Редко доводилось Британии узнавать новости столь шокирующие, как те, что достигли столицы в феврале 1842 года. Проклятия сыпались в равной мере и на «диких афганцев», и на генерала Эльфинстоуна, который не сумел вывести войско и четырнадцать тысяч гражданских лиц из Кабула. Один! Всего один человек добрался до Джелалабада, чтобы сообщить об ужасающем погроме.

Негодовали не только общество и парламент. Королева также пребывала в гневе. Отставка вице-короля Индии Джорджа Идена была делом решённым, а Эдвард Лоу, первый граф Элленборо, займёт его место и попытается уменьшить ущерб интересам Британии на Востоке. Хотя, конечно, подмоченную репутацию империи уже ничем не исправить.

В кулуарах Вестминстерского дворца атмосфера была гнетущей. Камин в курительной комнате исправно поглощал густые клубы дыма, исторгаемые трубками и сигарами людей, олицетворявших власть Империи.

Их было всего шесть человек. Конечно же, первым среди них был премьер-министр сэр Роберт Пиль. Собственно, его слово и будет решающим. Тем не менее мнение лорда-канцлера, Первого лорда Адмиралтейства, канцлера казначейства и военного министра (совмещающего свой пост с постом министра колоний) тоже будет иметь значение.

— Джентльмены, — начал министр иностранных дел лорд Абердин. — Надеюсь, вы все ознакомились с секретным меморандумом, направленным мной каждому из вас. Нам надо решить вопрос о принадлежности огромной горы золота, пока ещё спрятанной в земле Калифорнии. Она может принадлежать либо нам, либо США.

— Простите, сэр, — удивился канцлер казначейства Генри Гоулберн, — но почему не Мексике? Это же их территория?

— Она будет их ровно до того момента, пока о золоте не станет известно, — улыбнулся министр иностранных дел. — Ситуация между Мексикой и США находится в зыбком равновесии. Война там может вспыхнуть в любой момент. А такой повод, как богатства Калифорнии, устранит последние сомнения в Вашингтоне. Так что или мы, или они.

— То есть вы предлагаете сражаться за это золото вместо Мексики? — удивился военный министр лорд Стэнли. — Вам не кажется, что это слишком?

— Именно поэтому я и собрал вас, чтобы узнать все возможные точки зрения, — вежливо поклонился лорд Абердин. — Например, мне крайне интересно, какими силами располагает Северная Америка в случае гипотетической войны?

Лорд Стэнли в задумчивости потер нос чубуком трубки и произнёс:

— Я не могу на память сообщить вам точные цифры, но что касается армии, то регулярные силы у США невелики. Что-то вроде пятнадцати тысяч сухопутных сил всех родов войск. Но они могут развернуть многочисленное ополчение. Насколько мне известно, запасов оружия у США хватит на экипировку полумиллионной армии. Про флот пусть лучше лорд Хаддингтон пояснит.

Первый лорд Адмиралтейства усмехнулся:

— Ну, по сравнению с нашими пятью с половиной сотнями вымпелов, флота у США практически нет. Насколько я помню, у них есть дюжина кораблей линии. Из них только один стопушечный. И пара дюжин фрегатов и корветов.

Присутствующие обменялись самодовольными улыбками. Непревзойдённая морская мощь Британии неизменно питала их гордость.

— Впрочем, надо признать, что у США неплохая береговая оборона. Наш последний конфликт вселил в них глубокий страх, побудивший к значительным вложениям в защиту побережья. Так что безнаказанно атаковать их базы и порты не получится. Но торговлю, если надо, мы способны заблокировать.

— Спасибо, лорд Хаддингтон, — кивнул министр иностранных дел. — Итак, взглянув объективно: сил, задействованных нами ныне против Китая, куда больше, чем вся армия и флот США вместе взятые. Операции в китае закончатся, полагаю, в течение года. Это позволяет усилить наше присутствие на тихоокеанском побережье Северной Америки без чрезвычайных затрат.

— Джордж, я вас не узнаю, — прогудел из затемнённого угла сам премьер-министр сэр Роберт Пиль, откинувшись в клубном кресле. — Сама осторожность — и вдруг толкаете империю к новой войне?

— Ни в коем случае. Я лишь обрисовал одну грань. Гораздо интереснее взглянуть глубже.

Лорд Абердин отхлебнул хереса и продолжил, расхаживая перед камином:

— Со времён королевы Елизаветы стержень нашей политики — противостоять чрезмерному усилению любой европейской державы. Будь то Испания, Франция или Россия — кто бы ни рвался к гегемонии, мы неизменно встаём на сторону их противников. Политика разумная, принесшая плоды: Британия ныне могущественна как никогда, интересы её охватывают весь шар земной. Но вот с США… инструмента сдерживания у нас нет. Соседи их доселе — ничтожные туземцы да наши северные территории. Лишь теперь представился шанс обрести мексиканские штыки на случай обострения с бывшими колониями.

— Мексика — это страна вечной анархии и бардака, — фыркнул премьер. — Как и все католические страны, она не способна к самоорганизации и дисциплине.

— Для нас это благо, — парировал лорд Абердин. — Если бы Мексика была организована хотя бы подобно Османской империи или России, то мы бы имели не возможности, а угрозы. Нынешний же хаос предоставляет британскому бизнесу и политике неограниченные возможности. Сэр Генри, напомните нам каков долг Мексики?

Канцлер казначейства Генри Гоулберн ответил мгновенно:

— На сегодня их долг перевалил за девять миллионов фунтов стерлингов(2). Все невыплаченные проценты по первоначальному кредиту капитализированы в основной долг. Выплат нет уже много лет и не предвидится. Облигации торгуются с дисконтом в пятьдесят процентов.

— Во-от, — поднял палец министр иностранных дел. — Мексика бездарно растратила заём двадцатилетней давности и не может вновь просить у нас кредитов. Естественно, она лезет в лапы к французам и их влияние в Мехико растёт. Аренда Калифорнии, о коей говорилось в меморандуме, позволит списать старый долг и открыть Мексике доступ к новым займам. С новыми условиями. Я вижу это так. Если я не прав, пусть сэр Генри меня поправит.

Канцлер Генри Гоулберн кивнул, приготовившись слушать.

— Я гарантирую, что президент Санта-Анна примет наше предложение по аренде Калифорнии в счёт уплаты долга. Это решает две его проблемы: устраняет кабальный долг и фиксирует Калифорнию как территорию Мексики с точки зрения международного права. Мы заходим туда. Наводим порядок среди местных, проводим официальные геологоразведочные работы и с удивлением находим золото. Далее земли под работы будут выставлены на продажу крупными лотами, посильными только для больших компаний и на длительный срок. Они сами будут нести расходы по охране своих территорий от диких старателей. Увы, неизбежных.

— Дорогой Джордж, — хмыкнул премьер. — А вы не учитываете, что Мексика захочет пересмотреть условия договора? Одно дело — сдача в аренду глухого угла, неприносящего доходов. А другое — сокровищница с золотом? Тут может сорвать голову у любого.

— Лояльность правящей верхушки легко покупается их допуском к разработке золота. Для нас это ничего не стоит, а их зависимость будет полной. Тот мой сотрудник, что обнаружил и проверил информацию о золоте Калифорнии, упоминал, что его информаторы просят британского подданства и разрешения на допуск к разработке залежей. Вот пусть в эту компанию войдут и нынешний президент Мексики, и его оппоненты.

— Ладно, Джордж, — бросил премьер. — Это понятно. Но как решить проблему с США? У нас уже почти тридцать лет в подвешенном состоянии вопрос по разделу Орегона, а тут ещё одна граница возникает.

— И это, конечно, снова моя головная боль, — развёл руками министр иностранных дел. — В вопросе с Орегоном нужны разумные компромиссы от Компании Гудзонова залива(3). Я думаю, что они будут достигнуты. А по поводу США всё упирается в вопрос непризнания Техаса Мексикой. До тех пор пока Мексика угрожает Техасу, у того существует сильный мотив войти в состав Соединённых Штатов. А это прямой путь к войне. Я вижу возможности для разрешения конфликта. Но для этого нужно ваше, джентльмены, одобрение новой политике. Я предлагаю Британии по-настоящему выступить посредником между Мексикой и Техасом и закрепить их мир договором о ненападении, в котором Британия будет не просто гарантом, а третьей стороной. В этом договоре мы предусмотрим запрет для вступления Техаса в состав США. И обязательства для каждой стороны договора выступить на стороне того, кто подвергнется агрессии. Это решает сразу много проблем. Делает Техас зависимым от нас и обеспечивает союзником в случае конфликта с США. И мы сможем беспрепятственно выращивать для последних крупного соперника и противника в регионе.

— Мексиканская пехота — дерьмо! — безапелляционно высказался военный министр. — Это не союзник, а обуза.

— Не преувеличивайте, Эдвард, — не согласился премьер. — Не большее дерьмо, чем индусы. Под командой британских офицеров вполне боеспособные части.

— Так это под командой британских, — сморщился военный министр. — А там полно местных бездарей и тупиц. И их не переделать.

— Нам ничто не мешает в рамках задач по охране провинции Калифорния сформировать новую мексиканскую армию. Деньги на это будут, — уверенно возразил лорд Абердин.

— А будут ли? — сомневаясь, переспросил молчавший до сих пор лорд-канцлер Джон Копли, 1-й барон Линдхерст. — Мы здесь меж собой уже поделили пол-Америки, а золота-то, быть может, и нет вовсе? Консульским сынкам с их самодеятельными экспедициями я доверия не питаю.

— Ожидал таких сомнений, — кивнул лорд Абердин. — Я обратился к директору Королевской школы горного дела Родерику Мурчисону и ознакомил его с материалами экспедиции (4). Он в целом подтвердил правильность методики разведки. И с выводами об аномально больших запасах золота в Калифорнии он тоже согласился. Само собой, он готов выехать туда сам, чтобы сделать профессиональное заключение, но нам для принятия решений этого уже достаточно.

Лорд Абердин устремил выжидательный взгляд на премьера. Тот тяжело вздохнул.

— Недостаточно, — ответил он потирая виски и обратился к первому лорду Адмиралтейства. — Лорд Хаддингтон организуйте географическую экспедицию в те края. Выделите для нее корабль пошустрее и людей понадежнее. Пусть Мурчисон проведёт полноценную разведку и оценку запасов золота. Ставки высоки. Игра должна гарантированно и многократно окупить свечи.

Лорд Адмиралтейства отсалютовал трубкой, принимая поручение. В принципе оно было необременительным. Флот и имел исследовательские корабли и опытные кадры.

— Сэр Джордж, — внезапно подал голос канцлер казначейства Генри Гоулберн, который всё последнее время обсуждения сидел, погружённый в расчёты. — Я в целом поддерживаю вашу идею. Но нельзя ли перед тем как начнутся разговоры о уступке нам Калифорнии организовать достоверную утечку о якобы грядущем мексиканском дефолте? Полагаю, джентльмены, мне нет нужды объяснять что в этом случае облигации мексиканского займа станут торговаться по цене мусора. И всем нам, джентльмены, — он окинул собрание значительным взглядом, — представится случай изрядно заработать.

Собравшиеся одобрительно закивали главному финансисту империи.

— Нет проблем, — улыбнулся лорд Абердин, предвкушающий очередные высокооплачиваемые геополитические хлопоты.

(1) Возле берегов Китая к концу первой опиумной войны Британия сосредоточила группироваку из 25 обычных и 14 паровых военных кораблей и 66 транспортных судов. Сухопутная армия имела численность в 12 000 человек и еще 8000 человек приходились на флот и вспомогательные части.

(2) Долг Мексикина начало 1842 года составлял 9,3 млн фунтов стерлингов или 46.5 млн песо. (песо примерно равен доллару США) Подробности по мексиканским долгам можно узнать в статье «Мексика доказала, что от долга можно отказаться» https://www.cadtm.org/Mexico-proved-that-debt-can-be

(3) Орегон почти одноврменно «открыли» канадские и американские первопроходцы. Спор о границах начался в 1810-м и тянулся до 1848-го.

(4) Родерик Мерчисон — шотландский геолог, который занимал должность генерального директора Британской геологической службы. Один из основателей Королевского географического общества,

* * *

В Асунсьоне Солано больше не появлялся. Карлос решил, что не стоит рисковать. Никому нельзя знакомиться с новым Франсиско до того, как он не побывает в Европе. Явись он сейчас пред очи родственников — и легенда о лечении пойдет прахом.

Вместо общения с роднёй Солано сутки напролёт изливал на бумагу то, что хранилось в его памяти. Во время долгого путешествия по Амазонии он упражнял мозг размышлениями о том, что можно и нужно сделать в Парагвае при текущих условиях. Получалось, что довольно много. Но записать эти мысли в пути было не на чем. Зато теперь исписанные листы возвышались стопками перед Карлосом Лопесом.

— Жизнь полна сюрпризов. Порой неприятных. Вдруг мой корабль утонет по дороге, — усмехнулся Солано. — На этот случай я расписал для тебя, что можно и нужно сделать для Парагвая, пока ты у штурвала государства.

Солано придавил ладонью высокую стопку бумаг.

— Главное — это образование и работа с молодёжью. Парагваю надо совершить чудо и резко, из ниоткуда, выдернуть несколько тысяч собственных инженеров, учёных, офицеров и квалифицированных управленцев. Как говорится: «Кадры решают всё». Я думал, что сам этим буду заниматься. Но Бонплан во главе этой программы уместнее. Сделай так, чтобы он воспринял эти идеи как свои собственные. Его честолюбие — хороший ключик к нему.

Карлос кивнул и выудил из саквояжа пачку листов, куда более ветхих, чем бумага сына.

— Кстати, о Бонплане. Насчёт честолюбия ты совершенно прав. Когда он узнал, что по его рисункам будут делаться новые парагвайские деньги, то сам отобрал лучшее из своей коллекции.

Солано принял пачку и бегло просмотрел её. В основном это были зарисовки птиц, плодов и замысловатых цветов. Было и несколько бытовых сценок из жизни гуарани. На одной из них красивая, улыбающаяся и по пояс обнажённая девушка играла на арфе.

Тщательно проработанное лицо и фигура притянули взгляд Солано, и Карлос это заметил.

— Его будущая жена была очень хороша когда-то, — улыбнулся он. — Месье Эми очень дорожит этим рисунком и просит его не потерять.

— Неплохо. Неплохо. Есть с чем работать, — пробормотал Солано, усилием воли загоняя в подсознание неуместные эротические фантазии. Он сложил листы обратно в папку и вернулся к своим бумагам.

— Военная тема изложена здесь. Разумеется, без собственной индустрии это знание не слишком полезное, но позволит не ошибаться в принятии решений и знать, чего бояться. Подробно я изложил тему до конца этого века и кратко обозначил, что будет в веке двадцатом. Сам понимаешь, это надо хранить в тайне.

Карлос кивнул.

— Из семьи не уйдёт.

— Здесь материалы по экономике. Мы уже обсудили с тобой общие принципы. Здесь, — Солано похлопал по бумагам, — подробности и подсказки. Что-то можно начинать уже сразу, не дожидаясь прибытия закупленных производств и людей. Жильё для них нужно построить, в частности. Приоритетом в этом списке считаю строительство всесезонной дороги в Боливию через Чако. С мостами, постоялыми дворами, колодцами и твёрдым покрытием в идеале. Позже проложим железную дорогу, но пока так. Боливия — это практически единственный нейтральный сосед у Парагвая и источник ценного сырья.

Карлос кивнул, соглашаясь.

— Аналогичное шоссе нужно иметь и в противоположную сторону, к океану. Но здесь, к сожалению, без поддержки бразильских властей не обойтись. Парагваю очень нужна дорога до Порту-Алегри. В идеале туда нужно проложить железную дорогу, и тогда зависимость от Буэнос-Айреса исчезнет.

— И сменится на зависимость от Рио, — ухмыльнулся Карлос, но тут же поправился. — Разумеется. Это нужно сделать. Брат получит соответствующие инструкции насчёт шоссе. Но вот насчёт железной дороги… Ты серьёзно? Это же почти пятьсот миль по джунглям и предгорьям. Я даже боюсь себе представить, сколько это стоит. Безумных денег! Откуда они у нас? Да и Бразилии эта дорога абсолютно не нужна. Провинция Риу-Гранди-ду-Сул — это головная боль для них. Ни один серьёзный инвестор не будет вкладывать деньги в этот мятежный край.

— Это прекрасно. Мы предложим построить её целиком за наш счёт. С императора Педру Второго нужны будут только соответствующий указ, разрешение на нашу вооружённую охрану пути и землеотвод вдоль трассы. Скажем, миль по двадцать в обе стороны.

Лопес-старший покачал головой неверяще.

— Да откуда деньги?

— Из чего складываются затраты? — вопросом на вопрос ответил Солано. — В Европе выкуп земли под строительство отнимает до половины всего капитала. В США чуть легче, там затраты на выкуп земли составляют около четверти. На территории Парагвая земля априори принадлежит государству. А в провинции Риу-Гранди-ду-Сул в вопросе землевладения царит бардак. И при поддержке из Рио его можно использовать нам на пользу. В общем, затраты здесь можно свести почти до нуля.

Очевидно, за серебро придётся покупать подвижной состав и сложное оборудование. Оклады иностранным специалистам тоже будут в серебре. Но вот верхнее строение: рельсы, шпалы, стрелки, костыли и прочее — нужно делать самим, тогда и все расчёты за них будут в «гуарани». И если металлургический завод принадлежит государству, то получается, что государство, закупая его продукцию, просто перекладывает деньги из одного кармана в другой.

На лице Карлоса отобразилось изумление от такой непривычной мысли. Солано усмехнулся:

— В плановой централизованной экономике возможны и не такие чудеса. Единственные настоящие расходы — это оплата труда рабочих. И эта статья будет довольно большой. Тут потребуются миллионы «гуарани».

— Ты же сам говорил про инфляцию, — проворчал Карлос. — Ну напечатаю я миллион и раздам его за работу, а людям нечего будет купить на эти деньги. Они же кусок дороги не купят.

— А почему нет? Акции или облигации вполне можно реализовывать на внутреннем рынке. Их, конечно, не работяги с лопатой купят, но итог один. Денежная масса стабилизируется. А позже дорога подтолкнёт экономику, и избыток денег рассосётся.

Карлос скептически покачал головой. Но Солано был преисполнен энтузиазма.

— Постройка, конечно, будет дорогой, я не спорю. Но в основном финансироваться она будет во внутренней валюте. Стройка растянется на несколько лет, так что всё будет плавно. До определённого предела инфляция даже полезна.

— А предел какой? — уловил важное Лопес-старший.

— Считается, что инфляция выше десяти процентов уже начинает угнетать экономику. Но в истории двадцатого века случались и чудовищные гиперинфляции. Например, в Германии после поражения в Первой мировой войне цены удваивались каждые сорок девять часов. И до того как её победили, ценники на простые товары исчислялись в миллионах и миллиардах марок.

Лицо Лопеса-старшего просто онемело от таких цифр.

— Так что к эмиссии надо подходить с осторожностью, — подытожил Солано.

— Твой план, конечно, интересен, — потер выбритый подбородок Карлос. — Иметь выход к порту жизненно необходимо. Но я думал, что этим портом будет Консепсьон-дель-Уругвай. Он чуток поближе будет.

— Ненамного, — пожал плечами Солано. — Эта дорога, конечно, тоже нужна. Но до этой точки можно обойтись и водными путями. Есть в провинции Корриентес река Агуалей, она впадает в Уругвай, но исток её весьма недалеко от реки Парана. Без особых трудностей можно прорыть канал под узкие речные баржи. И на них сплавляться до портов на Уругвае.

— Но там же пороги, — нахмурился Карлос.

— Взорвём, — убеждённо ответил Солано. — А какие не взорвать, те обойдём шлюзами. Это не требует высоких технологий. Зато Парагвай получит надёжную и дешёвую транспортную артерию.

— Инженер-гидротехник нам тоже понадобится, — задумчиво прокомментировал Карлос.

* * *

Из Асунсьона группа Солано отплыла сразу же после окончания работы конгресса.

К новой экспедиции готовились тщательно. Солано получил пачку всевозможных документов на имена Юджина Виктора Дебса и Франсиско Солано Лопеса. Кроме неучтённого серебра, Карлос выделил ещё 20 тысяч из казны. Остальное под серьёзной охраной должен будет позже привезти в США Крессол. Солано к тому времени должен уже точно знать, что и почём можно купить и кого и за сколько нанять.

Компанию Солано составили, помимо привычных индейцев, Рамон и Фелипе. Парни были холостые, путешествовать за казённый счёт им понравилось. Так что предложение сеньора Карлоса гаучо восприняли с энтузиазмом. Третий гаучо, Карл, успел за эти несколько дней жениться и, разумеется, никуда ехать не собирался, но зато взял на себя заботы по «мулоходу» и его копированию.

До крепости Умайта экспедицию провожал сам Карлос Лопес. Он даже работу по оформлению «патриотического займа» переложил на секретаря и казначея. Поговорить с новым Солано для Лопеса-старшего было гораздо важнее. Даже задержка в Умайте была оправдана именно этим.

Разговоры о будущем и о политике прерывались прогулками по фортеции в сопровождении военного инженера, баска по национальности Паскуаля Урдапильеты, ещё одного узника Франсии, освобождённого Карлосом Лопесом (5). Его сын Хосе Висенте по согласованию с Солано тоже на время присоединялся к миссии, но только до Бразилии. Где на него лягут обязанности по подготовке места постоянного дипломатического представительства Парагвая в Рио-де-Жанейро.

Умайта же пока что не слишком впечатляла.

Солано по документам прекрасно знал, до какой степени изощрённости развилась эта оборонительная позиция к началу Парагвайской войны. Не зря её назвали «Гибралтар Южной Америки».

— Сеньор Урдапильета, — решился высказать критику Солано, — ваши укрепления вполне современны. Но позвольте мне, как дилетанту поделиться своими соображениями.

— Хм… Ну, выскажитесь, молодой человек, — кивнул инженер, покосившись на Лопеса. Баск понимал, что юнец — протеже консула, и ссориться с покровителем из-за заведомо бессмысленной болтовни юноши не собирался.

— Ваши люнеты, редуты и равелины очень уязвимы для шрапнельного обстрела и гранат. Пехота в этих укреплениях не имеет возможности укрыться от града пуль, летящих сверху, и осколков. На мой взгляд, наилучшим решением были бы глубокие траншеи. Причём траншеи, имеющие изломанную форму, чтобы удачный разрыв шрапнели не накрывал всю её линию целиком, а только участок от поворота до поворота.

— Сомнительное улучшение, — хмыкнул инженер. — Напоминаю, у нас левый фланг упирается в болото, и дожди по полгода идут. Ваши траншеи превратятся в ямы, заполненные водой.

— Чудесно! — воскликнул Солано. — Значит, надо предусмотреть хороший дренаж в реку. А если позицию придётся оставить, то дренаж необходимо разрушить — и пусть враг сидит в воде по шею.

— Мистер Дебс, вы преувеличиваете силу аргентинской артиллерии.

— Просто я думаю, что эти позиции должны выдерживать атаку аргентинской, бразильской и уругвайской армий одновременно, вооружённых перспективной британской и французской артиллерией.

От удивления Урдапильета всплеснул руками.

— Это просто апокалиптический сценарий. Разве такое возможно?

— Увы, Паскуаль, — развёл руками Лопес, — возможно всё. Хотя мы, конечно, постараемся этого не допустить.

Солано видел по глазам инженера, что тот остался глух к словам какого-то юнца.

«Ну что же, — вздохнул Солано. — Нет у меня авторитета пока. Увы».

Оканчивали осмотр на берегу Рио-Парагвай.

— К сожалению, наши шестифунтовые пушки слишком слабы для уверенного поражения вражеских кораблей, — посетовал баск, показывая позицию береговых батарей, глядящих на реку. — Нужны стволы крупных калибров. И тогда никакие корабли не смогут здесь пройти.

— А как же наплавные заграждения? — удивился Лопес. — Мы же предусмотрели перегораживать русло плотами из больших стволов.

— Это сработает только против нерешительного врага, — с сомнением покачал головой Урдапильета. — Нужны настоящие цепи. Эти связанные брёвна слишком просто взорвать.

— Можно не пушки, — опять не удержался от комментария Солано. — Можно подводные мины. Их здесь не так много надо. А один подрыв под днищем приводит к гибели сколь угодно защищённого корабля.

— Ну, тоже вариант, — поколебавшись, согласился инженер. — Вот только кто бы такие мины сделал?

— Я нарисую вам схемку, — отмахнулся Солано. — Там нет ничего сложного.

— Спасибо, конечно, — фыркнул инженер, — но пушки надёжнее.

(5) Сын Паскуаля Урдапильеты, Хосе Висенте, в результате несчастного случая убил плотника Бенито Пинтоса. Хосе был несовершеннолетним, когда произошло это событие. В результате скортечного судебного процесса — отец, сын и даже адвокат защиты Мариано Молас приговорены диктатором Гаспаром Франсией к заключению и выплате конфискационного штрафа. Все трое находились в заключении после смерти диктатора, пока Карлос Антонио Лопес не освободил их в 1841 году.

* * *

До Консепсьона-дель-Уругвай добрались без приключений.

Жители соседней провинции выглядели куда взбудораженнее и активнее, нежели парагвайцы. Любые разговоры сводились к перспективам новорождённой республики. И оценки были диаметрально противоположные: от радужных до катастрофических. Впрочем, оптимистов было больше. То и дело слышалась очень знакомая фраза: «Заграница нам поможет».

Причину возбуждения Солано видел многократно. Столица провинции и мелкие поселения были обклеены афишками примерно такого содержания:

ПОЧЕМУ подёнщик в Буэнос-Айресе зарабатывает в десять раз больше, чем такой же в Корриентесе?

ПОЧЕМУ у диктатора Росаса всегда есть деньги, чтобы нанимать армию и вооружать её?

