Я разбегаюсь, прыгаю и всей массой с двух ног влетаю в здоровяка!

Н-н-н-а! Толчок приходится в грудную клетку.

А дальше его стопы в ботинках отрываются от пола, туша летит назад с тянущимися ко мне руками.

Пальцы растопырены, будто всё ещё надеётся схватить меня.

Обезумевшие глаза, чуть приоткрытый в оскале рот. Лицо искажено страшной гримасой гнева.

Жуткий грохот! Гоша впечатывается в гэдээ́ровский шифоньер с глухими полированными дверками.

Они не выдерживают силы удара, массы его тела и разламываются к хрёнам собачьим.

Всё происходит так быстро, что в то же мгновение из гардероба в комнату выстреливает туча пыли.

А туловище и голова моего соглядатая скрываются под рушащимися полками, обломками дверей, одеждой.

Видно только торчащие из-под завала подошвы обуви и чёрные штаны.

Гоша барахтается.

Я тоже опрокидываюсь на спину, но страхуюсь ладонями и удачно приземляюсь.

Из шкафа раздаётся рёв, похожий на медвежий. В сторону отлетает клетчатая рубашка, закрывавшая ему голову и обзор.

Гоша удивляет скоростью. Он проворно выбирается из шкафа и уже стоит на ногах раньше меня.

Прекрасно вижу движение плеча, он хочет сбить меня с ног ударом правой.

Чуть смещаюсь вправо, и Гошина кувалда разрезает пустоту. Мало места. За спиной стенка.

Громила собирается вторым ударом вбить мою голову в бетон. Размозжить череп.

Снова смещаюсь, на этот раз влево, ныряю подмышку. Кулак Гоши с отвратительным хрустом прилетает в стену.

Он мычит, глаза яростно сверкают, боль заставляет его стремительно развернуться.

— А может, тебя просто убить, и дело с концом? — цедит он сквозь сжатые зубы, а потом бросается на меня и обхватывает двумя руками борцовским захватом.

Я не успеваю увильнуть от его «братских» объятий. Гоша тяжелее меня килограмм на тридцать.

Он отрывает моё тело от пола, больно сжав под рёбрами.

Я упираюсь руками ему в подбородок и изо всех сил толкаю его свиную голову от себя.

Но он силён как бык. Придётся с ним повозиться! На его шее вздуваются толстенные вены.

Он раздувает щёки, как штангист, тяжело дышит. Пытаюсь давить на глаза, но он вертит головой.

Крепко сцепившись с Гошей, теряем равновесие, падаем на обеденный стол, который противно трещит и тут же разваливается под тяжестью наших тел.

Просто складывается под нами, как карточный домик.

Это даёт мне небольшой шанс, рядом валяется опрокинутая керамическая ваза.

Хватаю её и разбиваю о голову Гоши.

Его объятия тут же ослабевают. Я изворачиваюсь. Вот я уже на боку, ужом выскальзываю из захвата.

Встаю. Потрачено много сил. Дышать тяжело. Позвоночник нещадно ноет.

Собираюсь с мыслями. Надо бежать.

Оглядываю раскуроченную комнату. Деньги, документы и одежда находятся в спортивной сумке в противоположном конце комнаты.

За спиной стонущего на полу здоровяка. Он трёт глаза. Я всё-таки сумел немного его ослепить во время падения.

Если буду пробовать пройти за сумкой, то он снова меня схватит. Решаю валить без документов и денег.

Больше не оборачиваюсь, выскакиваю из квартиры в подъезд и запираю за собой дверь на замок. Это должно немного задержать Гошу.

Смотрю на связку ключей, подбрасываю в руке и лечу вниз по широким сталинским лестничным пролётам, громко прыгая через две ступеньки.

Громила уже барабанит в дверь так сильно, что, кажется, будто сотрясаются не только стены, но и кровля у всего жилого дома.

Между первым и вторым этажом бросаю связку в щель почтового ящика.

Вылетаю на Беговую улицу. Сначала бегу, потом оглядываюсь по сторонам.

Ловлю на себе встревоженные взгляды бабок на скамейках и мамаш на детской площадке.

Перехожу на быстрый шаг.

Не хочу привлекать к себе внимания. Интересно, через сколько времени Гоша выбьет дверь?

Ведь ему не хватит мозгов найти второй комплект ключей и отпереть замок изнутри.

Гоша хотел меня придушить просто потому, что я не собирался его брать с собой в Пермь. Такая вот петрушка.

А всё из-за нежелания оставаться в дураках во второй раз.

Он был хвостом, приставленным ко мне моими врагами, и я уже избавлялся от его «опеки».

Его тогда морально обсмеяли, растоптали, можно сказать, деклассировали.

До этого Гоша был водителем и телохранителем босса.

Но мне его брать с собой в такую ответственную поездку категорически нельзя. Это не каприз. Ставка — смерть.

Он клинический идиот. Пока он может видеть меня в окно, но ещё десять шагов, и я заверну за угол, а там — в подворотню и в «Продуктовый».

Вот и угол, где-то во дворе за спиной раздаётся стук громко хлопающей двери. Видимо, Гоша всё же выскочил.

Быстро он. Надо отдать ему должное. Для своей комплекции он очень шустрый.

Маршрут побега я продумал заранее. В продуктовом магазине меня хорошо знают и даже любят.

Сложно объяснять непосвящённому, что значит любовь к покупателю в советском магазине.

На дворе восемьдесят второй, Москва, едва затронутая эпохой дефицита, пока ещё выгодно отличается в этом плане от большинства других городов необъятной страны.

Все работники торговли стали неожиданно уважаемы. Почти каждый гражданин имеет знакомого продавца, заведующего, товароведа и даже грузчика, которые «отпускают» покупателям по «блату».

Прикольное словосочетание «отпускать товар». Есть в нём что-то барское. Разрешительное.

Граждане ждут дефицита и деликатесов, обращаются с запросами к своим торгашам, которых в глубине души презирают.

Но при этом улыбаются и заискивают.

Торгаши же вовсю наслаждаются властью над своими покупателями. Могут и не отпустить, убрав дефицит под прилавок.

Или отпустить с неохотой, делая одолжение.

В этом смысле «любить покупателя» означало предлагать ему все имеющиеся товары без торгашеского высокомерия.

Ничего не скрывая и не подсовывая «худшие» куски.

Работники торговли в магазине меня «любили», потому что я часто заглядывал к ним, но никогда ничего у них не просил.

Всегда был приветлив и считался парнем «при деньгах», что почему-то позволяло им меня вносить в разряд «своих».

Всё общение с работниками магазина сводилось к юмору, добрым маленьким бытовым разговорам, комплиментам с моей стороны.

Я никогда не относился к ним с презрением. Люди есть люди, даже испорченные советской торговлей.

Такое лёгкое общение позволяло мне иметь, к примеру, дефицитные мясные деликатесы.

А уж яичница с нежной ветчиной и отличный индийский кофе на завтрак того сто́ит.

Хотя я считаю, что брюхо не главное в жизни. Главное, что в сердце.

Торгаши чувствовали, что, в отличие от других, они ничего мне не должны, и это вызывало у них симпатию.

— Санька, привет! — обратился ко мне худой и низкорослый грузчик лет шестидесяти, в чёрном халате с необычным именем Гималай. Вот уж не знаю, что было в голове у его родителей, когда они ему выбирали имя.

— Сегодня завезли краба камчатского в консервах, осетрину. Брать будешь?

Он дружелюбно протянул ладонь для рукопожатия.

— Нет, Гима, спасибо. В другой раз, — я пожал ему руку.

Ещё вчера мы болтали с ним о погоде и хоккее.

Тут ко мне обратился женский голос:

— Санёчек, может, финскую салями? Сыр швейцарский? — продавщица колбасного отдела Зинаида стояла за прилавком с витриной.

Внутри за стеклом были разложены горы сарделек. Зинаида — полная противоположность Гималая, дородная и крупная.

Сама, как лоснящаяся сарделька, она была одета в белоснежный халат и такой же чепчик на голове.

Зинаида была неотличима от десятков тысяч советских толстощёких работниц прилавка с крашеными блондинистыми волосами и обильной косметикой на лице.

— Здравствуйте, тёть Зин. Нет, спасибо.

Я перевёл взгляд на грузчика:

— Гима, — так весь персонал магазина обращался к грузчику, — можно я проскочу через отдел, склад и грузовой выход? Мне очень надо…

Гималай растерянно пожал плечами, оглянулся и, под недоумённые взгляды других продавщиц, решительно направился к служебному.

— Надо так надо. Пошли.

Гималай меня вообще считает охренительным парнем, потому что я с грузчиком всегда уважительно и на равных. Ноль снобизма с моей стороны.

Зинаида доброжелательно поулыбалась и тут же отвлекалась на более интересный разговор о шмотках с другой продавщицей:

— Машка Придеина, представляешь, прикупила польское пальто на молнии. Закачаешься! Я чуть не померла, как увидела.

Я бросил взгляд на улицу через витринное стекло.

Гоша стоял у угла, крутил головой и пытался сообразить, куда бы я мог побежать.

Пока мой «хвост» думал, мы с Гималаем скрылись за прозрачными силиконовыми завесами, напоминающими широкие вертикальные жалюзи.

Коридор, в котором мы оказались, повеял холодом и сыростью. Проходы освещались слабо.

Здесь смешивались самые разнообразные «товарные» запахи.

Пахло свежим сырым мясом, овощами, рыбой. К счастью, ничего вонючего.

На бетонном полу, покрытом тонким тёмным налётом, стояли коробки, проволочные ящики, заполненные стеклотарой.

— За тобой «этот» гонится? — грузчик на ходу расставил руки в стороны, изображая качка.

— Ага, Гималай, запри за мной. Если «этот» рванёт за мной через подсобку, то это его немного задержит.

— Не волнуйся, сделаем, — грузчик уверенно подмигнул. Он открыл дверь, пропуская меня мимо себя.

Я выскочил на улицу, перебежал на противоположную сторону и уже не видел, как он схватился за длинный железный крюк с рукоятью и подтянул к дверному проходу целый небоскрёб из проволочных ящиков из-под стеклотары.

Глазам стало больно, и я невольно сощурился, разглядывая номер маршрута подъехавшего венгерского «Икаруса».

Новенький оранжевый автобус — гордость любого парка общественного транспорта в Союзе, с шипением распахнул все четыре двери.

Вскочив в последнюю дверь, я быстро прошёл к «гармошке».

Там, как правило, свободно, и меня не видно с улицы.

Диск внутри гармошки облюбован молодёжью. Пенсионеры побаиваются этого места.

Зимой слышен дьявольский хруст резиновой гармошки «Икаруса».

Совершенно заледеневшая площадка, «Икарус» — холодный транспорт, вовсе не выглядит привлекательной.

Иней, выступающий на чёрной резине от пола до потолка, иногда осыпается на поворотах.

Когда «Икарус» поворачивает, круглая платформа-диск вращается, а гармошка, разгибаясь с одной стороны, ужасно хрустит и скрипит. Кажется, что она вот-вот лопнет.

Платформа покачивается.

А потом, когда диск вращается в обратную сторону, гармошка сгибается. Хвост догоняет головную часть.

Двери закрылись. Автобус тронулся, я осторожно выглянул из окна и посмотрел на грузовой выход магазина.

Лёгкая улыбка коснулась моего лица. Мне нравится оставлять громилу в дураках.

Я представил, как Гоша где-то в тёмном коридоре запутался в проволочных ящиках с молочными бутылками, которые с грохотом падают и разбиваются.

Конечно, я вляпался в историю, и мои «заказчики» требовали, чтобы он меня всё время сопровождал.

Они хотели быть уверены в том, что я не выкину очередной фортель. Им важно меня контролировать. Я для них непредсказуем.

Пока таким и остаюсь. Кажется, мне удалось избавиться от хвоста.

Надо не забыть передать за проезд. Я пошарил в кармане брюк и нащупал там мелочь.

Автобус был полупустой, и я легонько коснулся плеча ближайшего пассажира:

— Передайте за билет, пожалуйста.

Монета начала перемещаться в руках пассажиров, пока не исчезла в жерле бело-голубого билетного компостера с круглой пластмассовой ручкой.

На плексигласовой прозрачной крышке были нанесены расценки трафаретом: «Проезд 5 коп. — 1 билет. Багаж 10 коп. — 2 билета»

Ко мне вернулся билетик. На нём напечатан шестизначный номер, я решил проверить цифры «на счастье».

Каждый советский школьник упражнялся в такой проверке во время поездок на общественном транспорте.

Есть две схемы поиска счастья: московская и ленинградская.

В московском случае нужно было сложить первые три цифры, получить сумму.

Затем последние три. Если суммы первых трёх и последних трёх цифр совпадают, то такой билет признаётся счастливым.

В Ленинградской складываются пары. Для обретения счастья счастливый билет нужно было съесть после поездки.

Мне кажется, что эту схему придумали хитрые преподаватели математики для того, чтобы развивать навыки сложения простых чисел у школьников.

Я стал складывать цифры, и оказалось, что он счастливый.

Но это меня больше озадачило, чем обрадовало, потому что сумма первых и последних трёх цифр составила «13». Несчастливое число.

Немного подумав, решил, что исход моей поездки в любом случае будет больше зависеть от меня и моих действий, нежели от случайных цифр на автобусном билетике.

Но «13» где-то в подсознании засело, потому что позже я стал замечать номера домов и автомобилей с этим числом.

Автобус проезжал по Добрынинской площади. Я немного сместился к окну и разглядывал огромное панно на фасаде с тремя человеческими фигурами и надписью: «Мы строим коммунизм».

Я посмотрел на лица людей в автобусе. Несколько из них, действительно, напоминали рабочих-строителей с нахмуренными бровями.

Несмотря на неприветливость, эти соотечественники всё равно казались мне родными.

Что же касается остальных, то они были просто похожи на уставших людей, едущих по своим делам

Интересно, а что строю я? Угораздило же меня вляпаться.

Я автогонщик и во время одной из последних гонок поставил на себя на подпольном тотализаторе. Выиграл и гонку, и деньги.

Делал я это почти в открытую, не особо скрывая свои намерения.

Мне нужно было вызвать огонь на себя, чтобы сдать всю эту чёрную игровую букмекерскую шатию-братию органам.

С потрохами. С руководителями и исполнителями. Во время состязания меня пытались несколько раз выкинуть с трассы, покалечить и, возможно, даже убить.

Но я вырвал победу, несмотря ни на что.

Правда, упоение от триумфа было недолгим. Я не учёл, что нарождающаяся мафия уже обзавелась поддержкой сверху.

Их прикрытием оказался не кто иной, как мой куратор из «конторы» Виктор Иванович Комиссаров.

Сказать, что я выпал в осадок, когда узнал об этом — ничего не сказать. Я долго не мог поверить, что так может быть в жизни.

Не мог, а пришлось. Я изначально ненавидел и презирал всех участников игровой системы, которую называли синдикатом.

Гоша, с которым я схватился, один из них. Он был водителем одного из боссов, по кличке Адъютант.

Гошу приставили ко мне после одного случая. Накануне соревнований я сумел свалить от него, выскочив из отъезжающего вагона метро.

Адъютант рассвирепел и разжаловал своего персонального водилу из телохранителей в простые «солдаты», а, попросту говоря, в надсмотрщики.

Адъютант и Комиссаров, узнав о моих «художествах» со ставками на подпольном тотализаторе, решили, что я должен «отработать» причинённый их синдикату ущерб.

И фактически навязали «заказ» на перевозку пассажира из Пермского Края в город Горький.

По рассказу Комиссарова, я вместе с Гошей должны были подобрать агента под прикрытием, которому Комитет организовывал побег из зоны.

У Комиссарова якобы были свои причины вытаскивать его именно таким образом.

Выбрали меня, потому что я доказал, что являюсь одним из лучших гонщиков в системе синдиката.

Я не очень верил продажному комитетчику, но деваться мне было некуда. И я согласился.

К этому моменту меня плотно прижали к стене, и выполнение «заказа» было единственным способом остаться на свободе, расплатиться за ставки. Избавиться от зависимости: как от Комиссарова, так и от Адъютанта.

Я не без оснований считал, что Гоше могли поручить тихо убрать меня после доставки пассажира.

Именно поэтому поспешил избавиться от него.

Справлюсь сам. Очень досадно оттого, что я вляпался в подобное дерьмо. Но верю, что выпутаюсь.

У меня свой план.

Больше недели готовил машину к дороге.

Изначально я хотел, чтобы мне предоставили неприметную гоночную «копейку», избавленную от наклеек, спортивных номеров и рекламы, лучше раллийную.

Но Комиссаров настоял на том, чтобы мы ехали на Волге ГАЗ 24−24, получившей в определённых кругах название «Догонялка».

Это был спецавтомобиль, выделенный мне под предстоящую перевозку.

Сейчас машина стояла передо мной на крытой территории складского комплекса Академии Наук СССР в большом пустующем зале.

Я заранее скрытно организовал перегон автомобиля, на котором должен выполнить «заказ».

Имея блат среди руководства, я накануне договорился о том, чтобы машина постояла у них ночь.

Чёрная комитетская Волга с пробегом в пятьдесят тысяч километров встретила меня, ярко сверкая хромом решётки радиатора, бамперов и щёток на лобовом стекле.

Каналья, номер! 61−52 МОЛ. Все знали, что у комитетских машин особые номера. Пара слагаемых даёт одинаковую сумму.

После счастливого билетика в автобусе я невольно начал складывать цифры.

Два раза по семь — четырнадцать. Хорошо, что не тринадцать. Глупости всё это. Волков боятся — в лес не ходить.

Машина была безупречно отполирована и поблёскивала идеальной чёрной краской под лаком.

Отличительная деталь — выпрессовка в форме мужского галстука по центру капота, как бы сообщала миру, что это машина не для всех.

Её конструировали для советской знати, руководства органов.

Далеко не каждый мог себе позволить автомобиль, а ГАЗ-24 уж и подавно.

Человек, ездивший в СССР на ГАЗ-24, мгновенно обретал в глазах знакомых, соседей и коллег статус небожителя.

Я обошёл автомобиль.

В салоне идеальный порядок и чистота.

Спасибо моему другу Серёге, который помогал мне с Волгой. О нём позже.

Никто, кроме Серёги, не знал, что машина находится здесь.

24-ка всем своим видом напоминала мне ретивую лошадь, поэтому при первой встрече я мысленно назвал её «Утёхой», в честь лошади, мировой рекордсменки и легенды Московского Ипподрома.

Я всегда одушевляю машины, на которых мне предстоит ездить.

В день знакомства с Утёхой в одном из гаражей синдиката мне разрешили поподробнее ознакомиться с машиной.

Подняв капот, я обнаружил знакомый V-образный восьмицилиндровый ЗМЗшный движок, на пять с половиной литров.

Двести лошадок мощи, трёхступенчатый автомат от «Чайки», гидроусилитель руля, усиленная восьмирессорная подвеска сзади.

«Догонялка» на три сантиметра длиннее обычной серийной Волги.

Это не так заметно невооружённому глазу, но любой гонщик эту разницу чувствует.

Конструкторы удлинили машину из-за большого радиатора для движка с восемью цилиндрами.

Мне хотелось форсировать двигатель, но мне сразу было отказано.

Машина казённая, числится за Комитетом. В движке копаться нельзя.

Объяснили, что ГАЗ категорически запрещает любое самостоятельное вмешательство в конструкцию.

За каждой такой комитетской Волгой на автозаводе в Горьком закреплён специалист.

Тогда я предложил поработать над выхлопом, впуском и выпуском. Но мне снова отказали.

В конце концов, я пожал плечами — мне оставалось только протестировать и обновить подвеску, устранить течь в гидроусилителе.

А также повозиться с салоном.

Слева двигатель V-образная восьмерка ГАЗ 24−24 5.3 литра. («Догонялка»)

На месте заднего колеса в багажнике ГАЗ 24−24 находится спецоборудование связи.

В моём случае там лежал обычный чугунный канализационный люк, диаметр которого идеально совпадал с диаметром колёсной ниши.

Видимо, Комиссаров решил не рисковать и приказал демонтировать оборудование связи.

Передняя усиленная подвеска была совсем немного ушатана, и можно было всё оставить как есть.

Но я решил серьёзно подготовиться к дороге, поэтому потребовал новые запчасти и перебрал подвеску за два дня.

Кроме этого, я проверил все сварные швы на лонжеронах и кое-где аккуратно проварил их заново. Тяжёлый движок требовал повышенной прочности.

В гидроусилителе я заменил все прокладки и устранил родовую болезнь «Догонялок» — течь.

Это ненадолго, тысяч на пять-десять километров, но я надеялся, что больше и не понадобится.

Всё-таки наши пока ещё не умеют делать совместимые с прокладками масла для гидроусилителя.

Механики синдиката очень ревностно следили за моими действиями и успокоились, только когда я принялся за салон.

Моей задачей было создать в задней части салона специальный отсек, в котором мог бы прятаться человек и проводить там длительное время в поездке.

Я переработал заднее сиденье и собрал нишу-постель, в которой можно было довольно удобно располагаться лёжа. Даже переворачиваться с бока на бок.

Серёга обещал спрятать ключ от зажигания у левого переднего крыла на нижнем рычаге.

Я подошёл к колесу и присел на корточки, пытаясь рукой нашарить спрятанный ключ.

Но как только я его нащупал пальцами, у меня тут же возникло нехорошее предчувствие. Кто-то крался сзади.

Шаги были лёгкие, почти неслышные.

Я хотел было резко встать и отскочить в сторону, но в следующую секунду ощутил, как к горлу прижали холодную, острую сталь.

Всё-таки меня выследили.

— Куда собрался? — я услышал знакомый сиплый голос над ухом.

Это был Рома. Один из шестёрок синдиката.

— Отсюда не видно, но если хочешь, то покажу.

Я начал медленно вставать.

— Не дёргайся, а то ненароком прирежу.

— У меня ноги устали.

Главное — встать. Рома худощав и ниже ростом, понятно, почему с ножом ходит. Как он сюда пробрался? Нужно усыпить его бдительность, убедить в своём бессилии.

— Что-то мне страшновато, может, уберёшь своё перо?

Нож небольшой, лезвие чуть длиннее, чем у перочинного, но всё равно ничего хорошего, если черканёт по шее.

Я уже почти выпрямился в полный рост, потом быстро и очень плотно прижал правой щекой кисть Ромы к плечу, так чтобы у него не было возможности дёрнуть руку назад.

Он не успел очухаться, когда я, уже резко развернувшись против часовой, выворачивал ему руку и отбирал нож.

Рома выпустил нож, но попробовал ударить меня свободным кулаком.

Я увернулся и мгновенно отправил его в глубокий нокаут «кружкой» — коротким хуком без замаха. Пятка, бедро, вращение, плечо.

Тело Романа обмякло, и мне пришлось подхватывать его, чтобы он не долбанулся головой об пол.

Несчастные случаи мне не нужны.

Я аккуратно уложил его на пол гаража. Оглядевшись по сторонам, я открыл дверь «Волги», положил нож в перчаточный ящик.

Завёл машину. Двигатель мерно заурчал.

Потом выбрался из салона и нащупал пульс на запястье Ромы. Жить будет. Оттащил к столбу и усадил.

Мои деньги и документы на дорогу остались в квартире.

Нехорошо шарить по чужим карманам, даже противно, но мне пришлось обыскать одежду Ромы.

Он сам напросился.

К своему удивлению, во внутреннем кармане нашёл паспорт на имя Бестужева Романа Валерьевича. Фамилия-то какая знаменитая.

И сто пятьдесят рублей. Крупная сумма для такого типчика. Паспорт и деньги я убрал в нагрудный карман рубашки.

Рома был дружком Гоши, и существовала большая вероятность появления моего надсмотрщика в ближайшее время. А это не входило в мои планы.

Рома всё ещё был в отключке.

Эх, жаль. Мне хотелось бы допросить Рому и узнать, как он вычислил место стоянки машины.

Сев за руль «Волги» и запустив двигатель, я взглянул в сторону поверженного противника. Тронулся и поехал на выезд.

Выехав за пределы стоянки, я так и не увидел, как Рома раскрыл веки, начал приходить в себя, оглядывая пространство непонимающим взором.

Испытывал ли я в тот момент угрызения совести? Нет. Но мне было неприятно осознавать, что я пользуюсь теми же методами, что и они.

В глубине души я был уверен, что я не такой. Технически я присвоил деньги Ромы.

Но я был уверен, что Гоша компенсирует ему из тех, что остались в квартире.

По сегодняшним меркам я довольно «упакованный» парень.

Но бо́льшую часть сбережений я оставил у Ольги, девушки, с которой мы сошлись во время моей «службы» в синдикате.

В памяти всплыла вчерашняя утренняя сцена. В просторной комнате царил полумрак.

Силуэт молодой обнажённой женщины легко соскользнул из постели, в которой я лежал.

Она подняла руки вверх, томно потянулась и, как кошка на цыпочках, подошла к занавешенному окну.

Чуть отдёрнув плотную портьеру, Ольга зажмурилась от яркого света, вливающегося в комнату в узкую щель между занавеской и оконной рамой.

Поток солнечных лучей освещал ровно половину лица. Наверное, в этот миг в её зрачке отражалась жизнь большой и красивой страны.

Она неожиданно повернулась ко мне и, поймав мой оценивающий взгляд, улыбнулась.

— Ах, какое сегодня солнышко! Как красиво на улице! Погуляем сегодня?

Я разглядывал её сильные и стройные ноги, небольшую грудь и ладную фигуру, которая контрастировала с лицом.

Она не была красавицей, скорее, её черты мордашки были грубоваты.

Доставшиеся от отца-румына большой рот и нос делали её «гадким утёнком» среди других девушек облегчённого поведения, работавших на синдикат.

Но стоило с ней немного пообщаться, как в ней раскрывалась настоящая женственность.

Ольга обладала особым магнетизмом, который притягивал к ней.

Тонкие и немного кучерявые волосы вспыхнули огнём от скользящих лучей солнца.

Тяжёлая копна тёмно-русых волос, колыхающаяся от движений тела, полыхнула живым пламенем, когда по ним скользнуло солнце.

Ольга шутливо промаршировала обратно к кровати строевым шагом.

Она размахивала руками, тянула носки, высоко задирая красивые стопы. При этом её приятная грудь трепетала и завораживала.

Остановившись в трёх шагах от кровати, Ольга вытянула руки по швам, приняла строевую стойку.

Потом совершила поворот, повернувшись лицом ко мне, левую руку положила себе на голову, а правой взяла под козырёк.

— Разрешите закурить, товарищ генерал? — спросила она, дурачась.

Я улыбнулся в ответ. Она так называет меня, когда хочет подразнить.

— С тобой спорить бесполезно, кури уже.

Мы с Ольгой друзья. Никаких обязательств друг перед другом. И от этого наша дружба ещё больше крепла. Так сложилось.

С того момента, как нас свёл синдикат, Ольга знала о моих делах почти всё.

Она умела хранить язык за зубами, и я мог доверять ей то, чего не скажешь родным и близким.

Мне никогда не нравились курящие девушки, но она была исключением.

Ольга достала из пачки импортную сигарету Dunhill, вставила её в тонкий и длинный костяной антикварный мундштук, чиркнула спичкой и закурила, выпустив колечко сизого дыма.

Потом грациозно присела на краешек кровати, подобрав под себя одну ногу.

Она, словно прирождённая актриса, умела представить себя в лучшем свете.

— На улице отличная погода, погуляем сегодня, товарищ генерал?

В день нашего знакомства я представился обычным гонщиком синдиката.

На что она ответила суворовской поговоркой о том, что плох тот рядовой, который не мечтает стать генералом.

Она утверждала, что знает толк в мужчинах, видит моё будущее, в котором я чемпион и «генерал».

«Песчаных карьеров», — добавлял я и со временем перестал сопротивляться тому, что она так меня называет.

— Прости, не могу. Я завтра уезжаю. Надо проверить машину.

— Гонка?

Я отрицательно покачал головой. Ольга указательным пальчиком стряхнула табачный пепел.

— Заказ.

Она затянулась, выпустила струю дыма в потолок и внимательно посмотрела мне в глаза.

Кажется, я знал, в чём секрет её магнетизма. Ольга всегда искренне интересовалась мной, принимая всерьёз мои дела и мысли.

Она не торопилась вставить своё слово, всегда точно и обдуманно комментировала услышанное. Она чувствовала.

— Они?

Я кивнул в ответ без пояснений, понимая, что она имеет в виду Адъютанта и Комиссарова.

— Ты можешь отказаться?

Ольга встала с кровати, затушила в хрустальной пепельнице сигарету и отложила мундштук.

Потом быстро накинула на себя короткий атласный халатик чёрного цвета с японскими журавлями.

— Нет. Это часть нашей сделки. Возьми вот это.

Я полез за деньгами в карман кожаной куртки, висящей на спинке стула рядом с кроватью.

Она молча взяла обмотанный льняной бечёвкой, упакованный в коричневую пергаментную бумагу свёрток и убрала его в тайник в дамском шкафчике.

Потом подсела поближе и стала гладить мою руку, лежащую на одеяле.

— Я им не верю. Почему ты согласился? Твоё дело — гонки.

— Я тоже не верю, но мы договорились, что я отвожу одного пассажира, и я больше им ничего не должен.

— Ты сильный, я знаю, что у тебя всё получится.

— Да ладно, брось. Возгоржусь.

— Не возгордишься. Я чувствую мужчин. Несмотря на твою молодость, у тебя есть внутренний стержень. Ты цельный, Саш. Ты держишь слово и говоришь правду.

— У каждого гонщика есть внутренний стержень.

— Ты думаешь, я не делаю разницы между тобой и остальными пацанами из нашей «весёлой» компании? Думаешь, я каждому говорю про стержень и цельность?

Мне хотелось её подразнить в ответку за «генерала».

Погладив её по щеке, я с сожалением подумал о том, что сегодня больше не увижу её чудесного женского тела.

И постарался запомнить, впечатать в память самые яркие ощущения и картинки прошлой ночи.

— Я не знаю, сама ответь.

Ольга схватила подушку и запустила в меня.

— Негодяй, как это не знаешь? — она засмеялась, — конечно, я это говорю только тебе. У других нет твоей силы.

— Что ты говоришь другим?

Она была одной из ночных бабочек, которых синдикат предлагал своим гонщикам и жокеям в виде бонусов.

А также использовал как источник информации о том, что у людей на уме, кто чем живёт.

Многие девочки стучали на своих посетителей. Многие, но не все. Ольга не из их числа.

Я точно знал, что она меня не сдала, когда могла.

Мы были знакомы с ней уже несколько месяцев, и за это время успели хорошо узнать друг друга.

— Тебя это не касается. Но если тебе интересно, я им говорю то, что им хочется слышать. Одевайся и умывайся, пойдём завтракать и пить кофе.

— Они сбе́гают к шлюхам от своих жён и подруг, потому что те их достали. Им не нужны оскорбления и упрёки. Они хотят слышать приятное о себе, и в этом их слабость. Ты не такой.

— Какой?

— Тебе не нужна лесть. Она на тебя не действует. Ты из другого теста.

Мы сидели за кухонным столом и завтракали. Вдруг она неожиданно спросила:

— Ты вчера принёс мне цветы. Почему? Мне давно не дарили цветов.

— Просто захотелось сделать тебе приятное.

Она сделала паузу.

— Эта поездка опасная?

Я в ответ пожал плечами, дожёвывая бутерброд и запивая его кофе. Вдруг она выдала:

— Я схожу в церковь и помолюсь за тебя.

Это было так неожиданно, что я чуть не рассмеялся и не сумел этого скрыть. Мне пришлось закрыть рот рукой.

Она разочарованно нахмурилась, опустила глаза и отвернулась. Похоже, моя реакция её обидела.

— Ты думаешь, что молитва шлюхи ничего не стоит?

— Оль, подожди. Ты чего? — положил руку на её ладонь, — ты же знаешь, что я тебя никогда не считал шлюхой или кем-то ещё. Ты мой друг. Я просто не знал, что ты ходишь в церковь.

— Тебя это отталкивает?

— Да нет. Просто на дворе восьмидесятые, мы строим коммунизм. Немного удивляет. Я не верю в Б-га, но если ты хочешь помолиться за меня, то мне будет приятно.

— Ты говоришь правду?

— Чистую.

— Твоя бывшая… ты никогда не рассказывал о ней. Какой она была?

— Ну, в строгом смысле у меня нет бывшей. Точнее, мне просто нравилось пару девчонок, и всё.

— Они были красивые?

— Ну, так, вполне себе ничего.

— Как фотомодели?

— Можно и так сказать.

— Ты был влюблён в них?

— Оль, сейчас это не имеет значения. В любом случае это всё в прошлом. Поверь мне, ты просто огонь. Они по сравнению с тобой дурнушки.

Понимая, как важна девушкам оценка их внешности, мне хотелось сгладить неловкость с церковью. Похоже, мне это удалось. Ольга снова улыбнулась.

— Врун!

Я расплылся в улыбке в ответ.

— Десять минут назад ты была обо мне другого мнения.

— Тогда ещё один вопрос. Деньги, которые ты мне дал на сохранение…

— Ну?

— Ты их украл?

— Нет. Заработал. Верь мне. Больше тебе ничего знать не стоит. Если вдруг не вернусь, оставь себе.

Она посмотрела на оставшиеся бутерброды.

— Когда ты вернёшься, я приготовлю тебе что-то очень вкусное.

— Хорошо, мне пора. Спасибо за завтрак, хозяйка.

Я встал из-за стола. Ольга тоже. Она стала провожать меня к двери.

— А где твой этот, телохранитель? — спросила девушка, глядя на то, как я обуваюсь.

— Гоша?

— Угу.

— Будь спокойна на сто процентов, сидит в подъезде на лестничной клетке и дожидается меня.

— Ты серьёзно?

Я кивнул в ответ. Она подала мне кожаную куртку.

— Абсолютно серьёзно.

— Ты хочешь сказать, что он всю ночь просидел у нас под дверью и не ходил спать?

— Он теперь всегда так делает.

Не поверив моим словам, она припала к дверному глазку.

— Блин, точно! Сидит. Что подумают соседи…

— Что ты выгнала воздыхателя, отдала своё сердце и всё остальное более достойному претенденту, то есть мне.

Ольга прильнула ко мне всем телом и положила голову на грудь.

— Береги себя…

Было странно впервые в жизни слышать эти слова от девушки, которую я и вправду не считал потаскухой.

Таких слов мне никто и никогда до этого не говорил.

Фраза растрогала, и я не нашёл ничего лучше, чем ответить ей:

— Ты тоже. Ничего не бойся.

Её губы нежно чмокнули меня в щеку.

Душа Ольги была чиста. А телесное…

Как говорил один священник в отличном итальянском фильме: «Блуд рождается в сердце, а не в теле. Тело просто следует лживому человеческому сердцу».

Я был благодарен Ольге за честность.

Моя чёрная Утёха несла меня по улицам Москвы.

Оптимальный автотранспорт для любой подобной операции — это машина, непримечательная ни в каком смысле.

Но благодаря Комиссарову всё сложилось иначе. И теперь Утёха была центром притяжения на дороге.

Люди разглядывали отполированные капот и бока чёрной «Волги», водителя, потом смотрели на номера. И снова на водителя.

По их недоумённым взглядам можно было понять, что они удивляются возрасту того, кто за рулём.

Мне казалось, что каждый, кто смотрел на машину, в деталях запоминал моё лицо, и в случае необходимости мог бы составить подробное словесное описание для фоторобота.

Понятное дело, что мне уже мерещились милицейские доски с физиономиями, объявленными в розыск.

Ведь фактически я ехал помогать беглому зеку. Из гарантий, что меня не будут преследовать по закону, только устные заверения Комиссарова.

С другой стороны, если бы я был одет в военную форму, то выглядел бы как солдат-срочник, служащий персональным водителем у какого-нибудь генерала. Таких в Москве пруд пруди.

Да, нужно было заранее продумать этот момент.

Но что называется, хорошая мысля приходит опосля.

«Волга» была отличной машиной, но всё же меня не покидала мысль, что чем неприметнее бы выглядела моя машина, тем лучше для дела.

Я вспомнил, что когда бросал ножик Ромы в перчаточный ящик, то видел там футляр от импортных солнечных очков.

Порывшись в бардачке прямо на ходу, я извлёк каплеобразные очки-«пилоты» и надел.

Я выглядел, как заправский агент из фильмов с участием Бельмондо.

Тёмно-синие линзы и чёрная оправа пришлись впору.

Видимо, они остались от предыдущего водилы, ездившего на этой комитетской машине.

В очках я почувствовал себя увереннее. Они скрывали глаза, и те, кто разглядывал меня, скорее запомнят форму очков, нежели лица.

В последнее время у кгбшников стало модным форсить импортными аксессуарами и шмотьём. Изящными дорогими зажигалками, соответствующей одеждой и обувью.

Многие из них курили импортные сигареты «Мальборо» или «Винстон». Особым шиком в их среде считалось отказаться от водки и пить виски.

Для окружающих это служило сигналом, что спецслужбист, как бы причастен к «святая святых» — внешней резидентуре.

Откуда виски? Оттуда, вестимо! Из-за бугра, только тшш, не болтай! Враг не дремлет!

На самом деле, сигареты и виски продавались в «берёзках», а инвалютные чеки можно было купить с небольшим наценкой с рук.

Но на то существовали разные знакомые, приживалы и «надёжные» люди на побегушках.

Я пока умудрялся чудом избегать этой роли «надёжного» парня. Упрямство и дерзость в очередной раз помогли мне.

Меня так и не сумели заставить подписать документы и сделать добровольным сексотом. Я немного не вписывался в их рамки и планы.

Комиссаров убедил своё руководство, что до поры до времени мне лучше побыть «вольным художником».

Конечно, при желании он сумел бы найти на меня управу, одни мои ставки на чёрном тотализаторе на себя чего стоят.

Но не только я зависел от него, но и майор Комиссаров от меня. Я кое-что знал про него, и пока мы сохраняли вооружённый нейтралитет.

Выполнение текущего заказа покажет, в какую сторону подует ветер.

Или мы разойдёмся как в море корабли, или придётся воевать по-настоящему.

Морально я был готов к любому исходу.

Я не зря тщательно готовился и начал реализовывать свой план самостоятельно.

Пока всё шло как надо, за исключением вре́менной потери документов, денег и главного — ведомственных талонов на бензин.

Утёха, с её пятью с половиной литрами, могла потреблять только высокооктановый бензин «Экстра». А эта марка далеко не везде попадалась.

Ладно, проврёмся. Зато я избавился от надзирателя, и руки мои свободны.

Пока топлива хватит.

В машине у меня имелся «аварийный запас» на чёрный день.

Кроме ножа и очков, в бардачке лежали две пачки сигарет и зажигалки. Атлас автодорог.

Несмотря на то что я не курю, сигареты всегда пригодятся.

Они нужны для того, чтобы отвлечь внимание, угостить, расположить к себе, получить нужную информацию.

Мой носимый аварийный запас состоял из нескольких частей.

В «наз» входила металлическая ручка, которую можно было использовать как колющее оружие, лезвие бритвы, спрятанное в прострочке на штанине.

Небольшой фонарик и комплект отмычек были спрятаны в ключнице под водительским сидением.

Компас, шило, перочинный нож, аптечка, сухой паёк, небольшой запас воды, спички, ножницы, нитки с иголкой, запасные карты местности, комплект сменной одежды и белья был спрятан в рюкзаке в особом отсеке в багажнике.

Под задним сидением в нише для будущего беглеца были отдельно припасены бельё, одежда и обувь для него. Помимо прочего, я собрал и упаковал в багажник все запчасти, которые могут понадобиться в дороге.

Я притормозил на очередном светофоре, подъезжая к метро «Кузьминки» на трёхполосном Новорязанском шоссе.

Слева стоял «ЗИЛок»-самосвал.

Справа подъехала видавшая виды «вазовская» «двойка».

За рулём сидел молодой представитель одной из закавказских социалистических республик в огромной кепке фасона «аэродром».

Вся задняя часть была забита мешками с репчатым луком. От груза его авто здорово просело. Везёт товар на рынок.

Он с какой-то неподдельной завистью разглядывал мою чёрную «Волгу».

Скорее всего, азербайджанец. Такие машины особо ценятся в Закавказье.

Да здравствует дружба между народами!

Вряд ли грузин. Грузинам товарищ Сталин и товарищ Берия позволили иметь элитные направления в сельском хозяйстве: виноделие, выращивание чая и табака.

Дали возможность снимать своё кино и даже грузинский автопром построили.

Правда, грузовики «Колхида» с Кутаисского автомобильного завода жаловали ещё меньше, чем армянские микроавтобусы «Ераз», собираемые на базе «РАФ».

Есть такая Рижская автомобильная фабрика.

По вину же — знай себе собирай раз в год урожай, месяц на переработку и первичное брожение.

А потом жди, когда вино дойдёт до кондиции.

Технологи дегустируют, убавляют-прибавляют крепости за счёт сахара.

Красота! Работают виноделы в колхозах два-три месяца в году.

С табаком такая же история.

Что касается чая, то тут ещё лучше.

Чайный куст начинает давать плохонький урожай лет через пять.

Пик производительности приходится на тридцати-сорокалетие куста.

Вот и выходит, что посадили чайные плантации в начале пятидесятых после войны. И ждали, пока разрастётся чайная индустрия.

Спрашивать за выполнение плана можно только в восьмидесятых.

И то, к концу семидесятых с ручной перешли на механизированную систему сбора урожая.

Не особо брат-колхозник утруждает себя ручной работой в чайной отрасли Грузинской ССР.

НТП. Научно-технический прогресс на службе у сельского хозяйства на Юге СССР.

Правда, почему-то качество от НТП сильно упало. В грузинском чае вместе с листьями всё чаще «палки» стали появляться.

Ещё грузинам дали возможность проявить себя в кинематографе, как без этого.

И считалось, что грузины — самые богатые граждане в Союзе.

Некоторые из грузин были недовольны советским строем и своим положением в СССР, а я искренне не понимал причин недовольства.

Ведь их собратьям-армянам и азербайджанцам повезло меньше. Тем реально нужно было пахать.

Я уже молчу о народах, населяющих центр и север РСФСР, русских, татар, мордву, карелов и всех остальных наших.

В России и культуры сложнее, и климат куда суровее, чем в Грузии. Нашим крестьянам в колхозах и совхозах куда сложнее.

Загорелся зелёный. Я втопил педаль газа и стал быстро набирать.

Тело вдавило в сидение. Трёхступенчатый автомат плавно менял передачи. Я набрал почти сотню.

Секунд через двадцать я оставил далеко позади всех, кто стоял со мной на светофоре.

Через два километра пост ГАИ на выезде из Москвы. В области груди я почувствовал лёгкий холодок.

Во-первых, у меня не было своих документов.

Во-вторых, Гоша всё же мог настучать на меня Комиссарову, и тот легко мог распорядиться, чтобы меня задержали на выезде.

Но будь что будет. Не сбавляя скорости, я двигался в направлении МКАД.

Гаишника, прогуливающегося у поста, я увидел издалека.

Милиционер тоже заметил стремительно приближающуюся к посту «Волгу». Расстояние между нами уже позволяло считывать черты его лица.

Инспектор ГАИ начал щуриться.

Он явно напрягся и сделал пару небольших шагов в направлении проезжей части.

А потом я увидел, как его правая рука с жезлом начала подниматься.

Когда до поста оставалось метров тридцать, инспектор неожиданно взял под козырёк.

Комиссаров, гад, оказался прав. Твоя взяла на этот раз. Номера чёрной КГБшной «Волги» сами по себе были «пропуском и документами».

Но я отлично понимал, что это до тех пор, пока машина не объявлена в розыск.

Я промчался мимо поста, даже не повернув голову в сторону гаишников.

Пусть думают, что я лечу на важное оперативное задание.

Лучи-спицы рулевого колеса с дизайнерской надписью «Волга», чайкой расходились от центра рулевой колонки к ободу.

Руль был гладким и очень приятным на ощупь.

Дорога была разгружена. Впереди почти нет машин. Я посмотрел в зеркало заднего вида.

На зеркале болтались два небольших футбольных мяча. Сувенир, когда-то давно купленный в Ленинграде.

Я повесил его, чтобы отвлекать внимание любопытных попутчиков в других машинах.

Так будет хуже запоминаться моё лицо. Люди больше обращают внимание на раскачивающиеся на зеркале предметы, нежели водителя.

Инспектор остановил проезжавшего колхозника, гружёного луком.

Я почти уверен, что водитель «Жигулей» откупится или уболтает мента на посту.

Я почувствовал какой-то незнакомый раж. То, как на меня смотрел колхозник и инспектор, доставило удовольствие.

Вот она, сила мундира! Это круто — ощущать себя особенным, каналья! Люди с опаской и уважением относятся к КГБ.

Даже всесильные менты. Машину узна́ют издалека. Вот что они испытывают, когда разговаривают с нашими гражданами через губу.

Они ощущают свою власть и исключительность. Я подумал, что это приятно, и тут же устыдился своих мыслей.

Но почему при этом их тянет на всё заграничное? И не только кгбшников. Много моих сограждан этим болеет.

Неужели в детстве жвачки не нажевались? Мы вон вместо жвачки смолу с деревьев жевали.

Я вспомнил одного пацана из нашего двора, которому откуда-то перепадала жевательная резинка из-за бугра.

Он был жадным и ни с кем не делился. Зачем? Пока у него есть жвачка — он король.

Наивная детская психика не всегда распознаёт чужую гордыню. За ним ходили по пятам и хотели с ним дружить.

Пацан пользовался этим и упивался собственной значимостью.

Это выглядело мерзко со стороны. Мне было обидно за тех, кто был готов отдать душу и честь за жвачку.

Если отбросить сам факт почитания жвачного жадины, то среди них были вполне нормальные ребята.

К тому времени я уже знал, что для того чтобы быть лидером для других, нужно не так уж и много: иметь своё мнение, твёрдость, готовность противопоставить себя силе, смелость, ответственность.

В очередной раз, когда толпа в детстве окружила гордеца, я содрал смолу со сливы, растущей во дворе, чтобы доказать своему соседу, что его «заграничная жвачка» ни грамма не лучше «нашенской».

Положив комочек смолы янтарного цвета в рот и не обращая внимание на горький вкус, начал с чувством жевать.

Всё внимание было обращено ко мне.

Причмокивая якобы от удовольствия, я отнял у того соседского мальчишки чувство превосходства над дворовыми ребятами.

Они перестали ходить за ним по пятам, выпрашивая «дать пожевать».

Жадюга опустил глаза и стал предлагать угоститься его резинкой.

Он понял, что власть его тает. Но никто на его призыв не откликнулся.

Ватага пацанов уже сковыривала и жевала древесную смолу.

Вкус той смолы помнится до сих пор. Она была горькой и взяла на зубах. Никаких запахов мяты или вишни. Жёстко, конечно, но это был вкус победы.

Потом, конечно, у нас в продаже появилась своя, советская жвачка, которая была совсем не хуже, но позже заграничной.

У нас в Союзе так со многим. За границей на западе у них многое появляется раньше.

Автомобили, бытовая техника, аудиотехника, магнитофоны, колонки и наушники всякие.

Не знаю почему так. Наверно, Госплан долго собирает данные и включает новинки в план производства на следующую пятилетку.

Хотя иногда мы опережали буржуев и делали достойные вещи, как, например, концепт «ЗИС-101».

Это спортивное купе 1937 года. Вдумайся.

Можно сказать, что в его очертаниях видно рождение автостиля грядущих 50-х.

«ЗИС-101» — предтеча. Предисловие к формам и дизайну машин.

Конечно, потом война поставила на этом проекте жирный крест.

Но всё же факт того, что мы тоже делали классные вещи, налицо.

«Волга», на которой я ехал, была более чем современной и красивой машиной для 1968 года. А начали её разрабатывать в 1958.

Благодаря гениям Леонида Циколенко и Владимира Носакова, Горьковский автозавод создал притягательный дизайн и наполнил харизмой «двадцать четвёрку».

После «ГАЗ-21» новая «Волга» казалась пришелицей не только из другого времени, но даже из другого мира.

Она вполне конкурировала с американскими одноклассниками. С «Ford Falcon» и «Opel Kapitan A» 1963, «Chevrolet Chevy Nova».

Но чтобы конкурировать дальше, следующая модель должна была появиться максимум лет через пять. Не успели.

С машинами у нас не всё радужно, но всё же есть чем гордиться.

А вот с джинсами так не можем. Казалось бы, простые ковбойские штаны из хлопка. Или кроссовки. Но нет в стране тех, кто может наладить производство.

А некоторая молодёжь готова не то что душу, а себя целиком заложить за импортные шмотки.

Почему? Потому что это даёт ложное чувство превосходства над другими.

Вот я ехал в импортных солнечных очках и чувствовал себя важной птицей, крутым агентом КГБ.

«Успокойся, Каменев. Никакой ты не кгбшник. Не забывай, почему ты сейчас едешь в этой машине», — подумалось мне, когда я поправил зеркало заднего вида и посмотрел на своё отражение.

Шелест шин, возникающий при соприкосновении резины с мелкой асфальтовой галькой, приятно радовал слух.

За спиной Москва с десятками тысяч жестяных крыш, с рогатыми телеантеннами, парки, скверы, мостовые с пешеходами. А впереди неизвестность.

Я ещё надавил педаль акселератора, и «Утёха» разогналась до ста тридцати. Летел и прислушивался к своим ощущениям.

Благодаря развесовке, она отлично держала дорогу, без вихляний колёсами, которые всегда проявляются у серийной 24-й «Волги» после сотни.

Явственно чувствовалась хорошая управляемость и сцепление с асфальтом.

Двигатель и коробка передач работали как часы, так что я наконец-то расслабился и испытал удовольствие. Не только от вождения.

Ещё и оттого, что готовил и испытывал машину на полигоне перед поездкой.

Я не только разгонял машину, но и научился нарезать круги в заносе.

Мысли о детстве, машине, треке сняли напряжение от утренней схватки с Гошей. От волнения, возникшего, когда инспектор ГАИ стал поднимать руку.

Не каждый день ты можешь отбиться от нападения с ножом.

Я посмотрел на стрелку спидометра. Отъехал от Москвы уже на восемьдесят километров.

Военная бетонка, не отмеченная на карте, и село Ульянино остались позади за спиной.

Человек, находящийся в дороге, особенно остро чувствует границу между прошлым и будущим.

Машина — это фронтир, капсула, переходное пограничье между тем, что было, и тем, что будет.

Автомобиль будто врезается в невидимую границу между временами и пытается прорвать её, как стрела.

Прошлое пытается ворваться в будущее, но будущее отступает и умело защищается, не пропуская в себя настоящее.

Я достал на ходу атлас автомобильных дорог и открыл карту на нужной странице. Ближайшая заправка, на которой можно было попробовать разжиться бензином, располагалась на въезде в город Коломну.

До города ещё примерно тридцать пять километров. Я не бывал в этих краях, поэтому с интересом разглядывал проносящийся пейзаж за бортом.

Поля, реки, мосты. Сколько же нужно сил и энергии, чтобы отстроить дороги.

Вспомнил, что у меня нет документов. Я этакий бич с чужим паспортом, на служебной «Волге».

Нужно потребовать, чтобы Комиссаров организовал мне новый паспорт и права по пути следования.

КГБ в этом отношении всесильно, может любые ксивы предоставить на территории Союза.

Мне предстоит совершить марш-бросок длиною в полторы тысячи километров в одну сторону, потом столько же обратно.

Обратно ехать строго по графику, с отчётами из контрольных точек.

Побег заключённого отменить нельзя.

Опаздывать нельзя, нужно прибыть к точке встречи в строго обозначенное время. Ни раньше, ни позже.

Раньше нельзя, чтобы не привлекать внимания посторонних, позже нельзя, потому что часики затикали, механизм запущен, куча людей вовлечена.

Я был посвящён только в очень небольшую часть плана побега, но даже то, что я знал, говорило о том, что в побеге как минимум задействованы люди из конвоя и водитель транспорта.

В своих мыслях я не заметил, как сзади подкатились красные «Жигули» шестой модели и агрессивно моргали фарами. Мол, уступи дорогу.

Посмотрев на приборную панель, увидел, что стрелка спидометра зависла примерно на ста тридцати.

Лицо водителя было плохо различимо в зеркалах. В какой миг мне почудилось, что за рулём «шестёрки» сидел Гоша.

Но приглядевшись, я понял, что мне показалось.

Тем не менее он продолжал требовать уступить дорогу.

Ни номера, ни цвет машины не вызывали у него никакого уважения или благоговейного трепета.

Он пару раз пробовал начать обгонный манёвр, но встречка, идущая по двухполосному шоссе, заставляла его возвращаться.

Красные «Жигули» начали сигналить, неистово моргая фарами.

— Ты хочешь, чтобы я съехал на обочину? — задал я риторический вопрос.

На третий раз он совершил дерзкий рывок и поравнялся со мной слева.

Этого было достаточно, чтобы запустить во мне естественную состязательную реакцию гонщика.

Как скаковые лошади впадают в азарт во время старта Дерби и рвутся вперёд, подчиняясь древнему инстинкту бегства, так и в голове у гонщика что-то щёлкает, когда ему бросают вызов.

Совсем недавно, делая на себя ставки на ипподромных автогонках, я узнал, что у лошади нет цели прийти первой к финишу во время скачек и бегов.

Оказалось, что лошадьми двигает инстинктивное желание не отстать от табуна, ведь только в табуне она в относительной безопасности.

Вопреки расхожему мнению, табун ведёт доминирующая кобыла, а не конь. Как правило, самая возрастная и опытная. И не всегда самая быстрая.

Быть лидером в табуне опасно. В каком-то смысле противоестественно.

А вот задача жокея состоит в том, чтобы работать с животным в паре так, чтобы прийти первыми вопреки инстинкту.

Человек сильно отличается от лошади. Люди стремятся быть первыми, потому что их мотивирует место в иерархии.

Человек стремится к лидерству, чтобы быть первым. Быть вожаком, чемпионом.

Быть первым означает добиться успеха, вызывать уважение у других, получить право решающего голоса. Заработать авторитет в обществе.

К такому лидеру прислушиваются и его ценят. Но своими желаниями и инстинктами нужно уметь управлять. Всему своё место и время.

Именно эта подсознательная конструкция, желание доминировать толкают людей на необдуманный риск и недостойное поведение на трассе.

Очень часто, обгоняя и «расталкивая» других, люди на дорогах желают самоутвердиться за чужой счёт.

Вот и сейчас красные «Жигули» начали сигналить, неистово моргая фарами.

Поэтому я решил наказать наглеца. Сухая и ровная дорога была свободна и хорошо просматривалась на полтора — два километра вперёд.

«Шестёрка» уже шла рядом почти на пределе своего ресурса. Я не прибавлял газу, но и не сбавлял скорости.

Водила лет сорока с неприятным щербатым лицом зло зыркал в мою сторону.

В какой-то момент я даже решил прекратить с ним дорожное противостояние и дать уйти ему вперёд, но именно в эту секунду мой соперник начал выговаривать гадости.

По его мимике и губам можно было прочитать матерные оскорбления, несущиеся в мой адрес.

А под конец он ещё и показал неприличный жест, хлопнув себя кулаком по сгибу локтя.

Если бы он спешил по важным делам, то вряд ли тратил бы время на подобные глупости.

Он продолжал извергать из себя оскорбления.

Ну что же, сам напросился.

Я пропустил его вперёд. «Шестёрка» замигала оранжевым правым поворотником на заднем крыле и грубо перестроилась обратно в нашу полосу.

Я немного сбросил газ, отпустил его метров на десять вперёд, затем сам сместился вправо и начал манёвр обгона, мощно набирая скорость.

Водитель «шестёрки» оказался абсолютно предсказуем. Он стал преграждать мне путь, смещаясь в ту же сторону и перекрывая траекторию.

Я попробовал переместиться вправо, водитель «шестёрки» повторил свой манёвр, не давая мне прохода.

Конечно же, ему не был знаком гоночный этикет.

В гонках впереди идущая машина может лишь один раз изменить траекторию движения для защиты своей позиции.

В автоспорте подобное повторное перемещение называется кроссингом и наказывается снятием очков.

Похоже, что мой соперник упивался своим положением. Но радоваться ему пришлось недолго.

Я ещё раз отпустил его вперёд и начал раскачку — попеременное смещение влево-вправо.

Здесь главное — не спешить и не терять концентрации. Водитель «шестёрки», словно кобра, движимая дудочкой факира, сначала повторял мои манёвры с некоторым опозданием.

Я дожидался того момента, когда он поймёт, что я просто вожу его за нос и на самом деле не собираюсь атаковать.

Секунд через двадцать он предсказуемо перестал маневрировать и нажал на тормоз. На корме «Жигулей» вспыхнули красные стоп-сигнальные огни.

Вот он, момент! Я обозначил движение влево, втопил педаль газа в пол и по диагонали сместился вправо в сторону обочины. Через две секунды я поравнялся с «шестёркой».

Водила судорожно высматривал меня в левое боковое зеркало и не мог понять, куда я подевался.

Самое время заставить его обделаться, нажав на крыловидные лучи руля «Волги», протяжно засигналил.

Я застал его врасплох. Соперник ощутил испуг.

Услышав внезапно громкий звук справа, водитель «шестёрки» дёрнулся, тут же инстинктивно вжал голову в плечи и резко отвернул влево, удаляясь от источника звука.

Чёрная «Волга» теперь вернулась в свою полосу и снова шла впереди.

В зеркало заднего вида я заметил, как он потерял устойчивое сцепление с дорогой, оттого резко вильнул в сторону.

Зад «шестёрки» болтало в заносах по всей ширине полотна. Наконец, он справился и выровнял машину.

Я мог бы шугануть его бортом и угрозой столкновения, но калечить машину не входило в мои планы.

«Утёха» должна была быть без вмятин и царапин, по которым легко опознать автомобиль.

Я сбавил скорость до девяноста, давая «шестёрке» возможность сыграть в эту игру ещё раз.

Но вся лихая спесь водилы куда-то делась.

Теперь он послушно плёлся в хвосте и больше не желал меня обгонять.

Я приоткрыл окно, высунул ладонь и помахал на прощание.

Потом вдавил акселератор в пол.

«Утёха», будто почувствовав свободу, мощно рявкнула двигателем и понеслась в сторону Коломны, разрывая дистанцию.

Красный автомобиль стремительно удалялся, превращаясь в точку в зеркале заднего вида.

Когда стрелка дошла до ста пятидесяти, «шестёрка» скрылась из виду и осталась где-то позади.

Я всмотрелся в дорожное полотно.

Не могу сказать, что трасса была хорошей.

То тут, то там навстречу попадались объёмные асфальтовые холмы и глубокие выбоины размером с корыто, которые приходилось объезжать.

Особенно разбитой дорога была на подъезде к мостам. Я берег подвеску, поэтому приходилось притормаживать и иногда сбрасывать скорость до сорока и даже тридцати.

Иногда ямы и выбоины неожиданно возникали так часто и близко, что, даже успевая притормозить, колёса чёрной «Волги» всё равно ухали в них.

Тогда весь кузов моего автомобиля сотрясала мелкая вибрация.

Я гладил «Утёху» по приборной панели рукою и уговаривал не обращать внимания.

— Это ничего, прости, но нам от этих ям никуда не деться.

В тот день мы сполна хлебнули обе извечные русские беды по Гоголю: плохих дорог и дураков.

Ещё минут через десять с правой стороны неожиданно показалась куцая бедноватая заправка.

Я включил подворотник и съехал с дороги к колонкам.

На панели справа от спидометра вместе с приятным звуком, напоминающим цоканье копыт, заморгал зелёный огонёк.

На небольшой шоссейной АЗС, расположенной вдоль проезжей части, стояло всего две колонки с бензином. АИ-76 и АИ-93.

Помещение с окошком кассира эркером выступало из одноэтажного прямоугольного зданьица с неоновой надписью «Бензин» на крыше.

