Я уже жалею о своем топоте, едва оказавшись на первом этаже — в магазине стало тихо, как только подписание завершилось. Посетители, неспешно изучающие полки, бросают на меня озадаченные взгляды. Я съеживаюсь и виновато улыбаюсь. Теперь, когда я внизу, даже не знаю, куда идти. Было бы неплохо вернуть багаж и найти обувь получше. Или хотя бы воссоединиться с саквояжем, где я оставила свой блокнот. У меня уже есть идея для новой записи.

«14 способов умереть в Фейрвивэе: издание “Высокомерный фейри-поэт”».

О, вот это было бы по-настоящему терапевтично.

Вспоминаю, что мистер Филлипс упоминал, что оставит мою сумку за стойкой, и направляюсь прямо к сильфе по имени Арвен. Она как раз оборачивает стопку книг в бумагу и перевязывает бечевкой, вероятно, для кого-то из клиентов. Я неловко улыбаюсь, подходя к стойке, не зная, как поприветствовать ее. Из тех ли она фейри, у кого нет фамилии? Нужно ли представиться официально?

Она избавляет меня от сомнений.

— Как прошло подписание, мисс Данфорт?

— Прекрасно, — отвечаю, поправляя очки больше от нервов, чем из-за нужды. — Спасибо большое за прием. «Полет фантазии» — замечательный книжный магазин.

Я замолкаю, прикусываю губу. Надо бы перекинуться еще парочкой вежливых формальностей, но я очень хочу вернуть свою сумку.

Следующий вопрос вырывается быстрее, чем я успеваю подумать:

— Вы случайно не видели саквояж за стойкой?

Ее голубые волосы продолжают развеваться от ветра, которого я не ощущаю. Мысленно записываю ее милую внешность, чтобы потом использовать для создания какого-то персонажа. Арвен качает головой:

— Мистер Филлипс отнес вашу сумку в подсобку, когда вернулся с багажом. Это за той дверью, справа от кафе.

Я оглядываю часть магазина с расставленными столиками и креслами. За одним из них сидит пушистый енот и читает книгу, попивая чай. В груди вспыхивает восторг. Еще один Неблагой фейри! За все подписание я видела только одного — медведя в цилиндре, пришедшего к мистеру Хейвуду.

Настроение тут же портится, как только я вспоминаю наше последнее взаимодействие с поэтом.

— Мне вас проводить? — спрашивает Арвен.

Она все еще завязывает упаковку, поэтому я качаю головой:

— Отсюда дверь хорошо видно. Спасибо.

Я направляюсь к задней части магазина, изо всех сил стараясь не глазеть на прелестного енота и, конечно, с треском проваливаюсь. Настолько увлечена, что чуть не врезаюсь в один из столов. На этот раз огибаю его осторожнее и подхожу к двери.

— У Эдвины вообще нет шансов против него, правда? — голос приглушен, но я узнаю ровный, сухой тон Дафны.

— Я бы не был так уверен, — отвечает мужской голос. Наверное, это мистер Филлипс. — Сегодня лишь ее первый день. Думаю, к ней придет больше народу, когда разнесется молва, что она все-таки участвует в туре.

Я расплываюсь в улыбке от его уверенности во мне. Тянусь к ручке, но замираю, когда Дафна снова начинает говорить:

— Но у него уже фора. Разве мистер Флетчер не принимает решение, основываясь на продажах во время тура? Так Сэнди из отдела маркетинга говорила.

— Так и есть, — подтверждает мистер Филлипс. — И, возможно, по итогам тура продажи у Хейвуда и правда окажутся выше, если судить по сегодняшнему дню. Но в этом решении есть и вторая сторона. Мистер Хейвуд может и не захотеть публиковать еще три сборника стихов. Ты же слышала, как он говорит о своем «великом, блистательном искусстве, которое невозможно принудить или приручить, а можно лишь станцевать с ним, как с ветер и травинкой»… или как он там выражается.

Я бы с удовольствием посмеялась над его тоном, если бы не терялась в догадках, о чем вообще речь. Какое еще решение должен принять мой издатель?

— А он ведь серьезно хочет публиковаться в «Флетчер-Уилсон», — говорит Дафна.

— Правда?

— Ты вообще хоть на что-то обращаешь внимание?

— Только когда приходится, — я слышу улыбку в его голосе. Потом голос становится серьезнее: — Может, мисс Данфорт и не хочет жить в Фейрвивэе.

Сердце подпрыгивает от упоминания моего имени, но я все больше не понимаю, что происходит.

— Ей придется сюда переехать? — спрашивает Дафна.

— Хотя бы на год. Это лучший способ использовать маркетинговый бюджет, который прилагается к контракту. Больше туров, больше мероприятий. К тому же мистер Флетчер хочет, чтобы следующие книги, если мы их издадим, были про современный Фейрвивэй — а значит, достоверными. Год наблюдений ей пошел бы на пользу.

— Согласна. Почему все персонажи в «Гувернантке и фейри» с клыками и пьют кровь? Мы действительно так выглядим в представлении жителей Бреттона?

Я сжимаюсь внутренне. Дафна права — это действительно неточность. Откуда мне было знать лучше?

— Ты разве не знала? — раздается у самого уха.

Я подпрыгиваю так резко, что душа почти покидает тело. Оборачиваюсь и нахожу за собой Уильяма Хейвуда. Загадка, как он подкрался так тихо.

— Что ты здесь делаешь? — яростно шиплю, толкая его за руку в сторону от двери. Я не хочу, чтобы Дафна и мистер Филлипс знали, что я подслушала.

— Ага. Значит, не знала, — он даже не пытается шептать.

— Не знала что? Что… фейри без клыков? Это был творческий ход, и я его не стыжусь…

— Контракт, — говорит он. И у меня перехватывает горло. — Одному из нас предложат редкий контракт, основываясь на результатах тура. Только одному.

Я хмурюсь:

— Этого не может быть. Мистер Флетчер сказал, что готов рассмотреть мои следующие книги, если они будут про фейри.

— Это не просто контракт. Это соглашение на три книги с большим авансом и масштабной рекламной кампанией на год вперед. Такого контракта еще не было, и, смею предположить, не будет, пока не проверят, насколько он эффективен. До твоего опоздания и возможного срыва тура он был твоим.

Я моргаю, желудок сжимается при мысли, что у меня почти было и что я, возможно, уже потеряла. Контракт на три книги. Маркетинг. «Флетчер-Уилсон» — главное издательство Фейрвивэя. Если они предлагают что-то столь исключительное, это действительно шанс, который выпадает раз в жизни. И, если верить услышанному, я могла бы жить здесь.

Я еще не думала, хочу ли остаться в Фейрвивэе, но учитывая, что дома меня мало что держит, я радуюсь этой возможности. К тому же мой аванс здесь в десять раз ценнее, чем в Бреттоне — проклятый курс. Я могла бы стать богатой!

И все же…

Контракт пока не у меня.

— Теперь я тоже в списке на рассмотрение, — говорит Хейвуд, озвучивая мою мысль. Подмигивает. — Надеюсь, ты не обидишься, когда я выиграю.

Возражения обжигают грудь, но я все еще в шоке. И слова выходят не такими острыми, как хотелось бы:

— Ты… ты не знаешь, что победишь.

— Еще как знаю. Мне это нужно. Я это получу.

— Так вот что ты имел в виду, говоря про конкуренцию? Ты с самого начала видел во мне соперника?

Он склоняет голову набок и смотрит на меня снисходительно:

— О, Эд, тебе придется продать куда больше книг, чтобы стать моей соперницей.

Прежде чем я успеваю что-либо ответить, он приподнимает палец, слегка тюкает меня по носу и неспешно удаляется.

Я сжимаю кулаки. Собираюсь рвануть за ним и высказать все, что думаю, как вдруг открывается дверь.

Мистер Филлипс замирает:

— А, вы здесь. Подписание уже закончилось?

Дафна выходит из подсобки:

— А ты вообще когда-нибудь смотришь на часы, или они у тебя просто для красоты?

Публицист усмехается, демонстрируя ямочку на щеке:

— Что ж. Как насчет выпить и поужинать за счет бюджета тура «Флетчер-Уилсон»?

«В бездне страсти — первый поцелуй,

Торг из лжи, вуали и маски.

Ее сердце — за шелк и парчу,

Мое — за вздохи, не ласки.»

Как, черт возьми, флирт с Эдвиной обернулся пари, по которому я должен переспать с кем-то, кроме нее? Она что, не поняла, что, когда я вызвал ее соблазнить кого-нибудь сегодня, я имел в виду себя? Я же дал ей такой прозрачный намек. Или нет?

Не то чтобы я хотел с ней спать. Конечно, нет. Она мне даже не нравится. Она — ходячее раздражение с отвратительным характером и мой прямой соперник в борьбе за контракт, который мне отчаянно нужен. Хотя... мне нравится ее общество. Особенно то, с каким азартом она меня ненавидит. Именно поэтому я и предложил ей попытаться соблазнить меня. Это было бы нечто, правда?

Но нет. Вместо того, чтобы прочитать подтекст моего явного флирта, она заглотила наживку, добавила в нее уголек, пламя и зашвырнула обратно в меня. И, разумеется, мне пришлось ответить тем же. Еще угля. Еще огня. И так по кругу.

Как это вообще вылилось в такое нелепое пари?

Я бросаю взгляд на свою милую идиотку-соперницу. Мы перебрались от столика к барной стойке. Она сидит на самом краю, уронив щеку на ладонь, очки сползли набок. Веки тяжелеют, и голова клонится.

Вот-вот уснет и в последний момент вздрагивает, пробуждаясь, бормоча что-то невнятное.

Приятно видеть, что «Облачный Пик» окончательно ее догнал. Так ей и надо — не послушала предупреждения. Я чуть было и сам не поверил, когда она сказала, что совершенно трезва: во время нашей пикировки она действительно была на удивление собрана. Но теперь ее мнимые остроумие и царственная уверенность рассыпались в сонную некомпетентность, — с людьми «Облачный Пик» всегда так и работает.

Я видел это своими глазами, когда сестра тайком попробовала его за моей спиной. Всю ночь писала, по ее словам, гениальную пьесу, а на следующий день блевала в три ручья. И, конечно, сценарий оказался полнейшей чушью. Эдвине я дал немного больше кредита доверия — ей ведь двадцать девять, в то время как моей сестре всего девятнадцать.

Эдвина снова клюет носом. Очки соскальзывают с ее лица на стойку. Когда она просыпается, она машинально тянется, чтобы поправить их на переносице, но, не нащупав, тычет себе в лоб. Хмурится, тычет снова, потом шарит рукой по стойке в поисках очков. Когда находит их и надевает, дьявольская ухмылка расползается у нее на лице, и мои губы в ответ тоже подрагивают.

Не потому, что она милая.

В этой дурацкой улыбке нет ничего милого. Ни в ее круглых румяных щеках.

Ни в том, как она заколола свои рыжие вихры, будто на одной стороне головы гнездо.

Ни в том, как болтает ногами, сидя на слишком высоком табурете, напевая себе под нос какую-то глупую мелодию…

— Уильям? — Арвен появляется перед моим взглядом, заграждая Эдвину своим прекрасным синим лицом.

Я трясу головой, осознавая, что это уже не первый раз, когда она называет мое имя. Хотя я сегодня изрядно принял, с момента заключения пари с Эдвиной не выпил ни капли. Весть о нашем споре разлетелась моментально, и к моей сопернице тут же слетелась стайка ухажеров. С Монти, порхающим по залу, как бабочка, кому-то нужно было остаться трезвым и присматривать за Эдвиной — вдруг она уйдет с одним из этих мужчин.

Ради саботажа, разумеется. Не ее защиты.

К счастью, действие напитка не заставило себя ждать, и она довольно быстро растеряла все свои ресурсы вместе с поклонниками. Ни один приличный человек не попытается затащить в постель пьяную, которая уже не в состоянии дать согласие.

Я заставляю себя сосредоточиться на Арвен:

— Прости, дорогая, о чем ты?

— Я спросила, правда ли, что ты не только поэт, но и театральный актер?

Я надеваю свою коронную улыбку. Уже немного поднадоевшую мне самому, если честно:

— Правда. Я сценический актер с университетских времен.

— А ты играл в чем-нибудь, что я могла бы видеть? — спрашивает Джолин.

Мне с трудом удается не нахмуриться на ее слова. Она буквально прицепилась ко мне с момента пари, и мне было бы куда спокойнее, если бы она осталась с Эдвиной и составила ей женскую компанию.

Конечно, тоже ради саботажа.

— Большие постановки — не мой стиль, — говорю я. Слова отдают горечью, потому что не до конца правдивы.

Чистокровные фейри вроде меня не могут лгать.

Разве что ты актер, играющий роль.

— Я предпочитаю камерные пьесы и художественные проекты, — говорит Уильям Хейвуд Поэт, в то время как Уильям Хейвуд Актер отдал бы все, чтобы попасть в грандиозную постановку.

— Я бы с удовольствием посмотрела камерную пьесу, — говорит Джолин, стреляя глазками из-под ресниц.

Арвен вклинивается между нами и крадет мое внимание:

— Уже почти полночь.

Я понимаю, к чему она клонит. Согласно условиям пари, до полуночи я должен предаться акту близости в собственной спальне. Арвен с Джолин уже устроили между собой собственное состязание, кто займет это место сегодня ночью.

Но ни одна из них не знает, что я вообще не собираюсь участвовать ни в чьей игре. Ни в их, ни в нашей с Эдвиной. Да, мы с ней закрепили пари устной договоренностью — для сделки с фейри этого вполне достаточно, — но к утру все это закончится. Глупышка проснется, вспомнит весь этот ужас, что она творила, и будет умолять меня расторгнуть сделку.

Просто. Почти готово.

А потом я просто вернусь к честной борьбе за контракт и обойду ее по продажам, опираясь на личные заслуги.

Мне, конечно, хочется победить — точнее, я в отчаянии, — но все же хотелось бы сохранить остатки достоинства.

— Я устала, — говорит Арвен, когда я не отвечаю. — Отдала бы все за тихое место, где можно посидеть.

Я слегка отклоняюсь в сторону, чтобы снова взглянуть на Эдвину. Она выглядит бодрой, но слегка, и болтает с кем-то, кого я не вижу. В следующий момент фигура — фейри-мужчина с гривой золотых волос и кошачьим носом — наклоняется и что-то шепчет ей на ухо.

Она смеется, потом визжит от неожиданности:

— У тебя есть хвоооооооост! — последнее слово растягивает чересчур долго и громко. Ее веки снова тяжелеют, и я успеваю заметить, как кончик загорелого хвоста с пушистой кисточкой щекочет ее щеку. Должно быть, он из фейри-львов в своей Благой форме. Она лениво хихикает, не открывая глаз:

— Я как раз пишу книгу про фейри с хвостом. Случайно ты не влюблен в хирурга?

— Я бы тоже с радостью посидела, — говорит Джолин, дергая меня за рукав.

— Вон там полно свободных мест у барной стойки, — резко отзываюсь я. Если бы она, черт подери, просто составила компанию Эдвине...

Выражение на лице Джолин тут же меняется, и я спохватываюсь. Черт. Вышел из образа и сорвался. Это совсем не то, что Уильям Хейвуд Поэт мог бы сказать симпатичной девушке, интересующейся его творчеством.

Я театрально вздыхаю и опускаю голову:

— Это были ее последние слова мне, — бормочу себе под нос.

— Чьи? — спрашивает Арвен. Она и Джолин переглядываются. — Ты про Джун⁶? Женщину, о которой твои стихи? Так вот о чем название книги? «Июньский портрет, запечатленный в покое». Такое красивое название.

Я поднимаю голову и, глядя в никуда, не отвечаю ни на один вопрос:

— Кто-то, кого я когда-то знал. Цветущий ад, это было так давно. Просто... хочу посидеть. Это она сказала мне тогда. А потом исчезла.

Джолин кладет ладонь мне на предплечье:

— Я не хотела ворошить болезненные воспоминания.

— Воспоминания как битое стекло, — говорю я. — Больны только те, к которым прикасаешься.

— Красиво, — вздыхает Арвен.

Я одариваю ее печальной улыбкой, а потом мой взгляд возвращается к Эдвине.

Но ее там нет.

Я нервно переминаюсь с ноги на ногу, вглядываясь поверх голов тех, кто стоит между мной и концом стойки. Но ее нигде не видно.

В груди что-то сжимается.

— Где Эдвина? — спрашиваю я, отчего девушки вздрагивают и оборачиваются.

Арвен склоняет голову:

— Она же только что была здесь…

Я стремительно бросаюсь к концу стойки. Ни Монти, ни Дафны — только незнакомцы. Вероятно, Монти вышел на улицу, чтобы затянуться своей сигариллой, а Дафна снова дремлет где-то под потолком.

— Женщина, что сидела здесь, где она? — спрашиваю я у тех, кто был ближе всего к Эдвине.

— Только что ушла, — пожимает плечами пожилая женщина с дыханием, пахнущим элем.

— Одна?

— Нет, с каким-то джентльменом….

Я бегу вглубь зала, туда, где находится лестница к спальням. Срочность толкает меня вперед, я перепрыгиваю через две ступени за раз. Можно было бы убедить себя, что все это ради саботажа, но дело не только в этом. Эдвина сейчас едва ли соображает, что делает. Если этот фейри с львиным хвостом решил воспользоваться женщиной, едва держащейся на ногах…

Кровь закипает от ярости.

У меня, черт побери, есть младшая сестра. Как я могу не беситься при одной мысли об этом? В этой ситуации я не могу оставаться Уильямом Поэтом. И даже быть Уильямом Актером не могу.

Сейчас я просто Уилл, смертельно уставший за весь этот день, с наклеенной на лицо улыбкой и флиртами с незнакомками. Единственное настоящее развлечение — поддразнивать Вини. Но и к чему это привело? У меня не осталось ни капли терпения на ублюдков. Так что этому типу лучше бы им не быть.

Наверху в коридоре тускло и пусто. Я заворачиваю за угол и наконец нахожу ее.

Эдвина, пошатываясь, пытается вставить латунный ключ в замочную скважину двери. Только это не ее дверь. Наши спальни дальше, в другом крыле. Львиный фейри стоит у нее за спиной, его хвост, торчащий из брюк, мечется из стороны в сторону. фейри с животными чертами в Благой форме обычно носят одежду, приспособленную под это. Некоторые умеют менять части тела по желанию, и тогда одежда меняется вместе с ними. Так что сам по себе хвост меня не бесит.

Бесит то, как он тянет подол ее юбки, щекочет щиколотки. Потом икры.

Я иду к ним по коридору, сжав кулаки.

Эдвина вздрагивает, но не от моих шагов. Ни она, ни этот хвостатый тип меня не слышат. Она взвизгивает от очередного прикосновения хвоста и резко оборачивается к нему. Глаза все еще полузакрыты, но она усилием распахивает их шире:

— Ктоэты? — выговаривает она, слова сливаются в одно.

— Дорогая, мы уже несколько минут болтаем, — говорит он масляным голосом. — Тебе же нужно уложить кого-то в постель до полуночи. И ты говорила, что всегда хотела попробовать удовольствие от мужчины с хвостом.

Он дразняще проводит им по ее шее.

Она морщится и отшатывается, поднимая руки:

— Нет, нет. Совсем не так сексуально, как я думала.

Он снова тянется хвостом к ее подолу. Она делает шаг назад и спотыкается о собственные ноги. Смеется, падая на пол.

Фейри тоже хихикает и еще раз дергает хвостом в ее сторону.

И тут я наконец подхожу и хватаю его за ворот. Он ниже меня на несколько сантиметров, и когда я разворачиваю его лицом к себе, он тут же бледнеет. Я понижаю голос до рычания:

— И что, по-твоему, ты сейчас делаешь?

— Я… я просто провожал ее до комнаты.

— Да ты не дойдешь больше ни до одной комнаты, если немедленно не исчезнешь.

Я отпускаю ворот, и у него хватает ума убраться, пока я не передумал. Когда он исчезает, я поворачиваюсь к Эдвине.

Она лежит на спине, хихикает в потолок:

— У него был хвост. Длинный, размашистый хвост. Не понимаю, что Йоханнес в тебе нашел, Тимоти.

Кто такие Йоханнес и Тимоти, понятия не имею. Но в таком состоянии она точно до своей комнаты не доберется. Вздыхая, я опускаюсь перед ней на колени и прижимаю к груди. Она без сопротивления обвивает меня руками за шею, позволяя удержать ее на месте. Легкая как лепесток.

— Нет, не хочу летать, — бормочет она мне в плечо, пока я несу ее по коридору. Мы останавливаемся у ее двери: знаю, что это она, потому что она прямо напротив моей. Я пытаюсь вытащить у нее из пальцев ключ, но она начинает бороться. Ее попытки слабы.

— Успокойся, Вини, я просто пытаюсь доставить тебя в комнату в безопасности.

— А. Ты, — произносит она с нескрываемым презрением, но все же отдает ключ, ткнув им мне в щеку. Я перехватываю его прежде, чем он соскальзывает вниз и проваливается за воротник. Переместив ее вес на одну руку, открываю дверь.

Внутри, ориентируясь по тусклому лунному свету, пробивающемуся сквозь окно, я подхожу к кровати и осторожно укладываю ее на матрас. Снимаю очки, стараясь не задерживать руки дольше, чем нужно. Она сразу зарывается в подушки, даже не пытаясь раздеться или укрыться.

Утром она проклянет решение спать в платье и корсете, но я не собираюсь ее раздевать. Зато могу хотя бы позаботиться о тепле. Оставив очки на тумбочке, я разжигаю печку, наливаю воды и возвращаюсь к ней.

— Тебе стоит выпить, — я приглушаю голос, опускаясь на корточки у кровати.

— Только не «Облачный Пик», — бормочет она.

— Не «Облачный Пик». Воду.

Со стоном она приподнимается, и я помогаю ей сесть. Она делает пару добрых глотков. Потом возвращаю стакан на тумбочку.

Она снова падает в подушки:

— Что у меня в голове колется?

— Скорее всего, головная боль.

Она снова стонет и начинает дергать свои волосы.

А, точно, ее гнездо из заколок и спутанных прядей.

— Так ты только хуже делаешь, — говорю я, устраиваясь на краю кровати. Осторожно нахожу шпильки и вытаскиваю их одну за другой. Тут мне помогает опыт — спасибо сестре. Когда, как мне кажется, я вытащил все или все, что возможно из ее бедной гривы, я расправляю ее волосы как могу. Остальное она расчешет утром.

— Ты не Уильям, — бормочет она, не открывая глаз.

— Нет?

— Нет. Ты добрый со мной. Значит, ты Монти. Ты спас меня от злодея. Ты мой герой, мистер Филлипс.

Я фыркаю:

— Монти только и сделал, что подбросил нам это пари. Он соучастник в глупости, не герой.

Она всхлипывает:

— Нет, я опоздала! Уже точно за полночь!

— Неважно, — говорю я, поднимаясь. — Завтра расторгнем сделку.

Она ничего не отвечает. Может, не расслышала. Да и говорить об этом сейчас бессмысленно. Подожду, пока она протрезвеет, и мы сможем поговорить наедине, как разумные люди.

— Кого выбрал Уильям? — шепчет она.

Я хмурюсь:

— Что?

— Кого он выбрал? С кем он лег в постель сегодня? Хотя… не говори. Все равно он уже на один шаг впереди. — Голос ее подламывается. Она всхлипывает. — Он же выиграет, да? Я знаю его всего один день, но этого достаточно, чтобы понять — я не смогу с ним тягаться, что бы ни делала. Он лучше меня во всем.

Ее печаль как укол в грудь. Дразнить ее трезвую — одно. Но смотреть, как она страдает пьяная — совсем другое.

— Он не лучше тебя.

— Лучше. Все его обожают. И мужчины, и женщины. А я соврала, когда сказала, что он, наверное, плох в постели. Уверена, он бог в постели. Его пульсирующий член точно заткнет за пояс герцога.

Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться. Подавив веселье, отхожу от кровати.

— Спи, мисс Данфорт.

Собираюсь повернуться, но чувствую, как кто-то хватает меня за штанину. Смотрю вниз: Эдвина вцепилась в ткань у моей икры.

— Можно я расскажу тебе секрет, Монти?

Я сжимаю челюсть:

— Оставь секреты на утро.

— Я соврала, — торопится она, — Джолин. У меня нет бурной сексуальной жизни. Ее вообще почти нет.

Я снова опускаюсь на корточки у ее кровати:

— Никого ты этим не обманула, поверь.

— Я не делаю того, о чем пишу. — Голос дрожит от эмоций. — Я только придумываю. Моя фантазия просто гениальна, когда дело доходит до похоти.

— Спорить не буду.

— А в жизни… я фальшивка. Просто все играю.

Ее слова отдаются в моей груди чем-то слишком узнаваемым. Я наклоняюсь ближе, понижаю голос и признаюсь в том, о чем знают немногие:

— Я тоже фальшивка, Эдвина.

С закрытыми глазами она тянется и неуклюже хлопает меня по плечу. Потом пальцы вдруг крепко сжимаются, цепляясь за воротник.

— О нет, — в ее голосе звучит ужас, и я застываю.

— Что?

Она тянет меня за ворот, поднимается с постели и резко бросается ко мне. Я подставляю руки, не понимая, что происходит и чего она хочет…

И тут она извергает на мою рубашку целое ведро голубой жидкости.

Первое, что я ощущаю, когда ко мне подкрадывается сознание, — это боль. Болит голова, болит живот, болит горло. Потом тошнота скручивает желудок, и все вокруг начинает вращаться. Но… что за комната? Где я вообще?

Я с усилием приоткрываю глаза, сначала видя только мутную пелену. Потом над головой проступает потолок — темный, с узкой полоской света, пересекающей его. Я перевожу взгляд на окно: за стеклом еле заметное зарево рассвета. По силуэту здания за окном я узнаю место. Должно быть, это моя спальня.

В горле — пожар. Никогда еще не чувствовала себя такой пересохшей. По сантиметру поднимаюсь, но зрение тут же закручивается волчком. Я морщусь от боли, взрывающейся в виске, и наугад тянусь к тумбочке. Пальцы натыкаются на край стакана. Я хватаю его и подношу ко рту. Освежающая жидкость обжигающе хороша… и слишком быстро заканчивается.

Я мечусь взглядом по комнате в поисках кувшина, но не могу вспомнить, где он стоит. Я же почти не была в спальне до ужина, так что с обстановкой не особо знакома. Взгляд цепляется за оранжевое свечение от печки в углу. Так вот почему здесь невыносимо жарко.

Я тянусь, чтобы снять хотя бы один слой одежды… и пальцы касаются кожи. Я в панике откидываю одеяло и обнаруживаю, что грудь у меня совершенно голая. Хмурюсь. Я обычно не сплю без белья. Предпочитаю, чтобы хоть что-то меня прикрывало. Если, конечно, не задыхаюсь в раскаленной комнате. Я снова смотрю на печку, пытаясь хоть как-то связать происходящее в логическую цепочку.

И вот тогда замечаю кресло у печки. И мужскую фигуру в нем.

Я срываюсь на визг, прячась под одеялом. Он срывается в сиплый хрип, но его хватает, чтобы разбудить мужчину. Он вскакивает с кресла и резко поворачивается ко мне. В тусклом свете и с еще плывущим зрением я различаю заостренные уши, растрепанные волосы и обнаженную, мускулистую грудь.

И тут моя собственная нагота приобретает совсем другой смысл.

— НЕТ! — воплю я.

— Вини, — шипит он, — Тише. Ты разбудишь весь постоялый двор.

О Боже. Этот голос. Я ЗНАЮ этот голос. А теперь, когда глаза привыкли к свету, я вижу и лицо. Даже без очков я узнаю эти глаза. Эти губы.

— НЕТ! — повторяю еще громче, подтягивая одеяло к подбородку. — Нет-нет-нет! Только не говори мне...

Он смотрит на меня с явным презрением:

— Воображение разыгралось?

В голову врываются воспоминания: как я стояла на стуле и читала нелепую поэзию, как мы с Уильямом перекидывались колкостями. Мое безумное, смелое самодовольство.

«Облачный Пик», предатель! Никакой ты не источник гениальности — наоборот. И теперь…

— Пари, — шепчу я.

— А вот и момент унижения, — довольно тянет он.

— Что ты со мной сделал, Уильям? Это... это же не так должно было…

— Я не сделал ничего из того, что ты себе нафантазировала, Эд.

— А почему ты тогда без рубашки?

— Тебя стошнило на меня.

— А почему я без рубашки?

— А ты как думаешь?! Себя ты тоже испачкала. — Он мотает головой, резко идет к веревке, натянутой между печкой и шкафом. Там сушатся две вещи. Он срывает одну — побольше — и возвращается ко мне. — Я едва ли тебя касался. Максимум, ослабил корсет, чтобы ты могла сама его снять. А потом еще полчаса отстирывал твою блузку от рвоты. Я спал в кресле, чтобы убедиться, что ты снова не вывернешься и не захлебнешься.

Я моргаю. Он все это сделал? Для меня? Удивление тут же смазывается подозрением. А чего он вообще делал в моей комнате?

Он уже направляется к двери, раздражение слышно в каждом его шаге.

— Пожалуйста.

— Стой!

Он замирает с рукой на ручке.

Я сглатываю пересохшим горлом:

— То есть… мы правда ничего не…

Он закатывает глаза и тяжело вздыхает, медленно разворачивается. Его взгляд сужен, губы скривлены в насмешке. Он идет ко мне как хищник к загнанной добыче.

У меня все внутри путается. И, к ужасу, дрожит от предвкушения.

Он останавливается у самой кровати, ставит руку на матрас и наклоняется ко мне. Я вижу каждую линию на его груди, выемки ключиц, вытянутую шею. Его глаза вгрызаются в мои, и я отодвигаюсь, крепче прижимая одеяло к телу. Сердце бьется с новой силой от ожидания, что он может сделать.

— О, Вини, — говорит он тихо, хрипло, почти ласково, — если бы мы и правда были вместе прошлой ночью так, как ты себе сейчас представляешь… Мы бы сняли не только верх. Я бы лежал в кровати рядом с тобой, а не в кресле. Тебе не пришлось бы спрашивать, что произошло, — каждый дюйм твоего тела помнил бы. Ты бы до сих пор дрожала от того удовольствия, что я тебе подарил. Сколько бы ты ни получила, тебе бы все равно было мало.

Из приоткрытых губ срывается выдох. Меня слегка качает, и пальцы ослабевают на одеяле.

Он наклоняется еще ближе, ставит колено на кровать. Его свободная рука медленно тянется ко мне и касается края моего одеяла. Того, которое я уже почти отпустила.

— Но я не сплю с пьяными идиотками. В отличие от некоторых. — Он снова хмурится. Дергает мое «одеяло», и оно легко выскальзывает из моих рук. — Это мое.

Только сейчас до меня доходит: моя грудь по-прежнему прикрыта простыней. А то, что я так крепко прижимала к себе, был его жилет.

Щеки вспыхивают жаром. Почему, в конце концов, я вообще прижималась к его жилету?

Он не оглядывается, выходя из комнаты с рубашкой и жилетом в руках, а вот я смотрю ему вслед — особенно на спину, широкую и обнаженную — до тех пор, пока дверь с шумом не захлопывается.

Я остаюсь в полном оцепенении, все еще ошеломленная тем, что чуть не произошло, когда он оказался у меня в постели. Потом падаю обратно на подушки, и волна стыда накрывает меня в десять раз сильнее, когда в памяти всплывают новые воспоминания о прошедшей ночи. Уткнувшись лицом в подушку, я жалобно стону, молясь, чтобы существовала хоть какая-нибудь фейри-магия, способная откатить все назад и стереть последние несколько часов моей жизни.

На дорогу до границы между Ветряным и Солнечным дворами уходит всего несколько часов. Я не отрываю взгляда от окна, наблюдая, как дождливые степи сменяются холмами. Солнечный свет заливает пейзаж мягким золотом — тем особенным светом, что бывает на закате, хотя до него еще далеко. Перемена настолько разительная, что захватывает дух. В моей брошюре упоминалось, что каждый двор отличается климатом и ландшафтом, но я не ожидала, что различия будут настолько ощутимыми.

Постепенно на зеленых склонах начинают появляться светлые дома со штукатуркой и крышами из терракотовой черепицы. Чем дальше едем, тем больше их становится, пока на горизонте не вырастает город. Я замечаю ряды таунхаусов, лавки, каналы и великолепные соборы, и сердце замирает от предвкушения, когда поезд замедляется перед станцией.

Джолин цепляется за мой локоть:

— Я никогда не бывала в Солнечном дворе.

Меня удивляет, что кто-то, кто всю жизнь прожил в Фейрвивэе, так и не заехал в соседний двор. Это заставляет меня чувствовать себя немного менее одинокой в новом мире.

Мы выходим на платформу, и часть моего воодушевления тут же испаряется. Жара накрывает меня тяжелым одеялом, особенно неприятным в моем жакете с длинными рукавами и плотной юбке. Уже в пути в купе становилось теплее, но я не думала, что на улице будет настолько жарко.

Джолин выпускает мою руку и сразу же начинает обмахиваться ладонью:

— Ох. Это уже перебор.

— И не говори, — доносится голос Дафны позади. Она быстро перебегает ко мне и прячется в тени моей юбки. — По крайней мере, ты можешь снять лишние слои. А я застряла в этом меховом пальто.

Мне приходит в голову:

— У тебя нет Благой формы? Ты не можешь превратиться в человеческий облик?

Она не отвечает сразу. А когда отвечает, голос ее едва слышен:

— Я предпочитаю не превращаться.

— Это идеально.

Я оборачиваюсь на голос Монти. Он выходит на платформу, лицо повернуто к солнцу, глаза закрыты. Его светлые волосы сверкают под солнечным светом Солнечного двора, и, в отличие от нас с Джолин, он одет по погоде: рукава рубашки закатаны, жилет расстегнут. На нем легкие льняные брюки с подворотами, обнажающие лодыжки, и кожаные туфли без носков.

У меня перехватывает дыхание, когда вслед за ним появляется фигура. Уильям одет схожим образом: кремовые брюки с подворотами и голые лодыжки над остроносыми оксфордами. Но в отличие от Монти, он и вовсе без жилета. На нем тонкая голубая льняная рубашка, расстегнутая до середины груди.

Груди, которую я сегодня утром видела без всяких помех.

Жар приливает к лицу, и только часть из него из-за солнца.

Уильям ловит мой взгляд, на губах у него появляется лукавая усмешка:

— Жарко, Вини?

Я отвожу взгляд и обращаюсь к Монти:

— Не думала, что будет так тепло.

— Прошу прощения, — говорит он. — Надо было предупредить. Благо университет совсем рядом.

— Университет?

Он кивает:

— Твоя следующая встреча с читателями пройдет в библиотеке Гиперионского университета. Жить будем в общежитии при нем. Я уже вызвал карету. Багаж отправят отдельно.

Я хмурюсь. Снова меня разлучают с вещами в самый нужный момент. Киваю в сторону поезда:

— А можно я хотя бы возьму блузку…

— Сними жакет, — перебивает Джолин, толкая меня плечом. Она улыбается и расстегивает жемчужные пуговицы у запястий и шеи, потом закатывает рукава и распахивает ворот. Смотреть, как женщина так раздевается, — в Бреттоне это было бы скандалом. Но на платформе многие делают то же самое. И те, кто не раздевается, уже одеты по погоде. Группа девушек рядом одета в белые платья без рукавов, с оголенными плечами и виднеющимися лодыжками.

Хочется рыдать от зависти. Но если я сниму жакет, как советует Джолин, останусь только в сорочке. Без корсета.

Эта мысль заставляет щеки полыхать, пока мимо не проходит высокая фейри с длинными черными волосами и формами, достойными зависти. На ней воздушная юбка из хлопковых рюш и почти прозрачный льняной топ. Корсета под ним нет и в помине.

Если она может щеголять в подобном, то и я смогу. Тем более что моя грудь куда менее заметна в отличие от ее. Пожертвовать чуточкой приличия ради спасения от теплового удара — вполне допустимо, верно?

— Пойдем, — говорит Монти, даже не подозревая о моей внутренней борьбе. Он закуривает сигариллу и зажимает ее в уголке губ. — Наша карета ждет на Лонан-стрит.

Он с Уильямом трогаются первыми, Дафна семенит следом. Я делаю шаг и сразу понимаю: если не найду способа освежиться, просто упаду в обморок.

С тяжелым вздохом Джолин забирает у меня саквояж:

— Снимай уже жакет.

Я дарю ей благодарную улыбку и расстегиваю пуговицы на ходу. Освободившись от плотной верхней ткани, забираю у нее саквояж и засовываю жакет внутрь. Потом вопросительно смотрю на Джолин.

Она оглядывает меня, а затем тянет рукава моей сорочки вниз — так, что плечи оказываются открытыми. Вырез тоже сползает чуть ниже, приоткрывая ложбинку.

— Так гораздо лучше.

— Уверена? — шепчу, борясь с желанием сгорбиться.

— Я же работаю в ателье, помнишь? Доверься мне, Эдвина.

Что-то внутри меня смягчается. Вчера я не знала, что думать о Джолин. Мне нравилось с ней говорить, особенно когда она восторгалась моими книгами. Но когда она оставила меня и пошла вешаться на Уильяма, я почувствовала себя преданной. Сейчас же мне приятно ее общество. У меня никогда не было близкой подруги. Впрочем, никаких подруг, если не считать воображаемых. Так что для меня все это в новинку.

Мы выходим на Лонан-стрит, где выстроился ряд карет.

— Сюда, — говорит Монти, указывая на одну из них. Ни он, ни Уильям не оборачиваются, так что я все еще не знаю, как кто-то из них отреагирует на мой раздетый образ.

Когда мы подходим к нашей карете, кучер забирает наши с Джолин сумки. Монти настаивает, что сам поможет с укладкой — скорее всего, просто чтобы подольше покурить. Так что Уильяму остается только одно — играть роль джентльмена и подавать нам руку при посадке. Дафна тут же запрыгивает внутрь. Уильям стоит у дверцы — сутулый, с протянутой рукой.

Джолин принимает помощь с кокетливым взмахом ресниц:

— Вы так добры, мистер Хейвуд.

Улыбка, которой он отвечает, заставляет мои губы скривиться. Он когда-нибудь перестает флиртовать? Я подхожу к нему следом с высоко поднятой головой. Он делает вдох, и взгляд впервые с начала нашего пути скользит по мне. Поза его тут же меняется. Спина выпрямляется. Его глаза задерживаются на открытой коже у линии выреза, скользят по плечам.

Все внутри меня хочет съежиться. Спрятаться. Но, прежде чем я успеваю отпрянуть, его взгляд снова встречается с моим. Щеки его наливаются розовым.

Я настолько ошеломлена этим румянцем, что только моргаю в ответ.

И тут до меня доходит. Я его смутила.

Желание спрятаться испаряется. Нет. Я не стану уменьшаться рядом с соперником. В знак решимости я выпрямляю спину и расправляю грудь, подчеркивая все, что у меня есть.

Уильям сглатывает. Не отводя взгляда, я мягко кладу ладонь на его руку и неторопливо захожу в карету.

Эдвина не милая. Совсем не милая. Уильям Хейвуд Поэт не может считать привлекательной женщину, которую стошнило на него. Так почему же я все снова и снова бросаю на нее взгляд в карете?

Я специально выбрал место подальше — напротив нее, рядом с Дафной и Джолин Вон. Но это была ошибка. Потому что, если я смотрю куда угодно, кроме окна, я вижу только Эдвину.

Ее бледные плечи.

Впадинку между грудей.

Округлость ее груди.

Веснушки, рассыпанные по ключицам, точно отражение звездного неба на глади озера — в тон тем, что усеяли нос и щеки.

Я снова ловлю себя на том, что уставился, и поспешно отвожу взгляд. Что со мной происходит? Мне не в новинку видеть столько открытой кожи на девушках. Солнечный двор был моим домом четыре года. Я закончил тот самый университет, где у нас назначена автограф-сессия. Привык к тому, что фейри и люди разгуливают по улицам в платьях без рукавов и тончайших тканях. Более того, я видел и куда больше обнаженного тела. Мужского, женского, человеческого, фейри. Секс мог бы быть моей специализацией в университете, ведь я выступал в постели не реже, чем на сцене. Просто по другому сценарию. Один — плоть и трах, другой — проекция и поэзия.

Так почему же эта странная смертная с ужасным нравом и еще худшим характером так меня выбивает из колеи?

Она не выбивает, убеждаю я себя, когда она поправляет очки на переносице. Но стоило мне отвлечься, как меня выкинуло из образа Поэта. Уильям Актер может лгать только тогда, когда полностью вживается в роль Уильяма Поэта. Почему мне вообще так сложно удержаться в образе, остается загадкой. Может, все дело в недосыпе. В отличие от Эдвины, я не валялся в постели еще полчаса после назначенного времени отправления.

Я перевожу взгляд с нее — да, снова поймал себя на том, что пялюсь на нее, — на Монти. Он уже смотрит на меня, глаза сужены, а на губах играет озорная усмешка. Мне не понравились вопросы, которые он задавал в поезде. Что я делал с Эдвиной прошлой ночью? Почему я бросился ее спасать? Почему мы так неловко избегали друг друга по пути к станции?

Он утверждал, что все ради отслеживания нашего прогресса в пари. Назначил себя арбитром нашего соглашения и заявил, что будет сам вести подсчет очков, хотя мне совершенно не ясно, какое отношение его вопросы имели к делу.

Он смотрит на меня еще немного, а потом подсаживается ближе к Эдвине. Его ноги скрещены в ее сторону, носок ботинка почти касается ее клетчатой юбки.

— Все-таки проявила изобретательность с верхней одеждой. Теперь ты как одна из дам Солнечного двора.

— Это была идея Джолин, — говорит Эдвина, отвечая ему без тени того раздражения, которое она обычно оставляет для меня. Я даже не знаю, что чувствовать — зависть или самодовольство.

— Браво, мисс Вон, — говорит он Джолин, изображая беззвучные аплодисменты, и снова поворачивается к Эдвине. — Да, чудесная рубашка. Цвет напоминает мне кое-что... Десерт. Какой именно, мистер Хейвуд, вы не скажете?

— Не представляю, о чем ты, — говорю я с безразличием.

— Потому что ты не смотришь. Только глянь. Сразу поймешь, что я имею в виду.

Я упрямо смотрю куда угодно, только не на Эдвину.

— Не знаю.

— А, вспомнил! — щелкает пальцами Монти. — Безе. Воздушный десерт.

— Я никогда не ела безе, — говорит Эдвина.

— Прекрасное лакомство, — объясняет Монти. — Видишь ли, мой лучший друг — пекарь. У него выходит лучшее безе для украшения пирогов. Я как-то делал его с ним. Берешь яичные белки, сахар и взбиваешь их, пока они не станут крепкими и стоячими пиками. — Он встречается со мной взглядом, когда произносит последние два слова.

Ублюдок. Я понимаю, к чему он клонит. Хочет, чтобы грудь Эдвины осталась у меня в голове.

— Лично я предпочитаю мягкие, небольшие пики, — говорит он, сохраняя серьезный тон. — А ты, Уильям? Тебе больше нравятся маленькие пики или большие? Безе, разумеется.

— Я не люблю сладкое, — отвечаю, не отводя взгляда от окна, пока наша карета пересекает залитый солнцем канал.

— Мистер Филлипс, — говорит Эдвина, — могу я поинтересоваться, что с твоей рукой?

— А, это? — Монти расправляет пальцы на колене. Костяшки пальцев у него фиолетовые, на некоторых ссадины и корки.

— Ничего особенного, мисс Данфорт. Просто слишком сильно погладил кошку в переулке прошлой ночью.

Мягкий взгляд Эдвины говорит мне, что она прекрасно понимает, как он получил эти синяки. А значит, она помнит, что произошло. Я рад, что Монти преподал львиному фейри урок, сам бы я поступил так же, если бы не был занят тем, чтобы сопроводить Эдвину до ее комнаты. Но только теперь он получает ее нежный взгляд, когда ко мне относятся как к преступнику, за то, что я ночевал у нее.

— Только не восхищайся мной слишком сильно, — говорит Монти. — Мне просто было скучно. Я рад любому предлогу размозжить кому-нибудь лицо. Ты, может, не догадываешься, но за моей улыбкой прячется бездонная ярость.

Он все это говорит с ямочкой на щеке, так что я не могу понять, шутит он или нет. Я знаю его всего неделю, и за это время он показался одинаково легкомысленным и в жизни, и в работе.

— И все-таки это весьма героично, — говорит Джолин рядом со мной и кладет руку на спину Дафны в рассеянном движении.

Сосновая куница тут же напрягается и оборачивается к ней с оскалом:

— Я тебе не питомец.

Джолин отшатывается.

— Прости! Это по привычке. У меня шесть кошек…

Дафна спрыгивает с лавки и запрыгивает на другую сторону кареты, устраиваясь рядом с Монти.

— Дикарка Даф и правда дикая, — говорит Монти Джолин, а потом обращается с новым вопросом к Эдвине: — Ну как ты себя чувствуешь насчет нашей вчерашней сделки?

— О, отлично. Просто прекрасно. Все... хорошо. — Слова срываются у нее в спешке.

Черт. Мне все еще нужно найти момент, чтобы она умоляла меня расторгнуть наше пари. Но если я чему-то и научился за эти сутки знакомства, так это тому, что ее гордость особенно раздувается при зрителях. Надо поймать ее наедине. Чем меньше я скажу обо всем этом сейчас, тем лучше.

Я сжимаю челюсть и решаю промолчать, даже когда Монти снова открывает рот:

— Хочешь совет? — спрашивает он. — Считаю себя знатоком в вопросах романтики. Неофициальным свахой, если угодно. Честно говоря, я именно на такую работу и метил до того, как пришел в «Флетчер-Уилсон», но в брачном агентстве не восприняли мой послужной список всерьез.

— Ты и правда кого-то сосватал? — интересуется Джолин, склоняясь ближе ко мне. — Сколько берешь за услуги?

— Знаю, трудно поверить, учитывая его поведение, но у Монти уже есть работа, — замечает Дафна сухим, бесцветным тоном.

— Остроумно, — хмыкает Монти, кивая кунице, а потом вновь обращается к Эдвине:

— Давай, мисс Данфорт. Спроси меня, о чем угодно.

— Ну, — говорит она и тянется к сиденью рядом с собой. Хмурится, нащупав лишь воздух. Наверное, искала свой саквояж. Или тот самый блокнотик, в который, как я не раз видел, она что-то записывает. Но затем просто разглаживает подол юбки. — Что пробуждает твое желание, мистер Филлипс?

