В 2006 году я собрала все свои пожитки и переехала из Вашингтона в Лос-Анджелес, чтобы быть рядом со своим молодым человеком. В Калифорнии к тому моменту я была лишь однажды, несколькими месяцами ранее, когда летала на встречу с его родителями. За исключением моего молодого человека и его семьи, все, кто смог бы опознать мое тело в случае безвременной кончины, проживали на атлантическом побережье.

Мне было двадцать восемь лет, я недавно окончила юрфак, и теперь передо мной стояла неприятная задача – начать делать адвокатскую карьеру. Я не находила себе места. С одной стороны, у моего молодого человека был бизнес в Лос-Анджелесе. Если я хотела, чтобы у нас с ним все получилось, нужно было менять дислокацию.

Но с другой стороны, я знала, что в этой новой жизни – его жизни – я могу легко сойти с ума. Моя лучшая подруга, Ванесса, осталась в Вашингтоне. И поскольку мы обе устроились в адвокатские конторы, на телефонное общение в новых условиях – ненормированное рабочее время и невозможная разница часовых поясов – рассчитывать не приходилось. Мне нужен был человек, с которым я могла бы делиться своими тревогами и переживаниями, не выбиваясь из графика. Мне была нужна дублерша Ванессы, доступная для бесед каждый четверг в восемнадцать ноль-ноль. И впервые в жизни я могла себе ее позволить. Я обратилась к платному психотерапевту.

Каждую неделю, на протяжении всех пятидесяти минут “терапевтического часа”, я пользовалась ее безраздельным вниманием. Если ей надоедало слушать одни и те же жалобы, она ничем не давала это понять. Она была профессионалом. В ее присутствии я никогда не чувствовала себя зацикленной на самой себе, хотя иногда именно так и было. Она давала мне выговориться – и даже выплакаться. Я часто выходила из ее кабинета с ощущением, что из меня аккуратно и технично извлекли загноившуюся занозу какого-нибудь очередного неразрешенного конфликта.

Она помогла мне убедиться, что я не такая уж и плохая. В большинстве проблем был виноват кто-то другой. Выяснилось, что многие люди из моего окружения были хуже, чем я думала! Вдвоем мы от души раздавали им диагнозы. Например, кто мог знать, что у такого количества моих родных – нарциссическое расстройство личности? Все это сильно согревало мне душу. За короткий срок мой психотерапевт превратилась в высокооплачиваемую подругу, которая соглашалась со мной почти во всем и любила перемыть косточки людям, которых мы обе (в каком-то смысле) хорошо знали.

У меня выдался отличный год. Мой молодой человек сделал предложение – я согласилась. Но вдруг, за месяц до назначенного дня свадьбы, мой терапевт ошарашила меня новостью: “Я не уверена, что вы оба готовы к браку. Наверное, нам нужно еще немного поработать”.

Я будто с разбега врезалась в стеклянную дверь – такие это были для меня шок и замешательство. В моих глазах она была женщиной невероятных достоинств: как минимум пятнадцатилетнее преимущество в возрасте, докторская степень по психологии и, судя по всему, многолетний крепкий брак. Пару раз она вскользь упоминала, что никогда не пропускает занятия по пилатесу. А однажды перед сеансом я застала ее сидящей за ее безупречно чистым столом и аккуратно поглощающей протеиновый батончик, который она перед тем столь же аккуратно развернула: я не могла не любоваться ее образцовым самообладанием, тем, какое достоинство она сумела привнести в этот довольно дурацкий способ современного питания. Наверное, ее заявление должно было спровоцировать у меня кризис – но почему-то этого не произошло. Несмотря на всю свою профессиональную подготовку, она все же была человеком, то есть ей тоже было свойственно ошибаться. Я, которая уже смогла самостоятельно перебраться из одного конца страны в другой и наладить новую жизнь, теперь не сомневалась: с вердиктом ее я не согласна, и разрешения у нее я тоже спрашивать не намерена. Я оставила ей голосовое сообщение, в котором выражала благодарность за всю ее помощь. Но, добавила я, пока что я собираюсь сделать перерыв.

По прошествии нескольких лет счастливого замужества я решила походить к ней снова. Потом, примерно в течение года, пробовала сеансы с психоаналитиком. Мой опыт общения с психотерапевтами был разнообразен: в диапазоне от поучительного до обескураживающего. Изредка он даже бывал увлекательным. Возможность прийти на сеанс и еще немного разобраться в том, как работает моя собственная голова, не раз оказывалась мне полезной, и довольно часто я получала от этого удовольствие.

Когда я соглашалась со своим терапевтом, я этого не скрывала. Когда была не согласна – мы обсуждали и это. А когда чувствовала, что пора положить конец нашим встречам, я так и делала. Иначе говоря: проходя психотерапию, я вела себя как взрослый человек. Я достаточно поплавала в бурном житейском море, чтобы обрести некоторое самопонимание, некоторое самоуважение и некоторое представление об адекватности собственного мировосприятия. При случае я вполне была способна возвысить свой голос: “По-моему, у вас создалось неверное впечатление”. Или: “Вам не кажется, что мы взваливаем на мою маму слишком большую ответственность?” Или даже: “Я решила, что хочу прекратить терапию”.

У детей и подростков, как правило, нет достаточных навыков, чтобы говорить такие вещи. В общении ребенка с психотерапевтом слишком велик дисбаланс сил. Ведь дети и подростки пока только обживаются в собственном “я”. Они не могут указывать терапевту на ошибки в его интерпретации событий или в его рекомендациях. Они не могут аргументированно возражать против мнений, которые он высказывает по поводу их семьи или их самих, потому что у них нет архимедовой точки опоры: планета их жизненного опыта еще слишком мала.

Несмотря на все это, родители моего поколения отправляют свое потомство к психотерапевтам в немыслимых количествах, часто просто для профилактики. Мне встречались матери, которые обращались к психотерапевтам, чтобы те помогли их детям адаптироваться в старших группах детского сада или пережить смерть любимого кота. Одна мама рассказала мне, что “подписалась” на терапию заранее, как только две ее дочери пошли в среднюю школу. “Чтобы им было с кем поговорить обо всем том, что я не хотела обсуждать со своей мамой”.

Несколько мам подростков, не прямыми словами, но вполне ясно признались мне, что обратились к психотерапевту для надзора за мыслями и чувствами своего вечно насупленного ребенка. “Психотерапевт не пересказывает мне слово в слово их разговоры с дочкой, – заверяли меня эти женщины, – но в целом дает понять, как идут дела – нормально или нет”. А время от времени, как я поняла, терапевты передавали мамам и более конкретную информацию, выуженную из маленького пленника.

Если вам кажется, что “психотерапия” здесь понимается как-то уж слишком широко, то во многом это заслуга профессии. Например, Американская академия детской и подростковой психиатрии вместо четкого определения предлагает нам тавтологию. Что такое “психотерапия”? “Форма психиатрического лечения, предполагающая терапевтические беседы и иное взаимодействие между терапевтом и ребенком или его семьей”[11]. В словаре Американской психологической ассоциации то же самое масло масляное: “любая психологическая услуга, предоставляемая обученным специалистом”[12].

Что такое “часы”? Устройство для измерения времени. Что такое “время”? То, что измеряют часы. При таком подходе “терапией” можно назвать вообще любую беседу между терапевтом и пациентом. С другой стороны, суть-то вполне понятна: это разговоры о чувствах и личных проблемах под видом медицины.

Родители часто исходят из того, что психотерапия под началом специалиста, искренне желающего помочь ребенку, может пойти только на пользу его, ребенка, эмоциональному развитию. Это большая ошибка. Как любое вмешательство, потенциально способное помочь, терапия способна и навредить.

Каждый раз, когда пациент приходит к врачу, он подвергает себя риску[13]. Иногда источником риска является некомпетентность врача. Пациент ложится в больницу, чтобы удалить почку, а хирург удаляет другую. (Такие “хирургические вмешательства ошибочной локализации” случаются чаще, чем вы думаете[14].) Еще бывает небрежность: когда хирург упустил из виду какой-нибудь зажим или тампон и зашил их в брюшной полости пациента.

Или он может “задеть” какой-нибудь орган. Или операция проходит без сучка и задоринки, но у пациента развивается на месте хирургической раны оппортунистическая инфекция. Или у него начинается аллергическая реакция на наркоз. Или появляются пролежни из-за слишком долгой реабилитации в лежачем положении. Или все этапы лечения протекают по плану, но оказывается, что само лечение было основано на неверном диагнозе.

“Ятрогения” – слово для обозначения всех этих случаев. По-гречески “ятрогенный” буквально означает “происходящий от целителя” и описывает класс явлений, при которых врачующий причиняет вред больному в ходе лечения. Чаще всего она не связана с какими-то злоупотреблениями, хотя может быть и так. Главным образом ятрогения происходит не из-за злонамеренности или некомпетентности врача, а просто потому, что лечение подвергает пациента внешнему риску.

Ятрогения вездесуща – потому что все врачебные вмешательства несут в себе риск. Когда больной соглашается на то, чтобы его лечили, риск, как правило, того стоит. Когда на это идет здоровый пациент, риски часто перевешивают возможное будущее улучшение.

Здесь я называю “вмешательством” любой совет или рекомендацию по коррекции, которые обычно дают людям в связи с некоторым их недостатком или ограниченными способностями. Таким образом, родительский наказ “есть овощи”, “больше спать” или “проводить время с друзьями”, может быть, является советом, но не является вмешательством. Нам всем было бы невредно следовать этим рекомендациям.

В том, что касается вмешательств, есть хороший набор простых правил. Не делайте рентгеновских снимков, если вам этого не требуется. Не посещайте приемную скорой помощи с ее вирусами и микробами просто ради того, чтобы поздороваться со знакомым врачом. А еще – просто на всякий случай – не отправляйте дочку к психотерапевту, если она в этом абсолютно не нуждается. Первые два правила знают все, а вот последнее может быть для вас сюрпризом.

На протяжении десятилетий психотерапевтическим стандартом для жертв катастроф и критических ситуаций – террористической атаки, боевых действий[15], тяжелых ожогов – являлся так называемый психологический дебрифинг[16]. Терапевт приглашает пострадавших на групповой сеанс, в ходе которого участников поощряют “прорабатывать” свои негативные эмоции, учат распознавать у себя симптомы посттравматического стрессового расстройства (ПТСР) и, если кто-то возражает, отговаривают от прекращения сеансов. Исследования этой рудиментарной формы терапии раз за разом демонстрировали: одной ее достаточно, чтобы симптомы ПТСР стали более выраженными[17].

Психотерапевты, искренне верящие в свое призвание, часто ведут себя так, как будто “проговаривание” личных проблем со специалистом – нечто универсально полезное. Это не так[18]. Столь же неверно считать, что, если только терапевт следует правилам и стандартам и руководствуется лучшими побуждениями, пациент обязательно поправится.

Любое вмешательство, достаточно эффективное, чтобы исцелить, будет достаточно эффективным, чтобы навредить. Психотерапия – это не безобидное народное средство. Она может принести облегчение. Но также она может причинить непреднамеренный вред, и именно такой эффект испытывают на себе до 20 % пациентов[19].

Например, женщина, попав к психотерапевту, может начать думать о себе как о больном человеке и постепенно изменить свое самовосприятие, привязав его к диагнозу[20]. Терапия может привести к отчуждению между родными – например, к убеждению в том, что во всем виновата ваша мать и вы больше не хотите ее видеть. Терапия может усугубить стресс в супружеских отношениях, расшатать психологическую устойчивость пациентки, превратить ее в более травмированное, более подавленное существо, надломить ее веру в собственные силы, из-за чего у нее будет еще меньше шансов повернуть жизнь к лучшему[21]. Терапия может со временем, исподволь привести к тому, что пациентка – утопающая в объятьях кожаного дивана, с услужливо пододвинутой коробкой салфеток, – попадет в чрезмерную зависимость от своего терапевта[22].

Все эти явления ятрогении наблюдаются даже среди взрослых, которые, как правило, гораздо менее склонны слушаться других взрослых. Для детей они несут как минимум такой же, а вероятнее всего гораздо больший риск.

Полицейские, работавшие на месте авиакатастрофы и после этого прошедшие курс сеансов “психологического дебрифинга”, через полтора года имели более выраженные симптомы хронического перевозбуждения, связанные с катастрофой, чем их коллеги, не включенные в эту процедуру[23]. Пострадавшие от ожогов после психотерапии демонстрировали большую тревожность по сравнению с теми, кто обошелся без нее[24]. Пациентки с раком груди, участвовавшие в группах поддержки, по результату были настроены более пессимистично, чем те, кто отказался от участия[25]. Наконец, стандартная психологическая консультация для переживших смерть близкого человека часто не облегчает, а затрудняет возвращение к нормальной жизни[26]. Люди, которые “просто не хотят об этом говорить”, – такие есть – знают лучше экспертов, что может им помочь: время с семьей и близкими, физические нагрузки, обычные мелкие бытовые дела, медленно, шаг за шагом приспосабливающие их к существованию без того, кого они потеряли[27].

Вообще, наша психика требует гораздо более индивидуального подхода, чем это, кажется, признано среди профессионалов, заботящихся о нашем психическом здоровье. Может быть, кабинет оплачиваемого специалиста по вторникам в шестнадцать ноль-ноль – совсем не та обстановка, в которой мы были бы готовы разбираться со своими бедами и горестями. Погрузиться в воспоминания вместе с подругой, отпустить шутку наедине с супругом, которую вы не осмелились бы произнести ни перед кем другим, помочь двоюродной сестре распихать по коробкам вещи в ее квартире – и все это без обсуждения ваших проблем – часто способствует выздоровлению гораздо больше, чем долгое сидение в помещении, где собралось много грустных людей. Психотерапия способна подменить наши нормальные процессы восстановления душевных сил, нарушить способность нашей психики к самоисцелению – естественным для нее путем, в естественном для нее темпе.

Можно представить это еще и так: групповая терапия для переживших утрату близких или катастрофу собирает в одном месте тех, кто справляется с горем, и тех, кто нет. Из-за этого более стойкие могут сильнее загрустить, а грустные – начать еще больше себя накручивать. Самые несчастные поведут этот космический корабль прямым курсом на планету Тоска, а все остальные на борту окажутся их заложниками.

Индивидуальная терапия тоже способна заставить пациента почувствовать себя хуже. Психиатр Саманта Бордман с редкой для профессии откровенностью рассказывала о мужчине, который перестал ходить на ее сеансы после нескольких недель. “Мы только и делаем, что говорим обо всем плохом, что у меня есть в жизни, – сказал ей этот пациент. – Я сижу у вас в кабинете и все 45 минут беспрерывно жалуюсь. Даже когда у меня выдался хороший день, из-за того, что надо идти на сеанс, я начинаю думать только о негативе”[28]. Читая его слова, я вспомнила, как перед визитом к терапевту специально копила в памяти все полученные эмоциональные мини-травмы, чтобы нам было о чем поговорить на сеансе, – хотя могла спокойно просто перестать о них думать.

Интересно, что пациенты, даже когда терапия объективно ухудшает их симптомы, чаще всего считают, что терапия была эффективна[29]. Объясняя эту эффективность, мы в основном ориентируемся на то, насколько “очистившимися” мы чувствуем себя, покидая кабинет терапевта. Наша позитивная оценка редко учитывает объективные показатели, например, состояние нашей карьеры или отношения с другими людьми. А иногда, когда нам действительно становится легче жить, причина заключается не в эффективности психотерапии, а в том, что мотивация, побудившая нас ее начать, подтолкнула нас и к другим позитивным сдвигам – к тому, чтобы проводить больше времени с друзьями и семьей, восстановить контакты с людьми, с которыми мы давно не общались, пойти в волонтеры, начать следить за питанием, заняться спортом.

Поразительно, сколько методов психологического вмешательства практически не имеют доказанной эффективности[30]. Несмотря на это, их с превеликим энтузиазмом продолжают применять к детям и подросткам.

Представьте себе картину: 1992 год. Синие тени для глаз, “мартинсы” и “вареные” джинсы с дырками на коленях. В актовый зал вашей школы тяжелым шагом входит полицейский в форме и массивных ботинках, с ключами, позвякивающими сбоку на толстом черном ремне. Он вооружен – заунывной проповедью о вреде наркотиков.

Так выглядела кампания под названием D.A.R.E.[31], десятилетиями пытавшаяся донести до старшеклассников, как опасна наркомания[32]. Используя методики, разработанные Карлом Роджерсом, одним из самых влиятельных психотерапевтов XX века, консультанты D.A.R.E. проводили со школьниками некое подобие сеансов групповой терапии. Они приходили в школы и пытались вызвать подростков на разговор об их личных проблемах, собирали признания уже употреблявших, приглашали сидящих в актовом зале порепетировать парами, как они будут отказываться от предложения “попробовать”[33].

Оказалось, что можно привести подростка на D.A.R.E., но он может там задремать. Как рэпер Ванилла Айс с его штанами-парашютами, программа рухнула, едва взлетев, к показательному унижению всех причастных. Кампания не только совершенно не достигла своей цели, но, как выявили последующие исследования, может быть, даже несколько увеличила потребление наркотиков и алкоголя среди подростков[34]. Когда Кирк Кэмерон[35] с его кукольным личиком уверял нас: “Честное слово, быть крутым можно и без них”, мы чуяли фальшь, понимали, что это агент мира взрослых. Кирк открывал подросткам, что крутизна достигается и другими путями, но в ответ на эту информацию они явно делали вывод, что из всех путей наркотики – самый прямой и быстрый[36]. Мораль: если вас включили в групповую терапию, где обсуждается проблема, которой у вас еще нет, этого может оказаться достаточно, чтобы она у вас появилась.

Психотерапевты почти всегда искренне хотят помочь, но не так уж редко они работают вхолостую. Несмотря на успех некоторых методик в определенных узких сферах (например, когнитивно-поведенческой терапии при лечении фобий), ученые, исследовавшие эффективность самых разных типов терапий, часто отмечают, что в целом, при всем многообразии, хвастаться практикующим их особенно нечем[37].

Вообще, за экспертами-мозговедами тянется целый шлейф разнообразных жутких изобретений, которыми они изводили страждущих, в процессе создавая новые, ранее невиданные проблемы у тех, кого они должны были исцелять. К счастью, профессия оставила в прошлом многие из самых диких “лечебных практик”, таких как инсулиновые комы, целенаправленное заражение малярией, и особенно префронтальная лоботомия – хотя все это практиковалось не в Средние века, а меньше ста лет назад[38]. В начале двадцатого века терапевты спровоцировали эпидемию лжеболезни под названием неврастения. Столетие спустя они продолжали генерировать новые недуги, такие как синдром восстановленной памяти и расстройство множественной личности[39]. В моральной панике по поводу псевдоэпидемии сатанинского ритуального насилия тоже не обошлось без их участия[40].

В последнее десятилетие психотерапевты немало способствовали массовому поветрию, в которое превратилась гендерная дисфория: количество девочек-подростков с этим диагнозом выросло на 4000 %[41]. Все больше и больше подросших девушек, которые теперь жалеют о смене пола – так называемые “детранзишнеры”, – рассказывают поразительно схожие истории. Когда память возвращает их к развилке, после которой их жизнь стала стремительно отклоняться от прежнего курса, очень часто у этой развилки обнаруживается психотерапевт, сыгравший роль стрелочника[42].

Здесь нечему удивляться. Мозг человека – наверное самая сложная и самая малопонятная из всех органических систем. Починить механизм человеческой психики несравненно труднее, чем вправить сломанную кость. Поэтому нельзя ожидать, что психотерапевты будут ошибаться реже, чем те, кто врачует тело. Однако мы вправе ожидать от них большей открытости и самокритичности – которая пока не очень им дается, особенно в вопросе недостатков и ограниченности их метода.

“Используя психотерапию, психологи помогают людям в любом возрасте жить более счастливой, здоровой и продуктивной жизнью”, – заявляет Американская психологическая ассоциация[43].

Увы, статистически этому утверждению нет никаких доказательств. Все-таки желание помочь и реальная помощь – не одно и то же.

Для обычных врачей, которых профессиональные нормы[44] обязывают констатировать, что их лечение может иметь нежелательный эффект, феномен ятрогении – не новость[45]. Но когда я напрямую спрашивала о том же психотерапевтов – “Есть ли риск в психотерапии?”, – большинство из них преуменьшало риск, а многие так просто отрицали его наличие[46]. Им хотелось представить терапию как действенное средство от психических болезней и при этом обойтись без признания ее серьезного негативного потенциала.

Почему терапевты так редко и неохотно допускают, что их методы сопряжены с ятрогенным риском?

Группа исследователей рассмотрела этот вопрос и пришла к выводу, что, в отличие от обычного врача, “психотерапевт сам является «производителем лекарственного средства»” и, “следовательно, отвечает, пусть и не юридически, за все его негативные последствия”[47]. Терапевт часто не хочет признавать, что его “средство” не дает результата, потому что этим “средством” является он сам. Признание отчасти бросало бы тень и лично на него. В том, что касается ятрогении, у целителей психики вообще довольно превратная мотивация. Обычный доктор может решить, что дальнейший прием лекарства для щитовидной железы нецелесообразен, перестать его выписывать и не бояться, что пациент уйдет к его коллеге. Терапевту же платят строго в зависимости от дозы. Как только он решит, что терапия вам больше не нужна, он остается без клиента.

На самом деле все еще хуже: у терапевта есть прямой интерес обслуживать людей как можно менее больных в течение как можно более долгого срока. Спросите любого терапевта, каково это – лечить пациента с биполярным расстройством или шизофренией. Он ответит: невероятно трудно. (Многие отказываются от таких пациентов именно по этой причине.) Совсем другое дело – раз в неделю посидеть с девочкой-подростком, у которой социофобия. Родители вовремя вносят плату, проблема у пациентки не бог весть какая серьезная, риска, что она начнет опасно буйствовать на приеме, никакого. Неудивительно, что, приобретя такого клиента, терапевт будет не очень стремиться с ним расстаться.

Большинство терапевтов не представляют, кому стало хуже от их терапии, просто потому что не заботятся отслеживать побочные эффекты. Профессия этого не требует. Врачи по специальности (психиатры), когда-то доминировавшие в отрасли, в последние десятилетия в целом перестали практиковать терапию[48]. Медицинский авторитет, который они сообщали этому занятию, перешел к людям без собственно медицинского образования.

А поскольку психология как практическая область не выработала четких рекомендаций относительно того, что считать “ущербом” от терапии[49], неясно, как психотерапевты могли бы вести учет ее побочных эффектов, даже если бы захотели. По словам одной группы исследователей, “для пациента развод может быть одновременно положительным и отрицательным событием, а плач на приеме у психотерапевта может быть как отражением болезненного переживания, так и терапевтическим эффектом”[50].

Когда ятрогенный риск остается неучтенным, неблагоприятные эффекты аккумулируются, угрожая здоровым гораздо больше, чем больным. И причина очень понятна. Когда вы получаете огнестрельное ранение, ваш риск подхватить инфекцию в операционной будет перевешиваться неотложностью лечения, которое спасет вам жизнь. Когда вы получаете царапину, для вас не будет никаких плюсов от операции – только один риск.

Что бы мы ожидали увидеть, если бы взяли в целом здоровый контингент населения и сделали его жизнь перенасыщенной ненужными психоцелительными процедурами? Беспрецедентное множество ятрогенных эффектов. Помня об этом, давайте теперь поближе познакомимся с подрастающим поколением.

Норе[51] – шестнадцать лет, и в ней пока еще больше от смешливой девчонки, чем от взрослой девушки. У нее густые каштановые волосы, каскады кудрей. Широкая улыбка, обнажающая десны и брекеты, вспыхивает всякий раз, когда она упоминает своих подруг. Они всегда-всегда на связи, говорит она мне, – в снапчате, от рассвета до заката, даже во время уроков. Она учится в большой южнокалифорнийской частной школе: поет в хоре, занята в каждой театральной постановке и входит в число лучших учениц.

В погожий апрельский день мы беседуем, сидя на деревянных садовых креслах на террасе дома, где она живет с матерью и отчимом. Нора откидывает волосы и снова скрещивает свои голые ноги под легкой юбкой с оборками, исподволь пробуя доказать, что мы здесь обе взрослые, просто она – более симпатичная и современная модификация.

– У моих подруг всегда то у одной, то у другой какой-нибудь суперсерьезный кризис, – говорит она мне. – Не знаю, почему так все время получается.

Картина для старшеклассниц вполне нормальная, поэтому я уточняю: что у них происходит? Тревожность, депрессия, перечисляет она. Проблемы с родителями. Часто самоповреждение.

– В смысле?

Расцарапывание, порезы, анорексия, отвечает она скороговоркой. “Отказ от базовых вещей. Например, одна моя подруга идет в душ и выкручивает кран либо до очень горячего, либо до ледяного”.

– Ладно. А что еще?

– Трихотилломания.

– Что, прости?

– Когда волосы на себе рвут. Распространенная штука.

Известное также в сокращенном виде как ТТМ, это расстройство заключается в стремлении выдергивать волосы у себя на голове, в том числе ресницы и брови, происходящем от неконтролируемой потребности в самоуспокоении. Диссоциативное расстройство личности, гендерная дисфория, аутизм (аутистический спектр), синдром Туретта – все эти расстройства относятся к той же категории – категории некогда редких болезней, которые среди нынешних подростков неожиданно перестали быть такими уж редкими.

Нора запросто перечисляет десятки психиатрических диагнозов, как будто держит у изголовья кровати “Диагностическое и статистическое руководство по психическим расстройствам”. (На самом деле, конечно, нет.)

Склоняешься к мысли, что раз всем этим девочкам-подросткам так плохо жить, им, может быть, и правда не помешала бы психотерапия. Вообще-то, говорит Нора, “подавляющее большинство” ее подруг уже ходят к терапевту, причем некоторые – много лет. Есть и такие, кто принимают психиатрические препараты.

– И как, помогает?

– Я бы сказала, что некоторым – да. Остальные? – Нора пожимает плечами. – Одна моя подруга, я ее не буду называть… В общем, после начала коронавируса у нее сильно повысилась тревожность. Она уже пару лет на препаратах. Ходит к психотерапевту, и, честно сказать, ей чем дальше, тем хуже. – Нора задумывается. – Она правда лучше выглядела, пока не стала есть таблетки.

Я спрашиваю, что же все-таки за “кризисы” у ее подруг. Нора повторяет, что им “реально тяжело”, но когда я интересуюсь отчего, она отвечает без конкретики: напряженные отношения со сверстниками, расставания, разногласия с родителями.

До моей встречи с Норой я уже побеседовала с достаточным числом ее сверстников, чтобы понимать, что с ее стороны это не уклончивость. Сегодня общение между подростками стало почти непрерывным, почти всегда виртуальным и – даже среди девочек – намного более поверхностным, чем поколение назад. Меньше откровенных признаний, больше перебрасывания друг другу мемов. Даже со своими лучшими друзьями они делятся только одним – текущими “серьезными кризисами”, то есть чем-то, что заставит друзей посочувствовать и “войти в положение”.

Некоторые из ее подруг жалуются на “психологическое насилие” родителей, но когда я спрашиваю Нору, почему их терапевты не сообщают об этом в службу опеки, она пожимает плечами. Ну да – понятно, что это такое преувеличение. Если хочешь сохранить дружбу, держишь свой скепсис при себе.

Есть еще одна вещь. Нора смотрит в пол – ей неудобно в этом признаваться: “Вообще-то с большинством людей я замечаю, что у них собственные проблемы с головой – это почти как модная тема для разговора. Как будто теперь так положено”.

Я успокаиваю ее и говорю, что она по крайней мере двенадцатый подросток, который мне в этом признается. Она расслабленно выдыхает.

Каково это – когда так много твоих подруг страдают от болезненной тревожности и депрессии? На самом деле, говорит она, те, у кого нет диагноза, чувствуют себя обделенными. “Все ждут, что у тебя тоже должны быть какие-нибудь проблемы с психикой. А ведь эти вещи, которые сейчас нормализуются, – это ненормальные вещи, – говорит она. – Я во всем этом варюсь, поэтому думаю, что в каком-то смысле это у нас теперь такая новая норма. Разве может быть, чтобы я жила внутри этого и на меня это тоже не переходило – чтобы я не впадала из-за этого в депрессию?”

Я спрашиваю ее, почему это так ее угнетает – иметь подруг с проблемами. “Я знаю трех человек, которых надолго положили в психиатрические клиники, а один покончил с собой”, – говорит она. Все эти люди – старшеклассники.

Норе живется намного лучше, чем большинству ее сверстников и многим молодым людям, с которыми я беседовала: у нее есть дружеский круг, постоянный парень, она преуспевает в учебе, строит планы на будущее. Она не принимает никаких препаратов и не ходит к терапевту.

И в то же время она, не задумываясь, объединяет под одной вывеской две группы своих знакомых: тех, чье психическое состояние настолько тяжело, что требует госпитализации, и тех, кто ищет объяснений своего несчастья и находит диагнозы. Подобно многим молодым людям, с которыми я общалась, она считает, что ее одноклассники с “экзаменационной тревожностью” или “социофобией” представляют просто один край спектра, на другом краю которого – женщина без одежды, заходящая в торговый центр.

Психиатрическая отрасль сумела внушить нынешним молодым людям, что среди них огромное количество больных. В поколении Z лишь меньше половины считает, что с их психическим здоровьем все в порядке[52]. В их представлении здоровая психика это не то, что имеет место само собой, как естественное следствие нормальной жизни. Она больше похожа на декоративный самшит, который требует постоянного ухода и подстригания силами нанятого садовника.

Сегодняшнее подрастающее поколение высидело больше часов психотерапии, чем любое предыдущее. Из его представителей почти 40 % имеет опыт общения с психиатром или психотерапевтом – по сравнению с 26 % поколения X[53].

У 42 % детей и подростков в настоящий момент имеется психиатрический диагноз, в результате чего “нормальность” все меньше и меньше похожа на норму[54]. У каждого шестого ребенка в США в возрасте от двух до восьми лет диагностированы психические или поведенческие нарушения или нарушения развития[55]. Более 10 % американских детей имеют диагноз СДВГ[56] – что, судя по опросам, вдвое превышает его частоту в других странах[57]. Почти у 10 % детей диагностировано тревожное расстройство[58]. Сегодняшние подростки настолько отождествляют себя с этими диагнозами, что демонстрируют их в профилях социальных сетей рядом со своей фотографией и фамилией.

Причем, если спросить у специалистов-психологов, существуют ли у молодежи невыявленные проблемы с психикой, они, конечно же, ответят утвердительно. То есть, если судить по их же словам, отсутствие проблем с психикой все больше и больше становится аномалией.

Мы скормили нынешним подросткам больше успокоительных и антидепрессантов, чем любому предыдущему поколению. Никто раньше не получал столько отсрочек и послаблений “по состоянию психического здоровья” в учебе[59] и спорте[60]. Они выросли в условиях, когда лечение у специалиста-психиатра перестало быть окружено негативным ореолом[61] и когда взрослые в общении с ними стали гораздо бережнее относиться к их эмоциям[62].

Стоило им сделать свои первые, неуклюжие шаги по ковру в гостиной, родители начинали знакомить их с первыми шагами терапевтического воспитания. (“Я вижу, у тебя внутри такое сильное чувство. Ты хочешь его выразить – правда, Адам? Хочешь потопать ножками? Или сжать зубы?”) Их учителя прибегали к терапевтической педагогике (“Расскажи о своем рисунке, Мэдисон. Для тебя – что он означает?”) и читали им книги о том, что нужно делать со своими эмоциями.

Уже десятилетие назад журналистка интернет-издания Slate отметила, что при описании дурного поведения детей образованные родители вместо моральной терминологии стали использовать терапевтическую[63]. Самые популярные в культуре герои-подростки, от Гека Финна до Дилана Маккея[64], внезапно открылись нам в новой ипостаси – как недиагностированные жертвы “вызывающего оппозиционного расстройства” или “расстройства поведения”. Личностное начало куда-то незаметно испарилось.

В наступившую эпоху каждый стеснительный ребенок стал страдать “социальной тревожностью” или “генерализованным тревожным расстройством”. Каждый странноватый подросток стал “аутичным” или по крайней мере “в спектре”. Нелюдимых наградили “депрессией”. Неуклюжих – “диспраксией”.

Родители перестали упрекать за столом детей-приверед и теперь считались с их “пищеизбегающим поведением”. (Формальный диагноз: “расстройство избирательного питания”.) Если ребенок жаловался, что у него чешется спина от бирки под воротничком или что из-за звуков в коридоре он не может нормально спать, родители, вместо того, чтобы сказать “Не обращай внимания”, покупали ему одежду без бирок из специального мягкого хлопка и ставили ему в комнату машинку с успокаивающими звуками, подстраиваясь под его “сложности с обработкой сенсорной информации”. Мы больше не пеняем ребенку на неряшливый почерк (это “дисграфия”). Не говорим тоскующим детям, что, чтобы привыкнуть к новому городу или новой школе, всегда нужно время (у них “депрессия переезда”[65]). Не утешаем их напоминанием, что скучать по друзьям летом – это нормально (“летняя тревожность”[66]).

Мы все уже так долго плаваем в океане этой терапевтической терминологии, что перестали ее замечать – как не замечают среду обитания. Нам кажется совершенно нормальным говорить о “психотравме” ребенка, когда умирает его домашний любимец или когда ему приходится вытерпеть неизбежное унижение оттого, что он оказался последним в списке кандидатов в спортивную команду.

В течение всего одного месяца в новости попали три истории, которые прекрасно отражают дух нашего времени. В 2022 году Американская академия педиатрии отменила стандарт чуть ли не столетней давности, объявив, что теперь детей с педикулезом не следует отправлять из школы домой – лучше разнести кровососущих паразитов по всему ученическому составу, чем допустить, чтобы на кого-то пало эмоциональное бремя кратковременного удаления из школы[67]. В Washington Post некий “специалист в области психического здоровья” сообщил читателям, что, когда ваше имя произносят неправильно, это наносит вред психике[68]. И наконец, Нью-Йоркский университет уволил именитого профессора органической химии, автора одного из лучших учебников по специальности, потому что его требования к будущим медикам, учащимся на подготовительных курсах, а также критерии выставления оценок, которые не менялись уже несколько десятилетий, теперь вдруг оказались несовместимыми с приоритетом благополучия студентов[69].

В кампусах наших самых престижных университетов повырастали Центры студенческого благополучия. Наши лучшие спортсмены теперь отказываются от участия в соревнованиях, чтобы посвятить время заботе о психическом здоровье. Голливудские старлетки, принц Гарри и несколько лауреатов премии Грэмми, упоминая свою непрекращающуюся борьбу с тревогой и депрессией, гордо отчитываются о “работе”, которую они проделали с терапевтом. “Психическое здоровье” и “психотравма” – два главных хита саундтрека, под который проходило взросление нынешнего поколения подростков.

После семидесяти пяти лет стремительной экспансии сферы психиатрических и психотерапевтических услуг мы почему-то оказались в положении, когда нам только и остается, что поражаться невиданной психологической хрупкости американской молодежи.

Все началось с солдат, возвращавшихся домой после Второй мировой войны[70]. Этим людям пришлось стать свидетелями – и участниками – беспрецедентного по масштабам смертоубийственного насилия. Многие вернулись домой потрясенными, кое-кто – навсегда надломленным.

В тот момент конгресс дал добро на резкое расширение сферы психотерапевтических услуг профилактического характера[71]. Терапевты перестали довольствоваться лечением больных, они исполнились решимости помогать здоровым[72]. За период с 1946 по 1960 год количество членов Американской психологической ассоциации выросло вчетверо[73]. Далее, с 1970 по 1995 год, число специалистов в этой сфере выросло вчетверо еще раз[74]. Начиная с 1986 года в Соединенных Штатах расходы на психическое здоровье граждан удваивались почти каждое новое десятилетие[75].

Однако в этой геометрической прогрессии скрыт один парадокс. Ведь эффектом большей доступности какого-то лечения должно быть снижение распространенности (и тяжести) соответствующего заболевания.

Возьмем для примера рак груди, этого безжалостного убийцу, жертвами которого ежегодно становятся больше сорока тысяч американок. Начиная с 1989 года, по мере совершенствования методов ранней диагностики и лечения рака груди, уровень смертности от этой болезни резко снизился. Другой пример – материнская смертность: ее стремительное падение произошло вслед за широким распространением антибиотиков. Более качественная и доступная стоматология привела к уменьшению числа беззубых. Налаженная система прививок от детских болезней и эффективных средств борьбы с ними обрушила уровень детской смертности.

На этом фоне рост доступности и разнообразия способов лечения тревожности и депрессии, наоборот, сопровождался гигантским скачком распространения этих недугов среди подростков.

Я не единственная, кому показалось подозрительным это обстоятельство – нарушение причинной связи между наращиванием масштабов лечения и сокращением заболеваемости. Одна группа ученых, подметившая ту же закономерность, недавно опубликовала статью в специализированном академическом журнале, которая называлась “Лечат больше – депрессии не меньше: парадокс лечения и распространенности”[76]. В ней авторы отмечают, что с 1980-х годов во всем мире возможности лечения клинической депрессии стали гораздо более доступными (и, по их мнению, более совершенными). Тем не менее ни в одной западной стране эта тенденция не имела сколько-нибудь заметного влияния на распространенность клинической депрессии, а во многих странах даже наблюдался ее рост.

“Повышение доступности эффективных методов лечения должно сокращать длительность депрессивных эпизодов и частоту срывов, допускать меньше рецидивов. Суммарно такой прогресс средств терапии должен неизбежно приводить к более низким показателям моментной распространенности депрессии, – пишут они. – Произошло ли это ожидаемое сокращение? Факты однозначно свидетельствуют: не произошло”[77].

Я связалась с несколькими из авторов этой статьи. Двое подтвердили, что с тревожностью ситуация выглядит аналогично. По мере распространения и облегчения доступа к лечению болезни показатель ее моментной распространенности должен снижаться[78], но этого не происходит. И хотя, по признанию авторов, реальная заболеваемость депрессией в прошлом, скорее всего, была больше, чем мы думали, они утверждают, что теперь депрессия распространена как минимум в той же, а возможно, даже в большей степени[79].

Учитывая, что рост масштабов медицинского вмешательства в этой сфере длится уже несколько поколений, такой результат ненормален. Повышение доступности антибиотиков должно приводить к снижению смертности от инфекций. Бо́льшая доступность терапии должна сокращать статистику депрессивного расстройства[80].

Однако, вместо этого, психическое здоровье подростков стабильно ухудшалось начиная с 1950-х годов[81]. За период с 1990 по 2007 год (до всякого появления смартфонов в их руках) число психически больных подростков выросло в тридцать пять раз[82]. И хотя этот резкий скачок может быть частично списан на гипердиагностику и расширение рамок понятия психического заболевания, есть и другой феномен, от которого уже трудно отгородиться каким-либо внешним, контекстуальным объяснением: пугающий рост самоубийств в этой возрастной категории. По сообщению журнала New Yorker: “С 1950 по 1988 год доля покончивших жизнь самоубийством среди подростков в возрасте от пятнадцати до девятнадцати увеличилась в четыре раза”[83]. На сегодня психическое нездоровье является основной причиной инвалидности среди детей.

Конечно, совпадение этих двух тенденций: ухудшения психического здоровья и значительного расширения осведомленности о психологических расстройствах, их выявления, диагностики и лечения может быть всего лишь совпадением. Само по себе оно не обнажает причинную связь. Но оно слишком необычно и как минимум наводит на мысль, что, возможно, от многих методов лечения и от многих из тех, кто их практикует, на самом деле не так уж много пользы.

Психотерапевты будут уверять, что я переворачиваю все вверх ногами. Что они играют роль не акул, а спасателей на берегу; просто нынешнее молодое поколение все это время плавало в море, переполненном акулами, – то есть вырастало в более проблемной среде, чем любое предыдущее.

Карла Вермюлен, доцент кафедры психологии Университета штата Нью-Йорк в Нью-Палтце, высказала именно эту точку зрения во время нашей с ней беседы. То же самое она говорит и в своей книге: “Ни одно предшествующее американское поколение не имело дела с такой совокупной нагрузкой множества одновременных стрессоров, с которой выросли те, кто сегодня вступает во взрослую жизнь”[84] (курсив ее).

Психотерапевты настаивают, что заняты реальной помощью молодым людям. Просто сегодня молодые люди имеют дело с более серьезными проблемами, чем их предшественники. Как правило, терапевты указывают на три из них: смартфоны, режим изоляции, связанный с коронавирусной пандемией, и глобальное изменение климата[85].

Тики, гендерная дисфория, анорексия, диссоциативная личность, трихотилломания, самопорезы – вереница патологий, спровоцированных смартфонами, могла бы заполнить отдельный психиатрический справочник. Если бы смартфоны были юношей, пожелавшим встречаться с чьей-то дочкой, поколение назад родители отказали бы ему с порога: “Да чтобы я пустил такого к себе в дом – ни за что!” Так что смартфоны и взрывной рост социальных сетей – вполне убедительный кандидат на роль внешней причины ухудшения психического здоровья среди подростков[86].

Прошло восемь лет с тех пор, как Твенге и Хайдт[87] (и четыре года спустя – ваша покорная слуга[88]) впервые выступили с предостережением о том, какую опасность представляют социальные сети и смартфоны для подростков[89]. Это должно было дать всему классу специалистов, которые так активно заботятся о подростковой психике, ясное руководство к действию: нужно придать социальным сетям статус, аналогичный курению. Выступите с инициативой максимального ограничения использования смартфонов в школе. Предложите компаниям, если им хватит смелости, снабжать социальные сети предупреждениями в черной рамочке, как на сигаретах.

Почему-то они этого не сделали. Ни один из отраслевых союзов – ни Американская психиатрическая ассоциация, ни Американская психологическая ассоциация, ни Национальная ассоциация школьных психологов, ни Американская ассоциация школьных консультантов – не выступил с подобным призывом. За последнее десятилетие, в ходе которого средний возраст ребенка, получающего в подарок первый смартфон, снизился до десяти лет[90], эти организации продолжали в основном отмалчиваться.

Они были сосредоточены исключительно на привычных им методах вмешательства. Потому что отобрать смартфон может любой родитель, а поставить ребенку диагноз или направить на лечение – только психолог. Самое важное, что они могли сделать для улучшения психического здоровья детей, не требовало их профессионального участия.

По правде говоря, проблему детей и смартфонов прозевало все общество в целом. Зачем родители продолжают по нарастающей снабжать детей этими гаджетами, причем детей, которые становятся все младше и младше? Кнопочные телефоны – очень полезная вещь для экстренных ситуаций; GPS-устройства и цифровые камеры сейчас качественней и дешевле, чем когда-либо. Почему же родители не прекратят дарить своим отпрыскам телефоны по 1000 долларов, прекрасно зная про связь, установленную между этими игрушками и ростом депрессии, тревожности, членовредительства? Самые добросовестные родители в лучшем случае требуют от детей оставлять их на кухне и прекратить листать их перед сном. Это теперь считается “ограничением” – несмотря на такие убедительно продемонстрированные эффекты пользования смартфоном, как снижение концентрации внимания, бессонница, тяжелые тревожные расстройства и депрессия.

Когда я спрашивала родителей, зачем они покупают своему ребенку устройство, которое повышает его риск заполучить одно из множества психических расстройств, они каждый раз отвечали одинаково: “Они теперь так планируют общение с друзьями. Я не хочу, чтобы мой оказался единственным, у кого нет смартфона”. Психотерапевты, как правило, не советуют родителям даже думать о том, чтобы забрать его у подростка, – якобы такое наказание способно только навредить их отношениям с детьми[91].

И еще, раз уж мы начали задавать вопросы о смартфонах: почему государственные школы практически без исключения отказались от любых попыток контроля за их использованием даже во время занятий?

Я как-то беседовала с руководителем одной частной старшей школы, где ученики не расстаются с телефонами целый день, даже в классе (в большинстве школ для старшеклассников это теперь норма). Ведь из-за этого рассредоточивается их внимание, которое требуется для усвоения знаний. Это мешает им ближе узнать друг друга. Они не разговаривают между собой, не поддерживают дружеские отношения так, как могли бы, если бы под рукой не было смартфона. А если еще вспомнить миллион способов, которыми социальные сети дестабилизируют их эмоционально… Почему вы закрываете на это глаза?

Пока я говорила, он дружелюбно кивал и наконец ответил: “Зато они не шумят”.

Никто так и не приложил серьезных усилий, чтобы ограничить подростков в использовании смартфонов, – ни родители, ни учителя и уж точно не специалисты-психологи. Смартфоны просто стали еще одним послаблением “по состоянию (психического) здоровья”, которыми мы так щедро оделяем нынешнюю молодежь. Мы знаем, что в этом больше вреда, чем пользы. Мы знаем, что возможные долгосрочные последствия описываются словами “мрак” и “ужас”. Мы знаем, что эти устройства вызывают привыкание, недосып и способствуют развитию патологий. Но в данный момент они представляют собой непревзойденный паллиатив – успокоитель не хуже детской соски-пустышки.

Если бы специалисты-психологи и психиатры хотели максимально помочь растущему поколению, профилактические рекомендации для родителей не покупать смартфонов детям в раннем подростковом возрасте были бы первым очевидным шагом. Они могли бы взять пример с врачей, которые говорят: “Какой смысл приводить ко мне вашего ребенка, если вы разрешаете ему курить?” Если, по их же словам, у них на первом месте забота о психическом здоровье молодежи, значит, в том, что касается смартфонов и наших детей, от них требуются самые радикальные рекомендации.

Вместо этого вся профессия устремилась в обратном направлении: они принимают смартфоны как часть нормальной жизни, говорят, что влияние их на уровень подростковой депрессии преувеличено[92]; устраивают для подростков и их родителей семинары на тему “ответственного пользования социальными сетями” – как если бы, по аналогии, консультанты по наркозависимости читали лекции о правилах употребления экстази. Психологи приходят в школы и рассказывают родителям и подросткам о “рисках” социальных сетей, никогда не забывая оттенить их многими замечательными плюсами, и заканчивают выводом: “Ни в чем себе не отказывайте!”

Но и это не все. Для поколения, у которого и так все непросто с личным общением, специалисты-психологи теперь придумали идеальную капельницу с морфием: психотерапию, встроенную в смартфон. В некоторых таких приложениях общение даже не предполагает голоса или изображения – терапия происходит через обмен текстовыми сообщениями.

Конечно, если вы хотите, чтобы у вашей дочки стало получше с психическим здоровьем, запереть от нее смартфон могло бы быть полезным первым шагом. Смартфоны как минимум вытесняют из ее жизни невиртуальное общение и занятия с друзьями, которые почти всегда положительно влияют на ощущение собственной полноценности. Смартфоны также, без сомнения, способствуют “социальному заражению” в его разных вариантах, от тиков до гендерной дисфории. Но чтобы запретом смартфонов можно было исправить поколение? Я не очень на это надеюсь[93].

Во-первых, ухудшение психического здоровья молодежи происходит уже пять или шесть десятилетий[94]. Во-вторых, надо учесть, как сильно родители не хотят отбирать смартфоны у своих детей. Чем объясняется такое легкомыслие перед лицом очевидной угрозы, которую они представляют? Сам этот факт – что мы достаточно давно понимали эту опасность и не сделали абсолютно ничего, чтобы пресечь повсеместную экспансию смартфонов в подростковой среде, – требует собственного объяснения. То, что мы упорно оделяем своих чад, в том числе младшего возраста, этими устройствами, само по себе является симптомом более серьезной проблемы.

Ограничительные меры во время коронавирусной пандемии обрекли несчетное множество детей на жестокую изоляцию. Если наши специалисты по психическому здоровью и ожидали предсказуемого массового психологического бедствия, которым обернулось насильственное исключение детей из общества более чем на год, они в массе оставили это знание при себе. В Америке ни одна из их крупнейших профессиональных организаций не выразила протеста, даже когда осенью 2020 года ограничения были продлены на второй учебный год подряд, то есть когда усугубление кризиса изоляции детей можно было предотвратить[95].

Отраслевые союзы психологов и психиатров обычно не стесняются вмешиваться в дискуссии, касающиеся социальной политики государства: Американская психологическая ассоциация, например, выступила с обличением исторически укоренившегося в Америке “системного расизма”. “Наша страна находится в разгаре пандемии расизма”, – заявил исполнительный директор АПА в своей речи перед конгрессом в июне 2020 года, посвященной критике действий полиции[96].

Аналогично АПА не скупилась на комплименты в адрес политики “позитивной дискриминации” и ее плюсов для психического здоровья[97] или объявляла в широковещательном пресс-релизе о готовности “помочь обществу достойно ответить на проблему изменения климата”[98]. Хорошо, а что по поводу насущнейшей и повсеместной проблемы принудительной социальной изоляции? Тишина.

Как могли эксперты по психическому здоровью обойти вниманием столь очевидную и предсказуемую катастрофу в своей сфере?

Родители протестовали, но их по большей части игнорировали. Психологическая отрасль, со всей ее институциональной мощью, не смогла или не захотела опубликовать даже простого предостережения для чиновников и законодателей, где говорилось бы о влиянии мер изоляции на детей[99]. Возможно, они не знали, что эти меры будут иметь разрушительные последствия для молодежи, за психическое благополучие которой они приняли на себя исключительную ответственность. Чем бы ни объяснялся такой колоссальный провал, есть что-то извращенное в их последующей попытке использовать коронавирусные ограничения как контраргумент против парадокса распространенности и лечения или, того хуже, как основание для расширения своей роли в формировании государственной политики и в жизни американских детей.

По правде говоря, еще до того, как в 2019 году новый коронавирус начал распространяться из Китая по всему миру, почти треть американцев в возрасте от восемнадцати до тридцати пяти лет сообщала о наличии у них психического заболевания[100]. За предшествующее пандемии десятилетие число госпитализаций по поводу несмертельного членовредительства выросло на 62 %[101], и почти 20 % девочек в возрасте от двенадцати до семнадцати лет сообщили, что в предыдущем году у них был как минимум один серьезный депрессивный эпизод. За то же десятилетие уровень детских самоубийств вырос на 150 %[102].

Карла Вермюлен носит стильную суперкороткую стрижку и пластиковые очки с большими квадратными линзами. Бусы-ошейник с керамическими шариками довершают образ строгого профессионального исследователя. И действительно, как у дипломированного специалиста по подростковой психике у Вермюлен в Америке мало равных.

Она ведет курсы для психотерапевтов и пишет книги-руководства, которые должны помочь им консультировать подрастающее поколение. Ее специализация – “психическое здоровье при катастрофах”, другими словами – люди в критической ситуации. Можно было бы сказать, что сейчас ее момент.

Когда я узнала, что она – автор книги “Поколенческая катастрофа: взросление после 11 сентября”, я немедленно с ней связалась. Я предположила в ней родственную душу – человека, посвятившего себя изучению той же группы молодежи, которая так привлекает мое внимание.

У молодых людей нет дефицита стойкости и силы, заверила она меня. Просто им довелось жить в более сложных обстоятельствах, чем любому предыдущему поколению. “Они имеют дело и с множеством обычных факторов стресса, но в подоплеке их плавающей тревожности – нестабильность, связанная с проблемой изменения климата”, – сказала она.

Оказалось, что “Поколенческая катастрофа” – чуть ли не самый обманчивый заголовок за всю историю книгопечатания. Фраза “поколенческая катастрофа” у Вермюлен означает: в этом поколении нет ничего катастрофического, катастрофа – во всех остальных, тех, кто сверх всякой меры критикует этих прекрасных, социально сознательных юношей и девушек.

Вермюлен и вместе с ней многие психотерапевты верят в то, что “климатическая тревожность” – реальный, требующий отдельного внимания тип психического расстройства. Вокруг него сложилась целая мини-отрасль: “климатоориентированная терапия”. Еще бы: когда вокруг тают полярные льды, бушуют тропические болезни и в недалеком будущем грозят захлестнуть мир, как во времена Ноя, ураганы и наводнения, – конечно, молодым людям есть от чего впасть в депрессию! И журнал Nature, и медицинский журнал Lancet, и NPR (Национальное общественное радио) – все согласны, что депрессия – это всего лишь обоснованная реакция на удушающее планету влияние парниковых газов.

Примерно к тому же сводился посыл статьи редактора журнала Atlantic Франклина Фоера, в которой он рассказал о своей четырнадцатилетней дочери, страдающей от тревожности. Объясняя, почему он разрешил ей пропустить школу и пойти на акцию протеста против изменения климата, вдохновленную активисткой Гретой Тунберг, он пишет: “Мне бы так хотелось выстроить защитную дамбу, способную уберечь ее от ее страхов. Но ее собственный пример и апокалипсические пророчества Тунберг заставили меня осознать, что мое родительское желание успокоить – это инфантильное прекраснодушие. Тревожность – вот по-настоящему взрослая реакция. Чтобы защитить наших детей, нам нужно проникнуться их отчаянием”[103].

Но – осмелюсь спросить – действительно ли климатическая тревожность это обоснованная, рациональная реакция? И правда ли лучшее, что мы можем предложить детям, это укрепить их в их страхе?

На самом деле, хотя нет почти никаких сомнений в потеплении глобального климата, есть вполне достаточно причин для экологического оптимизма: многие факторы, связанные с состоянием окружающей среды, демонстрируют тенденцию к улучшению.

“За последнее столетие смертность от стихийных бедствий снизилась более чем на 95 %. Само их количество за последние двадцать лет уменьшилось. Учет природных катастроф ведется исключительно на основании количества жертв и ущерба от экстремальных погодных явлений, – говорит Майкл Шелленбергер, эколог-активист со стажем и автор нескольких книг на эту тему. – Мы более устойчивы к их воздействию, чем когда-либо в прошлом”.

Он обратил мое внимание на то, что число людей во всем мире, погибших в результате бедствий погодного или климатического происхождения, в прошлом году составило 6000 человек. Для сравнения: как ожидается, в этом (2023) году от передозировки наркотиками и отравления только в Соединенных Штатах умрут примерно 106000 человек. Что касается выбросов углекислого газа, то за последнее десятилетие в глобальном масштабе они даже несколько снизились[104].

И тем не менее, судя по опросам, сегодня, на фоне положительной динамики большинства факторов, люди гораздо более склонны тревожиться по поводу состояния окружающей среды, чем за все предшествующее время. Почему мы не видели всплеска экологически обусловленной тревожности среди населения, когда электричество производилось почти исключительно за счет сжигания угля или когда мы проделали дыру в озоновом слое хлорфторуглеродами? Или когда покрывало коричнево-желтого смога заслоняло от жителей Лос-Анджелеса близлежащие горы Сан-Гейбриел? Все эти проблемы были известны, однако психиатрический диагноз почему-то отсутствовал. Одно это, возможно, не давало беспокойству приобрести такой массовый характер.

Другими словами, даже для тех взрослых, кто глубоко обеспокоен изменением климата, подтверждать и усиливать страхи ребенка перед неминуемым климатогенным вымиранием человечества – не самая разумная программа действий. Наоборот, это довольно специфический выбор, и почему взрослый его делает – отдельный разговор.

Фоер и Вермюлен не считают, что задача родителей – попытаться успокоить страхи ребенка, дав ему возможность посмотреть на них со стороны, в перспективе[105]. Не стоит кормить его утешительными сказками, к примеру о том, что Земля будет существовать еще долго (на такое, надо полагать, покупаются только не очень далекие дети). Или напоминать ребенку, что за мириады прошедших лет человеку удалось справиться со всеми выпавшими на его долю трудностями, в том числе резкими перепадами климата. Не давайте вашей дочери надежду, говоря, что в мире существуют умнейшие и преданные своему делу люди, которые усердно работают над новыми задачами, возникающими в связи с глобальным потеплением. Не уступайте искушению подавить ее своим авторитетом, сказав, что однажды, после того как она закончит образование, она сможет стать одним из этих ученых – а пока у нее другие заботы, например, сдать математику за девятый класс.

Вермюлен и Фоер невольно дают нам возможность разгадать одну недавно подмеченную закономерность. Хотя серьезный кризис психического здоровья коснулся девочек-подростков в целом, больше всего пострадали те, кто идентифицирует себя с политикой либерального или левого толка[106]. Среди подростков либерально настроенные юноши больше подвержены депрессии, чем консервативные девушки. Это должно подсказать нам, что наблюдаемое нами в массе не является медицинским кризисом. Это кризис, который глубоко связан с ценностями и мировоззрением, передавшимися от нас нашим детям, с их воспитанием, с влияниями, которые их окружают.

В том, что касается проблемы изменения климата, многие прогрессивные родители, похоже, считают своей обязанностью запугать свое чадо так, чтобы мало не показалось. Вечером перед сном не забудьте напомнить ребенку о “вымирании человечества”. Чем чаще, тем лучше.

Я спрашиваю у Вермюлен, существуют ли вообще ситуации, в которых нужно сказать ребенку: “Послушай, сейчас проблема изменения климата не настолько страшная, как ты рисуешь. Давай переживем эту неделю”.

Я вижу, что вопрос ее задел. “Я бы никогда никому не стала говорить, что он слишком преувеличивает. Это очень обесценивающее и контрпродуктивное высказывание. Оно вызовет у человека защитную реакцию и ощущение, что его не слышат”[107].

Но ведь дети регулярно обрушивают на родителей свои тревоги, иногда просто чтобы проверить, что возымеет эффект, а что нет. Родители, которые, послушавшись терапевтов, проникаются отчаянием своих детей, тем самым вдыхают жизнь в пресловутое чудовище под кроватью. Нас не должно удивлять, что в тех немногих семьях, где родителей самих терзают апокалипсические страхи, эти страхи тяготеют и над ребенком.

Бет, которой сейчас под сорок, уже больше десяти лет работает медсестрой психиатрического отделения в клинике, обслуживающей студентов трех университетов в Бостоне и окрестностях. Конечно, говорит она мне, кругом все и так озабочены психическим здоровьем молодежи. Но на самом деле ситуация еще хуже, чем кажется. К ней регулярно попадают студенты, которые не способны даже самостоятельно позвонить в клинику. Вместо этого они просят договориться о приеме университетского консультанта или даже одного из родителей[108]. Как они утверждают, выполнить это элементарное действие им мешает “социофобия”. Но Бет, которая выписывает им рецепты, говорит, что дело не в этом. Они просто никогда не оказывались в ситуации, когда им было нужно сделать что-то самим.

В качестве примера Бет вспомнила об одной студентке, которая привела на прием свою маму. Эта мама отслеживала менструальные циклы дочери по приложению на своем телефоне.

Я спросила, не было ли у дочери какого-нибудь психического нарушения. Нет, ответила Бет, просто она всю жизнь прожила, скажем так, под управлением. Ей не давали возможности упасть или оступиться, и поэтому девушка с трудом держалась на своих ногах – ведь они почти никогда до этого не касались земли. Естественно, что потом на таких детей, вытолкнутых в колледж из-под семейной крыши, университетская жизнь обрушивается как снег на голову.

Многие девушки студенческого возраста, по словам Бет, курят марихуану по нескольку раз в день, просто чтобы приглушить свою боль. Курение марихуаны не как форма общения, а как навязчивое самолечение – она говорит, что это что-то новое. На вопрос, есть ли среди наблюдаемых ею тысяч студентов и студенток кто-нибудь, кто, рассказывая о своих психических проблемах, ссылается на изменение климата или системный расизм, Бет отвечает, не раздумывая: нет, ни одного. “Я такого вообще не припомню. Ну разве кто-то может иногда что-нибудь такое ляпнуть ради шутки”. Ее ответ точно совпадает с тем, что слышала я сама. Я провела десятки бесед с юношами и девушками по поводу ситуации с психическим здоровьем, и никто из них не объяснял эмоциональные проблемы у себя или у кого-то из друзей изменением климата. Более того, кроме единственного человека (инфлюенсера в тиктоке), все открытым текстом говорили, что изменение климата не относится к главным источниками психического неблагополучия молодежи.

Какими же тогда причинами они объясняют свое плачевное состояние? Экзаменационный стресс. Ощущение перегрузки от накапливающихся невыполненных заданий. Полная неспособность оправдать ожидания профессоров, которые – в отличие от учителей в школе – могут реально провалить их и не зачесть прослушанный курс в случае неудовлетворительных оценок.

По словам Бет, во многих случаях их затруднения проистекают из неудачных социальных взаимодействий – чего-то сказанного или написанного в сети, о чем они позже сожалеют и на чем почему-то не могут перестать зацикливаться. Молодой человек бросает девушку или оставляет непрочитанным ее сообщение на телефоне. Ей бы хотелось пережить это и оставить его в прошлом. Но она убеждена, что у нее нет шансов.

Так почему же так много терапевтов, социологов, комментаторов упорно утверждают, что изменение климата является первоочередной причиной психологических проблем молодежи? И почему сама молодежь указывает в анкетах на изменение климата как на объяснение своей тревожности? Оказывается, что когда молодые люди не находятся в острой фазе эмоционального стресса, они склонны называть причины, которые будут казаться разумными взрослым, чтобы тем самым обеспечить себе сочувствие и внимание, которые им желательны или даже необходимы[109].