ПОЧЕМУ кровавая «масорка» убивает всех, кто задаёт такие вопросы?

ПОТОМУ ЧТО буэносайресцы живут за твой счёт.

ВСЯ Аргентина день и ночь проливает пот, чтобы набить ненасытное брюхо портовых и их кумира-узурпатора. Ты недоедаешь для того, чтобы портовые обжирались.

Республика Энтре-Риос — это процветание для тебя.

Мы не нуждаемся в Буэнос-Айресе. Это он нуждается в нас.

СПРАВЕДЛИВОСТЬ И СВОБОДА ТРЕБУЮТ, ЧТОБЫ ТЫ ВСТАЛ НА ИХ ЗАЩИТУ.

«Неплохо для XIX века, — улыбался Солано, видя эту пропаганду. — На обывателя весьма эффективно действует».

Порт Консепсьон-дель-Уругвай впечатления не производил. По сравнению с Кальяо это была просто дыра. Разбитые телегами грунтовые дороги на берегу, убогие деревянные сараи и навесы вместо кирпичных пакгаузов, скрипучие дощатые мостки, лежащие на вбитых в грунт брёвнах, вместо каменных причалов.

«М-да. Зимы на них нет, — с ноткой зависти подумал Солано, глядя на эти хлипкие конструкции. — Хорошо им здесь. Ни тебе промерзания грунта, ни ледохода, ни снежной нагрузки на кровлю. Живи и радуйся. А России, чем бы она ни занималась, всегда приходится платить налог на климат».

Половину дня пришлось потратить на поиски парагвайского торгового агента Мануэля Паредеса. Нашёлся он в соседней деревне, за глубоко личными делами, от которых оторвался с большим раздражением.

Впрочем, бумага за подписью консула быстро привела его в деловое состояние. По дороге в порт он пояснил обстановку:

— Устье Рио-Уругвай караулят портовые. Иностранцев останавливают и заворачивают в Байрес. Поэтому сюда заходят только быстрые шхуны из Монтевидео. Их сопровождает вон тот вооружённый кораблик. Я тебя с его капитаном познакомлю. Он груз не берёт, чтобы скорость не терять, но от пассажиров не откажется. Зарабатывать то как то нужно.

К указанной шхуне торговый агент и Солано добрались на лодке, когда уже начинало смеркаться.

— Кого там черти несут? — окрикнул вахтенный матрос, всматриваясь в приближающихся.

— Это я, Мануэль Паредес. Зови капитана.

Когда агент и Солано поднялись по штормтрапу, они сразу оказались в окружении любопытных матросов и их предводителя — бородатого мужчины с обветренным лицом среднего возраста в ярко красной рубахе навыпуск. В уголках его глаз пучки морщинок выдавали веселье и любопытство.

— Кого это ты привёл, Мануэль? — спросил капитан, пожимая руку торговому агенту.

— Это твой пассажир на рейс, Джузеппе. Знакомься, — ответил торговый агент и представил Солано, — Сеньор Юджин Виктор Дебс.

Солано протянул руку для рукопожатия.

— Ну что же. Очень рад, мистер Дебс, — стальной хваткой стиснул кисть руки нового знакомого капитан. — Будем знакомы. Джузеппе Гарибальди.

Захолустный порт Писко упал в руки беглых каторжников, как перезревший плод.

Никаких оборонительных сооружений он не имел. Если не считать старинную пушечную батарею из пяти массивных чугунных орудий, предназначенных некогда для отпугивания британских пиратов. Но со времён провозглашения независимости она уже два десятилетия как была заброшена и лишённая боеприпасов, служила чем-то вроде памятника старым добрым временам.

Гарнизон порта состоял из трёх десятков солдат, большинство из которых были слишком стары или искалечены, чтобы идти в победоносный поход на Боливию. Так что, увидев высадку орды оборванцев с двух купеческих судов и шхуны, комендант сделал единственное доступное ему действие — отправил гонца с донесением в Сан-Висенте-де-Каньете, а затем — в Лиму.

Патиньо, арестовав коменданта порта и солдат, оставил распоряжаться выгрузкой дона Симона, а сам, захватив вооружённую мушкетами сотню человек, устремился к городу.

Со времён последнего разрушительного землетрясения и последующего цунами в 1746 году город отстроили заново, но уже отодвинув от берега на три километра. Именно их и пришлось быстрым шагом преодолеть под палящим солнцем. Растительность вокруг была скудной, ибо в этой местности дожди выпадали не каждый год. И только наличие обильных речных стоков с гор питали плантации и просачивались в грунт, давая жизнь диким культурам.

Город Писко, конечно же, был взбудоражен новостями, но ничего предпринять не успел. Даже городская элита не догадалась убежать, не осознав величину катастрофы. Патиньо сразу же занял магистрат, оцепил округу и принялся допрашивать всех кто под руку подвернулся. Вскоре подвалы магистратуры пополнились лучшими жителями города, а в их домах встала охрана для предотвращения мародёрства.

— Сеньор Патиньо, — доложил под конец дня запыхавшийся курьер от дона Симона. — В порту беспорядки. Народ открыл винные склады и пьёт. Дон Симон просит вас о помощи.

Обеспокоенный предводитель поспешил в порт на трофейном коне и узрел отвратительную картину. Вся афро-латино-американская часть его банды усердно поглощала дары Диониса, коих в порту было просто немерено. Ведь основным грузом, который вывозили из этого порта, были вино и крепчайший бренди, который так и назвался «писко» — по имени порта. Дорвавшиеся до халявы каторжники хлебали алкоголь, как последний раз в жизни, и быстро превратились в буйный скот: либо спящий, где пили, либо не знающий удержу в бездумном веселье, грабеже и насилии.

Дону Симону, руководившему высадкой, не хватило авторитета и решимости, чтобы всё это пресечь. Он виновато смотрел на шефа и разводил руками.

К счастью, китайско-полинезийское большинство оказалось равнодушно к алкоголю и сохранило дисциплину. Слава Виракоче!

— Ли, Чжан! — окликнул Патиньо двух китайцев, владеющих испанским. — Передай приказ: оцепить порт и склады и начать патрулирование. Пресекать грабежи и насилие. Всех нарушителей вязать и тащить в комендатуру.

И чтобы его точно поняли, он рукой указал на здание комендатуры порта, где уже сидели под замком перуанские солдаты и офицеры.

Ли Хунчжэнь и Чжан Дашэн, выслушав наставления Да Дан-Цзя (1), передали его своим сородичам, и вскоре самоорганизовавшаяся толпа китайцев накрыла порт и обитаемые окрестности. С видимым удовольствием они били и вязали пьяных сокаторжников, а перепуганные полинезийцы тащили обездвиженные или мертвецки пьяные тела в комендатуру.

Ночь город и порт встретили уже в гробовой тишине. Только патрули китайцев, вооружённых дубинками, негромко перекрикивались в ночи на своём непонятном языке.

(1) Да Дан-Цзя — 大当家 (dà dāngjiā) — Это народное, разговорное, но очень устойчивое выражение в китайской культуре. Используется в фильмах, романах, опере — для лидера бандитов, разбойников, пиратов, клана.

* * *

Писко — городишко маленький. Тысячи две населения. Сплошь застроенный одноэтажными саманными домиками, покрытыми соломенными или пальмовыми крышами. Дома чуть более состоятельных граждан толпились в центре вокруг традиционной Пласа де Армас, где по традиции стояли церковь и муниципалитет. Вот в здании последнего всю ночь горел огонь.

Один за одним приводили к Патиньо на обстоятельный допрос лучших людей города. Кто-то вёл себя дерзко и вызывающе, кто-то играл в молчанку, кто-то, наоборот, был не в состоянии заткнуть свой рот от страха. Но так или иначе Патиньо из всех выбил интересующую его информацию. К утру он уже более-менее представлял обстановку в регионе и глубоко задумался.

Что делать дальше?

Первоначальный план его состоял в том, чтобы ограбить порт, отдохнуть и спокойно уйти в горы. И он не сомневался в разумности такого решения. Но сейчас перед ним расстилался абсолютно беззащитный регион с десятками тысяч подневольного населения. Сотнями вилл и асьенд, набитыми богатствами.

«Неправедно нажитыми, как сказал бы Солано», — подумал Патиньо.

Бо́льшую часть населения региона составляли испаноговорящие индейцы — потомки местного народа юнка и насильно перемещённых уже испанцами кечуа. Помимо них заметную численность представляли чернокожие невольники на плантациях хлопка и сахарного тростника вокруг города Сан-Висенте-де-Каньете. Чуть более свободная и привилегированная группа метисов торговала, занималась ремеслом и обеспечивала немногочисленную белую элиту — владельцев гасиенд, винокурен, чиновников и, разумеется, церковь.

Плодородные земли, зажатые между горами и океаном, начинались на пустынном юге с оазисов региона Ики, где они питались подземной системой орошения — пукьос. От Писко до Сан-Висенте-де-Каньете поля обеспечивались водой трёх горных рек. Севернее Сан-Висенте горы вплотную приближались к берегу, не оставляя места для полей. По этой узкой полоске берега тянулась дорога в столицу, до которой от Сан-Висенте было всего 80 миль. Но эти мили можно было перекрыть во множестве мест, и до прибытия настоящей армии с юга Перу, обороняющегося Патиньо из этого плодородного края никто не выкурит.

«А может, не ждать? Может самому взять столицу? — задумался Поликарпо, и сам себе ответил: — Нет. Это бред. Надо быть реалистом. Покуролесить тут полгода-год. Раздать землю крестьянам. Освободить рабов. Сформировать армию и потом уже уйти в горы к Куско, где и начинать всерьёз — с опорой на кечуа-староверов».

Придя к такому решению, Патиньо разразился новой порцией приказов, которые выполнять следовало уже утром, после запланированного наказания для жертв неумеренного возлияния.

* * *

Что может быть мучительнее для человека, чем утреннее похмелье? Только похмелье, усугубляемое построениями и нравоучительной речью новоявленного главаря.

— Вы позор! Животные, недостойные не только Царствия Небесного, но и нормальной человеческой жизни. Ваша участь — сдохнуть в том говне, из которого я вас вытащил. И, видимо, зря я это сделал. Вы сами находите его всюду, куда бы ни принесли вас ваши ноги, — вещал Патиньо, яростно потрясая богато украшенным пистолетом. — Вы добровольно и без принуждения согласились быть частью народной армии, и теперь вы не принадлежите себе. Вы принадлежите народу Перу и мне, который являет вам его волю. А поэтому я приказываю всем повернуться налево.

Толпа страдающих и плохо соображающих людей, путая лево и право, тихо ругаясь, повернулась боком к Патиньо.

— Всем присесть на корточки.

Многие сделали это даже с охотой, ибо ноги держать плохо.

— А теперь на корточках — шагом марш вокруг площади.

С великим недоумением бо́льшая часть толпы тронулась в путь смешной утиной походкой. Но дюжина человек вместо этого поднялись, и самый бойкий из них задал общий на всех вопрос: «Нахрена?»

— Вы должны выполнять мой приказ, не обсуждая, — заорал на них Патиньо, наводя пистолет. — Быстро сели на корточки и пошли по кругу!

Пара человек поколебалась и выполнила приказ, но большинство, ободрённые неким стадным чувством, не спешили этого делать.

— Ты чего издеваешься? — встал в позу самый крупный из них. — Взялся командовать — так командуй нормальные приказы, а не ерунду какую-то.

Патиньо ждал именно этого. Он кивнул своим китайцам, и эту группу быстро и жёстко скрутили и поволокли с площади. Остальные триста человек, не обращая внимания на происходящее, пыхтя и ругаясь, сосредоточенно вышагивали по песку. Некоторые спотыкались и падали под злорадный смех товарищей и китайско-кечуанской гвардии, выстроившейся по периметру.

Заставив три сотни человек дважды обойти площадь, Патиньо приказал им встать и построиться напротив собора. А там уже стояли на телеге с петлями на шее тот самый десяток неподчинившихся приказу и ещё десяток, взятых ночью при актах насилия. Им всем связали руки и заткнули рты.

— У меня правило одно, — заявил он, вышагивая перед строем. — Употребление выпивки только по моему разрешению, и только для того, чтобы отпраздновать победу или помянуть павших. Захват этого городка не был победой. И я не давал команду отдыхать. Стало быть, вы все уже виновны. Но вы, стоя́щие сейчас передо мной, раскаялись — и я вас простил. А этих пусть простит их бог.

По взмаху руки Патиньо телега тронулась, и один за одним приговорённые срывались с неё. Вскоре два десятка тел, соударяясь, качались на красивых кованых воротах, украшенных ажурными ангелами.

— Нарушение или неисполнение приказа — смерть. Мы не банда. Мы армия. И у нас есть боевые задачи. Следующая наша цель — быстрым маршем захватить Сан-Висенте-де-Каньете. Этот город в десять раз богаче Писко. И если я там узна́ю о мародёрствах или насилии над женщинами, то казню не только виновного, но и каждого десятого из его подразделения. Вы запомнили?

Толпа вяло прогудела: «Да».

— Не слышу, животные. Громко и чётко ответьте: вы запомнили, что я сказал?

На этот раз толпа рявкнула довольно дружно.

— Сейчас вас разобьют на отряды, и я вам предъявлю ваших командиров, облечённых моим доверием. Неповиновение им — это неповиновение мне. И наказание вы уже видели, — Патиньо указал на покачивающиеся трупы на воротах. — Так что лучше терпите их палку, чтобы не познакомиться с моей верёвкой.

Отправив новоиспечённых капралов из числа людей Чото, муштровать свои отделения за город, Патиньо позволил себе немного передохнуть. Тем более что уже близился полдень и традиционная сиеста.

Взбодрённый дневным сном, отдохнувший и даже подобревший вождь снова отправился на городскую площадь, куда уже принудительно согнали всех взрослых жителей города. Толпа получилась внушительная, но не больше, чем его собственное воинство.

Патиньо залез на импровизированную трибуну, роль которой выполняла та же самая телега, и начал:

— Горожане. Для начала я прошу прощения за вчерашние бесчинства моих людей. Как видите, виновные наказаны, — он указал на покачивающиеся тела. — Вашему имуществу и чести ничего не угрожает. Но вы должны запомнить навсегда: моё слово — закон. Непослушание — повод оказаться там же, — он снова указал на виселицу.

— Чего ты от нас хочешь⁈ — выкрикнул старичок в судейской мантии. — Грабь город и уходи!

Толпа угрюмым гулом поддержала оратора. Но Патиньо не обозлился.

— Я вовсе не бандит. И я не собираюсь грабить ваш славный городишко. А зачем я здесь — сейчас расскажу. Я хочу построить новый мир, в котором маленькая кучка богатеев не будет объедать простой народ, а государство не будет им прислуживать, как лакей. В моём мире земля принадлежит Богу и тому, кто её обрабатывает. В моём мире доходы от внешней торговли не тратятся на роскошь и развлечения, а вкладываются в укрепление хозяйственной самостоятельности государства и его военной мощи. В моём мире каждый ребёнок ходит в школу и свободен достигать любых высот — как в науке, так и в государственной иерархии — вне зависимости от крови и цвета кожи. Я хочу построить Царство Божие на земле. И начну — с Писко.

Толпа затихла, ловя каждое слово. То, что говорил Поликарпо, были словами Солано. Сам полукровка не верил, что такое возможно, но господин убедил его говорить именно так. И сейчас Патиньо видел, как робко загорается энтузиазм толпы. Как начинают блестеть глаза. Как разглаживаются морщины у одних и как они сгущаются у других.

— Но любое государство — это порядок. Ваши городские власти не заслуживают моего доверия, и я требую от вас выбрать себе новый городской совет. Все на этой площади имеют право голоса. Выбирать можно только присутствующих здесь. Когда вы договоритесь и выберете пять человек совета, и эти люди публично присягнут на верность идее нового государства — я предоставлю им возможность блюсти интересы города.

Условие присяги делу революции сразу отсеивало хитрецов. Они обычно не любят подставлять свои шкуры под возможные репрессии. А печальные перспективы всякого рода восстаний были правилом без исключений. Хотя нет — у французов же получилось…

Пока на площади происходили поистине демократические выборы в духе древней Эллады, Патиньо озадачил своего единственного настоящего артиллериста из людей Чото.

— Маноло, ты осмотрел пушки береговой батареи? Они могут стрелять?

Коренастый креол, довольный своим привилегированным положением в новой армии, ответил с нарочитой солидностью:

— Что же им сделается? Можно. Ядра кучей рядом лежат. Но нечем. Пороха нет.

— Порох есть на шхуне. И у купцов отберём, — задумчиво произнёс Патиньо. — Сделай так, чтобы они могли дать один единственный залп. Я ожидаю, что к нам пошлют морем разведчика. Надо его напугать. Я понимаю, что вряд ли мы в него попадём, но он должен сам испугаться — и своих хозяев испугать.

— Сделаю, — важно кивнул артиллерист.

— И вместе с этим придумай, как можно пушки с нашей шхуны приспособить к сухопутному бою, — видя по выражению лица, что артиллерист не в восторге от этой идеи, Патиньо его сразу осадил. — Отговорки оставь при себе. Сам видишь, что у нас ручного оружия мало, а людей много — и нужно использовать всё, что под рукой. Так что назначаю тебя начальником над всей артиллерией и наделяю тебя правом отбирать любых воинов в артиллеристы. Кроме капралов, разумеется.

Артиллерист назначению и поручению не удивился — это было ожидаемо. А по поводу корабельных орудий решил, что с начальством лучше не спорить, и глубоко задумался.

— Это же морские орудия. Они чугунные. Тяжелые. Надо бы их на усиленный пехотный лафет поставить, команданте, — наконец произнёс он. — Но лафеты эти уметь надо делать. Это непросто. Так что придётся вместе с корабельными станком и перевозить. И перед боем позицию для этих пушек по-корабельному готовить. Манёвра от такой артиллерии не ожидай. Оборонительное, неподвижное орудие получится.

— Делай как знаешь, — согласился Патиньо. — Бери людей, бери корабельных плотников со всех купцов, загружай городского кузнеца — но чтобы через три дня пушки могли отправиться в поход с войском.

— Сделаю.

— И срочно обучи десять расчётов.

— За три дня? — удивился Маноло. — Это невозможно!

— За три дня до похода, — подтвердил Патиньо. — А также — за всё время похода. Сделай макеты пушек и пусть расчёты тренируются каждую свободную минуту. От прочих обязанностей я артиллеристов освобождаю.

* * *

Уже побагровевшее солнце прикоснулось к горизонту, когда наконец горожане наорались и выбрали пятерых. Лидером среди них оказался всё тот же старичок в мантии — Мануэль де ла Пьедад. Он оказался городским нотариусом, а также весьма внимательным и упрямым человеком. После нескольких часов переговоров стороны пришли к компромиссу.

Город снабжал армию едой и изготавливал тысячу копий по оговорённой цене. Используя ткани, найденные на портовых и городских складах, женщины города в кратчайшие сроки должны были изготовить полторы тысячи комплектов одежды — штаны, куртка, нижнее бельё. Кроме того, делали несколько знамён по эскизу Патиньо. Перед выдачей белья город обязуется организовать помывку и стрижку всей армии, а также медосмотр силами городского лекаря и его ученика.

Патиньо же пишет расписку об обязательстве оплатить все работы в полном объёме, как только у него появятся наличные песо. Предложение принять в качестве оплаты имущество городской верхушки городской совет не устроило, по причине: «их возможной конфискации в будущем в пользу прежних владельцев» — как заявил на изысканном канцелярском языке настырный нотариус.

Судьба самой этой городской верхушки совет и его председателя тоже волновала.

— Я думаю, что от спеси, высокомерия и чувства превосходства прекрасно излечивает тяжёлый труд и скудная пища, — усмехнулся Патиньо. — Ваши лучшие люди приговорены мною к длительному сроку исправительных работ. Думаю, что поля и в шахты покажут им мир в правильном свете.

Нотариус неодобрительно поцокал.

— Не все там столь отвратительны, как вы их описали. И многие из этих господ весьма образованные люди, которые больше пользы могут принести своей головой, нежели руками.

— Не спорю, — улыбнулся Патиньо. — Но они сначала должны страстно захотеть принести эту пользу. И я вижу только один путь для этого. Так что оставим эту тему. Солдат из портового гарнизона я передаю под ваше подчинение. Самостоятельно содержите их и отвечайте за них.

— Вы отобрали всё оружие! Какие они теперь солдаты?

— Я оставлю им сабли, — подумав, согласился Патиньо. — Но им хватило бы и дубинок для поддержания порядка.

— А что с грузами? — перешёл на финансовую тему нотариус. — В порту под погрузку стоит два корабля. Капитаны жалуются. Деньги за груз уже уплачены сеньорам Хосе де Карваведо-и-Вильярреал, владельцу асьенды Ла-Караведо, и сеньоре Марии де ла Консепсьон Альварес Ромеро с асьенды Эль-Оливо. Вы объявили все грузы на складах вашей… то есть революционной собственностью. Так как мне быть с купцами?

— Хм… Ну если деньги получены, то можно считать, что они уже у меня. Грузите, — усмехнулся Патиньо. — Где, говорите, эти асьенды расположены?

— Я не говорил, — смутился нотариус, но продолжил, не видя смысла запираться. — Асьенда Ла-Караведо рядом с Сан-Висенте, а асьенда Эль-Оливо — это несколько крупных оазисов у Ики. Но хозяйка там не живёт. Она из Лимы редко выезжает.

— Значит, деньги у управляющего?

— Значит…

— Ну и хорошо. Хватит на сегодня.

Впервые на своём пути Солано встретил по-настоящему историческую личность — из тех, кто поднимал знамёна, вёл за собой людей и менял устоявшиеся правила и границы. Гарибальди. Имя, знакомое любому образованному человеку, даже если он не знает, чем именно прославился этот человек.

Но сейчас, в 1842 году, его слава ещё впереди. Ни Итальянского легиона, ни знаменитых «красных рубашек». Ни героической обороны Монтевидео, который восемь лет осаждали проаргентинские силы. Рисорджименто — объединения Италии — ещё не произошло. Многочисленные сражения, как правило, с превосходящим противником, ещё впереди. Перед Солано стоял просто весёлый, энергичный бородатый мужик. Скорее пиратский атаман, чем капитан корабля ВМС Уругвая.

Солано очень хотелось подружиться с Гарибальди. Поговорить о чём-то важном. Но о чём? Пока что диалог сводился к приземлённым делам. Точнее, приводнённым. Время отплытия, количество людей и груза, цена за услугу. Солано не торговался и заплатил сразу, чем очень порадовал капитана.

Переезд остальной части команды на борт шхуны завершился в полной темноте. Подсвечивая себе масляной лампой, шестеро путешественников устроились на ночлег: кто в гамаке, кто просто на досках палубы, подложив тюки и мешки. На этом все удобства заканчивались. Но путешественники так вымотались за день, что уснули, как только легли.

Разумеется, о каютах не могло быть и речи. На маленькой шхуне их было всего две — капитана и штурмана. Ну и ещё у плотника была выгородка в носовой части трюма, где он спал на своём сундуке с инструментами. Остальная команда спала где придётся: в хорошую погоду на палубе, в плохую — в тесном и низком трюме.

Утром их подняли на борт вместе с командой. Оказалось, что они мешают работать с парусами, и пассажирам пришлось переместиться на бак. Оттуда они могли наблюдать сквозь туманную дымку, поднимавшуюся над рекой, за отплытием каравана судов. Шхуна Гарибальди шла первой, возглавляя процессию из четырёх грузовых кораблей. Видимо, на них не было лоцманов, поэтому они старательно повторяли все манёвры лидера.

Солано испытывал необычный кайф от путешествия. Конечно, в прошлой жизни он ходил под парусом, но тогда это было развлечением. А здесь люди просто выполняли повседневную работу — заставляли ветер двигать деревянные скорлупки по толще воды. Хлопала парусина, кричали чайки, воздух был влажным, но ещё не солёным. Широкий Уругвай безмятежно нёс свои воды в Атлантический океан, прибавляя скорости парусникам.

Путешественников накормили вместе с командой. Разумеется, никаких сухарей или солонины не было. Нормальное сочное асадо, поджаренное на решётке, и кукурузная каша, приправленная маслом и перцем. Берег рядом. Мясо дешёвое. Зачем лишняя аскеза?

Река петляла, и потому приходилось постоянно работать с парусами. Но для шхуны это не составляло особого труда — все операции выполнялись с палубы. Однако Солано заметил, что на парусах не было привычных ему «колдунчиков» — тканевых лент, которые своим поведением в потоке воздуха помогали яхтсменам XX века ловить оптимальный угол.

«А вот и тема для разговора».

Выбрав момент, Солано подошёл к Гарибальди:

— Джузеппе, в Кальяо я видел у одного рыбака ленточки, пришитые к парусу. Я сначала подумал, что это суеверие или украшение. А оказалось, что по ним этот рыбак очень точно ловит момент правильной постановки паруса.

Гарибальди удивлённо посмотрел на сухопутную крысу, дающую ему советы по судовождению.

— То есть как? Ленты будут трепыхаться на ветру. Что ты по ним увидишь?

— Не совсем так. Если поток воздуха обтекает парус правильно, все ленточки вытягиваются по направлению потока и не болтаются. Если парус недовёрнут или слишком сильно повёрнут, то с одной стороны они вытянуты правильно, а с другой — стоят торчком или задираются вверх.

Солано показал руками, как ведут себя эти индикаторы относительно условного паруса (1).

— Я своими глазами видел, как они работают. Это действительно удобно. Позволяет полностью использовать энергию ветра. Для твоего боевого кораблика это может быть критично. Давай проведём эксперимент. Попробуем сделать такие полоски у тебя на шхуне.

Гарибальди усмехнулся.

— Я не против. Как встанем на якорь — пришивай свои ленточки. Будет любопытно посмотреть.

Обрадованный Солано быстро обсудил эту идею с боцманом. И когда на закате караван бросил якорь, на одном из двух гафельных парусов появились шесть ленточек — по три с каждой стороны, примерно там, где Иван Долов видел их в прошлой жизни. Теории этого инструмента он не знал, но память подсказывала куда надо крепить.