Ее холодный, методичный тон резко контрастирует со смыслом фразы. От кого-нибудь другого это прозвучало бы флиртом, но она задает вопрос как будто обсуждает погоду. Мне стоит труда сдержать улыбку.

— О, не хочу смущать тебя, — Монти проводит рукой по челюсти. — Но вообще… мужчины просто хотят доставлять удовольствие своим партнершам. Мы хотим делать все, что тебе приятно.

— Что приятно мне, — повторяет Эдвина медленно, словно слова звучат на незнакомом языке.

Брови Монти поднимаются.

— Только не говори, что… ты не знаешь своих предпочтений? Любимых поз? Мест, к которым тебе нравится, когда прикасаются?

У Эдвины от удивления приоткрывается рот, а щеки заливаются румянцем. От ответа ее спасает Джолин, наклоняясь вперед:

— О, она прекрасно знает. У нее огромный опыт. Ты не в курсе? Она делала все, о чем пишет.

Эдвина морщится.

— Вот как? — Монти едва сдерживает смешок. — Ну, если захочешь поэкспериментировать в безопасной и нейтральной обстановке, мисс Данфорт, обращайся ко мне.

— Скотина, — бормочет Дафна.

Мне с трудом удается не согласиться с ней вслух. Пальцы сжимаются в кулаки.

— А? — Эдвина склоняет голову. В тот момент, когда до нее доходит смысл сказанного, щеки становятся еще краснее. — А! Это... довольно...

Монти подается к ней ближе, закидывая локоть на спинку сиденья:

— Обещаю, я буду совершенно беспристрастным испытуемым. Я не привязываюсь, и это действительно так. Это не одна из твоих книжек, где любовь все меняет. Я на любовь неспособен.

Я ожидал, что она закатит глаза, но вместо этого слышу ее тихий вдох. Она снова тянется к пустому месту рядом с собой.

— Черт, — шепчет она, когда возвращается с пустыми руками.

— Ты… ты сейчас чуть в обморок не упала, мисс Данфорт? — голос Монти полон веселья.

Плечи Эдвины поникают.

— Просто… это в точности то, что сказал бы герой одной из моих книг, за мгновение до того, как остепениться. Я хотела записать твою реплику, но блокнот остался в саквояже…

— Поверь, я не герой, — в его голосе появляется глухая, мрачная нотка, отражающаяся в потускневших глазах.

Эдвина качает головой:

— Вернемся к теме. Ты, кажется, меня не понял. Я спрашивала не о том, что тебе нравится делать в постели. А что должно тебя зацепить, чтобы ты вообще захотел переспать с человеком?

Монти склоняет голову набок, взгляд задумчивый:

— Повязка на глазу, — говорит он. — И деревянная нога.

— Серьезно? — Джолин уставляется на Монти, потом переводит недоуменный взгляд на Эдвину. — Почему?

— Значит, она не против попробовать кое-что... пиратски пикантное с рейтингом ар-р-р-р-р-р.

Я зажмуриваюсь и тру лоб. Чертова пиратская шутка.

— Я не понимаю, — говорит Эдвина.

— Рейтинг R, — поясняет Монти, пожимая плечи.

— А что это значит?

— “R” — это “restricted⁷”, — отвечаю я, наконец справившись с собой и изображая безразличие.

Джолин кивает с воодушевлением:

— Это новый регламент, его ввели для театральных постановок. Разве ты не знала? «Гувернантка и развратник» стала первым спектаклем, получившим этот рейтинг. Ради него вообще и придумали систему.

Эдвина вскидывается, глаза как блюдца:

— Ты хочешь сказать, по «Гувернантке и развратнику» поставили спектакль? И он оказался настолько непристойным, что из-за него пришлось ввести специальную рейтинговую систему?

— Да, — подтверждает Джолин.

— Нет! — выдыхает Эдвина.

— Правда.

— Нет… серьезно?

— Да, Вини, — говорю я твердо. — Она не врет.

Эдвина смотрит на меня. Улыбка, распустившаяся на ее лице, такая светлая, такая настоящая, что у меня перехватывает дыхание. Я понимаю, что эта улыбка не для меня. Она — для спектакля, о котором она, похоже, не знала. Я открываю рот, готовясь признаться в кое-чем, что, возможно, заставило бы ее улыбнуться еще ярче, но вовремя останавливаюсь. Уильям Актер мог бы сыграть в постановке «Гувернантка и развратник», но Уильям Поэт никогда бы в этом не признался. Уильям Поэт презирает вымысел. И романтику.

И вообще, зачем мне хотеть, чтобы она улыбалась?

Карета останавливается. Мы прибыли в Университет Гипериона. Когда мы выходим на вымощенный камнем двор, кучер, к счастью, помогает Эдвине выбраться из кареты вместо меня. Слава фейри, не нужно повторения той сцены, где я, как дурак, пялился на нее, пока она грациозно входила в карету в этом чертовом импровизированном топе. Моя рука до сих пор помнит ее прикосновение, и я вряд ли бы сохранил невозмутимость, повторись все снова.

Я заставляю себя сосредоточиться на здании перед нами: четырехэтажное общежитие с колоннами цвета слоновой кости и синей черепичной крышей-куполом. Здесь я жил все четыре года учебы. Ностальгия накрывает меня с головой — смесь тоски, уюта и болезненного осознания того, что прошлое и будущее теперь разделяет непреодолимая пропасть времени.

Эдвина и Джолин идут рядом, восхищенно глядя на архитектуру, за ними скачет Дафна. Монти почти уже присоединяется к ним, но я останавливаю его, положив твердую руку на плечо.

Он оборачивается с веселым выражением лица:

— Могу помочь, мистер Хейвуд?

Я приближаюсь и понижаю голос:

— Не прикасайся к Эдвине.

— Не прикасаться?

— Это непрофессионально, — говорю как можно ровнее. — Ты наш тур-менеджер и публицист. Начинать с ней какие-либо отношения — это конфликт интересов.

Монти щурится. И в какой-то момент я почти верю, что он не шутил, когда говорил, что с радостью пустил бы в ход кулаки. Я, конечно, чуть выше, но никогда не участвовал в драках, которые происходят не на сцене театра. И все же не отвожу взгляд.

Он расплывается в улыбке:

— Молодец. В следующий раз скажи это при ней. Кстати, ты мне все еще должен ответ на вопрос про пики… из безе. — Он подмигивает, шевелит бровями и вприпрыжку догоняет девушек.

Быть вовремя — как и следовало ожидать — довольно умиротворяющее ощущение. Никакой спешки. Никакой беготни. Никаких мольб к судьбе повернуть стрелки часов назад. Помогает и то, что моя комната всего в трех минутах ходьбы от места назначения. Небольшое общежитие, где мы с Джолин переночевали, было таким милым, таким похожим на то, в котором я жила, когда училась в Бреттоне, что я почти забыла: я вообще-то на земле фейри. Сначала я думала, что Университет Гиперион — исключительно для людей, но стоило мне войти в университетскую библиотеку, как меня снова накрыло этим волшебным очарованием фейри.

Вход открывается в огромный атриум, больше похожий на оранжерею, чем на библиотеку: белый мрамор с золотыми прожилками, горшки с растениями и цветами по периметру, а в центре — широкий круглый фонтан. Несколько этажей бесконечных слоновой кости стеллажей обрамляют атриум, и вдоль каждого яруса тянутся балюстрады из мрамора и стройные колоннады.

Я возвращаю взгляд в центр и приглядываюсь к фонтану. Тонкая струя воды создает умиротворяющую симфонию, сбегая с мраморных статуй в его сердце. Я подхожу ближе и разглядываю три человеческие фигуры. Вскидываю брови, узнав лицо самой ближней — это Ананда Бадами, одна из величайших писательниц всех времен! С чуть более сдержанным восторгом отмечаю и две другие фигуры рядом с ней: Грант Фартинг, поэт. Сильвен Рашворт, лауреат литературных премий. Сердце раздувается от счастья — видеть их в самом центре этого пространства, как хранителей знаний и вдохновения, как литературных ангелов-хранителей.

Оторвать взгляд почти невозможно, но мое внимание отвлекает легкое трепетание. Я поднимаю глаза к стеклянному потолку, залитому теплым солнечным светом, и замечаю бледно-голубые крылья. Птицы — по форме и размеру как ласточки — стремительно пролетают над головой, садясь на статуи под самым потолком или в заросли зелени. В другой ситуации я бы испугалась, что сейчас все вокруг окажется в птичьем помете, но сверкающая дымка, остающаяся после них в воздухе, дает понять, что это не обычные птицы. Наверняка это фейри-существа. А эта искристая вуаль… не она ли охлаждает воздух в библиотеке?

Мистер Филлипс уверял, что мне не придется одеваться под жаркую погоду. Я уже думала, он разыграл меня, пока шла сюда от общежития. Но теперь понимаю: он был прав. Мое зеленое платье из тафты с длинными рукавами идеально подходит для прохлады внутри.

Я все еще под впечатлением, но не смею застревать в восхищении надолго. Сегодня один из редких случаев, когда я пришла вовремя, и мне хочется этим воспользоваться после того, как расставлю книги. Следуя указаниям Монти, направляюсь к дальнему краю атриума. Там я обнаруживаю круглый помост — судя по всему, здесь обычно проводят лекции или мероприятия, как сегодняшнее. Два стола стоят на платформе, и я даже не удивляюсь, что Уильям уже все расставил на своем. Когда ко мне в комнату пришел Монти, чтобы убедиться в моей готовности к мероприятию, поэт уже был здесь. Хорошо хоть, что его самого здесь пока нет и что в этот раз наши столы стоят по разные стороны платформы.

Я подхожу к своему и нахожу несколько ящиков с книгами. Коробки уже вскрыты, но книги никто не расставил. Дафны сегодня не будет, но я справлюсь сама. Один из ящиков заполнен лишь частично, в нем остатки после автограф-сессии в Ветряном дворе: перья, чернила… и мои неудобные туфли. Значит, Уильям все-таки блефовал, угрожая их выкинуть, если я не возьму его идиотскую книгу. Лучше б выкинул — сделал бы мне доброе дело. Придется избавиться от них самой после мероприятия. Оставив туфли-которые-я-никогда-не-надену в ящике, достаю книги и с любовью расставляю их на столе. Пока не замечаю, что одна из книг не на своем месте.

Среди моря моих прекрасных лиловых обложек затесался том в зеленой. Хмурюсь, сразу узнав его. Оказывается, Уильям вернул не только мои туфли. Выуживаю незваного гостя из своей стопки и с раздражением пролистываю до титульного листа. Первое, что я там нахожу, — бледно-розовый лепесток, хотя я понятия не имею, откуда он там взялся. Я убираю его, позволяя ему спланировать на пол, и читаю страницу. И точно: на ней выведено имя Эд, а буква «д» заканчивается размашистой кляксой. Но это еще не все, есть подпись: «Мне нравятся похабщина и чепуха».

Я возмущенно фыркаю. Вот же наглый мерзавец. С чрезмерной решимостью срываю крышку с чернильницы и быстро макаю перо. Прямо под посланием Уильяма я дописываю: «А мне не нравишься ты. И твоя книга. Перестань пытаться ее мне всучить».

Затем направляюсь к его столу и швыряю книгу в его стопку.

Подпись книг проходит во многом так же, как и в «Полете фантазии». Снова Уильям оказывается куда более популярным автором. У него все время стоит очередь или толпится народ, и я быстро понимаю: он учился в Университете Гиперион на актерском факультете и был театральным актером задолго до того, как стал поэтом. А еще ему двадцать шесть — выходит, этот ублюдок опередил меня не только в продажах, красоте и популярности, но и в возрасте. Хотя, пожалуй, я могу утешиться тем, что у меня больше жизненного опыта и мудрости. Все-таки он не древний фейри с сотнями лет за плечами. Он младше меня на три года.

Но есть и отличия от предыдущей сессии — и они все к лучшему. Для начала, здесь тише, а гости ведут себя куда воспитаннее. Никто не толпится у столов после получения автографа, не болтает громко и не загораживает проход. Напротив: гости вежливо расходятся по своим делам или идут бродить между книжными полками. Даже когда они пищат от восторга при виде Уильяма или с кем-то обнимаются, голоса все равно звучат вполголоса, как и положено в библиотеке. И, что особенно приятно, я встречаю в три раза больше читателей, чем в «Полете фантазии». Похоже, слух о том, что я наконец-то добралась до тура, разлетелся. Эти искренние, живые встречи с теми, кто по-настоящему любит мои книги, трогают до глубины души.

От чего я совсем не в восторге, так это от расположения моего стола. Мне казалось, будет лучше сидеть напротив Уильяма, чем рядом, но теперь, когда наши столы стоят на противоположных концах помоста, он все время попадает мне в поле зрения. И пользуется каждой возможностью, чтобы ехидно на меня ухмыльнуться, особенно когда у него выстраивается длиннющая очередь. Я отвечаю ему то презрительной гримасой, то нарочито счастливой улыбкой, то поправляя очки так, чтобы продемонстрировать ему средний палец. Не уверена, является ли этот жест оскорбительным в Фейрвивэе, но сам факт старания уже приятен.

Не понимаю, чего он так ухмыляется после нашего разговора в разделе романов. Его бешеная популярность только доказывает, что я правильно сделала, не позволив ему расторгнуть нашу сделку. Если уж кто и должен ухмыляться, так это я.

К концу встречи я почти и забыла про Уильяма. Меня окрыляет любовь моих читателей, усталая кисть — напоминание обо всех книгах, что я подписала, и обо всех улыбках, которые вызвала. Хотелось бы сохранить это чувство навсегда: оно бы помогло мне пережить любые трудные дни. Хотя, пожалуй, следующий лучший вариант — остаться здесь. Получить тот самый контракт на три книги и гражданство. Полное погружение в мир, о котором я пишу. Новые встречи с фанатами. Да я бы все отдала, чтобы увидеть «Гувернантку и развратника» на сцене вживую.

— Отличная была автограф-сессия, друзья мои, — говорит Монти, когда мы с Уильямом заканчиваем упаковывать оставшиеся книги в ящики. Солнце клонится к закату, заливая атриум еще более теплым, медово-золотым светом. В библиотеке почти никого не осталось.

— Просто чудесная, — соглашается Джолин, прижимая к груди обе наши книги. Она пыталась как можно дольше задержаться у стола Уильяма, но, когда очередь растянулась аж до фонтана в центре атриума, Дафна прикрикнула на нее, велев двигаться дальше. Спасибо Дафне за контроль толпы. А Монти тем временем в основном торчал на перекуре. После этого Джолин пришла ко мне, и я наконец-то подписала ей «Гувернантку и фейри». Потом она настояла на том, чтобы стать моей помощницей. Правда, особой помощи мне не требовалось, с моей-то отсутствующей очередью. А затем она начала пытаться поймать взгляд Уильяма.

В тот самый час, пока она сидела у моего стола, я получала от него меньше всего ехидных ухмылок. И я правда удивлена, что он до сих пор не подыгрывает ее влюбленности. Он не может не замечать этого. По сравнению со всеми теми мужчинами и женщинами, которых он сражает наповал своей улыбкой и флиртом, с Джолин он просто вежлив. Не могу представить, чтобы она ему не нравилась. Она милая, красивая, молодая, одним словом, воплощение мужских идеалов.

Почему-то его безразличие ко всему этому меня радует.

— У нас есть два варианта, как провести последний вечер в Солнечном дворе, — говорит Монти, вырывая меня из мыслей. — Первый — ответственный: поужинать в столовой, разойтись по комнатам и утром встретиться у кареты. Второй — веселый: переодеться, поесть, немного отдохнуть… и отправиться на вечеринку в Сомертон-Хаус.

— Я за сон, — немедленно отзывается Дафна. Она сидит на одном из ящиков, глаза у нее тяжелеют. Мне вдруг становится интересно, не являются ли куницы ночными животными. Если да, то ей, наверное, сложно придерживаться дневного режима. Может, поэтому она все время дремлет.

— Вечеринка звучит чудесно, — хлопает в ладоши Джолин. — Все-таки это моя последняя ночь с вами. Завтра я уезжаю домой на поезде. — Она бросает полный надежды взгляд на Уильяма.

Но он не отвечает на ее молчаливую просьбу, и вместо этого бросает Монти многозначительный взгляд.

— Я знаю, какие вечеринки устраивают в Сомертоне, — говорит он.

— Значит, ты знаешь, что это идеальное место, чтобы наконец продвинуться в вашем пари. — Он поднимает брови и обращается ко мне: — Ну что скажешь, мисс Данфорт?

Я была так окрылена сегодняшним подписанием книг, что даже не вспоминала о пари. В груди сразу становится тесно от волнения или тревоги. Это может быть мой первый шанс приступить к задуманному исследованию. Первый шанс получить очко в этом соревновании с Уильямом. Не могу утверждать, что он не успел заработать одно еще прошлой ночью, но Джолин, вернувшаяся в общежитие перед полуночью, была слишком раздражена, а значит, есть надежда. Судя по ее рассказу, она бродила по коридору у его комнаты целых два часа, а он так и не вышел. Из их комнаты выходил только Монти, и сообщил, что Уильям лег спать пораньше.

Я бросаю взгляд на соперника. Его глаза расширяются, он едва заметно качает головой. Явно пытается убедить меня отказаться от затеи. Но для меня это звучит как приглашение. Если он не хочет, чтобы я шла на вечеринку, то, значит, я туда обязательно пойду.

— Ты права, Джолин, — говорю я, поднимая подбородок. — Вечеринка действительно звучит заманчиво.

Спасать Эдвину от нее самой — не моя забота. Если она хочет позора, что ждет ее в северном крыле, это ее личное дело. Кто я такой, чтобы мешать? И все же, пока я об этом думаю, ноги предательски дергаются, будто вот-вот сорвутся с места, грудь жжет от раздражения с каждым ее шагом вверх по лестнице. Стоит ей ступить на площадку, как я уже мчусь за ней, бросив Грейсона на полуслове. Не то чтобы я вообще его слушал.

— Мисс Данфорт, — окликаю я.

Толпа здесь куда плотнее, гости снуют из комнаты в комнату, болтают в коридорах. Я зову ее снова, уже по имени, и она резко замирает. Наверняка удивилась, что я назвал ее по имени, а не Вини. Но и вправду, кто будет кричать «Вини» посреди домашней вечеринки?

Она упирает руки в бока:

— Уильям, зачем ты за мной увязался?

Этот вопрос застает меня врасплох. Приходится на секунду задуматься: а и правда, зачем? Не могу сказать, что я ее саботирую. То, что она найдет в северном крыле, никак не поможет ей в нашем пари. По крайней мере, не сразу. Можно было бы свалить это на инстинкт старшего брата, мол, защищаю, как делал бы это для сестры. Но ничего братского к Эдвине я не испытываю. Все, что она делает, выводит меня из себя. Она — заноза.

Так что же тогда? Просто потому, что она человек, а я знаю, насколько люди хрупки? Жизни их коротки, тела — подвержены недугам, от которых мне не страдать никогда.

Последняя мысль будто выбивает воздух из груди. Да, я слишком хорошо знаю, что такое человеческая хрупкость.

Может, дело в этом.

Я вновь натягиваю маску Уильяма Поэта и понижаю голос, чтобы слышала только она:

— Даю тебе последний шанс прислушаться к моему мудрому совету, Вини-Пух.

Она вскидывает брови, ноздри раздуваются.

— Если бы ты и правда хотел, чтобы я к тебе прислушалась, не называл бы меня так.

Черт, а ведь она права. Но я не смог удержаться. Уильяму Поэту просто жизненно необходимо ее дразнить. Это лучшие моменты его роли.

— Более того, — говорит она, — если бы ты хотел по-настоящему погасить мой интерес к северному крылу, ты бы предложил стать моим персональным провожатым. Тогда бы я и не подумала туда идти.

— Прекрасно, — скрежещу я зубами. — Я буду твоим провожатым. Ну что, идем?

— Какой же вы джентльмен, — вставляет Джолин, напоминая о своем существовании. Все это время она стояла рядом с Эдвиной, уставившись на меня с обожанием. Только вот, когда рядом Эдвина, все остальное исчезает. Настолько она надоедливая.

— Слишком поздно, — говорит Эдвина. — Я все равно иду.

Она поворачивается и уходит. Джолин переводит взгляд с нее на меня:

— Идем?

— Ты — нет.

Стоило это сказать, как я сразу понял: прозвучало чересчур резко. Джолин опустила глаза, словно щенок, которого отругали. Возможно, меня должно было это тронуть, но меня куда больше занимало, как бы побыстрее догнать Эдвину. Я натягиваю самую обаятельную улыбку:

— Северное крыло — неподходящее место ни для вас, ни для мисс Данфорт. Я провожу ее туда и прослежу, чтобы она благополучно вернулась.

— Но я тоже хочу пойти.

Я картинно склоняю голову, затем снова встречаюсь с ней взглядом:

— Я еще могу смириться с тем, что Эдвина войдет в столь сомнительное место, но что ты — нет. Я бы себе этого не простил. Поверь, мисс Вон. Я вернусь, и у нас с тобой будет возможность наконец поговорить наедине.

Она покачивается на каблуках, едва не падая от восторга:

— Правда?

— Правда. А теперь оставайся в южном крыле и жди меня.

— Ты вернешься за мной, — повторяет она, почти шепча. Губы приоткрыты, взгляд мечтательный, прикован к моим.

Я делаю шаг назад и утешительно похлопываю ее по плечу, а потом бегу за Эдвиной.

На избавление от мисс Вон ушло больше времени, чем я рассчитывал. Когда я наконец догоняю Эдвину, она уже заворачивает в коридор, ведущий к северному крылу.

Услышав мои шаги, она оборачивается и закатывает глаза:

— Я уже сказала. Твоя заявка на роль спутника опоздала. Я иду — с тобой или без тебя.

— Со мной, — парирую я. — Хочешь ты того или нет. По крайней мере, так я смогу вытащить тебя, когда ты в обморок хлопнешься.

— Почему я должна… О. — Она резко замирает, разворачивается ко мне. — Там пауки? В северном крыле террариум?

Паника в ее глазах — вот что почти заставляет меня расхохотаться. Если бы мог подтвердить ее страх, наверняка она бы сдалась на месте. Но теперь, когда мы одни, я снова соскальзываю из роли. Врать я могу только в образе Поэта. А если ложь не сработает, и она все равно туда пойдет, она узнает, что я умею лгать. А это секрет, которым я делиться не намерен.

— Нет там пауков, — наконец говорю я.

Она с облегчением выдыхает и идет дальше:

— Пауки — единственные существа, которым я не даю шанса выжить.

— Вот значит как, есть кто-то, кого ты ненавидишь больше меня?

— Только один, — с важным видом кивает она.

Мы доходим до белых дверей с золотыми ручками. По обе стороны стоят лакеи в белоснежных костюмах. Молча они вручают нам по стеклянному флакону и распахивают двери.

— Это что еще? — шепчет Эдвина, встряхивая флакон.

— Расскажу, когда войдем, — говорю я, пряча флакон в карман брюк.

Мы переступаем порог, и лакеи молча закрывают за нами двери. Как только они захлопываются, по телу разливается тяжесть — липкий страх оседает в костях. В полутемном коридоре в воздухе висит густой запах ладана. Где-то впереди слышны приглушенные звуки, и с каждым шагом мышцы напрягаются сильнее. Мне уже хочется повернуть назад. В памяти всплывает единственный раз, когда я бывал в северном крыле. Я отгоняю эти воспоминания. Сейчас дело не во мне. В Эдвине. Ей нельзя сюда одной. Чем раньше она поймет, что это за место, тем скорее мы уйдем.

Шаг за шагом звуки становятся все громче, различимее, пока коридор не выходит в просторный круглый зал. По стенам — ниши с мягкой мебелью: там диван, тут кресла, вон — качели. В каждой — обнаженные тела, извивающиеся в неком подобии живой инсталляции. По залу расставлены еще кресла, кушетки, мольберты — для тех, кто хочет «творить» свое искусство. Стоны, охи и хрипы сливаются в странную симфонию публичного наслаждения.

Ко мне подступает тошнота. Не потому, что секс мне противен. Секс — это красиво. Приятно. Но у меня есть причины ненавидеть это место. И сейчас оно выбрасывает наружу все то, что я пытался забыть. Паника. Унижение. Стыд.

— Ох! — голос Эдвины отвлекает как никогда кстати.

Я поворачиваюсь к ней. Она приподнимает очки, подталкивая их выше на переносице — знакомый жест. Я видел его весь день, наблюдая за ней на автограф-сессии. Привычное движение успокаивает и тут же пробуждает инстинкт защитника. Я же поэтому здесь.

Ее рот приоткрывается, глаза округляются:

— Господи. Это... оргия?

Я потираю подбородок, сдерживая желание прикрыть лицо рукой.

— Это клуб вуайеристов⁸.

— Это... это...

— Мы можем уйти, — мягко говорю я. — Просто развернемся и забудем, что это было. Я могу держать тебя за руку, если ноги подкашиваются. Клянусь, дразнить не буду…

— Это потрясающе!

Я моргаю, ошеломленный ее реакцией. Она подходит к ближайшей нише, где один мужчина сидит за другим на бархатном диване. Сложив пальцы у подбородка, Эдвина оглядывает пару с разных ракурсов.

— Вот это Йоханнес, а это Тимоти, — говорит она, когда я подхожу ближе.

Я понятия не имею, кто такие Йоханнес и Тимоти, но, если не ошибаюсь, она уже упоминала эти имена, когда была пьяна.

Она поднимает ладонь, шевелит пальцами и наклоняется ко мне:

— Видишь, как он поддерживает его яйца? Гениально. Прекрасно. Я это использую.

Она переходит к следующей нише. Я… в ступоре. Она единственный человек в комнате, комментирующий происходящее так, словно это просто картины в музее. Все остальные либо засунули руки в брюки или под юбку, либо облокотились на мебель.

Эдвина — самая странная женщина, которую я когда-либо встречал.

Я иду за ней, стараясь не пялиться никуда, кроме нее, и держу руки в карманах в попытках выглядеть непринужденно.

— У него телосложение затворника-барона, — говорит она, указывая на фейри, вдавливающего свою темноволосую партнершу в стену. — А она почти вылитая моя гувернантка из книги. Смотри, как он вцепился ей в волосы.

Она повторяет движение: пальцы сцепляются в невидимые пряди, точно, как у мужчины в нише.

Качает головой, на ее лице написана тоска:

— Вот если бы я так описала сцену в катакомбах, было бы намного лучше. Хотя нет, руки у нее расположены просто отлично.

С глазами, прикованными к паре, она разворачивается ко мне. Двигается как кукла, резко и механично. И в следующий момент прижимается ко мне. Я резко вдыхаю, когда ее ладонь ложится мне на талию. Брови нахмурены: она все еще смотрит на пару, не на меня. Повторяя движения женщины, ее вторая рука тянется вверх, обвивает мою шею, пальцы проникают в волосы у затылка.

Я так ошеломлен этой внезапной близостью, что замираю. Сердце грохочет, по телу пробегает дрожь, когда ее пальцы мягко впиваются в кожу на затылке — первое приятное чувство с того момента, как я оказался в этом зале.

Она вздыхает:

— Все не так. Я ниже нее, и ты не прижал меня к стене…

Фраза повисает в воздухе, как только ее взгляд встречает мой. Вспышка испуга в глазах, негромкий вскрик — она осознает, насколько мы близки и где лежат ее ладони. На одно единственное, странное мгновение я чувствую, что хочу прижать ее к себе и положить руки на ее талию. Но, прежде чем я успеваю сдвинуться, она отшатывается, будто я обжег ее.

— Прости! — пищит она, закрывая рот руками. Ее щеки заливает румянец.

Я прочищаю горло и собираюсь сказать, что все в порядке, что я не против быть ее подопытным. Но в этот момент к ней подходит сатир. Верх у него — человеческий, мускулистый, кожа блестит, будто смазана маслом. Нижняя половина — покрыта коричневым мехом, ноги — с копытами. Он почтительно кивает и указывает на свободный диван.

— Не желаешь присоединиться?

Мои руки мгновенно выскакивают из карманов, пальцы сжимаются в кулаки. Я на волоске от того, чтобы встать между ними, но сдерживаюсь. Кто я такой, чтобы вмешиваться? Я был неправ: зря считал Эдвину слишком «приличной» и слишком человеческой для этого крыла. Ей здесь нравится. Она имеет на это полное право.

Она переводит взгляд с сатира на диван, потом снова на сатира. Глазами медленно скользит по его телу, явно оценивая внушительный рельеф блестящих мускулов. Возможно, я бы тоже нашел это привлекательным, если бы мне самому не было так чертовски неуютно. Она смотрит ниже — туда, где плотный торс переходит в покрытые мехом бедра. И вот там ее взгляд замирает. Цепляется за его, мягко скажем, впечатляющий — и, без сомнения, эрегированный — член.

— О. Ты… ты уже готов. Понятно.

— Я бы с радостью ощутил твой рот на мне, — говорит он.

Взгляд Эдвины возвращается к его лицу. Щеки в один миг теряют весь румянец.

— Я? Мой?

— Да, красавица.

Она понижает голос до нервного шепота:

— Мне… это же можно считать исследованием, да? Но… но, эээээээ…

Боюсь, она будет издавать этот звук вечно, и я, наконец, поддаюсь порыву встать между ними. Поворачиваюсь к Эдвине:

— Если ты думаешь, что это поможет тебе выиграть наше пари, подумай еще. Мы договорились, что интим должен происходить за закрытыми дверями спальни. А в северном крыле, Вини, никаких дверей нет. И спальни у нас в общежитии.

На ее лице тут же появляется облегчение. Она наклоняется в сторону сатира:

— Боюсь, мне придется отказаться. Но спасибо за предложение.

Он с достоинством кивает и отправляется предлагать себя следующей.

— Ему стоит поосторожнее, — бормочет Эдвина. — С такой штукой можно и глаз выколоть.

И вот уже, будто ничего не было, она с воодушевлением переходит к следующей паре, расположившейся в большом кресле с подлокотниками.

— Посмотри, как нежно она ласкает соски своей возлюбленной! — восклицает Эдвина и тянет меня за рукав. — Разве это не прекрасно? Все бы отдала, лишь бы сейчас у меня были ручка и блокнот.

Женщина из этой пары открывает глаза и хмурится — ей явно не по душе столь пристальное внимание.

Я осторожно касаюсь плеча Эдвины и оттягиваю ее назад:

— Знаешь, этот клуб, конечно, живет за счет вуайеризма, но твое внимание уже переходит границы.

Она, наконец, замечает раздраженный взгляд женщины и складывает руки в извиняющемся жесте. Но, несмотря на это, ее взгляд становится только внимательнее, когда пара возвращается к занятию любовью.

— Она провела бархатистым язычком по упругой, розовой вершине своей аккуратной, каплеобразной... — начинает Эдвина мечтательно и с придыханием.

— Не надо озвучивать, — цежу я сквозь зубы. — Да боги, это неловко…

— Уильям, это ты? — женский голос заставляет меня напрячься до предела.

— Блядь. — Последняя, кого я хотел бы здесь видеть, — это Мередит.

Охваченный паникой, хватаю Эдвину за руку и тащу через комнату в другой коридор. Здесь вдоль стен тянется череда помещений без дверей. Изнутри доносятся все те же стоны, шлепки и томные всхлипы. Я быстро увожу Эдвину на другую сторону, где нас встречает долгожданный прохладный ветерок. Здесь свет тусклее, а проходы завешены полупрозрачными занавесями.

Мы влетаем на круглый балкон, но перила уже заняты. На них, совершенно обнаженная, сидит дриада с зелеными листьями в волосах. Ее голова запрокинута, поза — опасно неустойчивая. А ее любовник, фейри-ящер с чешуйчатой зеленой кожей, в этот момент нежно ласкает ее между ног.

— О-о-о! — восклицает Эдвина, и пара вздрагивает. Дриада чуть не падает, но в последний момент удерживается. — Это так опасно, но так сексуально!

Я тут же утаскиваю ее прочь. К счастью, следующий балкон пуст. Я выдыхаю и опираюсь на перила, позволяя голове повиснуть, пока стараюсь собраться с мыслями. Сейчас я так далек от Уильяма Поэта, что даже смешно.

Здесь, на балконе, тишина. Легкий ветер глушит стоны изнутри, а снизу доносится музыка, и это помогает отвлечься.

Спустя несколько секунд рядом появляется Эдвина. Она тоже опирается на перила, пристально глядя на меня.

— У тебя все в порядке, Уильям?

Ее мягкий тон и то, как она произносит мое имя — не Вилли, не мистер Хейвуд — успокаивают. Я лишь молча киваю.

— Раньше я была слишком занята, чтобы это заметить… но тебе ведь здесь не нравится, да? Для тебя слишком… возбуждающе? Ты… ты можешь не стесняться, если у тебя эрекция. Я только что лицезрела член сатира, Уилл. Думаю, ты меня ничем уже не удивишь.

— Ты только что превратила попытку утешить меня в укол по моему мужскому достоинству?

— Укол — самое подходящее слово. Прости! Не стоило подкалывать тебя в таком жалком состоянии. Но это так легко!

Мои губы трогает улыбка. Я разворачиваюсь к ней. Она права. Подкалывать друг друга так же легко, как дышать. И почему-то утешительно. Пара ее слов, пусть даже колких, и я снова чувствую себя собой. Настоящим собой. И этого сейчас достаточно.

Она хмурится и делает шаг ближе. Кладет руку мне на плечо, и я вспоминаю, как она обняла меня в зале. Сердце сразу подскакивает, но на этот раз по приятной причине — не как при нашем забеге, когда я услышал голос Мередит.

— А если серьезно, — говорит она. — Все в порядке?

— Да. Просто… у меня здесь своя история. Она связана с вещами, о которых я предпочел бы не вспоминать.

Ее рука соскальзывает с моей. Мне сразу становится холоднее без ее касаний.

— Женщина, которая позвала тебя… она была твоей любовницей?

— Нет, не совсем. — Я колеблюсь. Зачем ей знать? Но не хочу, чтобы этот наш спокойный момент кончался. — Я участвовал в событиях северного крыла всего один раз.

Ее лицо озаряется интересом:

— И как? Это было… поучительно? Просветляюще? Черт. — Она бьет себя по лбу. — Конечно, нет. Ты ведь именно это и пытаешься мне сказать, да?

— В целом, да. Но ты недалеко ушла в своих предположениях. Северное крыло — это не просто клуб вуайеризма. Оно также служит для актеров, чтобы они побороли страх сцены. Если актер может принять участие в таком интимном действии, как секс на публике, и при этом получать удовольствие и быть убедительным, то выступить перед обычной аудиторией — плевое дело. По крайней мере, так всегда считал Грейсон. Как я уже говорил, он был моим наставником. Хотя он и не связан с университетом напрямую, он устраивал вечеринки для студентов и выпускников, и поддерживал разные виды искусства. Его советы помогли мне стать одним из самых высоко оцененных актеров школы. Меня считали гением. Будущей звездой Фейрвивэя. Я провалил только один аспект актерского мастерства — любовные сцены.

— В смысле… — Она нахмурилась.

— Поцелуи, сцены любви. Я застывал. Несмотря на весь мой личный опыт, я не мог их играть. Именно это рушило мою игру.

— А, — говорит она. — Потому что чистокровные фейри не могут лгать. А значит, ты не мог изображать любовь. Но как же тогда фейри вообще играют на сцене?

— Самые талантливые фейри умеют полностью вжиться в роль. Магия, мешающая нам лгать, не мешает говорить правду от лица персонажа. Я был одним из таких актеров. — Я опасно близок к тому, чтобы выдать секрет, известный лишь немногим: я умею делать это не только на сцене.

— Это так интересно, — говорит она. — Значит, ты можешь лгать, но только когда играешь. А в чем тогда была проблема? Я ведь видела, как ты флиртуешь с незнакомками. Неужели на сцене это так сильно отличается?

— Флирт — легко. А вот поцелуй… это другое. По крайней мере, для меня. Я просто не могу поцеловать кого-то, если не испытываю настоящего влечения. Даже в роли. Поэтому я всегда выбирал роли без романтики — по крайней мере, без поцелуев. А потом, два года назад, мне предложили пройти пробы на роль, которая могла бы прославить меня на весь остров. Роль, которая могла изменить всю мою жизнь. Роль, которая положила конец моей карьере.

Я сжимаю челюсть. Не хочу говорить дальше. Не должен.

Но признание вырывается прежде, чем я успеваю себя остановить:

— Это была постановка «Гувернантка и развратник».

У меня отвисает челюсть. Сегодня Уильям меня уже не раз удивлял — сначала своей неловкостью в северном крыле, потом тем, как откровенно со мной говорил, стоя на балконе. Но этого я никак не ожидала.

— Ты играл в «Гувернантке и развратнике»? В пьесе по моей книге?

Он потирает лоб:

— Моя история не из тех, что заканчиваются счастливо, Вини.

Ах да. Он ведь начал все это, чтобы объяснить, откуда в нем поднялась такая паника, когда он сбежал из зала для вуайеристов. Приходится напрячься, чтобы не поддаться самодовольству и не накинуться с вопросами про постановку. Было красиво? Зрители ахали? А костюмы, какими были? Вместо этого я просто киваю, поощряя продолжить.

— Как ты, наверное, уже поняла, — говорит он, — главная роль включала не просто поцелуй, а сцену секса. Даже несколько. Понятно, что на сцене все не по-настоящему, но выглядело это убедительно. Я знал, что будет сложно, но мне нужна была эта роль. Мне нужен был карьерный скачок. И доход, который помог бы выбраться из долгов. Да, в университете я был вундеркиндом, но за его пределами оказался просто одуванчиком в саду ухоженных роз. Я жаждал эту роль. И получил ее. Прослушивание вышло блестящим — только потому, что там не было поцелуев. Но я знал: любовные сцены не обойдут меня стороной. Я пошел за советом к Грейсону, и он предложил попробовать себя в северном крыле. Думал, если я привыкну к интиму на глазах у публики, мне станет проще играть подобные сцены. Я выбрал в партнерши Мередит. Мы были старыми друзьями с университета. Я ее не любил, но она хотя бы мне нравилась.

В груди предательски колет зависть. Конечно, она ему нравилась. Я ведь увидела ее раньше, чем он утащил меня прочь. Высокая, пухлые розовые губы, роскошные формы и гладкие черные волосы.

Уильям откидывается к перилам, скрестив руки на груди. Его взгляд устремлен в пустоту.

— Я страшно нервничал. Больше, чем перед любым кастингом или выступлением. Но Мередит старалась меня отвлечь. Мне даже удалось начать поцелуй, хоть и сомневаюсь, что он получился удачным. Даже симпатия к ней не смогла заглушить мой ужас перед публикой. Мы дошли до прикосновений, но мне казалось, будто меня и в теле-то нет. Наверное, я как-то продержался достаточно долго, чтобы Мередит решила: я готов к большему. Она сняла с меня рубашку, потом стянула с себя сорочку. И вот, как только она опустилась до уровня талии и оголила ее грудь, я достиг предела. Голова кружилась, я ненавидел то, что чувствовал. Ненавидел все, что происходило. И тогда меня вырвало прямо на нее.

У меня отвисает челюсть:

— Тебя… стошнило. На нее.

— Прямо на ее прекрасную грудь.

Я не успеваю подавить смех. Он вырывается с хриплым всхлипом:

— Прости.

Он едва заметно улыбается:

— Видимо, публичный секс — совсем не мое.

Из меня вырывается новый приступ смеха, но я прикрываю рот рукой, пока не справляюсь с собой.

— И что было потом? Ты ушел из постановки?

— О, Эд, все самое позорное еще впереди.

Я неосознанно подаюсь ближе:

— Ну, расскажи.

— Тебе ведь нравится это, да?

— Немножко.

Я ожидаю, что он тут же замкнется, осознает, как много наговорил. Но он все так же улыбается уголком губ:

— Тогда поведаю и худшее. Нет, я не поступил разумно и не ушел сам. Вместо этого я упорно продолжал репетировать сцены с поцелуями. Режиссер был крайне разочарован моими потугами, но я пообещал, что буду работать над собой. Затем настал день первой репетиции любовной сцены. И не простой — на нее пришли посмотреть коллеги режиссера: продюсер, кастинг-директор и агент по талантам. Большие шишки. Те, перед кем особенно важно произвести впечатление. Как думаешь, какое впечатление я произвел?

Я таращу глаза:

— Пожалуйста, только не говори, что…

— Меня, Уильяма Хейвуда, вырвало прямо на всемирно любимую актрису Грету Гартер.

— Грету Гартер? У тебя была роль с Гретой Гартер?!

Даже я слышала про эту актрису. Человеческая звезда с острова Фейрвивэй. Новая, но стремительно растущая. Настолько, что уже выступала за пределами страны. За месяц до отъезда из Бреттона я ходила с семьей в театр и осталась в восторге от ее главной роли. Она была так же прекрасна, как и талантлива.

— Не один раз, Вини. Дважды.

— Дважды? — я не знаю, смеяться мне или рыдать.

Он кивает:

— В первый раз я попытался списать все на плохое самочувствие. Во второй режиссер понял, что я не тяну эту роль. Он меня уволил, но прежде отчитал за то, что я не сообщил о своей «особенности» заранее. Он был зол и имел на это полное право. Я потратил его время и стал причиной задержки постановки, пока мне искали замену. И хотя это не попало в прессу, за кулисами слухи разошлись. После этого меня звали только в роли второго плана.

У меня опускаются плечи:

— Значит, ты так и не сыграл в моей пьесе.

— О нет, сыграл, — говорит он. — Режиссер великодушно дал мне роль Садовника номер три.

— Я ведь даже не писала никакого садовника.

— Ну, я был примерно, как декорация.

Теперь я начинаю понимать, почему он так отчаянно хочет добиться чего-то в поэзии. Его первая страсть уже потерпела крах. Но у него хотя бы есть вторая. Я не представляю, что бы делала, если бы разрушила свою мечту стать писательницей.

Он вздыхает, и я рассматриваю его в профиль. Как лунный свет ложится на его лицо, обостряя скулы и линии носа. От этого вида забывается все: и наши ссоры, и его надменность. Я вспоминаю, как увидела его впервые — красивого, таинственного. Тогда восхищение сменилось раздражением в один миг. Оно и не прошло полностью, но теперь… теперь все сложнее. Он ведь и правда может быть тем самым надменным ублюдком. Но сейчас передо мной стоит совсем другой Уильям — уязвимый, сломленный артист, который пошел за мной в северное крыло, потому что боялся, что мне там будет так же не по себе, как и ему.

Что-то тихо трескается внутри меня.

Взгляд Уильяма резко метнулся ко мне, словно он услышал, как что-то хрустнуло у меня внутри. Он развернулся в мою сторону, поза была расслабленной — кажется, он оправился от своего унизительного воспоминания — и теперь разглядывал меня из-под прищуренных век. Нас разделяли лишь дюймы, но я не ощущала желания отступить назад.

— Ты и правда впечатляешь меня, Вини.

Я вскидываю бровь:

— Чем именно?

— Тем, что ты совсем ничего не боишься. Это безрассудно, ты упряма, как сорняк, но идешь вперед без колебаний. В северном крыле ты нисколько не смутилась. А я ведь был уверен, что ты упадешь в обморок при виде первого же обнаженного тела.

— Да что ты, это было чудесно! Словно мои персонажи ожили. Я наконец могла изучить позы, которые раньше только описывала. Так жаль, что я не взяла с собой блокнот.

— Ты всегда так методично подходишь к сексу?

Меня слегка задевает его вопрос, но в его голосе нет ни тени осуждения. Видя открытое выражение его лица, я понемногу расслабляюсь.

— Ну, это ведь моя работа. Или ее часть.

— Да, но, если говорить не о писательстве. Тебе вообще доставляет удовольствие физическая близость? Когда мы вышли сюда, ты спросила, не слишком ли я возбужден, но что насчет тебя? Тебя возбуждают такие сцены? Или мысли о них? Если нет — это нормально. Просто интересно.

Я обдумываю его слова. И правда: все в северном крыле реагировали возбуждением, а я вела себя как исследователь. Наверное, это выглядело странно.

— Да, у меня тоже бывают сексуальные желания, если ты об этом. Просто… мне легко абстрагироваться от происходящего и смотреть на все объективно. Когда я наблюдала за теми парами, я вовсе не представляла себя на их месте. Даже не как зрителя. По-настоящему я…

Я осекаюсь, в ужасе от того, что чуть не проговорилась. Ведь только тогда, когда я использовала Уильяма как подопытный экспонат, пытаясь повторить ту позу, я вдруг стала частью происходящего. Когда я встретилась с ним взглядом, почувствовала, где лежат мои руки, ощутила жар его тела, я полностью погрузилась в момент. Моя ладонь в его волосах, пальцы, сцепленные у основания его черепа, вторая рука на его талии, пульсирующая от напряжения его живота, от того, как тяжело он дышал. Мне казалось, сердце сейчас вырвется из груди. И сейчас, когда я вспоминаю это, пульс вновь учащается.

— Точно, — говорит Уильям, и я замираю, решив, что он прочел все у меня на лице. — Ты про сатира.

Я моргаю:

— Ах. Да! Про сатира, конечно.

Он, конечно, прав. Его предложение тоже заставило меня погрузиться в происходящее, но рядом с Уильямом это ощущалось куда более волнующе.

— Я не переборщил, когда вмешался?

— Нет, я тебе благодарна. Я была не готова к тому, что он предложил. Я… я хочу попробовать такие вещи. В научных целях, разумеется. Я даже подумала, может, и правда согласиться, но… — я содрогаюсь.

Уильям наклоняется ближе и касается пальцем моего подбородка. Я замираю от этого прикосновения. Он чуть приподнимает меня за него, чтобы я встретилась с ним взглядом.

— Не делай того, чего тебе не хочется.

— Я хотела…

— Я не про логическое «хочу». Не делай того, к чему себя нужно уговаривать.

Я прищуриваюсь:

— Почему? Потому что делать что-то ради самого действия — это плохо?

— Нет. Потому что тебе понравится куда больше, если ты будешь делать это ради удовольствия, а не ради исследования. Ты ведь испытывала удовольствие, правда?

Я глотаю воздух. С поднятым подбородком это выходит резко и неловко. И, похоже, его вопросы пробуждают мою упрямую сторону.

— Конечно испытывала.

— С партнером или только в одиночку?

— У меня были партнеры.

— Но получала ли ты от них удовольствие?

Грудь сотрясает резкий вдох. Почему слово удовольствие из его уст звучит так обжигающе? Почему оно так кружит голову?

— Я испытывала удовольствие, Вилли.

— Значит, одна. Ты себя трогаешь?

— Иногда.

Он отпускает мой подбородок и выпрямляется. Я машинально смещаюсь в сторону, но теперь за спиной у меня балюстрада. Он наклоняется, ставя руки по обе стороны от меня.