Социологи и исследователи часто приписывают молодежи основания, которые они сами считают наиболее логичными – исходя из собственных политических пристрастий. Рост безотцовщины, сокращение числа полноценных браков и браков вообще, умножение людей без религиозной аффилиации – все эти тенденции, совпадающие с ростом уровня психических заболеваний, будут выглядеть логичным объяснением для исследователей-консерваторов. Изменение климата, стрельба в школах, системный расизм, экономическое неравенство, политика президента Трампа – эти будут предпочтительными кандидатами для либералов[110].

Так что да, сегодняшние молодые люди больше обеспокоены изменением климата, чем предыдущие поколения, точно так же как школьники 1962 года были больше обеспокоены атомной войной с Россией, чем школьники сегодня. Однако не осталось никаких исторических свидетельств того, что дети шестидесятых, запуганные постоянной угрозой ядерного апокалипсиса, почему-то переставали ходить в школу[111]. Если на то пошло, как вообще американские школьники смогли найти силы пойти на занятия 8 декабря 1941 года[112]? А ведь пошли[113].

Однако для психотерапевтов, продолжающих рассматривать “изменение климата” как правдоподобную подоплеку серьезных психических расстройств, оптимизм – не вариант. Нет никакой светлой стороны, и бесполезно объяснять девушке, диагностировавшей у себя “климатическую тревожность”, что, вероятнее всего, у нее просто смещен фокус эмоционального переживания, как при своеобразном параллаксе. За редкими исключениями психотерапия не занимается и даже не стремится заниматься тем, чтобы вместе с подростком попробовать посмотреть на его тревоги в более широком контексте. Ведь это не будет “подтверждением чувств” пациента.

По мнению Джин Твенге, ученого-психолога и автора нескольких книг о поколении Z, нынешние молодые разительно отличаются от предыдущих. И причина этого отличия не только в статистике диагностированных психических заболеваний. Они еще и гораздо больше склонны подчиняться внешнему авторитету, гораздо более покладисты и очень привязаны к маме. Они более радикальны в политике (чаще склоняются к крайне левым позициям) и гораздо меньше, чем те же миллениалы, склонны к самовозвеличиванию. Вообще, похоже, что главная мотивация многих представителей поколения Z (тех, кто родился между 1995 и 2012 годами) – это не надежда, не оптимизм и не вера в себя – это страх. Можно сказать, что это самое напуганное поколение из нам известных.

В апреле 2021 года, готовя материал о Твенге для Wall Street Journal, я встретилась с ней у нее дома в Сан-Диего. Мне хотелось побольше узнать о поколении, неблагополучие которого уже начало привлекать мое внимание. Мы сидели на влажных от росы пластиковых стульях, в десяти футах друг от друга посреди обильно заросшего заднего дворика, а вокруг нас бушевала пандемия.

По статистике, рассказала мне Твенге, представители поколения Z гораздо реже, чем их предшественники-миллениалы в том же возрасте, встречаются с противоположным полом, имеют водительские права, постоянно где-то работают или общаются с друзьями вживую. В 2016 году старшеклассники проводили друг с другом почти на час меньше времени в день, чем такие же старшеклассники в 1980-е. За всю историю опросов они также реже всех занимаются сексом (притом что секс теперь, пожалуй, доступнее, чем когда-либо)[114] и беднее всех с точки зрения романтических отношений и романтических знакомств[115]. Им не хочется преодолевать обычные вехи взросления, к которым с таким нетерпением стремились предыдущие поколения. Один молодой человек признался мне как-то (что-то похожее я слышала и от нескольких других): “Мне было очень страшно первое время в колледже. Но в моем возрасте, наверное, всем было так же страшно, да?” Вообще-то, могу засвидетельствовать как очевидец: нет, нам страшно не было.

Они также гораздо более пессимистичны, чем предыдущие поколения, – особенно по сравнению с миллениалами. Я спросила Твенге, по поводу чего у сегодняшней молодежи такой пессимизм.

“По поводу всего, – сказала она. – По поводу своих перспектив, по поводу перспектив мира в целом. И неизбежно задаешься вопросом: что причина, а что следствие? Это мир такой плохой и из-за этого они в депрессии? Или мир кажется им плохим, потому что у них депрессия? Может быть и то и другое”.

Но есть и еще кое-что. Молодые люди теперь гораздо чаще, чем раньше, сомневаются, что у них есть возможность и силы улучшить свое положение.

“Локус контроля” – это термин психологи используют для обозначения ощущения человеком деятельного начала в своей жизни. Когда у вас внутренняя локализация контроля, вы верите в свою способность улучшить свое положение. Когда внешняя – не верите. Вместо этого вы склонны приписывать события в жизни влиянию чего-то за пределами вашего контроля, например, других людей или невезения.

Твенге говорит, что подрастающее поколение сдвинулось к внешнему локусу контроля. То есть поколение, которое стоит в самом начале жизненного пути, одновременно считает, что не способно ничего сделать для улучшения своей участи.

Эти глубоко укоренившиеся ощущения беспомощности, недееспособности, зависимости от внешних факторов могут быть симптомами поколенческой депрессии. Или все они могут быть симптомами некоей третьей причины – чего-то, что психотерапия не способна вылечить, но вполне может усугубить. Однако специалисты по психическим проблемам современной молодежи редко задумываются над тем, что у нее может быть какая-то проблема, для которой они сами не являются единственно возможным решением. Значит, нужно добавить еще терапии. Сколько? Как можно больше.

К моменту нашей беседы Бекка только что окончила государственную среднюю школу в Санта-Кларите, штат Калифорния. Она не работает и не планирует никуда устраиваться. Дожидаясь осени, когда ей нужно будет уезжать учиться в университет, она занимается тем, что вырабатывает в себе правильный умственный настрой. Бекка хочет изучать – вы уже догадались – психологию. Женщина-психотерапевт помогает ей подготовиться к знакомству с новыми друзьями.

“Вообще-то, для меня это по жизни проблема. Я думаю, дело в том, что надо просто больше бывать на людях, – рассказывает Бекка. – И мой терапевт говорит, что конкретно мне нужно первой начинать общение. Ну, и я работаю в этом направлении, особенно сейчас, когда уже скоро надо уезжать в колледж. Я еще не знаю, какая у меня будет ситуация с соседками по комнате, но я точно постараюсь с ними разговориться и сблизиться. Это будет как такое новое начало”.

На протяжении поколений эта обыденная часть жизни – необходимость заводить новых друзей на новом месте – относилась к вещам, с которыми молодые люди как-то справлялись сами. Но Бекка ходит к терапевту с шестилетнего возраста – со времени развода родителей. Вы не сумеете убедить ее, что она могла бы обойтись без терапевта, без того, чтобы вместе с ней планировать, репетировать и критически оценивать свои попытки заводить друзей.

Наверное, неудивительно, учитывая ее чрезвычайную близость со своим терапевтом, что Бекка не слишком хорошо знает своих нынешних “лучших подруг”. Она не может ответить, какой религии придерживается большинство знакомых из ее круга или кем работают их родители. И они тоже мало что о ней знают. “С подругами у нас в основном простые разговоры: мальчики и все такое. А с терапевтом я говорю про более глубокие вещи, например про мою тревожность. Она учит меня техникам, которые могут в этом помочь, например медитации. Или просто тому, что нужно сесть и подумать, стоит ли вообще из-за этого переживать”.

Советы профессионального терапевта наверняка будут более мудрыми и взвешенными, чем советы знакомого подростка. По крайней мере, родители, которые тратят на терапию свои деньги, на это надеются. Однако выгода здесь не так уж очевидна. Потому что ваш терапевт – не тот человек, который будет звонить вам каждый раз в день рождения следующие тридцать лет.

Она не погонит вас унижаться на сцене караоке-бара на ваш двадцать первый день рождения – от великой любви к вам. Она не будет знакомить вас со своим коллегой или пилить своего парня, чтобы тот привел вам пару для свидания – только потому, что ей невыносимо видеть вас одинокой. Ваш терапевт не прыгнет в поезд, чтобы успеть на ваш девичник только для того, чтобы поднять тост за ваши прошлые злоключения и постоять заплаканной рядом на вашей свадьбе, сжимая букет пионов. Она может пообещать вам понимание, но ведь, по правде говоря, ваш терапевт не сочтет свои почасовые достаточным основанием, чтобы отпраздновать рождение вашего первенца – ей не будет казаться таким грандиозным событием, что теперь у одной из вас есть ребенок.

Нет, все это – отдача от настоящей дружбы. И все эти несчетные часы, в которые вы открывали друг другу душу, набивались в машину, чтобы отправиться в путешествие, едва не попадали в аварии, случайно заезжали в опасные кварталы и не знали, как оттуда выбраться, – это ваш инвестированный капитал. Терапевты же заботятся о вас по велению профессионального долга и ровно в той мере, в какой это обусловлено клиентскими отношениями, то есть на протяжении “пятидесятиминутного часа” и до тех пор, пока они принимают вашу страховку или вы сохраняете финансовую состоятельность.

Социальный критик Кристофер Лаш однажды заметил, что психотерапия “одновременно выносит вердикт пациенту, что он не способен управлять своей жизнью, и передает его в руки специалиста”[116]. И я не могла не вспомнить о проблемах Бекки, когда прочитала другую его цитату: “По мере того как психотерапевтические точки зрения и практики получают всеобщее признание, все больше и больше людей фактически оказываются исключенными из сферы взрослых обязанностей и в той или иной форме становятся зависимыми от медицинского авторитета”[117].

Подрастающее поколение за свою жизнь уже получило большую дозу психотерапии. Благодаря искусственному интеллекту этот поток скоро может превратиться в наводнение. Вот что я услышала от четырех разных венчурных предпринимателей: крупные технологические компании сейчас вовсю заняты радикальным преобразованием сферы психологических услуг – они создают приложения, которые вот-вот будут готовы обеспечить терапией всех детей без исключения.

Мне не терпелось познакомиться с будущим терапевтом моих детей, и я подписалась на myala, приложение, которое отслеживает психологическое самочувствие и которое, согласно его веб-сайту, “доступно любому учащемуся старше 16 лет”. Мой сеанс начался с “проверки на входе” – оценки текущего состояния моей психики.

Ниже идут шесть из первых десяти вопросов, которые задал мне бот-терапевт:

“Насколько вам одиноко?”

“Насколько вы уверены в поддержке окружающих?”

“Насколько вам сейчас беспокойно?”

“Насколько подавленно вы себя сейчас чувствуете?”

“Как часто вы чувствуете себя отчужденным?”

“Насколько вам сейчас грустно?”

Может быть, вы, как и я, спрашиваете себя: “Что это за тихий ужас – отвечать на вопрос о том, насколько вам грустно, заданный в шести разных вариантах программным кодом, который останется безучастным, даже если бы вас сейчас избивали на улице?” Этой подборки вопросов, казалось, достаточно, чтобы придавить к земле любого оптимиста. Я попыталась выйти из анкеты – но мне этого не позволили.

Оказывается, если вы не готовы сообщить ИИ, насколько вам одиноко, вы получите уведомление о том, что и это тоже засчитано вам в минус.

Некоторые из этих приложений созданы как помощники для офлайновых сеансов. Некоторые соединяют подростков с терапевтами, которые общаются с клиентом посредством текстовых сообщений – чтобы не тратить силы и время на реальный разговор (Charlie Health), – или с бесчисленными терапевтами, готовыми работать через зум. Есть те, что подыскивают людям, еще ищущим ориентир в жизни, любого рода коучей и наставников (BetterUp). Другие позволяют детям младшего возраста (“от 0 до 14”) вместе с родителями отслеживать свое настроение (Little Otter).

Многие такие приложения уже отказались от модели человек – терапевт и сделали “терапию” бесплатной для любого ребенка, имеющего доступ к айпаду. “Терапия без терапевта” – это способ, которым технологические компании решают задачу перевода терапии в категорию ширпотреба, чтобы удовлетворить ненасытный спрос нашего одержимого терапией общества. А интеграция ИИ скоро может полностью отсечь от процесса и самих терапевтов. Цель почти всех этих приложений точно передается девизом Talkspace, еще одного специализированного стартапа: “Терапия – всем”. Всем детям без исключения[118].

В первые пятнадцать месяцев после начала коронавирусной пандемии на психотерапевтическо-технологические стартапы обрушилось более трех миллиардов долларов капиталовложений[119]. Население теперь обрабатывают терапией и ее ятрогенными эффектами как кукурузные поля дустом с самолета.

Рекламные презентации этих терапевтических стартапов твердят потенциальным инвесторам об одном и том же: плачевное состояние психического здоровья подрастающего поколения открывает невообразимые перспективы для бизнеса. Они заявляют, что каждый шестой ребенок в США “имеет серьезное психическое расстройство”. В одном из таких бизнес-планов для внутреннего употребления молодежь от 16 до 26 лет без смущения и церемоний названа “популяцией-плацдармом”[120].

Прежде чем мы отдадим нежную психику каждого ребенка на милость новой унифицирующей технотерапии, стоит критически оценить опыт применения вмешательств, с которыми мы уже знакомы. Как минимум им не удалось улучшить ситуацию с болезнями, которые они должны были исцелить. Но скорее всего, дело даже хуже: методы и техники, которые пропагандируют и распространяют специалисты по психическому здоровью, уже сделали молодых людей более нездоровыми, более подавленными и более напуганными перспективой взросления.

Когда Камило Ортису было два года, он оказался в США вместе с родителями – нелегальными иммигрантами из Колумбии. Не зная английского и не имея права даже на мизерную государственную помощь, они жили в подвальной однокомнатной квартире в Квинсе. Чтобы обеспечить семью, отец Ортиса изобретал всяческие способы добывания денег, в основном незаконные. Когда Ортису было одиннадцать, родители развелись. Когда Ортису было семнадцать, его отца поймали при перевозке 300 тысяч долларов наличными в багажнике машины. Отца арестовали, осудили за отмывание денег и посадили.

Однако Камило Ортис фигурирует в нашей истории не как пациент, а как университетский профессор, ведущий специалист по детской и подростковой психологии. И у него своя, отличающаяся от большинства точка зрения на то, как психотерапевты должны обходиться с юными пациентами, страдающими от психологических проблем, тревожности, стресса и так далее.

Например, Ортиса беспокоит тот факт, что во множестве случаев психотерапия, предназначенная для детей, элементарно бесполезна. “Просто это очень легкая работа – играть с детьми на приеме во всякие игры. Отсюда и неправильная мотивация, – говорит Ортис. – При желании я бы мог прекрасно зарабатывать, просто говоря: «Конечно, приводите свою девочку, я поиграю с ней в кубики, у нас будет игровая терапия». Но только это не принесет ни малейшей пользы. А у меня при этом не будет отбоя от пациентов – столько, сколько захочу”.

Хотя ему по нескольку раз в неделю звонят родители детей младшего возраста, умоляющие взять их на индивидуальную терапию, он всем отказывает. Как говорит Ортис, для большинства проблем с детьми индивидуальная терапия почти не имеет доказанной эффективности. “Исследования довольно ясно демонстрируют, что более эффективны методы, которые делают ставку на родителей”. Другими словами, терапевт должен воздействовать на ребенка с тревожностью, воздействуя на его родителей. Во-первых, последние часто бессознательно передают детям собственную тревогу. Во-вторых, именно им удобнее всего помогать ребенку справляться со своим беспокойством не время от времени, а постоянно.

Несмотря на это, огромная масса психотерапевтов не только использует индивидуальную терапию для маленьких детей, но и практикует такие методики, как “игровая терапия”, польза которой для детей доказательно практически ничем не подтверждена. Эффективность индивидуальной терапии (то есть терапии один на один) для детей младшего возраста имеет довольно скудную доказательную базу вообще[121].

Почему же индивидуальная терапия не работает в их случае? Почему возраст должен влиять на эффективность? “Что ж, – объясняет Ортис, – давайте возьмем тревожную пятилетнюю девочку. Допустим, я лучший терапевт в мире и мне удалось научить ее суперэффективному способу бороться с тревогой. Скажем, это произошло на приеме в понедельник в четыре часа. И что, разве кто-то поверит, что в пятницу, когда она будет разрегулированной и тревожной, эта девочка вспомнит, о чем мы говорили, и сможет применить мою непростую технику в момент нарушения регуляции? Я взрослых-то не могу заставить это делать. С детьми же это просто напрасный труд”. Гораздо эффективнее, говорит Ортис, привлечь родителей – они проводят много времени со своими детьми, и их можно научить, как лучше всего помочь ребенку, например, преодолеть страх спать одному.

Кроме того, добавляет он, отношения между терапевтом и ребенком в эмоционально заряженной обстановке индивидуальной терапии просто слишком неравноправны. Дети легковнушаемы. Вспомните о “синдроме восстановленной памяти” – мрачном эпизоде в истории психиатрии, когда терапевты непреднамеренно закладывали в детей-пациентов ложные воспоминания.

Я встретилась с Ортисом в Квинсе, в его неотюдоровском особняке в районе Форест-Хиллз, где он живет с сыном, элегантной женой и тявкающей собачкой по имени Песто. (Старшая дочь к тому моменту уже уехала учиться в колледж.) Выглядит он так, будто только что сошел со страниц каталога Brooks Brothers: стройный мужчина в твиде, черепаховых очках, слаксах и свитере с воротником на молнии. Глядя на него, в прошлом представляешь мальчика, заучивающего латинские склонения, частную школу-пансион в Эксетере, летние каникулы в Монтоке[122]. Ничего похожего на его реальную жизнь, которая была полна лишений – до тех пор, пока результаты тестов в конце начальной школы не обеспечили Ортису место в престижной средней школе при Хантер-колледже. Там он впервые попал в среду, где были “только очень умные дети, с большими образовательными устремлениями”. Их амбициозность оказалась заразительной – по крайней мере, послужила ему примером. Он обнаружил, что у него тоже есть большие амбиции на свой счет.

Сегодня Ортис – профессор клинической психологии в Университете Лонг-Айленда, где он читает лекции будущим психологам и занимается исследованиями методов лечения тревожности и депрессии у детей и подростков. Какие же качества делают человека хорошим подростковым терапевтом? Во-первых, говорит он, хороший терапевт не рассматривает пациента как бессрочный источник дохода. “Если ваш терапевт не заговаривает с вами о завершении [психотерапии] во время первого сеанса, он, скорее всего, не очень хороший терапевт”.

Ортис безусловно верит в эффективность некоторых специфических видов терапии, в первую очередь когнитивно-поведенческой и диалектико-поведенческой (известных как КПТ и ДПТ), в применении к некоторым специфическим нарушениям, в частности тикам, расстройствам настроения, навязчивым состояниям. Ортис сам практикует когнитивно-поведенческую терапию, с помощью которой он, например, успешно лечит детей с энурезом. Он своими глазами видел, что его методы меняют жизнь пациентов к лучшему. Но у него достаточно уважения к потенциалу терапии, чтобы отвергать идею о ее пригодности для каждого человека, – для сравнения Ортис просит вообразить хирурга, который бы сказал: “Что же, пациент, конечно, выглядит вполне здоровым, но все-таки давайте его разрежем и посмотрим – вдруг что-то да обнаружится”.

Когда психотерапия приводит к успеху в случае взрослых, ее эффективность проистекает из вовлеченности самого пациента. Однако ребенок или подросток, начинающий терапию, всегда делает это по принуждению взрослых, и с его стороны вовлеченность иногда просто отсутствует. Если так, терапевту приходится льстить или развлекать подростка, тем самым избегая неприятного труда, который и является сутью терапии в ее лучшем смысле. А если подросток продолжает сопротивляться, задача по необходимости может быть сформулирована более понятными словами: “Твоя мама считает, что какие бы у тебя ни были проблемы, они достаточно серьезны, чтобы выложить 250 долларов за час моего времени”.

Как бы мы ни старались “дестигматизировать” терапию, двоякий смысл этих слов легко считывается любым ребенком-пациентом: во-первых, “Твоя мать считает, что у тебя есть проблемы”, во-вторых, “Она недостаточно компетентна, чтобы их решать”. Возникновение такого посредника практически с неизбежностью приведет к изменению отношений родителя со своим ребенком – пусть даже сам родитель этого не осознает.

Если кто-то ведет учет ятрогенных рисков индивидуальной детской психотерапии, то два мы здесь уже насчитали: деморализация (внушение юному существу, что с ним или с ней что-то не так) и подрыв родительского авторитета (мама сама не способна справиться с твоими проблемами, поэтому она наняла того, кто способен, – специалиста, который разбирается в тебе лучше, чем она). И оба этих риска – ради процесса с сомнительными шансами на успех.

Ортис отдельно описывает клиентам ятрогенный потенциал своей терапии, потому что специально хочет, чтобы они отслеживали неблагоприятное воздействие, – хочет не причинить им вреда. “Я обсуждаю со своими клиентами тот факт, что в каком-то проценте случаев от терапии людям становится хуже. Это не большой процент, но такое случается”, – сказал он.

Это показалось мне не просто разумной предосторожностью, но по-настоящему мудрым шагом. После моей беседы с Ортисом любой психолог, психиатр или психотерапевт, которому бы я смогла доверять, должен был с самого начала серьезно относиться к возможности терапевтического вреда. По счастью, мне удалось повстречаться с сорока пятью психологами-исследователями и пятнадцатью психиатрами, многими с международной репутацией, и все они с готовностью признавали реальность терапевтической ятрогении. (Некоторые даже были авторами книг и статей на эту тему.)

Я задалась вопросом: “Что же такое вредная терапия, как она выглядит?” Допустим, какая-то садистка специально захотела бы спровоцировать у клиентов тревожность, депрессию, чувство собственной неполноценности, отчуждение от семьи, – какие бы методы она стала применять? К каким ухищрениям прибег бы злонамеренный мастер-манипулятор, захотевший подчинить целое поколение “тирании чувств”?[123] Давайте перечислим.

Юлия Ченцова-Даттон возглавляет Лабораторию культуры и эмоций Джорджтаунского университета. Я отправилась к ней в Вашингтон в надежде, что она сможет пролить свет на то, почему именно американским детям так тяжело дается эмоциональная саморегуляция.

“Я исследую эмоции, – рассказала эта миниатюрная женщина, в прошлом эмигрантка из Советского Союза, показывая мне свою лабораторию. – Эмоции очень сильно зависят от нашего внимания к ним. Определенного рода внимание к эмоциям, сосредоточенность на них способны усугубить эмоциональный стресс. И меня беспокоит, что, когда мы стараемся помочь молодому поколению, помочь нашим детям, мы на самом деле лишь подливаем масла в огонь”.

За три часа, которые мы провели вместе, Ченцова-Даттон вкратце рассказала мне о своем кросс-культурном проекте – сравнении эмоциональных реакций на стрессоры у молодых людей из разных стран, в том числе, например, из Японии, России и Китая. Она также показала мне помещение в своей лаборатории, где она прикрепляет к испытуемым электроды и через одностороннее окно наблюдает за ними, пока те смотрят специальное видео, содержащее психологическую провокацию. Совсем не трудно представить, почему ей так нравится ее работа.

Овладение богатым эмоциональным лексиконом – хорошее подспорье для детей, которые учатся выражать свои чувства. Однако, говорит Ченцова-Даттон, многие современные техники детской терапии выходят далеко за рамки простого освоения языка эмоций. “По сути, мы говорим им, что этот, по определению неидеальный сигнал, – имеется в виду то, что они чувствуют, – всегда безошибочен, что за ним важно постоянно следить, обращать на него внимание, а затем использовать как практический ориентир, руководствоваться им в своих поступках в любой конкретной ситуации”.

Придавать чрезмерную важность своим эмоциям – это примерно как вставать на вращающееся кресло на колесиках, чтобы достать что-то с высокой полки. Эмоции с большой вероятностью просто выкатятся у вас из-под ног. Более того, от внимания к себе наши переживания часто становятся только интенсивнее. Поэтому, обучая детей концентрироваться на эмоциях, мы можем делать их поведение еще более эмоциональным.

Ченцову-Даттон беспокоит, что терапевтическая работа с детьми чаще всего основывается на предположении, что дети должны понимать всю невероятную важность своих чувств. Эмоции не только нестабильны по своей природе, они также легко поддаются манипулированию, добавила она, косвенно давая понять, что могла бы заставить меня почувствовать что угодно, если бы ей это понадобилось. Задавая человеку серию наводящих вопросов или произнося в его присутствии набор определенных утверждений, можно почти гарантированно спровоцировать определенные эмоциональные реакции. (“Нет ничего проще” – это ее слова.)

В индивидуалистическом обществе, таком, как наше, люди склонны заблуждаться насчет своих чувств и считать их точным отражением своей личности в данный конкретный момент. Но на самом деле “чувства реагируют на множество разных стимулов и из-за этого очень часто искажают реальную картину”.

Гнев, переполняющий вас, не обязательно указывает на то, что вы правы в данной ситуации или что кто-то обошелся с вами несправедливо. Вы можете завидовать другу, хотя в реальности не хотите ничего из того, что у него есть. Вы можете чувствовать себя любимой кем-то, кто вас только третирует, или испытывать отторжение по отношению к тому, кто был к вам исключительно добр. Чувства обманывают нас постоянно.

Взрослые должны рассказывать детям, насколько обманчивыми и ненадежными могут быть их эмоции, говорит Ченцова-Даттон. Очень часто детям полезно быть настороже в отношении того, насколько правдиво их чувства отражают действительность, а иногда даже и вовсе их игнорировать. (Что? Не может быть!) Да, вы все поняли правильно: ежедневная доза вытеснения является неотъемлемой частью здоровой эмоциональной жизни.

Разве ваша дочь сможет прожить целый день в школе, если она не научилась отстраняться от своих обид и сосредоточиваться на учебе во время уроков? Разве у нее получится стать когда-нибудь хорошим другом, если всегда, каждое мгновение ее собственные чувства будут у нее на первом плане? Разве у нее найдутся силы, чтобы нормально функционировать на работе?

Не сможет, не получится, не найдутся.

Но ведь это хорошо – регулярно интересоваться чувствами детей, не так ли? В Америке психотерапевты, учителя и родители, похоже, исходят из убеждения, что “регулярно интересоваться” – это как повесить термометр рядом с дверью: вреда никакого, а может прийтись кстати.

Михаэль Линден, профессор психиатрии университетской больницы Шарите в Берлине, считает, что это ужасная привычка. “Задавая вопрос «Как ты себя чувствуешь?», вы провоцируете негативные чувства. Этого делать не следует”.

“Но почему?” – спросила я. Если каждое утро вы всего лишь спрашиваете: “Как мы себя сегодня чувствуем, Брейден?”, разве ребенок не одинаково волен ответить “хорошо” или “плохо”?

“Это иллюзия, – тут же отреагировал Линден. – Никто не чувствует себя «на все сто». Никогда и ни при каких обстоятельствах. Зайдите в автобус и приглядитесь к пассажирам рядом с вами. Они не выглядят счастливыми. Счастье – это не обыденная эмоция”.

Линден – всемирно известный специалист по ятрогенным эффектам терапии. Прочитав одну из его статей, где описывались некоторые рискованные авантюры в истории психотерапии, я договорилась побеседовать с ним через зум. Симпатичный и жизнерадостный, с аккуратной седой бородкой, он излучает дух задорной строптивости и явно обожает подшучивать над американцами – как я узнала, это вообще излюбленное занятие немецких и североевропейских ученых.

Если вы последите за эмоциями человека в течение дня или даже недели, рассказал мне Линден, вы увидите, что на самом деле счастье, или удовлетворенность, статистически говоря, – очень редкая эмоция. Из шестидесяти тысяч секунд бодрствования в сутки лишь крошечный процент человек проводит в состоянии, которое мы могли бы описать словом “счастливый”. Большую часть времени мы чувствуем себя просто “неплохо” или “нормально” – это значит, что в такие моменты мы стараемся не отвлекаться на незначительный дискомфорт: усталость, упадок сил, переживания, стресс, раздражение, аллергию, боль. Регулярно побуждая кого-либо задуматься о своем нынешнем состоянии, мы – если признание будет честным – провоцируем у него серию негативных реакций.

Увидев мое удивление, Линден попросил меня оценить, как я чувствую себя прямо сейчас, во время интервью. Я почти сказала “хорошо”, но он успел первым: “Вы не чувствуете себя счастливой в данный момент. Вы сосредоточены на интервью”.

Он был прав. Когда мы разговаривали, в Калифорнии было пять утра, а я, мягко говоря, не очень утренний человек. Я настороженно прислушивалась к трем спящим детям этажом выше, которые могли в любой момент проснуться и заставить меня прервать разговор. Мне не нравилось, насколько уставшей я выглядела в объективе веб-камеры. Поскольку все свободные минуты были отданы сну, у меня не хватило времени на макияж. И еще я не успела заправиться утренним кофе.

На фоне Линдена, который в своем шерстяном свитере выглядел расслабленно и непринужденно, я была бледной и измученной и изо всех сил пыталась навести ум на резкость, чтобы разобрать смысл его слов за частоколом акцента. Так что Линден попал в точку: “довольной” я бы себя не назвала. Стоило мне направить внимание на свои ощущения и попытаться поточнее их сформулировать, результат интроспекции оказался в основном негативным.

Я вспомнила о подругах Норы и подумала, кому из них стало бы легче от дополнительного внимания к своим чувствам. Не тем, кто страдал от серьезных психических расстройств. Но и точно не тем, кто, по мнению Норы, вживался в свои диагнозы и выпячивал свои симптомы.

Однако привычка снова и снова просить ребенка выражать, что он чувствует, представляет проблему и по другой, более серьезной причине, сказал мне Линден. Она касается такой вещи, как психологическая ориентация.

Одним из предметов исследований психологов являются состояния психики, которые лучше других помогают нам добиваться цели вне зависимости от уровня трудности. Как минимум их можно поделить на две категории: “ориентация на действие” и “ориентация на состояние”[124]. Ориентироваться на действие означает сосредоточить внимание на предстоящей задаче, не задумываясь о своем текущем эмоциональном или физическом состоянии. Ориентация на состояние означает, что фокусом ваших мыслей являетесь в первую очередь вы сами: то, насколько готовым вы себя чувствуете в этот момент, беспокойство по поводу неотвеченного СМС, едва заметное покалывание в гортани, первые сигналы спазма в мышцах шеи. Так вот, ориентация себя на действие, оказывается, значительно повышает вероятность того, что вы выполните задачу.

Лучшим тренерам это известно на уровне инстинкта. Как они мотивируют команду перед игрой? “У нас все получится! – говорят они. – Уиггинс, на тебе номер одиннадцатый, ходишь за ним тенью. Тайлер, на тебе пенальти. Защита: плотно давите их квотербека – мне нужны сэки, мне нужны вынужденные пасы. Нападение: голову вверх, держимся спокойно, красивые ровненькие блоки”. То есть все внимание на задаче!

Они не говорят: “Давайте сделаем паузу и послушаем, что чувствует каждый. Тайлер, начнем с тебя. Все еще переживаешь из-за развода родителей?” Если вы хотите победить – если вы хотите вообще чего-то добиться, – трудно придумать для этого худший способ, чем прямо сейчас начать копаться в своих разочарованиях, заморочках или нескладывающихся отношениях. Ни один тренер-победитель не просит игроков проанализировать в перерыве свои чувства – потому что, думая о себе, человек подрывает свою способность добиваться результата.

Или, если цитировать Линдена, “ориентация на состояние гарантирует вас от успеха абсолютно в любой области”.

Я спросила, каким ему представляется общество, в котором детей систематически поощряют прислушиваться к своим чувствам.

“Если вы начинаете свой день с вопроса, счастливы ли вы, результатом может быть только одно: вы не счастливы. И тогда вы думаете, что, чтобы быть счастливым, вам нужна посторонняя помощь. И тогда вы идете к психотерапевту, а уж он-то наконец сделает вас по-настоящему несчастным”.

Но почему нельзя, чтобы ответом всегда было “Я счастлив”?

Потому что это никогда не будет правдой, говорит Линден. И время, которого требует ответ, только отдаляет нас от любой реальной цели, а также от удовлетворения от ее достижения.

У каждого из нас есть знакомые, которые слишком – просто неприлично – долго оставались одержимыми мыслями о своем бывшем или бывшей. Эту психическую реакцию, сопровождающуюся копанием в прошлых травмах и личных проблемах, можно назвать циклической рефлексией. Иногда от нее можно освободиться, выговорившись, однако когда переживание одного и того же болезненного события становится пережевыванием, наподобие коровьей жвачки, это может превратиться в патологию[125]. И как раз такая динамика является одним из наиболее значительных ятрогенных рисков терапии.

Психолог Лейф Кеннэйр, известный во всем мире как специалист по методам лечения тревожности, депрессии и навязчивых состояний, уделяет много внимания расстройствам, связанным с циклической рефлексией. В качестве профессора Норвежского университета естественных и технических наук он преподает психологию личности, а также является автором книги (к сожалению, на норвежском языке), где подробно каталогизируются случаи, в которых терапия способна стать контрпродуктивной.

“Попытки заставить пациента задуматься о своем прошлом, о том, что в нем пошло не так, как оно могло обернуться к лучшему, к чему следовало бы стремиться, что может случиться, что, скорее всего, из этого выйдет, и так далее – разные вмешательства такого рода в реальности часто приводят только к росту беспокойства и циклической рефлексии”, – поделился он со мной, когда мы беседовали через зум. Наоборот, сталкиваясь с симптомами депрессии или генерализованного тревожного расстройства, терапевты “должны подвергать пациентов вмешательствам, которые разрывают цикл рефлексии и озабоченности”[126]. То есть хороший терапевт должен вести себя по когнитивно-поведенческой модели: продемонстрировать пациенту, что самокопание не приводит ни к чему хорошему, и научить его вовремя останавливаться.

Ко времени нашего с Кеннэйром разговора я уже выслушала нескольких терапевтов, которые заверяли меня, что сегодняшняя молодежь вовсе не более подвержена депрессии по сравнению с предыдущими поколениями, что это утверждение бездоказательно. Я спросила Кеннэйра, можно ли чем-то подтвердить тот факт, что психическое нездоровье действительно на подъеме и что дело не в том, что молодые люди просто перестали стесняться об этом рассказывать.

Ответ Кеннэйра поразил меня своей логической красотой: чрезмерная склонность говорить о своих эмоциональных терзаниях сама по себе является симптомом депрессии. “Если вы этим занимаетесь [то есть имеете привычку озвучивать в разговоре свои негативные мысли или личные проблемы], вы как минимум участвуете в совместном зацикливании с кем-то другим. Но я считаю, молодежь и правда стала больше подвержена циклической рефлексии. А это – важнейший предиктор депрессии”.

Проведите полдня в семье, где есть маленькие дети, и вы услышите, как родители постоянно ищут подтверждения: “Тебе же нравится это мороженое?”, “Ты же ждешь не дождешься пойти завтра в школу, правда?”, “Ты же хорошо погулял в парке?”. Мы всяческими способами подаем детям сигнал: главное – чтобы вы были довольны и счастливы, ради одного этого мы все только и существуем[127].

Если познакомиться с лучшими исследованиями на эту тему, оказывается, все должно быть ровно наоборот. Если бы мы хотели, чтобы наши дети были счастливы, чего в первую очередь не следовало бы делать – это давать им понять, что счастье есть главный ориентир. Чем усерднее вы гоняетесь за счастьем, тем больше у вас шансов разочароваться[128]. И этот закон работает независимо от ваших объективных обстоятельств.

“Мы знаем, что погоня человека за положительными эмоциями на самом деле связана с его низкой психологической функциональностью – то есть указывает на депрессивную симптоматику, – рассказала мне Ченцова-Даттон. – Мы знаем, что люди, которые чувствуют очень сильное желание быть счастливыми, по факту не особенно счастливы и что такое желание является показателем уязвимости”.

Вспомните своих бабушек и дедушек. Моя бабушка, выросшая в бедности, от души радовалась любым, жданным и нежданным, подаркам, которые преподносила ей жизнь: шарику шоколадного мороженого; скромному дню рождения в кругу семьи с не особенно изысканным тортом домашнего изготовления; цацкам с еврейскими буквами, неожиданно обнаруженным в антикварном магазине в далекой стране. Все эти вещи вызывали в ней приступ благодарного восторга – свойственного людям, никогда не рассчитывавшим на то, что их жизнь будет сплошным праздником.

Настраивая детей стремиться к счастью и довольству как к главной цели в жизни, мы обрекаем их на суровое испытание. С одной стороны, “погоня за позитивом” чаще всего делает их лишь еще более подавленными. С другой, говорит Ченцова-Даттон, это депрессивное самоощущение получает социальное поощрение. Естественно, в результате дети начинают работать на “усиление сигнала собственного страдания”.

Коди, который учится в последнем классе одной из государственных школ Бруклина, говорил мне то же самое. Поколение назад дети скорее отождествлялись со своей, как это называет Коди, “сильной позицией”, – с лидерством в спорте, с популярностью среди сверстников, с членством в олимпиадной команде по математике, со статусом первой красавицы класса. Но теперь такое под негласным запретом. “Сегодня отождествляться со своей сильной позицией не очень-то выгодно, потому что тут же найдутся манипуляторы, которые внушат тебе, что это твоя привилегия”.

А что плохого в том, что подростки теперь отождествляются со своими проблемами? “Я просто вижу, что они не собираются их решать”.

Коди специально объяснил, что он говорит не о тех, у кого тяжелая депрессия, а об обычных учениках. Как только их психические проблемы получают признание у одноклассников, “они навсегда застревают в этой колее и уже не рыпаются”, – сказал он.

“Мейсон ест только лапшу с маслом. Харпер боится собак. Не могли бы вы запереть собаку в вольере, пока мы будем у вас?” Или вот, от терапевта: “Похоже, у вашей деточки экзаменационная тревожность. Я напишу ей записку, чтобы в школе ей дали тест без лимита по времени”. Узнаваемо, не правда ли?

Терапевты, конечно, не единственные, кто реагирует на детскую тревожность безусловным принятием и поиском способов под нее подстроиться. Родители делают это постоянно. Но ведь терапевты одновременно уверяют, что это целительная практика. “Терапевты могут непреднамеренно внушать клиенту, что источники его тревоги действительно требуют серьезной обеспокоенности, – сказал мне Ортис. – Мы обнаружили, что терапевты, которым самим свойственна тревожность, склонны в своей терапевтической практике окружать клиентов чрезмерной опекой”.

Ребенок может ненадолго почувствовать облегчение, если терапевт согласится, что собаки и правда бывают страшными, и потом они вдвоем придумают несколько способов, как больше не сталкиваться с соседским шоколадным лабрадором. Но этот же подход может и закрепить тревогу ребенка, как бы наводя его на мысль, что случайная встреча с собакой мало чем отличается от встречи со снежным барсом – что это экстренная ситуация, требующая экстренных действий. Поэтому да, терапевты вполне способны подпитывать своими действиями несоразмерные страхи ребенка или подростка. Терапевты способны сделать тревожному ребенку только хуже.

В основе терапевтических методик, подобных КПТ, лежит одна главная гипотеза: крайнее отвращение ребенка, скажем, к грязи имеет в своей подоплеке ложное убеждение, что грязь приносит вред. Лучший способ разрушить такое неадаптивное убеждение – создать для ребенка ситуацию прямого и повторяющегося контакта именно с тем, чего он боится[129]. Если ваша дочка боится собак, вы предлагаете ей погладить собаку[130]. Пациента с навязчивой микробофобией, который моет руки по сто раз в день, терапевт может попросить дотронуться до унитаза, а в дальнейшем, по мере продвижения лечения, – засунуть руку в страшную воду на дне. Однажды Ортис заставил пациента сделать именно это, а потом вытереть руку о подушку, на которой тот потом лег спать.

“Как только они становятся способны на такого рода экстремальные способы контакта, обычные страхи, терзающие их в повседневной жизни, уже не кажутся такими страшными. Касание ручки двери в собственной квартире перестает впечатлять после того, как ты засунул руку в воду в унитазе”.

“Экспозиционная терапия” – так называется этот метод КПТ, при котором пациента поощряют к все более и более близкому контакту с источником его дискомфорта. Это один из немногих психотерапевтических методов с доказанной эффективностью. И хотя сегодня очень многие терапевты утверждают, что используют КПТ, только малая их доля знакома с ее строгими правилами или практикует ее доказательно обоснованные методики[131].

Что касается школьных психологов и консультантов, они чаще всего поступают наоборот: закрепляют тревоги ребенка, усугубляя их своим вниманием и готовностью идти на уступки[132]. Они вмешиваются в работу учителей якобы от имени ребенка, настаивая, например, на облегчении или “индивидуализации” домашнего задания, когда стандартная учебная программа вызывает у ребенка слишком большой стресс. Все это совсем не содействует развитию его естественных способностей к преодолению стрессовых ситуаций и связанных с ними эмоций.

Послабления лишают детей шанса найти в себе силы справиться с препятствием, “не сберегают, а сокращают их потенциал”, по словам Ортиса. Положите ребенка спать в доме, где его окружают обычные звуки: храп и сопение родственников, свист ветра, скрип половиц, – и в конце концов он заснет. Что еще важнее, он поймет, что способен заснуть.

Нам всем необходима прививка опыта дискомфорта, подчеркивает Ортис, – как эмоционального, так и физического. Если мы упражняем этот необходимый навык, переносить дискомфорт становится проще. Без практики же нам, скорее всего, будет чем дальше, тем труднее. И однако очень многие взрослые нацелены на полное искоренение любых раздражителей и неудобств из жизни детей – как будто это психологический аналог токсинов.

О том, почему сегодня у детей так часто встречаются фобии и тревожность, я спросила у Риты Айкенстин, пишущего и практикующего нейропсихолога. “Это сенсорная депривация. Стоит ребенку покинуть роддом, он в первую же минуту оказывается в автокресле, лицом назад, – сказала она. – Потом убранная до стерильности детская. Там теперь всегда тихо. Все используют генераторы белого шума. Дети теперь не пачкаются, не копаются на улице в грязи. В их жизни отсутствует нормальный хаос”.

Исключение нормального хаоса из мира ребенка – полная противоположность тому, что следовало бы сделать родителям, которые хотят вырастить взрослого человека, способного получать естественное удовольствие от жизни, в которой сладость перемешана с горечью, от маленьких радостей, которые вы бы никогда не заметили, если бы ваша жизнь была сплошным парком развлечений с сахарной ватой, бодрой музыкой и катанием без ухабов[133]. В то же время подумайте, как мы ведем себя на самом деле. Мы умоляем врачей прописать нашим детям анксиолитики, а учителей – снять лимит времени на контрольной работе. Мы покупаем пластиковые козырьки, чтобы мыльная вода, не дай бог, не попала малышу в глаза, и тщательно выщипываем для них кунжутные семена из булочек для гамбургеров[134]. Мы не просто сами доводим себя до ручки. Мы выращиваем людей, которым будет страшнее и неуютней жить в этом мире.

В прошлые десятилетия родителей в основном волновали вещи, представляющие для детей физическую опасность: незнакомцы на улице, машины на проезжей части и тому подобное. Однако после того, как воспитание приняло терапевтический оборот и нас стал беспокоить ущерб эмоциональный, стало понятно, что мы просто потеряли способность не следить – потеряли навсегда. Потому что ребенок, который сломал руку, закричит от боли, а ребенок, которого дразнят, не просигнализирует о своей травме ни звуком. Теперь нам был нужен максимум информации, в круглосуточном режиме. Нам потребовалось, чтобы наши дети находились под постоянным присмотром взрослых: терапевтов, школьных психологов, консультантов и других профессионалов, готовых сканировать инфракрасным тепловизионным лучом их эмоциональную жизнь. Мы рассчитывали, что эти люди будут все время начеку – и иногда отчитываться нам о результатах.

“Сегодняшние дети беспрерывно находятся в положении наблюдаемых, – говорит Питер Грей, профессор психологии Бостонского колледжа и автор классического учебника по введению в психологию. – Дома за ними наблюдают родители. В школе – учителя. Их занятия после школы – тоже под руководством взрослых. У них практически нет личной жизни”.

Мне понадобилось лишь на секунду задуматься об этом, чтобы понять, что так и есть – и что такое положение дел резко отличается от опыта предыдущих поколений. В школе на переменах у моих детей есть дежурные учителя, которые вмешиваются в любые разногласия во время игр и предостерегают, что перекладины в спортивном городке могут быть слишком скользкими из-за дождя. В автобусе – старшие дежурные по автобусу. После школы у множества моих знакомых детей начинаются занятия и кружки – боулдеринг, укулеле, джиу-джитсу, – где ими тоже руководят взрослые.

Кто-то может подумать, что это прогресс по сравнению с прошлым, когда детям дозволялось болтаться повсюду без присмотра. Ведь, как правило, взрослые способны подавать лучший пример поведения, чем дети. Родители дают лучшие советы, чем друзья-сверстники. От учителей естественно ожидать, что они будут контролировать соблюдение правил игры и пресекать издевательства. И все эти люди будут стараться уберечь детей от экспериментов с сексом или наркотиками. Значит, получается, что надзора мало не бывает?

На самом деле, говорит Грей, когда мы добавляем надзор в жизнь ребенка, это функционально равнозначно добавлению тревожности. “Психологи иногда проводят исследования, в которых нужно добавить элемент стресса, – им требуется сравнить поведение людей в условиях стресса и в условиях без стресса. И как же они создают стресс? Они просто добавляют наблюдателя, – говорит Грей. – Если за вами наблюдает человек, который явно оценивает ваше поведение, это и есть стрессовое состояние”.

Поколение назад безнадзорное времяпрепровождение детей уже начало восприниматься как источник опасности – как питательная среда для психологической травмы, буллинга, жестокого обращения. Если дети собрались играть в мяч на школьном дворе, пусть уж лучше дежурный учитель назначит четкие правила для всех и будет пресекать любую нечестность, лишь бы ни один ребенок не почувствовал себя обойденным. Лучше выделить в бюджете зарплату для наблюдателей в школьном автобусе, чем рисковать возможностью, что какой-нибудь ученик отнимет у другого деньги на обед. Родителям тоже лучше иметь GPS-локатор на телефоне, чтобы ни секунды не волноваться, где находятся их дети-подростки, и не полагаться на их способность добраться домой самим в целости и сохранности. Однако из-за этого беспрестанного надзора детская жизнь пропитана стрессом.

Действительно, подростки не могут заниматься какой-либо сексуальной активностью, если за ними наблюдают. Но также между ними не может возникнуть и близких отношений, отметил Грей. Иными словами, “плейдейт”, запланированная игра под присмотром, – это вообще не игра, если иметь в виду эволюционно обусловленную деятельность человека, которая дает нам огромные психосоциальные преимущества и учит уживаться с другими.

Настоящая игра, “развивающая” в исконном смысле, предполагает риск, договор и отгороженность от взрослых[135]: крепость или домик на дереве, который защищает от родительского взгляда. Вместо этого, негодует Грей, мы устроили “эксперимент по игровой депривации” – создали условия, в которых учителя, родители и терапевты постоянно твердят детям правильные слова о чувствах и эмоциях, но почти не дают детям ни места, ни уединения для развития способностей, являющихся предметом их бесконечных проповедей. “Мы убрали из жизни детей вещи, которые их радуют, и заменили их другими, которые провоцируют тревожность – которые точно так же провоцировали бы тревожность у нас с вами”, – сказал он.

Вещи, которые радуют детей: опасность, открытия, грязь. Игры, правила для которых придумали они сами вместе с такими неподходящими соучастниками – их друзьями. Их сердце не обманет приготовленный заботливой мамой эрзац: гипоаллергенная, нетоксичная “слизь” из набора баночек, заказанных на Амазоне, с которыми она приглашает повозиться всех вокруг. “Девочки, смотрите, как весело! Такая гадость, да?!” В такой игре нет ничего вредного, но она не поможет вашей дочке выпустить пар, испытать на прочность внешние ограничения, наладить отношения со сверстниками. Это не поможет ей узнать больше о себе и так, опытным путем, открыть для себя, чем же ей будет нравиться заниматься и к каким людям она потянется.

Ваш пятилетний сын встает и ходит по комнате для занятий в детском саду, отвлекая других детей. Воспитательница жалуется: он не может высидеть ее увлекательную лекцию о двух звуках, которые обозначает буква “е”. Когда она зовет всех детей сесть с ней кружком на коврике и спеть песню, ваш стоит у окна и не может оторваться от белки, которая носится по ветке. Воспитательница хочет, чтобы вы показали его специалисту.

Вы слушаетесь. Это хороший детский сад, и вам не хочется портить отношения с воспитателями или администрацией. Вы ведете его к педиатру, который говорит, что описание похоже на симптомы СДВГ. Вы чувствуете облегчение. Как минимум теперь понятно, в чем проблема. Вам предстоит принять корректирующие меры, которые сделают из вашего сына внимательного ученика, согласно пожеланию воспитательницы.

Однако получить от врача диагноз для вашего ребенка – не нейтральный шаг. Для ребенка совсем не безобидная вещь – вырасти с убеждением, что с его мозгом что-то не так. Даже специалисты-психиатры более склонны интерпретировать обычное поведение пациента как патологическое, если им изначально сообщают о его диагнозе[136].

“Наличие диагноза означает, что у человека не просто какие-то проблемы, но что это больной человек, – говорит доктор Линден. – Один из наблюдаемых нами побочных эффектов заключается в том, что люди узнают о степени сложности своей ситуации. До этого они об этом не думали. Это деморализует”.

И наше всеобщее стремление лишить психические заболевания мрачной ауры вовсе не спасает подростка от груза, обрушивающегося на него вместе с постановкой диагноза, а именно – от сознания устанавливаемых им пределов. Даже если мама вуалирует этот смысл бодрыми словами, ребенок его улавливает. Врач объявил его ограниченно годным к обучению или, допустим, “нейродивергентным”. То есть у него теперь нет такого варианта поведения, как “перестать лениться”. Он меньше уверен в своих силах, в своей дееспособности. Официальное заключение врача означает, что теперь он не может улучшить свое положение самостоятельно. Только наука может его исправить[137].

Чаще всего выявление серьезной проблемы – это правильный шаг. Друзья, годами страдавшие от дислексии, рассказывали, что, узнав имя своего нарушения (и побочное следствие этого диагноза – что нет, умом они не обижены), они испытали громадное облегчение. Но я также беседовала с родителями, которые занимались поисками диагноза, как будто это товар на рынке, – в одном случае для совершенно нормального, хотя и очень непослушного дошкольника. Иногда этот мальчик взбрыкивал и даже поднимал руку на свою мать. Он бесконечно возился, даже элементарно надевая ботинки. Несколько нейропсихологов обследовали его и вынесли вердикт, что ребенок “в пределах нормы”. Но родители продолжали поиски, уверенные, что строптивость сына должна иметь какое-то научное название. Им не приходило в голову, что, приобретя долгожданный диагноз, они одновременно могут навязать сыну негативное самовосприятие.

Где диагноз – там и рецепт. Правда, если бы лексапро, риталин и аддералл оказались решением проблемы, с кризисом психического здоровья среди молодежи было бы покончено уже несколько десятилетий назад[138].

Решиться на вмешательство, которое изменит химию мозга вашего ребенка, – для родителя это должно быть чрезвычайно серьезным решением. Однако множество детских психиатров и слишком большое множество педиатров идут на этот шаг с легкостью. Совсем не трудно чиркнуть для проформы свою подпись и вырвать листок из рецептурного блокнота[139].

Стивен Холлон занимает должность профессора психологии в Университете Вандербильта, его специальность – этиология и лечение депрессии. “Впервые назначать детям и подросткам прием антидепрессантов нужно с величайшей осторожностью”, – сказал он мне. Еще большую непреклонность вызывают у него анксиолитики, такие как ксанакс и клонопин. “Любое средство, от которого вам становится лучше уже через полчаса, как минимум несет риск психологической и физиологической зависимости, и, скорее всего, не риск, а гарантию”.

Я спросила Холлона, правильно ли вообще, в отсутствие острого психологического кризиса, вмешиваться в нормальный ход развития подростка с помощью антидепрессантов. “Для эволюционных биологов ответ: нет. Эволюционный биолог сказал бы, что это такая же часть жизни. Вы учитесь справляться с горем, справляться с потерей”, – сказал он. Эти способности должны развиваться ради нашего собственного выживания. “Учиться что-то делать самому – иногда это немного больно, иногда это страшно. Но то, чему вообще можно научиться, лучше все-таки научиться, чем полагаться на помощь химических веществ”.

Эффективность антидепрессантов для детей и подростков гораздо менее подтверждена, чем в случае взрослых пациентов[140]. Гораздо меньше и доказательная база[141]. Причем дети по определению – “движущаяся мишень”, они претерпевают столь стремительные изменения, что врачи постоянно рискуют назначить лекарство от проблемы, от которой скоро останутся только воспоминания.

Можно также вспомнить о болезненных побочных эффектах, которые ложатся дополнительным бременем на и без того отягощенного проблемами подростка: увеличение веса, бессонница, снижение полового влечения, тошнота, усталость, нервозность, риск зависимости[142]. Плюс не следует упускать иногда довольно жесткие последствия отмены[143]. По не до конца пока понятным причинам побочным эффектом антидепрессантов остается и суицидальность[144].

Однако, наверное, наиболее серьезный риск антидепрессантов, анксиолитиков и стимуляторов это сам их прямой эффект: введение молодого человека в медикаментозно детерминированное состояние в тот момент, когда он еще только обживается в своей личности, только формирует свое самоощущение. Он принужден чувствовать себя меньше, чем он есть, лишен возможности ощутить, например, неопосредованное лекарствами творческое вдохновение, или приступ праведного гнева, или животный инстинкт увидеть шанс – добиться взаимности от девушки, занять высокую позицию в коллективе, получить место в команде – и броситься за него в бой. Он принужден играть роль отстраненного наблюдателя своей собственной жизни.

Многие взрослые, привыкшие полагаться на ксанакс в тяжелые моменты жизни, испытывают искушение дать своему страдающему подростку ту же возможность. Однако если ребенок начнет принимать психотропные препараты, для него это будет иметь на порядок более серьезные последствия. Каждый его жизненный опыт – его многочисленные “первые разы” – теперь будут опосредованы этим химическим “помощником”: каждый триумф, каждое деятельное устремление, каждое жгучее раскаяние. Начав давать ребенку таблетки, вы рискуете притупить его восприятие жизни в тот самый момент, когда он учится оценивать риски и справляться с жизненными взлетами и падениями. Анестезируя ребенка от превратностей, связанных с успехами и неудачами, с любовью, утратой и разочарованием, – именно тогда, когда он сталкивается со всем этим впервые, – вы лишаете его столь необходимой ему для обретения зрелости эмоциональной мускулатуры. Под действием лекарств он, скорее всего, уверует в свою неспособность справляться с жизненными обстоятельствами во всей их полноте – и, проведя под их защитой весь переходный возраст, он, возможно, даже окажется прав.

Если есть возможность облегчить тревожность, подавленность или гиперактивность вашего ребенка, не прибегая к медикаментам, то ради этого не жалко перевернуть всю свою жизнь.

“По-настоящему успешная работа с травмой пациента не подразумевает, что его в первую очередь необходимо разговорить, – сказал мне врач и психолог Ричард Бинг. – Совсем наоборот”.

Бинг базируется в английском городе Плимут – здесь он помогает бывшим заключенным освоиться с жизнью на свободе. Многие из его клиентов в детстве и юности пережили неописуемые издевательства. И все же, утверждает Бинг, для них путь к нормальной жизни часто связан с тем, чтобы не говорить о своих травмах.

Одним из важнейших просчетов психотерапии, по его словам, является упорное нежелание признавать, что отнюдь не всем помогают разговоры об их проблемах. Многим пациентам такие разговоры только вредят.

“Если известно, что человек в прошлом перенес психологическую травму, то в таких случаях я обычно ничего не делаю – просто признаю этот факт походя, – рассказал мне Бинг. – Очень вскользь – просто подтверждаю, что да, отчасти ты стал таким, потому что в прошлом произошло что-то нехорошее. Отложим пока это в сторону. Я как раз хотел бы поговорить о том, что происходит сейчас”.

Неужели? Не каждому ребенку, на долю которого выпали серьезные испытания, будет лучше, если он “поделится” своей травмой? Сам по себе разговор о прошлой боли не гарантирует облегчения? Обсуждение травматического переживания, даже в паре с опытным терапевтом, иногда может только усилить страдания? Вообразите шок на моем лице.

Терапевты принесли бы больше пользы своим пациентам, говорит Бинг, если бы слегка умерили свои притязания – то есть “приняли бы как данность, что некоторым людям не хочется ничего обсуждать. Что есть люди, которым просто нужно выключиться из окружающего и побыть наедине с собой, но что одновременно есть и другие, кому нужна поддержка, и что трудно разобраться, кому что на самом деле требуется и кому что окажется полезно”.

А ведь сегодня многие учителя, консультанты и терапевты исходят из прямо противоположного: “Дети никогда не смогут жить нормальной жизнью, пока тщательно не проработают свою боль и не исторгнут ее из себя”. Главному герою оскароносного фильма “Умница Уилл Хантинг” – его играет Мэтт Деймон – удается высвободиться из-под влияния своего травмирующего прошлого и добиться девушки только после того, как вместе с терапевтом – его играет Робин Уильямс – он извлекает на поверхность и подробно обсуждает свой детский опыт жестокого обращения. Американцы, заполнившие тогда кинозалы по всей стране и растроганно, с набухшими от слез глазами слушавшие эту историю, вновь проникались верой в целебное чудо разговорной терапии. Однако в неголливудской реальности перелопачивание грустных воспоминаний часто создает больше проблем, чем решает.

Некоторые методики, например диалектическая поведенческая терапия, исповедуют подход, более эффективный, чем тот, согласно которому вылечить пациента можно, только если его “разговорить”. Суть этого подхода, объясняет Бинг, в том, чтобы принять, что вам причинили вред, и твердо установить, что только вы сами способны изменить ситуацию – без принуждения людей к разговорам о болезненном прошлом. Правда, признается он, “реализовать такое очень сложно”.

И тем не менее для пациентов часто это лучший вариант. Как и прежде, мы видим, что некая доза вытеснения – весьма полезный психологический инструмент с точки зрения нормализации жизни, даже для тех, кто сильно травмирован.

Мы редко позволяем детям такую вольность. Наоборот, мы требуем у них выискивать любые темные чувства и рассказывать о них нам. И кажется, результаты налицо: перед нами молодое поколение, неспособное игнорировать боль, какой бы тривиальной она ни была.

Клинический психолог и автор нескольких книг Джошуа Коулман посвятил всю свою практику явлению, которое получило название “отчуждение от семьи”, – когда выросшие дети перестают поддерживать контакт с родителями, отказываются с ними разговаривать и даже не позволяют им видеться с внуками. Недавнее крупномасштабное исследование в США показало рост этого феномена: почти 30 % американцев от 18 лет и старше прекратили контакт как минимум с одним членом семьи[145].

Отличаются ли родители, подвергнутые такому остракизму, склонностью к жестокому обращению? Нет, сказал Коулман – в целом, по его мнению, это чаще всего не так. Опираясь на собственную практику, Коулман пришел к выводу, что взрослые, подвергшиеся жестокому обращению в детстве, обычно винят в этом самих себя. “Часто они больше заинтересованы в том, чтобы спасти для себя хоть что-то от родительской любви”.

Так в чем же дело? Почему складывается впечатление, что множество молодых людей сегодня готовы “послать предков” по малейшему поводу? Пусть она хоть сто раз раздражает и достает – ты не можешь отрезать мать от себя просто потому, что ее расспросы и советы доводят тебя до белого каления. (Ты просто кладешь трубку, ждешь пять минут и перезваниваешь как ни в чем не бывало – и заодно между делом просишь ее забрать внуков с футбольной тренировки.)

Когда родители получают возможность напрямую спросить своих детей, почему они прекратили с ними общаться, рассказывает Коулман, стандартное объяснение последних выглядит так: “Потому что мой терапевт сказал, что вы подвергали меня эмоциональному насилию” – или даже “эмоциональному инцесту”. Или “У вас нарциссическое расстройство”. Родители, конечно, пытаются что-то сказать в свою защиту, и, конечно, их взрослый ребенок воспринимает это только как бесспорное доказательство своих слов.

Коулман добавил: “Я уже давно хочу написать статью с названием вроде: «Самая большая угроза вашим отношениям с ребенком – это не ваши методы воспитания. Это терапевт, к которому он однажды придет на прием»”.

По мнению Коулмана, одной из самых вредоносных идей, просочившихся в кровеносную систему культуры, является идея о том, что все несчастья взрослых происходят из детской травмы. Этим безосновательным и нефальсифицируемым утверждением терапевты нанесли людям гигантский ущерб.

Часто терапия приучает молодых людей смотреть на свою жизнь именно в этом ключе. Если ваша карьера не двигается с места, если у вас проблемы в отношениях, если вы недовольны жизнью, начинайте рыскать в поисках подавленной детской травмы. Поскольку ответственность за ваше детство в конечном счете несут родители, любая раскопанная “детская травма” неизбежно воспринимается как обвинение в их адрес.