Едва рассвело, караван двинулся в путь. На шхуне пушки перевели из походного положения в боевое. Но порты ещё не открывали и из крюйт-камеры ничего не выносили. Рано. Гарибальди рассчитывал проскользнуть незамеченным в утреннем тумане.

И то ли их не заметили, то ли блокадного флота вообще не было — до большой воды добрались без происшествий. Всё это время команда корабля с любопытством поглядывала на красные полоски, которые вели себя именно так, как и предсказывал молодой пассажир.

— Ха! Смотри-ка. Эта штука действительно работает, — с ноткой уважения в голосе произнёс Гарибальди ближе к полудню. — Спасибо, парень, за подсказку. Мне бы такая идея в голову не пришла.

— Всегда рад помочь хорошему человеку, — улыбнулся Солано.

Но развить тему ему не дал крик сигнальщика:

— Вижу парус! Шхуна! Судя по виду — военная! Идёт на норд!

— Чёрт, — сплюнул Гарибальди и пояснил Солано: — Идёт наперехват.

И уже обращаясь к сигнальщику:

— Купцам — севернее, идти к Монтевидео самостоятельно. Рулевой! Держать курс на ост-зюйд-ост. Перехватим.

Перспектива поучаствовать в морском сражении одновременно возбуждала и нервировала Солано. Он бы с удовольствием избежал риска — пушечному ядру всё равно, кого убивать: матроса или пассажира.

Время тянулось медленно. Шхуны сближались.

— Чёрт меня побери, — выругался Гарибальди, опуская подзорную трубу. — Я никогда не видел такого флага.

В ответ на удивлённый взгляд Солано он пояснил:

— Как будто детский рисунок солнышка. Какое-то несерьёзное знамя.

«Да ну на фиг! Не может быть!» — пронеслось в голове Солано.

— Можно взглянуть? — протянул он руку к оптическому прибору.

Капитан не отказал и вскоре Солано лично увидел флаг «Восходящего солнца». Под этим флагом почти сто лет жила императорская Япония — вплоть до поражения во Второй мировой войне. Этот флаг он сам предложил Патиньо как символ, понятный кечуа-староверам. Что может быть логичнее для бога Инти, как не символ солнца? Но увидеть его здесь, в полусотне километров от Монтевидео, он не ожидал.

Солано вернул трубу хозяину и задумался: «Может, это действительно японцы?»

— Странно, — произнёс Гарибальди, не отрываясь от подзорной трубы. — Ветер попутный, а марсель не поднимают. Гафели стоят не бабочкой, а параллельно. Чувствуется, что команда либо неполная, либо неопытная.

«Нет. Не японцы», — хмыкнул Солано.

— Думаю, это не враги, — сказал он вслух. — Нужно подойти поближе и поговорить.

Гарибальди нахмурился.

— Я не страдаю любопытством. Оно может плохо закончиться.

— Но вы же опытный моряк, — принялся уговаривать его Солано. — Подойдите с безопасной стороны. Хотелось бы взглянуть на команду этого кораблика поближе.

Хоть и говорил Гарибальди, что нелюбопытен, но на уговоры пассажира поддался. Его шхуна начала сближаться, стараясь держаться так, чтобы незнакомец не смог быстро довернуть для выстрела, не доработав парусами.

Солано снова выпросил у капитана подзорную трубу и стал внимательно рассматривать людей на палубе судёнышка.

— Отбой тревоги, капитан, — наконец произнёс он. — Я знаю нескольких человек на борту. И знаю, чей это корабль. Он точно не враждебен.

— И чей же? — Гарибальди был весьма заинтригован.

— Ну, отчасти мой, — усмехнулся Солано.

— Не понимаю, — нахмурился капитан. — Вы что, какой-то принц?

«Дружище, для некоторых я вообще бог», — мысленно ответил Солано, но вслух сказал другое:

— Это флаг, так сказать, корпорации. А я — один из её соучредителей. Подозреваю, что корабль прибыл по мою душу. Так что сближаемся.

Ещё сорок минут манёвров и обмена сигналами — и вот оба корабля легли в дрейф. Незнакомец с надписью «ИНТИ» на борту полностью остановился, спустив паруса, а шхуна Гарибальди осторожно подвалила к его борту. Команда уругвайцев на всякий случай была готова к абордажу.

— Дон Симон! — заорал Солано. — Какими судьбами?

— Сеньор Солано! — послышалось в ответ. — Сердечно рад вас видеть! Сам господь направил вас к нам!

В Лиме Солано представлялся по имени, не упоминая фамилии. Личность Дебса была предназначена для легальной деятельности, поэтому старик её не знал. И теперь это снова вызвало недоумение при столкновении легенд.

— Парень, так ты Солано или Юджин? — усмехнулся Гарибальди.

— Смотря в какой стране проснусь, — отшутился Солано, внутренне морщась. Что-то в последнее время вся конспирация идёт «по бороде».

— Прозвище. Для своих, — буркнул он, и этого ответа итальянцу хватило.

Через кранцы суда сшвартовались борт к борту. Солано, Супно и Руми перепрыгнули на палубу незнакомого кораблика. Из полутора десятков экипажа пятеро оказались кечуа — те самые, что отправлялись в Калифорнию. Они сначала дружно поклонились Солано, а потом принялись по-дружески обниматься с Супно и Руми. Остальные смотрели с любопытством.

Солано тоже обнял Симона и шепнул:

— Называй меня мистер Дебс. Юджин Дебс.

Тот кивнул.

— У вас, наверное, много вопросов, мистер Дебс? Может, пройдём в каюту? — громко произнёс он и жестом указал на корму.

Солано, разумеется, согласился. Вопросы переполняли его и рвались наружу.

Через минуту он уже сидел в удобном кресле капитанской каюты и слушал соратника с растущим удивлением.

«Что творится! Кот из дому — мыши в пляс…»

Недооценил он авантюризм Патиньо. Солано оставалось только головой качать, выслушивая о лихих событиях, разворачивающихся в Перу. По плану Долова, строительство международной организации в масштабах Южной Америки должно было быть плавным, неспешным и методичным. И всеобщее выступление новой силы должно было произойти в 1848 году, когда Европу охватит сокрушительный кризис. Вместо этого всё опять скатывалось к локальному бунту, лишённому любых перспектив.

А дон Симон рассказывал тем временем о том, как попал на Гуановые острова, о феерическом освобождении оттуда силами кечуа, Патиньо и силовой группы трактирщика из Кальяо — и о том, что было потом.

— Один купец, стоявший под погрузкой, уйти не успел. Сеньор Патиньо заставил его помогать с перевозкой людей. Высадились в ближайшем к Чинча порту. На наше счастье разбегавшиеся купцы туда не пошли и портовые власти были застигнуты врасплох. Так что боя как такового не было. Но без эксцессов не обошлось. Народ начал грабить портовые склады и обнаружил огромные запасы спиртного. Почти полдня царила анархия, но потом Патиньо с помощью китайцев всех привёл в чувство. Дюжину самых непонятливых повесил, а остальные угомонились.

Солано живо представил себе управленческие проблемы, с которыми столкнулся Поликарпо. То, что он нашёл общий язык с китайцами, было правильным решением. Чужаки останутся верны тому, кто примет их под своё крыло.

— Китайцы вообще молодцы, — подтвердил Симон мысли попаданца. — Оказалось, что все они из числа военнопленных. Англичане подло продали их на Гуановые острова. Довольно дисциплинированные ребята! Сами выбрали командиров, разделились на отряды. Командиры по вечерам испанский учат. Полинезийцев распределили между отрядами и в качестве носильщиков используют.

Солано сделал нетерпеливый жест:

— Ты по Патиньо рассказывай. Что там дальше у него было?

— А я не знаю, — пожал плечами Симон. — Сеньор Патиньо готовился к походу на город Сан-Висенте-де-Каньете. Для этого со шхуны забрали все пушки и огневой припас. Встал вопрос, что теперь делать с кораблём? Топить жалко. К бою он непригоден. Как купец он слишком мал. Тогда-то и приказал мне сеньор Патиньо забить трюмы алкоголем, взять кечуа как личную охрану, десяток из бывших заключённых, что с парусами дело имели и отправиться в Бразилию.

— Ты что, шкипер? — удивился Солано.

— Нет! Что вы! Шкипер у нас сеньор Ник ван Любберс. Старик без руки. Вы его видели. А я должен был осесть в городе Белен и начать торговлю по Амазонке, используя эту шхуну. Я же единственный из всех португальский знаю.

В этот момент дверь в каюту открылась, и Гарибальди, просунув голову, постучал по косяку изнутри, ехидно улыбаясь в бороду.

— Не помешал?

— Мы уже закончили, — ответил Солано, делая приглашающий жест. — Заходи.

Итальянец подошёл к столу и сел на свободный стул.

— Отличный кораблик, сеньоры, — констатировал он. — Я его осмотрел сверху донизу и готов принять в состав своей флотилии.

«Чего⁈» — мысленно удивился Солано, но виду не подал.

— Поясните, любезнейший, — улыбнулся он. — С чего такая честь?

— Поясню, — кивнул Гарибальди. — Треть команды — индейцы, не знающие моря. Шкипер уклоняется от некоторых элементарных вопросов. Старое название закрашено наспех, судя по краске — недавно. Ещё недавно на палубе пушки стояли, судя по всему, десять штук. Так что корабль явно трофейный. И в серьёзные порты вам на нём не зайти — его тут же конфискуют, а экипаж могут и посадить за пиратство. Лучший вариант — отдать его мне.

Гарибальди с победным видом сложил руки на груди.

Солано улыбался, слушая итальянца, и ничем не выдавал своих эмоций.

«Чёрт! Он прав. Кораблик явно военный, на частную яхту непохож. Да и документов на него нет. Патиньо нарисовал какие-то бумаги, но эти подделки не выдержат проверки. Придётся врать».

— Вы ошибаетесь, сеньор Гарибальди. Кораблик куплен на честное золото. И предназначен для Парагвая.

— Оу! — немного сник итальянец. Видимо, такой вариант ему в голову не приходил. Он уже начал привыкать к мысли, что эта шхуна пополнит его эскадру.

— Буду вам признателен, — продолжал тем временем Солано, — если вы поможете найти толкового лоцмана, который проведёт его по Паране до Асунсьона.

Гарибальди хмуро почесал бороду и решительно мотнул головой.

— Нет. Не буду. Это глупая затея. Портеньос не дадут вам пройти. На скорости не прорвётесь — это река, а не море. Корабль либо потопят, либо захватят. Лучше отдайте его мне. В моих руках он принесёт Парагваю больше пользы.

— Отдать? — приподнял бровь Солано. — Просто так, взять и отдать?

— Ну, продать, — поморщился итальянец. — Я выбью деньги из Риверы, хоть это и небыстро.

Он побарабанил пальцами по столешнице, и его лицо вдруг осветилось улыбкой.

— А что, если мы поменяемся⁈ — азартно всплеснул руками Джузеппе. — У меня есть трёхмачтовая торговая шхуна. Грузоподъёмностью в четыреста длинных тонн (2). Она плохо приспособлена для боя. Мне её всучили из того, что было, но я почти не беру её в походы — она слишком медленная. Под мои задачи нужно переделывать её парусное оснащение в бриг, а мне некогда. Но для торговца она в самый раз. Документы будут в полном порядке. Обещаю. Махнёмся, Юджин?

Гарибальди с надеждой посмотрел на собеседника.

«Обычное торговое судно. Не привлечёт никакого внимания. С чистыми документами. Чем не вариант?»

— Надо посмотреть. Пощупать, — с сомнением протянул Солано, набивая себе цену и заставляя собеседника уговаривать его. На самом деле он уже всё решил и внутренне был согласен на обмен.

— Без проблем! Поднимаем паруса и летим наперегонки в Монтевидео. Я хочу узнать, на что способен мой будущий корабль!

Гарибальди счастливо улыбался, понимая, что клиенту деваться некуда. Приглянувшийся ему боевой кораблик со странным названием «Инти» скоро станет частью его флотилии.

* * *

Николас ван Любберс дома по-настоящему чувствовал себя только в море. Он родился посреди Атлантики, когда его семья переезжала из Нидерландов в Суринам. И всю жизнь провёл между портами, между морями и между женщинами — от одной семьи до другой, от одного порта до следующего. Сорок лет без остановки. Но осесть ему пришлось в Кальяо, где жила одна из тех, кого он называл «любимейшими».

Предмет его поздней страсти — женщина с изумрудными глазами — заставляла уже немолодого шкипера совершать настоящие безумства. Плод этой страсти вырос и превратился в красивую девушку, в отцовстве которой ван Любберс не сомневался. Она была как две капли воды похожа на его собственную мать. Теперь пришло время выдавать её замуж. А денег не было.

Тяжёлая травма и последующее лечение съели все его невеликие сбережения. Однорукий шкипер никому оказался не нужен, ни на море, ни на суше. Кое-как устроился писарем в порту Кальяо, подрабатывал частными уроками навигации для юнцов, мечтавших о капитанском патенте. Хватало этого только на жизнь, и не более того.

И вот тогда-то и появился трактирщик Чото с предложением рассказать «одному серьёзному человеку» всё, что Ван Любберс знал о процедуре перевозки заключённых на острова Чинча.

По вопросам стало понятно: заказчик, полукровка кечуа, замышляет налёт. Тогда шкипер-калека стал осторожно намекать на необходимость запасного штурмана — вдруг капитан купца откажется? Или что ещё хуже, случайно погибнет от шальной пули?

Намёк был понят. Приятная сумма за короткую прогулку до Чинча пополнила семейный бюджет. Но потом всё пошло по нарастающей. После кровавой разборки с охраной острова и патрульным судном последовал захват города.

Николас уже подумывал, как бы свалить подальше от этого разгорающегося мятежа, и тут заказчику понадобился навигатор, чтобы обогнуть континент на захваченном судне. Дело было рискованное. Но пятьсот песо решали все проблемы его дочери. Так что ван Любберс решился.

Шли осторожно. Держались в стороне от торговых путей. Мыс Горн обошли почти по кромке льдов. И вот, в конечной точке пути, — новое предложение.

— Вы уже доказали свою надёжность и профессиональные качества, — вежливо произнёс молодой человек, оказавшийся соратником бандита и революционера Патиньо. — Так что я бы не хотел искать вам замену. Как вы понимаете, владеть этим трофеем будет очень опасно — и для меня, и для команды. Я уже принял решение обменять этот боевой кораблик на обычную торговую шхуну с чистыми документами. Вот ей и понадобится капитан. Возьмётесь, Николас?

— Хм… Куда предполагается плыть? Что возить?

— Из Европы и США — людей и оборудование. Обратно — какое-нибудь сырьё. Всё законно. И легально.

— Возить из Монтевидео или?

— В идеале — из Асунсьона. Но в худшем случае — да, из Монтевидео или Порту-Алегри.

— Оплата?

— Договоримся. Я своих людей не обижаю.

И действительно договорились.

А чуть позже ван Любберсу пришлось в полной мере проявить свой профессионализм, отчаянно торгуясь с Гарибальди при оценке стоимости военной шхуны и старого уругвайского трёхмачтового судна. В итоге правительство Риверы добавило сто тонн солёных шкур, и пригрозило, что если продавец будет упорствовать, то шхуну просто конфискуют. На этом сделка была завершена.

Трёхмачтовая шхуна с гафельным парусным вооружением «Ориноко» сменила имя на «Парагвай» и вернулась к привычной роли транспортного судна. А «Инти», сохранив название, вошла в состав флотилии Гарибальди, что было отмечено весёлым гуляньем.

(1) «Колдунчики» — это небольшие флажки, которые крепятся к парусам и служат индикаторами аэродинамической эффективности парусов.

(2) Британская имперская система использовала длинную тонну Gross Ton (2240 фунтов), основанную на традиционном «хандредвейте» (hundredweight, cwt), где:

1 хандредвейт = 112 фунтов (≈50,8 кг),

1 длинная тонна = 20 хандредвейтов = 2240 фунтов (≈1016 кг).

Это было удобно для торговли и налогообложения в Британской империи. Длинная тонна долго использовалась в британском судостроении (водоизмещение кораблей) и чёрной металлургии. Даже сейчас сталь часто продаётся в длинных тоннах.

Кстати одновременно использовалась:

Короткая (американская) тонна (short ton) = 2000 фунтов ≈ 907 кг.

Метрическая тонна (tonne) = 1000 кг.

На следующий день, когда Солано принёс деньги, состоялся ещё один деловой разговор.

— Я навёл справки о вас, молодой человек, — добродушно улыбаясь, бесцеремонно ткнул пальцем посол в грудь собеседника. — Вы, оказывается, судовладелец. Чего же вы сразу не сказали?

— Это имеет значение? — удивился Солано.

— Ну, для Парагвая, наверное, нет, но для ваших песо — да. Есть гораздо более разумное средство для конвертации вашего серебра в доллары США. Через торговлю. Какова у вашего судна грузоподъёмность?

— По документам — дедвейт 447 тонн. В грузу — сто тонн солёных кож и тридцать тонн алкоголя.

— Хм… Алкоголь — это, конечно, святое, но кожи сбросьте тут, в Рио. У вас же, скорее всего, солёные кожи из Аргентины?

— Да, — кивнул недоумевающий Солано.

— Это дешёвка. В Европу ещё имеет смысл везти, но вы же в США направляетесь, а там кожа бизона в избытке. Так что никто вам за этот груз нормальной цены не даст. Тем более что они всего лишь высолены, а не дублёные. Я найду для вас покупателя на кожи прямо здесь, в Рио, и вы, как минимум, не потеряете свои вложения.

«Ну, вообще-то, кожи мне достались бесплатно, так что я в любом случае ничего не потеряю, — внутренне усмехнулся Солано. — Но к чему все эти заходы издалека?»

Именно эту мысль он и озвучил.

— Молодой человек, — с видом гуру, наставляющего неофита, торжественно провозгласил Хантер, — уплывать из Рио с пустыми трюмами — это святотатство. Здесь же — кофе!

Он произнёс это так, будто одно это слово должно было объяснить всё. В принципе, он был прав. Кофе действительно был весьма ликвидным товаром и основным предметом экспорта Бразилии. Местный климат благоприятствовал его выращиванию, а вся логистика кофейного бизнеса подчинялась биологическим ритмам этого растения.

Сезон сбора урожая кофейных зёрен традиционно начинается в осенние месяцы южного полушария — в апреле-мае — и достигает пика в июне-июле, после чего постепенно снижается. Соответственно, возрастает и пик активности порта Рио-де-Жанейро. Эстафету подхватывает грузопоток сырого сахара, сезон сбора которого обычно начинается в июле и продолжается до декабря.

Март же относится к межсезонью, когда торговая активность минимальна. Что было хорошо заметно по полупустым причалам порта.

Но даже если кофейные бобы где-то лежат на складах, не всё так просто в кофейном бизнесе. Весь собранный урожай с сотен фазенд стремился попасть в порт практически одновременно. Это создавало колоссальные логистические и рыночные проблемы, которые решались с помощью «комиссионных домов» — институтов самоорганизации крупных бразильских землевладельцев и купцов, защищавших свои торговые интересы.

Именно они были буфером, сглаживающим этот «вал». Они принимали урожай от плантаторов, складировали его на своих складах и затем в течение всего года реализовывали партиями иностранным экспортёрам — уже в соответствии с долгосрочными контрактами и по оптимальным ценам на рынке.

— Насколько я знаю, все урожаи кофе законтрактованы ещё на корню, — возразил Солано. — Желающих заработать на перепродаже много, и в Рио нет свободного рынка кофе.

Хантер с удовлетворением покачал головой.

— Совершенно верно, молодой человек. Вы меня не разочаровываете. Но знающий человек, — всем своим видом посол дал понять, что имеет в виду себя, — всегда найдёт вариант. Так что сбрасывайте свои кожи. Я вас обеспечу кофе. Оно лежит на казённом складе судебных приставов.

— Конфискат?

— Совершенно верно! Судья, ведущий дело, — мой хороший друг. Его интерес, как вы, наверное, догадываетесь, будет заложен в цену.

— И какова она?

— Ну, цену обычно указывают за стандартный мешок в сто двадцать фунтов. Думаю, что по пять песо за мешок я договорюсь. Поскольку вы можете взять четыреста тонн, то это…

Посол замер, шевеля губами, мотая пальцами в воздухе.

— Восемнадцать мешков — это длинная тонна. Умножаем на четыреста — получаем семь тысяч двести мешков. Тысячу мешков я оплачу сам. Итого шесть тысяч двести. Да по пять песо — итого тридцать одна тысяча песо.

С довольным видом вычислил он.

— У вас есть такая сумма?

Тут уж Солано призадумался. У него было с собой четырнадцать тысяч, спрятанных Патиньо, и двадцать, выданных из казны. Из этой суммы он уже пару тысяч потратил. Да ещё в резерве было двадцать килограммов золота с Имамбари, но о нём лучше помалкивать. Всё равно в Бразилии за золото он высокой цены не получит. Страна сама была золотодобывающей.

— В наличности у меня тридцать две тысячи песо.

— Отлично! Для местных ваши песо — вполне нормальное средство платежа. Готовьте деньги и судно. На пять тысяч я сам закуплю этого кофе, и вы мне его по-приятельски довезёте до Нью-Йорка совершенно бесплатно. Не правда ли?

Солано сдержанно улыбнулся.

— Конечно же.

Цена в пять песо за мешок была «Free on Board» — то есть «в порту», со всеми накладными расходами продавца. Но в неё ещё не входила стоимость фрахта до Европы или США, которая могла составлять значительную сумму. Перевозя для посла кофейное зерно бесплатно, Солано значительно увеличивал его маржу. Но было бы бессовестно не сделать ему этот подарок. Ибо без его связей подобную операцию вообще не провернуть.

Ван Любберс разрушил розовые мечты о лёгком и прибыльном обмене песо на доллары.

— Мы не сможем взять четыреста тонн кофе, — заявил он, выслушав план американского посла.

— Почему? — удивился Солано. — По документам наш дедвейт составляет четыреста сорок тонн. В чём проблема?

Старый капитан рассмеялся, и с чувством превосходства старого морского волка над сухопутной крысой начал объяснять:

— Кофе — это не чугун. Он лёгкий. Мы заполним мешками весь трюм, но масса этого груза составит где-то двести пятьдесят — двести восемьдесят тонн. Максимум триста. Точно не скажу. К сожалению, ни судовой книги, ни старых консаментов от прежних владельцев не сохранилось.

Солано аж застонал от осознания своей грубейшей ошибки.

— Но это ещё не всё, — продолжил капитан, попыхивая глиняной трубкой. — Если мы загрузим только кофе, судно может потерять устойчивость. Я ещё не до конца разобрался в характере этой шхуны. Поэтому я бы не рискнул плыть только с кофе. Нам нужен тяжёлый груз на дне трюма — для балласта.

— Наша кожа подойдёт? — спросил Солано, мысленно выругавшись.

— Кожа тоже лёгкая. Лучше — сахар. Он в два раза плотнее и отлично утяжелит шхуну, не сильно уменьшив объём трюма. Но если вы не хотите тратиться на сахар, то достаточно будет и пятидесяти тонн песка в мешках.

На следующий день Солано снова встретился с послом. Новость о том, что не удастся закупить весь планируемый объём кофе, его не расстроила. Свою долю в размере пяти тысяч песо он в любом случае отправит, а то, что прибыль «мистера Дебса» будет меньше, его не слишком волнует.

— Ну, будем исходить из имеющихся возможностей, — развёл он руками. — Но брать сахар я не рекомендую. В США сейчас действует высокая заградительная пошлина на него. Это делает его гораздо менее выгодным вложением, чем кофе, на который пошлина нулевая. Так что лучше — камни или песок. Многие так и делают.

Ван Любберс сам нашёл покупателя на партию кож. Их охотно взял британский купец по цене четыре песо за «квинтал» (то есть за 46 килограммов) — это была нижняя граница текущей рыночной цены. Зато сразу и без вопросов. Так что весь груз был оценён в восемь с половиной тысяч песо. Но окончательный расчёт происходил в британской валюте, и итоговая сумма составила 1133 фунта стерлингов. Мешка монет у британца с собой, разумеется, не было. Он расплатился 133 золотыми соверенами и векселем на 1 тыс. фунтов стерлингов, выписанным на контору Baring Brothers в Лондоне, с оплатой по предъявлении.

На следующий день после расчёта началась перегрузка кож. Два корабля стали борт к борту и, пользуясь своими гафелями, как кранами за два дня перекидали груз из трюма в трюм.

После освобождения пространства Ван Люберс организовал загрузку балласта. Десятки чернокожих рабов, согнувшись под тяжестью мешков, сновали по узким сходням между берегом и бортом. Воздух гудел от монотонного песнопения — ритмичного напева, который задавал темп работе и помогал нести тяжёлую ношу.

Посреди хаоса погрузки метался капитан, следя за укладкой мешков. Увы, толкового старшего помощника он так и не нашёл, так что его работу приходилось выполнять самому. За день шхуну нагрузили, и на следующий день всё повторилось. Только на этот раз началось главное — погрузка кофе.

Результат оказался близок к тому, что предсказывал Ван Любберс: в трюмы легло ровно 4500 мешков, то есть двести семьдесят тонн. Солано передал Хантеру деньги и получил документы на груз. Хорошо, что экспортную пошлину платил не покупатель, а продавец, и Солано пришлось оплатить только портовые сборы, которые составили всего пятьдесят песо.

Когда все формальности были улажены, состоялся последний разговор с послом.

Хантер передал Солано пачку документов на его новое имя.

— Странное имя для бразильца, — прокомментировал он. — Карлос Маригелла. Это же итальянская фамилия, не так ли? (1)

— Да, мистер Хантер. Но что в этом удивительного? Люди иногда меняют место жительства.

— Не буду спорить, но разве вы владеете итальянским?