— Ты никогда не мечтала, чтобы на месте твоих пальцев оказался кто-то другой? — тихо спрашивает он. — Кто-то, кто заставит твое сердце вырываться из груди и доведет до слез от экстаза?

— Такие партнеры существуют только в моих книгах.

— Думаешь, то удовольствие, о котором ты пишешь, невозможно в реальности? Мне кажется, ты просто еще не встретила нужного человека. Может, Монти и прав: тебе просто нужно узнать, что тебе нравится.

Я не могу вымолвить ни слова. Он стоит слишком близко. Его взгляд скользит к моим губам, голова чуть наклонена. Одна рука отрывается от перил и ложится мне на ключицу. Дыхание перехватывает. Его пальцы медленно скользят к основанию горла, а затем опускаются ниже — ладонь плотно прижимается к коже. Его прикосновение не дерзкое, не грубое, но и не совсем невинное. Стоит ему поднять руку чуть выше — и он схватит меня за горло. Опустит — и коснется груди.

И все же… я не отступаю. Не замираю. Рациональность оставила меня. Как и тогда, когда я прикасалась к нему в северном крыле, сейчас я полностью отдаюсь моменту. В ощущениях, дыхании, биении сердца под его ладонью.

— Ага, — говорит он, отступая на шаг с дерзкой ухмылкой. Руки вновь в карманах. — Все-таки возможно заставить твое сердце забиться чаще.

Я едва не спотыкаюсь, пытаясь взять себя в руки. Фыркаю, разглаживаю платье и сверлю его взглядом.

— Похоже, тебе уже получше.

— Определенно, спасибо. — Глаза его смеются, но в голосе звучит настоящая благодарность.

— Все, с меня достаточно. Как нам отсюда выбраться? Обратно тем же путем или у тебя есть способ миновать кошмары северного крыла?

— Крыло заканчивается здесь. Другого выхода нет — только назад.

— А как же фейская магия? Что ты за фейри такой? У тебя есть крылья? Магия ветра? Ты можешь перенести нас в сад внизу?

Он хмыкает:

— Я не тот вид фейри, который бы тут пригодился.

Он явно избегает рассказывать, кто он на самом деле. Если у большинства фейри есть Благой и Неблагой облик, то каков его? Животное? Стихия? Дух? Или, может, что-то легендарное, вроде банши или вампира?

— Пойдем, Вини, — говорит он, не давая моей фантазии разгуляться. — Не беспокойся обо мне. Вернемся, как пришли.

Я вытягиваю губы в насмешливую гримасу:

— Может, подержать тебя за ручку, чтобы ты не упал в обморок, малыш Вилли?

— Да, — спокойно отвечает он. Моя гримаса исчезает. — Но только чтобы поскорее увести тебя отсюда, пока тебя не увлек очередной сатир, или ты не застыла в восторге перед парой румяных сосков.

Я прижимаю ладони к груди:

— Но ты видел эти соски? Я даже не знала, что у них бывает столько прелестных форм и оттенков!

Он смеется и берет меня за руку:

— Ты правда обожаешь свои исследования, да?

— Обожаю. Ах да, кстати… ты так и не сказал, что это. — Я достаю стеклянный флакон, полученный при входе в северное крыло. До этого момента он лежал у меня за лифом.

— Это тоник, — объясняет он. — Наполовину контрацептив, наполовину защита от болезней. Каждый, кто вступает здесь в близость с партнером, должен выпить весь флакон.

Я раскрываю рот, теперь уже с восхищением разглядывая бутылочку:

— Ты шутишь? Это гениально! А сколько действует?

— Месяц.

С восторгом снимаю крышечку и выпиваю все содержимое. Вкус сладкий, с травяной ноткой и легкой горчинкой в конце.

— Серьезно? — спрашивает Уильям мрачно. — У тебя вообще есть чувство самосохранения? А если бы я хотел тебя отравить?

Я прячу пустой флакон обратно:

— Но ты не можешь лгать. К тому же, если я собираюсь выиграть наше пари, нужно быть готовой. Ты тоже должен выпить.

Он закатывает глаза, но нехотя достает свой флакон и осушает его с гораздо меньшим энтузиазмом:

— Ах да. Наше пари.

Теперь, когда я знаю о нем больше, мне кажется, его неохота участвовать в пари может быть связана с его рассказом. Я почти спрашиваю… но останавливаюсь. Серьезный тон ушел. Он сам оборвал его, когда поддел меня словами про учащенное сердце. Так что я поддеваю в ответ:

— Теперь, когда я знаю твою слабость, Вилли, я чувствую себя уверенной как никогда.

Он отвечает жеманным смешком:

— О, Эд, ты, видимо, не слушала. Я не могу поцеловать того, кто меня не привлекает. Это не значит, что меня сложно привлечь.

Но ведь это значит, правда? Если бы его легко было увлечь, он бы не сорвал тот поцелуй с Гретой Гартер. Я видела ее на сцене всего раз, но уверена — она великолепна. Честно говоря, я бы и сама ее поцеловала. Хотя бы чтобы потом лучше описывать ощущения. Наверное, я бы сделала все, что она попросит.

Но вслух я этого, конечно, не говорю.

Я приподнимаю бровь:

— Ну что ж. Посмотрим, кто из нас лучший соблазнитель. Я сегодня кое-чему научилась. — Я поднимаю ладонь и начинаю двигать пальцами, копируя ту первую парочку. До сих пор поражаюсь, как он обращался с яичками своего партнера.

— Никогда. Больше. Не делай. Так. — Говорит Уильям и хватает меня за руку, увлекая обратно в коридор. Похоже, про держаться за руки он говорил всерьез.

Я могла бы выдернуть ладонь… но не делаю этого. И пока мы покидаем главный зал, где изогнутые тела продолжают двигаться в орнаменте страсти, я бросаю взгляд на лицо Уильяма. На его губах играет усмешка. И, пожалуй, это — самое прекрасное произведение искусства здесь.

Я никогда еще не чувствовала так остро присутствие человека, на которого даже не смотрю. Но Уильяма невозможно игнорировать, даже когда мы стоим в противоположных концах комнаты, а между нами десятки людей. Я чувствую его взгляд. Точнее, усмешку.

Наше безмолвное перемирие подошло к концу. Или как бы ни называлось то чувство взаимопонимания, что возникло между нами на балконе. Оно завершилось, как только я разомкнула наши руки, когда мы покидали северное крыло. Вскоре после этого мы нашли Джолин, меряющую шагами коридор, и когда она спросила, что нас так задержало и какие ужасы поджидали нас в загадочном крыле, мы с Уильямом обменялись взглядом. Взглядом, что запечатал нашу тайну.

Я только и сказала Джолин:

— Пауки.

И на этом все.

С тех пор она буквально повисла на руке Уильяма, и до сих пор не отпускает — прижавшись к нему, словно он ее спасательный круг, пока они стоят у огромного камина и болтают в кругу гостей. Камина, который, как ни странно, охлаждает воздух, а не нагревает, пока сгорают перламутровые белые поленья в бледно-голубых языках пламени.

Видимо, фейская магия, и, честно говоря, я благодарна ей. Хотя ночи в Солнечном дворе и прохладнее дней, с таким количеством гостей, алкоголя и активности эта тесная комната была бы невыносимо душной без охлаждающего чуда. Мы в игровой комнате на первом этаже — одной из немногих, не посвященных искусству. Хотя, возможно, пить и миловаться — тоже искусство. Комната будто создана, чтобы сводить людей друг с другом, а значит, для нашего пари она в самый раз.

Я встречаю взгляд Уильяма в сотый раз с тех пор, как мы зашли в эту комнату. Один уголок его губ поднимается, когда он постукивает пальцем по каминной полке. Я следую за его движением. И на миг вспоминаю, как он этим самым пальцем поднимал мой подбородок… перед тем, как дразнить меня темой удовольствия. Но вот я понимаю, на что он на самом деле указывает. Это маленькие часы, стоящие на полке. Они показывают без пятнадцати двенадцать.

Он бросает мне выразительный взгляд: почти полночь.

Я отвечаю презрительной гримасой: знаю.

Он кивает в сторону девушки у себя на руке. Высокомерный изгиб брови говорит, что его победа гарантирована. И он не так уж и неправ. Джолин вцепилась в его руку мертвой хваткой, ее щеки горят от алкоголя, который она каким-то образом сумела выпить, не отпуская Уильяма ни на секунду. У нее на лице написано: сегодня она затащит его в постель и скрывать свои намерения от других не собирается. Резкий укол раздражения вспыхивает в груди, и я резко возвращаю взгляд к Уильяму.

Так обрати внимание на нее, — беззвучно говорю я и пренебрежительно отмахиваюсь рукой.

Так обрати внимание на него, — говорит он одними губами, кивая в сторону мужчины, на подлокотнике кресла которого я сижу.

Я хлопаю ресницами и наклоняюсь ближе к своему спутнику, чтобы наши плечи соприкоснулись. Вот так?

Уильям — не единственный, кто нашел себе партнера на ночь. Хотя мой скорее потенциальный. Его зовут Арчи, он человек и учится в аспирантуре. Почти сразу после нашего появления в комнате он проявил ко мне интерес. Я сначала переживала из-за разницы в возрасте — ему двадцать три, мне двадцать девять — но его это ни капли не смутило. Напротив, он был даже больше заинтригован.

Арчи замечает, что я наклоняюсь, и тоже поворачивается ко мне. С обезоруживающе милой улыбкой он поднимает ладонь и демонстрирует игральные кубики в ней.

— Подуешь на них, Эдвина?

Щеки наливаются румянцем. Мы знакомы чуть больше часа, а он уже зовет меня по имени.

— Подуть?

— Наполни их удачей.

— У меня нет магии, если ты...

Он смеется, как и другие мужчины за карточным столом. Арчи играет с несколькими однокурсниками, и почти у всех на коленях или на подлокотнике сидят спутницы. По словам участников, это приносит удачу. Арчи упросил меня стать его леди-удачей, но я понятия не имею, откуда вообще пошла эта традиция с поддуванием на кости.

— Ты такая милая, Эдвина, — говорит Арчи, глядя на меня. Его щеки горят, каштановые волосы взъерошены. Он носит очки, как и я. Наверное, он самый милый мужчина из всех, кого я встречала. Я бы с удовольствием сделала его младшим братом героини в своем романе. Или тем самым добрым, но втайне злодейским соперником главного героя. — Это не магия, сладкая. Просто на удачу.

Я внутренне вздрагиваю. Меня еще никто не называл сладкой. И, честно говоря, вряд ли стал бы, узнав меня получше. Но приятно, что кто-то может видеть меня таким образом.

Я делаю, как он просит, и дую на кости. А потом поднимаю взгляд и тут же нахожу Уильяма.

Сначала он скрыт за проходящей толпой, но, когда люди расступаются, я тут же ловлю его взгляд. Он прищурен, полон раздражения. Я усмехаюсь и наклоняюсь к Арчи еще ближе, закидывая руку ему за плечи, пока тот бросает кубики и переворачивает карту. Арчи ликует и, не теряя ни секунды, обвивает руками мою талию и сажает меня себе на колени. Лицо тут же вспыхивает от смущения, я не знаю, куда девать руки. Одна все еще лежит у него за спиной, а вторую я осторожно кладу на подлокотник. Никогда прежде я не сидела на коленях у мужчины, тем более на публике. Но, кажется, все остальные женщины за этим столом чувствуют себя вполне уверенно.

Я снова ищу взглядом Уильяма. Сначала он выглядит слегка обескураженным, но его лицо тут же меняется. Он фыркает, будто мои старания до смешного жалки, и умудряется каким-то образом вытащить руку из смертельной хватки Джолин, чтобы обнять ее за плечи.

Выражение ее лица моментально просветляется. Возможно, это первый раз, когда он сам ее коснулся. Джолин тут же поворачивается к нему и обвивает его шею обеими руками. Его глаза расширяются, будто он совсем не ожидал такой реакции. На короткое мгновение самоуверенность исчезает с его лица. Но он поднимает взгляд поверх ее головы, и наши глаза снова встречаются. Надменная маска возвращается, и он кладет руки ей на талию. Он не прижимает ее так близко, как Арчи прижал меня, но он очевидно пытается меня переплюнуть.

Так что я перехожу в наступление и кладу ладонь на грудь моего спутника.

Уильям подтягивает Джолин на пару сантиметров ближе.

Я поднимаю руку выше, к ключице Арчи — почти туда, где Уильям касался меня раньше. Потом засовываю ладонь под ворот рубашки, чтобы почувствовать пальцами тепло кожи.

По тому, как Уильям резко втягивает воздух, по тому, как напрягается его челюсть, — ощущение такое, будто под моей рукой не грудь Арчи, а его собственная. И по какой-то странной причине это возбуждает меня. Я одариваю Уильяма невинной улыбкой.

Взгляд Уильяма опускается к моему рту, и его собственный чуть приоткрывается.

Я поднимаю подбородок и медленно провожу кончиком языка по верхней губе. Возможно, со стороны это больше похоже на ящерицу, чем на соблазнительницу, но от того, как зрачки Уильяма расширяющиеся, я понимаю — все работает. Я выпрямляюсь у Арчи на коленях, расправляя плечи, позволяя декольте вечернего платья сделать за меня остальную работу. Грудью я не блещу, но с правильной шнуровкой корсета можно добиться впечатляющего эффекта. Все решает осанка, которой я обычно пренебрегаю. Но сейчас…

Взгляд Уильяма опускается к моей груди…

И тут его лицо исчезает из поля зрения. Вместо него — Арчи. Я даже не успеваю понять, что происходит, как его губы касаются моих в коротком, но уверенном поцелуе. Он радостно восклицает, а остальные игроки за карточным столом недовольно стонут. Похоже, Арчи выиграл партию, но я совсем за этим не следила. Не убирая меня с колен, он тянется вперед, собирает пригоршню яшмовых фишек и монет — местная валюта Солнечного двора — и запихивает их в карман. Он улыбается мне, а затем целует еще раз:

— Я знал, что ты приносишь удачу!

Я настолько ошеломлена этими двумя неожиданными поцелуями, что не могу вымолвить ни слова. К счастью, он уже полностью сосредоточен на следующей игре, кто-то из его приятелей тасует колоду.

Я вытаскиваю руку из-под воротника Арчи, внезапно чувствуя себя неловко.

Взгляд Уильяма — как черная дыра с другого конца комнаты, которую невозможно больше игнорировать. Собравшись, встречаюсь с ним взглядом, надеясь, что выгляжу уверенно. Поцелуй не считается в рамках нашего пари — интим должен происходить в спальне одного из нас, — но это уже шаг, чтобы сделать Арчи своим любовником. С тем, как легко он меня касается и как охотно меня поцеловал, пригласить его в свою комнату кажется делом решенным. Уверенность вспыхивает во мне, и я дразняще пожимаю плечами.

Легкотня, — беззвучно проговариваю одними губами.

Глаза Уильяма сужаются. А потом на его лице появляется вызов. Он притягивает Джолин еще ближе к себе. Она повернута ко мне спиной, но могу сказать, что это произошло в середине их разговора. Хотя, скорее, монолога, учитывая, что все его внимание было адресовано мне. Но теперь она замирает в его объятиях. Он оборачивается к ней и одаривает той самой глупо-обольстительной улыбкой. Ее тело тут же тает, она склоняет голову, и я вижу ее профиль: опущенные ресницы, приоткрытые губы, молчаливое приглашение.

Лицо Уильяма бледнеет, и его выражение снова искажается. На нем появляется та самая гримаса, что напомнила мне обо всем, что он рассказал сегодня: о своей неловкости, о том, что не может поцеловать женщину, если не испытывает к ней влечения. Во мне вспыхивает острое желание перебежать через комнату и спасти его. Я начинаю выбираться с колен Арчи, когда Уильям вновь встречается со мной взглядом.

Я резко замираю.

Вопросительно приподнимаю бровь, но это лишь заставляет его губы изогнуться в хищной усмешке. Арчи подтягивает меня к себе, и я вновь оказываюсь у него на коленях, но не могу оторвать взгляда от Уильяма. В его жестокой ухмылке читается вызов, от которого у меня перехватывает дыхание. С каким-то странным смешением страха и восторга я наблюдаю, как он склоняется к Джолин, не сводя с меня глаз. Он не моргает, не отводит взгляда, пока целует ее медленно и затяжно.

Мои пальцы непроизвольно тянутся к губам, словно ощущая, как его рот касается не ее, а меня. Его внимание обжигает сильнее любого пламени. Моя кожа вспыхивает, как будто к ней прикоснулись его руки, его губы, даже несмотря на то, что он далеко. Несмотря на то, что он прижимает к себе другую. Наши взгляды связывают нас вопреки расстоянию, вопреки здравому смыслу…

Он отстраняется от поцелуя и, наконец, смотрит на свою спутницу. Освобожденная от его взгляда, я тяжело выдыхаю.

Что... что это вообще было? Почему мне так тяжело дышать? Почему я будто только что прошлась по углям босиком? И что за жар разгорается между бедер?

Уильяма теперь не видно: между нами встала новая группа гостей, и она, к несчастью, не торопится проходить дальше.

— Где ты остановилась сегодня? — голос Арчи отвлекает меня. Только теперь я замечаю, что он больше не играет. Видимо, вылетел из игры еще в первом раунде.

Моргаю, прогоняя наваждение.

— В общежитии при университете.

Он наклоняется ближе, шепчет в ухо:

— Можно мне провести эту ночь с тобой?

Почему-то я снова ищу взглядом Уильяма. Но вижу лишь камин и часы, неумолимо приближающиеся к полуночи. Уже больше одиннадцати.

Я встаю с колен Арчи, собирая всю свою дерзость в кулак.

— Пошли ко мне.

Последний, кого я ожидала увидеть у своей спальни, когда мы добрались до общежития, — это Уильям. Он стоит, прислонившись к стене рядом с закрытой дверью, скрестив руки на груди и одну ногу уперев в стену за собой. Они с Джолин вернулись в общежитие раньше нас, хотя Арчи и я вышли из Сомертона первыми. Мы столкнулись с ними всего через пару минут. Или точнее это Уильям буквально налетел на нас, требуя объяснений, почему я ушла с вечеринки и бросила соседку по комнате без слов. На что я буркнула, что все и так знали — Джолин сегодня точно не будет моей соседкой. Джолин засияла, а Уильям выглядел так, будто сейчас кого-нибудь прикончит. Похоже, он надеялся сорвать мою попытку завести любовника.

После этого Арчи настоял идти позади другой пары, чтобы у нас было хоть немного уединения. Спустя несколько минут они ушли так далеко вперед, что я уже не видела их. Я была уверена: к тому моменту, как я дойду до своей комнаты, Уильям уже будет в постели с Джолин. Эта мысль злила меня всю дорогу, хоть я и не до конца понимала почему. Было бы глупо надеяться, что я одна заработаю сегодня очко в нашем пари, особенно учитывая, насколько Джолин была решительно настроена.

Но если так, какого черта он делает у моей комнаты? Быть не может, что подруга передумала.

— Где Джолин? — спрашиваю я.

Он переводит взгляд с меня на Арчи и обратно, но с места не сдвигается.

— В моей комнате.

— Тогда почему ты не с ней?

Его губы сжимаются, челюсть напрягается.

— Мне нужно задать тебе вопрос.

— Тогда задавай.

— Наедине.

— Все, что ты хочешь сказать, можно сказать и при...

— Это касается твоего «исследования», — перебивает он, наконец отрываясь от стены. На губах играет жестокая усмешка.

Я напрягаюсь. Последнее, чего я хочу, — чтобы Арчи узнал, что я использую его ради исследования. Он даже не знает о нашем пари. Я сверлю Уильяма взглядом, а потом поворачиваюсь к Арчи:

— Зайди в комнату и подожди меня там.

На лбу у Арчи проступает тревожная морщинка:

— Все в порядке? Если ты не хочешь с ним говорить, я...

Он бросает взгляд на Уильяма и тут же сдувается. Могла бы поклясться, что он собирался сказать что-то смелое и защитить меня. Но, конечно, одного взгляда на рослого поэта достаточно, чтобы переменить намерение. Арчи не выше меня, и худощав как ветка.

— Я подожду в комнате.

Я открываю для него дверь:

— Скоро подойду.

Он уже почти заходит, но вдруг останавливается. Одной рукой обхватывает меня за поясницу и целует в щеку. Я вздрагиваю от неожиданности, но он тут же отступает.

Как только он переступает порог, я захлопываю дверь и резко оборачиваюсь к Уильяму:

— Какого черта ты…

Я всего в паре шагов от него, когда он резко сокращает расстояние между нами. Я отшатываюсь, но он идет за мной в след, нависает надо мной, заставляя пятиться. Всего за несколько неуклюжих шагов я оказываюсь прижатой к стене рядом с дверью — прямо туда, где еще секунду назад стоял он. Поверхность все еще теплая от его тела. Затем он наклоняется, упираясь ладонями в стену по обе стороны от моей головы. Мне на миг представляется, что я зажата между двумя Уильямами. Тем, что передо мной, и теплом его тени за моей спиной.

Оу.

Оу, это стоило бы записать! А если бы тень была разумной? У меня буквально слюни текут при мысли о любовной сцене, которую из этого можно было бы написать…

— Вини, — выводит меня из мечтаний его хриплый шепот. — Ты правда хочешь этого?

Его лицо так близко. Приглушенный свет коридора, как он наполовину скрыт в темноте — все это только усиливает притяжение в его взгляде. Но… о чем он вообще говорит? Из-за его близости в голове туман, и я не понимаю, где я вообще и о чем мы, черта с два, говорим.

— Хочу… чего?

— Ты правда хочешь переспать с ним? — процеживает он сквозь зубы, кивая в сторону моей двери.

Ах да. Я выпрямляюсь и поднимаю подбородок:

— Конечно, я...

Он убирает руку от стены и накрывает ею мои губы, обрывая фразу:

— Не спорь. Чертовски хорошо подумай, Вини. Ты его действительно хочешь?

Губы покалывает под его ладонью. А его лицо становится еще ближе. Его взгляд мечется между моими глазами, и вопрос повисает в воздухе. Он смотрит на меня куда серьезнее, чем тогда, когда целовал Джолин. И я вспоминаю охвативший меня жар, когда я смотрела на них.

— Ты. Его. Хочешь?

Грудь сотрясается от вдоха, внутри звучит отчетливое «нет». Но я не могу этого сказать. У нас пари, я должна выиграть, и он не сорвет мою попытку. Я отталкиваю его руку, и он без сопротивления убирает ладонь.

— Почему тебе так трудно поверить, что я могу принимать решения сама?

Он возвращает ладонь на стену рядом с моей головой:

— Ты не выглядишь заинтересованной в нем. Каждый раз, когда он прикасается к тебе, все твое тело напрягается.

Я фыркаю:

— То, что ты не можешь целоваться без влечения, не значит, что я не могу.

— Значит, признаешь. Он тебе не нравится.

— О, он мне нравится. Думаю, он милый.

Он смотрит на меня снисходительно:

— Милый. Как щенок? Как возбуждающе.

— А мне нравятся милые. Намного больше, чем надменные особи вроде тебя.

— Если уж тебе так нравятся милые мужчины, выбирай того, кто тебе правда по душе. Ты могла бы сама выбирать любовников, Эд. Таких, кто тебе действительно интересен. Зачем соглашаться на первого встречного, кто в тебе заинтересован?

Он серьезно? Он правда думает, что я могу выбирать себе любовников? Какой же он наивный болван. Просто потому, что всю свою жизнь он купается во внимании, не значит, что у остальных все так же. Я не такая, как он. У меня нет толпы поклонников, готовых лечь к моим ногам. Я не настолько красива. Не настолько обаятельна. Да даже если бы я и хотела выбрать кого-то, кроме Арчи, я была слишком поглощена Уильямом, чтобы хоть о ком-то еще подумать. Вот и ухватилась за первого, кто мной заинтересовался.

— Как лицемерно с твоей стороны, — огрызаюсь я. — Ты хочешь, чтобы я тщательнее выбирала, с кем ложиться в постель, и при этом сам потратил ровно ноль усилий, чтобы затащить свою фаворитку в постель.

Его кулак сжимается на стене, и грудная клетка сотрясается от сдержанного рычания:

— Ты ничего не знаешь о моей фаворитке.

Он будто чеканит эти слова. И я не понимаю, что именно он имеет в виду. Думает, я Джолин оскорбила?

— Да чтоб тебя, — бросает он и качает головой. — Ты вообще ничего не понимаешь.

— Именно поэтому я и провожу исследование. А теперь, если позволишь…

Я разворачиваюсь, чтобы проскользнуть под его рукой, но он опускает ее и упирается ладонью в стену уже у моей талии. Я отступаю, прижимаясь к стене. Его вторая рука — над моим плечом. Он словно запирает меня своим телом. Сердце грохочет в груди.

— Он человек, — хмурится он. — А ты ведь хотела исследовать фейри.

У меня отвисает челюсть. Как он узнал? Хотя, конечно, он же слышал разговор про это, когда мы с Дафной и Монти обсуждали мои «неточные» сцены.

— Есть исследование, а есть пари, — говорю я как можно спокойнее. Я не дам ему удовольствия увидеть меня смущенной, если он снова решил поиграть, как на балконе. — Если не получается совместить, выберу хотя бы одно.

Он склоняет голову и тяжело выдыхает:

— Есть и другие способы исследовать. Безопаснее. Если ты собираешься переспать с тем, кто тебе даже не нравится, тогда… — он поднимает голову, его взгляд снова встречается с моим, и я замираю. В этом взгляде пульсирует жара. Но есть и другое. Уязвимость. Та, что я уже видела в нем на том балконе.

А потом он произносит слова, от которых у меня сбивается дыхание:

— Используй меня.

Я моргаю, пытаясь осмыслить.

Он делает шаг ближе, и между нами остаются жалкие сантиметры.

— Используй меня, — повторяет он, голос уверенный, твердый. — Используй меня как тогда в северном крыле. Хочешь интрижку с фейри и очко в пари? Я дам тебе и то, и другое. Карт-бланш. Просто скажи это слово, Вини. Карт-бланш⁹.

Он так близко, что я ощущаю его дыхание на своих губах. Чувствую в нем легкий привкус алкоголя, и я тянусь к нему, желая большего. Будут ли его губы такими же на вкус? Если я скажу это слово, карт-бланш, любопытство будет удовлетворено?

Интеллектуальное, конечно.

И не больше.

Я твержу это себе, но в животе все трепещет. Это может быть не только любопытство. Это может быть… желание.

Он снова говорит, и я прижимаюсь к стене, становясь все более податливой с каждым словом.

— Скажи. Скажи это, и я отдам тебе очко, не забирая свое. Клянусь. Обещание фейри. Можешь поставить меня в любую позу, я покажу тебе нечто большее, чем просто научное исследование. Дам узнать, какие прикосновения тебе больше нравятся, какая поза, а потом буду отказывать тебе в этом. Буду дразнить. Мучить. Пока ты не начнешь молить, скулить, хныкать, как твои героини на страницах. И только когда ты больше не сможешь терпеть, я дам тебе то, чего ты хочешь. Дотронусь до тебя, как ты мечтаешь. И заставлю тебя кончить.

Я кусаю губу, чтобы не вырвался стон. Дыхание сбивается, колени становятся ватными.

— Используй меня, — шепчет он мне прямо в губы. И, боги, я не могу вспомнить ни одной причины, почему не стоит согласиться. Даже мысль о том, что его губы только что были на других, не остужает этот пожар в животе. Я уверена, что меня он поцелует лучше. А я бы целовала его лучше, чем Джолин и кто бы то ни было.

Его ладонь медленно ползет по стене, пока не касается моего бока. Стоит ему чуть повернуть кисть, и он обнимет меня. Интересно, скользнула бы его рука сперва по моему бедру и ягодице или обвела бы грудь…

— Уильям.

Я замираю, услышав голос вдалеке. Это Джолин. Она идет из мужского крыла общежития, что немного дальше по коридору. И если одно лишь воспоминание о том, как Уильям целовал Джолин, подогревало мою жажду к нему, то мысль о ее реальном присутствии мгновенно ее выветривала. Я выпрямляюсь и жду, что Уильям отпрянет от стены, но он и не думает двигаться. Стоит, как ни в чем не бывало, будто не стыдится, что его вот-вот застанет женщина, с которой он, по идее, должен проводить ночь. Его бровь поднята вопросительно — слова, что он прошептал мне только что, до сих пор висят в воздухе.

Используй меня.

Как же близко я была к тому, чтобы поддаться. Но… но он ведь не мог говорить это всерьез. В конце концов, он поцеловал Джолин. А это значит, что она ему нравится. Именно с ней он хочет провести эту ночь.

Я упираюсь ладонью в его грудь и отталкиваю. Он позволяет мне это, хоть и сил у него куда больше, чтобы устоять перед моим слабым напором.

— Ты и вправду неплохой актер, — говорю я, и голос предательски дрожит. — Но ты просто хочешь сорвать мне пари.

— Это то, что я делаю?

Я бросаюсь к двери, будто спасаюсь бегством, и хватаюсь за ручку, вцепляясь в нее как в спасательный круг.

— Займись своей половой жизнью и держись подальше от моей.

Джолин снова зовет Уильяма и на этот раз появляется в поле зрения. Он оборачивается к ней, и я тут же ускользаю за дверь.

Как только она захлопывается за моей спиной, я обессиленно сползаю вниз и запрокидываю голову с громким вздохом. Даже с этой дверью и метрами расстояния между нами, я все еще чувствую его. Все еще помню руки, что так и не коснулись меня. Все еще чувствую вкус ликера в его дыхании. Меня бросает в жар, и я готова сорвать с себя все, что на мне надето.

Я тянусь к застежкам на спине платья, но замираю, заметив движение. Мой взгляд резко переходит на одну из двух кроватей в комнате. Арчи развалился на ней, закинув руки за голову — полностью обнаженный и полностью возбужденный.

Он подмигивает:

— Привет, сладкая.

У меня сжимается живот. Я совсем забыла про него.

Я устало ему улыбаюсь, скользя взглядом к его совершенно непримечательному эрегированному члену.

— Как ни странно, но это происходит уже второй раз за день.

Я захлопываю дверь спальни и тут же начинаю метаться по комнате. Пространства здесь едва хватает: две кровати, два стола, шкаф, не пройти больше пары шагов, как приходится разворачиваться и идти обратно. Пальцы сжимаются в кулаки, сердце с яростью бьется о грудную клетку. Кажется, я вот-вот вырвусь из собственной кожи.

— Как думаешь, что они сейчас делают? — бормочу я, пропуская пальцы сквозь волосы, не заботясь, как они лягут. — Неужели она правда на это пойдет? Наглость какая! Я же сам предложил ей карт-бланш, а она выбрала его. Да я бы этого щуплого типа сломал пополам.

— Уильям, я вообще не понимаю, о чем ты.

Я застываю и поворачиваюсь к девушке в моей комнате. К той самой, на которую не обращал ни малейшего внимания с тех пор, как мы ушли из Сомертон-Хауса. Она переминается с ноги на ногу, руки теребят подол платья. Ее вопрос пронзает мой взволнованный разум. Она права — о чем это я? Почему я мечусь по комнате, как грозовая туча?

Она делает шаг ко мне.

— Ты переживаешь за Эдвину? Он что, очередной мерзавец вроде того льва-фейри?

— Нет, — отвечаю. И правда, нет. Я не переживаю за нее в этом плане. Она же не пила сегодня, так что никаких проблем с активным согласием. И все же в груди будто тугой узел. Но злость… из-за чего? Она не в опасности. Я просто бешусь, потому что она не повелась на мой флирт?

В груди вопит: да.

То есть это так? Я… ревную.

К этому хрупкому чертовому вьюнку по имени Арчи.

— Тогда… тогда почему ты так расстроен? — спрашивает Джолин, прерывая поток мыслей. — Я что-то не так сделала?

Тревога на ее лице немного остужает мой гнев, и меня накрывает волна стыда. Как безответственно я с ней поступил. Все события этого вечера пришли взыскать с меня расплату. Это я все устроил. Сам втянул ее в это. Меня никогда не тянуло к ней, и все же я ухаживал за ней сегодня. Даже поцеловал. Но не ради Джолин, и она даже не знает этого. Не знает, что я поцеловал ее, чтобы взбесить Эдвину. Только потому, что все это время смотрел на Эдвину, я и смог поцеловать Джолин.

И это впервые, когда я сумел поцеловать кого-то, к кому не испытываю ни капли влечения.

Черт возьми, я должен быть увлечен Джолин. Она красивая, с этим не поспоришь. Но настоящее влечение — это другое. После истории с Мередит и Гретой Гартер мои вкусы стали куда разборчивее. В университете, когда я переспал с половиной знакомых, меня влекло исключительно тело. Сейчас все иначе. Теперь важна еще и эмоция. Быть красивым, привлекательным, сексуальным — этого уже недостаточно. По крайней мере, для меня. Все это по-прежнему играет роль, конечно, но куда важнее тяга. Жажда. Желание большего.

Но если так…

Значит ли это… что меня тянет к Эдвине?

Я провожу рукой по лицу и снова начинаю мерить комнату шагами. В голове — ее лицо. Рыжие кудри, вечно растрепанные. Очки, которые она поправляет даже когда не надо. Подол платья, испачканный в день нашей первой встречи. Босые ноги, когда она отказалась забирать туфли. Ее гнев. Ее гордость. Ее ложь.

Мое сердце отзывается эхом на каждое видение. Каждое воспоминание.

Тук.

Тук.

Тук.

Даже когда раздражение пылает во мне, где-то внутри горит и нечто иное. Это — притяжение. Томление. Желание. Жажда.

Нет, нет, нет. Это невозможно. Меня не может тянуть к ней.

Меня не тянет…

Меня не…

— Блядь, — бормочу я, с силой потирая подбородок.

Как, черт побери, это вообще произошло? До встречи с Эдвиной я был полон решимости ее ненавидеть. Она была той самой злополучной писательницей, стоящей за пьесой, которая разрушила мою карьеру, и ее появление в «Полете фантазии» стало для меня неприятным сюрпризом. Оно означало, что тур «Сердцебиения» больше не принадлежит мне одному. Наше первое знакомство разожгло во мне дух соперничества. К тому же, она снова и снова привлекала мое внимание — просто потому, что ее неприязнь ко мне была настолько откровенной и… забавной. Она была всего лишь источником развлечения. Не более.

Не.

Более.

Правда же?

Возможно, пару раз я вел себя по-рыцарски, но в первый раз это было скорее братское побуждение — помочь девушке в беде. А во второй — когда я прикрыл ее от ужасов северного крыла — из уважения к ее хрупкой человеческой натуре.

А вот у ее комнаты…

То, что я ей сказал. Что предложил. Что пообещал сделать с ней. Что хотел с ней сделать. Что до сих пор хочу с ней сделать.

Это не было игрой. Это не было защитой.

Это была ревность и желание.

Черт подери, я больше не могу себе позволить отрицать очевидное. Меня влечет к самой странной женщине из всех, кого я когда-либо встречал, и из-за одного лишь этого осознания во мне разверзается пропасть. Болезненная, но в то же время приятная. Боль перевешивает, особенно когда я вспоминаю, как она неправильно истолковывала каждый мой флирт — точно так же, как в ночь заключения нашего пари. Она еще и поддела меня насчет моей «фаворитки», хотя на самом деле я пытался затащить в постель именно ее. Это на нее я смотрел с таким остервенением весь вечер в Сомертон-Хаусе. Как она могла этого не понять? Как она вообще может этого не знать?

Хотя… я сам этого до конца не осознавал до этой минуты.

Прикосновение к руке заставляет меня подпрыгнуть на месте. Я резко оборачиваюсь — рядом стоит Джолин, и в ее глазах клубится тревога. И что мне теперь с ней делать? Я ведь ни на секунду не задумывался о том, чтобы переспать с ней. Я просто не смогу снова ее поцеловать. От одной только мысли об этом у меня скручивает живот — в памяти тут же всплывают воспоминания о Мередит в северном крыле, о Грете Гартер на репетиции. Я глубоко вдыхаю, лихорадочно размышляя, как отказать ей помягче — так, чтобы не испортить свою репутацию поэта, которым она восхищается.

— Это из-за Джун? — спрашивает она тихо.

— Джун, — повторяю, и как только это имя срывается с губ, в голове проясняется. Вот оно. Я могу этим воспользоваться. Сгоняю мысли об Эдвине и возвращаюсь в роль Уильяма Поэта. Даже маску менять не надо — пусть видит, как я страдал. Это только усилит эффект.

— Я не могу перестать вспоминать, — произношу с надрывом. Она тянется ко мне, но я поднимаю руки. — Не трогай. Я… не могу, пока меня держит прошлое. Это было бы нечестно по отношению к тебе. Как бы я ни хотел быть здесь, с тобой, но боль…

Она прижимает ладони к сердцу.

— Ты можешь рассказать. Я выслушаю.

Я делаю глаза чуть расфокусированными и приглушаю голос:

— Есть вещи, которых не знает никто. Но если я расскажу, ты должна сохранить это в тайне.

Она кивает с готовностью — вся сияет от того, что я допустил ее к потаенному, настоящему. Мы садимся на разные кровати, я продолжаю играть, она все впитывает как губка. И чем дольше я говорю, тем легче отвлечься от того, что, вероятно, в эту самую минуту Эдвина занимается любовью с другим. В комнате всего в нескольких дверях от меня.

Я просыпаюсь с резким вздохом и обнаруживаю под щекой не подушку, а пергамент.

Морщась, поднимаю голову и щурюсь на утренний свет. Мышцы шеи и спины протестуют, пока я распрямляюсь на стуле, на котором и уснула. Перед глазами плывет комната, я пытаюсь сориентироваться. На мне только сорочка и корсет, а на столе раскрытая тетрадь и чернильница без крышки.

— Доброе утро, — раздается жизнерадостный голос, и я сразу вспоминаю, что именно он меня разбудил.

Я оборачиваюсь, несмотря на жалобы тела, и вижу, как в комнату впархивает Джолин. Она смотрит на мою кровать, где Дафна дремлет на подушке, которая, по идее, должна быть моей.

— О, отлично, это просто Дафна. Я не хотела входить, если бы здесь был кто-то еще. Я стучала, но ты не…

Ее голос обрывается, когда наши взгляды встречаются. Она несколько раз моргает, а уголки ее губ начинают подниматься.

Я напрягаюсь. Узнаю этот взгляд. Он означает, что я сделала что-то нелепое. Руки сами тянутся к лицу. И, конечно же, на щеке что-то влажное. Подозрительно знакомая вязкость.

— Нет, Эдвина, это не слюна. Это все у тебя на щеке.

Хмурясь, я снова поворачиваюсь к столу и маленькому круглому зеркалу в углу. Отражение объясняет, что ее так позабавило: на щеке размазано чернило. Когда начинаю его стирать, замечаю, что пальцы тоже испачканы. Это неудивительно, я ведь писала всю ночь, но обычно стараюсь не засыпать посреди предложения.

Хихикнув, Джолин ставит на стол передо мной кувшин с паром и протягивает мне тряпицу.

— Я прихватила это по пути. Не успеваю забежать в студенческие купальни перед поездом.

Мысль о том, из чьей именно комнаты она только что вернулась — и почему ей срочно нужно умыться — пронзает грудь неприятным, жгучим чувством. Но Джолин моя подруга, и я должна радоваться за нее. Поэтому я просто вдыхаю и выдыхаю это чувство. Спрашивать о том, как прошла ее ночь, я все равно не собираюсь. Это было бы все равно что давить на синяк.

Принимаю ткань, наливаю немного воды в умывальник на тумбе и смачиваю тряпицу в пахнущей сиренью воде.

— Уезжаешь? — спрашиваю.

— Да, утренним поездом в Парящую Надежду. Но довольно обо мне. — Она садится на край моей кровати. От этого движения Дафна ворчит и переворачивается на другой бок. Джолин сияет. — Рассказывай, как прошла ночь с Арчи?

Я продолжаю умываться, не поднимая глаз. Желудок сжимается от ее вопроса.

— Ну… мы поцеловались, — говорю я.

— И?.. — Она подается вперед, глаза сверкают ожиданием. Но я больше ничего не говорю, и ее лицо вытягивается. — Подожди… это все?

Я кривлюсь, довольная, что могу сосредоточиться на своем отражении, и бормочу:

— Это все.

Сжимаю губы, надеясь, что она поймет намек: мне не хочется это обсуждать. Как объяснить ей? Как признаться, что, вернувшись в комнату, я не могла выбросить из головы Уильяма? Что каждый раз, закрывая глаза, я видела его лицо, чувствовала его руки, слышала его голос? Что перед глазами вставала та самая стена, и он снова стоял передо мной, шепча, что именно сделает со мной. Эти образы полностью заслонили собой голого мужчину в моей постели и заменили его на Уильяма.

И, к моему ужасу, это возбуждало. Не Арчи, а Уильям.

Потому что этот мерзавец оказался прав. Меня и правда не влекло к Арчи. Вообще. Да, он милый. Очаровательный. Самый прелестный мужчина из всех, кого я встречала. Но между нами не вспыхнуло ни капли желания.

Не было ничего, кроме мыслей об Уильяме.

Уильям! Из всех людей на свете.

Бессмысленно было бороться с фантазией, и я даже пыталась подпитывать ею свои ощущения рядом с Арчи. Но всякий раз, когда чувствовала его холодные тонкие губы, язык, врывающийся в рот с напором кладоискателя, добравшегося до миндалин, руки, лезущие под юбку, прежде чем хотя бы как-то разогреть меня прикосновениями, я вновь оказывалась в куда менее приятной реальности. Я пробовала снова и снова, пыталась погрузиться в фантазию все глубже, пока он меня целовал, пока касался меня. Но чем глубже я ныряла, тем дальше уносился мой разум. И возвращался он не в комнату, а в зал отдыха Сомертона, к тому самому моменту, когда Уильям поцеловал Джолин, не сводя с меня глаз. От одного воспоминания по телу прокатывалась волна возбуждения. Не только сексуального — вдохновения тоже. Слова. Страница. Перед внутренним взором разворачивалась сцена между Йоханнесом и Тимоти, и мне немедленно нужно было ее записать.

Я отстранилась от Арчи, а он, оказывается, уже перестал меня целовать и спрашивал, что случилось. Видимо, я слишком уж задумалась и уставилась в одну точку. Что было дальше, я почти не помню — муза захватила меня целиком. Я подскочила, пробормотав, чтобы он дал мне всего минуту. Следующее, что я помню, — звук двери, захлопнувшейся за его спиной. Вроде бы он сказал что-то на прощание и чмокнул меня в щеку. Сейчас все это вспоминается смутно, я была слишком поглощена. Но я точно знаю, что он ушел разочарованным.

Я макаю тряпицу в таз с водой, жидкость тут же мутнеет от чернил, и резко отжимаю ее. Ну и дура я. Хотела бы сказать, что впервые так поступила, но нет. Я всегда выбирала письмо, а не романтику. Только вот этот случай был исследованием. Оно должно было помочь моему письму.

Во всем виноват Уильям. Он и правда меня саботировал, добился своего.

— Жаль, — говорит Джолин. — Уверена, ты рассчитывала на куда более захватывающую ночь. Но если вы целовались, значит, ты получила балл в вашей с Уильямом игре. Похоже, теперь ты лидируешь.

Тряпка падает из моих рук со шлепком.

Я резко оборачиваюсь:

— Что значит я лидирую?

Она опускает взгляд на свои руки. На губах ее играет легкая улыбка, но в позе нет ни капли радости.

— Мы с ним не спали прошлой ночью. Ну, я ночевала в его комнате, но спала в кровати мистера Филлипса.

— Этот идиот что, так и не вернулся с вечеринки? — бормочет Дафна с моей подушки. — Меня повысят с интерна до редактора, только если он даст на меня рекомендацию. Надеюсь, он сегодня хотя бы жив.

Если подумать, после того, как мистер Сомертон вручил ему саше с Лунным лепестком… или как там оно называлось… Монти больше не было видно. Но мне плевать на Монти. После слов Джолин — особенно. Я сажусь рядом с ней. Я плохо умею притворяться, сочувствовать или вообще проявлять какие-либо мягкие эмоции, но сейчас стараюсь.

— Ты, наверное, разочарована, — говорю я. — Ты столько старалась, чтобы провести с ним ночь.

— Да, но… нет, я не могу быть разочарована. — Она вздыхает, и лицо ее становится мечтательным. — То, что между нами было, оказалось глубже секса. Он открылся мне, рассказал такое, чего не говорил никому. Доверился, как не доверял еще ни одной душе.

Она склоняется ближе и шепчет с заговорщическим видом:

— Он рассказал мне больше о Ней.

— О ней? — В голове тут же всплывают Мередит и Грета Гартер. Не знаю почему, но мысль, что он делился с Джолин той же уязвимостью, что и со мной, заставляет сердце ухнуть.

— О Джун, конечно!

— Джун? — нахмуриваюсь я.

— Ну, он до сих пор не подтвердил, так ли ее зовут. Да и подробностей никаких… — Она замолкает, нахмурившись, потом качает головой. — В любом случае, он был так расстроен, когда проводил тебя до комнаты. Я была уверена, что обидела его чем-то. Но дело было не во мне. Это из-за Джун! Наверное, воспоминания нахлынули. Какое-то время казалось, что он даже не замечает моего присутствия. Но потом я все же смогла до него достучаться, и мы провели чудеснейшую ночь. Он читал мне стихи, от которых у меня сжималось сердце. Стихи о тоске, о желании быть с кем-то рядом, но ощущении, будто прошлое не отпускает. Мы лежали на разных кроватях, и я чувствовала себя героиней трагической поэмы, разлученной с возлюбленным. Это была ночь, которую я не забуду никогда.

Я не знаю, что сказать на это. Странно, что Уильям так убивался по своей потерянной любви в присутствии Джолин, но ни разу не упомянул ее мне вчера. Хотя возможностей у него было предостаточно, особенно когда он рассказывал о своем постыдном прошлом.

Джолин поднимается с моей кровати.

— Мне лучше поторопиться, а то опоздаю на поезд. Кажется, я отсутствовала достаточно долго, чтобы мой жених сошел с ума. Он, наверное, уже голову себе сломал, куда я подевалась.

У меня отвисает челюсть:

— У тебя есть жених?

Она направляется к своей кровати и начинает складывать немногочисленные вещи в саквояж.

— Да. Он инвестирует в бизнес моего отца. По сути, чужой человек. У меня был выбор — остаться работающей женщиной или выйти замуж, и я выбрала второе. Мне нравилось работать модисткой, но куда больше я хочу управлять собственным домом. Особенно если этот дом — большое поместье.