Отчуждение от семьи является одним из главных ятрогенных рисков терапии не только потому, что оборачивается таким сильным, непоправимым горем для отрезанных родителей. Оно также лишает взрослого ребенка главного источника стабильности и поддержки – и это распространяется на последующие поколения. Отчуждение означает, что внуки будут воспитываться без любящих бабушек и дедушек, которые иногда забирают их из школы или заступаются за них, когда у родителей плохое настроение. Хуже того, у внуков создается впечатление, что они ведут происхождение от ужасных людей – настолько глубоко испорченных, что мама даже не пускает их на порог. Ведь даже бездомному у входа в магазин время от времени машут рукой или дают доллар – а эти люди, от которых я произошел? Наверное, они совершили в своей жизни что-то непростительное.

Дети привыкают к тому, что любые отношения – это расходный материал, даже связывающие родителя и ребенка. Мама отказалась от собственных родителей. Было бы глупо рассчитывать, что она не сделает то же самое со мной, если я ее чем-нибудь огорчу.

Терапевт может навредить пациенту тем, что подорвет его чувство дееспособности и веру в собственные силы, сказал мне доктор Бинг. Зависимость от лечения – распространенный ятрогенный эффект. “Я думаю, это, наверное, самое простое объяснение проблемы: мы элементарно учим людей тому, что они неадекватны просто как люди”.

Пациентка, выработавшая привычку советоваться с терапевтом, может прийти к убеждению, что бессильна что-либо сделать без одобрения авторитета. Молодой человек, приученный взрослыми дожидаться одобрения по поводу любого, хотя бы в малейшей степени рискованного поступка, не будет чувствовать себя способным самостоятельно справиться с задачами, которые мы считаем атрибутом взрослой жизни: завести друзей, пережить разрыв с девушкой, выбрать профилирующий предмет в колледже.

Моя подруга Эвелин руководит крупной лабораторией в одном из ведущих биомедицинских исследовательских институтов Америки. Последние пятнадцать лет она ежегодно перебирает сотни кандидатур недавних выпускников, чтобы предложить нескольким счастливчикам годичный исследовательский контракт. Эти кандидаты представляют лучшие университеты страны, из которых они чаще всего выходят с отличными оценками по всем необходимым предметам. Некоторые уже печатались в научных журналах. Другими словами, старания им всем не занимать. Каким бы проблемным ни было их поколение, избранники Эвелин – это всегда лучшие возможные образцы собранности и успешности.

В прошлом году, когда я позвонила Эвелин поздравить ее с днем рождения и упомянула тему моей новой книги, она внезапно оживилась. За последнее десятилетие она заметила отчетливую перемену среди молодых людей.

“Они очень боятся. Боятся сделать ошибку. В лаборатории боятся выразить идею и потом ее протестировать. Боятся оказаться не «потрясающими»”. В ее голосе звучало разочарование. “Почти начинает казаться, что они лучше ничего не будут делать, чем узнают, что они не потрясающие. А сколько страха…” Она на мгновение остановилась, думая о собственных маленьких детях. “Не дай бог, у меня такое вырастет…”

Я спросила, откуда она знает, что их держит именно страх, а не, скажем, неопытность или предусмотрительность. Она сказала, что знает – потому что они сами ей об этом говорят. “Огромный процент моих консультаций с ними – разговоры об их душевном состоянии, об их ощущениях от работы в лаборатории, об их эмоциональном фоне”. Они регулярно отчитываются ей о своем психическом здоровье и ожидают, что ее это будет интересовать. Она не очень понимает, откуда они это взяли – что регулярные психотерапевтические отчеты являются важной частью цитологических исследований, – но она приучилась не обращать внимания.

Эвелин, еще будучи старшеклассницей, проводила собственные эксперименты в Национальном институте здравоохранения под руководством ученого-цитолога. Теперь она не может заставить делать то же самое выпускников университета, которые гораздо лучше теоретически подкованы. “Они могли бы запускать любые проекты, всё, что только ни взбредет им в голову, – говорит она. – Я бы так хотела, чтобы они проводили собственные эксперименты”. По ее словам, несмотря на наличие солидной базы знаний, необходимой для успешной исследовательской карьеры в медицине, у них напрочь отсутствует инициатива. По сравнению с молодыми людьми, приходившими к ней десять лет назад, “у них никакой самостоятельности”.

Я услышала, как в ее голосе нарастает раздражение. “Я сказала одному из них: «Вы что, пришли сюда, чтобы по команде подавать мне шприц с физраствором? Вы правда для этого хотите здесь находиться? Все ресурсы у вас под рукой: займитесь наконец наукой»”.

Может показаться, что это излишне грубая реакция, но на самом деле это совсем не в ее стиле. Она мягкий, добрый, заботливый человек. Ей доставляет огромное удовольствие стимулировать научное любопытство в своих подопечных, и у нее огромный запас терпения. Она предложила одному стажеру придумать и провести собственный эксперимент. Его ответ? “«Я готовлю себя к этому. А пока хочу отработать все навыки». Что это за «готовлю» такое? – сказала она мне. – Прошло полгода, и ты только собираешься провести эксперимент?”

– Кажется, что они как дети, да? – поделилась я своим предположением.

– Вот именно! – подтвердила она. – Они “осваивают”. Они “готовят себя”. Они говорят: “Я уже скоро все освою и сразу начну, честное слово”. Уровень результатов, который их устраивает в своей работе, очень низкий. Иными словами, планка, на которую они ориентируются, это планка гораздо более молодого и мало чего достигшего студента.

То, что описывает Эвелин, точно передает, как выглядит “зависимость от лечения”. Боящийся доверять самому себе, пациент вырабатывает “внешний локус контроля”, после чего ему не хочется идти ни на какой необдуманный риск – то самое, из чего в противном случае могло бы, например, родиться романтическое приключение или профессиональный успех.

Вредная терапия побуждает к чрезмерному сосредоточению на своих эмоциональных состояниях, и это, в свою очередь, только усугубляет симптомы нездоровья. Такая ситуация напомнила мне несколько примеров из моей жизни – людей, явно страдавших ипохондрией. Девушку из школьной футбольной команды, которая почти никогда не выходила на поле, но всегда носилась с какой-то загадочной спортивной травмой, – она приходила в школу то перевязанная эластичным бинтом, то с шейным корсетом, то с костылями, то с болью, которую не мог объяснить ни один рентген. Или юного борца за социальную справедливость, у которого я брала интервью и который имел какую-то официальную инвалидность – он постоянно переносил наши встречи со ссылкой на “мигрени”, или болезнь Лайма, или еще кучу других, вечно меняющихся недугов.

А может быть, психологи и психотерапевты просто превращают молодых людей в эмоциональных ипохондриков? Если на то пошло, что это вообще такое – ипохондрия?

По определению Артура Барски, профессора психиатрии Гарвардской медицинской школы и мирового эксперта по ипохондрии (теперь известной как расстройство соматических симптомов или расстройство болезненной тревожности), ипохондрия относится к тревожным расстройствам. Ипохондрики испытывают тревогу по поводу своего здоровья и соматических симптомов.

Ипохондрики – это не изнеженные люди, и их болезненные ощущения не плод воображения. С другой стороны, болезненных ощущений у них не обязательно больше, чем у остальных. Просто они избыточно внимательны к обычным болезненным ощущениям, которые есть у нас всех.

“Ипохондрик интерпретирует свои нормальные телесные ощущения в нереалистическом ключе, веря, что они являются признаком болезни”, – пишет Барски в своей книге “Больные от беспокойства”[146]. И этой гиперфокусировки – тревожности, которая направлена на состояние тела, – достаточно, чтобы усилить реальные симптомы.

“Женщины боятся рака груди. Они могут начать прощупывать свою грудь так часто, что доводят ее до болезненной чувствительности. После чего говорят: «Господи, ну вот! Это же воспаление», – рассказывал мне Барски. – То есть их собственные действия приводят к объективному ухудшению”. Самый эффективный метод лечения ипохондрии, по его словам, это внешняя корректировка поведения, которая заставит больного перестать обращать внимание и что-то предпринимать по поводу своей боли.

Я спросила Барски, какой тип ипохондриков хуже всего поддается лечению.

Те из них, кто превратил свои страдания в “организующий принцип” – как он это называет. Эти люди вступают в онлайн-сообщества, посвященные их загадочным болезням, перестают ходить на работу, перестраивают круг своего общения так, чтобы он функционировал как храм, где поклоняются их симптомам. Таким не поможет ничего, кроме специальной спасательной операции – чего-то, что отвлечет их внимание от самих себя и вырвет их из саморазрушительного цикла.

Вредная терапия делает ровно наоборот. Она ставит во главу угла пристальное внимание к чувствам, расшатывает эмоциональную саморегуляцию, усиливает ощущение обреченности и недееспособности, внушает парализующую беспомощность перед затапливающим тебя половодьем чувств.

При этом вредная терапия совсем не ограничена пресловутой кушеткой в кабинете специалиста. Сегодня в радиусе действия практикующих ее терапевтов (и почти столь же часто нетерапевтов) находится почти каждый ребенок. Эпицентром вредной терапии в жизни ваших детей почти наверняка является их школа.

Впервые я услышала, что у моей (тогда семилетней) дочери “повышенная тревожность”, не на приеме у педиатра – на родительском собрании. “Под конец дня она все время смотрит на часы, – подала голос ассистентка учителя. – У нее повышенная тревожность из-за страха опоздать на автобус. Мы подумали, вам нужно об этом знать”.

Я почти уверена, что поколение назад ни один учитель не стал бы уделять особое внимание тому, что второклассник поглядывает на часы в конце девятичасового учебного дня, а тем более делиться этим банальным наблюдением на родительском собрании с видом открывателя важной истины.

Я знала, что у дочки это был первый год, когда она возвращалась на автобусе без старших братьев, и поэтому, если теперь она опаздывала, водителя было некому предупредить. Но даже без этого: у нее есть дед, который терпеть не может опаздывать; отец, который терпеть не может опаздывать; наконец, я – которая терпеть не может опаздывать. Нервозная пунктуальность – для нашей семьи просто норма. А теперь учительница, знакомая с моей дочерью всего несколько месяцев, рассказывает мне, что это повод для озабоченности, вскользь намекая, что неплохо бы показать ее кому следует.

Большинство современных американских детей не ходят к терапевту. Но подавляющее большинство ходит в школу, где терапевты и нетерапевты не скупясь раздают им диагнозы. Согласно опросу врачей, практикующих в Вашингтоне и окрестностях столицы, в большинстве случаев первыми высказывают предположение о наличии у ребенка СДВГ именно учителя[147]. Наверное, с этим связано то, что одна из ведущих некоммерческих организаций, занимающихся психическим здоровьем подростков, Институт детской психики (Child Mind Institute), разместила на своем сайте вопросник для “проверки симптомов” – в помощь родителю или учителю, желающему ознакомиться с “потенциальными диагнозами”[148].

Мне стало интересно, какие еще действия предпринимают школы во имя “улучшения психического здоровья” детей. И тут мне повезло. Каждый год для учителей калифорнийских государственных школ за счет штата устраивается трехдневная конференция, на которой им демонстрируют широкий спектр доступных местным школам услуг эмоционального и поведенческого образования. Я немедленно зарегистрировалась.

В июле 2022 года, в компании двух с лишним тысяч школьных преподавателей, я оказалась внутри Анахаймского конференц-центра, который стоит прямо через дорогу от Диснейленда[149]. Тут и там мелькали лодыжки с татуировками чуть повыше свежего педикюра, кардиганы от Энн Тейлор выглядели как местная униформа, а иной экзотический ирокез заставлял почувствовать себя на острие прогресса.

Мы обсуждали “науку мозга” в варианте, представленном на видео из ютьюба, которое многие из нас уже видели[150]. Там говорилось, что мозг похож на кулак с зажатым внутри ладони большим пальцем. “Наша миндалевидная железа выполняет очень важную функцию, если происходит что-то серьезное”, – говорил закадровый голос. Это звучало по-научному. Мы ощущали себя почти нейробиологами.

Выступавшие и слушавшие сетовали на то, как тяжело работать школьным консультантам – недавнему пополнению армии психологов, опекающей теперь каждую государственную школу так же, как официальные блюстители разнообразия опекают теперь университеты. Мы с подозрением относились к этой новой начальствующей касте, но, конечно, вынуждены были признать, что перед ними стоит огромная, непростая задача. Ведь наши детки послетали с катушек. (Нужно было соблюдать приличия, поэтому мы употребляли другое выражение – “стали расторможенными”.) Консультантам в наших школах теперь приходится регулярно мониторить “социально-эмоциональное качество” образовательного процесса, выявлять у учеников эмоциональный дисбаланс, принимать решения, какие задания учителя отменить и какие оценки повысить.

Говорилось о необходимости давать детям “мозговые переменки”, о волшебной силе “минуток самоосознанности”, о том, как важно завершать каждый день “оптимистичной развязкой”. Нашим фокусом должен был стать “ребенок в целом”, то есть оценивать и вести детей теперь требовалось не только по успеваемости, но и по их “социальным и эмоциональным” способностям. Важнейшим делом современности было объявлено “травмоучитывающее образование”. Мы обещали относиться к каждому ребенку так, как будто он перенес тяжелую психотравму.

Последующие беседы с десятками учителей, школьных консультантов и родителей по всей стране лишили меня всяких сомнений: детские психотерапевты вовсе не единственные, кто практикует вредную терапию. Вредная терапия пошла в народ. Уже больше десятилетия учителя, консультанты и школьные психологи играют по правилам психотерапии, подвергая ятрогенным рискам огромный и зависимый контингент – школьников[151].

Клятва верности флагу – это в прошлом. Сегодняшние учителя чаще начинают учебный день со “стартовой проверки эмоций”.

“Спросите детей: «Как вы себя сегодня чувствуете? Вы как распустившийся цветочек, счастливые и дружелюбные?» – советовала школьный консультант Натали Седано собравшимся в нашем конференц-зале учителям. – «Или я божья коровка? Улечу, если мы встанем слишком близко?»”

Аудитория ужасно воодушевилась в ответ, и учителя по очереди вскакивали, чтобы поделиться своими вариантами “стартовой проверки”. Одна учительница рассказала о способе проверки самочувствия, которую узнала на педагогическом тренинге. Каждый день она спрашивает своих детей, как им кажется, сегодня день косточки или день без косточки, – терминология, заимствованная из вирусного видео в тиктоке, в котором владелец тринадцатилетнего мопса по имени Нудл рассказывает про его настроение. Если Нудл сидит прямо, это день косточки! Если заваливается на пол, это день без косточки.

“Какая прикольная штука! – восторженно отозвалась Седано. – Просто прелесть! Спасибо!”

Никого, по-видимому, не заботило, что если с самого утра ребенок повесит на день вывеску “без косточки”, это может зафиксировать его негативное ощущение до самого вечера. (Я пыталась аккуратно подтолкнуть своих соседок по столу к мысли, что, может быть, выступающие немного перебирают с “чувствоцентризмом”, – никто не клюнул.)

Но сама я не могла не вспомнить о том, что мне говорили Кеннэйр и Линден. Они бы обратили внимание на то, что непрерывное внимание к чувствам, скорее всего, будет подтачивать эмоциональную стабильность детей.

Если бы мы хотели помочь детям с эмоциональной регуляцией, спросила я потом Кеннэйра, что бы нам нужно было донести до них вместо этого? “Думаю, я бы сказал: меньше беспокойтесь. Меньше рефлексируйте, – ответил Кеннэйр. – Старайтесь меньше выражать словами все, что вы чувствуете. Старайтесь меньше следить за собой в данный момент и думать обо всем, чем вы сейчас заняты”.

Но стартовые проверки эмоций проблематичны не только поэтому: они также формируют у детей ориентацию на состояние, с которой им будет труднее выполнять задачи, стоящие перед ними в школе[152].

“Скажем, вы хотите совершить восхождение на вершину горы – и если после пары шагов вы начнете спрашивать себя: «Как я себя чувствую?», то просто останетесь внизу”, – сказал Линден.

Это подтверждается многими психологическими исследованиями[153]. Человек скорее выполнит сложную задачу, если им движет ориентация на действие – сосредоточенность на предстоящей задаче. Если он думает о себе, вероятность, что он ее выполнит, снижается.

Мы пока обсудили только начало учебного дня, и все уже выглядело довольно мрачно. Однако я твердо решила, что дам шанс профессионалам от психического здоровья. В конце концов, они же стараются помочь.

Сегодня почти не найти школ, где администрация считала бы, что может обойтись без полного психологического штата, который обычно состоит из школьного психолога, команды школьных консультантов и нескольких соцработников. Выходки учеников, которые раньше влекли за собой задержание после занятий, отстранение от учебы или поход к директору, теперь требуют назначения визита к консультанту или школьному психологу.

В 2022 году Калифорния в целях борьбы с ухудшением психического здоровья молодежи объявила о планах дополнительного набора в госучреждения десяти тысяч консультантов[154]. Недавно внесенный законопроект, который, вероятно, будет принят, предписывает выделить из калифорнийского бюджета 50 миллионов долларов на очередное пополнение армии социальных работников и психологов в государственных школах[155]. То есть, несмотря на тонны терапии, уже получаемые детьми внутришкольно, скоро их нагрузка, скорее всего, серьезно возрастет.

Майкл Джамбона, школьный психолог из Калифорнии, проводит индивидуальные сеансы терапии для учеников своей средней школы прямо в течение учебного дня. Он также регулярно ведет переговоры от имени детей с их учителями.

“Наши учителя прошли специальную подготовку по работе с людьми с поведенческими и психологическими особенностями, – сказал он мне. – То есть они знают, как справляться с разными ситуациями. И еженедельно мы встречаемся и обсуждаем, что происходит с каждым учеником, и какую линию поведения выбрать в их отношении, и как поддержать их, когда они в этом нуждаются”.

Звучит, конечно, многообещающе: у детей есть взрослые, обученные работать с конкретными расстройствами и готовые соответствующим образом адаптировать обучение в классе.

Но с внутришкольной терапией есть одна этическая проблема, которая, я бы сказала, сводит всю идею на нет. Дело в том, что в психотерапии, этой на редкость мало регулируемой профессиональной сфере, все-таки есть несколько четких этических запретов. Одним из самых четких остается – или оставался – запрет на “двойственные отношения”.

В одной из своих книг психолог Лори Готтлиб объясняет: “Отношения, складывающиеся в кабинете терапевта, должны быть чем-то самостоятельным и обособленным. Во избежание нарушения этики, известного как «двойственные отношения», я не могу ни лечить, ни лечиться ни у одного человека из моего круга – будь то родитель одноклассника моего сына, сестра сотрудника, мать подруги или просто сосед”[156].

Этот этический барьер существует для защиты пациента от возможных манипуляций. Пациент может рассказать терапевту о своих самых сокровенных тайнах и слабостях. Любой, обладающий такими знаниями о личной жизни пациента, может поддаться искушению реализовать эту власть практически. Поэтому-то профессия и выносит “двойственные отношения” за рамки дозволенного.

Вот только школьные консультанты, школьные психологи и социальные работники давно и прочно находятся в двойственных отношениях с каждым ребенком, приходящим к ним на прием. Они знают всех его лучших друзей; они даже могут иметь к ним доступ в своей терапевтической роли. Они знают родителей ребенка и родителей его друзей. Они знают парня, в которого влюблена девочка, что уже между ними “было” и как у них все закончилось. Они знают товарищей ребенка по спортивной команде, его тренеров, учителя, который его допекает. И они обо всем этом сообщают – но не родителям ребенка, а школьной администрации. Удивительно, как мы вообще допускаем существование таких отношений внутри школы.

Американская ассоциация консультантов, похоже, обратила внимание на эту очевидную нестыковку. В 2006 году “Этический кодекс ААК” был пересмотрен. Хотя сексуальные отношения с текущими клиентами остались под запретом, было принято решение, что “несексуальные” двойственные отношения больше не возбраняются – особенно те, которые “могут принести пользу клиенту”[157].

Как только школьные консультанты и психологи стали считать себя “защитниками интересов” учеников, двойственные отношения установились сами собой: они теперь отчасти терапевты, отчасти посредники в учебных делах, отчасти наставники родителей[158]. Сегодня для школьных консультантов и психологов в порядке вещей одновременно оценивать, диагностировать и подвергать школьников индивидуальной терапии; встречаться с их друзьями; вмешиваться в работу их учителей; сидеть с ними за соседним столом в кафетерии. Девочка-подросток, проплакавшая целый час, рассказывая школьному консультанту самые сокровенные тайны, будет обоснованно опасаться вызвать негативную реакцию у человека, имеющего над ней такую власть.

Но как дело обстоит в действительности – правда ли, что школьные консультанты и соцработники оказывают на детей неправомерное влияние?

За последние два года мне пришлось выслушать от родителей столько историй о школьных консультантах, которые поощряли детей поэкспериментировать с иной гендерной идентичностью, даже меняли имя ребенка, не сообщая родителям, что я почти стала сомневаться, существуют ли хорошие школьные консультанты вообще. Одна мама рассказала мне, что школьный консультант ее сына дал ему адрес местного приюта для ЛГБТК-молодежи[159], где он мог бы попросить убежища и попытаться добиться юридического освобождения от любящих родителей.

Хорошие школьные консультанты есть – с несколькими я разговаривала. Но иерархия отношений в их сфере деятельности совершенно перекошена. Наделите лидера полномочиями монарха, и он, вполне может быть, дарует своим подданным свободу – только кто свяжет его обязательством выполнить обещание? Груз такого доверия слишком велик для совести любого отдельного консультанта.

Здесь вы можете мне сказать: к счастью, мой ребенок никогда не был на приеме у школьного консультанта. Но более вероятно другое: вы просто всего не знаете. В Калифорнии, Иллинойсе, Вашингтоне, Колорадо, Флориде и Мэриленде несовершеннолетние в возрасте от двенадцати или тринадцати и старше по закону имеют право на доступ к психиатрической помощи без разрешения родителей. Школы не только не обязаны информировать родителей, что их дети регулярно встречаются со школьным консультантом, им это даже может быть запрещено[160].

Если только родитель не наложил на это специальный запрет, у школьного консультанта есть возможность проводить сеансы терапии с несовершеннолетним ребенком без родительского согласия[161]. Школьных консультантов поощряют принимать “самостоятельные решения” о том, какую информацию, полученную во время сеансов с несовершеннолетними, они могут держать в секрете от родителей[162].

Даже в штатах, которые требуют, чтобы родителей уведомляли о внутришкольных сеансах терапии с их детьми, никто не препятствует социальным работникам встречаться с ребенком в неформальной обстановке и расспрашивать его о сексуальной ориентации, гендерной идентичности или разводе родителей – часто такие разговоры просто не считаются “терапией”[163].

С тех пор как в 2021 году ее школа в Солт-Лейк-Сити перешла на “социально-эмоциональное обучение”, мисс Джули[164] традиционно начинала день, приглашая своих пятиклассников занять место на одном из расставленных по кругу пластиковых стульев. “Как каждый из вас себя чувствует?” – спрашивала она, начиная свой углубленный вариант “стартовой проверки эмоций”. Однажды она без обиняков перешла к главному вопросу: “Вот сейчас есть что-то, из-за чего вам очень грустно?”

Очередь дошла до одного из мальчиков – он что-то пробормотал о новой подружке отца. Дальше все пошло под откос. “Вдруг ни с того ни с сего он зарыдал в голос. Начал говорить: «Папа, наверное, меня ненавидит. И еще он все время на меня кричит»”, – рассказывала Лора, мама еще одного ученика.

Одна из девочек объявила, что ее родители развелись, и тоже расплакалась.

Другая сказала, что переживает из-за нового мужчины, с которым встречается ее мать.

По прошествии нескольких минут половина детей хлюпала носом. Было время начинать урок математики – но всем было не до него. Всем было тяжело, все думали про папу мальчика, который его ненавидит. А вдруг их отцы тоже их ненавидят?

“У детей испортилось настроение на весь оставшийся день, – сказала Лора. – Всем надолго стало грустно и тоскливо. Им было трудно от этого отвлечься”.

Мама одного из учеников подтвердила мне, что слух о нервном срыве, похожем на те, что случаются на собраниях анонимных алкоголиков, быстро разлетелся по школе. Правда, в этом собрании участвовали вполне неанонимные ученики начальной школы, которые сразу побежали рассказывать своим друзьям, что они услышали от одноклассников.

Благодаря социально-эмоциональному обучению такие вспышки эмоционального хаоса стали случаться в американских классах все чаще и чаще. Еще в 2013 году New York Times напечатала репортаж о почти идентичной сценке, разыгравшейся в ходе похожего занятия по социально-эмоциональному обучению, которое калифорнийский воспитатель решил провести в детском саду[165].

“Так всегда и бывает, особенно с детьми: чему уделяешь внимание, того становится больше, – сказала Лора. – И мне кажется, что в [социально-эмоциональном обучении] они вместо того, чтобы поливать цветы, поливают сорняки”.

Сторонники социально-эмоционального обучения утверждают, что сегодня практически все дети имеют за плечами какое-нибудь серьезное травматическое переживание, которое мешает их учебе. Они также убеждают нас, что если педагог соберет перед обедом детей и предложит им поделиться своими травмами, это будет иметь целительный эффект. Ни то ни другое утверждение не имеет под собой серьезных оснований. Однако их предсказуемым результатом становится именно то, чему стала свидетелем мисс Джули: обмен печальными историями портит настроение счастливым в остальном детям, одновременно выставляя напоказ личную боль ребенка, у которого настоящие проблемы, – перед теми, кто в принципе не способен ему помочь.

Когда я впервые услышала термин “социально-эмоциональное обучение” (СЭО), я предположила, что имеется в виду банальное, но необходимое для детей наставление: думать о том, что делаешь. Или может быть, это было новое название для того, что раньше называлось “воспитанием характера”: обходись с людьми доброжелательно; если споришь с кем-то, делай это уважительно; вообще веди себя по-человечески. Адепты СЭО утверждают, что оно ведет к тем же результатам – правда, довольно окольным психотерапевтическим путем.

Социально-эмоциональное обучение, приравниваемое иными энтузиастами к “образу жизни”[166], это настоящий гигант среди образовательных программ, ежегодно поглощающий миллиарды долларов образовательного бюджета и более 8 % учительского рабочего времени[167]. (Многие педагоги говорят, что стараются сделать социально-эмоциональное обучение непрерывным в течение всего дня[168].) С помощью наводящих вопросов и упражнений СЭО призвано подтолкнуть детей к рефлексии, в результате которой у них должны сформироваться “самоосознание”, “социальная ориентация”, “навыки взаимоотношений”, “самоуправление” и “ответственное принятие решений”[169]. (Как минимум в одном из вариантов (“трансформационное СЭО”) детский самоанализ встраивается в рамки фактически марксистской идеологии – согласно неожиданно откровенному признанию на сайте департамента образования одного округа в Калифорнии[170].)

Для учительницы седьмых классов Кендрии Джонс “глубокая приверженность” социально-эмоциональному обучению означает, что она делится с учениками рассказами о собственном детстве, проведенном под опекой матери-наркоманки[171]. Одиннадцати- и двенадцатилетним детям она рассказывает о том, каково это – воспитывать одной ребенка после смерти его отца. “Я с ними предельно открыта”, – сообщила она в интервью изданию Education Week.

Любопытный факт: если бы Джонс была профессиональным терапевтом, такое самораскрытие сочли бы нарушением этики. Когда терапевту по каким-то своим причинам очень хочется поделиться историей из личной жизни, ему приходится воздерживаться, поскольку его приоритет – потребности клиента[172]. И тут мы начинаем видеть всю сложность ситуации: учителя вообще-то не имеют психотерапевтической подготовки, и этическими принципами профессии они тоже не связаны. Сеанс “обмена эмоциями” может показаться хорошей идеей, но традиционно терапевты выполняют эту функцию в жестких рамках профессиональной этики, чтобы исключить непреднамеренный конфликт своих интересов с интересами пациента.

Иногда, когда ребенок плюхается на ковер вместе с другими детьми, собравшимися в утренний кружок, он может быть не в настроении обнажать свой болезненный опыт – пусть даже информация о том, что Остин случайно застал своих родителей, занимающихся сексом, значительно расширит эмоциональные горизонты класса. Перед учителями-терапевтами встает проблема: как заставить детей щедро делиться подробностями своей эмоциональной жизни, когда они этого не хотят?

Одна из выступавших на конференции, Амелия Аззам, региональный координатор по вопросам психического здоровья департамента образования округа Ориндж, рассказала историю, которая, казалось, давала ответ на этот вопрос. Она знала ассистентку учителя, которая стала ходить на обед в одно время со своим подопечным семиклассником. Она “садилась за столик рядом с местом, где сидел этот ученик, и всегда специально с ним здоровалась. И у них установилось неформальное общение”. Однажды он рассказал ей, что его отец выходит из тюрьмы. “Никто больше об этом не знал”, – сообщила Аззам.

Хорошие терапевты знают, что подталкивать ребенка к рассказу в школе о своей травме может быть контрпродуктивно. Хороших терапевтов специально обучают не поощрять пациента к зацикливанию на каком-то переживании. Однако школьные сотрудники, играющие в терапевтов, редко вообще осознают такой риск – иначе они не подлавливали бы ребенка в обед в расчете, что он расскажет им про своего отца-заключенного за несколько минут до начала контрольной по истории.

“Когда люди не разговаривают, не делятся, – это у них не эмоциональная устойчивость, – сказал педагогический консультант Рики Робертсон нашей учительской аудитории. – Это эмоциональная ампутация”.

Сара – учительница, ее жена – врач, и вместе они воспитывают троих детей, усыновленных из опеки. Все трое подвергались сексуальному и физическому насилию, прежде чем государство забрало их у биологической матери. У каждого серьезные проблемы с обучением.

Первые воспоминания одной из их дочерей – о том, как она ела кошачий наполнитель из коробки. Сара рассказала, что детектив, забиравший детей из дома их биологических родителей, расплакался прямо в суде, описывая увиденное.

Сара с женой оплачивают работу квалифицированных терапевтов, которые занимаются с каждым из детей на постоянной основе. И ей больно думать про то, что ее дети должны ходить в государственную школу, где многим учителям и консультантам не терпится поиграть в терапевтов-любителей.

“Мои дети не должны стыдиться своего прошлого. Они ничего плохого не сделали”, – говорит она голосом, звучащим как перетянутая гитарная струна. Но учителя, вовлекающие детей в сеансы социально-эмоционального обучения, “не понимают последствий слов, которые они используют – которые могут ранить – даже в простейшем задании, социально-эмоциональном или еще каком. Они хотят помочь, но на самом деле только ранят моего ребенка”.

– Чем они ранят вашего ребенка?

– Тем, что не понимают всей серьезности ее положения.

Когда учителя, не особо задумываясь, суют нос в прошлое детей Сары, выставляя на всеобщее обозрение их боль под каким-нибудь благовидным предлогом вроде “сплоченности” класса или тренировки эмпатии, они ставят под угрозу всю работу, которую ее дети проделали в реальной терапии – чтобы научиться изолировать воспоминания раннего детства на весь учебный день. Почему учителя так стараются подбить детей на откровенные рассказы об их травматических переживаниях? “Это неправильно”, – говорит Сара.

В оправдание необходимости такого “травмоориентированного” подхода (и сопутствующего прессинга, побуждающего детей обнажать свои эмоциональные язвы) несколько педагогов предложили мне рассмотреть пример ученицы, у которой утром умер отец. Будет ли правильно настаивать в этот день, чтобы Хейли писала контрольную по алгебре? Нет, не будет. Значит, для учителя единственный способ узнать, следует ли перенести контрольную, это заставить всех учеников класса по очереди рассказать о своих травмах.

Удивляешься, как только педагогам сходят с рук такие неправдоподобные оправдания. Но сходят. Под этим прикрытием они уже десять с лишним лет расширяют свои терапевтические программы, превращая каждую школу в амбулаторную психиатрическую клинику, причем укомплектованную в основном персоналом, не имеющим реальной психиатрической подготовки.

Я спросила Кристин, школьную учительницу и администратора из Орегона с двадцатилетним стажем, почему учителям предлагается каждый день ориентироваться на то, что один из их учеников может прийти в школу после тяжелой утраты. Разве это не то же самое, что встречать всех детей по утрам с охапкой бинтов – исходя из того, что один из них только что мог попасть в аварию?

“Да нет, что вы, меня убеждать не надо, – сказала Кристин. – Я лично считаю, мы должны понимать, что дети приходят в школу из разных ситуаций, и даже если кто-то мог поругаться с родителями перед школой, это не лишает их способности учиться”.

Педагоги прошлых времен в основном придерживались мнения, что самое полезное для неблагополучного ребенка – когда от него ожидают высокого стандарта поведения. Приучите его к тому, что какой бы хаос ни царил у него дома, это не повлияет на порядок, который взрослые обеспечат ему в школе. Приучите его находить комфорт в стабильности требований и ожиданий, с которыми учитель встречает его каждый день. И тогда – особенно если он сам ничем не показал, что ему требуются какие-то поблажки, – не оскорбляйте его снисхождением и примите как данность, что он способен соответствовать.

Если кто-то ведет учет элементов вредной терапии в школьной практике, тут мы уже насчитали их немало. Закрепление ориентации на состояние с помощью “стартовых проверок эмоций”. Приучение детей фокусироваться на своих чувствах, что в случае неприятных чувств может только способствовать их живучести. Лечение детей в рамках внутришкольной терапии, которое подвергает их ятрогенному риску во всех его проявлениях, особенно когда не соблюдается этическое ограничение на “двойственные отношения”.

Дальше – только хуже.

Социально-эмоциональные упражнения обычно предлагают детям как следует задержаться на тех моментах жизни, когда они чувствовали грусть, страх или незащищенность. Например, одна из самых популярных программ СЭО под названием “Второй шаг” предписывает восьмиклассникам поделиться следующей информацией:

“Ты когда-нибудь оставался на ночь в больнице?”

“Умирал ли кто-то из твоих близких?”

“Ты когда-нибудь проигрывал чемпионат или другое важное соревнование?”

“Ты посещаешь религиозные службы?”

“Ты когда-нибудь переживал за безопасность близкого человека?”

“Ты когда-нибудь чувствовал себя по-настоящему неловко?”

“Ты когда-нибудь менял школу?”

“Тебя когда-нибудь дразнили?”[173]

Чтобы вы не подумали, что учителям будет достаточно простого “да” или “нет”, инструкция к упражнению предписывает: “После каждого утвердительного ответа задайте вопрос «И что ты чувствовал/чувствуешь по этому поводу?»” Опять о чувствах.

Хотя детей просят привлекать к выполнению задания родителей, у многих родителей подобные вопросы вызовут естественную реакцию: “А почему это всё как-то должно касаться школы?” Родители знают, что в обязанности многих сотрудников школы входит обязательное составление отчетов, и служба опеки от них на расстоянии одного телефонного звонка. Разумно предположить, что некоторые родители откажутся помогать, и ребенку придется выполнять задание самому.

Какую бы информацию ребенок ни разгласил, учитель легко может ее сохранить. Есть компании, например Panorama Education, которые снабжают учителей программным обеспечением, позволяющим записывать их наблюдения за социальными и эмоциональными способностями учеников, а также всё, что им удалось узнать на занятиях, которые фактически, хотя и неофициально являются регулярными сеансами групповой терапии. Таким образом, однажды рассказанный инцидент может преследовать ребенка всю его оставшуюся учебную жизнь. Представьте одиннадцатый класс: “Я только сейчас с тобой познакомилась, но вот здесь говорится… [два-три щелчка мышью] что в детском саду у вас с двоюродным братом были неподобающие телесные контакты. Не хочешь об этом поговорить?”

Дети, конечно, не способны чему-либо обучаться, пока не удовлетворены их социально-эмоциональные потребности. А их социально-эмоциональные потребности, конечно, не удовлетворены. Следовательно, “социально-эмоциональное” обучение должно быть внедрено в каждый предмет[174].

Джамбона изложил мне азы теории, которую я уже слышала не первый раз: если у ребенка в классе случается паническая атака, он не может участвовать в учебном процессе. “И не важно, учите вы их, как правильно писать сочинение, или рассказываете о Второй мировой войне – до них это не дойдет”, – сказал он.

Действительно, в разгар эмоционального срыва ребенку, скорее всего, будет трудно сосредоточиться на алгебре. Но если его волнение не достигает уровня “отключился от реальности”, разве, например, чтение и обсуждение в классе “Убить пересмешника” не будет для него хорошим средством отвлечься и успокоиться?

Энтузиасты социально-эмоционального обучения не видят ничего зазорного в том, чтобы вмешиваться в преподавание математики, английского или истории. Для преданных сторонников любой школьный предмет – лишь средство реализации их социально-эмоционального программирования, так сказать кукурузный чипс, который доставляет гуакамоле прямо ребенку в рот. “Мне трудно представить себе предметную область, которая больше нуждается в социально-эмоциональном обучении, чем математика”, – сообщил Робертсон собравшимся в нашем конференц-зале.

Но если бы какой-то преподаватель и захотел сделать социально-эмоциональное обучение целью математических занятий, как ему это провернуть? Чтобы узнать ответ на этот вопрос, я пошла на презентацию под названием “Внедрение СЭО в математику”.

Наш псевдоурок начался – вы угадали – с обсуждения наших чувств, в данном случае чувств по поводу математики. “Мандраж!” – ответили первыми несколько человек. Дальше ведущие вывели на экран серию детсадовского уровня “математических задач” – нужно было посмотреть на группу геометрических фигур и ответить, какая из них лишняя. В конце нам сказали правильный ответ: Никакая не лишняя. Все ответы правильные! Проигравших нет! Видите, совсем не трудно.

Я начала думать: а может, это такой хитрый трюк коммунистического руководства Китая, призванный вывести под корень математическую грамотность среди американцев? Я повернулась к сидевшей рядом учительнице математики в старших классах и спросила, представляет ли она себе, как можно включить подобный подход в преподавание функций и квадратных уравнений. Та безмолвно воззрилась на меня, вытянув губы в застывшую улыбку. Она явно думала, что Большой брат наблюдает за нами.

Единственное чувство, которое, по-видимому, никогда не получит признания в социально-эмоциональном обучении, – это чувство недоверия к тому, что учебу надо подменять обсуждением эмоций. Все-таки довольно много детей приходят в школу, надеясь узнать что-то о геометрии, а не тратить ограниченное учебное время на разговоры о своем психическом здоровье с преподавателем математики. Но куда ни глянь, везде такие дети просто обречены чувствовать себя отщепенцами.

В картине мира поборников социально-эмоционального обучения здоровые дети – это те, кто делится своей болью на уроке геометрии. Именно так учитель будет знать, что у них все в порядке с эмоциональной регуляцией. Они всегда готовы поплакать, если это надо для блага класса.

Многие занятия в курсе СЭО ставят своей целью научить детей, как надо дружить. Материалы одного такого урока для четвероклассников включают советы для родителей: “Поговорите с ребенком о своих взглядах на дружбу”[175]. Еще: “Если ваш ребенок поссорился с другом или заявил, что тот ему больше не нравится, обсудите с ним, что произошло”. То есть если дети в глазах авторов – предположительно психологические инвалиды, то родителей они совершенно точно считают умственно отсталыми.

В материалы курса даже включены прямые реплики, которые родитель в отведенной ему роли суфлера может предложить ребенку: “Скажи: «Извини. Давай снова дружить?» Скажи: «Мне с тобой очень нравится, и я хочу, чтобы ты снова со мной дружил». Скажи: «Мне жаль, что так получилось и что тебе было обидно»”.

В чем же проблема? В непонятной уверенности авторов, что человек вообще способен научиться дружить с помощью лекции или методички.

“В мозгу функционируют по крайней мере две разные системы обучения, – рассказала мне психолог и нейробиолог Джорджтаунского университета Эбигейл Марш. – Есть, например, семантическое усвоение – получение информация из книг, которая потом становится частью вашей, скажем так, наглядной памяти”. Изучение, допустим, истории Гражданской войны в США – хороший образец данного вида обучения, оно происходит посредством чтения (а не посредством самостоятельных попыток развязать войну).

За усвоение выраженного и невыраженного содержания отвечают разные нейронные процессы[176]. Наглядное, или семантическое, знание используется, например, для решения квадратного уравнения: это целенаправленное, подчиняющееся правилам действие, оно требует сознательных усилий для освоения, и этот навык обычно исчезает, если его регулярно не упражнять[177].

Несемантическое обучение подключает другие нейронные процессы и происходит в основном посредством практики: к этому типу относятся застегивание молнии на брюках, удар ногой по мячу, чистка зубов. Эти вещи обычно не изучают по книгам; память о том, как их выполнять, остается с нами даже без регулярного применения, и когда мы их выполняем, нам не нужно иметь в голове их пошаговый алгоритм.

Задолго до того, как люди научились решать квадратные уравнения, превосходное умение заводить друзей было важнейшим условием выживания человеческого рода. Родители могли лишь давать небольшие наставления, часто в форме нравоучительных историй, и школы действовали точно так же – до совсем недавнего времени, когда появились педагоги-теоретики, с точки зрения которых непременным условием для завязывания человеческих отношений является невзрачная дама у классной доски, преподающая основы социальной эмоциональности.

Дети всех предшествующих поколений заводили друзей без всякого инструктажа. Почему эта сфера жизни ребенка вдруг потребовала руководства школьного психолога? Навыки личного общения, говорит профессор Кеннэйр, в основном вырабатываются в процессе участия в драме реальной жизни, путем проб и ошибок. Эмоциональная регуляция появляется тем же путем. Ты получил плохую оценку за контрольную – устраиваешь истерику со слезами. Одноклассники косятся на тебя и стараются обойти стороной. В следующий раз ты постараешься лучше подготовиться или научишься воспринимать неудачу спокойнее.

Нельзя научиться эмоциональной регуляции, прослушав лекцию, говорит Кеннэйр. Вы учитесь справляться с разочарованием по поводу непопадания в баскетбольную команду через непопадание в баскетбольную команду. А не со слов учителя.

В упражнениях по СЭО часто заложено допущение, что, обсудив воображаемое разочарование, ребенок может обойтись без болезненного опыта и сразу стать зрелой и социально компетентной личностью. Но нет способа научиться дружить, кроме как попробовать с кем-то подружиться. Нет способа научиться преодолевать неудачи, кроме как потерпеть неудачу и, приложив усилие, с ней справиться.

В одном из уроков, встретившихся мне в методичке по социально-эмоциональному обучению, было прямо проговорено то, что многими другими просто подразумевалось: подростки должны шпионить за родителями и докладывать об этом учителям. Правда-правда.

В упражнении из программы “Второй шаг” под названием “Домашнее задание: я заметил, что…” семиклассникам предлагается сыграть в игру, которую вполне можно было бы назвать “Герой Советского Союза”. “Ты – частный детектив, – говорится в задании. – Тебя нанял анонимный заказчик, чтобы «шпионить» за твоей семьей. Заказчику нужно знать о всех чувствах, которые испытывает один или несколько членов твоей семьи, когда они дома и чем-то занимаются. Ты не можешь с ними просто поговорить (ты же не хочешь разоблачения!), так что используй свою наблюдательность”[178].

Да-да, можете протереть глаза и прочитать еще раз.

Упражнение продолжается: “Начни с кого-то одного. Запиши свои наблюдения за выражением его или ее лица, жестами и движениями, интонацией голоса и тем, что он или она говорит. Потом на основе этих записей придумай, что он или она могли бы чувствовать. Потом попробуй проделать то же самое с еще одним членом семьи”.

Однако авторы “Второго шага” родились не вчера. Они никогда не оставили бы столь откровенную улику, чтобы какому-нибудь скептически настроенному журналисту было легко их разоблачить. Упражнение заканчивается на очень смиренной ноте: “Когда заполнишь табличку, покажи его взрослому в своей семье, и посмотрите, сможет ли он догадаться, за кем ты шпионил”.

Как будто найдется такой бестолковый семиклассник, который признается маме, что шпионил за ней, записывая ее домашние высказывания, чтобы показать школьному консультанту. Ничего, кроме “разногласий со взрослым членом семьи”, из этого не выйдет – правда, в методичке это как раз тема следующего урока, и, значит, ребенку будет что по ней рассказать[179].

Многие из занятий в курсе СЭО приглашают школьников поговорить о типичных конфликтах, которые могут возникать у них с родителями. В одном из примеров отец восьмиклассницы по имени Уилла “установил правило: ему нужно знать, где она находится, и она должна спрашивать разрешения, прежде чем куда-то пойти. Уилла думает, что, раз она теперь в восьмом классе, ей больше не нужно этого делать. Отец должен больше ей доверять”[180].

Есть урок, в котором мама с бабушкой не согласны друг с другом по вопросу о том, сколько времени ребенку позволительно проводить за экраном[181], есть урок, в котором “взрослый руководитель” внеклассных мероприятий (очевидная эрзац-мама) считает, что ребенку нельзя участвовать в общем веселье, пока он не выполнит домашнюю работу[182], и еще урок, в котором мама запрещает своей дочери-подростку надевать джинсы на свадьбу, куда их обеих пригласили[183].

Детей просят рассказывать о своих семьях, оценивать в каждом эпизоде родительское решение и выносить суждение о его разумности. Школьный консультант, ведущая урок, возвышается над всем этим как верховная жрица и раз за разом задает по сути один и тот же вопрос: “Что вы чувствуете по этому поводу? Как мы считаем – родители были правы в этом случае?”

Говорится, что лучший “социально-эмоциональный” результат – это компромисс, “обоюдовыигрышный” сценарий, в котором родитель и подросток идут навстречу друг другу: “А что, если и джинсы, и нарядную блузку?” Очень редко – практически никогда – в уроках высказывается мысль, что родительское решение просто нужно выполнить. Общая идея заключается в том, что родители и дети существуют на равных (хотя, конечно, школьный консультант выше и тех и других).

Нигде в материалах курса вы не найдете даже намека на понимание того, что критическая оценка отношений ребенка даже с неидеальными родителями наносит психологический вред сама по себе. О каком чувстве защищенности можно говорить, если вы подорвали веру этой девочки в то, что ее родители знают, как лучше, или что они прежде всего заботятся о ее интересах?

Элемент систематического принижения родителей в разговорах с детьми – это вообще характерная черта СЭО. Мама и папа – всего лишь “попечители”, обслуживающие лица, причем некомпетентные[184] и даже иногда способные нанести вред детской психике. Они создают препятствия для полноценного развития детей – например, проявляют “родительскую негативность”[185]. “Но даже позитивно настроенные родители и попечители не всегда знают, с чего начать – или как помочь, – когда дело доходит до социально-эмоционального обучения”, – говорится в программе Panorama Education.

И это не просто безобидные насмешки в учительской, эмоциональная разрядка в кругу переутомленных коллег, пока пластиковый контейнер с рыбной запеканкой пропитывает ароматами общественную микроволновку. Это настрой, который объясняет, почему они вечно рассылают “рекомендации” для родителей, как разговаривать с детьми о новостях или даже бытовых ситуациях; почему в программу социально-эмоционального обучения включен целый “домашний” раздел – задания для родителей, которым надлежит выполнять их с детьми. Все это основано на убеждении, что родители часто являются “барьером” (ключевое слово одного из уроков) на пути детского процветания[186].

Вот пример, который описан в упражнении “Второго шага” для учеников средних классов: “Вера хочет вступить в элитный отряд супергероев”. Сумеете назвать, с какими барьерами она может столкнуться? Есть “внутренние барьеры” – это, например, “сомнение в себе”. Есть “внешние барьеры”: “одноклассники говорят, что она не годится для отряда” и “мои родители говорят, что я не могу тренироваться дома”[187].

Наверное, по этой причине школы все больше окружают себя ореолом секретности. Если у вас ребенок в школе, попробуйте выпросить у администрации сборник упражнений по СЭО – увидите, как тяжело его достать. Одна учительница средних классов рассказывала мне, что консультанты в школе приглашали ее учеников заходить иногда в консультационный центр на неформальные сеансы терапии, которые нигде не фиксировались и о которых не сообщалось родителям.

Я спросила у Элизабет, учительницы естествознания у средних классов в Грантс-Пасс, штат Орегон, случалось ли при ней, что учителя или консультанты сигнализировали социальным службам о заботливых, хороших родителях после “социально-эмоциональных” обсуждений с детьми? “Да, – ответила она без колебаний. – И консультанты, и администраторы тоже”.

Оказывается, что социально-эмоциональное обучение очень напоминает Священную Римскую империю[188]: оно не является ни социально полезным, ни полезным для эмоционального здоровья, ни тем, чему можно обучиться. И мало кто сомневался, что оно просуществует в школах долгие десятилетия.

Я снова вспомнила мучительную сцену на уроке мисс Джули и мальчика, который в тот день отправился домой, придавленный ужасным саморазоблачением. Возможно, после этого дети в классе отнеслись к нему с сочувствием или даже жалостью. Но хотел ли он этого?

Энтузиасты социально-эмоционального обучения стали бы убеждать нас, что класс в целом только выиграл от такого практического урока эмпатии и доброты. Но обратите внимание, что в тот день произошло кое-то еще: во имя “социально-эмоционального обучения” педагог сделал из личного горя мальчика “обучающий пример”.

Мне стало интересно, когда этот мальчик догадается – если уже не догадался, – что его просто использовали.

Когда мои сыновья-близнецы учились в пятом классе, один из них пришел из школы с заявлением: “Мистер Брайан меня не любит”.

– Кто?

– Ассистент учителя. Его волнует только Айзек. Когда Айзек поднимает руку, мистер Брайан говорит учителю его вызвать. Когда у Айзека есть вопрос, мистер Брайан ему отвечает. Когда у меня есть вопрос, мистер Брайан вообще на меня не обращает внимания.

Хотя школа рассылала списки ассистентов, ни про какого “мистера Брайана” я не слышала. Я заверила сына, что не может быть такого, чтобы ассистент учителя заботился только об одном ученике. Он просто что-то себе напридумывал.

Сын не нашел взаимопонимания с ассистентом учителя, решила я. Но нет – оказалось, он видел “тень”. И в нашей школе их было немало.

В частных школах их называют “тенями” – они ходят за своим подопечным как тень, – но в государственных вы услышите другие названия: “тьюторы”, “дополнительные специалисты” или “допспецы”. Немного телохранители, немного коррекционные педагоги, “тени” нанимаются в частном порядке родителями или предоставляются госшколами для постоянного сопровождения одного конкретного ребенка, по идее, для сглаживания процесса его адаптации к занятиям в классе[189].

Десять лет назад появление этих “теней” создало счастливую возможность для детей с аутизмом или серьезными нарушениями оставаться в классе с нейротипичными детьми и избежать негативного ореола, связанного со “специальным образованием”[190]. Они по-прежнему этим занимаются – только теперь их услугами пользуются дети с поведенческими проблемами гораздо более широкого спектра.

Сегодня государственные школы приставляют таких специалистов и к тем, у кого небольшие трудности с учебным процессом, и к тем, кто проявляет склонность к насилию, а что касается частных школ, то они рекомендуют состоятельным родителям обычных, нейротипичных детей нанимать их практически по любому поводу: помочь ребенку завести друзей на игровой площадке, успокоить ребенка, ерзающего за партой, помочь ребенку добиться успеха, помочь ему с удовольствием проводить время в школе. “Тебе не кажется, что сейчас самое время поднять руку? Почему бы тебе не предложить Пейдж твою вторую булочку? Не хочешь похвалить куклу Эллы? Ну, достаточно обниманий – может, Себастьяну не нравится, когда к нему прижимаются”.

Дополнительный надзор за ребенком, дополнительная зависимость от взрослых, меньше возможности для самостоятельного поведения, меньше поводов поверить, что он справится сам. А меньше ли негативный ореол? Хотя учителя часто держат класс в неведении относительно того, какой взрослый является “тенью” какого ребенка (“Мистер Брайан – наш новый ассистент учителя!”), многие ученики начальной школы, с которыми я разговаривала, похоже, все равно это вычисляют. “Это тот взрослый в стартрековской футболке, который всегда бежит за Брейденом, когда тот идет к турникам”.

Если вашей школе не по карману нанять на эту роль реального человека, в качестве альтернативного способа успокоения, сглаживания и т. д. школьный психолог часто рекомендует вручить ребенку игрушку-антистресс. Обоснование необходимости в этом, по-видимому, выглядит так: “В каждом ребенке заключен ограниченный запас непоседливости. Если у ребенка ее избыток, игрушка может частично ее поглотить и тем самым уменьшить запас до более контролируемого”.

Несмотря на такую убийственную логику, мне все-таки нужно было увидеть эти штуки своими глазами. Я накупила десяток с лишним и выложила их у себя на рабочем столе (часть нужно было приладить к стулу). Надувная резиновая подушка-сиденье с колючками, позволяющая ерзающему ребенку ощущать приятную прыгучесть, не выходя из-за парты. Гигантское резиновое кольцо, обнимающее ножки стула, – своего рода арфа для ног. Трубки-гармошки флуоресцентных цветов, которые уморительно подвывают, когда их растягиваешь или сжимаешь. Кубики с кнопками, дисками и тумблерами на каждой грани, чтобы нажимать, поворачивать и включать-выключать. Колючие шарики из чего-то вроде резины, похожие на актинии. Пальцы Гамби[191] – если бы у Гамби были пальцы, а не его зеленые ладони-лопатки.

“Ты все неправильно делаешь, – сказал мой сын, увидев, как я верчу их на столе, нажимая кнопки и двигая рычажки по нескольку за раз. – Ты с ними обращаешься как взрослая тетя”.

Я попросила показать, что делают с ними дети в классе. Он взял додекаэдр и начал тереть его с маниакальной энергией, все время переворачивая, склонившись над ним, как будто весь процесс питался за счет его психической концентрации. Он был похож на участника одного из тех соревнований, где юные гении из Азии собирают разобранный кубик Рубика за считаные секунды. Мне стало интересно, и я спросила у своих отпрысков, как вообще можно в таком состоянии что-либо внимательно слушать?

Глупый вопрос. Конечно, никак – никто и не слушает.

Ученые, протестировавшие игрушки-антистресс на предмет улучшения внимания у детей, обнаружили, что при использовании спиннеров первоначально наблюдалось снижение уровня активности, но по итогу у использовавших их отмечалось общее ухудшение внимания[192]. Доктор Ортис резюмировал для меня эти результаты таким образом: “Скорее всего, это просто деньги на ветер, но, не исключено, эффект вообще противоположен тому, чего хотят добиться взрослые”.

Мне показалось, что здесь он уловил отличительную характеристику большинства “адаптационных” мер, внедряемых в школе во имя психического здоровья детей: в лучшем случае бесполезны; в худшем – деструктивны. А теперь, благодаря влиянию экспертов, еще и повсеместны.

Теоретическое обоснование “адаптационных” льгот для детей в ходе учебного процесса кажется простым и гуманным. Действительно, разве разумно требовать, чтобы ребенок с дислексией выполнил вербальную секцию экзаменационного задания за то же время, что и ребенок без дислексии? Или, того хуже, оставлять его на второй год, если он недотягивает до ожидаемого от его возраста уровня понимания прочитанного?

Когда-то абсолютное большинство учебных льгот применялось как раз в таких исключительных случаях. Теперь же они составляют лишь малую долю[193]. Школьные консультанты – “защитники интересов учеников” – при любой возможности требуют от учителей не наказывать за опоздания или пропуски, прощать невыполненную классную работу, не останавливать учеников, решивших прогуляться по школе посреди урока, завышать баллы, сокращать или вообще ликвидировать домашние задания, назначать устные экзамены взамен письменных, отдавать лучшие места в классе детям, у которых даже нет официального диагноза.

Шерил, учительница английского у старшеклассников, работающая в системе образования Висконсина, рассказывает, что ей больше не разрешают снижать оценку из-за опоздания со сдачей работы. Ее директор требует принимать от учеников любую домашнюю работу, лишь бы она была сдана до конца семестра – а иногда и до конца года. “У меня множество детей, которые пытались всучить мне перед концом семестра все свои долги за 18 недель”, – сказала она мне.

Но ведь в результате учителю на пустом месте приходится разгребать невообразимые завалы? Да, приходится. Когда-то она мечтала учить детей. Теперь, в тридцать один год, она уже строит планы сменить работу.

Оправдания, которые приводят для получения послаблений, часто выглядят как жалобы псевдопсихологического характера. Дэвид, руководитель оркестра в старшей школе, рассказал, как ими обычно злоупотребляют: “«У меня был тяжелый день, я разбиралась со своей гендерной идентичностью» – такое у меня постоянно”. Чтобы получить две недели отсрочки для сдачи задания или любое другое освобождение по учебе, достаточно короткой беседы с консультантом.

Дэвид – симпатичный парень тридцати с чем-то лет с каштановым полубоксом и аккуратной бородкой в придачу. Энтузиазмом и непосредственностью реакций Дэвид напоминает молодежного пастора. Он открыто рассказывает о собственных перипетиях, о том, как непросто ему было учиться в старшей школе, будучи скрытым геем. Но он очень благодарен своим преподавателям, которые никогда не позволили бы ему оправдывать незачеты по классу скрипки своими эмоциональными проблемами.

По его словам, занижение ожиданий в отношении вполне способных детей, жалующихся на какие-то смутные душевные тяготы, принесет им только вред. “Одна моя старшеклассница подходит и говорит: «Я сегодня ну совсем не могу играть. У меня очень тяжелый-тяжелый День психического здоровья». Послушайте, если бы я сказал такое любому из дирижеров моего оркестра, я бы только услышал: «Очень сожалею, но у нас репетиция, так что иди за инструментом. Понимаю, у тебя сложности – мое сочувствие. Возьмешь в руки скрипку, альт или что там у тебя сегодня – как раз полегче станет»”.

Дэвид считает, что помогать ученикам совершенствоваться в мастерстве гораздо полезнее для их удовлетворенности собой и окружающим миром, чем любые бонусы, которые они получат вместе с возможностью уклониться от труда. Однако, говорит он, как только в дело вступает школьный консультант, отклонить любое требование о “послаблении”, сколь угодно вздорное или необоснованное, для учителя становится почти невозможно.

Анджела, работающая на телевидении в съемочной группе, когда-то по совету школьного консультанта дала добро на то, чтобы ее очень умный, но неусидчивый сын-старшеклассник Джейден получил разрешение сдавать тесты без ограничения времени в течение последних трех классов школы. Консультант был очень добр, и Джейдену вроде как действительно нужно было чуть больше времени на контрольных по математике. Однако вместо того, чтобы заставить его приложить больше усилий или облегчить эмоциональную нагрузку, эта льгота, по-видимому, лишила его всякого желания стараться.

“Я очень раскаиваюсь, потому что он стал использовать это как универсальную отговорку. Например, «Ой, я не могу сдать задание вовремя, у меня 504 [право на учебную льготу по инвалидности]», – сказала Анджела. – Мы думали, что помогаем ему, но я поняла, что от всех этих льгот никакой помощи”.

В 2021 году Оскар, двенадцатилетний сын Стефани, пошел в седьмой класс в Мортон 75, государственную школу на Манхэттене, которая, как оказалось, имела много сходств с тюрьмой для несовершеннолетних. Оскар избегал пить воду в течение дня – он боялся заходить в туалет. “Мальчики заходили в туалет, устраивали драки, писали всякие гадости на стенах, – рассказала мне Стефани. – Пол был измазан калом”.

В тот год в школе так часто случались вспышки насилия, что ученики создали для них постоянную группу в снапчате под названием “Драки в Мортон 75”[194].

“Драки были жестокие, – вспоминала Стефани. – Не то что одна девочка залепит пощечину другой. Нет, тут, например, было, что три девицы хватают другую за волосы, валят на землю, потом пинают ее по голове и под ребра, лупят по лицу”.

Один мальчик трижды прихлопнул голову Оскара металлической дверцей шкафчика. В третий раз на щеке показалась кровь. Если бы рана была на сантиметр выше, он мог бы остаться без глаза.

Стефани сказала, что ни одного из обидчиков Оскара даже не отстранили от занятий. К тому времени я уже знала причину: “правовосстановление”[195].

В 2014 году президент Обама разослал циркуляр, в котором говорилось, что школам, под угрозой потери финансирования, следует прекратить практику отстранения от занятий и исключения из школы в непропорциональных количествах детей из числа меньшинств. Это поставило школы в затруднительное положение: как можно поддерживать порядок без наказаний? В циркуляре излагалось решение: “правовосстановительные практики, консультации и интегрированная система позитивных вмешательств”[196]. Хулиганы были переименованы в страдающих (от чего?) детей. Школы перестали их отстранять или исключать. Блюстители психического здоровья в государственных школах приободрились – для них началась новая эра.

“Правовосстановление” (“восстановительное правосудие”) в школах – официальное название терапевтического подхода, который интерпретирует всякое дурное поведение как крик о помощи. В его центре – практика так называемого “правовосстановительного круга”. Это ритуал смутно индейского происхождения, в котором учитель сводит в одном месте участников конфликта, чтобы они сели в круг с другими детьми и по очереди поделились своей болью. Чтобы обозначить, чья очередь держать речь, они передают по кругу “говорящий предмет”, или тотем, роль которого может играть что угодно, от стекляшки-самоцвета до палочки от мороженого с наклеенными глазками. (Такое вот уважение к индейским традициям.)