— Нон комэ мадрэ лингуа ма падронэджо, — улыбаясь, ответил Солано. И, увидев недоумение на лице американца, перевёл: — Не как родным, но владею.

Посол махнул рукой и потянулся к портфелю за другими бумагами.

— Здесь пачка писем для моих корреспондентов в США. Будьте любезны, разошлите их. Бо́льшая часть — в Нью-Йорк. Так что для вас это не составит особого труда.

Не сомневаясь, что его просьба будет выполнена, посол подвинул стопку писем.

— А вот главное письмо. Оно предназначено Мозесу Тейлору. Он мой партнёр, и быстро выкупит весь груз. В письме — торговая информация для Мозеса и мои рекомендации в ваш адрес. Не волнуйтесь, они очень положительные. Рекомендую подружиться с этим выдающимся человеком. Не прогадаете. Он умеет устраивать дела так, чтобы всем было выгодно.

Солано принял все письма и заверил, что немедленно отправит их адресатам.

— Что ж, — пожал ему руку на прощание посол. — Жду вас через пять месяцев. Как раз начнётся сезон, и без кофе вы из Рио не уедете. Я гарантирую.

(1) Имя «Карлос Маригелла» Долов выбрал в память о выдающемся бразильском революционере — авторе знаменитого учебника по методам городской герильи. Вдохновителе децентрализованной сетевой структуры, которую переняли как революционные группировки, так и религиозные фундаменталисты и террористы всех мастей. Очень спорная личность, но, несомненно, яркая. Его девиз: «Революционер существует для того, чтобы революция состоялась. Всё остальное — декорации».

* * *

Ветер наполнил паруса, и шхуна поползла на север, оставляя за кормой шумный Рио и хитрого североамериканского посла. Гружёная шхуна действительно шла не так, как полупустая при переходе из Монтевидео. Ван Любберс намеренно облегчил носовую часть, чтобы судно легче всходило на волну в случае шторма. Так что поведение кораблика показалось Солано странным.

Но, судя по спокойствию капитана и его команды, они не видели в этом ничего необычного, и Солано не стал их расспрашивать. Ему было о чём подумать.

Эти полмесяца в Рио он часами просиживал в посольстве США, где хранилась некоторая бессистемная подборка североамериканской прессы. Прочитать и осмыслить всё прочитанное за несколько дней было нереально. Поэтому Солано просто листал газеты, вглядываясь в страницы и полагаясь на феноменальную память.

И теперь, лёжа в гамаке, Солано мысленно возносил хвалу господу-Виракоче за столь бесценный дар. Он снова, не торопясь, перебирал в памяти страницу за страницей и внимательно читал их, закрыв глаза. Все разделы — от политических статей на первых полосах до частных объявлений и курьёзных случаев в конце. И заново открывал для себя Америку.

В прошлой жизни ему ни разу не приходилось погружаться в контекст США глубже, чем на уровень Гражданской войны между Севером и Югом. Да и то он не утруждал себя деталями. Он пользовался готовыми выводами авторитетных авторов из набора, одобренного советской системой образования. Гораздо важнее для его работы были знания актуальные, сиюминутные.

Это как изучение английского языка. Можно вполне качественно выучить его, используя современное звучание и общаясь с носителями. А можно погрузиться в его истоки и изучить изменения, влияние заимствований из старофранцузского языка времён нормандского завоевания. Тогда становятся понятны все нелепости и несуразности языка. Хотя результат один и тот же — тебя понимают.

Чтение газет из архива посла было чем-то сродни изучению истоков. Порой у Долова, читавшего очередную статью, возникал мысленный возглас: «Так вот откуда, оказывается, ноги растут».

Например.

В 1837 году в Нижней (франкоязычной) Канаде вспыхнуло восстание. Оно было спровоцировано целым рядом факторов. Жители Канады остро ощущали себя колонией, которую эксплуатирует метрополия. Все хлебные места занимали выходцы с островов. Весь управленческий аппарат назначался оттуда же. Английская управленческая элита открыто презирала франкоязычных. Кроме того, тридцатые годы были временем экономической депрессии и вспышек эпидемий холеры. Правительство же не предпринимало никаких мер по оказанию помощи.

Лидеры Патриотической партии — в основном представители либеральной франкоканадской интеллигенции и буржуазии — вдохновлялись идеями Американской и Французской революций. Их главным требованием было создание правительства, подотчётного местному парламенту, а не британскому губернатору. Радикальное крыло движения выступало за полную независимость и провозглашение республики.

В ноябре 1837 года губернатор лорд Госфорд, узнав о подготовке восстания, приказал арестовать лидеров патриотов. Начались вооружённые стычки, и в течение месяца британские войска полностью подавили мятеж. Британские власти сурово наказали повстанцев: были сожжены десятки ферм и домов, около 100 человек были сосланы в австралийские колонии, а 12 лидеров были публично повешены в Монреале и его окрестностях.

Уцелевшие диссиденты бежали в Соединённые Штаты, привлекли на свою сторону ряд американских граждан и укрылись на острове на реке Ниагара, которая отделяет США — в частности, штат Нью-Йорк — от Канады. Некоторые американцы начали продавать оружие и припасы канадским сепаратистам. В ответ британцы атаковали корабль, который использовался для снабжения повстанцев. Канадские лоялисты поднялись на борт, подожгли корабль и столкнули его с Ниагарского водопада, в результате чего погиб один американец.

В США возникло мощное движение за объявление войны Англии. В отместку был даже сожжён какой-то случайный британский корабль. И всё это приводило в ужас только что избранного президента Ван Бюрена. Он боялся серьёзного дипломатического конфликта с Великобританией.

В начале января 1838 года Ван Бюрен провозгласил нейтралитет США в вопросе независимости Канады. Конгресс поддержал это заявление, приняв закон о нейтралитете. Этот закон был призван предотвратить участие американских граждан в иностранных конфликтах и предусматривал наказание за организацию военных экспедиций против стран, с которыми США находятся в состоянии мира.

Федеральным властям предоставлялось право задерживать суда и конфисковывать оружие, если имелись подозрения, что оно предназначено для использования против дружественной страны. Последствия этого законодательного акта ощущались и в XX веке.

Но главное — этот законодательный акт напрямую касался миссии Солано. Ведь покупка оружия для Парагвая могла быть расценена как недружественный акт в отношении Аргентины, с которой у США были мирные отношения и торговля.

Но это был редкий случай внешнеполитических телодвижений США. Гораздо больше американцев интересовали внутренние дела. Ибо в те же годы разразился мощный экономический кризис.

Начался он с того, что правительство демократов с особым старанием и упорством уничтожило единственный механизм, регулировавший денежную политику в стране — «Второй банк Соединённых Штатов».

Этот банк имел 20-летнюю «конституционную лицензию» на выполнение функций центрального банка страны и более-менее справлялся с этой задачей. Он хранил государственные средства, осуществлял платежи от его имени и управлял государственным долгом. Выпускаемые им банкноты (BUS notes) считались наиболее надёжными и фактически выполняли роль национальной валюты. Он имел возможность регулировать деятельность других банков: если какой-либо местный банк выпускал слишком много банкнот и не мог обеспечить их золотом, Второй банк мог предъявить эти банкноты к погашению, тем самым вынуждая банки соблюдать дисциплину и предотвращая инфляцию.

Несмотря на то что Верховный суд в 1819 году подтвердил конституционность Банка, президент Джексон в 1832 году наложил вето на продление его лицензии. В 1833 году Джексон вывел все федеральные средства из Банка и разместил их в избранных государственных банках, которые его оппоненты прозвали «любимчиками».

Сдерживающий механизм исчез. Банки штатов больше не боялись внезапных требований об обмене своих банкнот. Это привело к неконтролируемому расширению кредитования и эмиссии денег. Да и повод был отличный: после выселения индейцев образовалось множество свободных земель. Отличный повод взять дешёвый кредит.

И тут внезапно в 1836 году администрация Джексона издаёт Спецификационный циркуляр, который требует, чтобы за покупку государственных земель платили только золотом или серебром, а не бумажными банкнотами. Цель — пресечь спекуляции, но эффект оказывается разрушительным.

Циркуляр вызывает ажиотажный спрос на золото и серебро. Это провоцирует массовое изъятие вкладов. Банки, выпустившие огромное количество необеспеченных бумажных денег, не имели достаточных золотых резервов, чтобы удовлетворить требования вкладчиков и спекулянтов. Они один за другим были вынуждены приостанавливать выплаты золотом, что, по сути, означало обесценивание их бумажных денег.

Поднялась паника, и вкладчики бросились забирать свои вклады. За несколько месяцев обанкротились 343 из 850 банков США. К 1842 году в стране оставался только 331 действующий банк. И эти уцелевшие банки выдавали кредиты под 8–10 % годовых (против 5–6 % до кризиса) и требовали залог в виде земли или недвижимости.

Экономика, раздутая за счёт необеспеченных кредитов, с треском рухнула. Депрессия, последовавшая за паникой 1837 года, продолжается и в 1842-м. В известной Ивану истории она продлится почти десять лет, пока в экономику не хлынет поток калифорнийского золота. Хлынет ли он на этот раз — неизвестно.

Экономическая депрессия — это всегда нищета и безработица. Судя по газетным статьям, уровень безработицы в США в некоторых городах достигал 25 %. В Нью-Йорке вспыхивали беспорядки.

А что же правительство?

Президент Джексон, заваривший всю эту кашу, благополучно сдал свой пост победившему на выборах Мартину Ван Бюрену и предоставил ему разбираться с последствиями.

Ван Бюрен решительно отверг предложение вигов о создании Национального банка в качестве регулятора. Он считал, что правительство должно оставаться в стороне — рынок исправится сам. Это была чистая идеология Джефферсона, заложенная в начале века: Демократическая партия выступала против усиления федерального центра в экономике и делах штатов.

Доверие к банковской системе и способности правительства управлять экономикой в 1842 году было серьёзно подорвано. Лучшего момента для «хедхантинга» ценных специалистов просто не найти.

* * *

Через двадцать дней шхуна бросила якорь на рейде порта Белен. Солано даже не стал сходить на берег. В этом для него не было смысла.

Порт и город не впечатляли. Захолустье и дыра. Каучуковый бум ещё не преобразил эти края. Здесь в основном отгружали ценные породы древесины и бразильские орехи. Однако сюда часто заходили транзитные суда, чтобы пополнить запасы пресной воды и купить свежих фруктов и овощей у местных торговцев. Польза свежей растительной пищи в борьбе с цингой была уже общеизвестна, а щедрые тропики предлагали её в изобилии.

Дон Симон был полон энтузиазма. Его мечта — стать владельцем харчевни или таверны — вдруг обрела реальные очертания. Груз в тридцать тонн алкоголя и крупная сумма подъёмных, полученная от Солано, давали ему отличные стартовые возможности. Пятеро кечуа и Верми были надёжным подспорьем. Но перспективы, которые обрисовал ему Солано, были ещё невероятнее.

— То, ради чего тебя послал сюда Патиньо, несомненно, важно и необходимо. Но недостаточно просто сбывать награбленное им. У тебя будет более масштабная задача. Очень скоро в Европе и США резко возрастёт потребность в каучуке. Цены поползут вверх. Ты должен стать каучуковым королём Амазонии. Я привезу тебе пароход из США для этого.

— Пароход! — восхищённый дон Симон не верил своим ушам. — Когда?

— Точно не знаю. Но я обязательно привезу его, и ты станешь главным парнем на этой реке. Только избегай проблем с законом и остерегайся конкурентов. Места здесь дикие. Я бы не хотел, чтобы тебя тупо прирезали.

С этими словами Солано протянул Симону свой пеппербокс.

— Возьми. Я надеюсь, что он тебе не пригодится, но пусть он все-таки будет.

— С моими кечуа мне ничего не страшно, — с поклоном принял оружие старик. — Да и твой амазонец вполне сообразительный малый. Справимся!

— Ну что же. Удачи вам.

Они обнялись, и старик уплыл на баркасе к берегу, где его ждала новая, интересная жизнь. А обратно от берега к шхуне потянулись лодки с каучуком, который Солано решил купить оптом. Но в наличии оказалось чуть больше тонны, купленные всего за 200 песо.

Собственно, на этом у него и закончилось все дела в Южной Америке. Впереди было карибское море и берега США.

— Быдло! Чернь! Черви земляные! Вот вернётся мой сын вместе с армией, и каждого из вас сначала будут пороть неделю, посыпая спину перцем, а потом повесят в назидание прочим слабоумным крестьянам. Вот увидите…

Брызгал слюной старый Хосе де Карваведо-и-Вильярреал, которого люди Патиньо вытащили из дома. Рядом с ним, объятые ужасом, стояли разновозрастные женщины с детьми. На их глазах бывшие рабы вскрывали кладовые и грузили на телеги мешки с зерном, круги сыра и горшки масла. Запертыми остались только обширные винные подвалы.

Патиньо выслушал поток ругани от сеньора Карваведо и, дождавшись, когда силы у старика иссякли, спросил:

— А позвольте узнать, кем ваш сын в армии служит? Писарем? Или поваром?

Старик опять взорвался.

— Мой сын Алехандро Карваведо — полковник, тварь ты полукровная. Мой сын, воин и благородный идальго. Он приведёт сюда из Арекипы своих воинов и смешает вас всех…

Патиньо перестал вслушиваться в ругань старика и с интересом взглянул на женщин. Некоторые, поймав его взгляд, начали креститься, а одна сомлела и кулём повалилась на утоптанную землю внутреннего двора.

— Бонго, — кивнул Поликарпо здоровенному негру из числа первых присягнувших на Гуановых островах. — Вздёрни этого старого дурака на воротах.

Негр кивнул и привычно накинул на воротную перекладину уже заранее приготовленную верёвку с петлёй. Женщины завыли ещё громче, чем до этого, а старик побледнел и заткнулся.

— Вы не посмеете… — пролепетал он. Но увы. Сильные руки подхватили его и подтащили к воротам. Без лишних слов петлю накинули старику на голову, и Бонго ловко и сильно начал тянуть за противоположный конец.

Поликарпо даже не смотрел на происходящее. Он такое наблюдал уже десятки раз.

— Сеньоры и сеньориты. Ваша жизнь и честь в моих руках. Надеюсь, вы понимаете это? Кивните, если не можете говорить, — улыбаясь, произнёс он, обращаясь к дамам, в тот момент, когда за его спиной дёргался в петле глава семейства, пытаясь протолкнуть в лёгкие глоток воздуха.

Дамы закивали, а пожилая матрона бросилась перед ним на колени, вопя о пощаде. Бонго увидел знак и опустил верёвку. Старик рухнул на землю и стал судорожно оттягивать узел петли, шумно вдыхая воздух.

— Ведите себя вежливо и покорно, — продолжил Патиньо. — Вы не можете ничего требовать и не можете мне ничем угрожать. Ваша жизнь сейчас не стоит и пригоршни зерна. Ваш управляющий для меня гораздо более ценный человек, чем вы.

Патиньо указал на избитого и вывалянного в грязи господина, угрюмо стоящего с другими обитателями поместья.

Казнить налево и направо Патиньо не торопился. Хотя руки иногда и чесались. Его от этого удерживала мысль Солано об институте заложников. Нет воина страшнее, чем тот, у кого враг отнял семью. У такого воина не остаётся никакого другого смысла жизни, кроме мести. А зачем молодой республике плодить себе таких бескомпромиссных врагов? Ведь тот же полковник Алехандро Карваведо, получивший новость, что его родня жива, но спрятана где-то в бесконечных горах, станет намного сговорчивее.

Не признать логики Солано Патиньо не мог. И потому сдерживался сам и сдерживал своих людей, поверивших в себя после захвата Сан-Висенте-де-Каньете.

Картина приведения города к покорности почти не отличалась от Писко. Точно так же сутки свозили в застенки всех «лучших людей» города, из тех, кто не сообразил убежать. А оставшейся без авторитетных вожаков городской толпе предложили избрать совет.

Оставив в городе гарнизон из китайцев, Патиньо разослал отряды по всей долине в отдельные асьенды и деревни, дабы утвердить свою власть на земле. Сам же он направился именно сюда, в асьенду Ла-Карабедьо. Самое большое поместье с самым большим числом чернокожих рабов.

Всего их, с женщинами и детьми, было почти восемь сотен. Большая часть была рождена рабами, но полсотни чернокожих оказались из недавних жителей Африки.

Вставал вопрос: а что с ними делать? Сахарная плантация — это не поле маиса. Её бессмысленно дробить на индивидуальные участки. Она должна оставаться большой и обрабатываться большим числом рук. Но формально теперь эти руки свободны. Как их оставить на земле?

— Асьенда Ла-Карабедьо переходит в собственность государства. Вы все отныне свободные люди, — вещал Патиньо, стоя перед чернокожей толпой. Его слова переводили сейчас на три разных африканских языка, поэтому он старался говорить простыми словами.

— У вас такие же права в народном государстве Перу, как и у прочих жителей, вне зависимости от цвета кожи и веры. Вы можете свободно заводить семьи и менять место жительства. Но я понимаю, что идти вам особо некуда. Поэтому предлагаю остаться на асьенде в качестве наёмных работников. Ваша оплата будет такой же, как и у подённых рабочих на прочих фермах. Но помимо этого вам будет отведено место для строительства собственного дома и выделен земельный участок для своего хозяйства. Ваши дети будут бесплатно обучаться в школе, которая разместится в бывшем господском доме.

В разговорах с Солано эта тема возникала из раза в раз. Ничего важнее правильного воспитания и образования детей господин не видел. И этим с ним был совершенно солидарен покойный Супремо. Его программа поголовного образования маленьких парагвайцев несла ту же идею. Спорить с такими авторитетами Патиньо не мог и на создание школ для бедняков изначально закладывал ресурсы и внимание, хотя и других проблем было множество.

— Асьендой будет по-прежнему управлять дон Мендоса, — Патиньо указал на управляющего, уже приведшего себя в порядок после первоначального эксцесса и жёсткого разговора с вождём бунтовщиков. Выбор между службой государству на прежней должности или каторгой на рытье каналов он сделал, не колеблясь.

— Надсмотрщиков над вами больше не будет, но ваша заработная плата будет теперь оцениваться по труду. Так что следите за собой сами. Для охраны порядка и соблюдения закона будет сформирована полиция.

Говорить, что она будет состоять из бывших надзирателей, Патиньо не стал. Зачем? Но по большому счёту для африканцев мало что изменилось. Тот же управляющий. Те же надзиратели. Вместо бесплатной кормёжки та же еда, но уже за свои деньги. Зато свобода!

— Желающих приглашаю в ряды моей армии. Кормёжка, форма и оружие за счёт государства. Но вместе с этим подчинение начальству и дисциплина. Нарушители дисциплины наказываются жестоко. Мне проще повесить дурака, чем ждать от него глупости в мирное время или трусости в бою.

— Сеньоры, я собрал вас здесь, чтобы сообщить основополагающие принципы нашей дальнейшей совместной жизни.

Патиньо стоял за церковной кафедрой храма в Писко, который на время превратился в конференц-зал для всех управляющих имений в регионе. Далеко не все горели желанием сюда ехать, но суровые парни с революционной доходчивостью объяснили, что явка обязательна, и теперь на скамейках сидело чуть больше пятидесяти человек, олицетворявших собой всю трудовую активность долины Каньете и Ики.

— Со многими из вас я говорил лично, но сто́ит повторить для всех. Вы теперь государственные служащие. И только до тех пор, пока вы служите государству, вы живы и на свободе. Ибо в противном случае вы — лакеи угнетателей и кровососов и не заслуживаете пощады.

Патиньо любил перед началом разговора нагнать жути на собеседника. Так тратилось меньше времени на достижение нужного результата.

— Для начала мне нужен отчёт по всем вашим хозяйствам. Размер. Продукция. Доходность. Потребности в людях. Проблемы. Перспективы увеличения. Это первое. Второе. Ваши отчёты будут проверяться. Так что не советую врать. Третье. В течение ближайшего времени хозяйства будут укрупнены. Такие мелкие асьенды, как «Каса Бланка» и «Пепитан», будут присоединены к асьенде «Ла Риконада». Сеньор Маурисио, принимайте там дела. К сожалению, их хозяева не смогут вам в этом оказать помощи. То же самое касается «Кастильо Унануэ», — Поликарпо указал рукой на одного из мужчин в зале. — Берёте под контроль ваших соседей с севера и востока. Позже обдумаем и другие укрупнения, ибо некоторые из вас, мне кажется, недостаточно нагружены. А у нас много дополнительной работы.

— Сеньор Патиньо, какой дополнительной работы? Мы и так не знаем, как теперь быть с хозяйствами. Рабы буйствуют и работать отказываются. Даже выдача им аванса ничего не решает. Они просто пропили деньги и празднуют бесконечно.

Патиньо нахмурился. Он такое непонимание от нижестоящих не любил.

— Везде так?

Ответом ему был согласный гул.

— Ничего. Приведём в порядок, — сказал он спокойно. — Я хотел поговорить о работах всеобщей пользы. Говорят, долина нуждается в новых каналах. Это верно?

— Совершенно верно, — встал управляющий Маурисио. — Уже был план: отвести воду к северу от «Ла Риконада», орошать пустоши, которые раньше принадлежали… прежним владельцам. Но канал должен был пройти через церковные земли, а договориться не получилось. Очень уж жадными оказались церковные власти в Лиме.

— Отлично. Значит, начинаем работы по этому каналу. Мне нечем занять три сотни уважаемых сеньоров, которые уже две недели сидят по подвалам и напрасно жрут народный хлеб. Кто знает толк в ирригации?

Вопрос повис в пустоте. Дураков тут не было, и все понимали, что на исполнителя проекта повесят и каторжан, а это означало смертельную ссору с людьми, ещё недавно олицетворявшими власть и деньги.

— Понятно. Считаете, не справитесь? — Патиньо усмехнулся. — Тогда назначу сам. Мистер Джонсон, ваше хозяйство налажено, помощник справится. Вы займётесь каналом.

Рыжеватый шотландец, наладивший маслодельню на «Эль Оливо», тяжело вздохнул.

— Как будет угодно, ваша светлость.

— Я не светлость! — резко оборвал его Патиньо. — Для вас я — товарищ команданте. И угодно это не мне — народу Перу.

— Вы что, издеваетесь? — орал Патиньо на двух китайцев, которые не понимали его слов, но прекрасно понимали интонацию. — Это что, по вашему, красная краска? Мои воины теперь похожи на стадо поросят!

Патиньо тыкал рукой в строй солдат, одетых в новенькие куртки и штаны нежно-розового цвета.

— Не ругайся насяльника, — постарался успокоить начальника Ли Хунчжэнь. — Времени совсем мало. Свежий моча однако. Плохо готовить ткань. Краска легла плохо.

Два китайца, имевших дома опыт такого рода работ, вызвались окрасить парусину в красный цвет. Для этого они собирались использовать какие-то водоросли, обильно растущие у побережья. Патиньо дал добро после того, как для него окрасили на пробу кусок ткани. Он вышел, конечно, не алым, а скорее малиновым, но и это был хороший вариант. Пусть армия хотя бы цветом отличается от толпы батраков. Ибо больше отличий не было. Босая толпа в холщовых штанах и куртках с совершенно разномастными головными уборами. Сходство добавляли пики, переделанные из сельскохозяйственного инвентаря.

Но оказалось, что для протравы образца использовали старую мочу, а для окраски полутора тысяч комплектов такой выдержанной мочи уже не было, а свежая как-то не так среагировала, и краска легла слабо, дав розовый цвет вместо малинового.

— Мы перекрасить. Мы теперь писать в бочку все, — заверил босса Ли Хунчжэнь.

Патиньо махнул рукой.

Ну розовый — так розовый. Это же почти красный. А у него почти армия.

«По мере набора опыта бойцами и подразделениями буду выдавать им всё более яркие комплекты одежды, а новички будут носить обноски ветеранов» — пришла в голову Патиньо оригинальная мысль, и это несколько исправило его настроение.

— Ладно. Но чтобы следующую партию красили со всем старанием. А теперь покажите мне, как вы будете отражать атаку кавалерии.

Повеселевший переводчик что-то быстро затараторил своим соотечественникам, и восемь сотен пришли в движение, качая своими длинными пиками.

Месяц прошёл с момента захвата Гуановых островов.

Власть Патиньо простёрлась от Сан-Висенте-де-Каньете на севере до Ики на юге. Разведчики и агитаторы рассеялись по прилегающим регионам, а курьеры ушли в горы с письмами к Фейхоа и Антонио Уачака. И конечно же, к Чото в Кальяо. Своевременная информация из Лимы нужна была как воздух.

Армия выросла почти вдвое. Но нехватка всего — от шляп до командного состава — была просто катастрофической. Несколько облегчило ситуацию вливание в ряды двух десятков, хоть и бывших, но настоящих солдат. Они тут же стали капралами в его воинстве.

Настоящей кавалерии по-прежнему не было, хотя за это время захватили несколько конюшен и множество лошадей в хозяйствах. Но это были лошади для работ и перевозок, а не для строя. Верховой сбруи, чтобы оседлать имеющихся лошадей, не было. Её всегда везли из Лимы и местных мастерских не существовало. Впрочем и настоящих кавалеристов у Патиньо тоже не было. Он максимум рассчитывал на ездящую пехоту.

Зато Маноло не подвёл, и десять расчётов худо-бедно умели заряжать и палить из пушек. И это была их единственная козырная карта. Батарея у Писко тоже сделала свой залп. Разведчик под флагом Перу был достаточно наглым, чтобы войти в зону действия длинных испанских пушек. Несмотря на то что всплески поднялись в полумиле от парусника, тот заложил разворот и скрылся за горизонтом.

Каждый день Патиньо ждал дурных новостей из Лимы и, наконец, дождался. Чото доложил: карательный отряд в пятьсот конных с двумя пушками сформирован и выдвинулся на подавление мятежа.