Я припарковался, вышел из салона машины и подошёл к скучающей кассирше неопределённого возраста.

— Сударыня, здравствуйте. Подскажите, где тут у вас можно разжиться бензинчиком «экстра».

— Какая я тебе сударыня? Ишь, какой! Талоны-то есть у тебя?

— А как же! Талоны имеются, — я хлопнул себя по нагрудному карману, соврав на голубом глазу, потому что талоны на топливо вместе с деньгами и документами остались в квартире после драки с Гошей.

Она выглянула в окно и посмотрела на мои номера. Выражение её лица поменялось и стало мягче.

— Служивый, что ли? С Москвы? Без формы не поймёшь.

— Что-то типа того. Из Москвы.

— Тебе надо в автоколонну, там спецколонка есть, наш горком партии заправляет.

Она быстро начеркала на клочке бумаги адрес и имя заведующего.

— А чой-то из Москвы, к нам-то? — тут её лицо озарилось тревожной догадкой, она приложила руку к щеке и ойкнула, — Ой, комиссия, чой-ли? С проверкой?

Я приложил указательный палец к губам:

— Комиссия, только тшш, никому ни слова.

— Всё, всё. Я поняла. Никому ни слова.

Уж не знаю, догадалась ли она, что машина принадлежит КГБ, или нет, но, когда я добрался до ворот автоколонны, меня уже ждали.

При виде подъезжающей чёрной «Волги» от внешнего входа проходной отделилась фигура долговязого мужчины в коричневом костюме в крупную полоску.

Я притормозил.

Он быстро приближался ко мне, как-то полусогнувшись, сминая двумя руками кепку.

Заглянув в машину в полупоклоне, он нерешительно взялся за ручку двери и застыл.

Потом, увидев, что я оттянул вверх шляпу блокиратора, оживился и открыл дверь.

На меня смотрел человек, как две капли воды похожий на актёра Валерия Носика.

— Здравствуйте, — он очень волновался. Я сделал вывод, что он нервничает из того, что он без приглашения плюхнулся на пассажирское сидение и, глядя вперёд, продолжал мять белую кепку.

Я облокотился предплечьями о руль и молча смотрел на него, не снимая солнечных очков.

— Я знал, что вы рано или поздно приедете. То есть, добро пожаловать. Это очень хорошо, что вы прибыли сегодня из Москвы.

Ощущение, что этот человек меня с кем-то путает, крепло с каждой минутой.

Он наконец-то отважился повернуться ко мне лицом.

— Вы же из Москвы?

Я кивнул в ответ. Пассажир опасливо разглядывал меня бегающими глазками.

— Как у вас с девяносто пятым бензином? — я нарушил молчание.

— С бензином? — он судорожно сглотнул слюну, — с бензином всё в порядке, — по документам всё чин-чинарём, можем в плановый проехать, можем пробы на качество взять. Поедем?

Я снова кивнул в ответ, думая, как лучше ему объяснить, что он меня не за того принимает.

Пассажир открыл дверь и выкрикнул вахтёру на воротах:

— Давай, открывай!

Вахтёр, до этого наблюдавший наше общение со стороны, побежал опускать натянутую цепь, регулирующую въезд и выезд автотранспорта комбината.

— Я сразу хочу заявить, что к недостачам и отпуску без документов дизельного топлива хозяйствам во время уборочной никакого отношения не имею.

— Разберёмся, — я врубил первую передачу. «Волга» тронулась и заехала на территорию автоколонны мимо вахтёра, имевшего довольно обескураженный вид, — где заправка?

— Значит, сначала всё-таки хотите пробы взять?

Пассажир был явно обеспокоен ещё больше.

Что-то тут у них на автобазе было нечисто. Мужик посмотрел на кепку в руках, а потом неожиданно решил надеть её на голову.

— Зинка, шкура! — вырвалось у него, но, заметив моё вопросительное выражение лица, тут же поправился, — Зинаида Андреевна, то есть. Значит, всё-таки накатала жалобу в ЦК. Или куда?

— Куда ехать, где заправка?

— А? Что? А, вот сюда направо, — он указал путь рукой.

Я медленно ехал, рассматривая окружающий пейзаж.

Сама автобаза представляла немного неприглядную изнанку развитого социализма.

Родина не везде была опрятная и красивая, как на центральных улицах Москвы и Ленинграда.

Территория автопредприятия будто бы и не знала, что такое асфальт.

Грунт был разрезан несколькими крупными колеями.

Колдобины и ямы могли вполне конкурировать с лунным пейзажем. Разнокалиберные провалы и выбоины встречались повсеместно, покрывая всю территорию.

Прямо здесь у проезжей части стояли заржавленные остовы разобранных на запчасти грузовиков.

Он всё ёрзал и ёрзал на пассажирском сиденье рядом со мной, не щадя своих брюк.

— Вы не подумайте, я на Зинаиду Андреевну зла не держу. Я понимаю, что на предприятиях должен быть партконтроль. Но она написала на меня не потому что у нас… — он осёкся, подумав, продолжил: у меня что-то не в порядке. Это она из ревности. Мы с ней пятнадцать лет прожили. А потом заела она меня. Я другую женщину встретил. Достойную. Учительницу. Меня уже за это на профсоюзном и партийном собраниях разбирали.

Пешие работники автоколонны передвигались прыжками и широкими шагами, то двигаясь, то останавливаясь, словно лягушата у болота.

Люди, прыгающие с одной более-менее сухой поверхности на другую, истово матерились и посылали проклятия непонятно кому.

Строения автоколонны по большей части представляли из себя покосившиеся деревянные сараи и ангары.

Автомобили, автобусы, грузовая и тракторная техника, собранные в группы по видам, всё же были как-то хаотично припаркованы.

Иные, стоя на холмиках и пригорках, стояли, немного накренясь набок.

В глаза бросились два работяги, которые пили водку прямо из горла, стоя между двумя оранжевыми автобусами «ПАЗиками», мимо которых я медленно проезжал.

— Вот негодяи! Остановите, я им покажу, где раки зимуют. Стыд какой! На рабочем месте!

— Не сейчас.

— А, ну хорошо, — пассажир зло помахал кулаком выпивохам, — у нас с ними разговор короткий.

— Да? И какой же?

— На первый раз предупреждаем. Если потом на наших водителей-сотрудников автокомбината поступает сигнал по причине бытового пьянства в жилых помещениях или на территории города, то готовим материал и направляем к городскому психиатру с соответствующим требованием на освидетельствование профессиональной пригодности для работы шофёром. Психиатр таких списывает, мы увольняем.

Ханыги никаким образом не отреагировали на кулак пассажира и проводили нас равнодушным взглядом.

— Не похоже, что эти боятся психиатра.

— Тут беда вот в чём: несколько человек были признаны непригодными по причине хронического алкоголизма и лишились работы. Но горком навязывает нам на штат других, таких же уволенных с других предприятий. Вот и получается круговорот алкашей в природе.

Он стеснительно опустил глаза, будто ему было стыдно передо мной за пьянство в автоколонне.

— Всё понятно.

— Так вот. О чём это я? Да, Зинаида Андреевна совсем несправедлива к нам с Анечкой, это так мою вторую супругу зовут. Она на неё тоже пишет. В ГОРОНО!

Я сделал вид, что меня не интересует подробности личной жизни пассажира.

— А что нельзя было хотя бы деревянные настилы сколотить для людей? Чтобы они не прыгали от лужи к луже? — вырвалось у меня при виде этого безобразия.

— Дык, сейчас распутица пройдёт, всё подсохнет и нормально будет. Леса не напасёшься. Народу-то сколько работает.

— Сколько?

— Без малого две тысячи. Так вот, у нас всё в порядке, я вам слово даю. Я член партии с шестьдесят второго года. Кроме развода, никаких грехов за мной замечено не было. Все взносы плачу вовремя, нареканий по профессиональной деятельности не имею.

Пассажир хотел показать всю глубину своей партийной бескорыстности, сообщив мне об ухудшении жилищных условий.

— Я вот, можно сказать, что на размен с Зинаидой Андреевной не претендую, я из трёхкомнатной, которую оставил ей с детьми, переехал в коммуналку в бараке к своей новой жене. Нам хватает, у государства мы ничего не просим.

Пора было прекращать весь этот цирк.

— Послушайте, уважаемый…

Пассажир прервал неловкую паузу и представился:

— Олег Николаевич… Шпак.

Всё понятно, кассирша с трассы навела на него страха с «московской комиссией». Это был тот самый начальник участка, к которому я должен был обратиться за бензином.

— Послушайте, Олег Николаевич, я тут не по вашу душу.

— Не по мою душу? — он удивился и изменился в лице. Даже плечи его распрямились, — Если не по мою душу, то по чью же тогда?

Он на секунду задумался, а потом, подняв указательный палец вверх, поднял брови и почти шёпотом произнёс:

— А-а-а…

Судя по мимике, он думал, что речь идёт о его руководителе.

Я снова ничего не ответил.

— Правильно! Я считаю, что давно нужно их прижучить!

— Кого их?

Оказалось, что «их» — это начальника и главного бухгалтера автоколонны.

В ближайшие сорок минут я в мельчайших подробностях выслушивал доклад обо всех нарушениях, которые творились на автобазе.

На автокомбинате числилось две тысячи единиц подвижного состава.

В техническом обслуживании и ремонте были задействованы семнадцать цехов и участков. Не считая административно-управленческих подразделений. Шпак перечислил подразделения:

— Токарный, слесарный, столярный, шиномонтажный, кузнечный, медницкий, моторный, сварочный, участок техосмотра.

А ещё цеха текущего и капитального ремонта, новой техники, а также и автозаправочная станция, которую возглавлял мой пассажир.

В каждом из подразделений практиковалось систематическое воровство, приписки, нарушения трудовой и партийной дисциплины.

Мы стояли у колонки, где мой собеседник без страха вскрывал нарывы и гнойники своего предприятия.

По словам начальника АЗС, главный виновник и преступник сидит в кресле руководителя автокомбината.

Опоздания, прогулы, пьянство — всё сходило с рук. Даже воровство.

— Несуны тащат всё, что плохо лежит: солярку, масло, запчасти, инструмент, стройматериалы. Всё с попустительства и разрешения! — зав заправочной поднял палец вверх, он раздухарился, — времена сейчас другие! Раньше давно бы расстреляли.

Я посмотрел на часы.

— Канистры, списанные есть? Я готов купить.

Я полез в карман за деньгами, но мужик ловко схватил меня за запястье и остановил.

— Ну что вы! Обижаете! Конечно, найдём сколько нужно? Ай, что я спрашиваю.

Он удалился и через минуту вернулся с четырьмя канистрами, по две в каждой руке.

— На анализы все четыре заберёте?

Глупо было отказываться от такой удачи, которая сама шла в руки. Похоже, что я увезу отсюда восемьдесят литров чистого неразбавленного 95-го.

Я снова кивнул.

— Тогда мы заправим вам полный бак и канистры на анализ.

— Я только хотел сказать, что мои талоны…

Но Олег Николаевич не дал мне договорить:

— Даже ничего слышать не хочу! Талоны вам ещё понадобятся. У нас есть нормы списания для проведения проверочных мероприятий. Поверьте, всё предусмотрено. Это меньшее, чем я могу помочь следствию. Служу Советскому Союзу!

Я чуть не поперхнулся от этих слов, но сумел сдержаться.

Вот гад. Настучал на своего начальника, сам списывает топливо направо-налево, фактически дал мне взятку и ещё «Слава КПСС».

Да, пожалуй, с такими согражданами коммунизм не построить.

Не хотел бы я работать в таком коллективе.

Он собственноручно заправил полный бак, а потом стал заливать бензин в принесённые ёмкости.

Когда заполнялась уже четвёртая канистра, он повернулся ко мне, набрался храбрости и спросил:

— А что будет с Третьяковым?

Я не совсем понимал, о ком идёт речь.

— С Третьяковым?

— Ну да, с директором нашего автокомбината.

— Следствие покажет.

— Вот как? Следствие? То-то я смотрю у вас номера не «цековские».

Наблюдательный, сволочь. Наверняка он ещё и запишет.

Он приложил ладонь к подбородку и задумчиво промычал, убирая пистолет из горловины:

— Мдааа. Следствие.

Шпак пытался оценить, может ли расследование коснуться его лично.

— Олег Николаевич.

Он поднял на меня глаза, запирая канистру.

— Да?

— Ваша информация очень ценна для нас. Я с вас не беру подписку, но вы понимаете, что о нашем разговоре никому…

— Конечно, конечно, я понимаю. Никому ни слова.

— Даже вашей Анечке, уж тем более Третьякову.

— Не переживайте, я умею держать язык за зубами.

— Прекрасно, мне нужен телефон, откуда я могу позвонить в Москву?

— Пойдёмте, — он убрал последнюю канистру в багажник «Волги», — у меня в кабинете есть телефон.

Сидя за рабочим столом моего Шпака, я набрал код Москвы и номер Комиссарова.

Через несколько секунд на том конце трубки ответил его секретарь.

— Соедините с подполковником Комиссаровым, будьте добры.

— Кто спрашивает? — запросил секретарь.

— Каменев.

Через секунду Комиссаров оказался у трубки. Я услышал его взбешённый голос.

— Ты что творишь, шельма? Почему напарника оставил?

— Долго объяснять, товарищ подполковник, — я прикрыл рукой динамик и посмотрел на заведующего.

Тот понятливо закивал и чуть ли не на цыпочках вышел за дверь. Я проводил того взглядом, пока он не вышел и не прикрыл за собой плотно дверь.

— Нет уж, потрудись объяснить!

Я выглянул и убедился, что Шпак не подслушивает.

— Если в двух словах, то мой так называемый напарник не явился вовремя. Мало того что у него остались мои документы, деньги и талоны на топливо, так мне ещё и приходится за него отдуваться и краснеть. Вот уж повезло, так повезло с этим идиотом.

— Ты мне зубы не заговаривай! Почему не сообщил, что произошла нештатная ситуация. Где ты сейчас?

— Виктор Иванович, так не было таких указаний от вас выходить на связь. Звоню с первой контрольной точки. Прям по графику.

— Надо было звонить и получать указания, а не самоуправствовать.

— Мне нужно было вовремя выехать, иначе не успеть в конечную точку. Я просто приступил к выполнению задания.

— Значит так, Каменев, слушай меня внимательно. В экстренных случаях связь через Марго. Продолжаешь выполнять задание, как запланировано, согласно составленному графику.

— Как понял? Повтори!

— Экстренная связь через Марго, продолжать выполнять задание.

— Я уже выслал тебе напарника самолётом. Он тебя найдёт в гостинице. И смотри мне без фокусов.

— Принято «без фокусов», товарищ подполковник. Мне бы документы выправить. Это же в ваших силах? Я сейчас иду на честном слове и одном крыле.

— Я посмотрю на твоё поведение.

— Игорь Николаевич, разрешите обратиться.

— Что ещё?

— Напарник зарекомендовал себя крайне ненадёжным, необязательным, непунктуальным субъектом. Он меня уже не в первый раз подводит. Я за ним, как за детсадовским, ходить не буду. Если в следующий раз снова опоздает, ждать его не буду.

— Я тебе дам не буду! Ты ещё мне тут условия будешь выдвигать? — Комиссаров начинал закипать.

— Никак нет. Это не условие. Не хочу провалить операцию из-за этого идиота, вот и всё.

— Конец связи! — на том конце бросили трубку.

Настырный этот Гоша, ему дверь перед мордой закрываешь, а он в окно лезет.

— Ну что? Всё в порядке? — спросил ожидающий в коридоре Шпак.

Я снова не ответил.

— Я благодарю вас за оказанную поддержку и бдительность. Ещё увидимся.

— Вы если что, пожалуйста, учтите мою добровольную помощь.

— Учтём.

— Как говорится, весь к вашим услугам, помогу Родине всем, чем могу.

Он протянул руку. Я думал, стоит ли пожимать. Пока я размышлял, Шпак уже убрал свою мокрую от пота ладонь как ни в чём не бывало.

— Не провожайте, я сам найду, как выехать.

— Ну, доброго пути вам.

— И вам счастливо оставаться и не хворать.

По лицу Олега Николаевича было видно, что у него сошла гора с плеч. Он был несказанно рад моему отъезду.

Странный человек, странная АЗС, странное предприятие, думал я, разглядывая через ветровое стекло проплывающие мимо здания на незагруженных улицах.

Чудом получив бесплатный бензин без талонов, я уже не нервничал по поводу бросающейся в глаза «Утёхи».

Теперь чёрная комитетская «Волга» казалась не таким уж и плохим вариантом.

После того как машина пересекла знак, обозначающий конец населённого пункта, я снова набрал сто сорок и ощутил, как расслабились мои плечи.

Чем дальше от Москвы, тем спокойнее становилось на душе.

Шоссе теперь окончательно ныряло в не до конца освоенное пространство необъятной страны.

Москва — не Россия. Это выражение я часто слышал от приезжих.

И в пути это чувствовалось во всём окружавшем меня пейзаже. Другие холмы, другие деревья.

Можно сказать, что Москва плоская, как тарелка, особенно её окраины.

А тут словно совсем по-другому земля задышала. И стала похожа на вздымающуюся и опускающуюся грудь.

Мне казалось, что и я дышу в такт Земле. И оттого что дышишь, ощущаешь себя свободным на этой по-человечески узкой дороге.

Возможно, причиной тому разговор с Комиссаровым. Неизвестность пугает человека. Я не знал, какая у него будет реакция на то, что я свалил от Гоши.

Он вполне мог и отменить операцию, и потребовать моего возвращения.

Но не стал. Значит, ещё повоюем. Пока моя взяла. Да, мне снова навязывали Гошу, но я был уверен, что отделаюсь от него и в этот раз.

Я ехал дальше и впитывал глазами красоту, щедро выставленную напоказ природой.

Проезжающим по трассе большего она и предложить не могла.

Природа будто угощала плавными пейзажами всех, кто был способен оценить.

Конечной точкой моего маршрута был небольшой посёлок городского типа недалеко от Бугуруслана в Оренбуржье с населением в двадцать пять тысяч человек с одной гостиницей.

Время в пути — двенадцать часов, с двумя контрольными точками и звонками Комиссарову.

В последней контрольной точке мне было предписано заселиться в гостиницу и ожидать звонка на выезд.

Проспав часов шесть после дороги, я спустился к дежурной, чтобы уточнить, где находится ближайший буфет или столовая.

Женщина с рыбьими глазами натачивала свои ногти, не замечая ничего вокруг себя.

Она лениво посмотрела на меня и, зевнув, сообщила, что ближайшие буфеты находятся в Бугуруслане.

В посёлке есть только пара магазинов и местная забегаловка.

На вопрос, где всё это богатство находится, — неопределённо махнула рукой в сторону улицы.

— Мне должны звонить из Москвы, примете телефонограмму? Будьте так добры.

Дежурная закатила глаза, будто ей надоело выполнять бесконечные прихоти и капризы постояльцев гостиницы.

Но когда я положил на стойку регистрации плитку шоколада, сменила гнев на милость:

— Так уж и быть. Только имей в виду, у меня смена до двенадцати. В обед я уйду.

— Я недолго. Схожу перекусить.

Она ещё раз зевнула и проводила меня своим рыбьим взглядом.

Провинциальная гостиница занимала часть здания бывшей купеческой усадьбы и делила строение с питейным заведением, которое в простонародье называли «поправляйка».

Видимо, потому что по утрам туда приходило опохмеляться почти всё мужское население посёлка.

Войдя в «поправляйку», где подавали пиво и нехитрую закуску в виде сосисок с отварной картошкой, я осмотрелся.

С самого утра видел в окно, как в заведение потянулись вереницы страждущих и желающих подправить своё здоровье.

Я бы не стал сюда заходить, но альтернативы отсутствовали. Хотелось есть.

Мне нельзя отлучаться надолго.

К тому же ещё неизвестно, удалось бы в это время купить что-нибудь съестное в продуктовом в это время суток.

Официантов в заведении не предусмотрено. Поэтому я встал в хвост очереди, ведущей на разлив и раздачу.

Помещение заполняли шумные голоса, обрывки разговоров и звон пивных кружек.

В забегаловке стояло несколько высоких столов, за которыми расположились посетители, пьющие пиво.

Большинство из них было совершенно затрапезного вида, хотя можно с уверенностью сказать, что здесь собрался весь срез местного общества, может, за исключением правоохранителей и партийного руководства посёлка.

Опохмелялись рабочие и крестьяне, служащие с инженерами и даже медработник, которого дружки называли «товарищем фельдшером».

Особое внимание привлекала парочка. Мне показалось, что женщина быстро достала из крупной дамской сумки чекушку и плеснула водки своему собеседнику.

Это был командировочный с портфелем, которого я видел часом ранее в помещении гостиницы. А сопровождала его постоянно улыбающаяся блондинка с мощным бюстом и глубоким декольте.

— Паршивый у вас тут городишко! — громко говорил командировочный заплетающимся языком таким тоном, будто эти слова долго жгли его нутро, но вот, наконец, вырвались на свободу. Он всё время пялился на прелести своей дамы.

Блондинка деланно рассмеялась, а потом поинтересовалась:

— Во-первых, не городишко, а ПГТ. А во-вторых, чего это он паршивый?

Командировочный посмотрел на неё, потом сморщился, поджал плечи и растопырил пальцы левой руки:

— Вот не знаю, — его шатало у стола, мне было понятно, что он уже изрядно пьян.

Командировочный приложил ладонь к сердцу:

— Вот чувствую, что паршивый, и всё. Вот тут чувствую.

Пьяный командировочный опустил голову и посмотрел на свою руку.

Блондинка времени даром не теряла и добавила в бокал ещё немного водки. Сама она казалась абсолютно трезвой.

Я стал озираться, но, похоже, что эта парочка совершенно никого не интересовала.

Моя очередь уже подходила.

Я отвернулся. В конце концов, это не моё дело. Решил мужик в командировке загулять, мне-то что.

Подошла моя очередь.

— Пиво будете, молодой человек? — сурово спросила кассирша, которая отвечала за разлив, раздачу и за оплату одновременно.

— Нет, только сосиски с пюре.

— Хлеба сколько?

— Два.

— Ложки вон там, вилок нет. Хлеб тоже.

Она положила на прилавок тарелку с двумя холодными сосисками и картофельным пюре. Приняла оплату, отсчитала сдачу и переключилась на следующего посетителя.

Я же, взяв хлеб и ложку, нашёл свободное место и расположился за одним из круглых столов.

Командировочный тем временем совсем поплыл. Блондинка выводила его из «поправляйки», поддерживая под плечо.

Сразу за ними на улицу вышли трое мужиков с серыми от хмурости лицами.

Сначала я вовсе не придал этому значения, но, быстро расправившись с едой, я решил не тянуть резину и идти обратно в гостиницу.

Ни запахи, ни обстановка, ни множество испитых лиц не располагали к тому, чтобы долго отстаиваться в этой рыгаловке.

Выйдя на крыльцо, я по привычке посмотрел налево, потом направо.

Моему взору предстала драматичная, но предсказуемая картина.

Блондинка стояла в стороне, а один из троицы коротким ударом по голове оглушил командировочного.

Двое других тут же подхватили обмякшее секунду назад тело и поволокли его в ближайшую подворотню.

Только этого мне не хватало для полного счастья. Каналья! Вечно я ищу приключения. Но смолчать я не мог. Трое на одного. Грех. На пьяного. Можно сказать, почти на святого, по нашим меркам. Ведь суть нашего человека: голодного — накормить, замёрзшего — обогреть, утопающего — спасти, пьяного до дому довести.

Я залихватски свистнул, а потом крикнул ублюдкам:

— Э! Ну-ка, стой!

И направился быстрым шагом к подворотне.

Двое других тут же подхватили обмякшее тело и поволокли его в ближайшую подворотню.

Только этого мне не хватало для полного счастья. Я свистнул, а потом крикнул этим ублюдкам:

— Э! Ну-ка, стой!

Третий, тот самый, что бил командировочного, повернулся ко мне.

Я сумел хорошенько разглядеть его волчью ухмылку и колючий взгляд, татуировку в виде трёх черепов на кисти.

— Не суйся не в своё дело, сосунок! Вали отсюда, сошка! Совсем страх потерял?

Блондинка обращалась ко мне и теперь не улыбалась.

В глазах девицы отразилось всё её прошлое: беспризорщина, трудное детство и отрочество, трудовая колония для несовершеннолетних.

Потом первая ходка на зону, знакомство с лютой жестокостью женского преступного мира.

Который, как всем известно, намного более злобный и беспощадный, чем мужской.

И это зло закалило и воспитало в ней презрение к обычным людям до такой степени, что передо мной стояла не просто «маруха», разводящая командировочных на деньги, а самая настоящая «матка».

Так, в их мире называют женщин — главарей.

Она попыталась мне преградить путь, но я сделал скачок влево, потом вправо и оказался за её спиной, и в следующую секунду поднырнул влево под руку с кожаным кистенём, летящим мне в висок.

Одновременно с этим я вбросил правый прямой в челюсть оппонента.

Получился неплохой кросс. Один есть. Нападавший начал заваливаться вперёд. Готов.

Мне было некогда его разглядывать, я бросился в подворотню, где двое ловко обшаривали командировочного.

— Мерин, Сиплый сзади! — завизжала блондинка своим подельникам.

Я, не раздумывая, нанёс ужасный боковой сзади первому из них. Удар получился такой силы, что тот просто отлетел к стене.

Второй в ту же секунду потянулся за спину, за пояс.

«У него там ствол»! — мелькнуло у меня в голове, когда моё колено снизу и немного сбоку мощно въехало уркагану в нижнюю часть лица.

От удара зубы громко клацнули друг о друга. Похоже, что я выбил ему клык. Мой противник потерял сознание и завалился набок.

Ствол выпал из его рук, и я нагнулся, чтобы его подобрать.

Все трое были нейтрализованы за считаные мгновения.

Но расслабляться было рано.

В это время блондинка с диким визгом напрыгнула мне на спину и попыталась укусить меня в шею, в область яремной вены, словно вампир.

Меня спас задравшийся толстый воротник кожаной куртки, который матка не смогла прокусить.

А ещё то, что я, оттолкнувшись изо всех сил ногами, впечатал её хребет в стену подворотни.

В ту же секунду я сбросил матку с себя, резко наклонившись вниз.

Получилось что-то вроде броска через плечо. Я даже укорил себя за жёсткость.

Но блондинка и не собиралась сдаваться, она, чуть ли не в воздухе, перевернулась, как кошка, и, стоя на четвереньках, достала из сапога длинное шило с деревянной рукояткой, больше похожее на тонкий стилет.

Судя по всему, огнестрел у них был один на троих.

— Стой, где стоишь, — я отщёлкнул предохранитель пистолета, направленного ей в лицо.

— Кишка тонка, пентюх! Ты на кого…

Я не дал ей договорить, стремительно отвел руку в сторону свободного прохода, ведущего во двор, выстрелил в старое дерево и также быстро снова прицелился ей в голову.

Сводчатый потолок многократно усилил звук и заставил блондинку вздрогнуть и втянуть голову.

Похоже, что «матка» не готова рисковать жизнью.

— Следующая пуля снесёт тебе башку. Считай, что это был предупредительный. Только дёрнись. Я уверен, что многие на этом свете будут мне благодарны, в том числе и менты, если я тебя завалю.

— Петушок! Ты кем себя возомнил, фраерюга ушастый⁈

— У тебя есть выбор: ты можешь сейчас уйти или сдохнуть тут.

— Вот сука! — её глаза горели ненавистью и безграничной злобой. Она окинула взглядом своих корешей, валяющихся на земле.

— Что выбираешь?

— Я тебя ещё найду! — коротко огрызнулась блондинка.

Она отработанным движением спрятала своё шило обратно в сапог, а затем, раскачиваясь, заспешила прочь.

— Не попадайся больше мне на глаза! Найдёт она меня…

«Матка» скрылась из виду, не оборачиваясь. Мои поверженные враги пока лежали без движения. Но это ненадолго.

Я быстро извлёк из-за пазухи одного из них украденные бумажник и документы.

Потом сместил предохранитель в прежнее положение, спрятал ствол в карман куртки.

Присел на корточки и нащупал пульс у командировочного. Будет жить.

Он начал подавать признаки жизни.

По-хорошему надо было убираться отсюда.

Я вложил кошелёк и документы в портфель, валяющийся тут же, потом с силой похлопал по щекам командировочного, чтобы привести его в чувство.

Через некоторое время его веки затрепетали.

— Вставайте, товарищ. На вас напали, вы помните?

Командировочный морщился и потирал ушибленное место.

— Кто вы? — он пытался узнать меня.

— Я ваш сосед по гостинице, мы виделись в коридоре, помните.

Он озирался, но, по-видимому, не узнавал своих обидчиков.

Я помог ему встать на ноги. Командировочный оказался довольно тяжёлым. Мужик всё ещё был пьян, и его тело не слушалось.

Мне стоило усилий помочь сохранить ему равновесие.

— А… — он смешно показал двумя ладонями на себе пышную женскую грудь.

— Забудьте. Она вам в пиво подливала водки или что-нибудь похуже. А потом её дружки оглушили вас.

— Вот, ш-ш-ш… — он раскачивался и пытался подобрать подходящий эпитет, начинающийся с этой буквы.

— Шалава? — подсказал я ему, но он отрицательно замотал головой.

— Н-н-нет! —

— Шкура?

— Именно! — он утвердительно поднял указательный палец вверх, — я думал, она порядочная девушка, комсомолка!

— Я вас умоляю, какая порядочная? Там на ней пробы негде ставить.

— Это точно… — он стал озираться в поисках портфеля.

Один из уркаганов зашевелился, пытаясь встать, но тут же завалился.

Глубокий нокаут с сотрясением, этот придёт в себя только через пару дней. Насчёт остальных двух я был не уверен. Лучше бы свалить отсюда.

— Нам лучше пойти, вот ваш портфель, я помогу.

Я перекинул руку командировочного через плечо, и мы направились к входу в гостиницу.

Мы вошли в помещение, которое с трудом можно было назвать гостиничным вестибюлем.

Скорее это была проходная общежития. Навстречу выскочила дежурная с небольшим листком бумаги, вырванным из блокнота.

— Вам телефонограмма, молодой человек. Что же вы не сказали, что в таком месте работаете, — и протянула мне запись, — ещё вам конверт, Лев Борисович.

— В каком месте? — поднял голову, молчавший до этого командировочный. Я приложил указательный палец к губам.

Лев Борисович? Что за новости.

Я вскрыл конверт быстрым движением и извлёк из него удостоверение внештатного сотрудника КГБ на имя Каменева

Льва Борисовича. Талоны на топливо.

Да уж, обхохочешься, Комисаров решил подшутить надо мной и присвоить мне имя-отчество политика и революционера, свернувшего с праведного пути вместе с Зиновьевым в тридцатых годах.

Абсолютно бутафорский документ, но для сотрудниц гостиниц и общепита сойдёт.

— Ой, а что с вами случилось? — дежурная с тревогой посмотрела на меня и помогла усесться командировочному на стул.

— Бандитские пули! — пьяно улыбнулся командировочный.

— Зря шутите, у нас тут банда объявилась, грабят таких, как вы. Подпаивают и привет.

Я прочитал записанное на листке. В телефонограмме указывались координаты, время операции.

Ещё сообщалось, что необходимо забрать напарника, который будет завтра ждать в местной гостинице в Бугуруслане.

— Позаботьтесь о нём, пожалуйста.

Я передал командировочного и отправился на задний двор, где была припаркована машина.

Достав карты, я сверился с координатами и понял, что до места операции примерно час езды. Совсем мало времени для того, чтобы занять выгодную позицию.

Вернувшись в гостиницу, я застал дежурную, прикладывающую холодное полотенце к шишке на голове у командировочного.

— Мне нужно сдать номер.

— Чему такая спешка, — поинтересовался пострадавший, — может, ещё посидим? По пивку?

— Вон, вы уже попили пивко, вам хватит на сегодня, — строго сообщила дежурная, взяв на себя «святое право» советской женщины — ограничение в алкоголе.

— Спасибо, в следующий раз. Всего доброго, мне нужно выезжать. Номер смотреть будете?

— Да уж ладно, если вам не доверять, то тогда кому? — махнула рукой дежурная, и я побежал в комнату собираться.

На обратном пути почти у выхода я услышал мужской голос.

— Стой! — командировочный махнул рукой, подзывая меня, — иди сюда. Мы тут покумекали с Натальей и поняли, что ты меня спас. Держи!

Он полез в нагрудный карман пиджака и извлёк визитную карточку.

Оказалось, что мой собеседник — главный инженер крупного предприятия в Краснодаре.

— Будешь в нашей стороне, обязательно найди меня!

Я взял визитку, улыбнулся и кивнул:

— Хорошо, если буду, то найду.

— Хочу тебя отблагодарить.

— Не стоит.

— Стоит! Не спорь со старшим!

— Всего доброго, Наталья.

Она помахала мне рукой на прощание, и я выскочил на улицу.

Я подъехал к месту, обозначенному в телефонограмме, и припарковал машину за углом ближайшего одинокого полусгнившего сарая, так чтобы её не было видно с дороги.

Достав бинокль, начал внимательно осматривать местность.

Вокруг ни души, не считая водителя, ковырявшегося на обочине в своём пустом стареньком автобусе в двух километрах от места, где я стоял.

Он меня не видел, потому что всё это время находился спиной.

Спрятав отобранный ствол в тайник под сиденьем, я снова углубился в карты.

Мне нужно было изучить окрестности и определить пути отступления на случай, если что-то пойдёт не так.

С этой точки зрения, тот, кто выбирал место, поступил грамотно.

Совсем недалеко за лесополосой находился перекрёсток, где сходились четыре дороги, ведущие на трассы областного и союзного значения.

Кроме того, весь район был испещрён множеством грунтовых дорог, которые могли бы запутать потенциальных преследователей.

Ехать по ним я бы не рискнул, слишком высока вероятность застрять в грязи в это время года.

Тем не менее, сеть просёлочных дорог явно усложнила бы погоню и поиски.

Холмистая местность не давала полного обзора ни с одной из трасс.

Только здесь, на возвышенности, можно было видеть почти всю картину целиком.

На дальней от меня дороге, которая змейкой вилась по местности, имелся небольшой узкий железобетонный мост, перекинутый через речку. Длина моста не больше тридцати метров.

Оттуда рукой подать до высоковольтной линии электропередач, которые были обозначены как место, где я должен буду подобрать беглеца.

К мачте вела вторая дорога. Как я понимал, эту дорогу совершенно не видно с моста.

Проведя разведку и сопоставив ориентиры на карте, я достал термос, налил себе в крышку-стакан чай и стал ждать.

До обозначенного времени ещё полчаса.

За всё время моего пребывания мимо не проехало ни одной машины.

Спустя пятнадцать минут водила автобуса, видимо, сумел разобраться со своим двигателем. Я снова наблюдал его в бинокль от нечего делать.

Без оптики его автобус казался просто точкой на большом удалении.

Было видно, как он захлопнул капот и вытирал руки тряпкой.

Вдруг вдалеке послышался звук работающего двигателя, напоминающий работу ноющей электромясорубки.

Так и есть, вот он мой подопечный.

ГАЗовский автозак спускался с пригорка и направлялся в сторону моста.

Я убрал термос с чаем и снова прильнул к окулярам бинокля.

Как только «воронок» въехал на мост, автобус двинулся к нему навстречу.

Даже мне на таком удалении было видно, что ширины моста не хватает для того, чтобы им разъехаться.

Воронок моргал автобусу фарами, но тот будто пытался проскочить мимо конвойной машины.

В итоге оба транспортных средства остановились, притёршись бортами друг к другу и бетонным ограждениям.

Ага, значит, и водитель автобуса «в деле».

Некоторое время я наблюдал, как нервно жестикулирует водитель автозака, пока не увидел, как распахнулась задняя дверь.

Из ГАЗ 51 выпрыгнул человек, захлопнул дверцу и побежал под мост.

Застрявшие машины долго не могли сдвинуться с места.

Ни вперёд, ни назад.

Тем временем беглец, прикрытый высокими камышами, стремительно приближался к мачте линии высоковольтных передач.

Ну что же, вот теперь «мой выход». В душе зародилось смешанное чувство. Всё, что было до этого — просто детский лепет по сравнению с тем, что меня ожидало за чертой, которую я собирался переступить.

Я ни на миллиграмм не верил Комиссарову. Если я заберу беглеца, то в любом случае буду считаться соучастником побега.

То есть одно дело мухлевать на соревнованиях в свою пользу или подраться с Гошей, свалить от него и совсем другое — участвовать в том, в чём мне предстоит.

Ещё не поздно отказаться. Но я повернул ключ зажигания и завёл двигатель Утехи. Выбор сделан.

Моя чёрная Волга с номерами 61−52 МОЛ, поблёскивая отполированными бортами, медленно поехала к мачте электропередач.

Теперь я вне закона.

Мост скрылся за холмом, и меня оттуда не было видно.

Автобус, прижавший автозак к ограждениям моста, полностью перекрывал видимость для конвоя.

Я не гнал и старался ехать так, чтобы не поднимать пыли, не привлекать внимания к движению.

Я ехал, смотрел в зеркала и оглядывал местность на триста шестьдесят градусов, как пилот истребителя.

Мне везло, машин и людей нигде не было видно.

Рядом с мачтой у обочины стоял большой ящик с песком для того, чтобы посыпать дорогу в зимнее время.

В нём прятался зек.

Наконец, я поравнялся с ящиком и, опустив правое пассажирское стекло, негромко пригласил беглеца:

— Садись назад.

Фигура в серой робе, полусогнувшись, подбежала к машине с правой стороны и, открыв дверь, плюхнулась назад.

— Сука, ящик обоссали, воняет, я чуть не блеванул.

Я разглядывал в зеркало заднего вида своего нового пассажира.

На вид ему было лет тридцать пять, он был ростом с меня, не плотного, но и не худого телосложения, с лысой головой и впалыми щеками и щетиной.

— Чё уставился? давай гони! Гони, Манюня!

Я не торопился выполнять его команды. Он мне уже не нравился.

— Лезь под сиденье. Там отсек.

— Я под шконку не полезу.

— Будет лучше, если ты нырнёшь туда. Здесь не тюрьма.

— Ехай давай, Манюня, я сказал!

— Слышь, урка. Пока ты не залезешь в этот долбаный ящик, мы никуда не поедем. Ещё раз назовёшь меня Манюней, я тебе шею сверну. Хочешь испытать свой хребет на прочность?

Я демонстративно заглушил двигатель. «Ехай»? М-да, непохож он на сотрудника комитета под прикрытием.

— А ты не охренел ли, молодой?

Пассажир явно сбавил тон, пытаясь понять, насколько серьёзна моя угроза.

— Я никуда не тороплюсь. А ты?

— У-у-у, волчара, ты мне ещё ответишь за базар! — огрызнулся пассажир, но полез в укрытие.

— Если не желаешь делать то, что тебе говорят, то можешь дальше идти пешком. Хочешь ехать, лежи там и не отсвечивай. Я доходчиво объяснил?

— Да ехай ты уже.

— Что-то я не услышал ответа, спрошу ещё раз, я доходчиво объяснил?

Из-под сидения донеслось глухое ворчание:

— Доходчиво, доходчиво. Где вас таких берут?

Я кивнул сам себе. Завёл машину и тронулся. Выезжал я так же осторожно, как и подъезжал.

Как говорили в одной хорошей комедии «без шума и пыли».

Когда я выехал на нужную трассу, то набрал скорость.

Пассажир на заднем сидении, почувствовав, что машина понеслась вперёд, высунул голову из своего укрытия.

— Так, короче, едем в Октябрьский!

— В какой ещё Октябрьский? У меня по маршруту совершенно другие населённые пункты в графике. И вообще, ты рано вылез. Полезай обратно. Никто не должен видеть, что нас в машине двое.

— Да лезу, я лезу. Мне надо в Октябрьский, поезжай туда.

Моё терпение кончалось, хамская манера пассажира указывать начала чрезвычайно раздражать. Я стал притормаживать и съезжать на обочину.

— Короче, нам с тобой надо кое-что прояснить.

— Что?

— Я не твой подчинённый или шестёрка, с чего ты взял, что ты мне можешь указывать, куда ехать, а куда нет?

— Чо ты раздухарился, я просто объясняю, что у меня дело. Свези меня в Октябрьский. По-братски. Прошу.

Ого, наш «агент» даже умеет использовать примирительные интонации.

— Какие у тебя дела?

— Мне должны там кой-чо передать, ну я тебя прошу.

— Тебе же в Горький надо…

— Октябрьский, а потом в Горький. Поезжай, что остановился? Нас хватятся.

С одной стороны, я совершенно не собирался потакать и идти на поводу у своего беглого пассажира, с другой — это был прекрасный повод снова свалить от Гоши и не заезжать за ним в Бугуруслан.

Если будешь себя вести по-человечески без всяких «манюнь», «волчар» и «ехай-давай», то доедешь и до Октябрьского и до Горького. Как тебя звать?

— Рашпиль, моё погоняло.

Мысленно признался себе, что не могу сказать, что завёл приятное знакомство, но не стал это озвучивать, похоже на то, что ближайшие восемьсот километров мне придётся провести в его компании. Я совершенно не доверял этому уголовнику.

Он наверняка способен на любую гадость. Мне следовало бы испытывать беспокойство, но прислушавшись к себе, я понял, что страха не испытывал.

— Меня зовут Александр. Можно, Саша, за любое другое обращение вылетаешь на обочину и дальше топаешь пешком.

— А что снова встали? — сзади раздался обеспокоенный голос Рашпиля.

— Ты думаешь, что я по чутью должен понять, как в твой Октябрьский ехать? Карты смотрю.

От места, где я подобрал беглеца, до Октябрьского примерно восемьдесят километров.

Через некоторое время разобрался с маршрутом, и мы снова тронулись в дорогу. Мой пассажир молчал, и это меня вполне устраивало.

Ожидая погоню, я всё время смотрел в зеркала.

Но минут через тридцать мы покинули район, а потом влились в массу автомобилей на оживлённом шоссе, ведущем к Октябрьскому.

Видимо, удача в тот день была на нашей стороне, потому что мы проделали путь без приключений.

Может быть, ещё не хватились беглого зека, а может, сосредоточили поиски в районе моста.

В дороге я думал о текущей ситуации.

Общая картина была туманна. Ясно одно: у Комиссарова по каким-то причинам не было возможности вытащить Рашпиля из-за колючей проволоки официальными путями.

Именно поэтому он послал меня.

Мой пассажир не был похож на агента КГБ под прикрытием,

Я не мог представить, чтобы этот быдловатый уголовник мог принести хоть какую-нибудь пользу госбезопасности СССР.

С другой стороны, в жизни и не такие истории происходят. Возможно, сидел с заключённым по статье измена Родине или иностранным шпионом. Добывал ценную информацию. Хрен его знает.

Я преодолел путь до Октябрьского примерно за час. Когда мы въехали в посёлок, я остановился на пустыре за зданием, напоминающим местную поселковую котельную.

— Приехали, куда дальше?

— А? Чо? Приехали? — из укрытия показалась заспанная физиономия Рашпиля, — чо-та я прикорнул и не заметил, как задавил на массу. Всю ночь перед конвоем не спал. Чо-та, вот здесь щемило перед волей.

Он положил себе руку на грудь.

— Курить охота! Есть курево?

— Нет, я не курю. Куда едем?

— В гостиничку.

Я не стал спрашивать какую, потому что было и так понятно, что на весь посёлок здесь может быть только одна гостиница.

— И это, хорошо бы шмотья, где-нибудь прикупить.

— Зачем?

Он недоумённо оглядел мою, потом свою одежду, будто в первый раз видел, и деланным, но неагрессивным возмущением ответил:

— Ну как я гостиницу пойду в тюремных шмотках?

— Там под пассажирским сидением вещи в свёртке. Переодевайся по-быстрому и садись вперёд.

— Вот это другой разговор, кореш! А ты хитёр, бродяга.

Но увидев мой взгляд в зеркале, тут же поправился:

— Я хотел сказать, Санек, хитёр ты Санек.

Другой бы обрадовался, что методы «воспитания» возымели действие, но не я.

Всё было сказано крайне наигранно и неискренне.

Мне было понятно, что как только ситуация изменится, Рашпиль запоёт по-другому и сменит свой тон.

Я постоянно оглядывался вокруг, нам снова везло. Задворки котельной будто вымерли. Единственным свидетелем нашей остановки остался чёрный кот с белой грудкой, лениво разглядывающий блестящую Волгу с невысокого крыльца на заднем дворе, заваленного хламом.

Одежда пришлась Рашпилю впору.

Он переоделся и пересел на переднее сидение. На ногах остались грубые казённые лагерные боты. Он с долей недовольства бросил на них быстрый взгляд, а потом улыбнулся. Рашпиль был в хорошем настроении.

— Ну что, Сантей! Погнали к гостинице! Меня ждёт очень важная стрелка! Ну то есть встреча, по-вашему, по-мужицки.

Я потянулся к ключу и завёл двигатель. Потом внимательно посмотрел в глаза пассажира.

— Запомни, если подставишь, то очень пожалеешь.

Зек будто даже обиделся.

— Всё будет в полном ажуре! Отвечаю, Сантей.

Я быстро нашёл здание гостиницы «Заря» на пересечении улиц Фрунзе и Коммунистической.

Судя по её модерновому виду, свежему фасаду и заасфальтированной площадке перед входом, здание отстроили совсем недавно.

Как ни странно, но мы свободно вошли в гостиницу, пересекли безлюдный вестибюль и поднялись на третий этаж.

Место администратора пустовало, на стойке красовались две таблички, встречающиеся во всех гостиницах Союза: «Обед с 13−00 до 13–45» и «Мест нет».

Я посмотрел на часы. Обеденный перерыв закончится только через полчаса.

Мне не очень хотелось идти с Рашпилем, но он уговорил меня сходить с ним для подстраховки.

— Мы буквально одним глазком заглянем в номер, нет ли там чужих, и всё.

Я промолчал.

— Я же сказал, всё будет в ажуре. Не кипишуй, Сантей.

— В абажуре, — ответил я своему спутнику. Мне начинал надоедать его блатной жаргон.

Мы шли по пустынному коридору. Видимо, дежурная по этажу тоже отправилась на перерыв.

Подойдя к двери номера, Рашпиль три раза постучал условным стуком.

За дверью послышалось движение и быстрые лёгкие шаги.

Защёлкал отпирающийся замок.

В самый последний момент Рашпиль проворно отшагнул в сторону, развернулся и прижался к стене в метре от меня, оставив одного у проёма.

Дверь распахнулась, и передо мной предстала молодая женщина лет двадцати пяти.

Не могу сказать, что её внешность взбудоражила моё воображение, но она была определённо приятной и привлекательной.

Выражение её лица мгновенно изменилось при виде меня. Она явно ожидала увидеть тут в коридоре кого-то другого.

— Здравствуйте, вам кого? — девушка выглянула в коридор, и её взгляд уткнулся в Рашпиля.

Её напряжение заметно спало. Но уголовник, приложив указательный палец к своим губам, тихо спросил:

— Ты одна?

Девушка активно закивала головой. Отступила, как бы показывая мне номер.

— Проходите.

Рашпиль повелительно мотнул мне головой, мол, проверь.

Ах, ты ж, тварь уголовная, вот как ты решил меня использовать. Ну подожди, я тебе это припомню, Рашпиль.

Видно, все мои мысли отразились в моей мимике, потому что девушка снова растерялась, и в её взгляде проявилось беспокойство.

Она обернулась в комнату, потом заглянула мне в зрачки:

— Проходите, тут никого нет, я одна.

Девушка держалась двумя руками за приоткрытую дверь.

Я ей кивнул и вошёл в номер плечом вперёд, немного повернув корпус, чтобы не задеть её хрупкую и женственную фигуру.

В номере имелся совмещённый санузел, и я в первую очередь заглянул туда, включив свет.

Никого.

В единственной комнате номера также никого не было.

— Заходи, — я тихо обратился к уголовнику.

— Ну, здорово, шкирла!

Рашпиль деловито вошёл в номер. Девушка выглянула в коридор, чтобы убедиться, что нас никто не видит, и затворила дверь.

Она тут же повернулась и бросилась обниматься на шею Рашпилю.

— Приии-веееее-т!

Я на долю секунды бросил взгляд на её фигуру и тут же оценил подрагивающую высокую выпуклую попу, узкую талию и тонкие, изящные ноги.

Она как бы немного подпрыгивала, обнимая Рашпиля, и её молодые и упругие ягодицы с небольшим запозданием трогательно вторили движению тела.

Она обладала поистине красивым станом и лицом.

Не то чтобы мне захотелось с ней близости. Но она была из тех девушек, которых хотелось, как минимум, иметь в друзьях.

Заметив мой взгляд, Рашпиль отстранил девушку от себя.

— Ну-ну, остынь. Не видишь, мы с дороги. Мне сейчас не до ахен-ахен, жахен-трахен.

Он будто стеснялся меня. Оно и понятно, урка чувствовал себя уязвимым.

Они в своём кругу никогда не афишируют личную жизнь, за это могут прилететь проблемы.

Девушке его слова и реакция тоже были неприятны. Наверно, они давно не виделись.

Судя по тому, что она оказалась в этот час в этом самом месте, девушка была готова на многое ради бежавшего зека.

Она отшагнула и в нерешительности упёрлась обеими ладонями в узкий письменный стол.

Лицо Рашпиля растянула совершенно необаятельная тюремная улыбка.

Хрен его знает, что тянуло девушку к этому малоприятному типу.

Ощущение опасности? Есть такие любительницы.

На небольшом столе лежала еда, стояла бутылка вина и два стакана.

— Привезла, что просил на свиданке? — обратился к ней Рашпиль.

Она часто закивала головой, бросила на меня быстрый взгляд и направилась к своей дамской сумочке, лежащей на кровати.

— Да, сейчас. Конечно, привезла.

Рашпиль уселся в кресло, его глаза шарили по её телу.

Я тоже с удовольствием следил за женственными линиями, особенно меня привлекала аккуратная грудь средних размеров, убранная под лиф.

Девушка давно привыкла к мужскому вниманию и не обращала на нас никакого внимания.

От этого её красота становилась ещё более естественной и притягательной.

— Вот, — она достала из сумочки предмет, обёрнутый в белую тряпочку, и протянула его Рашпилю.

Тот с некоторой долей презрения забрал его из рук девушки.

— Что это? — Рашпиль злился.

— Ну как что? То, что ты просил. Достала его тебе.

Он откинул уголок белой ткани, под которой показалась рукоять пистолета.

— Я тебя спрашиваю, баба ты безмозглая, что это?

Девушка расстроилась. Она не понимала, что не так, но ощущала чувство вины.

— Пистолет, как ты просил…

— Я просил достать мне ствол, а не бабскую пукалку! — Рашпиль почти сорвался на крик. — Ты чо, совсем того?

Он держал в руках небольшой по размеру браунинг модели 1906 года.

Девушка начала оправдываться:

— Я думала, что чем меньше и незаметнее оружие, тем тебе его будет легче носить. Мне сказали, что это хороший пистолет.

— Сказали… — Рашпиль передразнивал девушку, скривив презрительную гримасу, — мозгов купить на базаре, не сказали? Курица! Мне чумовая, реальная волына нужна, а не эта лажа. Сколько маслят взяла?

— Маслят?

— Патронов сколько? — раздражённо пояснил свой вопрос зек.

— Патронов? Вот всё, что в пистолете. Я не считала, мне сказали — полная обойма.

Рашпиль небрежно отбросил ствол обратно на кровать.

Оказывается, он не только скот, но и ещё и идиот. Браунинг, который он держал в руках, был одним из самых известных и популярных пистолетов в Европе.

Это оружие выпускалось миллионными тиражами с 1906 по 1957 год. То есть его сняли с производства всего около двадцати — тридцати лет назад.

Всего выпускалось три разновидности этой модели. Самая первая выпускалась примерно с 1906 по 1909 год и не имела никакого магазинного предохранителя.

Видимо, частые инциденты, связанные со случайными выстрелами, привели к тому, что конструктор Браунинг оснастил пистолет деталями, препятствующими неконтролируемому спуску.

Характерным отличительным признаком второй разновидности пистолетов было наличие рычага ручного предохранителя на левой стороне рамки.

Третья разновидность, которую сейчас держал в руках Рашпиль, отличалась тем, что имела тройную систему предохранителей.

Внешне они сильно отличались деталями от второй и первой разновидности, но неизменным было одно: сочетание малого веса и габаритов с отличной функциональностью.

М1906, так назвали этот небольшой пистолет, приобрёл такую популярность, что его решения копировали другие знаменитые оружейные фирмы, такие как Кольт и Маузер.

Мал, да удал, говорят про такой ствол.

Ума не приложу, где эта хрупкая девушка могла раздобыть это оружие, ей явно пришлось очень постараться.

Много таких трофейных стволов попало на чёрный рынок после войны. Легальных среди всей массы — единицы. У коллекционеров.

На этом стволе, как бывает с подобным оружием, номер был сточен на правой стороне рамки.

Уж не знаю, что Рашпиль подразумевал под чумовой волыной, но браунинг в его ситуации был намного более подходящ, чем какой-нибудь наган.

— Прости, я в этом совсем не разбираюсь. — Тут она впервые перевела взгляд на меня. — Меня обманули, как дуру, да?

Девушка искала защиты, и я не замедлил её предоставить.

— Это неплохой пистолет. Он называется браунинг М1906. Это оружие отлично себя зарекомендовало в двух самых кровопролитных войнах человечества. Тот, кто умеет им пользоваться, защищён. Прицельно бьёт на десять метров, больше и не надо. Практически безотказный.

Я сделал шаг, чтобы взять пистолет в руки, но Рашпиль всполошился, вскочил и выхватил его прямо передо мной.

— Убери грабли, водила. Ствол мой. Больно умный?

Он снова переходил границы. Теперь он был вооружён и чувствовал себя вправе выпендриваться.

Я промолчал и сделал шаг назад.

— Короче… Она поедет с нами.

— С чего ты это взял? — я скептически поднял бровь.

— Я так решил.

Он размахивал пистолетом в воздухе.

— Ну, что мне прикажешь, пристрелить её? — он направил дуло в девушку, которая не на шутку испугалась.

— Убери оружие, — тихо сказал я, видя, что она побледнела, как стенка.

Я двинулся вперёд.

— Да, я прикалываюсь, вы что? — Рашпиль переводил озорной взгляд с меня на девушку.

— Как вас зовут? Не переживайте, он ничего вам не сделает.

— Алиса.

— Прекрасное имя.

— Не про тебя маруха, Сантей, ты губы-то закатай. Короче, ты иди посиди в машине, мы тут с Алиской покувыркаемся, утром выйду, скажу, куда ехать дальше. Понял?

— Подождите, почему в машине? — девушка не дала мне ответить. Она смотрела на меня. Потом перевела взгляд на своего «приятеля».

— Я знала, что ты не один будешь, я два номера сняла. Вот возьмите ключ, — она протянула мне конусообразный брелок с номером четыреста четырнадцать, — там, правда, небольшой беспорядок оставила. Как увидела, что вы из машины выходите, понеслась сюда.

— Хорошо.

— Вы не переживайте, там постельное бельё чистое, на нём никто не спал.

— Спасибо вам большое. Я, пожалуй, пойду.

— Иди, иди. Если чо будет нужно, то я тебя позову. Будь на стрёме, — Рашпиль вёл себя, как хозяин положения.

Я молча направился к двери, вышел в коридор, но едва затворив её, негромко постучался.

— Что ещё? — из номера раздался недовольный голос урки.

— Можно тебя на минуту? Вопрос есть по машине и маршруту, — соврал я.

Как только Рашпиль вышел и прикрыл за собой дверь, я коротким ударом в печень заставил его встать на одно колено, потом вывернул руку со стволом и отобрал пистолет.

Он даже не успел снять его с предохранителя.

— Сука, я тебя предупреждал, что голову оторву. Ты кем себя возомнил, тварь?

Я замахнулся рукоятью и был готов разбить ему голову.

Рашпиль втянул череп в плечи и зажмурился от замаха. Он кряхтел от боли.

— Всё-всё, я всё понял, начальник. Бес попутал. Больше не повторится, зуб даю. Не надо меня мочить.

Кровь в коридоре мне ни к чему. Сначала я приставил ствол к его подбородку и заставил подняться.

— Ещё раз заговоришь с ней или со мной в таком тоне, пойдёшь прямиком в ментуру пешком под конвоем, понял?

— Понял, по…

Я не дал ему договорить и врезал по печени второй раз. Он снова согнулся и закашлялся.

Я быстро извлёк магазин и патрон из патронника, положив их себе в карман.

— Это побудет у меня.

Потом достал носовой платок и тщательно протёр пистолет, и сунул ему обратно в руки оружие без боекомплекта.

— Утром выезжаем. И благодари Алису, что я тебя не послал на хрен и не сдал обратно на кичман. Понял?

Рашпиль тяжело дышал из-за ударов в область печени.

Два проникающих удара подряд в одно и то же место могут вызвать потерю сознания от шока.

Кто занимался боксом, знает, как мучительны эти вспышки боли, от которых темнеет в глазах.

Будто тысяча иголок одновременно пронзают твоё тело справа под грудиной.

Я бил вполсилы, но этого было достаточно, чтобы вразумить этого гада.

Он наверняка повидал в тюрьмах всякое. Зеки не жалуют друг друга во время конфликта, да и сама исправительная система жестока.

Но по его реакции было видно, что такое он испытывает впервые.

От его бравады не осталось и следа, он теперь не решался поднять на меня глаза и смотрел в область груди. Он был жалок.

Мне показалось, что я испытывал что-то вроде сострадания.

Но его стоило проучить, потому что, если не дать почувствовать свою силу, дальше, при каждом удобном случае он будет пробовать вытирать об меня ноги.

Такова их поганая уркаганская природа.

— Так понял или нет?

— Понял, понял.

— Иди и не обижай девушку.

Рашпиль послушно направился к двери.

Когда он скрылся в номере, я подошёл и послушал обрывки диалога.

— Что случилось? Всё нормально? — в голосе Алисы звучали тревожные нотки.

— Отстань…

Я удовлетворённо кивнул. Он временно успокоился. Алиса же — прикольная цыпа, жаль, что связалась с таким уродом.

Спустившись к Волге, я укрыл машину чехлом, чтобы не привлекать чужого внимания.

Потом поднялся в номер и увидел, что Алиса жила в номере не один день.

В ванной комнате в раковине лежали постиранные, но не отжатые вещи. Водолазка и красивая атласная комбинация, напоминающая короткий сарафанчик.

Видимо, Алиса не успела закончить стирку, которую она затеяла до нашего приезда.

Немного подумав и решив, что всё это «богатство» может закиснуть до утра, я повесил его сушиться.

Пусть знает, что не все относятся к ней потребительски.

В советских гостиницах не имелось стиральных машин. Утюг — один на этаж. Щётки для чистки одежды и обуви — огромная редкость.

О чайнике или холодильнике и говорить нечего. Ими оборудовали только номера «люкс».

Зато в каждом номере на столе стоял графин с водой и гранёными стаканами.

Партия и правительство посчитали, что для командировочного люда, странствующего по служебным надобностям, этого достаточно.

Чай наш человек — не буржуй. Ему бытовые удобства при строительстве коммунизма ни к чему.

Неудобства компенсировались смекалкой народа.

Умельцы изготавливали кипятильники непредсказуемой мощности из двух бритвенных лезвий, резинки и электрического шнура.

Такой «агрегат» мог без труда вырубить электричество на этаже гостиницы.

А иногда и во всём здании.

На столе в деревянной рамочке со стеклом стояла памятка для заселившихся.

Все гостиницы в СССР принадлежат трудовому народу и государству. И в них во всех были одинаковые порядки.