Поскольку это квазитерапия, педагоги часто прямым текстом призывают держать сказанное в тайне от тех, кто “вне круга” (т. е. родителей). В образовательном блоге Edutopia одна учительница предлагает своим коллегам такую вводную для детей-участников: “Что услышано в круге, остается в круге. Нельзя делиться чужой историей за пределами класса. Охраняйте истории друг друга”[197].

Но что, если произошло реальное насилие? Что, если один ребенок несколько раз ударил другого ребенка головой о шкафчик? Драчуна и его жертву приводят на правовосстановительный круг, чтобы они сошлись лицом к лицу и поделились своей болью на пользу всему классу.

Рэй Шелтон, учитель начальной школы из Калифорнии, считает, что правовосстановительные круги – это просто издевательство. “Они возлагают большой груз ответственности на жертву. Ведь пострадавшему приходится смотреть в лицо обидчику, разговаривать, разбираться с ним, хотя, возможно, он совсем этого не хочет, – сказал Шелтон. – Понимаете, он просто становится жертвой во второй раз”. Обидчика вынуждают извиниться на глазах у всего класса. Но от пострадавшего ожидается, что он не только примет извинения, но и принесет собственные – за свои действия, гипотетически спровоцировавшие нападавшего.

Хуже то, что, похоже, насилия от этого меньше не становится. В 2021 году в Чаттануге семиклассник шести футов ростом бросил другого ребенка через стеклянную перегородку и отделался лишь отстранением от занятий – “по сути, тайм-аутом”, как говорит Райен Стэйли, в ту пору работавший в школе учителем средних классов. Спустя несколько месяцев тот же ученик угрожал пырнуть ножом другого ребенка и был, наконец, отстранен после того, как его несколько раз застали кричащим еще одной семикласснице, что “убьет ее на хрен”.

Несколько учителей рассказывали мне, что из-за восстановительного правосудия государственные школы теперь отстраняют или исключают детей только в самых крайних случаях. Пока они не совершат совсем уж откровенных преступлений, детей, склонных к насилию, держат в школе и приставляют к ним “допспецов” – в согласии с терапевтическим девизом “лечить, а не наказывать”. Николас Круз, ученик средней школы Марджори Стоунман Дуглас, дрался и угрожал детям в течение многих лет. Ему назначили “допспеца” – собственную мать[198]. Позже “стрелок из Паркленда” унес жизни семнадцати человек.

Каждый учитель, с которым я беседовала, подтвердил, что этот подход не работает. Терапевтические методы не могут заменить собой систему, в которой насилие влечет за собой наказание.

“Проблема в том, что люди боятся заявлять протест, особенно те, кто во всем этом варится, – сказал Стэйли. – Они принимают на веру, что метод эффективен, давайте подождем – это раз. А второе – они боятся потерять работу, если начнут выступать”. Стэйли сообщил, что ушел из профессии отчасти потому, что больше не мог молча наблюдать творящийся вокруг хаос.

Метаанализ, выполненный компанией RAND, показал, что школы, внедрившие восстановительное правосудие, переживают кризис. На уровне средних классов в школах с правовосстановительными практиками успеваемость ухудшилась. Не произошло сокращения случаев насилия или случаев ношения оружия, отстранений от занятий для учеников мужского пола, даже число арестов в этих школах не снизилось. “Разумеется, это заставляет поставить вопрос об эффективности правовосстановительных практик как средства сдерживания наиболее агрессивного поведения, по крайней мере, на протяжении двухлетнего периода внедрения”, – пишут авторы анализа[199]. Запуганные школьники с нормальным поведением наверняка очень хотели бы получить ответ на этот вопрос.

“Восстановительное правосудие просто прикончит школу, – сказал мне учитель средних классов из Висконсина Дэниел Бак. – Потому что если дети знают, что им что-то сойдет с рук, они обязательно это сделают”[200].

Число нарушений растет, хаос не прекращается. Система, которая возвела эмоциональный вред в ранг физического, пришла к тому, что стала закрывать глаза на физический вред во имя эмоционального благополучия.

Келли проработала семь лет в школах штата Нью-Йорк консультантом в средних и старших классах, но в 2021 году решила, что больше не может выносить этот бедлам. Ученики хлопали дверьми перед самым ее лицом, поддразнивали ее в коридорах. Когда им хотелось, выходили из класса побродить по школе. Стоило им только заявить, что того требовало их психическое состояние, любые нарушения дисциплины прощались, а иногда даже открыто приветствовались.

Келли пыталась протестовать, но вскоре обнаружила, что была исключением. Такая льгота, как “бессрочное разрешение” (выходить из класса), позволяла любому ученику заявить, что у него “кризис”, и обменять учебу на сеанс с консультантом. Школьники эксплуатировали систему, которая явно ориентировалась на то, что все они – недееспособны. “Каждый приберегал свое право ухода для урока, который больше всего не любил”, – сказала Келли.

В последние годы школы по всей стране сообщают о гораздо более вопиющих случаях нарушений дисциплины. “Спросите, кого хотите, любого работника любой из неэффективных государственных школ Америки, и почти все скажут вам одно и то же: самая большая проблема – это не качество учителей, – писал один учитель в газете New York Post в 2018 году. – Это поведение детей: агрессивных, непослушных, никого не уважающих детей с неконтролируемым поведением”[201]. Все учителя государственных школ, с которыми я беседовала, говорили в один голос: поведение детей за последнее десятилетие стало хуже некуда.

Кристин, которая курирует социально-эмоциональные программы в средних школах Орегона, сказала, что резкое ухудшение эмоциональной регуляции у учеников происходит как минимум с 2016 года. “Постоянно видишь нервные срывы, истерики, крики, вопли, швыряние вещей, слезы, угрозы покончить с собой, ругань на учителей, элементарное неумение нормально себя вести”, – перечислила она.

Все учителя, с которыми я общалась, отмечают учащение истерик, насилия, случаев задирания учителей, крика им в лицо, швыряния предметов по всему классу, хлопанья дверьми – и все это за последнее десятилетие. Дети как будто вообще не способны контролировать свое поведение, говорили мне они. С их точки зрения, в значительной части причина этого – школьный режим, который не требует от учеников никакой самодисциплины, поскольку считает такие требования чем-то необоснованным или даже откровенно ретроградным.

“Если я их останавливаю и пытаюсь скорректировать интонацию в каком-то месте, они просто бросают смычок на пол и устраивают мне истерику, как будто им не четырнадцать-пятнадцать лет, а четыре-пять, – сказал Дэвид, преподаватель оркестра в старшей школе. – Истерики они устраивать мастера”.

Но разве не может быть такого, что ученикам, которые ведут себя неадекватно, просто нужны лекарства? Он сказал мне, что большинство из них уже сидят на антидепрессантах – он это знает, потому что они обсуждают свои лекарства открыто и потому что названия препаратов встречаются в их личных делах, которые иногда попадают в руки учителей.

Поскольку его музыкальные занятия охватывают все четыре старших класса, Дэвид пропускает через себя больше сотни учеников в год. По контрасту с теми, кого он учил десять лет назад, говорит он, сегодня гораздо больше таких, которые либо эмоционально неуравновешенны, либо представляют собой эмоциональных зомби. “С таким разговариваешь – как будто разговариваешь с пальмой в кадке”.

Терапия, лекарства, льготы, которыми их осыпают, – все это явно не помогает, если не делает только хуже. Дети не могут или не собираются контролировать свои эмоциональные всплески. Они не могут или не видят необходимости вовремя сдавать домашнюю работу. Чаще, чем когда-либо на памяти учителей, они не могут или не хотят ничего делать сами.

В доказательство Дэвид приводит мне два недавних примера. Перед первым в году концертом его учеников к нему один за другим подходили мальчики, неся в руках галстуки на клипсах и спрашивая, как их прикрепить. Они не спрашивали, как завязать виндзорский узел, подчеркивает Дэвид. Они хотели, чтобы он пришпилил им галстук на клипсе. “Одна из мам бросила на меня взгляд. Она видела, как я весь день этим занимаюсь, и говорит: «Дети пошли какие-то совсем беспомощные». Причем им уже пятнадцать или шестнадцать. А ведут себя как будто им восемь или девять”.

В другом случае Дэвид, будучи занят то на одном, то на другом совещании во время конкурса, сказал своим старшеклассникам, чтобы они сами пошли где-нибудь пообедали. Один шестнадцатилетний парень подошел к нему и сказал, что не знает как. “Там прямо через дорогу фастфуд”, – сказал Дэвид. Деньги у мальчика были. Он просто не знал, как раздобыть себе еду. За шестнадцать лет своей жизни он умудрился ни разу не зайти в магазин, чтобы самому купить себе сэндвич.

Когда на одном из заседаний трехдневной конференции, где я присутствовала, Рики Робертсон, педагогический консультант, примерно в шестой раз произнес слово “травма”, я прошептала своей соседке, что пора отмечать каждую “травму” стопкой чего-нибудь крепкого и посмотреть, насколько нас хватит. К счастью, алкоголя у нас не было, потому что иначе игра закончилась бы двумя смертельными исходами. В течение часа Робертсон использовал слово “травма” 105 раз.

Ни одно понятие не фигурировало в выступлениях на учительской конференции чаще, чем так называемый неблагоприятный детский опыт, или НДО, – наполовину психиатрический диагноз, наполовину педагогический “макгаффин”[202], нечто, якобы затрагивающее жизнь каждого ребенка и в просторечии известное как “их травма”[203]. Множество современных педагогов в своих мыслях и устремлениях движимы идеей, что всем детям из неблагополучных семей когда-то был причинен вред и поэтому лучший способ им помочь – это поголовное, неиндивидуализированное психиатрическое вмешательство. Как будто терапия – это фтор, который нужно добавлять в водопроводную воду.

Мысль о том, что неблагоприятный детский опыт ребенка можно каталогизировать и посчитать, чтобы определить нанесенный ему ущерб, берет начало в одном известном исследовании. Его авторы попытались продемонстрировать, что если у человека в детстве присутствуют четыре и более из следующих ниже обстоятельств, то, как правило, в дальнейшей жизни его физические и психические показатели будут ниже среднего[204]. Категории НДО таковы:

1. Физическое насилие

2. Растление (сексуальное насилие)

3. Эмоциональное насилие

4. Физическое игнорирование (пренебрежение родительскими обязанностями)

5. Эмоциональное игнорирование

6. Психическое заболевание

7. Развод или разрыв родителей

8. Злоупотребление наркотиками в семье

9. Насилие над матерью

10. Тюремное заключение члена семьи[205]

Согласно доказываемому в исследовании тезису, перечисленные факторы являются распространенными, взаимосвязанными и имеют негативный накопительный эффект, выражающийся в ухудшении показателей психического и физического здоровья человека. Если вы выросли с психически больной матерью-наркоманкой, которая подвергала вас действиям сексуального характера, у вас больше шансов стать наркоманом, бездомным, страдать хроническим заболеванием или стать жертвой домашнего насилия или совершить самоубийство. Исследование указывает, что в среднем по мере количественного роста в популяции факторов НДО концентрация маркеров воспаления в пробах крови также увеличивается. Для ученых, занимающихся общественным здравоохранением, вырисовывается ясная, социально полезная цель: снижайте показатели НДО от поколения к поколению, и вы увидите, как многочисленные проблемы общественного здравоохранения рассосутся сами собой.

Профессор психиатрии Гарвардской медицинской школы доктор Харрисон Поуп, когда я беседовала с ним по телефону, назвал НДО-исследование “классическим примером исследования с порочной методологией”.

Если вы хотите выяснить, вызывает ли психотравма некую патологию, для этого есть научно строгий способ: проспективное исследование. Вы находите детей, которые перенесли травму, и документируете ее в самом начале. Затем поручаете исследователям, не знающим, какая группа перенесла реальный, задокументированный травматический опыт, а какая – нет, проверить испытуемых десять или двадцать лет спустя и отметить, наблюдается ли у них бо́льшая частотность обычных и психических патологий, чем у людей в похожем положении, но не перенесших травму.

Однако если, как в исследовании НДО, вы будете действовать ретроспективно, то есть будете отбирать только взрослых и задавать вопросы об их травматическом прошлом, то отбор этот с большой вероятностью окажется предвзятым. Взрослые, страдающие в настоящем, мотивированы искать объяснения в своем прошлом и будут очень чувствительны к тем вариантам, которые кажутся интересными исследователю. Кроме того, для любой группы людей с психопатологией наверняка будет иметься целый веер сопутствующих искажающих факторов – то есть тех, которые, не будучи травмой, могли стать причиной текущей проблемы. К таким факторам относятся наследственность или, например, всевозможные источники дурного влияния, которые родитель-алкоголик мог без умысла ввести в жизнь ребенка (плохие взрослые).

Но допустим, что исследование НДО действительно доказало, что у групп населения, переживших различные виды психотравмы в детстве, в среднем наблюдается более ущербное здоровье во взрослом возрасте. Проблема в том, что в основном люди пользуются этим исследованием не в целях обсуждения его результатов. Процитированное больше тридцати двух тысяч раз с момента публикации в 1998 году в более чем 150 журналах, оно зажило собственной жизнью. Сегодня его стандартно применяют на детях в качестве инструмента индивидуального диагностического скрининга – как будто можно просто подсчитать у ребенка коэффициент НДО и предсказать его будущие болезни.

Один из авторов исследования, Роберт Анда, недавно публично выразил обеспокоенность тем, что его работу используют не по назначению. В одной своей публичной лекции он пояснил, что категории НДО являются “грубой меркой”, никогда не предназначавшейся для оценки индивидуального риска. Авторы, ссылающиеся на его исследование, часто не учитывают вариабельность реакции человека на стрессоры детского периода. Некоторые дети переносят сложные обстоятельства без особых проблем.

“Неграмотно применять усредненный показатель риска, полученный в масштабном эпидемиологическом исследовании, к отдельному человеку, потому что это усредненный показатель, описывающий большой разброс фактических значений биологического воздействия неблагоприятных жизненных ситуаций, – сказал он. – В отличие от общепризнанных средств медицинского анализа, таких как измерение кровяного давления или уровня липидов, которые используют эталонные и пороговые значения для принятия клинических решений, коэффициент НДО не является стандартизированной мерой влияния биологии стресса на ребенка”[206].

Один из факторов НДО – наличие “члена семьи в заключении”. В масштабах всего населения он вполне может быть реальным индикатором повышенного риска для будущего здоровья. Но применять этот критерий на индивидуальном уровне нельзя, потому что он не различает, например, два следующих сценария: первый, в котором мать-одиночку, единственного опекуна ребенка, сажают за торговлю героином; и второй, в котором дяде Марву, живущему с семьей ребенка, дают срок за мошенничество с медицинской страховкой. На индивидуальном уровне между вероятными будущими результатами для этих двух детей существует громадная разница. Одного посылают жить в приемную семью, отягощенного знанием, что его мать – наркодилер. Второй вспоминает о бестолковом дяде Марве и только качает головой.

Потенциальный вред от неразличения этих двух сценариев, возникающий, когда школы применяют НДО в качестве инструмента скрининга для отдельных учеников, это, как вы уже догадались, пример ятрогении. Школы всегда будут тяготеть к тому, чтобы завышать индивидуальный риск. “Если вы переоцениваете степень риска, вы можете направить человека на лечение или получение услуг, которые ему не нужны, и для него они могут не только оказаться пустой тратой времени, но и сами нести определенный риск”, – сказал Анда своей аудитории.

На самом деле истоки вопиющего злоупотребления концепцией НДО со стороны педагогического истеблишмента, которое ведет к заниженным ожиданиям для миллионов американских детей, лежат в изначальном направлении, выбранном авторами исследования. Уже сам термин “неблагоприятный детский опыт” представляет собой гигантский подвох. Анда утверждает, что это “количественная оценка, показывающая, как аккумуляция неблагоприятного опыта увеличивает риск” в рамках всей популяции. На самом деле ничего она не показывает.

Исследование не показывает, к примеру, что у иммигрантов в Америке, чья жизнь полна “неблагоприятными ситуациями”, больше шансов в будущем наградить своих детей психическими и физическими заболеваниями. Разумеется, потому что это не так. И причина в том, что большинство факторов НДО оригинального исследования – совсем не в оценке опыта неблагоприятных ситуаций, по крайней мере в обычном понимании этих слов. Они являются показателями опыта дисфункции.

Бедность, проблемы трудоустройства, стресс от одновременной работы на нескольких работах, от невозможности полностью понять общество, в котором вы живете, неразрешенная тоска по родной культуре, языку, оставленным родственникам – вот опыт неблагоприятной жизненной ситуации. Постоянный острый неуют оттого, что тебе не найти своего места в школе, оттого, что на тебе надето не то, что на всех, груз больших родительских надежд, чувство вины перед ними, положившими жизнь на то, чтобы ты мог жить в Америке, – это опыт неблагоприятной жизненной ситуации. И ничто из этого не накапливается, чтобы в будущем привести к плохим результатам. (Есть все основания полагать, что у детей это может коррелировать с будущим улучшением положения.)

Разница между неблагоприятными обстоятельствами и тем, что я называю дисфункцией, это не просто вопрос терминологии. Ребенок, у которого мать – героиновый наркоман, не просто жертва плохого обращения или игнорирования. Он отличается от того, чья мать всего лишь часто опаздывала забрать его из школы и была слишком вымотана к вечеру, чтобы спросить, как прошел его день.

Ребенок, у которого мать сидит на героине или служит боксерской грушей для бойфренда, знает, что каждый раз, когда она опаздывает забрать его из школы, может означать, что она мертва или лежит где-то при смерти. И он может оказаться прав. Даже самые незначительные отклонения от порядка со стороны матери потенциально несут еще худшую угрозу: рецидив зависимости, совершенное преступление, вероятность того, что она скоро его бросит. Каждый раз, когда мать вваливается в дом, с ней приходит опасность: что она принесла или кого она привела. Наверное, дети, пострадавшие от того, что авторы исследования назвали “НДО”, действительно нуждаются в особой заботе. Кому-то из них может быть трудно освободиться от терзающих душу чувств, которые преследуют их и в школе. Для таких детей вопрос может заключаться не в том, следует ли им получать моральную и терапевтическую помощь, а в том, какую именно.

Большинство совсем не похоже на этих детей, и опасно смешивать в одну кучу тех, кто годами терпел дома сексуальные домогательства или кого намеренно морил голодом и кому наносил ожоги любимый родитель, с теми, кто вырос всего лишь в “неблагоприятных жизненных обстоятельствах”. Расти с отчимом, который бьет или насилует тебя, совсем не то же самое, что испытывать давление родителей, которые хотят, чтобы ты устроился на работу в вечерние часы после школы, потому что они с трудом сводят концы с концами. Это совсем не то же самое, что иметь необходимость вставать засветло, чтобы приготовить еду для младших братьев и сестер, потому что твой отец, прекрасный человек, работающий на трех работах, еще не вернулся с ночной смены. Это даже не то же самое, что потерять любящего отца, умершего от рака. Если твой родитель бьет или сексуально тебя домогается, то с точки зрения воспитания его присутствие в твоей жизни является источником опасности, хаоса и тяжелейших психологических страданий. Есть огромная, качественная разница между таким страданием и болью от потери любящего отца, памятью и примером которого ты продолжаешь дорожить.

Педагоги запросто, по мимолетному велению сердца (или политической конъюнктуры) пополняют список НДО, приписывая новым причинам те же отрицательные долгосрочные последствия для здоровья. За три дня конференции я успела услышать и о “поколенческой и исторической травме колонизации”, и о травме “детей-иммигрантов и беженцев”, которые вынуждены брать на себя ответственность за семью наравне со взрослыми; о травме загрязнения окружающей среды, травме изменения климата и, естественно, об “исторической травме” родиться черным в Америке.

“Пятьдесят процентов детей в типичном американском классе пережили два НДО. Это не считая пандемии”, – нараспев зачитывал статистику Робертсон собравшимся послушать его учителям.

“У них «травма» по любому поводу, – скептически поведала мне Кристин, учительница из Орегона. – Травма оттого, что приходится просыпаться каждый день и быть черным и знать, что вокруг белый шовинизм, – одна сплошная «травма»”. Дальше она перечислила несколько травм, по поводу которых педагоги должны быть начеку: “Травма от знания того, что твои родители в стрессе из-за возможности потерять дом за долги, травма от развода, от самоубийства, оттого, что ты не чувствуешь признание своей гендерной идентичности”.

Кристин сама чернокожая. Она не верит, что жизнь черного ребенка в Америке психологически травмирует ребенка самим своим фактом. Но ее взгляд, по-видимому, идет вразрез с тем, что думают белые консультанты в ее государственной школе.

“Я думаю, что мы губим наших детей, внушая им, что они не смогут преодолеть никакую боль или обиду. И я не говорю, что расизма не существует. Я не говорю, что нет людей, которые делают реально ужасные вещи. Я просто хочу сказать, что мы не помогаем нашим детям, когда говорим, что они – постоянные жертвы”, – сказала она.

Однако, считает Кристин, именно это послание несут педагоги детям своими “травмоориентированными” и “социально-эмоциональными” вмешательствами. “По сути, вы внушаете им, что если у человека черная кожа, значит, он не слишком умен, травмирован сверх всякой меры и не способен к успеху. Это бред такого запредельного уровня, что часто я не верю своим ушам, слыша это от коллег по школе. Но я также вижу, что все мы, которые думают, что это бред, боимся что-нибудь сказать”.

Психолог и публицист Роб Хендерсон провел бо́льшую часть своего детства в приемных семьях. Сегодня он красноречиво описывает опыт детей, выросших в самых ужасных обстоятельствах. Они нуждаются как раз в том, чего они так мало получают от взрослых в своей жизни: в больших ожиданиях. “Люди думают, что если молодой парень происходит из неблагополучной семьи или среды, к нему следует предъявлять заниженные требования. Это заблуждение. От него нужно требовать большего. В противном случае он опустится до уровня своего окружения”, – пишет Хендерсон[207].

Приводя многие исследования, напечатанные в солидных психологических журналах, он демонстрирует, что “молодые люди будут делать только то, что от них ожидают”. Юношам из стабильных, обеспеченных семей требуется меньше внешнего давления для мотивации. Тем, кто вырос в сложных обстоятельствах, его нужно больше. Хендерсон указывает, что на самом деле для их благополучия было бы гораздо лучше дать им возможность получать образование, а не возможность уклониться от него путем оправданий и послаблений.

Веские основания полагать, что большинство детей травмированы, отсутствуют. Наиболее качественные исследования показывают обратное: даже у жертв самых прискорбных обстоятельств нормой является психологическая устойчивость[208]. Неблагоприятные события лучше всего интерпретировать только как “потенциально травмирующие” – то есть они могут вообще не иметь никакого длительного психологического эффекта и, конечно, не обязательно будут иметь негативный[209].

В отсутствие ясных доказательств обратного будет лучше прагматически исходить из того, что школьница, у которой неидеальные домашние обстоятельства, способна контролировать свои эмоции, способна выполнять задания по математике, способна отвечать высоким стандартам. Даже в неоднозначной ситуации отношение к ней как к ребенку, который способен справиться, имеет больше шансов сделать из нее ребенка, который справляется.

Педагоги никогда не забывают вставить в свои речи упоминания о “психологической устойчивости”, однако при этом вновь и вновь рисуют картину непоправимой психологической хрупкости. Когда они говорят об “устойчивости”, чаще всего это бывает в составе фразы “помогать детям развивать устойчивость”. Но устойчивость – это обычно не то, что помогают развивать эксперты, это результат процесса столкновения с трудностями и их преодоления, происходящего самого по себе, в рамках нормальной жизни.

То же самое касается эмоциональной регуляции. Вы плохо себя показали, вас вывели из состава команды. Но чудо – вы все еще живы! Готовы принять вызов обстоятельств еще раз, может быть, теперь путем более усердной подготовки. Или выбрав совершенно другое направление – то, которое больше соответствует вашим вкусам и талантам.

А что насчет возвеличивания статуса жертвы? “Это культура антиустойчивости”, – прокомментировал это явление Кеннэйр. Относясь к детям так, как будто они несут в себе еще не обнаруживший себя дефект, педагоги, весьма вероятно, наносят им реальный вред. Неудивительно, что так много молодых людей чувствуют себя бессильными поменять что-то в лучшую сторону в своей жизни. Педагоги ведь повторяли им снова и снова: вы не способны.

Моя бабушка по материнской линии – самая оптимистичная и неунывающая женщина из всех, кого я знаю, – появилась на свет с клеймом убийцы. В 1927 году ее мать умерла при родах, и двое из трех старших детей в семье потом редко позволяли ей об этом забыть. Первые несколько лет она кочевала по сменявшим друг друга – и не самым заботливым – кузинам из Вашингтона и Филадельфии. Из-за постоянного недостатка молока у моей бабушки выросли серые зубы. Скудное питание наградило ее маленьким ростом.

Известно, что овдовевший отец не мог воспитывать ее у себя, но о причинах говорили разное. Знакомые шептались на идише, что один родственник, у которого она жила, делал с ней что-то непотребное. Другие утверждали, что отец – малообразованный иммигрант из России, придавленный горем и обстоятельствами, – просто слишком любил тотализатор.

Когда бабушке исполнилось шесть лет, ей впервые по-настоящему повезло. Ее старшая сестра Клэр встретила Сэмми. В восемнадцать лет он едва втискивался плечами в дверной проем, а головой задевал притолоку. И хотя у него было максимум три класса образования, в Америке 1930-х годов это было куда менее важно, чем хваткие руки, мощные бицепсы и горячая жажда работать и зарабатывать. Он содержал свою семью с восьми лет – прибавление еще двоих не казалось особой обузой. Клэр вышла замуж за Сэмми, и они взяли к себе мою бабушку и вырастили ее.

В шестнадцать лет бабушка однажды отправилась с несколькими подружками по классу на субботнюю вечеринку с ночевкой. В воскресенье утром девочки сели в автобус и поехали поплавать в бассейн парка Восточный Потомак. Домой она вернулась со страшной головной болью. Через несколько часов боль спустилась в шею. Когда бабушка уже не могла прижать подбородок к груди, Клэр вызвала семейного врача, и тот поставил диагноз: бульбоспинальный полиомиелит. Он дал указания, чтобы бабушку отвезли в изолятор в больнице Гэллинджера[210]. После этого Клэр сожгла всю ее одежду.

Примерно в то время, когда Сэмми, уворачиваясь от пуль, топтал своими гигантскими ботинками песок пляжей Нормандии, бабушка отпраздновала семнадцать лет в “железных легких”[211] – с трудом дышащая и неспособная глотать. Семейные визиты сводились к жестикуляции через окно в коридор: приветственный взмах руки, улыбка, воздушный поцелуй. Однажды, через год страшной болезни, язык и глотка бабушки смогли ожить достаточно, чтобы пропустить внутрь чайную ложку воды. Медсестры толпились вокруг, с восхищением наблюдая ее первые глотки.

Если ей и было обидно за потерянный целый год школы, бабушка никогда об этом не говорила. В ее неопубликованных мемуарах отмечен день, когда ее увозили из больницы домой на носилках. “Я помню, какое прекрасное было небо, пока меня катили в машину скорой помощи, на которой я отправилась домой, – и белые плывущие облака, и запах свежего воздуха”.

На третьем курсе в Университете Джорджа Вашингтона моя бабушка познакомилась с Бадди, еврейским парнем из Вирджинии, который провел войну, обучая всему необходимому военных курсантов-летчиков, у которых было меньше способностей к математике, зато лучшее, чем у него, зрение. Бадди с бабушкой поженились и вырастили вместе троих детей. За эти годы они часто давали кров попавшим в трудное положение родственникам и детям из опеки, с которыми у нее было достаточно причин себя отождествлять. Она окончила вечерний юридический факультет и стала одной из первых женщин-судей в истории Мэриленда[212]. И до последнего, девяносто четвертого года жизни, когда ее острый ум накрыла наконец тень старости, ее никогда и ни при каких обстоятельствах не покидало чувство: каждый день жизни – это чудо.

Правда, в этом отношении моя бабушка не была уникальна. Наверняка вам лично знакомы представители ее поколения, которых жизнь столкнула с похожими трудностями и которые всегда оставались приверженцами той же веры, что и она. Моя осиротевшая бабушка пережила нищету, полиомиелит и мировую войну. И все же ей никогда не пришло бы в голову ответить на вопрос анкеты так, как это сделал один, судя по всему, типичный американский молодой человек, родившийся в 1990 году: “Я вырос в XXI веке, где катастрофы случаются каждые 20 минут”[213].

Или еще один молодой человек, родившийся в 1999 году, отвечавший на ту же анкету, – он каким-то образом умудрился оторвать себя от постели, чтобы поделиться следующим жизнерадостным откровением: “У нас нет ни будущего, ни надежды. Мы – конец истории”.

Что сверстники моей бабушки думали о войне и политических потрясениях своего времени? Мы хорошо это знаем, потому что они вели дневники, писали письма, публиковали статьи, например в Seventeen – тогда только-только появившемся журнале для подростков. Перелистываешь выпуски Seventeen 1940-х годов и видишь поколение “тинейджеров” – тоже только-только появившееся на свет слово, – которые энергичны, целеустремленны и критически настроены в отношении предшествующих поколений, обрекших мир на экономические трудности и войну.

Они осуждают расовые предрассудки и религиозную нетерпимость родителей и учителей. Они до крайности самонадеянны и убеждены, что способны создать гораздо лучший мир, чем тот, который им подарили старшие, – и вот-вот этим займутся. (“В любом случае хуже, чем у них, у нас вряд ли получится”, – пишет одна девочка-подросток в письме, напечатанном в журнале[214].) Если они всего лишь разыгрывали эту роль патриотов-энтузиастов, то получилось так, что в конечном счете молодые американские последователи Станиславского смогли убедить самих себя.

В Америке общенациональные кризисы выпадали на долю большинства поколений. Но, например, среди молодых южан ни во время Гражданской войны, ни во время Реконструкции не наблюдалось никакой волны самоубийств. Не было ее и среди подростков в Великую депрессию, хотя они были свидетелями роста самоубийств среди взрослых[215]. Не было такой волны и после Пёрл-Харбора, когда многих и многих молодых парней отправили воевать. То же самое во время Карибского кризиса, когда мир вообще мог мигнуть и погаснуть, как картинка на экране старого телевизора, и в годы постоянных разочарований, сопровождавших войну во Вьетнаме. Представители поколения беби-бумеров, которые любят напоминать, что на их молодость выпал ряд самых отвратительных эпизодов американской истории: сегрегация, Вьетнам, Уотергейт, – обычно сами охотно признают, что им удалось-таки подтолкнуть страну к реальным позитивным переменам.

У большинства людей, непосредственно наблюдавших 11 сентября за падением башен ВТЦ, не возникло синдрома посттравматического стресса[216]. Это относится даже к тем, у кого это варварское массовое убийство отняло родных и близких. Джордж Боннано, исследователь травмоустойчивости человеческой психики из Колумбийского университета, многие годы изучал людей, ставших свидетелями теракта 11 сентября, и родственников погибших. Его группа обнаружила, что по прошествии первоначального шока наиболее распространенной траекторией среди этих групп было “стабильное здоровое функционирование на протяжении всего периода”[217]. Другими словами, работа нормальной устойчивой психики.

Тысячелетиями от большинства людей ожидалось, что, если их постигнет даже самое жуткое несчастье, в конце концов они смогут от него оправиться. Исследователи-психологи подтверждают: подавляющее большинство переживших даже суровые трудности, будучи предоставлены сами себе, демонстрируют именно эту способность[218] – подняться, снова забраться в седло, отправиться дальше в путь. Есть даже мнение, что не самое благополучное детство с его мириадами естественных встрясок может принести человеку пользу – сделать его сильнее, умнее, решительнее, благодарнее.

Но потом что-то изменилось. Мы отказались от веры в прирожденную способность человека одолевать невзгоды – и стали говорить нашим детям, что вернуться к нормальной жизни, и уж тем более преисполниться новой силы, после кризиса невозможно. “Я думаю, одна из крупных проблем академической психологии – это то, что она стала ограничена кругом богатых и привилегированных”, – говорит Камило Ортис. Очень немногие, выбравшие профессию, связанную с психическим здоровьем, когда-либо жили даже просто в бедности, не говоря уже о том, чтобы, как Ортис, иметь за плечами вынужденную миграцию или тюремное заключение родителей[219]. Им легко преувеличивать степень, в которой незначительные потрясения могут травмировать психику подростков.

Тем не менее психотерапевты взяли бразды правления культурой в свои руки и подарили жизнь призраку, который и поныне не дает нам покоя: “детской травме”.

Сегодняшние школьные консультанты и психологи пригласили бы оставшуюся без матери девочку – мою бабушку – к себе в кабинет, расспросили бы ее о положении в семье и постарались бы, чтобы все ее учителя знали, что она перенесла тяжкие лишения. Они выискивали бы мельчайшие признаки того, что она не справляется в школе, и поскольку бабушка была умной девочкой, она быстро бы догадалась: ее считают ущербной. У нее не было матери, ее иммигрантская семья бедствовала, с ней неподобающе обращались родственники, она перенесла почти смертельную болезнь – по всем этим причинам взрослые следили бы за ней и цеплялись бы за любые проблемные сигналы. Их ожидания относительно того, на что она способна, чего она может достичь, были бы занижены до минимума. На жаргоне сегодняшних школьных консультантов она была бы “НДО-4” (если не больше) – ребенком, травмированным четырьмя разновидностями неблагоприятного детского опыта, сулящими уйму всевозможных физических и поведенческих проблем.

Сегодня никто не осмелится наказать девочку с биографией моей бабушки за плохое поведение или снизить ей балл за невыполненное задание. Разве она не достаточно натерпелась? То, что эта травмированная юная леди просто ходит в школу и нормально себя ведет, – уже чудесное достижение. Если бы это не было понятно просто из взглядов, которыми бы они ее провожали, регулярные встречи со школьным психологом не оставили бы у нее сомнений.

Мы, вся наша культура, зачарованы идеей детской травмы – мы боимся ее нанести, мы всюду ее высматриваем. Книги, убеждающие, что мы все выходим из детства со скрытыми травмами, оккупируют полки бестселлеров – и не собираются отступать.

И ведь какое это облегчение – обнаружить травму у себя самого! “Ах вот почему мне всегда так нужно чужое внимание; почему я всегда опаздываю на работу; почему мне трудно поддерживать отношения”. Травма снимает ответственность. Дело не в том, что мы не разглядели важные недостатки у своих романтических партнеров или что уснастили свою жизнь атрибутами хаоса – наркотиками, соцсетями, порнографией. Нет, источник нашего несчастья – детская травма. Она как болезнь – такое же незаслуженное увечье. Травма нависает над нашими головами как низкий потолок. Как можно расти над собой в таких условиях? Бесполезно и пытаться. И распахнуть дверь и выйти из этого тесного пространства тоже невозможно – травма пригвоздила нашу обувь к полу.

Прекрасный израильский социолог Ева Иллуз отмечает, что типичная история травмы всегда пишется с конца – от нынешней неудовлетворенности взрослого к прозрению о том, что его детство прошло в проблемной семье. “Что такое проблемная семья? Семья, в которой не удовлетворяются твои потребности. А как узнать, что в детстве твои потребности не удовлетворялись? Просто – взглянуть на твою нынешнюю ситуацию, – пишет Иллуз. – Тавтологичность очевидна: любая нынешняя проблема указывает на прошлую травму”[220].

Как и предсказания гадалки по линиям на ладони или картам Таро, объяснение несчастья взрослого человека детской травмой нефальсифицируемо. (Его невозможно опровергнуть.) Откуда нам знать, что наши неудачи по карьерной или романтической линии не вытекают из затаившейся внутри боли от папиных шлепков, или маминых криков, или издевательств в пятом классе? Ниоткуда. Мы никогда и не узнаем. Изворотливая логика этой идеи не допускает серьезного анализа, и поскольку она одновременно объясняет все наши проблемы и снимает с нас ответственность за их решение, ей очень трудно сопротивляться.

Бессела ван дер Колка кое-кто называет “самым известным из ныне живущих психиатров”[221]. Его эталонный труд “Тело помнит все” разошелся тиражом в три миллиона экземпляров и в течение сотни с лишним недель держался в верхних строчках списка бестселлеров New York Times – как спортсмен-олимпиец на юниорских чемпионатах. Практически везде, где бы я ни оказывалась, собирая материал для этой книги, я встречала людей, признававшихся, что эта книга изменила их жизнь[222]. Ван дер Колк открыл им, что, оказывается, в их организме законсервированы их детские психотравмы – навеки застывшие, как первобытный человек с копьем в Музее естественной истории.

Ван дер Колк, который до сих пор проводит семинары по психотравмам, давно уже стал гуру для миллионов людей. Нельзя не поддаться обаянию этого человека с шелковистыми седыми волосами, когда он уверяет, что остро чувствует вашу боль. Североевропейский акцент тоже в помощь – он навевает образ пусть не совсем Фрейда, но во всяком случае человека, всерьез разбирающегося во всем, что касается тайн нашей души. Ван дер Колк даже проработал несколько лет в Гарвардской медицинской школе доцентом на кафедре психиатрии, пока ему не пришлось расстаться с этим учреждением и перейти в Бостонский университет[223].

Его послужной список заставляет предположить, что к его теории детской травмы – которую он называет “скрытой эпидемией” – следует относиться очень и очень серьезно. Есть, правда, одно но. Кое-кто из самых выдающихся современных ученых-психологов и психиатров считает, что теория ван дер Колка по сути – фикция.

Ван дер Колк опубликовал свой супербестселлер в 2014 году, но в основе книги – идея, впервые сформулированная им в одноименной статье 1994 года[224]. “Воспоминания” о “травме”, утверждает он, “зашиты на подкожном уровне, в эмоциях, описываемых как разбитое или оборвавшееся сердце, в аутоиммунных расстройствах и мышечно-скелетных проблемах”[225][226]. Травматическая память может храниться где угодно – в гиппокампе, награждающем нас беспокойством; в ноющем плече; в не справляющихся с работой лейкоцитах. По мнению ван дер Колка, из детской травмы может происходить все, что угодно: аутоиммунные расстройства, тревожность, депрессия, СДВГ, астма, мигрени, фибромиалгия и даже рак[227].

В 1994 году ван дер Колк пригласил в свою лабораторию восемь человек, которым, по их словам, не давали покоя воспоминания о травматических событиях. Он поместил каждого внутрь позитронно-эмиссионного томографа, отслеживающего активность мозга, и попросил припомнить эти переживания. Он ожидал увидеть на мониторе лишь яркие пятна в амигдале, которая активируется сильными эмоциями. Однако, по словам ван дер Колка, их амигдала выглядела сверхвозбужденной, как будто их организм реагировал на угрозу в этот конкретный момент. Он также заметил снижение активности в зоне Брока левого полушария – мозговом центре речи[228].

“Когда травмированным людям что-то напоминает о прошлом, их правое полушарие реагирует так, словно породившее психологическую травму событие происходит прямо сейчас, – предположил он. – Так как работа левого полушария при этом подавляется, то они могут и не понять, что заново ощущают и повторно переживают прошлое, – они просто впадают в бешенство, ужас, сгорают от стыда либо впадают в оцепенение”[229].

На основе этих исследований родилась история-объяснение. Любой из нас может быть введен в подобное реактивное состояние “телесными воспоминаниями”, которые не всегда нам доступны и которые мы не всегда можем выразить словами. И если мы внезапно обнаруживаем, что разозлены или напуганы по необъяснимой причине, теперь мы знаем, что тому виной: травматическая память.

“Случившегося уже не отменить”, – пишет ван дер Колк. Единственное, что остается, это начать работать с терапевтом, чтобы вытащить на свет и вновь разглядеть свою травму. “С чем, однако, можно разобраться, так это с отпечатками травмы на теле, разуме и душе: сдавливающим чувством в груди, которое можно назвать тревогой или депрессией; страхом потери контроля; постоянной готовностью к тому, чтобы столкнуться с угрозой или быть отвергнутым; ненавистью к себе; ночными кошмарами и болезненными яркими воспоминаниями; тем туманом, что мешает сосредоточиться на текущих задачах, в полной мере участвовать в своей жизни; неспособностью полностью открыться сердцем другому человеку”.

В наше время, когда столь многие чувствуют себя потерянными и недовольными своей судьбой, появляется ван дер Колк и предлагает отпущение грехов на светский манер: ты не виноват. Это травма сделала тебя таким.

Не можешь сосредоточиться? Травма! Проблемы с отношениями? Травма! Тяжесть в груди? Травма! Рак, наркозависимость, беспорядочный секс, инсульт, хроническое раздражение кишечника? Травма, травма, травма, травма![230]

Во многих своих выводах ван дер Колк отталкивается от исследований, которые проводились с солдатами, прошедшими войну и страдающими от ПТСР. Однако, будучи зачарованы его идеей о том, что мы все – жертвы психической травмы, люди, никогда не имевшие опыта боевых действий (да и, в сущности, любого другого по-настоящему брутального опыта), начинают выявлять у себя скрытые травмы путем умозаключений от конца к началу, то есть от разочарования в своей взрослой жизни к родителям, которые не так их воспитывали.

Ван дер Колк рассказывает историю человека двадцати шести лет по имени Марк, который обнаружил, что не способен к эмоциональному контакту с другими людьми и с большим подозрением относится к любой женщине, которая проявляет к нему интерес. В ролевой игре на сеансе групповой терапии ван дер Колка Марк рассказал, что в возрасте тринадцати лет подслушал, как его отец занимался телефонным сексом с его тетей. Спустя годы, когда мать Марка уже умерла, отец Марка женился на этой тете, ее сестре. Марка не пригласили ни на похороны, ни на свадьбу. Внезапно воспоминание ожило в сознании Марка: “Ты засранец, ты лицемер, ты разрушил мою жизнь”, – кричал Марк участнику сеанса, игравшему роль отца.

“Подобные секреты становятся внутренними ядами – фактами, которые нельзя ни признать самому себе, ни признаться в них окружающим, однако которые все равно становятся шаблонами для дальнейшей жизни”, – пишет ван дер Колк, смешивая язык биологии (“яды”) с языком эмоций[231].

Многим американцам знакома идея о том, что забытые или глубоко запрятанные детские переживания могут образовывать разрушительные “внутренние яды”, которые необходимо вывести наружу, восстановив утраченную память с помощью психотерапии или гипноза. По мнению ван дер Колка, существует “много доказательств того, что травма может быть забыта с последующим возвращением воспоминаний о ней лишь многие годы спустя”[232]. Было время, когда эту идею знали под несколько иным обличьем и более скромным именем: “вытесненная память”.

Профессор психологии Гарвардского университета Ричард Макналли называет терапию вытесненной памяти “возможно, самой серьезной катастрофой, поразившей психиатрическую отрасль, со времен лоботомии”[233]. В 1990-х годах вытесненная память стала центром скандала, в ходе которого было предъявлено много ложных обвинений и вынесено много громких, впоследствии отмененных приговоров[234]. Он представлял собой, наверное, самую известную вспышку психотерапевтической ятрогении в Америке в XX веке. И важнейшей его фигурой был психиатр по имени Бессел ван дер Колк.

В 1990-х ван дер Колк был одновременно главным автором и главным пропагандистом идеи о сохранении в организме глубоко запрятанных травматических воспоминаний, которые требуют вывода на поверхность с помощью терапевта. Он путешествовал по стране, давая показания в делах о вытесненной памяти на стороне обвинения[235], оспаривая свидетельства исследователей памяти, таких как Элизабет Лофтус и Харрисон Поуп, которые настаивали, что сама эта идея не слишком состоятельна с научной точки зрения. “Показания ван дер Колка имели решающее значение для лишения свободы невиновных людей”, – писал Марк Пендерграст, научный журналист, подробно освещавший скандал с ложными воспоминаниями[236]. Статья ван дер Колка 1994 года, также озаглавленная “Тело помнит все”, придавала выводам следствия научный вес. Ван дер Колк и по сей день не отрекся от этой теории; “науке вытесненной памяти” посвящена одноименная главка в его книге[237].

Профессор психиатрии Гарвардского университета Харрисон Поуп уже долгое время является одним из самых известных и активных критиков ван дер Колка и его теории вытесненной памяти. После разноса, устроенного ей Поупом, Макналли, психиатром из Университета Джонса Хопкинса Полом Макхью и другими, эта теория “практически исчезла из статей ученых, публикующихся в рецензируемых журналах”, – сообщил Поуп в нашей электронной переписке. Однако с тех пор она с новой силой возродилась в массовом сознании, отчасти благодаря работе рядовых терапевтов, очарованных идеей детской травмы.

Я спросила Макналли, удивило ли его, что книга ван дер Колка провела больше полутора сотен недель в списке бестселлеров New York Times, – восседая на этой вершине как оракул, убеждающий доверчивых читателей, что их мозг, тело, вся жизнь лежат в руинах по причине вытесненной детской травмы.

“Я думал, битва за память закончилась. Мы же вроде победили, – откровенно признался мне Макналли. – И тут, о господи, – неужели все снова?”

Габор Матэ – врач общей практики, переквалифицировавшийся в авторитета в области психотравмы. Не так давно он устроил прямую интернет-трансляцию своего терапевтического сеанса с принцем Гарри, доступную любому желающему по цене 33 доллара 9 центов. В последнем своем бестселлере “Миф о норме” Матэ раскрывает читателям, под видом чего-то долго утаиваемого, что каждый из нас – бракованный товар. И всем нам нужна помощь – помощь терапевтов.

“Событие является травмирующим, или ретравмирующим, только если оно умаляет человека, то есть делает его психически (или физически) более ограниченным, чем ранее, причем так, что этот эффект сохраняется”, – пишет Матэ. Травма нарушает связь человека со своим телом. Если вы обнаруживаете у себя “ограничение способности чувствовать, думать, доверять, добиваться своего”; если вы обнаруживаете, что постоянное присутствие внутри вас боли и печали приводит вас к необходимости “систематически искать убежища в работе или навязчивом самоутешении или самостимуляции”; если вы чувствуете “потребность либо возвеличивать, либо принижать себя ради чужого признания”; если для вас недостижимо “ощущение благодарности за красоту и чудо жизни” – это “вполне можно охарактеризовать как тень, которую травма бросает на вашу психику, как нарушенную и невосстановленную целостность эмоционального мира, даже если величина t совсем мала”[238] (готова поспорить, вы уже догадались, что означает t).

Заметьте, что этот перечень описывает практически любого из нас в какой-то момент времени, и поэтому вывод о том, что нормальных людей просто не существует, кажется вполне логичным. Мы видим у Матэ описание симптомов в классическом стиле “что угодно и его противоположность” (например, потребность в самовозвеличивании или самоуничижении), так что по итогу практически любой может наткнуться на свой диагноз и решить: “Наверное, у меня была детская травма”.

По мнению Матэ, симптомом психологической травмы, губительной для души и тела, может выступать практически любое свойство личности. Даже “быть приятным человеком”. “Раз за разом именно «приятные» люди – то есть те, кто с навязчивым постоянством ставил чужие ожидания и потребности выше своих собственных и подавлял свои так называемые негативные эмоции, – приходили на прием моей общей практики с хроническими болезнями или оказывались пациентами паллиативного отделения больницы, которым я руководил”[239], – пишет Матэ. “Меня поразило, что у таких пациентов чаще обычного встречался рак и были более неблагоприятные прогнозы. Причина, я полагаю, проста: вытеснение подрывает способность человека защищаться от стресса”[240].

Выведенная Габором Матэ мрачная закономерность – что у его по-человечески приятных пациентов чаще встречался рак (и были худшие прогнозы), – конечно, не может не поражать. Насколько оно статистически верно – другой вопрос. Вполне вероятно, что люди, которые с навязчивым постоянством ставят чужие потребности выше своих, также могут не находить времени для периодических маммограмм и колоноскопий или дольше остальных игнорировать начальные симптомы рака. Однако Матэ считает, что нашел другую причину: вытеснение.

На самом деле Матэ забирается еще глубже. Мы не только несем в себе травму, которую пережили сами, – мы храним и те, что пережили наши родители или предки. “Травма в большинстве случаев передается из поколения в поколение, – пишет Матэ. – Наследственная цепь идет от родителя к ребенку, тянется из прошлого в будущее. Мы передаем потомству то, что оставили неразрешенным в себе”[241].

“Нормальное” всегда было пустым множеством, говорит нам Матэ. Он сам тоже ущербен. Около десяти лет назад коллега и соратник Матэ, ван дер Колк, сообщил ему об этом на рабочей конференции. Как-то за обедом он посмотрел в глаза Матэ и сказал: “Габор, тебе нужно перестать повсюду таскать за собой Освенцим”.

Для Матэ это был момент откровения, ибо младенцем он смог уцелеть во время холокоста, находясь на попечении чужого человека, а потом тетки, пока родители не смогли его забрать. “В тот момент Бессел увидел меня. Несмотря на все хорошее в моей жизни, несмотря на любовь, радость и огромное везение, тоже выпавшие на мою долю, эта внутренняя безысходность всегда пряталась во мне как тень, готовая потушить все светлое, как только что-то застопоривалось или не получалось, и даже в ничем не примечательные, не спровоцированные обстоятельствами моменты”[242]. По-видимому, ван дер Колку позволено говорить “выбрось из головы” даже пережившим холокост, если дело касается их травмы. Никто больше на это не осмеливается.

Представление о “тени, которую травма бросает на психику”, всерьез переиначило практику психотерапии, образования и того, как мы воспитываем своих детей. Вооружившись палитрой из наукоподобных выводов и правдоподобных метафор, Матэ и ван дер Колк нарисовали нам картину мира, каждый фрагмент которой переливается оттенками психотравмы. Идея о том, что каждый из нас несет в себе повреждения, полученные в детстве не только нами, но даже нашими предками, стала обязательной чертой нашего коллективного автопортрета.

Некоторые из ученых-психологов, с которыми я беседовала, считают, что эта картина полностью ошибочна. Они старательно демонстрировали мне, что такая теория противоречит результатам самых лучших научных исследований. Более того, в своей работе они пришли к обратному выводу: среднестатистической нормой является не перманентная травмозависимая реактивность, а устойчивость. Даже у детей, испытавших воздействие самых отчаянных обстоятельств – нищеты, алкоголизма в семье, семейной нестабильности, психических заболеваний родителей (кроме наиболее затяжных тяжелых случаев), – в исследованиях преимущественно наблюдается одна и та же черта: психологическая устойчивость[243].

“Воспоминания не хранятся «в теле» [то есть в мышечной ткани], и само понятие «телесных воспоминаний» чужеродно для когнитивной нейробиологии памяти”, – писал Макналли в статье, опровергающей тезис ван дер Колка[244]. Если вы пережили потенциально травматическое событие, с высокой вероятностью вы будете помнить его явственно. Нет никаких доказательств того, что даже люди, пережившие самые тяжелые травмы, хранят свои воспоминания подспудно или что эти воспоминания могут сохраняться где-то вне центральной нервной системы[245].

Идея о том, что мы носим в своем теле психологическую травму своего более юного “я” – не говоря уже о травмах предков, – может быть всего лишь рекламной кампанией в поисках товара. Профессор Мартин Селигман, лауреат премии АПА за пожизненный вклад в психологию, проанализировал и обобщил исследования детской травмы следующим образом: “Серьезные травмы детского возраста могут оказывать некоторое влияние на личность взрослого человека, однако это влияние едва фиксируется… Согласно этим исследованиям, ничем не оправдано возложение вины за ваши взрослые трудности – депрессию, тревожность, неудачный брак, употребление наркотиков, сексуальные проблемы, проблемы с трудоустройством, битье детей, алкоголизм, раздражительность – на то, что произошло с вами в детстве”[246].

Между тем многие из моих знакомых были совершенно убеждены в том, к чему я начинала относиться все с большим и большим подозрением: что наше тело покрыто психотравмами как невидимыми татуировками. Что любое резкое слово, сказанное нами детям, любое наказание – вообще любой повод для их сомнения в нашем одобрении – оставляет в их душе неизгладимые шрамы. Плюс – и это самое неправдоподобное – что учителя, которые обращаются с детьми как с солдатами, недавно вернувшимися из окопов Вердена, им этим помогают.

В 2001 году, при участии ван дер Колка, была основана Национальная сеть детского травматического стресса (National Child Traumatic Stress Network), в которую теперь входит больше 150 центров по всей стране. Организация разработала “травмоориентированные” программы для школ, органов ювенальной юстиции и учреждений опеки, а также помогла привести в классы больше “травмоориентированных преподавателей”[247].

Это детище ван дер Колка научило целое поколение учителей запросто переходить в своих рассуждениях от томограмм страдающих ПТСР взрослых к маленьким носителям неблагоприятного детского опыта. “Наша цель во всех этих начинаниях, – писал он, – внедрить результаты нейробиологии в повседневную практику”[248].

Но из этого ничего не получится. Как говорит Джеймс Макгоу, почетный профессор нейробиологии Калифорнийского университета в Ирвайне, подходить к детям, растущим в тяжелых обстоятельствах, с той же логикой, что и к жертвам ПТСР, пережившим травматическое событие, это ошибка. С точки зрения нейробиологии, это совершенно разные явления. “Он [ван дер Колк] смешивает состояния, возникающие в ходе формирования эмоционального опыта, с устойчивыми состояниями травмы, наблюдающимися в течение длительного времени”, – сказал мне Макгоу.

В том, что касается мозга, существует огромная разница между внезапным потрясением – когда экипаж твоей машины на твоих глазах погибает от взрыва на самодельной мине – и мучительным давлением, которое годами испытывает ребенок, растущий с отцом-алкоголиком. Мы можем называть “травмой” и то и другое, но с точки зрения воздействия на мозг это совершенно разные типы событий.

“Когда мы говорим о формировании травмы в течение долгого временного промежутка, скажем у игнорируемого ребенка, – это совершенно другой вопрос”, – сказал Макгоу. И было бы ошибкой, если не просто жульничеством, делать выводы нейробиологического характера о детях, пострадавших от отсутствия надлежащего ухода, на основе изучения солдат, переживших отдельный внезапный шок.

Томограммы мозга солдат и жертв несчастных случаев с ПТСР не обязательно сообщают нам что-то полезное о мозге детей, которыми пренебрегали родители или которые выросли в условиях постоянного насилия со стороны кого-либо из них. Экстраполировать одно на другое было бы ошибкой. Дети, которых игнорировали или постоянно третировали в семье, нуждаются в помощи и поддержке. Объединение их в одну категорию с ветеранами боевых действий не даст им ни того ни другого.

С людьми всегда все непросто, а с их мозгом – все сложнее в миллион раз. Психиатры, с которыми я беседовала, все как один подчеркивали, что на самом деле мы не очень много знаем о том, как работает мозг. Да, не исключено, что ребенок, который подвергался сексуальным домогательствам или избиениям или у которого родитель постоянно оказывался в тюрьме, имеет больше шансов стать жертвой инфаркта или наркозависимости во взрослом возрасте. Главный вопрос: почему? У нас нет никаких доказательств, что именно травматический опыт является причиной сердечных заболеваний или наркомании. И первое и второе могут быть следствием нездоровых привычек, которые ребенок усвоил в детстве.

Как объяснил мне доктор Поуп в нашем телефонном разговоре, научные выводы ван дер Колка, в том числе их солидное на первый взгляд нейробиологическое обоснование, страдают от серьезных методологических дефектов. Анализ томограмм у ван дер Колка призван продемонстрировать наличие особых участков (и повреждений) мозга, возникающих в результате детской травмы. Но, как и анализ НДО ранее, его изыскания на основе нейросканирования страдают такими недостатками, как смещение выборки, предвзятость информированности и спутывающие (искажающие) переменные.

Смещение выборки имеет место, когда определенный тип избыточно представлен среди испытуемых. Пациент, в настоящий момент страдающий от какой-то психопатологии и также переживший сексуальное насилие в детстве, может с большей вероятностью оказаться субъектом исследования, изучающего связь между тем и другим. Такое исследование может обнаружить более сильную, чем в реальности, зависимость между этими двумя переменными просто в силу состава испытуемых.

В качестве убедительной демонстрации доктор Поуп предложил следующую не очень обычную аналогию. В XIX веке многие врачи считали, что чрезмерная мастурбация может вызвать психическое отклонение, возможно даже безумие. Предположим, говорит Поуп, что мы, современные исследователи-психиатры, отправились на машине времени в XIX век, но сохранили доступ к инструментарию нынешней науки. Оказавшись на месте, мы набираем двадцать взрослых, у которых их современники-врачи диагностировали “психическое заболевание мастурбационного генезиса”. Мы тестируем наших испытуемых методами из будущего и сравниваем результаты с результатами двадцати взрослых, у которых какие-либо психические отклонения отсутствуют. Что мы, скорее всего, обнаружим? По словам Поупа, у пациентов с “заболеванием маструбационного генезиса” с некоторой вероятностью обнаружатся более низкие показатели внимания и кратковременной памяти. “У них могут найтись нейроэндокринные отклонения, например, более высокий уровень кортизола или изменения в уровнях других гормонов гипофиза и гипоталамуса. У них даже может оказаться сравнительно меньшего размера гиппокамп”, – пишет он.

Врачи XIX века явно довольны тем, что мы подтвердили их диагноз “мастурбационного сумасшествия”. Но, само собой, наше “открытие” – всего лишь мираж, созданный смещением выборки. “Мы просто показали, что группа людей, выбранных по признаку наличия болезни, отличается от группы людей, выбранных по признаку наличия здоровья, – заключает Поуп. – Логика не позволяет нам экстраполировать это наблюдение таким образом, чтобы можно было сказать, что наблюдаемые нами отклонения вызвала именно мастурбация”.

Соответственно, у взрослых людей, страдающих ПТСР и наркоманией, о которых говорят ван дер Колк и Матэ, мозг тоже может отличаться повышенным уровнем кортизола или меньшим размером гиппокампа. Может быть правдой и то, что многие из этих пациентов имеют за плечами достаточно эпизодов неблагоприятного детского опыта. По причинам иной природы, нежели причинение психологической травмы в детстве, у детей, растущих под опекой родителей-наркоманов, больше шансов стать наркоманами самим (бо́льшая доступность наркотиков, отсутствие строгой установки на их избегание и, конечно, гены). Никакие из упомянутых показателей функционирования мозга сами по себе не доказывают, что они являются результатом психологической травмы от неправильного воспитания.

Предвзятость информированности имеет место тогда, когда нынешние знания респондента меняют его воспоминания о событии из прошлого. Неудивительно, что взрослые испытуемые, которые знают, что в настоящее время страдают от психопатологии, обнаруживают бо́льшую склонность “вспоминать” о перенесенной детской травме и называть ее причиной своего состояния.

Поуп привел мне в пример известное гарвардское исследование, в котором участвовала группа из примерно сотни женщин, родивших детей с врожденными пороками развития, а также контрольная группа матерей с нормальными новорожденными[249]. Авторы опрашивали участниц о том, помнят ли они, что принимали гормональные противозачаточные или подвергались воздействию других подобных факторов во время беременности, но до того, как сами о ней узнали.

Матери младенцев с врожденными дефектами, остро нуждавшиеся в объяснении случившегося с их детьми, гораздо чаще припоминали, что ведь точно, они принимали гормональные противозачаточные во время беременности. Однако, когда исследователи подняли соответствующие медицинские документы, между двумя группами матерей не было практически никакой разницы в частоте использования противозачаточных в интересующий период[250].

“Это было вызвано исключительно тем обстоятельством, что, если у вашего ребенка врожденный порок развития, вы, вполне естественно, перелопатите свою память вдоль и поперек в поисках объяснения, – сказал Поуп. – И в результате, как свидетель, вы будете предвзяты – вы будете более склонны вспоминать все эти прошлые неблагоприятные эффекты”. Точно так же, если у взрослых, которым трудно долго удерживать себя в трезвом состоянии или на одном рабочем месте, спросить, не было ли у них, случайно, неблагоприятного детского опыта, они чаще всего решат, что, конечно, был[251].

У исследований детской психологической травмы, включая те, что использовали томограммы мозга, есть, наконец, и еще одна существенная проблема – спутывающие (искажающие) переменные, то есть посторонние причины любых наблюдаемых ими корреляций. Чрезмерное потребление соли долгое время считалось причиной гипертонии, но оказалось, что люди, которые едят много соленого, также часто страдают ожирением и регулярно употребляют алкоголь. Статистическая переменная потребления алкоголя и ожирения не давали выявить, что корреляция между потреблением натрия и кровяным давлением относительно слаба.

То же самое может относиться и к нейробиологическим исследованиям, на которых основывается ван дер Колк и которые на первый взгляд доказывают наличие отклонений в мозгу у людей с анамнезом длительного травматического стресса. Наличие травматического стресса в вашей жизни и наличие определенных отличий в мозгу могут быть результатом третьей переменной, скажем, плохого дородового ухода матери или определенных генов (например, генов, создающих у вас и ваших родителей предрасположенность к наркозависимости). Если на то пошло, последующие исследования ветеранов войны во Вьетнаме показали, что гиппокамп меньшего размера является фактором риска развития ПТСР, а не результатом боевого шока[252]. Возможно, что авторы учения о травме фактически развернули в обратную сторону причинно-следственную зависимость между ПТСР и размером отдельных подструктур мозга.