Сразу после получения новости верные кечуа закрыли все горные тропы для возможных лазутчиков. Новость опережала вражеский отряд на двое суток. И за это время надо было возвести давно задуманную ловушку.

Капитан Коррера разглядывал строй копейщиков в подзорную трубу и слегка усмехался.

— Ну надо же. Кто-то вспомнил о славной испанской терции. Не ожидал.

Он и вправду не рассчитывал на полевое сражение. Задача была проще — прочесать долину Каньете, уничтожая или забирая в плен бунтовщиков, не успевших скрыться в горах. Возможно, кто-то мог засесть в постройках — ради этого он и взял с собой пару пушек. Их ядра должны были справиться с такой задачей.

Его воинство на четыре пятых состояло из монтонерос — откровенно бандитского сброда, который полмесяца собирали по окрестностям столицы. На полноценное сражение они не годились, но против безоружных повстанцев подходили как нельзя лучше. Лишь одна сотня была набрана из добровольцев — молодых людей из благородных и состоятельных семей столицы. Они резко выделялись опрятным видом и дорогим оружием.

Внимательно рассматривая в зрительную трубу розовые ряды воинов в конических соломенных шляпах, капитан не заметил ни одного мушкета. Только копья да десяток громоздких арбалетов.

«Возможно, те, у кого были мушкеты, предпочли сбежать в горы, — предположил Коррера. — А тут остались самые глупые».

Тем не менее лезть на копья восставших не имело смысла. Обойти их с флангов тоже не получалось: по обе стороны от строя тянулась линия рогаток, преграждавшая путь. Если бы у него была пехота — проблем бы не было. Береговой склон и прилегающий горный кряж вполне преодолимы. Но пехоты не было.

Зато у его людей было либо пистоли, либо карабины, либо и то и другое — значит, можно было применить тактику караколирования.

«Как раз то что надо против терции, — усмехнулся капитан. — В крайнем случае применю пушки. Как раз они-то исторически и поставили точку в такого рода построениях».

В окуляр трубы попал ещё один пережиток славного прошлого: какой-то офицер, судя по всему, главарь повстанцев, ехал перед строем на высоком коне. На нём поблёскивали серебром кираса и настоящий конкистадорский кабасет.

— Готовьте верёвки, — весело бросил Коррера своим людям. — не дадим этим крестьянам разбежаться.

Всадники ответили смехом.

— И старайтесь не убивать их вожака. Тот, в блестящем шлеме. Его с радостью повесят в Лиме. А теперь — вперёд. На пики не лезьте. Ваши жизни сто́ят дороже, чем жизнь этого бунтующего сброда. Выстрелили — и назад, перезаряжайтесь. Вперёд!

Отряды тронулись. Все приготовили свои пистоли и короткоствольные мушкеты. Стрельбу по неподвижным мишеням они все отрабатывали, а сейчас ситуация отличалась не радикально.

Но противник не собирался играть роль мишени. Прозвучала короткая команда, и первый ряд копейщиков поднял с земли высокие щиты — павезы, образовав сплошную стену шириной в несколько сотен метров. В прорезях между щитами показались арбалетчики.

Когда первые всадники выпалили и повернули обратно, не добившись эффекта, по ним со страшной скорострельностью ударили десятки болтов. Людей и лошадей ранили, хотя убитых почти не было. Однако раненые животные выбивали своих седоков, создавая хаос.

После нескольких таких атак Коррера понял, что так дело не продвинется, и приказал артиллеристам выводить пушки.

— Постарайтесь, парни! — крикнул он. — Развалите мне их оборону, и тогда я довершу дело белым оружием.

Пушкари встали так, чтобы залп картечи пришёлся по диагонали неподвижного строя противника, то есть флангом к горному отрогу. И это оказалось ошибкой.

Мало кто заметил, как то, что казалось большими камнями, было отброшено, и из-под тряпичной маскировки показались серые стволы чугунных орудий. Через несколько секунд раздался залп. Склон отрога, на котором пряталась батарея, заволокло дымом. Эхо выстрела сменилось истошным ржанием коней и криками людей.

Почти полтысячи картечных пуль произвели страшное опустошение. Одна из пушек была наведена на батарею противника и с дистанции в сто метров все их расчёты разорвало в клочья. Множество лошадей бились в конвульсиях, придавив своих седоков. Много всадников безвольными мешками волочились по земле за испуганными лошадьми.

— Спешиться! — орал капитан. — Атакуйте батарею!

Кто-то его услышал и подчинился, но довольно быстро второй залп заставил конников рассеяться и искать спасения поодиночке. Уцелевшие после второго залпа каратели были обращены в паническое бегство, когда на них бросились китайцы со своими копьями.

Но битва ещё не закончилась.

Отступающие несли потери даже без воздействия противника. Вне дороги лошади то и дело попадали ногами в коварно замаскированные ямы. Всадники кубарем летели на землю и с отчаянием были вынуждены бросать своих коней, жалобно ржущих от боли в переломанных конечностях.

Когда остатки отряда собрались на дороге, чтобы понять, что делать дальше, и решить, кто возглавит их после гибели капитана, их ждал новый сюрприз.

На дороге стоял настоящий вагенбург набитый стрелками и при них три корабельных 6-фунтовых орудия заряженных картечью.

Патиньо с видом триумфатора объезжал поле битвы. Его кабасет и кираса, украшённые серебром и позолоченными узорами, блестели на солнце, внушая некоторый трепет как своим перуанским воинам, так и китайцам.

Доспехи были реликвией времён Писарро, ещё недавно хранившейся в семействе Карваведо-и-Вильярреал. Но Патиньо не смог отказать себе в удовольствии облачиться в такую роскошь. Благо и повод был подходящий. Кстати, кираса свою роль выполнила. Одна из свинцовых пуль бессильно расплющилась на стальной поверхности, слегка испачкав узор.

На поле выигранной битвы шла деловитая суета. Раненых монтонерос добивали. Трупы раздевали, снимая даже исподнее. Китайцы ходили по полю и собирали стрелы от своих удивительно скорострельных арбалетов.

При виде его все прекращали свою деятельность и, кланяясь, снимали шляпы.

«Надо запретить это воинам, — подумал Патиньо. — Это будет их привилегия. Достаточно только кланяться».

Половина карательного отряда легла перед несокрушимым копейным строем китайцев. Они выполнили свою задачу — заставить противника скучиться в зоне уверенного поражения морских пушек.

Свою лепту внесла и засада в передвижном форте. Обскакать их по флангам было невозможно. Почти месяц революционные солдаты рыли там норки как раз для того, чтобы лошади не могли быстро двигаться. А по медленным мишеням у неопытных стрелков было гораздо больше шансов попасть. Судя по донесению, вокруг вагенбурга осталось ещё сотня трупов.

Но и это было ещё не всё.

Верные кечуа уже должны были к этому времени загнать в горы всех обитателей трёх деревень на пути назад. В их домиках отступающих карателей будет ждать отравленная еда. А по ночам из темноты будут выскальзывать тени и резать спящих людей. Патиньо очень надеялся, что до Лимы никто не доедет.

Солнце, поднимающееся над горизонтом, осветило тонкую полоску берега и окрасило облака над ним в розовый цвет. Цель путешествия была уже близка. Но ещё задолго до того, как показался сам город, в мутных водах залива Нью-Йорк-Харбор «Парагвай» резко и дерзко перехватил небольшой одномачтовый кораблик. С большого расстояния в глаза бросалась большая чёткая цифра «4», нанесённая чёрной краской прямо на парус. Тот же номер белел на тёмном дереве носовой части судна и трепетал в виде вымпела, яростно хлопающего на ветру.

— Лоцманский куттер, — прокомментировал Любберс. — Гильдейские. Надо принять. И если хотите, у них всегда можно купить свежие газеты.

— Серьёзно? — удивился Солано.

— А почему бы и нет? Конечно, придётся сильно переплатить, но после долгих переходов капитаны и пассажиры часто готовы отдать любые деньги за свежий выпуск газеты и биржевые котировки.

Капитан ушёл отдавать распоряжения, чтобы сбавить ход и принять сопровождающего, а Солано уже который раз поразился предпринимательской жилке простых американцев.

Как пояснил капитан чуть позже, лоцманы в США объединены в гильдии, которые платят лицензионные взносы в казну и следят за профессиональным уровнем участников. Они яростно конкурируют между собой, и потому их кораблики рыскали в поисках клиентов, заходя далеко в океан.

Пока «Парагвай» принимал человека с подошедшей посудинки, Солано увидел, как ещё один номерной парусник устремился к купцу, показавшемуся на горизонте, а команда под номером четыре разочарованно ругалась.

Куттер номер четыре отправился на поиски следующей жертвы, а «Парагвай» поднял паруса и двинулся дальше вглубь залива, обходя отмели и банки, которые исправно создавала полноводная капризная река.

Лоцман уверенно довёл шхуну до карантинного пункта Дейлс-Айленд (1) и потребовал заплатить 10 долларов. Поморщившись, он согласился принять 12 песо и откланялся. Его ждали новые проводки на этот раз из акватории в океан.

Гребной катер санитарной службы подошёл к борту только через час ожидания. На борт поднялся карантинный врач в сопровождении двух надзирателей и шестерых крепких гребцов. Все они были в униформе с нашитыми на рукавах жёлтыми повязками. Пока врач с капитаном Ван Люберсом осматривали экипаж, надзиратели с гребцами, не церемонясь, вскрывали подсобные помещения, якорный ящик и даже люки в трюм, осматривая груды мешков с кофе и освещая все закоулки переносными масляными фонарями. Их задачей было не найти контрабанду, а убедиться, что в тёмных углах не прячутся больные в лихорадке или, не дай бог, трупы.

Тем временем врач тщательно осмотрел всех без исключения, заставил показать язык, закатать рукава и приложил каждому ладонь ко лбу, а затем расспросил Ван Люберса о маршруте следования и портах. Говорил с врачом только капитан. Солано стоял рядом и слушал.

Оплатив карантинный сбор (ещё минус десять долларов), капитан получил «практику» и штамп врача в судовом журнале, разрешающий судну следовать к причалам. Уже собираясь спуститься в свой бот, врач сказал:

— И насчёт буксира. Я настоятельно рекомендую услуги мистера О'Рурка. Один из его пароходов, «Молли», как раз готов отбуксировать вас к причалам. Он надёжен, а цена за услуги умеренная.

Капитан кивнул, прекрасно понимая, что «крайняя рекомендация» доктора — это самый настоящий приказ. Врач наверняка получал от хитрого ирландца О'Рурка долю за каждого клиента.

— Мы тут час торчали как раз из-за этого парохода, — проворчал Ван Любберс. — Доктор появился у нас, только когда он подошёл.

— А ты мог бы сам подойти к пирсам? — уточнил Солано, наблюдая за суетой при швартовке буксира.

— Теоретически да, — пыхнул трубкой капитан. — Но ветер встречный, идти нужно галсами, а на реке активное движение. Высока вероятность столкновения или посадки на мель при уклонении от столкновения. Течение в Гудзоне достаточно сильное. Не стоит рисковать из-за двадцати монет.

Шлёпая гребными колёсами и обдавая пассажиров вонючим дымом с нотками сероводорода, пароходик потащил шхуну в сторону великого города.

Нью-Йорк с моря Иван Долов видел только на экране и на картинках. Сам он в прошлой жизни несколько раз бывал в этом городе в командировках в штаб-квартиру ООН, но, конечно, он прилетал на самолёте и не имел особой свободы передвижения, как и любой советский гражданин в его время.

Нынешний Нью-Йорк было не узнать. Статуя Свободы на острове Бедлоу ещё не стояла. Она появится только через тридцать лет. Если, конечно, появится. Узнаваемого силуэта небоскрёбов, разумеется, тоже ещё не было. До них ещё лет сто. Был город в бурых и кирпичных тонах. Был порт, выглядевший как лес из мачт. И, разумеется, было государство, которое радостно встретило свою очередную жертву.

Буксир ловко развернул шхуну и пристроил её к стенке. Этот участок бесконечной вереницы причалов назывался Coffee-House Slip. Это был специализированный причал, вокруг которого сосредоточилась вся кофейная торговля Нью-Йорка. Ставить шхуну в другом месте не имело смысла. Кроме того, из-за межсезонья места у стенки было достаточно.

Солано не мог налюбоваться видами. Как нарочно, корабль пришвартовался прямо в створе знаменитой Уолл-стрит. Она тянулась от самых кофейных причалов и упиралась где-то там, вдалеке, в шпиль церкви на Бродвее.

Едва они пришвартовались и спустили трап, как на борт тут же, без малейшего промедления поднялся таможенный офицер во главе небольшой команды подчинённых.

Офицер, щеголеватый мужчина с узким лицом и в идеально выглаженной форме, щёлкнул каблуками и коротко и сухо представился:

— Мистер Арчибальд Финч, старший инспектор портовой таможни. Добро пожаловать в Нью-Йорк. Будьте добры, предъявите судовые документы, манифест на груз и справку о прохождении карантина.

Капитан Ван Люберс, который всё заранее подготовил, молча вручил ему судовую роль, коносаменты и заветную бумагу с печатью врача. Финч бегло, но внимательно изучил каждый лист, сверяя названия, вес и маркировку груза.

— Четыре тысячи пятьсот мешков бразильского кофе «сантос», распределённых по владельцам, — пробормотал он себе под нос, пробегая глазами по строчкам. — Что? — его палец упёрся в последнюю строку манифеста. — Тонна каучука-сырца — личный груз судовладельца? Что за новшество?

Солано, стоявший рядом, попытался объяснить, что это его материалы для научных опытов, но Финч резко поднял руку, останавливая его.

— Мистер Дебс, в моей юрисдикции понятие «личный груз» распространяется на одежду, книги и личные вещи пассажиров. Два-три десятка бутылок алкоголя я бы тоже проигнорировал. Но тонна товара, независимо от заявленных целей, подлежит обложению пошлиной. Всё, что находится на борту коммерческого судна и не является личными вещами экипажа, является предметом импорта. Мои люди приступят к досмотру.

По его жесту надзиратели, крепко знавшие своё дело, бросились в трюмы. Они работали быстро и профессионально. Груз был уложен «под бимсы» — почти до самых потолочных балок, что сильно затрудняло доступ вглубь трюма. Но таможенники не смущались. Они, словно кроты, принялись растаскивать верхние мешки, протискиваясь в образовавшиеся щели в поисках спрятанных ящиков с контрабандой. Осмотр был тщательным и бесцеремонным.

Через час один из надзирателей, запыхавшийся и перепачканный кофейной пылью, вполголоса отчитался о результатах работы перед Финчем. Тот кивнул и с натянутой улыбкой повернулся к капитану и Солано.

— Итак, груз соответствует заявленному. Что упрощает нам всем жизнь. Теперь к вопросу о сборах. Кофе, согласно тарифному акту тридцать второго года, находится в списке беспошлинных товаров. К вашему удовольствию, — с некоторым сарказмом прокомментировал таможенник. — Однако с него в любом случае взимается сбор на содержание маяков и навигационных знаков — два цента с тонны. Ну а каучук-сырец облагается пошлиной в размере пятнадцати процентов от оценочной стоимости. Это составит для вас тридцать долларов. Ну и, разумеется, стандартный портовый сбор за швартовку, исходя из тоннажа вашего судна. Его вы оплачиваете сразу.

— Сколько с нас всего? — спросил Солано.

Таможенник, даже не прибегая к записям на бумаге, в уме подсчитал итог:

— Портовый сбор — двадцать два доллара тридцать пять центов, маячный сбор — девять долларов. Плюс тридцать за каучук. Итого к оплате — шестьдесят один доллар тридцать пять центов.

Солано кивнул и высыпал на лакированную крышку штурманского столика несколько горстей монет.

— Долларов нет. Примете боливийские песо? Или, может быть, соверены?

Инспектор поморщился, словно почувствовал неприятный запах.

— С этими песо, сеньор, я иметь дело не буду. Принимаю к оплате доллары США, испанские или мексиканские монеты, — он взял золотую монету, — ну и, разумеется, британское золото. Ваша сумма…

Он на мгновение задумался, шевеля губами. Потом сплюнул и проворчал что-то вроде: «Чёртовы лайми с их идиотской системой».

Понять таможенника было очень просто. Он попытался мысленно перевести общую сумму в гинеи, шиллинги и пенсы, запутался, выругался и начал заново, уже на бумаге.

— Так-с… — проворчал он, выводя пером цифры. — Шестьдесят один доллар и тридцать пять центов. Курс — четыре доллара восемьдесят шесть центов за фунт. Значит… — Он разделил 6135 на 486. Получилось 1262 с дробью. — Чёрт возьми, не делится ровно. Двенадцать целых и шестьдесят две сотых фунта с мелочью. Значит, мне нужно принять от вас тринадцать соверенов и дать сдачу.

Солано с восторгом наблюдал за его мучениями и вспоминал механические «слайд-аддеры», которые были очень популярны до появления дешёвых японских калькуляторов.

«Надо срочно запатентовать, — подумал он. — Я на одних таможенниках сколочу состояние!»

— Тринадцать умножить на четыре восемьдесят шесть… — тем временем продолжал бормотать инспектор. — Шестьдесят три доллара и восемнадцать центов. Так! Значит, я должен вам сдачу… один доллар и восемьдесят три цента.

— Мистер Финч, не стоит утруждаться. Оставьте их себе, — улыбнулся Солано, довольный свежей прогрессорской идеей. — Выпейте за наше здоровье вместе с парнями.

Надменная сухость инспектора мгновенно испарилась, уступив место дружелюбной улыбке.

— Вы очень любезны, мистер Дебс. Так мы и сделаем!

Он аккуратно выписал квитанцию о приёме платежа, поставил дату и каллиграфическим почерком подписал: «Арчибальд Финч, старший инспектор».

— На этом наши формальности завершены. Можете разгружаться. Добро пожаловать в Нью-Йорк.

Оставив капитана отгонять назойливых грузчиков, Солано, наконец, ступил на землю Соединённых Штатов. Разумеется, ничего подобного он не видел ни в Рио, ни в Кальяо. Глухая стена домов и складов образовывала сплошной пояс с прорезями улиц, выходящих на Саут-стрит — именно так называлась вся эта бесконечная вереница причалов.

Движение повсюду было интенсивным и приходилось внимательно смотреть по сторонам, чтобы не попасть под лошадь. Да и за своими карманами тоже стоило приглядывать, ибо количество подозрительных личностей в порту впечатляло. Солано сопровождали Рамон и Фелипе, которые были ошеломлены происходящим ещё больше, чем хозяин.

— Сеньор, посмотрите, какая огромная карета, — Рамон указал на ярко раскрашенный омнибус с надписью «Саут-Ферри — Бродвей — Сити-Холл». (2)

Общественный транспорт — истинный признак цивилизации. За последний год Солано повидал немало транспортных средств, но рейсовый транспорт с фиксированным тарифом видел впервые. Тем не менее от идеи прокатиться на прото-автобусе он отказался. Ему не нужно было покидать порт. Офис Мозеса Тейлора находился по адресу Саут-стрит, 44 — примерно в пятнадцати домах от того места, где стоял их корабль.

«Sugar House» ещё на подходе выдавал себя стойким ароматом сахара и карамели, витавшим в воздухе по мере приближения к нему. Пятиэтажное здание служило одновременно складом, офисом и фабрикой, на которой (как впоследствии узнал Солано) осветляли сахар.

Кабинет босса располагался на втором этаже. А на первом суетились грузчики и клерки, взвешивая товар и загружая телеги покупателей. Старший управляющий был первым откровенно толстым человеком, которого Солано здесь увидел. Кожаный фартук прикрывал от мусора его отменный сюртук.

— К мистеру Тейлору? По какому делу? — не слишком дружелюбно отреагировал он на посетителей.

— У меня груз кофе из Рио и личное послание мистеру Тейлору от посла Уолтера Хантера, — улыбнулся Солано.

Ключевые слова сделали своё дело, и управляющий становится любезнее. Ознакомившись с документами и повертев в руке письмо от посла, он произнёс.

— К сожалению, мистера Тейлора нет в офисе. Но я отправлю мальчишку к нему домой, — с этими словами управляющий нацарапал несколько строк на листке бумаги, подозвал мальчишку лет тринадцати и передал ему депешу вместе с письмом Уильяма Хантера.

Парень рванул с места так, словно за ним гнались черти.

«Выслуживается перед начальством, — подумал Солано. — Всю дорогу он так бежать не сможет».

Скоротать время, пока вернётся посыльный, управляющий предложил в офисе, а сам снова погрузился в управление хозяйством.

Солано, воспользовавшись оказией, прошёлся по офису, щупая всё руками и внимательно разглядывая рабочее место клерка крупной конторы. Вся мебель была солидной и массивной на вид. Не то что хлипкие кресла и стулья из будущего. Папки на завязках уже заполняли собой шкафы. Бумага была желтовата и в среднем тоньше привычной офисной бумаги его времени. Любые часто повторяющиеся линованные бланки или учётные книги отпечатывались типографским способом. Перья для письма, разумеется, уже были не гусиные, а стальные, но их по-прежнему надо было постоянно обмакивать в чернильницы.

В общем, вполне удобное место для работы, хотя ряда привычных для человека из XX века атрибутов офиса здесь не было. Ни дырокола для папок, ни скоросшивателей, ни кнопок для досок объявлений, ни скрепок. Эти копеечные мелочи на самом деле гораздо более выгодный товар, чем оружие. Они, как гвозди, — нужны всем, всегда и во все времена.

«Напрашивается стартап, — подумал Солано. — Но для разработки автоматических станков нужен нормальный технолог. Не будут же работяги вручную скручивать скрепки или вырубать кнопки из листа».

Примерно через двадцать минут прибежал тот же мальчишка и, тяжело дыша, протянул управляющему листок бумаги, видимо, с визой шефа.

— Мистер Тейлор приглашает вас разделить с ним обед, — несколько удивлённо озвучил распоряжение толстяк. Видимо, нечасто первые попавшиеся торговцы из Бразилии удостаивались такой чести.

Уточнять адрес не пришлось. Управляющий приказал запыхавшемуся бою проводить «господ коммерсантов» к шефу, и мальчишка был явно доволен этим поручением. Бежать не надо. Может, и чаевые перепадут.

Трое парагвайцев шли по городу и крутили головами, как деревенские жители.

В первую очередь в глаза бросалось обилие людей. Ни в Рио, ни в Лиме на улицах не было таких толп. Социальные слои пешеходов легко определялись по одежде: вот богатый купец в тёмном, отлично сшитом шерстяном сюртуке, с высоким бобровым цилиндром на голове и золотой цепочкой от карманных часов, перекинутой через жилет; вот клерк или приказчик — его сюртук скромнее и уже слегка протёрся на локтях, на голове фетровый цилиндр, в руках кожаный портфель; а вот рабочий или грузчик в грубых парусиновых штанах, засаленной куртке и кепке — его руки испачканы углём или смолой.

— Кукуруза! Горячая кукуруза! Цент за штуку!

Громко кричала крупная чернокожая женщина, стоя со своей тележкой у стены рынка Франклин Маркет. Прямо в тележку был встроен котёл, который, видимо, подогревался какой-то жаровней, и торговка ловко доставала горячие початки деревянными щипцами, поднимая медную крышку. Пар обдавал её лицо, заставляя шоколадную кожу блестеть.

— Шеф, давай пожрём, — Рамон толкнул Солано вбок. — Нас на обед не позовут, а после этого сахарного склада так хочется есть, что сил нет.

Возражать не было причин. Тем более что варёная кукуруза с солью — вполне гигиеничное блюдо. А вот пирожки Солано покупать поостерёгся бы, памятуя про недоброй памяти Суини Тодда и миссис Ловетт.

Солано на один потёртый серебряный реал купил кукурузы и себе, и своим ребятам, и мальчишке-проводнику. Это сделало того абсолютно счастливым человеком. Пришлось остановиться, потому что початки были горячими и есть на ходу было неудобно.

По улице сновали разносчики в фартуках, выкрикивая названия своих товаров, и горластые мальчишки-газетчики. Они, мешая друг другу, орали новость дня:

— Ужасный пожар в Гамбурге! Город сгорел дотла! Тысячи трупов!

— Катастрофа! Крупный немецкий порт Гамбург сгорел! Десятки тысяч людей без крова и средств!

Солано нырнул в глубины своей памяти и обнаружил обрывок информации по этому событию. Оно действительно имело место 5 мая. Тысяч трупов там, конечно, не было. Погибло в борьбе с огнём пятьдесят человек. Но без крова и средств к существованию действительно осталось множество народа.

«К вопросу об источниках квалифицированных кадров для Парагвая, — отметил про себя Солано»

Обглоданные початки полетели на землю под стену забора, рядом с которым стояли Солано и его люди. Разумеется, это было сделано не от бескультурья, а потому что до уличных урн Нью-Йорк ещё не дорос. Как и до ливневой канализации. Так что крысам за добычей было бегать неудобно, но это их не очень смущало. Они тут же сбежались на свежие кочерыжки, как голуби на хлеб.

Двинулись дальше, разглядывая город. Хоть мостовые уже и были замощены камнем, но слой конского навоза, соломы и грязи отнюдь их не украшал. По этому пирогу из нечистот, пугая пешеходов и ловко лавируя между неповоротливыми фургонами, проезжали лёгкие открытые коляски, в которых сидели господа в блестящих цилиндрах и дорогих костюмах, с тростями, с презрением взирающие на уличную суету.

Но главное, чего не было в южных городах, в отличие от Нью-Йорка, — это обилия женщин. Словно стайки ярких птиц, они украшали собой улицы. Горожанки в чепцах и капорах, с корзинками в руках; служанки и прачки в простых ситцевых платьях и передниках; и даже редкие смелые дамы из высшего света (а может, и «полусвета» — Солано не мог уверенно сказать), прогуливающиеся под руку с кавалерами, — все они были неотъемлемой частью этой людской массы. Этот город жил не только торговыми интересами, но и социальными связями.