— Понимаю. — В моем голосе нет ни капли осуждения. Пусть я бы не променяла независимость на брак, но ее выбор тоже имеет право на существование.

— Он красив, и я уже знаю, что он меня хочет, так что за отсутствие страсти я не переживаю. Но до свадьбы — или до тех пор, пока он не завоюет мое сердце — я свободная женщина. И я намерена пользоваться этой свободой на полную катушку. Ты же знаешь, о чем я. Мы с тобой из одной породы, — она подмигивает.

Я улыбаюсь в ответ. Хотя на самом деле не хватает духу сказать ей, что она ошибается насчет меня. Теперь, когда я узнала ее получше, ясно: у нас с ней совершенно разный опыт.

— А раз уж теперь у меня больше нет личной заинтересованности в вашей с мистером Хейвудом игре, — говорит Джолин, — могу всем сердцем болеть за твою победу. Сейчас ты в выигрыше. Всего на одно очко, но все же.

Ее слова заставляют мое сердце забиться быстрее. Если только Уильям не набрал секретные очки, о которых я не знаю (а это вряд ли, с учетом того, как внимательно Джолин его пасла с самого начала), у меня действительно на одно очко больше. Если удастся сохранить отрыв, я выиграю контракт на публикацию.

Она понижает голос:

— Может, это и подло с моей стороны, но я все равно скажу. Если ты была причиной его расстройства вчера вечером… просто повтори то же самое. Ты была последним человеком, с которым он говорил перед тем, как с ума сойти из-за Джун. Думаю, можно сделать вывод: когда он расстроен из-за нее, он слишком погружается в свои эмоции, чтобы переспать с кем-то еще. Так что...

Наши губы изгибаются в одинаково лукавых улыбках — мысль у нас, похоже, одна. Я не уверена, чем именно вызвала у него эти чувства, но понимаю, к чему она клонит. Она подталкивает меня к саботажу.

— Может, это эгоистично, — добавляет она, застегивая сумку, — но, если разрушить его шансы на роман, мне это тоже на руку.

— Почему?

Ее улыбка становится шире.

— Я бы хотела оставаться последней, кого он целовал, как можно дольше.

Мое веселье пронзает новый укол... чего-то. Ярости? Зависти? Не знаю. Знаю лишь, что мысленно снова возвращаюсь в тот коридор, где он держал ладонь у моих губ, а потом его дыхание скользнуло по ним, когда он прошептал слова, от которых мурашки побежали по спине.

Используй меня.

А перед этим:

Карт-бланш.

Скажи это, и я отдам тебе очко, не забирая свое. Клянусь. Обещание фейри.

Теперь уже я улыбаюсь коварно в одиночестве. Бедняжке Джолин не удастся оставаться последней, кого поцеловал Уильям Хейвуд, слишком долго. Потому что я точно знаю способ, как обойти его еще дальше.

Два простых слова.

Одно обещание фейри.

Я уничтожу своего соперника.

Эдвина буквально сияет самодовольством, когда мы устраиваемся в купе поезда, направляясь к следующему пункту назначения. Могу только предположить, что мисс Вон в подробностях рассказала ей о нашей ночи. Ночи, в которой не было ни поцелуев, ни прикосновений. Ночи, которая обернулась победой для Эдвины и поражением для меня.

Если бы я мыслил ясно, когда вернулся в комнату с Джолин вчера вечером, мог бы заставить себя хотя бы поцеловать ее. Просто легкое касание губ, и мы бы остались вровень с Эдвиной по очкам. Даже объятия подошли бы — в рамках нашей игры это считается физической близостью.

Но факт остается фактом: мысли мои были далеки от ясности. Я думал об Эдвине. Точнее, был одержим ею. Сейчас мое состояние более-менее уравновешенное, позволяющее снова натянуть маску Поэта, но кое-что не изменилось.

Меня по-прежнему влечет женщина, сидящая рядом со мной в поезде.

Монти и Дафна сидят напротив. Я не стал спорить, когда зашел в купе и обнаружил, что единственное свободное место рядом с Эдвиной. Подумал, что уж лучше сидеть рядом, чем лицом к ней, где я бы не мог отвести взгляд. Но это было заблуждением. Я слишком остро ощущаю ее близость, аромат, улавливаю каждое движение краем глаза. Я не в силах остановиться: замечаю малейшие изменения в ее аромате, бессознательно пытаюсь унюхать следы другого мужчины на ее коже. У фейри обострено чутье, но мой конкретный вид — о котором я предпочел бы не вспоминать без крайней необходимости — делает меня особенно восприимчивым к определенным букетам.

К счастью, запах Эдвины почти не изменился. Либо она тщательно вымылась, либо Арчи не оставил на ней следов…

Черт побери, с какой стати я вообще анализирую ее запах? Ее привычки в ванной? Это не мое чертово дело, будь я хоть трижды влюблен. И… с каких это пор я так реагирую на чей-то аромат? Я никогда не был тем, кто «внюхивается» в людей — даже тех, кто мне нравится. У каждого есть запах, и он ничего не значит. Просто информация — как цвет волос или глаз. Но ее… ее запах бьет в голову, как молотком: смесь чернил, пергамента и воздуха после грозы. Аромат, от которого я дышу глубже. Аромат, который тянет меня ближе…

— Вчера был отличный вечер, правда? — голос Монти заставляет меня вздрогнуть. Только теперь понимаю, что все это время наклонялся к Эдвине.

Я выпрямляюсь, поворачиваясь к окну. За стеклом мелькают окраины города, поезд несется на восток.

— А где вы были весь вечер, мистер Филлипс? — спрашивает Эдвина. Ее голос полон веселости, от которой я одновременно и злюсь, и таю. Злюсь, потому что ее радость — напоминание о том, почему она так счастлива. И таю… потому что, черт побери, со мной явно, черт подери, что-то не так, если мне начал нравиться ее голос.

Она мне даже как человек не нравится, а теперь меня привлекает ее запах, голос, и меня необъяснимо тянет к ее лицу и телу. Я хочу раскинуть ее обнаженную под собой и вкусить каждый дюйм ее кожи…

Я трясу головой и отодвигаюсь от нее еще на несколько сантиметров. Уильям Поэт не тает. Он мрачен, остроумен и соблазнителен. Его сердце принадлежит только прошлому.

— Я провел ночь на крыше общежития, — говорит Монти. — Мистер Сомертон был прав насчет Лунного лепестка. Я не чувствовал такого покоя уже несколько месяцев.

— Лучше бы я тоже спала на крыше, — бурчит Дафна, бросая выразительный взгляд на Эдвину.

Эдвина морщится.

Монти переводит взгляд с одной на другую:

— О, что тут у нас? Я что-то пропустил?

Эдвина яростно мотает головой, но Дафна встает на четыре лапы и обнажает зубы:

— Мисс Данфорт, кажется, напрочь забыла о моем существовании прошлой ночью. В результате я была грубо разбужена действиями, свидетелем которых мне совсем не хотелось становиться.

Я сжимаю челюсть. Только бы выскочить из этого поезда к чертовой матери. Последнее, что я хочу сейчас слышать, — это подробности того, чем Эдвина занималась с Арчи.

Монти картинно ахает:

— Ты забыла про дорогую Даффи?

На лице Эдвины извиняющееся выражение, пока она вертит руками на коленях.

— Прости. Я же оставила тебе свою подушку в качестве компенсации, помнишь?

Куница фыркает, но усаживается обратно на задние лапы.

— Ты действительно дала мне подушку.

— Хотя, по правде говоря, — говорит Монти Дафне, — ты должна была этого ожидать. Мисс Данфорт ведь участвует в пари.

— Я ничего не хотела ожидать, — отзывается Дафна. — И благодаря этой трудоголичке я, к счастью, ничего не увидела.

Мой взгляд резко поворачивается к Дафне, пульс учащается. Я приоткрываю рот, язык чешется от вопроса, который просто необходимо задать. Но... но...

Я выдыхаю, стараясь обрести равновесие. Уильяму Поэту плевать. Уильям Поэт знать не желает.

Монти усмехается, и я замечаю, что его прищуренный взгляд направлен прямо на меня. Затем он поворачивается к Дафне и с ухмылкой спрашивает:

— Расскажешь подробнее?

— О, думаю, Эдвина должна объяснить, — отвечает Дафна.

— Мы поцеловались, и этого мне хватило, — говорит Эдвина. — Он ушел, а я решила немного поработать.

У Дафны отвисает пасть в куничьем эквиваленте озорной ухмылки:

— Она заснула прямо на своей тетради и проснулась с чернилами на пол-лица.

Эдвина машинально трет щеку пальцами.

А я все еще держусь за ее слова. Наконец-то она дала мне какую-то зацепку, чтобы я не выглядел влюбленным дураком.

Я поворачиваюсь к ней с приподнятой бровью.

— Значит, вы только поцеловались? После всей этой исследовательской страсти, с которой ты носилась?

— Я же сказала тебе вчера, — шипит она, сверкая на меня взглядом, — неважно, дал ли Арчи мне материал для вдохновения. Главное, я заработала очко. А ты — нет, — последнюю фразу она бормочет себе под нос, с торжествующей ухмылкой на губах.

Монти наклоняется вперед, облокотившись на колени.

— Интрига закручивается. Вернемся чуть назад. О чем вы вчера говорили?

Мы с Эдвиной замираем. Наши взгляды встречаются в один и тот же миг. Мое лицо остается бесстрастным, но она первая берет себя в руки. На ее лице снова расцветает победная усмешка, и она переводит взгляд на Монти:

— Мистер Филлипс, поправьте меня, если я ошибаюсь: правда ли, что, когда чистокровный фейри говорит «обещаю», все, что следует за этими словами, имеет силу договора?

— Почему спрашиваешь у меня? — отзывается Монти. — У тебя рядом чистокровный фейри.

— Тогда спрошу у Дафны, — говорит Эдвина, мимолетно бросив на меня взгляд. — Я хочу услышать ответ не от талантливого актера.

Блядь. Неужели она все поняла? Что я умею лгать не только на сцене, но и в жизни?

— Это правда, — говорит Дафна, снова обнажая зубы в дразнящей улыбке. — Почему спрашиваешь? Что именно пообещал мистер Хейвуд?

Эдвина бросает на меня еще один взгляд, полный самодовольства, словно она распустившаяся роза. И этот вид пробуждает во мне дух соперничества. Мне до ужаса хочется стереть эту ухмылку с ее лица. Она поджимает губы, затем бормочет:

— Интересно, помнит ли он сам.

Я фыркаю. Ах, если она хочет сыграть в игру, сыграем. Я разворачиваюсь к ней, закидываю одну ногу на другую, так что носок моего ботинка касается ее шелковой юбки, и облокачиваюсь локтем о спинку скамьи.

— О, я помню, Вини. Можешь не стесняться. Расскажи им. Расскажи, что я тебе пообещал.

К моему огромному удовольствию, ее улыбка меркнет, а поза напрягается. Я не свожу с нее взгляда, вызывая ее на поединок. Наконец, она поворачивает голову, и наши глаза встречаются. Ее дыхание сбивается, я вижу это даже сквозь складки и защипы ее белоснежной блузки с высоким воротом.

— А знаешь, — говорит Монти, поднимаясь с места, — пожалуй, загляну в курилку. Идешь со мной, Даф?

Дафна тут же спрыгивает с лавки.

— Это потому, что ты учуял то же, что и я?

— Да, моя маленькая куница, — говорит Монти, подходя к двери нашего купе. — Это запах сексуального напряжения. Мы вас оставим.

Щеки Эдвины заливает яркий румянец, когда за ними закрывается дверь.

— Это вовсе не то, о чем вы подумали, — говорит она и нервно подталкивает очки к переносице.

Я наклоняюсь ближе.

— Ах нет?

Ее грудь снова вздымается, вся сдержанность рушится.

— Ты... я ведь даже не нравлюсь тебе. Почему…

— Я предложил трахнуть тебя, Эд, а не жениться.

— Да, но после всего, что ты рассказал мне... ты ведь не можешь... заниматься этим, если не…

— Вини.

Она хмурится еще сильнее.

— Что?

— Если хочешь, чтобы я сдержал обещание, прекрати все это обдумывать. Не переживай, смогу ли я «достойно выступить» после того, что рассказал тебе на балконе. Просто доверься мне, я смогу.

На ее лице мелькает удивление. Понимает ли она наконец? Что влечение — или, вернее, его отсутствие — не будет помехой между нами? Ее сбивчивое дыхание только подстегивает меня. После всех моментов, когда она доводила меня до замешательства, приятно осознавать, как легко теперь я могу вызвать то же у нее.

Я слегка наклоняю голову, и мой взгляд падает на ее губы.

— Ты все еще не веришь мне? Я могу доказать это прямо сейчас.

— Нет смысла, — говорит она, но в ее голосе нет твердости. — Двери купе, может, и закрыты, но это не чья-то спальня. Если я воспользуюсь своим карт-бланшем, как ты его назвал, он не зачтется в пари.

Я усмехаюсь краем губ, снова глядя ей в глаза. Вспышка солнечного света на линзах очков на мгновение скрывает ее карие глаза. Когда блик исчезает, я говорю:

— Мы могли бы потренироваться.

Она фыркает:

— Это общественное место. Я знаю, как ты относишься к интиму в общественных местах.

— Мне оно не кажется таким уж общественным.

Ее губы приоткрываются, и на долю секунды в ее взгляде появляется нерешительность: словно она действительно раздумывает над моим предложением. Но потом качает головой и отводит взгляд.

— Ты пытаешься меня отвлечь. Все, что я хотела узнать, — серьезен ли ты насчет обещания. Если да, на этом и закончим. Я воспользуюсь карт-бланшем, когда ты меньше всего этого ожидаешь. Для исследования, — последнюю фразу она добавляет с суровым видом и снова отводит взгляд.

— Может, ты и закончила обсуждать мое обещание, но я нет.

Она закатывает глаза, не поворачиваясь ко мне:

— Ты не можешь его отменить.

— О, я и не собираюсь. Я просто хочу изменить условия. Раз у тебя есть карт-бланш, я хочу такой же.

Она резко оборачивается, глаза расширены.

— Пардон?

— Я хочу такой же карт-бланш, который смогу использовать против тебя. Без срока действия. Предлагаю создать один общий, который мы будем передавать друг другу. Сейчас он у тебя, но как только ты им воспользуешься, он перейдет ко мне. И так далее по кругу.

— Зачем мне на это соглашаться? Сейчас я могу использовать свой карт-бланш, когда у тебя появится новая любовница, и у меня будет два очка против твоего нуля.

— Да, но подумай, сколько у тебя появится возможностей мне помешать.

Она моргает, раз, другой.

— Эти возможности будут, только если ты отдашь мне билет обратно.

— Именно.

Ее глаза сужаются, она оценивает возможные варианты.

— Если мы постоянно будем мешать друг другу, может так случиться, что ни у кого из нас не прибавится очков с другими партнерами.

Не знаю, воображаю ли я облегчение на ее лице, но в собственной груди я его ощущаю вполне отчетливо. И все же тщательно скрываю это под самодовольной маской.

— Возможно, я и сделал вид, что у тебя есть выбор, Вини, но его нет. Да, я обязан сдержать обещание, но я не давал формальных условий, не заключал настоящей сделки. А значит, могу пересмотреть условия. Что я сейчас и делаю. Я позволю тебе воспользоваться карт-бланшем, но только если и у меня будет такой же. Согласна?

Она снова щурится, пальцы беспокойно стучат по коленям. Затем руки замирают, лицо разглаживается — до нее доходит.

Да. Доходит и до меня. Если мы продолжим мешать друг другу, и ни у кого из нас не будет других очков, она навсегда останется на шаг впереди благодаря поцелую с Арчи. А если после ее использования я не верну ей пропуск, то у нее будет преимущество в два очка. По крайней мере, на какое-то время.

Это, конечно, авантюра для нас обоих, но я все равно намерен перевернуть игру в свою пользу. Правда остается правдой: я более способный и опытный соблазнитель. Да, вчера я забыл про наше пари, но в следующий раз буду готов. Эдвина — не единственный человек на острове, к которому я могу почувствовать влечение. Я еще наберу очки. А если она откажется клюнуть на мою приманку с карт-бланшем, я сделаю все возможное, чтобы довести ее. Раздражать. Возбуждать. Пока она сама не начнет умолять меня дать ей воспользоваться этим карт-бланшем.

— Ладно. Согласна на условия, — бурчит она, но по сжимающимся губам я вижу: она сдерживает улыбку. Думает, что уже выиграла, но наша игра только начинается. Подняв подбородок, она отворачивается к окну.

На бледной коже ее шеи, чуть выше кружевного воротничка, выделяется темное пятно. Я хмурюсь, наклоняю голову набок, чтобы разглядеть получше.

— Что? — она хмурится, заметив, что я на нее пялюсь.

Я дотрагиваюсь до своей шеи, в том же месте.

— У тебя тут что-то. Похоже, чернила.

Ее щеки наливаются краской, и она трет это место — не с той стороны. Я качаю головой, и она переключается на другую. Пятно не исчезает.

— Дай сюда, — не успеваю опомниться, как убираю руку с подголовника, отодвигаю ее пальцы и провожу большим пальцем по пятну. Как и у нее, у меня не выходит его стереть.

Но… выходит кое-что другое.

Краем глаза замечаю, как ее веки опускаются от моего прикосновения. Подушечка пальца чувствует, как учащается ее пульс. Шея дрожит от этого биения.

Что-то в этом ритме сбивает мой собственный. Живот сжимается от желания и гордости. Одним движением пальца я имею над ней такую власть. Насколько сильнее я смогу ее сбить?

— Не шевелись, — говорю я, понижая голос. Миллиметр за миллиметром наклоняюсь к ней и почти жду, что она отдернется, когда я приближаюсь к ее шее. Но она замирает, даже когда мой рот касается ее кожи. Даже когда я разомкнул губы и медленно провел языком по пятну. Чувствую горечь чернил, солоноватость кожи и еще что-то цветочное. Мыло или масло? Она издает тонкий звук, почти писк, почти стон. Я замираю, представляя, какие еще звуки могу из нее вытянуть. Почти готов попробовать…

Но нет. Это не будет бесплатно. Хочет большего, пускай умоляет меня этими словами.

Карт-бланш.

Я отстраняюсь, пятна больше не видно, и возвращаю руку на спинку сиденья.

Она резко поворачивается ко мне, лицо — смесь ужаса и восторга.

— Ты меня лизнул.

Я провожу пальцем по нижней губе.

— Пожалуйста, — и подмигиваю.

Такого оттенка алого на ее щеках я еще не видел. Она прикрывает рот ладонью, словно только что вспомнила, какой звук издала, и тут же отворачивается, уставившись на дверь купе.

Я тоже отворачиваюсь, пытаясь остудить голову, выйти из роли… Или войти обратно?

До меня доходит, что я только что сделал. Что сказал. Я не планировал ничего из этого. Почему с ней я такой? Почему тянет подначивать, только чтобы увидеть, как она огрызается в ответ? Почему хочется снова и снова сталкиваться с ней лбами — не чтобы победить, а чтобы смотреть, как она сверкает в бою?

Кто я, блядь, такой, когда рядом с ней? Я тот самоуверенный соблазнитель, что был минуту назад? Или глупый фейри, который слишком остро ощущает ее запах и близость?

Может, и то, и другое.

Дверь купе сдвигается, и Эдвина тут же подается вперед, будто давно ждала, когда ее кто-нибудь спасет. Заходит Монти с Дафной на хвосте.

— О, хорошо. Никто не поубивал друг друга. — Он кидает на нас с Эдвиной по пледу из темно-зеленого бархата.

— Это зачем? — спрашивает Эдвина, разглядывая свой.

— Что, не читали расписание? — Монти устраивается напротив, Дафна уютно сворачивается под своим пледом, пока мистер Филлипс расправляет свой на коленях. — Скоро мы пересечем границу, станет холодно.

— Ах да, — говорит Эдвина, расправляя плед на коленях и заодно отодвигаясь подальше от меня. — Мы едем в Зимний двор.

Судя по ровному тону, она не догадывается, что именно нас там ждет.

Я ерзаю на месте, плед все еще лежит рядом, нерасправленный. Уильям Поэт боится следующей остановки. Он боялся ее с самого начала. Он надеялся, что Эдвина так и не узнает, что ее ждет. Потому что Зимний двор — дом самого большого и влиятельного ее поклонника. Королевы. Женщины, которая сделала «Гувернантку и развратника» бестселлером в Фейрвивэе. Уильям Актер ненавидит эту поездку не меньше Поэта. Как он может не испытывать злости и к Эдвине, и к ее известной поклоннице из-за пьесы, что забрала у него карьеру?

Тем временем Уилл…

Я медленно выдыхаю, чувствуя, как Эдвина устраивается поудобнее под своим пледом. Вкус ее кожи до сих пор щекочет язык.

Уилл считает, что Эдвина — гений.

Красивая.

Заноза в его чертовой заднице, но какая же восхитительная.

Глядя, как за окном синий небесный купол сменяется пушистыми белыми облаками, я позволяю себе признаться: Эдвина — гораздо больше, чем сама о себе думает.

Пожалуй, пора ей это понять.

После бурного визита в Солнечный двор мне понадобилось несколько дней, чтобы прийти в себя. До следующей автограф-сессии еще полнедели, и мне как раз дают эту передышку. Что может быть лучше отдыха в роскошном отеле посреди зимы? Ничто и оно зовет меня остаться в тепле отеля «Верити» в самом центре Вернона, Зимнего двора.

Наши номера просторные, с богатой обстановкой и идеальным обогревом. Нас либо кормят в изысканном общем зале, либо приносят еду прямо в номер. Вид из окна — падающие снежинки, улицы и магазины под белым одеялом и горы вдалеке с заснеженными вершинами — позволяет наслаждаться красотой погоды, даже не выходя на улицу.

Но самое приятное в этом всем — передышка от Уильяма. Наш с Дафной номер находится по соседству с тем, в котором живут Уильям и Монти, но за последние пару дней мы почти не виделись. Риска, что Уильям наберет очки в нашем пари, сейчас почти нет. Монти сказал, что Вернон — курортный город, ориентированный в первую очередь на человеческих туристов. Здесь ценят приличия. Никаких шумных сборищ в отеле, никаких возможностей завязать случайное знакомство без официального представления. Здесь не то место, где можно вот так просто приударить за незнакомцем.

Хотя…

Проверить все же не помешает.

На каминной полке часы показывают чуть позже десяти. Мы ужинали с Монти и Уильямом несколько часов назад, и я видела, как Уильям вошел в свой номер, зевая от усталости. Я тоже зевнула — для вида. В последние дни между нами все именно так. Фальшивые зевки. Молчаливое подчеркивание: очередной скучный вечер прошел без событий.

Хотя правда ли без?

Мой да.

Но что, если Уильям притворяется?

Он знает, что я не воспользуюсь своим карт-бланшем, если это не ради саботажа. А если он хочет вырвать очко, когда я меньше всего этого жду, — момент идеален.

Босыми ногами прохожу по мягкому кремовому ковру к дубовому платяному шкафу. Оттуда достаю один из бордовых бархатных халатов, что лежат здесь про запас, накидываю его поверх сорочки и направляюсь к двери. Прислоняюсь ухом, прислушиваясь к шагам в коридоре. К счастью, Дафна не здесь и не подшучивает над моим странным поведением. С тех пор, как мы приехали в Вернон, она почти все время проводит на улице. Видимо, куница неравнодушна к снегу.

В коридоре все спокойно, и я осторожно приоткрываю дверь. Свет от ламп приглушенный, заливает стены с кремово-салатовым жаккардом мягким золотистым сиянием. Час назад я слышала, как хлопнула дверь Уильяма, значит, он или Монти, или оба, вышли из номера. Тогда я тоже пыталась выглянуть, но успела лишь заметить, как чей-то силуэт свернул за угол. Возможно, это был Монти, уходивший к мужчинам, что после ужина курят и пьют в общем зале. Возможно, он уже вернулся, а я не услышала.

Но вдруг это был Уильям?

Вдруг ему удалось обойти строгие правила отеля и найти себе любовницу? Если они с Монти вышли одновременно, то Уильям мог вернуться раньше и устроить себе мимолетное свидание. Я весь вечер просидела за письменным столом, вполуха прислушиваясь к смежной стене. Ничего подозрительного не услышала. Но что, если стены хорошо изолированы? Или зачарованы, чтобы заглушать звуки? То, что я слышала, как захлопнулась дверь, не значит, что я слышала все остальное.

Я открываю дверь пошире и оглядываюсь в одну сторону коридора, потом в другую. Пусто. На цыпочках подкрадываюсь к следующей двери и прижимаюсь к ней ухом. Слушаю.

Слушаю.

Слушаю.

Но слышу только, как бешено стучит мое сердце. Замедляю дыхание, наклоняю голову, прижимаюсь ближе…

— Что ищем?

Сдавленный визг срывается у меня с губ, и я резко оборачиваюсь. Как, черт возьми, Уильям подкрался ко мне? Как вообще смог прижаться ухом к двери рядом со мной, а я даже не услышала? Он смеется, делает глоток из бокала в руке и откидывается на дверной косяк.

Он приподнимает бровь.

— Подслушиваешь, милая?

Я сканирую его вид: темные взъерошенные волосы, расстегнутый воротник, жилет. Паника накатом обрушивается на меня: что, если он был с кем-то, но не у себя в номере? Разве в условиях нашего пари не сказано, что физическая близость засчитывается только за дверьми своей спальни? Но это не мешает Уильяму искать удовольствия просто так, без расчета на очки. И тут меня накрывает гнев волной, такой резкой, что я машинально обхватываю себя руками, чтобы сдержать ее.

— Спокойной ночи, мистер Хейвуд, — говорю я и решительно прохожу мимо в сторону своего номера. Но его рука ложится мне на локоть. Я замираю и, сверкая глазами, смотрю на него: — Что?

Он улыбается, глядя на меня сверху вниз и покручивая в бокале изумрудную жидкость.

— Ты вроде как хотела что-то сказать, нет?

— Что я вообще могу тебе сказать?

Он притворяется, будто размышляет, потом делает еще глоток.

— Хм… ну, например, одну волшебную фразу. Ради нее ты и шныряешь у моей двери, правда? Ты пришла за своим карт-бланшем. Ты готова использовать меня.

— Совсем нет, — отвечаю я, но голос выходит с хрипотцой.

— Тогда почему ты здесь?

— Я… я просто подумала, где вы с Монти можете быть.

Он осушает бокал.

— Мы выпивали. Ну, я выпивал. Монти курил.

Я снова оглядываю его расстегнутую рубашку, растрепанные волосы, которые торчат у острых ушей в беспорядке, больше волнующем, чем неопрятном. Этот раздражающий фейри — сама похоть. Хоть в костюме, хоть с алкоголем на губах и расстегнутыми пуговицами.

— И это все, чем вы занимались?

Уголок его губ изгибается. Он моргает медленно, с томной тяжестью.

— Я мно-о-ого пил.

Мне становится легче дышать. Если подумать, я не видела его в таком состоянии с той самой первой ночи в «Парящей Надежде», еще до того, как я узнала про «Облачный Пик». Тогда он был очаровательно пьян… пока я не перебрала еще сильнее. В Сомертон-Хаусе он выпил всего пару бокалов и выглядел вполне в себе. Но сейчас… да, пожалуй, опьянение объясняет его вид. Меня злит, как сильно это меня очаровывает. Как приятно осознавать, что он не был с любовницей.

Хотя, если подумать, у меня есть полное право чувствовать облегчение. Мне хочется как можно дольше сохранить отрыв в одно очко. А после того, как я потрачу свой карт-бланш, будет уже два.

И этого утешения мне пока достаточно.

Я распрямляюсь, опуская руки:

— Ну что ж. Не буду мешать.

— Вини.

Я игнорирую его и иду дальше. Он снова тянется к моему локтю, но в этот раз промахивается. Его пальцы цепляются за пояс моего халата. Еще шаг, и пояс развязывается. Я резко замираю, но бархат уже соскальзывает с плеч. Первая реакция — прикрыться, но тут Уильям роняет бокал. Я забываю про халат и тянусь поймать стакан. Он тоже. Наши руки сталкиваются, и стекло отклоняется вбок, падает на мягкий ковер и остается целым.

А наши пальцы оказываются переплетены.

Я не знаю, как реагировать. Поднимаю глаза — и вижу, как он застыл, разинув рот, жадно рассматривая меня с головы до ног. Черт. Раскрытый халат. Я снова хочу прикрыться, но его выражение заставляет меня задуматься. Мой вид вызвал у него такую реакцию. Он же сделал его таким неуклюжим? Он уронил бокал, потому что был ошеломлен тем, как с меня соскальзывает халат?

Вместо того чтобы прикрыться халатом, я чуть смещаюсь, позволяя бархату соскользнуть еще ниже по плечам, открывая еще больше сорочки. Пусть видит все. Каждый дюйм белого муслина, скрывающего то, чего он не получит этой ночью. Его пальцы крепче сжимаются вокруг моих.

Я отступаю на шаг, открываясь ему еще больше, но его взгляд теперь прикован к моим глазам.

— Верни мне руку, Уильям.

На его лице вспыхивает озорное удовольствие, и он тянет меня за ладонь, вынуждая подойти ближе.

— Позволь сначала пожелать тебе спокойной ночи как следует.

Я глотаю воздух.

— Что ты имеешь в виду?

Он не отводит взгляда и поднимает мою руку. А затем опускает губы к моим костяшкам. Я замираю, вспоминая, как он облизал мне шею в купе поезда. С тех пор не проходит и часа, чтобы я об этом не думала, и сейчас это воспоминание касается меня как любовник. А вместе с ним в голову возвращается и мой фантазийный любовник из теней — тот, что возник в мыслях, когда Уильям прижал меня к стене возле комнаты. Теперь их трое: горячая тень у спины, язык, скользящий вверх по шее, и он сам, настоящий, стоящий передо мной, от которого исходит это невыносимое притяжение. Он касается нижней губой одной костяшки, потом другой. Движение, которое должно быть целомудренным, — и все же это, возможно, самое эротичное, что со мной делали. Между бедер вспыхивает жар, а в голове звенит его голос:

Используй меня.

Используй меня.

Используй меня.

Он накрывает губами всю тыльную сторону ладони. Я почти возмущенно вскрикиваю, когда он выпрямляется, но позволяю своим пальцам выскользнуть из его.

— Спокойной ночи, Вини, — шепчет он, подмигивает, поднимает бокал с пола и направляется к своей двери.

Я заставляю себя двигаться и бросаюсь к своей. Хватаюсь за ручку, но не поворачиваю ее. Уильям тоже остановился, не заходя. Он смотрит на меня, приподняв бровь — безмолвный вызов: обменяй свой карт-бланш. Позови меня. Позволь показать тебе другие места, куда могут опуститься мои губы. Они уже сводили меня с ума на шее и на руке. А каково будет…

Я стискиваю челюсть и заставляю мысли отступить. Заставляю пульсирующее между бедер желание перестать подкидывать лишние идеи — сохраню их на тот момент, когда смогу по-настоящему сорвать очко у Уильяма.

Желание не уходит. Оно только копится, горит, нарастает. Но я хотя бы нахожу в себе силу открыть дверь.

— Спокойной ночи, — бормочу и влетаю в комнату, захлопнув за собой дверь сильнее, чем хотела.

Ноги подгибаются и дрожат, пока я поспешно добираюсь до кровати. Падаю на мягкие одеяла и оглядываю комнату — убедиться, что Дафны все еще нет. Ни следа моей пушистой соседки. Тогда я засовываю одну руку под подол сорочки, туда, где все пульсирует и ноет от желания. Другую — подношу к губам, прижимаясь к тому месту, которое поцеловал Уильям. Я глушу дыхание, пока из меня не вырывается долгожданная разрядка.

Следующим утром я впервые покидаю уют отеля «Верити» с момента прибытия в Вернон. Меня удивляют сразу три вещи. Во-первых, то, что наша цель — прямо через дорогу, в книжном магазине. Во-вторых, несмотря на то что я не видела ни малейшего перерыва в снегопаде из окна отеля, улицы укрыты лишь легкой, идеально ровной пушистой пудрой. Тротуары не скользкие, не грязные, не покрыты льдом. Совсем не то, что в Бреттоне — там снег превращал дороги в катастрофу, сталкивая кареты и авто друг с другом.

Третье, что меня поражает, — огромная очередь, которая начинается от входа в книжную лавку и тянется за угол. Впрочем, удивляться, наверное, не стоит. Пусть я и вижу такую очередь до начала автограф-сессии, Уильям был популярным везде, где мы появлялись: на подписи, на вечеринке, в пабе.

— Давайте обойдем сзади и зайдем через переулок, — говорит Монти, когда мы переходим улицу от отеля. Сегодня я не пунктуальна — проснулась на полчаса позже, чем собиралась. Уильям и Дафна уже внутри, так что нас осталось только двое: я и публицист. К счастью, до начала автограф-сессии еще двадцать минут.

Монти ведет меня в сторону, противоположную очереди, а потом обходит здания и сворачивает в припорошенный снегом переулок. Я потираю в перчатках руки, чтобы хоть немного согреться. Даже в самом теплом шерстяном пальто и платье с длинными рукавами под ним, холод проникает до костей. Мы останавливаемся у двери, и Монти стучит костяшками. Мой выдох тут же превращается в облачко пара, и я начинаю переминаться с носка на пятку, чтобы хоть как-то отвлечься от холода.

Дверь открывает пожилой мужчина с седыми волосами и водянисто-голубыми глазами.

— Проходите, проходите!

Я готова расплакаться от того, насколько приятно и тепло внутри. Мы входим в заднюю комнату книжного магазина, где почти все пространство заставлено ящиками. Некоторые свалены в кучу, но и в этом беспорядке есть обаяние. А еще этот запах бумаги, который всегда действует на меня умиротворяюще. Как может быть иначе? Запах книг обожают все, и я готова драться с каждым, кто скажет обратное.

Монти представляет меня мужчине. Его зовут мистер Корделл, он владелец магазина.

— Какое удовольствие, мисс Данфорт, — говорит он, голос у него мягкий, но сдержанный. Он слегка краснеет. — Я ваш большой поклонник. Серия «Гувернантка влюбляется» — одна из моих любимых.

У меня отвисает челюсть.

— Правда? Какая из моих книг вам нравится больше всего?

— Ох, не заставляйте меня выбирать. Но разрешите забрать у вас пальто и перчатки. А потом я согрею вас кружкой сидра, — улыбается он, и в уголках глаз появляются лучики морщин.

Какой очаровательный человек. Родственная душа, если я когда-либо такую встречала.

Я отдаю верхнюю одежду, и он вешает ее на одну из трех вешалок в задней комнате среди ящиков. Мое темно-зеленое пальто оказывается рядом с гораздо более крупным черным. Не могу не подумать: а не Уильяма ли оно? Монти не стал надевать пальто, чтобы перейти улицу, так что ему сдавать нечего. Мистер Корделл ведет нас из задней комнаты в основное пространство магазина.

Первый же взгляд на книжные полки заставляет меня еще больше расслабиться. Глаза начинают метаться по сторонам, и хочется все разглядеть. Магазин такой же хаотичный, как и задняя комната: полки до отказа набиты книгами, стеллажи образуют небольшие зоны по жанрам, на столах разложены избранные новинки.

Повсюду между полками вклеены записки с рекомендациями — от мистера Корделла или других сотрудников.

Магазину, может, и не хватает игривости «Полета фантазии» или изящества университетской библиотеки, но в нем есть нечто свое, особенное — настолько уютное, что это, пожалуй, моя любимая остановка за все путешествие.

— Мы здесь, — зовет Монти, выглядывая из-за книжного шкафа. Видимо, я слишком увлеклась разглядыванием и не заметила, как потеряла его или мистера Корделла из виду. Торопливо подхожу к публицисту, и лабиринт полок раскрывается в самом прекрасном виде, какой я только могла себе представить. Раздел романтики. Целая стена, заставленная книгами, по бокам — еще два дополнительных стеллажа, образующих уютный уголок. Внутри стоят два стола — наши с Уильямом, для подписи книг. На полках выстроились корешки всех цветов радуги, и я чуть не падаю в обморок, увидев свою серию «Гувернантка влюбляется» — четыре целых полки, корешками наружу, прямо за нашими столами.

Движение привлекает мой взгляд: это крошечная лапка Дафны ставит на стол экземпляр «Гувернантки и фейри» из-под полки. Я уже тянусь помочь, но Монти опережает меня.

— Я же говорил, не разбирай ящики одна, — бурчит он, присаживаясь за стол и укладывая на него сразу несколько моих книг.

Дафну почти не видно за столом, но я слышу ее монотонный ответ:

— Не пришлось бы, если бы ты пришел вовремя.

— Вини.

Я замираю, услышав голос Уильяма. Пульс сбивается. Собрав все самообладание, поворачиваюсь к нему. Он выглядит совсем не так, как вчера ночью. Волосы, хоть и растрепаны, но не так беспорядочно. Голубые глаза ясные, без вчерашней тяжести. Он в строгом угольно-сером костюме с аккуратно завязанным шейным платком. Серебряные украшения в ушах под стать серебристому жакету с вышивкой.

Ни следа неловкости или смущения — ни в позе, ни в лениво изогнутой улыбке. Впрочем, с чего бы? Он мог подначивать меня воспользоваться карт-бланшем хоть в пьяном виде, хоть в трезвом. И да, он растерялся, когда увидел меня в одной сорочке, но пришел в себя быстрее, чем я.

Я та, что осталась в замешательстве. Я — та, что провела рукой между ног, думая о нем, чего не делала никогда. Обычно я мечтаю о вымышленных любовниках, прокручивая в голове сцены из собственных книг. Но прошлой ночью…

Я рассеянно провожу пальцами по тыльной стороне ладони. По тому месту, куда он поцеловал. По тому месту, к которому я прижималась, когда кончала. От воспоминания дыхание сбивается.

Слава небесам, он не умеет читать мысли.

— Мистер Корделл просил передать, — говорит он и протягивает мне фарфоровую кружку — одну из двух, что держит в руках.

Я принимаю ее, стараясь не смотреть на него. Из кружки поднимается аромат яблок и корицы. На вкус сидр еще лучше: терпкий, сладкий, идеально пряный. Я делаю еще глоток, пытаясь сосредоточиться на напитке, а не на том, насколько близко стоит Уильям.

— Видела очередь? — спрашивает он будничным тоном.

— Рановато хвастаться, не находишь?

Он не отвечает, и я решаю все же на него взглянуть.

Он смотрит на меня сверху вниз, с легкой, почти снисходительной усмешкой.

— Ты все еще не в курсе, да?

— Не в курсе чего?

Уильям открывает рот, но, прежде чем он успевает что-то сказать, раздается голос мистера Корделла:

— Ах, хорошо, что вы с сидром! Осталось всего несколько минут до того, как я открою двери для голодных до чтения гостей. Но сначала — у вас особенный визитер, мистер Хейвуд. Я позволил себе пригласить его внутрь заранее.

Мистер Корделл отходит в сторону и машет кому-то рукой. Из-за книжного стеллажа выходит поразительное существо — высокий, стройный фейри с широко распахнутыми карими глазами и самыми длинными ресницами, какие я когда-либо видела. Кожа у него золотисто-оливковая, нос и скулы покрыты бледными веснушками. По обе стороны головы — изящные, тонкие рога. Медно-рыжие волосы до подбородка уложены мягкой волной. На нем свободные белые брюки и шелковистый халат цвета индиго с длинными рукавами, струящимися по бокам.

Уильям расплывается в искренней улыбке, ставит кружку на стол и обнимает гостя.

— Зейн, что ты тут делаешь?

— Я выступал в отеле «Верити» на прошлой неделе. Увидел твое имя на табличке у книжной лавки и решил остаться до твоей автограф-сессии.

— Мы все это время были в одном городе и одном отеле? Надо было найти меня раньше.

— Я не хотел злоупотреблять своим положением и заставлять персонал выдать номер твоей комнаты.

Я смотрю на них, и внутри все сжимается.

Мистер Корделл сияет:

— Сегодня в моей лавке собрались знаменитости. Настоящая честь.

И тут до меня доходит, кто такой Зейн. Знаменитый оперный певец, о котором слышали даже в Бреттоне, хотя он ни разу не выступал за пределами Фейрвивэя. Только люди покидают остров, и то по строгим правилам. Фейри остаются в безопасности, за магической границей из каменных столбов, обозначающей периметр острова. Эта граница не пускает людей без сопровождения фейри — все ради того, чтобы не повторилась кровавая история войны.

И все же этот фейри, о котором я столько слышала — о его голосе, о его красоте… дружит с Уильямом? Мне уже хватило зависти из-за того, что ему досталась роль с Гретой Гартер.

— Ах, — говорит Уильям, и его тон становится более сдержанным, будто он только что вспомнил, что у него есть публика. Он представляет Зейна мне, Монти и Дафне, а потом добавляет: — Мы с Зейном учились в университете вместе.

— Еще один дружок по колледжу, — фыркает Монти. — Да ты, похоже, был звездой факультета, Уильям.

Зейн фыркает и толкает Уильяма локтем:

— Лучше и не скажешь.

Уильям скользит взглядом по мне, но я отворачиваюсь раньше, чем успеваю прочитать на его лице что-то лишнее. В груди все еще сжимается. Я и правда завидую тому, что он общается со знаменитостями? Или завидую…

Я резко отбрасываю эту мысль и начинаю переставлять книги на столе. Складываю в кучки, перекладываю, пока Дафна не хлопает меня по руке:

— Перестань портить то, что уже идеально.

Я послушно сажусь, боковым зрением наблюдая, как Уильям делает то же самое. Он и Зейн продолжают оживленно болтать, и тот усаживается на край его стола.

Через несколько минут Зейн говорит:

— Пожалуй, пойду. Не хочу мешать, когда начнут подходить читатели.

— Ты что, не в их числе? — усмехается Уильям.

— Без комментариев. А вот ты… — Зейн поворачивается ко мне, разворачиваясь на столе. — Мне правда не терпится прочитать твою новую книгу.

Я выпрямляюсь:

— Ох! Спасибо. — Зейн. Сам Зейн. Смотрит на меня. Улыбается. Хочет прочитать мою книгу. Я начинаю водить пальцами по волосам, хочется что-то пригладить, поправить, хоть как-то прийти в себя.

И тут я ловлю хмурый взгляд Уильяма.

— Не зазнавайся, Вини. Зейн — неисправимый романтик. Они читают все, где есть поцелуи и интрижки.

— Значит, у них отличный вкус. В отличие от тебя, — широко улыбаюсь я.

Зейн смеется и поднимается:

— Ладно, я пошел...

— Нет, Зи, — говорит Уильям. — Останься. Спаси меня от скуки.

Я хмурюсь. С каких это пор ему скучно на подписях?

— Ну хорошо, — ворчит Зейн и снова усаживается на стол. — Но только ненадолго.

— Время! — зовет мистер Корделл, сверяясь с карманными часами. Он убирает их обратно в жилет и исчезает за углом.

Дафна тут же бросается за ним:

— Я за главную по толпе.

Монти присаживается рядом с моим столом. Его кудри падают на лоб, а сам он смотрит на меня с мольбой. Шепчет:

— Можно я сегодня переночую у вас с Даф?

Мое сердце пропускает удар:

— Что? Почему?

Он кивает в сторону болтающей парочки:

— Думаю, мы оба понимаем, чем все закончится этой ночью.

Я сглатываю:

— Ты думаешь, Уильям и Зейн…

— Посмотри на их язык тела, — шепчет он. — Это больше, чем старые друзья. У них аура тех, кто трахался друг с другом. Извини. Тех, кто ухаживал.

Ему не нужно подбирать выражения ради меня. Я снова смотрю на них: на легкую улыбку Уильяма, без всякой соблазнительной маски, которую он надевает для поклонников, на то, как Зейн его толкает, словно они поддразнивают друг друга. Они и правда выглядят ближе, чем просто университетские знакомые. Может, Монти прав? Может, они бывшие, между которыми снова вспыхивает пламя?

Я рискую продуть очко Уильяму сегодня?

— Я сегодня с вами, — говорит Монти, привлекая мое внимание. — Без всякой пошлости, конечно. Ну если только ты сама не попросишь, — и с хитрой улыбкой уходит.

И тут лавку заполняет шумная толпа. Все с нетерпением жмутся друг к другу, стараясь поскорее добраться до столов. Дафна рычит и грозит укусами за лодыжки, выстраивая их в очередь. Я жду, что вся очередь направится к Уильяму.

Но нет.

С десятки — а может, и сотни — людей в руках держат сиреневые книги, на глазах у них слезы, на губах — восклицания восторга.

Они все пришли ко мне.

Очередь у двери, взволнованный гул — все это ради меня.

Толпа замолкает, когда к столу подходит первая гостья. Высокая человеческая женщина в бордовом платье, отделанном черным кружевом, руки спрятаны в меховую муфту. Черные волосы уложены в низкий шиньон, и в ее взгляде одновременно и сдержанный восторг, и величественное достоинство.

— Здравствуйте, мисс Данфорт, — говорит она, голос чуть дрожит. — Не выразить, как я рада наконец с вами встретиться.

У меня в голове всплывает то, что одна из читательниц говорила в «Полете фантазии». Я внимательно рассматриваю женщину: от элегантного наряда до того, как она держится. И как остальные гостьи украдкой бросают на нее восхищенные взгляды. Боятся ли ее? Нет. Но держатся на уважительной дистанции.

— Случайно не… — начинаю я.

— Джемма Рочестер, — она протягивает руку, ее прекрасная улыбка становится еще шире. — Хотелось бы думать, что я ваша главная поклонница.

У меня отвисает челюсть. Я вскакиваю и хватаю ее руку с, возможно, даже большим восторгом, чем у нее самой. Потому что Джемма Рочестер — не просто читательница. Она — королева Джемма из книжного клуба королевы Джеммы. Жена Неблагого короля Зимы.

И она моя главная поклонница.

Гордость вспыхивает во мне, и я сразу ищу взгляд Уильяма. Он пожимает плечами, будто говорит: Теперь понимаешь? Я приподнимаю подбородок с усмешкой, ожидая, что он ответит тем же, но в его взгляде нет ни насмешки, ни самодовольства. Только мягкая улыбка, легкий кивок, и от этого что-то странное трепещет в моей груди.

Эдвина светится, когда торжествует. Фигура речи, разумеется, но сияет она ослепительно как солнце. Ее миниатюрность будто исчезает, и на ее месте вырастает подсолнух, возвышающийся над полем ромашек, лепестки которого расправляются навстречу похвалам. Я на половину уверен: она вполне могла бы жить на одном восхищении.