Нельзя было оставлять в номере посторонних лиц в своё отсутствие, а также передавать им ключ от номера. Прямо сейчас я с Алисой нарушали это правило.

Нельзя уносить из гостиницы ключ от номера, переставлять мебель в номере, приносить в номер фрукты и овощи.

Нельзя оставлять посторонних лиц после одиннадцати вечера.

Кстати, пользоваться принесёнными электроприборами тоже было запрещено.

На этом длинный список запретов не исчерпывался.

Зато можно пить алкоголь и курить с согласия соседа.

Это отдельная тема.

Вырвавшийся на свободу и оказавшийся в гостиничном номере советский человек нередко обнаруживал склонность к разгулу средней степени тяжести.

Дым коромыслом в трёхместном номере гостиницы был обычным явлением.

В соседи по номеру могли подселить совершенно незнакомого человека, одного с вами пола.

Из двух бритвенных лезвий, резинки и электрического шнура умельцы изготавливали кипятильники непредсказуемой мощности, которые без труда вырубали электричество на этаже гостиницы, а иногда во всём здании.

В номере царил относительный порядок, можно было прилечь и отдохнуть.

Я плюхнулся на кровать и ощутил аромат свежего постельного белья.

Девушка не обманула: кровать была совсем недавно застелена чистыми наволочками, простынями и пододеяльниками.

Приложив щеку к подушке, я подумал о том, что нужно сообщить Комиссарову о том, что маршрут изменился, и мгновенно провалился в сон.

Сказалось нервное напряжение, дорога и череда событий прошедших трёх дней.

Проснулся я от аккуратного негромкого стука в дверь.

Взглянув на часы, я понял, что проспал до утра. Стрелки показывали без десяти семь.

За дверью раздался тихий голос Алисы.

— Это я, Саш.

— Открываю.

Я распахнул дверь и пропустил девушку в номер.

— Я вчера оставила стирку. Вспомнила к ночи, но решила не беспокоить.

Она прошла в ванную комнату и улыбнулась.

— Ой, спасибо вам большое!

— Давай на «ты», — предложил я.

— Давай, спасибо тебе.

— Не за что, на моём месте любой поступил бы так же. Делов-то, одежду сушиться повесить.

— Не любой. И за разговор с ним тоже спасибо, я всё из-за двери слышала.

В номере раздался телефонный звонок. Я сделал шаг в сторону аппарата.

— Не бери! — испуганно посмотрела на меня Алиса.

— Почему?

— А вдруг это дежурная? По-моему, они видели, что я не спала в четыреста четырнадцатом.

— И что? — я подошёл и поднял трубку. — Алло?

— Это четыреста четырнадцатый? — на том конце спросил женский голос.

— Да. Кто спрашивает?

Я-то думал, что пока нахожусь вне поля зрения Комиссарова.

— Это дежурная по этажу. Вы знаете, что согласно правилам вам запрещено находиться в номере.

— Что, правда?

— Сейчас я к вам приду.

Алиса всё слышала, в её глазах снова промелькнуло беспокойство. Ну нет, я не дам её в обиду.

— Милости просим, — ответил я и нажал клавишу отбоя.

Все гостиницы в СССР принадлежат трудовому народу и государству. И в них во всех были одинаковые порядки.

Нельзя было оставлять в номере посторонних лиц в своё отсутствие, а также передавать им ключ от номера. Прямо сейчас я с Алисой нарушали это правило.

В этот момент в дверь ещё раз постучали.

— Я открою, — Алиса быстро метнулась в коридор, я не успел опомниться, как она уже отворила.

— Почему в номере посторонние? — раздался скрипучий женский голос из коридора.

На пороге стояла дежурная по этажу с глазами мегеры, пылавшими, как ей казалось, праведным огнём.

Алиса оглянулась на меня.

— Гм-гм, это кто тут посторонний?

— Ты посмотри на эту наглость, вот молодёжь пошла! Я тебя имею в виду, бесстыжий! Посторонним лицам мужского пола запрещено находиться в номере с женщинами.

— Уважаемая, вы кем будете?

— Дежурной по этажу! А ты сам-то кем будешь?

— Во-первых, не ты, а вы. А во-вторых, вы как с сотрудником органов разговариваете?

— Каких таких органов?

— Таких органов. Госбезопасности.

— Вы серьёзно? — она, конечно, мне не верила.

— А вас не предупредили, что в гостинице спецпредприятие проводится?

— Нет, а что за спецпредприятие?

— Следственное, но раз вам не сказали, значит, вам и не нужно знать.

— И документики имеются?

— И документики имеются, только вам их видеть необязательно. Я их предъявлял вашему администратору внизу.

— Почему необязательно, дежурной нужно всё знать.

Мегера не унималась.

— Про работу под прикрытием слышали? Вот поэтому.

— Слышала, да только таких умных я сотнями видала под прикрытием. Или идём к администратору, или я вызываю наряд милиции.

— Ну что же, пойдёмте к администратору. Я только куртку накину.

Она не успела опомниться, как я захлопнул дверь прямо перед её носом и тихо проинструктировал Алису:

— Прямо сейчас, ноги в руки, собирайте все вещи с Рашпилем и выходите через кухню столовой на чёрный двор. Ждёте меня там.

— А разве нас пустят на кухню? — она недоумевала, как можно проскочить через столовую.

— Включи своё обаяние, скажи, что бежишь с любовником от ревнивого мужа, придумаешь что-нибудь.

У Алисы загорелись глаза. Она уже предвкушала приключение, как школьница поездку в пионерлагерь или поход на первую дискотеку.

— Поняла.

— Ты кому-нибудь говорила о нас с Рашпилем?

— Нет, Рашпиль после твоего ухода кому-то звонил.

— А что?

— Ничего. Всё нормально.

Я надел свою куртку и вышел в коридор к дежурной по этажу.

Пятидесятилетняя гарпия стояла, уперев руки в бока. Видно, она теряла терпение и была готова взорваться гневной тирадой за захлопнутую дверь перед носом, но я её опередил.

— Пойдём, бабуля.

А потом направился в сторону лестничного пролёта. Дежурная мегера еле поспевала за мной.

— Может, на лифте? Я не могу так быстро, — пожаловалась она мне.

— Догоняйте, что же вы так? Нужно хотя бы зарядку по утрам делать. Если желаете, то поезжайте на лифте. Встретимся внизу.

Выйдя на лестничный пролёт, я спускался, перескакивая через две ступеньки.

Нужно было импровизировать, поэтому я снова обратился к администратору, подойдя к стойке регистрации с открытым удостоверением:

— Капитан Каменев, мне должны были передать пакет. Доброе утро.

— Доброе утро, минутку.

Она выдвинула ящик стола и извлекла оттуда несколько бумажных конвертов.

— Каменев?

— Нет, к сожалению, ничего нет, — администратор с интересом посмотрела на меня.

Автоматические двери лифта распахнулись, и дежурная с этажа на всех парах поспешила в нашу сторону.

— Наши следственные действия ещё не закончены, мы согласовывали с вашим руководством продление операции ещё на один день. Просьба не распространяться.

Администратор захлопала глазами, увидев аббревиатуру комитета на обложке удостоверения, которое я убирал в карман.

Скорее всего, она ничего не поняла, но поспешила согласиться.

— Да-да, конечно.

В это время подошла дежурная.

— Галя, молодой человек ночевал в четыреста четырнадцатом. Говорит, что из органов. А там заселена девушка, эта, как её? Баландина!

— Всё нормально, Тамара Сергеевна.

— Точно? — мегера всё ещё с бо́льшим подозрением смотрела на мою лучезарную улыбку.

— Я сказала: всё нормально, Тамара Сергеевна, возвращайтесь на этаж.

Та пожала плечами, отвела взгляд в сторону и поплелась обратно к лифту.

— Спасибо за понимание. Я сгоняю в управление и скоро вернусь.

Я выскочил на улицу, быстро собрал с Волги автомобильный чехол.

Убрав его в багажник, завёл машину и, не прогревая двигателя, выехал с парковочной площадки перед гостиницей «Заря».

Объехав здание с торца, я увидел два силуэта, отделившихся от пандуса на заднем дворе.

Рашпиль и Алиса подскочили к машине и запрыгнули в неё.

Зек уселся на переднее пассажирское сидение, а Алиса — назад.

— Чё за атас? Почему шухер? — спросил меня Рашпиль с заспанным видом.

Мы медленно тронулись, выехав на улицу Коммунистическую и направившись в сторону выезда из города.

— Дежурная по этажу. Она поняла, что я спал в номере Алисы и начала шуметь. Нам все эти разборы полётов ни к чему.

Рашпиль обернулся назад к Алисе.

— Ты как оформляла номера? Надеюсь, не на себя?

— Конечно, всё сделала, как ты сказал: четыреста четырнадцатый сняла на имя Баландиной. А на третьем этаже — на Курицына. Паспорта делал тот же человек, что и браунинг.

— Молодец! Видишь, что за баба — наша Алиска!

Рашпиль её похвалил скорее для меня. Мне не верилось, что он искренне оценил её старания.

— Выдвигаемся в Горький, есть замечания, пожелания, предложения?

— Пожрать бы, можно сказать, что в зоне привык к распорядку дня. А так считай, уже сутки нормальных харчей не было. Чё, Сантей, заедем куда-нибудь по дороге в кабак? Как в старину, народ в трактиры захаживал по пути.

— Потерпишь.

— Я всё-таки только из зоны, пять лет в кабаках не был. Ты, если чё, не переживай. Бабки есть. Я плачу.

Он достал из кармана пачку сторублёвых купюр и помахал перед нами.

Идиот.

— Закрыто всё пока, да и нам лучше свалить отсюда подальше, пока дежурная с администраторами не хватились и ментам не стуканули.

— Вот что вы за люди! Нету в вас размаха. Всё время чего-то боитесь. Жить боитесь. Дежурная-то, дежурная сё. Душа тоненькая, как ниточка.

Он смотрел на дорогу, обращаясь по большей части ко мне.

— Ну да, куда уж нам до вас. Как размахнётесь, так непременно на каторгу попадаете. А нам потом вас вынимать на машине, гостиницы устраивать.

Я посмотрел в зеркало заднего вида и встретился с одобрительным взглядом Алисы.

— Как по мне, Сантей. Вот по правде, ты мне совсем не нужен был. Я бы лучше без тебя обошёлся. Без обид.

— Какие могут быть обиды? Ты бы сам пешочком с места побега до Бугуруслана дотопал. Все восемьдесят километров.

— Пешком? На попутках бы доехал!

— Ага, в зековском тюремном шмотье. Первая же попутка тебя бы подвезла. Только подвезла бы до первого опорного пункта милиции и сдала бы туда.

— Да уж, разобрался бы как-нибудь без тебя. Мне можно сказать, что тебя навязали.

— Что же ты едешь со мной? Может, лучше на попутке?

Я думал, что он начнёт психовать, но нет. Вывернулся как уж.

— На попутке не лучше. Едем же? Едем! Зачем что-то менять, если работает? Едем как цари.

Меня всегда удивляла эта зековская беспринципность. Когда выгодно или зек в уязвимой позиции, то он будет кланяться и чуть ли не ноги целовать.

А как сменилась ситуация, сразу готов нож в спину воткнуть даже самому близкому корешу. Своя шкурка всегда ближе к телу.

В тюрьме нет друзей, только попутчики.

— Слышишь, царь, сейчас с Алисой местами меняться будешь.

— Это ещё почему?

— На выезде из города наверняка есть на тебя ориентировка. Лучше, если ГАИшники увидят в салоне меня и Алису.

— Давай, я просто нагнусь?

— Давай, ты не будешь умничать.

Я остановился, и Рашпиль с неохотой полез в свою конуру.

Когда он забрался туда, то запел старую арестантскую песню про чёрную скамью.

Алиса же, пересев вперёд, пожала плечами. Мол, что с такого взять.

Я улыбнулся в ответ, давая понять, что согласен с ней.

На выезде из города у стационарного поста дежурили два инспектора ГАИ, останавливая почти все машины.

Я притормозил, потому что не мог ехать быстрее потока.

Мы приближались, один из инспекторов закончил проверку, вернул документы водителю старенького «Москвича» 408 модели.

Он вышел на дорогу, вглядываясь в поток, идущий из города.

Чёрная Волга привлекла внимание. Он тронул своего коллегу за плечо и кивнул в нашу сторону.

— Ничего не бойся, говори со мной и улыбайся. Если остановят, начни красить ресницы и прихорашиваться, доверься мне.

— А о чём говорить?

— Говори о погоде. Какое время года ты любишь больше всего.

— Я очень люблю весну…

Но договорить Алиса не успела. Стоило только инспекторам завидеть наши номера, как оба взяли под козырёк.

— Улыбнись им.

Я кивнул и помахал рукой сотрудникам милиции в знак приветствия.

Мы медленно проехали мимо под заинтересованные взгляды гаишников.

— Фуух, я думала, что у меня сердце выпрыгнет из груди.

Алиса улыбалась и часто дышала.

— Что там? Проехали ментов? Мне вылезать.

Лучше бы он там сидел до конца маршрута, но это было невозможно. Рашпиль наверняка начал бы скулить и жаловаться через пару десятков километров.

— Вылезай, но только учти, через двадцать километров ещё один пост, тебе придётся снова лезть в укрытие.

— Шняга, хорошо, что меня на зоне не видят.

— Чем-то недоволен?

— Ты главное довези нас до места с ветерком, а доволен я или нет — дело десятое.

Я разогнал Волгу до девяносто. Больше на местной дороге с её колдобинами и ямами не стоило.

— А я надеялся, что тебе понравится.

— Понравится, если поедешь быстрее, а не будешь тащиться, как черепаха.

— Быстрее нельзя, опасно. Дорога плохая.

— Я же говорю, нет в вас риска, душок слабоват. Не понять вам нашу воровскую философию. Ни в жисть.

— Я вашу философию знаю — «умри ты сегодня, а я завтра» — вот и вся философия.

Ближайшие сто километров мы проехали без приключений, слушая его разглагольствования.

— Больно ты понимаешь… Ты молодой ещё, жизни не нюхал. А рассуждаешь так, будто знаешь про нашу философию больше моего.

— Ну, расскажи нам про твою философию.

— Для начала не язви. Я побольше твоего на своей шкуре вынес. А ещё согласись с тем, что воруют все и везде.

— Как это всё и везде?

— А вот так. Воруют все: животные и люди, дети и взрослые, женщины и мужчины, нищие и богатые, верующие и атеисты, учёные и неграмотные.

— Согласен?

— Ну если смотреть с такого угла, то согласен.

— Так вот. Воруют любители и профессионалы, солдаты и матросы, сержанты и старшины, товарищи офицеры, генералы и адмиралы. Воруют больные и здоровые. Всё, короче, воруют «я, ты, он, она, вместе — целая страна». Людишки даже себе для подстраховки особую болезнь придумали — клептоманию. Так?

— Допустим.

— Воруют всё: горючее, газ, электричество, инструмент, запчасти, деньги, драгоценности. Фрукты в садах и овощи на огородах. Воруют людей и животных.

— Людей?

— Про невест и женщин, слышал? Если да, то знаешь, что бабы крадут чужих мужей. Воруют всегда: днём и ночью, зимой и летом, вчера и сейчас, сегодня и завтра. Так?

— Допустим, так.

— Воруют отовсюду: из карманов и автомобилей, из форточек и подвалов, из сейфов и могил, из тайников, тумбочек, со складов и с подворотен.

— Хитро ты базу подводишь, Рашпиль. Что дальше?

— А дальше выходит, что воровство — это естественное состояние всего живого. Что естественно, то не безобразно, как один знаменитый писатель сказал.

— Художник.

— Или художник, я не помню, хрен их разберёт. Короче, та самая восьмая заповедь «не укради» идёт против естества человека.

— Против естества?

— А как же, зуб даю, что против естества. И Бог об этом знает.

— Ни хрена себе, у тебя религиозные выводы.

— Именно поэтому Иисус первым простил вора Раха, который тоже висел на кресте. Иисус добрый, воровство всем прощает. За естество нельзя наказывать.

— Если ты такую логическую цепочку выстраиваешь, получается, что и прелюбодейство, измены человеческие по-простому, тоже естественны, раз животные сношаются с кем ни попадя. Значит, тоже за это нужно по головке гладить.

— Ну, во-первых, животные не со всеми, а только с самым сильным самцом. Остальные в очередь. Во-вторых, тут всегда баба виновата. Сучка не захочет, кобелёк не вскочит. Все беды от баб.

— Интересно ты стрелки перевёл.

— Так, у хорошего хозяина не воруют, и баб не уводят.

— Это как?

— Ну вот зашёл фраер в кабак, бабками светит, из кармана в карман «пресс» перекладывает. Потом, допустим, бабки в карман пиджака кладёт. Вешает пиджак на спинку стула и идёт с биксой танцы танцевать. Бабки его из пиджака подрезают. Кто виноват?

— Ну как кто?

— А вот так. Вор не виноват, а виноват фраер. Не светил бы он бабками, и пиджак не бросал бы где попало, глядишь, остался бы при тугриках своих. Ясно?

— То есть, по-твоему, тот, кто в чужом пиджаке лазил, не виноват?

— Конечно, не виноват! У него профессия такая, как ты не понимаешь. Дворник убирает на улице всё, что плохо лежит, а вор — то, что в кармане, ну или в квартире.

— Интересно у тебя получается, если я у тебя что-то украду, то, значит, ты виноват.

— А как же. Если украдёшь, то значит, это я лоханулся. Все воруют, только не признаются в этом себе.

Тут вмешалась Алиса, молчавшая до этого.

— На украденном счастья не построишь.

— Э-э-э, травушка-муравушка, дурья головка моя, философия не твоё, маруха. Знаешь, что такое счастье?

— Нет, и что же такое, по-твоему, счастье?

— Изначально это слово означало: «сия часть есмь моя», то есть свой пай при дележе уже добытого, а сворованного или награбленного это уже, как говорится, нюансы.

— Рашпиль, что-то не пойму, как твоё счастье связано с воровством?

— А очень просто. Воровство — это и есть истинный «закон божий», данный нам природой или Богом. А «не укради…» — закон, который в Библию богачи вписали, чтобы честных пацанов пугать. Воровство — закон жизни. Даже государство ворует у вас. Оно делает вид, что платит зарплату, вы отвечаете тем же: делаете вид, что работаете. Социализм — это свободные рабы плюс электрификация всей страны. Такая вот диалектика.

— А ты у нас кто?

— Я честный арестант. Устроит?

— Насчёт честный не знаю, а арестант… Хоть ты мне и не нравишься, я надеюсь, что ты бывший арестант. Так как насчёт «умри ты сегодня, а я завтра»?

— Ну это тоже закон жизни. Это же не ко всем относится, только к лохам. Воруешь — живёшь. Нет? Тогда ты просто лох. Ходячий труп, недостойный жизни. А арестант арестанту такого не пожелает.

— Что-то типа арестантской дружбы мешает?

— Не бывает никакой дружбы, запомни. Бывает только выгода. Это тоже закон жизни.

— Неужели ты никогда и никому бескорыстно не помог?

— Неа. Человек человеку волк! В одной стае все вместе идут, потому что им выгодно. Так легче добычу загнать. А бескорыстие бывает или у слабака, или у пацана, который свои планы глубоко внутри себя скрывает и никому не показывает.

— И любви нет?

— Любовь есть, пока у тебя есть бабки. Баба любит мужика, пока у него «капуста» есть. А как только кончилась, она испаряется и исчезает на горизонте. Полные зоны мужиков, которых бабы бросили. Навидался я этой «любви». Нам такого не надо, да, Алиска?

Девушка ничего не ответила.

— Жаль мне тебя, Рашпиль. Ты так и не узнал, ни что такое настоящая мужская дружба, ни что такое любовь.

— Дружба? Забудь. Я же говорю, что молод ты ещё. Поживёшь с моё и увидишь, как твои дружки все разбегутся. А те, кто останутся, одно название, чуть что свалят в кусты. А главное, им вечно от тебя что-то надо. Бабы тем более — сегодня есть, завтра нет.

— Надеюсь, что с «твоё» мне жить не придётся. Другие у меня планы.

— Вот и вся благодарность, Алиска, — урка пожаловался на меня девушке, — да я тебе, Сантей, сейчас за два часа, считай, высшее образование дал. Этому в академиях не научат. Сказал бы спасибо, а он «другие планы».

Тем временем дорога привела нас к въезду в большой посёлок городского типа.

— Полезай обратно в укрытие, Рашпиль.

— Так, ментов не видно, — удивился беглый зек.

— Это прекрасно. Когда станет видно, будет поздно.

— В кабак бы, Сантей. Всё-таки жрать охота, — вздохнул урка и полез под сидение.

Въехав в густонаселённый посёлок, мы проехали по улице Ленина.

К моему удивлению, за памятником вождю мирового пролетариата на центральной площади мы обнаружили ресторан «Берёзка».

Я припарковался недалеко от входа:

— Посидите, я схожу посмотреть.

Алиса кивнула, а Рашпиль пробурчал что-то нечленораздельное.

Войдя в большой зал со столами, накрытыми скатертями, я увидел скучающего официанта.

Ресторан был окутан налётом провинциальности.

Цветные занавеси с цветами на окнах, нехитрое декоративное панно колхозницы с засохшими хлебными колосьями на стене, берёзовые поленья, приклеенные к стене, навивали ту самую среднерусскую тоску и безнадёгу.

— Добрый день. Вы открыты?

Официант в великоватом пиджаке с чужого плеча посмотрел на меня, смерив с головы до ног, будто оценивая мою платёжеспособность, затем кивнул.

— На первое, борща и солянки нет, на второе, из мяса только бефстроганов.

— Отлично.

— Заказывать будете?

— Я сейчас вернусь с коллегами.

Рашпиль уже вылез и крутился возле машины на улице. Алиса виновато обратилась ко мне:

— Я ему сказала, чтобы он не вылезал, но разве он послушает.

— Ничего страшного, ты не виновата. Всё в порядке.

— Ну что там с харчами? — Рашпиль подставил лицо солнцу и лыбился, — есть что пожрать, Сантей?

— Пошли.

Сидя за столом, Рашпиль и Алиса читали меню, набранное на печатной машинке. Официант стоял рядом с ручкой в руках и ожидал.

— Так, человек, давай-ка нам водочки, — уголовник повернулся ко мне, — будешь?

Я посмотрел на него как на больного. Какая водка за рулём?

— Понятно, ну извини, думал, ты захочешь расслабиться, — он перевёл взгляд на девушку, — а ты?

Алиса тоже отрицательно покачала головой.

— А вот я выпью. Принеси грамм сто. Нет, двести! Огурчиков солёных.

Официант записывал заказ в блокнотик.

— И пожрать нам сообрази. Бабками не обижу. Первое там, второе. Бабе мороженое.

— Будет сделано, что-то ещё?

— Всё, давай, побыстрее. Жрать охота.

— Попрошу кухню ускориться. Водочку сразу?

— Валяй.

Официант кивнул и удалился.

— На зоне я мечтал, что выйду и пойду в кабак. Пожру по-человечески, набухаюсь водяры и кому-нибудь начищу рыло. Жаль, что в кабак попали в полдень. Народу совсем нет, некому настучать.

— Да уж, наоборот. Хорошо, что никого нет.

Минут через пять официант принёс графин с водкой и соленья, а затем удалился на кухню.

После трёх выпитых друг за другом рюмок Рашпиль довольно быстро опьянел.

Он начал нетерпеливо ёрзать на стуле в ожидании блюд.

— Ну где они там? Заснули, что ли?

Его глаза наливались кровью.

— Пойду посмотрю, взбодрю общепит, так сказать.

Он встал и шаткой походкой направился в рабочую зону ресторана.

Рашпиль скрылся за ширмой, ограждением, из-за которой должны были подаваться блюда.

Его всего не было минуту, но меня охватило дурное предчувствие.

— Возьми ключи и жди в машине, сможешь завести?

Она закивала:

— Я умею водить.

— Отлично, заведи и жди на переднем сидении.

Я встал из-за стола и быстрым шагом направился на ресторанную кухню.

Стоило мне зайти за ширму, как я увидел официанта с расквашенным носом и Рашпиля, державшего того левой рукой за грудки.

Уголовник замахнулся ещё раз, но ударить не сумел.

Уголовник замахнулся ещё раз, но ударить не сумел.

Я перехватил его руку и остановил удар.

— Ты совсем сдурел? — шикнул я на него и тут же обратился к официанту:

— Прошу прощения, мой коллега сегодня немного не в себе.

— Это я-то не в себе? Это они не в себе! — заорал во всю глотку Рашпиль.

Мне пришлось ткнуть его локтем под рёбра, чтобы он заткнулся.

Из кухни выскочили повара, кто-то заверещал и стал звать милицию.

— Не надо милицию, граждане. Милиция уже здесь. Мы уходим, просим прощения за инцидент.

Я запустил руку за пазуху Рашпилю и извлёк из кармана две пятидесятирублёвки. Одну сунул верещащей женщине, а вторую — в руку официанту.

— Это за заказ, — показал на первую купюру, — а это за беспокойство. Ещё раз прошу прощения, у парня горе.

Последняя фраза произвела впечатление на работников общепита.

— Умер кто? — нерешительно спросила женщина с купюрой в кулаке.

Мне пришлось врать. Я закивал.

— Ну, царство небесное!

Люди расступились, и я повёл дёргающегося Рашпиля на выход.

Мы вышли на улицу, и я втолкнул его на заднее сидение чёрной Волги под недоумённые взгляды жителей посёлка.

— Тебе говорили, что ты идиот?

— Я-то что? Они сами не несли еду.

Язык Рашпиля заплетался.

Как так получается, что у него всё время виноваты все, кроме него.

— Это хорошо, что я успел тебя выхватить до того, как ты не избил до потери пульса официанта. Нам очень повезло, что мы ушли до того, как приехали менты.

— Не ссы, менты не приехали бы, у них кишка тонка, ментов вызывать.

— Заткнись, если не хочешь сейчас оказаться на улице.

— Всё… Молчу… Если ты считаешь, что я не прав, то я молчу…

Я зло посмотрел в зеркало заднего вида и не нашёлся, что ответить.

— И вообще, за всё уплочено, ты же им дал бабулек? Дал?

— Так, с меня хватит…

Я включил поворотник и принял вправо к обочине, имея твёрдое намерение выбросить его из салона.

— Э, не-не-не, я никуда выходить не буду, хочешь — режь, хочешь — стреляй меня. Алис, ну скажи ему!

Он уже обращался за защитой к девушке.

— Я ухожу в свою келью, больше вы меня не услышите до Горького. И не просите! Если Рашпиль накосячил, то он всегда признаёт свои ошибки!

Я оглянулся через плечо — Рашпиль юркнул в укрытие под сиденьем.

Потом на секунду высунулся из щели:

— Прошу прощения! Пардон!

И также быстро ретировался обратно.

Мне стало смешно и одновременно жалко этого пьяного дурака.

— Рашпиль. Это моё последнее предупреждение. Будешь себя вести подобным образом — дальше ты сам за себя. Повтори.

— Сам за себя, — откуда-то сзади снизу раздался его приглушённый голос.

Мы снова двинулись в путь, быстро выехав из посёлка на трассу. На этот раз мы долго молчали.

Беглый уголовник перестал подавать признаки жизни. В какой-то момент я даже забеспокоился. Не задохнулся ли?

— Алис, посмотри, он там вообще жив? — попросил я попутчицу, не отрывая глаз от дороги.

Девушка развернулась, встала на колени спиной к лобовому стеклу и, приподняв сидение, заглянула в отсек.

— Спит, как сурок.

— Аллилуйя!

— Ему вообще водки пить нельзя, сразу башню сносит. Он никогда не умел себя контролировать. Как хорошо, что ты с нами. Его уже давно арестовали бы и вернули в колонию.

— Пустяки.

— Сильно официанту досталось?

— Жить будет, походит пару дней с фингалом и расквашенным носом.

— Есть хочется, только-только аппетит нагуляли, я тоже со вчерашнего дня маковой росинки во рту не держала. В местных магазинах после двенадцати шаром покати, все выгребают.

— Что-нибудь придумаем, посмотри карту и название следующего населённого пункта.

— Есть, товарищ Каменев, возьмёте меня своим штурманом?

Алиса полезла в перчаточный ящик за атласом автодорог.

— Спрашиваешь! Конечно, считай, ты уже принята. Добро пожаловать на борт, штурман.

Лёгкая симпатия, возникшая между нами с самого начала, крепла.

Мне было тепло на душе оттого, что мы с этой девушкой часто понимаем друг друга без слов.

Кажется, ей тоже спокойнее, что мы едем втроём. Рашпиль замордовал бы её своим недовольством, грубостью и капризами.

А при мне он больше не осмеливался в открытую оскорблять и издеваться над ней.

Алиса это чувствовала и испытывала благодарность.

— Что я должна посмотреть?

— Знаешь, как обозначаются на карте ж/д пути?

— Ага.

— Мы проехали поворот на Георгиевку, смотри следующий населённый пункт. Если там железнодорожная станция?

— Есть!

— Тогда там наверняка есть буфет.

— Точно! Саша, ты просто мозг!

— Не то слово!

Мы улыбались друг другу.

Найти вокзал оказалось несложным делом. Это был крупный железнодорожный узел Куйбышевской ж/д. Здание станции было построено ещё в царские времена.

Я припарковался на привокзальной площади.

— Пойдём, посмотрим, что есть в буфете.

— Пойдём, у меня всё тело затекло.

Алиса вышла из машины, потянулась, но остановилась и закатила глаза.

— О, Боже мой…

— Э, подождите, я с вами. Из задней двери вылез помятый, но протрезвевший Рашпиль.

— Лучше бы ты посидел внутри и не отсвечивал.

— Это ещё почему?

— По кочану.

— Так не пойдёт. Я тоже жрать хочу. Вы же за хавчиком в буфет? Я всё слышал.

Мы с Алисой не сговариваясь развернулись и пошли в сторону входа в здание вокзала.

Рашпиль поспешил за нами. Но внутри нас ждал неприятный сюрприз.

Двое милиционеров прохаживались по зданию и проверяли документы у тех, кто путешествовал в компании. Они время от времени вглядывались в направлении входа, будто кого-то караулили или поджидали.

В какой-то момент один из них скользнул взглядом по машине, стоящей на улице у здания, и что-то сказал своему коллеге.

— Ёкарный бабай, — тихо проговорил Рашпиль.

Почти одновременно с этим блюстители порядка обратили свои взоры к нам и двинулись в нашу сторону.

— Шут бы тебя побрал. Зачем ты вылез из машины? — я оглянулся, но Рашпиль испарился. Я обвёл взглядом внутреннее пространство вокзала, но Рашпиля нигде не было.

На секунду показалось, что я увидел силуэт похожей фигуры, скрывшейся за дверью уборной в дальнем конце здания.

Милиционеры неторопливо подошли к нам. Один из них представился и взял под козырёк.

Второй разглядывал Алису так, будто никогда не видел симпатичных девушек.

— Вы тут у нас проездом или как?

Милиционер внимательно следил за моей реакцией.

— Да проездом, товарищ сержант, — вежливо ответил я, — вот хотели в буфет заглянуть.

— Вы вдвоём?

Это был вопрос с подвохом.

Скорее они не разглядели нас хорошенько, но наверняка видели, что в вокзал мы вошли втроём.

— Нас трое.

— И где же ваш третий?

Я сделал вид, будто ищу его взглядом.

— А вон он пошёл в киоск за газетой.

У ближайшего газетного ларька стоял абсолютно незнакомый парень со спортивной сумкой на плече. Стоя к нам спиной, он разглядывал витрину.

— Документики имеются?

Алиса лихорадочно полезла в сумку, выдавая своё волнение.

Я же осторожно взял её за предплечье чуть выше кисти и остановил. Она подчинилась, посмотрела сначала на меня, потом на сотрудников органов и вытащила руку из сумки.

— А как же, — я полез в нагрудный карман, извлёк удостоверение, развернул и предъявил, держа документ в одной руке.

Милиционер потянулся, чтобы взять в руки.

— Прошу прощения, товарищ сержант, корочку в руки не даю, — сказав это твёрдым тоном, не терпящим возражений, и выдал дружелюбную улыбку.

— С Москвы, значит, — сержант прочитал мои личные данные и постарался запомнить. Он поднял глаза к потолку.

Наверняка запомнил всё, до последней запятой.

Ирония судьбы заключалась в том, что именно такие молодые и заряженные на борьбу с преступностью парни имели все данные стать хорошими сыщиками и следователями.

Но скорее всего, они проведут всю свою жизнь в транспортной милиции на вокзале или в райотделе. Система таких ломает и не даёт подниматься выше.

— Из Москвы.

— Ищете кого-нибудь?

Он уклончиво ответил, ещё раз взял под козырёк.

— Мы всегда кого-нибудь ищем. Работа такая. Счастливого пути.

Он с коллегой отвернулись и медленно пошли в другую сторону.

На Рашпиля наверняка уже поступила ориентировка. Не исключено, что после приключений в гостинице и ресторане ищут троих.

Алиса чуть ли не запрыгала от возбуждения, когда они отошли на достаточное расстояние, чтобы нас не слышать.

— Я думала, у меня сердце наружу выскочит! Почему ты им сказал, что мы втроём?

— Тише, Алис, ещё ничего не кончилось, — сказал я вполголоса, — Видишь вон того парня у киоска. Тебе надо любой ценой его пригласить в машину. И чем скорее, тем лучше. Из здания вокзала мы должны выйти с ним втроём. Менты будут пасти нас. Сможешь?

Я кивнул в сторону парня со спортивной сумкой на плече.

Алиса кивнула и уверенной походкой направилась в сторону газетного киоска.

Подойдя к парню со спины, она закрыла ему глаза ладошками.

Потом между ними произошёл короткий диалог, видимо, она объясняла, что обозналась.

Алиса улыбалась и буквально минут через десять очаровала парня.

Она показала в сторону машины на улице, потом в сторону меня. Парень повернулся и кивком поздоровался.

Похоже, дело сделано, — Алиса взяла парня под руку, и они двинулись на улицу в сторону Утехи.

Я заметил, как один из ментов исподтишка наблюдал за происходящим. Второй вышел на улицу и, покрутившись у машины, записал номера в блокнот.

Чтобы окончательно убедить их в правдивости своих слов, я пошёл в буфет и через некоторое время вернулся к машине с остывшими беляшами в бумажном кульке, лоснившимися от масла.

Впрочем, ни с чем другим вернуться я не мог, потому что это была единственная еда, которую можно было приобрести в буфете на этот час.

Подойдя к Волге, я отпер двери.

— Здорово, руки не пожимаю. Я Саша, садитесь назад. Беляши будете?

Парень пожал плечами и представился:

— Дима.

— Будешь беляш?

— Кто же откажется.

— Только не заляпай мне сзади салон, Дим. Алис, ты?

Она пожала плечами и тоже потянулась к кульку.

Мы расселись, я завёл движок.

Всё это время чувствовалось, как за нами внимательно наблюдают из глубины зала, через окно.

— Куда едешь, Дим?

— Ну как куда? Туда же, куда и вы. В Куйбышев. Аля сказала, что вы едете туда.

— Всё верно, доедем с ветерком. Расскажи о себе.

— Да что там рассказывать, особо рассказывать и нечего. Учусь в техникуме, на энергетика. Отслужу, потом буду поступать в политех в Куйбышеве. А тачка твоя?

Парень разглядывал салон. По выражению его лица было сложно определить, что ему нравится больше — компания красивой девушки или предстоящее путешествие в чёрной Волге.

Мы тронулись.

— Машина служебная.

— А разве можно служебные в личных целях?

— Мы не в личных, мы на задании.

— На задании.

Я отъехал от вокзала и сделал крюк, объехав ближайший квартал, остановился в переулке и встал так, что площадь и вокзал просматривались, как на ладони.

А вот со стороны вокзала наоборот. Машину практически не было видно за кустарником.

— На задании? Вы менты?

— Обижаешь, какие менты. Бери выше.

— Выше? — у него брови полезли на лоб, он с придыханием выговорил мрачную аббревиатуру конторы — КГБ?

— Типа того.

— А что за задание?

— Слежка за объектом, подозрение в передаче третьим лицам важной информации. Так что, мы тут постоим немного. Ты не торопишься?

— Нет, а долго стоять?

— Думаю, что не очень.

— Тогда кушай беляш и жди.

— А это, ты тоже на задании?

Парень не отводил глаз от Алисы.

Она томно сомкнула ресницы.

— Тоже, тоже.

Пока я смотрел на здание железнодорожной станции и думал, каким образом найти Рашпиля, так чтобы не натолкнуться на сотрудников милиции, с правого крыла вокзала началась какая-то суета.

Судя по визгу и обрывкам фраз, долетавших до нас, украли чемодан.

Женщина лет сорока-сорока пяти, ещё не увядшая и не обабившаяся, орала благим матом и звала милицию.

По всему было видно, что она только сошла с прибывшего пассажирского поезда, всё ещё стоявшего на перроне на ближнем к вокзалу пути.

Нам была видна только его головная часть. Местные прохожие, в основном женского пола, останавливались рядом с потерпевшей. К ним присоединялись другие неравнодушные пассажиры и пассажирки.

С каждой минутой их становилось всё больше. Зеваки, сочувствующие и просто любопытствующие прибывали, пока вокруг женщины не образовался целый кокон из людей.

Наконец, из дверей вокзала показалась милиция. Те самые двое милиционеров выскочили из центрального входа и побежали направо в сторону потерпевшей.

Они протискивались к женщине, у которой увели чемодан.

И тут я увидел Рашпиля. Он появился из-за противоположного левого крыла здания. Стало понятно, что он и есть причина сыр-бора.

В одной руке он нёс коричневый чемодан с чёрными набалдашниками на углах. А на другой у него был перекинут пиджак.

На голове у него была надета невесть откуда взявшаяся кепка. И если бы я не знал его, то можно было подумать, что он пассажир с прибывшего поезда.

Надо отдать ему должное. Неплохая маскировка. Если его и пасли на входе, то он сумел несколькими простыми приёмами полностью изменить свою внешность.

Пока толпа шумела и всё внимание милиционеров было сосредоточено на кричащей женщине и перебивающих друг друга свидетелях происшествия, Рашпиль грамотно избавился от чемодана.

Не отрывая взгляда от собравшейся толпы и редких прохожих, он быстро протёр ручку чемодана носовым платком и задвинул его ногой за ближайшее дерево.

Убедившись, что никто этого не заметил, он заспешил по тротуару прочь от вокзала.

Кое-что увиденное встревожило меня. Я увидел под пиджаком чёрное воронение ствола.

Каналья! Я хлопнул себя по карманам куртки, а потом начал по ним шарить.

Обоймы, которую я извлёк из браунинга ещё в гостинице, нигде не было.

Вот скотина! Вытащил в тот момент, когда менты обратили на нас внимание.

Я тоже хорош! Прозевал и ничего не почувствовал.

Да, счёт на табло Каменев-Рашпиль: один-один.

Не зря он рассказывал мне, что от нечего делать в тюрьме люди осваивают воровское ремесло.

Кто-то учится на щипача, кто-то на каталу-картёжника, кто-то на медвежатника.

Похоже, что Рашпиль освоил искусство незаметно лазить по чужим карманам.

Теперь нужно его подобрать, пока он не натворил дел и не устроил пальбу.

— Вот он! — выпалила Алиса, тоже узнав Рашпиля.

— Вижу, — ответил я.

Дима пытался понять, на кого мы смотрим.

— Где?

— Неважно, Дима. Нам нужна твоя помощь.

— Моя?

— Да, беги к телефону-автомату, звони в милицию, сообщи, что объект направился к головному вагону, возможно к локомотиву. Понял?

— Понял, но у меня нет двухкопеечной монеты.

— 01,02,03 — бесплатно.

— А, да, точно! Я побежал, а что потом?

— А потом садись на электричку, как планировал, у нас Куйбышев отменяется.

— Может, телефон оставите, подружились, вроде как.

— Дима, быстрее, от тебя зависит судьба людей. Мы сами тебя найдём.

Студент схватил свою сумку и поспешил к ближайшему таксофону.

Я же повёл машину по площади в сторону от правого крыла вокзала и милиционеров с толпой.

Рашпиль шарил глазами по привокзальному пространству. Я поморгал ему фарами, когда он, наконец, увидел нашу Волгу.

Я рукой указал на ближайший пешеходный переход и направил туда машину.

Через десять секунд он запрыгнул на своё место сзади.

— Бляха-муха, чуть не засыпались! Чуть не засыпались. Но нам везёт! Ого, это что? Хавчик?

Он схватил один из оставшихся беляшей, откусил приличный кусок. Уже с набитым ртом он продолжил:

— Я фартовый, нам везёт!

Мне не хотелось с ним спорить и объяснять, что все проблемы возникли оттого, что он вылез из машины и попёрся с нами в буфет.

Сейчас это было бесполезно.

К тому же у него снова заряженный ствол, и он не преминет им воспользоваться.

Поэтому я на ходу развернул карту и, сопоставляя наше текущее положение с названиями улиц, повёл Волгу на выезд из города в сторону Куйбышева.

— Полезай в укрытие.

— И не подумаю, — дерзко ответил Рашпиль, — сам туда залезть не хочешь?

— Не дури, хватит с нас приключений на сегодня.

— Чё ты раскомандовался? Ехай давай. Твоё дело баранку крутить.

Смотри как, как осмелел. Ничему его жизнь не учит. Ладно, будь что будет.

Но нам и вправду везло.

На выезде на посту никого не оказалось, и мы беспрепятственно выехали из города на трассу.

В машине стояла напряжённая тишина. Когда мы преодолели километров двадцать, Рашпиль неожиданно обвинил меня в том, что я хотел его кинуть.

— Ты чё, Сантей, хотел меня кинуть, укатить и бабу мою себе забрать? Думал, что я мудень подзаборный? Куда ты слинял, а?

— Рашпиль, ты белёны объелся? Кто тебя хотел кинуть? А кто тебя ждал у вокзала, пока ты появишься? Кто тебя подобрал? Александр Сергеевич Пушкин? Или ты по воздуху, как призрак со станции сюда попал? Что ты несёшь?

Он меня разозлил.

— Ты по себе людей не суди, какой мне резон был тебя жать, мозгами своим пошарь? Если бы я твоей воровской философией пользовался, где бы ты сейчас был? Снова на небо в клеточку бы смотрел?

— Какой резон говоришь? Ты зассал, что если менты меня возьмут, то я сдам тебя с Алиской, вот какой у тебя резон! Сечёшь фишку?

— Ты определись: я зассал, что менты тебя возьмут, поэтому спасал тебя, дурака или решил кинуть и уехать?

— Я уже давно определился. Останови тачку.

— С чего это?

— С того, — ответил он хрипло и приставил к моей голове браунинг и отщёлкнул предохранитель.

Ладно. У этого дебила «хватит» мозгов нажать на гашетку, когда машина идёт на полной скорости.

За свою жизнь я не боялся, а вот Алису было жалко. Слишком красивая и молодая, рано ей умирать.

Я включил поворотник, сбросил скорость и стал уходить вправо к обочине.

Когда чёрная Волга остановилась, Рашпиль проворно выскочил из салона и, держа меня на прицеле, стал обходить кузов по правому борту.

Я заглушил двигатель. Поворотник продолжал щёлкать, моргая огоньком на приборной панели.

К тому моменту, как Рашпиль встал с направленным на меня стволом у левой двери, я нащупал под сиденьем в тайнике холодную рукоять моего трофейного «ТТ».

— Выходи из машины! — Рашпиль взялся свободной рукой за ручку двери…

— Кого ты на понт берёшь, фраер? Думаешь, я поверю, что ты можешь завалить человека?

Его голос звучал довольно уверенно. Рашпиль решил взять реванш за то битьё в коридоре гостиницы в первый вечер.

Он ещё не отошёл от дикого удивления после того, как я ткнул ему своим стволом в лицо.

Такого исхода он явно не ожидал. Но самообладания не потерял, и можно было сказать одно: Рашпиль уже не раз бывал в подобных ситуациях.

— Хочешь проверить?

Я молча выстрелил в землю. Пуля вошла в грунт прямо рядом с его арестантским ботинком. Он отпрыгнул.

— Ты чё? Больной?

Мой пистолет снова был нацелен ему прямо в голову. Рашпиль выдал свой фирменный оскал. Страха в его глазах я не увидел.

Но вид ТТ в моих руках не поколебал его решимость. Я видел колючие глаза беглого зека, который вёл себя так, будто ему нечего терять. Всё его тело источало уверенность, что пули ему ничего не сделают.

— Следующий будет в ногу.

У урки заходил кадык, он перехватил свободной рукой рукоять ствола снизу, как в заграничных боевиках.

— Не доводи меня до греха, Сантей. Не доводи.

Я смотрел ему в глаза и не испытывал к нему ни единого доброго чувства. Ни малейшей симпатии. Его взгляд бегал. Он то смотрел в область моего подбородка, то в область груди, то в глаза.

— Так что делать будем? Зачем ты просил меня выйти из-за руля? Ты понимаешь, что сейчас палишь нас по полной?

— Ты на меня стрелки не переводи, за предъяву в палеве можешь и пулю словить, фраерок. Ты чё, себя царём горы возомнил?

Была такая в детстве игра, когда на заснеженную горку пыталась взобраться ватага мальчишек, побеждал в игре тот, кто столкнёт остальных претендентов вниз и останется стоять на вершине.

Пока мы стояли, мимо нас пронеслось пару автомобилей, но никто не решился остановиться.

Наверно, со стороны наше противостояние выглядело как съёмка фильма. Вряд ли проезжающие часто видели подобные сцены на дороге.

Напряжение нарастало, я был готов выстрелить, зная, чем это может закончиться для обоих.

— Не надо, Саша, Серёжа, я вас прошу, — раздался голос Алисы, выросшей между нами словно из-под земли, — опустите ваши пистолеты.

Она положила кисти на наши руки сверху и отвела стволы вниз.

— Ребят, давайте сядем в машину и поедем, а по дороге всё спокойно обсудим, — взывала к нашему разуму девушка.

— Что, Сантей? Послушаешь бабу или как? — Рашпиль ехидно издевался, он отшагнул назад и мог в любой момент снова прицелиться в меня и выстрелить.

К тому же, с его точки зрения, «баба не могла посоветовать ничего путного».

Согласиться с Алисой в его глазах означало, что я слабак, подкаблучник, человек, неспособный принимать самостоятельные решения.

Он намеренно провоцировал, чтобы потом использовать это решение для давления на меня в будущем.

— Проблема в том, что всё дерьмо, которое творится у нас в дороге, происходит в результате действий Рашпиля, понимаешь, Алис.

Потом я обратился к нему:

— Ты изменил маршрут, набухался в ресторане и пошёл воплощать свою мечту с мордобоем. На вокзале тебе нужно было тихо посидеть в машине. Но ты вылез и попёрся внутрь.

Его глаза были совершенно равнодушны к моим аргументам.

— И чё?

— Чё-чё? — передразнил я его, — ничего! Напоролся на ментов, украл чемодан. Обвинил всех в том, что тебя кинули, хотя это не так. Сейчас взял меня на прицел. Чего ты хочешь, в конце концов? Что ты хочешь доказать? Что дальше, продырявим друг друга?

— Я ничего не хочу доказать, понял? Я кому надо уже давно всё доказал. А вот ты меня бесишь, понял? — он говорил это спокойно, как человек, владеющий собой.

— Что и следовало доказать. Не получится у нас просто сесть и поехать спокойно.

— Ну а что вы предлагаете? — спросила девушка, — мы не можем стоять бесконечно здесь с оружием в руках, кто-то обязательно сообщит в милицию.

— Мы можем поехать, если он отдаст мне свой пистолет, — ответил я.

Глаза Рашпиля расширились от услышанного. Он сложил кукиш и выбросил его в мою сторону.

— Вот тебе, ствол! Ага, счас! Отдам я тебе…

— Тогда мы просто расходимся, как в море корабли. Прямо сейчас. Рашпиль остаётся, а я уезжаю. Если хочешь, можешь ехать со мной. Могу довезти тебя до Горького или до Москвы.

Рашпиль задумчиво поглядывал на водительское сиденье и замок зажигания.

Ключи находились у меня в кармане.

— Давай, рискни здоровьем. Ты же видел, что тут ключ с секреткой? Знаешь зачем? Правильно. Чтобы не было соблазна взломать зажигание и угнать. Эта машина называется «догонялка», она сделана для особых целей. И она не должна попадать в руки таких, как ты.

Он слушал, недоверчиво нахмурив брови.

— Поэтому КГБ, заказчик машины, попросил завод оснастить систему зажигания противоугонной механикой. Пока ты будешь пробовать нашарить и вырвать провода, я тебе десять раз башку прострелю.

Он посмотрел на меня, потом сплюнул в сторону. Видимо, так он хотел показать своё презрение ко всему миру и ко мне. Вот верблюд. Но этот короткий раунд я выиграл. Рашпиль больше не думал об угоне.

Алиса открыла пассажирскую дверь.

— Саша, можно тебя на пару слов, сядь, пожалуйста, в машину. А ты убери пистолет и жди, — последняя фраза была обращена к Рашпилю.

Она плотно прикрыла за собой дверь.

— Сашенька, послушай меня, я тебя очень прошу, не бросай нас с ним.

— Поехали со мной.

— Нет, ты не понимаешь, я не могу. Я должна остаться с ним.

— Мы не сможем ехать, пока я буду чувствовать, что на заднем сиденье может ехать ублюдок, готовый в любой момент вынести мне мозги выстрелом в затылок. Я бы с удовольствием, но прости, нет.

— Что же мне делать, я не могу ехать с тобой? Я должна остаться с ним.

— Алис, почему ты с ним? Я же вижу, что ты другая, ты слеплена из другого теста. Неужели ты в него так сильно влюблена? Поверить не могу.

— Нет, дело не в этом.

— А в чём?

— Я не могу тебе сказать.

Что-то не клеилось. В моей голове никак не складывалась общая картина.

— Он тебя не любит и бросит, как только ты перестанешь быть нужной в его текущих делишках.

— Пусть так, ну и что? Не оставляй нас на дороге. Мы без тебя не выберемся, Саш.

Пока я думал, она, не глядя в мою сторону, рассказала, что перешла в наследство от родного брата Рашпиля, которого пришили за какие-то тёмные делишки.

Как так вышло, лучше не спрашивать. Она его, Рашпиля, не любит, но сложилось как сложилось. Она ничего с этим поделать не может, и её всё устраивает.

В отличие от этого мерзавца с двойным — тройным дном, я понимал, что Алиса не юлит.

Она скорее готова сама «умереть сегодня», чтобы дать окружающим возможность «умереть завтра».

В этом не было слабости жертвы, как могло бы показаться, наоборот — сила, искренность и благородство, на которые способен далеко не каждый мужчина.

Она знала о Рашпиле намного больше, чем говорила, но обладала редким даром для женщин — умением не болтать и держать язык за зубами.

Времени на долгие раздумья нет. Вот-вот кто-нибудь стукнет гаишникам на посту на въезде в Куйбышев о нашей дуэли.

Каналья! Позавчера я её знать не знал, а теперь понимал, что не могу оставить девушку на трассе.

Рашпиль ехал на заднем сиденье, стволы были убраны в багажник, и у нас обоих не было быстрого доступа к ним.

Он на удивление быстро согласился на это.

Возможно, он надеялся, что сможет добраться в багажный отсек из укрытия под сиденьем, но я знал, что это дохлый номер.

Доступ ограничивала металлическая плита, которую я вставил при подготовке машины.

Перестрелка откладывалась, по крайней мере, до вечера.

Было решено держаться подальше от Куйбышева, потому что риск нарваться на неприятности на посту был крайне велик.

Рашпиль больше не спорил и на удивление со всем соглашался или молчал.

Я не стал загадывать время на маршруте, сейчас важнее выбраться отсюда без новых приключений.

Хорошо было бы отъехать километров на сто от столицы Куйбышевской области на запад и найти ночлег в частном секторе.

Гостиницы теперь казались мне расставленными ловушками.

Наконец, я вывел машину на трассу, ведущую в Дмитровград. Проехав по ней километров шестьдесят, я свернул перед указателем в сторону рабочего посёлка.

Грунтовая дорога, на которой мы подняли тучи пыли, привела нас в небольшой населённый пункт, скорее напоминающий деревню.

Не доезжая до старой разрушенной церкви и здания сельсовета, я припарковался у первого более-менее прилично выглядевшего дома.

В таких местах спрашивать постой на ночь можно в любой избе. Люди в глубинке, в деревнях простые. На просьбы отзывчивые.

Я посмотрел в зеркало заднего вида и встретился взглядом с Рашпилем.

— Надеюсь, у тебя хватит разума не выходить, не выкидывать фортеля, не устраивать нам очередной шухер. Я иду узнать, возьмут ли нас сюда на ночлег.

И на этот раз беглый урка ничего не ответил, а просто проводил меня равнодушным взором.

Неужели перевоспитался? Слабо в это верится. Скорее затаился. Как бы там ни было, я подошёл к палисаднику и негромко постучал в окно костяшкой указательного пальца.

В следующее же мгновение занавеска отдернулась, и я увидел лицо беззубого старика, испещрённое глубокими морщинами. Видно, он давно наблюдал за нами из глубины комнаты.

Своим загорелым, обветренным и мясистым лицом, тёмными глазами он напоминал одного из двенадцати апостолов с иконы.

— Здравствуйте, — сказал я довольно громко, не рассчитывая на то, что старик сохранил слух, — можно вас на минутку, хочу спросить про ночлег?

Дед исчез, а занавеска вернулась в исходное положение.

Через считаные секунды дверь со скрипом отворилась, и он возник на пороге своего дома, в белой майке с плечиками большего размера, чёрных залатанных во многих местах штанах.

— Чего орёшь-то? Чай, не глухие мы тут, — сказал он тоном без агрессии и обиды.

— Простите, отец. Хотел спросить, можно ли у кого-нибудь в деревне переночевать и остановиться на постой? Не бесплатно, естественно. Заплатим как полагается.

— Ты эта, ты, человек не местный, деньгами своими никого не удивишь, не тыкай ими.

— Простите, отец. Не хотел никого обидеть, я учту. Так как насчёт ночёвки?

— Сколько вас? — он заглянул в салон чёрной Волги, — трое?

— Да, я, мой приятель и его невеста. Мы люди приличные. Я в органах служу, могу и удостоверение показать.

Я полез в карман, но дед остановил меня жестом.

— Мне оно ни к чему знать. Втроём вряд ли кто вас возьмёт…

— Почему?

— Изба, чай не санаторий, вот почему. Лавок ни у кого нет свободных, не на полу же вам стелить.

— Мы можем и на сеновале.

— Эх, городские, учат вас, учат в школе, а ума вы так и не нажили. Где сено по весне в деревне найдёшь? — проворчал старик, — на сеновале… Скотина всё поела за зиму. Нет сена. Да и не возьмёт вас никто.

— Может, пустующие дома есть?

— Пустующих нет.

Он помедлил, будто раздумывая давать нам ценную информацию или нет, потом хитро прищурился:

— Разве только…

— Разве только что? — переспросил я.

— Съездите к Евдокии, может, и возьмёт она вас к себе. Она одна живёт.

— А где живёт эта Евдокия?

— Так, на дальнем конце деревни, мимо колхозных коровников, как проедешь, на своей «барже» — он указал рукой в сторону Волги, — так увидишь дом на отшибе. Он там один в сторонке стоит у оврага, вроде как в деревне, а вроде как и нет. Ты его сразу узнаешь, цветастый и чайками.

— Спасибо, отец, — я поспешил его поблагодарить.

— Только учти.

— Что?

— Она, как бы, блаженная баба.

— Не понял, это как?

— Как-как… Малость не в себе! Тю-тю, — он покрутил всеми пальцами правой ладони у виска, словно переключал ручку телеканалов на телевизоре.

— Спасибо, что предупредили.

— Не за что, может, и возьмёт вас, а может, погонит санными тряпками.

Дед улыбнулся.

— Как понравитесь.

Подумав, я решил, что проблемы с рассудком у потенциальной арендодательницы нам даже на руку.

Если станут расспрашивать о нас, то к её словам вряд ли кто-то отнесётся серьёзно, раз у неё такая репутация в деревне. Я ещё раз поблагодарил деда и направился к Волге.

— Ну что там? Что дед говорил? — нетерпеливо спросила Алиса, когда я сел обратно в салон «Утехи», захлопнул дверь и, вставив ключ в замок зажигания, завёл машину.

— Всё как обычно у нас в Союзе, сказал, что в их гостинице мест нет. Даже для таких важных персон, как мы.

— Поедем искать ночлег в другую деревню?

— Пока попробуем найти Евдокию. Есть тут одна местная знаменитость, если и там откажут, то придётся ехать в другую.

Лицо Алисы немного повеселело.

— Мне почему-то кажется, что она нас примет.

— Посмотрим, — я повёл машину дальше по грунтовой улице, никогда не знавшей асфальта.

Рашпиль молча слушал нашу беседу, наблюдал за мимикой девушки с презрительным безразличием.

Я по-прежнему не ждал от него ничего хорошего.

Показались низкорослые кирпичные строения коровников, словно вросших в землю. Издалека казалось, что их высота была настолько мала, что в них едва поместился бы человек в полный рост.

За коровниками на небольшом холме стояла изба, которая сильно отличалась внешним видом от остальных в деревне.

Колхозные дома в деревне были сплошь оббиты доской, покрашенной в салатовый или небесно-голубой цвет.

На окнах каждого дома имелись белые резные наличники, украшающие нарядными кружевами человеческое жилище.

Дом Евдокии же был пёстро разукрашен в разные цвета. На стенах красовались цветочки и летящие птицы с распростёртыми крыльями.

Рядом с домом стоял сарай — полный антипод дома. Его почерневшие от времени стены мрачновато контрастировали с окружающим пейзажем.

На пороге дома, уперев руки в бока, стояла нахмурившаяся женщина лет шестидесяти, наблюдавшая за тем, как к её дому подъезжает наша чёрная кгбшная Волга.

В её седые кудри на голове были вплетены цветные ленты, словно в национальный венок на голове то ли украинок, то ли белорусских красавиц.

— Ни хрена себе, а что это за чудо в перьях, — разулыбался Рашпиль, разглядывая хозяйку дома.

Я остановился, обратился к своим попутчикам:

— Сидите в машине и молчите в тряпочку, пока я вас не позову.

— Не, ну ты глянь, что это за дитё солнца?

— Угомонись, Рашпиль. Я тебя по-человечески прошу.

— Ладно, валяй. Иди договаривайся, только скажи ей, чтобы хату нам оставила, а сама в сарай валила.

Мне хотелось обернуться и врезать локтем с разворота в морду этого дятла, но я сдержался и вышел из машины.

— Здравствуйте, вы Евдокия?

Женщина ответила не сразу, она наклонила голову набок, разглядывая меня, потом заглянула в салон.

— Что-то вы припозднились, я вас вчера ждала. А что это за девка с вами?

Меня очень удивил такой ответ, поэтому я повторил вопрос.

— Извините, вы Евдокия?

— Евдокия, Евдокия. Вы ко мне на постой приехали. Так что за девка, говорю?

— А, это Алиса, невеста моего приятеля.

— Вот оно что, невеста…

У женщины поднялись брови, она всем своим видом выражала сомнение в моих словах.

— Ну, можно сказать, невеста. Или подруга близкая. А что значит припозднились, мне кажется, вы нас с кем-то путаете. Мы и не планировали этой дорогой вчера ехать. Так, случайно вышло.

На последние фразы Евдокия не обратила никакого внимания.

— Ладно, пошли в дом. Зови своих жениха с невестой.

Она махнула рукой в сторону машины, развернулась и зашла за порог своей цветастой избы.

Я сделал жест своим попутчикам. Правые дверцы машины открылись одновременно.

Рашпиль посмотрел в сторону багажника, оценивая мои шансы добраться до стволов первым.