Улицы, по которым шли Солано и его спутники, были плотно застроены многоэтажными домами, плотно жмущимися друг к другу. Главным конструктивным материалом являлся кирпич, облицованный буро-коричневым песчаником с редкими элементами декора. Такой стиль диктовала протестантская этика — ничего лишнего, всё во имя дела.

По обеим сторонам мостовой тянулись узкие, но ровные тротуары, выложенные плитняком. Зелени повсюду было очень мало — лишь редкие побеги плюща, карабкавшиеся по кирпичной кладке. Да кое-где на подоконниках красовались ящики с геранью — упрямая попытка жителей отвоевать у города каплю природы.

Над витринами многих лавок были натянуты холщовые маркизы. Сами лавки кричали о своём товаре через витрины-окна: аптека выставляла сосуды горкой, бакалейная лавка — круги сыра, а магазин готового платья — балки-вешалки, на которых вплотную друг к другу висели десятки плащей, сюртуков и дамских платьев, демонстрируя богатство выбора.

«Точно! Манекены ещё не придумали!» — поймал Солано очередную мысль, которые стайками порхали у него в голове при каждом взгляде по сторонам.

Зайдя из любопытства в этот магазин, Солано убедился, что и элементарные плечики для одежды здесь никому не известны.

— Господин желает приобрести платье? — тут же подскочил продавец, профессиональным взглядом окинув костюм Солано — весьма нетипичный для Нью-Йорка. Белая тройка из тонкого льна и элегантная соломенная шляпа со слегка загнутыми и непривычно широкими для горожан полями. Образ гостя из южных стран дополнял тропический загар.

— Возможно, позже, — уклонился от продолжения разговора Солано и вышел на улицу.

Old Slip упёрлась в Beaver Street, и компания, ведо́мая проводником, повернула налево. Эта улица была менее шумной и более респектабельной. Здесь уже не торговали дешёвой едой, исчезли склады, а магазинов, наоборот, стало больше, и рассчитывали они на более состоятельных клиентов. По пути им попались два ювелирных магазина и зазывающая вывеска:

«Табак со всех концов света — лучшие сигары!».

Не удержавшись, Солано зашёл внутрь и окинул взглядом ассортимент. Всё было, как и обещала вывеска: коробки и пачки табака из Вирджинии, Северной Каролины и Теннесси, а также Кубы, Гаити, Турции и даже Сенегала. Помимо листа, покупателям предлагались сигары и сигариллы, жевательный и нюхательный табак, а также большой выбор трубок. Что характерно, ни сигарет, ни папирос не было как класса.

«Ещё одна зарубка на память, — отметил про себя Солано. — Помнится, сигареты стали популярны только после Крымской войны. Можно сорвать куш».

Продавец мгновенно перешёл на испанский, как только понял, кто заглянул в его лавку. Парни, соблазнившись на уговоры профессионала в продажах, купили себе недорогих сигар и жестяную коробочку с фосфорными спичками — диковинкой, которую гаучо никогда ещё не видели.

Выйдя из лавки, пришлось немного задержаться, пока довольные парагвайцы разжигали свои сигары новым способом — чиркая спичкой о подошву ботинка. И только после этого группа двинулась дальше, Оставляя за собой дымный след.

«Шведские спички, — снова мелькнула в голове Солано мысль о мелком, непринципиальном прогрессорстве. — Ещё один способ стать миллионером и спасти тысячи женщин от страшной болезни».(2)

Через пять домов Beaver Street пересекла оживлённую Broad Street, и Солано невольно посмотрел направо. Где-то там, совсем рядом, бьётся финансовое сердце США — Нью-Йоркская фондовая биржа.

«Интересное место, — подумал Солано. — Надо будет посмотреть».

Ещё несколько минут ходьбы, и Бивер-стрит упёрлась в аккуратный зелёный квадрат сквера Боулинг-Грин, огороженный чугунной решёткой. Когда-то давным-давно первые поселенцы тогда ещё Нового-Амстердама играли здесь в боулинг. Но теперь это был не парк для прогулок, а скорее дорогой зелёный ковёр, расстеленный перед фасадами особняков финансовой аристократии. Бродвей начинался именно здесь.

— Это дом мистера Тейлора, — мальчик указал рукой на элегантный, но монументальный особняк из тёсаного бруклинского песчаника, чей респектабельный фасад в неогреческом стиле с колоннами больше напоминал банк, чем жилой дом.

Солано протянул мальчишке потрёпанный реал, чем вызвал бурю восторга.

— Господин, вы всегда можете на меня положиться. Я знаю весь город. Я вам всё что угодно, покажу или расскажу. Меня зовут Джереми. Я живу на складе у мистера Тейлора. — Протараторил он и помчался обратно, туда, где его ждали работа и кров.

Привратник, величественный, как английский лорд, пропустил посетителей и предложил мистеру Дебсу привести себя в порядок после дороги.

— А мои люди?

— Я позабочусь о них, сэр.

— Я хотел сказать, что они не владеют английским.

— У нас среди слуг есть кубинец, он переведёт, — кивнул дворецкий.

— Наоборот. Говорите с ними по-французски. Я учу их уже несколько месяцев. Пусть они, наконец, поймут, что старались не зря.

Кивнув с некоторым уважением во взгляде, дворецкий удалился, уступив место служанке с кувшином и полотенцем.

(1) Слайд-аддер — это компактный механический калькулятор, выполненный в виде линейки-брелока, который позволяет выполнять операции сложения и вычитания с помощью двух движущихся шкал с делениями; для вычисления пользователь вручную сдвигает центральную шкалу относительно корпуса, совмещая метки с нужными числами, а результат считывается в прорези-окне, что делает его простым, надежным и портативным инструментом для бытовых арифметических расчетов без источника питания. Подробности можно посмотреть у меня в телеграмм-канале https://t. me/paragvajskij_variant/28

(2) Фосфорный некроз был типичной профессиональной болезнью работников спичечных фабрик, особенно женщин и подростков, трудившихся в тяжёлых, плохо вентилируемых условиях. Это заболевание известно с 1839 года, когда первый случай был описан врачом Лоринцером в Вене.

Переживать из-за грядущего застолья Солано даже не думал. Навыки, вбитые за годы дипломатической службы, оставались с ним. Он не боялся показаться смешным, перепутав ложечку для соуса и ложечку для десерта. Думал Солано о другом.

Разумеется, какого-то судовладельца с грузом кофе американский магнат не стал бы приглашать домой. Ему, скорее всего, в вежливых тонах назначили бы время встречи в офисе на Саут-стрит. Значит, пригласили не судовладельца, а «личного посланника главы государства Парагвай» И в непринуждённой обстановке собираются оценить перспективы появления на торговой арене нового участника. К этому и стоило готовиться. А ещё стоило произвести на него сильное впечатление иначе в потоке дел капиталист забудет о каком-то юноше из Парагвая.

— Мистер Тейлор ждёт вас в курительной комнате, — прощебетала служанка, когда Солано вытер лицо и руки полотенцем. — Я провожу вас.

Респектабельность курительной комнаты описывать особого смысла нет. Всё как и принято было в эту эпоху. Панели ценного дерева, на стенах чучела кабанов и прочей живности. Большой камин как вытяжка и удобные кресла, придвинутые к нему.

Когда Солано вошёл из кресел поднялись двое мужчин лет сорока. Один, гладковыбритый и с залысиной, оказавшийся хозяином дома, протянул руку для рукопожатия.

— Мозес Тейлор. А это мой компаньон Генри Огастес Койт. (1)

Второй джентльмен в противоположность хозяину дома был очень волосат и напоминал скорее лесоруба, чем капиталиста. Подходить и ручкаться он не стал, ограничившись вежливым наклоном головы.

— Очень приятно, Юджин Дебс. Польщён вашим приглашением.

— Ну как же. Вы первый парагваец в моей жизни. Очень хочу узнать побольше о вашей таинственной стране.

— И как на ней можно заработать, — хмыкнул партнёр магната.

Вместо комментария Тейлор только развёл руками, дескать не я такой жизнь такая.

— Это очень естественный интерес для делового человека такого огромного калибра, как вы, — тут же польстил Солано. — Готов по мере сил удовлетворить ваше любопытство.

Увидев в дверях дворецкого, Мозес тут же произнёс

— Лучше всего будет сделать это за столом.

Они прошли в просторную, в три окна, гостиную выходящую на Боулинг-Грин. За столом уже сидел выводок детей и мать семейства — старательно пытающаяся демонстрировать свежесть дама, которую муж представил как Кэтрин.

— Это Альбертина, Мэри, Джордж, Кэтрин, Генри, — по возрасту от примерно девятилетней девочки до младенца на руках няньки перечислил наследников отец семейства.

Разумеется, перед трапезой Тейлор вознёс молитву:

— Господи, благодарим Тебя за дары Твои и за благость Твою, что Ты взрастил этот хлеб и питие. Благослови пищу эту, да принесёт она силу и здоровье телу нашему. Даруй нам мир и единство в семье и в делах наших. Пусть вся работа наша будет славой Тебе. Аминь.

После того как все сказали аминь, дети удалились в свою комнату за детский стол, а взрослые остались в своём кругу.

Миссис Тейлор оказалась очень чуткой дамой и позволяла иногда Солано отдохнуть от расспросов и покушать. Но в целом это был форменный допрос. Разумеется, хозяева поинтересовались и родителями гостя. Солано в ответ выдал легенду, в которой за основу были взяты злоключения Крессола. Разумеется, о мрачной диктатуре Франсии тоже спрашивали, и Солано оправдал ожидания гостей и привёл несколько драматичных примеров безраздельной власти диктатора над беззащитными перед ним парагвайцами.

Несколько раз Генри Койт переходил на испанский явно проверяя гостя. Но Солано эти проверки и показная подозрительность Койта только забавляли.

Но весь этот светский трёп не интересовал хозяина дома, и он упорно выводил разговор на состояние экономики Парагвая.

— Увы. Страна настолько плотно отрезана от мировой торговли, что ничего специально для этого не выращивает и не добывает, — пояснял гость. — Сейчас это не имеет смысла. Хотя возможности значительные. Например нет никаких причин не выращивать там кофе. В Парагвае отлично растёт табак и сахар и вообще любые дары земли.

— Ну табак и сахар — это товар неуникальный, — подпустил скепсиса Койт. — Такого полно по миру.

— Согласен, — кивнул Солано. — На этом Парагваю не разбогатеть. Если быть как все и торговать сырьём. Но если вы себе представите государство-корпорацию, где каждый гражданин это работник, а глава государства это генеральный директор то картина несколько меняется. Можно вложиться в минимальную переработку сырья и уже поставлять полупродукт более высокой стоимости. Не сахар-сырец, а идеально чистый сахарный песок. Не дешёвые солёные кожи, как Аргентина, а дублёные и тщательно выделанные. Не хлопок, а ткани.

— О! За такое покушение на основы и святотатство вас тут же уничтожит Британия. Можете не сомневаться, — воскликнул Тейлор. — Вы знаете какова разница в марже между производителем хлопка и производителем ткани?

— Нет, — искренне признался Солано. — Знаю, что большая, но сколько именно никогда не выяснял.

Миссис Тейлор и Койт переглянулись и вздохнули. Видимо, сейчас хозяин дома оседлает свой любимый конёк.

— Эти южные бездельники один раз в год получают урожай со своей земли, пропитанной потом и кровью своих рабов. Продают его англичанам и считают, что жизнь удалась. А почему нет⁈ С тысячи акров за хлопок южанин получает выручку в десять тысяч долларов. Но что происходит потом?

Тейлор воздел палец к потолку.

— Потом эту партию скупает манчестерский фабрикант и за пару недель превращает её на своей фабрике в ткань и продаёт с чистой прибылью в четыре тысячи долларов. Это я сейчас ещё скромную сумму указал. За самую дешёвую и ходовую ткань. Можно и больше заработать, — уточнил Тейлор. — Но если южанин целый год ждёт, когда господь ему пошлёт следующий урожай, фабрикант трудится, трудится и трудится. Раз за разом прокручивая через свои станки хлопок других бездельников. Двадцать пять раз за год он получает те же деньги. И в итоге его доход минимум в десять раз выше, чем у джентльмена с рабами. Из года в год десятилетиями. И эти ленивые снобы будут ещё нас учить, как должна жить Америка. О каком-то особом пути и единении с природой. Хотя по факту своей политикой они душат промышленность у себя дома и отдают сверхприбыли нашему врагу — Британии. Они умножают их капитал из года в год, и смотреть на это больно и страшно.

— Мозес, не пугай нашего гостя, — с укоризной произнесла миссис Тейлор. — Он вряд ли готов воспринимать такие речи.

— Что вы, сеньора, — подпустил колорита Солано. — Я подготовился к поездке сюда и полностью разделяю негодование уважаемого хозяина. Можно даже ещё усилить эффект и посчитать прибыль плантатора без рабов. При нормальной честной оплате наёмным работникам. Она наверняка будет вдвое меньше. И это неразрешимая проблема для США.

— Вы правы, — вздохнул Мозес. — Я боюсь, что всё это закончится кровью.

— Не обязательно, — пожал плечами Солано. — Насколько я знаю, баланс голосов в конгрессе сейчас почти равный. Но если он сместится в пользу северных штатов?

— Как? — удивился Тейлор такой наивной постановке вопроса.

— Очень просто. Нужно чтобы возникло ещё несколько свободных от рабства штатов. Я вижу это примерно так. От Иллинойса и Миссури на запад до тихоокеанского побережья простираются неорганизованные территории. Причём великолепные. Море земли, пригодной для возделывания. Леса. Богатые недра гор. Но помимо этого Орегон — это ваше единственное окошко в мир Азии. В Тихоокеанский регион. И превратить окно в ворота может только железная дорога.

Слушатели нахмурились и вздохнули. Тема была для США непростая.

— Ваш Генри Клей абсолютно прав. Задача здорового государства — развивать внутренние пути, облегчая оборот людей и капитала. Трансамериканская дорога всецело выполнит эту миссию. Она насытит людьми пустующие земли. Она откроет для капитала новые приложения, а для торговли — новые рынки. Но, конечно, с такими президентами, как Ван Бюрен вы ничего этого не получите.

Развёл руками Солано.

— Мда… — проворчал Койт. — Даже сопляк из глухого угла Южной Америки это понимает. А нашим недоумкам глаза застит.

— Простите его, мистер Дебс, — кинулась извиняться за чужую грубость Кэтрин Тейлор. — Он бывает очень невыносим, но он добрый человек.

— Да. Извините. Юджин, — повинился грубиян. — Это я в сердцах. Вы правы несомненно. Но шансов на такую поистине великую стройку у нас нет.

— Ну почему же? — возразил Солано. — Если добиться некоторых необременительных для конгресса уступок то всё возможно.

Тейлор и Койт переглянулись.

— Ну. Удивите нас, — предложил Тейлор.

— Если компании, взявшейся за строительство, будет гарантирована собственность на полосу земли шириной, скажем, в двадцать миль в обе стороны от дороги, то эта компания станет самым богатым землевладельцем США. Под эту землю у неё будет неограниченный кредит. Это раз. Второе — это методы. Не надо строить дорогу всю и сразу. Нужно двигаться участками, но каждый участок должен немедленно включатся в оборот и начинать пользоваться, дорогой принося ей прибыль. Можно и даже нужно выбрасывать отростки в стороны для охвата, как можно большей площади. И непрерывным потоком везти в новые земли эмигрантов из Европы. В какой-то момент масса новых граждан станет критической и будут рождаться новые штаты. В которых у компании будут все козыри на руках. То есть эти штаты будут ослаблять роль южан. Закончив дорогу на берегу Тихого Океана компания совершит подвиг сравнимый с подвигом отцов основателей.

Патетически закончил Солано и Койт даже не удержался от нескольких хлопков ладонями.

— Браво, юноша. Не желаете сменить гражданство? Из вас получится отличный конгрессмен — ехидно улыбаясь, произнёс он.

— Нет, мистер Койт. Мой дом Парагвай и я положу свою жизнь, чтобы увеличить его счастье и славу.

— Похвально. Похвально, — согласился Тейлор. — Ваши слова про трансконтинентальную дорогу я запомню. В этом есть смысл. Но только зря вы думаете, что новые штаты — это решение проблемы. Новые штаты будут такими же земледельческими, как и южные, только без рабов. У них не будет такой острой потребности в изменении тарифной политики, как у старых северных штатов.

Солано умничать не стал и признался:

— Я не настолько хорошо разбираюсь в вашей внутренней кухне, сеньор Тейлор. Вам несомненно виднее. Я просто вижу, каким локомотивом экономики может стать трансконтинентальная дорога. И я мечтаю о такой же, но уже для собственной страны.

— Интересно. Расскажите, — вскинулся магнат.

— Ну что же. Если вам интересны мои фантазии, то извольте, — напустил на себя скромности Солано. — В первую очередь самому Парагваю нужна дорога к океану. Повести её от Асунсьона до Порту-Аллегри это задача номер один. Но все мы понимаем слабость частного капитала Парагвая и Бразилии. И отдаём себе отчёт, что Парагвай не слишком привлекательная область для масштабных инвестиций, поэтому строить её будет государство. Вторым шагом будет продлить её до Боливии и Перу. До их богатых горно-рудных регионов. Здесь уже у мирового капитала появится интерес. А пример того, как государство Парагвай умеет выполнять свои начинания, даст определённые гарантии. И третьим шагом будет протянуть эту дорогу не к Тихому океану, как это актуально для вас. А вдоль всех Анд по предгорьям в направлении с юга на север вплоть до само́й Венесуэлы и выйти там на крупный порт: Маракайбо или Каракас. Такая дорога открывает для мира внутренние недоступные ныне территории континента. И вне всякого сомнения окупится в кратчайшие сроки.

— Умеете вы мечтать, юноша, — Койт опять несколько раз хлопнул ладонями. — Но ваш план — это на четверть века работы и неимоверные деньги. В нём затрагиваются несколько крайне нестабильных государств. Инвесторов на такой проект найти нереально.

— Вы знаете как съесть слона? — Солано улыбнулся компаньону Тейлора и оглядел удивлённых вопросом собеседников. — По кусочку.

За столом раздался взрыв смеха.

— Всё верно, — отсмеявшись, подтвердил Тейлор. — Именно так я и шёл по жизни.

— И каков же ваш первый кусочек, Юджин, — с улыбкой спросил Койт. — Ну не кофе же вы сюда везли.

— Кстати, о кофе, — перебил партнёра Тейлор. — Я разумеется выкуплю весь груз. По средней биржевой цене в двенадцать долларов за мешок. Все расходы по разгрузке мои. Вы получаете дополнительный доход, экономя на брокерах, а я не переплачиваю. Согласны?

— Разумеется, Мистер Тайлер.

— Вот и хорошо. Вы предпочитаете наличные, вексель или счёт в банке? Я, разумеется, рекомендую свой банк.(2)

— Насчёт денег, мой ответ будет и ответом для господина Койта, — кивнул Солано в его сторону. — Мистер Хантер наверняка озвучил в письме официальную причину моей поездки в США. Подготовка почвы для работы основной делегации Парагвая с вопросом о признании моей родины правительством Соединённых Штатов. Но это не вся правда. Я планирую сделать быстрые закупки критически важного для Парагвая оборудования и, разумеется, оружия.

У присутствующих изменилось выражение лиц. В воздухе слегка запахло порохом и оружейным маслом.

— Прямо сейчас в регионе Рио-Плата идёт война. Парагвай, Уругвай и новообразованная республика Энтре-Риос противостоят Аргентине. И нам нужны пушки, ружья, порох. Я уже изучил всю доступную прессу и отдаю себе отчёт, что официальными путями это практически невозможно сделать. По крайней мере, в таких количествах, какие потребны для войны, а не для охоты на бизонов. Я планирую искать в США возможности для выкупа оружия и пушек неформально. Может, даже криминально. Вас это не смущает?

Пауза подтянулась и нарушил её опять Койт.

— Да молодец парень. Так и надо, — кивнул он. — Цель благородна. Любой из нас готов на любое преступление во благо родины. Она наш дом. Наша семья.

— Это да… — протянул Тейлор. — Но, право слово, я лично не знаю, где можно купить много пушек мимо Вашингтона.

— Зато я знаю, — улыбнулась миссис Тейлор, чем вызвала на себя залп удивлённых и заинтересованных взглядов.

— Моя сестра замужем за капитаном Уильямом Брэнфордом Шубриком. Ты помнишь его, Мозес?

— Смутно. Кажется, он был в числе гостей на нашей свадьбе.

— Совершенно верно! У них дочка на выданье. Деньги нужны. А Шубрик суперинтендант на Филадельфийской верфи.

— Да-да. Припоминаю. Но причём тут он?

— Потому что он не только строит новые корабли, но и разбирает старые. И в письме Элен упомянула, что к ним на разборку два старых фрегата прислали. А где разборка там и списание, — улыбнулась миссис Тейлор. — Нашему гостю стоит слегка подсуетиться и списано будет чуть больше, чем обычно, а он купит это по цене чугунного лома.

— Сеньора! — Вскочил Солано и глубоко поклонился. — Вы лучшая представительница прекрасной половины человечества. Я бесконечно завидую вашему супругу. Он владеет настоящим бриллиантом. Надеюсь, я когда-нибудь обрету подобный вам…

Грубейшая лесть, как пушечное ядро пробила сердце женщины, и она зарделась от удовольствия. Да и муж её тоже был польщён. Вроде как именно его сокровище хвалят.

— Я напишу сестре письмо. Вы отвезёте его в Филадельфию и переговорите с капитаном Уильямом. В том, что вы сумеете его убедить, я не сомневаюсь.

— Я готов туда отплыть немедленно. Жаль только моё судно пока будет занято разгрузкой.

— И денег у вас пока нет, — охладил пыл юноши Койт. — А насчёт разъездов. Вы, возможно, не в курсе, но каботажные операции для иностранных судов запрещены «Навигационным Актом» от 1817 года. Вам стоит для разъездов арендовать яхту. А у меня тут как раз есть то, что вам нужно. Недорого отдам. Всего двести долларов в месяц. Пятьдесят тонн водоизмещения. Славный бегун. Комфортный. Не пожалеете.

Солано улыбнулся, глядя на искорки в глазах молчащего Тейлора. Судя по всему, с этой яхтой не всё было в порядке. Но идея была в целом недурна. Солано действительно плохо знал об ограничениях в морской торговле этого времени. А разъездов предстоит много: и в Бостон, и в Вашингтон и может быть даже в Техас. А большой купеческий корабль должен деньги зарабатывать.

— Интересное предложение. Но, как вы верно отметили, пока что я не имею средств.

— Будут вам средства. Молодой человек, — усмехнулся Тейлор. — Можем прямо после обеда проехать в офис. Я приму документы на груз и платёж векселем выпишу. Получите наличные или счёт себе откроете. А насчёт яхты не сомневайтесь. Просто Генри её недавно всучили за долги, и он не знает, что с ней теперь делать. У него их и без этой уже две. А яхты — это ежемесячные расходы.

— Да продать её надо. Но некому пока, — проворчал упомянутый Генри Койт. — Может, вы купите, Юноша?

— Вот покатаюсь и там решу, — уклонился от обещаний Солано.

На этом обед действительно закончился. Хотя Солано и не успел толком поесть.

Мужчины встали, дружно поклонились хозяйке, и та проследовала в детскую. А они снова прошли курительную комнату, где разговор продолжился.

— Насколько я знаю со слов мистера Хантера, вы в конце тридцатых стали владельцем группы металлообрабатывающих предприятий выпускающих технику для железных дорог. Так?

— Ну не совсем владельцем, — поправил Тейлор. — У меня доли во многих из них. Где побольше. Где поменьше.

— Но это в любом случае делает вас заинтересованным в их процветании и доходах, — кивнул Солано. — Затея Парагвая с железной дорогой — это не мои выдумки. Этот план. И он будет реализован. И нам потребуются локомотивы, вагоны и, возможно, рельсы для встречного строительства в направлении от Порту-Аллегри к Асунсьону.

— Разумеется, мы продадим вам всё, что потребуется, — кивнул Тейлор. — Но вы что, собираетесь строить с двух сторон? А разве у вас есть такие возможности?

— Сейчас нет, — кивнул Солано. — Но я именно за этим и приехал. Помимо оружия моей родине нужны свои предприятия металлургии. Я очень жалею, что сейчас не тридцать девятый. Можно было бы скупить массу банкротов из этой отрасли. Как это сделали вы. Но время упущено, насколько я знаю.

— Да. Жаркое времечко было, — усмехнулся Тейлор.

— Всегда кто-то начинает бизнес и кто-то разоряется, — вздохнул Койт. — Но и сейчас множество предприятий подают на банкротство. В прошлом году приняли закон, облегчающий эту процедуру. Так что сейчас суды просто завалены такого рода заявлениями.

— Да? Не знал. — Удивился Солано.

— Да. Но некоторые уходят от банкротства другими способами. Например, Allaire Iron Works. Главный наш завод по производству паровых машин. Недавно был вынужден преобразоваться из семейной фирмы в акционерное общество и на 300 000 долларов продать акций Вандербильту.

— Триста тысяч — большая сумма. Я рассчитываю на более скромные цифры, — признался Солано.

Тейлор усмехнулся.

— Того, что я вам заплачу за кофе, очень мало для серьёзных дел. Или у вас есть ещё?

Оба капиталиста выжидательно уставились на гостя.

«Ну просто Кот Базилио и Лиса Алиса, — усмехнулся Солано»

— Официальная делегация привезёт некую сумму для найма специалистов и покупки оборудования для ряда предприятий, — обтекаемо ответил он. — По этому поводу я хотел у вас проконсультироваться. Серебро Южной Америки, как я понял, не пользуется уважением в США. Нам понадобится обратить его в слитки и получить сертификат от надёжного банка. Ваш банк какие условия по этой процедуре предлагает?

— О! Ликвидность нужна любому банку. Много серебра это хорошо, — кивнул Тейлор. — Комиссия это вопрос обсуждаемый. Думаю, что за один процент от суммы можно будет всё устроить.