— Ваши книги изменили мою жизнь, — говорит королева Джемма, глаза у нее затуманены. — Они утешили меня в один из самых тяжелых периодов и помогли пережить скандал с поднятой головой. Я едва подбираю слова, чтобы выразить, сколько утешения они мне принесли. Знайте, я — да и все ваши читатели — безмерно ценим вас.

Челюсть Эдвины отвисает от королевских похвал, а вся толпа будто разом теряет дар речи, на лицах написан восторг.

Зейн склоняется ко мне и с ироничной ухмылкой шепчет:

— А тебе кто-нибудь когда-нибудь говорил, что твоя книга изменила его жизнь?

— Да, Зи, — так же шепотом отвечаю я. — Моя сестра.

Он усмехается. Зейн знает про меня и мою ситуацию, что я доверяю мало кому.

— Точно. Ты ведь финансируешь Кэссины мечты.

— Учебу, — уточняю я. — И держу ее подальше от фабрик.

Улыбка Зейна гаснет, и он больше ничего не говорит. Как бы мы ни подкалывали друг друга, тема семьи для меня болезненная, и Зейн это знает.

— Не хочу больше отнимать у вас время, — говорит королева, — но надеюсь, вы останетесь на встречу моего книжного клуба. Мы были бы счастливы, если бы вы прочли нам отрывок из своей книги. Если, конечно, вы не против.

— Я не просто не против, — голос Эдвины дрожит от волнения. — Я с радостью. Я настаиваю!

— Прекрасно. Ах, и… — королева Джемма оборачивается ко мне, будто только сейчас вспомнила, что на автограф-сессии сегодня двое авторов. — Вас это тоже касается, мистер Хейвуд.

Я склоняю голову в знак согласия. Что еще мне остается перед королевой? Пусть она и не правящая монархиня — лишь те, у кого в жилах течет фейрийская кровь, могут занимать такие должности, — но она супруга Эллиота Рочестера, Неблагого короля Зимы. Если честно, я немного трепещу.

Когда королева отходит от стола, гости расступаются перед ней, почтительно приседая в реверансе.

— О Боже, — всхлипывает Эдвина. — Я не присела. Уильям, я не сделала реверанс! — она смотрит на меня с безумием в глазах. — Мне бежать за ней? Извиниться? Броситься к ее ногам и молить о прощении?

Она в таком отчаянии, что я почти готов отпустить какую-нибудь подколку, но сегодня нет. Сегодня не хочу.

— Все в порядке, Вини. Она не обиделась. Да и не твоя она королева.

Эдвина немного сникает:

— Да… наверное, ты прав. Ни один из фейрийских монархов мне не повелитель.

Или мне кажется, или в ее голосе слышится сожаление? Эдвина из Бреттона. Ей достаточно просто соблюдать определенные правила, пока она в Фейрвивэе. А когда наш тур закончится, она вернется домой.

Если только не выиграет издательский контракт.

А этого я допустить не могу.

Мне нужен этот контракт. Кэсси он нужен. Я не могу ее подвести.

В груди сжимается, будто кто-то провел когтями по внутренней поверхности ребер. Я меняю позу, чтобы хоть как-то отвлечься от ощущения. К счастью, Эдвина не замечает моего напряжения — очередь рванула вперед сразу за королевой, и теперь следующая гостья заливается восторгами о том, как любит ее книги.

Я заставляю себя отвести взгляд от нее и смотрю вперед. На свою несуществующую очередь. На пустоту перед своим столом. И только тогда чувствую на себе горящий взгляд Зейна.

— Что? — рявкаю я.

Зейн переводит взгляд с меня на Эдвину.

— Ничего, — бормочет он, губы скривлены в хитрой, слишком уж многозначительной улыбке.

Мой разум пустеет от этого вопроса. Зачем он спрашивает такое? Да еще и при всех…

А, точно.

Это же моя книга.

Он цитирует реплику из моей книги.

Похоже, мы не просто читаем отрывок, как я сделала до этого.

Мы…

Играем сцену?

Сердце стучит так сильно, что отдается в пальцах — книга дрожит, пока я открываю нужную главу. Я хоть и написала «Гувернантку и развратника», но не выучила ее наизусть. Уильям не сводит с меня взгляда, замирая в образе и ожидая ответа. Я даю себе несколько секунд, чтобы собраться. Когда кажется, что я смогу смотреть на него, не теряя самообладания, я поворачиваюсь к нему.

— Заняться любовью? — фыркаю я. — А с чего бы вдруг сразу любовь, если мы даже не целовались?

Уильям делает шаг вперед, кривая ухмылка касается его губ.

— Позволь это исправить.

Он тянется к моей щеке, и я останавливаю его взглядом, снова заглядывая в книгу. Он замирает, терпеливо держит руку в воздухе, пока я пролистываю сцену. Здесь несколько строк внутреннего монолога героини и описания ее движений, но Уильям уже вжился в роль: каждое его движение как у настоящего развратника с театральной сцены. Видимо, пьеса была написана по книге почти дословно. Если я буду просто отыгрывать движения, как он, мне хватит одной лишь реплики. Ее-то я хотя бы помню.

Я кладу книгу на ближайшую полку и возвращаюсь в сцену. Уильям снова оживает, его пальцы касаются моей щеки. Я отшатываюсь и отбрасываю его руку.

— Не смей прикасаться ко мне вот так. Без нежности. С этим холодным, равнодушным взглядом. Я знаю, что ты делаешь. Хочешь напугать меня, убедить, что все это для тебя — лишь плотское влечение. Что я ничем не отличаюсь от десятков женщин, с которыми ты заигрывал до меня.

Из зала доносится одобрительное гудение членов книжного клуба, их поддержка немного успокаивает мои нервы.

Я совсем не актриса и знаю, что мое исполнение далеко от идеального, но кто вообще смотрит на меня, когда рядом Уильям. Сама кроме него никого не замечаю. Он потрясающий. Он не просто говорит реплики — он проживает их. В каждом движении, в каждом взгляде. Блестящий актер.

Он отдергивает руку и отворачивается.

— Ты всего лишь очередная интрижка, Долли. Если тебя это не устраивает, можешь уходить.

— Уйти? Уйти из твоей комнаты или… из особняка?

Он качает головой, челюсть сжата.

— Как ты можешь быть гувернанткой моего племянника, если все, о чем ты думаешь, — это как соблазнить меня?

Мой рот раскрывается в полном возмущении, как это было у Долли.

— Ах, вот как. Просто похоть? Все, что между нами было — просто похоть? — Я приближаюсь, а он поворачивается ко мне спиной. — Я лечила тебя, Александр. Я зашивала твои раны после дуэли с лордом Херрингбоном, когда все остальные хотели видеть тебя наказанным за твои безрассудства. И я… Я лечила твое сердце.

— Ты ничего не знаешь о моем сердце, — голос Уильяма дрожит, точь-в-точь как у Александра, когда он пытается скрыть свои чувства.

— Если ты и правда так считаешь, я уйду. Уйду из особняка, оставлю эту работу, и мы больше никогда не увидимся. Мне надоело. Надоело угадывать, любишь ли ты меня. Надоело чувствовать твою любовь, только чтобы она каждый раз ускользала. Если ты не готов принять мою любовь сейчас — ты ее больше не получишь. Прощай, Александр.

Я резко разворачиваюсь на каблуках и делаю шаг прочь. Держу правую руку наготове — по сценарию Уильям должен схватить меня за запястье…

Его тело врезается в мое, прижимаясь сзади, и руки обвивают мою талию. Я взвизгиваю от неожиданности. Ну, думаю, Долли вполне могла бы так отреагировать. Но почему он держит меня за талию? Этот момент изменили в постановке?

Он прижимает меня к себе крепче и зарывается лицом в изгиб моей шеи. Еще одно действие, которого не было в тексте.

— Прости меня, Долли. Не уходи. Ты слишком хорошо меня знаешь. Ты видишь меня настоящего.

Меня пробирает дрожь от его дыхания на моей шее, от глухого голоса, что вибрирует во мне. Мне нужно несколько секунд, чтобы вспомнить, что я вообще должна сказать дальше.

— Я больше не поддамся на твою игру в горячо-холодно, — говорю я. Безо всяких усилий голос звучит сбивчиво. — Скажи, наконец, как ты ко мне относишься.

Он отпускает мою талию, но тут же берет меня за запястье и разворачивает лицом к себе. Делает шаг вперед, вынуждая меня отступить, пока я не прижимаюсь спиной к книжному шкафу. Он поднимает мою руку и прижимает ее к полке, фиксируя над головой.

Все в точности, как в сцене из моей книги — кроме разве что книжного шкафа, ведь там должна быть стена. Мне становится все труднее контролировать собственный пульс.

Уильям смотрит на меня с выражением внутренней муки. Его кадык подрагивает, точно по сценарию.

— Ты знаешь, как я к тебе отношусь.

По сцене я должна приподнять подбородок, но настолько растеряна, что не могу даже встретиться с ним взглядом. Хотя бы реплику помню:

— Не знаю.

Уильям касается пальцем моего подбородка, заставляя поднять голову. Этого жеста нет в книге, потому что героиня уже должна смотреть на него. Мое дыхание сбивается, когда я встречаюсь с ним взглядом. Он приближается вплотную.

— Тогда, может, мне показать?

Мои губы приоткрываются. Ответ готов. Я знаю, что должна сказать, и что должно случиться после. Но… разве мы не должны остановиться? Все-таки мы на публике, да и… черт, есть ведь еще этот момент. Уильям не может целоваться с теми, кто ему не нравится. Он не выносит публичных проявлений чувств. Может, мне стоит…

Он переплетает пальцы с моими, все еще прижатыми к полке, и слегка сжимает ладонь. Такого жеста нет в сцене. Но в нем есть что-то ободряющее.

Я медленно выдыхаю, успокаивая сумбурные мысли.

Уильям склоняется еще ближе — так близко, что наши носы едва касаются. Еще один жест, которого нет в книге. А потом очень тихо, так, что только я могу расслышать, он шепчет:

— Можно, Вини?

Наконец, я произношу фразу Долли:

— Да.

Уильям преодолевает последние сантиметры и касается моих губ. Его поцелуй мягкий и уверенный, идеально теплый. Ничего общего с холодным, навязчивым ртом Арчи. Мы остаемся так, не двигаясь, в удивительно долгом и чистом касании. Моя голова пустеет, становится белым, нетронутым листом. Я забываю, где мы, кто на нас смотрит. Есть только губы Уильяма. Запах его кожи. Вкус шоколада и мяты между нами. Его ладонь, крепко сжимающая мою. Как наши губы размыкаются, чтобы тут же снова слиться с большей страстью. Как я наклоняю голову, прося еще чуть-чуть…

Аплодисменты разлетаются, как кляксы по белому листу. Я замираю. Уильям задерживается всего на миг, выдыхая у моих губ, и отступает. Я моргаю, глядя в пустоту, где он только что стоял. Мои очки запотели от нашего дыхания. Весь зал поднялся с мест, овации с каждым мгновением становятся все громче. Уильям поворачивается к публике и кланяется. Я спохватываюсь и делаю то же, неловко и запоздало.

Наконец-то Уильям завоевывает внимание и одобрение участниц клуба, которые теперь облепляют его, умоляя подписать ту самую сцену в их экземплярах книги. Вся встреча постепенно перетекает в неформальное общение, я улыбаюсь, отвечаю на вопросы, смеюсь в нужные моменты… но половина меня все еще в том поцелуе, и я раз за разом ищу взглядом Уильяма в толпе. Но он не ловит мой взгляд, как тогда, в Сомертон-Хаусе. Наоборот, он кажется полностью увлеченным беседами вокруг.

— Насчет моей просьбы можешь больше не переживать, — голос Монти выбивает меня из мыслей.

Не знаю, как долго он стоял рядом или сколько времени наблюдал, как я смотрю на Уильяма, но заставляю себя переключить все внимание на него.

— Пардон?

Он понижает голос:

— По поводу ночевки в твоей комнате.

— Ах, да. — Точно. Он же просил об этом раньше. Потому что предположил, что Уильям и Зейн проведут ночь вместе. Раз он передумал, значит… он больше так не думает? Мое сердце трепещет от облегчения.

— Мы с Зейном только что поговорили, — говорит он.

Я опять смотрю на Уильяма, а к нему уже присоединился Зейн. Они шепчутся, и на лице Уильяма появляется хмурое выражение. Затем он встречается со мной взглядом. Я тут же отворачиваюсь к Монти.

— Вот как?

Он достает из тонкого серебряного футляра сигариллу и заправляет за ухо. К счастью, у него хватает ума не закуривать это в книжном. Но почему в его взгляде мелькает озорство?

— Мы пришли к некоторым общим выводам.

Я хмурюсь.

— Например?

— Например, что мне вовсе не обязательно ночевать у тебя. Я могу провести ночь в комнате Зейна.

Новое облегчение волной накрывает меня. Выходит, он ошибался насчет Уильяма и Зейна? Или просто нашел себе любовника? Настоящая улыбка касается моих губ.

— У вас с оперным певцом все так хорошо пошло?

— Вполне, но, кажется, ты не так поняла. Я проведу ночь в комнате Зейна один.

Я нахмуриваюсь… пока не осознаю, о чем он. Он будет в комнате Зейна один, потому что Зейн переночует в комнате Уильяма.

Улыбка сходит с моего лица.

— О.

Монти тяжело вздыхает:

— Жаль, что тот поцелуй был не за закрытыми дверями. Он не засчитывается в рамках пари. Теперь Уильям сравняет счет и заберет твое преимущество в один балл.

Я резко смотрю на Уильяма. Он уже смотрит на меня. Интересно, следил ли он все это время, как я говорила с Монти? Зейн склоняется к нему и что-то говорит. Уильям усмехается, уголок губ поднимается в вызывающей усмешке. В глазах угроза, смешанная с триумфом.

Он кивает мне и уходит вместе с Зейном.

Внутри все клокочет от боли и злости. Я не отрываю взгляда, пока они не исчезают из поля зрения. Представляю, как они переходят улицу, держась за руки. Представляю их вдвоем и нас с Уильямом по очереди.

После этого поцелуя я…

Я…

Я ведь даже не знаю, о чем думала. Что чувствовала.

Уильям целовал не меня. Это Александр целовал Долли. Он играл. И то, что он поцеловал меня на глазах у публики, не делает меня особенной. Он сам сказал, что для него это не проблема. И он это доказал.

А теперь он собирается провести ночь, целуя кого-то другого.

И, возможно… не только.

Я еще никогда не испытывала такой обжигающей ревности. Все во мне требует броситься за ним и использовать свой карт-бланш, как я и собиралась.

Монти опять театрально вздыхает:

— Эх, если бы только ты могла что-то сделать, чтобы их остановить. Тогда ты бы сохранила отрыв.

Будто он читает мои мысли. Но он не знает, что у меня действительно есть способ все остановить.

Вопрос в другом: решусь ли я?

Я хочу. Но одна мысль меня сдерживает.

Крохотный, сморщенный обрывок моего сердца, который стал еще меньше, когда я увидела, как они смотрят друг на друга. У Уильяма и Зейна общее прошлое. Не так важно, они просто друзья или любовники. Очевидно одно: они знают друг друга. Им хорошо вместе. Они хотят провести ночь рядом. Я не могу разрушить это. Не могу встать между ними. А вдруг это любовь?

Грудь сжимает, но я не до конца понимаю, почему. Я колеблюсь, потому что хочу сохранить лидерство в пари? Или причина глубже, более личная? Это ревность из-за исследовательских причин? Или романтических?

Вспоминаю, как ощущались его губы. Как он сжал мою ладонь. Как спросил разрешения едва слышно, только для меня.

Желание накрывает меня с новой силой. За ним — снова злость. И я больше не могу убеждать себя, что все дело только в пари. Может, я мелочная. Может, я уже наполовину сошла с ума. Но как бы там ни было, я хочу быть последней, кого поцеловал Уильям. Я хочу того же, чего хотела Джолин. Я хочу то, что уже украла у Джолин, и хочу сохранить это как можно дольше.

Сжав челюсть, я разворачиваюсь и уношу ноги от Монти.

— О, придумала что-то? — его плоский тон заставляет задуматься, не знает ли он про наш карт-бланш.

Я подхожу к креслу, где оставила пальто, беру его и накидываю на плечи.

— Уже уходите? — голос королевы Джеммы наполняет меня чувством вины.

Я поворачиваюсь к ней с извиняющейся улыбкой и вижу, что на меня смотрят почти все участницы книжного клуба. Мне не стоит уходить. Это же мои читательницы. Мои поклонницы. Люди, которые уважают меня и ценят мое творчество.

Я знаю, как правильно поступить.

И все же…

— Простите меня, пожалуйста, — говорю я. — Мне очень жаль, что я так спешу… но я должна испортить кому-то вечер.

Разворачиваюсь и выбегаю из книжного магазина.

На улице я поплотнее закутываюсь в пальто, прячась от холода. Уже, наверное, за десять вечера, улицы тихие — разве что из ресторанов и кабаре доносится музыка и болтовня. Гораздо более сдержанная атмосфера, чем в тех городах, где мы были раньше. Что, впрочем, логично: это же зимний курорт, куда ездит приличное общество. Я перехожу улицу к отелю «Верити», под ногами хрустит пушистый снег. Слой всего в пару сантиметров, несмотря на огромные хлопья, сыплющие с неба. Сердце стучит в груди от предвкушения. Губы сами собой растягиваются в довольную улыбку. Меня захлестывает восторг, подогретый азартом от собственной решимости.

И именно этот восторг заставляет меня на секунду замереть. Я уже чувствовала себя так прежде — решительно, словно лечу на крыльях, с трепетом в груди. Тогда все закончилось плохо. Но это другое. Тогда речь шла о любви. А сейчас о сексе. О сексе и саботаже.

О, шикарное название для книги!

Дворецкий вежливо кивает и пропускает меня внутрь. Мне приходится сдерживать себя, чтобы не пуститься бегом через элегантное фойе мимо стойки регистрации и к лестнице. Только оказавшись у ступеней, я ускоряюсь, поднимаясь на второй этаж настолько быстро, насколько осмеливаюсь. К тому моменту, как я добираюсь до нашего коридора, я уже задыхаюсь, и это только добавляет азарта.

Я иду саботировать Уильяма.

Реализовать свой карт-бланш.

Заработать очко в нашем пари.

Закрепить преимущество в два балла.

Удержать лидерство.

Выиграть контракт на три книги.

Переехать в Фейрвивэй.

Жить в мире, где я знаменита, уважаема и окружена восхищением.

Поцеловать Уильяма.

Поцеловать… Уильяма.

Поцеловать… прижаться… заняться любовью с… Уильямом.

Щеки вспыхивают, и не только от нагрузки. Я замираю у его двери и поднимаю кулак, готовая постучать. В груди все трепещет, мысли носятся вихрем, рисуя, чем может закончиться мой визит к сопернику. Я вспоминаю, как он целовал меня в книжном, и ради всего святого, я хочу этого снова. Хочу большего.

С глубоким вздохом стучу.

Сердце бьется так громко, что я не слышу, есть ли какое-то движение за дверью. Уильям с Зейном должны быть уже здесь. Они ушли всего на пару минут раньше. А вдруг я опоздала? А вдруг они уже в объятиях друг друга, в поцелуях? А вдруг мне не место здесь? А вдруг я перешагиваю черту, вторгаюсь в то, что может оказаться настоящей любовью?..

Дверь приоткрывается. Внутри полумрак. Через крошечную щелку вижу расстегнутый жилет, рубашку без пиджака, криво повязанный галстук, сбившийся набок… и его губы, растянутые в усмешке.

Мои губы.

Это мои, черт побери, губы.

Я сжимаю руки в кулаки и, наконец, произношу то слово, которым он дразнил меня все это время:

— Карт-бланш.

Уильям открывает дверь шире, обвивает меня рукой за талию и втягивает в комнату.

— Я уж думал, ты не решишься.

Одной рукой Уильям притягивает меня к себе. Другой — закрывает за нами дверь. Мои ладони упираются ему в грудь, пока он отходит в сторону и облокачивается о дверь, не отпуская меня. Его поза расслабленная. Даже облегченная. Теперь обе руки обвивают мою талию, и он откидывает голову назад и легко, беззаботно смеется.

Я хмурюсь. Что с ним такое? Он улыбается так, будто победил. Хотя это я реализовала свой карт-бланш. Это я разрушила его планы.

Или…

Я оглядываюсь по сторонам. Комната такая же, как и моя: две кровати, благородная обстановка, мягкий свет от лампы на тумбочке. И ни следа посторонних.

Я снова смотрю на Уильяма, прищурившись.

— А где Зейн?

Он опускает голову, и его глаза синими всполохами встречаются с моими. Триумфальная улыбка не сходит с его лица. Как и руки с моей талии. Он держит меня крепко, но спокойно, будто мы так стояли уже тысячу раз. Будто это что-то родное. Утешительное. Как будто прикасаться ко мне для него так же естественно, как дышать.

Это мое тело напряжено. Это мои ладони горят от прикосновения к его твердой груди — даже несмотря на льняную рубашку между нами. Это мое дыхание сбилось, стало прерывистым. Только я из нас двоих выбита из равновесия.

Он пожимает плечами:

— Думаю, Зейн уже в своей комнате.

— В своей? Разве он не собирался ночевать с тобой?

— Нет.

— Но Монти сказал… — Подозрение вспыхивает внутри. Я вспоминаю, как подумала, не знает ли он о нашем карт-бланше. — Монти меня подставил.

— Он знал?

Я теряю стойку, взгляд расфокусируется.

— На чьей он вообще стороне?

— На твоей, очевидно. Хотел, чтобы ты сорвала мои планы и сохранила преимущество. Зейн — на моей. Это их идея вызвать у тебя ревность. Хотя… возможно, это тоже придумал Монти. Они долго шептались. В общем, может, Монти и на моей стороне тоже…

Уильям ухмыляется, откровенно наслаждаясь ситуацией.

Я сверлю его взглядом:

— Ты меня провел. Вы все провели меня. Я потратила карт-бланш зря.

Его взгляд тяжелеет, скользит по моим глазам, губам и обратно.

— Не сказал бы, что зря, Вини.

Я отталкиваю его, и он отпускает меня.

— Раз вы все повеселились за мой счет, я пойду.

Я делаю шаг назад, упираюсь руками в бока и жду, пока он отойдет от двери.

Он не двигается.

Прислонившись к двери, скрестив руки и одну ногу, он говорит:

— Ты произнесла слова. Карт-бланш теперь у меня. Но ты еще не выбрала физическую близость, за которую начисляется очко. То есть, очко не получено.

Я открываю рот, тычу в его торс:

— Ты меня обнял.

— Это было слабенькое объятие. — Наконец он отходит от двери. — Если хочешь потратить карт-бланш впустую — пожалуйста. Можешь уходить.

Я смотрю на него, потом на дверь. Могла бы сейчас выйти и оставить унижение позади. Но он знает, что мое упрямство сильнее. Я не уйду, не воспользовавшись тем, что завоевала с таким трудом.

А еще где-то внутри все еще теплится то желание, что привело меня сюда. Он может и перехитрил меня, но я все еще хочу его. Почему — пока не до конца понимаю.

— Ладно, — говорю я, стараясь говорить ровно. — Проведем акт физической близости.

У него снова триумфальное выражение лица.

— Какой именно? Карт-бланш был твой. Тебе выбирать.

— Мы вообще устанавливали такое правило?

— Только что установил.

Он заставит меня это сказать. Я закусываю щеку изнутри, собираясь с духом:

— Тогда поцелуй.

Он подходит ближе, его голос становится почти бархатным:

— Веди. Покажи, как тебе нравится. Скажи, где ты хочешь, чтобы я тебя поцеловал.

Я едва не теряю равновесие от его последних слов: в голове вспыхивают образы менее очевидных мест, куда я могла бы направить его губы. Он уже прикасался ими к моим пальцам, к шее, теперь к губам. Только сейчас я представляю себе, как его рот скользит по моему животу… груди… между ног.

Жар вспыхивает внизу живота, крича: «Да, вот это». Но я не могу этого попросить. Мне не хватит смелости. Пока нет. Больше всего я хочу начать с настоящего поцелуя.

Хочу прожить еще один акт того, что началось между нами в книжном магазине.

Я смотрю на него, дрожа, и делаю шаг навстречу. Он гораздо выше: даже на цыпочках я не дотянусь до его рта без его помощи. Похоже, он это понимает и кладет руки мне на талию, приближается, наклоняется… и замирает. Как во время нашего перфоманса. Опять ждет, пока я решусь. Черт его подери. Он действительно заставит меня сделать первый шаг.

Сердце бьется быстрее. Сильнее. Голова кружится. Я встаю на носочки и касаюсь его губ своими. Смелость испаряется сразу же, как и сила в ногах. Я отстраняюсь, выскальзываю из его рук, сердце грохочет. Что за черт? Я что, падаю блядь в обморок? Так вообще бывает?

— Ну, значит… — Я сжимаю руки, голос дрожит. — Вот. Поцелуй был. Очко мое, так что…

— Нет, — резко говорит Уильям, и у меня тут же захлопывается рот. — Это был не настоящий поцелуй.

— Эм, по-моему, вполне себе, — бормочу я, упрямо глядя куда угодно, только не на него.

— Я думал, ты этого хотела, — говорит он. — Разве тебе не интересно, каково это — быть поцелованной фейри? По-настоящему поцелованной фейри?

Фейри… точно. Мое исследование. Но сейчас мне до него нет ни малейшего дела. Я хочу знать, каково это — быть поцелованной им. И, возможно, именно в этом и проблема. Когда я инициировала поцелуй сама, у меня закружилась голова. А когда он целовал меня, я только сильнее его хотела.

Я делаю пару глубоких вдохов, собирая волю в кулак.

— Тогда покажи мне настоящий поцелуй.

— Хочешь, чтобы я вел?

Я снова тереблю пальцы.

— Пожалуйста.

На его губах появляется нежная улыбка. Он накрывает моей рукой мою же, останавливая беспокойные движения.

— Значит, мы уже кое-что узнали о том, что тебе нравится.

Я глотаю ком в горле.

— Похоже, да.

Нежно он берет мою руку, подносит к губам и касается костяшек поцелуем. Потом проводит пальцами по моей шее, просовывает их под ворот пальто и стягивает его с моих плеч, рук, пока оно не падает к моим ногам. Его руки снова находят мои: одну он направляет себе за шею, другую кладет себе на грудь. Под ладонью — бешеный ритм его сердца, в такт моему. Это сбивает меня с мыслей, возвращает в тело. Я оставляю руки там, где он их расположил, а он обвивает меня своими: одну ладонь кладет на поясницу, другую на затылок. Замирает, ловя мой взгляд. Я стараюсь перевести дыхание. И тогда, медленно, осторожно, он склоняется ко мне и целует.

Я закрываю глаза, утопая в тепле его губ. В ощущении его тела, прижатого ко мне. В силе его рук, обвивающих меня крепко, но бережно. Он чуть склоняет голову, и я повторяю за ним — наш поцелуй становится глубже. Неосознанно мои пальцы скользят вверх по его шее, запутываются в прядях на затылке — почти так же, как тогда в северном крыле. Из его горла срывается глухой, почти звериный звук — и мои губы размыкаются. Его язык проникает внутрь и нежно касается моего в томительном, ленивом движении.

В его поцелуе нет ни капли грубости, ни тени нажима — не то, что у моих прежних любовников, включая Арчи. С Уильямом это совсем другое. Это не вторжение, а танец. Разговор. Отклик на желания, на внутренний зов. Песня и эхо. Его рот будто чувствует, чего я хочу, и отвечает. Поцелуй становится глубже только тогда, когда я готова. Когда я жажду. Когда я без слов умоляю дать мне попробовать его еще.

Его пальцы зарываются в мои волосы, и шпильки одна за другой падают на пол. Другая рука скользит по моей ягодице, и я мысленно ругаюсь за все эти слои нижних юбок, скрытых под платьем. Я позволяю и своим рукам исследовать его тело — одна обхватывает плечо, вторая скользит по его груди, по торсу. Под моей ладонью напрягаются мышцы, и от этого по телу пробегает дрожь. Я опускаю руку ниже, к линии пояса. Он резко втягивает воздух, и я осмеливаюсь. Целую его сильнее, позволяю руке опуститься еще, пока моя ладонь не обхватывает твердый, тяжелый изгиб, натянувший ткань его брюк.

Черт возьми, мне почти не хватает руки, чтобы обхватить его член.

И он напрягся так для меня. От моего прикосновения. Моего поцелуя. Мы оба еще одеты, но он уже тверд из-за меня.

Я провожу рукой вдоль выпуклости и обратно, оценивая масштаб сокровенного.

Он стонет, прикусывая мою нижнюю губу. О, ему это нравится.

Я крепче обхватываю его и провожу ладонью снова.

Он отрывается от моих губ, тяжело дыша. Его рука с шеи опускается к спинке платья, пальцы замирают у застежек. Следующие слова даются ему с трудом:

— Насколько далеко ты хочешь зайти сегодня?

Я чуть отстраняюсь, всматриваясь в его полуприкрытые глаза, в жажду, написанную на каждом дюйме его лица.

— Что ты имеешь в виду?

Его пальцы цепляются за шов на спине, и одним легким движением первая застежка срывается.

— Я могу за десять секунд снять с тебя это платье и уложить тебя голой под собой. Если ты этого не хочешь, скажи сейчас.

Я резко втягиваю воздух от его слов, от образов, что они вызывают, от напряжения в его голосе.

Гордость раздувается во мне

— Ты этого хочешь?

— Да ты и сама, черт побери, знаешь, что хочу, — рычит он, прижимаясь бедрами к моей ладони, напоминая о весомом аргументе. — Но, если ты не готова… черт, просто скажи. Я сдержусь.

Я никогда не чувствовала себя такой сильной. Такой желанной. Такой властной. Мне нужно было, чтобы он задал ритм, но теперь, когда я обрела опору, я не хочу уступать. Не хочу отдавать эту силу.

И как бы сильно я ни желала того же, чего и он, стоит оставить его с этой жаждой. С этим желанием, которое он сможет утолить, только когда использует свой карт-бланш.

— Останемся в одежде, — говорю я, запыхавшись. — Только поцелуи и прикосновения.

— Я могу тебя трогать?

— Поверх одежды, — отвечаю, смакуя его разочарованный стон, то, как пальцы на моей спине сжимаются в кулак, сдерживаясь, чтобы не расстегнуть еще одну застежку. Я снова провожу рукой по всей длине его члена, потом подбираюсь к поясу. Он закусывает губу, когда я просовываю два пальца под пояс. Улыбаюсь ему вызывающе: — А я могу тебя трогать?

В его взгляде вспыхивает насмешливое коварство. Я почти вижу, как он обдумывает, отказать ли мне, как это только что сделала я. Он, дрожа, выдыхает.

— Это твой карт-бланш. Ты устанавливаешь правила.

— Прекрасно. — Я вновь прижимаюсь к его губам, в тот же миг, как засовываю руку под его брюки. Захватываю его нижнюю губу зубами — никогда не делала так раньше, но сейчас хочу попробовать так же, как он это делал со мной. Он помогает мне освободить рубашку из пояса и расстегивает верхние пуговицы.

С губ срывается стон, когда я наконец ощущаю в ладони его обнаженную плоть. Его член еще больше, чем казался сквозь ткань. Я скольжу по нему рукой вверх-вниз. Почти тянет прикоснуться и к его яичкам — как я видела, делали в северном крыле — но боюсь, что он засмеется и все разрушит. Я не хочу сделать ничего, что ему не понравится. Не сейчас, когда он у меня в руках. Не сейчас, когда он дышит тяжело, стонет…

— Эдвина, — выдыхает он сквозь зубы, когда я провожу по нему снова. — Подожди. Блядь.

Он резко двигается, и его член пульсирует в моей ладони. Он опускает край рубашки, чтобы скрыть свое семя, а другой рукой сжимает выбившиеся из прически пряди моих волос. Мне требуется секунда, чтобы понять, что произошло. Почему он застыл, тяжело дыша, с запрокинутой головой, закрытыми глазами, дрожащими мышцами.

Потом он склоняет голову, тяжелые веки приоткрываются. Я медленно убираю руку, а мой взгляд падает на край его рубашки. Рот сам собой приоткрывается.

— Ты… ты кончил. Из-за меня. Это я сделала.

На его губах медленно расплывается улыбка, и голос, когда он заговорил, полон веселья и остатками желания:

— Кажется, ты собой довольна.

— Я не знала, что так можно. Довести мужчину до оргазма рукой, в смысле. Я писала об этом, конечно, но никогда не делала сама. Я не думала, что смогу сделать это приятно.

— Обычно так не бывает, — говорит он. — В смысле, я обычно держусь дольше. Намного дольше.

Я расширяю глаза, обрабатывая это новое знание. В голове уже начинает формироваться сцена для будущей книги.

— То есть, если я правильно понимаю… я довела тебя до оргазма быстро? Это было быстро для тебя?

— Да. Хочешь за это медаль?

Я усмехаюсь:

— Если бы существовала, я бы повесила ее на стену. — Отступаю в сторону и складываю ладони, как будто обрамляю табличку. — Эдвина Данфорт довела Уильяма Хейвуда до оргазма рукой за три секунды. Я бы повесила ее в гостиной, чтобы все видели.

Он фыркает от смеха:

— Все. Я тебя потерял, да?

Я опускаю руки от воображаемой награды и поднимаю вопросительно бровь.

Он отходит от веселости, качает головой:

— Я думал, мы только начали, но твое проклятое самолюбие уже вытеснило все желание.

Я заливаюсь краской. Возможно, он не такую реакцию от меня ожидал. А может, именно такую. Я всегда иначе относилась к сексу, чем, как мне кажется, большинство людей. Уильям это уже видел, еще в северном крыле. Но это не значит, что желания у меня нет. Я чувствовала его с ним — сильное, невыносимое — и оно никуда не делось. Но рядом с ним теперь я ощущаю восторг. Восхищение. Силу. Теперь у меня есть личный, самый буквальный опыт, который я могу использовать в письме. Пальцы уже чешутся записать что-нибудь.

Уильям отводит с моего лба выбившуюся прядь той самой рукой, которой он сдерживал себя, чтобы не разорвать застежки на моем платье.

— Я хотел сделать с тобой этой ночью… многое, — шепчет он.

Пульс срывается в бег. Похоже, моя нужда писать не пересилила мое желание.

А все-таки мне нравится, как он на меня смотрит. Эта жажда в его глазах, когда он изучает мои губы. Эта дрожащая сдержанность в его движениях, когда он проводит рукой по моим растрепанным волосам.

Власть над ним все еще у меня. И я хочу сохранить ее еще чуть-чуть.

Я поднимаю подбородок и приоткрываю губы. Он наклоняется… и я прижимаю палец к его рту.

— Если ты так жаждешь творить со мной всякие непристойности, придется тебе воспользоваться своим карт-бланшем.

Он стонет мне в палец, и, небеса, я едва не поддаюсь. Едва не прошу его дать мне шанс выманить из него еще больше стонов. Едва не прошу его уложить меня в свою постель и показать, что именно он так хотел сделать этой ночью.

Он тяжело вздыхает и отступает на шаг:

— Дай только сменить рубашку. Я провожу тебя до двери.

— Не обязательно быть таким джентльменом, — фыркаю я, опускаясь, чтобы поднять с пола свое пальто. Закидываю его на руку и поднимаюсь. — Я же всего лишь прикоснулась к тебе…

Слова застревают в горле, когда я поднимаю взгляд. Он повернулся ко мне спиной и как раз стягивает с себя наполовину расстегнутую рубашку. Тусклый свет лампы скользит по изгибам его мускулистой спины, по движениям лопаток, когда он швыряет рубашку в сторону и тянется за новой. Он разворачивается, продевая руки в рукава, и я получаю полный обзор его переда. Мой взгляд скользит по его грудной клетке, по линиям в форме буквы «V», начинающимся чуть выше еще не застегнутых брюк.

Я уже видела его раздетым. В то утро, когда напилась «Облачного Пика», и меня стошнило на него.

Но тогда я его не желала. Не так, как сейчас.

Он ловит мой изумленный взгляд, и его губы изгибаются в дразнящей усмешке. Не делая ни малейшей попытки застегнуть ни рубашку, ни брюки, он спрашивает:

— Передумала?

Я моргаю, отрываясь от созерцания его тела.

— Нет.

Он усмехается себе под нос и, наконец, заканчивает одеваться. Его настойчивое желание проводить меня до комнаты все еще кажется мне забавным, но я не спорю. Мы выходим из его спальни и проходим короткое расстояние до моей двери.

Я шарю в кармане пальто в поисках ключа — пальцы на мгновение касаются сборника его стихов, и я улыбаюсь, вспоминая весь сегодняшний бред, который мы успели друг другу написать. Открываю дверь, поворачиваюсь к нему.

— Ну что ж, это было…

Он наклоняется и прерывает мои слова поцелуем. Его ладонь мягко охватывает мою челюсть, и я приоткрываю губы, впуская его язык без промедления. Поцелуй глубокий, требовательный. Жар вспыхивает во мне снова — от груди до той пульсирующей точки желания, что проснулась между ног. Казалось бы, после всего, что мы уже сделали, я должна была остыть… но я все еще жажду его.

Слишком быстро он прерывает поцелуй, тяжело дыша, лбом прижимаясь к моему.

— Ты не воспользовался своим карт-бланшем, — шепчу я, пальцы сжаты на его воротнике, готовые разорвать все пуговицы, если он скажет эти два слова. — Это не считается.

Он проводит большим пальцем сначала по моей челюсти, потом по нижней губе.

— Это была лишь репетиция, — говорит он, целует меня напоследок и уходит в свою комнату.

Мир за окном моей гостиницы кажется другим на следующее утро.

Шире. Светлее. И дело не только в свежем слое снега, сверкающем под неожиданно ясным и солнечным небом. И не только в моей самодовольной гордости за подвиг, который я совершила прошлой ночью на члене Уильяма. Хотя это, безусловно, продолжает доставлять мне немалое удовлетворение, я будто погрузилась в спокойствие, которого не ощущала с того самого момента, как отправилась в путешествие по Фейрвивэю. После всего, что пошло не так в попытках добраться до книжного тура, после напряжения между мной и Уильямом, теперь, кажется, все наконец-то идет как надо.

Я не просто официально обеспечила себе двухочковое преимущество в нашей ставке — впервые с самого начала тура победа в борьбе за контракт не кажется невозможной. Вчерашняя автограф-сессия доказала: я действительно так популярна в Фейрвивэе, как утверждало издательство. Может, я поторопилась, решив, что Уильям безоговорочно побеждает по продажам. Может, его ошеломляющий успех в первых двух городах был всего лишь делом обстоятельств.

В «Полете фантазии» мои читатели даже не знали, появлюсь ли я вообще: слухи о моем отсутствии уже ходили. А в университете Уильям был любимцем по личным причинам — он же выпускник.

Может, я с самого начала недооценила себя.

К обеду пора выдвигаться в следующий город. Я едва сдерживаю возбуждение, пока мы собираемся на перроне в ожидании поезда. И, чтобы окончательно укрепить мою новую уверенность в себе, на проводы пришла королева Джемма. Причем не нас, а меня.

Мы болтаем о книгах, и я рассказываю ей несколько личных историй о своем писательском процессе. Она ловит каждое слово, смотрит на меня с восхищением.

До сих пор не верится, что королева — вот так, без стеснения, обожает мои книги.

Я то и дело встречаюсь взглядом с Уильямом. Он недалеко, смеется с Зейном, Монти и Дафной. Но каждый раз, когда наши глаза встречаются, в его взгляде вспыхивает тепло, и у меня перехватывает дыхание. Я не знала, будет ли сегодня между нами неловкость. Мы почти не говорили, но между нами будто что-то изменилось. Все ощущается по-другому. Лучше. Мягче.

А может, это просто еще один поворот в моем восприятии. Но он доказал: он не просто может меня поцеловать — его тянет ко мне. Даже больше, он… Он жаждет меня.

Он хотел меня так сильно, что я едва прикоснулась к нему, и этого было достаточно.

Я не могу сдержать довольную улыбку. Снова встречаюсь с ним взглядом, и он прищуривается, будто читает мои мысли. Но на его губах по-прежнему та же теплая улыбка. Даже смущенная.

Королева Джемма обнимает меня так крепко, будто хочет переломать мне позвоночник.

— Спасибо, что приехала в Вернон, — говорит она, отпуская меня. — Надеюсь, ты знаешь, как сильно я ценю тебя и твое творчество. Твои книги изменили мою жизнь. Они стали якорем счастья в тот момент, когда я в нем особенно нуждалась.

У меня перехватывает дыхание от таких слов. Я бы могла купаться в них часами, но понимаю, что сама еще не сказала и половины того, что стоит сказать. И она, несомненно, этого заслуживает.

— Надеюсь, вы тоже знаете, что изменили мою жизнь. Мне столько читателей из Фейрвивэя писали, что вы главная заступница моих книг. Я сомневаюсь, что вообще оказалась бы здесь, если бы не вы. Так что спасибо вам.

Ее глаза затуманиваются, рука ложится на грудь.

— Я буду повторять это всем подряд — чисто для права похвастаться.

— Пожалуйста, хвастайтесь на здоровье, — смеюсь я.

Помахав на прощанье, Джемма откланивается, и я присоединяюсь к своим попутчикам в поезде.

Стоило мне подумать, что мы упустили шанс остановиться в лучших апартаментах Люменаса, как предложение Зейна заставило меня проглотить свои слова. Его жилой дом выше того отеля на несколько этажей и щеголяет вдвое большим числом люстр в вестибюле. Стены выкрашены в черный и усыпаны разноцветными искрами, напоминающими звездное небо и туманности. Пол из черного оникса, свет от люстр играет повсюду, и, пока мы идем по вестибюлю, я чувствую, будто шагаю сквозь саму ночную высь.

— Снова любовь с первого взгляда? — шепчет Уильям мне на ухо.

Он не отходит от меня ни на шаг с того самого момента, как мы покинули отель и шли по улицам к дому Зейна. Несколько раз ему даже приходилось оттаскивать меня от уличных артистов — тех, на кого тут можно глазеть в открытую, в отличие от северного крыла, — иначе я бы и вправду потерялась, отвлекшись от своей компании.

Я настолько очарована убранством здания, что даже не смотрю в его сторону:

— Да.

Мы доходим до дальнего конца вестибюля, и я нахожу еще один повод для восхищения. Нас встречают три открытых углубления, каждое меньше, чем ванная комната. Возле каждого стоит по одному могучему фейри: у первого — кентавр с густой гривой, у второго — фейри с серой кожей и бочкообразными ногами, и у третьего — почти человек, но грудь вдвое шире, чем у Уильяма, так что пуговицы его черно-белого костюма натянуты до предела, как струны.

Трое гостей заходят в ближайшее углубление, и серебристая решетка плавно закрывается, за ней — раздвижная черная дверь. Кентавр берется за массивный рычаг и начинает его медленно крутить.

— Это лифты? — спрашиваю я у Зейна.

Он кивает и ведет нас к следующему свободному углублению рядом с серым существом. Фейри-слон? Носорог? Я видела подобных только на картинах, так что кто знает.

Мы втискиваемся внутрь. Решетка закрывается, затем дверь. Первый рывок движения заставляет меня вцепиться в поручень вдоль стены. Меня подташнивает, но в то же время это захватывающе. В Бреттоне лифтов нет, и вряд ли найдется хоть одно здание хотя бы вполовину такой высоты, но я о таких технологиях слышала. Фейри, конечно, далеко продвинулись: у них и магия, и существа с уникальными способностями. Это вдохновляет. Это поразительно. Великолепно. Мои пальцы сжимаются, тоскуя по блокноту, оставленному в саквояже с багажом на станции.

Четырнадцать способов влюбиться в Фейрвивэй.

Следующий мой список — чисто для удовольствия, с иллюстрациями.

Что-то внутри щемит от этой мысли: что-то глубокое, разогретое моим изумлением. Я не сразу понимаю, откуда это ощущение.

А потом доходит…

Я не хочу, чтобы это чувство заканчивалось. Я хочу видеть больше. Пережить больше. Я хочу остаться здесь. Жить здесь, в Фейрвивэе. И причина уже не только в издательском контракте. Этот волшебный, эклектичный, невероятный остров… Кажется, мне здесь место. Я могла бы черпать вдохновение отсюда бесконечно.

— Мейнард — самый быстрый лифтовый оператор, — говорит Зейн, вырывая меня из мыслей. — Он довезет нас до верхнего этажа за три минуты.

Мой рот приоткрывается:

— Ты живешь на верхнем этаже?

— Да. И если ценишь свое время, держись подальше от мистера Тиббетса — он ведет кабину справа. До моего этажа он едет не меньше пяти минут.

— Я так думаю, подняться по лестнице не вариант? — с дрожью в голосе спрашивает Дафна.

— Если хватит выносливости, — с улыбкой отвечает Зейн, — тогда конечно… о, нет.

Я следую за взглядом Зейна туда, где сидит Дафна. Она приподнялась на задние лапки, прижавшись спиной к углу. Лапы растопырены по бокам, а грудка ходит ходуном от частого прерывистого дыхания.

Монти присаживается рядом и протягивает руку:

— Иди сюда, Даф.

С неохотой она выходит из своего уголка и позволяет ему поднять себя на руки. Он встает, прижимая ее к груди, а она утыкается мордочкой в лацкан его пиджака. Проходит несколько мгновений, и она отстраняется, заглядывая ему в лицо:

— Ты… вроде как… приятно пахнешь.

Он хмыкает:

— Почему в твоем голосе удивление? Я вообще-то моюсь.

— А и не скажешь, — бормочет она и снова прячется в складки его пиджака.

Поездка в лифте и правда затягивается, и к концу даже я теряю к ней интерес. Но как только дверь открывается, восхищение возвращается с новой силой. Нас встречает просторное, роскошное помещение с теми же сверкающими черными стенами и полами из оникса, что и в вестибюле. С потолка свисают люстры, но ни одна не горит: вместо них комнату заливает полуденный солнечный свет, льющийся через целую стену огромных окон.

Я оглядываю обстановку. Пространство разделено не стенами, а расстановкой мебели и легкими шелковыми ширмами. Здесь — камин с позолоченной рамой, рядом чайный столик и два кресла с высокими спинками цвета индиго. Там — обеденный стол на фоне стены, украшенной расписными вазами. В углу — несколько соф, огромная золотая арфа и рояль, сверкающий, как лакированный обсидиан.

— Добро пожаловать в мой дом, — говорит Зейн, выходя в центр комнаты с раскинутыми руками.

Кажется, мои глаза вот-вот выпадут от изумления.

— Вся квартира целиком твоя?

— Да, и раз уж ты об этом упоминала, сразу признаюсь: кровать здесь всего одна.