— Да не буду я их трогать. Успокойся. Если ты будешь вести себя вменяемо без закидонов, то мне нет нужды.

Будто соглашаясь со мной, Рашпиль кивнул, а потом мотнул головой в сторону избы:

— Ты первый.

Я развернулся и зашагал в сторону крыльца.

Хорошенько вытерев ноги о половик перед дверью, я оглянулся на своих попутчиков и, переступив порог, вошёл в сени.

— Разувайся и проходи.

Довольно просторная комната, в которой находилась хозяйка «весёленького дома», видимо, служила гостиной, столовой и кухней одновременно.

Она стояла спиной ко мне у печи и чистила картошку рядом с кухонным шкафом, столешница которого была накрыта толстой клеёнкой с цветами и выполняла роль разделочной поверхности.

— Ещё раз здравствуйте, Евдокия. Нам бы переночевать у вас.

— Переночуете, не волнуйся.

Сзади раздался топот. Алиса и Рашпиль тоже вошли в избу.

— Разувайтесь, — строго приказала вошедшим Евдокия, — картошку будете?

— Да, с удовольствием, — ответил я за всех. — Нам тут в деревне по дороге к вам сказали, чтобы мы денег не совали. Даже не знаю, как можно отблагодарить вас за гостеприимство.

— А чего тут знать? Это им в деревне деньги не нужны, им колхоз платит, а мне не помешают, — старуха повернулась к Алисе, — что стоишь столбом? Иди помогай, вот нож, вот картошка.

Алиса неловко закивала головой и метнулась к кухонному столу.

— Не боись, хозяйка, не обидим, бабки есть! — Рашпиль хлопнул в ладоши и потёр их друг о дружку, будто предвкушал ужин с картошкой.

— И много есть? — спокойно спросила Евдокия, не оборачиваясь.

— А много надо? — парировал, улыбаясь, Рашпиль.

— А сколько тебе не жалко, столько и надо, у меня тут прейскуранта нет.

— Для хорошей хозяйки нам ничего не жалко, да, Сантей? — посмотрел на меня Рашпиль, — горилочки бы нам, или самогоночки.

— Обойдёшься, урка, — твёрдо ответила Евдокия, — ты уже сегодня натворил делов из-за бухла, вон своих подставил, с тебя хватит.

У Рашпиля вытянулось лицо. Мы с ним переглянулись. Старуха не могла знать таких подробностей…

— Ну нет самогонки, так нет. Я со своим уставом в чужой монастырь не лезу. А с чего это я урка? — не растерялся с ответом Рашпиль.

— У тебя всё на роже написано. И она тебе не невеста. Пользуешь ты её, вот и всё.

Евдокия смотрела осуждающе на Рашпиля.

— Да, рожей я и вправду не вышел, не Ален Делон. А вот если ты всё знаешь, мать, скажи мне, что нас ждёт? Что впереди-то?

— Какая я тебе мать? Постыдился бы. Известно, что ждёт.

— Что ждёт?

— Плохо ты кончишь, вот что. Но только ты сам себя в эту пропасть тащишь.

— Походу, у тебя и вправду крыша съехала, баба Евдокия, как в деревне говорят.

— Может быть, я и вправду безумна? — она посмотрела сначала на меня, потом на Алису, будто интересуясь нашим мнением, но не дождавшись ответа, продолжила, указав пальцем в сторону деревни:

— Что же, может быть и так. Только я намного нормальнее тех, кто считает, что в шестьдесят нельзя вплетать в косы ленты. Они безумно глупы! В шестьдесят, когда бо́льшая часть жизни прожита, можно делать всё что угодно, лишь бы не во вред другим людям.

— Вот это по мне. Я тоже люблю делать всё, что душеньке угодно, — Рашпиль сел за стол. С его лица уже съехала его ехидная улыбочка.

— Нет, тебя это не касается. Ты так заигрался в пацанские игры, что ты больше не умеешь жить обычной, нормальной жизнью вне тюрьмы. И всё твоё нутро так и норовит попасть обратно.

— Значит, мы оба с тобой ненормальные, бабка. Одинаковые.

Он говорил это, пряча глаза. Невероятно. Казалось, что Рашпиль стыдился.

— Нет. Не одинаковые. Я делаю всё, что пожелаю, потому что я свободна и так решила, а ты из страха перед людьми и миром. Ты думаешь, что главное для человека — деньги, а я думаю, что совесть. Вот мы и делимся друг с другом тем, чего у нас в избытке.

Странная была эта шестидесятилетняя женщина. Она разговаривала с матёрым уголовником так, будто мать, справедливо спрашивающая со своего чада.

Рашпилю стало совсем невмоготу находиться в избе.

— Пойду, покурю, а то смотрю, что в хате не курят.

Он суетливо полез в карман, извлёк спички и сигареты и пробкой вылетел на крыльцо.

После ужина старуха распределила места для ночлега следующим образом:

— Ты поедешь с ней спать в сарай. Там есть лавки. Матрас, одеяла и подушки я вам выделю, а там уж как сами разберётесь, — обратилась она к урке.

Тот молча кивнул, не поднимая головы. Он вообще теперь весь вечер молчал, и это вполне устраивало всех присутствующих.

— Спасибо, бабушка, — поблагодарила Евдокию Алиса.

— Тебе постелю здесь в избе, в этой комнате на кровати.

Я посмотрел на койку с высокими перинами, стоявшую в углу у стены, рядом с окном.

На кровати, кроме перин, располагалась целая пирамида из подушек, уменьшающихся в размерах от основания к потолку.

Подушки, словно паутиной, были накрыты тонкими кружевными салфетками из белой бязи.

— На ней моя матушка отошла в мир иной, мёртвых не боишься? — старуха пытливо смотрела на меня.

— Надо бояться не мёртвых, а живых. Чего их бояться?

— Кто вас городских знает. Вот и хорошо, что не боишься. Ну, я пошла за постелью. Мы тут в деревне рано ложимся.

Она явно давала понять, что «банкет» окончен.

Вернувшись через пару минут с ворохом постельных принадлежностей и матрасом, Евдокия вручила всё это Рашпилю.

— В сарае не кури. Спалишь сарай — прокляну до конца дней, будешь болеть и воли тебе не видать. Бычки в баночку собирай, не разбрасывай.

Рашпиль кивнул и зло посмотрел на меня, мол, ну и местечко ты, Сантей, откопал для ночлега, но ничего не сказал.

Алиса пожелала нам спокойной ночи, а затем Рашпиль с девушкой направились к выходу.

— Ну что, внучок, как ты с ним связался? Небось тоже лёгких денег захотел? — спросила бабка, когда мои спутники скрылись за дверью.

— Выходит, что так. Только я с ним не по своей воле. Можно сказать, что, помогая ему, я отдаю долг.

— Нехорошие люди тебя принудили к этому.

— Вы и о них знаете? Бабушка, можно спросить?

— Валяй.

— Откуда вы всё это знаете?

— Что всё?

— Ну что он беглый зек, что Алиса ему не невеста, про нехороших людей. Вы сказали, что нас раньше ждали. Вы что, и вправду ясновидящая?

Евдокия засмеялась моему вопросу.

— Кто-кто? Ясновидящая? — она мотала головой из стороны в сторону, плечи её тряслись от смеха.

— Нет, ну я серьёзно. Что тут смешного?

Когда она успокоилась, объяснила:

— Менты про вас говорят, на ушах все стоят, я его по приметам сразу узнала.

— Ничего не понимаю, какие менты?

Ответ меня поразил как гром среди ясного неба.

— Да, Колька, племянник мой, участковым работает. Он рацию притащил и у меня оставил, говорит, чтобы мужики в опорнике не раздербанили и не пропили. Наши-то, деревенские, и не такое могут учудить.

— Радиостанцию? Милицейскую?

— Ну да. Телевизора и радио у меня в избе нет, вечерами скучно, вот я и наловчилась включать и слушать милицейскую волну.

— Ну-ка, погоди, — она отправилась во вторую комнату, которая служила спальней. Оттуда донеслось шипение радиоприёмника.

— Сейчас пока передач нет, — виновато сказала она, вернулась и села на табурет напротив.

— Обалдеть. И что? И про нас говорили?

— И про вас. Сначала, что сбежал опасный преступник, потом то, что трое, два парня и девушка устроили дебош в ресторане, избили официанта. По приметам точно ты, твой Рашпиль и его баба.

Вот оно что, значит, на вокзале транспортная милиция не зря вынюхивала и про троих расспрашивала.

Студент пришёлся как нельзя кстати. Но как объяснить, что она нас ждала?

— Вы сказали, что ждали нас раньше.

— А сон я видела, вещий. У меня все сны вещие, всегда сбываются с самого детства. Снятся, правда, редко. Может по году и даже по два ничего не сниться. Но если вижу сон, всё сбывается капелька в капельку.

— И вы прям нас во сне видели?

— Нет, просто во сне ви́дение мне было, что гости меня посетят. Троица. Только не ангелы, как на иконе, а две белых души и одна тёмная.

Я не очень верю в вещие сны, но её слова звучали убедительно. Старуха чем дальше, тем больше казалась вполне здравомыслящей, а ленточки в волосах просто причудой.

— А как вы поняли, что они не жених и невеста?

— Да очень просто. Они всё время в разные стороны смотрят. Нет между ними искры. Этот, так вообще её за человека не считает. Она для него то мебель, то отмычка для замков. Мир-то для него заперт. Вот он её и использует. А ещё скажу я тебе, он её совсем не топчет. Девка-то больно красивая. Если бы он был женихом, то она бы не смотрела на тебя голодными глазами.

— На меня? — я вытаращил глаза от удивления.

— Слепые вы всегда, мужики. Ничего в жизни толком не видите.

В комнате снова затрещала радиостанция, и из динамика донеслись обрывки переговоров. Два мужских голоса.

— Четвёртый, четвёртый, приём!

Второй отвечал неразборчиво.

Как же я совсем не подумал о том, что Евдокия приходится тёткой участковому милиционеру.

— Ты за ментов не беспокойся, — сказала она, словно снова прочитав мои мысли, — я вас не выдам, переночуете и поедете утром с Богом.

— У вас же Колька участковый.

— В том-то и дело. Из-за него молчать буду.

— Не очень понятно.

— Чего непонятного? Во сне голос сказал, что если Колька узнает о гостях, то умрёт он.

Старуха говорила об этом совершенно спокойно, будто рассказывала мне про поход на базар.

— Ну ладно, давай укладываться. Можешь мне верить. Бабушка тебя не обманет. С утра напеку вам в дорогу пирожков.

Она встала с табурета и направилась во вторую комнату. Я пожелал ей спокойной ночи и осмотрел скудное убранство избы.

Хоромина та ещё. В некоторых местах пол вспучился. Одно окно только на светлую сторону, два других на север — даже в солнечный день в избе темновато.

С потолка свисал атласный абажур с единственной лампочкой.

По стенам шла допотопная электропроводка с выключателями и розетками из далёких тридцатых годов.

Наверно, со времён электрификации рабочего посёлка, к ней ни разу не притрагивались. Провода испачканы белой краской.

Стены недавно белены. Русская печь, керосиновая конфорка, рукомойник с носиком на стене, рядом нарядное полотенце, наверняка повешенное к приезду гостей.

Под ними белая эмалированная мойка, из которой использованная вода стекала в ведро. Рядом кухонный комод.

Кружевные плетёные занавески на окнах, икона в углу, стол, лавки и собственно кровать, на которой мне предстояло спать.

Остальные удобства во дворе.

Несмотря на всю бедность, я бы даже сказал некоторую убогость обстановки, здесь было невероятно уютно и безопасно.

Я откуда-то знал, интуитивно чувствовал, что Евдокия говорит правду и не станет вызывать милицию.

Только сейчас я почувствовал настоящую усталость, навалившуюся на моё тело. Последние трое суток были довольно напряжёнными.

Убрав лишние подушки, я разделся и лёг. Не успела моя голова коснуться постели, как я провалился в глубокий сон.

Среди ночи в абсолютной темноте я проснулся оттого, что почувствовал, как чьи-то руки гладят меня по груди, животу, плечам и шее.

— Саш, я вся горю, — услышал я шёпот Алисы. Она лежала со мной в одной постели.

Моё мужское естество пробудилось, напряглось, и я стал гладить молодое женское тело в ответ.

По спине, талии, пояснице. Мои ладони скользнули ниже к её попе.

Она была без нижнего белья, абсолютно голой. Алиса прижалась ко мне обнажённым телом и поцеловала в губы.

Внутри всё пылало. Это был приятный огонь предвкушения тайны.

Я вот-вот должен был познать, каково это — быть с такой девушкой тёмной ночью в старом деревянном доме.

Это познание должно было содержать что-то дикое, первобытное, великое.

Кровать с железной сеткой предательски жалобно заскрипела под весом наших тел.

Мы замерли и прислушались к мирному посапыванию Евдокии, доносящемуся из соседней комнаты.

— Давай перейдём на пол, — тихо прошептала девушка и обхватила горячими губами мою мочку.

Меня будто ударило током. Мы торопливо встали с кровати. Я не дал ей стащить на пол перину, а развернул её лицом к столу.

Она почувствовала мои руки: одну на бедре, вторую на спине.

Я властно наклонил её вперёд и придавил её тело к столешнице. Ощущая возбуждение Алисы, я стал с ней одним целым.

Её дыхание стало прерывистым, оно задерживалось само по себе, без её воли, будто она ныряла и выныривала из пульсирующей неги.

Я же ощущал волны тепла и будто она втягивает в себя весь мир, а вместе с ним и моё тело, через своё игольное ушко.

Ту самую женскую петлю удовольствия, одарившую мужчин миллиардами мгновений счастья и одновременно принёсшая также много бед.

Меня бросало в приятную дрожь от осознания, что я обладаю этой красивой девушкой.

Потом я перестал думать и понимать, что происходит. Сознание, объединившееся с подсознанием, рисовало в воображении причудливые мозаичные узоры.

Когда всё закончилось, я обнаружил себя лежащим прямо на полу на спине рядом с Алисой.

Мы тихо, жадно и измождённо вдыхали воздух полной грудью и ощущали, что нам по-настоящему очень хорошо.

Она повернулась ко мне лицом и ещё раз поцеловала.

— Это было волшебно.

Она встала и начала нашаривать свою одежду в темноте.

— Подожди, не уходи. Объясни, что это было? — я наслаждался её силуэтом с трудом различимым во тьме избы.

— Потом, — прошептала она в ответ.

— А как же Рашпиль? Может, лучше останешься, а я утром с ним переговорю?

— Всё в порядке. Не переживай. Между мной и ним ничего нет. Не нужно с ним говорить.

— Как это?

— Не знаю, он после зоны как сам не свой. Короче, как-то так.

— Не понимаю.

— Не хочет женщин. Сказал, чтобы я отвалила. Типа, ты свободна.

— А раньше? Так было всегда?

— Нет. Раньше он был нормальным в этом смысле. С женщинами у него было всё в порядке.

— Вот как?

— Да, говорит, что на зоне ему кололи лекарство.

Лекарство? Иногда наркоманы так называли дозу наркотика. Это могло объяснять его неуравновешенное поведение, проблемы с алкоголем и перепады настроения. Я промолчал.

Она надела тоненькие трусики и застегнула лифчик на спине.

— Несмотря на всё это, мне нужно идти. Лучше его не бесить. Потом поговорим, спасибо тебе за то, что не бросил нас. Давай постель положим обратно на кровать.

— Оставь, я всё сделаю.

Она попросила не провожать её, того, как она оделась.

Послав мне улыбку и воздушный поцелуй, она на цыпочках подошла к двери и тихонько вышла на улицу.

Я подошёл к окну, и тут мне показалось, что во дворе промелькнула чья-то тень.

Каналья! Неужели он всё это время стоял за окном и подглядывал? В таком случае Алисе грозит опасность.

Одно дело на словах дать свободу, другое — иметь реальный повод обвинить в измене.

В преступном мире такое не прощается.

Я быстро накинул на себя одежду и выскочил во двор вслед за Алисой, как раз тогда, когда её фигура скрылась за воротами сарая.

Я обшарил весь двор и никого не нашёл.

Сколько я ни всматривался и ни вслушивался, ничего подозрительного мне обнаружить не удалось.

Я подкрался к сараю и услышал громкий мужской храп. Похоже, урка всё-таки спал всё это время и ничего не знал о нашем внезапном ночном свидании.

Постояв ещё немного для верности, я решил, что мне мелькнувшая тень привиделась впотьмах, и отправился обратно в кровать.

Я прилёг, мечтательно перебирая в памяти ощущения ночной встречи с Алисой, и снова не заметил, как заснул.

На этот раз я проснулся оттого, что услышал, как Евдокия возится со своим тестом на кухне.

— Проснулся?

— Доброе утро, который час?

— Уже седьмой, я всегда в четыре встаю. Кто рано встаёт, тому Бог подаёт.

— Это точно, — сказал я и улыбнулся.

— И что же это ты у нас такой довольный, как кот, съевший сметану.

— Жизнь прекрасна, бабушка.

— Ты бы поосторожнее с этой жизнью. Я тебе вчера не для того про девку сказала, чтобы ты тут мне трах-тибидох устраивал.

Вот это поворот, неужели она всё слышала?

— Простите, наверное, мы разбудили вас, старались не шуметь.

— Дело не в шуме, у тебя всё на лице написано.

Евдокия продолжила:

— Я тебя не осуждаю, сама по молодости горячая была, за что и поплатилась. Говорят, до свадьбы ни-ни, может оно и правильно, да только что молодым телом поделаешь? Оно любви и ласки требует.

Я слушал её с интересом. В словах старухи не было ни капли пошлости.

— Девка она, конечно, хорошая и видная, но только не пара она тебе.

— Почему?

— Натура у неё такая, ей всё время приключения на свою задницу нужны.

— Спасибо за совет.

— Дело твоё, но ты бы повременил с этим делом, не нравится мне этот урка. Ненадёжный он, скользкий, как уж.

— Если честно, мне он тоже не нравится, но он только с виду грозный, а так подухарится и сдувается.

— Нет, ты его за дурака не держи. Внимателен будь с ним, сынок. Я наколки тюремные читать умею, ему человека убить — раз плюнуть.

— Откуда такие знания, если не секрет?

— От верблюда. Вставай, умывайся, буди своих, завтракать будем, а потом вам в дорогу собираться надо.

Рашпиль зашёл в избу первым. От вчерашнего стеснения и задумчивости не осталось и следа.

Он уселся во главу стола с наглым видом.

— Так, что у нас есть пожрать, мать?

— Я тебе не мать, что дадут, то и придётся пожрать.

Он ухмыльнулся.

— Ну не мать, так не мать.

Следом зашла Алиса.

— Всем доброе утро, бабушка Евдокия, чем мне вам помочь.

— А вот и наша краля!

Что-то изменилось в его поведении, с чего бы это.

Я бросил быстрый взгляд на оттопырившуюся на спине рубашку. Так и есть. Ствол. Он добрался до ключа и вытащил оружие.

Чёрт, неужели Алиса приходила ночью за этим? Даже если и так. Я провёл одну из лучших ночей в своей жизни. Оно того стоило.

— Ну, как поспала наша краля? — докапывался до Алисы Рашпиль, — или, может, совсем не спала?

Алиса покраснела и, смутившись, опустила голову.

Его глаза хищно блестели.

— А с кем ты спала? — он оскалился в улыбке, — сладко было нашей крале? Ой, как сладко…

— Так, хватит! — я стукнул ладонью по столу и вскочил.

А дальше произошло и вовсе неожиданное.

Рашпиль стремительно потянулся за спину, чтобы выхватить пистолет до того, как я подскочу и врежу ему.

Но не успел. Раздался звук закрывающегося затвора, а за ним щелчки взведённых курков.

Из спальни быстро вышла Евдокия с двустволкой в руках и приставила ружьё к его затылку.

Рашпиль замер.

— Ну-ка, руки на стол! Я не шучу, дробовик заряжен! Ишь, чего удумал!

— Бабка, не дури, убери ружьё, — прохрипел, не оборачиваясь, Рашпиль. Он всё видел прекрасно в отражении оконного стекла.

— Забери-ка у него пистолет из-за пояса, Александр.

— Вот сука, старая! — огрызнулся урка, когда я вытащил у него из-за спины свой ТТ.

— Ты за базаром-то следи. А то грохну тебя, даже глазом не моргну.

— Не грохнешь, — было непонятно, кому беглый зек больше хотел внушить эту мысль: себе или Евдокии.

— Ошибаешься. Я десять лет от звонка до звонка оттрубила в зоне по «сто третьей», за умышленное. Завалила гада одного, снасильничал он и сухим вышел из воды.

Почему-то меня совсем не удивил рассказ бабки.

А вот Рашпиль явно напрягся — видимо, бабка сидела по серьёзной статье.

— А потом на зоне узнала, что, если малость косить под дурочку, можно справку получить — и делай что угодно. Ничего тебе за это не будет.

— Справочку-то я получила, добрые люди помогли. Те самые, с зоны. Правда, пришлось дважды в дурке полежать, но это после зоны — как санаторий. Зато теперь живу в своё удовольствие, пенсию по нетрудоспособности получаю, и никто мне не указ.

— Ладно, хватит. Убери ружьё, я всё понял. Вон Сантей свой ствол забрал. Что я вам сделаю-то теперь?

— Нет, не хватит. Крестик верни.

— Какой такой крестик?

— Крестик ты взял вон там с комода, с утра лежал на месте. Он всегда там лежит. Мне этот крестик батюшка подарил. Дорог мне этот крестик.

— Да не брал я никакого креста, чего это сразу я? — пальцы урки в гневе скрючились.

— Вон с постояльца своего спрашивай.

— Крестик золотой, православный. Я с шеи сняла в тот день, когда того ублюдка убила. С тех пор он на комоде и лежал. Я прикасалась к нему, только когда пыль на комоде и на крестике протереть нужно было. Верни обратно.

Она с усилием ткнула Рашпиля в затылок, так что его голова качнулась вперёд.

— Будя, будя тебе, бабка. Каюсь. Вспомнил, что нашёл похожий крестик, думал, кто-то обронил. Не знал, что твой.

— Нашёл? Где нашёл?

— Не помню уже: то ли во дворе, то ли на земле в сарае. В кармане он у меня, в штанах. Дай достану, ты только смотри не продырявь мне черепушку на радостях.

— Врёшь ведь, мерзавец, и не краснеешь…

— Выходит, вру. Прости меня, бабка.

Это снова что-то новенькое в его репертуаре. Он сначала поднял и развёл в стороны руки, как сдающийся в плен солдат, потом медленно полез в карман за крестиком.

— Где второй ствол? Где браунинг? — спросил я, когда Рашпиль вернул Евдокии украденный крестик.

— В машине, в бардачке.

— А ключи от машины?

Он полез во второй карман и выбросил ключи от зажигания и дверных замков на стол.

— Саша… — Алиса была готова оправдаться, но я не дал ей договорить, приложил указательный палец к губам.

— Т-ш-ш. Потом. Сходи, пожалуйста, посмотри, действительно ли оружие лежит в перчаточном ящике.

Я протянул Алисе связку.

Она кивнула и вышла во двор.

— Ну и что прикажешь тобой делать? — я смотрел на урку, думая, что Евдокию мне сам бог послал.

— Как что? Любить и жаловать, — Рашпиль рассматривал свои руки.

— Назови хоть одну причину, по которой тебя стоит любить?

— Любят не за что-то, а просто так. Потому что я человек, товарищ и брат. Так ведь у вас в кодексе строителя коммунизма записано?

— Зато в вашем воровском кодексе записано, что человек человеку волк.

— Если что, это не в воровском кодексе, а ещё древние римляне писали. Homo homini lupus est.

— Рашпиль, я в самый последний раз тебе говорю: хочешь доехать до места — веди себя по-человечески. Будешь обижать Алису — пожалеешь.

Алиса вернулась и закивала.

— Да, в бардачке.

— Спасибо, Алис. Так как утро безнадёжно испорчено, мы сейчас собираемся и уезжаем. Прямо сейчас. Рашпиль, расплатись с Евдокией.

Урка полез в карман, достал пятьдесят рублей из пачки.

Он взглянул на меня и спросил:

— Полтинника хватит?

Я вытащил из его пачки ещё пятьдесят рублей и доложил на стол.

— Это компенсация за забывчивость и чудом найденный крестик. Спасибо большое за помощь и гостеприимство.

— Погодите, я тогда вам узелок в дорогу соберу.

Евдокия посмотрела на меня, потом на Рашпиля. Я кивнул ей в знак того, что теперь контролирую ситуацию.

Она ушла в спальню, унесла ружьё. Потом вернулась и стала собирать пирожки в дорогу.

Пока она готовила, я сходил к машине и убрал стволы в свой тайник, который остался цел и невредим.

Рашпиль не сумел его обнаружить. Он даже его и не искал.

Кроме выпечки, она дала нам своих компотов. Алиса по привычке села впереди, Рашпиль сзади.

Евдокия вышла на порог провожать нас.

— Тебе придётся его терпеть и находить с ним язык всю дорогу, пока вы вместе. Он не успокоится, сколько ему ни говори. Ни в последний, ни в самый последний раз. Даже если ты ему ногу прострелишь, он всё равно будет тебе перечить.

— Почему?

— Ты моложе, между вами эта девица, он сидел, а ты нет. Много чего ещё, всего не перечислишь. Коротко, чином, мастью — по их воровским понятиям ты для него пока не вышел.

Меня совсем не обижала её прямолинейность.

— И что ты предлагаешь?

— Попробуй принять его. Слушай его рассказы, если тебе неинтересно — делай вид. Не говоря уже о том, что стоит попробовать с ним подружиться, хотя бы пока вы едете в одной машине.

— Подружиться? Ты серьёзно? Пятнадцать минут назад ты была готова прострелить ему голову.

— Я бы не стала.

— Тогда я ничего не понимаю. Зачем ты приставила двустволку к его голове?

— Чтобы он не забывался. Он не дурак. Пока ты контролируешь стволы, он будет осмотрителен.

Её слова озадачили меня.

— Я вообще хотел их выбросить в колодец.

— Не стоит. Это единственное, что его сдерживает. Без стволов ему крышу снесёт почище моего.

Мы распрощались с ней, как старые друзья. Я больше никогда не видел таких рассудительных сумасшедших старух.

Она не стала ждать, пока машина отъедет на большое расстояние, а почти сразу ушла к себе в дом.

— В первый раз вижу, чтобы чокнутым старухам давали оружие. Она же со справкой, откуда у неё двустволка? Может, она это… того…

Рашпиль разглядывал из проезжающей машины разукрашенную избу Евдокии с некоторой долей омерзения.

Как и любой блатной, Рашпиль по-особому любил города. В городе — движение, энергия, какую ни в какой деревне не сыщешь. Город — это для жизни, а деревня наводила на Рашпиля чёрную тоску.

— Чего, того?

— Приманивает постояльцев, таких как мы, или, к примеру, охотников — и мочит их? Забирает потом оружие? Я чуть не обделался, когда сумасшедшая бабка ружьё к моей башке приставила.

— У неё племянник — местный участковый. Ружьё скорее всего принадлежит ему. Или забрал у какого-то алкаша в деревне, чтобы по пьяни делов не натворил.

— Ну уж не знаю. Как по мне — чистое кино про Дикий Запад. И изба с сараем почти как в Техасе. Да, Алис?

Девушка всё ещё ощущала неловкость, которую нам предстояло проговорить. Поэтому она просто кивнула в ответ.

Скорее всего, она приходила ночью по приказу Рашпиля — за ключами.

Урке не терпелось завладеть стволами, чтобы вновь почувствовать свою силу. Для него все средства хороши.

Но я ни о чём не жалел.

— Я в Техасе не была, не знаю. Но бабушка она и вправду странная. Я бы ни за что не догадалась о том, что она сидела, да ещё и за убийство.

— На зоне и не такое узнаешь. Смотришь — человек по виду щупленький, весь дрожит, самого себя стесняется, а как узнаешь, что он душегуб по «доброте душевной», соседям колодец отравил с летальным исходом, — так сразу и охреневаешь.

Рашпиль приоткрыл окно и закурил в машине.

— Не-е, хуже человека зверя нет, — сказал он и выпустил облако сизого дыма. — Но в чём бабка права — иногда такие психи бывают намного разумнее «нормальных» людей. Не зря перед судом самых отъявленных отправляют в дурку на проверку.

— Саш, а у вас в органах как определяют, что человек психически больной или здоровый?

На этот раз воровская ревность взыграла в душе Рашпиля.

Ему было крайне неприятно, что Алиса может с интересом расспрашивать, слушать и наблюдать за человеком из другого мира, а тем более с «противоположного берега».

Рашпиль решил меня «разоблачить», чтобы вызвать разочарование в глазах Алисы.

— Чего? В каких органах? Ты что несёшь? Он просто подментованный водила, и ксива у него левая. Ты хоть видела, что она выписана на Льва Борисовича Каменева?

— Саш, это правда?

— Не совсем.

Она продолжала смотреть на меня с интересом.

— Документ настоящий. Любой эксперт легко установит его подлинность. Но он действительно выписан на чужое имя. Уж по каким таким соображениям — я не знаю. А вот насчёт «подментованного водилы» — это чистейший бред.

— Да? И кто же ты, Сантей? Поведай нам, будь так добр.

— Я спортсмен, автогонщик. Меня просто попросили оказать услугу люди из КГБ, и даже вот машину выделили, и документами обеспечили. А вот почему они решили Рашпиля из зоны вытащить — это вопрос.

Я посмотрел в зеркало заднего вида и встретился с ним взглядом.

— И кто из нас после этого подментованный? За какие такие заслуги тебя выдернули из-за колючей проволоки, а, Рашпиль? Расскажешь?

— Не твоего ума дело, — огрызнулся уголовник.

— Ты заметил, что в эту игру с предъявами можно играть вдвоём? — я рассмеялся.

— Ты, правда, гонщик? Саш? Как интересно, расскажи, ты гоняешь на ралли? — Алиса сидела вполоборота ко мне.

— Нет, я выступаю в других видах.

— Каких?

— В кольцевых автомобильных гонках, в ипподромных гонках.

— Это не ралли?

— Как интересно, а я думала, что это всё ралли. В чём разница?

— Ты знаешь, что такое кросс?

— Да, конечно, мы в школе на физкультуре бегали.

— Ну, разница примерно такая же, как между бегом по стадиону с гаревой дорожкой и кроссом по пересечённой местности.

— А ипподромные?

— Ну, это можно сказать наш, чисто русский, вид спорта. Ипподромные гонки проводят в основном зимой, когда нет скачек, на заледеневших беговых дорожках.

— А ты чемпион?

— Нет, я побеждал на соревнованиях, приходил первым, но до чемпиона мне пока далеко.

— Саш, а почему автогонки? Что они для тебя? Ты любишь водить?

Я подумал, как же это можно объяснить. Как можно объяснить, например, любовь к плаванию?

Плавать в бассейне и на море — это разные вещи.

В одном случае — это запах хлорки, строгие окрики и свистки тренеров, движение строго в одном направлении, ширина дорожки, ограничивающая размах. Физическая работа, красные глаза и радужные разводы, когда смотришь на лампы освещения.

Во втором — аромат солёной воды, солнце, блики над поверхностью, простор и свобода, шум прибоя и всплески ближайших волн.

Ощущения вроде бы одни и те же: скольжение тела в прохладной воде, слабое сопротивление жидкости твоим движениям, выталкивающая сила, удерживающая тебя на поверхности.

Человеческие голоса и звуки мира в момент, когда вдыхаешь воздух, и стук камней на дне, звук твоих работающих лёгких и поднимающихся воздушных пузырей в момент, когда выдыхаешь в воду.

Но насколько это разные виды плавания. Первое — работа, второе — удовольствие.

Гонки — это что-то среднее. Это и работа, и удовольствие, куда примешивается риск и осознание постоянной смертельной опасности.

Каждый гонщик знает, что может погибнуть, когда он едет на предельных скоростях.

Это как плавание в открытом море, кишащем акулами, в котором ты умудрился не потерять самообладание, доплыть из точки «А» в точку «Б» и выжить. Вот что такое для меня гонки.

Но как всё это объяснить этой красивой девочке, чтобы не звучать пафосно и глупо?

— Для меня гонки — это риск и скорость. Я с самого детства очень люблю машины. У соседа был старенький белый «Москвич», он иногда давал мне посидеть за рулём этой машины, с выключенным двигателем, конечно.

Алиса смотрела на меня с горящими глазами. А я продолжал:

— Я брался за баранку, издавал звук работающего мотора и представлял, что я веду самую красивую и мощную гоночную машину. Знаешь, такую, из фильмов и журналов, с открытыми колёсами и овальным радиатором. Одноместная, похожая на сигару, где шлем гонщика торчит за стеклом.

— Поняла, поняла.

— И вот я представлял, как несусь на этой машине, как стрела, по гоночной трассе, обгоняю соперников, поднимаю тучи пыли, когда вхожу в поворот. Скрипит резина, ревут двигатели, а у финиша мою машину красного цвета встречает красивая девушка вроде тебя.

Алиса засмеялась. Её смех был настолько приятным, что я позабыл обо всех дурацких выходках Рашпиля.

— Потом я стал интересоваться всем, что имело отношение к машинам и автоспорту в особенности. Много читал, помогал отцу с ремонтом в гараже. Ездил на автодромы, смотрел соревнования. Познакомился с ребятами из одной команды, попросился к ним, но они меня не взяли. Тогда я угнал у них гоночную машинку.

Её глаза расширились от удивления.

— Ты угнал?

— Да, ещё и разбил её вдребезги. Случайно, конечно. Но мне повезло — команда взяла меня на поруки, я должен был отработать ущерб, работая автослесарем на автобазе.

— Какая у тебя насыщенная жизнь! Что потом?

— Да, это точно. Поработал слесарем, я до хрена чего знаю про двигатели, помогал, улучшал, вносил рацпредложения.

— Ого, так ты ещё и изобретатель?

— Нет, это сильно сказано. Просто многое прочитал и изучил. Потом мне стали понемногу доверять машину. Сначала я ездил на полигоне, испытывал наши тачки перед соревнованиями.

— Тачки?

— Ну, автомобили, машины. Мы их называем тачками.

— Наши как увидели результат на полигоне — я одного мастера спорта подчистую уделал в тренировочном заезде. Так случилось, что другой гонщик в команде разбился и не мог больше выступать. Мне предложили поучаствовать в гонках. Поучаствовал, победил. Вот так примерно я стал гонщиком.

После того, что произошло между нами этой ночью, Алиса и так смотрела на меня по-особенному. Теперь её глаза были полны восторга.

Всё это время я следил за реакцией Рашпиля, но он будто не замечал перемены, произошедшей с Алисой, или делал вид, что не замечает.

Он вёл теперь себя так, будто не имел к ней никакого отношения.

— Да-а-а, — мечтательно протянула Алиса. — И какой только русский не любит быстрой езды?

— А я тебе скажу, какой, — неожиданно подключился к беседе Рашпиль.

— Какой?

— А тот, что сидит рядом с тобой. А, Сантей? Если ты такой крутой и быстрый, то чего же мы плетёмся еле-еле?

Он снова пытался меня раздразнить, но на этот раз я отнёсся к его словам совершенно спокойно.

— Потому что нет необходимости гнать. Эта машина не предназначена для гонок по просёлочным дорогам. Она слишком тяжёлая для этого. Ехать быстро по такой дороге — значит, гробить подвеску.

— А разговоров-то было: спецзаказ, «догонялка». Чё с подвеской-то будет?

— На этой «Волге» стоит пятилитровый движок, он тяжелее стандартного на пятьдесят килограмм. Соответственно, и подвеска под такой мотор идёт усиленная, но всё равно её легко убить на ямах и колдобинах.

— Отговорки это всё. Так и скажи, что ссышь быстро ехать. Ты и на трассе не особо гнал.

— По-твоему, кто не гонит — тот не русский? Ехать быстро надо, если от этого зависит твоя жизнь или исход соревнований. А сейчас — зачем расходовать и без того драгоценный бензин? На больших скоростях — больший расход.

— Я за бензин отвечаю. На трассу выедем — выжмешь максимум? Покажешь, на что твоя хвалёная «Волга» способна? Или опять напустишь дыма? Вон, кстати, и трасса.

Он указал на полоску дорожного полотна в нескольких сотнях метрах по курсу, по которой ехал грузовик.

Впереди перпендикулярно грунтовой дороге шла трасса на Ульяновск.

— Посмотрим.

Но гнать не пришлось. Стоило мне выехать на асфальтовое полотно, как я тут же услышал характерные хлопки, и машину потянуло вправо.

— Что это? — встревоженно посмотрела на меня Алиса.

— Похоже, пробили колесо, — ответил Рашпиль.

Я кивнул и съехал на обочину. Так и есть — прокол. Включил аварийку и остановился.

— Вот и погоняли. Пошли, поможешь, — бросил я через плечо Рашпилю, но тот не шелохнулся.

Он сидел, обернувшись, и вглядывался в даль сквозь заднее стекло.

— Нет уж, лучше я побуду в машине, — Рашпиль быстро юркнул в своё укрытие.

Я посмотрел в ту же сторону.

В километре позади с горочки спускалась милицейская машина. Она ехала в нашем направлении.

— Зашибись, только этого не хватало. Приехали. Запрягайте, хлопцы, коней! Выходим, Алис.

Мы с девушкой выбрались из салона. Я открыл багажник и стал доставать запасное колесо.

— Ничего не бойся, смело показывай паспорт, если спросят, вовсю строй глазки, улыбайся и общайся. Твоя задача — очаровать ментов, пока я буду менять колесо. Остальное — на мне.

— Поняла.

— А ты сиди там тише воды, ниже травы. Не вздумай вылезать.

Я постучал по металлической пластине между багажным отсеком и укрытием Рашпиля.

— Лады, — донёсся его приглушённый голос.

Я вытащил колесо и покатил его к правому переднему крылу.

Метров за двести над крышей милицейской «копейки» загорелась «люстра».

Синие проблесковые маячки сигнализировали нам о приближении — на пустой дороге других машин не было.

Секунд через десять-пятнадцать гаишная машина съехала на обочину и остановилась в пяти метрах позади нас.

Из оранжевой «копейки» с тёмно-синей полосой на борту вышел инспектор, надел на голову фуражку и обратился с приветствием:

— Здравия желаю!

— Здравия желаю, лейтенант Кропоткин, — представился милиционер. — Что у вас случилось?

— Да вот, пробили колесо, — я сидел на корточках и крутил домкрат.

— Вы нам поможете? — Алиса наивно захлопала глазами и заулыбалась.

Но инспектор ответил не сразу. Он покосился на московские номера. Внимательный, гад. Чары Алисы пока не действовали.

— Проездом у нас?

— Служебная командировка, — ответил я, кряхтя и не оборачиваясь.

Милиционер заглянул в открытый багажник, потом обошёл машину вокруг, исподтишка заглядывая в салон. Никого не обнаружив, он переместился вдоль капота. Мы встретились взглядами.

На его лице играло сомнение. Я перестал крутить ручку подъёмного механизма, встал, полез в нагрудный карман за корочкой.

Засветив тиснёные золотом буквы и герб Советского Союза, я раскрыл удостоверение.

Эти три буквы всегда производили неизгладимое впечатление, сродни магическому действию.

Почти все граждане нашей необъятной Родины, включая сотрудников МВД, менялись в лице, бледнели или краснели, приосанивались.

Инспектор, увидев название КГБ СССР, не стал вчитываться в звание, должность и фамилию с именем.

Он разглядывал Алису, стоящую рядом со сложенными руками на груди, и думал, как удачнее задать свой вопрос. Я его опередил.

— А девушка путешествует со мной. Документы предъявить?

— Да нет, всё в порядке, — но в его голосе всё ещё чувствовалось сомнение.

Межведомственная конкуренция между МВД и КГБ только набирала обороты, но было и так понятно, что менты в области недолюбливают комитетчиков. А тем более столичных.

Провинция всегда недолюбливала Москву. Его взгляд был неприязненным, хотя он старался спрятать его за натянутой улыбкой.

Совсем другое дело — Алиса.

— Вы тоже из Москвы?

Ветерок трепал её локоны на лбу. Она улыбалась инспектору в ответ.

— Да. Из Москвы.

— Домой?

— Ага.

— А откуда едете?

— Из Уфы, товарищ инспектор, — не моргнув глазом, соврала Алиса.

Видно, я её недооценивал. Милиционер теперь расслабился и разулыбался. Наверное, он ждал другого ответа.

— Чем помочь? Вы спрашивали про помощь?

Гаишник приосанился, начал поправлять ремень и волосы под форменной фуражкой.

Явный признак того, что он хотел ей понравиться. Женское обаяние начало действовать с опозданием.

— Инспектор, монтировка есть? Мне механики не положили в багажник. Вот иди и не ругайся.

— А что, отвёрткой нельзя?

— Отвёрткой не хочу. Тут можно поцарапать — вид сразу будет не тот у машины. Так есть монтажка?

Он медленно отвёл взгляд от Алисы и беспечно протянул мне свои ключи от машины.

— В багажнике посмотри.

Ой-ой, ну всё, утёр мне нос. Гордыня — худший из грехов, так, кажется, говорят. Перед Алисой рисуется. Типа, кгбшник у мента на побегушках.

Он переключился на беседу с моей попутчицей.

Я взял ключи как ни в чём не бывало и отправился к его машине.

Я потом не раз благодарил его за эту спесь, потому что, как только я открыл багажник, в салоне милицейской «копейки» раздалось шипение, и по рации передали ориентировку на нас троих.

Она достаточно точно описывала нашу троицу. Рост, возраст, цвет глаз. Единственное упущение — ни слова про машину.

Из этого я сделал вывод, что транспортные менты решили не связываться с комитетскими. История со студентом сыграла в этом не последнюю роль.

Но долго так продолжаться не могло — у любого везения есть лимит. Я решил, что мы поедем без остановки до самого Горького.

Я посмотрел в сторону нашей машины. Кропоткин вовсю флиртовал с Алисой, она отвечала ему тем же.

Найдя монтажку, я остановился у открытого водительского окна. Незаметно протёр ключи носовым платком, убирая свои отпечатки.

Затем, делая вид, что кладу ключи на сиденье, я быстрым движением приглушил уровень звука рации в «Жигулях».

Вернулся к «Волге», достал из салона резиновый коврик и положил его у пробитого колеса. Не все умеют аккуратно снимать колпаки на «Волге» — при всей кажущейся простоте это не такое уж плёвое дело.

С монтажкой слетают на раз. Но надо знать правильное место.

Необходимо цеплять возле щёк диска. На диске три щеки.

Две из них находятся примерно на одинаковом расстоянии от ниппеля.

Смотришь, где находится ниппель, примерно отмеряешь расстояние до ближайшей щеки.

Цепляешь монтажкой ровно посередине и плотненько дёргаешь.

Коврик нужен, чтобы не поцарапать колпак, когда он слетит с диска.

— Вон ты какой хитрый! — сказал инспектор Кропоткин, когда увидел, как колпак приземлился на середину коврика.

Надеюсь, что он не заметил, как я оттирал ключи и уменьшал громкость его радиостанции.

Алиса завела беседу о тяжёлой работе госавтоинспекции, пьяных водителях и авариях на дороге.

Кропоткин оказался довольно болтливым и минут за десять вывалил море историй на эту тему.

Я же взмок, снимая пробитое колесо и ставя запаску. Но вовсе не от тяжёлой работы, а потому что хорошо понимал: остановись инспектор на пару минут позже, всё могло кончиться иначе.

Минут через пять запаска стояла на месте, я вытирал тряпкой руки от грязи и пыли.

Очарованный Алисой милиционер понял, что пора прощаться. В последний момент он решился задать собеседнице вопрос:

— Просто хотел поинтересоваться, вы вместе?

Алиса немного растерялась. Я тут же пришёл ей на помощь.

— Мы вместе, коллеги. У Алисы есть жених, а то бы я… ухх! Сам бы приударил.

— А, понятно, понятно. Тоже из КГБ?

— Стажёр, но это большой секрет, — быстро нашлась что ответить Алиса.

— Так, что сердце девушки занято. Увы и ах.

— Жаль, жаль. Я бы составил тебе конкуренцию, поборолся бы за руку и сердце.

Я развёл руками в стороны.

— Против любви не попрёшь. Спасибо за помощь.

— Да пустяки. Может, вас сопроводить?

— Нет, всё в порядке, не переживайте. Ключи на сиденье.

— Как знаете, моё дело предложить. На въезде в Ульяновск сбавляй скорость, там наши с радарами стоят.

Я похлопал по нагрудному карману, напоминая ему про корочку.

— Но всё равно спасибо, что предупредили.

— Ах да. Чего это я? Совсем забыл. Ну, счастливого пути.

— Ещё раз спасибо.

Он вразвалочку подошёл к своей машине, сел, завёлся и залихватски стартанул, подняв тучу пыли.

— Вылезай, ты там жив, Рашпиль?

— Все уехали? Волки позорные!

— Уехал. Он был один.

— Ну ты крут, бродяга. Я аж на измену присел. Думаю, доигрался Рашпиль в спички-попочки. Уважение тебе. Я, может, чё про тебя лишнего и наболтал, не со зла. От души. Ты пацан крепкий, не фуфел какой-то.

— Чего?

— Доверять тебе можно, говорю.

— Мне твоё воровское доверие до лампочки. Доедем до места и как в море корабли.

— Да, чё ты разоряешься? Чё ты про доверие между сидельцами знаешь?

— Знаю, что вы никому не доверяете, значит, и вам нельзя доверять.

— Так, я тебе уже говорил: если ты лох или вшиварь какой, то да, обуют тебя. Как пить дать, обуют. Но если ты свой в доску, то никто не станет тебе фуфло гнать и задвигать.

Я с сомнением посмотрел в зеркало.

— Чего-то мне не особо хочется быть «своим в доску» для тебя, Рашпиль.

— Хочешь не хочешь, а выходит, что ты мне свой. Мог сдать же? На раз, а? Но не сдал! Потому что мы с тобой уже кореша. Ты пойми, я чё на тебя наезжал — время нужно, чтобы человека узнать. Кто ты? Что ты?

— Хорошо, хоть признал, что был не прав. И на этом спасибо. Только я тебе не кореш.

— Да ладно тебе, не серчай. Говорю же, не со зла. А насчёт доверия кто спорит? На воле это даже хорошо, что не доверяешь. Если не доверяешь, то заранее не даёшь себя объегорить.

— Так мне тебе верить или нет?

— Ты пацан правильный, не лох. Поэтому можешь мне верить.

— Ты меня в свои-то кореша не рано записываешь?

— Говорю же — ты не лох. Ты даже не представляешь, какие бывают спецы лохов разводить. По нескольку раз на одной и той же теме обувают терпил. То есть граждан. Рассказать тебе?

Я вспомнил совет Евдокии. Дорога долгая, пусть рассказывает.

— Валяй, если охота.

— Звали того моего кореша по-нашему Авдей Одесса, в миру Овадий Мойшевич Зильбертруд.

— Почему Одесса? — спросила Алиса.

— Тут, как раз, всё просто: он из одесских евреев, много их среди нашего брата. Считай, вся феня, то есть блатной язык, построен на их иврите или идише, шут их разберёт.

Так вот, он, Авдей, царство ему небесное, уже лет десять как нет его с нами, был непревзойдённым мастером втираться в доверие. Любому мог на ухо присесть и привет. Прощайте ваши кровные. Строил такие хитроумные комбинации, что обирал граждан не по одному разу. Точнее, даже они сами ему несли.

— Да, прям настоящий герой, — усмехнулся я. Но Рашпиль не оценил мой юмор и строго нахмурился.

— Ты погоди осуждать. Не суди, да не судим будешь, как говорит народная пословица.

— Библия.

— Ну или Библия. Он не всех обувал, только самых богатых и жадных граждан, незаслуженно пользующихся благами. А трудовой народ не трогал.

— То есть Робин Гуд из Одессы? И всё награбленное отдавал бедным?

— Ну да. То есть нет, бедным не отдавал, азартный был и баб любил. Всё спускал на карты и марух. Такой был Робин Гуд.

— Почему был?

Авдей, получивший тюремное прозвище Одесса, обладал несколькими недюжинными талантами.

Во-первых, он умел запудрить мозги продавщицам в магазине так, что они давали ему в долг выпивку, закуску и курево.

А надо отметить, что это были не румяные гимназистки, а прожжённые жрицы Дефицита — бога советской торговли.

Во-вторых, он каким-то чутьём умел находить людей, у которых пик карьеры, известность или успех уже остались позади.

Это были артисты, музыканты, художники, представители партноменклатуры, реже спортсмены — ещё не совсем опустившиеся на дно, но уже направлявшиеся туда.

Их объединяло то, что они достаточно опустились для того, чтобы представители государства и трудовых коллективов от них открестились, устав от пьяных выходок, необязательности и невыполненных обещаний.

Но все эти люди располагали кое-какими сбережениями, ещё не пропитыми до конца.

Авдей втирался в доверие, обращаясь к людям с пустяковыми просьбами. Например, он мог попросить консультацию по акварельным краскам для «талантливого ребёнка» у пьющего художника.

Или, например, настроить гитару, как в последнем случае у известного когда-то и гремевшего на весь Союз музыканта, которого звали Гошей.

Музыкант жил с третьей женой в коммуналке и тихо спивался. Половину большой четырёхкомнатной родительской квартиры он оставил первой, вторую половину поделил со второй женой.

Ввиду невыносимой обстановки: все три жёны на одной кухне — это сущий ад.

Гоша не сумел защитить свою последнюю любовь от нападок и издёвок предыдущих избранниц, был посрамлён и бежал.

Он разменял последнюю оставшуюся комнату на комнату в вонючей коммуналке, лишь бы не жить с теми двумя мегерами, в которых превратились некогда привлекательные девчонки-кошечки.

Третья жена Мариночка пока ещё его терпела. Но лодка любви дала течь.

Гоша числился в каком-то коллективе, выступающем по договору с трестом ресторанов. Иногда ездил играть музыку для закусывающей и выпивающей публики.

Мариночка нигде не работала и была домохозяйкой. Жена знаменитого музыканта не может работать. Не по статусу ей.

Гошина же зарплата куда-то мгновенно улетучивалась. Гоша и Мариночка любили проводить у себя тусовки в день получки.

Надежды на то, что известность вернётся к Гоше и Москонцерт завалит счастливую пару приглашениями на гастроли, а значит, и деньгами на кооперативную квартиру, таяли у Мариночки с каждым днём.

Они понемногу пропивали Гошины деньги, оставшиеся на книжках в Сберегательной кассе.

Их ждал предсказуемый финал, но вдруг откуда ни возьмись появился Авдей.

Точнее, он взялся у подъезда, где сидел и пробовал настроить самую дешёвую и неказистую гитару.

Гоша в это время обычно ходил за водкой. Он не стал бы обращать внимания на незнакомца в своём подъезде, если бы звуковой хаос не резал его музыкальный слух.

Гоша сначала прошёл мимо, потом поморщился. Остановился, развернулся, поднялся обратно на пару ступенек и протянул руку к гитаре:

— Можно?

Незнакомец, который выглядел лет на пятнадцать младше Гоши, с готовностью отдал инструмент.

— Вот, с детства мечтал научиться на гитаре. На заводе получка, решил всё же купить, — как бы оправдывался Авдей. — Точнее, я чуть-чуть умею, но забыл, как настраивать.

Он виновато опустил глаза.

Гоша за минуту настроил гитару. Она зазвучала, но всё ещё была бесконечно далека от идеала.

— Лучше сразу учиться на нормальном инструменте. Где вы взяли это «чудо»?

— В музыкальном магазине мне сказали, что она хорошая.

Авдей поведал, что продавцы расхваливали инструмент.

— Не слушайте, им плевать на качество звука. План-то надо выполнять, эти гитары никто не берёт, даже школьники — вот они и впаривают.

— Да? Спасибо за консультацию. Не знаю, как вас благодарить. Вы в магазин?

Взгляд Авдея упал на авоську в руках Гоши.

— В магазин.

— Можно я с вами? Мне хочется вас хоть как-то отблагодарить. Можно, я вам коньяку возьму?

Коньяку? Что же, было бы неплохо на халяву. Ведь денежные запасы музыканта таяли — глупо отказываться.

Авдей попросил музыканта побыть на улице, чтобы не «спугнуть птичку», как выразился счастливый обладатель свеженастроенной гитары.

Гоша не очень понял, о какой птичке идёт речь, но согласился постоять снаружи у витрины.

На глазах у Гоши в магазине происходило волшебство. Его новый знакомый облокотился о прилавок и, поболтав с продавщицей, получил коньяк бесплатно. Гоша точно видел, что тот не платил.

Там же, но в другом отделе, Авдей таким же образом получил торт и пару лимонов.

— Вот, возьмите, — Авдей взял авоську в свои руки и аккуратно укладывал в неё раздобытые продукты.

— Право, не стоило. Это слишком: и коньяк, и торт, и лимоны.

— Берите, берите, что вы.

— Неудобно как-то, давайте я вам хотя бы за лимоны заплачу.

— Нет. Всё за мой счёт, от души!

— Спасибо. А как у вас это получилось? Гипноз?

— Секрет фирмы. А вы, случайно, уроки игры на гитаре не даёте?

— Вообще-то, учеников не беру. Но в вашем случае… Почему бы и нет. Пойдёмте.

Гоша прикинул, что может немного заработать. Удача начала улыбаться ему.

— А это удобно?

— Неудобно трусы через голову одевать, молодой человек. Пошли, я вас с Мариночкой познакомлю, с моей женой.

Это была Гошина роковая ошибка. Авдей умел нравиться женщинам, быть приятным, обходительным.

Он целиком читал поэмы о любви, заученные в тюрьме наизусть от нечего делать.

Делал комплименты, а главное, умел слушать женщин, задавая вопросы, развязывающие язык.

Мариночка сразу поплыла после второй рюмки и начала в открытую строить глазки Авдею при муже.

Авдей же отворачивался, смотрел только на Гошу, виновато улыбался, мол, я здесь ни при чём. И ни за что с вашей Маринкой, маэстро, шашни водить не буду. Насчёт меня можете быть спокойны.

— Вы женаты, Авдей?

— Нет, пока ещё не встретил ту единственную, ради которой и в огонь, и в воду.

Жена Гоши от этого ещё больше заводилась.

Её уже нетрезвой душе хотелось показать, что она не просто какая-то домохозяйка из коммуналки на окраине. Что она не приложение к мужу, а личность.

Мариночка взялась рассуждать о живописи, сказала, что училась у известного на всю страну художника-модельера, и тот, между прочим, сделал ей предложение.

Она подавала великие надежды. Ей пророчили большое будущее на поприще моды. Но от великолепной перспективы Мариночка отказалась.

Всё из-за любви к Гоше. Она похоронила талант в семье и вот этой самой коммуналке.

А вот холостому Авдею, конечно, надо дерзать, пока его не сломил быт.

Гоша слушал и разводил руками из стороны в сторону и улыбался.

— Твой Ипполитов — полная бездарность. Никаких идей, ты же сама говорила, что он твои работы украл! Могла бы выйти и за него. Пахала бы с утра до ночи, а он бы твои эскизы присваивал. В Московском доме моды.

— Да, за его работами на трикотажных и текстильных фабриках очереди стоят. Ты просто завидуешь. У него есть деньги, признание. Должность руководителя Дома Моды. А ты… — она вовремя замолчала, потому что глаза Гоши начали наливаться кровью.

Авдей пришёл на помощь женщине. Он нахмурился, будто что-то вспоминал. На самом деле он именно так получал ценную информацию.

— Как зовут Ипполитова, простите?

— Михаил Львович!

— Точно! Михаил Львович! В очках же?

— Да, иногда носит, вы его знаете!

— Ну так, знакомство у нас шапочное, он меня вряд ли помнит. Сестра моя подрабатывала манекенщицей. Раньше я её иногда встречал после работы. Тып один привязался, никак не могла отделаться от него. Вот пару раз видел, она нас знакомила. Но где я, а где он. Большой человек.

— А вы, Авдей, чем занимаетесь?

— Матрос я. На рыболовецком судне. Сейчас в отпуске. Но вы не подумайте — хочу списаться на берег и на вечернее пойти учиться.

— И правильно.

— А вы Михаила Львовича хорошо знаете?

— Пф-ф, как свои пять пальцев.

Следующие десять минут Авдей внимательно слушал и узнал всё про квартиру, дачу, любовниц Ипполитова.

— Дачи, конечно, у меня нет, а вот кое-какие деньжата всё-таки имеются. Вот я и думаю, может, мне тоже любовниц завести? — обиженно спросил присутствующих Гоша.

На этот раз пришлось спасать Гошу, потому что Мариночка схватилась за полупустую бутылку коньяка.

— А мы будем сегодня учиться гитаре? — спросил Авдей Гошу, перехватив руку жены хозяина комнаты.

— А как же, подожди, я свой концертный инструмент достану, — ответил Гоша и полез в недра полированного гардероба.

Парень нравился Мариночке всё больше: культурный, сознательный такой.

И даже общие знакомые нашлись. Простоват, конечно, ну и что? Человек из народа. Матрос. Наверно, до женщин голодный… Бедненький.

Гоша достал из чехла концертную гитару, которую ему делали за очень большие деньги на заказ в Испании.

А потом везли очень сложными путями через Совтрансавто в Союз.

— Ты только послушай, а? — Гоша запел. Гитара действительно звучала волшебно, но тут в стену начали стучать соседи.

— Айн момент, — Авдей встал и направился к двери. — Я сейчас всё улажу.

— Без толку, садись. С ними не договориться. Жди ментов, сейчас вызовут, — Гоша перестал петь.

Но к удивлению Мариночки и Гоши, соседи заткнулись.

Гоша провёл пальцами по струнам, которые отозвались глубоким чистым гитарным звуком. Запел.

Спел три песни с душой, не останавливаясь, как на концерте.

Мариночка пустила слезу. Выложился на все сто для гостя.

Потом выпили ещё. Коньяк заканчивался.

— Вы пока пойте, пейте. Я быстро, за новой бутылкой схожу.

— Обожди, одень мой плащ, чтобы не замёрзнуть. Французский, как у Алена Делона, — Гоша, пьяно шатаясь, снял с крючка бежевый плащ. И вправду импортный. Бывали, как говорится, и лучшие времена.

Хозяева комнаты даже не успели заметить, как он выскочил за дверь и также быстро вернулся с новой бутылкой.

— Возьми деньги, обижусь, — пьяно требовал Гоша.

— Так, мне же бесплатно дали. Кто я буду тебе после этого, Гоша, — парировал Авдей.

Мариночка окосела и уже в открытую флиртовала с «моряком».

Гоша пел в основном грустные песни про любовь.

Авдей слушал. Время от времени подхватывал на руки Мариночку, норовившую его поцеловать, и начинал с ней танцевать.

Коньяк во второй бутылке тоже вскоре иссяк. За третьим идти не пришлось. К этому времени и Гоша, и Мариночка уже отрубились.

Они спали на незастеленном раскладном диване в своей повседневной одежде.

Гоша утром проснулся с неясным ощущением беды. Он посмотрел на спящую рядом Мариночку.

Было совершенно непонятно, удалось ли ей ночью изменить с Авдеем Гоше — она явно намеревалась это сделать. Но не это беспокоило Гошу по большей части.

Он встал и метнулся к гардеробу. Так и есть!

На месте его концертной гитары стояла дешёвка, которую он настраивал Авдею в подъезде. А на вешалке отсутствовал французский плащ.

В первое же мгновение у Гоши возникло желание найти, догнать этого мерзавца.

Гоша выскочил в общий коммунальный коридор, больно стукнувшись плечом о дверной косяк.

— Вот, сука! — он выругался, но ему нисколько не полегчало.

Как давно ушёл этот преподобный Авдей?

Как же он, взрослый и опытный человек, мог так сесть в лужу, так опростоволоситься?

Гоша вспомнил: с самого начала, с тех злополучных ступеней в подъезде, он нутром чуял, что что-то не так с этим парнем.