— Буду иметь в виду.

Накурившись, хозяин предложил гостю проехаться к офису, но Солано решил отправиться пешком. Он опасался оставлять своих парагвайских спутников одних в Нью-Йорке. Договорившись о времени встречи, Солано пошёл за гаучо, а два капиталиста остались в курилке.

— Забавный юноша, — заметил Тейлор. — Совершенно не производит впечатления уроженца Южной Америки. Я их много видел. Не тот тип.

— Угу, — кивнул Койт, снова набивая трубку. — Ты обратил внимание, что сервировкой он пользовался не задумываясь? И его английский не имеет испанского акцента. И испанский у него правильный. Без характерных для Аргентины ньюансов выговора.

— Думаешь, он мошенник?

— Мы о нём ничего не знаем кроме письма Хантера. А он мог быть и введён в заблуждение.

— Но пока что этот парень ничего с нас не пытался выцедить, — покачал головой Тейлор. — Наоборот. Его идея о финансировании строительства трансконтинентальной дороги меня весьма впечатлила. Если она будет реализована, то он считай, нам с тобой подарил миллионы.

— Это да… — задумался Койт. — Но в чём тут его профит я не вижу. А в подарки я не верю, Мозес. И это настораживает.

— Не нагнетай, друг, — улыбнулся Тейлор. — Скорее всего, это не его мысли. Если он действительно доверенное лицо президента Лопеса, то, скорее всего, идею по такой схеме финансирования проекта он подслушал от него. Или от кого-то из кругов этого Лопеса. Здесь парень просто блеснул, чтобы нас впечатлить. Что не умаляет свежести идеи. А его воспитание и язык… Мы же не знаем, в каком интернате его воспитывали. А при отце англичанине и матери из местных индианок, откуда испанскому акценту взяться?

— Ну, может быть. Может быть, — затянулся Койт и выпустил облако дыма в сторону камина. — Но я бы за ним присмотрел.

(1) Генри Огастес Койт — (род. в 1800 году) в молодости жил на Кубе и более двадцати лет занимался торговлей сахаром вместе со своим партнёром Мозесом Тейлором. Разбогатев на торговле сахаром, он владел роскошными домами в Гаване, Доббс-Ферри и Саратога-Спрингс, штат Нью-Йорк.

(2) Речь идёт о «Городском банке Нью-Йорка» (City Bank of New York), основанном в 1812 году. Он по сей день работает и известен как «CitiBank». Мозес Тейлор приобрёл контрольный пакет акций после кризиса 1837 года. Он был директором банка с 1837 года, а с 1856 по свою смерть в 1882 году занимал пост президента банка.

Лима погрузилась в траур.

Из карательного похода вернулась только дюжина монтонерос. И ни одного человека из числа отпрысков благородных семейств. Это стало шоком для столицы, которая разом почувствовала себя беззащитной. На этом трагическом фоне, тихо, буднично и без особого возмущения со стороны общественности произошел государственный переворот. Генерал Хуан Крисостомо Торрико сверг временного президента Мануэля Менендеса и провозгласил себя Верховным главой Перу (Supreme Chief). Главным обвинением в адрес свергнутого, была его неспособность навести порядок.

Новый хозяин Лимы довольно энергично принялся увеличивать численность вооруженных сил столицы. Но что толку? Городовое ополчение могло выставить около пяти тысяч человек, но мушкетов хватало только на треть. И практически нечем было контролировать окрестности. А спустя неделю после поражения в пригородах начали замечать крупные отряды всадников в розовой одежде. Тех самых «гуанерос», про ничтожность которых больше никто не шутил.

Впрочем, прошёл месяц — и в обществе начал нарастать осторожный оптимизм. Гуанерос торговлю не прерывали, город не блокировали. И вообще, вели себя довольно пассивно, ограничиваясь грабежом пригородных вилл и асьенд.

В то, что восставшие захватят город, никто не верил. На стенах по-прежнему стояли пушки, при них были обученные канониры и запасы огнеприпасов. И блокады город не боялся. В городе и так были солидные запасы, а передышка, предоставленная повстанцами, позволила стянуть ещё больше зерна и прочих продуктов. Так что даже в блокаде у Лимы были все шансы дождаться момента, когда верные правительству войска придут на защиту столицы.

Все эти настроения бомонда чутко улавливал консул Великобритании Уильям Томас Хадсон — желанный гость во всех кружках и салонах города. Ему надо было решать: покинуть ли столицу ввиду угрозы её падения или остаться, дабы не демонстрировать трусость, недостойную подданного королевы. Его очень смущало письмо, переданное ему неизвестным человеком. Оно гласило:

Его превосходительству Консулу Её Величества Королевы Великобритании господину Уильяму Томасу Хадсону.

Дорогой друг.

Превратности торговых интересов забросили меня в город Писко в тот злосчастный день, когда он перешёл в руки мятежников. Промыслом Всевышнего могу объяснить то, что избежал участи сотен почтенных граждан, брошенных каторжниками в темницы или казнённых. На моё счастье, познания в торговле и языках оказались востребованы предводителем сих бунтовщиков, и таким образом я против воли был вовлечён в сей трагический эпизод истории Перу в качестве наблюдателя.

После известных вам событий близ города Сан-Висенте-де-Каньете осторожное доселе поведение восставшей массы изменилось. Победа не только воодушевила само войско, но и дала импульс к привлечению новых людей, кои вливаются в ряды мятежников ежедневно.

Предводитель мятежников, некий Поликарпо Патиньо, открыто провозгласил своей целью захват Лимы. Те пять сотен кавалеристов, что пали в засаде, снабдили восставших всем своим снаряжением, благодаря чему у тех теперь появилась собственная конница и некоторая артиллерия. Однако главной их силой, без сомнения, остаётся пехота — многочисленная как саранча.

Полагаю, Вас, читающего эти строки, заботит вопрос: насколько Лима в целом и вы и ваша семья в частности под угрозой?

С сожалением вынужден признать, что, по моему мнению, Лиме суждено пасть. Сей негодяй Патиньо неоднократно похвалялся, что возьмёт город в осаду, направив против него четыре колонны со всех сторон света, но что победу ему принесёт пятая колонна, уже ныне готовящаяся открыть ворота изнутри. И, страшно сказать, я не сомневаюсь, что это — правда. Сей Патиньо своими гнусными речами, попирающими все установленные обычаи и уложения, умеет воспламенять восторг и преданность в черни. Мало сомнений в том, что уже сейчас в недрах городских низов столицы формируется та самая роковая колонна. И именно это причина той передышке, которую пока что имеет город.

Посему взываю к Вашей осторожности и благоразумию. Ради безопасности Вашей супруги и прекрасной дочери — покиньте Лиму. Городу уготовано пережить ужасные дни. Возможно, со временем армия законного правительства Перу и освободит столицу, но что будет твориться на её улицах до того часа — ведомо одному лишь Всемогущему Господу.

Берегите себя, сэр. Не полагайтесь на свой дипломатический статус. Покиньте город морским путём и отбывайте в Трухильо. Сухопутные маршруты ныне небезопасны. Да пребудет с Вами милость Господня.

С глубочайшим уважением и преданностью,

Агустин Фарабундо Марти Родригес

Это письмо изрядно напугало консула, и в кои-то веки он решил узнать, что на самом деле думает городское дно Лимы. Убедиться самому в опасениях партнёра. Разумеется, делать это лично Хадсону и в голову не пришло. У него для этого были домашние слуги и охрана. Спустя несколько дней консул понял, что опасения не напрасны.

Среди простонародья имя Патиньо произносили с трепетом и верой. Осады и боялись, и ждали с нетерпением одновременно. Про удар в спину обороняющимся никто, конечно, не говорил, но город большой, а истинные заговорщики наверняка старательно прячут свои намерения.

Хадсон приказал собирать вещи.

Но через два дня после его решения весь городской бомонд возликовал. Казалось, угроза испарилась как дым. В порт Кальяо пришёл груз оружия, заказанный ещё покойным президентом Гомаррой.

* * *

Таверна в порту Кальяо сегодня была полна людей. Смех, крики, звон кружек — всё это резко контрастировало с мрачной атмосферой последнего месяца. Тогда Лима оплакивала погибших сыновей, убитых в подлой засаде, и в спешке собирала ополчение из всех, кто мог держать оружие. Флот отдал на защиту Кальяо всё: разоружили два старых корабля, создали батальон из моряков и портовых стражников. Все ждали нападения армии чернокожих и узкоглазых дикарей — жестокого, бесчестного.

Ждал и Чото.

И не просто ждал — действовал.

С горсткой верных людей, оставшихся после ухода Патиньо к гуановым островам, он распространял слухи и сеял страх. Его агенты собирали сведения об ополчении и настроениях в обществе. По мнению Чото, шансы Патиньо на успех были высоки. До сегодняшнего дня.

— Десять тысяч мушкетов! — воскликнул таможенный инспектор, раскрасневшийся от выпитого. — Тридцать полевых орудий и порох. Этого хватит на целую армию!

— Да! — подхватил лейтенант портовой охраны, принимая от Чото новую кружку эля. — Мой шурин сказал: в Лиме и окрестных поселениях собрали больше пяти тысяч человек, но оружия — только на половину. И то плохое, от которого армия отказалась. Готовились с пиками воевать, как те же «гуанерос». А теперь — хвала Господу и дарам его!

— Да хранит нас Дева Мария, — перекрестился таможенник. — Если бы не этот карантинный врач, который нашёл лихорадку на борту, уже сегодня разгружали бы. Но ничего. Завтра из Лимы прикажут — выделят отдельный пирс и начнут.

Чото улыбался, кивал, будто радовался вместе с ними. И снова поставил на стол пиво, в которое заранее подмешал немного самогона.

Радость клиентов он не разделял. С его точки зрения, новости были отвратительные.

Десять тысяч ружей. Это всё меняло. Надо было действовать. Срочно.

* * *

Вёсла, обмотанные тряпками, не издавали ни всплеска. Маленькая лодочка скользила по акватории, стараясь держаться тени от кораблей и построек, которые были смутными, размытыми силуэтами в густой пелене «гаруа» — холодного тихоокеанского тумана, окутавшего порт Кальяо. Предательская луна, борясь с молочной дымкой, то бросала свою бледную дорожку на водную гладь, то пряталась в облаках. Час до рассвета. Самое лучшее время для того, чтобы остаться незамеченным.

Наконец, чёрный борт британского купца заслонил собой небо. Ветер с гор слегка покачивал спящего труженика морей. Скрипели снасти, плескалась вода. Чото, унимая колотящееся сердце, размотал шнурок, выходящий из бочонка, крепко привязанного к длинному шесту. Это был весь его запас пороха.

В качестве средства инициации взрыва внутри бочки был закреплён кремнёвый пистолет. К его спусковому крючку и был привязан шнурок, который для пущей герметичности Чото вывел наружу через слой свиного сала.

Дрожащими руками он распутывал не вовремя запутавшуюся верёвку и с искренним пылом читал молитву господу. Со словами «Аминь» трактирщик сунул шест в воду, подвёл его под борт купца. Шнур был привязан к лодке, и надобности дёргать его руками не было. Как только шест погрузился на три метра, шнурок натянулся — и…

Воображение рисовало трактирщику страшные последствия: огромный столб воды накрывает и его лодку, отправляя её на дно. Могучий звук взрыва поднимает на ноги весь Кальяо, и его, чудом выжившего, вылавливают из воды и немедленно вешают.

Но реальность оказалась менее страшной. Глухой удар прозвучал не из-под воды, а от самого корпуса корабля. Под водой сверкнула багровая молния. Сильный удар выбил шест из рук Чото, ободрав потные ладони. Вода вспучилась широким пузырём, лопнувшим с характерным пороховым запахом, и на мгновение закипела от пузырей поменьше. Лодка закачалась и даже черпнула один раз водой бортом. И на этом всё.

Чото даже показалось, что его диверсия окончилась неудачей. Разочарованный, он поднялся с дна лодки, уселся на банку и принялся поспешно отгребать от места преступления, по-прежнему держась тени. Но уже удалившись на сотню метров, он услышал крики и увидел, как на британце замелькали огоньки от ламп. Кто-то суетился на палубе. Зажёгся свет в окнах кормовой надстройки.

— Тонет? — не веря себе, прошептал Чото, глядя, как заметно наклоняются макушки мачт. Уже на берегу он досмотрел финальный акт трагедии. Потребовался час, чтобы судно ушло под воду с сильным креном в сторону пробоины. Вода бурлила и пенилась, вырываясь из корпуса, разбрасывая обломки. Вскоре водная гладь успокоилась, и только кончик фок-мачты указывал на то место, где недавно стояла надежда всей столицы.

* * *

После отбытия группы Франциско Карлос Лопес вернулся к делам текущим.

Первый в истории внутренний денежный заём постоянно сталкивался с разнообразными проблемами. Опыта не было ни у кого, и без ошибок не обошлось. Параллельно формировались дипломатические миссии и продумывалась позиция на переговорах. Здесь Карлосу мало кто мог помочь. Очень сказывались последствия тотальной информационной изоляции и непонимание реалий в мире.

Ценным помощником в этом деле стал молодой Якоб Тшуди. Учёный обладал широким кругозором и был достаточно сведущ в явных мотивах французской и британской внешней политики. Вот от лица великих держав он и выступал на совещаниях у Карлоса Лопеса, изображая собой смесь британского лорда и французского министра. Там же присутствовали Хуан Висенте Лопес, Люк Крессол и Хуан Баутиста Риварола (1), выбранный Лопесом на роль главы европейской миссии.

Начал Карлос и строительство дороги в Боливию через Чако. Этот проект он поручил тому самому мужу одной из своих сестёр — Диего Сентено, который укрывал беглого Патиньо и потом помогал с отправкой Франциско в Анды. Ему предстояло собрать опытнейших гаучо, выбрать оптимальный маршрут и заложить цепочку пунктов отдыха через каждые двадцать — двадцать пять километров. Выбранные «пу́нто» после этого будут постепенно превращены в фермы или даже посёлки. А между ними проляжет спланированная дорога с мостами, кюветами, водоводами и даже с усиленным покрытием из щебня в сырых местах.

Быстро такой проект не реализовать, но: «дорогу осилит идущий».

Аналогичное шоссе в сторону Порту-Аллегри пока было только в планах. Здесь всё упиралось в добрую волю бразильской власти. Так что решение этой проблемы было задачей Хуана Висенте Лопеса.

Идею соединить каналом реку Парану с притоком Уругвая — рекой Агуапи, Карлос тоже считал первоочередной и отправил туда на рекогносцировку военного инженера Паскуаля Урдапильету. Нужно было понять, какой объём работ потребуется.

Одновременно с этим Карлос инициировал подготовку к первой переписи населения в Парагвае. Никто не знал, сколько именно народа живёт в стране. Подсчёт не вёлся даже в городах, не говоря уже о сёлах. Про племена, лишь условно цивилизованные, и речи не шло, хотя их тоже проживало немало. Но в основном на севере страны и на правом берегу реки Парагвай в Чако.

Сей грандиозный проект, консул ловко столкнул на плечи двух Педро: начальника полиции Педро Фернандеса и генерального прокурора Педро Морено. Всё равно они без дела сидят. Преступность в Парагвае была на удивительно мизерном уровне. В качестве научного консультанта для полицейских чинов он подрядил Эми Бонплана, прозрачно намекнув последнему, что его имя, конечно, заслонит в анналах истории имена мало кому интересных силовиков.

А пока учёный был занят составлением опросников и методик сбора информации, Карлос провёл совещание втайне от него в школе города Вилла-Рика. Ибо секреты своего изменённого сына должны были оставаться достоянием только Парагвая.

Город был выбран потому, что это центр всей культурной части Парагвая, и специально приглашённым персональным письмом школьным учителям было удобнее добираться именно сюда. Собралось их около сорока человек. Полный класс, в котором роль учителя играли сам Карлос Лопес и Марко Антонио Маис, всё больше и больше становившийся по факту министром образования.

Как и полагается в таких случаях, началось всё с небольшого вступительного слова, которое произнёс Антонио Маис. Карлос Лопес даже немного смутился от беззастенчивой лести и восхваления в свой адрес.

— Сеньоры, — наконец начал он. — Я созвал вас на эту встречу, поскольку хочу поручить вам решение одной очень сложной задачи. Несомненно, вы в курсе того, что в Асунсьоне будет открыт университет. И это несомненно благое начинание для нашей родины. Но вот вопрос: кто будет там учиться?

Карлос сделал паузу и оглядел немолодых уже учителей, сидящих за партами.

— Как правило, в такие элитные учебные заведения набиваются отпрыски состоятельных родителей или как минимум, жители столицы или крупных городов. Во всех странах Европы периферия всегда страдает. И простые крестьянские дети, будь они сколь угодно талантливы, имеют мизерный шанс на высшее образование. Мы не можем позволить себе такой роскоши!

Карлос возвысил голос и даже наклонился вперёд, давя своим авторитетом на аудиторию.

— Нам нужен каждый талантливый подросток. Каждый самородок, где бы он ни жил. И нас не интересует мнение его родителей, для которых этот подросток ценнее как помощник на ферме. Если этот ребёнок может возвеличить Парагвай — то он должен это сделать. А мы с вами должны его найти. Но как?

— Прямо сейчас в Парагвае заканчивают школу примерно пять тысяч подростков в возрасте шестнадцать лет. Именно они должны составить первую волну абитуриентов. Но мы не можем принять всех их. Университет, при всём напряжении казны, сможет нанять около десятка квалифицированных преподавателей, а следовательно, общее число студентов не должно превысить двух сотен человек, пока мы не подготовим новых профессоров из числа лучших выпускников. Мы с вами должны найти среди тысяч детей тех, кто составит этот первый, исторический набор. И для этого у меня есть некоторые методики, которые составляют государственную тайну Парагвая.

В зале все напряжённо молчали во время речи, а на последних словах по рядам пробежал шорох от удивления и недоверия.

— Доминго, раздай первый тест.

Доминго Санчес кивнул, и вскоре перед каждым учителем легли карандаш, лист бумаги и брошюра, в которой наш современник обнаружил бы старые и надёжные «Прогрессивные матрицы Равена». Солано не составило труда воспроизвести их по памяти. А методика обработки результатов была очень простой и доступной для этого времени.

— Чтобы не тратить лишних слов, я предлагаю вам самим побыть в роли испытуемых. На каждой странице вы видите по два задания. На отдельном листочке вы пишете номер задания и номер правильного ответа.

Видя ухмылки учителей, увидевших примитив первых заданий, Карлос поспешил их привести в чувство.

— Всего заданий шестьдесят. Их сложность постоянно нарастает. И выполнить их нужно за двадцать минут.

Он щёлкнул крышкой своих карманных часов.

— Время пошло, сеньоры.

Это был только первый тест из папки с подарками от попаданца. Учителей ждали ещё «кубики Коса» и «Корректурный тест Бурдона». По мнению Солано, этих инструментов было достаточно, чтобы выделить не только детей с подвижным умом, но и разбить их на условные группы: учёных, инженеров и администраторов.

В бумагах Солано были и другие методики для профессионального отбора, но они были сложны в исполнении и требовали большой квалификации от интерпретатора. Так что Карлос остановился на трёх самых простых.

Причём он, конечно же, прошёл их сам и прогнал через тесты своих детей и ближнее окружение. По словам Солано: до того как он умер и обрёл абсолютную память, он решал все задания с одной-двумя ошибками. Но это, конечно, следствие его профессиональной подготовки к такого рода задачам. А средний показатель обычного человека — это 45 верных ответов из 60-ти.

К некоторому раздражению Карлоса, у него оказался как раз средний показатель. Но зато удивили секретарь Доминго Санчес и сын Венансио. Они эти тесты решили всего с пятью-семью ошибками. Что заставило Карлоса по-новому взглянуть и на секретаря, и на сына.

— Время вышло, сеньоры. Закройте брошюру. Давайте теперь подсчитаем количество ошибок…

(1) Хуан Баутиста Риварола (1789–1864) — парагвайский военный и политический деятель, участник освободительной революции 1811 года. Молодой офицер, отличившийся в боях при Парагуари и Такуари, в 1816 году был избран мэром Кабильдо в Асунсьоне. После политических волнений он ушёл из активной политики, но был заключён в тюрьму после заговора 1820 года и освобождён благодаря заступничеству дочери. В 1841 году вошёл в Конгресс, выступая против авторитаризма и за Конституцию. В 1844 году рассматривался как возможный кандидат в президенты, но ушёл на пенсию и жил до 1864 года в частной жизни. Был крупным землевладельцем и отцом 12 детей.

Восторг действительно пришлось тщательно скрывать.

Мальчишка-посыльный с запиской прибежал на корабль через час после разговора в таверне и сообщил, что аукцион должен состояться завтра в девять утра в ратуше. Розенбах описал состав лота только по основным позициям, но и они внушали. Больше четырёхсот железных варочных и отопительных печей, сотни единиц кухонной утвари, мастерская с богатым набором инструмента, паровая машина, экипаж и обстановка офиса. Всё было оценено в восемь тысяч — по мнению Мордехая, в пятую часть стоимости.

Порядок оплаты в записке тоже был указан:

«…Если у покупателя нет всей суммы сразу, то в момент продажи должна быть выплачена наличными Четверть суммы. Оставшаяся сумма гасится тремя равными платежами через восемь, шестнадцать и двадцать четыре месяца. Покупатель должен предоставить облигации для отсроченных платежей с начислением процентов со дня продажи и с одобренным поручителем или поручителями.»

Разумеется, у Солано была вся сумма, и с замысловатыми финансовыми операциями он дела иметь не мог и не хотел. Так что утром с десятью тысячами наличных он был в ратуше. Мало ли придётся изначальную ставку перебить. Само собой и парни были рядом, ибо сумма очень внушительная.

Пока шло разбирательство по делу о банкротстве, в котором жена ответчика пыталась убедить суд, что часть имущества является её приданым и не подлежит аресту, Солано уже внимательнее читал официальный список арестованного имущества фирмы. Всего было 253 пункта. В которых были и совки для мусора по 20 центов, и экипаж за 163 доллара. Но, конечно, самое интересное: оборудованная мастерская оценённая в $230 и паровая машина за $200. К ним прилагалась гора всякого сырья: чугун, железо, медь, латунь, цинк, олово. (1)

Пока Солано знакомился со списком, Мордехай Розенбах рассказывал печальную историю компании.

«Myron Stanley Co» были одними из первопроходцев на рынке товаров высокой стоимости и длительного пользования. Это позволяло им долгие годы собирать сливки, расширяться и выработало привычку к безусловному успеху. Но, глядя на них, появилось множество конкурентов-подражателей. У некоторых были свои типы печей, другие беззастенчиво плагиатили. Но факт оказался в том, что очень быстро рынок был перенасыщен предложением. А поскольку кухонная плита покупается один раз и на всю жизнь, количество покупателей с каждой продажей неуклонно сокращалось. Да ещё и экономический кризис ударил по среднему классу. Вот тогда-то лидер рынка и не выдержал. У него были самые большие операционные расходы и множество судебных тяжб с плагиаторами и конкурентами. В итоге — крах.

И Солано фактически собирается унаследовать проблему.

— Мордехай, — обратился Солано к своему человеку, — как ты считаешь, можно ли быстро реализовать всю эту гору печек, плит и утвари?

— Если сбрасывать их с крупным дисконтом, то всю выгоду съест необходимость содержать вооружённую охрану, — задумчиво ответил тот.

На удивлённый взгляд Солано Мордехай пояснил:

— В городе почти двадцать фирм торгуют плитами и печами. Половина присутствующих, — он обвел рукой ожидающих заседание зевак, — их представители. И они будут в гневе. Не исключено, что кто-то пришлёт к вам кого-нибудь с ножами и факелом. Такое тут бывает.

Лица в аудитории действительно благородством не лучились, и Солано проникся этим аргументом.

— А что, если сбыть всё это в Южной Америке? — предложил он. — Корабль у меня свой, то есть затрат на фрахт нет. Цена ниже оптовой. Пошлин на вывоз для подобного товара нет. Я узнавал. А продать всё это можно оптом в Рио и отбить деньги.

— И отопительные печки тоже? — ехидно уточнил Мордехай. — Они же так нужны в тропиках.

— Нет, конечно, — улыбнулся Солано. — Эти печи лучше отвезти в Россию.

— Ну. Потихоньку и здесь продать можно. Они дешевле и без них не прожить, — тяжело вздохнул Мордехай. — Ну так как насчёт премии?

— Один оклад сверх, если мы выкупим этот лот. Доволен?

— Более чем, — сдержанно кивнул еврей.

— Джентльмены, — громко провозгласил секретарь суда, — Начинается слушание по делу Myron Stanley Co. Прошу в зал.

Оказалось, что кроме Солано больше не нашлось ни одного желающего выкупить весь склад за стартовую цену. Мордехай объяснил это тем, что согласно процедуре первое предложение всегда делается на покупку арестованного имущества оптом. И если желающего не находится, тогда судом назначается человек, обязанный распродать его по частям, но уже с чуть большей наценкой от оптовой.

Для таких лотов, как промышленное предприятие обычно разгорается борьба за первое предложение, а на распродаже имуществ, чаще всего происходит второй вариант. Вот тут-то и набегают мелкие перекупщики и берут товар на посильные им суммы. Собственно в зале суда такие перекупы и сидели.

Но кроме них за всем этим со скорбью в глазах наблюдал сам Стэнли Майрон. Мужчина лет пятидесяти с пушистыми седыми бакенбардами. Солано присмотрелся к нему и счёл, что имеет смысл попробовать поговорить после заседания.

— Что? Предложите работу продавца. Поунижать захотелось?

— Нет, конечно. Зачем мне это? Я хочу предложить вам дело, которое позволит вашей семье через пять лет вернуться в бизнес с новой силой и славой.

Банкрот недоверчиво посмотрел.

— Я не верю, — просто ответил он.

— Я докажу. Дайте мне час вашего времени.

— Здесь?