— Я так и знала, — шепчу я себе под нос, и невольно бросаю взгляд в сторону Уильяма.

Зейн усмехается:

— Но у меня полно диванов, раскладушек и пледов. Чувствуйте себя как дома. Отдыхайте, ешьте, расслабляйтесь. А вечером я покажу вам свой город.

Я изо всех сил стараюсь не выдать, насколько счастлив, что сегодня вечером с Эдвиной мы одни.

И в этом чертовом платье. Да благословят меня боги. Да благословят Зейна. Может, и Монти тоже. Начинаю подозревать, что они снова сговорились против нас. Или, может, за нас? Как бы там ни было, мне с трудом удается не пялиться на нее в упор, пока мы спускаемся на лифте в холл, но каждый раз, когда она отворачивается, я позволяю себе насладиться видом сполна.

К демону, я впервые вижу ее в чем-то подобном. Даже платье, что было на ней в Сомертон-Хаусе, было в человеческом стиле — скромное по сравнению с той степенью обнаженности, что открывается сейчас со спины. А как этот кремовый кружевной наряд обтягивает изгибы ее задницы, расширяясь чуть ниже колена… Лучше и не начинать о передней части. И о боках. Меня заводит и то, что кружево скрывает, и то, что приоткрывает. Эти впадины, изгибы, голые бока у груди, едва заметные и оттого еще более интригующие.

Она бросает на меня сердитый взгляд, и я понимаю, что засмотрелся.

— Что? — спрашивает она.

Я сдерживаюсь, чтобы не отвести взгляд, наоборот — смотрю открыто на нее в ответ. Ее волосы, как обычно, собраны в небрежный пучок, но уже несколько прядей выбились и щекочут плечи. Я протягиваю руку, чтобы убрать одну такую за ухо.

— Ты прекрасно выглядишь.

Ее глаза за линзами расширяются, румянец расползается от шеи к щекам. Она поправляет очки и быстро отводит взгляд к закрытой двери лифта.

— Спасибо, — бормочет она.

Я прячу руки в карманы, лишь бы снова ее не коснуться. Как же я мечтаю потянуть за ленточку у ее шеи и развязать весь этот наряд. Мои брюки предательски натягиваются, и мне приходится напомнить себе, что у нас на сегодня планы. Важные.

Снаружи на нас обрушивается гул улицы Хэлли: лошадиные копыта, колеса карет, голоса, музыка. Нас тут же подхватывает людской поток. Я хватаю Эдвину за руку в тот момент, когда кто-то пытается пройти между нами, и прижимаю ее ближе к себе, вынуждая прохожего обойти нас.

— Держись рядом, — кричу я ей сквозь шум.

Я не отпускаю ее ладонь, пока мы продвигаемся по Хэлли до следующего поворота. Когда мы сворачиваем на соседнюю улицу, шум стихает — он все еще есть, но идти становится легче, уже не страшно потеряться в толпе.

И все равно я не отпускаю ее руку.

Она, кажется, не против: все ее внимание приковано к происходящему вокруг. Глаза скачут по зданиям, витринам, фокусируются на жонглерах, музыкантах, глотателях шпаг — здесь так много всего, и ей любопытно каждое мгновение. Я почти уверен, что единственное, что удерживает ее от того, чтобы не раствориться в собственном восторге, — это моя ладонь, крепко обхватившая ее пальцы.

Еще несколько кварталов, и толпа становится реже. Я замечаю нужную вывеску — улица Орион.

— Мы почти пришли, — говорю я, слегка сжимая ее ладонь, когда мы сворачиваем.

Она, наконец, отрывает взгляд от витрин и фонарей, поднимает глаза на меня.

— Ты так и не сказал, куда мы идем.

— Потому что это сюрприз. Но, поверь, тебе понравится.

Она снова погружается в наблюдение за прохожими и огнями, и это к лучшему — мне не хочется, чтобы она заметила небольшую табличку снаружи здания, к которому мы подходим. Я перемещаюсь вперед, чтобы заслонить собой вывеску, и мы останавливаемся перед фасадом цвета ночного неба. Театр называется «Проза Стервятника».

— Мы на месте, — говорю я, отпуская ее руку и открывая перед ней дверь.

Она проходит первой, и я получаю еще один восхитительный вид на ее обнаженную спину. Черт подери.

Мы входим в узкий вестибюль, и нас встречает билетер. Я достаю из кармана жилета два билета и передаю ему. Юноша кланяется и указывает, чтобы мы проходили дальше. Театр небольшой и уютный, без помпезного фойе и роскошного зала. Мы оказываемся в широком помещении с несколькими рядами кресел и скромной сценой в глубине зала.

Нас провожают к местам — в первый ряд, спасибо Зейну. Почти все кресла уже заняты, до начала спектакля остаются считанные минуты. Мы пришли впритык — я специально задержался, чтобы Эдвина не успела подслушать, какое именно представление мы собираемся смотреть. Хочу, чтобы это был сюрприз.

Пока последние зрители занимают свои места, по залу расползается шепот ожидания. Я чувствую, как на меня накатывает ностальгия. «Проза Стервятника» напоминает мне те театры, в которых я провел свое детство. Те, где предпочитала играть моя мать, Лидия, часто были именно в этом городе. Мне они тоже нравились — в таких местах все были как одна большая семья. Актеры разрешали Кэсси и мне примерять костюмы, парики. Именно там я и влюбился в сцену.

Если бы я только остался в этом мире. С Лидией. С Кэсси. Если бы не уехал учиться в университет.

Может быть, Лидия была бы жива.

Занавес наконец начинает двигаться, и на сцену выходит фейри с аквамариновыми волосами и в цилиндре. С изящным жестом он произносит:

— «Проза Стервятника» с гордостью представляет: «Гувернантка и развратник».

Эдвина резко втягивает воздух, подается вперед. Как только занавес раскрывается, она оборачивается ко мне. Ее глаза блестят в свете софитов.

— Уилл.

Мое сердце сжимается от того, как она произносит мое имя. Это имя используют только самые близкие. Знает ли она? Или настолько ошеломлена, что даже не заметила, как сократила его? Осознает ли она, как сильно мне хочется поцеловать ее и вкусить это имя с ее губ? Мою настоящую сущность. Мою подлинную версию — без масок и ролей.

Я отвечаю тем же, что она подарила мне, — ее именем без поддевок и игр.

— Эдвина.

— Это… правда оно? — шепчет она.

Я чуть разворачиваюсь в кресле, наклоняясь к ней:

— Оно. И даже больше.

Она снова смотрит на сцену. Там, на подвесном кольце, спускается молодая девушка с короткими черными волосами. На ней белый трико и короткая шелковая юбка. Звучат первые аккорды, и на сцену выходит блондинка в сером платье безликой скромности. Ее голос чист и звонок, она поет вступительные строки «Гувернантки и развратника», а воздушная гимнастка медленно кружится на кольце, ее плавные движения наполняют сцену печалью из первой главы книги.

Эдвина снова бросает на меня взгляд:

— Это мюзикл.

— Бурлеск-мюзикл, — уточняю я.

Она хмурится. Интересно, слышала ли она о бурлеске у себя в Бреттоне? Возможно, там такое считается слишком вольным для приличного общества. Но я уже достаточно хорошо изучил Эдвину, чтобы знать: ей это точно не будет чересчур. Она растает, когда артисты начнут сбрасывать с себя слои одежды. Хотя это случится позже — ближе к кульминации.

В ее взгляде вспыхивает восторг, и она снова устремляет его к сцене. После вступительного номера воздушная акробатка спрыгивает с кольца и исчезает за кулисами.

Следующая сцена более традиционная: она закладывает основу первой встречи Долли и Александра. За ней снова следует музыкальный номер — на этот раз сопровождаемый чувственным, изящным танцем двух актеров, воплощающих главных героев.

Эдвина наслаждается каждым мгновением: не сводит глаз со сцены, ее губы все время тронуты улыбкой. Я рад, что ей нравится. Эта версия «Гувернантки и развратника» может и не быть масштабной постановкой на сцене большого театра, но она от этого не менее достойна. Страсть звучит в каждой ноте, ощущается в каждом движении танцоров. Актерская игра преувеличенно драматична, как и положено в таких жанрах, а элементы бурлеска подчеркивают материал, не превращая его в пародию.

Я все ближе подаюсь к Эдвине. В какой-то момент наши плечи соприкасаются. Она бросает на меня мягкий взгляд и тут же возвращается к сцене, где хор танцовщиц извивается и переливается вокруг Долли. Та приближается к кульминации своей истории — к моменту, когда признает себя достойной любви Александра. Один за другим с нее спадают слои шелка, кружева и страусиных перьев, пока не остается только облегающее платье из прозрачного алого шелка, усыпанное кристаллами.

У Эдвины приоткрываются губы, и по ее щеке скатывается одинокая слеза, ловя свет софитов. Я наклоняюсь ближе и провожу перчаткой по ее щеке, собирая слезу на кончик пальца. Ее ресницы вздрагивают, она едва заметно склоняется к моему прикосновению, хотя взгляд все еще прикован к Долли. Я опускаю ладонь и кладу ее между нами.

И в тот же миг рука Эдвины соскальзывает с колен и ложится на мою.

Она вздрагивает, и я почти уверен, что она тут же отдернет руку.

Но нет.

Пульс ускоряется. Я затаиваю дыхание и разворачиваю запястье. Есть шанс, что она отдернется, но я иду на этот риск, поворачивая ладонь вверх, под ее рукой. Она расправляет пальцы, и я замираю, гадая, не в этот ли момент она отступит. Но вместо этого ее пальцы переплетаются с моими. Я медленно выдыхаю, уголки губ подрагивают, и я увереннее сжимаю ее руку.

С ее теплом в моей руке, с ее пальцами, вплетенными в мои, мне становится почти невозможно следить за происходящим на сцене — даже когда Долли сбрасывает с себя платье и остается в сверкающем полупрозрачном белье, довершая свою триумфальную партию. Все мое внимание принадлежит Эдвине. Даже через ткань перчаток прикосновение ее руки к моей заполняет собой каждую мысль, каждый нерв. Это ощущается иначе, чем прежде — когда я держал ее за руку, уводя с улицы или вытаскивая из северного крыла.

Тогда я вел ее. Сейчас… не знаю, что она чувствует. Замечает ли вообще, что мы делаем? Может, для нее я просто якорь, чтобы не уплыть в чувства.

Но разве не для этого я здесь? Я сам предложил ей использовать меня.

Я знаю, что уже признавалась в этом, но улыбка Уильяма — настоящее произведение искусства. За последние несколько дней я видела ее не раз, наблюдая за его искренними разговорами с Зейном, но сейчас она только для меня. Никогда она не казалась ярче. Я так ослеплена ею, что не сразу замечаю: он свернул с дороги, и впереди больше не видно ослепительных огней Хэлли. Улица, по которой мы идем теперь, чуть оживленнее тех, по которым мы возвращались с театра, но все равно далека от суеты Хэлли. Лишь половина заведений остается открытой в такой час — в основном это курильни и пабы. Те, кто еще остается на тротуарах, либо ковыляют в поисках следующего развлечения, либо курят и болтают у входа. И, конечно, есть парочки вроде нас с Уильямом, тихо идущие домой.

— Мы ведь почти пришли? — спрашиваю я. — Зачем мы свернули?

— Мы еще не договорили, — отвечает он все с той же игривой улыбкой.

Серебро его сережек вспыхивает зеленым светом вывески курильни, мимолетно озаряя заостренные уши. — Ты должна мне один секрет.

Я морщусь. Это ведь я предложила обмен, а вот что именно рассказать, так и не придумала.

— Кажется, ты уже знаешь мой самый темный секрет.

Он ухмыляется:

— Ах, ты про то, что не попробовала буквально все, что описываешь в книгах? Это не секрет, дорогая. Кто ждет от тебя такого, пусть пересмотрит свои отношения с реальностью.

Сердце замирает от его «дорогая». Он называл меня так и раньше, и я никогда не придавала этому значения. Он ведь и других женщин так называет. Но сейчас — с этой улыбкой, этим голосом, после такого вечера — это звучит совсем иначе. Я заставляю себя сосредоточиться на его словах.

— Джолин ждала, — бормочу.

— Ну, Джолин наивна.

Никакого тепла в голосе, когда он упоминает ту, с кем целовался и провел ночь. Пусть она и была платонической, для Джолин это все равно было важно. Он ведь рассказал ей о Джун. О той, о которой мне — ни слова.

Я сжимаю челюсть, чтобы не задать вопрос о той великой любви. Сейчас моя очередь делиться, не его. Может, после я смогу выторговать еще один обмен.

— Спрашивай что хочешь, — говорю я.

Он поднимает подбородок и смотрит на меня из-под ресниц:

— Что угодно?

— Все, что в пределах разумного, — уточняю.

Он засовывает руки в карманы, чуть наклоняет голову, задумывается. Потом ловит мой взгляд почти застенчиво:

— Ты когда-нибудь была влюблена?

Щеки пылают. Я почти готова сказать, что это слишком личное, но на самом деле нет. Я прикусываю щеку, прежде чем ответить:

— Кажется, однажды я думала, что влюблена.

Взгляд Уильяма будто пронзает меня насквозь. Он хочет услышать больше, я это чувствую. Но не давит. И, может, именно поэтому мне хочется рассказать.

— Это было в университете, — говорю я. — Я выиграла премию за рассказ, и его опубликовали в одной из крупнейших газет Бреттона. Тогда я еще не осознала свою страсть к любовным романам, так что рассказ был не особенно захватывающим. Скорее, подражанием тем великим авторам, на которых нас просили равняться в университете. Но по какой-то причине рассказ сочли достойным — награды, публикации и восхищения одного юноши по имени Деннис Фиверфорт.

— Он мне уже не нравится, — замечает Уильям с шутливой интонацией.

Это немного ослабляет сдавленность в груди.

— Деннис был так очарован моими рассказами, что нашел меня через письма — даже раздобыл адрес колледжа. Я была польщена вниманием такого преданного поклонника и ответила ему. Так началась наша переписка. Сначала дружеская, потом романтическая. Он говорил, что влюбился в меня через мои слова. То, как он писал, как будто заглядывал прямо в мою душу, убедило меня, что это правда. Я влюбилась в него в ответ — впервые почувствовала тот вихрь, о котором мне рассказывали ровесницы, уже пережившие подобное.

— До этого тебя никто не добивался?

Я качаю головой:

— Кажется, я всегда во всем запаздывала. На светских раутах я появилась гораздо позже других девушек. К тому времени меня уже называли старой девой. Первый сезон был настолько отвратительным, что я больше ни за что не хотела участвовать. Тогда я и решила продолжить обучение. Я не была склонна к браку и до сих пор нет. Деннис стал единственным исключением. Когда я в него влюбилась, все, о чем я могла думать, — это любовь и свадьба. Я не могла писать. Почти не спала. Мне хотелось только одного — больше. Больше писем. Больше признаний. Больше всего я хотела встретиться с ним лично.

— И ты встретилась?

Из груди вырывается тяжелый вздох:

— В конце концов, да. Он жил на другом конце страны, но был так же отчаянно настроен увидеться, как и я. Мы назначили встречу и обменивались письмами каждый день. Он писал о том, что будет делать, когда мы увидимся: как подхватит меня на руки, осыплет поцелуями. Я никогда не была так взволнована. Мир стал ярче. Сердце все время переворачивалось. Учеба страдала, как и мои тексты, но я думала, что оно того стоит. Может, я скоро выйду замуж и потеряю интерес к карьере. Может, захочу вести быт, как мои замужние сестры. Как хотели мои родители.

Уильям хмурится. Даже он уже понимает, к чему все идет.

— Что случилось?

— Мы встретились, — говорю я, голос чуть дрожит. — Оказалось, мои слова красивее, чем я сама.

После этой фразы наступает тишина. Только спустя несколько мгновений я замечаю, что Уильяма больше нет рядом. Он остановился в нескольких шагах позади. На лице — застывшая мука. Затем выражение лица меняется и становится жестким.

— Объясни.

Я вздрагиваю от его реакции: сжатые кулаки, напряженные плечи. Мне не хватает смелости взглянуть ему в глаза.

— Он посмотрел на меня… и в его взгляде была одна лишь досада. Мы обменивались портретами, но…

Слова застревают в горле. Я до сих пор помню этот взгляд. Как он отпрянул, как улыбка сменилась гримасой. Я и сама была разочарована: одно дело — смотреть на неподвижный портрет, и совсем другое — увидеть живого человека, с мимикой, с голосом. Слишком резким и носовым, хотя я представляла себе благородный баритон.

Я прочищаю горло:

— У нас все же было свидание, хоть и ужасно неловкое. Мы даже провели ночь вместе. И на этом все закончилось. Он больше не написал. Больше не говорил, что любит. Все завершилось, и я даже не чувствовала, что мое сердце разбито. Не совсем. Это было скорее, как пробуждение. То, что я принимала за любовь, оказалось иллюзией. И мне было почти легче от этого. Я снова сосредоточилась на учебе, на письме и больше не оглядывалась. С тех пор я пообещала, что буду ставить свои слова на первое место. Потому что он был прав. Мои слова красивее, чем я. И меня это устраивает. Они заслуживают всего моего времени и…

— Нет.

Уильям проводит рукой по лицу, растирает подбородок, а потом снова встречается со мной взглядом — в глазах снова та же мука.

— Эдвина, нет. Пожалуйста, скажи, что ты в это не веришь.

Я поднимаю руки в успокаивающем жесте:

— Правда, все в порядке. Это просто правда, с которой я справилась. Я люблю свою работу…

— Эдвина.

То, как резко он произносит мое имя, заставляет меня замолчать. Он делает шаг ко мне, в глазах сверкает злость.

— Не произноси больше ни одного идиотского слова и слушай. Я скажу это один раз.

Он так близко, что мне приходится поднять голову, чтобы встретиться с ним взглядом. Я сглатываю и киваю.

— Ты красивая, — говорит он, голос глубокий и певучий. — Твои слова тоже красивы. И не нужно выбирать, что из этого красивее. Красота тебя и красота твоего таланта — это разные вещи. Деннис, блядский Фиверфорт, был идиотом. Он вознес тебя на пьедестал. Он не заслуживал ни глаз, которыми смотрел на тебя, ни сердца, которым якобы тебя любил, если не мог отличить реальность от фантазии и принять тебя как сокровище, которым ты являешься.

Его грудь вздымается, будто он не мог сдержать эти слова ни секунды дольше. А я стою как вкопанная, оглушенная.

Моргаю. Раз. Другой.

Щеки заливает жар. Я качаю головой:

— Ты… ты называл мои книги похабщиной и чепухой.

Он закатывает глаза и тяжело вздыхает, снова встречаясь со мной взглядом:

— Я не имел это в виду, — шепчет он. — Это было подло. Но тогда я просто играл роль. Ты же понимаешь: перед читателями я держу определенную маску.

Я это замечала. И мне нравилось, что в последние дни он все чаще позволял себе быть настоящим. Но все равно...

— Ты сказал это, Уильям. А если ты не можешь лгать, значит, это было правдой.

— Технически, прямой лжи я не произносил.

Я уже готовлюсь возразить, но, вспоминая нашу первую встречу, понимаю: он прав. Он так и не сказал, что «Гувернантка и фейри» ему не понравилась. Хотя его насмешки и колкости обесценили все до последней страницы. Фейри славятся своим коварством, и косвенное оскорбление, в котором не было настоящей злобы, не считается ложью. Я могла бы злиться за то, что он играет роль перед публикой, но чем я лучше? Я ведь сама притворялась искусной соблазнительницей. Только это уже не игра. Это была прямая ложь.

Он делает шаг ко мне, вырывая из мыслей.

— Мне нравятся твои книги, Эдвина Данфорт.

Ничто не могло бы поразить меня сильнее. То, как он это сказал…

Он чуть кивает, будто читает мои мысли:

— Я не мог бы произнести такое, если бы это не было правдой. Мне нравятся твои книги. Твои слова. Твоя страсть к письму. Да, какое-то время я злился на тебя, потому что ассоциировал с ужасным опытом в пьесе. Но сейчас я больше так не чувствую. Я вовсе не злюсь на тебя. Вини, я…

Сердце грохочет о ребра, пока я жду, чем закончится эта фраза. Его взгляд становится таким пронизывающим, что я не знаю — убежать от него или раствориться в нем. Тишина растягивается, тяжелеет с каждым вдохом. Его плечи напряжены, пальцы сжимаются и разжимаются у бедер. Его глаза метаются от моих глаз к губам, затем — по всему телу. Пальцы вздрагивают снова.

Он... хочет коснуться меня? Или я все это выдумала?

Наконец он двигается. Его ладонь легко скользит в мою. И хотя я почти жду большего, все, что он говорит:

— Пойдем домой.

Мы добираемся до вестибюля дома Зейна. Уильям отпускает мою руку и направляется к лифтеру, что стоит у крайней двери. Он передает ему что-то — возможно, купюру. Я хмурюсь, входя в лифт. Разве это не тот самый мистер Тиббетс, которого Зейн называл самым медлительным?

Ноги гудят от долгой прогулки, и я опираюсь о перила на одной из стенок. Уильям прислоняется к противоположной. Двери закрываются. Он смотрит на меня, медленно проводя большим пальцем по нижней губе, пока лифт начинает движение. Мы не обмолвились ни словом с тех пор, как он взял меня за руку, но воздух между нами до сих пор натянут, словно недосказанное висит в каждом вдохе.

А я все думаю о том, что он уже сказал.

Он назвал меня красивой.

Он назвал красивыми и меня, и мои книги.

Мои губы чуть изгибаются.

Он поднимает бровь:

— Из-за чего ты улыбаешься?

Я пожимаю плечами:

— Ты, оказывается, не такой уж и ужасный, Уильям. Кажется, мы даже становимся друзьями. Не находишь?

— Вот тут ты ошибаешься, — произносит он и отталкивается от стены, направляясь ко мне. Он останавливается в считанных сантиметрах. — Друг бы не хотел делать с тобой все то, чего хочу я.

Дыхание сбивается. В его интенсивном взгляде и глазах снова пляшет голод. Он склоняется ко мне, не отрывая взгляда, руки скользят вниз по моим бокам к бедрам. И вдруг — одним движением — он поднимает меня, усаживает на перила и встает между моими ногами.

Приближается губами к моим:

— Карт-бланш.

Мое дыхание сбивается, становится резким и прерывистым, когда мои ладони ложатся ему на грудь. Юбка поднимается все выше сама по себе — дюйм за дюймом, оголяя бедра, пока Уильям придвигается еще ближе. Я плотнее прижимаюсь спиной к стенке лифта. Моим ногам не остается ничего, кроме как обвить его бедра.

Его слова повисают между нами.

Карт-бланш.

— Ты не можешь воспользоваться им здесь, — выдыхаю я. И сама не уверена, зачем спорю. То ли разум пытается перекричать желание, ноющее в губах и между ног, то ли моя порочная сторона просто хочет помучить Уильяма подольше. — Это не чья-то спальня.

— Добавляю новое правило, — говорит он. Теперь, когда мои ноги обвили его бедра, он опирается руками по обе стороны от меня на перила, словно сдерживает себя, чтобы не прикоснуться ко мне больше без моего согласия. — Карт-бланш можно использовать в любом уединенном месте, если на часах после десяти вечера.

Сквозь плотную ткань камзола я чувствую, как бешено колотится его сердце. Я облизываю губы, и он тут же следует за этим движением взглядом.

— А если лифтер вдруг остановится, чтобы впустить кого-то? Это ведь довольно компрометирующая поза.

Он склоняется ближе и проводит носом по боковой части моего лица, затем по линии челюсти. От его горячего дыхания у меня дрожат ресницы.

— Не остановится, — шепчет он в изгиб моей шеи. — Я дал ему пять цитриновых монет, чтобы не пускал никого.

Пять монет? Одна такая стоит десять фишек. Я откидываю голову, позволяя ему зарыться глубже в мою шею. Он все еще не поцеловал меня — только носом и губами скользит по коже. Одна моя рука поднимается вверх и ложится ему на шею. В голосе звучит сдавленный стон:

— Ты заплатил мистеру Тиббетсу, чтобы остаться со мной наедине?

Он отстраняется, чтобы посмотреть мне в глаза, и один уголок его губ приподнимается.

— У нас как минимум пять минут, если он поедет с обычной скоростью. Но я сказал не спешить. Я собираюсь использовать каждую секунду с умом. Итак, ты согласна с моим новым правилом?

Обычно я бы стала спорить, но сейчас нет. Не хочу тянуть. Жар, пульсирующий между бедер, говорит, что я бы только оттягивала свое собственное удовольствие.

Так что у меня только один ответ:

— Да.

Его губы обрушиваются на мои, и я тут же приоткрываю рот, впуская его. Ноги крепче сжимаются вокруг его бедер, а язык касается моего в нежном, восхитительном движении. Он кладет одну ладонь мне на щеку, а второй скользит по оголенному боку. Я выгибаюсь навстречу, когда его пальцы поднимаются выше, касаясь ребер. Большой палец проскальзывает под вырез корсажа и обводит внешнюю линию груди.

Жар между ног становится нестерпимым, и я еще сильнее сжимаю его бедра, ища хоть какое-то трение. Но между нами все еще слишком много слоев кружева — мне удается добиться лишь слабого облегчения, покачивая бедрами.

Это движение напоминает мне, что я все еще сижу на перилах, и вдруг вижу нас со стороны. И понимаю, как это чертовски сексуально. Как сцена из романа. Я могу представить, как моя героиня делает именно это. Хотя, конечно, прежде я не знала, что такое лифт. И все же… Как только картина начинает складываться в голове, я уже мысленно пишу новую сцену. Может быть, между Йоханнесом и…

— Ты улетела, да?

Я моргаю и вижу перед собой Уильяма. Его губы покраснели и припухли, веки тяжелеют от желания. Только теперь понимаю, что перестала его целовать и просто уставилась в пустоту, поглощенная воображением.

— Прости, — выдыхаю я, сбивчиво, срываясь. Вожделение не исчезло, но я будто выпала из реальности. Я прикусываю нижнюю губу — она влажная от поцелуев. Выпускаю несколько хриплых вдохов. — Со мной такое бывает, когда я возбуждена. Я начинаю придумывать сцены.

Он мягко поднимает мой подбородок кончиком пальца, его взгляд все еще теплый и полный желания.

— Тебе не за что извиняться. Это моя обязанность — возвращать тебя ко мне и удерживать в теле.

Я опешила. Думала, он отстранится, опустит меня на пол и замкнется в себе. Так уже бывало. Я теряла не одного любовника именно так.

Он продолжает держать мой подбородок, а второй рукой скользит с моих ребер на спину. Тянется к одному из длинных концов банта, завязанного у меня на шее. Его рука отрывается от кожи. Один рывок, и лента ослабевает. Второй — и бантик развязывается. Лиф платья спадает до пояса, а прохладный воздух скользит по обнаженной груди.

— Теперь я привлек твое внимание, Эдвина?

Я втягиваю воздух. Это не первый раз, когда он называет меня полным именем, но услышать его сейчас, пока он смотрит на мою обнаженную грудь со взглядом голодного человека, изнывающего по еде… у меня кружится голова. Что ж, теперь я точно здесь. И когда он наклоняется и берет мой затвердевший сосок в рот, волна удовольствия поднимает меня почти до предела. Со мной такого не случалось — никогда прежде я не чувствовала такого сильного желания, чтобы быть на грани лишь от одного прикосновения, без всякой прелюдии.

У меня вырывается стон, я запрокидываю голову, прижимаясь затылком к стене и прикрыв глаза. Одна его рука на моей икре, затем — на колене. Она скользит по внутренней стороне бедра, поднимая юбку. Не останавливается, пока не доходит до кромки моих тонких шелковых трусиков. Никогда еще я не была так благодарна, что на мне фейрийское белье — тонкое и почти невесомое, а не пышные панталоны, как у большинства девушек в Бреттоне.

Он отпускает мой сосок, оставляя за собой муку блаженства, и целует меня в шею.

— Я хочу подарить тебе то же, что ты подарила мне на той неделе.

Я открываю рот, чтобы сказать «да». О, как же я этого хочу. Но вкрадчивый голос разума пробирается сквозь желание.

— У нас нет времени, — выдыхаю я, хотя все мое тело молит обратное. Я двигаю бедрами, умоляя о прикосновении.

— Время есть, дорогая. Мне много и не нужно.

— Какой ты самоуверенный.

— Еще бы.

Он накрывает мои губы своими — как раз в тот момент, когда его рука скользит под трусики. Подушечка большого пальца находит мой пик и начинает ласкать, смазывая меня моей собственной влажностью.

Из моих губ вырывается стон. Я обвиваю его шею руками, впиваясь пальцами в его волосы.

— Черт, Эдвина, — шепчет он в мои губы. — Ты уже такая мокрая. Это из-за меня? Или после спектакля?

— А вот и не скажу... — пытаюсь ответить, но очередной круг, который он рисует на моем клиторе, срывает с меня стон.

Черт, он прав. Нам и правда не нужно даже пяти минут — я не выдержу дольше. Он придвигается ближе, меняет угол, проводит еще одним пальцем, целиком охватывает ладонью мою плоть. Потом один палец — внутрь, глубоко, с мягкими толчками. Я прижимаюсь к нему еще сильнее, пульсации бегут по всему телу, скапливаясь вокруг этого пальца. Я дышу все чаще, и он ловит каждый мой выдох в поцелуе. Я запрокидываю голову, давление растет. И когда я уже на грани, из моей груди вырывается крик:

— Уилл!

Он вводит второй палец, а большим продолжает ласкать мой клитор. И я распадаюсь в его руке, оргазм охватывает меня с головы до ног, разносится по венам, вибрирует в костях. Он следует за моим телом, помогает мне прожить это до конца, пока дрожь не сходит на нет. И даже после продолжает держать меня в объятиях, осыпая щеку легкими поцелуями. Проходит несколько тихих минут. Потом он осторожно помогает мне спуститься с поручня и поставить ноги на пол. Я едва держусь.

— Повернись, — шепчет он и бережно разворачивает меня к себе спиной. Целует в шею, тянется к ткани у меня на поясе. Ах, да — лиф. Он накрывает грудь кружевом, которое едва касается чувствительной кожи, и аккуратно завязывает ленту у меня на шее. Все это мягко, неторопливо, почти трепетно. И от этого его прикосновения кажутся еще более интимными.

Я уже хочу повернуться, чтобы поблагодарить его то ли за оргазм, то ли за бант, сама не знаю, но он вдруг хватает меня за талию и притягивает к себе. Обнимает одной рукой за живот, а второй скользит под лиф и ласкает грудь. Его губы касаются моей шеи — сначала мягко, потом с легким укусом.

По телу пробегает дрожь от его горячих объятий — односторонних, но от этого не менее захватывающих. Особенно когда я чувствую, как он прижимается ко мне своим напряженным, твердым возбуждением, будто вот-вот разорвет ткань брюк.

— Пожалуйста, используй меня скорее, — шепчет он мне в шею. — Мне нужно больше тебя.

Я поворачиваю голову и встречаю его губы в поцелуе. Как бы я хотела воспользоваться этим карт-бланшем прямо сейчас — задрать юбку и позволить ему взять свое удовольствие так, как ему вздумается. Но мне кажется, мы оба хотим чего-то большего, чем может предложить остаток поездки в лифте. Время почти вышло.

Как назло, лифт начинает подергиваться и замедляться.

Мы прерываем поцелуй, и Уильям отпускает меня. Его рука исчезает из-под моей юбки, оставляя кожу холодной без его прикосновений. Спустя секунду двери распахиваются, и перед нами открывается квартира Зейна. Никого не видно, и тут же в голове вспыхивают смелые идеи...

— Вы вернулись, — раздается голос Дафны с одной из люстр. Свет на ней едва мерцает.

И все. Все мои дерзкие фантазии о том, как мы с Уильямом продолжаем начатое, тут же испаряются. Мы не одни, и остальные наверняка скоро вернутся, если уже не прячутся где-то в этой огромной квартире

Рука Уильяма мягко касается моей спины утешающе и с обещанием. Его улыбка полна нежности, тайн и предвкушения. В другой раз. Я улыбаюсь в ответ, и он бросает на меня последний долгий взгляд, прежде чем уходит, неторопливо ослабляя галстук.

— Чем вы сегодня занимались? — спрашивает Дафна, плавно спускаясь на пол. В ее голосе нет намека на подтекст, но мои щеки вспыхивают все равно.

— О, ну… мы были в театре. Смотрели бурлескную версию «Гувернантки и развратника».

— Хм, может, зря я не пошла. — Она одним прыжком пересекает комнату и устраивается на подоконнике в дальнем углу. Голос ее становится почти заговорщическим: — Интересно, когда вернется Монти. Надеюсь, он не делает ничего идиотского.

Я добираюсь до ближайшего дивана и падаю на него, вся поглощенная биением сердца и желанием раскинуться в послевкусии удовольствия. Я закидываю руку на лицо, стараясь восстановить дыхание. Но Уильям поглощает мои мысли.

Это было… невероятно. Никогда раньше я не чувствовала с кем-то такого полного погружения. Такой эйфории. Такой потребности. Я хочу еще. И не только удовольствия — я хочу делиться с ним секретами. Хочу узнавать о нем больше, и рассказывать больше о себе. Хочу слышать, как он называет меня красивой, и гневно отвергает всех, кто причинил мне боль.

Он был прав: между нами не просто дружба. Это теплее, чем соперничество, и то, что произошло в лифте, совсем не походило на секс из ненависти. Если убрать из уравнения вражду и злость, что остается? Просто секс? Но ведь мое сердце продолжает трепетать. А значит… это больше, чем просто.

Что же тогда это? Что это может быть? Между нами ведь не может быть будущего. Победитель в конкурсе будет один. Если это буду не я, то мистер Флетчер не станет добиваться для меня гражданства — у него не будет причин. Значит, мне придется вернуться в Бреттон. Да, теоретически я могла бы получить маленький контракт у «Флетчер-Уилсон» или подать документы на гражданство самостоятельно. Но сколько это займет времени? Я влюбилась в Фейрвивэй. В его дворы, свободу, разнообразие. И, да, в собственную известность тоже. Мне нужно здесь жить.

Я должна выиграть контракт.

Но если выиграю…

Вернется ли в Уильяме прежняя обида?

Или он будет рад за меня?

Сможем ли мы найти способ наладить все между нами?

Я прикусываю губу, пока внутри распускается теплое, щекочущее чувство. Оно длится ровно минуту, и сменяется растущим ужасом. Я уже это чувствовала. Я рассказала Уильяму об этом сегодня. Это чувство я ненавижу. Это чувство я боюсь. Я не могу позволить себе снова идти по этой дорожке. Я не могу фантазировать о будущем, которого мне никто не обещал. Один раз у меня уже забрали обещанную любовь. И даже если Уильям скажет, что хочет чего-то большего, чем просто секс… смогу ли я поверить, что это продлится? Рано или поздно он увидит во мне то, что увидел Деннис Фиверфорт. Я снова не оправдаю чьих-то ожиданий.

Со вздохом я успокаиваю бег мыслей и буйную фантазию и напоминаю себе, что это на самом деле.

Исследование. И приятный способ сбежать от реальности.

Это все, чем это должно быть.

Я просыпаюсь от испуганного вскрика где-то поблизости. Сквозь стеклянную стену струится утренний свет, я шевелюсь на диване, где проспала ночь, и перекатываюсь на бок. Нащупав очки рядом с подушкой, поднимаю голову и оглядываюсь в поисках источника шума. Он — у камина. Монти развалился в кресле с высокими подлокотниками, сидит перекошено, а Дафна застыла у него на груди на всех четырех лапах, выгнув спину еще выше, чем обычно.

Снова вскрикнув, она спрыгивает с него на пол.

— Это не то, как выглядит! — восклицает она.

Монти морщится, едва приоткрывая глаза. Трет виски, и я замечаю порезы и ссадины на его костяшках. Чем он занимался ночью? Зевая, он говорит:

— А как, по-твоему, это выглядит, Даф?

Она отступает на несколько шагов. Голос, обычно ровный, взволнованый и высокий:

— Мы спали вместе!

Монти хмыкает, выпрямляется в кресле и потягивается. Он по-прежнему полностью одет, хоть и с расстегнутыми жилетом и воротником.

— Ты уснула у меня на груди. Это еще не значит, что мы переспали.

— Мы провели ночь на одной мебели, прикасаясь телами, — говорит она. — Это унизительно.

— Ты же знаешь, как работает «переспать» в плотском смысле, да?

— Конечно, знаю. Я старше тебя на несколько столетий. У меня было больше брачных сезонов, чем тебе лет.

Я удивляюсь, услышав ее возраст. Выходит, она и правда живет не первый век. Скинув с себя плед, ставлю ноги на холодный ониксовый пол и поднимаюсь с дивана. Возможно, ей стало бы легче, если бы я хоть как-то вмешалась. Да, ситуация неловкая — и даже забавная, — но я ее понимаю. Я ведь тоже просыпалась рядом с Уильямом и чувствовала себя так же. Могла бы встать рядом, поддержать ее. Или хотя бы напомнить им, что они не одни в комнате и могут разбудить Зейна с Уильямом. Первый дремлет в своей кровати, второй устроился на диване в дальнем углу.

Я направляюсь к спорящей парочке. Ступни зябнут, и я плотнее запахиваю халат поверх сорочки.

— Я не про брачные ритуалы Неблагих, — говорит Монти. — Я про секс.

— Я знаю про секс у Благих, — шипит Дафна. — Я читала книги.

Он смотрит на нее с лукавой усмешкой:

— Ну, тогда ты должна знать, что у меня есть тип. И «четыре лапы и мех» — не он.

Дафна ахает и съеживается, будто он ударил ее. Голос ее становится тише, дрожащим:

— Я тебе не домашний зверек, Монти. Я человек.

Я замираю. От боли в ее голосе сжимается сердце. Сначала казалось, что Дафна просто смущена, это было даже мило. Но теперь я понимаю: дело не в недопонимании. Она видит в Монти не только коллегу. Не только человека. Она видит в нем мужчину. Она осознает его так же, как я Уильяма. А Монти… он видит в ней только куницу. Только Неблагую сторону. И отвергает, даже не попытавшись понять, какая она еще.

Лицо Монти меняется: он будто тоже все осознает. Голос его становится мягче:

— Нет, конечно, ты человек. Я знаю это.

— У меня есть другое тело.

— Не сомневаюсь, — отвечает он. В лице Монти проступает неожиданная нежность, и на мгновение мне кажется, что он сам вот-вот исправит ситуацию. Он приоткрывает рот, чтобы что-то сказать… но передумывает. Мягкость в его чертах исчезает, сменяется холодной, насмешливой ухмылкой. Он меняет позу, разваливается в кресле с ленцой.

— Ты слишком преувеличиваешь, Даффи. Мы не спали друг с другом в том смысле, который имеет значение. Это ничего не значило.

Следует долгая тишина. Наконец, Дафна огрызается:

— Ты козел.

И убегает так стремительно, что я даже не успеваю среагировать.

— А ведь так хорошо спал, — бормочет Монти, вставая с кресла с портсигаром в руке. Завидев меня, кивает.

Я сверлю его осуждающим взглядом.

— Ты нарочно сейчас был таким черствым. Зачем?

Он достает сигариллу и заправляет ее за ухо. Все его движения, выражение лица, голос — все будто выдохлось.

— Я ведь уже говорил тебе, мисс Данфорт, — произносит он на выдохе, направляясь к лифту. — Я не герой.

Как может все так измениться всего за одну ночь? Как одна ночь может быть полна откровений, томных взглядов и раскаленного желания. А следующая — сомнений. Страхов. Раскаяний. Хотя нет, я не жалею о том, что произошло между нами с Эдвиной. Я жалею только о том, что позволил себе хотеть ее настолько сильно, что упустил из виду, зачем я вообще здесь. Но теперь я снова все помню. Как только получил письмо от сестры сегодня днем, оно не выходит у меня из головы. Стучит в затылке, даже когда начинается новая автограф-сессия. Даже когда я улыбаюсь, флиртую, подписываю одну книгу за другой. Снаружи я Уильям Поэт. Внутри же — полный беспорядок.

Сегодняшняя встреча проходит под открытым вечерним небом, на крыше книжного магазина на окраине Люменаса. Центр города по-прежнему сияет огнями, но здесь все спокойнее, здания ниже. Атмосфера расслабленная: просторная терраса, где можно поболтать, пообщаться, заказать себе что-то в баре. Над головами — гирлянды светящихся шаров, словно звезды спустились на землю.

Наши с Эдвиной столы стоят по разным углам крыши — так далеко друг от друга, что я едва могу видеть ее сквозь толпу. И, возможно, это к лучшему. Сегодня мне нельзя на нее смотреть. Сегодня мне нужно прийти в себя.

Я заканчиваю подписывать стопку книг для девушки передо мной, она уходит, прижав их к груди, и я подмигиваю ей напоследок — с тем шармом, который от меня все ждут. И вот на ее место усаживается Зейн, и я наконец могу снять с себя маску. Выдох облегчения сам собой срывается с губ.

Зейн устраивается на краю моего стола. Ко мне в очереди сейчас никого. Атмосфера расслабленная, формальности поубавилось. Но поток гостей не иссякает, и временами у моего стола снова выстраивается очередь.

— Я наконец-то уговорил Эдвину подписать для меня «Гувернантку и фейри», — говорит Зейн, с важным видом вертя в руках сиреневую книгу.

Одно только упоминание имени Эдвины заставляет мое сердце сбиться с ритма. Я прочищаю горло, чтобы голос звучал ровно:

— Уверен, она бы подписала тебе ее в любой момент.

— Возможно. Но я не мог поддержать твою соперницу, пока не убедился, что у тебя все в порядке с поддержкой. Ну, знаешь, после твоего жалкого выступления на автограф-сессии во Дворце Зимы.

Я фыркаю:

— Ты переживал из-за моей непопулярности и решил, что одна купленная книга что-то решит?

— Ну я же твой лучший друг. И я рад видеть, что у тебя, оказывается, есть фанаты.

— Приятно слышать, — сухо замечаю я. Хотя он прав. Эта встреча проходит куда успешнее, чем предыдущая. Впервые с начала тура мы с Эдвиной примерно на равных. Впрочем, меня это не удивляет. Я с самого начала знал, что первые два мероприятия будут за мной, а Зимний двор — ее территория. Дальше все будет более сбалансировано.

— Тааак… — Зейн начинает постукивать ногтями по столу. Я знаю этот знак. Сейчас будет тема, которая мне не понравится. — И что ты собираешься делать?

— Насчет чего?

— Насчет Эдвины. И пари.

Живот сжимается. Вот еще одна мысль, не отпускающая меня весь день. До сегодняшнего дня мне даже нравилось наше пари, наши «карт-бланши». Игра в соблазнение и саботаж. Но письмо Кэсси напомнило, что случится, если я проиграю. А я уже отстаю на один балл. Мы можем продолжать обмениваться «карт-бланшами», но я так никогда не выйду вперед. Единственный способ получить преимущество — заработать баллы с кем-то, кроме Эдвины.

Одна только мысль об этом вызывает у меня отвращение.

— Не знаю, — бормочу я, потирая лоб.

Всего пару дней назад я был уверен, что смогу почувствовать влечение к кому-то еще. Возможно, это по-прежнему так. Но между нами с Эдвиной что-то изменилось. Незначительное, может быть, но достаточное, чтобы мысль о близости с кем-то другим казалась изменой. Не только ей — моему собственному сердцу.

— Я больше не хочу играть с ней в эту игру, — признаюсь.

— Тогда и не играй. Попроси ее прекратить пари. А потом скажи, что ты к ней чувствуешь.

— Что я чувствую, — фыркаю я. — Я и сам до конца не понимаю, что чувствую. Да и важно ли это? Мне нужно выиграть этот контракт, Зейн.

— Ты правда думаешь, что победа в пари — лучший путь к этому?

Я пожимаю плечами:

— Самый надежный. Ты ведь сам видишь, насколько она популярна. Я больше не могу обманывать себя: по продажам я не выиграю.

— Но сможешь ли ты выиграть пари? Сможешь ли заставить себя сделать то, что потребуется?

Желудок снова сжимается. Зейн знает обо мне все. Он знает, почему я больше не играю в театре. Знает, что я не способен на близость с теми, кто мне не интересен. И хотя по условиям пари все, что от нас требуется, — это одно физическое взаимодействие, формальное. Всего лишь поцелуй. Но я бы снова принудил себя к тому, чего на самом деле не хочу — к тому самому, против чего сам же и предостерегал Эдвину.

Но если я это сделаю, получу контракт.

Смогу покрыть долги. Те горы счетов, что мы накопили после смерти Лидии — за лечение, что не смогло ее спасти. Эти долги легли на Кэсси. Не на меня — я не был ей родней. А Кэсси была ее единственной кровной родственницей.

Я бы освободил Кэсси от этого бремени. Она смогла бы сосредоточиться на жизни. Учиться в колледже. Строить будущее. Пока еще не поздно.

Почти достаточно, чтобы заглушить пустоту в груди. Почти.

— Ты ведь нравишься Эдвина, — говорит Зейн. — Сильнее, чем ты готов признать.

— Возможно, — признаю я. — Но письмо Кэсси напомнило мне, насколько опасна может быть любовь к человеку.

Лицо Зейна меняется, наполняясь сочувствием. Настолько острым, что могло бы пронзить грудную клетку. Он разворачивается ко мне, садясь на стол боком:

— Дорогой, Эдвина — не Лидия. И не Кэсси.

— Но она все равно хрупкая, — вздыхаю я. — Ей нужен тот, кто не сломает ее.

История, которую она рассказала мне вчера вечером — о прошлом, о Деннисе, этом ублюдке Фиверфорте, — напомнила мне об этом. О том, как легко человека можно разбить, если быть с ним неосторожным.

Дело не только в том, что у людей короткая жизнь. Или что их могут косить болезни, которым фейри не подвержены. Мы, фейри, открыли настоящее чудо — если человек состоит в близких, любовных отношениях с фейри, продолжительность его жизни увеличивается. Трудно сказать, насколько, ведь до объединения острова двадцать четыре года назад такие пары почти не существовали. Но пока что это доказанный факт.

Как и обратное. Пренебрежение тоже влияет. В худшую сторону.

Выражение лица Зейна становится жестким.

— Ты не твой отец.

Я сглатываю:

— Именно поэтому я делаю все возможное для Кэсси.

— Кэсси бы не захотела, чтобы ты…

— Я пообещал.

— Она просила тебя об этом?

Я качаю головой:

— Неважно. Она моя сестра. Я должен дать ей ту жизнь, которой она заслуживает. Ту, что у нее была бы, если бы мой отец не подвел ее мать.