Он выскочил из подъезда в обычный советский двор, где наутро царили чистота и порядок.

Асфальт с трещинами, низенькое железное ограждение, покрашенное в жёлтые и зелёные тона.

Четыре дома составляют прямоугольник, внутриквартальный сквер с небольшой детской площадкой в центре.

Травы ещё нет, рано. Голый, подметённый грунт, на котором остались тонкие полосы от дворницкой метлы. Чёрные стволы деревьев.

Редкие соседи, редкие автомобили, припаркованные на захваченных местах, ограниченных столбиками и повешенной на них цепочкой.

В сквере, как и во всяком подобном дворе, скамеечки.

Может, Авдей и не ушёл вовсе?

Сидит где-нибудь во дворе и тихо бренчит на концертной гитаре? Не хотел беспокоить хозяев гостеприимной комнаты из коммуналки?

Гоша шарил глазами по скверу. Ни одной занятой скамейки.

Петрович, владелец местной голубятни, чистил клетку, наливал воду птице и засыпал в кормушки зерно. Голуби, до этого кружившие в небе, снижались спиралью и садились на металлическую сетку.

Петрович вышел из голубятни, давая птицам без опаски вернуться домой и поклевать свой «завтрак».

Один за другим, словно по партийному списку, голуби заходили в дверцу и приступали к еде.

Они клевали, моргали своими чёрно-коричневыми глазками с ресницами и довольно курлыкали на весь двор.

— Петрович, ты парня здесь с гитарой не видел? Он из нашего подъезда выходил, — Гоша подошёл к голубятне.

Полноватый хозяин лет шестидесяти с седыми белыми волосами под кепкой и такими же густыми усами сматывал шланг.

— Нет. Не было никого.

— А давно здесь?

— Да уж с час, наверно. Случилось чего? — Петрович беседовал, не отвлекаясь от своего дела, и не смотрел на Гошу.

— Нет, просто спросил.

— Ну просто, так просто.

Гоша ещё раз внимательно осмотрел двор в надежде увидеть где-нибудь Авдея.

Но нет. Его нигде не было. Увёл гитару, сволочь. Падла. Морячок сраный.

Небось ещё что-то с Мариночкой сотворил, пока Гоша спал. Она вчера морячку глазки строила и задницей крутила.

Гоша винил во всём себя. Попил коньячку на халяву? Забыл, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке?

Сейчас Гоше казалось, что Авдей весь вечер ловко скрывал свои татуировки на руках.

Пока Гоша был трезв, он пытался их разглядеть. Но после того, как гость рассказал о своей работе, о том, что он моряк, Гоша расслабился и перестал о них думать.

Моряки все размалёванные, как уголовники.

Покопавшись в памяти, он попробовал вспомнить, какие морские татуировки знает.

Якорь с русалкой, чайки и восход солнца. На Авдее таких не было.

Надо было слушать своё нутро. Оказывается, интуиция Гошу не подвела.

Это он, дурак, слепо поверил вору.

Гоша пошёл было обратно к подъезду, но потом, нашарив в кармане штанов мятую пятёру, развернулся и отправился в магазин. Опохмелиться не помешает.

Водки! Он не мог смотреть на мерзкий коньяк после вчерашнего.

Войдя в квартиру с бутылкой в руке, Гоша услышал, как в коридоре зазвонил общий телефон.

Обычно к аппарату, висящему на стене, как ошпаренная, выскакивает бабка Глаша, соседка, которой скучно и не хватает общения на старости лет.

Она поговорит со звонящим, потом идёт звать соседей, которым пришёл звонок, по пути перекинется парой слов, а если повезёт, то успеет рассказать про своё давление, подагру и кошмарные цены на рынке.

Но сегодня, на удивление, в коридор никто не вышел.

Гоша поднял трубку. Ему хотелось наорать или сделать какую-то гадость, сказать, что того, кого зовут к телефону, больше нет.

Умер. Как? Да просто взял и умер. Чтобы сюда больше этому человеку не звонили.

Но к его большому удивлению, в трубке раздался знакомый голос Авдея.

— Гоша, привет! Это я! Узнал?

— Авдей? Но как…

Гоша хотел было спросить, как он узнал номер телефона, но на том конце трубки уже приносили извинения.

— Прости меня, Гош, сам не понял, как так получилось. Мы же выпили вчера с лёгкого. Смотрю, вы с Мариночкой заснули. Думаю, пора и честь знать. Взял гитару и тихонько пошёл к себе на хату. А утром просыпаюсь и вижу, что взял чужую.

Гоше стало стыдно. Какой хороший парень! Как он мог так плохо подумать об Авдее? Чистый и честный.

— А ты подумал, что я у тебя её подрезал, да? В целости и сохранности твой инструмент. Не боись.

— Нет, что ты? Я просто подумал…

Гоша никак не мог придумать, что такого сказать.

— Я просто подумал, что ты взял поиграть. Мне и в голову не пришло посчитать тебя вором.

— Ну вот и отлично, спасибо за доверие. Только это, Гош, я здесь договорился с приятелем, его отцу на даче с сараем помочь, крыша прохудилась. Сейчас уезжаем, работы на пару дней. Ничего, если я гитару по возвращении верну? У тебя концертов нет? В ближайшие дни?

— Нет, нет, ничего, не переживай. Конечно, поезжай, помощь другу — это святое.

— Ну ништяк. Передавай привет Мариночке, она у тебя просто ураган! Только ты её в узде держи. Хорошо вчера посидели, душевно.

— Передам. И да, спасибо за коньяк, напиток богов!

По правде, Гоша и раньше не очень любил коньяк и был из категории тех людей, которые считали, что он пахнет клопами. Но на халяву и уксус сладкий. Он посмотрел на водку в руке. Может, лучше было всё же взять коньяк?

— Да не за что, вернусь — ещё привезу. Ну, бывай.

— И тебе не хворать.

Гоша повесил трубку и посмотрел на себя в зеркало.

— М-да. Дела.

Авдей явился через два дня, без гитары. Гоши не было дома, и его встретила Мариночка.

— Здравствуйте, Марина Леонидовна. Гоша дома? — он был предупредителен и серьёзен.

Она улыбалась во все зубы.

— Нет, но ты проходи.

— Неудобно как-то.

— Проходи, проходи. Чего встал?

Гоша вошёл в комнату.

— Что-то ты невесел? Смотрю, без настроения. Случилось чего?

— Нет, всё в порядке. Я вам подарок привёз, компенсация за беспокойство и нервы. Я не очень разбираюсь в цацках, это от бабки досталось, она мне кое-что оставила.

Авдей протянул Мариночке браслет с крупными натуральными рубинами, плетёный из толстой серебряной нити.

Глаза у Мариночки загорелись. Но она стала отказываться.

— Нет, что вы, я не возьму такое дорогое. Я не могу.

— Пустяки, Марина Леонидовна, у меня такого добра от бабки навалом. Я же от всей души хотел, а вы меня обижаете. Возьмите, я вас прошу. Дайте вашу руку.

Авдей надел ей чудесный браслет. Мариночка не могла отвести глаз от тёмно-бордовых рубинов в форме овала.

— Носите на здоровье!

— Ой, что вы… — но Мариночка поняла, что не сможет себе отказать в слабости. Она уже готова была принять подарок.

— Я ещё и супругу вашему золотой портсигар от отца принёс. Я с детства запах табачного дыма на дух не переношу. Вы люди из высших кругов, к тому же курите. А мне такое ни к чему. Сопрёт матросня на следующее же утро. Или тут же, как увидит, — и поминай как звали.

— А бабушка ваша? Откуда у неё такой браслет?

— Говорили, дворянкой была, чуть ли не графиней. Но только я в это не верю. Предки мои простые, все сплошь пролетарии и крестьяне, какие уж тут графья.

Мариночка заинтриговалась всё больше. В ней заиграла вечная женская жажда найти своего короля, принца, на худой конец — дворянина. Лицом и статью Авдей вполне походил на князя.

— Ну почему же, очень даже может быть. Времена-то какие были. И не такое узнаёшь. Люди скрывали своё происхождение. Если были разговоры, то нет дыма без огня.

Она подсела поближе.

— А супруг ваш, Марина Леонидовна, скоро будет? У меня дело к нему.

— Что ты заладил: «Марина Леонидовна», «Марина Леонидовна»? Я себя бабкой чувствую. А ещё молодая. Для тебя я просто Марина или Мариша, как тебе больше нравится. К вечеру он будет.

— Тогда мне нравится Мари.

Она засмеялась, подсела к нему поближе и распустила свои волосы.

— Мари так Мари. На французский манер. Хотелось бы мне увидеть Париж и умереть.

— Зачем умирать такой красивой женщине? — Авдей вроде бы немного стеснялся.

Потом Мариночка положила ладони ему на обе щёки, повернула голову к себе и, заглядывая в глаза, сказала:

— Я тебя хочу…

Они тяжело дышали, лежали на диване. Он обнимал её одной рукой и смотрел в потолок. Она на боку, уткнувшись носом ему в плечо.

— Тебе не понравилось?

— Нет, что ты? Ты просто принцесса. Красивая очень. Я просто о другом думаю.

— О чём?

— Неважно, расслабься.

— Ну скажи. Пожалуйста. А то я буду думать, что ты добился своего, и я теперь тебе неинтересна.

— Ты тут ни при чём. Просто ситуация у меня цугцванг. Представляешь, дружбан мой в карты крупную сумму проиграл. Не с теми связался. Я вписался за него. Хотел его выручить, занять у знакомых ребят, а никого найти не могу.

Он теперь грустно смотрел в сторону двери, как бы не смея обращать взгляд в её сторону.

— А деньги нужно отдать до вечера. Ещё и гитару вашу в залог оставил, теперь жалею. Люди-то там очень конкретные.

— Сколько денег надо? — серьёзно спросила Мариночка.

— Да нет. У вас с Гошей не возьму.

— Сколько?

— Две тысячи. Я бы вернул за три месяца. У меня зарплата в море, знаешь, какая? Под штуку с премиями набегает. Я просто уже всё в отпуске прогулял.

— Вот что, вставай, одевайся.

— Зачем?

— Вставай! Пошли. У Гоши есть сберкнижка на предъявителя.

— Марин…

— Без разговоров.

Жена Гоши вылезла из-под одеяла.

Постоянные нервы в коммуналке, заедание волнений вредными перекусами, конечно, немного подпортили её фигуру, но Мариночка была на вид ещё вполне ничего к своим тридцати девяти годам.

С другим Авдей бы не лёг. Слишком уж себя уважал.

Он разглядывал её осанку, узкую талию и довольно широкий таз.

Женщина направилась к секретеру, спрятала где-то в недрах украшение и портсигар, достала несколько сберкнижек, отобрала нужную и помахала ею в воздухе.

— Вот она. Спасём твоего друга. Вставай, нам нужно успеть до обеда.

Они попрощались у Сберкассы.

— Гоше об этом ни слова. Я потом ему всё сама про деньги объясню. Не нужно ничего говорить. Даже то, что ты приходил.

— Как скажешь. А соседи?

— Тебя только баба Глаша слышала, она подслеповата, меня от Гоши порой не отличает. Раз промолчала, значит, подумала, что увидела моего благоверного. Они накануне на кухне поцапались и не разговаривают друг с другом.

Авдей обещал завтра вернуться с концертной гитарой, хотел проводить её до дома. Но Мариночка считала себя умной женщиной, поэтому провожать себя запретила.

Вдруг всё же кто-нибудь из соседей увидит и подумает что-то не то и стукнет Гоше. Встречаться в коммунальной квартире они больше не будут.

Во-первых, Гоша теперь чаще бывал дома, чем отсутствовал, а во-вторых, Мариночка решила, что им с Авдеем будет приятнее встречаться на квартире кого-то из её подруг.

Там и душ, и кухня отдельная. А в коммуналке это всё не по-человечески.

А то, что он моряк — это даже хорошо. Гоша и люди из их круга ничего не заподозрят. Мариночка ни о чём не жалела. Да и как тут жалеть, когда тебе с неба свалился такой красивый и понимающий ангел?

В мечтах о будущем романе и предстоящих удовольствиях она добралась домой.

Но на следующий день Авдей так и не появился. Мариночка стала думать, что с ним случилось что-то нехорошее.

Переживала. Ничего плохого про Авдея не думала. Хоть и жила в спокойном Союзе, но знала, что за карточный долг могут и убить.

А вот Гоша снова начинал закипать оттого, что его гость и будущий ученик гитару не вернул, на связь не выходил.

Через пару дней Авдей всё же появился. Немного навеселе, с гитарой, цветами, тортом и двумя бутылками халявного коньяка.

Его пустили в комнату, как блудного сына, стали накрывать на стол.

— Прошу прощения за задержку. На этот раз всё принёс. Больше никаких неприятностей и неудобств. А вот и французский плащ.

Авдей аккуратно повесил его на вешалку в комнате.

Марина была счастлива его видеть. Раз принёс гитару, значит, спас своего приятеля, разрешил ситуацию с карточным долгом.

И она в каком-то смысле молодец, может, человека от смерти спасла.

Гоша лез обниматься. Потом, когда выходил на минуту на кухню за закуской из холодильника, Марина быстро сообщила Авдею, что муж пока ничего не знает о подарках.

И лучше пока ему ничего не говорить.

Они так и лежат в секретере. Гоша туда почти не заглядывает. На самом деле, Мариночка не хотела отдавать золотой портсигар Гоше.

Где-то в глубине души она надеялась, что после того, как разведётся с Гошей и выйдет замуж за этого симпатичного моряка, она сделает ему свадебный подарок.

Вернёт портсигар. Мол, смотри, какая я у тебя умница, память об отце сохранила.

Авдей понимающе выслушал Мариночку, кивнул, игриво шлёпнул её по ягодице и предложил выпить.

Мариночка ойкнула, заулыбалась и согласилась, достав три рюмки.

Разлили. С кухни вернулся Гоша. Выпили втроём, на брудершафт. Тройной.

— Мы теперь, вроде как, семья, — сказал Авдей, наливая по второй.

Мариночка томно заулыбалась, разгадав смысл, заложенный между строк.

— Предлагаю тост за нашего гостя, Авдея! — Мариночка незаметно подмигнула и подняла свою рюмку.

— Согласен, — подхватил супруг и молниеносно опрокинул свой коньяк. — Хорошо пошла, значит, пьём за хорошего человека.

Выпили и снова налили.

— Гош, а можешь ещё раз спеть мне напоследок? Так, чтобы душа свернулась, а потом развернулась. Ухожу я.

— Как напоследок?

— Как уходишь?

Наперебой спрашивали Авдея хозяева.

— А вот так, дорогие мои. Отпуск завтра заканчивается, я ночью на вокзал, а утром на судно и в море.

— Надолго? — встревоженно вопрошала Марина.

— Минимум на полгода, а там как получится. Так что музыкальная школа откладывается.

— Отчего же не сыграть такому человеку? Ты всегда найдёшь здесь приют. Наш дом — твой дом!

Мариночка язвительно подумала про себя: «Ага, ты ещё скажи, что моя жена — твоя жена».

Авдей прикладывал руку к сердцу, в который раз поднимал тост за прекрасных хозяев и клялся, что тронут.

Гоша пил уже без счёта, играл на гитаре и исступлённо пел для гостя с закрытыми глазами.

Авдей, спросив дозволения потанцевать с его женой и получив у мужа добро, подхватил Мариночку и закружил в танце.

Он прижимал её к себе и иногда тискал в самых неприличных местах, понимая, что Гоша уже изрядно пьян и толком ничего не замечает.

Мариночка пылала от возбуждения и выпитого алкоголя, она была готова бросить всё и плыть вместе с ним на край света.

Но её мечтам не суждено было сбыться. Они разбились о суровую скалу реальности.

На этот раз первой проснулась хозяйка. Вспомнила, как жарко обнимал её морячок. Она по-кошачьи потянулась. Поняла, что от коньяка немного болит голова. Осмотрела комнату и увидела рядом спящего мужа.

Авдея нигде не было видно. Она посмотрела на вешалку. Плаща нет. Ну, может, вышел в магазин? А гитара?

Что-то заставило её встать, подойти к шифоньеру и заглянуть в футляр, где хранился концертный инструмент Гоши.

Гитары на месте не оказалось. С нехорошим чувством она медленно подошла к секретеру.

Ни портсигара, ни браслета с рубинами, а главное — ни одной из Гошиных сберкнижек.

Не может быть! Он не мог так с ней поступить! Она этого не заслужила!

Мариночка не верила своим глазам. Она постояла некоторое время, попробовала успокоиться и взять себя в руки.

Гоша ничего не знает о подарках и об измене. Значит, и не узнает.

Оставались гитара, плащ и сберкнижки.

Исчезли? Ну ты, Гошечка, молодец.

Надо было смотреть, кого тащишь в дом.

Мариночка его не приводила. Иди и сам разбирайся с милицией.

Неужели всё-таки Авдей — такой гад?

Что на него есть? Ни фамилии, ни отчества, ни адреса. Ничего.

Отпечатки! Конечно. Он же вчера с ними пил.

Она поискала взором пустые бутылки в комнате и вдруг увидела три идеально вымытые рюмки, поставленные горлышком на стол, а ножкой вверх.

Всё-таки настоящий вор. Сволочь! Замёл следы.

В коридоре раздался телефонный звонок.

Мариночка всё ещё надеялась, что это Авдей.

Звонит, хочет просить прощения, хочет сказать, что полюбил её, и она такого не заслуживает.

Что его вынудили, и он всё вернёт. Что увезёт её на край света от всего этого кошмара.

Глаша тоже спала. Странно, что не спешила первой поднять трубку.

Мариночка вышла в коридор, подняла трубку и действительно услышала мужской голос на том конце провода.

Но это был художник-модельер Ипполитов, а не её герой-моряк-любовник.

— Алло? Мариночка — это вы? Это Ипполитов!

— Здравствуйте, Михаил Львович! Да это я, как вы? Какими судьбами?

— Мариночка, вы спрашиваете, какими судьбами? Я не нахожу слов! Браслет, портсигар! Ваш дружок оприходовал мою лучшую манекенщицу! Я требую объяснений!

Мариночка почувствовала, как замерло её сердце, а в ушах стоял звон.

Мариночка почувствовала, как замерло её сердце, а в ушах стоял звон.

Ещё чуть-чуть — и она упадёт в обморок.

Как назло, из-за двери их комнаты показалась голова Гоши. Мариночкин супруг с прищуром слушал разговор.

— Какой браслет, какой портсигар, вы о чём, Михаил Львович? — голос её дрожал.

Нет, она не могла поверить в то, что Авдей так низко поступил. Она не могла так ошибаться.

— Вы разве не знакомы с Авдеем?

— С Авдеем? — она испуганно посмотрела на мужа.

— Да, знакома, то есть нет, не совсем…

Гоша тоже всё понял, но он ещё не знал, что Авдей явился в дом моды от имени Мариночки, свёл знакомство с Ипполитовым,

потом, представившись другом Михаила Львовича и членом жюри несуществующего Международного конкурса моды, уболтал одну из манекенщиц переспать с ним и отдать браслет на «пару часов» на экспертизу к знакомому искусствоведу.

Гоша убеждал её, что браслет пришёл в Россию в числе других подарков вместе со знаменитым алмазом «Шах», привезённым в подарок Николаю I наследным принцем Персии.

Кроме этого, он увёл у самого Ипполитова золотой портсигар. У Михаила Львовича не было прямых доказательств вины Мариночкиного знакомого, но та самая манекенщица видела портсигар в руках Авдея.

Маэстро моды, знаменитость, величина — Ипполитов принял этого прохиндея только потому, что тот сослался на Мариночку.

Теперь Мариночка и её супруг обязаны либо вернуть украденное любыми способами, либо он идёт в милицию.

Всё это время Авдей проживал в соседнем доме. Он снял угол с окнами, выходившими на подъезд Гоши. Жил он там уже почти две недели.

Проследив за музыкантом и его женой, он быстро изучил их образ жизни, график и на ходу придумал план.

Авдей Одесса никогда не отказывался от того, что само идёт в руки. Он использовал контакты болтливых граждан для того, чтобы строить свои хитроумные комбинации.

Он знал, что ему приносило больше удовлетворения: осознание людской глупости, превосходство собственного интеллекта, деньги, получаемые в результате его махинаций, или женщины и чужие жёны, отдававшие ему себя и последние семейные сбережения.

Для того чтобы каждый раз выходить сухим из воды, Авдею требовалось только одно умение — вызывать доверие.

Некоторое время мы ехали молча. Я посмотрел на Алису, сидящую рядом, и пытался понять, какое впечатление на неё произвёл рассказ.

У неё красивый профиль, она смотрела вперёд на дорогу и думала о своём. Скорее всего, она не сочувствовала семье спивающегося музыканта.

Могла ли влюбиться в такого, как Авдей? Вопрос риторический.

Ответ сидел на заднем сидении нашей чёрной Волги.

Видимо, такие жиганы, как Авдей, и их истории создавали флёр романтических бандитов и воров, к которым тянулись склонные к рискованным экспериментам женщины.

Не они же, не эти же дамы тянутся к гонщикам?

Их влечёт туда, где опасность, риск, смерть.

Но вряд ли их привлекает смерть. Они тянутся к тому, кто умеет многократно побеждать на грани. Способен каждый раз увернуться от косы и остаться безнаказанным за свою человеческую дерзость.

— Вот такой у меня кореш был. Мог одновременно с двоих-троих «пассажиров» разводить на лавэ, Остап Ибрагимович Бендер отдыхал, — Рашпиль закончил свой рассказ.

— Почему был? — поинтересовалась Алиса.

— Нет его больше, царство небесное, — Рашпиль теперь был серьёзным.

— Умер? — я посмотрел в зеркало. Рашпиль сидел посередине заднего сидения, раскинув руки на спинке.

— Грохнули. Он в карты по-крупному выиграл. Дал время долг выплатить. А поцик, который должен остался, не придумал ничего лучше, чем посадить Одессу на перо.

— И что с должником?

— Почём мне знать, говорят, где-то рыб кормит. Ответил за Одессу. Эх, великий был человек. Жаль, рано ушёл.

— Я другого ответа и не ожидал. Чем же он велик?

— Да ты пойми, Одессу все знают. Одесса был легендой. Я вам только один случай рассказал, а у него за карьеру таких сотни. По всему Союзу колесил, прошёл Крым-Рым-Ташкент. Он хоть лохов и обирал, но в жизни никого пальца не тронул. Сами же все отдавали. Вот такого ума был человек. Он меня многому научил в жизни. Его все уважали. Не только воры, но и менты.

Потом, подумав, добавил:

— Правда, некоторые менты его ненавидели.

— По-твоему, его менты могли к рыбкам отправить?

— Менты много чего могут, я в отличие от остальных это своими глазами видел.

— Да, брось, скажи ещё, что тебя пытали, как в гестапо.

— Давай, не будем о грустном. Чё мы так медленно едем. Поднажми, что ли, гонщик. Мы едем на КГБшной догонялке или корыте? Я тебе бензин-экстру куплю в любом месте, только скажи.

— Зачем ехать быстро, если в этом нет необходимости. Это увеличивает риск. Вероятность проблем. Мы не на соревнованиях, нам за это медалей не дадут.

— Ну хочешь, я тебе заплачу?

— Спасибо за предложение, но, пожалуй, воздержусь.

— Да ты гонщик или кто? Вот даёт. Свободная дорога, ксива, а он плетётся как рейсовый автобус.

— Я-то гонщик, а ты кто, Рашпиль?

— Я-о-я-я-я кт-о-о-о? — растягивая слова, спросил в ответ урка, — я медвежатник. Сейфы вскрываю. И не только.

— И много вскрыл?

— Сколько надо, столько и вскрыл. Ты чё, следак, расспрашивать? Меня все знают.

— Я не знаю про тебя. Расскажешь?

— Про ереванский Госбанк слыхал?

— Это где полтора миллиона украли? Так там поймали двух братьев и наводчиков.

— Ага, уши пошире расставляй. Эти два брата-армянина банк не брали. Они взялись только деньги обменять. И погорели на жадности. Нашли ленивого барыгу, который в сберкассе на обмене спалился.

— А кто же тогда брал банк? Неужели ты?

— Много будешь знать — скоро состаришься.

— Ну если я не гонщик, то ты не медвежатник. Говорят, там в потолке дырка была, что ребёнок еле пролезет. С твоей комплекцией там делать нечего.

— Много ты понимаешь в воровском ремесле.

— Примерно столько же, сколько ты в автогонках, — парировал я.

— Если бы ты был гонщик, ты бы гнал! А он едет, как небесный тихоход. Вот даёт. Свободная дорога, ксива, не пойму, что он плетётся как рейсовый автобус?

— Да, гонщик он, разве тебе непонятно, ты же видел, как он водит. Что пристал к человеку?

— Ой-ой-ой, — Рашпиль передразнил Алису, — непонятно! Гонщики так не ездят.

— Саш, покажи ему, а? — Алиса заглянула мне в глаза.

Вот это, конечно, было лишним. Только улеглись страсти, наши отношения с Рашпилем устаканились, а тут «покажи ему».

Это же как красная тряпка для быка.

Рашпиль продолжал подначивать меня, обращаясь к девушке:

— С такой скоростью и в таком стиле ездят эти мерзкие старикашки, в кепках с пятнами на лице. Смотрят только вперёд, никогда по сторонам. Для такого «гонщика» тридцать километров в час — первая космическая скорость. Подвиг. Ты же видела таких? Эти «гонщики» сидят за рулём с таким видом, будто он Юрий Гагарин.

Я промолчал. Рашпиль знал, что мне эти провокации по барабану, но продолжал шутливо подстрекать.

— Гонщики рисковые ребята, любят произвести впечатление на таких чаек, как ты, Алиска. У них здоровенные руки, такой в одной руке, как в чаше, всю твою задницу держать может. Гонщики пахнут машинным маслом и бензином. А наш Сантей — одеколоном. Глянь на его руки.

Алиса с интересом посмотрела на мои кисти, будто впервые их видела.

Ладно, сами напросились, оба. Я этого не хотел.

— Пристегнитесь, — сказал я сурово, не глядя в их сторону, когда мы подъехали к очередному перекрёстку.

— А чего это пристёгиваться? Без понту.

— Пристегнись, в третий раз предлагать не буду.

Алиса поспешно сняла застёжку ремня и вставила её в замок.

Урка же совсем не торопился.

Я ожидал зелёного на пустом светофоре, невесть какими судьбами здесь поставленном.

Достав карту, я в уме проложил маршрут, который показался мне наиболее безопасным.

На холостых оборотах я дал газа. Движок хрипло взревел, следуя командам моей правой стопы.

— Гмурр-гмурр…

Мотор показал свою мощь во всей красе. Кузов Волги раскачивало на месте от повышающихся оборотов.

Рашпиль пришёл в полный восторг! Он схватил меня сзади за плечи и затряс.

— А-а-а-а-а! Сейчас поедем, Сантей! Гони! На хрен пристёгиваться! Вот это понимаю — разговор!

В зеркале заднего вида мелькала его довольная физиономия, он радовался, как ребёнок.

Жёлтый сигнал светофора сменился зелёным. Я врубил первую передачу и утопил педаль газа.

Пять с половиной литра придали Волге сил для чудовищного рыка вперёд. Пассажиров буквально впечатало в спинки.

Понеслась! Длинная вторая, сила инерции всё ещё прижимает наши тела к автомобильным сидениям!

— Э-а-х! — на вдохе вскрикнула Алиса от испуга, вцепившись руками в сидение по бокам.

Я не повернулся в её сторону и смотрел на дорогу.

— Охре-е-е-н-е-е-е-ть! Вот э-т-о-о к-а-а-а-й-ф! — закричал сзади Рашпиль, — вот это машина!

Похоже, что в детстве он не накатался на каруселях.

Волга слегка задирала нос, когда набирала скорость, то клевала мордой вниз, когда я убирал ногу с газа.

Алиса всё ещё сидела с приоткрытым ртом и пыталась справиться со своими чувствами. Её широко раскрытые глаза, полные ужаса, почти не моргали.

Секунд через десять она, наконец, сомкнула челюсти. Машина неслась где-то на просторах Ульяновской области.

К тому времени мы уже благополучно объехали по второстепенным дорогам областной центр — Ульяновск.

После встречи с гаишником заезжать в большие города было опасно, или, как говорил Рашпиль, «стрёмно».

Чёрная Волга слегка то поднималась, то клевала глянцевой мордой, когда ускорялась.

Летим по прямой дороге.

Мимо сплошной стеной проносятся деревья. Они частоколом закрывают обзор на поля, лежащие за ними.

Километровые столбики, показывающие расстояние, несутся навстречу каждые три минуты.

А потом моментально остаются позади и исчезают.

Скорость приятно будоражит нервную систему. Всё под контролем.

Впереди на двухполосной дороге появляются первые машины, идущие в нашей полосе.

Ближе к нам — оранжевые Жигули. Двойка. ВАЗ 2102. Пятидверный универсал. Гордость советского автомобильного экспорта.

В загранку отправляют под маркой Lada Kombi с полуторалитровыми движками.

А в Британию под названием Lada Estate. Причём машины с полуторалитровыми движками шли в Англию с «троечным» салоном.

В Союзе на универсалы очередь. Мечта дачника из-за отличной вместительности.

Быстро догоняю «двойку». Выхожу на обгон. Краем глаза замечаю семейную пару на передних сидениях в Жигулях. Худющий мужик и полная жена в цветастом тёмном платье. Розовые пионы.

Кажется, что их машина не просто тащится — стоит. Водитель соблюдает правила и едет со скоростью примерно шестьдесят километров в час.

Всё происходит так быстро, что Алиса инстинктивно немного отклонилась от своего окна в мою сторону.

Ф-ш-ш-ш, шелестят наши шины. Обгон занял считаные секунды.

Рашпиль провожает Жигули взглядом, он хлопает себя по коленке и хохочет:

— Да! Да!

Перед Жигулями с той же скоростью идёт зелёный Москвич. Между ними дистанция — метров сто пятьдесят.

Вижу, что вдалеке появляется встречка. Грузовик. МАЗ.

Он тоже «топит тапкой». Это видно по поднятой крышечке и струе чёрного дыма над вертикальной выхлопной трубой.

Мгновенно принимаю решение добавить газа. Есть запас по времени. Обхожу Москвич и плавно возвращаюсь в свой ряд.

МАЗ проносится мимо секунд через восемь.

Рашпиль резко оборачивается и смотрит на удаляющиеся машины позади.

— Вот это сила! Сантей, призна́ю, тачка у тебя, что надо. Ракета.

На линиях электропередач между столбами вдоль дороги неподвижно сидят галки. Они, должно быть, с высоты наблюдают за дорогой.

Волга проносится мимо них с такой скоростью по прямой трассе, что вряд ли им удаётся разглядеть эту большую чёрную птицу.

Срабатывает инстинкт, галки срываются в полёт через пару секунд, но чёрная машина уже далеко.

Впереди указатель — опасный поворот. В зеркало заднего вида вижу глаза Рашпиля. Он тоже заметил знак. Ухмыляется, мол, слабо? Знает, что надо сбавить скорость.

Глупо. Я никогда не покупаюсь на дурацкое «слабо».

Не сбавляю скорость, наоборот, ещё больше набираю. Не смотрю на дорогу. Всё моё внимание на зрачках Рашпиля.

Они расширяются, он судорожно сглатывает, поднимает указательный палец и показывает вперёд, на дорогу.

Вижу, что урка теперь не на шутку встревожен. Вот-вот обделается. Как говорили мужики в нашем гоночном гараже, «почти готов ходить кирпичами».

Кажется, рука Рашпиля тянется ко лбу, чтобы перекреститься.

В самый последний миг перевожу взгляд на дорогу и двумя отточенными движениями руля: сначала по часовой, потом против, веду машину по зигзагу опасного поворота.

Ощущаю очень крепкое сцепление шин с дорогой.

Ни заноса, ни пронзительного скрипа резины. Волга проходит поворот, будто поезд по рельсам.

Алиса выдыхает и улыбается. Замечаю у неё на лбу испарину. Мне кажется, что она уже пожалела, что попросила меня продемонстрировать Рашпилю мои навыки.

Урка открыл глаза. Он не очень понимает, что такое произошло.

— Я никогда не ведусь на слабо. Только расчёт. Так учили старшие гонщики, мои учителя.

— Как ты мог рассчитать? Ты же здесь не ездил? — удивляется беглый уголовник.

— Раллийная карта. Со стенограммой. Здесь часто проходят раллийные маршруты.

— Ах вот что ты так долго в своём атласе рассматривал.

Мы всё ещё едем достаточно быстро. Смотрю на стрелку спидометра. Сто тридцать.

Летим мимо густой берёзовой рощи. Я сосредоточен на дороге.

Где-то тут Y-образный перекрёсток, две дороги сходятся в одну. В простонародье называются «штаны».

Каналья, вот он. По второй «штанине» несётся сто тридцатый ЗИЛ. Его не было видно из-за деревьев.

Со стороны может показаться, что через восемь-девять секунд мы опасно сблизимся.

Причём вне зависимости от того, стану я экстренно тормозить или нет.

Алиса снова вскрикнула от неожиданности.

Не люблю, когда так делают, это чертовски отвлекает от дороги.

Звуки исчезают. Видимо, сознание отключает слух. Всё как во время гонок.

На этот раз тело само принимает решение за доли секунды.

Но я-то знаю, что у меня в запасе есть ещё вре́менной зазор, примерно в пять секунд.

Пониженная передача, перегазовка, педаль в пол, набираю обороты. Я уже на полтора корпуса впереди.

Непрерывно жму на сигнал, который должен громко гудеть, как паровоз. Не слышу его, но не отпускаю его до тех пор, пока не проскакиваю перед носом ЗИЛа.

Включаю аварийку. Прости меня, мой друг. Кажется, ЗИЛ тоже сигналил.

Смотрю на лицо девушки рядом. Сначала вижу полные ужаса глаза, потом радость и облегчение, когда грузовик остался позади.

Слух возвращается.

— А-а-а-а-а! — орёт сзади Рашпиль то ли от страха, то ли от удовольствия. А может быть, и от того и от другого одновременно.

Алиса теперь смеётся от счастья. Она прикрывает свои губки ладошками и смотрит вперёд, потом на меня.

Выражение лица наподобие: зря боялась — за рулём профессионал.

Думаю про себя: «не бывать тебе с такими нервами моим штурманом, Алиса».

Снова идём по прямой. Смотрю на стрелку спидометра — сто шестьдесят.

Дорога не в пример лучше, чем была. Похоже, выехали из Ульяновской области, и теперь где-то в Татарии. Странно, что не видел стелы на границе областей. Может, пропустил, когда обгонял ЗИЛ. Надо быть внимательнее.

— Накатались? Хватит? Или хотите ещё?

— Хватит! — пролепетала Алиса.

— Ещё! — кричит Рашпиль сзади, — я чуть не сдох! Но это что-то!

— Хорош, Рашпиль. Думаю, сто́ит пойти навстречу пожеланиям Алисы. Давай уважим девушку, — обращаюсь ему через правое плечо, на пару мгновений отведя взгляд от дороги.

— Видишь? — он спрашивает меня в ответ.

Резко смотрю на дорогу и замечаю, что мы летим в хвост колонны из разного транспорта, которая стоит на крупном крестообразном перекрёстке. Светофор.

Бью по тормозам. Поздно среагировал! Чтобы увеличить силу трения и сопротивление резины, ставлю машину юзом.

Машину всё равно тащит вперёд. Скрежет. Из-под колёс валит сизый дым.

Вижу, что тормозной путь будет длиннее, чем надо. Правым боком влетим под полуприцеп. А там Алиса.

Единственный вариант этого избежать — выезжать на встречку. Выравниваю обратно, руль влево, выскакиваю на полосу встречного движения.

На нашей полосе загорается зелёный. Мне буквально приходится уворачиваться от автомобилей встречного потока.

Мужики останавливаются, выскакивают из машин, посылают проклятия и машут здоровенными кулаками.

Они правы, я создал аварийную ситуацию для всех.

Не хотелось бы сейчас попасть под горячую руку. Никакой бокс не поможет. Отметелят за милую душу.

Проскочил перекрёсток, вернулся в свою полосу. Ситуация снова под контролем.

Я сам себя тоже ругаю на чём свет стоит. Нельзя отвлекаться на дороге! Тем более на таких скоростях.

Я себя ругаю, а вроде Рашпиль хвалит.

— Сантей, ну ты даёшь! — восторженно кричит Рашпиль, видя, что мы чудом избежали столкновений с десятком авто, — чуть не впилились.

От этого сержусь на себя ещё больше.

Впереди бетонная стела. Оказывается, мы въезжали в Чувашию, а Татарстан остался позади.

— Рашпиль, в укрытие.

Тот молча полез под сиденье.

Пост на въезде в Чувашскую Автономную Советскую Социалистическую Республику мы проехали без проблем.

Я вёл машину левой рукой, правая лежала на рычаге автоматической коробки передач.

Который, впрочем, по внешнему виду ничем не отличался от обычного, серийного, ставившегося на обычные «двадцать четвёрки». По размеру — чёрный шар из американского бильярда.

На набалдашнике даже присутствовали привычные цифры со схемой переключения: первая — вверх, вторая — вниз, третья — вверх, четвёртая — вниз и стрелочка назад — это указатель заднего хода.

Дизайнеры хитроумно расположили цифры близко друг к другу так, что глаз моментально считывал «двадцать четыре».

Всё это было сделано для того, чтобы её невозможно было отличить от серийной машины.

Если бы недоброжелатель заглянул в салон, то увидел бы три педали. Только те, кто ездил за рулём, знали, что педаль сцепления декоративная.

Она объединена с тормозом. Когда водитель догонялки тормозит, то вместе с педалью тормоза движется и педаль сцепления.

На себя — «драйв», посередине — «нейтраль», утопил рукоять переключения коробки передач и вперёд — «реверс».

Только при заведённом двигателе на панели приборов загорались индикаторы положения автоматической коробки: «N», «D» и «R».

Они располагались над датчиком температуры. Надо было очень постараться, чтобы их увидеть, находясь снаружи.

То тоже было сделано специально. Водитель всегда увидит, как кто-то извне изгибается и пытается разглядеть панель приборов в деталях.

Вообще, на глаз догонялку мог определить только человек, хорошо знакомый с этой моделью.

— Сейчас будет пост, да? Нас могут остановить? — Алиса беспокойно посмотрела на меня.

— Да. Не переживай, нас никто не остановит.

Я ещё ни разу не использовал световой сигнал «отвяжись» для гаишников.

Все знают, что водители в Союзе имеют свою сигнальную систему и предупреждают друг друга о засадах гайцов двумя короткими морганиями дальним светом.

Или просят уступить дорогу, сообщают о намерении обогнать, подъезжая сзади и посылая в спину короткий дальний перед обгоном.

Крупногабаритные фуры и автобусы на трассе, которым сверху всё хорошо и далеко видно, могут идущим сзади показывать левым поворотником: «не вылезай, впереди встречный!».

И правым: «давай, газуй, братец — впереди свободно!».

На дорогах принято благодарить друг друга за вежливое поведение аварийкой.

Но мало кто знает, что и у милиции, и у спецслужб в СССР есть своя подобная система.

На догонялках за решёткой радиатора стоят красно-синие фонари для критических ситуаций. Их снаружи не увидеть. При всём желании.

Но, подъезжая к посту ГАИ, сотрудников милиции всегда можно блеснуть ими на пару секунд и предупредить, что едет непростая машина.

Кроме этого, машина могла попеременно отключать каждую фару. Ближний-габариты, правый-левый свет. Дальний попеременно.

Это нужно для того, чтобы при слежке за объектом в тёмное время суток у того создавалось впечатление, что за ним едут разные машины.

То горят все фары, то только правая фара, а потом только левая.

Попеременное включение правого и левого ближнего означало особый сигнал для гаишников: «отвяжись, едет спецтранспорт».

На самом деле комитетчики называли этот сигнал грубым матерным глаголом с тем же смыслом.

— Смотри, сейчас тебе будут отдавать честь.

От поста к дороге отделился инспектор. Он внимательно смотрел в сторону нашей Волги.

Я «сделал» ему «отвяжись» и добавил пару мерцаний красно-синими маячками.

Милиционер тут же приосанился и приложил пальцы к козырьку, приветствуя нас.

Я кивнул ему, так чтобы он видел. К пустой голове рук не прикладывают. Потом понаблюдал за ним в зеркале заднего вида.

Как и предполагал, инспектор потерял к нам всякий интерес и вглядывался в идущий сзади поток машин. У Алисы раскрылся рот от удивления:

— Но как ты это сделал? Точнее, что за секретный сигнал ты ему подал, Саш?

Заднее сидение немного приподнялось. В щели появились глаза Рашпиля.

— Чё, проехали пост уже? Я как тот попугай из анекдота. Пусть мне вырвут все перья, но я должен посмотреть на это. Мне ещё менты честь не отдавали.

— Вылезай, они уже на нас не смотрят.

Рашпиль снова уселся сзади.

— А чё? Чё за сигнал ты ему подал?

— Это государственная тайна, — отшутился я, — за разглашение меня могут того…

— Ладно тебе брехать. Того. Но то, что менты нам отдают честь — это прикол. Я так никогда не оттягивался. Вот это поездочка, нет, Сантей, я был однозначно не прав насчёт тебя. Слышишь?

— Слышу, видишь, как всё может обернуться в другую сторону. То хотел стрелять в меня, а теперь жалеешь о сделанном? — улыбнулся я.

— Ты мне не предъявляй, — он стал серьёзным и очень тихо добавил, — хотел бы тебя там грохнуть, грохнул бы. И бровью не повёл. Ты меня совсем не знаешь.

Я чувствовал, что он говорил правду. Рашпиль, как и я, был готов нажать на «гашетку».

Это читалось в его глазах, там на обочине. Складывается ощущение, что он уже стрелял в людей и не раз.

Спасибо Алисе, что мы пока живы и невредимы. Неожиданно для себя я выдал:

— Ладно, чего уже там, я сам хорош. Тоже на тебя ствол наставил. Раз ты признал, что был не прав, то и я призна́ю, что был не прав.

Это не было извинениями друг перед другом в общепринятом смысле, но, видимо, оно именно так выглядело в их воровском мире.

А дальше произошло то, чего никто из нас не ожидал, даже сам Рашпиль.

— Я, короче, тебе насвистел. Я не медвежатник ни разу. Другая у меня профессия. Тягло я.

— Кто?

— Уборщик, что-то типа того.

Уборщик? Кто это? Убирает людей?

— Я в вашей фене не силён, это мокрушник?

— Нее, мокрушник — это тот, кто разово кокнул кого-нибудь. Мясник — это что-то типа серийного убийцы, маньяка. А уборщик — это когда за кем-то убрать надо, понял? За дела хреновые.

— Киллер, наёмный убийца? — Алиса напряглась. Ей стало немного не по себе. Я уже пожалел, что мы начали этот разговор.

— Киллер — это в кино и на западе. У них там профессионалы. А у нас в СССР киллеров нет. У нас как на Олимпиаде — все урки и уголовнички — любители. При социализме много чего нет: хорошей техники, проституток, наёмных убийц.

Рашпиль ответил так уклончиво, что я так и не понял, какова его уголовная профессия.

— Много раз сидел?

— Достаточно. Ходки, что есть — все они мои. Тебе зачем?

— Просто хочу тему сменить, — я пожал плечами.

Мне надоело угадывать, и я решил больше не задавать вопросов, но Рашпиль будто напрашивался на исповедь.

— Хочешь узнать, как я докатился до жизни такой? — не дождавшись моей реакции, сам продолжил:

— А очень просто. Случайно. Никто не хочет на зону. Когда творят, то надеются на лафу, что пронесёт, или вообще об этом не думают, когда втыкают рога или идут на дело.

Вот и у Рашпиля вышло случайно. Они с братом жили с матерью и отчимом.

Семьёй это назвать было трудно. Братья были погодками. Один к тому времени заканчивал шестой, а второй — седьмой класс.

Жили бедно в рабочем посёлке.

Денег не хватало, всё уходило на выпивку неработающему отчиму, тот числился кем-то на складе, но давно на работу не ходил.

В трудовом коллективе отчима побаивались, давно махнули на него рукой и ничего не требовали.

Мать периодически то пила, то завязывала. Была неграмотной, работала кочегаром в котельной.

Из-за скудного питания они с братом считались в школе доходягами, физической силой не блистали, но мальчиками для битья и изгоями не были.

Они держались друг за друга. Всегда участвовали в драках вдвоём.

Отчим их бил нещадно, вымещая на них месть за своё никчёмное существование и общественное презрение.

Он мстил жизни и ненавистному социуму. Окружению, в котором он жил.

Отчим знал, что за глаза все в посёлке считали его полным ничтожеством.

Подвергая братьев побоям, отчим утверждал, что воспитывает «мужиков». Если мать была дома и заступалась за них, тогда доставалось и ей.

Отчим бил и мать, часто без причины.

В какой-то раз Рашпиль с братом попробовали защитить мать, но силы оказались неравны. Братья были избиты с особой жестокостью за ретивость в назидание.

Тогда Рашпиль с братом решили, что для того чтобы набраться силы, отомстить отчиму и воздать тому заслуженное сполна, им надо начать тренироваться.

Брат Валька и Рашпиль никогда не показывали результатов на занятиях физкультурой в школе.

Им пришлось создавать с нуля свою систему спортивных тренировок.

Они решили начать с малого, но понемногу добавлять нагрузки. Где-то услышали или вычитали про принцип трёх «п»: посильно, постепенно, постоянно.

И началась у них спартанская жизнь. Вставали в пять утра, обливались во дворе холодной водой и сразу на пробежку.

Дело было летом, в самом начале каникул.

В первый день с трудом пробежали метров триста.

Ровно столько было до ближайшей кирпичной водонапорной башни, которую в народе называли по-простому «водокачкой».

Первым сдался Рашпиль, закололо в боку от сильного бега.

Обратно шли пешком, переводя дыхание.

— Главное — постоянно. Хоть дождь, хоть гроза, хоть снег. То есть каждый день — маленькая победа. Если будем ходить каждый день, то в сентябре будем бегать как кони.

На следующий день они пробежали по центральной улице метров двести дальше, получилось с полкилометра.

Рашпиль предложил не просто идти обратно пешком, а через каждые сорок шагов приседать и выпрыгивать высоко.

Он подглядел такое упражнение на разминке у футболистов по телевизору.

На третий день братья неожиданно для себя пробежали до самого конца деревни. До оврага.

— Километр, наверно! — заключил Валька.

— Как бы не полтора. Айда обратно бегом? Устанем — остановимся.

Оба понимали, что одиночкой бегать — скучно, а вот вдвоём весело. Когда они переходили на шаг, то обсуждали, как «дадут оборотку» отчиму за себя и за мать. Как их полюбят девчонки в школе и какая наступит жизнь.

Через неделю они бегали туда и обратно, не чувствуя усталости.

— Айда на турник к школе? — Рашпиль спросил брата.

— Мы ни разу не сможем подтянуться, чего зря туда ходить?

— Ну и что? Будем висеть.

— Висеть?

— Висеть на руках, сколько сможем. Сначала я буду висеть, а ты считать, а потом наоборот. Каждое утро будем добавлять секунды.

Они бегали всё дальше. Поначалу цеплялись и висели, сколько смогут.

Ладони потели, пальцы через какое-то время разжимались. Тот, кто висел, срывался. На его место прыгал второй, пока первый отдыхал.

Они срывались и висели, потом снова срывались, и так весь день, и день за днём.

Пробовали подтягиваться, но силёнок пока не хватало.

Тогда Рашпиль придумал такую систему:

Один висел, а второй сажал его себе на шею. Первый пробовал подтягиваться. Нижний слегка помогал, выпрямляя согнутые ноги.

Дело пошло на лад, к концу третьей недели братья втянулись.

Мышцы больше не болели, появилась дыхалка. Они пробегали по пять километров. К подтягиваниям добавились отжимания.

Кажется, в начале июля они уже могли самостоятельно подтягиваться по десять раз.

Часа с утра не хватало, и они начали вставать в пять. К бегу, отжиманиям и подтягиваниям прибавились плавание в пруду, уголок на турнике и старые ржавые десятикилограммовые гантели, найденные в сарае.

В старом журнале нашли описание упражнений.

Начали качать бицепсы, держась двумя руками за шары, но через месяц уверенно справлялись с одной гантелей в каждой руке.

Отчим как-то увидел их в окно поутру с этими гантелями и обсмеял.

Но это их нисколько не смутило, наоборот, только раззадорило и придало сил.

К концу августа они сильно изменились. Конечно, никаких огромных мускулов они себе не накачали, но теперь бледная кожа, худоба и тщедушность куда-то подевались.

Теперь их мышцы под кожей выглядели рельефно, будто состоящие из верёвочных канатов и волокон. А тела напоминали африканских воинов, масаи из книжек, которые отбирают еду у львов, а юноши выходят на зверя с одним копьём. Таким способом юноши из этого племени доказывают, что они уже стали мужчинами.

Они могли подтягиваться по тридцать раз, делать подъём-переворот, выход на прямых руках. Уголок могли держать сколько угодно.

На одной руке подтягивались по десять раз, а висеть на турнике стало так же легко и привычно, как и ходить.

За время тренировки они научились отжиматься по четыреста раз. Не сразу. Десять подходов по сорок.

В овраге на одинокой груше они повесили мешок с песком и отрабатывали на этом самодельном снаряде сначала одиночные удары, а затем и серии.

Каждый имел свою коронку. Это такой удар, который должен был свалить с ног противника при удобном раскладе.

Валька отрабатывал апперкот с отскоком: удар снизу вверх правой, сразу после прыжка в сторону.

Рашпиль — прямой левой. Все бьют правой. Либо боковым наотмашь по-колхозному, либо просто прямым.

В поселковых потасовках всё это знают. И опытные местные бойцы так и ждут таких ударов, чтобы, отклонившись назад, молниеносно ответить.

Поэтому Рашпиль здраво рассудил, что коронка должна быть неожиданностью и прилетать оттуда, откуда её меньше всего ждут.

Прямой левый подходил для этих целей как нельзя лучше.

Кроме полученных умений на турнике и выносливости, оба ещё и порядочно вытянулись за прошедшее лето.

Им не терпелось испытать себя, но пока они решили не лезть на отчима — всё же разница в массе тела и превосходство в физической силе играли существенную роль.

Вспомнили, что один из старшеклассников в конце года подтрунивал над худобой одного из братьев на заключительной линейке.

— Слышь, скелет, подвинься, мне девчонок не видно.

Хулиганистый девятиклассник Витька Шемякин сидел на школьной ограде и лузгал семечки.

— Сам ты скелет, — ответил Валька.

— Что ты ерепенишься? Я дуну, ты упадёшь!

Конфликт не успел разгореться, едва начавшись. Объявили построение по классам, и беседующим на повышенных тонах школьникам пришлось разойтись в разные стороны школьного плаца, где каждый класс имел собственное место.

А после линейки как-то не вспомнилось, Шемякин уехал к родне в другую деревню на всё лето.

— Валёк, а помнишь, как Витька тебя скелетом обозвал?

— Да, сука такой! Как не помнить, считай, при всей школе решил меня опозорить.

— Пошли! Мне кажется, он уже должен был вернуться. Послезавтра в школу, пусть повторит, что сказал.

— Пошли!

Они нашли дом Шемякина и вызвали его во двор.

Но загорелые рельефные тела под белоснежными майками на бретельках, хищные улыбки братьев, которые подросли за лето на целых полголовы, сильно смутили Витьку.

Он нутром почувствовал, что сейчас ему лучше не связываться с ними.

— Здорово, пацаны, семок хотите? Чего звали?

Шемякин вышел и попробовал завести свойский разговор, опасливо переводя взгляд с одного брата на другой.

— Здоровее видали. Ты помнишь, как Вальку на линейке скелетом обозвал и сказал, что если дунешь, то он упадёт? Ты ещё сидел на парапете?

Витька понял, что братья пришли его бить. В другой ситуации он, может быть, и схватился один на один, но сейчас, взглянув на набитые кулаки, решил врубить заднюю.

Братья настроены серьёзно. Огромные фингалы на оба глаза ему обеспечены.

А это в планы Витьки Шемякина не входило. Его бы засмеяли в первый же день.

В таких ситуациях надо брать умом и сообразительностью, как птица-говорун.

Иными словами, заболтать, а потом при удобном случае толпой отмутузить братьев.

— Нет. Не помню, пацаны. А что такое-то?

— Как не помнишь? — Валька угрожающе нахмурился и сделал шаг вперёд.

— Так, давно же было, пацаны. Вы что? Может, и сказал, брякнул не подумав. Вы это, пацаны, извините, если что.

— Нам твоё извинение не канает! — Рашпиль прикидывал, куда лучше бить — в солнышко или в челюсть.

— Почему не канает? Подождите, — Витьку Шемякина давно никто так не заставал врасплох.

— Ты выпендривался при всех, при всей школе? — Рашпиль напирал, ему не терпелось подраться, — а извинения без свидетелей просишь?

— Так, пацаны, стоп. Говно-вопрос! Если надо прилюдно, то я прилюдно извинюсь, послезавтра перед всей школой на линейке. Устроит?

Но братьям так и не удалось опробовать свои силы. Витька был вынужден извиниться в присутствии своих одноклассников.

Сделал он это коряво, но формально извинился.

На первое сентября оба брата подошли к своему противнику перед началом школьной линейки.

— Помню, помню. Обиделись, что скелетом назвал? Ну, извините.

Поторопился при своих товарищах «выполнить» обещание.

Интонация, с которой были произнесены извинения, конечно, звучала как издёвка. Но согласно мальчишечьим понятиям, Шемякин слово сдержал.

— А что такое, Витек? — поинтересовался один из них, разглядывая нахмуренных братьев.

— Да, всё нормально. Потом объясню.

— Ещё претензии к нам есть? — спросил Рашпиль.

— Не дерзи, малой.

— Если есть, то говори сейчас.

— Я слово своё сдержал, смотри, я с тобой культурно базарю, могу и по-другому.

Братья потоптались на месте. Выходила ничья. Можно было устроить драку, но не стоило это делать на глазах у всей школы.

— Пошли, — толкнул плечом брата Валька.

В конце концов, они добились своей цели, отстояли честь и репутацию. Шемякин извинился.

В то утро не удалось затеять запланированную потасовку.

А вот вечером отчим, набравшись, решил повоспитывать и наставить на путь истинный. Настроить на учёбу.

— Вы оба, сучата! — он еле вязал лыко, и его язык заплетался, — заканчивайте мне эти утренние забеги, нах. И чтобы одни пятёрки были.

Он вошёл в сарай, где братья обычно проводили время, пока отчим опустошал бутылки, сидя в доме на кухне.

Они стояли, насупившись, и слушали мужика. Его впервые интересовали их оценки.

— Я с вами говорю или со стенкой?

— Ты нам никто, чтобы указывать, — тихо проговорил Рашпиль.

— Чего ты сказал? Ну-ка повтори!

— Ты никто. Ещё раз руку на мать поднимешь — убью!

— Ах ты щенок!

Отчим пьяно замахнулся. Рашпиль отскочил в сторону и ткнул кулаком в подбородок отчима. Промахнулся и попал в зубы.

Разница в весе не позволила сбить с ног, но отчим явно не ожидал, что ему влепят в морду.

Он мгновенно рассвирепел, схватил старую кочергу и бросился на Рашпиля.

Валька, видя, что брата вот-вот зажмут в угол и раскроят череп, запрыгнул отчиму сзади на спину и укусил в шею, потом в ухо.

Тот заревел как медведь и сбросил Вальку с себя через плечи, словно пушинку.

Из шеи брызнула кровь. Почувствовав, что рубаха быстро намокла и окропилась красным, отчим провёл рукой по месту укуса и посмотрел на свою окровавленную ладонь.

— Убью, суки! Обоих!

Он рванул было к Рашпилю, но неудачно споткнулся о чурбан, прикрытый сеном, и полетел головой в столб.

Рашпиль с братом наблюдали, как в замедленной съёмке, как он летит лицом прямо на здоровенный гвоздь, торчащий из дерева.

Отчим умер за секунду, напоровшись глазом. Он обхватил столб руками и замер в неестественной позе.

Оба дрожали. Рашпиля вывернуло наизнанку после того, как он зачем-то вырвал кочергу из рук мертвеца и отбросил в сторону.

Братья бросились вон из сарая.

Они молча бежали к оврагу, в шоке от пережитого.

— Что будем делать? — спросил Валька.

Рашпиль помедлил с ответом.

— А ничего.

— Как это ничего?

— Вот так, умоемся, пойдём домой. Никто ничего не видел. Он сам на гвоздь напоролся. Пьяный был. Мы тут ни при чём.

— А укус на шее? А кровь?

Только сейчас Рашпиль увидел, что вся рубашка Вальки испачкана кровью отчима. Измазался, пока висел у него на спине.

— Снимай. Закопаем, потом сожжём.

Но сжечь не получилось. Участковый, вызванный матерью наутро, после того как она обнаружила отчима ночью в сарае, дело своё знал.

Он первым делом опросил соседей и узнал, что те слышали пьяную ругань, а потом видели, как братья бежали по улице.

Один из них, по словам свидетелей, которых набралось несколько человек, был с головы до ног в крови.

Весь посёлок знал, что братья бегали к старой груше у оврага.

Участковый быстро нашёл закопанную рубашку. Братья отпирались до последнего, всё отрицая.

Но когда участковый вытащил окровавленную рубашку, не на шутку испугались и замкнулись.

Если бы с самого начала они рассказали правду, то, возможно, вся жизнь сложилась бы иначе.

Но услышав от кого-то старую арестантскую «истину»: «признаёшься — мало дадут, не признаешься — ничего не дадут», продолжали всё отрицать.

Чем и загнали себя в тупик. Они не смогли объяснить укусы, окровавленную рубашку, отпечатки пальцев на кочерге. Ободранная кожа на кулаке со следами зубов.

С одной стороны, участковому всё понятно — пьяный споткнулся, неудачно упал. Несчастный случай.

Такое происходит сплошь и рядом. С другой — эти два брата явно что-то недоговаривали и, судя по всему, между ними и отчимом произошла драка.

А вот если он полетел в результате удара или толчка одного из братьев, то это уже убийство по неосторожности, возможно, с превышением пределов допустимой самообороны.

Закрыть глаза на такое нельзя. Почувствовав себя безнаказанными, завтра они сотворят что-то похлеще. В посёлке поползли слухи.

Пока шло следствие, кое-что изменилось в их жизни.

Двух братьев стали называть убийцами, люди сторонились их, недобро смотрели. В школе их бойкотировали и учителя, и одноклассники.

Матери при каждом удобном случае напоминали, что она воспитала двух душегубов. Никому не нужный ранее отчим стал «невинной» жертвой.

Мать такого не выдержала и запила. Братья, как могли, старались оградить её от алкоголя. Но у них это плохо получалось.

Как-то очень быстро она довела себя до ручки и, получив инфаркт, ушла вслед за отчимом.

Следствие теперь располагало мотивом убийства. Кто-то слышал, как они, тренируясь, обсуждали месть отчиму.

К тому же встал вопрос, что делать с братьями. Их нужно было отправлять либо в детдом, либо интернат для малолетних правонарушителей.

Рашпиль был младше Вальки, ему ещё не было четырнадцати. А значит, привлечь к уголовной ответственности его не могли.

Сейчас он не стал бы повторять ту глупость, но тогда, желая выбрать из двух зол меньшее, он взял всю вину на себя и подписал явку с повинной.

Участковый сказал, что, даже если их отправят в детдом, дело он закрыть не может и передаст в суд.

А там уже «самый гуманный суд в мире» решит, что делать с братьями. А ещё добавил, что лучше признать убийство по неосторожности, чем пытаться водить суд за нос.