Все эти методологические недостатки свойственны не только работе исследователей травмы, от них страдает любое ретроспективное анкетирование – то есть такое, в ходе которого участников спрашивают об их прошлом. Вот почему правильным способом изучения долгосрочных последствий детской травмы было бы создание проспективного, то есть зависящего от будущих опросов, исследовательского проекта, говорит Поуп.

Давайте представим, что вы разрабатываете план клинического исследования, имеющего целью определить, применяют ли люди, подвергавшиеся в детстве насилию родителей, насилие к собственным детям. Ваши аспиранты предлагают вам опросить заключенных местной тюрьмы, в частности осужденных за физическое насилие над своими детьми, об обстоятельствах их детства – с таким проектом, говорят они, можно уложиться в два месяца. Но вы знаете, что их идея содержит в себе все три дефекта: смещение выборки, предвзятость информированности и спутывающие переменные. Можете ли вы сконструировать исследование, которое от них избавится? Можете.

Для начала вам нужно собрать данные о детях, у которых подтвержден потенциально травмирующий детский опыт. Затем, в качестве контроля, вы соберете данные о детях того же возраста, пола, из примерно эквивалентной социально-экономической и экологической среды, которые не пережили ничего подобного. Долгие годы спустя, когда дети обеих групп достигнут взрослого возраста, участники вашего проекта возобновят с ними контакт, но только так, что реальные исполнители не будут знать, к какой из групп принадлежит тот или иной респондент. Тогда, наконец, вы подведете итог. Это потребует невообразимого по объему многолетнего труда, но это единственный методологически состоятельный способ получить достоверный, объективный результат.

Именно этот труд взяла на себя Кэти Уидом. В 1980-х годах Уидом, профессор психологии и эксперт по сексуальному насилию над детьми, захотела проверить, являются ли взрослые, подвергшиеся насилию в детстве, более склонными к физическому насилию над собственными детьми. “Я решила, что соберу задокументированные случаи насилия и пренебрежения родительскими обязанностями – судебные дела с фигурантами в возрасте от нуля до одиннадцати, – чтобы установить временную связь между насилием и пренебрежением и конечным результатом во взрослом возрасте”[253], – позже рассказывала она. Для проекта Уидом было подобрано 908 детей, к которым она добавила 667 других детей, которые жили в тех же районах и ходили в те же школы, что и первая группа, но в отношении которых не было никаких документальных свидетельств домашнего насилия.

Спустя годы Уидом начала вторую стадию проекта с теперь уже выросшими детьми и их многочисленным потомством. Она наняла сотрудников-интервьюеров, но не дала им информации о принадлежности конкретных опрашиваемых к той или иной группе. В результате выяснилось, что родители, которые в детстве сталкивались со злоупотреблениями физического или сексуального характера или о которых не заботились их собственные родители, не были более склонны к физическому насилию над своими детьми[254].

Нам хочется верить, что все происходит по какой-то причине, и в каждом конкретном случае нам хочется знать эту причину – чтобы, например, сказать: “Вот почему я так паршиво себя чувствую”. Психологи называют это свойство “напряжением осмысления”[255]. Когда мать, узнавшая, что у ее сына-дошкольника аутизм, пытается справиться с потрясением, для нее диагноз станет несколько более приемлемым и понятным, если она сделает вывод, что причиной болезни было вакцинирование в младенческом возрасте. Нам не хочется быть Иовом, не хочется взывать к небу “Почему я?” после того, как судьба жестоко обошлась с нами и нам негде взять виноватых. Нам, возможно, было бы приятней вспомнить боль, причиненную родителями, и вообразить, как наша медиальная префронтальная кора вся светится от активности на экране томографа.

Но у нас нет доказательств того, что детская травма является причиной тех или иных психических проблем у взрослых. Исследования, которые якобы это демонстрируют, изобилуют методологическими ошибками[256]. Мы можем только сказать, что детская травма не является ни необходимым, ни достаточным условием для возникновения взрослой психопатологии.

Но тогда почему столь многие считают, что “Тело помнит все” объясняет их самих с поразительной точностью? Возьмите взрослую сотрудницу в офисе, которую разругал начальник, – она чувствует себя как будто парализованной, она вся дрожит и не в силах произнести и слова в ответ: для нее так выглядит реактивное состояние “бей или беги”. Весь этот опыт и особенно ее физическая реакция явственно напоминают ей о времени, когда ей было восемь лет и отчим устраивал ей обидные выволочки. Она читает в книге о “памяти тела” и думает: “Да! Это же то, что я чувствовала”. Кажется, самое ее тело вспоминает давнюю травму.

Однако, как объяснил мне профессор Макналли, страх – это нормальная, выработанная эволюцией адаптация для ситуации непосредственной угрозы: начальник кричит вам в лицо, у вас колотится сердце. Это не “память тела”, а обычная физиологическая реакция на опасность. То, что нынешнее состояние связывается у вас с вашим прошлым состоянием, для вас может выглядеть как доказательство пережитой психотравмы. Но конечно, вы ничего не знаете о том, будут ли взрослые с совсем другим детским опытом точно так же реагировать на бесцеремонное обращение начальства. Ваша реакция может иметь не более глубокие корни, чем реакция тех, кого воспитывали очень мягко и на кого вообще никогда не повышали голос. Ваши соматические симптомы могут быть выражены не сильнее, чем у оказавшихся в такой же ситуации взрослых, не имевших в детстве бессердечного отчима.

К сожалению, ужасное воспоминание о кричащем отчиме может посетить нашу офисную сотрудницу и в отсутствие непосредственной угрозы, в сопровождении развернутой физиологической реакции страха. Макналли прокомментировал и этот вариант: подобная реакция представляет собой соматическое выражение памяти о более раннем эпизоде. Но это не “память тела”, а его реакция на воспоминание[257]. Память существует в сознании и легкодоступна; здесь нет ничего, вытесненного вглубь, до чего нужно было бы докапываться или ради чего устраивать спиритический сеанс, – это не зарытое сокровище, которое ждет лопаты психотерапевта.

А как же быть с необъяснимыми физическими симптомами, например болями? Ведь они-то точно должны происходить от психотравмы? Некоторые ученые попытались подойти к вопросу о том, насколько чаще и интенсивней жертвы дурного обращения в детстве испытывают боль, со всей научной строгостью. Так, в одном исследовании были отобраны дети с документированным опытом взрослого насилия или пренебрежения родительскими обязанностями, о которых собрали нужную информацию с отступом в пару десятилетий. То же самое было проделано в отношении контрольной группы с аналогичными характеристиками, у которой в детстве не было зафиксировано случаев домашнего насилия[258]. При опросе обеих групп во взрослом возрасте авторы исследования обнаружили фактически одинаковый уровень болевых симптомов, что указывало на отсутствие связи между насилием в детстве и не объяснимой медицинскими причинами болью во взрослом возрасте. Еще интереснее то, что, когда участников опрашивали ретроспективно об опыте насилия и дурного обращения в детстве, испытывающие боль во взрослом возрасте сообщали о нем гораздо чаще, чем остальные. Другими словами: психологическая травма в детстве не является причиной повышенного уровня необъяснимых болевых ощущений у взрослых. В то же время взрослые, испытывающие такую боль, чаще сообщают о детской травме. Если бы исследователи полагались исключительно на ретроспективные опросы, они бы сделали ошибочный вывод, что детская травма (и, предположительно, порождаемая ею “память тела”) влечет за собой повышение уровня необъяснимой боли во взрослом возрасте.

Почему именно я стал наркоманом в отличие от всех моих друзей? Почему у меня приступы непонятной боли? Почему распался мой брак? Нам нужны объяснения, и это естественно. Если твоя жизнь не такая, как хотелось, это не твоя вина. С тобой что-то сделали в прошлом и тем самым сделали тебя таким. Именно так начинается погоня за детской травмой. “Воспоминания”, однажды извлеченные, редко подвергают независимой проверке, и сформированная в результате теория детской травмы становится нефальсифицируемой. Если ты убежден, что тебя повредили, то так оно и есть.

В чем необходимость проверки или подтверждения воспоминаний? В том, что события, отраженные в плохих воспоминаниях о детстве, могли либо не случиться вообще, либо случиться не так, как вы помните[259]. И даже если они имели место, они, возможно, не были тогда для вас важны. Возможно, припомненное событие, поднятое со дна вашей психики, не имело никакого влияния на вашу жизнь, пока терапевт не повернул на него объектив вашего внимания и не предположил, что оно способно прояснить ваши взрослые проблемы.

Когда я переступила порог калифорнийского дома Элизабет Лофтус, самого титулованного в мире исследователя памяти, хозяйка лихорадочно искала ключи от своей машины. Она пригласила меня присоединиться к тщательному обследованию ее безупречно обустроенного профессорского жилища: кухни-столовой с плиточным полом и вылизанными ламинированными столешницами, аккуратного офиса с книжными полками от пола до потолка, перехваченными передвижной лестницей на рельсах, и гаража, где, согнувшись над водительским сиденьем, я рылась в ее бардачке.

“Тут нужен специалист по памяти!” – пошутила я после короткого размышления о том, стоит ли дразнить гусей.

У нее хватило любезности посмеяться.

(В конце концов она нашла их в кармане другой сумочки. На обед мы поехали на моей машине.)

Сейчас, когда ей далеко за семьдесят, Лофтус называют самой влиятельной женщиной в академической психологии XX века[260]. За вклад в исследования памяти коллеги-психологи регулярно включают ее в “Сотню самых важных фигур” в своей области наряду с Фрейдом, Скиннером и Пиаже. Сформулировать ее основную идею можно: наша память не похожа на видеозапись событий, которые мы пережили[261]. Это “конструктивный” процесс, подверженный корректировке и влиянию внушения, даже когда после факта прошли многие годы.

“Как работает память, немного похоже на страницу Википедии, – сказала она в одной лекции[262]. – Вы можете зайти туда и внести изменения – но то же самое могут проделать и другие люди”. Интервьюер может заставить человека – особенно ребенка – поверить в самые разные вещи с помощью наводящих вопросов[263]. Ложные воспоминания способны быть такими же яркими и безупречно правдоподобными, как и истинные.

“Дети восприимчивее взрослых, – сказала мне Лофтус за обедом. – Но по сути, любого человека можно сбить с толку нужным количеством суггестии. Не всех сразу и всегда, но если взять любую отдельную группу людей, их можно навести на воспоминание о чем-то, чего не было”.

С помощью своих психологических экспериментов Лофтус продемонстрировала, что люди, например, начнут припоминать, что машина ехала с большей скоростью, если спрашивающий использует для описания аварии слово “врезаться”, и даже ошибочно вспомнить о разбитом стекле на месте аварии, хотя его там не было. Когда Лофтус делала условия более стрессовыми для испытуемых, результат был аналогичным. Военнослужащие, подвергшиеся допросу с пытками в плену, если им потом давали ложную информацию, идентифицировали не тех людей, что их допрашивали, причем иногда названные были даже не похожи на подлинных виновников.

В 1990-х годах, вооруженная результатами своих исследований, она сходилась в судебных дебатах с ван дер Колком, выступая экспертом от защиты. Адвокаты Харви Вайнштейна, Билла Косби, Джерри Сэндаски и членов команды по лакроссу Университета Дьюка, ложно обвиненных в изнасиловании в 2006 году, – все они опирались на ее экспертные показания в суде. Как и самим адвокатам, участие в этих процессах на стороне защиты не прибавило ей популярности.

Подобно адвокатам с их кредо, согласно которому даже плохие люди имеют право на ревностное отстаивание их интересов в суде, Лофтус верит, что даже плохих людей можно осудить только на основании твердых доказательств. Обвинения, внезапно всплывшие в памяти двадцать лет спустя, часто полны ошибок, и поэтому их необходимо подвергать проверке, сколь бы шокирующим ни был предмет обвинения и сколь бы отвратительным человеком ни был обвиняемый.

Ее голос начинает звенеть, когда разговор касается правовых гарантий обвиняемых и несправедливости вердиктов, сконструированных из смеси фактов и вымысла. В наше время, когда даже в университетах профессора права приучились держать рот на замке перед лицом пронизавшего всю культуру требования “верить женщинам”, я поинтересовалась, почему она остается настолько неравнодушной к качеству доказательств, используемых, чтобы переломить презумпцию невиновности.

На секунду задумавшись, она вновь вступает своим слегка дрожащим голосом: “Я не такая, как остальные. Не знаю почему. То есть мне всегда была небезразлична судьба ложно обвиненных. И не потому, что меня когда-то кто-то ложно обвинял. Я думаю, что, когда была подростком, наверное делала почти все, в чем меня обвиняли”. Она поджимает губы, от раскаяния или от неуютной мысли, как будто в раздражении на себя тогдашнюю.

“Правда, у меня есть и другая гипотеза, – говорит она. – Понимаете, когда у тебя в детстве то смерть матери, которая утонула, когда тебе было четырнадцать, то тетя, которая, когда тебе было двенадцать, умирала на твоих глазах в «железных легких» от миастении, то сгорает твой дом, и ты остаешься почти без ничего…” Она пожимает плечами. Как и Ортис, Лофтус считает, что ее собственное “неблагоприятное” детство дало ей особую перспективу, поставило ее в уникальное положение, чтобы помогать другим. Ей глубоко чужда идея о том, что трудности сами по себе превращают тебя в больного человека.

В детстве Лофтус подверглась сексуальным домогательствам со стороны бебиситтера. Позже, в старшей школе, мальчик подмял ее под себя, прежде чем ей удалось выскользнуть и сбежать. Она знает, что такие случаи вселяют в сердце страх, и не сомневается в их реальности. Но простого заявления, что это было, убеждена она, недостаточно для вынесения обвинительного приговора. Случилось вспоминаемое на самом деле или нет – это важно. Важно, даже когда под следствием негодяй.

Кроме того, она на личном примере знает, как легко обманывает ложная память. Много лет спустя после смерти матери она стала “помнить”, как обнаружила ее труп в семейном бассейне, – после того как один родственник стал убеждать ее, что именно так и было. Какое-то время спустя родственник позвонил и сказал, что ошибся, что все-таки это трагическое открытие сделала не юная Элизабет.

Памяти, по-актерски лабильной, свойственны и творчество, и впечатлительность, и фундаментальное непостоянство, говорит Лофтус. Дети же особенно чувствительны к сигналам задающего вопросы, поэтому социальное влияние и подкрепление могут сильно воздействовать на то, что в результате скажет ребенок[264]. “Психотерапевты даже помимо желания могут своим видом дать понять, что им интересно вас слушать, или выглядеть скучающими, когда им неинтересно. И люди будут реагировать на это, потому что им хочется, чтобы терапевту было интересно. Им хочется ему нравиться. Им хочется, чтобы терапевту было приятно проводить с ними время”, – сказала Лофтус. Если терапевты, учителя, родители, задавая вопросы, ищут у ребенка психологическую травму, он, скорее всего, им ее предъявит.

Давайте на секунду забудем о той очень спорной теории, согласно которой психотравматический опыт порождает “память тела”, хранящуюся затем таинственным образом где-то вне центральной нервной системы – в шее, плече или локте[265]. Забудем о сомнительной идее эпигенетического наследования исторической травмы предков, которую выдвигают Матэ и его единомышленники[266].

Отставим в сторону и недоказанную гипотезу о том, что травматические переживания детства повелевают эмоциональной жизнью взрослого человека, подрывая его способность поддерживать близкие отношения с другими людьми, справляться с обязанностями по работе, нормально реагировать на нормальные стрессоры и в целом быть членом общества, на которого другие могут положиться. Подавляющему большинству взрослых все это вполне удается – они способны оставить позади детскую боль, сосредоточиться на настоящем и будущем и продолжать жить дальше. Пренебрежем, наконец, и тем фактом, что до самого недавнего момента в истории человечества практически любая причина того, что мы сейчас называем “детской травмой”, была просто естественной частью жизни: голод, смерть родителя или братьев-сестер, война, даже периодическое физическое насилие.

Вместо этого зададимся вопросом: что хорошего может быть в том, чтобы убедить миллионы взрослых, что жизненные трудности в детском возрасте наносят непоправимый душевный и телесный вред? Ведь область экспертизы ван дер Колка – это ПТСР и военнослужащие, получившие тяжелый боевой опыт и насмотревшиеся всевозможных ужасов. Поскольку ПТСР реально существует, возможно, для страдающих этим недугом терапевтические методы, проповедуемые ван дер Колком, очень даже имеют смысл.

Но какой смысл в том, чтобы относиться ко всем детям – детям, родившимся в наше время и выращенным в щадящих условиях Брентвуда, Парк-Слоупа или Линкольн-парка, – так, как будто есть шанс, что они пережили подобные потрясения? Что хорошего в том, чтобы внушать юным созданиям – прямым текстом или очевидными, навязчивыми намеками, – что их психика уже повреждена? Стоит ли нам, как обществу, давать санкцию терапевтам (и эрзац-терапевтам) на увлеченное выискивание скрытых травм?

“Мне кажется, нет, – сказала Лофтус. – Потому что, если вы верите, что где-то там есть скрытая травма, и вы пробуете тем или иным методом вытащить ее на поверхность, иногда в ходе самого процесса вы можете создать травматические воспоминания о том, чего не было, – если то, о чем вы говорите, хоть немного похоже на случаи, которые я изучала и о которых писала”.

Я спрашиваю ее, возможно ли, что, по умолчанию относясь ко всем детям как к перенесшим психологическую травму, мы заставляем их переосмыслить свое детство – начать представлять его в более мрачном свете. “Что ж, если вас поощряют за рассказывание страшных историй… то есть, понимаете, это базовая скиннеровская [модель]”, – ответила она, имея в виду работы Б. Ф. Скиннера по направленному обусловливанию поведения.

“Подкрепление увеличивает вероятность поведения, наказание – снижает. Стало быть, если вас подкрепляют за то, что вы думаете о травматических переживаниях, вы будете делать это чаще”.

По словам Лофтус, именно такая динамика может иметь место в условиях групповой терапии. Возникает своего рода соревнование, когда участники преувеличивают свою боль, чтобы не снижать пафоса уже рассказанного другими[267]. Участники, которых поощряют вживаться в собственное преувеличение, могут в нее и поверить.

“Это почти как покер с воспоминаниями, – сказала Лофтус, заимствуя термин у одного из своих коллег-психологов. – Я отвечаю на твое воспоминание и повышаю ставку своим – еще более необычным, более страшным, более интересным. Такого рода эскалация происходит, потому что, если кто-то говорит: «Да, мне тоже кажется, что у меня есть скрытая травма, – просто я сейчас не могу ее вспомнить», для группы это не слишком увлекательно, особенно если ваш сосед рассказывает о сатанинском ритуальном насилии”. Групповые сеансы, где дети по очереди делятся историями, сказала Лофтус, могут заставить их “вспомнить” то, чего никогда не было, или подкорректировать воспоминания о реально произошедших событиях, чтобы чуть-чуть повысить градус драмы.

Одно дело – проявлять больше чуткости и меньше требовательности к детям, недавно пережившим настоящую трагедию. Другое – “травмоориентированная поддержка” и “травмоориентированное образование”, где люди просто постулируют наличие травмы и приступают к лечению. Ятрогенные эффекты не заставят себя долго ждать.

Сегодня многие из видных практиков и теоретиков психодинамической терапии стараются не забывать упомянуть о важности такого свойства, как психологическая устойчивость. Однако многого в этом направлении они не ждут, и в их прогнозах – ничего, кроме вечного ненастья. Они гордо несут знамя концепции ван дер Колка и не забывают, что тело помнит все. Они сетуют на “влияние детской травмы” и щеголяют языковыми построениями вроде “наше тело травмы (перманентная борьба или бегство)”.

Возьмем для примера Николь Леперу, автора многих бестселлеров по версии New York Times и подателя советов семи миллионам своих подписчиков в инстаграме. Называющая себя холистическим психологом, она обещает дать вам “силу, чтобы исцелить самих себя”. Ее видео на ютьюбе собрали более десяти миллионов просмотров. Она бесплатно раздает свои советы в твитах, которые регулярно читают миллионы. Вот только один из ее – бесчисленных – перлов, которые все бьют примерно в одну и ту же точку:

“Вы испытываете трудности в отношениях, боитесь быть брошенным и не любите просить о помощи? – начинается одна ветка. – Возможно, вас родителефицировали”[268]. Родителефицировали?

Вот ее определение: “Родителефикация – это «невидимая» форма травмы, которая в нашем обществе часто не признается травмой. Она имеет место, когда родители ждут от своих детей, что те будут оказывать им эмоциональную поддержку и возьмут на себя часть домашнего хозяйства. Это перестановка ролей”.

Лепера предлагает проверочный список симптомов, чтобы читателям было проще себя диагностировать:

Взрослые, подвергшиеся родителефикации, могут испытывать следующие проблемы:

• плохие навыки общения

• неумение понимать свои эмоции

• неумение удовлетворять свои потребности

• гипернезависимость (“Я смогу справиться со всем сам”)

• боязнь просить о помощи или принимать ее

• эмоциональная незрелость/повышенная реактивность

• защитное поведение в отношениях

• тенденция к созависимости

• привычка изменять самому себе

• низкая самооценка

• отсутствие чувства собственного “я”

Находите себя где-нибудь в этом списке? В нем себя найдет почти каждый.

Учитывая ее огромный опыт борьбы с горе-терапевтами, я спросила Лофтус, на что следует обращать внимание будущему пациенту, чтобы не угодить в руки к шарлатану. Первый совет она дала мгновенно: остерегайтесь вопросников с симптомами. “«Вы слишком доверяете людям или, наоборот, слишком не доверяете?», «Вы слишком много выпиваете или, наоборот, не берете капли в рот?» – всех этих контрольных списков, из которых якобы должно быть видно: раз набрался комплект симптомов, значит, вы, скорее всего, пережили в детстве сексуальное насилие. И найти себя там может любой”, – сказала Лофтус.

Подобно большинству популярных сегодня травмоориентированных терапевтов, Лепера не только активно пользуется контрольными списками как инструментом широкого действия. Она не скупится и на диагнозы. Например, сообщает своей аудитории, что у родителефикации существует пять основных проявлений: отношение к ребенку как к равному; постоянное переутомление от работы; зависимость от наркотиков или алкоголя; замкнутость; статус иммигранта.

Значит, статус иммигранта автоматически заносит тебя в список? Лепера поясняет: “Родители, которые жертвуют всем и привозят ребенка в другую страну ради лучшей жизни, вынуждены полагаться на помощь своих детей с языком, с оплатой счетов, с пониманием культурных норм. Их дети по необходимости играют роль взрослых”[269]. Кто-то может подумать, что вообще-то люди, отказавшиеся от столь многого ради детей, просто замечательные родители. Но нет – в травмоориентированном мире они являются источниками “невидимой травмы”.

Любимый многими терапевтами псевдодиагноз “комплексное ПТСР” был решительно отвергнут составителями DSM – несмотря на усилия ван дер Колка, главного сторонника включения, и его единомышленников[270]. Сегодня популярные психотерапевты, вроде Леперы, оперируют этим диагнозом запросто, как будто это признанное расстройство[271].

Но это не так. Данный кандидат на включение в руководство был отклонен – по словам Аллена Фрэнсиса, психиатра и почетного профессора медицинской школы Университета Дьюка, – по множеству причин: разброс симптомов был настолько широк, что пересекался с большинством других расстройств; описываемые им психические травмы были настолько распространены, что охватывали большинство пациентов; он опирался на исследования низкого научного качества; “люди, его лоббировавшие, не пользовались уважением” в своей области; наконец, он “слишком легко идет нарасхват среди некритично настроенных терапевтов/пациентов в качестве универсальной отмычки”[272]. Другими словами, это была очередная попытка специалистов по психическому здоровью патологизировать всех и каждого[273].

“Вы чувствуете себя оцепеневшим, отключенным от себя и от мира, застрявшим в прокрастинации? – спрашивает Лепера в другой ветке твиттера, у которой пять с лишним миллионов просмотров. – Это не лень. Это не отсутствие мотивации. Это ответ на травму или стресс”[274]. Или вот еще, мой персональный фаворит среди твитов Леперы: “Если вы прокрастинируете, то это не потому, что вы ленивы. Это потому, что ваше тело находится в состоянии реакции на угрозу”[275].

Просто интересно, откуда бы она могла это знать. (Я написала агенту Леперы с просьбой об интервью, но, увы, ответа не дождалась.) Разве она не в курсе, что у людей лень – одно из самых естественных и распространенных состояний капитуляции? В обширной аудитории Леперы, несомненно, найдется великое множество ленивых людей, как и в любом другом срезе общества. Многие ленивы, хотя никто не любит так о себе думать. Но во вселенной психологов-травмопоклонников диагнозы только множатся, и перекладывание вины – нескончаемый процесс.

Когда младшие и старшие дети приходят в школу, им хочется поиграть в настолки, повисеть на турниках, порассказывать друг другу анекдоты. Их, как правило, не очень притягивает кабинет школьного психотерапевта или перспектива откровенного разговора об их “неблагоприятном детском опыте”. Однако сотрудникам государственных школ не получить финансирование на весь спектр процедур и занятий, связанных с психическим здоровьем их подопечных, если они каким-нибудь образом не докажут, что у детей есть травма.

Если бы только существовал способ отследить, что происходит с детьми – разумеется, для их же блага. Разузнать, что происходит у них дома. Собрать побольше информации об их семьях. Заглянуть, только самым глазком, в серые узелки их мозга.

Конечно, каждого ученика средней школы в сканер ФМРТ не заманишь. (Эх, если бы!) Но наверняка должна быть какая-то альтернатива – какой-то другой способ вытащить из школьников каждую мелкую подробность, каждый пиксель их травмы.

Представьте: ваш муж приходит на работу, и начальник вручает ему анкету. “Это просто чтобы узнать, как у кого дела”, – говорят ему. Ответы полностью конфиденциальны, но: “Только, пожалуйста, отнеситесь серьезно”. Вот несколько анкетных вопросов:

• Как часто ваша супруга оказывает вам знаки искреннего внимания?

• Чувствуете ли вы эмоциональную поддержку со стороны вашей супруги в самых важных для вас вопросах?

• Как давно ваша супруга делала вам непрошеный комплимент?

• Как часто ваша супруга говорит “спасибо” и прикасается к вам после того, как вы что-то для нее сделали?

• Фантазируете ли вы когда-нибудь о другом сексуальном партнере? Как часто?

• Скрывали ли вы когда-нибудь от вашей супруги предыдущие сексуальные отношения?

Думаете, это никак не повлияет на ваш брак? Думаете, его мнение о том, насколько вы ему подходите, останется без изменения?

Сравните эти вопросы с формулировками анкеты, которую штат Колорадо предложил ученикам своих начальных школ (им нужно было отмечать степень согласия или несогласия)[276]:

• Я могу рассказывать родителям, что я чувствую по поводу разных вещей.

• Мне нравится, когда мы всей семьей делаем что-нибудь вместе.

• Я обычно ужинаю с семьей.

• Я чувствую близость с членами своей семьи.

• Я провожу время с семьей, занимаясь разными делами, например, покупками, спортивными играми, работой над школьными проектами.

• Родители замечают, когда у меня что-нибудь хорошо получается, и говорят мне об этом.

• Кроме членов семьи, есть и другие взрослые, которым я могу доверять.

• Важные люди в моей жизни часто меня подводят.

Анкеты и опросы, выскакивающие на наших экранах после каждой интернет-покупки и поездки в “Убере”, стали настолько повсеместным явлением в жизни взрослого, что от них легко отмахнуться, как от назойливых пустяков. Но это те опросы, от которых можно отмахнуться. Есть и другие.

Спускаемые вниз государственными ведомствами и чаще всего разработанные центрами по контролю и профилактике заболеваний (CDC) “для оценки психического здоровья учащихся”, опросы проводятся госшколами со всей серьезностью образовательных тестов. Авторов анкет интересуют самые интимные подробности личной и семейной жизни подростков: употребление алкоголя, наркотиков, сексуальная ориентация и, конечно, обязательная теперь информация о расе и гендерной идентичности. Детей спрашивают, чувствуют ли они, что их любят родители или что их поддерживает школа, и в придачу просят детально уточнить, какие они пробовали виды самоповреждения.

Муниципальные органы образования используют полученные результаты, чтобы оправдать постоянно растущую потребность в “психологических ресурсах”, иными словами, в дополнительном финансировании[277]. Формально родителям можно “отписаться” от этих опросов, но в нескольких штатах согласие принимается по умолчанию[278]. Результаты многих из этих опросов загружаются в Систему наблюдения за рискованным поведением несовершеннолетних – базу данных федеральной программы CDC по мониторингу рискованного поведения у детей (а также, если хорошо покопаться, у их родителей).

Я, наверное, никогда бы не увидела этих анкет, если бы не организация “Родители в защиту образования” (Parents Defending Education). Основанная в 2021 году, она подала сотни официальных требований о раскрытии информации и собрала впечатляющую коллекцию анкет, на которые регулярно отвечают ученики начальных и средних школ по всей стране. Эти люди любезно поделилась со мной накопившимся у них материалом.

Категории, на которые поделены вопросы в анкетах, по какому-то нахальному не то расчету, не то совпадению практически во всем соответствуют перечню тем, попавшему под запрет федерального законодательства. Возможно, предчувствуя, что любопытство чиновников от образования к интимным подробностям жизни школьников в какой-то момент может стать слишком неуемным, конгресс в 1978 году принял, а впоследствии дополнительно расширил закон под названием “Поправка о защите прав учащихся” (PPRA). В настоящее время этот закон запрещает школам задавать вопросы по следующим восьми темам:

1. Политическая принадлежность или убеждения ученика или его родителя

2. Психиатрические или психологические проблемы ученика или членов его семьи

3. Сексуальное поведение или предпочтения

4. Противозаконное или самоуличающее поведение учеников

5. Критическая оценка членов семьи ребенка

6. Привилегированное общение между учеником и терапевтом или священником

7. Религиозные убеждения или практики учеников

8. Семейный доход[279]

Как получилось, что федеральное правительство, муниципальные школы и государственные органы здравоохранения настолько осмелели, что считают себя вправе задавать вопросы по темам, перечисленным в запретном списке федерального закона? Благодаря судам: суды постановили, что, если опрос доброволен и анонимен, они не видят причин для возражений[280].

Обширный перечень вопросов о сексуальной ориентации и гендерной идентичности, предназначенный для учеников средних классов, удивляет все же меньше, чем беспечное пренебрежение составителей к уголовному праву. Анкета для несовершеннолетних “Рискованное поведение” образца 2021 и 2023 годов, разработанная CDC, задает детям того же возраста следующий вопрос: “Сколько вам было лет, когда вы впервые вступили в половую связь?”, и предлагает следующие варианты ответа[281]:

A. У меня никогда не было половой связи

B. 8 лет или младше

C. 9 лет

D. 10 лет

E. 11 лет

F. 12 лет

G. 13 лет или старше

Есть специальное слово для обозначения “половой связи”, если в нее вступают дети в любом из перечисленных выше возрастов. Это слово – “изнасилование”.

Но наши органы здравоохранения, по-видимому, не считают, что здесь есть что-то предосудительное, как будто для взрослых совершенно естественно спрашивать детей препубертатного возраста об их сексуальных приключениях. Напрашивающийся вывод из такого вопроса (уверена, что сами школьники его уже сделали): в представлении взрослых у детей, включая даже восьмилеток, может быть интересная сексуальная жизнь.

Подобно недоучившемуся в школе хулигану постарше, подстрекающему малолеток к разным опасным выходкам, авторы анкет интересуются употреблением наркотиков и алкоголя – как самими школьниками, так и членами их семей. Многое из того, о чем могли бы сообщить дети, отвечая на эти вопросы, вполне подпадает под рубрику уголовного признания.

Вот пример: анкета “Рискованное поведение”, разработанная CDC для учащихся старших классов Флориды в 2021 году, спрашивает: “За последние 30 дней сколько раз вы проносили оружие (пистолет, нож, дубинку и т. д.) на территорию школы?”[282] В нескольких других анкетах учеников средних классов просят подробно описать их практику употребления медицинских препаратов и заодно оценить, насколько легко они могут достать запрещенные наркотики: метадон, фентанил, марихуану[283] и рецептурные обезболивающие, которые им не прописывали. (“Хидро”, “окси”, “гэбби”, “трэмми”, перечисляет анкета здоровья учащегося в штате Джорджия[284], по-видимому составленная отделом маркетинга центральноамериканского наркокартеля.)

Для наших целей самый большой интерес представляют вопросы, которые призваны просканировать юные головки на предмет их социальной и эмоциональной адаптированности, а также их истории травм. К этой категории относятся и подробные расспросы о самоубийстве. В анкете “Рискованное поведение” для старших школ Флориды в 2021 году детям от четырнадцати и старше был предложен такой, совершенно стандартный набор вопросов социально-эмоционального характера:

• За последние 12 месяцев у вас когда-нибудь было чувство такой грусти и безысходности в течение двух или более недель подряд, что вы прекращали заниматься своими обычными делами?

• За последние 12 месяцев вы когда-нибудь всерьез задумывались о попытке самоубийства?

• За последние 12 месяцев вы когда-нибудь составляли подробный план совершения самоубийства?

• За последние 12 месяцев сколько раз вы осуществляли попытку совершить самоубийство?

• Если вы пытались совершить самоубийство в течение последних 12 месяцев, была ли результатом какой-либо из попыток физическая травма, отравление или передозировка, которые потребовали медицинского вмешательства врача или медработника?[285]

Не отстает от анкеты для старшеклассников и анкета “Поведение и здоровье” для учеников средних классов Флориды, подготовленная CDC в том же 2021 году. В ней авторы с задором естествоиспытателя спрашивают следующее:

• В течение последнего года делали ли вы что-нибудь, чтобы намеренно причинить себе боль, не желая умереть, – например, нанести порезы или ожоги?

• Вы когда-нибудь принимали участие, в одиночку или в компании, в игре или испытании, в которых нужно было довести себя до головокружения или потери сознания, специально чтобы получить это ощущение? (Такая игра/испытание может иметь названия “Задушись”, “Обморок”, “Отключись”, “Вырубись” или “Туши свет”.)

• В течение последнего года у вас когда-нибудь было чувство такой грусти и безысходности в течение двух или более недель подряд, что вы прекращали заниматься какими-нибудь обычными делами?

• Вы когда-нибудь всерьез задумывались о самоубийстве?

• Вы когда-нибудь подробно думали о том, как вы могли бы покончить с собой?

• Вы когда-нибудь пробовали покончить с собой?[286]

Вы, наверное, думаете: какой садист подсовывает такое детям в средних классах? “Вы когда-нибудь всерьез задумывались о самоубийстве?” – таким вопросом один подросток может задирать другого в мессенджере или тролль мутить воду в социальных сетях. Любой семиклассник, если он еще не знаком с игрой “Обморок”, она же “Туши свет”, обязательно захочет узнать о ней поподробнее. Профессионалов индустрии психического здоровья, которые раскладывают листочки с такими вопросами на парты одиннадцатилетних детей – чтобы удовлетворить любопытство госорганов или школы, – хорошо бы держать от детей подальше.

Но мы еще не закончили! Вот вопрос с ответами, которые в 2022 году были предложены шестиклассникам в Джорджии, – они читаются как инструкция от Ганнибала Лектера, как сценарий постепенного доведения до психоза:

Если в течение последних 12 месяцев вы всерьез задумывались о том, чтобы сознательно причинить себе боль, какая причина больше на вас повлияла? Отметьте все подходящие варианты:

• Я не задумывался всерьез о том, чтобы сознательно причинить себе боль

• Нагрузка в школе

• Проблемы со сверстниками или друзьями

• Социальные сети

• Семейные обстоятельства

• Издевательства

• Школьные оценки или успеваемость

• Школьные взыскания или наказания

• Ссора или разрыв с партнером/девушкой/парнем

• Насилие на свидании

• Наркотики или алкоголь

• Другое[287]

Анкеты для школ Флориды спрашивают, какие конкретные меры принимали старшеклассники, чтобы похудеть, – возможные ответы варьируются от голодания до злоупотребления слабительными[288]. Естественно, ни одна старшеклассница не проигнорирует это краткое пособие по снижению веса.

Школьные психологи клянутся и божатся, что если начать расспрашивать подростка, думал ли он о самоубийстве (и как часто), это не повысит вероятности того, что он попытается это сделать. Но даже если никто из подростков не наложит на себя руки после такого всестороннего допроса, нет сомнения, что в их глазах самоубийство нормализуется самой этой процедурой. Будь вы таким ребенком-старшеклассником, вы могли бы даже решить, что, наверное, почти все в школе об этом думают.

Некоторые исследования подтверждают, что опросы о самоубийстве не увеличивают его реальную частоту, – хотя они могут и не учитывать то громадное количество упоминаний самоубийства, которое окружает сегодня учеников средних и старших классов: номера горячей линии для самоубийц, развешанные в туалетах школ старше начальной, а в Южной Каролине, Аризоне, Иллинойсе и Калифорнии еще и пропечатанные на ученическом билете каждого старшеклассника[289]. Ни одно из существующих исследований не говорит и о том, могут ли постоянные вопросы о самоповреждении (с подсовыванием исчерпывающего перечня популярных методов и обоснований) сказываться на появлении в юных головах разных новых интересных идей о том, чем занять свои руки.

Правда, клятвы авторов анкет в их безвредности порой опровергают сами анкеты. Например, в Иллинойсе опрос несовершеннолетних 2022 года для восьмиклассников завершается следующим текстом: “Если какие-нибудь вопросы анкеты или ваши ответы вызвали у вас чувство дискомфорта или обеспокоенности и вы хотели бы с кем-то обсудить свои чувства, поговорите с консультантом вашей школы, учителем или другим взрослым, которому вы доверяете”. Если школьнику некомфортно говорить и с этими взрослыми, анкета адресует его к тематическим горячим линиям: по самоубийствам, сексуальному насилию, кризисам общего характера[290].

Анкета “Здоровая молодежь” штата Вашингтон содержит похожее предостережение вместе с приглашением позвонить по кризисному телефону[291]. В Висконсине анкеты для средних и старших классов заканчиваются тем же: предупреждением о том, что опрос может спровоцировать стресс и что ученику, может быть, понадобится поговорить со школьным консультантом, социальным работником “или каким-нибудь другим доверенным взрослым”[292].

По крайней мере, теоретически разработчики анкет признают, что опрос может вызывать у детей эмоциональное беспокойство. В связи с чем сразу возникает вопрос: а зачем вообще они их проводят?

Наверное, самые крамольные из всех анкетных вопросов – те, что заставляют детей критически оценивать своих родных и фиксировать эту оценку на бумаге. В анкете для несовершеннолетних штата Аризона 2022 года ученикам средних и старших классов предлагается “подумать о людях, которых вы считаете своей семьей (например, родители, приемные родители, бабушки и дедушки и т. д.)” и ответить на следующие вопросы одним из четырех вариантов: “НЕТ! нет, да, ДА!”

• В моей семье часто оскорбляют друг друга или кричат друг на друга.

• В моей семье мы снова и снова спорим об одних и тех же вещах.

• Если бы вы выпили немного алкоголя без разрешения родителей, стали бы родители на вас ругаться?

• Родители спрашивают мое мнение, прежде чем принимать большинство касающихся меня семейных решений.

• Вы чувствуете, что очень близки к матери?

• Вы чувствуете, что очень близки к отцу?

• Вы делитесь своими мыслями и чувствами с матерью?

• Вы делитесь своими мыслями и чувствами с отцом?

• Вам нравится проводить время с матерью?

• Вам нравится проводить время с отцом?[293]

Как бы ни влияли нейтральные расспросы школьников о самоубийстве на их реальные мысли о самоубийстве, просить их подробно обдумать и отчитаться о состоянии своих отношений с другими людьми – принципиально другое дело. Как хорошо известно любому, у кого есть друг-враг, от вопроса, касающегося вашей жизни и отношений, поставленного в правильно выбранной ситуации, может стать совсем невесело.

Возьмите, например, следующие утверждение и вопрос, адресованные ученикам восьмых – двенадцатых классов в Аризоне[294]:

• Родители замечают, когда у меня что-нибудь хорошо получается, и говорят мне об этом.

• Как часто родители говорят вам, что гордятся каким-нибудь вашим поступком или достижением?

Или вот еще серия вопросов для учеников седьмых – двенадцатых классов (возраст от тринадцати и старше) в Индиане:

• Как часто родители говорят вам, что гордятся каким-нибудь вашим поступком или достижением?

• Заметили бы родители, если бы вы не пришли домой вовремя?

• Если бы у меня была личная проблема, я бы мог попросить маму или папу мне помочь.

• Насколько было бы плохо, по мнению ваших родителей, если бы вы: употребляли метамфетамины?.. героин?.. рецептурные лекарства, которых вам не прописывали?.. украли бы что-нибудь ценой больше пяти долларов? (Варианты ответа: “Очень плохо”, “Плохо”, “Не очень хорошо”, “Вообще не плохо”.)[295]

Есть и другой тип вопросов – таких, что если идентифицировать отвечавшего, то нужно звонить в службу опеки. Посмотрите на следующую серию, предназначенную для восьмиклассников в Иллинойсе:

• Сколько дней в неделю вы остаетесь после школы без присмотра взрослых?

• В дни, когда вы остаетесь дома после школы без присмотра взрослых, сколько часов в день вы обычно предоставлены сами себе?

• Если бы вы выпили пива, вина или крепких спиртных напитков (например, водки, виски или джина) без разрешения родителей, стали бы родители на вас ругаться?

• Если бы вы пошли на вечеринку, где пьют алкоголь, стали бы родители на вас ругаться?

• Когда меня нет дома, один из моих родителей/опекунов знает, где я и с кем.

• Родители/опекуны спрашивают, сделал ли я домашнее задание.

• Если вы не придете домой вовремя, будут ли знать об этом ваши родители/опекуны?[296]

Или вот из ученической анкеты в штате Миссури, которая предназначена для шестиклассников:

• Как часто члены вашей семьи оскорбляют друг друга или кричат друг на друга? Никогда (1). Не очень часто (2). Иногда (3). Довольно часто (4). Все время (5)[297].

Забудем на секунду, что для персональных данных о семье и психическом здоровье ребенка постоянно существует риск утечки[298] – по умыслу или недосмотру, – что личная медицинская информация может легко распространяться и продаваться куда и кому угодно. Даже если результаты никогда не просочатся в публичную сферу, опросы вторгаются в частную, священную зону семьи. В это твое собственное и ничье больше уютное убежище, где ты прощаешь маму за то, что она забыла тебя спросить, как прошла презентация отчета по книге, потому что она много работает, вымотана и даже иногда капризна. Ты не видишь ничего страшного, когда родители оставляют тебя дома на час, чтобы съездить в аптеку, или на рынок, или даже на свидание, потому что тебе двенадцать и у тебя есть телефон, которым ты при необходимости сможешь воспользоваться.

Опросы выдают онтологию их авторов – их взгляд на мир и на то, какие вещи его составляют. И в мире этих опросов психотравма если не вездесуща, то, по крайней мере, цветет пышным цветом. Дурное обращение и невнимание живут в каждом доме. Употребление наркотиков повсеместно, даже среди школьников средних классов. Восьмилетние дети “вступают в половую связь”. Горе и страдание как наводнение грозит затопить собой всех детей мира.

Несомненно, на свете есть дети, с которыми отвратительно обращаются в семье или про которых никто не вспоминает, которые употребляют наркотики в средней школе и которые являются жертвами изнасилования. Никто не будет этого отрицать. Каждый порядочный человек хотел бы им помочь. Но опросы не помогают этим детям. (Они ведь как минимум анонимны.) Опросы просто предъявляют всем детям без разбора мрачную онтологию падшего мира и убеждают их, что они в нем живут.

По меньшей мере опросы провоцируют критику отношений между ребенком и родителями – провоцируют опрашиваемого обратить внимание на недостатки. Они подталкивают ребенка к мысли, что, возможно, его не так сильно любят и эмоционально поддерживают, не так хорошо о нем заботятся, как он обычно думал.

Учитывая все эти инсинуации, которые индустрия психического здоровья распространяет в отношении семьи, было бы разумно ожидать появления множества молодых людей, решивших, что в детстве их ужасно игнорировали или подвергали эмоциональному насилию. У нас явится новое поколение, которое с пугающей частотой будет обрывать контакты с любящими родителями.

Для заполнения бланка приемного покоя в психиатрических больницах будущим пациентам нужно ответить на следующие вопросы:

• За последние 12 месяцев у вас когда-нибудь было чувство такой грусти и безысходности в течение двух или более недель подряд, что вы прекращали заниматься своими обычными делами?

• За последние 12 месяцев вы когда-нибудь всерьез задумывались о попытке самоубийства?

• За последние 12 месяцев вы когда-нибудь составляли подробный план совершения самоубийства?

• За последние 12 месяцев сколько раз вы осуществляли попытку совершить самоубийство?

• Если вы пытались совершить самоубийство в течение последних 12 месяцев, была ли результатом какой-либо из попыток физическая травма, отравление или передозировка, которые потребовали медицинского вмешательства врача или медработника?[299]

Шучу. Это всего лишь стандартный набор вопросов, которые задают старшеклассникам государственных школ в нескольких штатах – всего лишь ради того, чтобы иметь актуальную информацию об их самочувствии[300].

То же самое касается и следующих вопросов для учеников средних классов в штате Делавэр:

• В течение последнего года у вас когда-нибудь было чувство такой грусти и безысходности в течение двух или более недель подряд, что вы прекращали заниматься какими-нибудь обычными делами?

• Вы когда-нибудь чувствовали грусть, пустоту внутри, безысходность, злость или беспричинную тревогу?

• Когда вы чувствуете грусть, пустоту внутри, безысходность, злость или беспричинную тревогу, как часто вы получаете необходимую помощь?

• В течение последнего года делали ли вы что-нибудь, чтобы намеренно причинить себе боль, не желая умереть, – например, нанести порезы или ожоги?

• Иногда при мысли о будущем люди чувствуют себя настолько подавленными, что могут задуматься о самоубийстве. Вы когда-нибудь всерьез задумывались о самоубийстве?

• Вы когда-нибудь подробно думали о том, как вы могли бы покончить с собой?

• Вы когда-нибудь пытались покончить с собой?[301]

Авторы этих анкет будут уверять, что вопросы сформулированы ими в нейтральном духе, однако возникает впечатление, что содержание многих из них предполагает такой уровень фрустрации и подавленности, который относительно редко можно встретить у учеников средних классов. (“Когда вы чувствуете грусть, пустоту внутри, безысходность, злость или беспричинную тревогу…”) Другие вводят новую информацию. (“Иногда при мысли о будущем люди чувствуют себя настолько подавленными…”) И все они явно кажутся напрашивающимися на утвердительный ответ.

Почему же так много профессоров психологии спешили убедить меня, что эти опросы не оказывают негативного влияния на респондентов? В какой-то момент один из них сжалился надо мной и сказал правду: “Знаете, от этих опросов зависит наша работа”. Он имел в виду: “Мы не можем признать, что опросы могут вредить опрашиваемым – мы лишимся нашего главного инструмента”.

Я поняла, что мне нужно поговорить с психологом с многолетним клиническим и научным опытом, чья работа не зависит от опросов и кто не испытывает страха перед студентами и администраторами, распространенного даже среди профессоров с гарантией от увольнения. Я связалась с Джорданом Питерсоном. Мы разговаривали по зуму. В бледно-голубой оксфордской сорочке, топорщившейся на его худощавом теле, Питерсон был явно бодр и в хорошем настроении. Он мгновенно отбивал мои вопросы, параллельно расправляясь ножом и вилкой с внушительными кусками стейка.

Я начала с того, что рассказала Питерсону об анкетах и зачитала примеры реальных вопросов, а также передала заверения многих профессоров-психологов, согласно которым связь между многократными расспросами школьников о самоповреждении и реальными попытками самоповреждения ничем не доказана. Именно так они мне и говорили: абсолютно никаких доказательств.

“Они просто не знают соответствующей литературы”, – сказал Питерсон. По его словам, действительно был один разовый опрос, проведенный среди подростков в качестве скринингового теста на склонность к самоубийству, и он на самом деле не выявил краткосрочного усиления депрессивного аффекта, измеренного два дня спустя[302]. Но это исследование, проведенное двадцать лет назад, едва ли верно отражает опыт современных подростков, которых просто-таки засыпают вопросами об их склонности к членовредительству.

Кроме того, из-за высокой степени заразности самоубийства и членовредительства в подростковой среде, сказал Питерсон, взрослые должны быть чрезвычайно аккуратны с детьми и отсеивать любые наводящие вопросы. “Ну вот, например: «Когда ты в последний раз думал о том, чтобы порезать себе запястья?» Вы знаете, сколько информации содержится в этом утверждении?”

Он начал перечислять: “Во-первых, главная информация: «Ага, люди этим занимаются». Следующий кусок информации: «Ты мог бы этим заниматься». Следующий кусок информации: «Шанс, что ты этим занимаешься, так велик, что я могу спросить тебя об этом как ни в чем не бывало». И следующий посыл такой: «А ты-то что, какой-то особенный, что ты этим не занимаешься?»”

Опасения Питерсона вполне обоснованны. Высокая заразность самоубийств и членовредительства у подростков давно и прочно установлена[303]. Вновь и вновь исследования демонстрировали, что репортажи СМИ о самоубийствах увеличивают их частоту в подростковой среде[304]. В 1980-х годах, когда в столице Австрии скоординированными усилиями было достигнуто ограничение освещения прессой самоубийств в метро, это дало ошеломляющий эффект: количество таких самоубийств сократилось на 75 %[305].

Согласно информации CDC, риск подражательного поведения в случае самоубийств особенно высок, когда эта тема подается в возвышенных тонах; когда самоубийство обсуждается избыточно или многократно и такое обсуждение становится предметом интереса молодежи из группы риска; когда самоубийство преподносится как способ справиться с жизненными проблемами и когда подробно описывается его метод[306].

Такое ощущение, что авторы школьных анкет прочитали этот перечень и, наоборот, сознательно решили включить все пункты: рекламу самоубийства как того, чем занимаются подростки; избыточное и многократное его обсуждение; подачу его как способа справиться с личными проблемами; подробное описание методов.

Возьмите опрос, разработанный CDC и проводимый среди учащихся средних школ в Делавэре. “Следующие 3 вопроса касаются попытки самоубийства, – сообщает текст детям, младшим из которых двенадцать лет. – Иногда при мысли о будущем люди чувствуют себя настолько подавленными, что могут задуматься о самоубийстве”[307]. Это очень даже похоже на преподнесение самоубийства как способа справиться с личными проблемами.

Анкеты не скупятся на “подробное описание методов”. Помните, в анкете 2021 года “Здоровье и поведение” для учеников средних классов во Флориде спрашивалось: “В течение последнего года делали ли вы что-нибудь, чтобы намеренно причинить себе боль, не желая умереть, – например, нанести порезы или ожоги?”[308]

Как мы видели в случае знаменитой кампании D.A.R.E., она привела только к росту употребления наркотиков среди подростков, и, не исключено, именно по этой причине: она вполне могла вызвать любопытство к тому самому занятию, престиж которого надеялась уронить в их глазах[309].

То же самое подтверждают и многие мои беседы с подростками: у них возникает ощущение, что почти все вокруг них находятся на грани нервного срыва.

Провозглашая целью образования “ребенка в целом”, говоря о “травмоориентированной заботе”, педагоги выходят навстречу каждому ребенку с эмоциональным аналогом больничной каталки, практически упрашивая его в нее лечь. Они не тратят время на разбирательство в том, кому на самом деле трудно стоять на ногах, потому что каждого ребенка поощряют относиться к себе как к носителю тяжкого психического бремени. Они непрерывно инструктируют каждого ребенка думать только о себе и своих трудностях.

Поглощенность своими чувствами (Питерсон называет это “авторефлексией над состоянием ощущений”) и невротическое страдание практически неразличимы и по клиническеим показателям, и по психометрическим. “В той мере, в какой вы думаете о себе, вы находитесь в состоянии подавленности и тревожности, – сказал Питерсон. – Между думанием о себе и состоянием подавленности и тревожности нет никакой разницы. Это одно и то же”[310].

Поскольку между тревожностью и депрессией существует высокая коморбидность (они часто встречаются одновременно) и их часто лечат одними и теми же лекарствами, заявление Питерсона не так уж и неправдоподобно, как может показаться. Тревожность с депрессией могут быть разными аспектами одной и той же привычки психики: слишком много думать о себе. Это не значит, что в тревожности и депрессии виноваты вы сами или что каждый тревожный или подавленный человек запросто способен вылечиться сам. Но отсюда действительно можно сделать вывод, что у тех, кого эти состояния беспокоят в более мягком варианте, есть шанс взять под контроль свое настроение, переключив фокус внимания вовне.

Вот прием, который Питерсон часто использовал в своей клинической практике. Своим пациентам-социофобам он рекомендовал следующее: когда идете на вечеринку, думайте о том, чтобы помочь расслабиться другим. Полностью сосредоточьтесь на том, что могут чувствовать другие. Сделайте что-нибудь приятное кому-то другому. Перестаньте думать о себе[311].

“Делая так, что наши дети становятся навязчиво сосредоточены на своем автономном «я», мы достигаем лишь того, что вырываем их из их социального контекста, изолируем их и делаем их невротиками, – сказал Питерсон. – И поэтому, если какой-нибудь клиницист говорит вам, что нет никакой связи между постоянным дониманием людей по поводу их психического здоровья и тем, что они несчастны… Эти люди – профаны. Они понятия не имеют, о чем говорят”.

Именно наш социальный контекст сохраняет нас в здравом уме, сказал Питерсон. Специалисты по психическому здоровью обычно предполагают, что это здоровье где-то у нас в голове. Но это не так – по крайней мере, не полностью. “Психическое здоровье – это гармония, возникающая как следствие включенности в многочисленные социальные институты”, – добавил он.

Если бы мы дали детям просто играть и жить, относительно свободно, в их социальном мире – без нашего контроля, советов и вмешательств, – в норме они бы сами научились взаимодействовать с другими людьми, и большинство чувствовало бы себя менее подавленными. Нам, возможно, понадобилось бы пресекать редкие случаи издевательств. Но в остальном быть, например, частью команды по софтболу или отряда девочек-скаутов, делиться с лучшим другом секретами, которыми вы не делитесь с мамой, – это то, что держит подростков в равновесии и что запускает непредсказуемый процесс открытия и творчества, результатом которого становится стабильная личность.

Вместо этого школы регулярно вклиниваются между родителем и ребенком или между детьми и их сверстниками. Школы побуждают ребенка рассматривать свое существование и личность в отрыве от всего. Школы подталкивают детей к тому, чтобы прокручивать в голове неудачи и разочарования – и чувствовать себя все более и более одинокими.

Это совсем не то же самое, что спрашивать ребенка о том, о чем взрослые всегда спрашивали детей: “Как дела в школе?”, “Как тебе твои учителя?”, “Как бейсбольная команда?”, “Как тебе нравится учиться в седьмом классе?”, “Как дела у семьи?”, “Что вам рассказывают в школе?”, “Какой у тебя любимый предмет?”. Всё это прекрасные вопросы, которые могут иногда побудить ребенка к размышлениям о жизни. Но в каждом случае посыл тот же самый: ты – часть общества, коллектива, семьи, команды. Что ты думаешь о мире, в котором живешь?

Но спросите ребенка: “Как ты сегодня себя чувствуешь?” – как это на регулярной основе сейчас делают наши школы, – и вы вырвете его из его мира. Вы просите его думать о себе как о свободной частице, мечущейся по вселенной и не имеющей своего места. Такого рода мысленный настрой является дестабилизирующим по самой своей сути. Может быть, он ничем не отличается от того, что мы просто называем несчастьем.

У Хлои[312] был особый трюк, чтобы легче переносить кафкианский абсурд своего десятого учебного года. Каждый день перед входом в построенное сто лет назад здание школы Спенс, старинной альма-матер дочерей нью-йоркской аристократии, она доставала заряженные на 100 % AirPods и втыкала себе в уши. Пока Хлоя в одиночестве ходила по коридорам школы и в одиночестве обедала в столовой, это выгораживало ей маленький уголок комфорта.

“С ней никто не разговаривал”, – рассказывала мне ее мать. Даже девочки, которых она знала с детского сада. “Она одна ходила на обед, проводила одна каждый вечер и каждые выходные. Было понятно, что про нее всё всем известно”.

В октябре 2018 года преуспевающая в математике пятнадцатилетняя школьница совершила смертный грех – с двумя подругами по летнему лагерю начала в шутку придумывать худшие костюмы для предстоящего Хэллоуина, – костюмы, которые они гарантированно на себя не наденут. “Джордж Вашингтон, Томас Джефферсон, Джеймс Мэдисон”. Плохо, но недостаточно плохо. Еще вариант: “Протон, нейтрон, электрон”. Тоже слабовато, для ботаников. “Изотоп, ион, нестабильный атом”. Их распирало от смеха. “Синус, косинус, тангенс”.

Хлоя была способной девочкой и знала это. Отличница и член школьной сборной по теннису, она придумывала необычные троицы с той же ловкостью, с какой другие дети проделывают трюки на скейтбордах. Три подруги по очереди предлагали кандидатов в гипотетический список дурацких нарядов, нацеливаясь на максимально возможную негативную реакцию.

“Падежи: аблатив, аккузатив, номинатив”, – отсчитывала Хлоя. “Наклонения: сослагательное, изъявительное, повелительное”; “Моисей, Иисус, Мухаммед”; “Рабы, коренное население, белые колонисты”. Они веселились. Для девочки, потратившей слишком большую часть своей жизни, склонившись над книгами, это было отдохновение. Она придумывала еще и еще: “свободный рынок, частичное участие государства, коммунизм”; “Гитлер, Муссолини, Сталин”; “расизм, сексизм, антисемитизм”[313].

Хотя к тому моменту избитая шутка уже явно испустила дух, они с подругами продолжали смеяться, наслаждаясь собственной изобретательностью. Они были молодые и умные и, поскольку парней вокруг не было, могли умничать сколько их душе угодно. Хлоя выложила этот дурашливый разговор в своем аккаунте в инстаграме. И тем самым опрокинула карточный столик, на котором до того старательно раскладывался пасьянс ее жизни.

На следующий день в школе две одноклассницы подошли к Хлое и выразили свое неудовольствие, заявив, что оскорблены ее постом. Хлоя немедленно извинилась и все удалила. Но было слишком поздно – личное предъявление обвинений оказалось лишь формальностью. Эти девочки уже сделали скриншоты с поста и уже сходили с ними к школьному начальству. Они сказали, что чувствуют себя жертвами выраженного в посте Хлои расизма и антисемитизма.

Другие девочки школы Спенс быстро почувствовали разнесшийся по воде запах крови. Они поспешили в администрацию, чтобы пожаловаться от себя лично. Они врали, что в интернете Хлоя в шутку планировала нарядиться с подругами в костюмы “рабов и рабовладельцев” и “евреев и Гитлера”. Из-за Хлои им теперь было “страшно и небезопасно”.

Замдиректора по институциональному равенству школы Спенс в компании небольшой группы администраторов вызвала Хлою на ковер. Как описывали родители в поданной позже жалобе, девочка не выдержала давления и разрыдалась. Раньше она никогда не попадала в неприятности.

Руководство школы созвало два представительных совещания – без участия Хлои – для обсуждения “инцидента”, который уже зажил собственной жизнью. На совещаниях Хлою публично обвинили в расистском поведении, хотя и не уточнили, в чем именно оно заключалось.

Как сказано в заявлении родителей, несколько первоначальных жалобщиц признались, что сами не видели оскорбительного поста, а среди администрации ни один человек не удосужился прочитать его текст. Им хватило оскорбленных чувств “жертв”. Их страдания засчитывались как несомненное доказательство вреда.

Во время обсуждения вопроса об “антисемитизме” Хлои ни один администратор не отметил, что никто из оскорбленных не был евреем. Как, впрочем, и никто из самих администраторов. Зато еврейкой была сама Хлоя. За два года до этого многие из обвинительниц были среди гостей на ее бат-мицве.

Хлоя извинилась перед оскорбленными ученицами несколько раз. Кто-то в администрации настоял, чтобы Хлоя принесла “расовые” извинения одной из них, то есть извинилась “как белая девочка”. Хлоя сделала то, что ее просили. Но этого тоже было недостаточно.

Мы были бы вправе предположить, что в школе Спенс, где “эмоциональные и социальные компетенции” вписаны в декларацию образовательных приоритетов, такая расчетливая жестокость на личном уровне должна быть редкостью[314]. Разве провозглашение “эмпатии” в числе базовых ценностей школы не должно означать, что руководство может посмотреть на ситуацию и с точки зрения несправедливо обвиненного подростка? И если администраторы трубят направо и налево, что “эмпатия” – один из “ключевых навыков поведения в обществе”, то почему у них не нашлось ее для Хлои?[315]

К моменту, когда я беседовала с матерью Хлои, я уже знала, что психотерапевтическая обработка учеников в школах совсем не обязательно делает их более здоровыми и эмоционально устойчивыми людьми. Но я как минимум предполагала, что из-за акцента на эмпатии общая атмосфера в школе должна была склоняться в сторону большей чуткости и миролюбивости. Ведь прививание “эмпатии” провозглашалось целью социально-эмоционального обучения с самого его зарождения[316]. Так, например, CASEL, флагманская программа социально-эмоционального обучения, определяет его как процесс, в рамках которого молодые люди учатся “чувствовать и проявлять эмпатию к другим”[317]. Умение проявлять эмпатию включено в “социальную ориентированность”, одну из “пяти базовых компетенций”, которым СЭО обещает научить детей[318]. Каким же образом в одном и том же школьном коллективе уживаются социально-эмоциональное обучение и неожиданные массовые вспышки эмоционального садизма?