— Ты не сможешь нести эту ношу вечно.

— И не придется. У Кэсси нет вечности.

Зейн открывает рот… но так ничего и не говорит. Он знает, что я прав. Мы уже вели этот разговор. Сколько бы раз Зейн ни пытался меня переубедить — правда остается прежней: Лидия начала болеть сразу после того, как от нее ушел мой отец. Ее иммунитет был слаб от рождения, но пока отец был рядом, она была здорова. Он любил ее — и этой любви было достаточно, чтобы поддерживать ее тело. Чтобы она могла жить.

Потом я уехал учиться в университет, убежденный, что все будет хорошо. Что отец остепенился, оставил в прошлом свою ветреность и привычку убегать. Что он любит Лидию достаточно, чтобы остаться с ней. Что он считает Кэсси своей дочерью — пусть и не по крови — так же, как я считал ее своей сестрой. Что он не уйдет.

Когда я вернулся домой после выпуска, отца уже не было. А Лидия умирала. И все, что я мог для нее сделать, — это дарить цветы. Моего присутствия было недостаточно. Не так, как его.

И для Кэсси — тоже.

Кэсси — полностью человек от рождения с той же болезнью, что и у Лидии. Той же слабой иммунной системой. Той же упрямостью.

Я не могу продлить ей жизнь, как мог бы фейри, связанный с ней любовью.

Но я могу дать ей достойную жизнь. Какая бы короткая или длинная она ни была.

Зейн тяжело выдыхает и встает со стола.

— Ты был другим, — говорят он, не глядя на меня.

— Когда?

— На этой неделе. У тебя в глазах появился свет, которого я давно не видел. Там была любовь.

Слово «любовь» отзывается в груди тупой болью.

— Потому что я забыл, что важно на самом деле.

Зейн качает головой. На его губах появляется грустная улыбка. Он отворачивается.

— Нет. Думаю, ты как раз вспомнил, что важно. Надеюсь, ты вспомнишь это снова.

Я скучаю по Уильяму. Он сидит рядом со мной в поезде, но это не он. Не тот, которого я успела узнать. К которому испытывала симпатию. Может, дело в том, что Зейн больше не рядом, чтобы развеять его напряженность. А может, в том, что произошло на крыше. Как бы то ни было, с тех пор как мы покинули Люменас и отправились к следующей точке тура, Уильям снова стал тем самым высокомерным поэтом. Говорит редко, а когда это делает, голос у него холодный, язвительный или безразличный.

Или флиртующий, но только когда он обращается к своим поклонникам. За последние часы поездки у нас появилось двое таких — молодожены, которые узнали в Уильяме поэта, набирающего популярность по всему острову. С тех пор как они уселись в креслах напротив, рядом с Монти, они не оставили нас ни на минуту. А поскольку в дневное время поезд предлагает только общие вагоны, сбежать от них вежливо просто невозможно. Впрочем, я бы и не хотела сбегать, если бы они уделили мне хоть каплю внимания, но оно принадлежит только Уильяму.

По крайней мере, я не одна раздражена. Дафна свернулась у меня на коленях, демонстративно повернувшись спиной к нашим попутчикам. Хотя, возможно, раздражает ее скорее Монти, чем они — он тоже не замолкает ни на минуту. Будем справедливы: раздражают меня не столько эти двое, сколько Уильям. Теперь, когда он сам признался, что играет роль перед своими фанатами, я не могу не замечать, как сильно он в ней застрял. Его надменный тон. Натянутая усмешка. Улыбка, тщательно выверенная. Он звучит совсем не так, как звучал со мной.

Или… как звучал раньше.

До того, что произошло на крыше.

Он ведь не был жесток. Просто отдалился. Даже когда сидит рядом, его словно нет. Чего я, в самом деле, ожидала после того, как отказалась закончить наше с ним пари? Черт побери, как же я хотела сделать именно это — сказать «да». То, как он подошел ближе, как дразнил меня всеми этими грязными обещаниями… я была в шаге от того, чтобы сдаться. Чтобы умолять его позволить мне сдаться.

Именно поэтому я и отказалась. Мы с Уильямом слишком опасны друг для друга, и оба это знаем. Чем больше я с ним, тем больше мне хочется быть только с ним. И тем меньше я хочу зарабатывать очки с кем-то другим. А ведь мне это вполне на руку. Если я вообще не заведу новых любовников, а Уильям поступит так же — я выиграю.

А Уильям проиграет.

Он хочет, чтобы все было честно. И часть меня хочет того же.

Так почему же я не могу быть честной и разумной?

Я украдкой смотрю на его профиль — на эту усмешку, которая не достает до глаз, на его напряженную позу, выстроенную так, чтобы казаться непринужденной, но на деле — все, кроме этого. Мне так хочется снова увидеть его живую, теплую улыбку. Почувствовать на себе его обжигающее прикосновение. Вкус его губ. Исследовать те части его души и тела, которые мы до сих пор скрывали друг от друга. Хочу утонуть в этом головокружительном, щекочущем, трепещущем чувстве, которое он во мне пробуждает.

Что, конечно, тут же напоминает мне о всех причинах, по которым я не могу дать Уильяму то, чего он хочет. То, чего хочет мое сердце.

Потому что контракт важнее, чем романтика. Я не могу — не хочу — снова ставить любовь выше своей карьеры. Я поклялась себе в этом после Денниса Фиверфорта. Пусть я и не связана магией, как фейри, но я знаю, что так будет правильно.

Мне нужно выбросить Уильяма из головы. И выиграть это чертово пари.

Последнее, что мне сейчас нужно, — быть рядом с Уильямом. Мне необходим отвлекающий маневр. Покой в его отсутствии. Именно поэтому я пришла в бальный зал пораньше, чтобы помочь персоналу с подготовкой к завтрашнему балу. Мы с Уильямом заранее договорились встретиться в девять, чтобы обсудить детали с организатором. Я решила, что если хоть раз приду заранее, то избегу случайной встречи с Уильямом на пути. Или застревания с ним в лифте и вспоминания всего того восхитительного, что случилось в прошлый раз, когда мы там оказались вдвоем.

Так почему, черт побери, я снова накрываю столы вместе с ним? И не просто в одном зале — мы почему-то за одним и тем же столом. Снова и снова.

Сначала я пыталась просто игнорировать его. Бальный зал и правда впечатляет, отвлекая меня от осознания его присутствия. Все здесь дышит природным очарованием отеля: стены плавно изгибаются и местами прорастают цветущими ветвями, на которых висят изящные фонари. Пол из полированного вишневого дерева украшен витиеватым цветочным узором. Все еще в процессе подготовки: на одной стороне зала стоят накрытые столы, на другой — сцена, между ними — пустая танцплощадка.

Но сколько бы я ни рассматривала окружающее пространство, все блекнет рядом с красотой Уильяма. Я ловлю себя на том, что не свожу с него глаз, зачарованная тем, как его уверенные пальцы раскладывают приборы и тарелки. Между нами искрит, как будто нас затягивает одна и та же воронка.

— Обязательно идти за мной, Уильям? — спрашиваю, когда он в четвертый раз подряд оказывается рядом у очередного стола.

Он приподнимает бровь, словно ему и в голову не приходит, что я раздражена:

— Так быстрее, если работать вместе.

Он берет белую шелковую скатерть с тележки и раскидывает ее на пустой стол, абсолютно без старания. Ждет, пока я возьму второй край.

Стиснув зубы, хватаюсь за ткань и подтягиваю ее на свою сторону круглого стола.

— Почему ты вообще здесь?

— Обри сказала, что не хватает рук, чтобы все подготовить, и я предложил свою помощь.

Я хмурюсь.

— Кто такая Обри?

— Координатор вечера.

— Ты уже с ней встречался? Я думала, мы должны встретиться только в девять.

— Она зашла ко мне в номер предложить идею для моего лота на аукцион. Но кое-что еще надо обсудить.

Во мне вспыхивает горячая и необъяснимая злость. Неизвестная женщина приходила к нему в номер. Я так дергаю скатерть, что Уильям роняет свой край.

На его лице появляется дьявольская ухмылка:

— Ты что, ревнуешь, Вини?

— Конечно нет. С чего бы мне ревновать?

Его смешок доказывает, что он совершенно не верит моему возмущенному тону. Он тянет скатерть обратно на свою сторону, выравнивая ее.

— Вся власть сейчас у тебя. У тебя карт-бланш. У тебя есть возможность отменить наше пари и удержать меня от того, чтобы провести с кем-то ночь.

Я фыркаю и с остервенением приглаживаю складки на ткани.

— Ты сам сказал, что больше не хочешь со мной играть.

Между нами повисает тишина. Я все же решаюсь поднять взгляд. Его выражение сбивает дыхание. Он смотрит на меня так же, как тогда в лифте.

— Я хочу играть с тобой, — тихо говорит он. — Я хочу играть с каждым сантиметром твоего тела до самого рассвета. Но я не хочу, чтобы это было игрой.

Я хватаюсь за спинку ближайшего стула, чтобы устоять на ногах.

— Что ты имеешь в виду?

Он нервно сглатывает.

— Это не игра для меня.

Сердце грохочет как молот. Он говорит… о чувствах?

Он качает головой и разглаживает скатерть со своей стороны, будто прочел мои мысли.

— Я о контракте. Мне он нужен.

Плечи у меня опускаются. То ли с облегчением, то ли от разочарования — не пойму.

— Но ведь чтобы получить его, нужно играть, так? — в его голосе слышна горечь, движения становятся резкими. С тяжелым вздохом он опускает ладони на стол, склоняет голову. — Мне он правда очень нужен.

Я закусываю щеку изнутри, беру стопку тарелок с тележки, подхожу к его стороне стола и протягиваю половину.

— Ради Кэсси?

Он берет тарелки, не встречаясь со мной взглядом.

— Ради Кэсси.

Совесть давит все сильнее, пока я раскладываю фарфор по местам. Я прекрасно понимаю, что мои желания стоят на пути у чего-то гораздо более важного для него. Он ведь знает, что это ничего личного. У меня нет ничего против нее. Или против него.

— Она очаровательная. Мне понравилась.

— Очаровательная не то слово, — хмыкает он. — Но она та еще нарушительница покоя.

— Ты о ней заботишься.

— Она называет это «сюсюканьем».

Мы заканчиваем с тарелками и переходим к приборам. Я прикусываю губу, колеблясь, прежде чем задать вопрос, который, возможно, заденет за живое.

— Ты упоминал, что Кэсси не здорова. Что не хотел, чтобы она работала из-за ее состояния. Это что-то хроническое?

Он не отвечает сразу, но, когда говорит, в его голосе появляется тяжесть.

— У нее дегенеративное заболевание, которое врачи до сих пор не могут до конца понять. У нее слабый иммунитет. Такой же, как у Лидии.

— Это твоя мама?

— Биологическая мама Кэсси. Моя — по любви. Наши родители встретились, когда Кэсси была еще младенцем. Лидия забеременела от партнера по спектаклю, но тот не захотел жертвовать карьерой ради ребенка.

— Она была актрисой?

Он кивает:

— Так она и встретила моего отца. Он был одержим искусством. И женщинами. Я думал, он останется с Лидией. Ну, по меркам моего отца, их отношения и так были рекордно долгими, прежде чем он ушел.

Я замечаю, как меняется его голос, когда он говорит об отце. Как сильнее сжимает в руке ложки.

— Я бы никому не пожелал отца вроде моего, — бормочет он. — Но, если бы Кэсси унаследовала его кровь, у нее хотя бы было бы фейрийское исцеление.

В этой боли есть что-то, от чего у меня тает сердце. Оно трескается, наполняется теплом, жалостью, сочувствием. Не успеваю опомниться, как обхожу стол и оказываюсь рядом. Он не смотрит на меня, продолжает раскладывать приборы, и я осторожно кладу свою руку на его, останавливая.

Хмурюсь, смотря на него:

— Ты очень за нее переживаешь. Это не просто «сюсюканье», как она говорит, правда?

Он встречается со мной взглядом. И в нем столько боли, столько уязвимости, что у меня сжимается горло.

Я сглатываю ком в горле, по мере того как все становится на свои места.

— Лидия… Она умерла от той же болезни, что у Кэсси?

Он медленно кивает.

У меня дрожит нижняя губа:

— Уилл…

— Меня пугает, насколько хрупкими могут быть люди, — шепчет он, не отрывая от меня глаз. — Я никогда не думал, что полюблю одну из них…

Он резко замолкает, потому что по залу раздаются шаги. На лице — уже привычная маска, выстроенная настолько безупречно, что я почти сомневаюсь, был ли тот миг уязвимости на самом деле.

Он разворачивается навстречу новоприбывшему, а я застываю, прокручивая в голове его незаконченные слова. О чем это было? О Джун? Или… неужели я настолько тщеславна, чтобы подумать, что это могло быть про меня?

— А вот и вы, — раздается женский голос.

Мне приходится усилием воли вытянуть себя из водоворота мыслей — пока я не поднимаю глаза и не вижу ту, что, без сомнения, является Обри. Она ослепительно хороша, не уступая самому бальному залу. Стройная фигура, огромные фиалковые глаза и волосы, переходящие от блонда в небесно-голубой на концах. На ней блузка и юбка, схожие по стилю с моими, но драпировка подчеркивает фигуру так идеально, будто наряд сшит на заказ. На ее спине сложены переливающиеся крылья. Они напоминают стрекозиные, только гораздо больше — в соответствии с размерами ее человеческой формы.

Она останавливается перед нами и представляется. Я отвечаю вежливым приветствием и бросаю взгляд на Уильяма в надежде заметить хоть тень смятения после нашего разговора. Но он выглядит совершенно спокойно.

Может, мне все это почудилось. Может, он просто играл на моих чувствах. А может, правила нашей игры изменились.

Я изо всех сил стараюсь вытеснить это из головы и сосредоточиться на настоящем.

Обрисовывая завтрашний бал, Обри говорит:

— Будет ужин, танцы и больше сотни аукционов, в которых вы можете поучаствовать. Все вы. Даже Дафна и мистер Филлипс — особенно когда дело дойдет до танцев.

Она протягивает мне две карточки с цветочным орнаментом, каждая подвязана шелковой лентой. Я разворачиваю одну и нахожу список танцев с пустыми строчками напротив. Я не держала танцевальную карточку в руках с тех пор, как дебютировала в светском сезоне.

— Пожалуйста, передайте одну из них Дафне, — говорит Обри, — чтобы и она могла поучаствовать, если захочет. Каждый, кто сдаст карточку в конце вечера, принесет десять сапфировых кругов за каждую заполненную строчку. Все собранные средства пойдут в Литературное общество Фейрвивэя на поддержку программ по распространению грамотности в сельских районах, для детей Благих и Неблагих.

— Вот это дело, которое я могу поддержать, — говорю я и прячу карточки в карман юбки.

— Прекрасно. А теперь, как почетным гостям, вам нужно подтвердить участие в гвозде аукциона. Уильям, вы подумали над моим предложением о свидании?

Сердце резко замирает. Свидание? Что она имеет в виду?

— Я подумал, — говорит он, бросая на меня косой взгляд. — Не могли бы вы озвучить идею еще раз?

— Конечно. Мое предложение — разыграть на аукционе свидание с вами. Начальная цена — десять сапфировых кругов. Победитель получает возможность провести с вами день. На публике, разумеется, и план вы сможете составить сами. Как вам такая идея?

Проходит несколько бешеных ударов сердца, прежде чем я до конца понимаю, что именно она предлагает. Сначала я подумала, что Обри зовет Уильяма на свидание. И хоть я чуть-чуть выдохнула, узнав, что это идея для аукциона, все равно внутри что-то жжет. Кто бы ни выиграл этот лот, он явно будет рассчитывать на романтику.

— Согласен, — говорит Уильям после короткой паузы. И у меня все внутри обрывается.

Почему я надеялась, что он откажется? На каком основании? Я ведь сама не позволила ему прекратить пари. Если это свидание пройдет до конца тура, он вполне может использовать его, чтобы заработать очко. Именно поэтому он попросил ее озвучить предложение вслух. Он хочет задеть меня.

— Отлично, — говорит Обри и поворачивается ко мне. — Для вас я думала предложить аннотированный экземпляр вашей книги.

Я ощущаю укол разочарования. После ее идеи для лота Уильяма мне хотелось, чтобы и мое предложение было хоть немного эффектным, хоть чем-то задевало его так же, как и он меня.

Я встряхиваю головой, прогоняя эти мысли.

— Да, это… замечательно.

— У тебя уже есть аннотированный экземпляр, — Уильям наклоняется ко мне плечом, и мне приходится сдержаться, чтобы не вздрогнуть.

Я моргаю, сбитая с толку его кривой улыбкой.

— Это копия моей книги, — продолжает он, — но аннотации там от нас обоих.

Щеки заливает жар. Он говорит о той самой книге, которую мы передавали друг другу на автограф-сессиях — теперь она испещрена колкостями и переделанными грубыми стихами. Я закинула ее в саквояж после тура по Зимнему двору и с тех пор не вспоминала.

Взгляд Обри мечется между нами, в глазах пляшет веселье:

— Это как? Вы что, комментировали книгу вдвоем?

Уильям переводит внимание на координатора, маска надменности мгновенно возвращается на лицо.

— Такая глупая игра, — говорит он, нарочито безразличным тоном. — Мы просто перекидывались заметками во время автограф-сессии.

Этот напускной тон, вкупе с тем, что он назвал это «глупой игрой», поднимает во мне волну раздражения. И еще то, что он рассказал об этом посторонней. Я не знаю, когда наша книга успела стать для меня чем-то личным, но услышав, как он ее обесценивает, я чувствую, будто меня пронзили насквозь.

— Мне нравится эта идея, — говорит Обри, хлопнув в ладони. — Это и будет ваш вклад, мисс Данфорт?

— Да, мисс Данфорт, что скажете? — подхватывает Уильям с улыбкой, в которой нет ни капли тепла. Он смотрит на меня, и я не могу прочесть его взгляд. Это вызов? Насмешка? — Раз уж все равно собиралась от нее избавиться, пусть будет во благо.

— Ладно, — говорю я, сжимая пальцы в кулаки и принужденно пожимая плечами. — Что для одного мусор, для другого — сокровище.

— Если это был мусор, — шепчет Уильям, склоняясь чуть ближе, — ты бы выбросила его еще тогда, когда сказала, что сделаешь это.

Сердце тут же ускоряет ритм. Он должен думать, я действительно выбросила книгу после подписания в Зимнем дворе. Так откуда он знает, что она до сих пор у меня? Просто угадал? Или это была наживка, чтобы проверить? Черт бы его побрал. Сначала он разжалобил меня. Теперь бесит. Что он задумал?

— Фантастика, — говорит Обри. — Тогда все. Кроме… Уильям, не хотите выпить со мной? У меня или у вас в номере?

Она одаривает его такой лучезарной улыбкой, что ее подтекст не заметить невозможно. Как и игривый наклон головы, изгиб бедер, легкий флирт в каждом движении.

Она… хочет его.

И это не тот случай, когда я себе все придумала, как было с Зейном на автограф-сессии в Зимнем дворе. Нет, это очевидно. Откровенное, ничем не прикрытое соблазнение.

— Выпить? — переспрашивает Уильям, и его маска слегка дает трещину.

В ее фиалковых глазах вспыхивает надежда, почти мольба:

— Обсудим идеи для вашего лота.

— Верно, — говорит он. — Дадите нам минутку?

— Я подожду в вестибюле, — отвечает она, бросая мне прощальную улыбку. В ней нет злости, нет ни намека на соперничество. Эта женщина даже не рассматривает меня как возможную угрозу. Она само спокойствие и уверенность.

Как только она поворачивается спиной, Уильям смотрит на меня. Надменность исчезает. Вместо нее — то самое пылающее выражение, что я видела до того, как наш разговор стал серьезным. Он опирается одной рукой на стол, наклоняется ближе, и наши взгляды встречаются на одном уровне.

— Дай мне причину не идти, — шепчет он. У меня перехватывает дыхание. — Одну причину, Эдвина. Всего одну.

В его глазах — мольба. И вызов.

Я открываю рот, но слова не находятся. В груди поднимается злость. Я тоже склоняюсь ближе, с хмурым выражением лица:

— Нет, Уильям. Это ты дай мне причину.

Его глаза расширяются от удивления.

Но он не может все повесить на меня. Не может толкать меня к тому, чтобы я рискнула сердцем, когда сам не дал ни одного повода. Насколько я знаю, все между нами — просто влечение. Соблазн. Игра. Ничего настоящего. По крайней мере, для него.

А для меня…

Я боюсь узнать, что это значит для меня.

Боюсь того головокружительного чувства и всего, что может за ним скрываться.

— Ладно, — произносит он, медленно выпрямляясь. И с каждым сантиметром, что отдаляет его от меня, сердце мое опускается все ниже. — Иди избавься от этой книги.

Он разворачивается и, не сказав больше ни слова, выходит из бального зала и направляется в вестибюль.

Почему он не дал мне причину? Хоть одну, чертову причину? Почему он снова и снова раздувает мои надежды и желания, только чтобы оставить меня висящей над обрывом?

А еще лучше… почему я не дала ему причину?

Тошнота и стыд бурлят в животе, пока я иду из бального зала в номер. Даже не знаю, радоваться мне или ужасаться, что я не застала Уильяма и Обри в лобби. Если их там нет, значит, мне не придется видеть, как они флиртуют или прикасаются друг к другу. Но их отсутствие означает, что они, вероятно, уже в чьем-то номере.

Почему мне так больно? Я же знала, что это случится. Это цена, которую я заплатила за отказ прекратить наше пари. Цена — это он. И вроде бы оно того стоило ради контракта, который я могу выиграть четкими, измеримыми действиями. Может, где-то глубоко внутри я думала, что Уильям больше не заработает ни одного балла, несмотря на свои провокации. Что он не сможет быть ни с кем, кроме меня. Что у меня останется лидерство, и я выиграю без того, чтобы у кого-то из нас появился новый любовник.

Какая же я самоуверенная.

И как я до сих пор могу сомневаться в своем решении, если знаю, что оно было верным? Если знаю, что не имею права ставить романтику выше карьеры?

Ты ошибаешься, — поддевает тихий голосок внутри, пока я поднимаюсь по последнему лестничному пролету. Смотреть даже в сторону лифта сейчас не могу.

Я не могу ошибаться, — отвечаю я. — Но даже если да, в чем смысл, если это чувство не обоюдное? Если Уильям не может дать мне ни одной причины?

Это немного приободряет меня, как раз к тому моменту, когда я поднимаюсь на наш этаж. У нас с остальными — целый сьют, даже больше, чем квартира Зейна, и такой же красивый, как и остальная часть отеля. У каждого своя спальня, общая гостиная, игровая и огромная ванная. Я замираю у двери в общую зону и делаю глубокий вдох на случай, если Уильям и Обри окажутся там. Но когда я открываю дверь, внутри никого. Тишина. Все двери вокруг закрыты, и я даже не пытаюсь разглядеть, просачивается ли из-под какой-нибудь свет. Это не мое дело. Это не может быть моим делом.

Я быстро прохожу в свою комнату и хлопаю не нарочно дверью. Сразу подхожу к саквояжу, опускаюсь на край кровати с балдахином и откидываю в сторону занавес из цветущей вишни. Когда я только приехала, комната казалась очаровательной, а теперь все раздражает. Особенно красивое. Особенно прекрасное. Такое, как Обри. Или Уильям. Очень не такое, как я и мое мерзкое, колючее сердце.

Ты красивая.

Твои слова красивые.

Я стискиваю зубы от эха его голоса и лихорадочно роюсь в сумке. Зачем он это сказал? Зачем показал мне ту сторону себя, от которой мое сердце замирает, сбивается с ритма и трепещет?

Я нахожу то, что искала, на самом дне. Зеленая книга с золотым тиснением. Нежность борется с болью и злостью, пока я смотрю на нее. Я выбираю злость. Остальное — прочь. Уильям сказал избавиться от этой книги, значит, так и сделаю. Отнесу ее в бальный зал прямо сейчас, пусть выставляют на завтрашний аукцион.

Сжимая книгу в руке, я решительно подхожу к двери.

Но как только касаюсь ручки, замираю. Рука отказывается поворачиваться.

С глухим стоном я приваливаюсь к двери и опускаю взгляд на книгу. Нежность возвращается — и вместе с ней острая боль в груди.

Как бы он меня ни бесил, когда только начал донимать с этой проклятой книгой… все изменилось на Зимнем балу. Очень многое изменилось. Он поцеловал меня во время чтения «Гувернантки и развратника» в книжном клубе. Я впервые воспользовалась карт-бланшем. А эта книга…

Она превратилась в сокровище. В сборник оскорблений, дурацких шуток и неприличных рисунков. Я криво улыбаюсь, открывая титульную страницу. Сплошной беспорядок — почерк его и мой, вперемешку.

«Эд»

«Мне нравятся похабщина и чепуха».

«А мне не нравишься ты. И твоя книга. Перестань пытаться ее мне всучить».

«Чтобы использовать меня, Вини, необязательно испытывать ко мне симпатию».

Там есть, конечно, и тот самый нарисованный член, к которому я приписала имя Уильяма, и целый список номеров страниц, которые мы друг другу оставляли, чтобы указывать на переделанные стихи. Я улыбаюсь, перебирая их один за другим, но, когда собираюсь перевернуть на одну из указанных страниц, взгляд цепляется за пометку, которую я не узнаю. Это почерк Уильяма, но номер страницы аккуратно выведен в самом верху — слишком четко, не в духе нашего хаоса. Он что, втихаря оставил еще одну запись? И почему чернила выглядят такими свежими?

Я переворачиваю на указанную страницу.

Наверху, прямо над одним из его стихов, написано два слова:

Уильям целует меня жадно, требовательно, и я отвечаю с той же силой. Его язык скользит в мой рот, я запрокидываю голову, наслаждаясь его вкусом, в дыхании — горечь и сладость крепкого напитка. Его ладонь скользит к моей шее, пальцы вплетаются в волосы у затылка, освобождая пряди из прически. Я обвиваю руками его шею, прижимаясь так близко, будто мы можем слиться в одно целое. Теперь, когда он в моих руках — мой, и ничей больше, — я не хочу отпускать его даже на вдох.

Он делает шаг ближе, заставляя меня отступать. Не прерывая поцелуя, позволяю ему вести себя, шаг за шагом, пока не упираюсь спиной в край бильярдного стола. Лишь тогда он отрывается от моих губ, поднимает меня и усаживает на край. Движения его становятся неожиданно бережными, и он снимает с меня очки.

— Все в порядке? — шепчет он.

Мир перед глазами плывет, но я не возражаю, если это значит убрать еще одну грань между нами.

— Да.

Он откладывает очки и припадает губами к моей шее. Мои ресницы дрожат, опускаясь, пока он целует по линии высокого кружева блузки, затем по краю челюсти, к изгибу, где она встречается с ухом. А потом его губы снова находят мои, и я уже раскрыта для скользящего движения языка и обмена дыханием. Он поднимает край моей блузки, вытаскивая ее из-под пояса юбки, и ладонями проходит по передней части корсета, огибая округлость груди.

Я никогда не испытывала к корсетам никаких особых чувств, но сейчас ненавижу их. Ненавижу плотную ткань за то, что она мешает чувствовать его еще сильнее. Его пальцы добираются до верхнего края, скользят по кружевной отделке, и там, где кожа наконец встречает его прикосновение, она покрывается мурашками. Я выгибаюсь навстречу, давая понять, чего хочу.

Он улыбается в мои губы:

— Стала жадной, Вини?

— Да. Хочу, чтобы ты прикасался ко мне. Везде.

— О, я сделаю больше, чем просто прикоснусь.

Его рука уходит за спину, к шнуровке корсета, и начинает развязывать ее. Я спешно расстегиваю пуговицы на блузке, неловко, боясь, что сейчас попросту оторву их. Когда блузка распахивается, Уильям уже развязал корсет. Я стягиваю с себя верх и даю ему соскользнуть на стол. Его пальцы возвращаются вперед, к крючкам на корсете, и один за другим он расстегивает их, пока ткань не раскрывается. Ладонь скользит под жесткий, вышитый золотом атлас и обхватывает грудь, большой палец кругами ласкает сосок, заставляя его напрячься и затвердеть. Я опираюсь руками о стол и откидываюсь назад, пока вторая грудь приподнимается над краем корсета — и он берет сосок в рот. Его язык обводит чувствительный бутон, и я запрокидываю голову, не сдерживая стон. Хочу, чтобы он поднял мою юбку и подошел ближе, чтобы я могла обвить его ногами и хоть как-то унять жар, разгорающийся внутри.

Его зубы чуть задевают сосок, и губы начинают новый путь — по ключице, вверх по шее, пока мы снова не встречаемся в поцелуе. Мои руки оставляют стол и находят застежку на юбке.

Уильям отступает, его глаза подернуты туманом желания. Я жду, что он закончит расстегивать корсет, чтобы увидеть меня обнаженной, но он делает еще шаг назад.

— Ляг, дорогая.

Я делаю, как мне велено, упираясь на предплечья. Когда мне кажется, что он потянет юбку вниз, он поднимает ее за подол, обнажая мои икры. Его ловкие пальцы находят шнуровку ботинок, и, глядя прямо мне в глаза, он снимает их. Потом чулки. Наконец, его прикосновения скользят вверх по голой ноге к колену, к внутренней стороне бедра. Он все еще держит мой взгляд, когда достигает края шелковых панталон. Проводит пальцами по ткани, скрывающей уже влажное от желания лоно. Его улыбка становится хищной, когда он видит, как мои губы приоткрываются. От следующего движения мои предплечья сдают, и я ложусь полностью на стол. Но между нами все еще есть преграда. Я хочу, чтобы его кожа коснулась моей.

— Больше, — умоляю без дыхания в голосе.

Он поддается моей просьбе, стягивая тонкий шелк с моих бедер, с ног, и бросает белье на пол. Потом задирает мою юбку выше и проводит пальцем прямо по моему лону, раздвигая складки. Мои ресницы дрожат, глаза смыкаются, и с губ срывается тихий стон.

— Ты жаждешь моих прикосновений, не так ли? — шепчет Уильям. Свободной рукой он придерживает мое колено, мягко разводя ноги шире. — Как долго ты этого жаждала?

— Какое-то время.

Его большой палец скользит вверх по моим складкам, затем начинает мучительно медленно водить по клитору кругами. Волна удовольствия пронзает меня, и я двигаю бедрами, вымаливая более глубокого прикосновения. Он замирает. Его голос становится ниже, насмешливее:

— «Какое-то время» — это сколько?

Он нарочно мучает меня, когда все, чего я хочу, — это больше его. Всего его. Я хочу, чтобы он оказался сверху. Внутри. А он все еще стоит между моих ног у края стола, полностью одетый, в то время как я наполовину в одежде, и только самые уязвимые места — грудь и лоно — обнажены. Его ладонь по-прежнему не двигается, даже когда я трусь о его пальцы. Я открываю глаза, чтобы бросить на него сердитый взгляд, и вижу улыбку на его лице.

— Уильям, пожалуйста, — выдавливаю я сквозь зубы.

— Ну, раз ты так вежливо попросила… — он делает шаг ближе, наклоняется надо мной и опускает голову между моих ног.

Я ахаю, когда он проводит языком по моим складкам в медленном, тягучем движении. Каждая нервная клеточка в центре тела загорается, и он только раздувает этот огонь каждым прикосновением губ, каждым движением языка. Его пальцы работают вместе с ним — раздвигают меня, наполняют, выманивая стоны и всхлипы, о существовании которых я и не подозревала. Разряд нарастает все сильнее, я зарываюсь пальцами в его волосы, двигаю бедрами навстречу его рту. Бедра дрожат в предвкушении оргазма…

И он отстраняется. Медленно, нарочно вытаскивая из меня пальцы, поднимаясь вверх.

— Что ты делаешь? — мой голос срывается на жалобный всхлип, дыхание рваное. Все мое тело вибрирует на грани освобождения, которое было так близко.

Он отходит назад, и я поднимаюсь на предплечья, чтобы не спускать с него глаз. Уголок его влажных губ чуть поднимается, пока он расстегивает уже ослабленный шейный платок, потом верхние пуговицы жилета и рубашки.

— Кажется, я обещал тебе мучения.

Я моргаю сквозь туман возбуждения, пока в голове не отзываются его слова, которые он прошептал в коридоре у моей комнаты в общежитии:

Буду дразнить. Мучить. Пока ты не начнешь молить, скулить, хныкать, как твои героини на страницах.

— Разве ты еще не заставил меня всхлипывать и стонать достаточно? — поднимаю бровь.

Он сбрасывает жилет, затем рубашку. Мой взгляд прикован к его телу — рельефным мышцам, играющим под кожей, когда он бросает одежду на пол.

— О, дорогая, мы только начинаем.

Он возвращается ко мне, становится между моими ногами и поднимает меня, прижимая к своей груди, полностью заключая в объятия. Я обвиваю его шею руками, он улыбается, затем целует меня медленно, глубоко. Вкус себя на его языке вызывает во мне странный трепет.

Двигаясь, он несет меня через комнату, и моя спина погружается во что-то мягкое. Когда он чуть отстраняется, я понимаю, что мы на диване. Его пальцы находят нижние застежки моего корсета, наконец освобождая меня от него. Я уже стягиваю юбку с бедер, когда он помогает снять ее полностью.

Он откидывается на диване рядом, взгляд скользит по мне. Его ладонь медленно проходит от шеи, по груди, по животу, минуя центр, вниз по бедрам. Когда его глаза снова встречаются с моими, я переплетаю пальцы у него за шеей и притягиваю к себе. Теперь его поцелуи мягкие, легкие, и я сама позволяю себе изучать его тело — скольжу ладонями по груди, спине, спускаюсь к его все еще одетым бедрам, пока не обхватываю ладонью выпуклость на брюках. Его напряжение чувствуется сквозь ткань.

— Ты жаждешь моих прикосновений, не так ли? — повторяю я его же слова.

Он двигается в такт моей руке, и в его горле рождается сдавленный стон.

— Как долго, Уильям? Как долго ты жаждешь меня?

— Такое чувство, что чертову вечность, — выдыхает он мне в губы и, наконец, расстегивает брюки, позволяя мне стянуть их с бедер.

Поцелуй углубляется, но, когда я пытаюсь обвить его талию ногами и прижать к себе сильнее, он почти не поддается.

— Еще, — умоляю я, сжимая его твердую длину в ладони и наслаждаясь резким вдохом удовольствия, сорвавшимся с его губ. — Я хочу тебя. Хочу так сильно, что больше не могу это терпеть.

Его губы находят мое ухо.

— Тогда скажи это снова, Эдвина. Скажи, что не хочешь, чтобы кто-то, кроме тебя, прикасался ко мне.

Я отстраняюсь и смотрю ему в глаза:

— Я хочу, чтобы ты был весь только мой.

— Насколько весь?

Дыхание становится прерывистым, острым. Потом я мягко упираюсь ладонью ему в грудь. Он подчиняется моему безмолвному жесту, откидывается назад, и я не позволяю нам отдалиться больше, чем на пару сантиметров, пока усаживаю его на диван и седлаю его. Эрекция упирается в мое бедро, почти там, где я хочу, но все же недостаточно близко. Я приподнимаюсь и целую его, беря инициативу.

— Эти губы — мои. Это… — я провожу ладонью вниз по его длине и направляю его к себе. Он прикусывает губу, когда кончик его члена входит в мою скользкую теплоту. Затем, двигаясь медленно, я опускаюсь на него, принимая его полностью. Поднимаясь снова, выдыхаю следующее слово со стоном: — Мое.

Он притягивает меня к себе, зарываясь лицом в мою шею, пока я задаю ритм, двигаясь на нем и вращая бедрами, чтобы коснуться всех точек, которые мне так нравятся. То, как он заполняет меня, как растягивает, будто он создан для меня. Удовольствие сплетается в каждом нерве, нарастает, пока он не берет мою грудь и не касается языком соска. Оргазм снова близко, но теперь я сама задерживаю его, замедляясь в самый разгар. Наши тела покрыты потом, и хватка Уильяма на моих бедрах становится крепче. По резкости его толчков я понимаю, что он тоже близко.

Я откидываюсь, ловлю его взгляд и впиваюсь в выражение жгучей нужды на его лице.

— А как насчет меня, Уильям? Ты хочешь, чтобы я была вся твоя? Хочешь лишить меня возможности прикасаться к другому мужчине? Целовать его? Седлать его вот так? Взять все то удовольствие, которому ты меня учишь, и отдать его кому-то еще?

Его взгляд темнеет, и пальцы впиваются в мою талию, удерживая меня на месте.

— Даже не произноси эти блядские слова. Я хочу тебя и только тебя. Хочу, чтобы мой запах впитался в каждый дюйм твоей кожи. В твои волосы. Хочу, чтобы ты была так пропитана мной, что любой фейри за километры почувствует, что ты моя.

Эта властная фраза пробегает по мне вспышкой возбуждения. Я слегка качаю бедрами — единственное движение, которое он позволяет. Этого хватает, чтобы его ресницы дрогнули.

— Запах, может, и отпугнет фейри, но что насчет людей? — дразню я. — Как ты оставишь меня себе, если у людей такие слабые чувства?

Он убирает одну руку с моей талии, обхватывает мою шею сзади и приближает свои губы к моим, но не целует:

— Я разрушу тебя для всех, кто будет после меня, — шепчет он в мои губы. — Трахну так глубоко, насыщу так полно, что ты никогда не сможешь коснуться другого, не вспомнив обо мне. Достигну того места, куда больше никто никогда не доберется.

Его вторая ладонь ложится мне на верх груди, к сердцу.

— Ты этого хочешь? Хочешь, чтобы я разрушил тебя?

Я провожу языком по его нижней губе:

— Да.

Он крепко целует меня, затем выходит из меня. Я успеваю лишь заметить его длину, блестящую от нашего общего желания, прежде чем он разворачивает меня лицом к спинке дивана. Я упираюсь руками в резное дерево над цветочной подушкой. Он обнимает меня сзади, прижимается губами к уху, и кончик его члена находит мой вход.

— Скажи это.

Я сглатываю, поворачивая голову через плечо, чтобы встретиться с его жадным взглядом. Потом прогибаюсь, поднимаю бедра, разводя ноги шире:

— Разрушь меня.

За один мощный толчок он входит до упора. Я ахаю, вцепляясь в спинку дивана, пока он заполняет меня еще глубже, чем прежде. Глубже, чем я могла представить.

Потом он медленно выходит. И замирает. Я знаю, чего он ждет.

— Разрушь меня, Уилл.

Он врывается в меня снова.

— Разрушь меня.

Его темп ускоряется, и я встречаю его толчки своими, с силой подаваясь назад на каждый его рывок.

— Разрушь меня. Разрушь меня. — Его пальцы скользят по моему животу вниз и начинают водить по чувствительному клиторy, и мой повторяющийся шепот переходит в стон, а потом в протяжный стон, оставляя моему разуму продолжать мантру.

Разрушь меня.

Разрушь меня.

Другая его рука находит мою грудь, но по тому, как бешено бьется сердце в его ладони, кажется, будто он держит самую ценную сокровищницу за моими ребрами.

Полюби меня.

Полюби меня.

Внутри снова нарастает волна, и в этот раз мы оба не делаем ничего, чтобы задержать ее. Я вцепляюсь в спинку дивана сильнее, стоны становятся громче, отчаяннее, а его низкие, хриплые звуки откликаются во мне, усиливая наслаждение. И наконец тугая пружина желания распускается в самом центре, разливаясь по его пальцам и члену. Я вскрикиваю в оргазме, а его движения становятся еще быстрее, сильнее, пока собственная разрядка не накрывает его и не изливается в меня.

Мы вместе скользим вниз по волне, пока не становимся выжатыми до капли. Пока он не выходит из меня сзади и не поворачивает меня к себе, прижимая мою голову к своей груди, пока мы обессиленно не растягиваемся на диване.

В объятиях Эдвины есть что-то совершенное. Наши тела, скользкие от пота, переплетены, пока мы переводим дыхание на диване. Эдвина с закрытыми глазами, щекой прижата к моей груди. Наверное, она слышит целый буйный оркестр, если судить по тому, как яростно бьется мое сердце у нее под ухом. Не думаю, что оно когда-либо колотилось так быстро. И, пожалуй, я никогда не чувствовал себя таким измотанным и удовлетворенным.

У меня было больше любовниц, чем я способен вспомнить, но с Эдвиной…

Блядь, это другое. Одной лишь мысли о том, как она шептала «мое» и скользила вниз по всей длине моего члена, достаточно, чтобы я был готов ко второму раунду, но я сдерживаю этот порыв. Она сейчас так спокойна: с легкой улыбкой на губах и растрепанными прядями, спадающими на плечи.

Я наклоняюсь и целую ее в лоб. Она издает невнятный звук, и я улыбаюсь, глядя на нее. Я еще никогда так не желал кого-то. Никогда влечение не захватывало столько моего сердца. Единственное, о чем жалею, мы так и не поговорили так, как я хотел, прежде чем желания взяли верх. Мы ничего не решили. Не определили, что именно у нас сейчас и как нам быть с соперничеством за контракт. Но… нужно ли нам вообще планировать? Разве того, что мы чувствуем одно и то же, недостаточно? Разве это не значит, что мы сможем вместе справиться с тем, что будет дальше?

Тот факт, что Эдвина не воспользовалась своим карт-бланшем, чтобы осуществить то, что мы сделали сегодня, вселяет в меня надежду. Это значит, что для нее это было так же реально, как и для меня. Никакая не игра.

Когда наше дыхание выравнивается, Эдвина поднимает щеку с моей груди и опирается подбородком на нее. Я не убираю руку, продолжая кончиками пальцев водить по ее спине. Она изучает мое лицо, обводя контур челюсти, потом — заостренного уха. Большим пальцем проводит по золотой серьге в мочке, и в голову мгновенно приходит видение, как я делал то же самое с ее клитором.

От одной этой мысли член дергается, но, когда она тихо выдыхает с какой-то грустью, я отбрасываю подобные образы.

Она дарит мне печальную улыбку, переплетает пальцы на моей груди и кладет на них подбородок.

— Что нам делать, Уильям?

Не только я понял, что проблемы еще не решены. Я провожу рукой по ее позвоночнику, удерживая желание сжать ее упругие бедра.

— По поводу контракта?

— Наши чувства ничего не меняют, — отвечает она. — Мы оба его хотим.

Она права. И все, что между нами сейчас рождается, еще слишком ново, чтобы связывать с ним обещания. Хотя часть меня готова выпалить, что если я выиграю, то позабочусь о ней. Что мы поженимся, если придется, ведь это один из способов получить гражданство на острове. Но я бы не хотел для нас союза, построенного на необходимости. Да и Эдвина тоже. Она и так не в восторге от традиционного брака, а ее гордость слишком яркая, смелая и прекрасная, чтобы ее гасить. А ведь именно это случится, если ей придется зависеть от любовника. Она не сможет расцвести, пока не заработает желаемое сама.

Но я не могу просто так отдать ей победу. Этот контракт нужен мне не меньше, чем Эдвине. Он нужен и Кэсси.

Остается лишь решение, которое я уже предлагал.

Я смещаюсь набок, прижимая ее голову к изгибу своей руки, пока мы не оказываемся лицом к лицу.

— Давай расторгнем пари.

Ее глаза печально опускаются, и она прикусывает нижнюю губу. Я даже не пытаюсь почувствовать раздражение из-за ее колебаний: понимаю, почему ей так важно держаться за это преимущество. Она все еще ведет с разницей в одно очко и теперь знает, что я не могу играть в эту игру. Сегодня я это доказал — и ей, и себе.

После нашего разговора на крыше я думал, что смирился и готов сделать то, что нужно, но ошибся. От одной мысли, чтобы выпить с Обри, а уж тем более поцеловать ее, меня передергивает. Последнее, чего я хочу, — это давать кому-то надежду, когда мое сердце полностью принадлежит Эдвине.

Она опускает взгляд.

— Это ведь правильное решение, да?

— Да, — шепчу я, проводя кончиками пальцев по ее щеке. Она все так же не поднимает на меня глаз. — Если тебе нужно больше времени, мы можем не делать этого сейчас.

Она утыкается лицом в мою грудь.

— Ты думаешь, я ужасный человек? Потому что не готова отказаться от своего преимущества?

— Конечно нет.

— Просто… я хочу этого так сильно. Это одно очко, на которое я опережаю тебя, гарантирует мне победу, если мы не будем дальше продвигаться в нашем пари. Я получу контракт и смогу жить здесь. А это… это еще и единственный способ быть с тобой.

Сердце сжимается. Ненавижу, что она права. Что будет с нами, если выиграю я? Ей придется вернуться в Бреттон, и тогда что? Мы будем тянуть отношения на расстоянии, пока она подает заявку на гражданство и надеется, что ее одобрят? Или я, наконец, завоюю ее сердце настолько, что она согласится на брак и получит гражданство таким образом? А что с ее финансовым положением в это время? С карьерой?

Черт побери, это те вопросы, над которыми ломают голову пары, прожившие вместе годы. А наши признания пока что слишком хрупки — семена без корней. Мы еще не готовы принимать такие тяжелые решения.

Ее голос дрожит, когда она вновь заговаривает:

— А если выиграю я? Что, если ты возненавидишь меня…

— Эдвина. — Я чуть отстраняюсь и осторожно поднимаю ее подбородок пальцем, чтобы она посмотрела на меня. — Обещаю всем сердцем, что не буду держать на тебя зла, если победишь ты. Мои чувства к тебе не изменятся.

Вот обещание, которое она сможет принять без сомнений.

Она смотрит мне в глаза долгие удары сердца, потом наконец кивает. Я отпускаю ее подбородок, и она снова прячется у меня на груди. Мы молчим какое-то время, но тишина становится тяжелой. Ее дыхание вдруг слишком тихое, объятия слишком напряженные.

— Расскажешь мне про Джун?

Ее вопрос прорезает сердце, выкачивая из него все тепло, в котором я только что утопал. Это последнее, к чему я был готов. Правда, которую я скрывал. Намекал, но ни разу не говорил прямо.

До этого момента казалось, что еще слишком рано. Этот секрет нельзя было доверить тому, кто всего лишь мой соперник, как бы мне ни хотелось, чтобы она была для меня большим. Если бы она не стала для меня большим, то и знать ей об этом было незачем.

А теперь…

Черт. Теперь, кажется, уже слишком поздно.

Сердце забивает тревожный ритм.

Эдвина снова поднимает голову, нахмурив брови.

— Ты же рассказывал другим. Ты говорил Джолин. Почему не расскажешь мне?

Я сглатываю сухость в горле.

— Эта история не для тебя.

— Почему? — она выскальзывает из моих рук, садится. — Почему они заслужили знать, а я нет?