Судьи — люди опытные. С Рашпиля бы спроса не было, а вот Валентину могли впаять по полной за преднамеренное, с учётом его малолетства, конечно.

Решение созрело само, хоть Валька и отговаривал брата, но не сильно. Младший написал, что отчим хотел его избить по пьяни, он его укусил, потом случайно толкнул.

Посоветоваться было особо не с кем, Рашпиль знал, что интернат всё-таки не зона. Поэтому и решился на этот отчаянный шаг.

Но оказалось, что порядки и там, и там не сильно отличаются.

В интернате его попробовали «прописать». Среди воспитанников выделялся один — самый наглый и отвязанный. Петка Сиплый.

Он не только третировал всех воспитанников, но и ставил на уши весь коллектив воспитателей.

В интернате содержатся несовершеннолетние. Там нет карцера, и с Петькой мало что могли поделать, хотя и постоянно наказывали.

Все ждали его скорого перевода в другое учреждение.

Когда Рашпиля завели в комнату, где содержались воспитанники, Петька Сиплый подскочил, чтобы дать новичку шелбана и пенделя.

С этого начиналась «прописка». Но Рашпиль задействовал свою коронку.

На этот раз он вырубил своего соперника без труда. Но беда никогда не приходит одна. Петька, падая назад, ударился затылком о железный уголок кровати и больше не пришёл в сознание.

Остальные пацаны никогда такого не видели, перепугались и молча разбрелись по своим койкам. Ни у кого больше не возникало желания «прописывать» Рашпиля.

Самое ужасное в этой ситуации было то, что всё это видел воспитатель. Рашпиль видел его глаза, когда обернулся к двери после удара.

Рашпиль не спал ночью, не мог заснуть в гробовой тишине и всё смотрел на остывшее тело Петьки.

Он знал — утром за ним придут и объявят его настоящим убийцей.

Но утром ничего подобного не произошло. Пришёл дежурный, нашёл тело, которое тут же вынесли.

Никто из пацанов не рискнул рассказать, как было дело, все говорили, что спали, наверно Петька просто упал.

А вот Рашпиля опрашивал тот самый воспитатель, который вчера его заводил в отряд.

— Ты не бойся. Тебе ничего не будет.

— Я ничего не боюсь, испугали ежа голой жопой. Пуганый уже я.

— Ты вчера что-нибудь видел?

Рашпиль внимательно посмотрел на воспитателя. Он же сам всё вчера видел, к чему он клонит.

— Ничего не видел, пришёл и лёг спать.

— Ну мы-то с тобой знаем, что всё же кое-что между тобой и тем мерзавцем произошло? — он подмигнул подростку.

Рашпиль громко ответил.

— Дядя, я не знаю, чего вы там видели. Записывайте. Я пришёл и сразу лёг спать, ничего не видел.

А потом придвинулся и тихо сказал воспитателю на ухо:

— Или сдавай меня прямо сейчас, гражданин начальник, или будешь моим соучастником. Ты меня на испуг не возьмёшь. Дядя.

— Гм… — воспитатель мотнул головой, — так и пишу, пришёл и лёг спать, ничего не видел, ничего не слышал.

Рашпиль не понимал, зачем его прикрывают, но знал, что палка о двух концах. Если воспитатель не стал докладывать о драке, значит, хотят замять дело по-тихому.

Рашпиль считал, что крепко взял воспитателя за яйца.

Вот так безнаказанно он убил человека впервые. За первым произошло второе.

Там же в интернате. На этот раз всё было спланировано вместе с тем самым воспитателем.

Он убрал очередного отморозка, который пытался наводить тюремные порядки и насиловать вновь прибывших.

В жертвы он выбирал себе младше по возрасту, самых слабых и забитых.

Конечно, Рашпиль согласился на это дело не просто так. Его могли продержать в интернате до совершеннолетия. А могли бы отпустить через месяц.

Как так? Легко. В подобных местах свои законы. Объявить дисциплинарные взыскания — как два пальца об асфальт.

А это повод запретить освобождение и перевод в детский дом.

«Был бы человек, а повод найдётся», как говорится. При Рашпиле никого не освободили из интерната, но он верил своему куратору, и тот не обманул.

Дело было сделано. Рашпиль вырубил одним ударом, а потом столкнул «чёрта» из слухового окна чердака, располагавшегося на третьем этаже учебного корпуса.

Тот обустроил там себе что-то типа апартаментов.

Куратор тщательно убрал следы за Рашпилем.

Комиссия установила, что произошёл несчастный случай. Снова он вышел сухим из воды.

Когда Рашпиль думал о произошедшем, то поймал себя на мысли о том, что ему легко совершать убийства.

Никаких угрызений совести, никаких мертвецов, приходящих во снах.

Сон у Рашпиля был безмятежный и чистый.

Между первым и вторым преступлением он продолжал упорно тренироваться, отжимался и подтягивался при первой возможности. Делал уголки, выходы, подъём-перевороты на турнике.

Бегал лучше всех на уроках физкультуры.

Куратор сдержал своё слово не сразу. Но всё же принёс бумагу о переводе в детский дом.

За время пребывания в интернате закончилось следствие, прошёл суд. Рашпиля дважды вывозили на заседания суда.

На суде он давал новые показания и говорил, что на самом деле отчим отступился и напоролся на гвоздь сам.

В сарае был один. Брат с матерью были в доме.

Про рубашку сказал, что очень испугался вида крови, поэтому и спрятал.

Рассмотрев обстоятельства дела и материалы следствия, судья пришёл к выводу, что отчим умер в результате несчастного случая.

Через полтора года Рашпиля перевели в один из детских домов на Урале, пообещав, что дадут возможность разыскать брата.

К тому времени он возмужал и повзрослел. Ему уже стукнуло пятнадцать, и он чувствовал себя взрослым и самостоятельным.

Ему казалось, что после суда и комиссий все эти истории со смертью отчима, двух воспитанников остались в прошлом, но однажды он сделал для себя неприятное открытие.

Шлейф «отцеубийцы» ещё долго преследовал его.

Несмотря на отсутствие судимости, в детдоме его всё равно поставили на учёт в детскую комнату милиции.

Инспектор по делам несовершеннолетних, лейтенант Кошкин пригласил Рашпиля на беседу в кабинет завуча, предоставляемый для таких случаев.

— Проходи, не бойся, не съем, — сказал инспектор, когда Рашпиль постучался и заглянул в кабинет.

Кошкин сидел за столом и читал личное дело. Рашпиль увидел на обложке свою фамилию.

— А я и не боюсь, чего мне бояться?

— Эк какой храбрый. А я бы на твоём месте побаивался бы.

— Чего это?

Лейтенант представился.

— Будем теперь работать вместе.

— Это как?

Словно оправдывая свою кошачью фамилию, веснушчатое лицо лейтенанта с широкими скулами напоминало морду кота. То ли из мордвы, то ли из татар. Его узковатые глаза, казалось, сверкали жёлтым цветом.

Хитроватый взгляд говорил о том, что добра от этого человека ждать не стоит.

— Ну вот тут написано, что ты добровольно помогал администрации и педагогам интерната, дисциплинирован, любишь спорт и ещё кое-что.

— И что?

— Что-что. Нам такие люди нужны. Вот что. Будешь мне сообщать обо всех движениях и течениях в детдоме. Кто с кем, почему. Не только про вас, шалопаев, но и про педагогов. Понятно?

— Вы меня с кем-то спутали, гражданин начальник. Я стукачом не был, и становиться им не собираюсь, — отрезал подросток, давая понять, что решение окончательное и обсуждению не подлежит.

Рашпиля оскорбило подобное предложение. «Ты хоть понимаешь, мент поганый, с кем разговариваешь?»

— Ты мне ваньку не валяй, из интерната просто так никого и никогда не переводят. Раз тебя перевели, значит, у администрации была весомая причина.

— И какая же это причина, разрешите поинтересоваться, гражданин начальник?

— Ты мне тут это прекрати, вопросы свои накидывать. Здесь я задаю вопросы! — разъярился инспектор Кошкин, — ты понял?

— Да уж, как не понять, понял. Спрашивайте. Чего хотели?

— Ты мне расскажи, как ты отчима своего так удачно замочил, что тебе всё сошло с рук.

— Отчим был пьяный. В сарае споткнулся о чурку, упал, напоролся на гвоздь, умер.

Рашпиль смотрел на инспектора с презрением. В голове промелькнула мысль, что была бы возможность завалить Кошкина — убил бы.

Да вот ситуация неподходящая была.

— Я ещё раз повторяю, просто так из интерната не переводят. Значит, ты сотрудничал. Не пойму, чего ты упираешься?

— С кем сотрудничал? О ком вы? О чём вы говорите? Не понимаю.

Кошкин ничего не знал о произошедших смертях, понял Рашпиль, значит, бояться нечего.

Воспитатель уже ни за что не признаётся. Сам пойдёт под расстрел. А Рашпилю ничего не будет, он на момент совершения преступлений ему не было четырнадцати.

— Я не знаю, как тебе удалось выбраться из интерната, но так и быть, ты меня разозлил. Я это узна́ю. Вот тогда мы с тобой поговорим. А пока садись, бери лист бумаги и пиши список всех, кого знаешь в детдоме. В том числе всех педагогов.

— Не буду, не имеете права заставлять, гражданин начальник. Я вам не стукач. Других поищите, гражданин начальник.

Спокойно ответил Рашпиль, не теряя чувства собственного достоинства.

— Я тебе покажу, гражданина начальника! — заорал Кошкин, но на крик в комнату вбежала завуч.

— Что у вас происходит? — она беспокойно переводила взгляд с Рашпиля на Кошкина.

— Ты ещё пожалеешь, ой как горько пожалеешь! Свободен! — на Рашпиля смотрели два кошачьих глаза, наполненные ненавистью.

Рашпиль этих угроз совершенно не боялся. Ему теперь вообще ничего не было страшно.

Он сожалел только об одном.

Его единственной проблемой было то, что братьев разлучили перед отправкой в интернат.

И Рашпиль не знал, в каком детдоме находится Валька.

Когда он входил в кабинет завуча, то очень надеялся, что можно будет получить сведения о Вальке через инспектора.

А теперь хрен там.

В самом детдоме никто из педагогов не горел желанием помогать Рашпилю в этом вопросе.

Парень имел дурную репутацию, несмотря на положительную характеристику из интерната.

Все, кто были знакомы с личным делом Рашпиля, почему-то пребывали в уверенности, что братья вдвоём разделались с отчимом.

Никто не хотел их воссоединения. Тут с одним Рашпилем бы справиться. А вдвоём с братом они целая банда.

Рашпиль решил искать брата сам.

Они с Валькой нашлись после окончания обучения в детдомовской школе. Сколько ни писал в РОНО и всякие инстанции писем — ответы не приходили.

А может, и приходили, но педагоги прятали или уничтожали письма. У Вальки тоже не было никаких сведений о брате — он даже не знал, что Рашпиля перевели из интерната в детдом.

Пока Рашпиль находился в детдоме, Кошкин всё это время не успокаивался. Инспектор писал запросы в интернат до тех пор, пока не сопоставил те два случая с прибытием и убытием Рашпиля.

А позже стал писать рапорты начальству, чтобы поднять старые дела и отправить их на повторную проверку. Но, видимо, никто из начальства не посчитал это перспективным или по каким-то другим причинам не желал посылать дела на доследование.

Скорее всего, никто не хотел портить статистику или что-то вроде того.

Кошкина в конце концов перевели на другую должность, и попытки добиться правды с его стороны были прекращены.

Но все запросы, ответы и копии многих рапортов остались до поры до времени в личном деле инспекции по делам несовершеннолетних.

Первым брата разыскал Валька. Ему понадобился целый год, чтобы в конце концов определить местонахождение детдома. Старший брат не забыл жертвы, на которую пошёл Рашпиль ради него.

Сразу после выпускного вечера братья снялись и поехали на юга «отдохнуть».

А дальше у Рашпиля началась криминальная жизнь.

Валька к тому времени освоил профессию картёжного каталы и хотел приобщить Рашпиля к карточным играм. Чтобы играть и дурить лохов на пару.

Но Рашпилю это не очень нравилось. Как-то так вышло, что роли распределились по-иному. Валька играл, а Рашпиль его охранял, если кто-то из проигравших пытался силой вернуть продутые бабки.

Это был довольно лёгкий заработок — редко кто из «терпил» возбухал, а если и пытался качать права, то быстро оказывался в нокауте.

К тому времени появились первые девушки, не обременённые нормами морали. Краткосрочные спутницы появлялись и исчезали, так что Рашпиль даже не успевал запоминать их имена.

Как-то раз они играли с командированными в СССР на строительство отеля четырьмя югославами.

Играли, сидя на бочках прямо на стройплощадке.

Югославы были лакомыми кусками. Зарплаты у них были по союзным меркам высокие.

Люди они были бесшабашные — в них не было советской настороженности, всё-таки их европейские порядки заставляли смотреть на вещи иначе.

Это в Союзе азартная игра на деньги была запрещена, а в Югославии существовали официальные казино с 1963 года.

Правда, с одной особенностью — двери казино были открыты только для иностранцев, сами югославы не могли в них играть, только работать.

Но предприимчивые югославы быстро смекнули, что игроков особо никто не проверял.

Единственным критерием было наличие иностранной валюты, за которую продавались фишки.

Поэтому некоторые несознательные югославские граждане покупали с рук валюту и, прикидываясь иностранцами, ударялись во все тяжкие.

Игра с югославами шла как обычно: Валька дал пару раз себя выиграть, а потом, повысив ставки, быстро обчистил кассу и игроков.

Те стали требовать возможности отыграться. Валька пообещал вернуться через час, но ему не поверили.

Окружив братьев, четверо братьев по соцлагерю грозно надвигались.

В руках одного заблестел нож. Тогда Рашпиль схватил валяющийся неподалёку инструмент. Югослав сделал выпад, но Рашпиль его опередил — смертельно ранил, ударив в лицо напильником.

Оттуда и пошло его прозвище — тюремное прозвище Рашпиль.

Второй иностранец подобрал нож и подрезал Вальку.

Кто-то вызвал ментов — Вальке с Рашпилем, так же как и югославам, убежать не удалось. Взяли всех.

Югославы, не подозревая, что закапывают себя сами, наперебой рассказывали, как предложили отыграться и были возмущены отказом, полны решимости заставить снова сыграть.

Так как в ситуации были замешаны иностранцы, к делу подключился КГБ.

Стали интересоваться подноготной братьев, их прошлым, родом занятий.

И тут всплыли все наработки Кошкина. Выйти сухим из воды на этот раз братьям не удалось.

Валентин, можно сказать, легко отделался — хулиганкой и двумя годами срока. А вот Рашпиля в этот раз знатно мариновали.

В чём его только не пытались обвинить: и в подрывной деятельности против советского строя, и в работе на иностранные разведки, в диверсиях с целью рассорить братские югославский и советский народы.

Само собой, в нанесении телесных повреждений, повлёкших тяжкие последствия. В общем, нервы помотали знатно. Дали десятку, чего молодой человек совершенно не ожидал.

Но у всей этой истории были и хорошие стороны, если так можно выразиться.

То ли потому что дело было на контроле у КГБ, то ли потому что потерпевшими и одновременно обвиняемыми проходили югославы — Рашпиль отправился отбывать наказание в «Интурист».

Так называлась зона для иностранцев и диссидентов, расположенная в Мордовии. Она немного отличалась от обычных зон. Но назвать её комфортной было нельзя.

Отличалась тем, что была в подчинении Комитета. В «Интуристе» не было той привычной воровской иерархии.

Всем заправляли менты, и блатные вынуждены были следовать «политике партии». Здесь он столкнулся с серьёзным давлением со стороны сотрудников исправительного учреждения.

Ему быстро и доходчиво объяснили, кто такой «кум», почему ему лучше всего подчиняться и выполнять все распоряжения администрации.

Его не сломали — нет. Ничего особого поначалу не просили. Просто пообещали условно-досрочное освобождение за хорошее поведение.

Присматривались к нему.

Даже в «Интуристе» с зеками-иностранцами была градация по «мастям». Но Рашпиля не причислили ни к одной из прослоек арестантского сообщества.

Он держался в сторонке. И таких называли «волчарами».

Чаще молчком, чем в разговорах, Рашпиль в свободную минуту тренировался, а в остальное время старался ничем не выделяться и быть как все.

Конечно, важно иметь хорошую физическую форму на зоне, но её легко потерять.

Недоброжелатели могут навалиться толпой, душить, отбивать почки — так что человек месяц кровью мочится. Но важнее всего «дух».

Этого у Рашпиля было не занимать. Пару раз его пытались задирать из нижних каст — он просто игнорировал наезды, а если переходили границы, то просто молча вырубал и уходил.

Рашпиль не знал, что о его поведении, почти о каждом шаге докладывали начальнику исправительного учреждения.

В один из дней его вызвали к заместителю по воспитательной части. Тот молча раскрыл личное дело одного из зэков и показал жестом от уха до уха.

Рашпиль всё понял. Тот заключённый был даже по воровским меркам ещё тем ублюдком. Придётся ему, как и в интернате, убирать всякое дерьмо.

На следующий день, после того как рассвело, прямо посреди плаца было найдено тело с небольшой ранкой в области сердца.

Сразу и не поймёшь, что это след от точно выверенного укола тонким длинным шилом.

Как и когда это произошло — никто не знал. Такое иногда случается в зонах.

Комиссия, созданная для расследования этого инцидента, не смогла установить виновного.

Кому-то из руководящего состава были объявлены выговоры и применены взыскания. На этом всё закончилось.

Вскоре его услуги потребовались ещё раз. Тот же зам по воспитательной показал ещё одно дело.

Но на этот раз Рашпиль не собирался сразу соглашаться.

— Шоколад, хорошее курево, колбаса копчёная.

— Бухло?

— Не пью. Но можно. Обменяю.

Он уже знал, что если выпьет, то станет дурным.

— Что-то ещё?

— Бабу.

— Нет, с этим строго — бабу не получится.

— Тогда ещё курева.

— Куда тебе столько? Ты же не куришь?

— На зоне курево всегда есть куда пристроить.

Второй заказ был исполнен так же виртуозно, как и первый.

Того, кого заказали, нашли повешенным в прачечной. Никаких следов насильственной смерти. Самоубийство. Такое тоже часто бывает в зонах.

Прошли два года. Рашпиль заматерел — его все боялись как огня, блатные обходили стороной, а простые мужики и подавно.

За это время он выполнил ещё несколько заказов. Ни разу ни одна ниточка не привела к нему.

Однажды ночью на него напали двое здоровенных зеков, но на следующий день их нашли заколотыми, лежащими в обнимку. В недвусмысленной позе. Мол, получите и распишитесь, пидарасы.

Теперь он жил в отдельном помещении в хозблоке, имел телевизор, отличную еду, мог пользоваться баней в любое время наряду с другими привилегированными блатными.

При его появлении стихали разговоры — никто не хотел с ним связываться.

От Валентина стали приходить письма и передачи. Брат освободился и начал налаживать семейные связи. Примерно в тот период Валька познакомился с Алиской.

Однажды его вызвал его заказчик — уже знакомый зам по воспитательной работе.

Но на этот раз в кабинете он был не один. У окна стоял мужчина в штатском и, сложив руки на груди, смотрел в зарешеченное окно.

Он не был похож на сотрудника исправительного учреждения.

— С тобой хотят поговорить.

Рашпиль молча ждал, что будет дальше.

— Я, пожалуй, удалюсь, — зам по воспитательной части вышел из комнаты.

Человек у окна оказался комитетчиком. Он коротко представился, обращаясь к Рашпилю по имени и отчеству, а потом изложил цель своего приезда.

Рашпиль зарекомендовал себя как надёжный исполнитель. И те, кто посылал заказы, готовы ходатайствовать о его условно-досрочном освобождении.

Для этого нужна формальность — согласие Рашпиля на сотрудничество.

Комитету нужны люди из среды заключённых, умеющие выполнять деликатные поручения. Нужно будет пару раз в год заезжать в зоны и решать проблемы.

Вместо оставшихся восьми — пять лет условного срока. Конечно, больше никакой самодеятельности — с прошлой жизнью нужно завязать.

Если Рашпиль не допустит никаких эксцессов и проколов, то по окончании пятилетнего срока он снова свободен, как ветер.

Предложение показалось Рашпилю заманчивым. Он согласился.

Всё шло отлично. За первый год его лишь однажды заселили в одну из зон для уборки «дерьма».

Как всегда, он справился с заданием без особых затруднений.

Но потом произошло событие, перевернувшее всё вверх дном.

Валька попал на неудачного партнёра по игре. Будучи шулером, сам попался на крючок и проиграл крупную сумму.

Не сумел вовремя расплатиться и поплатился. Вальку нашли на берегу пруда на третий день после исчезновения.

Он якобы утонул, но Рашпиль прекрасно понимал, что ему помогли.

Желание отомстить за единственного родного человека ослепило Рашпиля.

Он перестал выходить на связь с Комитетом и бросился искать убийц своего брата.

Заказчика он нашёл быстро. Игровой мир очень тесен, и о случае с Валькой долго говорили в шулерских кругах.

Никто не узнал, как выпал из окна с одиннадцатого этажа тот, кто из-за денег нанял убийцу брата.

А вот с самим исполнителем было сложнее. Он к тому времени уже отбывал свой четвёртый или пятый срок в зоне, откуда бежал Рашпиль несколько дней назад.

— Как же ты сумел попасть туда? Не думаю, что ты так запросто можешь выбрать место, где собираешься отбывать наказание? — спросил я Рашпиля, прикидывая в уме, сколько у него ушло на это лет. Выходило, что примерно лет двенадцать, а то и пятнадцать.

— Всё было не так просто. Комитетчики, бляха-муха, перестали мне доверять. А без них попасть в ту зону было нереально.

— Мне пришлось до хрена лет доказывать, что я из-за брата ушёл с радаров. Короче, только после кое-какого дела они перекинули меня в Оренбург.

— И что, нашёл того, кого искал?

— Об этом история умалчивает, — Рашпиль довольно сложил руки за голову и потянулся, — ну что? Как вам моя житуха? Ты теперь понял, кто такой уборщик?

История, рассказанная в лицах и подробностях, действительно могла впечатлить кого угодно.

Особенно она подействовала на Алису, потому что, насколько я понял, та изначально встречалась с Валентином.

Судя по её выражению лица, она до сегодняшнего дня не знала, чем занимается Рашпиль.

Даже не догадывалась, с кем имела дело.

Она задумчиво смотрела на дорогу. Я заметил, что во время рассказа на её щеках то вспыхивал румянец, то кожа бледнела, как снег.

Это особенно проявлялось в моменты упоминаний о брате Рашпиля.

— Так понял или нет?

Мне не хотелось отвечать на вопрос Рашпиля.

— Я понял, кто такой уборщик. Немного не понял другое.

— И чё ты не понял?

— Ты вчера мне рассказывал про отношение среди воров и арестантов. Расписывал, какие они благородные и справедливые. Что есть понятия.

— Ну и чё?

— Выходит, что это всё ерунда? Нету между вами людского? Вот твоя профессия — яркое тому свидетельство, что нет никакой арестантской солидарности. Что нет правды между вами ворами. Кто сильнее — тот и прав.

— Не только сильнее. Кто умнее и сильнее — тот и прав. Я тебе что вчера сказал? Ты плохо слушал.

— Что?

— Что вор вора не обманет. Невыгодно ворам друг друга обманывать. А лохов — милое дело. Обман в воровском мире — это всегда большой риск нарваться. Обман в вашем мире — это всегда способ поживиться. Но так ты ничего и не понял.

Рашпиль вдруг захохотал противным голосом.

— Чего я не понял? — я посмотрел.

— То, что ты лохом был, лохом и останешься.

— Ты хочешь сказать, что три часа вешал мне лапшу на уши?

Рашпиль заливался ещё больше, ему было смешно. Он хватался за живот.

— А ты, разинув рот, слушал и верил. Да если бы я тебе рассказывал, что летал в космос вместо Гагарина, ты, наверное, слушал с таким же видом. Ха-ха. Без лоха — жизнь плоха.

Он был очень доволен собой. Считал, что шутка удалась на славу.

Ублюдок.

А я тоже хорош! Действительно, развесил уши. С чего я взял, что урка нуждается в исповеди. Что он способен раскрыть душу.

И правда, смешно — я ни разу его не прервал из чувства такта.

Теперь у меня не было никакой уверенности в том, что в его рассказе присутствует хотя бы капля правды.

Что он способен раскрыть душу. Я очень злился на себя.

Только бы не показать ему эту злость. Поэтому я собрался с силами, несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул.

— В любом случае спасибо тебе.

— Это ещё за что?

— За поучительный урок, что тебе нельзя доверять. Ну и фантастическую историю. Ты помог скоротать время в дороге, — я взглянул на карту и указатели, — до Горького осталось пятнадцать километров.

— Не за что, обращайтесь. Я тебе и не такого напоём, да, Алиска?

Хочет посеять недоверие к девушке. Логично. Она же рассказывала, что сначала встречалась с братом.

Если его история — ложь, то слова Алисы тоже вполне могут оказаться неправдой.

Я взглянул в зеркало заднего вида. За нами уже километров тридцать ехала «Шестёрка» с четырьмя парнями в салоне.

Машина вела себя довольно странно. Она будто ждала нас, стоя на обочине, а потом поспешно пристроилась сзади в идущий поток.

Хоть я и слушал рассказ, но пару раз решил проверить свои подозрения.

Я ускорялся, обгоняя поток, иногда нарушая правила и выезжая на встречную полосу движения. А потом сбрасывал и еле тащился, предоставляя другим автомобилям возможность обогнать себя.

«Шестёрка» неизменно держалась на одну-две машины позади.

— Чё там? — спросил Рашпиль, заметив мои сомнения, и резко обернулся.

— Да ничего особенного, — ответил я равнодушным тоном.

Скоро пост ГАИ на въезде в город — там и проверим окончательно.

Рашпиль пытался отгадать, за какой машиной я слежу сзади, но не сумел.

— Что там? Бензин-то у нас ещё есть? — Рашпиль зондировал моё настроение. Он немного напрягся.

Я посмотрел на приборную панель.

— До места хватит. А дальше мне нужно будет заправиться.

— Заправимся. Не волнуйся.

С чего бы мне волноваться? С того, что я теперь знаю, что нельзя верить ни единому его слову? Что мы снова враги?

А он хитёр. Ему удалось усыпить мою бдительность и втереться ко мне в доверие. Будь начеку, Каменев — ещё ничего не закончилось.

Впереди показалась шайба из стекла и бетона с круглым козырьком.

Пост стоял на возвышающемся основании, а милиционеру сверху было хорошо видно трассу в обе стороны.

Никаких признаков усиления. Ещё два гаишника тормозили грузовой транспорт и проверяли товаросопроводительные документы.

— Чё, мне нырять в укрытие? — заволновался Рашпиль.

— Как хочешь. Теперь уже, как у вас говорят, без мазы. Хочешь — ныряй, а хочешь — нет.

Я прибавил газа, выехал на обгон и включил цветомузыку и звуковое сопровождение.

Милиционеры на посту тут же обернулись, приосанились, увидев московскую «догонялку». Взяли под козырёк.

Я смотрел на «Шестёрку» сзади. Они не стали нас догонять. Это хорошо. Были бы местными КГБшниками — непременно рванули бы за нами.

Похоже, что «Шестёрка» боялась привлекать внимание ментов.

— Вот! Вот это я понимаю! Теперь вижу, как мне менты честь отдают! — засиял Рашпиль.

— Мне было сказано везти тебя… — я посмотрел на Алису, — везти вас к гостинице «Октябрьской». Там наши пути расходятся.

— Не. Не туда. Планы поменялись, — Рашпиль достал сигарету, приоткрыл окно и внаглую закурил.

Первым желанием было остановиться, выкинуть его из машины и уехать. По его рассказу он не курил. Но я сдержался. Сделка с Комиссаром и Адъютантом тогда бы сорвалась.

— Не туда? А куда?

— Через мост на стрелке в сторону автозавода, а там я тебе покажу.

— Стрелка?

— Ага. Это где сходится Ока и Волга.

Судя по всему, он эти места неплохо знает.

— Если помнишь дорогу — показывай.

— Гони давай!

— Пожалуйста, а можно без гонок? — впервые за долгое время подала голос Алиса.

— А что, тебе не понравилось, как наш Сантей рулит? Не дрейфь, маруха!

Алиса умоляюще посмотрела на меня.

— Саш, это было здорово, но у меня чуть сердце не выпрыгнуло. Я второй раз не выдержу.

— Не переживай, я не буду. Мы в городе. Зачем тут гонять…

— Спасибо.

Вечерело. Солнце стремилось к закату, и я включил фары ближнего света.

Через некоторое время мы переехали по длинному мосту на другую сторону города.

— Вон там телефонную будочку видишь? Останови.

Мы подъехали к настенному телефону-автомату.

— Есть двушка?

Я отрицательно помотал головой.

Девушка полезла в свою сумочку, достала из кошелька две копейки и передала назад Рашпилю.

— Уно моменто, я скоро буду, не уезжайте, — подмигнул нам Рашпиль и вылез из салона.

Пока он с кем-то говорил по телефону, я тихо спросил у Алисы:

— Ты действительно должна дальше оставаться с ним?

— Я не могу всего объяснить.

— Может, поедешь со мной?

— Нет. Я с ним.

— Что из того, что он рассказал — правда?

— Я не знаю. Он говорил такие страшные вещи, что до сих пор не могу в себя прийти. Я не знаю, что из этого правда.

— И про отчима не знаешь?

— Про отчима не знаю, но мать их жива. Я тебе этого не говорила. Я тебя умоляю — не спрашивай его ни о чём.

— Хорошо, не буду.

Рашпиль вернулся.

— Поехали. Тут уже недалеко. Сейчас прямо. На светофоре направо.

Он плюхнулся с довольным видом на заднее сиденье.

Заведя машину, я тронулся. Минут через десять мы въехали на территорию старых складов.

Я ехал медленно, следуя указаниям Рашпиля.

Дорога покрыта белой пылью. Она тут же оседала на чёрные борта «Волги».

Сзади я увидел свет чужих фар. Знакомая машина. Всё-таки «Шестёрка» чесала за нами.

— Вот здесь тормози, — Рашпиль указал на одноэтажное низенькое здание с входом посередине.

Он щурился и вглядывался в окна, будто пытаясь разглядеть, есть ли кто-то за занавесками.

Через пару секунд дверь отворилась, и из здания вышли двое.

Седой мужчина лет пятидесяти с очень острыми чертами лица и молодой примерно спортивного телосложения стоял рядом и держал руку за пазухой.

— Пошли, Алиска.

Рашпиль открыл дверь и вылез из машины. Я последовал за ним. Последней вышла Алиса.

Тут же рядом остановилась «Шестёрка», подняв тучу пыли. Захлопали дверцы машины. Из «Жигулей» вылезли четверо молодцов.

— Ну здравствуй, Рашпиль, — тихо сказал седой.

Они не подавали друг другу руки.

— И тебе не хворать. А чё-то я тебя не признал, папаша, не обессудь.

— Матвеем меня зовут. Костромским.

Рашпиль улыбнулся, развёл руки. Жест мог означать, что он слышал о собеседнике, но лично с ним не знаком.

В воздухе витало какое-то напряжение. Рашпиль не смотрел в глаза собеседнику.

— Расплатись и отпусти пацана, — Матвей обратился к моему пассажиру.

— Это можно, — Рашпиль достал пачку денег и протянул её мне.

Потом обернулся к встречающим.

— А что Авдей Одесса не пришёл-то, папаша? Мы же с ним договорились тут свидеться.

— Авдей сегодня задержался. Он попозже будет, не переживай, — ответил седой.

Рашпиль приподнял одну бровь и повернулся ко мне, чтобы попрощаться.

— Ну бывай, Сантей. Моё тебе с кисточкой.

Авдей? Он же умер давно. Это был сигнал от Рашпиля, что тут что-то идёт не так.

— Поезжай, фарта тебе, парень, — сказал мне седой, смотревший на меня блёклым взглядом.

Времени на раздумья нет совсем. Похоже, Рашпиль не ожидал здесь встретить чужих. Он, конечно, молодец — держится. Бровью не повёл.

— Пошли, — седой потерял ко мне интерес и направился к входу в здание.

Для меня очевидно — Рашпиля и Алису не ждёт ничего хорошего. Это я понял по взглядам мордоворотов, которые отнеслись совсем безразлично к красивой девушке.

— Гм-гм, я извиняюсь. Вы кое-что забыли, — сказал я громко.

Рашпиль остановился и оглянулся.

— Ваши вещи. В багажнике.

Он на мгновение прищурился — в этот миг в его взгляде мелькнула надежда. Оружие было всё ещё там.

— Ой, точно, — улыбнулась Алиса.

Рашпиль вопрошающе взглянул на того, кто представился Матвеем Костромским. Но седой кивнул одному из своих молодых помощников.

— Я сам заберу, — Рашпиль обратился к одному из бандитов, сделавших шаг к нашей «Волге».

Я оббежал машину, открыл багажник и потянулся к тайнику, но увидел суровый взгляд Рашпиля. Он едва заметно повёл головой из стороны в сторону.

Двое сопровождающих молча стояли от него по бокам, а ещё один — рядом с Алисой. У последнего из-под куртки явственно выпирал ствол.

Рашпиль взял чемодан в руку, а спортивную сумку закинул себе на плечо. Больше в мою сторону он не смотрел. Я проводил взглядом беглого зека и Алису.

Когда они скрылись за дверью, я обратился к единственному громиле, оставшемуся снаружи:

— Ну, как тут у вас в Горьком житуха, брат?

У него была широкая, лоснящаяся от переедания морда и заплывшие глаза, как у хряка.

Я присел у переднего колеса и заглянул под капот.

— Нормально, — пробухтел парень, стоящий прямо напротив капота.

— Шкворня бы смазать. Не знаешь, брат, где поблизости можно машину на яму загнать?

— Не знаю, — он отвечал односложно и явно нервничал из-за того, что я не спешу садиться за руль.

— Жаль. Может, мне на завод съездить? Всё-таки родная машина. Как думаешь? Есть ГАЗовский автосервис?

— Слушай, пацан, ты давай, вали отсюда поскорее. Хочешь — на завод, а хочешь — к бениной матери.

— Зачем же так грубо? — я встал и посмотрел в его сторону.

Бандит вытащил пистолет и держал его прямо перед пахом, стволом вниз. Он прикрывал его левой рукой, словно стеснялся.

— Ехай, пока я добрый.

— Ладно, ладно. Я просто спросил. Зачем нервничать? Всё, я уезжаю.

Когда я садился за руль, верзила спрятал свой ствол обратно под куртку в кобуру.

Заведя двигатель, я тут же включил дальний и, ослепив головореза, поехал на него.

Едва успев прикрыть глаза ладонью, мордоворот в следующее мгновение был зажат между стеной и капотом.

Жестоко? В этот момент я не думал об этом. Я думал, что могу опоздать. Потому что понимал — в эти минуты убивают Алису с Рашпилем.

Мордоворот лишь крякнул. Я сдал назад, и он как-то осел, точнее, даже обвалился вниз.

Я выскочил из машины. Одновременно со мной из двери на шум выскочил ещё один из противников. Явно спортсмен. Он почему-то сразу встал в стойку вместо того, чтобы достать оружие — ведь у меня по-прежнему в руках ничего не было.

Спортсмен сразу же кинулся в атаку — я даже не успел уйти с линии атаки. Он был очень проворен для своей комплекции.

Пришлось подставить левое плечо под удар. Можно сказать, что меня тут же отбросило назад. Плечо и левая рука мгновенно онемели от удара голым кулаком.

Серьёзный и мощный соперник — я бы с таким вовсе не хотел бы повстречаться на ринге.

Он выбросил двойку, от которой мне чудом удалось увернуться. Я отступал, сохраняя дистанцию. О том, чтобы схлестнуться в ближнем бою или побороться, речи идти не могло.

Я не настолько безрассуден, как он, поэтому схватил кусок полудюймовой трубы, валявшейся неподалёку.

Бандит был тяжелее меня килограмм на тридцать. Его нисколько не пугал кусок ржавого железа в моих руках. А зря.

Он сделал попытку дотянуться до меня довольно длинным правым. Это было ошибкой. Скорее посчитал, что я из страха случайно разрываю дистанцию.

Отскочив в сторону, я нанёс удар снизу на отходе. Что-то типа апперкота трубой. А потом тут же короткий наотмашь от себя в челюсть ниже уха.

Неприятный звук. Спортсмен просто рухнул.

Сердце колотилось, и я, не теряя ни секунды, на автомате побежал к входу в здание.

Я твёрдо намерен спасти девушку — даже если мне ничего не светит с ней. Пусть она приходила ко мне ночью по приказу урки, пусть она не говорила всей правды. Я не мог её бросить.

Да и этого урода тоже. Я не испытывал к нему сочувствия или других добрых человеческих эмоций. Но всё же мы были одним экипажем несколько дней. Между нами возникала не дружба, а… как бы это выразить? Боевая спайка? Я к нему, подлецу, привык, что ли…

К тому же в этой ситуации, кроме себя, он мог надеяться только на меня.

Не зря же он упомянул покойного Авдея. Как бы это глупо ни звучало, я надеялся, что Авдей действительно покойник. Что Рашпиль хотя бы про него не врал.

Вбежав в коридор, я остановился. Непонятно, куда идти — направо или налево? Здание скорее конторское, тусклый свет освещал только левый проход со множеством дверей.

Я прислушался. Но, как назло, стояло гробовое безмолвие. Или они все ушли вместе с девушкой и беглым уркой, или затаились. Они вполне могли наблюдать происходящее на улице из укрытия.

Время, время, время… Я повернул направо, в тёмную часть, и, аккуратно ступая по дощатому полу, почти по-кошачьи приблизился к первой двери.

Под ногой противно скрипнула половица. Пришлось остановиться. Я приложил ухо к двери. Тишина.

Стал продвигаться дальше в темноту и чуть не навернулся, наткнувшись на стоящий в коридоре письменный стол. Столкновение наделало немало шума. Если в этой части здания меня поджидали, то очевидно, что я себя выдал.

Я замер в ожидании и оглянулся в направлении слабоосвещённого коридора, но ничего по-прежнему не происходило.

Каналья, с самого начала пошёл не в ту сторону!

Теперь в противоположном конце коридора я видел ещё одну дверь, ведущую наружу. Она, в отличие от первой, выходила с торца здания. Мы подъехали к фасаду, поэтому нам не было видно второго выхода.

Немного подумав, я решил, что в здании никого нет. Скорее всего, Алису и Рашпиля вывели через дальний выход.

Я поспешил в ту сторону, стараясь не шуметь и не привлекать внимания.

Добравшись до двери, я попробовал её медленно отворить. Но она не поддавалась. Значит, заперта снаружи.

В этот момент мне показалось, что я услышал вдали с улицы женский голос, принадлежащий моей спутнице:

— Пожалуйста, не надо.

Я дёрнул дверь сильнее — двойные створки едва поколебались, но по-прежнему были заперты.

Я сделал шаг назад, раздумывая, как мне быть дальше. Снова попробовал открыть ближайшую дверь, ведущую в помещение в коридоре. На этот раз не заперто.

Я метнулся к окну и попытался определить, откуда донёсся голос. Правее, чуть поодаль, были насыпаны высокие горы щебня — видимо, на предприятии шло строительство.

Тусклый прожектор частично освещал территорию. Щебень был более-менее виден, а вот всё, что за ним, скрывала густая вечерняя темень.

Вдруг мне показалось, что я вижу вереницу качающихся человеческих теней.

Нужно бежать. Я рванул обратно к выходу.

Так, стоп. Оружие!

Багажник «Волги» не заперт. Я повернул «собачку» и поднял крышку. Тайник. Ровно полсекунды я размышлял — брать ли только ТТ или прихватить с собой «Браунинг».

У Рашпиля нет оружия — оба пистолета пригодятся. Выхватив их из тайника, я побежал в том направлении, откуда мне полминуты назад слышался голос Алисы.

Краем глаза я увидел тело первого мордоворота — он лежал в той же позе, что и прежде. А вот второго с раздробленной челюстью нигде не было видно. Хрен с ним, сейчас не до него — сунется, пристрелю. А что ещё делать?

Лишь бы успеть. Я побежал со всей мочи к кучам щебня мимо деревьев, срезая углы через кустарники, растущие у задника.

Через минуту я уже бежал по щебню. Путь в сторону, куда направлялись тени, был только один.

Теперь я не пытался соблюдать тишину. Я, конечно, не орал, но и заглушать шаги не было смысла. Это невозможно. Я всё время вглядывался вперёд, обшаривая взглядом пространство в надежде увидеть хоть кого-нибудь из тех, кого я пытался догнать.

Они ещё живы, убеждал себя я. Если бы с ними что-нибудь сделали, то седой со своей бандой уже шёл бы обратно.

За миллисекунду до хлопка мой глаз срисовал вспышку. Это был выстрел.

Моё тело тут же поменяло направление бега и буквально плюхнулось на живот. Показалось, что я слышу свист пролетающей пули.

Затем ещё один выстрел. Теперь я знал — расстояние между мной и стрелком метров пятьдесят-шестьдесят. Из пистолета далековато. Особо прицельно не постреляешь, особенно по движущейся цели.

Моя задача — заставить расстрелять его весь боезапас. Хрен его знает, сколько у него патронов. Может, обойма, может, две — вряд ли больше.

А ещё непонятно, один ли он. Всего их было шестеро. Двоих я вроде нейтрализовал. Ещё четверо. Точнее, трое. По-любому один останется с Рашпилем и Алисой.

Я досчитал до трёх, вскочил и, сгорбившись, побежал зигзагами.

Ещё два выстрела мимо перед тем, как я снова растянулся на щебне.

Теперь по мне стреляли двое. Определил по вспышкам.

Пули щёлкали рядом — это бодрило и заставило меня снова вскочить и бежать намного расторопнее.

Адреналин начал перехлёстывать через край. Я у них как на ладони, а они стреляют из темноты. Хотя это им не особо помогает.

Седой подобрал себе в банду идиотов. Они могли бы менять позиции — тогда мне было бы намного сложнее контролировать поле боя. Но оба стрелка палили, стоя рядом друг с другом и практически не перемещаясь.

Ложиться нельзя — дистанция метров тридцать. Могут и подстрелить. Я задыхался, но бежал к бетонному блоку, за которым можно было бы укрыться. Это моё спасение, моя земля обетованная, потому что за блоком — темнота.

— Сдохнешь ведь, пацан. Куда ты прёшь? — закричал мне один из стрелков и выпустил в мою сторону подряд три пули.

Но было поздно — я перепрыгнул через бетон и залёг, пытаясь отдышаться.

— Уходи, тебе заплатили. Ты своё дело сделал. Остальное не твоего ума.

Но я молча переполз дальше в темноту, ни на секунду не теряя из виду сектор, из которого по мне стреляли.

— За кого ты впрягаешься? Если бы не Матвей, то грохнул бы тебя Рашпиль. Такой уговор был.

А вот это уже интересно. Неужели? Ладно, сейчас это не важно. Я подполз, скрытый темнотой, поближе к стрелкам.

Мне казалось, что я стал различать их силуэты в темноте. Они стояли и смотрели в сторону бетонного блока, за которым меня уже давно не было.

— Выходи. Мы стрелять не будем.

Один вскинул пистолет и снова выстрелил. Вспышки было достаточно, чтобы я хорошенько прицелился.

— Бах-бах-бах!

Теперь ухал мой ТТ. Я вскочил, перебежал вправо метров на десять и снова упал.

Похоже, что я попал в одного из них. Или даже обоих. Теперь тел не было видно, зато я слышал стоны и ругательства, раздававшиеся сквозь хрип и стоны.

— С-с-с-у-к-а-а-а, угмммм! У нег-о-о-о ствол. Слышишь, Жорик? Жорик? Ммм. Жорик!

Но Жорик молчал. Видимо, Жорика с нами больше не было, а второй ранен.

— Саша, мы здесь! — послышался голос Алисы.

— Заткнись, дура! — узнал я голос седого.

Противно заскрипела пружина. А потом хлопнула деревянная дверь.

Я двинулся в направлении звуков и через двадцать секунд увидел здание с множеством бункеров для хранения сыпучих продуктов.

В бункере удобно прятать трупы — если столкнуть внутрь даже живого и невредимого человека, то ему ни за что не выбраться.

Брр. Я представил, как страшно утонуть и задохнуться в колонне с зерном или цементом.

А белая пыль — это, скорее всего, и есть цемент. Я ошибочно полагал, что на территории ведутся строительные работы. Определённо предприятие могло быть базой хранения стройматериалов.

Подбежав к зданию, я остановился. Оперевшись двумя руками о бёдра, тяжело дышал.

— Спокойно! — приказал себе я. — Надо осмотреться.

Получается, что теперь нас два на два, не считая девушки. Седой остался с единственным телохранителем, вышедшим с ним встречать «Волгу» в самом начале.

Пожалуй, убивать внизу они не решатся. Тащить пешком тела наверх, чтобы закинуть в бункер, никто не станет. Даже вдвоём это непосильная задача. Рашпиль с Алисой должны дойти туда своим ходом. А скорее всего, скоро на шум съедутся менты.

Им надо всё сделать так, чтобы замести следы. Я подумал — что предпринял бы на их месте? Я бы затаился и постарался меня обезоружить. Они наверняка где-то сразу за дверью.

Нужен второй вход.

Я снова двинулся. Мне требовалось оббежать всё складское здание. В какой-то момент я даже засомневался в правильности своего решения, потому что строение имело огромный периметр, но, к счастью, я быстро нашёл второй вход.

Беззвучно приоткрыв дверь, я вошёл на нижний этаж.

Моя интуиция меня не подвела — внутри просторного общего помещения располагались лестничные площадки, ведущие наверх к приёмно-сервисным залам каждого отдельного бункера.

В таких залах находилось оборудование, отводящее влагу и предотвращающее скопление конденсата, образовывающегося из-за колебаний температуры и влажности окружающего воздуха.

Всего шесть площадок со сварными металлическими лестницами и шесть огромных бункеров.

У самого первого стояли Матвей Костромской с подельником со стволами в руках. Рядом прямо на полу сидели Рашпиль и Алиса со связанными за спиной руками. Во рту у пленников я увидел что-то типа кляпов, сделанных на скорую руку из носовых платков.

Никто из четверых находящихся в складском здании меня не видел. Их взоры были обращены к ближайшей к ним двери. Они ждали меня оттуда.

Отлично. Я смогу подойти незамеченным. Слабое освещение поможет мне скрыто передвигаться.

Путь до засады занял примерно минуту. Когда я подошёл, то услышал раздражённый шёпот седого:

— Ну где же эта ёлочка зелёная?

Я стоял в трёх шагах у них за спиной, выглядывая из-за железного укрытия.

— Медленно. Оба медленно положили стволы на землю. Или стреляю.

Но никто не внял голосу разума. Седой развернулся и выстрелил в мою сторону наугад.

Рашпиль, вскакивая, толкнул плечом второго бандита, так что тот отлетел. Он с гулким звуком ударился головой о металлическую бочку и, кажется, потерял сознание.

Матвей поворачивался к нему, но Рашпиль уже бежал на него и боднул того в солнечное сплетение. Он тяжело дышал и пытался сообразить, как поднять на ноги перепуганную Алису.

— Алиса, беги…

Девушка опомнилась, встала враскачку и побежала в мою сторону.

Было бы лучше, если бы они выбежали на улицу и там освободились от пут, но что-то менять было поздно. Я лишь сумел выкрикнуть обоим:

— Пригнитесь!

За их спинами из-за металлических переборок на секунду показалась рожа седого. Я отправил поверх голов урки и девушки две пули в том направлении.

Прицельно стрелять я не мог, но моих выстрелов оказалось достаточно, чтобы голова убралась обратно.

Телохранитель Матвея зашевелился. Он постепенно приходил в себя, озираясь по сторонам и ничего не понимая.

— Стреляй в них, чего дохаешь как Жучка! — кричал своему «бойцу» Матвей Костромской.

Но было поздно.

Рашпиль и Алиса забежали мне за спину. Я успел на ходу сорвать кляпы. В нашу сторону загрохотали гулкие выстрелы.

— Бух! Бух! Бух!

Пули, попадая в металл, рикошетили с оглушительным визгом.

— Давайте, тратьте патроны.

Я оглянулся на своих знакомых.

— Нож, нужен нож, — Рашпиль нервничал, дёргал плечами и пытался освободиться от верёвки.

— У меня есть ножницы! — выпалила Алиса.

— Где? — спросил зэк.

— В сумочке на плече, — девушка мотнула подбородком.

— Сантей, глянешь? Я никак… — Рашпиль с надеждой посмотрел на меня, — зубами не развяжешь, верёвка слишком тонкая.

— Ты мне можешь объяснить, какого хрена тут происходит? — я отложил ствол и копался в сумочке в поисках ножниц правой рукой.

Первая волна адреналина схлынула, и я почувствовал, что левая рука онемела.

— Я сам офигел, сука буду! Давай сначала меня, потом её, — когда он увидел в моей ладони маленькие маникюрные ножницы.

Логично. Рашпиль хоть может отстреливаться. А от девушки толку нет.

— Что с рукой? Зацепило? — он видел, что я режу только правой.

— Нет, на входе на кувалду наткнулся.

Резать такими ножницами туго стянутую верёвку — тот ещё цирк.

Противник притих. Они что-то замышляли.

— «Браунинг»?

— Вот он, — я достал пистолет из-за ремня.

— Сколько у тебя пчёлок?

Увидев моё недоумение, поправился:

— Ну, патронов.

— Три или четыре — я не считал, не до того было.

— Не дрейфь, Сантей. Как ты их обошёл?

— По-хорошему мы можем уйти через вторую колонну, — я мотнул головой, — я оттуда пришёл. Если попеременно прикрывать друг друга.

— Ты можешь пошустрее? — Рашпиль показал на свои руки.

— Режу как могу. Уж извини, что хлеб-соль с собой не захватил.

Мне удалось разрезать одну из верёвок только до середины.

— Да нормально, не психуй, братец. Выберемся. Просто слышу, что притихли, друзья-то наши Костромские.

Я сам напрягся из-за тишины.

— Эй, Кострома, побазарим? Чё-то я не догоняю картину. Ты хоть скажи, за что грохнуть меня хотел? А то не по понятиям получается. Беспределом пахнет.

В ответ раздались выстрелы.

— Я же с тебя за такое шкуру с живого могу спустить, Кострома.

— Смотри, спускалку не сломай! — раздался в ответ голос седого, а потом ещё два выстрела.

Наконец, я сумел разрезать верёвку. Мышцы предплечья очень устали. Кисть свело в судороге из-за напряжённого и однообразного движения ножницами.

Рашпиль покивал головой в знак благодарности, потёр запястья и взял в руки «Браунинг».

Он встал, прислонился спиной к укрытию и, держа пистолет стволом вверх в согнутых руках, попробовал выглянуть и тут же вернуться.

Раздался новый выстрел. Пуля прошла в миллиметрах от его лица.

— Теперь очередь Алисы, — я снова взял в правую руку ножницы и обернулся назад к девушке.

Я не поверил глазам. Её за моей спиной не оказалось.

Алиса исчезла! Девушку похитили!

Ещё выстрелы в нашу сторону.

— Бух! Бух!

— Ах ты, сука! — прокричал Рашпиль и начал палить из «Браунинга».

Я не успел моргнуть, как зэк расстрелял всю обойму, а потом рванул за угол навстречу противнику. Совсем безбашенный.

Послышалась возня, хрипы, сдавленные ругательства и звуки борьбы.

Я ещё раз оглянулся и поискал взглядом Алису. Она будто испарилась.

Осторожно выглянув из-за угла, я увидел, как Рашпиль с седым катаются по полу.

Я не верил своим глазам. Худощавый старик оказался физически крепким субъектом. Он нависал над Рашпилем и дёргал с силой того за грудки.

Рашпиль упирался ладонью в лицо и пытался бить своего оппонента вбок свободным кулаком. Но тот словно ничего не чувствовал.

Седой поднимал тело над бетоном и силой старался навалиться сверху так, чтобы Рашпиль бился затылком о бетон.

Закалённый в зоновских боях пассажир моей «Волги» поджимал подбородок к груди и оставался цел и невредим, но ничего не мог противопоставить напору противника.

Чуть поодаль валялись разряженные стволы, и мне на миг показалось, что в запале битвы никто из дерущихся не подумал о том, что можно использовать рукоять как ударное оружие.

Но в какой-то момент Рашпиль сумел вывести сидящего сверху старика из равновесия. Он изогнулся на полу дугой и сбросил с себя противника, после тут же резво пополз на четвереньках к ближайшему пистолету и перехватил его за дуло как топорик.

Рашпиль вскочил на ноги.

Обернувшись к седому, он увидел перед собой раскачивающегося от усталости человека с ножом в руках.

Костромской нажал кнопку на рукояти, и за этим последовал мгновенный выброс лезвия с щелчком.

Клинок напоминал по форме итальянский автоматический стилет. На рукоятке из слюды после передних латунных больстеров проглядывался силуэт обнажённой русалки или дивы с длинными рыжими волосами.

Всё понятно — зэкпром. Зоновская выкидуха. Тамошние мастера от скуки бесконечно утекающего времени иногда делают настоящие шедевры.

Таким ножом можно только колоть. Игольчатое лезвие, заточенное с одной стороны, предназначалось для наступательной тактики, нанесения колющего удара, но никак не режущего.

Старик сделал два стремительных выпада один за другим, целясь в шею Рашпилю, но тот, к счастью, сумел увернуться и уйти с линии атаки.

Быстрота Костромского поразила моё воображение.

Но мой пассажир тоже не терял времени даром и умудрился врезать рукояткой пистолета по кисти своего противника.

Старик чуть не взвыл, но тут же перебросил нож в левую руку. Судя по движению, он превосходно владел обеими руками.

Коротким движением он нанёс следующий колющий удар и, по-моему, задел мышцы руки Рашпиля.

Надо было с этим заканчивать. Чего доброго, ещё проткнёт насквозь. Я огляделся и увидел штыковую лопату. Схватив её как копьё, я рванул на помощь, но, к моему удивлению, Рашпиль меня тут же остановил.

— Не лезь, Сантей. Я сам с ним разберусь.

Я остановился как вкопанный и, пока пытался понять, как мне лучше поступить дальше, прозевал момент, когда Рашпиль с седым с рёвом бросились друг на друга.

Я думал, что седой заколет Рашпиля ударом в сердце, но мой пассажир каким-то непостижимым образом оказался за спиной у врага.

А потом разнонаправленными движениями двух рук свернул тому шею. Раздался препаршивейший хруст. Седой обмяк, выпустил из руки стилет.

Сначала на пол со звоном упал клинок с сисястой девицей на рукояти, а потом за ним рухнул его владелец с открытыми глазами.

Теперь они смотрели куда-то в пустоту.

Рашпиль тяжело дышал — схватка далась ему нелегко.

Он обшарил карманы седого и нашёл один полный магазин патронов.

— Живём! Есть маслята! — он подбросил и тут же подхватил металлическую обойму.

Я посмотрел на валяющийся тут же ствол старика. Старенький ТК. Наверное, ещё довоенный. Интересно, откуда он у него?

Пистолет Тульский Коровина поступал на вооружение сотрудников НКВД СССР, среднего и старшего командного состава Красной Армии, государственных служащих и партийных работников.

Поймав мой взгляд, Рашпиль тут же предупредил:

— Ствол не тронь, этот явно в мутиловках побывал. Найдут твои друзья пальчики — и повесят на тебя все висяки.

Он говорил об этом с совершенно спокойным видом. Будто и не убил только что человека. Я кивнул в ответ.

Рашпиль осмотрел поле боя и вроде остался доволен результатом.

— Чисто сделано, ни одна сука не подкопается. Жаль, так и не узнал, кто меня заказал.

Наверное, он имел в виду экспертов-криминалистов, которым предстояло тут поработать.

— Надо валить. Где Алиса?

— Исчезла. Её похитили!

— Вот суки!

Он потёр лоб, словно пытался собраться мыслями, и прокричал:

— Али-и-и-с-а-а!

— Не ори, здесь её нет. Побежали.

Я рванул в сторону выхода и, подбежав к двери, понял, что моя правая рука совершенно онемела и я не в состоянии даже взяться за ручку.

Плечо болело и сковывало подвижность. Это был результат удара «спортсмена».

Рашпиль подскочил через секунду. Нахмурив брови, он распахнул предо мной дверь. Мы выскочили на улицу.

У первого здания, где припарковал «Волгу» и схватился с двумя мордоворотами, захлопали двери, послышался звук заводящегося двигателя.

Я безошибочно угадал звучание жигулёвского мотора.

Мне показалось, что Алиса попыталась крикнуть, но ей зажали рот.

— Вон они! Ходу!

— Ты их видишь? — спросил я урку.

— Нет, но нутром чую, что девку затолкали в машину. Чё с рукой?

— Здоровяк выскочил из дверей, когда вас увели. Еле отбился. А у тебя?

На рукаве виднелись следы крови.

— Война — херня, главное — манёвры!

— Что?

— Суворов говорил: «Тяжело в учении — легко в бою!» Говорю…

— Сильно задел?

— Царапина.

Я начал шарить работающей рукой по карманам и никак не мог нащупать ключи от машины.

Неужели где-то обронил, пока бежал под пулями? Не может быть, я бы услышал, как звякнула бы связка. Когда в тебя стреляют, все чувства обострены до предела. В том числе и слух.

Ключей не было. Так, спокойно! И тут я вспомнил, что они могли выпасть во время схватки со спортсменом.

«Шестёрка» агрессивно сдала назад, совершила «полицейский» разворот и, покачнувшись бортом, рванула по направлению к пустой проходной предприятия.

Я подбежал к припаркованной «Волге» через несколько секунд.

Капот машины был поднят. Вот уроды! Видимо, пытались что-то сделать с двигателем.

Я подбежал к месту, где должно было лежать тело того, кого я прижал машиной к стене.

Но его нигде не было видно, как и второго, которого я вырубил трубой.

Ага, вот и ключи. Связка поблёскивала в тусклом свете. Одинокий уличный фонарь в железной защитной решётке еле освещал местность.

Я подобрал ключи и заглянул в отсек с двигателем. Провода, идущие к свечам, на месте. Видимых повреждений незаметно.

— Давай, Сантей, что там? Уйдут! — Рашпиль уже запрыгнул на пассажирское сиденье и высунулся из открытого окна.

Я захлопнул капот и через секунду, оказавшись в салоне, повернул ключ в зажигании.

«Утёха» завелась с полпинка. «Умничка, а не машина, теперь нам с тобой нужно показать всё, на что мы с тобой способны!» — подумал я про себя и, не включая фар, резко взял с места назад.

Во время разворота Рашпиля вжало в правую дверь.

— Пристегнуться? — он опасливо посмотрел на меня, но я ничего не ответил, перевёл рычаг коробки передач в положение «драйв» и вдавил педаль газа в пол.

Чёрная «Волга» взревела, и все пять с половиной литров объёма с ускорением, вжимающим наши тела в спинки кресел, понесли нас за «Жигулями» к проходной.

За нами вздымались огромные тучи серой пыли.

Рашпиль не терял времени даром. Он повытаскивал патроны из подобранного магазина и теперь заряжал свой ствол.

— Подойдёт! — Рашпиль утвердительно кивал и убеждал себя в сопутствующей удаче. — Повезло так повезло! Маслята заходят, как родные. Вот в первый раз рад, что Алиска эту пукалку мне пробарабанила.

Мы выскочили на прилегающую к предприятию улицу.

Впереди замелькали стоп-сигналы удаляющейся «Шестёрки» — она резко свернула вправо.

Скорее всего, им не было нас видно. Хорошо, что на «Утёхе» стоит автомат. На механике было бы очень неудобно вести машину одной рукой.

Плечо всё ещё саднило, но потихоньку боль отступала, и подвижность возвращалась.