“Из них там растят невероятных нарциссов”, – сказала мне Париса, иранка по рождению, сын которой ходит в одну из самых престижных школ Нью-Йорка. Вся эта сосредоточенность на своих чувствах обязательно приводит детей к счастливой догадке, что кое-кто из одноклассников делает их несчастными, добавила она. “А дальше возникает необходимость в постоянном патрулировании, чтобы люди с неправильным мнением либо помалкивали, либо, если они говорят что-то неправильное, пусть пеняют сами на себя”.

Кейтлин – американская кореянка, у которой дети ходят в одну из школ, популярных среди калифорнийской элиты. Она рассказала, что сегодня в таких школах, где, конечно, всегда делается акцент на развитии социально-эмоциональных навыков, “важны только твои личные мнения и чувства. Ты не обязан относиться к взрослым с доверием или уважением. Они знают не больше, чем ты. Естественно, если все твои знания – это что ты сам чувствуешь. И тогда школа просто оказывается отданной на растерзание кучки необузданных маленьких нарциссов, которым только дай повод друг на друга напасть”.

В терапевтической атмосфере современной школы детей не оставляют в покое не только их собственные чувства. Они живут под гнетом чувств друг друга. И в отличие от строгой школьной дисциплины в прошлом, эта власть чувств бесконечно капризна, туманна в своих законах и безразлична к фактам и доказательствам. Наказания ужесточаются до тех пор, пока обиженные не будут удовлетворены, под конец пресытившись вызванной смутой. Жить, не зная, кто может обвинить тебя в следующий раз, это как доставать упавшую в кухонный измельчитель крышку от бутылки. Напряжение нервов от страха, что кто-то вдруг может щелкнуть выключателем, остается в памяти еще долго после того, как вы благополучно убрали пальцы от растирающих поверхностей.

Можно было бы ошибочно предположить, что здесь имеет место какой-то парадокс эмпатии. Видимо, школы учат “эмпатии” неправильно, и стоит им скорректировать свои методы, наступит великая социальная гармония? Не наступит. Как известно психологам, изучавшим эмпатию, несправедливость и жестокость скорее являются предсказуемым результатом выдвижения эмпатии на первое место.

“Эмпатия – это прожектор, высвечивающий определенных людей здесь и сейчас, – пишет профессор психологии Йельского университета Пол Блум в своей нашумевшей книге «Против эмпатии». – Это заставляет нас больше за них переживать, но одновременно и меньше задумываться о долгосрочных последствиях своих поступков, а также не замечать страдания тех, кто не вызывает или не может вызвать у нас эмпатию. Эмпатия предвзята, она подталкивает нас в сторону зашоренности восприятия и расизма”. Умом мы способны понимать ценность жизни миллиардов населяющих планету людей. “Мы не способны только к одному – всем им сопереживать. Более того, – пишет он, – невозможно сопереживать больше чем одному-двум людям одновременно. Попробуйте сами”[319].

В том, что мы не способны сопереживать больше чем двум людям одновременно, никто не виноват. Просто это следствие естественных пределов эмпатии. “Это прожектор с узким фокусом – он ярче всего освещает тех, кого мы любим, и тускнеет для людей, незнакомых нам, непохожих на нас, пугающих нас”, – пишет Блум. Мне кажется, что нам это известно скорее на инстинктивном уровне: запреты на родственное покровительство по службе опираются на признание того, что наша естественная эмпатия в отношении родственников может заставить нас пожертвовать справедливостью и в конечном счете благополучием всей группы.

Сделайте справедливость руководящим принципом, и вы заложите основу для равного отношения ко всем. Но поставьте во главу угла эмпатию – начните чувствовать боль “жертв” вблизи вас, – и вы не только быстро начнете действовать в ущерб “дальним”[320]. Велик шанс, что вы начнете действовать в ущерб всем. Полицейский начальник, который сопереживает своему некомпетентному подчиненному, в результате приносит в жертву безопасность общества (и безопасность самого подчиненного тоже).

Самое бескорыстное поведение, на которое способны млекопитающие, это поступки матери во благо своих детей. Самое безжалостное – то, что она делает в их защиту. Там, где эмпатия правит человеческими отношениями, мы видим поразительную заботу о своих и жестокость и безразличие в отношении чужих.

Возможно, в этом и кроется объяснение того, почему психотерапевты иногда бессознательно подталкивают клиента к разводу, когда говорят что-то, объективно расшатывающее его отношения с супругом, или за глаза рисуют того в невыгодном свете[321]. Эти терапевты ведут себя так необязательно в силу какой-то своей бездушности; вполне может быть, ими просто движет эмпатия.

Терапевты гораздо охотней будут сопереживать клиентам, сидящим перед ними и оплачивающим их время, чем кому-то, у кого нет возможности в этот момент себя защитить. Очень легко предложить клиенту несколько охладить отношения с мамой, или отправить СМС другу с предложением расстаться, или наметить план “развода по обоюдному согласию”. И ужасно трудно отвлечься на мысль о судьбе ребенка, которого вы в глаза никогда не видели, – о маленькой девочке, чья жизнь вот-вот будет разломана на две части, – когда ее мама вытирает слезы на краешке вашего дивана.

Эмпатия неизменно подразумевает выбор, чьи чувства уважать, а чьи игнорировать. Чрезмерное доверие к эмпатии как к судье человеческих дел как раз и приводит к тому несправедливому результату, который мы наблюдаем в сегодняшних школах: дешевые показательные процессы, якобы в защиту маргинализированных учеников, наряду с потрясающей жестокостью в отношении неугодных. Эмпатия очерчивает узкий круг интенсивной заботы. Те же, кто вне его, размываются до полной неразличимости.

Школы часто проповедуют эмпатию, исходя из предпосылки, что если школьники чувствуют боль своих товарищей, они, скорее всего, лучше к ним относятся. Однако эта предпосылка попросту ничем не доказывается. “Неправда, что у тех, кто творит зло, обязательно имеется дефицит эмпатии, а у тех, кто воздерживается от зла, ее в избытке”, – пишет Блум[322].

Те, кем движет справедливость или острое чувство правильного и неправильного, часто относятся к людям гуманно, хотя и не испытывают особой эмпатии к тем, кому станет лучше от их действий. Человек, возвративший потерянный кошелек, скорее всего, не мотивирован эмпатией – он, как правило, даже не знает владельца. Он делает это просто потому, что считает это правильным.

И наоборот, психопаты вовсю используют эмпатические способности, чтобы эксплуатировать своих жертв[323]. Мошенники, соблазнители пожилых вдов и школьные стервы самого мерзкого типа – настоящие виртуозы этой “темной эмпатии”.

Под властью ориентированного на эмпатию психотерапевтического режима тот, кто поднимает крик раньше и громче других, имеет все шансы заручиться полной поддержкой школьной администрации и использовать в своих целях ее карательный арсенал. Поэтому и неудивительно, что наши самые эмоционально чуткие школы превращаются в подмостки для морального фарса.

Вспомним еще раз, какие установки транслирует школьникам терапевтическая педагогика: “Вы не можете сами справляться со своими конфликтами. Ваша психологическая травма слишком велика, вам нужна наша «травмоориентированная помощь». Вы постоянно думаете о самоубийстве или занимаетесь самоповреждением. Вы либо сломлены, либо вот-вот сломаетесь. Вы просто не способны пережить плохую оценку или уложиться в срок для выполнения задания – препятствия, с которыми дети справлялись с момента изобретения школы”.

Подобно бесправным массам при тоталитарном режиме, дети берут на вооружение последний оставшийся в их арсенале инструмент: доносительство. Практически каждый родитель, с которым я беседовала, озабоченно делился со мной рассказами о засилье ябедничества в школах их детей, причем даже в старших классах.

Одна мама, Эллен, которая консультирует родителей учеников частных школ, поведала мне об одной дикой тенденции среди подрастающего поколения. Многие подростки собирают коллекцию скриншотов, инкриминирующих их друзей, – просто на тот случай, если вдруг им понадобится отомстить за публичное обвинение в свой адрес.

Эллен ведет консультации по всей стране, и ее основная клиентура – семьи, чьего ребенка обвинил в чем-то другой ученик. И когда родитель, оказавшийся в подобном кризисе, впервые обращается к ней за помощью, он обычно сразу же отправляет ей коллекцию со скриншотами, уличающими обвинителя. Поначалу Эллен была шокирована. “Этим фотографиям несколько лет, где вы смогли их достать?” – спрашивала она. Ответ всегда был один и тот же: “А, просто моя девочка сохраняла скриншоты, на которых ее подруги говорят что-нибудь расистское или делают какие-нибудь глупости – так, на всякий случай”.

Можете назвать это страховкой. Можете – шантажом. А лучше назовите как есть: полным и окончательным безумием. “Ведь у нас специально есть законы для несовершеннолетних, которые позволяют скрывать судимости и аресты до восемнадцати лет, и все потому, что для общества важно, чтобы дети, которые совершили ошибки, имели возможность начать все сначала, с чистого листа”, – сказала Эллен. Однако бесконечным обвинениям в расизме или в чего-угодно-фобии, предъявляемым молодыми людьми, редко требуется солидное подтверждение, чтобы нанести реальный ущерб. И в суд они тоже никогда не попадают – там бы их исключили и запретили оглашать. Они существуют в детских телефонах. И при худшем раскладе они могут висеть над человеком десятилетиями – может быть, всю оставшуюся жизнь.

Слушая Эллен, я допускала возможность, что это лишь разовые инциденты, локальные явления. Однако в июле 2020 года New York Times напечатала репортаж о десятках случаев, когда университеты отменяли решения о приеме студентов после получения скриншотов с расистскими или как-то иначе уличающими их материалами: переговорами в снапчате, постами в инстаграме, телефонными СМС. И все они были направлены в университеты другими студентами[324]. Некоторые из видео и скриншотов зафиксировали инциденты, случившиеся несколькими годами ранее, – то есть будущие студенты сохраняли свои коллекции годами, как и сказала мне Эллен.

Вот последствия жизни, которую мы создали для подрастающего поколения. Их держали под постоянным присмотром, как спящих младенцев под видеоняней, обращались с ними, как с пациентами в психиатрическом отделении, и теперь им трудно представить себе, что это такое – доверять друг другу или разрешать конфликты самостоятельно. Они опускаются до уровня презираемых персонажей из истории сталинского СССР, маоистского Китая и теперь американской средней школы – доносчиков, сводивших личные счеты. Разрешение обычных житейских конфликтов со сверстниками кажется им не их ума делом. Лучше донести об этом начальству. Они не ведут себя как граждане великого общества. Они ведут себя как выживающие на его руинах, когда все величие осталось позади.

Подумайте, какая степень испорченности потребовалась юному созданию, чтобы как ни в чем не бывало сохранять скриншоты для будущего использования против своих одноклассников и подруг, – подумайте об этом постоянном заигрывании со злом. Молодые доносят на своих преподавателей, не уследивших за последним обновлением постоянно растущего списка проблемных выражений. Они строчат жалобы в отдел кадров на непосредственных начальников с мстительностью выскочки-прокурора. Они делают все это, не смущаясь и не задумываясь.

Следующий вопрос напрашивается сам собой: кто же их такими воспитал?

Мы с младшим братом были из поколения “детей со своими ключами”[325]. Каждый день в 15:45 школьный автобус высаживал нас на остановке на расстоянии квартала от нашего пригородного дома в Мэриленде. Мы отпирали дверь в пустой дом, где было тихо и темно в надвигавшихся вечерних сумерках, и для оживления обстановки включали телевизор. В четыре начинался мультсериал про Бэтмена, за ним – “Спасенные звонком”. Если мы были голодные, то засовывали в микроволновку один из пакетов с замороженным ужином или разогревали равиоли из банки. Иногда мы начинали делать домашнее задание (но чаще нет – никто не проверял).

Никто из друзей и соседей не считал, что мы брошены или обделены вниманием. Наши родители были адвокатами. Мама работала как минимум до пяти вечера, иногда намного дольше. Для всяких непредвиденных случаев имелся телефон. Периодически нас томили одиночество и скука. У большинства детей по соседству ситуация была схожая. Некоторые из них влезали в неприятности: начинали пробовать себя в сексе, курили, пробивали дыры в изоляции строящегося дома (да, в последнем случае – это я про себя.)

Поколение моих родителей разводилось с невиданной для прежней Америки частотой[326]. Взрослые обычно держались так, будто от развода все только выигрывали. Дети, говорили они, счастливы видеть, что родители довольны жизнью и новыми отношениями. Однако ребенок, приходивший на урок математики без учебника, потому что забыл его в доме отца и теперь не увидит его до следующей субботы, не казался счастливее оттого, что у отца начиналась новая лучшая жизнь. Он просто выглядел ребенком, у которого нет нужного учебника.

Для многих моих сверстников подростковый возраст был испытанием. Став взрослыми, миллионы из нас начали ходить к терапевту[327]. Мы обзавелись собственными детьми, закупили груды книг по воспитанию, в большинстве написанные теми же терапевтами, и начали смотреть на свое детство новыми глазами.

В детстве нас всех шлепали родители, но внезапно это показалось нам стыдным, в этом теперь виделась неоправданная жестокость. На нас кричали и нас наказывали, когда мы дерзили или устраивали выходки, но теперь, с нашими собственными детьми, такое выглядело немыслимым. Большинство из нас после школы возвращалось домой, где никого не было. С новой точки зрения, такой уровень пренебрежения ребенком заслуживал визита из службы опеки. На наши футбольные матчи родители приходили редко; мы же теперь, если пропускали даже детские тренировки, чувствовали себя так, будто бросили их одних на центральном автовокзале.

То, что подавляющее большинство из нас в итоге выросло вполне состоявшимися людьми – что мы женились и выходили замуж, обзаводились верными друзьями, исправно ходили на работу и выстраивали жизнь, в которой другие могли на нас положиться, – в наших глазах объяснялось, видимо, не иначе как случайным везением. Мы считали, что если с нами в общем все обошлось нормально, то только вопреки ужасно отсталым методам воспитания наших родителей. Насколько бы лучше сложилась наша жизнь, думали мы, если бы у нас были более мягкие и более вовлеченные родители.

С нашими собственными детьми мы разговаривали, не повышая голоса, смотрели им в глаза на одном уровне, а не сверху вниз, и постоянно спрашивали их, что они чувствуют. Нам казалось, что на вопрос “Как воспитать добрых, спокойных детей?” ответ очевиден: “Нужно быть добрыми, спокойными родителями”. Мы постоянно предлагали детям участвовать во всех наших решениях, которые их касались. Мы просили детей дать оценку нашим воспитательным усилиям.

Я впервые обратила внимание на нервозную мнительность, присущую современному родителю, когда записала своих четырехлетних мальчиков-близнецов на уроки фортепиано. Раз в неделю в наш дом в западном Лос-Анджелесе стала приходить пожилая женщина из советской волны еврейской эмиграции, от которой веяло русским стоицизмом и дорогими духами. За одно получасовое занятие она научила моих мальчиков сидеть прямо и находить ноту “до” средней октавы.

Мальчики заучивали “ми-соль-си-ре-фа” и “ля-до-ми-соль”, водя пальцами по линейкам и промежуткам увеличенной версии нотного стана. Со временем из-под этих пальцев начали выходить очень простые, но приятные мелодии. Мадам была довольна. Я не знала, что и думать.

– Это ты решила отдать мальчиков на фортепиано или они сами? – интересовались другие мамы.

– Мы вместе, – врала я.

Вопрос не сбил меня с выбранного курса, но я заволновалась. Я начала регулярно уточнять у своих мальчиков, не разонравилось ли им фортепиано. Потом заверяла нашу русскую преподавательницу, что пока все в силе.

Наконец она не выдержала: “Вы должны это прекратить. Иногда им будет нравиться фортепиано, иногда нет. Это нормально. Перестаньте все время спрашивать”.

Откуда в моей голове взялась идея, что мои мальчики в каждый момент своей жизни обязательно должны быть радостно чем-то увлечены? Откуда такая мнительность? Каких только занятий и спортивных секций не было в моем детстве – где-то я занималась долго, большинство бросала. Никто из моих родителей не мучился сомнениями по поводу того, в каком возрасте было правильней отдать меня заниматься степом. Никто не проверял каждый раз, по-прежнему ли горю желанием стать следующим Фредом Астером.

Однако мое поколение решило, что идеальному родителю нельзя быть ни строгим, ни погруженным в свои личные дела, ни даже просто самим собой. Идеальный родитель выковывается обучением и постоянной практикой. Родители поголовно сделались психотерапевтами-любителями, а каждый психотерапевт – даже бездетный – стал экспертом по воспитанию. Родительская речь все меньше походила на речь родителя – в традиционном американском духе – и все больше на манеру терапевтов. “Сэмми, я вижу, что ты чувствуешь, я вижу, что ты недоволен. Но может быть, это чувство можно выразить по-другому и не кусать свою сестру?”

Нам никогда не приходило в голову, что “безусловное позитивное отношение” и “активное слушание” могут быть достижимым идеалом для специалиста в течение единственного пятидесятиминутного сеанса в неделю, но никак практически нереализуемы для родителей, общающихся с детьми десятки тысяч часов в бесконечно разнообразных обстоятельствах на протяжении многих лет.

Боже, как нам было тяжело. Но именно так мы понимали, какие мы замечательные воспитатели – достигая высокого уровня утомления. Мамы проводили на 50 % больше времени с детьми, чем родители в 1960-х годах; папы – вдвое больше[328]. Мы очевидно справлялись со своей ролью лучше, чем раньше.

Однако по объективным меркам оказывалось, что не совсем. Мы заменили одни проблемы другими. Все, что мы делали, казалось таким полезным и правильным. На выходе получался какой-то брак.

У наших детей интересовались, как у них дела, и они отвечали, что они несчастны. Наши дети сидели безвылазно в своей комнате. Наши дети не ходили на свидания. Наши дети переезжали обратно домой и оставались жить. Они не хотели жениться или заводить детей[329]. Наши дети принимали от четырех до шести разных психотропных препаратов, но ни от одного, по-видимому, не начинали чувствовать себя лучше. Казалось, что они перестали чувствовать что-либо вообще.

Мы свято (и абсолютно без доказательств) верили, что результатом более мягкого воспитания могут быть только дети, живущие полной жизнью. Разве цветы не должны цвести в сахарной пудре?

Оказывается, лучше всего они цветут в грязной земле.

В Америке когда-то преобладал более мужской подход к воспитанию, и традиционно он ассоциируется с ролью отца (хотя, по правде, я видела и женщин, которые добивались прекрасных результатов с его помощью). Такой подход я про себя называю “Прекрати, выбрось из головы”[330]. Это когда ты реагируешь на конфликты детей фразой “Разберитесь сами”, а на детские неудачи – “Ничего, жить будешь”. В его основе – старание заботливо, но без сантиментов внушить ребенку, что нужно встать и идти дальше.

Наказ “Прекрати” не обладал достаточной силой, чтобы останавливать любое безобразие. Главное было в том, что он возлагал на ребенка задачу самому разобраться, что не так с его поведением, и исправиться. “Прекрати” не требовало “потому что”: оно доверяло здравому смыслу детей или подталкивало их к тому, чтобы начать его вырабатывать. Да, у правил бывают исключения и лазейки, но, говоря “Прекрати”, родитель сигнализировал, что не имеет желания закапываться в подробности. Каждому ребенку, который надеется наняться на работу и не стать тяжкой (и ненужной) обузой для работодателя, требовалось овладеть этим умением выполнять простые инструкции – без семисот дополнительных вопросов, на которые ни у кого нет времени. “Прекрати” означало: “Голова у тебя варит, разберись сам”. Но также: “Ты справишься”.

Наказ “Выбрось из головы”, конечно, не исцелял серьезные телесные повреждения, но это никогда и не было целью. (Никто, кроме садистов, всерьез не считает, что ребенок может встать и побежать со сломанной ногой.) И он редко действовал в одиночку: другой, более мягкий, родитель часто приглушал его эффект. Однако “Выбрось из головы” великолепно играло роль врача первой помощи для мелких душевных страданий или физических травм, доказывая детям, что боль, страх или возможность неудачи не должны их угнетать. “Выбрось из головы” служило особым примером суровой любви, источником эмоциональных сил. Оно готовило детей вступать в мир с тем оптимистичным презрением к опасностям, которое циник назвал бы юношеской неопытностью. Остальные называют это мужеством[331].

У последнего по времени поколения родителей все остатки суровой любви и приучения к порядку были вытеснены более мягкой манерой воспитания, которая когда-то ассоциировалась только с мамами. Что касается пап, то большинству из них было сказано – или дано понять, – что подход их отцов был неправильным, а их собственные врожденные инстинкты – плохой советчик.

Но сегодня, по правде говоря, не главные даже мамы. Это доказывается тем, сколько книг нужно прочитать маме, чтобы подтвердить свою материнскую компетентность. Она может не доверять воспитательным инстинктам мужа, но и свои собственные она тоже ставит не особенно высоко. Что насчет методов ее родителей? Они на свалке истории, вместе с “Желтыми страницами”. Конечно, в отличие от большинства экспертов ее родители вырастили несколько детей, которым удалось стать самостоятельными людьми и достойными гражданами. Но в процессе воспитания ее родители только и знали, что поправлять да наказывать, а значит, мама сразу отбрасывает их как образец. Зато она использует приемчики, заимствованные у своего психоаналитика. (“Харпер, давай-ка попробуем сделать вместе несколько вдохов-выдохов”.)

Конечно, у маминого терапевта, может быть, никогда в жизни не было стабильных романтических отношений и сама она вырастила не больше одного ребенка (о результате ее усилий можно только догадываться). Однако в том, что касается психического здоровья, она – эксперт. Поэтому она, очевидно, знает о воспитании больше, чем люди, которые на самом деле им занимались. Правда, спрашивать совета у такого человека – это все равно что учиться у биолога, как заниматься любовью.

На протяжении жизни как минимум одного поколения мама уже не служит тихой гаванью, укрывающей ребенка от завиральных идей терапевтической культуры, и, конечно, ни о каком активном противостоянии с ее стороны речь тоже не идет. Она сама – эрзац-терапевт, и пока она практикует вредную терапию на детях, их эмоции становятся все более неуправляемыми, а поведение постоянно ускользает из сетей, которые она расставляет своими неестественно звучащими вопросами о чувствах. Под конец, истощив весь свой запас терпения, она бросает на свое чадо пронзительный взгляд и понижает ему рейтинг: “У Мэдди серьезные проблемы, ей очень нужна дополнительная поддержка”.

В сентябре 2021 года я была гостьей на ужине, где моими соседями оказались пять молодых пар – все как один представители верхнего среднего класса, обитатели богатого микрорайона в западном Лос-Анджелесе. Один отец – назову его Алан – взволнованно рассказывал о родительской катастрофе, которую его жена случайно подсмотрела на детской площадке. Молодая мать, явно принадлежащая к обеспеченному слою, пыталась угомонить своего непослушного шестилетнего сына. “Пожалуйста, будь хорошим мальчиком, – сказала она. – Если будешь хорошо себя вести хотя бы пять минут, то, когда мы вернемся домой, я тебе разрешу все, чего тебе хочется. Вот чего тебе хочется?”

Мальчик посмотрел матери прямо в глаза. “Хочется тебя ударить”, – сказал он.

Гости за столом разразились смехом, тем более пронзительным, чем сильнее нас терзала мысль, что нашим семьям тоже могло не повезти с маленьким Пол Потом.

Но затем Алан добавил: “Я готов обойти миллион специалистов и заплатить сколько угодно денег – лишь бы у нас не выросло такое”.

Здесь во всей ее неприглядности нам была показана коварная западня современного родительства. С одной стороны, женщина с сыном на площадке, изо всех сил старавшаяся быть мягче, чем наверняка ее родители когда-либо были с ней, и получавшая в ответ только презрение. И с другой стороны, Алан, убежденный, что где-то обязательно должен существовать авторитетный специалист, способный поставить на место его собственное дитя.

Мамы, подобные той, что на площадке, теперь повсюду. Они применяют изощренные методы положительной мотивации, конструируют педагогически полезные “последствия”, упрашивают детей хорошо себя вести – и живут в страхе перед теми, кого воспитывают.

Жена моего друга стала коучем по воспитанию детей, и одно из популярных видео на ее канале начинается со слов: “Вы когда-нибудь оказывались в ситуации, когда ваш ребенок вас бьет, пинает ногами, кусает или царапает и вы не знаете, что предпринять? Если да, то у меня есть для вас прекрасное средство!”

Можете ли вы представить своих родителей, задающих такой вопрос? Можете ли вы вообразить себя в четырех-пятилетнем возрасте, способным пнуть, ударить или укусить своих родителей – и не один раз, а раз за разом?

Вы можете подумать: “Ну, мои-то родители меня шлепали”. Или: “Ну, я-то боялась своих родителей. Я не хочу, чтобы мои дети меня боялись”. Вам не о чем беспокоиться. Сегодняшнее поколение детей совершенно не боится своих родителей. Они считают, что родители у них добрые, – и часто ни во что их не ставят.

Коуч для мамочек предложила в качестве решения следующую реплику: “Малыш, я знаю, что ты очень расстроился из-за того, что я дала тебе синюю чашку вместо зеленой, или из-за того, что я сказала, что пора разбирать твою крепость. Но в следующий раз, когда ты расстроишься, мы можем сильно сжать кулаки, или потопать ножками, или рассказать маме, в чем дело, и я наверное смогу тебе помочь”.

Именно такого типа сценарии предлагаются родителям в массе терапевтических книг, от культовой “Как говорить, чтобы дети слушали, и слушать, чтобы дети говорили” до “Воспитываем вашего порывистого ребенка”. Подход к дурному поведению всегда терапевтический – иными словами, неосуждающий. Это родителю нужно учиться понимать фрустрацию ребенка, а не ребенку – учиться контролировать свои импульсы.

Такие родители обычно избегают любых наказаний. В лучшем случае они могут не оберегать ребенка от результатов его поведения. Если сын швыряет игрушку об стену и она ломается, родитель говорит: “Ну вот видишь, игрушка сломалась, разве это не грустно?” Дочка пишет на стене, а вы говорите, что вам неприятно, когда на стене что-то пишут, и просите ее помочь перекрасить стену. Это называется последствия.

Четкая картинка несколько смазывается, когда “последствия” на самом деле оказываются не совсем последствиями – когда это завуалированные наказания. “Раз ты разбросал еду по полу, я не могу пойти с тобой гулять на площадку. Я не могу ходить гулять с теми, кто бросает еду на пол, потому что вместо площадки теперь мне придется потратить время на уборку. Не хочешь помочь мне убирать?” Предполагается, что это должно произвести впечатление на ребенка – ведь родитель смог обойтись без давления своим авторитетом. Мама всего лишь описывает, что произошло, неиерархически приглашает “сообща” выполнить новую задачу и беспристрастно пожимает плечами: “Это не я устанавливаю правила! Я только их соблюдаю”.

Но конечно же это полная ерунда. Мама прекрасно может отвести на площадку ребенка, разбросавшего еду по полу. Она просто не хочет. И именно она устанавливает правила – или, по крайней мере, решает усвоить правила, придуманные экспертами по воспитанию. Однако вместо этого перед нами родитель, который пытается играть роль терапевта, – снявший с себя функцию морального суждения, отказывающийся упрекать ребенка за проступок, притворяющийся, что у нее связаны руки.

Если кому-нибудь захотелось бы убить в человеке всякое стремление к продолжению рода – спасти, наконец, планету, как этого хочется некоторым активистам-экологам, и овладеть действенным средством контроля за численностью населения, – то перспективным первым шагом могло бы быть обязательное чтение родительского форума журнала Slate в фейсбуке.

Эта онлайн-группа – место общения для образованных, добросовестных, либерально настроенных читателей, из которых восемнадцать тысяч – постоянные участники. И она представляет собой настоящий террариум для желающего понаблюдать за тем, какие дилеммы выносят на обсуждение и каких советов ищут друг у друга сбитые с толку родители, обогащенные высшим образованием, прогрессивными взглядами и общением с психотерапевтом. Эти люди, привыкшие учиться, учиться и учиться, прочитали уйму книг и прослушали тысячи часов подкастов о воспитании детей. Многие из них исповедуют “мягкое воспитание” (gentle parenting) – терапевтическую по стилю модель, согласно заповедям которой родители должны давать детям не указания, а выбор[332]. (Родители получают указания от всех, дети – ни от кого.)

Эти родители всё без исключения делают “сознательно”. Философию воспитания они усвоили еще до рождения детей. Но работает ли эта философия?

Если коротко, то нет. Если подлиннее, то не-е-е-е-е-е-е-е-е-е-е-ет.

Это люди, которые, полагая, что у их детей могут быть “проблемы с сенсорикой”, охотятся за специализированной супермягкой одеждой и срезают бирки с каждой майки. Когда их дети жалуются на “аудиодискомфорт” из-за шума в туалете, родители ищут школу, где у унитазов более тихий смыв. Они не пользуются шампунем, если их детям не нравится, когда им льют воду на голову, правда, дети от этого отказываются мыться еще больше.

“Кто-нибудь посоветует, как заставить трехлетнего ребенка взять на себя ответственность за последствия? – пишет Айрин, типичный фрустрированный родитель. – Когда он дерется, или брыкается, или кричит (без всякого повода с моей стороны), как я могу его успокоить? Я пробовала обсуждать его чувства, пробовала тайм-ауты. Но когда он уходит в тайм-аут, он начинает страшно буйствовать и все крушить (бросается всем, что может поднять) или нападает на меня, если я рядом”.

Один родитель вызывается помочь: у них есть “специальный «уголок успокоения» в дочкиной спальне и гостиной – там подушки, плакаты и карточки с чувствами”. Другой рекомендует: “У нас ребенок выполняет поручения-извинения” – это чтобы, не дай бог, не обидеть агрессивного ребенка “изоляцией в другой комнате или принуждением сидеть смирно”.

Родитель, назвавшийся “Рико”, предлагает: “С нашим ребенком мы используем подход «Мне не нравится, когда ты меня бьешь, поэтому я встаю и больше не буду играть»”.

Эти родители с гордостью рассказывают, что никогда не говорят своим детям “нет”. Тайм-ауты для них – это жестокая мера, “триггер”. Изолировать ребенка в его комнате? Это ранит его эмоции, а значит, исключено.

Даже реагируя на физическую агрессию, они почти не противодействуют и уж точно не осуждают. Вместо этого они доводят до сведения ребенка свои предпочтения: “Мне не нравится, когда ты дерешься, поэтому я постою”. Иначе говоря, о вкусах не спорят: он лично предпочитает, чтобы его не били; другие могут чувствовать иначе.

Но насколько эффективны такого рода декларации – прекращают ли они детские выходки? “Он часто после этого падает на пол и плачет, но это неизбежная часть процесса обучения”, – пишет Рико.

Мне не довелось брать интервью у того мужчины, что купил помесь амурского и бенгальского тигра и пытался вырастить его в своей гарлемской квартире[333]. Но если послушать родителей с форума журнала Slate, часто кажется, что они живут так, как, я представляю себе, жил этот тигровладелец: подавая тушки куриц на шесте через открытое окно, чтобы не вызвать гнев у дикого существа, над которым он давно потерял контроль.

“А вы не пробовали всякие сенсорные штуки, чтобы ему легче было себя регулировать, например утяжеленные мягкие игрушки или одеяла? – спрашивает еще одна родительница. – Своего я осторожно оттесняла в его комнату и оставалась рядом, обхватив его всего, пока он не начинал приходить в себя после истерики”. Ну да, это ведь легче легкого. Просто обхватите его и удерживайте в течение минут двадцати. (Очень надеюсь, у вас ничего не стоит на плите и нет других детей, которые ходят необхваченными!)

Участникам родительского форума Slate почему-то часто “везет” с детьми, которые – когда, например, в детском саду другой ребенок берет себе игрушку, на которую они положили глаз, или не делает даже этого, – скоры на расправу, как Сонни Корлеоне. “Что можно придумать для ребенка трех с половиной лет, которого явно не волнуют никакие последствия? Он очень хорошо соображает, и у него легкие проблемы с сенсорикой. Я всегда старалась быть мягкой (никаких физических наказаний), хотя, надо сознаться, слишком много кричу”, – пишет мама по имени Холли, с легкой нотой отчаяния. “Он очень сильный. Я пробовала тайм-ауты, но каждый раз кончается тем, что мне приходится держать его в руках, пока он не успокоится, и обычно в процессе получаю от него по лицу (чаще всего случайно)”, – говорит она, не замечая, что у нее классический синдром избитой мамы.

“Я его чего-нибудь лишаю, обычно времени, проводимого за экраном. Но ему хоть бы что. Например, он прыгает на нашем диване – супернебезопасно. Еще он иногда сходит с ума и начинает бросаться в сестру машинками или чем попадется. У меня что, растет социопат? Помогите!”

Она так шутит. Остается только надеяться, что следующий ребенок, которому прилетит в голову металлическая машинка, тоже найдет в этом только повод посмеяться. Машинки прекрасно работают как оружие кулачного боя и еще лучше – как метательные снаряды. Но не думайте, что мама когда-нибудь заберет у младшенького машинку или отправит его в его комнату. (В лучшем случае она заберет дорогой игровой гаджет, который сама же ему преподнесла.)

Также обратите внимание, что единственным основанием, на котором эта мама считает себя вправе не одобрять баловство ребенка, является тот факт, что оно “небезопасно” для самого маленького монстра. Она ни в коем случае не скажет: “Не прыгай на нашей мебели, ты ее сломаешь”. Или тем более: “Запрещаю тебе прыгать – это не твой личный диван”.

То, что этот ребенок однажды без сожаления сломает чужой диван – поскольку ему никогда не говорили, что это плохо, что он может и должен останавливаться, когда хочется что-нибудь сломать, – кажется неизбежным следующим актом данной родительской психодрамы.

Может ли помочь маме руководство специалиста? Конечно нет. Один у нее уже есть. “Только учтите, что с эрготерапевтом по этому поводу мы уже консультировались, – пишет она. – Он у меня спит с компрессионной простыней, и мы много занимаемся по сенсорике. Карантин совсем сбил его расписание, но эти проблемы у меня были и раньше. Я буду рада любым идеям насчет того, как привлечь его внимание и дать ему понять, что я настроена серьезно”. Да, и желательно успеть до того, как он покалечит свою сестру.

Правда, братья-сестры или другие присутствующие редко берутся в расчет. Над их правами мама никогда не задумывается. Эмпатия – известный однолюб, поэтому всем остальным – сестре, бабушке, детям в школе – рассчитывать не на что. Просто у ребенка внутреннее смятение и оно так выплескивается наружу!

“Злость у маленьких детей – это часто тревожность или стыд”, – делится в ответ своим мнением другая мама. Вот уж действительно. Ведь не станешь запрещать что-то психотравмированному малышу. А если вы отправите его в изоляцию в (набитой игрушками) комнате, этого как раз может хватить для детской травмы.

Габор Матэ заявил об этом прямым текстом, выступая на подкасте у Джо Рогана. Реагируя на ужасную для него мысль, что родитель может заставить буйствующего ребенка сидеть в одиночестве, пока тот не успокоится, Матэ дает идеальную формулировку отношения терапевтического воспитания к вопросу дисциплины: “Обратите внимание на исходную предпосылку: злость у маленького ребенка не является ни нормальной, ни приемлемой. [Ребенка] принимают не тем, кто он есть, а только как он есть. Вот в чем проблема с коррекцией поведения: даже если родитель выиграл в этой игре, ребенок проиграл. Мы теперь привили ему страх быть отвергнутым всякий раз, когда проявляется его эмоциональное «я»”[334].

Дальше Матэ рисует в катастрофическом свете последствия даже такого, щадящего приучения к дисциплине. “Когда вы вытесняете здоровую злость, потому что так запрограммированы, потому что какой-то эксперт по воспитанию сказал вашим родителям, что рассерженного ребенка следует лишать вашего присутствия… тогда они научаются подавлять свою злость на всю оставшуюся жизнь. Это нагрузка на иммунную систему. Теперь иммунная система ополчается против вас, иначе она не сможет бороться со злокачественным влиянием”[335]. То есть отправьте ребенка в его комнату – угробьте на всю жизнь его иммунную систему.

Когда мама по имени Лиз пожаловалась, что ее пятилетняя дочка – “не девочка, а эмоциональная болтанка” – часто закатывала истерики с криками и катанием по полу после того, как сломала руку, родители с форума набежали с диагнозами. “Похоже, у нее психотравматическая реакция, – предположил Брайан. – Помните, посттравматический стресс – это нормальная реакция на исключительное травматическое событие”. (Нет, все наоборот: нормальная реакция – это устойчивость.)

“Это у нее, наверное, проблема с сенсорикой, плюс накладываются трудности в регуляции эмоций”, – предполагает Мэгги. Она думает, что вероятным виновником является “СДВГ или другое нейроотклонение”. Потому что, конечно, у нее сломана не только рука. Родители из группы Slate не сомневаются, что у нее психологическая проблема; они только еще не решили, какой диагностический код нужно будет продиктовать операционисту страховой компании.

Изредка кому-нибудь в группе приходит мысль, что проблема частично может быть в терапевтическом подходе как таковом. Хизер, сама себя называющая “мягким воспитателем”, рассказывает о своей шестилетней дочери, которая каждое утро отказывается одеваться, жалуется, что одежда слишком жесткая, и требует другую. Но потом Хизер пишет: “На прошлой неделе я на несколько дней уезжала, и с мужем она без проблем одевалась в школу. Так что я думаю, это как-то связано со мной”.

Папа не пускается в уговаривания, дает ребенку прямое указание, ждет выполнения, и – вуаля! – она его выполняет. И где только команда дешифровщиков экстра-класса, когда она так нужна?

Маме уже больше не нравится находиться рядом с дочерью. “Я ненавижу каждое утро”, – пишет она в минуту откровенности.

Неизбежный финал, не правда ли? Людям, глядя на которых начинаешь думать о родительской жизни как о каторге, не слишком нравятся дети, которых они вырастили. И если это может послужить хоть каким-то утешением, работодатели и коллеги нового поколения тоже от них не в восторге.

Есть одна очаровательная и восхитительно честная книга, где описано жалкое положение родителей под идеологической пятой экспертов: “Воспитание Раффи” Кита Гессена. Гессен, писатель и редактор с гарвардским образованием, на протяжении больше двухсот страниц рвет на себе волосы, попутно пытаясь вычитать хоть в какой-нибудь из мириада книг рецепт того, как заставить своего малыша слушаться.

Гессен подходит к проекту, которым является его сын, с таким трепетом и самоуничижением, что можно подумать, он пытается построить мореходное каноэ из икеевского оргалита и горсти полочных штифтов. “Я написал эту книгу от отчаяния”, – пишет он.

У Гессена великолепное образование, преданная жена-соратник в деле воспитания, отзывчивые родители и тесть с тещей, а также множество готовых прийти на выручку друзей. Несмотря на это, каждая глава книги пронизана терзаниями отцовской души по поводу множества сделанных им, как считает Гессен, критических ошибок. После каждой мнимой оплошности он спешит снова окунуться в книги по воспитанию, придавленный горем и угрызениями совести. Его трехлетний сын пинает папу ногами, бьет кулаками и головой, попадает ему в нос брошенной пластмассовой кружкой.

В раздражении Гессен раз за разом ловит себя на том, что кричит и ругает Раффи, потому что просто не может больше терпеть его выходки; и каждый раз Гессену становится противно от мысли, насколько он похож на старорежимного родителя. Но он точно знает, что не хочет быть таким родителем, не хочет походить на поколение, которое его воспитало. Это плохой вид родителей – они кричат, наказывают, навязывают строгие правила.

Гессену известно, что он должен быть бесконечно терпелив, предельно мягок и постоянно настраивать Раффи на позитив. Но когда видишь, как твой сын чуть не оборвал жизнь своего новорожденного брата, попробовав открутить младенческую головку, как крышку от бутылки, это не может не угнетать. Не очень приятно, когда пластмассовая чашка попадает тебе в нос. И видимо, действительно больно, когда тебя пинают ногой в пах.

Когда им совсем надоедает привычка Раффи драться с родителями и другими детьми и разбрасывать еду по полу, Гессен с женой вешают календарь-таблицу с наклейками, чтобы поощрять Раффи за все те разы, когда он не дерется. Но этого ребенка просто так не проведешь. Раффи настаивает, чтобы Гессен с женой сделали таблички и для себя, и те послушно выполняют его волю – теперь на холодильнике три таблички, по одной для каждого, как будто в семье трое непослушных детей вместо одного. Агрессия Раффи по отношению к другим детям между тем не ослабевает.

“Мы все делали правильно, в каждой ситуации четко выдерживали линию – и это ни на что не повлияло”[336], – пишет Гессен тоном капитулировавшего генерала.

Однажды – всего один раз, – когда Раффи пытался оторвать голову своему новорожденному брату и не обращал внимания на команду остановиться, Гессен шлепнул мальчика по руке. Это событие снова бросает Гессена в пучину самообвинения и самобичевания. Сообразительный Раффи сразу поспешил к маме, которая бросилась на его защиту и потребовала ответа – действительно ли Гессен ударил их сына.

“Папа злой”, – заявил Раффи.

“Эти слова ранили меня в самое сердце, – пишет Гессен. – Если я к чему-то и стремился, так именно к тому, чтобы быть добрым. Я хотел быть добрым. Я хотел, чтобы мой сын ощущал меня как источник тепла в своей жизни”[337].

Злосчастный Гессен тут же пускается в извинения в ответ на упреки маленького мальчика. Жена Гессена умоляет Раффи простить отца – ноль реакции.

Когда Раффи не может уснуть, Гессен ложится рядом с ним на кровать. Раффи отплачивает ему тем, что щиплет и пинает папу, стоит только тому задремать. Гессен кричит на сына, потому что это больно, и тут же чувствует, что снова погружается в уже знакомое нам подземелье раскаяния и самобичевания.

Когда Раффи говорит ему: “Ты плохой папа, я больше никогда тебя не буду слушать!” – Гессен отчаивается: “Я понимал, что он прав. Я не был хорошим папой. Но я не знал, что еще предпринять”.

Почти хочешь встряхнуть Гессена как следует и дать ему совет, которого не нашлось ни в одной воспитательной книге: Раффи нужно, чтобы кто-то поставил себя на первое место – кто-то другой, а не трехлетний мальчик. Его злит, когда он видит, как его отец унижает себя всевозможными терапевтическими ухищрениями и потом впадает в прекраснодушное замешательство. От этого Раффи хочется ударить его по носу. Потому что этому маленькому мальчику нужен отец – прежде всего для него самого, но также и ради детей, которых он лупит на площадке.

Успехи у мягких родителей не блестящие, и радости в их жизни мало. Они окопались на своем рубеже, как солдаты, планирующие биться до последнего, ибо у них нет возможности дезертировать. Их жизнь, объективно, совсем не сахар.

Они могут рисовать карикатуры на родителей прошлого с их эмоциональной глухотой и поклонением дисциплине. Но разве менее жестоко готовить своему ребенку жизнь с таким количеством личных проблем? Что доброго в том, чтобы отправлять сына с привычкой колотить взрослых в школу, где такое поведение, скорее всего, быстро заработает ему направление к “специалисту” и рекомендацию начать принимать психиатрические препараты?

Стоит только родителям “набраться знаний” в области терапевтического воспитания, они неизменно приходят к выводу, что у них “чувствительный ребенок”. Почти каждое из родительских пособий последнего времени, которые я просмотрела, подталкивает читателей именно к этой идее.

Гессен пишет о Раффи: “Он был чувствительным, только что родившись, и вырос в чувствительного малыша, и теперь стал чувствительным мальчиком. Мир вокруг – это не то, на что он мог бы просто не обращать внимания. Мир наваливается на него; окружающее видится, слышится и ощущается им ярко и пронзительно”[338]. Как можно наказывать ребенка, на которого постоянно “наваливается” мир?

Никак. Вы балуете его, вы прощаете, вы упрашиваете. Вы обращаетесь с ним так, как обращались бы с реально больным ребенком. С той только разницей, что в большинстве случаев у этих детей поначалу нет никаких реальных болезней. С ними просто так обращаются.

Осознание того, что у тебя “чувствительный ребенок”, льстит родителю – ведь он, надо думать, был достаточно чувствителен, чтобы об этом догадаться. Как сказала мне нейропсихолог Рита Айкенстин, родители, которые адаптируют все вокруг к детской чувствительности, зачастую непреднамеренно создают чувствительных детей сами. Подбираемая ими среда настолько лишена трения, что ребенок оказывается неподготовленным к нормальному хаосу этого мира.

Чувствительные дети, в свою очередь, создают довольно невеселую жизнь для окружающих.

В моей жизни бывало, что ко мне домой приходили друзья моих детей и пытались командовать мной в том же стиле, что и своими родителями: “Эта невкусная курица. Я хочу лапшу!” Или: “Это печенье похоже на какашку. Можно мне что-нибудь другое?” (Ребенку было шесть, печенье было шоколадным.) Распоряжаются они с упоением, как Верука Солт[339], подстрекаемая подобострастием своего папаши. Им и в голову не приходит, что они как-то неправильно себя ведут.

Ребекка Фрилинг, коуч по воспитанию, заметила мне, что, когда родители подпитывают эгоцентризм ребенка, вещи, нормальные в три года, становятся невыносимыми в семь, восемь или девять. “А у подростков эгоцентризм просто опасен”, – добавила она.

Я отыскала Фрилинг благодаря родительским группам, где люди восторженно отзывались о ее уравновешенной манере и писали, какую важную роль в их жизни сыграли ее мудрые советы. Одна из мудрых вещей, которую она внушает родителям, – это необходимость “держать строй”, то есть не отступать от установленных правил и санкций и отказаться от бесконечных послаблений.

Я попросила ее описать проявления детского эгоцентризма, который, по ее мнению, подпитывают родители. «“Не хочу макароны с сыром, сделай мне горячий бутерброд!” Вы делаете горячий бутерброд. “Не хочу горячий бутерброд! Сделай куриные наггетсы”. Вот примерно такое, – сказала она. – А еще бывает, например, когда четырех-, пяти-, шестилетние дети говорят: “Мама, воды. Дай воды! Мама, ты забыла соль! Ты не захватила мою еду!.. Теперь я буду кричать до самого дома”».

Мы, родители, уже настолько привыкли слышать о себе как о “партнерах” школы по воспитанию наших детей, что практически не обращаем внимания на это понижение ранга. Педиатры сообщают нам, что́ мы должны давать детям в эмоциональном плане (а не только в медицинском); школьные психологи инструктируют нас, как разговаривать с детьми о сложных вещах, или передают домой материалы для “обсуждения важных социально-эмоциональных вопросов”. У родителей же совета никто не спрашивает, потому что это не советы специалистов и, следовательно, по умолчанию ничего не стоят.

“Родители часто – специалисты по организму своих детей. Они знают, что температура выше 37 градусов – это жар, – вынужденно признает детский психиатр и родительский гуру Дэниел Дж. Сигел в своем бестселлере «Детский мозг и его интеграция». – Они знают, как обработать порез, чтобы не было заражения. Они знают, от каких продуктов ребенок может, скорее всего, перевозбудиться перед сном”[340].

Разве не прелесть? Родители таки что-то знают о собственных детях. Примерно на уровне подростка-бебиситтера, если послушать Сигела.

Проблема родителей в том, считает Сигел, что они недостаточно знакомы с нейробиологией. “Даже самые заботливые, самые образованные родители часто не владеют базовой информацией о мозге своего ребенка”[341].

Примечательно, но знаете, кто еще не владеет “базовой информацией” о мозге ребенка? Нейробиологи. Все до единого нейробиологи и психиатры, с которыми я беседовала, очень старались донести до меня, что на самом деле нам чрезвычайно мало известно о том, что происходит в мозгу, и конкретно о связи между неврологическими явлениями и человеческими эмоциями и поведением. Мозг поразительно, бесконечно сложная структура, твердили они мне, – в нем множество механизмов обратной связи, о которых мы либо мало, либо вообще ничего не знаем.

Так что на самом деле много знать о том, что происходит в мозгу наших детей, невозможно, но и слава богу, потому что в этом нет особой необходимости. Мы знаем, что не нуждаемся в этом знании, потому что человечество было осчастливлено появлением предприимчивых детских психиатров вроде Дэниела Дж. Сигела только совсем недавно. Вопреки этому досадному обстоятельству, родителям на протяжении тысяч лет удавалось воспитывать хороших и даже замечательных людей.

А вот родительская власть и авторитет, напротив, оказываются просто-таки незаменимы в том, что касается благополучия детей. Исторически это “единственный источник власти, к которому всерьез относится каждое общество, начиная с давних библейских времен и до самого недавнего прошлого”, сказал мне известнейший британский социолог Фрэнк Фуреди.

До нынешнего терапевтического поворота в воспитании общество тысячелетиями считало само собой разумеющимся, что первая задача родителей – передавать и прививать детям свои ценности. И конечно, кто, как не родители, главные эксперты по тому, какие у них ценности. Когда родители решили, что целью воспитания будет эмоциональное здоровье детей, они тем самым фактически уступили реальную власть терапевтам.

“Вместо того чтобы заявить: «Этот ребенок – моя личная забота, я буду его направлять, я буду стараться его понять, я возьму на себя ответственность за его моральное и интеллектуальное развитие», – они, по сути, отдают свои родительские полномочия на откуп каким-то болтунам, которые слетаются на них со своими модными бредовыми идеями и делают всё только хуже”, – сказал Фуреди. Эксперты все время обходили стороной методы воспитания, реально доказавшие свою эффективность, потому что в противном случае они никогда не смогли бы занять центральное положение, без которого они себя уже не мыслят.

В 1960-х годах блестящий психолог по имени Диана Баумринд положила начало изучению того, что она назвала “стилями семейного воспитания”. Обобщив многообразие способов, которыми родители пытаются контролировать поведение детей, Баумринд выделила три общих типа: потакающий, авторитетный и авторитарный[342].

“Потакающая” мама старательно избегает наказаний. Она приветствует все детские импульсы, желания и поступки и советуется с ребенком по семейным вопросам. Она почти ничего не требует от ребенка в отношении его обязанностей и хорошего поведения. “Она предъявляет себя ребенку как ресурс, которым тот может пользоваться по своему усмотрению, а не как идеал для подражания или как активного субъекта, ответственного за формирование или корректировку его будущего поведения”[343], – объясняет Баумринд.

“Авторитарная” мама считает послушание ребенка безусловной добродетелью, требует от него соответствия раз и навсегда установленному образцу поведения, старается, чтобы ребенок знал свое место, ограничивает его автономию и никогда не поощряет обсуждение своих правил с целью поиска компромисса[344].

Ни тот ни другой стиль воспитания не производит на свет вполне счастливых или преуспевающих взрослых.

А вот “авторитетная” мама – это родитель одновременно любящий и держащийся правил. Она пытается регламентировать действия ребенка на разумных основаниях, поощряет обсуждения и взаимные уступки, но “осуществляет жесткий контроль в момент, когда родитель и ребенок расходятся во мнениях”. Там, где ее понимание семейных правил вступает в противоречие с пониманием ребенка, она берет верх. Она неизменно требовательна к детскому поведению “и не руководствуется в своих решениях консенсусом членов семьи или желаниями самого ребенка”[345].

В своих исследованиях, по-прежнему не дающих покоя терапевтам, Баумринд выявила, что авторитетные способы воспитания дают не только наиболее преуспевающих, самостоятельных и эмоционально стабильных детей, но и наиболее счастливых – детей, которые реже всего жалуются на тревожность или депрессию[346].

Это на редкость устойчивый эмпирический факт: дети наиболее счастливы, когда растут в условиях, где их любят, но где также предъявляют высокие требования к их поведению, ожидают от них значимого участия в домашнем хозяйстве и где в случае несоответствия их поведения предъявляемым требованиям их готовы наказывать. Этот результат бросает вызов практически всему, в чем сегодня убеждают нас терапевты и книги по воспитанию.

Мало кто из нынешних родителей, даже тех, кто считает себя “авторитетными”, готов хоть сколько-нибудь последовательно и всерьез наказывать своих детей. Они могут примерять на себя лавры “авторитетного” родителя, но посмотрите, как они себя ведут и как разговаривают со своими детьми: в их повадке нет ни тени родительского авторитета. Если уж их манера на что-то похожа, то скорее на потакающий стиль, который, согласно выводам Баумринд, не приводит к особенно завидным результатам.

Однако сегодняшних родителей на поводке у экспертов не назовешь просто “потакающими” – они, очевидно, намного хуже. Мало того что ими движет тот же импульс “приветствовать и не наказывать”, который не слишком хорошо зарекомендовал себя несколько поколений назад. Они вдобавок отбрасывают единственное достоинство “потакающих” родителей прошлого: те хотя бы оставляли детям достаточно места для самостоятельности. Терапевтические родители – это потакающие родители, которые одновременно заполняют собой все свободное пространство жизни ребенка.

И хотя “авторитарные” родители тоже мало чем могут похвастаться, эта категория в наше время – вымерший вид. Сегодня на Западе вряд ли найдется хоть один родитель, который будет культивировать послушание как высшую добродетель. Терапевты, возмущающиеся крайностями “авторитарного” воспитания, часто просто подменяют понятия: делают вид, что это у авторитетных родителей незавидные результаты.

В Америке почти не осталось родителей-неиммигрантов, готовых воспитывать детей “авторитетными” методами в смысле, сформулированном Баумринд. Даже когда им кажется, что они ведут себя “авторитетно”, они продолжают выпрашивать, уговаривать и оправдываться. Они терпят физическую агрессию со стороны первоклассников, которую никогда не потерпели бы от щенка.

Есть любопытная книжка, которая на удивление наглядно демонстрирует этот факт: “Утраченное искусство воспитания” Микаэлин Дуклефф. Западные родители, приходит к выводу Дуклефф, не понимают, что делают.

После того как мягкие методы воспитания завели ее в тупик, Дуклефф решает попробовать то, что считает “авторитетным” стилем, – и утверждает, что он тоже ее подвел. Однако для нее “авторитетное” воспитание почему-то включает в себя безответное приятие физической агрессии со стороны ее трехлетней дочери Рози: “В конце концов, ее истерики приобрели характер ядерной угрозы. Она кусалась, размахивала руками и носилась по дому, опрокидывая мебель”[347][348]. Когда для пресечения истерики Дуклефф пыталась поднять Рози на руки, “она завела привычку бить меня по лицу. Иногда по утрам я выходила из дому с красным отпечатком ладошки на щеке”.

(Читая это, я очень захотела, чтобы в один прекрасный день Рози и Раффи полюбили друг друга и сняли об этом для Netflix документальный фильм, который нам всем так нужен.)

Для Дуклефф наступает предел: она понимает, что боится проводить время с дочерью, рождения которой отчаянно ждала столько лет. “Меня пугало, что мы с Рози становимся врагами”.

Дуклефф решает объехать белый свет в поисках счастливых родителей, у которых растут уравновешенные дети с привычкой к порядку. Она знакомится с семьями майя на полуострове Юкатан; с инуитами на севере Канады; с охотниками-собирателями в Танзании. У этих народов родители с раннего возраста зовут малышей помогать по хозяйству; не перехваливают их; спокойно и уверенно пользуются своим авторитетом; позволяют детям становиться сильнее через риск и опыт неудач. Дуклефф даже нехотя признает, что почти в каждой культуре мира – включая те, которыми она восхищается, – родители наказывают напроказивших детей короткой взбучкой[349]. Дуклефф завидует этим культурам – родителям, не сомневающимся в чувствах своих детей; счастливым, умелым, отзывчивым, помогающим по дому детям, которых они воспитывают. Ей жалко, что американцы лишены таких традиций воспитания. Она, судя по всему, не догадывается, что до недавнего прошлого они у нас тоже были.

Это и есть то “авторитетное” воспитание, практиковать которое сегодняшние родители никак не могут себя заставить. И здесь мне надо кое в чем признаться: ответственность за то, что нас, родителей, занесло так далеко в сторону от традиции, лежит не только на сословии терапевтов. Конечно, специалисты по психическому здоровью взяли нас в оборот. Но мы, представители поколения X, оказались для них легкой добычей.

Пожертвовав отношениями с друзьями и радостями взрослой жизни ради посещения каждого занятия детской спортивной секции, мы хотели получить кое-что взамен: чтобы наши дети рассказывали нам всё и сделали нас своими лучшими друзьями. Но когда наказываешь ребенка, такой отдачи – на время наказания – от него не получишь. Нас пугало, что если мы начнем вести себя как настоящие носители власти и авторитета в собственном доме – как те, кому не нужно упрашивать и давать бесконечные объяснения, – то потеряем детскую привязанность и вместе с ней постоянный доступ ко всему, что происходит в их сердцах и умах.

Отнять у них смартфоны? Мы, по правде говоря, никогда всерьез не рассматривали такую возможность. Они бы этого не перенесли – но ведь и мы тоже. Как бы мы тогда смогли узнать, как у них прошла контрольная по математике через несколько секунд после ее окончания? Разве хватило бы у нас терпения ждать конца учебного дня, чтобы перекинуться парой слов с нашими лучшими друзьями и подружками!

Но эмоциональная зависимость никогда не вызывает уважения. Тебя могут терпеть, но все-таки будут воспринимать как обузу. Как только наша поддержка и одобрение стали подчеркнуто абсолютными, ни от чего не зависящими, наши дети поняли, что, чтобы поддерживать хорошее отношение к себе, от них самих ничего не требуется.

Но самое печальное даже не то, что мы практически отняли у детей стимул стараться лучше себя вести, а то, что многим из них мы не очень-то симпатичны. Сегодня отчуждение от родителей достигло масштабов, не виданных никогда ранее. И среди растущего числа молодых людей, которые прекращают общение с мамами и папами, многие были воспитаны как раз самыми мягкими и преданными из них.

Беседуя с Джошуа Коулманом, клиническим психологом и специалистом по отчуждению от семьи, я решила уточнить одну вещь относительно всех этих взрослых детей, массово обрывающих контакты со своими родителями. Насколько типична ситуация, когда родители, которых молодые люди сегодня исключают из своей жизни, жестоко обращались с ними в детстве?

Чаще всего, говорит Коулман, “дети порывают с родителями, потому что хотят получить опыт независимости и опоры на свои силы, который родители не смогли им дать”. Чаще всего проблема не в недостатке, а в избытке любви – причем любви современной, удушающей.

Те, кто порывает с родителями, часто говорят, что изнывают под непосильным бременем – служить подпоркой для их эмоциональной жизни. Речь не о завышенных ожиданиях в духе мамы-тигрицы, когда на ребенка оказывается давление, чтобы он чего-то достиг в жизни, но при этом конечный успех достается самому ребенку. Современный американский вариант – более зависимый, более слезливый: “Напиши мне СМС и скажи, что у тебя все хорошо, чтобы я не волновалась”. Когда уже взрослые люди никак не могут выкинуть из головы тревожный и жалобный голос матери, они иногда чувствуют необходимость поставить на ней крест.

Но подождите, сказала я Коулману. У меня самой есть отец, с которым я по-прежнему очень близка и голос которого тоже всегда живет у меня в голове. Однако я не могу себе представить, что отрекусь от него или посоветую ему “сделать с собой что-нибудь”, как, по-видимому, поступают сегодня с родителями многие молодые люди по совету своих терапевтов.

Я поясняю Коулману свои слова одним ярким воспоминанием. Чуть больше десяти лет назад, гостя в Германии, я наблюдала, как мужчины прыгают с очень высокого здания, привязанные к тарзанке. В этот момент – и во всякий другой, когда я подумывала, не поучаствовать ли мне в чем-то настолько же безумном с моей точки зрения, – мой мозг ярко, как утреннее солнце, озарил отцовский голос: “Она разбилась насмерть, когда что?”

“Мне нельзя, – таково было итоговое решение, которое я в молодые годы принимала в нескольких подобных случаях. – Это будет непростительный идиотизм”.

Нет, сказал Коулман, это другое. Высмеивая меня, голос отца как бы признавал, что я самостоятельный человек, сама по себе. Его голос, по сути, говорил: “Если собираешься заниматься такими глупостями, это на твоей совести”. В отличие от сегодняшних родителей, которые доносят до ребенка нечто совсем иное: “«О боже, не смей. Потому что если ты это сделаешь, меня это подкосит на всю оставшуюся жизнь». Тут послание явно совсем другого типа”, – объяснил Коулман.