— Дело не в том, кто заслужил, а кто нет. Просто… я боюсь. Что все изменится. Что ты будешь смотреть на меня иначе, когда узнаешь.

Она качает головой:

— Я не буду ревновать, если ты об этом. Я просто хочу знать последний кусочек, который ты от меня прятал. Хочу понять, почему ты его прячешь.

Я поднимаюсь, сажусь рядом, потирая челюсть. Теперь уже я избегаю ее взгляда.

— Кто такая Джун, Уильям?

Пульс стучит в висках, и я жалею, что моя одежда лежит так далеко. Я бы отдал что угодно, чтобы прикрыться, спрятать ту уязвимость, что чувствую сейчас.

Она наклоняет голову, ловит мой взгляд:

— Кто эта великая любовь твоей жизни, о которой ты пишешь все свои стихи?

Я тяжело выдыхаю и все же встречаюсь с ней глазами.

— Я не пишу стихи о великой любви.

Она хмурится.

— Тогда кто…

— Я не… пишу стихи.

Ее хмурый взгляд становится еще глубже.

— Я не пишу.

Я вижу тот момент, когда до нее доходит, и краска отхлынула от ее лица.

— Я играю.

Эдвина застывает, даже дыхание не заставляет ее шевелиться. А мое сердце бьется так яростно, что меня трясет с головы до ног. Я настолько сосредоточен на каждом ее движении, так боюсь ее реакции, что не пропускаю, как сужаются ее глаза и напрягается челюсть.

— Не ты написал эту книгу стихов.

Я медленно качаю головой.

— Кэсси написала.

— Твоя сестра написала ее. А ты… присвоил себе?

— Это не так, — тороплюсь сказать я. — Кэсси отправила свою книгу стихов под моим именем, не сказав мне. Когда ей предложили контракт с таким авансом, что можно было закрыть почти все наши долги, она умоляла меня принять его и опубликовать книгу под именем Уильяма Хейвуда.

Она прищуривается.

— Ты говоришь это так, словно это не твое настоящее имя. — Пауза. — Это так?

— Не у всех фейри есть фамилии, и у меня ее нет. Хейвуд — фамилия Кэсси. И Лидии тоже. Я просто… Уилл.

— Тогда кто такая, черт возьми, Джун? Что это за история, которую ты рассказывал Джолин?

— Это всего лишь история. Часть образа, который я придумал, чтобы поддержать книгу стихов. Уильям Поэт — это роль, которую я играю, и у него есть своя биография. Признаю, я использовал ее себе на пользу, в основном, чтобы держать в стороне чересчур заинтересованных поклонниц. Вот почему я никогда не рассказывал тебе эту выдумку. Потому что не хотел держать тебя на расстоянии.

Эдвина какое-то время просто смотрит на меня. Чем дольше длится этот взгляд, тем очевиднее становится ее злость. Она встает с дивана и собирает разбросанную одежду по пути к бильярдному столу. Там надевает очки, затем юбку и блузку, даже не думая о нижнем белье. Я иду за ней, натягивая брюки, пока сокращаю расстояние между нами.

— Ты мне солгал, — произносит она, застегивая пуговицы на блузке дрожащими пальцами.

Я останавливаюсь перед ней, обхватывая ее плечи руками.

— Это не так.

Она оставляет блузку наполовину расстегнутой и сверлит меня взглядом, сжимая пальцы в кулаки.

— Ты солгал мне. Ты лжешь своим поклонникам. О чем еще ты мне солгал? Все, что ты говорил, было игрой? То, что… то, что мы только что сделали, — тоже часть какой-то игры?

Я сжимаю челюсть.

— Это уж слишком — думать, что я лгал тебе и в чем-то еще. Я почти никогда не играл, когда мы были наедине.

— «Почти»?

— Я могу лгать только тогда, когда полностью погружен в роль, Эдвина. И сейчас я не играю. Вот почему я говорю «почти». Потому что да, я играл рядом с тобой в начале, когда мы только познакомились. Но чем лучше я узнавал тебя, чем сильнее начинал дорожить тобой, тем меньше оставалось фальши.

— И как мне в это поверить? Ты мог рассказать правду в любой момент, но не сделал этого.

— А ты бы меня не осудила? Как осуждаешь сейчас, даже не зная всех обстоятельств?

Она вырывается из моих рук.

— Не смей перекладывать вину на меня. Конечно, я осуждаю! Мы соревнуемся за контракт, которого ты не заслуживаешь. Книга стихов не твоя. Ты заставил меня чувствовать жалость к себе, рассказывая, что действуешь ради сестры. Что оплачиваешь ей учебу. Исполняешь ее мечты.

— Так и есть.

— Нет. Если бы ты действительно делал это ради нее, то поддержал бы ее работу.

Я вскидываю руки.

— А что я сейчас делаю? Нам были нужны деньги, и она попросила меня пойти на это. Никто не хотел публиковать эротические стихи девятнадцатилетней девушки. Пока их не связали с моим именем и моей актерской репутацией. Она была на седьмом небе, когда получила предложение.

— Это не поддержка. Это подыгрывание идее, что молодая женщина не может добиться успеха сама.

Ее слова бьют как пощечина. Кэсси всегда радовалась нашей договоренности, но вдруг… Эдвина права? Я был неправ, что согласился?

Я отбрасываю эти сомнения.

— Она не хочет славы. Она просто хочет, чтобы ее работу ценили при жизни, даже если имя не ее.

— Любой хочет, чтобы его работу ценили, Уильям. И каждый за это борется. Никто не получает билет в легкую жизнь.

Кипящая ярость обжигает мне кровь. Легкая жизнь. Вот так она думает о нас?

— Не у всех есть роскошь гордости голодающего художника, — выдавливаю я сквозь зубы. — Не у всех есть твои идеалы. Идеалы не накормят семью. Идеалы не спасут мою сестру, не продлят ей жизнь, чтобы она успела насладиться плодами своего труда после того, как потратит последние годы на борьбу за признание. Не каждый хочет такой чертовой жизни!

Ее щеки вспыхивают.

— Это так ты меня видишь? Просто комок упрямой гордости, живущий одними идеалами?

Я закрываю глаза, провожу рукой по лицу, пытаясь хоть как-то остудить злость. Я не хочу на нее кричать. Я хочу прижать ее к груди и вернуть нас в то прекрасное место, где мы были, когда она ворвалась в эту комнату. Но, открыв глаза, вижу, что ее уже нет передо мной. Она стоит у двери и дергает ручки, все еще оплетенные моими лианами.

Я быстро подхожу.

— Куда ты собралась? Ты так просто со мной закончишь? Даже не попытаешься разобраться?

Она не отрывает взгляда от двери.

— Не знаю. Просто… я знала, что это произойдет. — Последние слова она бормочет почти неслышно.

— Ты знала, что именно произойдет? Что мы поругаемся? Что ты найдешь причину оттолкнуть меня? Так вот зачем ты спросила про Джун до того, как согласиться расторгнуть наше пари? Ты просто искала повод, чтобы сохранить свое преимущество?

Она резко разворачивается ко мне.

— Дело не только в пари. Но, может, ты прав. Может, я ждала этого, потому что мой прошлый опыт меня этому научил. Мужчины лгут. Они представляют себя одними, а оказываются совсем другими, далекими от своих красивых обещаний…

— Не смей сравнивать меня с Деннисом Фиверфортом, — понижаю голос. — Это не имеет никакого отношения ни к нему, ни к твоему прошлому. Это происходит сейчас, и ты просто сбегаешь.

Она срывается на стон и снова дергает ручки.

— Я не сбегаю. Просто отпусти меня. Убери эти лианы, чтобы я могла уйти и… подышать минутку.

Паника в ее голосе разрывает мне грудь. Я ненавижу мысль, что она уйдет в таком состоянии, пусть даже всего лишь в свою комнату. Каждая клетка во мне рвется к ней — держать ее, кричать, говорить, спорить, пока мы не найдем решение, хотя бы временное перемирие. Хоть обещание попытаться понять друг друга. Но она — не я. Может, она иначе переживает боль. Может, ей нужно быть одной.

Я не могу заставить ее быть кем-то другим.

Потому что я люблю ее.

Люблю, даже если сейчас она меня ненавидит.

Медленно опускаю пальцы на ручку. Сердце сжимается, когда она отшатывается, но я все же выпускаю магию, и лианы исчезают.

— Я не стану тебя удерживать, — шепчу, — но, пожалуйста, вернись ко мне, если в твоем сердце найдется желание все это уладить. Я знаю, что тебе больно, и понимаю почему. Я знаю, что эта ссора чертовски ужасна, но, прошу, Эдвина. Не позволяй этому разрушить то, что мы начали.

Ее горло дергается, и она коротко, резко кивает.

Последние лианы падают на пол, и она наконец поворачивает ручку. И, хлопнув дверью, уходит, оставляя меня в холоде, какого я не знал прежде.

К утру я уже тысячу раз успела сменить ярость на чувство вины и обратно. Я злюсь, что Уильям скрывал от меня свою тайну. Злюсь за его поклонников, которых он обманывал. За его сестру, которую затолкали в тень, потому что ее талант начали замечать только тогда, когда его представил мужчина. Я сама через это проходила и не могу перестать злиться.

Но с другой стороны… он ведь был прав насчет меня. Не у всех есть привилегия цепляться за идеалы так же упорно, как я. Богатые родители и братья всегда были моей подушкой безопасности. Я могла стремиться к карьере, рисковать и все равно знала, что могу вернуться домой. Да, ценой своей независимости, но я бы не осталась голодной.

А Уильям и Кэсси оказались на грани долговой ямы, с которой я никогда не сталкивалась. Контракт стал спасением. Он уберег Кэсси от работного дома. И теперь, когда я познакомилась с ней, я не могу не согласиться: Уильям был прав, сделав все, чтобы уберечь ее от такой участи.

Но боль все равно осталась. В сердце — осколок, который шепчет: Я же предупреждала. Твердит, что все, что я берегла между мной и Уильямом, никогда не было настоящим. Всегда было ложью. Всегда — игрой.

Нет, — возражает остальная часть сердца. — Это не правда. Ты знаешь, какой он настоящий. Ты видела обе стороны.

Тогда почему он молчал так долго? Почему дождался, пока я отдалась ему? Пока не начала умолять о правде?

Я выхожу из комнаты почти в полдень и даже тогда не уверена, что готова к встрече с Уильямом. К счастью, в гостиной его нет. Только Дафна, развалившаяся на одном из кухонных шкафов. Она приоткрывает глаза, когда замечает меня, сладко потягивается и зевает.

— Долго же ты спала, — говорит она, спрыгивая на пол. — Наверное, утомилась после всех этих стонаний. А потом еще крики были.

Я заливаюсь краской. Когда я вылетела из комнаты отдыха, в кухне были Монти и Дафна. Монти растянулся на спине на кухонном острове, курил сигариллу, а Дафна потягивала ликер из крошечной деревянной чашки. Никто ничего не сказал, но тишина сказала все за них — наверняка слышали абсолютно все.

Я кривлюсь:

— Здесь… кто-нибудь есть?

— Монти и Уильям пошли помогать с подготовкой к балу.

Меня захлестывает облегчение. До самого мероприятия еще есть время. Может, получится все это время держаться в тени и не пересекаться с Уильямом вовсе. Хотя сердце снова проваливается в пустоту, стоит вспомнить его последние слова:

…пожалуйста, вернись ко мне, если в твоем сердце найдется желание все это уладить.

Я хочу. Правда хочу. По крайней мере… кажется, что хочу.

Но я все еще в запутанных чувствах. Не готова говорить с ним об этом.

— Ты уже выбрала, что выставишь на аукцион? — спрашивает Дафна, вырывая меня из мыслей.

В панике у меня сжимается грудь. Конечно же, я не могу отдать экземпляр книги Уильяма с нашими пометками. Или… книги Кэсси.

— О, э… пожалуй, предложу персонализированный экземпляр «Гувернантки и фейри».

— Не так уж захватывающе, как свидание с Уильямом.

У меня пересыхает во рту. Черт. Его свидание. Я совсем забыла. И теперь от одной этой мысли желудок скручивает узлом. Я не хочу, чтобы он шел на свидание с кем-то другим.

Даже если это не настоящее свидание.

Конечно, это не будет настоящее свидание.

Разве что Уильям передумал насчет меня.

Разве что его сердце уже не со мной — не после того, как он увидел мою некрасивую сторону. Мою ярость и гордость.

Я прикусываю внутреннюю сторону щеки, чтобы отогнать подступающее к горлу сдавленное чувство. И тут приходит спасительная мысль — нужное отвлечение.

— Вспомнила! Я ведь должна тебе кое-что передать.

Я возвращаюсь в комнату и начинаю рыться в юбке, которую носила прошлым вечером. Нелегко заставить себя не думать о том, что произошло в ней — как он задирал подол, мучил меня, доводя почти до вершины… А потом стянул ее и позволил мне оседлать его…

Я сжимаю бедра, и пальцы наконец нащупывают то, что искала: две танцевальных карточки. Одну я прячу в карман дневного платья, с другим возвращаюсь к Дафне.

— Организатор бала просила передать это тебе, — говорю, протягивая карточку. — Фонд получает пожертвование за каждую заполненную строчку.

Дафна вертит ее в лапках, нахмурившись:

— Я никогда не танцевала.

Я пожимаю плечами:

— И не обязана. Я знаю, тебе некомфортно в Благой форме. А бал, скорее всего, в основном для людей и Благих фейри. Но захотела ее дать тебе на всякий случай, вдруг захочешь.

— Хм, — снова пробормотала она, переворачивая карточку в лапах.

В этот момент раздается стук в дверь. Я почти бросаюсь обратно в комнату, опасаясь, что это Уильям. Но это не может быть он — ему не нужно стучать.

И все же я делаю глубокий вдох перед тем, как открыть дверь.

— Мисс Данфорт! — улыбается мне с порога Кэсси.

Черт. Это почти так же плохо, как если бы там стоял он.

Кэсси слегка отпрянула, с подозрением нахмурившись:

— Ты сейчас… из-за меня нахмурилась?

Я заливаюсь краской и отмахиваюсь:

— О, извини, я просто не ожидала тебя увидеть. Если ты к Уильяму, его сейчас нет.

— На самом деле, я к тебе.

Я неловко переступаю с ноги на ногу:

— Уильям тебя послал поговорить со мной?

Она фыркает:

— Скорее наоборот. Он бы меня и на шаг от себя не отпустил. Он не знает, что я здесь. Пойдешь со мной пообедать в городе?

Я почти отказываюсь, но, может, это как раз то, что мне сейчас нужно. Поговорить с Кэсси. Узнать ее ближе. Понять их договор. И свои чувства.

— Сейчас только пальто возьму.

Похоже, я пропущу бал.

Снаружи уже опустилась ночь, а я все еще сижу у окна спальни, где отдыхает Кэсси. Она спит уже несколько часов, и я никак не могу заставить себя уйти. Даже несмотря на то, что она настаивала, будто с ней все в порядке — еще до того, как удалилась в постель.

Теперь я еще больше понимаю, почему Уильям так трепетно оберегает ее. Было страшно видеть, как ее хрупкое тело обмякло и осело. К счастью, я успела подхватить ее и не дать упасть. Она быстро пришла в себя и продиктовала адрес дома, где остановилась. Мы сели в наемную карету, и я передала ее в заботливые руки друзей. Они подтвердили ее слова: с ней и правда случается подобное, и вскоре ей станет лучше.

Я им верю. Но не могу ее оставить. Как? Уильям бы взбесился, узнай, что я ушла, пока она еще не оправилась. Хотя бы наполовину я уверена: он сорвется на меня уже за то, что я согласилась не говорить ему о ее обмороке — пока она сама не расскажет. Я уже почти нарушила это обещание, но понимаю, почему она просила. Кэсси не хочет, чтобы он пропустил бал. Она и в постель-то согласилась лечь только после того, как я пообещала не слать ему весточку.

Но ведь я и не обещала, что сама уйду.

Комната у нее, по крайней мере, уютная. Большая гостевая спальня в старинном особняке на краю города всего в десяти минутах езды от кафе, где мы обедали. Друзья заходили проверить, как она. Оставили поднос с чаем, печеньем и очередной дозой ее лекарств. Они действительно заботятся о ней. Любят не меньше, чем Уильям.

Только не так удушающе.

Когда Кэсси наконец просыпается, я тут же подлетаю к ней.

— Почему ты все еще здесь? — спрашивает она, голос у нее хриплый от сна.

Я помогаю ей приподняться:

— Хотела убедиться, что тебе лучше.

Она тянется мимо меня к пузырьку с лекарством, отмахивается, когда я пытаюсь помочь.

— Не стоило. Я же говорила, что со мной все будет в порядке. Просто головокружение. Это бывает.

— Все равно я хотела дождаться, пока ты проснешься.

Она делает глоток чая, внимательно глядя на меня поверх чашки:

— Ты уверена, что просто не тянешь время? Может, тебе давно пора поговорить кое с кем?

— Нет, — отвечаю я. И это чистая правда. — Я готова поговорить с Уильямом. Но я не смогла бы говорить с ним честно, если бы хранила от него тайну. Я понимаю, почему ты не хочешь его тревожить, но мне было важно самой увидеть, что с тобой все хорошо.

Кэсси качает головой то ли с улыбкой, то ли с раздражением:

— Если бы я знала, что так будет, разрешила бы тебе отправить ему записку. Хоть бал вы бы тогда пропустили вместе. Он, наверное, с ума сходит от волнения за нас.

Внутри у меня все сжимается, и я решаюсь:

— Есть кое-что, что я хотела бы тебе сказать. Хотя, возможно, мне не стоит.

Она ставит чашку, отмеряет ложку следующего лекарства. Сужает глаза, но все же вздыхает:

— Если ты любишь моего брата, считай, ты уже часть семьи. А если ты семья, значит, имеешь право говорить.

Упоминание о любви снова вздымает в животе вихрь — порхающий и нежный, — но я сосредотачиваюсь.

— Пожалуйста, не скрывай от него свои трудности. Позволь ему видеть, как ты с ними справляешься. Покажи, что ты борешься, что рядом есть те, кто тебя поддерживает. Что ты живешь. Не для того, чтобы доказать, что тебе не нужен он, а чтобы знал, что ничего не упускает. Чтобы он не боялся внезапной беды. Пусть чувствует, что он с тобой даже когда вы не рядом.

Кэсси отводит взгляд.

— Это из-за того, что сделала мама?

— Я знаю, что она хотела как лучше, — говорю мягко. — Она хотела, чтобы Уильям наслаждался учебой. Так же, как и ты хочешь, чтобы он жил, не тревожась о тебе каждый день. Но как ему было больно узнать, что он ничего не знал о том, через что она проходила? Думаю, в глубине души он боится, что с тобой происходит то же самое. Ему должны были дать выбор тогда. Так позволь ему сделать выбор сейчас.

Ее лицо становится настороженным.

Я бросаю ей многозначительный взгляд:

— Даже если его забота временами невыносима.

Она усмехается:

— Хорошо. Я поняла, о чем ты. Постараюсь… дать ему выбор.

Во мне разливается облегчение:

— Спасибо.

— Но я тоже вправе выбирать. В том числе — принимать или не принимать чью-то опеку. И сейчас я выбираю: иди на бал. Со мной и правда все хорошо.

— Точно? — я вглядываюсь в ее лицо: в ясные глаза, в румянец, вернувшийся к щекам.

— Иди, — говорит она, отмахиваясь рукой. — Ты же хотела сорвать его свидание?

Я замираю от неожиданности. Я опять забыла про это чертово свидание! Мои тревоги насчет наших отношений и будущего уже не такие острые. Я больше не боюсь, что его «аукционное» свидание обернется чем-то романтическим.

Но все же.

Я бросаю Кэсси лукавую улыбку:

— Еще как хочу сорвать его свидание.

Чувствую себя идиотом. Не только потому, что сижу на буквальном троне под взглядами толпы незнакомцев — хотя это, конечно, добавляет к ощущению, — но и потому, что не могу перестать думать о том, что произошло прошлой ночью. Я натягиваю самодовольную ухмылку Уильяма Поэта, лениво разваливаясь в позолоченном кресле с бархатной обивкой. Но могу думать только об Эдвине. Эдвине, которую я не видел весь день. С той самой минуты, как она ушла из зала отдыха с болью в глазах.

Кэсси я тоже не видел с тех пор, как она приходила ко мне утром. Расспрашивала о чувствах, про ту самую симпатию, о которой ей по телеграмме сообщил Зейн. Я разрушил ее надежды, когда рассказал, как Эдвина отреагировала на мое признание. После этого Кэсси была так подавлена. Возможно, она вообще решила не приходить на бал. Надеюсь, она не винит себя в том, что произошло между нами с Эдвиной.

Это целиком моя вина.

Эдвина была права. Я должен был рассказать ей все раньше. Точнее… может, вообще не стоило соглашаться на эту авантюру с Кэсси. Возможно, я лишаю сестру той силы, которую она обрела бы, если бы продолжила пытаться издать книгу сама. Возможно, я предаю своих читателей, выдавая чужое творчество за свое.

Но деньги.

Наши долги.

Мечта Кэсси.

И неумолимо тикающие часы ее диагноза.

Во имя всего цветущего, я не знаю, что было бы правильным. Знаю только одно: я сделаю все, чтобы вновь заслужить доверие Эдвины.

— Двадцать сапфировых кругов? — выкрикивает аукционист, стоя рядом с моим нелепым троном и подзадоривая участников.

— Двадцать! — раздается голос молодого человека в центре зала.

— Двадцать один! — выкрикивает женщина с первого ряда, не сводя с меня хищного взгляда. Я стараюсь не морщиться, когда она облизывает губы, хотя искренне надеюсь, что никто не поймет это «свидание» неправильно — все будет целомудренно, и только.

— Двадцать два! — вступает еще один.

Ставки растут все быстрее.

Тридцать. Тридцать пять. Потом сразу сорок. Затем пятьдесят, трое соперников сражаются за первое место.

— Пятьдесят два, — говорит дама спереди, продолжая обмахиваться карточкой для танцев и демонстративно пялиться на меня.

— Пятьдесят три! — парирует ее соперница.

— Пятьдесят...

— Двести!

Голос звучит с самого конца зала, и мое сердце замирает, когда я вижу рыжую макушку, возвышающуюся над остальными.

Эдвина.

Она здесь.

Наши взгляды встречаются, и я встаю с места.

Я не вижу ее полностью, но, судя по тому, как она возвышается над всеми, раскинув руки в стороны, она, должно быть, стоит на стуле. Точно так же, как в день нашей первой встречи — когда декламировала ужасные стихи, прежде чем мы оказались втянуты в пари.

Она поднимает руку — пустую, без номерка участника.

— Двести сапфировых кругов, — выкрикивает она, почти задыхаясь. — Я все правильно делаю?

Тишина. Все участники оборачиваются к ней.

— Это Эдвина Данфорт, — шепчет кто-то. — Та самая писательница романов.

— Двести один! — резко выкрикивает женщина спереди, недовольно морщась.

— Пари, — кричит Эдвина. — Я ставлю расторжение нашего пари!

Я делаю шаг к краю сцены, голова кружится от попытки осознать, что она говорит. Что она делает.

Толпа начинает гудеть, и даже аукционист выглядит сбитым с толку.

— О чем это она? — спрашивает кто-то.

— Мы вообще можем ставить нематериальное?

Эдвина снова поднимает руку.

— Мое сердце, — ее голос срывается на этом слове. — Я ставлю свое сердце, Уилл.

У меня перехватывает дыхание. Она назвала мое имя. Не полное. Не сценическое. Просто… меня.

Я спрыгиваю по ступеням у края сцены и устремляюсь к ней. Толпа расступается в стороны, раздается гул изумленных и взволнованных восклицаний, но я вижу только ее. И, наконец, когда людское море рассеивается, я могу рассмотреть ее полностью. На ней то самое чертовски прекрасное платье, под которое я когда-то запускал руки. А ее небрежно заколотая прическа, из которой выбились пушистые пряди, падающие на плечи, только усиливает эту красоту. Потому что это смелая, дерзкая красота, которой все нипочем и что затмевает весь мир.

Я останавливаюсь перед ней. Благодаря высоте стула она стоит чуть выше меня. Меня так и тянет коснуться ее, но я не решаюсь, пока не буду уверен, что она этого хочет.

Ее глаза блестят за линзами очков, нижняя губа дрожит.

— Прости, что я такая упрямая, Уилл. Ты прав насчет меня. Я так увлекаюсь своими идеалами, что начинаю осуждать других, если они им не следуют.

— Тебе никогда не нужно извиняться за упрямство, — отвечаю я, и мой голос такой же хриплый и неровный, как ее. — Я люблю это в тебе.

Ее глаза расширяются.

— Я люблю тебя, Эдвина. Такой, какая ты есть.

— Ты любишь меня?

Мои губы трогает улыбка.

— Я люблю тебя.

По ее щеке катится слеза, а губы расплываются в самой широкой, самой теплой улыбке. Она тянется ко мне, обвивая руками шею, и я заключаю ее в объятия, охватывая за талию. Прижимаю губы к ее губам и поднимаю со стула. Мы целуемся, пока я ставлю ее на пол, и никто из нас не хочет отпускать другого.

— Кстати, — шепчет она, отрываясь, чтобы перевести дыхание, — я тоже тебя люблю.

Я прижимаю лоб к ее лбу.

— Я так и подумал.

— Прости, что опоздала.

— Все в порядке, дорогая. Я никуда не уйду.

— Ненавижу прерывать.

Мы с Эдвиной оборачиваемся и видим перед собой Обри. Я напрягаюсь, замечая, что весь зал пялится на нас: кто с недоумением, кто с усмешкой или восхищением.

— Мы все еще в разгаре аукциона, — шепотом напоминает Обри. — Если вы не знали, то обязана проинформировать: он магически обязателен. И вы, мисс Данфорт, только что поставили на кон свое сердце. Ставка, которая может обернуться ужасом, если аукционист поймет ее неправильно. Настоятельно советую вернуться к вашей первой ставке — двести сапфировых кругов.

Мы с Эдвиной в ужасе переглядываемся.

— Да, согласна, — быстро говорит она.

— Двести кругов, — уже громко заявляет Обри аукционисту. — Вернемся к этой сумме.

Аукционист кивает.

— Есть ли кто-то, кто даст двести один?

Я морщусь, ожидая, что та настойчивая дама у сцены снова подаст голос, но в ответ только тишина. Ну, тишина, музыка и любопытные шепотки вокруг. Никто не решается перебить ставку Эдвины.

— Продано, — объявляет аукционист, — женщине в белом.

Эдвина прикусывает губу, сдерживая улыбку:

— Получается, я только что тебя купила?

— Свидание. Ты купила свидание, — ухмыляюсь я. — А все остальное у тебя и так есть.

— Верно, — отвечает она, притягивая мои губы к своим. Ее дыхание такое теплое и нетерпеливое, что по спине пробегает дрожь. — Я уже говорила тебе, что ты мой.

На следующий день я наконец получаю свой выигрыш с аукциона — свидание с Уильямом. А заодно прощаюсь с двумя сотнями сапфировых кругов, что составляет почти все, что у меня есть с собой в этой валюте. По крайней мере, это ради благого дела — в пользу Литературного общества Фейрвивэя. И, конечно же, ради возможности провести время с Уильямом наедине.

Однако он настаивает на том, чтобы провести свидание именно так, как если бы я была ему совершенно незнакома. Мне даже приходится подписать договор при передаче средств, обязуясь не приближаться к сопровождающему меня джентльмену ближе, чем позволяет этикет: ни поцелуев, ни объятий, ни малейших касаний, выходящих за рамки приличного сопровождения.

Более того, он отказывается ехать со мной к месту встречи. Мне приходится остановить карету у отеля и назвать кучеру адрес. Я плохо знаю Дарлингтон-Хиллс и понятия не имею, куда меня везут.

Повозка катит в противоположную сторону от того района, где остановилась Кэсси. За окнами проплывают незнакомые улицы, симпатичные лавки, здания с покатыми черепичными крышами и цветущие деревья. Постепенно дома становятся все реже, а зелени — больше, и вот вдали начинает поблескивать кристально-голубая вода.

Кучер высаживает меня у огороженной дорожки, обсаженной плакучими ивами. За воротами и деревьями ничего не видно, но прохожие вокруг несут корзины и пледы, так что я следую за ними под высокую арку из решетчатого дерева, оплетенного чайными розами. Пройдя под ней, попадаю на огромную зеленую лужайку, окруженную ивами, с широким рябящим от ветра озером в центре. По кругу тянется променада, вся в тени великолепных деревьев с розовыми цветами.

Приподнимаю подол голубого прогулочного платья и спускаюсь по каменной лестнице к озеру, завороженная красотой этого места. Вода прозрачная, как небо, сверкает под легким ветерком. Ласточки чирикают в цветущих ветвях. Влюбленные прогуливаются, обнимаясь или сидя на пледах для пикника. Все напоминает городской парк в Бреттоне, только в тысячу раз красивее.

— Снова любовь с первого взгляда?

Я так залюбовалась, что напрочь забыла, зачем здесь. Но теперь от одного голоса Уильяма меня пробирает радостная дрожь.

Я оборачиваюсь и вижу его с озорной усмешкой на лице. На нем тот самый изумрудно-шалфейный костюм и кремовый шейный платок — в точности как в тот день, когда я впервые увидела его в «Полете фантазии». И как тогда, я снова сражена его красотой. Смогу ли я когда-нибудь смотреть на него без трепета?

Он качает головой и делает более серьезное лицо:

— Прошу прощения, мисс Данфорт. Это было неуместное замечание по отношению к незнакомке.

— Незнакомке? — переспрашиваю я, вскидывая бровь.

Он протягивает руку в перчатке:

— Разрешите представиться должным образом. Мисс Данфорт, я Уильям Хейвуд, поэт, которого вы столь любезно удостоили своим вниманием и приобрели на аукционе. Благодарю за то, что нашли время прогуляться со мной по променаду Дарлингтон-Хиллс.

Я вкладываю свою руку в перчатке в его:

— Мы играем?

— Немного, — шепчет он и подмигивает.

— Приятно познакомиться, — говорю я торжественным тоном, хотя улыбка, наверное, выдает меня с головой.

Он отпускает мою руку и предлагает локоть:

— Пройдемся?

— С превеликим удовольствием, — отвечаю я и беру его за локоть.

Мы идем на приличном расстоянии друг от друга, как и подобает всем парам вокруг. Похоже, этот променад посещают в основном люди и Благие фейри, ведь все здесь придерживаются тех самых формальностей, что я привыкла видеть дома. Странное сочетание знакомого и нового, и мне это нравится.

Уильям подводит нас к такой же уличной лавке, как та, у которой мы покупали люми в Люменасе. На этот раз угощение — те самые мягкие пирожки с бобовой начинкой, которые Кэсси и я пробовали в кафе.

Сегодня утром Кэсси заглянула к нам в номер убедить, что с ней все в порядке после вчерашнего. Это явно успокоило Уильяма. Она извинилась, что не дала о себе знать, и пообещала впредь быть более откровенной. При этом она бросила на меня выразительный взгляд, ясно дав понять, что к моему совету прислушалась.

Я даже жалею, что ее нет с нами сейчас, хотелось бы узнать ее поближе. Но то же самое я могу сказать и об Уильяме: еще так много, чего я о нем не знаю. Мы идем, едим сладкое, и между укусами задаем друг другу вопросы. Я узнаю о его детстве: о том, как он переезжал из города в город еще до того, как его отец встретил Лидию, и после этого тоже. До Лидии отец все время гнался за искусством и вечно менял муз. После они жили там, куда заносила карьерa Лидии. В последние годы, когда ей требовалось лечение, они с Уильямом и Кэсси обосновались в Земляном дворе.

Я собираю каждую его историю, как драгоценность, ценя и сладкое, и горькое. Каждая новая деталь — еще одна нить в ткани, из которой соткан Уилл. Я хочу знать все. Мы уже влюблены друг в друга, но еще столько предстоит узнать. Это полная противоположность тому, как все было с Деннисом Фиверфортом. С Деннисом мы сначала выучили друг друга наизусть по письмам, потом влюбились, потом встретились. И все развалилось.

С Уильямом мы оба не искали романтики. Скорее, наоборот, особенно друг с другом. Но притяжение оказалось неизбежным. Чем больше я его узнавала, чем больше видела его разных сторон, тем сильнее влюблялась. А теперь я узнаю те простые, но такие важные мелочи, из которых и складывается этот фейри.

Мы медленно обходим озеро, часто останавливаясь, и, вернувшись к исходной точке, Уильям делает формальный поклон:

— Нам пора проститься, — говорит он. — Благодарю за вашу компанию.

Сердце невольно сжимается. Я так увлеклась игрой, что на секунду забываю, что увижу его в нашем номере. Приседаю в реверансе:

— И я вас, мистер Хейвуд.

— Желаю вам доброго дня. Хотя советую заглянуть на мост, прежде чем уйти.

— Мост?

Он указывает в сторону заросшей деревьями части берега:

— Пройдите по тропинке и увидите его.

Я щурюсь, пытаясь разглядеть тропу, и, заметив ее, снова смотрю на Уильяма… но он уже исчез. Тихий мерзавец. Когда он успел ускользнуть?

Любопытство берет верх. Я возвращаюсь к началу тропы и иду по ней, хотя на пути встречаю и другие. Она ведет между ивами и цветущими изгородями, а потом к вымощенной дорожке. Передо мной чудесный сад: миниатюрные деревья, выветренные статуи лесных зверей и фейри, фонтаны, несколько прудов. Здесь почти никого нет, только пара случайных прохожих. Кажется, не все знают о спрятанном саду.

Я иду по извилистой дорожке мимо душистых кустов, пока не вижу красный арочный мост над тихим ручьем. А в центре моста уже стоит знакомая фигура. Я улыбаюсь и ускоряю шаг, встречаясь с Уильямом.

— Что мы здесь делаем? — спрашиваю я, подходя ближе. — Ты со мной попрощался.

— Это Уильям Поэт попрощался с победительницей аукциона, — отвечает он, притягивая меня к себе. — А теперь это только мы.

Я обвиваю его шею руками и вскидываю голову, глядя ему в глаза:

— И зачем была вся эта игра? Хотел что-то доказать?

— Да, — отвечает он без тени смущения. — Хотел показать, что тебе не о чем было бы волноваться, даже если бы ты не выиграла аукцион. Я придумал тот договор с самого начала. Еще до того, как заподозрил, что ты можешь меня простить.

У меня падает сердце:

— Прости, что тогда сбежала. Прости, что мне понадобилось время, чтобы разобраться в своих чувствах.

— Нет, Вини, — говорит он, и я понимаю, что уже давно не раздражаюсь от этого прозвища. Теперь оно лишь согревает. — Ты имеешь право брать столько времени, сколько тебе нужно, когда злишься или расстроена. Сколько угодно. Главное, что ты вернулась. Это дает мне надежду, что ты будешь возвращаться снова и снова, даже если между нами возникнут разногласия.

Я вспоминаю слова Кэсси. О своем обещании ей — не дать ему потерять себя во мне. О его вине за смерть Лидии. О боли, которую он испытал, узнав, что ее здоровье ухудшилось после того, как отец оставил ее, и что она страдала, пока Уильяма не было рядом.

— Я буду возвращаться, — говорю я. — Всегда буду. Тебе можно отпустить меня немного — это безопасно. И тебе безопасно следовать за своими мечтами.

Не знаю, насколько понятно я это выразила, но по-другому не сказать. Наша любовь еще слишком нова для смелых клятв и обещаний на всю жизнь, как бы ни билось мое сердце для него. У нас еще есть карьеры, которыми мы хотим наслаждаться, цели, которых хотим достичь. Я хочу делать это вместе с ним, но и по отдельности тоже. Мы можем выстроить прочные опоры нашей любви, не растворяясь полностью друг в друге.

Чтобы прийти к этому, нам нужно учиться друг у друга. Строить доверие.

Уильям должен понять, что мы можем опираться друг на друга, не становясь зависимыми. А я должна довериться тому, что он не передумает насчет меня, даже когда увидит мои худшие стороны.

— Я люблю тебя, — говорит он, прижимая меня крепче. — Хочу испытать все с тобой, что бы ни случилось с контрактом.

И сердце снова болезненно сжимается.

От этого все равно никуда не деться: кто-то из нас получит контракт на три книги, а кто-то — нет. Но я знаю одно: я буду любить и поддерживать его, что бы ни случилось. И знаю, что он чувствует то же самое.

Я чуть отстраняюсь.

— Пришло время, Уилл. Давай расторгнем наше пари.

Его глаза расширяются.

— Ты уверена?

— Уверена.

— Тогда пусть будет так. Я, Уильям Хейвуд, официально отзываю нашу сделку, отменяя все условия пари, на которые мы согласились, включая все устные дополнения и изменения, и объявляю ее недействительной.

Я жду, что по мне пройдет дрожь магии, что-то ощутимое, подтверждающее, что наша магически скрепленная сделка перестала существовать. Но ничего.

— И все? Это конец?

— Конец.

— Значит, теперь это гонка продаж.

Его губы трогает лукавая улыбка.

— Гонка, чтобы узнать, кто из нас на самом деле самый популярный.

Наше соперничество еще никогда не казалось таким приятным. Его насмешливая ухмылка будит во мне только азарт. Потому что я знаю: все будет хорошо, что бы ни случилось. С Кэсси тоже. Если выиграю я, у меня есть идеи, как нам всем извлечь пользу. И знаю — без всяких слов, — что и у него есть свои идеи, если победа достанется ему. Мы в этом вместе.

Но при этом мы все равно соперники.

И я не хочу, чтобы было иначе.

Я намерена соревноваться с ним до самого конца.

Подняв подбородок, я зеркалю его игривую ухмылку и ослабляю руки на его шее. Кладу ладонь ему на грудь и кончиком пальца дотрагиваюсь до его носа — точно так, как он сделал в день нашей первой встречи:

— Надеюсь, ты не заплачешь, когда я выиграю, Вилли.

Его руки все еще обнимают меня, и он разворачивается так, что мои спина и бедра упираются в перила моста. Он ставит ладони по обе стороны от меня, преграждая путь, и наклоняется:

— Эй, Вини.

— Что?

— Карт-бланш.

Я фыркаю.

— У нас больше нет карт-бланша.

— Может, официально и нет. Но мне все еще нравится эта игра.

Тепло в его взгляде переворачивает все внутри.

— Ладно. И что ты хочешь сделать с этим карт-бланшем?

— Поцеловать. Коснуться. Трахнуть тебя прямо здесь, на мосту.

Я прикусываю губу, сдерживая стон. Мой разум все-таки заставляет меня бросить взгляд по сторонам: сад все еще пуст, вокруг ни души.

— А если кто-нибудь нагрянет?

Он проводит губами по уголку моей челюсти:

— А если нагрянет твой оргазм? (прим: игра слов: come как «прийти» и как «кончить». Дословно: «а если кто-нибудь придет», «а если кончишь ты»)

— Я думала, тебе не нравятся интимные вещи на публике, — говорю я, и мой голос уже сбивается.

— Есть много вещей, которые я не люблю делать ни с кем, кроме тебя. Ну так что, дорогая?

Жар расползается внизу живота, желание невозможно удержать. Я хватаю его за лацканы и тяну к себе.

— Карт-бланш принят.

И он опускает губы к моим.

Я и сам не знаю, когда так уверился в собственном поражении, но, пожалуй, в глубине души всегда знал: у меня не было ни малейшего шанса против Эдвины. Даже мое актерское обаяние, усиленное чудесными словами сестры, не сравнится с ее подлинной страстью. Она — целый мир. В каждое свое произведение вкладывает сердце и душу, и читатели отвечают ей так, как, думаю, никогда не ответят мне.

Так что я не удивляюсь, когда Эдвина вваливается в паб «Ячмень и мята» с огромной улыбкой. Мы с Монти и Дафной уже ждем ее в одной из кабинок. Увидев ее, мы с публицистом поднимаемся, а куница запрыгивает прямо на стол.

Эдвина дрожит с головы до ног.

— Я получила его. Я получила контракт.

Я тут же притягиваю ее к себе.

— Поздравляю, дорогая. Ты чертовски этого заслуживаешь.

И я не лгу ни на йоту.

Она этого действительно заслуживает. Она заслуживает всего мира.

Сегодня у нас была встреча после тура с мистером Флетчером в штаб-квартире «Флетчер-Уилсон» в Земном дворе, всего в паре шагов от этого паба. Хоть продажи «Июньского портрета, запечатленного в покое» во время тура и были огромными, я знал: контракт мне он не предложит. А если бы и предложил, я был готов отказаться, если бы следующие книги не вышли исключительно под именем Кэсси. Не знаю, правильный ли это выбор. Возможно, сестре нравится наш союз. Возможно, она даже искренне утверждает, что так и хочет. Но она заслуживает признания за свою работу. Заслуживает, чтобы ее ценили без моего лица, напечатанного поверх ее прекрасного творчества.

Так или иначе, карьере поэта для меня окончена. Я хочу играть. Вернуться на сцену. Эдвина подарила мне эту смелость. Это жгучее стремление. Возродила мою соревновательную жилку.

Возможно, теперь я буду выбирать роли, которые мне действительно подходят.

— Я так за тебя рада, — говорит Дафна, когда мы с Эдвиной отстраняемся. — В своем отчете по туру я прямо советовала мистеру Флетчеру выбрать тебя. Без обид, — последние слова она адресует мне.

— Никаких обид.

— О, думаю, мы все болели за Эдвину, — говорит Монти, хлопнув в ладони. — Я же поддерживал Уильяма по совершенно иной причине. Кстати, как ты оцениваешь мои навыки сватовства?

Эдвина приподнимает бровь.

— Сватовства? Ты собираешься присвоить себе заслугу за наши отношения?

Монти пожимает плечами:

— Я пополняю свое портфолио.

— Что у тебя за мания сводить людей? — спрашивает Дафна.

— Любовь — это пытка, — невозмутимо отвечает Монти, — а я люблю мучить людей.

— Есть одна проблема, — говорит Эдвина, бросая на меня косой взгляд. У меня холодеет в животе, но я уже догадываюсь, что она скажет. — Чтобы мистер Флетчер оформил мне гражданство, понадобится полгода. Через пару недель, когда закончится мой гостевой пропуск, мне придется вернуться домой.

Я сжимаю ее ладонь в утешающем жесте.

— Сможешь ли ты сохранить свою квартиру? Или будешь жить с родителями?

— Я поживу у родителей. Они позволят мне жить в поместье, не торопя с замужеством, если я заверю их, что с карьерой все в порядке. К тому же я хочу провести с ними время перед переездом. Потом мы не будем так часто видеться.

— И ты уверена, что хочешь этого? — даже ей, наверное, слышно, как дрожит мой голос. — Жить здесь?

Она смотрит на меня серьезно:

— Всем сердцем.

В этих словах гораздо больше, чем просто желание остаться. Она хочет этого. Жить здесь. Быть с нами. Она вернется.

Я, может, и буду переживать каждую минуту ее отсутствия, боясь, что с ней что-то случится, но мне нужно учиться отпускать. Перестать чувствовать себя ответственным за каждого, кого люблю.

— Мы будем писать друг другу, — говорит она, на этот раз сжимая мою ладонь в утешении. — Буду писать, пока ты не устанешь от меня.

— Этого никогда не случится.

Ее губы изгибаются в озорной улыбке:

— Буду слать тебе непристойные стихи и двусмысленные рисунки.

— И мне пришли! — поднимает лапку Дафна. — Чтобы пережить время до выхода твоей следующей книги.

Монти хмыкает и идет к бару:

— Пойду возьму всем выпить.

Дафна тут же бежит за ним, оставляя нас с Эдвиной наедине.

— Я правда рад за тебя, — говорю, обхватывая ее плечи ладонями.

— Я знаю. Но хочу кое-что предложить. Хочу помочь оплатить учебу Кэсси. — Увидев мой хмурый взгляд, она быстро добавляет: — Хотя бы один семестр. Я хочу помочь и не приму отказ, если он не от нее самой.

Первая реакция — отказаться. Сказать, что ей не стоит тратить свой честно заработанный аванс на нас только потому, что я не получил контракт. Но я знаю: ее желание не из жалости и не из благотворительности. Эдвина уже не посторонняя ни для меня, ни для Кэсси. Каждый день мы с ней строим что-то прочное. Что-то, что делает ее не просто возлюбленной.

Когда-нибудь, неважно, примет ли она идею брака или мы найдем свой способ быть вместе, она станет семьей. Возможно, уже стала.

Я выдыхаю дрожащим вздохом:

— Ладно.

Ее лицо озаряется:

— Ты не станешь со мной спорить?

— Нет, — целую ее в губы. — В этот раз ты победила.

Она улыбается, ее глаза сияют из-под очков, и кажется, я снова влюбляюсь в нее до безумия.

— Напитки, — говорит Монти, ставя на стол поднос. Мы усаживаемся в кабинку, публицист, как всегда, берет воду, Дафна предсказуемо тянется к ликеру и крошечной рюмочке. Я выбираю бокал вина, а Эдвина берет стакан с голубым напитком — темно-индиговым внизу и пастельно-голубым сверху.

Я едва не поперхнулся вином:

— Это же «Облачный Пик», — выпаливаю.

Эдвина замирает и прищуривается на Монти.

Он лишь пожимает плечами, откидываясь на спинку и делая затяжку сигариллой, с кривоватой улыбкой:

— Подумал, ты захочешь вспомнить прошлое. В тот вечер мы все отлично провели время, разве нет?

Эдвина бросает долгий взгляд на напиток:

— Признаю, было очень весело.

— Только не пей больше одного, — говорит Монти. — Потом перейди на обычное вино.

— Ликер тоже хорош, — вставляет Дафна, поднимая крошечную рюмочку.

Эдвина смотрит на меня, и в ее взгляде читается явное искушение:

— Хочется попробовать еще раз. Может, если пить умеренно, я на этот раз придумаю гениальную идею для книги.

Я хмурюсь:

— Ты ничему не учишься? Не делай этого.

Ее улыбка становится хитрой:

— А ты, любовь моя, ничему не учишься? Никогда не запрещай мне что-то.

— Это не было запретом…

Но она уже подносит стакан к губам. Через пару минут она вовсю болтает с Дафной, хвастаясь, как блистательно вела себя на встрече с мистером Флетчером.

Я бросаю Монти шутливо-недовольный взгляд:

— Сегодня вечером она будет невыносимо надоедливой, и это твоя вина.

— Да, — подмигивает он, — но ты ведь любишь ее даже такой.

Я вздыхаю и поворачиваюсь к своей строптивой, озорной, прекрасной возлюбленной:

— Очень люблю.