Рашпиль всматривался через окно в темноту, пытаясь понять, куда поехала «Шестёрка».

— Ты что, тех завалил двоих? — у Рашпиля поднялись брови от удивления.

— Похоже на то. Кто эти люди? Чем ты им насолил?

— Да я сам в полных непонятках. Знать, кому-то не понравилась моя работа.

— Вспоминай…

Мы постепенно сокращали дистанцию между нами и «Жигулями», но они всё ещё шли впереди метрах в пятистах.

— Да последний заказ мутный был какой-то. Короче, надо было замочить типчика одного. Он шишка в райкоме, в Новороссийске.

— Замочить в смысле убить?

Рашпиль кивнул.

— Часть бабок мне авансом отдали через одного шныря. А шишка этот сам как сквозь землю провалился. На выходные уехал на дачу один, а потом и исчез.

— То есть ты взял деньги, а заказ не выполнил, так получается? Кидок?

— Ты гонишь, Сантей? Какой кидок? Моя работа требует подготовки, расходов, трудов немалых, одним словом. А то, что человек исчез раньше, чем я успел его грохнуть, так это проблема заказчика. Это все знают. Они вообще мне вторую часть гонорара торчат. И вообще, откуда им знать, что исчезновение не моих рук дело.

— Что-то тут не так. Выходит, Комиссаров тебя послал на убой?

— Нет, Комиссаров знал только, что мне в Горький надо. Я сам выбирал конечную точку. Говорю же, мне тут должны были. Я сюда за бабками ехал.

— Тогда кто же? Может, тебя подставил тот, кому ты звонил из таксофона?

— Да не. Звонил шестёрке одному. Он типа связного.

— Думаешь, он не мог подставить?

— Да нет, там всё сложнее. Шестёрка этот как попугай-попка. Ему звонят и велят передать всё слово в слово, он даже не знает толком, кто звонил и кому он передаёт маляву.

Мы нагоняли похитителей. До «Жигулей» оставалось уже метров сто.

Рашпиль достал пистолет и начал опускать стекло на своей двери.

— Поднажми, Сантей. ГБшный конь как раз на такие случаи нужен.

— Ты только не вздумай в водилу стрелять, иначе они разобьются.

— Обижаешь, товарищ водитель, я-то своё дело знаю. Исключительно по колёсам.

Самое разумное было бы подкрасться, подъехать сзади к «Шестёрке» незамеченными, но увы — когда между нами оставалось метров тридцать и Рашпиль приготовился стрелять, нас заметили.

«Шестёрка» начала агрессивно перестраиваться на проезжей части, обгоняя попутный транспорт.

— Зассали, черти? Сантей, давай, нагоняй, гонщик!

Я включил подкапотную «светомузыку» и вывел «Волгу» на встречку.

Машина послушно набирала скорость и буквально секунд через десять поравнялась с «Шестёркой».

За рулём сидел тот самый спортсмен, которого я вырубил куском трубы.

На заднем сиденье находилась Алиса. Её удерживал ещё один бандит, который приставил пистолет к голове девушки.

Рашпиль высунулся до пояса из окна и прицелился, но водитель «Шестёрки» резко принял влево в нашу сторону.

Опасное сближение! Я мгновенно среагировал и тоже ушёл влево, избегая столкновения.

Это был очень рисковый манёвр, потому что мы выехали навстречу потоку.

Не поступи я таким образом — Рашпиль оказался бы зажатым между автомобилями.

Мой спутник смачно выругался и залез обратно в салон.

«Шестёрка» же теперь ушла вправо и «прикрылась» идущим самосвалом.

Мне же пришлось уходить ещё правее, потому что навстречу ехал автобус, водитель которого истерично сигналил и моргал фарами.

На какое-то время я потерял «Шестёрку» из вида.

Мы шли в противоход потоку, прижимаясь к левому тротуару. Теперь целая вереница машин справа от чёрной «Волги» загораживала нам обзор.

— Вон он! Повернул направо! — крикнул Рашпиль, тыча стволом в сторону ближайшего перекрёстка.

Мне пришлось принимать авантюрное решение в доли секунды.

Можно сказать, что я совершил грубейшее нарушение, когда бросил «Утёху» вправо, не обращая внимания на другие машины, движущиеся по проезжей части.

Раздался леденящий визг тормозов. Все, кто ехали рядом, навстречу и сзади, экстренно тормозили. Многие крутили пальцем у виска и истово матерились.

Словно охраняемая неведомой силой, наша «Волга» в затяжном заносе уверенно вошла в поворот и понеслась вслед за похитителями Алисы.

К моему изумлению, мы никого не зацепили во время этого опаснейшего прохода.

«Шестёрка» впереди, метрах в пятидесяти.

Наши машины, летящие на предельной скорости, время от времени подпрыгивали на неровностях асфальтовой дороги и выбивали снопы искр из-под днища.

Мы снова нагоняли «Шестёрку». Рашпиль нетерпеливо похлопал ладонью по торпеде.

— Давай, Сантей, давай!

— Подожди, я его догоню. Стреляй, когда буду поближе.

Наконец, мы оказались буквально в трёх метрах от заднего бампера. Улица была пустынна.

Я снова выскочил на встречку, давая возможность Рашпилю выстрелить прицельно. Впереди городской парк.

Но неожиданно из салона «Шестёрки» начали стрелять в ответ. Справа послышался стук. Так щёлкают пули, когда попадают в кузов.

— Это чё? По нам хреначат? — у Рашпиля глаза полезли на лоб.

Одна из пуль пробила ветровое стекло под зеркалом заднего вида и прошла совсем рядом. По спине пробежал холодок. Они стреляли в меня.

Следующая пришлась в правую сторону кузова.

Рашпиль застонал от боли, скорчил гримасу, выпустил пистолет, тут же упавший на пол на резиновый коврик. Потом схватился левой рукой за правую ключицу.

Его зацепило.

Мгновения, на которое я отвлёкся от дороги, выстрелов и ранения Рашпиля, хватило на то, чтобы я прозевал резкий поворот вправо.

Я слишком поздно дёрнул руль и вылетел с проезжей части на обочину, а потом и в кустарник, растущий в парке.

Оставив за собой глубокую колею в мягком грунте, «Волгу» протащило ещё метров семь, а потом она замерла как вкопанная.

Я врубил заднюю, двигатель и коробка натужно завыли, но грязная и влажная земля не хотела выпускать машину.

Мы застряли и теряли драгоценное время. Я тихонечко нажал газ и попробовал продвинуться вперёд. «Волга» недовольно забурчала, но у нас получилось немного проехать.

Если суетиться в подобной ситуации, то можно было встрять насовсем.

Понемногу, враскачку, я вывел машину из грязи обратно на асфальт.

Вокруг ни души. Совсем непонятно, куда поехала дальше «Шестёрка».

— Сучары подзаборные!

Рашпиль был бледен. Кровь залила половину его верхней одежды. Положение не из лёгких. Знал бы я заранее, какая каша заварится…

— Тебе в больницу надо, — серьёзно проговорил я.

— Сдурел? Какая больница, там нас с тобой сразу и повяжут.

Он откинул голову назад.

— Надо понять, кто эти люди. Иначе Алису не найдём.

— Найдём! — простонал Рашпиль. Похоже, что он в этом был убеждён. — Она им не нужна. Им нужен я. Пока я топаю по этой земле, с ней ничего не случится.

— Тебя надо перевязать. Куда попали? Правой рукой шевелить можешь? — Он приоткрыл окровавленную рану, немного отняв ладонь от шеи.

— Похоже, маслёнок внутри застрял, — прокряхтел Рашпиль, превозмогая боль.

Я вылез из салона, вытащил из багажника аптечку. Соорудив на скорую руку марлевый тампон и повязку на плече, я перебинтовал рану. А потом полез в бардачок за картой. Нужно было найти больницу.

Рашпиль сидел на лавке, откинув голову назад и прижавшись спиной к стене в единственной комнатке дачного домика под Горьким.

Мы без труда нашли себе убежище, в котором собирались извлечь пулю из раны, а потом переночевать.

Я посчитал, что в это время года здесь не должно быть никого, и не ошибся. Дачный посёлок выглядел совсем безлюдным.

Выбор пал на дом на окраине, где за сараем можно было укрыть «Волгу» от посторонних глаз. Замок даже не пришлось взламывать — ключ лежал под ковриком на крыльце.

В доме имелось всё необходимое, кроме медицинских принадлежностей. Но это меня не беспокоило.

Перед тем как ехать к дачному посёлку, мне удалось совершить кражу в больнице.

В приёмном отделении царила суета и оживление. Никто не заметил, как я уволок из припаркованной «Скорой» ящик с инструментами, медицинский справочник и два флакона со спиртом и антибиотики.

Теперь всё это стояло на столе, а я листал страницы справочника.

— Спиртяга? — спросил меня мой беглый пассажир, указав кивком на флаконы с прозрачной жидкостью.

— Он самый. Спирт. Медицинский. Сейчас с водой разбавлю. Примерно половину наполовину. Это будет нашим наркозом. Не возражаешь?

— Пойдёт, не возражаю. Только ты это, Сантей, не разбавляй. Давай так, — Рашпиль немного повеселел после того, как мы заселились в наше временное убежище.

Здесь мне наконец удалось остановить кровотечение из раны в области ключицы.

Пуля вошла чуть ниже кости и, насколько я мог судить, застряла в трапециевидной мышце.

— Не, так не дам. Слизистую сожжёшь, — ответил я, налив в чистую эмалированную кастрюлю грамм триста спирта и столько же чистой воды. По концентрации должно было получиться что-то вроде обычной водки.

— Чё у тебя такая серьёзная рожа, Сантей? Не переживай, не сдохну. А сдохну — так невелика потеря.

Я стоял перед ним с кастрюлей разведённого спирта в руках и думал, сколько нужно водки для анестезии.

— Ты мне живой нужен. Рано помирать собрался.

— Как скажешь, — Рашпиль довольно кивнул и потянулся к ёмкости со спиртом.

— Ну, будь здоров, — а потом приложился губами к кромке.

Он начал делать большие глотки. Его кадык заходил вверх-вниз, как у голубя, пьющего из ручейка.

— Хорош, — я попросил его остановиться, увидев, что он уже поглотил больше половины.

Но Рашпиль не послушал и осушил кастрюлю до дна.

Его глаза увлажнились, будто в них закапали лекарства. Двумя быстрыми движениями он смахнул слёзы с век.

— Нормалёк. Теперь порядок. А вообще-то мне нельзя пить.

Я отложил кастрюлю в сторону и посмотрел на стол. На столешнице, на марле лежали разложенные хирургические инструменты, вскипячённые в биксе.

Это такой короб из нержавейки для хранения и стерилизации.

Инструменты поблёскивали и были уже продезинфицированы. Я вскипятил их в том самом биксе на газовой горелке для приготовления пищи.

Перед этим я трижды тщательно вымыл поверхность стола.

Рашпиль сидел в той же позе в одних штанах, сняв рубашку и майку.

— Товарищ доктор, я готов. Можешь резать. Смотри не зарежь.

Он чуть подался вперёд, чтобы встать.

— Подожди, помогу, — я подхватил его под руку и подвёл к столу, — забирайся и ложись на спину.

Моё плечо всё ещё саднило, но уже не так сильно, как в самом начале.

— Сантей, знаешь чё? — Рашпиль быстро опьянел, и его язык начал заплетаться. Он явно начал нервничать.

— Что?

— Нельзя мне пить, понимаешь? Нельзя! Я дурной становлюсь! Мне же нельзя! Мне же нельзя! Ты это…

Он улёгся на стол и говорил с трудом, растягивая слова.

— Если я начну ба-ра-го-зить и вы-ежи-ва-ться, ты свя-я-я-жи м-е-е-н-я-я. Я ведь м-о-о-г-у-у…

Я так и не узнал, что он может, потому что через секунду раздался храп, и Рашпиль отрубился от конской дозы выпитого спирта.

Подойдя к нему, я приложил пальцы к шее. Пульс чувствовался. Потом к кисти.

Если пульс есть на кисти, то давление в норме, значит, пока он не так много крови потерял. Шестьдесят ударов в минуту — это хорошо.

Надеюсь, его организм не преподнесёт мне неприятных сюрпризов.

Теперь нужно было хорошенько вымыть руки. Где-то я слышал, что перед операцией хирурги моют руки минут десять.

В доме не было водопровода, но я натаскал из колодца два вёдра и предварительно вскипятил.

Глядя на лежащего Рашпиля, я думал о том, что его проносило множество раз в подобных ситуациях. А теперь судьба почему-то выбрала меня его спасителем.

Справлюсь ли? Да уж «повезло», что называется. Самое неприятное, что я вычитал в справочнике — это то, что есть риск сильного кровотечения во время операции.

Пока всё нормально. Но потом у него начнёт падать давление, если не успею, то рискую получить безжизненное тело.

Когда буду доставать пулю, кровь польёт как из ведра.

С момента ранения прошло уже около часа.

На самом деле кровотечение не прекращалось, но не было таким интенсивным.

Понять количество потерянной крови было невозможно, но интуитивно я чувствовал, что всё не так плохо.

Тянуть дальше не стоило. Будем оперировать!

— Ланцет, пинцет, спирт, огурчик, — произнёс я вслух.

Странный докторский анекдот, пришедший на ум, вызвал небольшую улыбку на моём лице.

Срезая ножницами наложенную мной же повязку, я понимал, что в месте, где пуля вошла в тело, надо сделать надрез.

Это самый ответственный момент. Меня совсем не смущали предстоящие медицинские манипуляции с живым человеком.

Но мой «пациент» может дёрнуться от боли, и я могу повредить большой сосуд.

Пожалуй, я воспользуюсь предложением Рашпиля и обездвижу его.

Найдя бинты, я скрутил из них что-то наподобие верёвок и перехватил ноги, руки и грудь Рашпиля так, чтобы даже если он дёргался, то положение тела не менялось бы.

Затем, набрав воды в тазик, я взял душистое мыло и стал намывать руки до локтя.

Завершив мытьё, я подошёл к столу, взял в руки ланцет и ещё раз заглянул в справочник.

Ощущение абсурдности происходящего не покидало меня.

Хирургические щипцы, ранорасширитель, зажимы и игла для наложения шва лежали тут же.

Расскажи мне кто-нибудь, что я буду оперировать человека по медицинскому справочнику — ни за что бы не поверил.

Сомнения в правильности своих действий заставили медлить.

Мне не хотелось «раскачиваться», я знаю, что чем больше буду раздумывать, тем сложнее будет начать.

Придерживая одной рукой плечо Рашпиля, я мысленно прицелился и сделал надрез у раны.

Я сидел, прислонившись к стене, и смотрел на стол, на котором лежал Рашпиль.

Впервые за долгое время мне захотелось выпить водки. Стакан. Залпом.

Рядом на столе стояла то ли медицинская ванночка, то ли миска с извлечённой пулей. Это было непросто.

Может быть, по меркам профессиональных хирургов, такая операция — сущие пустяки.

Но с учётом того, что мне никогда раньше не приходилось делать подобного, я чувствовал себя если не полубогом, то последователем Пирогова точно.

Я не только сумел извлечь пулю, но и зашить рану.

Когда я убирал окровавленную одежду, то нашёл в кармане справку из исправительного заведения на имя заключённого Сергея Петровича Решетникова.

Взгляд упал на оставшийся спирт. Но пока я раздумывал, Рашпиль внезапно заревел и попытался разорвать бинты, сковывающие его движения. Но у него ничего не получалось.

Жгуты держали крепко.

— Пусти меня, бес! Дай мне свободу, отпусти!

Он почему-то смотрел в потолок. Он был пьян, и его язык, как и прежде, заплетался.

— Успокойся, всё нормально, — я встал и подошёл к бьющемуся в бессильных конвульсиях человеку.

— Это я.

Он резко повернул голову в мою сторону.

— Ты? Ты не бес? — он будто не узнавал меня.

— Рашпиль, ты придуриваешься или реально не узнаёшь меня?

Он помедлил с ответом, глядя мне через плечо.

— Тебя узнал. Ты ангел. А он почему здесь? Убирайся! Ты что, пришёл за мной? Убирайся!

Я невольно оглянулся, но за мной никого не было. Рашпиль бредил.

— Кого ты там видел? Нет там никого, успокойся!

Но беглый зэк не унимался:

— Как это нет? Вот он стоит, смотрит.

— Да кто стоит?

Рашпиль внезапно отвернулся и закрыл глаза.

— Кто-кто. Отчим мой. Сейчас он уйдёт. Мне нельзя пить. Уходи.

Рашпиля затрясло мелкой дрожью. Я не знал, как реагировать. Лучше всего ему было бы снова уснуть.

— Хочешь ещё спирта?

— Нет, нет! — он открыл глаза и повернулся ко мне, — мне нельзя пить. Они все всегда приходят. Отпусти меня, отпусти, бес! Я тебя прошу.

— Здрасьте, приехали, я только что у тебя был ангелом. Теперь снова бес?

— Нет у тебя ничего святого. Отпусти меня. Не нужны мне были те иконы. Забирай.

— Иконы? Вот это уже совсем интересно. Какие иконы?

Но он снова отвернулся и зажмурился.

— Они все пришли. Скажи им, чтобы они уходили. Видеть их не могу. Прошу! Пусть они уйдут. Я денег дам. Много. У меня много денег. Пусть уходят.

Он почти рыдал. Я сам был шокирован его словами и галлюцинациями, поэтому попробовал его ещё раз успокоить.

— Да нет тут никого, мы вдвоём. Я Саша Каменев. Сантей, помнишь? Мы с тобой и Алисой приехали в Горький на Волге. Я за рулём. Помнишь?

Он хмурился и смотрел в потолок, страшась повернуть голову в мою сторону.

— Алиса? Да-да, забирай Алису, она хорошая маруха! Только отпусти меня, только скажи, чтобы они все ушли.

Нужно его успокоить, иначе все мои потуги с наложением швов пойдут прахом.

Я где-то давно читал, что бесов не существует для обычных, нормальных людей.

А вот для шизофреников их виде́ния абсолютно реальны.

Я решил попробовать.

— Хорошо.

— Что хорошо? — Рашпиль всё ещё не смотрел в мою сторону.

— Я готов передать им твои слова. Что мне им сказать? Только обещай мне не дёргаться и не пытайся встать. Договорились?

— Лады. Скажи, чтобы они уходили. Скажи, что моё время ещё не пришло.

— Уходите, — я обернулся и обратился к невидимым посетителям сознания Рашпиля, — слышали?

По-видимому, мой призыв возымел действие. Непрошенные гости в сознании Рашпиля отступили. Он немного расслабился и теперь смотрел на меня.

— И этот тоже пусть уходит!

— Который?

— Матвей Костромской. Ты его знаешь.

— Уходи, Матвей. Его время ещё не пришло.

Мой Бог, он реально видел призраков. В бреду к нему являлись все те, кого он лишил жизни. Сущий ад на земле для наёмного убийцы.

Не этим ли объяснялось его безрассудное и агрессивное поведение в ресторане? Может, он принял официанта за одну из своих жертв?

Поэтому он кричал, что ему нельзя пить.

— Они ушли? — спросил я Рашпиля.

— Хрен их знает, как ушли, так и могут прийти обратно, — он уже трезвел и говорил спокойным голосом, — отвяжи меня.

А вот это фигушки. Я очень устал и хотел спать. Кто его знает, что взбредёт на ум этому беглому зэку в бреду. Вдруг он решит, что я один из его призраков.

— Нет, не могу. Терпи до утра, лучше постарайся уснуть. Я тебе наложил швы, если хочешь жить, то тебе нужно лежать смирно.

Как ни странно, но Рашпиль не стал протестовать и быстро согласился.

Улёгшись на единственной кровати, я быстро уснул. Хорошо выспаться мне не удалось, но даже несколько часов сна восстановили мои силы.

Рашпиль просыпался ещё пару раз, бредил, видел призраков, снова вспоминал иконы, успокаивался и, в конце концов, затих.

Наутро я не стал напоминать о ночных галлюцинациях.

Если говорить по-честному, то мне не хотелось снова видеть Рашпиля в таком состоянии.

Он заговорил первым, когда я встал и начал срезать его путы.

— Что было ночью? — в меня упёрлись два его неморгающих глаза.

— Как себя чувствуешь? Надо температуру померить и выпить антибиотик.

— Это ещё зачем?

Я протянул кружку с таблеткой.

— На всякий случай. В справочнике написано. Я не врач, и условия, как видишь, отличаются от стерильной операционной. Твой организм ослаблен, и ты легко можешь подцепить заразу. Надо пить, чтобы не было осложнений. Есть хочешь?

— Нет, от одной мысли о еде воротит.

— Это хорошо, потому что со жратвой тут у хозяев не очень.

— Так что было ночью? — с тревогой во взгляде спросил мой пациент.

— Операция прошла успешно, — я поднёс к сидящему на столе Рашпилю ванночку с бинтами и извлечённой пулей, — будешь забирать?

— Зачем?

— Ну хрен его знает, талисман, что ли. Что нас не убивает — делает нас сильнее.

— Насчёт сильнее не знаю, а вот больнее — точно. Руку и плечо конкретно ломит.

Он попытался отвести локоть в сторону и тут же скривился от боли.

— Выбрасываю? Я пулю для тебя держал.

— Давай сюда, на шею потом повешу, — Рашпиль забрал деформированный свинец и положил в карман брюк здоровой рукой, — подсобишь с рубашкой?

— Насколько я понял, тебе повезло. Кость почти не задета, — я помог ему надеть рубашку, которую нашёл в гардеробе у хозяев домика, — одежда нужна новая. Старую сжёг, она вся в крови была.

— Какие планы?

— Это я у тебя хотел спросить. Как будем Алису искать?

— Для начала надо понять, кто были эти вчерашние уроды.

— Могу позвонить в Москву, связному Комиссарова и попробовать разобраться через них. Мне всё равно в город нужно.

— А чего там в городе? — Рашпиль смотрел на меня с подозрением.

— Продукты, бензин. Нужно попробовать привести машину в порядок. А то она у нас как решето. Вся в дырочку. Не стоит так ездить и привлекать внимание.

— Чё, вместе поедем?

— Тебе лучше полежать и восстановиться, неизвестно, будет ли завтра такая возможность. Ты не переживай, если бы я хотел тебя сдать, давно бы сделал это на постах ГАИ.

— Да я не переживаю. Чё ты, Сантей. Просто кумекаю, как лучше.

— Если очень хочешь, то поехали. Но тут меньше вероятности подцепить инфекцию и получить осложнение.

Посовещавшись, мы пришли к выводу, что всё же мне лучше ехать одному.

Можно было попробовать «вытряхнуть» информацию из человека, который передавал Рашпилю информацию по телефону, но он наотрез отказался отпускать к нему меня одного.

Мой звонок Марго ввёл её в какой-то ступор. Она вроде как и не ожидала, что я буду звонить.

Я предусмотрительно не стал рассказывать о последних событиях: перестрелке и о том, что мне пришлось доставать пулю из Рашпиля.

Она ничего не смогла пояснить по людям, к которым поехал Рашпиль, но пообещала уточнить у Комиссарова и передать дальнейшие инструкции. Я должен был ей перезвонить через два часа.

Всё это выглядело более чем странно, и я решился подстраховаться и позвонил в Москву своему другу Серёге. Его невеста Юлька работала в МУРе на Петровке.

Она была свойской девчонкой и уже не раз мне помогала по дружбе.

Конечно, мало надежды на то, что у них есть данные на агента КГБ, но других знакомых в МВД, которым можно было доверять в подобных случаях, у меня не было.

— Серёга, здорово. Это я.

— Саня! Здорово, куда пропал?

— Серж, мало времени. Потом объясню. Слушай внимательно. Спроси у нашей с тобой невесты, что она может разузнать про Сергея Петровича Решетникова. До последнего времени он находился в Оренбурге в длительной предварительной командировке по её ведомству.

— Так, понял.

— Когда тебе перезвонить? Я в другом городе с почтамта тебе звоню. Это очень важно.

— Ну давай, часика через полтора. Она как раз на обед пойдёт, я договорюсь с ней подъехать и перекусить.

В зале толпилась очередь, помещение имело специфический запах.

Нет-нет, нечистотами не пахло, но это был малоприятный аромат особого советского быта и потных тел, который встречался только на переговорных пунктах.

Я поспешил выйти на улицу.

У меня образовалось свободное время для того, чтобы заняться машиной.

Масштабы бедствия оказались не такими уж критическими, как мне казалось поначалу. Лобовое и правая пассажирская дверь.

Деньги у меня имелись. Гонорар за поездку, выданный Рашпилем перед перестрелкой.

В родном городе, где производились Волги, найти запчасти не так уж сложно. Я быстро узнал у таксистов, что в районе железнодорожной станции Горький-Сортировочный есть чёрный рынок.

Единственная проблема — время. Рынок функционировал с четырёх до шести утра. И в тот день я уже на него не попадал.

— А чего в такую рань-то? — удивился я, спрашивая мужика лет пятидесяти.

Таксист в форменной фуражке-восьмиклинке, которые уже давно не носили в столице, мотнул головой, дескать «что за странный вопрос».

Не глядя на меня, он перевернул газетный лист, вздохнул, словно объяснял азы жизни нерадивому первокласснику.

— Милый мой, рынок работает, пока милиция спит, вот даёшь!

— Спасибо, отец.

— Не за что, — он и дальше не дослужил меня взглядом.

— Ещё вопрос, последний: где можно разжиться бензинчиком экстра?

— Талоны есть?

— Есть кое-что лучше талонов, — я приоткрыл карман и показал несколько крупных купюр.

Через час у меня был залит полный бак и две канистры.

Я вернулся к переговорному пункту и набрал Серёге в обозначенное время.

— Ну что там, Серый? Есть новости?

— Есть. Послушай, не знаю, во что ты вляпался, но наша подруга очень переживает за тебя. Говорит, чтобы никому не доверял. По телефону не могу, только при встрече. Говорит, держись подальше от моего тёзки.

— Это я и сам понимаю. Ты хоть намекни, что с ним не так?

— Я так и не понял, она толком не сказала. Что-то очень крупное и серьёзное, связанное с иконами и контрабасом. Больше ничего сказать не могу.

Контрабас? Каналья. Контрабанда икон? Пока я говорил, я наблюдал из кабины за улицей, на которой была припаркована моя чёрная Волга.

Мне показалось очень странным, что неподалёку остановился «Форд» с местными номерами.

Из него вышел парень лет тридцати пяти, подошёл к моей машине и внимательно осмотрел повреждения. Потом покрутил кучерявой головой и направился в сторону переговорного пункта. На нём были потёртые джинсы и солнечные очки.

— Алло, Марго, это снова я. Тебе удалось что-нибудь узнать для меня?

— Назови мне свой адрес.

— Я на центральном почтамте в Горьком, а что?

— Ничего, не переживай. Ты один?

— Один.

— А твои пассажиры?

Вот оно! Не зря Серёга сказал, чтобы я не доверял никому.

Она выдала себя, сама того не осознавая. Откуда она знала, что пассажиров двое? Я им этого не рассказывал.

— Вчера расстались.

— Стой там, жди, никуда не уезжай. За тобой приедут.

— Кто?

— Коллега Комиссарова, поезжай с ним, сдашь ему машину, он передаст тебе документы и билет на поезд. Считай, что задание выполнено, остальное по приезде в Москву. Каменев и без фокусов, ты понял?

— Понял, понял.

Кучерявый парень в джинсах и солнечных очках прятался за колонной, уперев руки в ремень, и искал кого-то глазами.

Его взгляд заскользил в мою сторону.

Его взгляд заскользил в мою сторону.

За доли секунды я повесил трубку и пригнулся так, чтобы меня не было видно за спинами людей.

Двигаться в полусогнутом положении, не привлекая внимания, невозможно. Поэтому я сделал вид, что завязываю шнурок. Мне нужно подумать.

Затеряться в толпе? Нет. Очередь — субстанция не особо мобильная, и из центра зала отлично видно всех движущихся людей.

Вообще, обнаружить слежку в толпе тоже проблематично. Я понял, что передо мной дилетант.

Точно не комитетчик и не филёр. Иначе он просто подождал бы на улице, пока я, ни о чём не подозревая, не сел бы в машину.

Ну а дальше уже дело техники. А что я, собственно, прячусь?

Знает ли он, как я выгляжу? Интуиция подсказывала, что да. Проверим.

Я встал в полный рост и пошёл прямо к нему навстречу. «Клиент» засуетился. Узнал меня. Молодец.

Он явно не желал сталкиваться со мной лицом к лицу, поэтому поспешил отступить и спрятаться за колонной.

Пора сваливать. В следующее мгновение я резко свернул в сторону выхода и, не оглядываясь, поспешил на улицу.

Вскоре раскрылась причина его странного поведения.

Когда я садился за руль и заводил двигатель, я увидел в зеркале заднего вида, как кучерявый выскочил из здания.

Он мельком взглянул в сторону моей машины, а потом бросился бежать к припаркованному «Форду».

За рулём иномарки сидел ещё один «коллега». Видно, старше рангом. Он послал кучерявого оглядеться и разведать обстановку в помещении почтамта.

Теперь кучерявый энергично тыкал пальцем в мою сторону.

Ждать, пока второй подойдёт и всадит в меня пулю, особо не хотелось, поэтому я тронулся, не включая поворотник.

Бодро набирая скорость, я лицезрел, как «Форд» также резко выехал за мной.

Интересное кино получается. Вчера преследовали мы, сегодня преследуют меня.

Комиссаров играл со мной втёмную. Тут какая-то совершенно другая история, нежели простая перевозка зэка.

С самого первого дня я чувствовал, что он пытается использовать меня как безмозглого водилу. Он даже не считал меня противником — просто мальчишкой.

Ну что же, недооценка любого противника — дело весьма неблагодарное.

Каким бы олухом тот ни казался, нужно относиться к любому так, словно он вдвое умнее, сильнее и быстрее тебя.

Что же за каша заварилась? Складывалось впечатление, что мы с Рашпилем перешли какой-то рубикон.

Будто он стал мне понятен. И опасения Юльки, невесты моего друга Серёги, уже не сильно меня волновали.

С той самой минуты, когда я услышал свинцовый звон пули, падающей в ванночку, меня не покидало ощущение, что я могу ему доверять.

При всей очевидности тёмной стороны его биографии и блатного мировоззрения, соответствующего его образу жизни.

«Форд» отстал на несколько машин. Узкие улицы, прилегающие к почтамту, были заполнены автомобилями и пешеходами.

Пока мы ехали в общем потоке, я время от времени поглядывал в зеркала.

Интересная модель. Небольшой «Форд Кортина» двухдверный, года этак 1964, плюс-минус. Номера местные, с серией ГАВ.

Интересно, откуда он здесь, в Горьком, взялся? В Москве такие могли быть у дипломатов, кинематографистов и других знаменитостей.

Не думаю, что у «Форда» был какой-то особенный движок. С серийной «Волгой» он, может быть, и потягался бы, но с «догонялкой» вряд ли.

Как только впереди появился просвет, я прибавил газа и совершил три агрессивных обгона подряд.

«Форд» задёргался, но застрял сзади на перекрёстке со светофором.

Я пожал плечами. Может, я ошибся и всё надумал? Может, в здании почтамта искали не меня, а кучерявый просто заметил пулевые отверстия и решил посмотреть? Тогда почему он прятался, узнав меня? Почему Марго передала приказ Комиссарова оставаться на месте?

Выполнять его приказы не стоило. Опасно для жизни, в этом я уже убедился в прошедшие дни.

Но моим надеждам на случайную встречу с людьми в «Форде» не суждено было сбыться. Я уже выехал на Московскую улицу, и тут же заметил, что водитель иномарки изо всех сил старается меня нагнать.

Он немного в этом преуспел, и теперь я видел в отражении бокового зеркала, как он снова ехал в трёх машинах позади.

Ну что же, гонка, так гонка.

Я снова включил цветомузыку под капотом и надавил «на тапку», выскочив на свободную встречку.

«Форд» дёрнулся за мной, но разница в лошадях под капотом быстро увеличивала разрыв между нами.

Думаю, у обоих преследователей глаза полезли на лоб от резвости «Волги».

Я шёл левее разделительной полосы, не уступая дороги встречному потоку и заставляя его смещаться ещё левее от себя.

Такая манера вождения не была привычной для советских улиц. Водители с опаской притормаживали, прижимались к тротуару.

Пару раз я проскочил в свободные просветы на красный на перекрёстках. Хвост не поспевал за «Утёхой».

Я же нёсся вперёд, не сбавляя скорости. Когда стрелка спидометра достигла ста двадцати, я взглянул в зеркало заднего вида и усмехнулся.

«Форд» оказался лёгким соперником. Они сильно отстали, и теперь мне не составляло труда обвести их вокруг пальца.

При первой же возможности я ушёл со встречки и нагло втиснулся в свой ряд, заставив тормозить машины, идущие сзади.

Справа стоял старый деревянный жилой дом, за которым шёл переулок с односторонним выездом на Московскую.

Я бодро заехал под кирпич и, оставаясь невидимым для преследователей, успел развернуться в обратную сторону.

Припарковавшись у деревянного тротуара, я сидел и ждал. Выстукивая пальцами барабанную дробь на руле, вёл обратный отсчёт:

— Девять, восемь, семь, шесть, пять, четыре, три…

На счёт два «Форд», всё ещё идущий по встречке, пролетел мимо переулка.

Я рассмеялся и вышел из машины.

Дойдя пешком до Т-образного перекрёстка с Московской, решил понаблюдать из тени арки, куда поехал «Форд».

Мне было видно, как через некоторое время иномарка развернулась и поехала обратно. Видимо, поняли, что потеряли меня.

Они явно нервничали. Проводив «Форд» взглядом, я вернулся к «Волге».

Теперь можно спокойно ехать в противоположном направлении. К выезду из города.

Рашпиль встретил меня в дачном посёлке, сидя на ступеньках приютившего нас домика.

Он выбрался на крылечко. В одной руке у него была эмалированная кружка с тёмной, почти непрозрачной жидкостью, а в другой — сигарета.

Он выпустил облако дыма и спросил:

— Чифирить будешь?

— Нет, спасибо.

— Ну, дело твоё.

— А тебе от чифира хуже не станет, как от водки? Ты на меня не станешь кидаться?

Рашпиль внимательно посмотрел на меня, видимо, пытаясь сообразить, знаю ли я о его ночных галлюцинациях.

— Не грузись, Сантей. Всё будет чики-пуки! Узнал что?

— Кое-что узнал. Звонил своему куратору. Тот приказал ждать там же на переговорном пункте местных сотрудников конторы.

— На хрена?

— Сдать машину, ну и типа получить билеты на поезд до столицы.

— А ты чё?

— Ну, как видишь, вот я, вот машина, заправленная под завязку. И билетов на поезд у меня нет.

Он затянулся, анализируя услышанное.

— Чё, хвоста словил?

Я кивнул.

— Они каких-то левых чуваков подослали. Ушёл я от них легко.

Рашпиль закивал, делая последнюю затяжку.

— Про Матвея Костромского что-нибудь говорили? Откуда этот чёрт взялся?

— Нет, но, похоже, что они знают, что он того…

Я указал глазами на небо.

— Думаешь?

— Да. Важно не это.

— А что важно?

— Вспоминай, как ты связан с иконами и контрабандой?

Он затушил бычок, не глядя в мою сторону. Отхлебнув глоток чифира из кружки, спросил:

— Вот оно что. Я так и подумал. Откуда знаешь про иконы?

— Долго объяснять, не от комитетского куратора. Звонил кое-кому.

Наверно, настал момент истины. Сейчас я узнаю́, могу ли я полагаться на Рашпиля. Относится ли зэк ко мне так же, как я к нему. Если Рашпиль начнёт вилять и что-то утаивать, то я призна́ю, что ошибался насчёт доверия.

Но как я и ожидал, вскоре я узнал всю подноготную этой истории.

Меня даже немного удивила его откровенность.

— Это ростовские, вместе с твоими комитетчиками воду мутят.

— Рашпиль, на всякий случай, зная, что в твоём мире нужно чётко формулировать свою позицию, я тебе говорю, что комитетчики такие же «мои», как и «твои».

— Это верно. Они не твои кореши, было бы хорошо, если бы ты держался от них подальше.

— Мне про тебя то же самое говорили.

Он снова покивал головой.

— Я тебя по приезде должен был мочкануть.

— В смысле мочкануть? Убить, что ли?

Он молча кивнул, глядя в другую сторону.

Не могу сказать, что я равнодушно отнёсся к услышанному. По телу пробежала холодная волна. Но я постарался не показать вида.

— И что тебя остановило?

— Ну, во-первых, меня встретили чужие. Не те, кого я ожидал там увидеть. Сразу понял, что там что-то не так. Во-вторых, ты всё-таки пацан правильный. Спас меня ещё до Матвея Костромского. Есть, конечно, один нюансик…

— Какой?

Рашпиль сделал ещё глоток чифира и посмотрел вдаль.

— Алиса.

Я ожидал услышать эту претензию, и мне было что ответить.

Внутренне я приготовился к ссоре и даже потасовке. Всё-таки с его стороны можно было ожидать чего угодно, но от него не исходило никакой агрессии.

— Хочешь сейчас о ней поговорить?

Он спокойно помотал головой из стороны в сторону.

— Сейчас не хочу. Потом. Может быть.

Я понимал, что он сказал о ней не просто так. Хищник остаётся хищником.

Он ещё обязательно попробует использовать ситуацию с Алисой против меня.

Но в глубине души я был ему благодарен за то, что он отложил разбор полётов на будущее. Это показалось проявлением мужского благородства.

После операции я стал смотреть на него иначе, чем в начале. Похоже, что ему тоже было легче общаться, избегая острых углов.

Мы оба явственно чувствовали, что нам лучше держаться друг за друга. Оставить дрязги перед лицом общей опасности.

— Хорошо, а что с иконами?

— Короче…

А далее последовал длинный рассказ, из которого мне стало понятно, почему он в бреду кричал про иконы, бесов, ангелов.

Рашпилю поступил заказ на мужика, который оказался антикваром. Заказ как заказ. Таких за спиной у Рашпиля десятки.

Как всегда, заказ пришёл не напрямую, а через посредников, чтобы не было прямых связей с комитетом.

Но когда он присматривался и готовился к ликвидации, то понял, что объект замешан в очень тёмном бизнесе.

Он не просто покупал и перепродавал иконы, а делал это по заказу из Ватикана.

Ещё с 20-х послереволюционных годов Ватикан, увидев, что новая власть ненавидит православную церковь, замыслил пошатнуть её положение.

При всех стараниях у них это не получалось веками. Теперь же русская церковь была обескровлена и не могла оказывать серьёзного сопротивления католикам.

После падения царизма Ватикан начал кредитовать новую Россию, находившуюся в очень сложном финансовом положении после Брестского мира.

За это они выторговали себе право организовать порядка тридцати католических приходов в Советской Республике.

Несмотря на отрицательное отношение большевиков к христианству в целом, они согласились на поднадзорную деятельность католической церкви.

Бывшая аристократия, духовенство и интеллигенция обладали редчайшими раритетными иконами, книгами, церковными украшениями. Они несли их католикам и продавали за бесценок, чтобы хоть как-то обеспечить своё существование.

Что дальше происходит с церковными реликвиями, никто толком не знал. Бо́льшая часть из них вывозилась, другая уничтожалась.

Ватикан фактически грабил соседа, попавшего в беду. Большевики знали об этом, но смотрели сквозь пальцы. И даже одобряли. Им не нужно прошлое и исторические реликвии.

Они строили новую страну.

Ватикан же известен не только хищническим отношением к другим конфессиям, религиям, подавлением обращённых в католичество народов, но и умением выстраивать разведывательные сети.

К тридцатым годам Ватикан имел довольно разветвлённую агентурную сеть на территории нашей страны, которая, впрочем, была разгромлена перед войной.

Потом в сороковых один из римских пап публично запретил любые формы взаимодействия с СССР, но на самом деле деятельность по вывозу исторических ценностей не прекращалась Ватиканом никогда.

Если Ватикан не мог вывезти что-то из реликвий, то они выкупались и уничтожались.

Антиквар, о котором рассказывал Рашпиль, был активным звеном в закупке и переправке русских икон за границу.

За ним давно следило КГБ, но пока по своим соображениям не препятствовало его деятельности и позволяло ему налаживать бизнес с католическими дельцами.

Видимо, они собирали данные обо всей преступной сети перекупщиков и контрабандистов, являющихся советскими гражданами.

А сети были раскинуты Ватиканом очень широко. В число людей, занимавшихся бизнесом на иконах, входили не просто фарцовщики и спекулянты, а представители творческой интеллигенции и партийной номенклатуры.

Очевидно, что, обретя большое количество знакомых и покровителей из числа высокопоставленных советских чиновников и деятелей культуры, «клиент» уверовал в свою неуязвимость.

Антиквар умело пользовался своими связями и зарабатывал не только на продаже икон Ватикану, но и на помощи и организации заграничных поездок в капстраны.

Для этого он передавал в Ватикан списки нужных людей, которых потом приглашали на международные симпозиумы, конференции, кинофестивали.

Имея знакомства в разных ведомствах, в ЦК, Министерстве культуры, Госкино, — антиквар легко пробивал разрешения на выезд.

Одним словом — антиквар развернулся!

Ватикан получал со всего этого тройную пользу. Обеспечивая приглашения этой публике, они аккуратно вербовали тех самых учёных, режиссёров, писателей.

Имели непрекращающийся поток церковных и культурных ценностей и реликвий.

Собирали информацию о системе государственного и партийного управления. Получали компромат и влияние на ключевых чиновников.

Подобных антиквару дельцов в Союзе было достаточно, особенно после Олимпиады 80-го года, которую дали народу вместо обещанного Хрущёвым коммунизма.

Но у антиквара своё предприятие, у Рашпиля своё. Мой собеседник тщательно изучил объект. «Уборку» нужно было провести качественно.

И вот в какой-то момент Рашпиль понял, что антиквар должен получить очень крупную партию икон и ценностей.

Связной настаивал на ликвидации «объекта» в день получения товара. У «конторских» свои резоны, да и не задумывался о них никогда Рашпиль.

Ему было по барабану.

Единственное, что Рашпиль очень не любил, когда заказчик вмешивался в его график. Партия сказала «надо», комсомол ответил «есть»! Рашпиль всегда считал, что он не просто мокрушник, а в некотором смысле рука правосудия. Приговор был приведён в исполнение в указанную дату.

Правда, возникли непредвиденные обстоятельства, пришлось убрать не только антиквара, но и его приятеля, который появился в последний момент.

Рашпиль думал, что это мелкий фарцовщик или кто-то типа этого, но сейчас он полагал, что приятель должен был убить его, Рашпиля.

Второе необычное обстоятельство, которое, впрочем, не касалось Рашпиля, заключалось в том, что «товар» так и не поступил на квартиру антиквара в назначенный день. Более того, квартиру ещё и «вынесли». Обчистили.

Выходило, что КГБ прошляпило где-то ситуацию с поставщиком и профукало партию икон.

Рашпилю до этого не было дела. Он свою задачу выполнил, получил гонорар и укатил на Юга. Алиску с собой взял.

А там произошла ещё одна оказия. Бывают же такие совпадения. Рашпиль ностальгировал по брату и сыграл по старой памяти в карты. На Юге всегда можно найти надёжную «хату» — импровизированное подпольное казино для своих.

Всё как в Лас-Вегасе: выпивка, девочки.

В компании игроков оказался один из ростовских воров.

Какой Ростов? Известно какой — Ростов-папа. Ростов-на-Дону.

Рашпиль поиграл для интереса, проиграл немного денег, как запланировал. Он никогда не стремился выиграть. И остался с Алиской в сторонке наблюдать за карточной игрой, попивая хороший коньячок.

А игра шла «боевая». Что называется, «без кляуз», то есть без шулерских приёмов.

И всё бы ничего, но этот сильно подвыпивший ростовский, подчистую проигравший все живые бабки, которые у него были, поставил на кон редкую икону.

Никто не хотел принимать эту ставку. Ну, во-первых, потому, что икона.

А во-вторых, никто из игроков не разбирался в стоимости антиквариата и не особо доверял словам ростовского вора, хоть и уважаемого.

Только Рашпиль сразу понял ценность этой иконы. Именно она висела на одной из стен антиквара. Икона особая. От староверов. Такие назывались Невьянскими.

На иконе был изображён ангел, поражающий беса копьём, а над ними Господь. Икону эту нельзя спутать ни с какой другой.

Поймав взгляд Рашпиля, вор неверно истолковал интерес и предложил икону в залог, но Рашпиль вежливо отказался.

Отказ оскорбил вора, тот обозлился. Напрямую конфликтовать не стал, но чтобы уязвить оппонента, сделал вид, что попутал Алису с местной марухой.

Предложил ей сесть на колено, хотя точно знал, что она с Рашпилем.

Воздух наэлектризовался. Ситуация требовала разрешения. Вор прекрасно знал, что Рашпиль не прощает оскорбления, и сделал вид, что просто шутил и не желал задевать честь и достоинство Рашпиля.

Позже, подойдя поближе, шепнул на ухо, что заберёт его женщину.

А ещё вскользь намекнул, что понимает, почему Рашпиль смотрел такими зенками на икону.

Рашпиль тогда не придал этому значения.

Теперь же он вспомнил, что Матвей Костромской водил дела с ростовским.

Выходит, что заказчик действовал в связке с ростовскими ворами, иконы, которые должны были быть изъяты комитетскими как вещественные доказательства, были слишком ценны и ушли на чёрный рынок.

Антиквара, как свидетеля и организатора, грохнули, наняв его, Рашпиля. А теперь должны были грохнуть самого наёмного убийцу в Горьком.

— А как зовут твоего заказчика в «конторе», ты его знаешь? Кто заказал «уборку» антиквара?

Рашпиль утвердительно кивнул.

— Комиссаров? — я надеялся услышать другой ответ, но Рашпиль улыбнулся.

— Он самый. Виктор Иванович.

Зэк подробно описал его внешность.

— Охренеть!

— Теперь ты понимаешь, какое кино получается?

— Получается, что я должен довезти тебя сюда, в Горький. Ты убиваешь меня, а потом этот седой старик, Матвей Костромской, убивает тебя? И дело с концом?

— Ну почему дело с концом? Мы ещё повоюем. Не ссы, Сантей.

Каналья, выходит, что мы с Рашпилем встали поперёк горла не только ростовским ворам, КГБ, но и Ватикану?

Комиссаров решил таким образом двух зайцев убить? От меня, который сорвал кассу на ипподроме. И избавиться от Рашпиля, знающего много лишнего про него.

— Почему ты думаешь, что Матвея Костромского нанял тот ростовский?

— Ну а кому же ещё я нужен, раз тебе сказали про иконы.

— А Ватикан?

— Не. Они бы сюда не полезли. Им якшаться с людьми типа Костромского западло. Там другого полёта птицы. Это твой любимый Комиссаров.

— А почему они тебя не пробовали убить в зоне, откуда ты сбежал?

— Зона красная. Ворам туда хода нет. А «комитетским» не с руки. Кум-то всё про меня знает. Это только кажется, что в зоне «комитетские» имеют власть.

— Не имеют? А кто имеет?

— Кум. Начальник зоны. А у него свои расклады. Мы с ним вась-вась. Понял?

— Не очень.

— Короче, нет у Комиссарова возможности меня по-тихому в зоне грохнуть. Всё в зоне через Кума делается. А через Кума у них облом.

— Поэтому он организовал тебе побег? Чтобы убить за пределами зоны.

— Верно. Им нужно было меня выцепить. Я-то думал, что у них новый заказ. А оно, видишь как: заказ есть, но не мне, а на меня.

Детали стали складываться в общую картину. Пока я думал, Рашпиль полез здоровой рукой за спину, за ремень и достал оттуда пистолет.

— Вон к нам гости едут. Сам справишься? — он кивнул в сторону дороги, ведущей от трассы к дачному посёлку.

По грунту быстро ехал тот самый «Форд», поднимая за собой облако пыли.

— Ни фига себе, как они нас нашли?

— Догадайся с трёх раз, — ответил Рашпиль и положил ствол рядом на ступеньку.

— Давай-ка в машину, наша больница переезжает.

Я подошёл и помог ему подняться. Им ехать ещё минут пять.

— Дальше я сам, — он довольно бодро встал и заковылял к сараю, за которым стояла «Волга».

Я же бросился в дом, сгрёб в медицинский саквояж инструменты и наскоро замёл следы нашего пребывания на этой даче.

Закинул барахло в багажник.

А дальше я выскочил садами к перекрёстку, к которому приближался «Форд». Я бежал изо всех сил, прикрытый соседними домами.

Они меня пока не видели. Это позволило мне удачно запрыгнуть в сухую канаву, оставаясь незамеченным.

Тяжело дыша, я проверил оружие. Всё в порядке.

Через минуту я выпустил в «Форд» из засады три пули. Одну в радиатор и две в покрышки. Шум иномарки, движущейся по грунтовой дороге, заглушил звук выстрелов.

Они даже не поняли, что по ним стреляли.

Проехав метров десять, «Форд» остановился. Из-под капота раздавалось шипение, и валил густой белый пар.

Водитель выскочил из машины и разразился многоэтажными матерными проклятиями.

С пассажирского сиденья вылез второй.

Он пока ещё не знал, что кроме радиатора, у него проблемы с резиной.

Пора делать ноги.

Я, пригибаясь и не оглядываясь, рванул обратно тем же путём.

Благополучно добравшись до «Волги», я запрыгнул в салон и завё̈л двигатель.

— Спасибо этому дому, поедем к дому другому.

— Ну что, завалил?

— Нет, зачем? Обездвижил. Погнали!

Нажал на газ, «Волга» тронулась с места с пробуксовкой задних колёс.

Адреналин снова прибывал в вены и разносился по телу тёплой волной.

Нужно постараться ехать по параллельной улице, оставаясь незамеченными, как можно дольше.

У наших незадачливых преследователей наверняка имелось оружие.

Если они уже поняли причину пробитого радиатора, то наверняка уже бежали к покинутому нами убежищу.

Всё получилось именно так, как я рассчитал. Пока они бежали к дому по основной, мы ускользнули мимо них по второй улочке.

Колея заросла. По ней редко ездили. Высокая трава шелестела и похрустывала, когда соприкасалась с никелированным бампером.

Растительность не давала подниматься пыли, и вскоре мы были уже в километре от «Форда» с простреленными шинами.

— Зря ты их не грохнул.

— Почему? Всё-таки люди.

— Да какие люди? Они чуть тебе только что кишки не выпустили.

— Считай, что я экономлю патроны. Они нам ещё пригодятся. Вопрос в другом, как они нас нашли?

— Ты же немаленький вроде. В технике шаришь. Слышал, что такое радиомаяк?

— Не может быть. Я сам машину готовил к дороге. Нигде не видел скрытой проводки.

— А ты поищи. Там, где никто не подумает лазить.

— Что-то мне не верится.

— Ну тогда сам объясняй, как они к нам в гости приехали. Ты забыл, что машина из «семёрки»?

— Ладно. На первой же остановке полезу и посмотрю, что там есть под капотом. Что будем делать? Куда едем, в Ростов-папу?

— Нет. Сначала в Москву. Нужны бабки, стволы, а ещё мне надо повидать кое-кого.

— Кого? Уж не Комиссарова?

— Нет, на хрен он нам не сдался. Нужно того итальяшку выцепить, которого я не стал мочить. Пост скоро, Сантей, я обратно под сиденье не полезу. Не смогу.

— Не нужно, не лезь, пригнись, проскочим так.

Рашпиль, кряхтя, скрючился.

Даже невооружённым глазом издалека было видно, что на ближайшем посту ГАИ сотрудников больше, чем в обычное время.

У «шайбы» было припарковано сразу три милицейские «Волги».

Рядом с ними, нервно переминаясь с ног на ногу, стояли инспектора.

Не факт, что по нашу душу. Может, начальство с проверкой пожаловало.

Я немного сбавил скорость, чтобы не злить гаишников. Но один из них поднял жезл и потребовал остановиться.

Тогда я включил всю свою «светомузыку», чтобы показать инспектору, что он пытается остановить комитетскую машину.

Но это ровным счётом не произвело на него никакого впечатления.

Он нахмурил брови и ещё раз требовательно указал на обочину.

Я заметил, что второй, видя эту сцену, потянулся к кобуре. Здрасте, приехали.

Нас явно ждали.

Убрав ногу с газа, я включил поворотник и направил машину немного вправо к обочине.

Проехав мимо инспектора, я сделал вид, что собираюсь выполнить его требование.

Двое тут же отделились от общей группы и заспешили за мной. А остальные развернулись и стали всей толпой наблюдать за происходящим.

Отлично. Я проехал вперёд и выманил их довольно далеко, а потом вдавил «тапку» в пол. Двигатель зарычал, словно лев. «Утёха» рванула вперёд.

Двое ментов сначала растерянно остановились, а потом побежали обратно к своим экипажам.

Во время бега они держали руки на поясничных белых кобурах, наверно, чтобы не вывалились табельные стволы.

— Ты давеча спрашивал, нужно ли пристегнуться? Так вот, сейчас лучше пристегнуться.

Он с сомнением посмотрел на меня, потом назад.

— ГАЗ 24−24, такие же, как у нас.

— И что? Нам хана? Я этим живым не дамся.

— Не ссы, Рашпиль, оторвёмся, наше дело правое, мы победим!

— Кто ссыт? Я ссу? Да у меня стальные яйца!

— Стальные яйца — это хорошо, но всё же лучше пристегнись.

Он снял левой рукой ремень безопасности и с моей помощью смог попасть прямоугольной петлёй в замок.

«Волга» мощно набирала ход, наши тела снова вдавливало в спинки.

В зеркале заднего вида я увидел, как все три гаишные «Волги» одновременно замигали поворотниками и также синхронно выехали в погоню одна за другой.

На старте я выиграл секунд пятнадцать. В гонках это было бы неоспоримым преимуществом. При прочих равных и безошибочном управлении меня бы не догнали.

По телу прокатилась волна адреналина. Вот теперь у меня настоящие соперники. У ментов такие же догонялки.

Вполне возможно, что я видел кого-нибудь из этих ребят в Риге на гоночной трассе в Бикерниеки.

Менты из гайцов часто выступают за команды «Динамо» или ДОСААФ.

Ну что, погоняем, ребята? Я улыбался, настроение моё было отличным.

Гоночный азарт снова охватил моё сознание. Сзади выли сирены и мелькали синим и оранжевым цветом проблесковые люстры.

Мой пассажир, в отличие от меня, напротив — хмурился.

Я смотрю на стрелку спидометра. Сто сорок пять, сто пятьдесят, сто шестьдесят.

Рашпиль достаёт ствол, пробует подержать его в правой руке, но тут же неуклюже роняет его на пол.

— Пардон, сильвуплэ, Сантей, но отстреливаться от ментов не смогу.

— Ты с ума сошёл? Какой отстреливаться, убери!

Он что-то недовольно бурчит, но убирает пистолет.

Дорога прямая, как стрела, уносит нас от Горького в сторону столицы нашей необъятной.

Я быстро нагоняю гружёный песком самосвал, плетущийся впереди.

Стрелка спидометра болтается между сто шестидесятью и сто семидесятью км/ч.

Я включаю свою «светомузыку» под капотом и иду на обгон по двухполосной дороге, не обращая внимания на запрещающий знак.

Все три «Волги» синхронно перестраиваются за мной.

Навстречу летит легковушка. Я вижу, как водитель вцепился в руль с широко раскрытыми от ужаса глазами. Он экстренно тормозит!

За секунду до столкновения я резко ухожу вправо, возвращаюсь в свой ряд, обогнав самосвал.

Смотрю в боковое зеркало. Первая «Волга» принимает резко влево, на противоположную обочину, и улетает в кювет.

Вроде не перевернулась. Надеюсь, гайцы были пристёгнуты, и пострадала только машина.

Две другие «Волги» чернильно-канареечного окраса вынуждены также резко обратно возвращаться в свой ряд, так и не завершив обгон. Они снова плетутся за самосвалом.

По встречке идёт бесконечный поток. Мимо проносятся машины, не давая ментам высунуться.

Вжих! Вжих! Вжих!

Перед нами свободно. Чёрная «Волга» летит по асфальту, как королева.

Подвеска реагирует на пологие неровности дороги чуть позже, чем надо. Нас то плавно подбрасывает вверх, то опускает. Ощущения словно в салоне самолёта, попадающего в воздушную яму.

Рашпиль распрямился. Секунду назад он был похож на черепаху, втянувшую голову в панцирь. Теперь он расправил плечи.

— Я думал всё — трындец! Чуть не обделался, — он оглянулся и увидел, что одна из гаишных машин сошла с дистанции, — ну ты даёшь, гонщик.

Надо отдать Рашпилю должное, он говорит это совершенно спокойной интонацией, будто рассказывает о погоде.

Мы летим вперёд, на спидометре сто шестьдесят. Менты отстали. Теперь звука сирен почти неслышно, они где-то в полукилометре позади.

Время стремительно летит, колёса буквально проглатывают километры на такой большой скорости.

Машина жрёт бензин, как не в себя. Смотрю на стрелку датчика топливного бака. Осталось меньше половины. Интересное кино.

А как у ментов? Я-то с утра заправил полный бак. А они? Ну будем исходить из того, что тоже.

Впереди вереница машин притормаживала. Образовалась небольшая пробка. Что за хрень? Ремонт дороги?

Ни хрена себе! Паки, паки, иже херувимы, житие мое! Это же Гороховец!

От Горького я отпахал уже девяносто км.

Пробка в моей полосе образовалась из-за двух тракторов, перегородивших въезд в город. Пропускают машины только идущие из Москвы.

Значит, менты передали по рации, теперь нас встречают.

Что делать? Я как волк, которого гонят на красные флажки.

«Идёт охота на волков! Идёт охота!» Высоцкий, царство ему небесное, хрипло подпевал в голове.

Говорят, умер от передоза. То есть передозировки наркотиков. Я лично не верю, что такой человек мог так себя загонять в могилу.

Всё у него в жизни было отлично. Жена по европейским меркам охренительная красавица, машина «Мерс» 116-й… Слава, любимое ремесло актёрское, деньги, загранкомандировки. Зачем наркота?

Скорее всего, бухло, оно многих талантливых людей у нас сгубило.

Да и не только у нас. Вон Джек Лондон в «Ячменном зерне» о своём алкоголизме рассказывал. Хемингуэй тоже.

Ладно, в сторону лирику. Что бы делал волк в моём случае? Правильно, бежал бы в сторону. Я сбрасывал скорость и вглядывался в поля, через которые шла трасса на Москву.

Вот она, грунтовая дорога! Волки не пересекают красные флажки, а гонщики пересекают.

«Я из повиновения вышел, за флажки — жажда жизни сильней! Только сзади я радостно слышал удивлённые крики людей».

Я съехал на дорогу, идущую через колхозные угодья. Менты за мной.

Этот путь привёл нас в Гороховец с другой стороны. Мы ворвались, как ветер, в промзону.

Судя по несущемуся нам навстречу лоб в лоб милицейскому «УАЗику», менты успели передать по рации, что мы объехали заслон.

Выбор у меня был невелик, и я с заносом въехал на территорию судоремонтного завода через въезд на проходной.

— Что будем делать? — таким же безразличным тоном спросил меня Рашпиль, увидев, как две «Волги» влетели за нами, а «УАЗик» встал поперёк, перегородив выезд.

— Что делать, что делать? Муравью… а дальше каждый знает.

Я езжу кругами по территории завода. Используя технику управляемого заноса, я практически не сбавляю скорость и лихо маневрирую.

Испуганные люди разбегаются, прижимаются спинами к стенам строений.

Две ментовские машины сзади сначала пытаются взять меня в «коробочку».

На одном из поворотов следующая за мной догонялка не справляется с управлением, врезается в металлическую опору электропередач, замирает.