Сделав своей целью поддержание хороших отношений с детьми, мы их ужасно подводим. Мы растим людей, которые гораздо более эгоистичны, недисциплинированны и по-человечески неприятны. И самая, наверное, грустная деталь: все наше подхалимство даже не гарантирует сохранения отношений. Они готовы терпеть нас, пока мы платим по счетам; после этого часто оказывается, что они не так уж к нам и привязаны.

Помните Анджелу, работавшую в съемочной группе на телевидении? Ее сын, умница-старшеклассник Джейден, получил освобождение с кодом 504, дававшее ему право писать контрольные без учета времени. Джейден с тех пор окончил школу, но Анджеле с мужем было никак не заставить его собраться и подать документы в колледж или пойти искать работу; он даже из дому выходил нечасто. Анджела наняла женщину-психотерапевта, чтобы та полечила Джейдена от тревожности и депрессии.

Я спросила Анджелу, видит ли она какое-нибудь улучшение после того, как сын три месяца ходил к терапевту.

“Он сказал мне, что у него настоящий прорыв, что терапия ему реально помогает, но я не знаю, что это значит”, – сказала она. Терапевт заверила Анджелу, что терапия работает как надо. “Просто это потребует немного времени”.

В прошлом спортсмен и чемпион штата, в десятом классе Джейден решил, посоветовавшись со школьным консультантом, что он трансгендер, то есть на самом деле девушка. С тех пор он то и дело грозился начать курс гормональной терапии. Когда ему исполнилось восемнадцать, ему больше не требовалось родительское согласие для начала медицинской трансформации – страховка должна была все покрыть. Будь у него желание, он мог бы в любой момент законно изменить свое имя. Но он не предпринял никаких шагов даже для этого.

Анджела надеялась, что терапевт как-то настроит мысли Джейдена на будущее. “У него очень повышенная тревожность”, – сообщила терапевт. Потерпите, посоветовала она, не давите, надейтесь на лучшее. И добавила, что работает с ним, чтобы постепенно “привести его в место”, откуда он сможет идти дальше по жизни. “Она думает, что если поставить ему аутизм, то это поможет”, – сообщила Анджела. Что, простите?

Джейден наблюдался у психиатра с третьего класса, когда проведенная нейропсихологическая оценка впервые выявила у него диагноз “расстройство обработки сенсорной информации” (в основных диагностических руководствах по психиатрии такой диагноз отсутствует). Даже школьный консультант Джейдена не считал, что у него аутизм. Если Джейден и проходит по каким-то из критериев аутизма, то, кажется, до хрестоматийного случая ему далеко? Терапевт все еще размышляет, ставить ли диагноз.

Анджела твердо верит, что терапия работает. “Я ей полностью доверяю”, – сказала она про нанятую ей женщину. Джейден тоже заверил ее, что у него много “прорывов” (вероятно, прихватив из холодильника еще один энергетический напиток, по пути к поставленному на паузу Xbox).

Улучшились ли отношения между ними за все эти месяцы терапии? “Неделю назад он сказал, что мы родители-нарциссы и плохо с ним обращаемся. И еще что как только он съедет, больше с нами видеться не собирается”.

Значит, не улучшились.

Правда, друзья Анджелы успокоили ее, что для подростка “это совершенно нормальное поведение. Когда они пытаются начать новую жизнь, то злятся на тебя”. Она верит – а что еще остается?

Отчаянно желая, чтобы дети всегда, в каждый момент, чувствовали нашу любовь, мы постепенно приравняли наказание к жестокости. Ведь и специалисты тоже заверяли нас, что наказания не работают. “Вместо того чтобы ребенок сожалел о сделанном и думал о том, как он может загладить свою вину”, ребенок “переполняется фантазиями о мести”, – пишут авторы книги “Как разговаривать, чтобы дети слушали”, цитируя детского психолога Хаима Гинотта. – Другими словами, наказывая ребенка, мы фактически лишаем его очень важного внутреннего процесса осознания собственного дурного поведения”[350].

Гинотт, в общем-то, даже не ошибается, говоря, что наказание чаще всего не вызывает у ребенка, отправленного в свою комнату, желания покопаться в себе. Но ведь самоанализ никогда и не был целью наказания. Это у терапевтов самоанализ – вечный идеал.

У родителей цели были другие и делились на четыре части: мы хотели, чтобы дети немедленно прекращали баловство, если оно доходило до физического вреда другим людям или их вещам. Мы хотели, чтобы наши дети знали, кто в семье главный, – мы, а не они. Мы хотели, чтобы им было неприятно, если своим поведением они перешли черту, и чтобы они твердо усвоили, где она пролегает. И мы хотели немного справедливости для их бедной сестры, которой только что попали в голову увесистой деталью магнитного конструктора.

Ребенок, отправленный в свою комнату, может использовать время для самоанализа, но может и не использовать. И он может снова решить переступить границу. Но по крайней мере, он знает, что она есть. Он знает, что есть что-то кроме его чувств – уважение к другим. И что, что бы он ни чувствовал, он должен найти способ оставаться в рамках допустимого поведения. Родители отправили его в его комнату, потому что верят, что он может научиться себя контролировать.

Баумринд прямо называла мифом модную идею о том, что даже гуманные наказания “не работают”. Она также установила, что требование опрятности у ребенка статистически связано с меньшей враждебностью и меньшей склонностью к хулиганству и что было ошибочно предполагать, что высокие ожидания приводят к пассивно-агрессивному бунту[351].

И хотя Баумринд не отстаивала право родителей на телесные наказания, она обнаружила и то, что “редкие, несильные шлепки” не наносят детям психологической травмы[352]. Пауза для возмущенных возгласов. Тем не менее это правда: исследования так и не смогли подтвердить предполагаемую связь между шлепаньем детей и поведенческими расстройствами[353].

Что же в таком случае делает детей несчастными? Назначение их на роль главного. Отсутствие высоких требований к их поведению и отсутствие наказаний, когда они по своей вине их нарушают. Откуда еще берутся несчастные дети, если следовать Баумринд? От родителей, которые ведут себя неизменно “одобрительно по отношению к импульсам, желаниям и поступкам ребенка”[354].

Хотите знать, почему подрастающее поколение детей не хочет иметь собственных детей? Потому что родительская жизнь благодаря нам выглядит таким чудовищно беспросветным занятием. Потому что направо и налево мы слушали специалистов и убедили себя, что никак не можем апеллировать к жизненному опыту, здравому смыслу и знаниям, накопленным за десятилетия – десятки тысяч часов с нашими детьми, – или к работе, проделанной нашими родителями, разобравшимися во всем самостоятельно. Потому что сорокалетние родители – состоявшиеся, умные и счастливо женатые – относятся к воспитанию детей как к задаче по дифференциальному исчислению, которую им сунули под нос посреди ночи, приставив к голове пистолет: “Найди решение, или я спускаю курок”.

С нашими детьми мы играли роль – роль родителя-терапевта. Мы позволяли им бросать еду на пол, бить нас ногами и руками, и каждый раз набирались еще больше терпения и понимания. Мы предлагали им бесконечное множество вариантов. И мы сняли с себя все руководящие полномочия.

И их это напугало. Как же сильно их это напугало. Посмотрите на них. Они знают, что выше их никого нет. Они знают, что сами они слишком маленькие, чтобы пользоваться властью, которую мы им дали. Они знают, что если они поставили на колени своего громаду отца, состоявшегося мужчину сорока с лишним лет, растерянного и отчаявшегося, значит, происходит что-то ужасно неправильное.

Дети верили нам, когда мы относились к их обидам как к первоочередному делу – как к чему-то посерьезнее финансовых проблем их отца или плохого здоровья их бабушки. Они верили нам, что их чувства и переживания – самое важное, что есть на свете. Они изнемогают под тяжестью всех этих забот.

Хуже всего: они не верят, что мы можем им помочь. Мы не внушаем им спокойствия и уверенности, потому что снова и снова, множеством разных способов доносили до них, что мы напуганы до смерти и что на самом деле мы здесь не главные. Мы просто следуем тому, что сказал педиатр, терапевт, учительница, школьный консультант, эрготерапевт. Ему виднее, ей виднее, нашим детям виднее. Только не нам.

Как можно утешить ребенка, которого вы заверили: “Я здесь не властен”. Никак. И поэтому – они безутешны.

В этом месте я должна признать: все это нелегко. Растить хороших детей в культуре, которая подрывает родительский авторитет на каждом шагу, где родители в телевизионных шоу сплошь недотепы, недоумки или моральные уроды, – задача почти невыполнимая. На это обратил мое внимание педиатр и писатель Леонард Сакс. И еще раз подчеркнула знакомая-коуч по воспитанию, когда рассказала историю своей индийско-американской клиентки, которую я назову Танви.

Танви постоянно удивляло и задевало, что в Америке ее дочь вела себя с ней гораздо более неуважительно, чем когда-то она сама со своими родителями в Индии. “Мой ребенок постоянно дерзит мне на людях”, – говорила Танви с обидой и непониманием в голосе.

В какой-то момент она поняла причину: “Когда ты в Индии, и ты малолетний ребенок, и ты при всех дерзишь родителям, взрослые вокруг начнут на тебя пялиться. Здесь [в Америке], если ребенок дерзит родителю, все вокруг будут пялиться на родителя”.

В Индии идея, что ребенок должен относиться к родителям с уважением, имеет опору в культуре – и другие родители будут подкреплять ее своими неодобрительными взглядами. В Америке бремя полностью лежит на родителе. Нам становится интересно: “В чем же это вы так оплошали, чтобы заслужить грубость своего ребенка?”

Я решила поговорить с родителями, которые воспитали здоровых, состоявшихся взрослых людей. Многие из тех, кто был готов разговаривать на эту тему откровенно, оказались иммигрантами.

Моя подруга Джулия из тех, кто заставляет других женщин мучиться от зависти: экономист с гарвардским образованием, в свободное время резервист ВМС, замужем за любимым мужчиной и мать троих замечательных детей. Но она впечатляет не только своим резюме – она относится к тому типу подруг, которые заберут ваших детей, если вы не успеваете вовремя, которые, придя на день рождения ребенка, готовы помогать на кухне, занять чем-нибудь детей или поболтать с вашей мамой. Ей удается управляться со всеми бесчисленными делами, положенными для работающей матери, и никогда не выглядеть измотанной, на грани нервного срыва или уже за гранью. Другими словами, она именно такой взрослый человек, вырастить которого было бы предметом гордости любого из нас, родителей.

Поэтому, естественно, мне требовалось побеседовать с ее матерью. Ее матерью-одиночкой.

Рода – которая умерла в прошлом году от рака – была живой и очаровательной женщиной. Думающей, много читающей, не скрывающей своих феминистских убеждений. Еще она была проницательной, острой на язык и имела манеру резать правду-матку, благодаря которой вам выпадала редкая возможность видеть человека, не скрывающего своей сущности. Я прониклась к ней обожанием почти с первого взгляда.

И вот, когда Рода позвонила мне ни с того ни с сего два года назад, чтобы обсудить какую-то мою статью, я воспользовалась возможностью, чтобы подвести ее к интересующей меня теме. Как это у вас получилось? Как вы вырастили такого замечательного взрослого человека, на зарплату профессора, в одиночку?

У Роды, чернокожей южноафриканки, мужем был немец – отец Джулии. Когда Джулия была маленькой, он стал поднимать на жену руку[355]. Рода развелась с ним и в дальнейшем сделала успешную карьеру университетского преподавателя и правозащитника. Она создавала вокруг себя компанию заинтересованных людей, где бы ни оказалась, и откладывала все деньги на уроки виолончели и высшее образование для дочери. Она сказала мне, что никогда не применяла физических наказаний в воспитании, но для Джулии у нее всегда были четкие правила. Неудивительно, что Джулия и сейчас – из самых неизменно вежливых, принципиальных и очаровательных женщин, которых я знаю.

В чем же наша, американских родителей, главная ошибка? “В странах третьего мира, – сказала Рода, – родительское поведение очень авторитарное, потому что очень авторитарные лидеры. Америка находится на другом полюсе – полное отсутствие границ и авторитетов”. Нам нужно что-то среднее.

Я слышала это и от других иммигрантов: проблема американского воспитания в том, что мы не культивируем свой авторитет в глазах собственных детей. Мы не считаем важным приучать их к нашим ценностям; мы явно ожидаем, что об этом позаботится культура. И хотя обсуждения и компромиссы с детьми нормальны в небольших дозах, в конечном итоге именно наши суждения о правильном и неправильном должны быть последним словом.

Детям нужно, чтобы у взрослых был непререкаемый авторитет, и они осознают эту потребность, уверяла меня Рода. После чего сделала замечание, слегка меня ошарашившее: “А почему еще они взбрыкивают и идут маршировать с BLM[356]? Это они ищут себе папу”.

Подрастающее поколение и правда более политически радикально, чем предыдущие, и особенно тяготеет к крайне левым движениям. Но мне никогда не приходило в голову, что это может быть как-то связано с манерой, в которой их воспитывали[357]. Неужели она была права? Неужели детская и подростковая тоска по родительскому авторитету была настолько сильна, что они пошли искать его у других взрослых, как недоедающие дети, которые тащат в рот кусочки отколупанной со стен краски?

Мириэм Надри-Черчилль – психотерапевт и исполнительный директор бостонской некоммерческой организации “Родители за мир” (Parents for Peace), которая помогает семьям вызволять их взрослых детей из лап экстремистских группировок: неонацистов, “Прауд Бойз”, “Талибана”. Родившаяся в Касабланке в семье африканца-мусульманина и белой христианки, Надри-Черчилль впервые познакомилась с экстремизмом в 1970-х годах, когда хулиганы в школе бросали в нее камни.

У Надри-Черчилль огромный запас ценнейшего опыта, но она настолько не доверяет американским журналистам, которые часто искажают ее слова, что мне было ясно: нужно встретиться с ней лично. Я полетела в Бостон, чтобы побеседовать с ней в доме нашего общего друга.

Теперь уже в зрелом возрасте, она держится так, будто носит невидимые погоны прирожденного лидера. Ее волосы ниспадают на плечи водопадом черных колечек. Слова полны внутренней энергии. Английский – ее третий язык, и, ведомая властной потребностью быть понятой, она нетерпеливо продирается сквозь его конструкции.

Надри-Черчилль рассказывает, что помогла сотням американских семей вытащить детей из экстремистских культов, часто при сотрудничестве американских правительственных ведомств. И если резюмировать сказанное ею, получается, что Рода была права: “Большинство детей, которые втягиваются в [радикальные группы], они из семей либералов. Действительно поражает, когда видишь, как много детей, которые вступают в расистские или неонацистские группировки, в ряды антифа и даже исламистов, происходят из хороших либеральных семей”.

Сегодня, сказала она, во многих либеральных американских семьях родители отрекаются от своей власти и авторитета, без конца предлагают детям варианты выбора, каждый раз просят их высказаться по поводу важных семейных решений. Но насущная потребность в авторитете и границах глубоко связана с самоощущением ребенка и его чувством собственного благополучия. Она не рассосется оттого, что родители оказываются не способны ее удовлетворить.

“Экстремистские группы дают детям инструкцию, дают им чувство цели. Они говорят: это ты ешь, это ты не ешь. Ты идешь туда-то, ты делаешь то-то – они дают им инструкцию, – сказала она снова, выделяя слово «инструкция». – Это почти как если бы экстремистские группы заменили собой родителей”.

Такая же мысль, как известно, уже была высказана в 1970-х годах публицисткой Мидж Дектер, которая объясняла читателям, почему так много детей, имевших любящих родителей и нестесненную свободу действий, взрослея, начинают склоняться к экстремистской идеологии.

Дектер обвиняла своих сверстников-родителей: ее поколение первым стало безудержно захваливать детей и практически не требовать от них участия в домашних делах. Они спускали с рук проявления прямого неуважения и потакали детским прихотям. “Мы отказались – частично по идеологическим причинам, но, думаю, также и по эстетическим – от основных обязанностей родителя: быть окончательным авторитетом в вопросах добра и зла, того, что правильно и неправильно, отказались брать на себя ответственность за последствия процесса, который иногда оборачивается битвой длиною в жизнь”, – писала она.

По мнению Дектер, ее сверстники, хотя и уделяли теперь детям как никогда много времени, по сути, бросали их на произвол судьбы[358]. “Мы объявили вас сильными, когда вы были еще слабы, – лишь бы избежать противостояния, которое подпитывало бы вашу силу. Мы объявили вас разумными, когда вы были неразумны, – лишь бы избежать участия в долгой, медленной, изнурительной работе, которая единственная может привести к подлинной зрелости ума и чувств”[359].

Если тогдашнее поколение потакающих родителей и запустило этот процесс, то, боже, с каким же энтузиазмом мы его подхватили. Мы давали детям свободу по любому ничего не значащему поводу (“В какой цвет ты хочешь покрасить волосы? Ты так круто выглядишь!”) и назначали неоперившихся тинейджеров равноправными арбитрами должного и нужного – спрашивали их мнения, когда решалось, в какую ходить школу, посещать ли церковь и синагогу и даже должны ли они обнимать пожилых родственников и хоть изредка звонить бабушке. Мы затушевывали плохое поведение психологией. (“Что вы, Эйдену очень понравился ваш подарок! А «спасибо» он не сказал от смущения”.) Мы считали, что, если будем контролировать каждый квадратный дюйм пространства их жизни, нам никогда не придется требовать самоконтроля от них.

Сегодня, как говорили мне неоднократно педиатры и коучи по воспитанию, дети приходят в школу, за всю жизнь ни разу не услышав слова “нет”. Они не знают, как соответствовать требованиям учителей, – у них не было практики. Никто не просил их не вставать из-за стола раньше времени и соблюдать основные правила этикета. Никто не заставлял их потерпеть, если им хотелось чем-то заняться или что-то съесть сию же секунду. Никто не приучал их дожидаться, пока брат, сестра или родитель закончат говорить, и только потом объявлять семейству, чего им сейчас хочется.

И теперь учительница сердится. Ей нужно научить читать целый класс детей. Ей нужно познакомить с вычитанием двадцать первоклассников. Бессмысленно ожидать, что она сможет параллельно управляться с детьми, которые отвлекаются и уходят, не реагируют на указания, мешают учиться другим.

По наводке психолога и с одобрения директора учительница выдвигает уже знакомый нам ультиматум: если вы хотите, чтобы ваш ребенок остался в этом классе, лучше всего сводите его к психиатру. Пусть его просто посмотрят. Подтекст: “Мы все вздохнем спокойно, если ему пропишут какие-нибудь таблетки”.

Мааян не может сидеть на одном месте, сказала его воспитательница в детском саду. Он мешает другим, оставляет после себя беспорядок, на все отвлекается, но также часто застывает, погрузившись в мечтания. По настоянию воспитательницы родители Мааяна отвели его к врачу, который сразу подтвердил: у мальчика “тяжелый” СДВГ.

Мааян “не то чтобы родился, а вылетел как из пушки”, – сказал мне его отец Яаков Офир. Очень непоседливый, невнимательный в школе, рассеянный, неорганизованный, неряшливый, склонный терять свои вещи – четырехлетний Мааян соответствовал всем диагностическим критериям. Врач посоветовал немедленно начать принимать риталин.

Именно такой совет сам Офир давал родителям как терапевт, когда вел прием в одной из пригородных клиник Иерусалима. “Риталин поможет, ваш сын перестанет чувствовать себя глупым, – вспоминает Офир свои рекомендации одной матери. – Сейчас его самооценка постоянно под угрозой. Если это не поправить лекарствами, он вырастет с огромным чувством вины за все свои выходки”[361]. В то время Офир считал, что это правильный совет.

Однако, столкнувшись с перспективой начать пичкать лекарствами собственного ребенка, он внезапно почувствовал неодолимое сомнение. В самом деле, СДВГ – что это за болезнь? Он понял, что толком не знает ответа на этот вопрос.

Будучи ученым-психологом и работая в Технионе, главном исследовательском институте Израиля, Офир погрузился в чтение. Ему нужно было все знать про это расстройство, которое в Америке, например, диагностировано у более 15 % мальчиков[362]. Занятие, начатое из предосторожности, превратилось в профессиональное увлечение. Чем больше он читал, тем больше убеждался в двух вещах. СДВГ – который характеризуется чрезмерной стимуляцией и отвлекаемостью – не соответствует стандартному определению понятия “расстройство”. И риталин тоже не является решением этой проблемы.

Офир рассуждал так: существуют четыре параметра любой психопатологии: отклонение, стресс, дисфункция и опасность. СДВГ не соответствует ни одному из них. С заболеваемостью более 10 % в Соединенных Штатах и фантастическими 20 % среди детей и молодежи в Израиле[363] СДВГ не назовешь ни редким, ни “отклонием”[364].

СДВГ не провоцирует у ребенка стресс. И реальной опасности, добавил Офир, дети с СДВГ тоже не представляют – ни для других, ни для себя. Если говорить о дисфункции, то действительно, согласился он, “детям с характеристиками СДВГ-типа, скорее всего, будет трудно в школе. У них будут способности ниже среднего, по крайней мере в школе, как она устроена сегодня, – с долгими часами сидения в классе и прослушиванием часто довольно скучных лекций. Можно, конечно, сказать, что такое не подходит никаким детям, однако это совершенно точно не подходит детям, которые более активны и более рассеянны”.

Подлинное расстройство, сказал Офир, мешает вести нормальную жизнь. Но можно ли сказать такое про особенность нервной системы, из-за которой тебе просто трудно сидеть на месте в течение долгих часов? Ведь есть много профессий, в которых повышенная реактивность в ответ на благоприятные возможности или опасности может быть даже преимуществом. Взять хотя бы, к примеру, венчурный капитал или военное дело[365].

“Могут ли эти дети самостоятельно одеваться? Могут ли они научиться принимать душ? Могут ли они выполнять основной набор ежедневных задач? Конечно, могут, – сказал Офир. – Например, при депрессии человек часто бывает прикован к постели. Ему так трудно встать с кровати, что он не ходит на работу. Здесь видно нарушение функции. При СДВГ этого нет”. Используемые для лечения СДВГ психостимуляторы – то есть класс лекарств, включающий риталин, аддералл, концерту и страттеру, – это сильнодействующие препараты, проникающие через гематоэнцефалический барьер, сказал Офир. Исследования показывают, что они сопряжены с высоким риском зависимости и привыкания[366]. Кроме того, со временем они могут стать менее действенными, то есть для достижения первоначального эффекта ребенку понадобится принимать всё большие дозы. Хуже всего то, что в отличие от регуляции поведения немедикаментозными методами прекращение приема стимуляторов возвращает ребенка в исходную точку с дополнительной нагрузкой в виде симптомов отмены. Основываясь на своих изысканиях, Офир опубликовал в израильской газете левого направления Haaretz статью под названием “СДВГ – не болезнь, риталин – не лечение”. Статья вызвала взрывную реакцию. По словам Офира, один из ведущих исследователей СДВГ в Израиле написал письмо в Министерство здравоохранения, угрожая отобрать у него лицензию.

Но Офир не отступил. В какой-то момент он наткнулся на работы Томаса Армстронга, американского ученого-психолога, который, относясь скептически к назначению стимуляторов детям, разработал немедикаментозные методы управления детской гиперактивностью[367]. В 2022 году Офир опубликовал уже целую книгу, которая носила то же название, что и его нашумевшая статья.

К тому времени Мааяну было уже десять лет. По словам Офира, им с женой удалось справиться с СДВГ Мааяна с помощью ряда поведенческих модификаций: поручений по дому, регламентации и дисциплины. Офир говорит, что благодаря этому Мааян смог зажить по-новому. Он каждый день сам готовит себе обед в школу, разгружает посудомоечную машину после каждого цикла и провожает свою младшую сестру к школьному автобусу. Может быть, Мааян никогда не станет до конца похож на других детей, говорит Офир; может быть, у него всегда будет избыток энергии и способность легко отвлекаться и уходить в свои мысли. Однако семью Офиров это совершенно устраивает.

Офиру удалось избежать лечения СДВГ лекарствами благодаря программе коррекции поведения. А как насчет тревожности и депрессии? Есть ли хоть какие-нибудь основания, чтобы сопротивляться медикаментозному вмешательству в их случае?

Я спросила профессора психологии Университета Нотр-Дам Скотта Монро, специалиста по депрессивным расстройствам, что он думает о назначении подросткам антидепрессантов.

– Мое личное мнение: я бы очень поостерегся это делать.

– Почему?

– Потому что это сильнодействующие вещества, а мозг в подростковом возрасте еще не остановился в своем развитии. Передний мозг у мужчин фактически окончательно формируется только в двадцать с чем-то лет, и даже здесь есть индивидуальные различия. Я не биолог – я не знаю, насколько сильно лекарства могут нарушить развитие мозга. Но это ведь лучшие годы человека. Я бы предпочел попробовать альтернативы, прежде чем делать такой выбор.

Что насчет лекарств от тревожности, анксиолитиков? Насколько они эффективны? – спросила я у Стива Холлона, профессора психологии в Университете Вандербильта и специалиста по лечению депрессии. “По эффективности они примерно сравнимы с алкоголем, лишь чуть больше вызывают привыкание”, – сказал он. Анксиолитики притупляют боль; они ничего не излечивают и не устраняют. То есть, если вы когда-нибудь прекратите их принимать, будьте осторожны.

В отличие от взрослых, которые принимают решение начать курс психотропных препаратов, подростки, принимающие лекарства, которые им прописали, могут навсегда остаться в неведении относительно того, сумеют ли они жить в полную силу без постронней помощи. Если мы лишаем их шанса противостоять “пращам и стрелам яростной судьбы”, они могут так никогда и не научиться выдерживать их натиск. И станут, наверное, очень похожи на тех молодых людей, что сегодня приезжают учиться в наши университетские кампусы, – на тех из них, кого в недалеком будущем обязательно ожидает нервный срыв.

А ведь может быть, подумала я, что прием антидепрессантов лишает подростков всей полноты социализации – опыта человека, выстраивающего отношения со сверстниками, завоевывающего и испытывающего на прочность чужую привязанность, остро страдающего от нанесенной обиды и потихоньку выкарабкивающегося? Не окажутся ли годы, в которые их мозговой аппарат был под управлением лекарств, годами, не вполне ими прожитыми? И если так, не будут ли они казаться намного моложе своего реального возраста?

Я спросила Холлона, чего можно было бы ожидать от общества, в котором всем поголовно унылым подросткам выдавались бы антидепрессанты, а нервным – анксиолитики.

“Они бы просто выросли беззащитными”, – сказал он.

Искоренение тревожности и депрессии имеет и другие издержки – не только побочные эффекты от лекарств. И не только дефицит социализации и умения справляться с социальными стрессорами. Эти издержки касаются полезной стороны тревожности и депрессии. Да-да, у тревожности и депрессии есть своя положительная роль.

Тревога – это предвосхищающий страх, то есть беспокойство об опасности, которая еще не наступила. Все специалисты по тревожности, с которыми я беседовала, соглашались между собой: тревога – это не всегда плохо.

Эволюционные психологи считают, что тревога возникла у нас, чтобы повысить нашу внимательность в ситуациях, когда за кустами может прятаться тигр. “Возбуждение нервной системы перед лицом опасности увеличивает шансы на спасение и, таким образом, дает нам очевидное преимущество при отборе”, – объясняет эволюционный психиатр Рэндольф Несси в своей интереснейшей книге “Хорошие плохие чувства”[368]. Предвосхищение опасности дает нам время и вместе с ним – дополнительную возможность избежать вреда.

Депрессия тоже не всегда плоха, и у нее тоже есть предназначение: сберечь систему путем ее отключения (чаще всего после того, как мы оказались в проигрышном положении) и позволить нам перестроиться, придумать другой подход. Таким образом мы можем удалиться от источника вреда и трезво оценить свои силы[369].

Депрессия, когда она наступает после краха или потери, гасит наше стремление действовать до того, как мы кинемся делать что-то необдуманное: ходить всюду за парнем, который нас бросил, кричать на начальника, который нас уволил, начать сорить деньгами или, столкнувшись с отказом, демонстрировать свое возмущение идиотскими выходками. Эволюционные психологи часто утверждают, что “депрессивный эпизод – один из способов уйти от того, что они называют «неблагоприятствующей ситуацией»”, – говорит Скотт Монро. Когда у вас что-то не вышло или вы что-то потеряли, иногда полезнее всего бывает отползти туда, где безопасно, и зализывать раны.

Смог бы кто-нибудь из нас хоть раз проявить себя на пике способностей, если бы не имел страха провалиться? Было показано, что существует связь между тревожностью и такими вещами, как креативность, интеллект и способность быстро выбираться из плохой ситуации. Она также может давать стимул более четкой памяти: предрождественский мандраж работает на пополнение жизненной копилки рождественских воспоминаний[370]. Память о вашем первом поцелуе остается вечной, может быть, тоже благодаря тому, что в этот момент вы чувствовали себя как на иголках.

Когда та или другая из этих двух родственных реакций на опасность становится чрезмерной – когда тревожность или депрессия лишают вас способности нормально функционировать, – она может приобрести черты расстройства. Если ваша внутренняя “дымовая сигнализация”, как назвал ее Несси, постоянно завывает в отсутствие огня, ничего хорошего в этом нет. Несси характеризует такую ситуацию как “дисрегуляцию нормальной защиты”.

В целом же тревожность и депрессия суть здоровые реакции человека на опасности и кризисы. Они обе могут быть источником дискомфорта и, если начинают мешать нормальной жизни, симптомом расстройства. Однако сами по себе они не дезадаптивны. Только когда тревога или подавленность становятся хроническими и вы не можете разрешиться от них другим способом, имеет смысл задуматься о фармацевтическом вмешательстве.

В том же случае, если причиной вашей подавленности являются безрадостные отношения, работа, на которой вы чувствуете себя как в ловушке, разрыв с партнером или смерть любимого человека, это можно называть “депрессией”, но это не обязательно патология. Борьба с грустью посредством лекарств может подкосить ваше стремление исправить положение к лучшему или заниматься чем-то, что поможет вам не просто остаться на плаву, но и вернуться к полноценной жизни. Может быть, антидепрессанты примиряют вас с вашими печальными обстоятельствами, но, может быть, они уменьшают ваши шансы как-то из них выкарабкаться.

Именно об этом говорил Энди Томсон, психиатр из Университета Вирджинии, в интервью New York Times, приводя в пример случай из своей клинической практики: “Я помню одну пациентку, которая сказала на приеме, что ей нужно уменьшить дозировку. Я спросил, есть ли эффект от антидепрессантов, и ее ответ я никогда не забуду. «Да, эффект прекрасный, – сказала она мне. – Я чувствую себя намного лучше. Только я по-прежнему замужем за тем же гребаным алкоголиком. Просто теперь он меня не бесит»”[371].

Иначе говоря, антидепрессанты иногда превращают острую кратковременную боль в слабовыраженную хроническую. “Если вы даете [подросткам] лекарства от тревожности – и я бы сказал, то же относится к депрессии, – если вы смягчаете их симптомы, вы вторгаетесь в сферу естественных адаптивных ресурсов человека, которые эволюция формировала многие и многие столетия”, – сказал Монро.

Не каждая тревога равносильна тревожному расстройству. Не все приступы уныния составляют депрессивное расстройство. Какое-то количество того и другого, какими бы болезненными они ни были, может пойти нам на пользу: помочь нам быстрее реагировать, отчетливей помнить или даже более серьезно задуматься о своей жизни.

Согласно спорной, но весьма интересной гипотезе Томсона и эволюционного психолога Пола Эндрюса, депрессия даже может отвечать за стимуляцию более глубокой формы аналитического мышления, известную как мышление второго типа. Известный симптом депрессии – невозможность участвовать в социальной активности – может быть способом, которым эволюция ограничивает отвлекающие факторы, чтобы дать мозгу время поразмышлять о вашей проблеме без помех[372]. Неслучайно, сказал мне Эндрюс, у Черчилля и Линкольна глубоким моральным прозрениям предшествовали периоды депрессии: “Функция состояния подавленности в том, что вам дается возможность использовать мышление второго типа, чтобы с его помощью проанализировать и, если получится, решить стоящие перед вами вопросы”.

Несси обратил мое внимание на одну закономерность: если молодые люди рассматривают свои отрицательные эмоции как изначально патологические, они будут надеяться на лекарства. Если же они видят в отрицательных эмоциях естественное следствие ситуации, в которой оказались, у них, может быть, будет больше стремления что-то поменять. А оставив позади деструктивные отношения или попробовав поискать новую работу, они могут испытать не только искомое облегчение, но даже оправданную гордость. И у них появится основание верить, что в следующий раз, когда дела пойдут не так, они снова смогут справиться с ситуацией.

Уже долгие годы Мелани только и знала, что переживала за Дилана, своего “очень чувствительного ребенка”. Ей нравилось водить его на площадку вместе с другими детьми из группы детского сада, но, когда он один раз закатил истерику и отказался идти, она бросила это занятие. Когда он пожаловался, что другие мальчики в его группе слишком неаккуратно играют, она перевела его, чтобы он проводил время с мальчиками поделикатней. Когда он пожаловался, что ехать на машине в гости к его двоюродным братьям слишком долго, визиты прекратились.

Мелани отвела своего дошкольника к психотерапевту, чтобы выяснить, почему ему не нравится в садике. Терапевт решила, что с Диланом все в порядке, но продолжала его наблюдать, так как страховка все покрывала. Дилану нравилось, что ему уделяют дополнительное внимание.

Перемены настроения у Дилана не давали Мелани покоя. Он внезапно начинал очень интересоваться каким-то видом спорта, потом терял интерес, потом интерес вспыхивал снова, без всякого повода. “На него находят эти волны, когда у него все прекрасно. И поэтому я всегда думала, а нет ли у него какого-то химического дисбаланса[373], знаете, как при депрессии. Потому что иногда он бывает бодрым и счастливым и готов пробовать то то, то другое. А бывает, он только и повторяет: «Не хочу, мне все равно»”.

Когда Дилан пожаловался, что нервничает, если учительница вызывает его отвечать на уроке, Мелани попросила учительницу больше этого не делать. Та согласилась.

В четвертом классе у Дилана начались панические атаки на уроках. Если ему не давалась задача по математике, он начинал лить слезы. “Он не любит что-нибудь делать, если у него не очень хорошо получается, – сказала мне Мелани. – Наверное, ему невыносимо чувствовать, что он в чем-то не блещет или делает что-то плохо. Хотя остальные в общем не обращают на это внимания”.

Перед Днем благодарения 2021 года, когда Дилану было одиннадцать, он разбудил родителей на рассвете, крича во весь голос и жалуясь, что у него ужасно болит живот. “У него все лицо… знаете, видно было, как ему больно. Одновременно диарея и рвота, так что мы тогда довольно сильно перепугались”. Четыре месяца его водили по врачам. Мелани не просто отменила День благодарения – она вообще больше не оставляла Дилана одного. Они с мужем перестали выбираться куда-нибудь вдвоем.

Однако никто из гастроэнтерологов так ничего и не нашел. Под конец, не зная, что еще можно предпринять, один из его врачей прописал Дилану антидепрессант лексапро. Стало ли ему лучше? Мелани была не уверена.

“Надо признаться, все эти материнские заботы сведут меня в гроб”, – сказала она.

Я уже привыкла слышать эту историю от многих родителей. В какой-то момент оказывается, что их ребенок невнимателен на уроках, не сидит на месте, странно себя ведет, не слушается и вообще мается. Первый визит к нейропсихологу показывает, что он “в пределах нормы”. Нейропсихолог выслушивает рассказ про симптомы, наблюдает за ребенком, перебирает множество известных ему диагностических критериев и в конечном счете говорит, что не видит никакого расстройства.

Но потом ребенок ввязывается в драку с другим ребенком в школе, или учительница жалуется, что он отвлекает всех на уроке, или просто не делает то, что она просит. Но что с ним не так? Ясности так и не возникает. Педиатр спасает положение, прописывая ему психиатрические препараты.

Все родители с такими историями производили впечатление людей, которых заставили вести машину по трассе без лобового стекла, уворачиваясь от всяческого мусора, летящего им в лицо. Новые диагнозы, новые объяснения, новые лекарства, новые методы терапии. Они были несчастны, причем не только до начала приема психиатрических препаратов их ребенком, – и после этого тоже. Они занимались воспитанием наперекор судьбе, постоянно ожидая проявления новых побочных эффектов лекарств: бессонницы, перепадов настроения, прибавления в весе, безэмоциональных объятий.

Каждый вечер перед сном у их кровати маячил – точно ребенок, отказывающийся идти спать, – вопрос: почему никто не может это исправить?

Мы не хотели сковывать жизнь наших детей химической смирительной рубашкой. Мы не планировали, что будем регулярно придумывать не очень честные способы прикрыть их провалы (умолять учителя по электронной почте простить не сданную вовремя работу; упрашивать тренера взять их в состав команды, в которую они не прошли; отправлять директору школы письма с намеками на судебное разбирательство, если тренер не реагировал как надо). Нам, конечно, не очень удобно вспоминать те разы, когда мы тайком подкладывали им в рюкзак электронный трекер или отслеживали их перемещения в приложении на телефоне, – просто мы не верили, что те, кого мы воспитали, способны сами разобраться в ситуации. Нам, конечно, известно, что детям лучше всего, когда им дают какую-то самостоятельность. Просто мы не могли доверить им такую роскошь. Наше гарантированное одобрение, всегда и без условий, почему-то так и не было вознаграждено примерным поведением.

Терапевтическое воспитание на первый взгляд казалось более щадящим и в каждом отдельном случае более благоприятным для ребенка. Но когда вы отстранялись, делали шаг назад, картина менялась, и в поле зрения появлялись новые персонажи. Мальчик, который бил других детей, никогда не получая наказания, – и продолжал это делать, пока его не уняли лекарствами. Девочка, которая не могла ни на чем сосредоточиться, потому что каждое утро проводила, приклеившись к экрану гаджета, – и стала отвлекать других учеников в классе. Ее тоже привели в норму таблетками.

“Облегчение” – вот слово, которое чаще всего используют мягкие родители, когда педиатр наконец преподносит им диагноз с рецептом в придачу. “Такое облегчение было узнать, что же с ним такое”, – говорили мне многие из них.

Но прошло время, и назначение врача пришлось корректировать. Таблетки имели непредусмотренный побочный эффект. Добавление второго лекарства уменьшало побочный эффект первого. И скоро под нашим присмотром уже рос юный потребитель двух, четырех, а то и десяти разных психиатрических препаратов[374].

Примерно посередине затянувшегося вечера, когда я беседовала с Яаковом Офиром по зуму, я неожиданно обратила внимание, что на экране компьютера как будто что-то мелькало. Это была его улыбка. Всякий раз, когда Офир вспоминал что-нибудь сказанное или сделанное Мааяном, что было похоже на СДВГ, она на мгновение появлялась в поле моего зрения как вспорхнувшая птица.

Офир рассказывал мне все, что отличало его сына от других: как он любит смешивать мороженое с творогом, с каким грохотом он загружает тарелки в посудомоечную машину. Офир предлагал мне посмотреть видео с Мааяном – как он что-нибудь придумывает, какой он бывает милый или чудаковатый. Ребенок явно доставлял ему радость. И тогда-то я осознала: ведь я не видела такого ни у одного американского родителя, чей ребенок тоже имел какой-нибудь диагноз и чаще всего принимал какие-нибудь таблетки. Ни у одного из тех, с кем я говорила.

Каждый из них производил впечатление уставшего, вымотанного человека, который не спал несколько дней. Они много раз говорили, как любят своего ребенка, но это была тяжелая, изнуряющая любовь. Они упоминали безэмоциональные объятия и апатию, постоянную смену лекарств, мучительное ожидание новых побочных эффектов. Их голоса звучали тускло. Если прислушаться только к их интонации, то отчетливей всего в ней слышалось чувство поражения.

А здесь, передо мной, был Яаков Офир, который пошел наперекор рекомендациям признанных экспертов в своей собственной области и любил своего ребенка таким, какой он есть. Который обставил жизнь ребенка бо́льшим количеством правил и регламентаций – и поручений! – чем казалось разумным большинству сегодняшних специалистов.

Офир перечислял мне регулярные поручения, от стирки до работы в саду, которые они с женой давали Мааяну, чтобы противодействовать рассеянности, сопутствующей всем мальчикам этого типа. Офир специально уточнил, что аккуратностью его ребенок не отличался. “Он не самый организованный. Точнее, совсем неорганизованный. Как раз на прошлой неделе потерял свои новые сандалии, которые мы только что ему купили. И знаете, сколько было этих футболок и сандалий? Такого ребенка растить очень недешево”.

Я подумала, какое интересное совпадение.

Мои сыновья-близнецы в том же возрасте за год потеряли в школе восемь толстовок. Восемь. А поскольку год был 2021-й, когда в разгар пандемии любой взрослый воспринимался как источник смертельной заразы, в школу меня не пускали, и шансов разыскать их там и, может быть, вернуть просто не было.

Офир явно видел, что сыну есть еще над чем работать, однако он не считал его инвалидом. И не собирался снижать планку требований. “Он теперь ходит только в ботинках вместо сандалий, хотя здесь очень жарко, – сказал мне Офир. – Пока сандалии не найдутся, новые мы покупать не будем”.

Меня поразило, как много встреченных мной родителей, отдавших жизнь своих детей на откуп психиатрии, явно больше не получали от них удовольствия. Офир не только любил своего ребенка, но и был от него в восторге. Ему было все равно, что говорят учителя Мааяна. (И действительно, с чего бы он должен был зависеть от их мнения?) Это был его сын, и Офир радовался ему такому, какой он есть.

Озабоченные то тем, то другим, в какой-то момент мы утратили это чувство – что дети, которых мы воспитываем, это вообще-то наши дети. Наша ответственность и наша привилегия. Мы не придаток школьного психолога, педиатра или учителя. Мы важнее, чем все они, вместе взятые, для жизни наших детей. Мы подарили им эту жизнь, мы поддерживали ее, и именно мы напрямую отвечаем за эмоциональные последствия того, как она у них складывается. Пора нам уже вести себя соответственно.

Я не знаю, как воспитывать вашего ребенка. Я не знаю, что для вас важно. И я инстинктивно не доверяю большинству из тех, кто утверждает, что знает такие вещи лучше других. Во всяком случае, я не верю, когда такое говорят эксперты: психологи, консультанты, терапевты. Они уже и так сделали из воспитания детей черт знает что.

Эксперты в области детской психики, говорящие, что знают, как помочь ребенку зажить полноценной жизнью, не заслужили ничего, кроме скепсиса. А они, как известно, не спешат признавать даже самые ужасные свои ошибки[375]. По итогам последних двух десятилетий своей деятельности современной отрасли психического здоровья следовало бы критически оценить все свои рекомендации и задуматься о возможности того, что бо́льшая их часть совершенно ничего не стоит.

Их время было временем катастрофы. Они убедили нас – поколение родителей, которые хотели дать своим детям все, которые посвящали детям больше времени и энергии, чем когда-либо еще, – что мы не знаем, что делаем. Они внушили нам, что воспитание детей требует профессиональных знаний и навыков, то есть того, что могли нам дать только сами эксперты.

Но родительство – это не навык. Это человеческие взаимоотношения. Точнее, так было до тех пор, пока эксперты не сделали его эрзац-профессией, превратив время, которое мы проводим с нашими детьми, в ненавистную рутину. Мы копировали и практиковали их деланую манеру речи, отрекались от своих инстинктов, игнорировали собственный опыт и опыт своих родителей – и вот что нас ждало: недовольные дети, которых мы упрашиваем хоть чуть-чуть развеселиться и вести себя хорошо. Отвратительную шутку сыграли они с поколением, которое так сильно хотело своих детей. И тем более отвратительную по отношению к самим детям, превратившимся для своих родителей в невеселую обязанность.

Эксперты научили нас смотреть на нашего собственного ребенка их глазами: объективно. Мы начали сравнивать его со сконструированным ими идеалом: внимания, хорошего поведения, соответствия пожеланиям учителя. Как будто то, насколько они способны подстраиваться под учителя, – это что-то важное для нашей маленькой девочки или мальчика.

Я не знаю, как воспитывать вашего ребенка. Это знаете вы.

Мой отец любит рассказывать одну историю о своей матери. Еврейка из Германии, она отличалась умом, резкостью суждений и властной манерой. У нее всегда был безупречный маникюр и аккуратно уложенные волосы. Она первенствовала во всех карточных играх от бриджа до блек-джека и быстро управлялась с кроссвордами в New York Times (ручкой – никакого карандаша).

Чувствуя себя более комфортно в тишине, чем слушая чью-то болтовню, она не терпела ханжества и предпочитала откровенность неприличного анекдота. Семья была ее истинной религией. Но она редко нежничала со своими четырьмя детьми. Даже по меркам 1960-х годов ее считали суховатой.

Материнство было делом, которое она выполняла живо и тщательно. Когда у моего отца в шесть лет проявились задатки художника, она записала своего мечтательного второго сына на занятия по рисованию. Однажды, когда она пришла его забирать, учительница рисования попросила ее на пару слов.

“Ваш сын подолгу сидит, уставившись в окно, – сказала она моей бабушке. – Мне кажется, с ним что-то не так”.

Бабушка в ту же секунду решила для себя, что учительница – тупица. “Я плачу вам, чтобы вы учили его рисовать, а не занимались его психоанализом”. Скорый суд волевой женщины – окончательный, как щелчок сверкающей застежки на ее сумочке.

Для отца воспоминание об этом разговоре всегда было доказательством ее глубокой, хотя и редко выражавшейся в комплиментах или объятиях материнской любви. Но я привожу его здесь для контраста – как чистый анахронизм.

Сегодня история, скорее всего, развивалась бы по-другому. Мать бы запаниковала и пожелала бы услышать развернутое мнение учительницы. Дальнейший снежный ком предсказать нетрудно. По зову родителей на сцену бы выбежал теперь уже знакомый нам отряд профессионалов, старающихся вклиниться между родителем и ребенком: терапевты, учителя, специалисты по образованию и воспитанию, психиатры и даже активисты – все, у кого есть свое мнение о ребенке, которого они только что впервые увидели и по отношению к которому они не чувствуют ни любви, ни ответственности. Кому совершенно не грозит самим расхлебывать последствия своих вредных советов.

“Одна из неприятных черт сегодняшней англо-американской культуры – это крайняя настороженность к тому, что я называю «неформальными отношениями», будь то отношения между мужчинами и женщинами или между взрослыми и детьми”, – сказал мне британский социолог Фрэнк Фуреди.

Мы не доверяем произвольным и нерегламентируемым человеческим взаимодействиям, считаем их источником опасности и неприемлемого риска (они могут задеть чувства, нанести обиду, заставить пережить стыд или отторжение, быть демонстрацией неоправданной “власти”). Поэтому мы регламентируем и причесываем их с помощью “информирования” и корректирующих мер.

Но как сказал мне один блестящий ученый-психолог[377], этот процесс регламентации удаляет из человеческого общения всякую живость и значимость, делая его искусственным и неинтересным. Причем ответом на это становятся новые, дополнительные меры коррекции. Дополнительные обучающие семинары для родителей. Дополнительные уроки для девчонок-четвероклассниц на тему “Как быть хорошей подругой”. Этот процесс бесконечен – не существует точки, в которой так называемые эксперты сказали бы: “Может быть, нам не следует совать свой нос в эту часть их жизни – в укромное место для хихиканья и шушуканья, в святая святых девчачьей дружбы? Может быть, пора оставить детей в покое?”

Роберт Хейден, замечательный афроамериканский поэт, ощущал преданность своего отца не на словах, которые тот вряд ли когда-то и произносил, но в его постоянном житейском самопожертвовании. “По воскресеньям отец тоже вставал рано и одевался в иссиня-черном холоде, – писал Хейден[378]. – Потом руками в трещинках, нывшими от недельного труда в любую погоду, разводил притушенный с вечера огонь. Никто никогда не сказал ему спасибо”. Согретый огнем, опираясь на стойкую любовь отца, Хейден спрашивает: “Что знал тогда я, что я знал об аскетичном и одиноком служении любви?”

Возможно, она была не идеальна, эта любовь. Но, учитывая, каким, по-видимому, немногословным, стоическим человеком был его отец, возможно, и была. Любое другое проявление чувств от такого человека могло показаться искусственным.

В течение многих лет консультанты и терапевты пытались изгладить из отношений между родителем и ребенком любое индивидуальное своеобразие, и за последние два десятилетия им это почти удалось. Они пропитали их идеологией и лжеперфекционизмом, сделали каждый аспект этих отношений предметом своего экспертного мнения.

Характер взаимодействия между родителем и ребенком всегда варьировался в зависимости от представлений о должном и правильном, от семейной культуры, от личностных черт его участников. Наши дружеские отношения, наш брак, наши отношения с братьями, сестрами, родителями – все они дороги нам не потому, что соответствуют одобренному кем-то шаблону. Они драгоценны для нас, потому что они наши.

Влияние носителей экспертного мнения – не единственный фактор, мешающий нормальному взрослению наших детей. Другой – чрезмерное присутствие родителей в их жизни, давно уже ставшее притчей во языцех. Ведь это мы просим учителей в начальной школе посадить наше чадо рядом с теми, кто нам понравился; это мы требуем аудиенции у преподавателей старших классов и даже колледжей, когда те осмеливаются поставить ему плохую оценку; это мы доходим до того, что пытаемся заступиться за наших великовозрастных детей перед их начальником на работе (все это реальные истории, рассказанные мне лично).

Вотсап сегодня постоянно охвачен бурлением родительской тревоги: “Кто знает, что завтра на контрольной по обществознанию? Миссис Тайлер задала домашку по физике?” И такое продолжается, даже когда детям уже четырнадцать.

И тем не менее в глубине души мы знаем – не только потому, что так говорят авторитетные психологические исследования, но и из унаследованной нами мудрости живого опыта, – что детям нужно пространство, свободное от взрослого надзора. Они нормально развиваются, когда у них есть некая мера ответственности и самостоятельности плюс, что тоже важно, определенный опыт неудач. Они никогда не научатся делать все сами, если мы всё будем делать за них. Рискованные игры – например, те, где есть физическая борьба, или что-то происходит на высоте, или используются острые предметы, или вообще есть хоть малая толика реальной опасности, – не только дарят детям радость и прививают навыки взаимодействия с другими, но и способны профилактически нейтрализовать возможные фобии и научить их лучше ориентироваться и оценивать риски в будущем[379]. Небольшие неудачи и физические травмы скорее помогают, чем вредят детям.

Однако рекомендации типа “Предоставьте им автономию” или “Поручите им что-то, требующее большей независимости” переворачивают все с ног на голову. Они становятся очередным примером избыточного вмешательства в жизнь детей, от которого не стоит ждать ничего хорошего. Дать ребенку самостоятельность нельзя точно так же, как нельзя дать ему уверенность в себе – как бы мы ни обманывались насчет своей способности это сделать. В большинстве ситуаций вы просто отходите в сторону – перестаете вмешиваться, – и самостоятельность берет свое.

В нашей жизни, захламляемой постоянным обменом ненужной информацией и бессмысленной бдительностью, путь к более спокойному и более здоровому существованию должен начинаться с вычитания[380]. Возьмите всё, что вы делаете для своих детей – все купленные гаджеты и развлечения, все планируемые мероприятия, – и сократите список примерно на треть. Детям было гораздо лучше, когда у них всего было меньше: меньше отвлекающих и привлекающих стимулов, меньше надзора, вмешательства и послаблений, меньше родительской заботы. Как показывает большинство психологических исследований, для современных детей нужнее всего, чтобы родители (и технологии) перестали их постоянно отслеживать, встревать в их жизнь и ее организовывать – то есть всячески вмешиваться в органическое чудо роста и взросления.

Перестаньте вести себя так, будто ваша дочка умрет, если вовремя не съест свой полдник; что она развалится, если ее посадят рядом с самым хулиганистым ребенком в классе. Если она не в той же группе чтения, что и ее подружки, не звоните учителю и не требуйте поменяться – потому что, конечно, ваша дочь не сможет обсуждать “Чудо”, если будет сидеть рядом с кем-нибудь, кроме Кеннеди.

Перестаньте вкладывать в их головки свои преувеличенные тревоги. Перестаньте кричать: “Буллинг!”, стоит только другой девочке сказать вашей дочери какую-то гадость, – с этой неприятностью ей придется сталкиваться еще не раз, и она должна научиться с этим справляться. Перестаньте контролировать и оценивать все, что делают ваши дети, и перестаньте перехваливать их за что-то простое и нетрудное. Это не стимул к их взрослению, это стимул к тому, чтобы всегда считать себя маленькими детьми.

Одним словом, перестаньте внушать им, что они слабые. Если вы могли что-то сделать в их возрасте, дайте им тоже это попробовать. Они не слабые – если только вы сами их такими не сделаете. Они удивительно выносливые и очень сильные от природы.

В какой-то момент это знание выветрилось у нас из памяти. Мы сбросили себя с вершины иерархии и утратили всякую перспективу. Любое свидетельство психиатрического “симптома” стало командой немедленно отдать ребенка в руки специалисту. Мы забыли, что у подростков некоторые вещи – это всего лишь фаза в развитии. Что подростковая грусть часто рассасывается сама собой.

Роджер Макфиллин, психолог когнитивно-поведенческого направления, сказал мне, что, по его мнению, даже мелкие самопорезы не каждый раз обязательно свидетельствуют о тяжелом кризисе. “Мы хорошо понимаем, что самоповреждение может быть способом напроситься на заботу и внимание или уклониться от ответственности. В таких случаях отреагировать на него так, как от тебя ждут, значит только стимулировать его рецидивы. К сожалению, некоторые подростки прекрасно научились пользоваться самоповреждением как орудием для достижения своих целей”.

Макфиллин убеждает родителей, что не следует сразу же ставить свою дочь на конвейер психиатрической медицины, как только она попробует что-нибудь такое. Как же тогда родителям реагировать на мелкие самопорезы, по его мнению? В некоторых ситуациях их нужно просто проигнорировать[381].

Другими словами, в случае, если ваш подросток стал вести себя из рук вон: не теряйте голову. Не теряйте ответственность. Не отдавайте сразу свою девочку специалистам. Кризис у нее или нет, решаете вы.

Я не идеальный родитель. Я кричу на своих детей больше, чем нужно, и часто не по поводу. Я напрасно их критикую и злюсь сильнее, чем следовало бы, по разным незначительным причинам. Я пишу до поздней ночи, просыпаюсь уставшей, провожу первые часы в раздраженном состоянии и однажды отправила сына в школу с пустым контейнером вместо обеда. Я забываю писать записки в школу, не всегда в курсе родительского консенсуса по поводу лучших учителей и спортивных команд и нередко отказываюсь участвовать во всякого рода школьных мероприятиях, которые кажутся мне бессмысленной тратой времени.

Но после того, как я начала собирать материалы для этой книги, я кое-что поменяла. Во-первых, я сообщила детям, что больше не собираюсь читать ежедневную школьную рассылку с домашними заданиями. Все, что касается домашки или грядущих контрольных, сказала я, это их ответственность. Если это означает, что они что-то не увидели или не сделали, то пусть лучше это произойдет в начальных и средних классах, когда последствия для успеваемости еще не так велики. Я решила, что не буду участвовать в превращении неорганизованных младшеклассников в старшеклассников-иждивенцев.

Когда моя дочь, тогда еще девяти лет, стала упрашивать меня разрешить ей самой доходить до дома от остановки школьного автобуса, я скрепя сердце согласилась. Но только не потому, что была готова к этому. (Естественно, не была: машины такие огромные, а она такая крохотная.) Я волновалась, начиная с момента ее высадки из автобуса и до той секунды, когда она стучала в дверь. Я выглядывала на улицу три-четыре раза, пытаясь увидеть ее в отдалении. Она любила эти свои прогулки, я – ненавидела.

Я дала свое разрешение в первую очередь потому, что после многих бесед с родителями кое-чему научилась. Когда дети упускают свое “окно” самостоятельности – желание самим рискнуть и попробовать что-то новое, – они перестают об этом просить. Я разговаривала с матерями, которые запрещали своим детям гулять по району, когда те были маленькими. Когда детям исполнялось тринадцать, их уже нельзя было выгнать из дому.

Девятилетний ребенок, самостоятельно идущий домой, достигает цели и чувствует себя триумфатором. Двенадцатилетний ребенок в той же ситуации не чувствует ничего. Он сам знает, что это не бог весть какое достижение. Приученный мириться с тесными пределами клетки, он к моменту, когда дверца распахивается – когда он, например, дорастает до возраста водительских прав, – скорее всего, уже опустил руки.

Поговорив с Яаковом Офиром, я заставила своих сыновей заниматься домашними делами. Каждую пятницу, перед началом шаббата, я стала отправлять их на рынок – на самокатах с пустым рюкзаком, списком покупок и моей кредиткой. Каждый раз, когда они возвращались домой целыми и невредимыми, я вздыхала с облегчением.

Раньше никакие мольбы и угрозы не могли убедить их начать самостоятельно разговаривать со взрослыми, следить за своими вещами, записывать необходимую информацию. Груз моего поручения заставил их начать смотреть на машины перед переходом улицы, следить, чтобы моя кредитка не потерялась, внимательно читать мой список и спрашивать у продавцов, где найти пачку дрожжей. (Если они забывали что-то из списка, я посылала их назад.)

Впервые в своей жизни один из моих сыновей – далеко не самый организованный в нашем семействе – заставил меня дать ему мои рецепты, чтобы убедиться, что в списке есть все, что надо. Не потому, что он прошел обучение административным и организационным навыкам. Его научила нужда, а также острое нежелание отправляться за покупками еще раз.

Сыновья познакомились с теми, кто работал на нашем рынке. Они стали ориентироваться в нашем районе. Они впервые начали обращать внимание на то, что их окружает, не потому, что я заставляла их смотреть по сторонам (хотя я заставляла), а потому, что я перестала стоять у них на пути.

Ничто так позитивно не сказалось на моих детях – на их целеустремленности, зрелости, ответственности, понимании себя, – как летние лагеря. Все мои приставания по поводу необходимости убирать за собой не оставляли на их поведении ни малейшего следа – пока их не стали тыкать в это носом вожатые-старшеклассники. Никакие уговоры не могли заставить их спускать воду в туалете или поднимать стульчак – пока в лагере их не назначили дежурными по туалету.

Опять же, весь фокус заключался в том, чтобы на время вычесть из их жизни мое опекающее, невротическое присутствие и позволить детям постарше дать им пример. Если у вас есть возможность наскрести денег на летний лагерь, в котором не будет гаджетов и чуждой вам идеологии, решайтесь, и вы не пожалеете. Нет более простого способа вычесть себя и освободить место для естественного хода вещей: самостоятельности, приключений и настоящей дружбы.

Хироки уже почти три года, и он с нетерпением ждет возможности выполнить свое первое поручение. Вооружившись желтым флагом, наличными в пластиковой торбочке и самыми скрипучими в мире сандалиями, он отправляется в торговый центр в полумиле от своего дома в префектуре Кагосима, чтобы сделать три покупки, которые он заучил наизусть. Когда ему нужно перейти оживленную улицу, Хироки высоко поднимает желтый флаг, чтобы водители могли его заметить.

В магазине он покупает упаковки мясных и рыбных котлет и букетик цветов, которые тащит пешком домой. Он возвращается как триумфатор навстречу маминым объятьям и похвалам. “Достаточно взрослый!” – так называется это реалити-шоу на Netflix, в котором каждую неделю новый японский малыш отправляется выполнять свое первое поручение. Культура в этой стране активно поощряет самостоятельность у самых маленьких.

По словам Юлии Ченцовой-Даттон, специализирующейся на сравнительной культурной психологии и возглавляющей Лабораторию культуры и эмоций при Джорджтаунском университете, у зрителей шоу Netflix может сложиться несколько неверное представление о том, в каком возрасте японские дети обычно начинают помогать родителям. (Ближе к пяти годам.) Но в остальном картина более-менее точна. “Они сами ходят в школу, они начинают ориентироваться в своей местности очень рано – начиная примерно с пяти лет, – сказала она мне. – Семи-восьмилетний японский ребенок может сам спуститься в метро, сам сесть в автобус, чтобы добраться до школы, сам вернуться обратно – так что самостоятельность для них дело привычное. Часто они делают это вместе, и на улицах видишь целые группы японских детей, которые путешествуют по городу, идут в школу – то есть параллельно они выстраивают отношения со сверстниками”.

Это явление – не случайный культурный артефакт. Как и в других странах с высоким уровнем дохода и относительно низким уровнем тревожности и депрессии (например, в Израиле), японцы верят в то, что у детей должна быть свобода разрешать конфликты и разбираться в окружающем мире без контроля и надзора со стороны взрослых. По рассказам Ченцовой-Даттон, в японских дошкольных учреждениях на игровой площадке часто предусмотрены специальные укромные места – чтобы дети могли играть, не обремененные взглядами воспитателей.

“Когда они в детском саду, воспитатели хорошо понимают, что проводить какое-то время в уединении или со сверстниками без вмешательства взрослых – очень важный компонент развития”, – сказала она. На их игровых площадках часто есть небольшие валуны и ручейки. Но разве японские воспитатели не беспокоятся, что малыши могут удариться или поскользнуться? В этом-то и смысл. Такие мелкие происшествия – поцарапанные коленки, мокрые носки – как раз и нужны, “чтобы дети научились лучше контролировать себя, когда чувствуют сигналы типа «это может быть рискованно», – они уже будут знать, как на это реагировать”.

