? Не должна была, вроде…

Петя мягко потянул меня за волосы назад, вынуждая открыть для него шею, к которой тут же нежно прильнул губами.

— Твои сиськи стали больше. Это не может не радовать. А, учитывая обстоятельства, это не может не радовать вдвойне, — тихо мурлыкал Петя, спуская с моих плеч тонкие бретельки ночной сорочки.

— А я заморачивалась с тем, чтобы метко пописать на тест. А, оказывается, всего-то нужно было дать тебе потрогать сиськи, — улыбнувшись, я закрыла глаза и растворилась в ласках мужа.