Из-под капота начинает валить белый пар.

Сирена жалобно замолкает.

Второй милицейский экипаж продолжает попытки перегородить мне проезд, но всё тщетно.

После нескольких безуспешных попыток они просто едут за мной и требуют в матюгальник остановиться.

— Походу, нас обложили, Сантей, — комментирует Рашпиль.

— Походу, помолчи! — отвечаю я и, набирая скорость, направляю машину в открытые ворота деревянного сарая, стоящего прямо рядом с проходной.

Это склад.

Доски, которыми обшит сарай, потемнели от дождей и времени, кое-где на уровне грунта видна гниль.

Сараю не меньше сорока лет. Решаю идти на таран.

Чёрная «Волга» влетает внутрь, тень в помещении будто поглощает машину в следующее мгновенье.

Морда сносит всё на своём пути. В сторону летят щепки и обломки досок.

Даже не хочу представлять, как изуродована спереди машина.

«Утёха» пробивает сарай насквозь, разнося в труху противоположную стену. Мы выскакиваем на свободную улицу на большой скорости.

С трудом вписываюсь в поворот, тяжёлую машину ведёт юзом. Перегазовка, зад сильно заносит, но мне удаётся выровнять.

Сзади какой-то грохот. Вижу в зеркало, что часть крыши сарая медленно складывается внутрь, поднимая тучи пыли.

— Охренеть, ты разнёс весь Гороховец к ядрёной фене! — Рашпиль говорит почти так же равнодушно.

«Почти» означает, что я слышу в его интонации едва уловимые нотки восхищения и облегчения.

— Очень надеюсь, что не расфигачил радиатор к хренам собачьим.

Смотрю на стрелку датчика температуры двигателя. Стоит как вкопанный на месте. Есть надежда, что система охлаждения движка цела.

Иначе мы далеко не уедем.

Прохожие на улицах города останавливаются и провожают нашу побитую «Волгу» взглядами.

Поколесив немного по городу, наконец, нахожу нужное направление и выезжаю на Московскую трассу уже с противоположной стороны Гороховца.

Ментов нигде не видно. Наверное, они ищут нас в городе.

Теперь до Коврова прямая дорога.

— Нужно где-нибудь перекантоваться и поменять машину, — Рашпиль наконец-то расслабился.

— Согласен, но сначала найду жучок.

Я полез в бардачок и достал атлас автодорог.

— Поищи где-нибудь деревеньку, подальше от трассы и поближе к лесу.

Проехав километров десять, я припарковался сразу за ближайшей автобусной остановкой.

Осмотрев повреждения, я пришёл к выводу, что масштаб бедствия не так уж и велик.

Я ожидал увидеть «Волгу» без морды, но, к моему удивлению, у нас был немного вмятин спереди и разбита одна левая фара. Бампер и решётка радиатора стояли на месте.

Открыв без труда повреждённый капот, я заглянул в моторный отсек.

«Утёха» прошла боевые нагрузки с честью. На движке ни царапины.

Потом я быстро нашёл радиомаячок. Проводки и тёмный металлический блок были незаметно закреплены под аккумулятором.

Вырвав корнем, размахнулся и выкинул его подальше.

Теперь нужно было избавиться от «Волги».

— Что там? Есть что-нибудь подходящее?

Рашпиль протянул атлас и указал пальцем на один из населённых пунктов.

— Пойдёт?

— Пойдёт, поехали.

— Сожжём в лесу?

— Нет, дым будет виден издалека. Спрячем.

Мы стояли на берегу небольшого лесного озера и смотрели, как вода полностью поглощает чёрный кузов «Волги», послужившей нам верой и правдой.

Через минуту на водной глади, в месте, где мы затопили «Утёху», исчезли последние пузырьки и небольшие водовороты.

— Пошли, пока нас никто не заметил.

— Жалеешь, что со мной связался? — спросил Рашпиль, — ты так смотрел на машину, будто подругу хоронил.

Мой спутник, не дожидаясь ответа, развернулся и зашагал по просёлочной дороге ко мне спиной.

— Я жалею об одном, что в тот день упустил этого гада, который выкрал Алису, — ответил я и зашагал за ним.

Он как бы невзначай бросил через плечо вопрос:

— А что? Ты на неё глаз положил?

Рашпиль не останавливался и шёл по просёлочной дороге ко мне спиной.

Он бросил через плечо вопрос:

— А что? Ты на неё глаз положил?

Он произнёс это с такой лёгкостью, будто спросил закурить.

Никакого подвоха, никакой агрессии. Сам факт того, что он двигался первым в уязвимой позиции, говорил о том, что он не собирается сейчас серьёзно выяснять отношения.

— А что у тебя с Алисой?

— Быстро учишься?

— В каком смысле?

— Как на зоне у блатных. Отвечаешь вопросом на вопрос. Понял в каком смысле?

— Давно хотел у тебя спросить, Рашпиль, то за манера у вас такая — вопросом на вопрос отвечать?

— Обычная манера, тюремная, — но всё же остановился и повернулся ко мне, — один отвечает, второй спрашивает. Кто спрашивает — тот круче.

— Тогда ты так и не ответил, что у тебя с Алисой?

— Тебе-то что?

— Ну как что? Твоя же девушка. Вроде как между нами стоит, а вроде и нет. Я никак не могу разобраться. Она вроде с тобой, а вроде и не с тобой.

— Нужна она тебе? Забирай. Заберёшь? Только с прицепом она. Ладно, завязывай с этим базаром.

— С каким ещё прицепом?

— Пацан у неё от Вальки, от брательника моего.

— Ребёнок?

— Ну, да? Заберёшь?

— Подожди, а где он?

— С бабкой. С матерью моей. В надёжном месте.

— Ты же сказал, что ваша мама…

Он оборвал и не дал мне договорить:

— Сам знаю, что сказал. В моей профессии не должно быть родни. Один должен быть уборщик, чтобы не могли на него давить. Ни блатные, ни менты. Что рожу скривил?

— Ну при живом-то человеке…

— А она потому и живая, что я ей справку о смерти первым делом справил, и новые документы. Даже Алиска толком сейчас не знает, где они. А знала, не сказала бы. Маруха она совсем неглупая. Или проболталась всё же?

— Мне она ничего не сказала.

Теперь понятно. Алиса зависела от зэка, потому что сын, племянник Рашпиля, находился на попечении у его матери. Вот почему она тогда сказала, что не может говорить.

Молчала, потому что Рашпиль на крючок подсадил. Она ради сына дня него всё что хочешь сделает.

— Так что, берёшь? Или как про пацана узнал, сразу в отказку пошёл? Что, не хочешь с Рашпилем родниться?

Такой поворот смутил бы кого угодно.

— А сам-то что? Сам что не берёшь?

— Мне, Сантей, нельзя семью иметь. Тут же все сгинут. Да и какой из меня хахаль. Сегодня здесь, завтра на Югах отдыхаю, послезавтра на Северах. А баба она как цветок, её постоянно поливать подарками и шпилить надо. Как кошку. Иначе завянет. Нет, эта жизнь не по мне, не пара я ей.

Было странно слышать этот поток откровенности.

— Так ты же вроде раньше с ней…

Он снова оборвал на полу слове.

— То было раньше, а то теперь. Там всё по глупости получилось. До сих пор жалею, не знаю, как матери в глаза смотреть. После смерти Вальки она сама не своя ходила. Выпили как-то ну и схлестнулись по пьяни. Как назло, мать узнала.

Я промолчал. Ничего себе, исповедь «убийцы».

— Я поэтому тебе и сказал, завязывай с этим базаром. Надо сначала её вытащить. Было или не было неважно. Это всё в прошлом. Надо жить настоящим. Что сегодня у тебя. А Алиску я тебе не отдам. Передумал. Всё! Меняем пластинку.

— Что там у тебя с плечом?

Я увидел, что рана под повязкой снова начала кровоточить.

— Нормалёк!

— Надо бы перевязать.

— До деревни потерплю.

Теперь мы лежали на сене в сарае. Рашпиль был прав, деревенское население готовилось к выходным, нас никто не заметил.

Сарай использовался как склад кормов для скотины и одновременно как гараж для «Москвича».

Ядовито-зелёный 408 стоял и поблёскивал фарами.

Насколько мы поняли из подслушанных разговоров, хозяева двора, где стоял наш сарай, уехали на субботу и воскресенье в город торговать на рынок с соседями.

Рашпиль проявил недюжие навыки выживания. Мы ничего не ели со вчерашнего дня, и чувство голода неприятно отдавало холодком в области солнечного сплетения.

Он очень быстро нашёл в курятнике яйца и картошку. В сарае — кастрюльку и кипятильник. Вода стояла в кадке во дворе возле сарая.

— Я бы курятиной тебя угостил, да только шума много будет. Соседи спохватятся могут. Нам это сейчас ни к чему. Яиц завались, ешь хоть десяток.

Он протянул в кулаке варёное яйцо, чтобы «побиться».

— Обойдёмся тем, что Бог послал, — я стукнул вторым яйцом и вышел победителем в этой мини-схватке. У Рашпиля смялась верхушка скорлупы.

— Давай, другую сторону, — он быстро перевернул свой «снаряд».

— Боевая ничья, — моё яйцо тоже оказалось разбитым.

— Поедем на этом драндулете? — сказал он, обтирая руки об себя после еды.

— Ну, во-первых, это не драндулет, а довольно заслуженная машина. На таких наши неплохо гоняли на ралли «Лондон — Сидней» и «Лондон — Мехико». А во-вторых, нам нужен неприметный автомобиль. Нужно выезжать сегодня в ночь.

Я подошёл, поднял капот и осмотрел машину. Ключи болтались тут же, в замке зажигания.

Интересно, что тут совсем не боялись угонов.

— Почему в ночь?

— Если хозяева уехали на рынок, то вернутся не раньше воскресного вечера. Значит, машину никто не хватится. Нас никто не будет искать на «Москвиче». Они будут шерстить чёрные «Волги».

— Толково. Я тоже думаю, что нам лучше сняться раньше.

— Из-за ростовских?

— Нет, пока я не появлюсь, они её пальцем не тронут. Они хоть и ублюдки, но люди воровские, с понятиями. Уходить надо, потому что кто-нибудь наверняка наткнётся на следы от чугунки твоей.

— Чугунки?

— Колымаги в озере.

Он был прав: непосвящённым только кажется, что в лесу в центральных областях никого не бывает.

На самом деле даже в тайге постоянно ходят люди. Охотники, рыбаки, лесники.

— Я посплю немного, всю ночь ехать.

— Валяй, я покараулю.

Дождавшись поздней ночи, когда деревенская жизнь замерла, а население полностью отошло ко сну, мы засобирались в дорогу.

Тихо выкатили «Москвич» из сарая, а потом и за ворота, которые я аккуратно затворил за собой.

Чтобы никто не хватился и не забил тревогу, всё должно было выглядеть так же, как и до нашего прихода.

Совсем по-тихому уйти не получилось. На нас протяжным лаем заходились собаки.

Я ждал, что кто-нибудь из местных выглянет в окно или выйдет на крыльцо.

Но, к счастью, деревня безмятежно спала.

Машина завелась с полтычка.

Мне казалось, что двигатель громогласно затарахтел на всю округу. Но я быстро понял, что причина моего беспокойства — в деревенской ночной тишине.

У «Москвича» были отлично отрегулированы клапана, и сердце машины работало даже тише обычного.

Не рискнув включать фары, я тихонько вывел «Москвич» из деревни.

На небе не было ни облачка.

Луна светла так ярко, что я различал каждый бугорок на просёлочной дороге, ведущей к трассе.

Рашпиль довольно быстро уснул. Впереди ещё пять часов дороги.

Погрузившись в свои мысли, я не заметил, как мы отмахали ещё двести восемьдесят километров и пересекли границы Московской области.

В Москву мы въехали без затруднений, на постах нами совсем не интересовались.

В ранний час сонные гаишники проверяли водителей фур и товаросопроводительные документы.

Как я и предполагал с самого начала, неказистый зелёный «Москвич» с владимирскими номерами не привлекал внимания.

— Чо? Уже приехали? Москва? — Рашпиль так же неожиданно проснулся, как и уснул. Он протёр глаза и спросил: — Который час?

— Почти пять.

Я раздумывал, куда дальше ехать. На это Рашпиль ответил сам:

— Так, давай на Смолянку.

— А что там? Адрес есть?

— Посольство Италии. Я покажу дорогу. Мне там надо кое-кого повидать.

— Ты не мог бы посвятить меня в свои планы? А то как-то не хочется снова втёмную. Меня так уже Комиссаров один раз попробовал использовать.

— Ладно-ладно. Не суетись. Есть там один типчик, итальянец. Он все дела с антикваром обделывал. Надо его напрячь, чтобы он нам помог.

— Не тот ли это человек, которого ты отпустил перед тем, как…

— Он самый. Он подогреет нас воздухом и подгонит волыну.

Увидев на моём лице непонимание, перевёл:

— Поможет с деньгами и оружием.

— Рашпиль, надо искать другие варианты.

— Чем тебе этот не нравится?

— За всеми посольствами наверняка следит КГБ, это раз. Ватикан не станет тебе помогать, это два.

— «Раз» я беру на себя, не ссы, Сантей, у меня там точка есть. А насчёт Ватикана не понял. Почему это они не станут помогать?

— Разве не понятно? Ты убрал антиквара. Это их канал. Я думаю, они с удовольствием отплатят тебе той же монетой. Они наши враги.

Рашпиль весело засмеялся. К нему будто вернулось чувство юмора.

— Я же говорю — ты умный парень. Просто зелёный ещё. Ты не понимаешь, что Ватикану насрать на антиквара, прости меня, Господи. Таких антикваров у итальянцев завались. Ватикану важно что?

— Что?

— Иконы! Ему важно знать, где иконы. А кроме комитета и ростовских только я знаю, куда ведут ниточки.

— Уверен, что они не сдадут тебя, как только получат информацию?

— А кто им просто так собирается её отдавать? За информацию надо платить. Поехали.

Мы подъехали на улицу Веснина и припарковались за пару домов от посольства Италии на противоположной стороне. Уже светало.

На чистом московском тёмно-синем бархатном небосводе всё ещё виднелись звёзды и луна.

Хотя улицы освещались электрическими фонарями, но в подворотнях было темно.

— Вон тот дом, пошли, — Рашпиль кивнул головой.

Мы вышли из машины и направились к строению с осыпавшейся местами штукатуркой и забитыми досками окнами.

Оно было на реставрации, я определил это по покосившемуся строительному забору вокруг здания.

Проскочив в небольшую дыру между досками, мы тут же нырнули в арку, ведущую во двор.

— Не отставай, только тихо, смотри под ноги, — Рашпиль двинулся к ближайшему подъезду и отворил скрипучую дверь.

Пожав плечами, я последовал за ним. В нос ударил запах сырости и неустроенности.

Почти в полном сумраке мы поднялись вверх по подъездным ступеням.

Через некоторое время глаза привыкли к темноте. Слабый свет с улицы пробивался сквозь щели в заколоченных окнах. Его было достаточно, чтобы видеть перед собой.

Рашпиль уверенно направился к двери одной из квартир на втором этаже.

Он взялся за ручку, каким-то хитрым образом поддел её вверх и отворил.

Кивнув мне, он прошёл внутрь.

— Вот располагайся, чувствуй себя как дома.

Я оглядел роскошную лепнину на потолке, контрастирующую с остальным хаосом и разрухой.

На двери сохранились замки, и Рашпиль запер их изнутри.

— Отель «Атлантик», к вашим услугам, — пошутил беглый зэк.

Я вопросительно посмотрел на Рашпиля.

— Это и есть твой наблюдательный пункт?

— Он самый. Что смущает? Не боись, здесь нас кроме мышей и бомжей никто не найдёт. Есть чо похавать? А то жрать охота.

Мы позавтракали тем, что захватили с собой из деревни. Я прилёг поспать, а Рашпиль сел на подоконник у окна и стал наблюдать за входом в посольство сквозь щели.

Мне показалось, что я спал всего секунду, когда услышал возбуждённый голос Рашпиля:

— Вот он, Сантей, я побежал, жди меня здесь, запри дверь. Условный стук: три — пауза — два, три — пауза — два.

Я выглянул в окно и через некоторое время увидел, как Рашпиль разговаривал на улице с темноволосым мужчиной лет тридцати пяти. Тот стоял в дорогом сером костюме с идеально выглаженной белой рубашкой и галстуком.

За спиной раздался шорох, я резко обернулся и увидел, как под половицу шмыгнула здоровенная крыса.

Когда я перевёл взгляд обратно на улицу, Рашпиля с собеседником уже не было.

Так быстро поговорил? И, действительно, минут через пять раздался условный стук.

Я открыл дверь и опешил, потому что обнаружил на пороге того самого темноволосого собеседника Рашпиля.

— Бонджорно, — он едва заметно поклонился и растерянно улыбнулся, будто извинялся за непрошенный визит.

Смотри-ка, и вправду итальянец.

— И вам не хворать.

Из его спины донёсся голос Рашпиля:

— Проходи, сеньор-помидор. Чего встал?

Только сейчас я увидел, что пистолет зэка упирается в спину «гостя».

Я отступил в сторону, освобождая проход.

Итальянец бросил на меня быстрый взгляд и вошёл в квартиру.

Рашпиль — вслед за ним.

Заперев дверь, мы втроём прошли в пыльный зал.

Рашпиль поднял опрокинутое кресло и указал стволом на него иностранцу.

— Прошу, сеньор.

Гость мельком осмотрелся и, не обращая внимания на грязь и беспорядок, принял предложение.

Он сел, не моргнув глазом, на запылившийся стул с явным чувством собственного достоинства.

Это произвело на меня впечатление, потому что, по крайней мере, его костюм заслуживал лучшего.

— Ручки за спину, — Рашпиль теперь стоял со шнуром с х/б обмоткой — то ли от утюга, то ли от электрического самовара.

Итальянец молча свёл руки за спиной.

Видимо, он был неплохо осведомлён о ремесле Рашпиля и решил не спорить.

— Слушай сюда, Миха! — Рашпиль улыбался, — я съезжу, заберу то, что ты мне обещал. А ты здесь посидишь и подождёшь.

— Микеле, моё имя Микеле, — вежливо поправил итальянец уголовника.

— Микеле и Майкл — одно и то же? — Рашпиль недоумённо мотнул головой.

— Да.

— Майкл и Михаил тоже одно имя, значит, по-нашему ты — Миха.

— Как будет угодно.

Рашпиль удовлетворённо кивнул после того, как обвязал гостю запястья и туго затянул последний узел.

— Ты меня понял? Сидишь и ждёшь, и без фокусов, Микеле!

— Он, — Рашпиль указал в мою сторону, — из КГБ. Шевельнёшься — тут же пристрелит, а труп вывезет и утопит в озере на карьере. Оно тебе надо?

Итальянец в ответ спокойно помотал головой.

— Нет.

Я немного обалдел от такого «представления», но промолчал.

Рашпиль тем временем кивком указал мне в сторону двери. Я отправился за ним.

— Глаз с него не своди. Дёрнется — выруби, — Рашпиль говорил шёпотом, — но смотри не прибей. Я видел, ты умеешь «будь здоров» махать кулаками. Справишься, немаленький. Он помогает нам с бабками, оружием и машиной.

— Надолго?

— Если до шести не вернусь, то решай сам, что делать. Значит, меня или повязали, или грохнули. Не ссы, Сантей.

— Типун тебе на язык. Удачи.

Рашпиль передал мне свой «Браунинг», хлопнул меня по плечу здоровой рукой и вышел.

Заперев за ним дверь, я вернулся в зал. Убрал пистолет и уселся на подоконник напротив итальянца.

Некоторое время мы просто молчали.

— Вы работаете в кэгэбэ? — спросил он с мягким южным акцентом.

— Я просто водитель.

Мне не хотелось врать и напускать на себя важности. Мой ответ полностью удовлетворил его, он кивнул.

— Любите автомобили?

Теперь пришла моя очередь кивать.

— Знаете итальянские «Альфа Ромео», «Ламборгини», «Мазерати», «Феррари»?

— Я даже знаю «Де Томасо», «Зиггаррини», «Загато»…

— Брависсимо, не будь мои руки связаны, я бы поаплодировал вам. Не могли бы немного расслабить верёвку?

— Вы неплохо говорите по-русски. Но расслабить не могу.

— Грациас, спасибо за честность.

— Не за что.

— Я в некотором смысле ваш коллега. Откуда вы так хорошо знаете итальянские машины? Водили ли вы что-то из этих марок? Кстати, меня зовут Микеле Джордано.

Он говорил всё без особого напряга. Немного протяжно. Расслабленно, словно лежал на покачивающемся матрасе на море, а не на пыльном стуле в заброшенном здании со связанными за спиной руками.

— Нет, не довелось. Но, может быть, когда-нибудь у меня появится такая возможность. А меня зовут Александр.

— Прекрасное имя. Я верю в то, что у вас это получится. «Феррари» уно белля маккина. «Феррари» — прекрасный автомобиль!

— Да, я в курсе.

— Вы никогда не хотели поехать на Запад, в Европу, в Италию?

— Не особо.

— Многие хотят уехать. Знаете почему?

Вот гад, пытается меня тихонько вербовать.

— И почему же?

— Дело в том, что мы на Западе свободны. Там у нас совсем другая жизнь, не такая, как в Советском Союзе.

— И какая другая?

— Мы можем ездить куда хотим в любое время, можем слушать любую музыку, какую захотим, можем читать любые книги. И никто не вправе нам запретить это делать. А ещё не хочу вас обидеть, но уровень жизни у нас, у наших граждан, несравненно выше, чем у вас. Любой может позволить себе джинсы, а если трудится, то и машину. А если очень упорно трудится, то и хорошую машину типа «Феррари». Вы бы хотели иметь собственный «Феррари»?

— Ого! Да у вас там просто рай! — я усмехнулся.

Итальянец продолжил, не обращая внимания на мою иронию:

— Александр, вы ещё молодой. У вас вся жизнь впереди. Если вы поедете на Запад, то сумеете свободно заниматься всем, чем угодно. Можете стать художником, поэтом, писателем, композитором!

— Или таксистом, а может, грузчиком? Как наши беглые советские эмигранты. Несчастные люди. Хотя в Италии меня, пожалуй, даже в таксисты не возьмут. Там своих водил хватает.

— Но наши таксисты всё равно зарабатывают больше, чем профессор в вашем университете. Разве так должно быть? Разве это справедливо?

Судя по тому, как хорошо он говорил по-русски, Микеле давно находился в нашей стране.

— Ваша проблема в том, что вы много лет работаете в нашей стране и ничего про нас не поняли.

— Чего же я в вас не понял, по вашему мнению?

— Вот вы бы оставили свою Италию и переехали в социалистическую страну, если бы вам предложили выплачивать до конца жизни самую высокую зарплату? Выше, чем у всех ваших итальянских или даже американских коллег?

— Конечно, любой разумный человек согласится.

— Вот этого вы и не можете понять. Этим мы и отличаемся. Возможно, это будет звучать смешно или пафосно, но мы Родиной не торгуем. У нас не все такие, как ваши приятели, торгующие иконами.

Итальянец неожиданно снова улыбнулся. Это была какая-то неловкая, призрачная улыбка.

— Вы молоды, Александр, если бы знали, сколько человек готовы продать не только иконы, Родину, но и душу, лишь сбежать из СССР.

Улыбка скользнула по его лицу, а потом исчезла без следа.

Я смотрел ему прямо в глаза, наставив на него пистолет.

— Пух! — я сделал жест стволом, будто сдуваю дым после выстрела, — ну что же, таким мразям не место в нашей стране, скатертью дорога. Вам тоже, Микеле Джорджио.

Он выдохнул. Но справился с эмоциями. Видно, их хорошо тренируют в «Опус Деи» или как там их папская спецслужба называется.

— Вы, ваши люди не понимаете, что отвергаете. Вы никогда нормально не жили. Вы никогда не знали достатка, а тем более изобилия. Не смотрите на меня с таким презрением.

— Презрением? Не будьте тщеславны. Много чести. Насчёт изобилия: как только мы начинаем жить в достатке, приходят подобные вам и пытаются отобрать этот достаток. А заодно грабануть наши церкви и музеи.

— Александр, вы имеете право на своё мнение. Но очень хорошо, что не все думают так, как вы. Люди хотят свободы слова, честных судов…

Я оборвал его на полуслове.

— Ага. Ты контрабандой вывозишь чемоданы с ворованными иконами, расскажи мне про честные суды и демократии.

— Но мы сейчас помогаем друг другу, не так ли? Вы принимаете мою помощь с этим вашим другом.

— Помощь? Не смешите мои тапочки, как говорят у нас в Одессе. У нас помощь — это когда люди помогают друг другу бескорыстно. То есть бесплатно. Знаешь такое слово? Дождался бы я от тебя помощи, если бы ты не был заинтересован в информации об иконах, которую ждёшь от Рашпиля. Хотя я понимаю, как наивно это звучит.

— Это просто бизнес. Кстати, как так получилось, что КГБ сотрудничает с киллером?

— Меньше знаешь — лучше спишь, сеньор Микеле.

Покататься на итальянской машине у меня получилось раньше, чем я ожидал.

Мы с Рашпилем ехали на юг по трассе М4 на «Лянче», принадлежащей итальянскому торгпредству.

Трасса вела на Ростов-на-Дону. Машина привлекала внимание не только своими красными номерами «Т011023», но и необычным дизайном.

Конечно, создатели этого авто постарались и сделали его удобным и для водителя, и для пассажира.

Четырёхместное переднеприводное купе с двухлитровым движком на механике набирало сотню за девять с небольшим секунд.

Салон, отделанный белой кожей и велюром, стеклоподъёмники, казавшаяся немного космической панель приборов — всё сразу стало привычным. Удобные боковые зеркала «Виталони».

Белая «Лянча Гамма», которую Рашпиль отжал у итальянца, несла нас на юг. Он не только забрал этот автомобиль, но и заставил отогнать на окраину наш зелёный «Москвич».

— Чё, как тебе тачка?

— Можно было бы что-то поскромнее взять.

— Не-не, настоящие уборщики только на таких и ездят.

— Номера слишком видные.

— Зато ни одна собака не остановит. И мы при параде, пусть ростовские очкуют.

— Что-то удалось узнать про Алису?

— А как же! Она на хате у Жоры Ростовского, того самого, что икону в залог предлагал.

Он посмотрел на меня испытующе. Не найдя в моём взгляде страха и волнения, улыбнулся и кивнул.

— Мы бы с тобой были хорошими подельниками.

Я скептически посмотрел в его сторону и промолчал.

— Не нравится слово «подельник»? Можно меня назвать напарником, как у ментов. Мне разницы нет. Знаменский и Томин? А как тебе?

— Нет уж, спасибо.

— А что так? — не унимался Рашпиль. — Мы, можно сказать, оба сейчас на органы впахиваем. Делаем за них работу. Девку похитили? Похитили! Иконы тоже. Боремся с ростовской преступностью. Так что всё честно.

Его глаза горели, как у шаловливого юнца.

Я не очень понимал, как он может в себе совмещать личность матёрого уголовника и подростка.

— И после нашего приезда преступность исчезнет навсегда?

— Ну, типа того, расчистим поляну, так сказать!

— Это вряд ли.

— Почему? Ты во мне сомневаешься?

— В тебе нет…

Я кое-что знал о Ростове-на-Дону. Я посмотрел на часы, затем на спидометр. Времени у нас было достаточно.

Мы давно проехали Воронеж, и до конечной точки оставалось примерно двести километров.

Поэтому я сделал для Рашпиля небольшой экскурс в историю ростовского блатного мира.

Вот уже более ста пятидесяти лет Ростов-на-Дону с Одессой попеременно делили звание криминальной столицы если не всей России, то русского Юга точно.

Получив возможность развиваться за счёт портов и перевалки огромного потока грузов, города быстро разрастались.

Тёплый климат, плодородная земля, обилие рыбы в Дону привлекали всё новых и новых переселенцев.

В отличие от старомодных и чопорных городов средней полосы, портовые «мама» и «папа» были открыты для всех приезжих, невзирая на их веру и национальность.

Имперская босота вперемешку с разорившимися крестьянами, разночинцами, подёнщиками, отставными солдатами, иногородними, бурлаками, бродягами, нищими, погорельцами, беженцами, инородцами потянулась в Ростов и Одессу.

Население прибавлялось и быстро богатело. А раз богатело, то было что красть.

В Ростове-на-Дону, образовавшемся на месте Темерницкого порта и таможни, а позже крепости Святого Дмитрия Ростовского, воровали всё, что плохо лежит.

Грузы, лошадей, телеги, бельё, невест, кошельки, само собой деньги, драгоценности и даже землю.

Сохранились музейные данные о том, что один из ушлых и прожжённых пришлых купцов по фамилии Кива соорудил себе хату на окраине города, захватив городскую землю.

Купив брёвна и строительный лес на ростовской лесной бирже (она же местная пилорама), он возвёл жильё себе и своей семье за ночь — без разрешения города.

Его примеру последовали ещё несколько человек. Двое или трое.

Городская управа сразу не заметила, что произошёл самозахват. Люди успели там обжиться. Начались судебные тяжбы. Через пару лет суд постановил захватчикам заплатить штраф, но незаконные постройки по какой-то причине не снесли.

Когда люди увидели, что хаты Кивы и его последователей стоят, самозахват принял стихийную форму.

Место, где внаглую, нахально строились без разрешения и документов на землю, стали называть Нахаловкой.

Вскоре в этом районе насчитывалось более пятисот хат и халуп, притом что в городе было зарегистрировано не более двух тысяч жилых строений.

По Ростову прошёл слух, что земля, на которой появилась Нахаловка, не принадлежит городу. И хлынул ещё больший поток людей. К концу 1883 года в районе незаконно проживало более четырёх тысяч человек.

Город рос. До революции появились два самых «блатных», «босяцких» района — знаменитая Богатяновка и Старый базар, который тогда был новым.

Рай для людей «благородной» уголовной специальности — карманников.

Там же собирались местные торбовщики, воровавшие огромные тюки с телег, обладавшие недюжинной силой и выносливостью. Попробуй, пробеги стометровку с мешком на плечах!

Тут обитали целые кланы домушников, преступников, обворовывающих жилые дома и квартиры.

На Богатяновке появились подпольные питейные заведения, притоны, игорные дома. Там жили герои криминального мира, и стояла тюрьма. Впрочем, она и сейчас на своём месте.

Людей воровского ремесла было много. Южная специфика, связанная с продажными полицмейстерами, позволяла им чувствовать себя вольготно благодаря взяткам.

Сформировались определённые правила поведения и внутренние законы, регулирующие взаимоотношения между блатными и полицией.

Появились семейные династии, где азы и секреты ремёсла передавались из поколения в поколение.

Ростов-на-Дону приобрёл славу города — кузницы криминальных кадров.

С приходом революции всё поменялось. Временным правительством была объявлена всеобщая амнистия, и поток уголовников хлынул на свободу.

Опустели не только тюрьмы, но и сахалинские, забайкальские рудники.

Вернулись в том числе и ростовские уголовники.

По улицам бродили тысячи людей прямо в арестантской одежде, порою даже с белым или жёлтым ромбом — «бубновым тузом» — на спине. Так помечали каторжан, чтобы конвойным было легче видеть издалека.

Объявив амнистию, власти столкнулись с невиданной до той поры волной преступлений. В городе началась вакханалия убийств, грабежей и краж.

И так происходило по всей стране, до тех пор, пока в Сокольниках не была ограблена машина самого Ленина.

Власти ответили террором. В Ростове-на-Дону появились парни Феликса Дзержинского в кожаных куртках. Блатным пришлось несладко.

Формально сотрудники ЧК не имели права расстреливать. Но то формально. А фактически законность в деле борьбы с бандитизмом, мягко говоря, игнорировалась.

Чекисты умели быстро и безжалостно расправляться с врагами. Кто бы они ни были — хоть «буржуи», хоть «уркаганы».

Усилия «кожаных курток» очень быстро стали давать свои плоды.

Грабежи и убийства пошли на убыль, блатные старались не попадаться на глаза.

Часть преступного элемента эмигрировала с белой армией. Небольшая часть, как ни странно, пошла работать в ЧК и ГПУ, как Котовский — бывший уголовник по кличке Кот.

Другой части пришлось перестраиваться. Возвращаться к карманным кражам и домушничеству. Кланы и династии понемногу отходили в прошлое.

Воры знали друг друга, придерживались своего кодекса и как-то приспособились к новой жизни.

Во время и после войны наблюдался ещё один всплеск преступной активности, но его быстро погасили фронтовики, вернувшиеся в правоохранительные органы.

Но уничтожить, искоренить ростовскую преступность, изменить образ жизни людей, десятилетиями занимавшихся воровством и имеющих устоявшиеся традиции, советская власть и компартия так и не смогли.

— Сантей, ты прям ходячая энциклопедия!

— Не то слово! Подъезжаем к городу. Куда едем, открывай карту.

Похоже, за последние дни мы привыкли друг к другу. Я поймал себя на мысли, что уже не испытываю к Рашпилю той лютой неприязни.

Да и он стал совершенно другим. Мой спутник достал карту и с удовольствием выполнял функции штурмана — и справлялся с этим неплохо.

Понимал ли я в тот момент, что это были последние часы нашего общения?

Где-то в глубине души — да, понимал. Но отгонял от себя плохие мысли.

Нет-нет, схватку с Жорой Ростовским он проведёт более чем достойно и выйдет из неё в новом для себя статусе.

Мы подъехали по адресу. Рашпиль полез в багажник, достал оттуда дробовик, перебросил мне ружьё и пояс с патронами.

— Ты только меня и Алису не завали, а так, если что, можешь стрелять во всё, что движется.

Сам достал пистолет ТТ, проверил магазин, затвор. И, держа его в левой руке, не скрываясь, но и стараясь не шуметь, направился в подъезд двухэтажного особнячка.

Жилой дом, отстроенный сразу после войны пленными немцами, был расселён.

Второй этаж был запущен, там давно никто не жил. Это было видно по выбитым стёклам.

А вот первый, видимо, целиком был отведён под штаб-квартиру Жоры Ростовского.

Мне показалось, что нас заметили. На окошке первого этажа дёрнулась занавеска. Кто-то отпрянул.

Войдя в подъезд, я увидел сидящего на ступеньках субъекта в кепке с висящей на губе «Беломориной».

Он было поднялся нам навстречу, но я сбил его с ног прикладом.

Рашпиль, не оглядываясь, проворно рванул к двери справа и затарабанил в неё.

— Жора, принимай гостей, паскуда! Чего прячешься, поговорить надо.

Каким-то шестым чувством мы оба почувствовали, что из-за двери готовятся стрелять, и отвалили в стороны.

Раздалось два выстрела, пули пробили дверь изнутри.

Рашпиль разозлился. Он достал свой ствол, встал под углом и тоже выстрелил — но вниз, в ноги.

За дверью раздался стон и звук падающего тела. В следующий момент мой спутник двумя выстрелами выбил замки, а потом мощным толчком ноги распахнул дверь внутрь.

На полу в муках корчился ещё один уголовник — тот, что стрелял в нас.

Рашпиль с силой долбанул его рукоятью ТТ за ухом, тот замер.

— Жора, сучара позорный, где ты?

Краем глаза я заметил движение в ближайшей комнате. К нам с оружием в руках выскочил человек. В следующее мгновение я вырубил его прикладом.

Это был тот самый спортсмен, которого я огрел трубой в Горьком. Я узнал его по распухшему слева лицу.

В этот раз я бил справа, он сразу потерял сознание.

Рашпиль продвигался вперёд. В следующей комнате мы застали несколько игроков в карты.

— Где Жора, братва?

Но никто не ответил.

— Я задал вопрос: вы что, глухие?

— Ну задал, и что? Ты сам-то кто такой? — ответил самый борзый.

— Кто я такой? — Рашпиль подскочил к нему, выстрелил в пол рядом с ногой и приложил дымящийся ствол к виску. — Зачем тебе знать, кто я? Знаешь, кто я? Я твоя смерть. Чуешь, что следующий маслёнок разнесёт тебе мозги?

Парень поднял две руки:

— Ладно, ладно. Мы пришли сюда секу погонять. Он там дальше по коридору. Жора с бабой какой-то.

Рашпиль схватил его за грудки, поднял на ноги и, тыкнув дулом в затылок, приказал:

— Веди!

Я пропустил их мимо себя, потом посмотрел на оставшихся в комнате и приложил указательный палец к губам.

— Т-ш-ш-ш…

Дальше всё происходило как во сне. Мы выдвинулись по подъездной лестнице на второй этаж.

Игроку сразу открыли дверь после условного стука.

Рашпиль двумя молниеносными ударами обездвижил обоих — и того, кто открывал, и того, кто вёл нас.

Он осторожно заглянул внутрь, а потом, перескочив через тела, без заминки продвинулся в центр комнаты. Я — за ним.

На нас тут же набросились трое. Жора сцепился с первым, я же, орудуя ружьём, схватился словно в рукопашной с оставшимися двумя.

Мы раскидали кодлу меньше чем за минуту.

— Жора, где ты? Чего прячешься, выходи! Вопросы к тебе имеются, — Рашпиль тяжело дышал, но не терял присутствия духа.

Вдруг за нашими спинами послышался голос:

— Здесь я, Рашпиль. Что-то ты раздухарился, гости себя так не ведут. Придётся тебя поучить манерам.

Мы одновременно обернулись, и я тут же взял на прицел мужчину лет сорока пяти.

Цепкие глаза криминального иерарха разглядывали меня. У него был угрожающий вид, татуировки в виде перстней на больших, крепких пальцах.

Он был широкоплеч и жилист. Ни капли жира под кожей, которая обтягивала рельефные мышцы, выпирающие из-под белой рубахи.

Такой человек занял место в преступной иерархии не случайно и не просто так.

— Что-то я тебя, пацан, не припомню. Не тот ли ты водила…

Рашпиль положил сверху на ствол ладонь и опустил моё ружьё.

— Ты сначала на мои предъявы ответь, а потом будешь выяснять, кто, чего, кого. Где Алиса?

— Ха, — Жора Ростовский оскалился в улыбке. — Ты ничего не попутал, сынок? Расхрабрился? Ты кому тут вопросы задаёшь, сявка? Забыл, кто перед тобой стоит?

Тон вора не предвещал ничего хорошего, кроме расправы над Рашпилем. Такие люди умеют давить психологически. В его руках появился пистолет.

— Была твоя, теперь моя, — а дальше он процедил сквозь зубы с презрением: — Пшёл вон, или я тебя прямо тут замочу.

Это была нетипичная угроза. Обычно криминальный авторитет такого уровня не пачкает свои руки и посылает на такое шестёрок.

Но, видимо, сейчас у Жоры некому было вступать в схватку с оппонентом.

Я быстро среагировал и снова хотел поднять ружьё, но Рашпиль опять меня остановил и отстранил в сторону.

— Погодь, я сам, — обратился ко мне мой спутник. И неожиданно для меня медленно передал мне свой ТТ.

А потом в мгновенье ока набросил свою куртку на голову Жоре.

Я даже не сразу успел сообразить, что произошло, услышав несколько выстрелов.

Жора палил вслепую. Сработал инстинкт. Но Рашпиль не был бы наёмным убийцей, если бы всё не рассчитал заранее.

Ещё через секунду он повалил ничего не понимающего Жору на пол и начал душить того сзади борцовским приёмом.

— Я тебя, сука, голыми руками задушу!

Я хотел было помочь, но Рашпиль на этот раз закричал мне:

— Уйди! Я сказал — сам!

Они катались и рычали по полу, как дикие львы.

У Рашпиля откуда-то открылось второе дыхание, будто и не было у него совсем недавно ранения и операции.

Наконец, Жора начал задыхаться, его тело билось в конвульсиях. Он громко хрипел, дёргал ногами.

Затем стих.

Рашпиль тут же отпустил его, вскочил на ноги. Убрав ствол Жоры и схватив со стола бутылку пива, он начал поливать лицо своего врага.

— Просыпайся, тварь!

Веки ростовского вора задрожали и приоткрылись. Он пытался прийти в себя.

Рашпиль влепил ему звонкую пощёчину. А потом встал коленом на грудь.

— Ладно, ты послал Костромского убить меня. За какие такие дела? Обоснуй, разве честный вор может так поступать?

Он влепил ему ещё одну пощёчину, от которой голова Жоры откинулась в другую сторону.

— Разве честный вор может иметь дела с КГБ? Скажи мне, Жора?

— Разве есть у тебя что-то святое?

— А? Разве вор может торговать своими крестами?

— Разве иконы, которые ты подрезал и продавал, не святое?

— А ты прибытком с продажи икон, которые тебе КГБ подогнало, с пацанами поделился? Или скрысил?

С каждым вопросом Рашпиль наотмашь бил Жору по лицу, так что звон ещё долго стоял у меня в ушах.

— Какие иконы? — в дверях стояло трое уголовников и наблюдало за этой картиной.

Жора встал на четвереньки и попытался отползти в сторону, но Рашпиль теперь прицельно бил ногой того под рёбра, так что я слышал, как воздух со свистом вылетает из лёгких ростовского вора.

— Не имеешь права пальцем меня трогать, я коронован, я вор!

Рашпиль ещё раз врезал Жоре.

— Ты не вор, ты крыса. Как короновали, так и раскорчуют. Расскажи пацанам, как ты с КГБ итальяшкам иконы семнадцатого века толкал. Где деньги, Зин? В карты просрал?

— Тебе хана, Рашпиль! Ты, что ли, меня раскоронуешь? Все знают, что ты за гнида… — хрипел Жора.

Но в комнату подтянулись подельники вора. Один из них присел рядом с тем на корточки.

— Что за иконы, Жора? — он заглядывал в глаза поверженному авторитету.

— Я всей малине, всем пацанам, кроме этой мрази, приношу искреннее извинения. По-другому бы не вышло. С меня компенсация. А этим сами разбирайтесь. Я готов ответить, если что нарушил. Если что, то найти меня можно у… — он назвал имя. — Где девчонка?

Тот, что стоял на корточках у лежащего на полу Жоры, кивнул двум другим.

Один из них поспешил в другую комнату и через минуту привёл Алису.

— Что за иконы? Рашпиль, давай так: ты нам про иконы расскажешь, и мы девчонку отпускаем. Идёт?

Он крепко держал Алису за предплечье.

Мой выход. Я просто выстрелил в потолок.

— Бух! — выстрел оглушил даже меня. С потолка посыпалась штукатурка. Следующим движением навёл ствол прямо в лицо говорящему.

— Отпусти девушку, Христом Богом прошу. Не хочу брать грех на душу.

В его расширяющихся зрачках читался испуг.

Интересная манера брать на понт у этих уголовников. У него в руках ни оружия, ни морального преимущества. Может, я чего не знаю?

Тот молча отпустил Алису, и она бросилась к нам. Потом обернулась и пнула лежащего на полу Жору.

— У-у-у, гад! Я же сказала, что за тобой придут!

— Надеюсь, ему хватило мозгов не прикасаться к тебе? — спросил её Рашпиль. — Жора, если ты её хоть пальцем тронул…

— Он остался бы без пальца! — Алиса зло зыркнула глазами и зашла на всякий случай нам за спину.

Пока Алиса пинала лежащего на полу блатного, я перезарядил патроны.

— Я так скажу. Что за иконы, откуда, куда — вас Жора сам проинформирует. Разойдёмся, пацаны?

Рашпиль любезно улыбался уголовникам. Те молча расступились, освободив нам проход.

— Я тебя ещё найду, — проскрежетал сквозь зубы Жора Ростовский, когда мы втроём двинулись к выходу.

— Найдёшь, найдёшь, — усмехнулся Рашпиль, — только смотри, яйца свои не потеряй в поисках.

Я выходил последним, прикрывая ружьём отход. Подбежав к машине, я забросил в багажник оружие и запрыгнул за руль.

Итальянская машина завелась моментально.

— Куда валим?

— Не валим, а медленно, с достоинством победителей отъезжаем от этого гадюшника, — Рашпиль морщился и держался за плечо.

Теперь я видел, что справа под плечом по рубахе у него расплылось кровавое пятно.

— У тебя швы разошлись.

— Я в курсе. Трогай по-тихому. Закурить бы.

Несколько пар глаз провожали нас взглядом из окон ростовского особняка.

— Возьми в бардачке, — я начал сдавать назад.

— А есть?

— В нашем отеле всё есть. Ватикан подогнал, угощайся, Рашпиль.

Он неспешно достал из бардачка импортные «Мальборо», оторвал тонкую ленту на упаковочной плёнке и «выстучал» одну сигарету, нажал на кнопку электрозажигалки.

Приоткрыл окно, прикурил и выпустил облако табачного дыма.

В этом отъезде с помпой было какое-то пацанское высокомерие, чувство превосходства, чопорность, которая, впрочем, мне совсем не мешала. Наоборот, всё это даже приносило удовольствие.

— Швы нужно наложить заново, — сказал я, когда наша белая «Лянча» отъехала метров пятьсот от места прошедшей схватки. — Куда едем?

— Какие швы? Что случилось? Дай посмотреть, — Алиса только-только увидела кровь на одежде Рашпиля. — Откуда это у тебя? Тебя ранили?

— Бандитские пули! — Рашпиль остался доволен своей шуткой. — Сантей, пока прямо. До свадьбы заживёт. Как ты там, маруха? — Рашпиль обернулся к Алисе.

— Теперь нормально, — девушка озабоченно посмотрела на рану. — Я за тебя переживаю.

— Со мной всё нормально. Ну хоть рада, что тебя с малины вытащили?

— Ты что? Конечно, рада! Я знала, что вы меня не бросите, это и позволяло держаться. Я всё ещё никак в себя не приду, руки трясутся.

— Он тебя не обижал?

— Нет, что ты? Очень вежливо себя вёл, просто всё время врал, что выиграл меня в карты. Это и бесило. Я же знаю, как дело было. Я с самого начала чувствовала, что это были его люди в Горьком.

А потом она обратилась ко мне:

— Саш, а ты правда выстрелил в человека из-за меня?

Я невозмутимо кивнул:

— Правда. Я бы в этого Жору тоже выстрелил, только Рашпиль мне не дал.

— Нет, тебе нельзя было в него стрелять.

— Почему это? Раз заваруха пошла. Так ведь была такая ситуация: или мы их, или они нас.

— Простому смертному нельзя целиться или стрелять в вора. На первый раз, может быть, и простили бы по незнанию. Но потом грохнули бы.

— А ты у нас что, бессмертный, что ли?

Алиса хотела было по обыкновению вмешаться и разнять, но тут же уловила, что в наших словах больше нет агрессии и едкого сарказма.

— Я совсем другое дело, братан. Можно сказать, что я исключение. У меня есть репутация, все знают, что я ей дорожу и просто так ни на кого батон крошить не стану. За Жорой давно много косяков числится, с него давно собирались «снять корону». Просто я чуть-чуть ускорил процесс.

Я поинтересовался у Рашпиля:

— Выходит, если он накосячил, а ты его за это при всех отмудохал, он потерял свой статус?

— Выходит, так.

— И теперь ты царь горы?

— Чего?

— Ну раз ты его скинул, значит, занял его место?

— Тут не всё так просто. На сходняке другие воры решать будут, но сегодняшний день станет легендой. Его ещё долго по зонам будут обсуждать. Мне его место ни к чему. У меня своё место есть. Вот тут направо. Видишь вон ту хрущёвку?

— Да.

— Вези туда, там у меня знакомый доктор живёт. Быстро к нему смотаюсь и вернусь.

«Лянча» неслась по ночной дороге где-то в Грузинской ССР. Мы ехали уже больше суток, иногда останавливаясь на короткий отдых и перекус.

Камешки в асфальте блестели в лунном свете, словно рыбья чешуя. Тихо играет радио. Стереосистема в итальянской машине отличная.

Ближайший привал примерно через час, а там уже и Батуми.

После схватки с Жорой положение оказалось следующим.

Рашпиля подлатали, он прокатился по своим ростовским знакомым и вернулся к нам с Алисой с убеждением, что он немного недооценил своего врага.

Жору, конечно, раскоронуют.

Но у вора всё ещё остаются большие связи, на самом верху. И не только, и не столько среди воров.

Рашпилю с попутчиками, то есть мне и Алисе, вовсе не безопасно оставаться в Ростове-Папе.

Да и Москве с Ленинградом лучше в ближайшие полгода не появляться.

— В общем, выбор у нас невелик. Или нас найдут и тютю, или будем уходить за кордон, через Грузию. Есть у меня один аджарец, он нам поможет. Я уже созвонился. А там не пропадём. Стамбул, Париж, Нью-Йорк. Выберемся и решим. Бабки есть.

Он помахал чемоданом, который держал в левой руке.

— Я подсуетился, тут у нас пятьдесят штук грина. Шиканём?

Я не был уверен в том, что Рашпиль снова не начал врать, искажая информацию в свою пользу. Я не собирался бежать за границу. О чём я ему тут же заявил:

— Рашпиль, при всём уважении, меня этот план не очень устраивает. Я не поеду за кордон.

Он секунду помедлил, обдумывая мои слова.

— Хрен с тобой, не поедешь, так не поедешь. Довезти сможешь. Из меня сейчас водила никудышней. Тысячу вёрст по горам я не осилю.

— Довезти смогу.

— А ты? — он посмотрел на Алису. Её глаза налились слезами. Девушка умоляюще смотрела то на него, то на меня.

— Ты же знаешь. Я хотела бы с тобой. Но не могу. Ты знаешь почему.

— Ладно, хрен с вами. Хотите остаться, оставайтесь.

Рашпиль пообещал Алисе, что позволит ей забрать сына у бабушки. Мне же он ещё раз предложил нелегально перейти с ним границу.

Я снова отказался.

Дорога в основном шла по берегу моря. В какой-то момент по капоту забарабанили крупные капли дождя, начался ливень.

Мне пришлось сбросить скорость и включить дворники на полную мощность.

Непрерывный, как стена, громкий, заглушающий даже рёв двухлитрового двигателя, поток воды будто старался смыть с нас сомнения в правильности наших решений.

В салоне шумно, я даже не заметил, как замолкло радио. Точнее, замолкла музыка и появились помехи, шипящие в унисон дождю.

Пахнет стерильными бинтами. Алиса делает ему перевязки на привалах, он деланно морщится и отдувается, при этом явно получая удовольствие от внимания.

Впрочем, к запаху бинтов я уже привык и почти не чувствую.

Рашпиль больше ни разу не курил после «пацанского» отъезда с поля боя.

Видимо, сигареты были частью шоу.

— Скажи, Сантей, ты когда-нибудь задумывался, что люди они, как пятна от насекомых на стекле? — неожиданно спросил Рашпиль хрипловатым голосом.

Такие голоса бывают у негров-джазменов, которые пропустили через своё горло не одну бочку дешёвого виски и сотни тысяч таких же дешёвых сигарет.

— Нет.

— Мы тоже когда-нибудь найдём своё лобовое стекло и размажемся об него. А потом пойдёт ливень — и нас смоет щёткой. От многих ни пятна, ни следа не останется.

Алиса спит на заднем сидении, уютно свернувшись калачиком. Она не слышит наш разговор.

Я тихо спрашиваю Рашпиля:

— Скажи, в ту ночь у Евдокии, помнишь ту старушку, у которой мы под Ульяновском ночевали?

— Ну? — тихо ответил Рашпиль и, бросив взгляд на заднее сиденье, убедился, что девушка спит.

— Она сама ко мне пришла или ты ей приказал?

— Вот смотрю я на тебя, нормальный вроде пацан, порой такую ерунду несёшь, — он отвернулся. — Если бы ты был чуть умнее, то знал бы, что бабы есть бабы.

— Ничего не понял, что значит «бабы есть бабы»?

Эту фразу можно было толковать как угодно.

— То и значит, что если баба сама не хочет, никто её не заставит. Ну или почти никто. Если тебе это согреет душу, то серединка на половинку.

— Это как?

— Что ты заладил, как — как. Я её сильно не уговаривал, мне ствол был нужен, не захотела, не пошла бы к тебе. Она сама добровольно пошла. Я её неволить не стал бы.

Фары выхватывают расплывшийся дорожный указатель на русском, грузинском и английском.

— Что там? Ни пса не видно, — спрашивает Рашпиль.

— До Батуми десять километров.

— Ну и пижоны эти грузины, кому пишут по-английски? Кто приедет сюда из Англии? Уинстон Черчилль?

— Ну, наверное, туристы.

— Какие туристы, тут вон скоро пограничная зона.

— Ну, наверное, такие, как мы. Мы же едем на красных номерах.

— А это… Тот знакомый аджарец подгонит тебе другую машину, эту нужно бросать.

— А Ватикан тебе потом счёт за неё не предъявит?

— Я с Ватиканом в расчёте, не переживай. К тебе тоже не будет претензий. Что, возьмёшь под своё крыло Алиску с пацаном?

— Это ей решать. Если захочет. Жениться не обещаю, но за ними присмотрю.

— Большего обещать и не надо. Не люблю, когда обещают, а потом не выполняют.

Мы снова молчим.

Навстречу иногда идут легковушки. Они вежливо отключают дальний, но глаза привыкли к темноте, и в дожде режет даже ближний свет.

Некоторые перемаргивают, просят меня убрать свой свет.

— Куда светишь, паскуда! — ругается Рашпиль.

Я смеюсь. На секунду даю дальнего, чтобы не ослепить встречку.

— Им значительно хуже, чем нам. На «Лянче» фары мощнее, их слепит больше. Они думают, что я на дальняке иду.

— Помнишь, что он велел нам Батуми объехать? Нельзя въезжать в город. Бензин ещё есть?

— Помню, бензин есть.

— Ты веришь в приметы?

— Ну, смотря какие.

— Интересно, Сантей, если чёрная кошка перебежит дорогу в такую погоду, то это к добру или наоборот?

— Рашпиль, где ты видел такую глупую чёрную кошку, которая в ливень будет бегать по дорогам?

Он улыбается.

— Мне кажется — я видел.

— Тебе показалось.

Мы держим путь в дальнее село в горах на границе. Там Рашпиля должны встретить и довести до места перехода.

Мы с ним ещё не знаем, что Жора Ростовский вчера звонил по спецсвязи Комиссарову в Москву и тот сделал в личном деле Рашпиля особую пометку, означающую страшное слово «уборка».

Комиссаров, не испытывая особых угрызений совести, превращает побег Рашпиля в спланированную ликвидацию.

Внедрить миф про «лёгкий коридор на ту сторону» у древней грузинской крепости Гвара через своих подполковнику КГБ не составило труда.

Отличный расклад: беглый уголовник при попытке нелегального пересечения…

Лучше не придумаешь.

— Надо было мне раньше свалить. Деньги у меня всегда были. Я-то этого аджарца давно знаю. Может, и по-другому жизнь моя устроилась бы. Да и хрен с ним. Как там у турок? «Салам алейкум»? Интересно, а жратва у них вкусная?

— Думаю, такая же, как и здесь в Грузии, только они свинину не едят — мусульмане. Ещё всё время пьют кофе из маленьких чашечек и запивают водой.

— А чай? — Рашпиль беспокоится и спрашивает с таким видом, будто я тысячи раз бывал в Турции. — А чай у них есть? Мне этот кофе, по чесноку, ни в звезду, ни в Красную Армию!

— Конечно, есть. Почифиришь!

Мы оба довольно улыбаемся.

Дождь прекратился так же внезапно, как и начался. Такое часто бывает в горах.

В радиоприёмнике исчезли помехи и послышались обрывки фраз диктора: «…Союза успехи в освоении космоса…»

Рашпиль достал блокнотик и что-то накарябал на листке.

— Адрес в Подольске. Там мать моя живёт и племяш, сын Алиски. Деньги у матери есть. Он протянул его мне. Я кивнул и убрал в нагрудный карман.

— Я как освоюсь, обживусь, пусть ждёт от меня весточки.

— Передам.

— А с другой стороны листочка написано «Кобулети». Позвонишь утром по этому номеру, узнаешь адрес, отдашь эту машину, тебе дадут взамен другую.

— Хорошо. Спасибо.

Белая «Лянча» одиноко наматывает километры по горной дороге. Трассу будто проглатывают голодные острозубые горы.

Справа речка Чорох.

Асфальт теперь блестит под фарами, как чёрное зеркало.

Начинается подъём, а за ним серпантин. Красиво. Внизу виден ночной Батуми на берегу Чёрного моря. До крепости совсем немного.

Всё чаще попадаются указатели, гласящие о том, что мы находимся в пограничной зоне.

На карте в атласе указана точка, где должен высадиться Рашпиль.

На просёлочных дорогах заграждения с колючей проволокой и грозными предупреждениями.

— Едрен-батон, прямо как на зоне, — Рашпиль делится впечатлениями от увиденного.

Мы подъезжаем к точке встречи с выключенными фарами. Таковы инструкции от того самого знакомого аджарца.

Так надо. Чтобы нас не было видно с пограничных вышек.

— Где-то тут должна быть автобусная остановка, сказано, что за ней хорошо парковаться. Машину не видно.

— А вот же она.

Я аккуратно ставлю машину в тень большого дерева на краю обрыва.

Сами пограничные вышки хорошо различимы в темноте. Такие пирамидки с квадратными крышами. Они примерно в километре впереди. Мы находимся на возвышенности, вышки в низине.

Рашпиль проверяет оружие и достаёт своего из чемодана клетчатую кепку блатного фасона. Натягивает её почти на глаза.

Потом улыбается во всю свою белозубую улыбку, видя моё недоумение.

— Не хочу промокнуть, если снова пойдёт дождь.

Он продолжает говорить тихо.

Я оборачиваюсь к Алисе, протягиваю руку, чтобы сказать, что мы доехали. Она сладко спит, укрытая пледом.

— Не буди, пусть дрыхнет. Не обижай её.

— Ладно.

Мы выходим из машины, стараясь не хлопать дверьми.

Где-то вдалеке начинают лаять собаки. По лаю и не поймёшь — это деревенские или пограничные.

— Может, всё же передумаешь? Останешься? В гостях хорошо, а дома лучше? — спрашиваю я Рашпиля.

— Все мы в гостях. Не-не, я пойду. Хочу начать новую жизнь. Ну, бывай, Сантей.

Мы пожимаем друг другу руки и обнимаемся впервые с момента знакомства.

Из темноты, как из-под земли, на свет выходит мужская фигура.

— Ме гвиде. Моди чемтан*(Я проводник, пойдём со мной).

— И тебе не хворать. Генацвале.

Рашпиль бросает взгляд в мою сторону, улыбается, а потом удаляется с проводником в темноту.

Я долго стою у машины и вглядываюсь в темноту в надежде разглядеть два удаляющихся мужских силуэта. Но дождливая ночь в горах темна — хоть глаз выколи.

Пока ехать нельзя. Если пограничники заметят стоп-сигнальные огни ночью на дороге, то переполошатся. Нужно ждать.

Тут хорошо, тихо и свежий воздух.

Смотрю на часы. Ровно через сорок минут возвращаюсь в машину.

Время пролетело незаметно.

Вижу вспышки. Молния. Чуть грохочет гром. Слава Богу, что не выстрелы.

Завожу двигатель и тихонько сдаю назад.

Конечно же, я не вижу, как пограничная немецкая овчарка тащит в пасти окровавленную клетчатую кепку к вышке.

Ещё раз вглядываюсь через боковое стекло в сторону границы. Вдруг всё же Рашпиль передумал. Ни единой живой души не видно.

Разворачиваюсь и аккуратно трогаюсь, так чтобы не потревожить сон Алисы.

Пора возвращаться. Я снова очень хорошо сознаю, что мой враг не Рашпиль и даже не Жора Ростовский.

Они могли бы меня убить, но это не было их целью.

Тот, кто желал моей смерти и рассчитывал, что быстро и без следов расправится со мной, сидит в Москве в высоких кабинетах.

Я знаю, что с ним нужно разобраться. Мой враг от своих намерений не откажется.