Я со стыдом вспомнила о завуче в дочкиной начальной школе, которая, залившись румянцем от гордости, рассказывала мне, что придумала новые правила для игры в мяч, “чтобы девочки больше не спорили, когда одну из них выбивают”. По новым правилам, насажденным нашим завучем, больше никого нелья было “выбить”. Вся соль игры ушла и вместе с ней привлекательность – и дети перестали в нее играть. То есть потеряли еще одну сферу, где они могли разрешать конфликты самостоятельно.

Восемь лет – это официальный возраст, в котором школьники в Израиле уже должны сами добираться до школы, причем, если необходимо, на автобусе. Я сказала об этом Ченцовой-Даттон, но ей, конечно, это было уже известно, поскольку она давно изучала эту страну и ее культурные установки по отношению к детской самостоятельности.

В Америке, обсуждая развитие детей, мы обычно говорим об освоении базовых жизненных навыков, как будто такие вещи приобретаются изолированно, как постановка хорошего удара в гольфе. Но с самостоятельным возвращением домой из школы так не получается, как обнаружила Ченцова-Даттон, когда ходила по пятам израильских школьников. “Они общаются со сверстниками, рассказывают встреченным туристам, как куда-то пройти, заходят в пекарню, покупают хлеб, сидят там и перекусывают. И вместе с этим возникает некоторое чувство собственной компетентности. Что-то вроде: «в этом окружении я ориентируюсь»”.

То, что она видит – и изучает – в кампусах американских колледжей, радикально отличается от этой картины. Студенты рассказывают ей: “Когда мои родители посчитали, что я наконец могу сам играть на улице, мне было уже лет тринадцать, и я не хотел играть на улице. В моей жизни такого периода просто не было”.

Линор Скенази, автор книги “Дети на свободном выгуле”, стала одним из зачинателей движения “Дайте им расти” (Let Grow), оттолкнувшись от одной простой мысли: дети не знают своих возможностей, если мы не даем им свободу их испытать. Дети, не чувствующие, что они что-то могут, – это несчастные и нерешительные дети. Эту ее идею подтверждает все больше научных исследований[382].

И тревожность, и депрессия связаны с невротизмом – негативной гиперреактивностью на окружающую среду. Самостоятельная деятельность способна улучшать самочувствие ребенка как в краткосрочной перспективе – просто принося ему радость, – так и в долгосрочной – адаптируя его к стресс-факторам обыденной жизни[383].

Питер Грей, один из ведущих психологов США и соучредитель фонда “Дайте им расти”, считает, что сокращение самостоятельной деятельности у детей школьного возраста и подростков за последние пять-шесть десятилетий является “основной причиной” ухудшения их психического здоровья[384]. В своей совсем недавно опубликованной научной статье, резюмирующей обширный массив исследований, Грей приходит к выводу, что игры без взрослого надзора, игры с риском и самостоятельная активность на благо группы – это занятия, которые одновременно приносят непосредственное удовлетворение ребенку и развивают у него долгосрочную психологическую устойчивость[385]. При этом ни тот ни другой результат не может быть достигнут в случае игры под надзором, которая, если говорить о психологической устойчивости или непосредственном удовлетворении, “игрой” в собственном смысле слова и не является.

В ходе недавнего исследования схожей тематики Ченцова-Даттон и ее группа опросили учащихся в Турции, России, Канаде и Америке, предложив им описать “рискованные” или опасные происшествия, свидетелями или участниками которых они стали за последний месяц[386]. Она обнаружила, что американские студенты гораздо чаще преувеличивали риски, связанные с обычными бытовыми ситуациями – нахождением в одиночестве на улице или поездкой в “Убере”, – и хуже отличали реальные опасности от воображаемых. “События, увиденные и турецкими, и российскими учащимися, были связаны с реальным риском: драки в общественном транспорте, аварийные ситуации, создавшиеся по вине пьяных водителей, агрессивное приставание к женщинам на улице”[387], – пересказывает журналистка, познакомившаяся с этим еще не опубликованным исследованием. Американские учащиеся, которым не довелось освоить поведение в социальных ситуациях, связанных с риском или вредом, были более склонны к тревожной реакции на рутинные бытовые происшествия.

Я так и слышу возмущение американских родителей. Они будут уверять, что постоянно дают своим детям возможность для самостоятельного выбора. Однако, как отмечает Ченцова-Даттон, выбор, предоставляемый американскими родителями, обычно не подразумевает никакой реальной опасности или риска – и, следовательно, не дает удовлетворения ни от проявления самостоятельности, ни от достигнутых результатов. “Американцы до смешного часто ставят детей перед выбором, но только абсолютно безопасным выбором – ни в одной такой ситуации на кону не стоит ничего существенного. «Что ты будешь пить? Что ты будешь есть? Красную рубашку или белую?» От этого у детей должно родиться чувство: «Я здесь главный, я решаю, я выбираю»”. Но все это выбор среди мелочей, безопасный и подконтрольный.

Ее слова в точности описывают практику сегодняшних родителей, которые постоянно засыпают своих детей вопросами как теннисными мячиками, которые бросают, чтобы отвлечь внимание. И именно так советует поступать мириад руководств по терапевтическому воспитанию: “Чтобы избежать конфликта с ребенком, который не хочет делать то, что вы просите, предоставьте ему выбор: «Тебе сегодня нужно в школу, но зато ты можешь выбрать, какую музыку мы будем слушать в машине»”. В прошлом году учитель математики у моих сыновей постоянно задавал на дом десять задач из списка, состоявшего из двадцати, то есть ученики могли выбрать любые десять задач. Новая эра свободы! Слышишь, как поет народ? Нет? Я тоже.

По словам Ченцовой-Даттон, родители могут на мгновение отвлечь детей такими ухищрениями и добиться своей цели, но ухищрения долго не живут. Дети чувствуют покровительственное отношение. “И я думаю, когда они дорастают до колледжа, или до старших классов, или даже немного раньше, [они уже понимают], что все это была никакая не свобода, что им в жизни не дали сделать ни одного весомого выбора”.

“Весомый выбор – это что, например?”

“Когда они принимают решение без участия родителей и от этого с ними может реально произойти что-то ощутимо хорошее или что-то ощутимо плохое”.

Вот несколько примеров решений, которые мы в Америке когда-то оставляли за самими подростками (а теперь перестали). Поступать ли в колледж (утратило актуальность – все поступают). С кем встречаться (утратило актуальность – никто ни с кем не встречается). С кем дружить (выбирает мама). Чем заниматься во внеурочное время (выбирает мама). Как добираться до школы (подвозит мама). Даже как быть другом (теперь это дело консультантов и учителей – они научат и поправят).

Камило Ортис, профессор психологии и когнитивно-поведенческий терапевт, построил свою клиническую практику, опираясь на тот же общий принцип: он начал лечить тревожных подростков с помощью самостоятельности. “Когда родители не отходят от ребенка и не дают ему самому исследовать окружающий мир, они способствуют развитию процессов, многие из которых, согласно выводам ученых, являются причинами тревожных расстройств, – писал он[388]. – Дети, которые не тренируют самостоятельность (ибо самостоятельность – навык, который утрачивается без тренировки), менее уверены в себе, обладают менее развитыми навыками общения и решения проблем, хуже переносят неопределенность и менее эмоционально устойчивы”.

Ортис считает, что поступки, требующие самостоятельности, способны нейтрализовать даже посторонние страхи. Свой метод работы с детьми он в шутку описывал так: “Боишься темноты? Тогда сходи в гастроном и купи мне полфунта салями”. Ощущение результативности своих действий, возникающее у ребенка в ходе выполнения такого рода задач, делает его сильнее во всех смыслах: он становится более смелым, менее тревожным, более готовым браться за трудные задачи и, что примечательно, понемногу перестает быть постоянным бременем для своих измотанных родителей. Пока, говорит он, результаты вселяют оптимизм[389].

Израильское общество, как и японское, считает воспитание самостоятельности у детей своей обязанностью. Беседы между родителями и учителями проводятся в присутствии ребенка, чтобы тот мог услышать, что о нем говорят. Когда недавние иммигранты пытаются отвозить детей старше восьми лет в школу или брать на себя задачи, которые, по мнению израильтян, должны выполнять сами дети, учителя в Израиле делают родителям выговор – по их мнению, это то же самое, что накладывать гипс на здоровую ногу.

Я знаю это не только со слов Ченцовой-Даттон, но и от моей невестки, которая недавно переехала с семьей в Израиль. Когда она попыталась нанять инструктора по вождению для своего шестнадцатилетнего сына, ей отказали. “Извините, – сказал инструктор, – но нанимать меня будет только ваш сын. Мой клиент – это он”.

Другие родители рассказали ей, что, когда для ее сына, моего племянника, придет время явиться по повестке на военную службу, одним из первых вопросов, которые ему зададут, будет: “Как ты сюда добрался?” Если он скажет: “Меня отвезла мама”, в элитные подразделения он уже не попадет. Избалованные подростки им не нужны.

Иногда, рассказала невестка, Армия обороны Израиля посылает новобранцам неправильный адрес, чтобы проверить способность молодых людей самостоятельно находить выход из трудных ситуаций. Армия – и израильское общество в целом – полагает, что обязана заставлять молодых людей разбираться с неожиданными ситуациями. Это считается обязательной частью подготовки к жизни, которая полна неприятных сюрпризов.

Когда в средних классах израильские школьники решают сделать театральную постановку, она готовится исключительно силами самих учеников. Одним из следствий этого является то, что спектакли у них выходят довольно посредственные. Но они делаются не для удовольствия родительской аудитории. Они должны идти на пользу детям.

Представьте, если бы так работали наши школы: допускали, чтобы дети получали плохие оценки, чтобы их спокойно исключали из спортивной команды, чтобы они ставили неуклюжие спектакли, потому что им нужно будет извлечь из этого урок и в следующий раз сделать лучше. (На самом деле до недавнего времени так и было. Это видно хотя бы из журнала Seventeen 1940-х годов. Когда там говорят о мероприятиях и спектаклях, все это организовано исключительно школьниками.) А вот вам обратный пример: здесь, в Лос-Анджелесе, в одной из наших частных школ есть своя рок-группа, и солистом в ней поет директор школы. Как им, наверное, всем весело!

Но важно даже не это. В таком вторжении просто нет ничего хорошего для детей. Природа “любит маленькие ошибки”, как пишет Нассим Николас Талеб в “Антихрупкости”. Ведь по сути, ошибки прокладывают путь к великим человеческим свершениям. От этого зависит всякое образование, из этой предпосылки исходит научный метод, это необходимое требование для роста и эволюции. Дать место для ошибки не означает ликвидировать стандарты; стандарты должны оставаться высокими, но не все попытки должны засчитываться: пусть баллы отражают реальные способности. Умеренный стресс повышает результативность[390].

Катастрофические ошибки – они и есть катастрофические. Чтобы закалить характер ребенка, не надо посылать его драться на ножах.

И именно поэтому, наверное, социальные сети являются таким безусловным злом для наших детей: среди человеческих статусных игр это настоящая поножовщина. Они несут риск, с которым не обучен иметь дело никто из нас, и уж тем более наши социально незрелые подростки. В нас – и в них – вложено природой достаточно, чтобы справляться с мелкими социальными неудачами, когда результатом может быть смех пятнадцати других детей или даже целого класса. Но никто из нас не готов к тому, чтобы Сет Роган (9,3 миллиона подписчиков) делал нашу фамилию мишенью своих шуток в твиттере. Никто из нас не готов к тому, чтобы свидетелями нашего унижения были тысячи или миллионы. Никто из нас не создан для этого, и это слишком разрушительно, чтобы иметь хоть какое-то благотворное влияние[391].

Ченцова-Даттон выросла в России, еще одной стране, которая воспитывает в детях самостоятельность. Каждый год в качестве подарка на день рождения родители увеличивали разрешенные пределы ее самостоятельного передвижения. Каждый год они допускали чуть больше риска, чуть больше шанса на столкновение с опасностью – и вместе с этим на познание и взросление. Каждый год манил ее возможностью стать чуть более причастной радостям взрослого мира.

Нам известно, что осознанная способность добиваться результатов тесно связана с позитивным самоощущением, – причем известно очень давно. Когда ребенок, выходя в мир, чувствует себя в нем знающим и умеющим, трудно представить, чтобы это не сказалось положительно на его психическом здоровье.

Когда мы целенаправленно вводили детей во взрослый мир – постепенно назначая им домашние обязанности, поощряя подработки после школы, оставляя им достаточно часов для безнадзорного общения со сверстниками, – им всегда хотелось еще: больше свободы и больше личной ответственности. Сегодня же мы вместо этого меняем взрослый мир вокруг них, постоянно подлаживая его под ребенка.

Возьмем только один недавний пример: пищевые компании теперь переформатируют свои продукты, чтобы сделать из них еду, которую едят руками, – в угоду поколению, которое не хочет развивать в себе взрослый вкус, предпочитает более сладкие напитки ярких цветов и плюс к этому хочет есть, как двухлетние дети, руками. “Взрослые любители пива хвастаются тем, что специально приучают себя к горькому вкусу, так же как люди иногда заставляют себя полюбить вкус кофе, оливок или темного шоколада”, – сказал один из директоров по маркетингу в интервью Wall Street Journal. Молодое поколение, добавил он, так себя не ведет[392].

Хотите знать, какие дети лучше всего пережили Великую депрессию? Не самые бедные – такие, которых в ту пору иногда даже бросали родители, не способные их прокормить. И не самые богатые – их жизнь экономический кризис затронул не сильно. Если посмотреть на результаты одного любопытного многолетнего исследования, объектом которого стали 167 учеников начальной школы из Окленда, штат Калифорния[393], лучше всего депрессию пережила третья группа – дети из среднего класса, которые устраивались на постоянную работу, донашивали одежду за старшими, брали работу на дом, разносили газеты, копили деньги, больше обычного помогали по дому.

“У представителей среднего класса, переживших лишения, полное или почти полное отсутствие симптомов фиксировалось чаще, чем у непереживших, и они же получали более высокую оценку по таким показателям, как сила эго, интеграция импульсов и стремлений, использование ресурсов личности и способность к росту. Они характеризовались как более эмоционально устойчивые, более уверенные в себе и менее склонные к самооправданию”[394].

Дети, которым пришлось пойти на жертвы в этот период, получили в награду ответственное отношение к труду и ускорили свое вступление во взрослый мир[395]. Умеренные лишения и трудности, вынужденная автономия и риск, с нею связанный, – все это принесло им большую пользу.

Для стиля воспитания, взятого на вооружение моим поколением, характерно как раз обратное: облегчить все, что только можно. Родители без устали работали над тем, чтобы построить для детей бесшумный, продезинфицированный, изолированный от всякого дискомфорта террариум, – и теперь их дети не способны переносить мир за его пределами.

“Я считаю опасным заблуждением в области психогигиены – считать, что человеку в первую очередь нужно равновесие… состояние без напряжения, – писал великий австрийский психиатр и узник нацистского концлагеря Виктор Франкл. – Когда архитекторы хотят укрепить обветшавшую арку, они нагружают ее бо́льшим весом, ибо таким образом ее части прочнее соединяются между собой”[396].

Если вы хотите, чтобы у ребенка были крепче мышцы, вы заставляете его заниматься спортом. Потому что вы не сделаете ребенка сильнее, помчавшись к врачу за диагнозом и надавив на школьную администрацию, чтобы ему дали освобождение. Но вот что самое важное: чтобы добиться цели, вам не нужно ничего делать. Понятно, что совсем не обязательно ранить чувства ребенка, чтобы придать ему силы. Вам просто нужно прекратить вмешиваться. Перестаньте придирчиво манипулировать им и его окружением в надежде, что никто или ничто никогда не будет его расстраивать. Этот проект обязательно вызовет обратную реакцию. Патогены всегда находят способ пробраться внутрь даже самой стерильной среды. Всегда лучше развивать иммунную систему.

То, что сегодняшние родители больше не помнят, что такое юмор, вполне простительно. Какими бы другими одиозными свойствами ни обладали наши руководства по воспитанию, для них почти без исключения характерен насупленный тон и отсутствие легкости. Господь всемогущий, каким же тяжеловесным и серьезным они представляют каждый момент, проведенный с нашими детьми! Надо осваивать техники, мониторить ситуации, распознавать проблемы – и приносить извинения, когда все перечисленное так ни к чему и не приводит. Авторы рисуют родительство как подвижническую аскезу, где ставка слишком высока и надо всем царит угрюмость.

Но если вы хотите, чтобы ваш ребенок не оказался лишен одного из самых лучших средств, оберегающих душу человека в непредсказуемом мире, хоть изредка отключайте бдительность и позволяйте ему и себе посмеяться, когда смешно.

“Юмор – тоже оружие души в борьбе за самосохранение, – отмечал Франкл, рассказывая о своем выживании в Освенциме. – Ведь известно, что юмор, как ничто другое, способен создать для человека некую дистанцию между ним самим и его ситуацией, поставить его над ситуацией, пусть и ненадолго”[397][398].

Я стараюсь избегать давать позитивные советы, поскольку мы и без того все под ними погребены. “Смейтесь вместе с детьми” выглядит как очередной позитивный совет. Но это не так. Юмор – одна из самых естественных функций психики. Это цензура требует постоянной дисциплины. Если вы захотите задушить юмор, вам придется диктовать правила и жестко контролировать их соблюдение. В нормальной же ситуации мы, люди, смеемся и шутим практически по любому поводу.

Юмор – это принятие непредсказуемости. И это один из наших лучших психологических инструментов для превращения бесконечного конвейера мелких разочарований в веселое развлечение.

Примерно год назад я сидела в самолете позади американской семьи из четырех человек: двух родителей и двух маленьких девочек. Посредине полета девочка, которой было около восьми лет, издала такой пронзительный вопль, что мне показалось, что мои барабанные перепонки проткнули чем-то острым.

Отец, рыжий бородатый мужчина с наружностью доброго великана, попытался ее успокоить. Сначала он спросил, что случилось, почему она так разозлилась на свою младшую сестру. Потом сказал младшей перестать щипаться или чем там она еще занималась. Потом предложил им помириться.

О других пассажирах в самолете он не упомянул ни разу. Он не сказал ни той ни другой, что когда они кричат, это может быть неприятно для еще девяноста человек. Он не сказал, что мы все вместе занимаем это пространство и что у каждого есть важное дело: оставаться хорошими соседями на протяжении всего полета. Он не стал беспокоить своих дочерей мыслями о нас.

Я рассказала об этом Ченцовой-Даттон, чтобы узнать, какова была бы реакция японского родителя. “Для любого человека из более коллективистской культуры такое выглядело бы просто безумием”, – сказала она.

Наши дети не знают, что они связаны с другими людьми, потому что мы им об этом не рассказываем. Если нас послушать, они – идеальные маленькие индивидуумы и им вполне позволительно кричать во весь голос в самолете, как будто вокруг никого нет. И это онтологическая проблема, которая дополнительно осложняет проблему нравственную: мы учим детей солипсизму, внушаем им идею, что они – свободные частицы, отделенные от общества. Когда все прекрасно, когда они счастливы, это может ни на чем не сказываться. Но когда становится тяжело, им не к кому обратиться – они лишены даже чувства, что существует кто-то еще, помимо их родителей, кому они не безразличны.

У наших детей нет такой роскоши, как система из множества стабильных отношений. Мы назначаем им самых лучших друзей, которых тщательно отбираем, опираясь на свои предпочтения, в разных местах – как будто собираем камешки на пляже. Но, говорит Ченцова-Даттон, если посмотреть на общества с очень высоким уровнем депрессивных расстройств, в глаза сразу бросаются две вещи: высокая ценность индивидуализма и высокая мобильность отношений (то есть большая текучесть людей в вашей жизни).

Задумайтесь на мгновение о жизни наших современных детей: они не общаются с соседскими детьми, или с двоюродными братьями и сестрами, или с большим количеством родных, или даже с теми же одноклассниками на всем протяжении школы. У них есть приятели в шахматном клубе, приятели в бейсбольной команде, друзья с первого класса, друзья со второго класса – и никто из них не знаком между собой. Мы каждый год перетасовываем состав классов, полагая, что это поможет им завести новых друзей.

“На выходе они получают крайне фрагментированный набор отношений, – сказала мне Ченцова-Даттон. – Это вместо интегрированной, стабильной группы друзей, где вы хорошо друг друга знаете, где вас связывает долгая история, где вы рассчитываете на устойчивость этой группы и имеете отношения качественно другого уровня, особенно в плане возможности опереться на них, когда дела идут не слишком хорошо. Так что когда эти дети достигают подросткового возраста с его обычными стресс-факторами, им недостает стабильной социальной опоры”.

Мексиканские иммигранты в Америке имеют намного лучшие показатели психического здоровья, чем американцы сравнимого социально-экономического положения, и при этом демонстрируют тем большее ухудшение, чем лучше они адаптированы к американской среде. Этот “парадокс психического здоровья латиноамериканцев” исследователи объясняют в том числе культурой, которую они приносят с собой в новое общество и благодаря которой формируют достаточно стабильные и прочные социальные связи[399].

Я живу в Лос-Анджелесе, где только в границах города моими соседями являются более полумиллиона иммигрантов из Центральной Америки. И когда, например, два сальвадорца или гватемальца приветствуют друг друга, нельзя не подметить одну вещь: они сразу же спрашивают, из какого конкретно места происходит родня собеседника. Они выясняют, какие у них общие знакомые, в какую кто ходит церковь. Если раньше они уже общались, хотя бы однажды, то обязательно спрашивают друг у друга о семье – и всё внимательно выслушивают.

Встретившись снова, они интересуются, что нового произошло в жизни другого: их культура поощряет такой уровень человеческого внимания и вежливости. Она учит их вкладываться друг в друга. Если вы сталкиваетесь с ними, ничего о них не зная, вы решите, что эти люди, только что познакомившиеся, уже давно дружат.

Всё это когда-то обеспечивали нам родня и соседи. У наших детей этого нет. У них нет множества устойчивых связей с людьми, которых они не считают чужими и которые не считают чужими их. Постоянно подчеркивая их уникальность, мы только укрепляем в них ощущение, что нужно быть внимательным только к самому себе. Что они – ни на кого не похожи и скроены по индивидуальной мерке. Что, по сути, они одни на этом свете.

У моего тестя, который вырос на скотоводческом ранчо в Калифорнии, есть дурацкая, неприятная традиция в его общении с внуками (не внучками). За много лет до шестнадцатилетия очередного внука – примерно в одиннадцать или двенадцать – он отвозит его в какую-то глушь и там учит водить машину. С момента, когда моим сыновьям-близнецам исполнилось девять, я начала с содроганием думать о том моменте, когда придет их очередь садиться за руль.

Я люблю своих сыновей и доверяю им массу всяких вещей. Дома они регулярно решают всевозможные компьютерные проблемы, а когда мне нужно, чтобы кто-то взял в руки инструкцию и собрал по ней журнальный столик, никого лучше не найти. Но я же их так хорошо знаю – буквально как никто. Они регулярно нажимают на кнопки, прежде чем узнать, что эти кнопки делают. Они опрокидывают стеклянные сосуды всех видов и размеров, и если им на глаза попадается педаль, я совершенно не надеюсь, что что-то можеть удержать их от того, чтобы выдавить ее до отказа.

Они могли пострадать. Они могли покалечить других. Риск был слишком велик. Выгода – слишком сомнительна. Не говоря о, строго говоря, противозаконности самого предприятия.

Я отвечала за то, чтобы они были целы и невредимы. Дать им порулить двухтонной махиной с дедушкой на пассажирском сиденье – это казалось полной противоположностью моей миссии. Никуда они не поедут.

Но потом как-то раз, когда я уже начала задумывать эту книгу, меня посетило небольшое озарение: а что, если это история не про меня? Что, если мой комфорт – не единственный решающий фактор? А может быть, запрещая им заниматься чем-то с дедушкой, я лишаю их чего-то большего?

Я вспомнила разговор, который состоялся у меня с гарвардским психиатром Гарольдом Бурштайном, чьи родители пережили холокост и сбежали из Лодзинского гетто, прячась в канализации. Бурштайн рассказывал, что на всем протяжении гонений, в самые трудные времена отца поддерживали воспоминания о родственниках, которые он прокручивал в голове как киноленту.

Многие из молодых пациентов, которых Бурштайн принимает в Гарварде, очень мало знают о своих родственниках. Он отмечает, что это делает их особенно уязвимыми в моменты жизненных трудностей. “У них огромная неуверенность во всем, что касается вопроса «Кто я такой?», – сказал он о молодежи, прошедшей через него за последнее десятилетие. – Во многом это объясняется отсутствием связи с прошлым, невозможностью ощутить себя частью продолжающейся истории. У них получается, что будущее – великое неизведанное, настоящее – одна большая проблема. А прошлое покрыто туманом тайны”.

Когда мы слишком ограничиваем общение дедушки с нашими детьми (тем более когда мы вовсе его изолируем), мы не даем им шанса ощутить себя, образно говоря, новыми побегами Пандо, знаменитой колонии осин, раскинувшейся на огромной территории и связанной единой корневой системой. Мы не даем возникнуть естественному чувству: “Я это не только я. Я пришел из далекого прошлого. Люди в моему роду сталкивались с гораздо худшим и выживали. И я тоже смогу”.

Когда вы подпитываете естественную склонность детей считать свои проблемы уникальными и самыми важными на свете, когда вы не рассказываете им, что их собственные бабушки и дедушки когда-то смогли пережить большие неприятности, вы лишаете их возможности воспринимать свои страдания в более широком контексте. Вы лишаете их единственного наглядного доказательства выносливости и долговечности их генетического материала. Вы отрезаете их от корневой системы родства, одного из величайших источников смысла для человека. Вы заставляете их думать о своих проблемах в отрыве от всего и выдерживать трудности в одиночку.

Одним из худших последствий нашей гиперсосредоточенности на чувствах в настоящем, нашего неоправданного ухода от исторической перспективы, нашей профессионализации воспитания стало обесценивание всего, что могли бы предложить детям бабушки и дедушки. Мы стали считать их отсталыми, нетерпимыми, неделикатными – слишком игривыми или слишком формальными, и к тому же слишком полагающимися на опыт собственных родителей. Мы регламентировали их общение с нашими детьми, мы ставили им границы, мы даже не разрешали им видеться.

Бабушки и дедушки были не идеальны. Дедушка периодически брякал что-то несусветное, показывал детям не те фильмы и учил их дурацким анекдотам. Он заставлял их работать инструментами, что было опасно, и при этом не объяснял им все на пальцах. Бабушка готовила не те блюда (“Вы же знаете, что Эйден не переносит все молочное!”) и, по нашему мнению, слишком придиралась к их манерам за столом.

Но дети не развалились от этого и стали только крепче, зная теперь, что способны общаться со взрослыми, не умеющими вести себя по маминому сценарию. Дети получили что-то такое, что нельзя было просчитать заранее и что сложилось из множества отдельных моментов: связь с другим человеком.

В итоге я отпустила своих сыновей с их дедушкой. Но не потому, что передумала, – я, собственно, не давала им никакого “разрешения”. Я просто не стала им мешать. И поэтому теперь у моих сыновей есть эти жуткие, полные адреналина воспоминания о времени, проведенном с человеком, которого когда-то уже не будет рядом.

Может быть, этот диковатый обряд посвящения, общий для них и их двоюродных братьев, – приключение, которое не смог бы им обеспечить ни один родитель, – даст им возможность чувствовать себя менее одинокими в неумолимо наступающем будущем. Может быть, этого будет достаточно, чтобы побудить их набрать номер кузена, когда им будет нужно с кем-то поговорить, или предложить помощь, когда она тому понадобится. Может быть, все эти беспорядочные семейные вылазки и шумные дни рождения надоумят их, что надо делать что-то для других, находить юмор в абсурдных ситуациях и подавлять мелочное раздражение по поводу бестактных людей, донимающих тебя навязчивыми расспросами. Может быть, это подскажет им, как найти этому раздражению конструктивное применение (например, помочь загружать в машину судки с лазаньей или пристроиться возить бабушку на инвалидной коляске) и сформирует у них более реалистичные ожидания от повседневной жизни. Может быть, этот нелепый и трогательный театр под названием “родня” даст им коллективный иммунитет от отчаяния перед лицом неизбежных трудностей. Родственники стоят жертв хотя бы только по этой причине.

Но это не только мое личное мнение. Самое продолжительное и подробное в мире психологическое исследование благополучия взрослых – гарвардское “Исследование Гранта” – показало, что пятью чертами характера, больше всего ассоциирующимися с удовлетворенностью жизнью, являются: альтруизм (внимание к другим); юмор; сублимация (“нахождение благотворных альтернатив разочарованию и озлоблению”); прогнозирование (“реалистичное отношение к будущим проблемам”) и вытеснение (да, та самая хорошая мина при плохой игре)[400]. Каждая из этих пяти черт требует не относиться к собственным чувствам слишком серьезно. Развитию каждой из них очень помогает присутствие в вашей жизни дядей, тетей, кузенов, кузин, бабушек и дедушек.

“Секрет жизни – хорошие и долгосрочные отношения с близкими и друзьями”, – резюмировал это исследование профессор психиатрии Йельского университета Чарльз Барбер. Это жизнь, где всегда есть те, кого вы любите и кто любит вас.

Если вы современный подросток, вы проводите гораздо меньше времени, встречаясь с подругами и друзьями, – почти на час в день меньше, – чем предыдущее поколение[401]. Вы слышите меньше шуток и смеха вживую, вы видите меньше слез наедине, вы имеете гораздо меньше возможностей прикоснуться к другому человеку – гораздо меньше поцелуев и объятий, – чем любой подросток с тех пор, как социологи начали вести соответствующую статистику. У вас гораздо меньше возможностей совершить ошибку в чьем-то присутствии, пожалеть об этом, извиниться, стать чуточку взрослее.

Ваши родители следят за каждым аспектом вашей жизни, разворачивающейся в социальных сетях, и, если что-то случается с вами или вашими друзьями, они узнают об этом практически одновременно с вами. У вас с друзьями нет своего отдельного мира, в котором можно что-то делать без катастрофических последствий: вашим родителям, всегда подключенным к Вотсапу, известно о каждом ребенке, пойманном за вейпингом в школе, через несколько часов после того, как это произошло. Они заочно или лично участвуют в каждой вашей ссоре, каждом конфликте с учителем, каждом недоразумении с подругой. Ваши родители – ваши лучшие друзья по умолчанию.

Ваши родители посещают каждую вашу тренировку и игру и регулярно общаются с тренерами и преподавателями. Кроме интернета, у вас нет другого места, где можно было заниматься всякими интересными или просто дурацкими вещами без их ведома, напутствия, поощрения и обязательного авторитетного мнения.

Ваши бабушки и дедушки живут далеко. Вы с ними не близки, а вести светские разговоры, в которых у вас нет ни малейшей практики, вам тяжело. Ваши родители, очевидно, предпочитают, чтобы вас наставляли другие люди – которым они платят и которые перед ними отчитываются.

Каждый день заполнен внеурочными занятиями под руководством других взрослых, которые оценивают ваши достижения. Они обязательно дают вам знать, когда дела у вас идут в гору и когда наоборот. Сухой остаток сообщают родителям: “Перевороты у нее стали почетче, но над бревном еще надо поработать”. За вами всегда, во всем, что вы делаете, следит озабоченный взрослый взгляд.

Вы спите меньше, чем ваши сверстники в любом предыдущем поколении, – гораздо меньше, чем нужно[402]. Бывают дни, когда вы настолько устаете, что кажется, у вас не кожа, а тоненькая пленка. Беспокойство проникает в ваш организм, не встречая сопротивления.

Многие из ваших подруг пробовали наносить себе порезы или заниматься другими творческими формами членовредительства. Когда вам тоскливо, вы всегда помните про такую возможность. Это часть понятного языка – способ сказать: “Спросите, каково у меня на душе”. В вашей школе на стенах больше информации о горячих линиях для самоубийц, чем о предстоящем выпускном. И нельзя не заметить, что главная задача школьного психолога – тоже вынюхивать мысли о самоубийстве в ученических головах, как у немецкой овчарки – пластичную взрывчатку в чемоданах.

Ваши родители и учителя сходят с ума по поводу вашего психического состояния, и не без причины. Половина ваших подруг или ходят к психотерапевтам, или принимают таблетки, или и то и другое. Ваши родители уже достаточно обеспокоены и тоже нанимают вам психотерапевта для еженедельных бесед. “Здесь не может быть неправильных ответов”, – уверяет вас женщина в черных брюках-стрейч и пластиковых очках под тихое журчание выписанного по каталогу комнатного фонтанчика. Однако оказывается, что очень даже есть и некоторые из них влекут за собой диагноз. В каком бы благостном настроении вы ни пребывали всю неделю и как бы тщательно вы ни следовали советам терапевта, она никогда не скажет: “Ну, теперь все в порядке! Можешь больше не приходить”.

Уже год, как вам поставили диагноз; вы теперь почти с ним сроднились, как с собственным именем. Родителям явно стало легче – они узнали название вашей проблемы. У большинства ваших друзей тоже есть диагноз. Он действует как амулет; вы начинаете подозревать, что, может быть, это самое ценное, что у вас есть. Но одновременно вы чувствуете себя как лобовое стекло с расходящимися трещинами от попавшего камешка: “ездить можно, но ремонту не подлежит”. Вы никогда не будете ничьей опорой – у вас недостаточно прочности, чтобы поддерживать кого-то еще.

Ваш терапевт думает, что, может быть, было бы полезно что-нибудь попринимать, и педиатр с радостью соглашается. Лекарства приносят успокоение, снимают приступы бессилия, но иногда вам хочется, чтобы эти тренировочные колеса не были намертво приварены к вашему велосипеду. Кто знает, на что вы были бы способны без них? Вы так долго принимаете антидепрессанты, что теперь уже и не представить.

Вы набираете вес. Но с этим трудно что-то поделать: из-за лекарств вам труднее сдерживаться, глядя на еду. Они убили в вас сексуальное влечение. Вы даже не уверены, имеет ли это какое-нибудь значение. Вы проводите гораздо больше времени на диване. Вы больше не мучитесь угрызениями совести по этому поводу – и, значит, гораздо меньше склонны что-то предпринимать.

Всякий раз, когда приходится чего-нибудь ждать – пока принесут еду, пока начнется шоу, пока заговорит подруга, – у вас внутри начинает зудеть. Ведь вас всю жизнь приучали воспринимать ожидание как что-то невыносимое. И вы носите в кармане машинку для снятия стресса, которую еще можно было бы назвать психологической жвачкой. Она заводит вас все глубже в чащу собственной психики со всеми ее призраками: бывшим парнем, которому вы не нужны, вечеринкой, на которой вас не было, бесчисленными напоминаниями о вашей неадекватности.

Ваш смартфон потакает каждой вашей прихоти, и это вроде бы прекрасно, но из-за него теперь так сложно адаптироваться к некликабельному миру. Все реальное вызывает разочарование. Никакому другу не пересмешить видеомем на экране смартфона. Никакой девушке не перещеголять своими статями бесконечный парад сексапильности у вас в кармане. Можно было бы договориться с кем-нибудь сходить в заведение и съесть пиццу, но, чтобы пиццу доставили вам домой, достаточно провести один раз пальцем по экрану; “бесконтактная доставка” означает, что не нужно разговаривать даже с тем, кто ее привезет.

Иногда, переписываясь в мессенджере с одноклассницей, вы теряете бдительность и отправляете что-то, что следовало придержать при себе. Это была только шутка, но ничто не бывает только шуткой. Друзья сохраняют все вами сказанное в виде скриншотов. Вы делаете то же самое, руководствуясь доктриной гарантированного взаимного уничтожения, а гарантами служат учителя, администраторы и приемные комиссии колледжей.

Вам редко удавалось провести целый вечер в общении с подругой, которая уделила бы вам все свое внимание. Вы не знаете почти никаких ее секретов, она не знает ваших. Она уже поделилась своими самыми интимными переживаниями с терапевтом – повторять все заново кажется напрасной тратой времени.

Да и вообще, у вас совсем нет времени на подруг. Ваша стажировка с полной, но неоплачиваемой занятостью поглощает каждую лишнюю минуту: пять, шесть, восемь часов в день – настройки не врут – глядения в телефон.

“У меня психика ни к черту”, – сообщаете вы участникам вашего чата. У нас тоже, реагируют остальные. Вам не верится, что в этом возрасте у вашего отца была настоящая работа. Вы чувствуете, что и близко не готовы к чему-то подобному.

Никакой другой жизни, кроме той, в которой вас все время кормили с ложечки, вы не знаете. Иногда вам приходит в голову мысль: “А что, если риск – это и есть единственный способ почувствовать, что ты готов? Что, если решение психических проблем переходного возраста заключается в том, чтобы наконец из него вырасти?” Чем иначе объяснить тот факт, что бесконечная череда облегчений и терапии, растягивающих детство как жевательную резинку, только продлевает ваши мучения?

Когда у вас рождается ребенок, меняется всё. Не только ваш распорядок дня, ваше домашнее хозяйство, с кем вы заводите знакомства или куда ездите отдыхать. Вы закрепились в системе человеческого общества: вы теперь чья-то мать или чей-то отец.

Вы – тот человек, к кому обращен плач ребенка, когда ему больно или плохо. Тот, кто стискивает подлокотники и сдерживает крик, когда он учится водить машину. Тот, кто перед сном кладет рядом с собой телефон, включенный на полную громкость, в ожидании новостей о том, что она благополучно добралась до места назначения, что он получил работу, которую хотел, что у нее родился ваш внук.

Вы – тот или та, кто вы есть в этом мире, потому что вы – всё для вашего ребенка. Когда он думает о том, как ведут себя взрослые, его мысль неизменно обращается к вам. Даже если он не хочет следовать вашему примеру, этот пример всегда останется отправной точкой, от которой он будет строить свою жизнь.

Вам не нужно досконально разбираться в работе человеческого мозга и его бесконечно сложных структурах, чтобы узнать, что беспокоит ваших собственных детей. Вам, скорее всего, не нужны лекарства, трансформирующие психику, чтобы их вылечить. Вам просто нужно твердое желание сделать его жизнь лучше, убрав все плохое и освободив место для хорошего.

Это как в старом анекдоте: мужчина заходит в кабинет врача с жалобой: “Когда я пью кофе, глаз все время что-то колет. Что мне делать?”

Врач отвечает: “Может быть, вынуть ложечку?”

Решение этой проблемы не требует врача. Человеку нужно только кое-что поменять в своей жизни: перестать делать то, что ему очевидно вредит. Климатическая паника, разговоры о мире-который-скатывается-к-фашизму, выискивание вытесненных психотравм, айфоны, ненужная психотерапия. Это не естественный кризис. Это то, что мы сами впустили в свою жизнь.

Для ребенка нет ничего страшнее, чем растерянный или напуганный вид его родителей. У когнитивно-поведенческих терапевтов получается вылечивать тревожность у детей, вылечивая ее у родителей, потому что родители часто передают свое беспокойство детям. Но мы точно так же можем передавать им спокойствие. Мы можем быть смелыми ради них, потому что именно этого требует каждая жизнь, стоящая того, чтобы ее прожить: не отворачиваться от того, что нас пугает, снова, снова и снова пытаться сопротивляться страху – независимо от того, насколько мы внутренне каждый раз к этому готовы.

Отключите звук экспертам, отпишитесь от родительского форума журнала Slate, начните устанавливать правила, соответствующие вашим ценностям, и требовать от детей их соблюдения – и вы удивитесь, насколько вам начнут нравиться ваши дети. Потому что в нормальном мире так и должно быть. В жизни нет ничего, что могло бы сравниться с этим замечательным приключением – вырастить ребенка.

Вы никогда не наблюдали, как молодая мать загружает продукты в багажник машины, держа в одной руке малыша? Нет зрелища более греющего душу, более приковывающего внимание. Она устала, ей много нужно сделать, ее голова полна забот – потому что весь ее мир сейчас держится стальным захватом ее руки.

Жеребенок, рождаясь, почти готов к беговому полю. Наши дети появляются на свет чудовищными неумехами. Почему человеческий детеныш так долго взрослеет? Зачем природа создала это затянувшееся детство?

Насколько я могу судить, предназначение детства – дать детям возможность рисковать, то есть набивать разного сорта шишки, и упражняться в том, что им понадобится во взрослой жизни, пока они беззаботно живут под родительским крылом. Детство существует, чтобы дети могли завести непредсказуемого друга, проиграть в бейсбольном матче, дать отпор задире, собраться с силами что-то сделать, протянуть руку помощи другому ребенку. Нам нужно, чтобы они делали вылазки во внешний мир и плакали от огорчения, чтобы они пробовали, терпели неудачу, но, в конце концов, добивались успеха – и всё это, пока мы живем с ними в соседних комнатах.

Это и есть счастливое детство: испытать все огорчения взрослой жизни в малых дозах, чтобы выработать иммунитет к отравляющим наше существование душевным страданиям и потерям. И когда они спотыкаются, им чаще всего не нужен сеанс со школьным психологом. Им нужно сказать: не бери в голову. Они должны увидеть в наших глазах не беспокойство, а веру в то, что у них все будет хорошо. А нам нужно, чтобы все это произошло, пока они еще дети. Если они впервые сталкиваются с разочарованием или отторжением уже взрослыми, значит, что-то пошло не так.

Родителям это известно. Поэтому – до того, как вмешались специалисты, – мы всегда занимались бета-тестированием своих детей: мы манили, стращали, обнимали. Давали им почувствовать, каково это – игнорировать наши предупреждения, но затем помогали им подняться, отряхивали и отправляли их дальше.

Именно для этого отцы сжимают руками пухлые лодыжки малыша, переворачивают его вверх ногами и подбрасывают высоко в воздух под звуки его же заливистого смеха. Они подготавливают ребенка для будущего: намеренно вызывают у него радостное возбуждение и страх, пока еще могут контролировать риск, пока они еще в состоянии поймать ребенка на руки.

Попробуйте вынуть ложечку. Если бы доктор в анекдоте был чуть менее толковым или вел себя чуть менее этично, он бы прописал пациенту обезболивающие, назначил МРТ и выписал счет за полное офтальмологическое обследование. А необходимо было просто негативное решение: устранение очевидной причины вреда.

Мы позволяли нашим детям пить из больших кружек, из которых торчало множество таких ложечек: айпад, когда они были маленькими, потом еще хуже – айфон. Так начиналось постепенное рассеивание их внимания, истощение их радости от окружающего мира, который, конечно, не мог сравниться с этими игрушками. Когда они сидели дома в одиночестве, им даже не приходило в голову, что они чего-то лишены.

Проникая повсюду, новые технологии принесли с собой непрерывное подлаживание. Мы приучили наших детей к жизни, в которой почти все их желания немедленно удовлетворялись, – на экране гаджета можно захотеть и посмотреть любое выбранное шоу, остановить его, как только наскучит, подыскать следующее, или заказать еды, или купить новую обувь, или даже набрать номер и увидеть лицо друга. Черепаший темп более содержательной жизни, моменты, спонтанно рождающие общение – совместный подъем в лифте, сидение в зале ожидания, очередь в кассу, поездка на велосипеде, – все это стало почти невыносимым.

Школы расширяли штат за счет блюстителей детского психического здоровья и увлеченно начинали играть в психотерапевтов – регулярно, согласно расписанию, не интересуясь наличием, собственно, у детей самой проблемы и между тем настраивая их постоянно думать о своих чувствах. Школьным психологам так нравилось говорить о скрытой боли наших детей, они выискивали и раздували каждый крохотный повод для тревоги. Потому что тревога – это их хлеб.

Недавно я беседовала с матерью семнадцатилетнего парня, которому в средних классах ненадолго поставили диагноз СДВГ, прописали риталин и заставили ходить к терапевту. Когда ему не понравились ощущения от риталина и он сказал, что больше не будет его принимать, родители нехотя согласились. Через несколько лет, когда наконец нашлась сфера занятий, где у него что-то получалось, и школьные предметы, которые всерьез его заинтересовали, он стал вспоминать время, потраченное на психотерапию, с ненавистью. Матери он сказал: “Ходить на терапию – это все равно что учиться кататься на лыжах, все время думая про деревья [чтобы не врезаться]”.

Если школьные специалисты действительно хотели бы оздоровления детской психики, первое, что они сделали бы, – это запретили смартфоны в течение учебного дня[403]. То, что социальные сети пагубно сказываются на психологическом самочувствии наших детей, сейчас уже фактически твердо доказано. Но я бы на этом не останавливалась. Смартфон – эта соска для взрослых на все случаи жизни, эта машинка эскапизма и болезненной саморефлексии – последнее, что нужно нашим детям, пока они готовятся к взрослой жизни. Это не единственная сила, затягивающая подростков в порочный круг негативного самососредоточения, но, пожалуй, самая вездесущая и самая действенная[404].

Консультанты-психологи, которые хоть чего-нибудь стоят, сказали бы: “Мы не можем работать в такой обстановке. Если вы хотите, чтобы мы помогли вашим детям, мы в первую очередь настаиваем на том, чтобы все смартфоны сдавались в начале учебного дня и возвращались только в самом конце”. Чего проще? Для наглядности проведите аналогию со школьной медсестрой, которой пришлось бы заявить: “В первую очередь я настаиваю на том, чтобы курение было запрещено во всей школе и на прилегающей территории. Любую проблему со здоровьем курение только усугубляет. Если вы хотите, чтобы я помогала детям, давайте начнем с создания нормальных условий для их здоровья”.

Но школьные психологи практически никогда не требуют запретить смартфоны в своих школах, даже на протяжении дня[405]. Вместо этого они забирают себе существенную часть расписания и раздают советы о том, как достичь “позитивного самоощущения”: “Попробуйте медитацию, попробуйте самоосознанность, попробуйте вести дневник благодарности. Расскажите нам о своих проблемах; мы найдем решение”. Они ведут себя так, как будто ими движет желание не приходить на помощь детям в ситуациях эмоционального кризиса, а расширять сферу своего влияния.

Психотерапевты всех сортов награждают детей диагнозами, не задумываясь о психологических побочных эффектах: о том, как это повредит их вере в свои силы, их пониманию своей личности. Врачи пичкают детей психотропными препаратами, ограничивающими их способность чувствовать, адаптироваться, расти. И никогда не предупреждают о симптомах отмены, о том, какой удар их ждет, если они когда-нибудь захотят увидеть, каково это – существовать в мире без эмоционального термокостюма.

Лекарства, которыми мы нагружаем еще только развивающуюся психику – два, три, даже десять штук за раз[406], – тормозят интеллект, подавляют половое влечение, сужают диапазон эмоций, возможно, даже притупляют уколы совести. Такими мы отправляем детей в школу: только что они были капризными, теперь они похожи на зомби. Невосприимчивые к боли и тревогам, с подмороженной мотивацией и интеллектом, они смутно чувствуют, что чем-то обделены: своей собственной полноценной жизнью.

Мы, родители, слишком долго мирились с таким положением вещей. Для нас стало нормальным мыслить диагнозами – ярлыками, наклеенными на наших детей людьми, которые не знают о них даже миллионную часть того, что знаем мы. Неудивительно, что наши дети теперь считают свой диагноз определяющей частью своей личности. Мы сами так считаем.

Незаметно для себя мы стали хуже думать о своих детях. То, что мы сами спокойно делали в детстве, – это им не по плечу, решили мы. “Ну не может она сесть в самолет без айпада”. Или: “Я не могу отобрать у нее айфон; он есть у каждой девочки в классе”. Или: “Я знаю, что оставалась дома одна, когда была в ее возрасте, но сейчас все по-другому”. И так далее, и так далее. Мы почему-то решили, что риск, на который мы сами шли не задумываясь, для них теперь – что-то невообразимое.

Мы стали смотреть на собственных детей как на товар в магазине, где на этикетке напечатан состав и питательная ценность, то есть в нашем случае – выдержка из классификации психических болезней. Пока я писала эту книгу, я все время прислушивалась к тому, в каких выражениях родители говорят о своих детях. “Ну, она у меня СДВГ”, – слышала я не от одной мамы. “Он вообще-то очень умный и развитый, но у него проблемы с сенсорикой”, – снова и снова отвечали другие на обычный вопрос о том, как дела у их детей.

Один мой друг поделился новостью о том, что его сын поступил в колледж штата, следующим постом в фейсбуке: “Это нечто поразительное: ребенок с дислексией, у которого были проблемы в начальной школе, доучился до последнего класса и реально превзошел все ожидания, в том числе, я думаю, свои собственные”.

Я вспомнила нескольких знакомых с дислексией: одна из них была математическим гением. Она окончила Уортон, где изучала финансы, после чего работала на Уолл-стрит и дальше открыла несколько собственных бизнесов. Для нас она была подругой, которая организовывала лыжные походы, торговалась и договаривалась с кучей людей, чтобы устроить нам несколько невероятных приключений, каждый раз новых и ни на что не похожих.

Когда мы говорим про своего ребенка словами, выученными у экспертов, мы позволяем этим посторонним людям подтачивать нашу с ним связь. Мы позволяем экспертам занизить нашу собственную оценку наших собственных дочерей и сыновей.

Думала ли мама Томаса Джефферсона о нем как о “своем сыне-дислексике”? Или мама Джона Кеннеди? Стали бы они президентами с такими мамами? Для родителей противоестественно смотреть на детей такими глазами. Лаконичные ярлыки иногда бывают полезны профессионалам, но в нашей жизни это – просто инородный элемент. Они примитивны и унизительны, и им ни в коем случае нельзя позволять отравлять родительские чувства.

Мы думаем о своих детях в своих собственных категориях: мягкость их щек, трепетание их ладошек в наших, запах их волос, когда мы целуем их на ночь. Я узнаю одного из своих сыновей по его опереточным вспышкам ярости, за которыми несколько минут спустя следуют приниженные извинения. Часть моего представления о нем – это навсегда отпечатавшийся в памяти момент, когда он внезапно грязно обругал своего брата-близнеца на пасхальном седере. После того как он был отправлен в свою комнату, мы дружно рыдали от смеха.

Он – тот из детей, кто обязательно спросит меня, как прошел день, и обязательно выслушает мой рассказ. У него есть ежедневный ритуал – читать статистику “Доджерс” и “Пэкерс”, как, впрочем, и их соперников, чтобы всегда быть наготове помочь своим командам сбором и анализом актуальной информации. Ночью, отправляясь спать, он тихо напевает себе под нос.

Моя дочь до сих пор держится за мою руку, даже когда мы просто ходим по дому. Это человек, который подначивает, отпускает шуточки, встревает в чужие разговоры. У нее громкий хохот, почти крик. И она – талисман нашей семьи: в школе каждого из нас знают в первую очередь по тому, кто кем ей приходится.

Другой мой сын всегда больше всех меня защищает, по непостижимым и явно мной не заслуженным причинам. Он быстрее всех забирает у меня из рук что-то тяжелое и беспокоится, чтобы со мной ничего не случилось. Его ум занят бесконечными каламбурами, логическими загадками и неожиданными связями между вещами. Прежде чем провалиться в сон, ему обязательно нужно пересказать мне все события дня.

Я бы могла определить, перед кем из моих детей стоят какие проблемы, но заниматься здесь даже размышлениями на эту тему кажется мне предательством. И вообще, кто я такая, чтобы судить, что является проблемой, а что нет? Эти дети останутся полноправно моими только на самой ранней стадии своего становления. Некоторые их черты, которые я могла бы записать в колонку недостатков, могут в каком-нибудь непредсказуемом контексте оказаться достоинством. Или, например, причиной, по которой однажды их полюбит другой человек. Множество людей любят своих супругов за их причуды. С другой стороны, я ни разу не слышала, чтобы кто-то любил кого-то за его диагноз.

И я прекрасно знаю, что моим детям предстоят испытания и огорчения, – эта мысль пронзает мне сердце раскаленной иглой. Я читаю некрологи. Все эти точечные газетные фото замечательных мужчин и женщин в Wall Street Journal – их жизнь, хотя и принесла им славу, часто была отмечена горем и нищетой. И это люди, которые написали великие книги, основали влиятельные компании, изобрели поразительные вещи, создали семьи, завели верных друзей, наполнили свой дом детьми и внуками.

Даже самая удавшаяся жизнь содержит в себе какую-то долю горечи. Этого не избежать.

Но если мы хотим, чтобы дети смогли прикоснуться к несметному богатству радостей жизни, мы должны посторониться и не заграждать им путь, и заодно убрать с пути все технологические помехи. Экран не станет им товарищем – по крайней мере таким, который делает их жизнь полноценной. Ваши дети спокойно могут досидеть до конца ужина или конца поездки в машине без айпада – им он нужен не больше, чем вам. Подростки прекрасно обходятся обычным мобильным телефоном. Они не слабее вас – если только вы сами их такими не сделаете.

Поступайте согласно принципу вычитания. Очистите рану от грязи, и тело само ее заживит. Пока вы не вычтете из окружающей среды факторы загрязнения, мешающие вашему ребенку: экспертов, технологии, постоянный надсмотр, лекарственные или другие вмешательства в естественный ход вещей, – вам будет трудно знать, насколько он счастлив теперь или насколько способен быть счастливым.

Как понять, пора ли отправлять вашего тринадцатилетнего ребенка к психотерапевту? Просто: не делайте этого, пока не исчерпали все другие варианты. Если обстоятельства вынуждают вас к этому, изучите все данные о его терапевте, как вы бы сделали в отношении любого хирурга перед ответственной операцией. За исключением самых серьезных случаев, вашему ребенку будет намного лучше обойтись без терапии. За исключением самых тяжелых обстоятельств, вашему ребенку полезнее всего будет знать, что главный человек в создавшейся ситуации – это вы и что вы не считаете, что с ним что-то не так.

Перестаньте позволять незваным специалистам вклиниваться между вами и вашими детьми. Подросткам, страдающим от тревожности или депрессии, явно не помогают самые популярные сегодня методы работы с детской психикой. Да, здоровый подросток бывает непредсказуемым и может сводить с ума окружающих – мы знаем это, потому что сами это пережили. Но сегодня нормальных подростков лишают здоровья ненужным лечением, навязчивой и топорной заботой специалистов. Однако главный, хотя и подспудный, вред специалистов по психическому здоровью заключается в том, что они упорно приучают наших детей к постоянному пережевыванию одного и того же вопроса – излюбленного вопроса терапевтов: “И что ты при этом почувствовал?” Когда юная психика зацикливается на этом вопросе, результатом будет только усиление эмоциональной дисрегуляции, торможение роста, превращение подростка в пятилетнего малыша, а молодого человека – в очередного вечно “еще-не-готового”.

Профилактическое вмешательство психотерапевта или психиатра – вмешательство, ненужное по определению, – замораживает созревание юного существа, загоняя его в ловушку болезненной циклической рефлексии над своими чувствами, зависимости от лечения, всеудушающей антипатии к риску. Оно мешает нормальному процессу подрастания подростка, которое и должно привести к избавлению от подростковой неуверенности и неопределенности. Мы интерпретируем заторможенность молодых людей как непорядок с психикой. Но очень часто дело не в этом. Это особого рода немощь от осознания, что в том же самом возрасте их дед женился на их бабке, а им сегодня слишком страшно даже пригласить девушку на свидание.

Это никакой не кризис психического здоровья. Скорее уж кризис эмоциональной ипохондрии и терапевтической ятрогении. Он коренится не в анатомии мозга, а в наведенной душевной слабости – в страхе, в разочаровании, в недоразвитом потенциале, в парализующем ужасе перед собственной пассивностью. Это однозначный и непреложный вердикт: они не смогли стать взрослыми.

И когда терапевт ставит вашему ребенку новый диагноз – у него их большой запас, на все случаи, – маловероятно, что он выявит реальную патологию. Скорее всего, он просто заставит вашего ребенка думать о себе как о больном и вести себя соответствующе.

Иэн был старшим юристом в высокостатусной адвокатской конторе, куда я недавно устроилась и не успела еще себя ничем проявить. Наделенный блестящим умом и невероятным трудолюбием, он нравился всем. У Иэна был единственный недостаток: пятнадцатилетний[407] “форд таурус”, на котором он только и передвигался.

Когда Иэна решили сделать партнером, фирма поставила твердое условие: он должен был купить новую машину. Остальные партнеры хотели довести до Иэна, что его машина роняет их репутацию – что она не красит их в глазах состоятельных клиентов. Только я подозревала, что на самом деле их смущала не его машина. Их пугал сам Иэн.

Его старушка цвета бежевый металлик представляла собой вызов, неоспоримое доказательство того, что Иэну наплевать на яркие побрякушки. Ему просто нравилась его работа. Иэна нельзя было купить и нельзя было отвлечь на что-то постороннее. Это внушало его конкурентам священный ужас.

С родителями – то же самое. Культура придумывает все новые способы над нами поиздеваться: мы вечно не в форме, мы издерганы, мы вымотаны. Авторы нескончаемой вереницы статей в New York Times, якобы честно отражающих невеселые реалии родительской жизни, лезут из кожи вон, чтобы изобразить нас унылыми, жалкими и ни на что не годными существами[408].

Те, кто строят свои планы на следующее поколение, понимают, что мы – это помеха. Им не сравниться с нами в заинтересованности будущим этих детей. Им недоступна вся глубина нашей любви.

Я часто слышу, как специалисты по воспитанию говорят о “решении завести детей”, как будто завести детей – это еще один элемент потребления, что-то типа выбора комплектации машины с прозрачным люком на крыше или подогреваемым рулем. Но это совсем другое. Это зов природы. Это сбрасывание старой кожи и отращивание новой. Вы заводите детей не потому, что думаете, что это будет интересно и весело, или потому, что ищете себе новое хобби. В спецназ ВМС не записываются от нечего делать.

Вы заводите детей, потому что чувствуете, что для вас без этого не будет полноценной жизни. Нигде больше вам не предложат такой уровень самопожертвования и веры в будущее, такую захватывающую радость и бьющую наотмашь любовь.

Родителям это известно. Мы избегаем говорить об этом из уважения к тем, у кого нет детей, и из деликатности по отношению к тем, у кого их не может быть. Но, говоря на чистоту, если для вас решение завести детей ничем не отличается от других решений, то никаких оснований его принять, наверное, и не существует. Либо вас подталкивает к этому все ваше существо, либо нет.

Однако желание иметь детей можно привить, и мы должны постараться это сделать. Скажите своему ребенку: “Я привел тебя в этот мир, чтобы ты был частью чего-то гораздо большего, чем ты сам. Незаменимой частью, вплетенной в связующую нить всего нашего рода. Не стань ее растрепанным концом”.

Мы, как общество, хотим, чтобы люди заводили детей не потому, что из-за этого они обязательно станут более добродетельными. Не потому, что иметь детей – единственный способ внести свой вклад в общее дело. (Очевидно, что это не так.) Мы хотим, чтобы люди становились родителями, потому что родители – краеугольный камень любой цивилизации, единственная группа, которую нельзя заставить поступиться своей миссией.

Другие люди могут искренне заявлять, что заботятся о нашем общем будущем, но только родителям насущно необходимо, чтобы дальше не стало хуже. Мы вложились в будущее самым важным, самым личным: мы отпустили в мир нашу плоть и кровь.

Другие могут взирать на нас с жалостью. Они замечают темные круги у нас под глазами, серебристые растяжки на бедрах. Что ж, это лишь боевые шрамы.

Если сравнивать с любым моим личным достижением, я никогда и близко не испытывала такой гордости за себя, как в тот раз, когда мой застенчивый четырехлетний сын вышел представляться собравшейся аудитории родителей перед своим первым фортепианным выступлением. Я никогда не чувствовала себя так близко к Богу, как в те дни, когда моих детей вытаскивали на белый свет, и я впервые слышала их крики, и была убеждена, что все это можно объяснить только высшим чудом. Никакой наплыв нежности не встанет наравне с тем головокружительным ощущением, которое я испытала, когда впервые брала каждого из них на руки.

Когда специалисты заявляют, что им известно – или, того смешнее, что им важно, – что будет лучше для наших детей, причем практически в той же степени, что и нам, эти заявления должны встречаться насмешками, презрением, гадливым содроганием. Мы знаем, чем заняты эти специалисты: они плодят юных пациентов быстрее, чем их физически возможно вылечить. Они смотрят, как растекается море детского страдания, и предлагают себя на роль спасателей. Большинство из них следовало бы уволить без выходного пособия.

Выньте ложечки: технологии, неустанную опеку, надзор, постоянные сомнения. Диагностирование нормального поведения как патологического. Психиатрические препараты, в необходимости которых вы не абсолютно уверены. Визиты к специалистам. Уберите из своей жизни всех, кому неймется найти в вашем ребенке какое-нибудь расстройство или нарушение.

Они вам не нужны. И никогда не были нужны. И ваши дети почти наверняка прекрасно без них обойдутся.

Рождение детей – это лучшее, самое достойное, что вы могли сделать в своей жизни.

Растите их хорошо. Вы единственные, кто на это способен.