— Давайте переговорим где-нибудь в более удобном месте.

В кофейне напротив Ратуши было довольно людно. Место было популярно у чиновников и посетителей. Тем не менее столик нашёлся и разговор состоялся.

— Я порасспрашивал людей о вашей семейной фирме, — начал Солано. — Вы вели дела с размахом. Собственные доменные печи, пудлинговые цеха, кузни, литейные формы… Склады здесь, в Трое, Филадельфии, Балтиморе — словом, повсюду. Я, право слово, сочувствую вашей неудаче.

— Спасибо, — выдавил из себя младший из братьев Майрон.

— Я представляю правительство государства Парагвай. Ему нужны люди, способные на пустом месте развернуть инфраструктуру современной металлургии.

Стэнли Майрон удивлённо уставился на него.

А Солано продолжал:

— Я собирался сам искать таких людей. По одному. Медленно. Долго. Покупать оборудование, нанимать мастеров… Это тянулось бы месяцы и годы. Но при виде вас у меня возникло деловое предложение. Возглавьте этот проект. Наберите штат — тех, кому вы доверяете, кого знаете как профессионалов. Выкупите у приставов собственные мастерские и печи. Арендуйте корабль — и отправляйтесь в Парагвай. Вас там с нетерпением ждут.

Он сделал паузу, давая осознать масштаб.

— В Парагвае ваш статус будет на уровне заместителя министра промышленности. За пять лет вы обязаны всё построить, наладить и обучить местный персонал. Всё это время вам и вашим людям будет начисляться две зарплаты. Одна — здесь, в долларах, чтобы семьи ваших мастеров ни в чём не нуждались. Вторая — там, в местной валюте, но в том же эквиваленте. Вам лично, как организатору всего процесса, помимо высокого оклада, полагается премия через пять лет. Скажем, десять тысяч долларов. Но это — минимум. Премия может быть и больше.

По мере речи лицо Стэнли менялось: от недоверия — к осторожному интересу, затем — к энтузиазму, потом к задумчивости. Уже по глазам было понятно: мужчина внутренне готов. Только боится поверить.

— Так каково будет ваше положительное решение?

— Мне нужно съездить в Пултни, штат Вермонт, поговорить с братьями, — уклонился он. — И… на что мы будем выкупать печи и нанимать людей?

— Разумеется, я дам деньги, — кивнул Солано и протянул пачку банкнот. — Вот вам пятьдесят долларов на дорогу. Съездите к старшим партнёрам и доведите до них моё предложение. Обсудите порядок сумм, которые для этого потребны. Если попутно сможете организовать в Парагвае производство бумаги, стекла, тонкой керамики и прочих нужных производств, — ваш гонорар возрастёт значительно.

Удивлённый банкрот с недоверием взял деньги.

— Вот мои документы, подтверждающие полномочия, — сказал Солано, выложив на стол стопочку листов с английским и испанским текстом, украшенных печатями и подписями обоих парагвайских консулов.

Пока клиент вчитывался в них, Солано рассказывал о том, как скоро США и Парагвай сольются в торговых объятиях и маленькая, но гордая страна расцветёт и заколосится от неудержимой и взаимовыгодной торговли.

— Что я могу обещать своим людям? — спросил наконец Майрон.

— Как я и сказал: две зарплаты — от той, что они получали у вас. Например, сколько получал ваш кузнец в месяц?

— Около пятидесяти долларов.

— Значит, будет получать сто. Пятьдесят здесь — родным, пятьдесят там — себе. А если обучит своему мастерству парагвайца, получит премию. Размер зависит от качества обучения.

— А как будет выглядеть оплата здесь?

— Всем вашим людям откроют счета в Ситибанке. На них будут ежемесячно начисляться оговорённые суммы. Родственники смогут снимать деньги сами или через доверенных лиц — например, одного из ваших братьев. Почтовые сообщения между странами будут идти через посольскую почту. Адрес посольства Парагвая я сообщу позже.

Майрон медленно кивнул. Глаза блестели — уже не от отчаяния, а от надежды. Морщины на лице разгладились.

— Ну что ж… Предложение своевременное. И очень заманчивое, — сказал он. — С нью-йоркским персоналом я сегодня же переговорю.

— Э… Само собой, — уточнил Солано. — Но конкретно этих ваших сотрудников я бы попросил выйти на работу. На склад. До отъезда в Парагвай ещё много времени. А я не хочу, чтобы мастерская простаивала.

— А чем они будут заниматься? — удивился Майрон.

— Я найду им творческую и интересную работу, — усмехнулся Солано.

* * *

Постоянных сотрудников нью-йоркского склада у Стенли Майрона было пятеро. На грузовые операции брали людей с улицы, и это было недорого. А вот управляющий и четыре слесаря были высокооплачиваемыми специалистами. Первый, занимался бухгалтерией, маркетингом и продажами. А слесаря превращали оптовую груду деталей в готовые печи и проводили предпродажную подготовку и осуществляли гарантийный ремонт. Для этого и была предназначена хорошо оснащённая мастерская, а также запасы исходного сырья.

Управляющий согласился на встречу. Но только в воскресенье, так как уже нашёл работу клерком в мелкой фирме и сидел там за стойкой по двенадцать часов шесть дней в неделю. Разговаривать пришлось в немецкой пивной в районе Бауэри.

Пиво там было отменное, а колбаски — сочными и ароматными.

— Густав, — начал Солано, обменявшись приветствиями и отпив пенного напитка за встречу, — никто не застрахован от неудач. Но иной раз они открывают путь к новым возможностям. Вам уже сказали, что я тот человек, который выкупил весь склад мистера Майрона. И мне нужен человек, который быстро продаст весь этот товар.

Видя кривую ухмылку бывшего управляющего, Солано поспешил поправиться:

— Я знаю, что здесь, в Нью-Йорке, этого не сделать. Рынок переполнен, покупательная способность публики ещё не восстановилась после кризиса. Но у меня есть собственный корабль, и его как раз надо чем-то загрузить и отправить в Южную Америку. Почему бы не плиты? Я хочу, чтобы вы взялись сопровождать груз, выгрузили его в Рио и продали там. Хоть оптом, хоть в розницу. Но быстро. Корабль отсюда уйдёт в начале июня. Через два месяца он будет в Рио и выгрузит вас и печи. После этого он уйдёт в Монтевидео и вернётся к вам через месяц. За это время вы решаете вопрос с товаром и на вырученные деньги закупаете кофе. Посол США, мистер Хантер, охотно вам в этом поможет. В декабре судно вернётся в Нью-Йорк, а вы сойдёте на причал богатым человеком.

По мере рассказа скептическое настроение управляющего сменялось заинтересованным. Последнюю фразу он встретил доброжелательной усмешкой.

— Насколько богатым?

— Зависит от вас, — кивнул Солано. — Я жил в Рио и видел там рекламу похожих печей. Правда, все без исключения были английскими. Цена на них стартовала от ста долларов и доходила до двухсот и выше. Мои суммарные затраты на выкуп склада — восемь тысяч долларов. Таможенники в Рио насчитают пошлину из расчёта 25 % оценочной стоимости для груза. Что бы я там ни указывал в декларациях, оценят они наверняка по-своему. Следовательно, пошлину придётся платить от двух до трёх тысяч. Найм грузчиков и аренда склада, проживание, реклама — ещё полтысячи. Итого расходы составят больше десяти тысяч. Если всё сбыть оптом, то я ожидаю сумму минимум двадцать. Согласны с моими расчётами?

Управляющий пожал плечами.

— Никогда не интересовался рынком Бразилии. Но наверное, вы правы. Вы же оттуда.

— Так вот, друг мой. Всё, что вы выторгуете свыше двадцати тысяч, будет на одну десятую вашим. Сбудете за тридцать — вам тысяча. За сорок — две. Устраивает?

— Хм… А если за двадцать? Что я получу от всей этой полугодовой одиссеи?

— Ставку управляющего у Стенли. Плюс бесплатное путешествие в Бразилию, где очень много диких обезьян, — улыбнулся Солано. — Но будет для вас и ещё один бонус и стимул. Ваша доля закладывается в кофе вместе с остальными деньгами. И после сбыта партии здесь, в Нью-Йорке, вы получаете удвоение суммы. И, разумеется, мою благодарность и предложение нового хорошего дела. Ну как?

Немец одним глотком допил кружку и отёр усы.

— Хорошо. Мне нравится предложение. Но есть проблема. Для транспортировки печь надо разобрать. Иначе они занимают слишком большой объём. А там, на месте, их надо правильно и аккуратно собрать. И если в Нью-Йорке с этим проблем нет, то кто этим будет заниматься в Бразилии?

— Хороший вопрос, — кивнул Солано, подумал и ответил. — Найдите тех слесарей, что работали с вами, и передайте им моё предложение. Они едут с вами и тоже получают прежний оклад. На месте они собирают печи сами и обучают местных. На это у них месяц. После загрузки моего корабля они могут вернуться, и я с ними рассчитаюсь здесь с премией. Но они вправе заключить контракт с бразильским покупателем, и я уверен, что денег они заработают, как бы не втрое от нью-йоркских. Но тогда вы с ними рассчитаетесь по минимуму на причале Рио.

— Эх… Это же испанский учить надо, — вздохнул управляющий.

— Хуже, — кивнул Солано. — Португальский. Но я уверен, что в порту всегда найдутся говорящие на английском. Так что это не проблема. Так как? Берётесь?

— Да. Конечно. Такие предложения — большая редкость, мистер Дебс.

— Тогда ищите слесарей и начинайте готовить печи к погрузке. За неделю надо управиться.

— Неделю? — воскликнул управляющий. — Это невозможно!

— Газовой компании задолженность я оплатил, так что и по ночам можете работать. На судне выспитесь.

Совершать по ночам трудовые подвиги Густав Штюбе даже не собирался. Он выбил у Солано скромный бюджет и нанял трёх молодых немецких соотечественников с базовыми навыками работы по металлу, и двух матросов, владеющих португальским. Этих соблазнила мысль получить навыки слесаря и поискать позже более денежное место на пароходах.

Из четырёх прежних слесарей на призыв откликнулись только двое, и Густав организовал их силами обучение своих рекрутов. И именно этих, дешёвых новичков (пятеро по цене двоих), управляющий и решил взять с собой в Рио.

Солано согласился. Более того — одобрил.

Ему такой деловой подход очень понравился. А на местных слесарей у него самого были планы.

* * *

В понедельник получение денег не состоялось. От ювелира пришел опрятный воспитанный юноша лет двадцати, похожий внешне на молодую версию ювелира, и протянул письмо, в котором Соломон Левенталь таки очень сильно извиняется и признаётся, что вся сумма за «партию мяса» будет готова лишь во вторник к четырём часам пополудни.

Солано это несколько напрягло. В воздухе отчётливо запахло кидаловом.

Чтобы снять раздражение он взял своих парней и отправился на пароме в Нью-Джерси, где было значительно менее заселено и можно было без особого труда найти пустырь подальше от людских глаз. Где и пострелять вдоволь из новеньких револьверов.

Шорник выполнил заказ, и на пострелушки вся группа отправилась оснащённой системой скрытого ношения оружия под верхней одеждой — точной копией стандартных систем конца двадцатого века. Ремни скрещивались на спине, оставляя грудь свободной. Формованная из варёной кожи, прямо по револьверу, кобура удобно прижималась к левому боку. Можно было подвесить и вторую кобуру справа.

Стрелять из револьвера, конечно, было весело. Но вот заряжать его было сущим наказанием. Каждый раз приходилось извлекать клин и снимать с оси барабана ствол. Для впрессовывания круглой пули в камору барабана служила отдельная деталь «Пыжовник», одним концом как раз и вставлявшаяся в прорезь на оси. После зарядки всех камор этот пыжовник надо было не потерять, ствол ставился обратно, и начиналась зарядка капсюлей.

В общем, револьвер давал выстрелить пять раз, но после этого становился бесполезен.

«Но гильзы мы изобретать не будем, — упрямо отвечал Солано в ответ на собственное ворчание. — Нечего прогресс в оружейном деле подстёгивать».

* * *

Медленно плывя по мутным водам Амазонии, Солано не покидали мысли о будущем технологическом рывке Парагвая. Главным препятствием на этом пути было отсутствие топливных ресурсов. Ни угля, ни нефти, ни газа в недрах государства не было. Без них вся индустрия — металлургия, заводы, инфраструктура — была обречена на зависимость от неэффективных дров или капризов международной торговли, что угрожало суверенитету.

Однако выход виделся в другом. Природа щедро одарила Парагвай иным, неиссякаемым потенциалом — мощью своих вод. Бесчисленные реки и низвергающиеся с гор водопады. Чего стоил один лишь водопад Игуасу! Но Солано завораживала не красота, а колоссальная сила, скрытая в этих потоках. Сила, которую можно обуздать и превратить в электрический ток, способный осветить всю страну, заставить работать станки и плавить металл.

С самой юности мысль об электричестве вызывала у Ивана Долова трепет. Невидимый ток, бегущий по проводам, или электромагнитные волны, пронзающие пространство — были для него настоящим волшебством. Даже сменив род деятельности, он не растерял этого восхищения. А теперь, обладая знаниями, опережавшими время, он понимал, как применить их на практике.

Что, если Парагвай совершит прыжок через этапы? Минуя бензин и уголь, шагнуть сразу в электрическую эру?

Оставался вопрос: где строить первые генераторы? Ответ напрашивался сам собой: в Соединённых Штатах. Ранее у Солано были лишь смутные намётки, но теперь они сложились в чёткий план.

* * *

Склад на Уотер-стрит, 244, занимал типичный участок нью-йоркской застройки. Узкий по фронту и вытянутый в глубину. Ширина домов диктовалась максимальной длиной брёвен, которые поддерживали перекрытия. Как правило, это было 5–6 метров.

Здание имело только один вход с фасада. Первый этаж был высокий и в передней части располагался демонстрационный зал с образцами. Вторая часть была мастерской, где вдоль стен стояли станки с ременным приводом от вала, который вращала очень ладненькая, блестящая латунью, двадцатисильная паровая машина фирмы «Novelty Iron Works». В описи она оценивалась в двести долларов! Хотя её реальная цена, по словам Стенли была тысяча сто.

Мастерская была оснащена сверлильными станками, точильными камнями, полировальными кругами, токарным станком, кузнечным горном и небольшой кузней (кузнец не откликнулся на призыв). Имелись также пара солидных винтовых прессов с большими шарами на рукоятках, на которых выгибали сложные крышки из листового металла.

Под зданием, во всю его длину тянулся и тёмный подвал. С улицы в него открывался люк, и туда, по наклонному лотку, можно было сгрузить уголь для отопления и для парового котла. В подвале же хранились запасы листового металла.

Листы были двух типов: «Russia Sheet Iron» и «American Sheet Iron». Русский металл считался эталоном качества — практически чистое железо, получаемое архаичным методом кричного передела. Американский же был продуктом пудлингового производства и содержал больше шлака, выигрывая в цене и проигрывая в пластичности и стойкости к коррозии.

Офис располагался на втором этаже в передней части здания с окнами, выходящими на Уотер-стрит. Вторая часть этого этажа и два последующих предназначались для хранения товаров и сырья. Туда, конечно, вели лестницы, но грузы поднимались с помощью подъёмной машины фирмы «Конверс» (Норич, штат Коннектикут) По горизонтали перемещать тяжести помогали ручные тележки разных типов.

Двое слесарей из прежнего состава — Говард Тинджи и Кендрик Пейн, откликнулись на призыв прежнего управляющего и с понедельника вышли на работу. Пока Густав Штюбе реализовывал свой план и искал рекрутов для обучения ремеслу и поездке в Бразилию, они занялись восстановлением работоспособности мастерской, подготовкой инструмента и починкой повреждённых печей.

За этим занятием их и застал Солано после поездки на стрельбы. Приготовив закупленные по дороге приборы, он вызвал слесарей в кабинет.

На столе стояли странные штуки, а молодой хозяин загадочно улыбался.

— Джентльмены, — начал Солано, немало удивив работяг, которые джентльменами себя даже в шутку не считали, — после того как вы поможете очистить склад, мы больше не будем делать печки. Мы будем делать будущее.

Солано патетично воздел палец, оглядывая скептичные лица.

— Вы наверняка слышали об электромагнетизме. Но вряд ли видели его проявления. Я продемонстрирую несколько опытов, а потом объясню, чем мы будем заниматься. Итак!

В следующие полчаса Солано показывал чудеса науки из школьной программы ХХ века. Гвоздь, обмотанный проводами, притягивал предметы. Металлические опилки на бумаге выстраивались в причудливые линии. Проводник отклонялся в магнитном поле от вольтова столба. И даже железная проволока тускло светилась под перевёрнутым бокалом, где предварительно лучиной выжгли кислород.

Вольтов столб Солано без труда приобрёл в мастерских при Колумбийском колледже. Продвинутая публика, после демонстрации аппарата Морзе в 1835 году, активно интересовалась подобными вещами, так что мастерские охотно их производили и всегда имели на продажу.

Приведя слушателей в нужное состояние, Солано перешёл к делу.

— Здесь мы создадим машины, которые перевернут мир. И, разумеется, они сделают меня богатейшим человеком. Вы получите свою долю, если сумеете держать язык за зубами. Всё, что происходит в мастерской, — строжайший секрет. Никаких намёков наружу. Особенно когда появятся любопытные. Вас обязательно попытаются подкупить. Но лучше сразу докладывать мне. Предупреждаю: я не потерплю утечек. Тот, кто проболтается, будет кормить рыб в Гудзоне.

Солано сделал паузу, чтобы угроза дошла до понимания.

— Но и заплачу я высоко, — продолжил он. — Ваша зарплата у Майронов была тридцать долларов?

— У меня сорок, — отозвался Говард Тинджи. — Мне за паровую машину доплачивали. У парней по тридцать, да. Но последние месяцы мы их недополучали. Стенли всем нам должен.

— Понятно. Итак. Если вас не пугает секретность, я буду платить в полтора раза больше. С ростом вашего профессионализма и незаменимости зарплата будет расти. Со временем эта мастерская станет большим заводом, и вы будете там мастерами. А если проявите настойчивость в самообучении, то сможете стать и инженерами. Ваши дети и внуки получат лучшее образование из доступного.

Слесари переглянулись, и Кендрик Пейн спросил:

— Так что нам говорить-то? Странно будет молчать про работу.

— Резонно. Говорите, что нанял вас чудак, который мечтает построить вечный двигатель. Оттого и секретность. Уверяю, при словах «вечный двигатель» любой образованный человек сразу потеряет интерес. Остальные не опасны. Позже придумаем что-то другое.

— Ну, если так, то я согласен, — улыбнулся молодой. — Интересно. И деньги хорошие.

В итоге отказавшихся не было.

— Окей, парни, — Солано закончил формальности и выдал аванс. — После разгрузки склада я уплыву по делам. Приведите всё в порядок. Чините ломаные плиты, которые Густав брать отказывается. Сделайте ревизию машине и подъёмнику — на него страшно смотреть. Когда вернусь, начнём.

Фронт работ был понятен. Мастера в присмотре не нуждались. А сам Солано засел за свежие листы ватмана. Надо было на языке чертежа донести свои мысли до потенциальных исполнителей.

— Чёрт! — выругался он, разгибая усталую спину после нескольких часов кропотливой работы. — Как же кульмана не хватает. Может, изобрести?

(1) Информация о «Myron Stanley Co» взята с сайта https://stovehistory.blogspot.com и опирается на подлинные документы. Таблица имущества в формате Excel прилагается и её можно скачать и изучить.

С обороной Лимы было покончено быстро. Отряд Уачаки заранее знал свою задачу и стремительно бросился на стены, захватывая один бастион за другим. Он был одет в форму правительственных войск, и защитники не сразу сообразили, что происходит.

Впрочем, пушкарям, желавшим оказать сопротивление, было нечем это делать. Личного оружия у них не было, а большая часть ополчения и кадровых частей сейчас была сосредоточена близ тех ворот, в которые так нагло вошёл отряд Уачаки. Они готовились помогать прорыву деблокирующей армии. Никто не ожидал штурма стен в такой обстановке.

Тридцать четыре бастиона Лимы оказались в руках повстанцев в течение часа, и все шесть ворот были открыты настежь. Бойцы Уачаки остались на стенах, дабы случайно не подвергнуться «дружественному огню». А в город хлынули толпы в розовых и малиновых одеждах. Их командиры знали, что делать. Ключевые точки — казармы, мэрия, крупные монастыри — занимались поспешно и без суеты.

Обезглавливание обороны в этом очень помогло. Уачака и бойцы, что остались при нём, не церемонясь, повязали весь комитет по встрече. Отряды городской самообороны попытались было освободить пленников и закрыть ворота, но на помощь старому генералу в раскрытые ворота уже вливались драгуны Патиньо и конные упряжки с пушками. Один залп картечью по ополченцам разогнал выживших по домам.

Отчаянное сопротивление оказали только полицейские силы в кабильдо и часть ополчения и кадровых военных, запершихся в маленьком форте Санта-Каталина на восточной окраине города. Это было очень старое укрепление, построенное ещё до того, как возвели полноценные стены вокруг Лимы. Тем не менее построена она была по науке, и без серьёзной артиллерии её было не взять.

Не желая терять людей при штурме, Патиньо поручил проблему Маноло. А тот не долго думая, за пару дней собрал все тяжелые орудия со стен Лимы и после нескольких часов обстрела обрушил стену у этой крепости. Обороняющиеся выбросили белый флаг.

На этом с сопротивлением было покончено, и Лима полностью покорилась.

— Жители Лимы! Бойцы! Камрады! — орал Патиньо, стоя на трибуне, установленной на Пласа Майор. Толпа была огромной, здесь собрался буквально весь город с окрестностями и почти вся повстанческая армия. И надо было орать, дабы донести свои слова до задних рядов.

— Сегодня величайший день в истории. Сегодня рождается новое, небывалое государство, в котором вся власть принадлежит народу. Именно простому народу. ВАМ! Труженикам, чьи руки испачканы землёй и загрубели от работы. Вам, чьим потом полита земля Перу. Отныне это «Tierra Libre» — Земля Свободы.

Толпа заполнила площадь и боялась лишний раз вздохнуть, чтобы не пропустить ни единого слова. Разумеется, в толпе не было представителей высшего сословия, и некому было мешать оратору. «Петушиная арена» полностью обновила свой контингент, и теперь там томилось почти три тысячи хорошо одетых людей, испуганных и подавленных переменами. В их домах теперь встали отряды «гуанерос», а их семьи находились под домашним арестом.

Многочисленное духовенство во главе с архиепископом тоже загнали в монастырь Сан-Франсиско и посадили под охрану. Здесь же на площади собрались оставшиеся горожане обоих полов и всех цветов кожи. И конечно, здесь стояла вся объединённая армия Патиньо и Уачаки. Кроме китайцев и большей части негров, которые несли службу в Кальяо и на охране врагов народа. (Всё равно они испанского не понимали.)

— Эта земля отныне будет свободна от рабства, крепостничества, пеонажа. От тирании, диктата, принуждения. От долгов и кабальных обязательств. Отныне эта земля навсегда освобождена от помещиков и ростовщиков. На кечуа она будет называться «Кхапак Сую». Богатая, могущественная, великая, щедрая, благородная, процветающая. И мы с вами сделаем её такой. Для нас. Для наших детей. Для всех поколений тружеников, что будут жить тут после нас.

Настроение толпы с каждым словом менялось с настороженного на одобрительное. Это было слышно в шепотках. Это проявлялось в движении тел при словах оратора.

— Но не надейтесь, что нам дадут спокойно жить. Наш континент полон горя и насилия, приносящего баснословные богатства сеньорам и заокеанским мистерам. И ради этих богатств недобитые сеньоры пойдут на ещё большее насилие и горе. Все их раздоры и склоки между собой будут тут же забыты ради уничтожения Земли Свободы. И им обязательно помогут из-за океана. Ибо все наши местные сеньоры — это всего лишь ложка в руках прожорливых европейских монстров, правящих миром. И нам придётся с оружием в руках защищать наше право на свободу и мирный труд. Право на равные возможности для наших детей. Право на жизнь.

Толпа гулом отозвалась на эту реплику, сказанную с силой и экзальтацией. Патиньо смочил пересохший рот и продолжил орать.

— Поэтому для нашего новорождённого государства нет сейчас ничего важнее единства перед лицом внешней угрозы. Нет сейчас другой задачи, кроме укрепления нашей народной армии. Она наша опора. Наш залог. Наш символ воли и единства. А когда мы едины, мы непобедимы!

Крик Патиньо подхватили тысячи солдат.

¡Эль пуэбло унидо хамас сера венсидо!

¡Эль пуэбло унидо хамас сера венсидо!

Несколько человек ударили по струнам своих маленьких гитар-чаранго. Армейские барабаны подхватили ритм. А андские флейты вплели свои звуки в рождающуюся мелодию. Скандирование плавно перешло в песню, которая окончательно настроила город на новый лад.

Тревожный. Опасный. Но обещающий невиданную ещё счастливую жизнь для каждого.

* * *

Никогда ещё дворец вице-короля не видел в своих стенах такого количества столь низкого народа. Горцы кечуа, чернокожие рабы с плантаций, китайцы с гуановых островов, крестьяне — все, отметившиеся какими-то заслугами перед революцией, получили приглашение на торжественный пир. Само собой, и весь командный состав сидел за столом, непроизвольно разделившись на две группы — люди Патиньо и те, кто пошёл за Уачакой.

Прислуга, занятая привычным делом, с любопытством косилась на новых хозяев. Они, конечно, слышали всё, что было сказано на площади, но перемен боялись. А ну как новая власть будет придерживаться суровой аскезы, и всем бывшим слугам придётся искать себе работу на стройке. Поэтому продолжение привычного образа жизни вызвало у них энтузиазм, и они мухой носились от кухни и кладовых до парадной залы, посреди которой стоял стол на сотню персон. Оба вождя сидели рядом во главе этого стола, демонстрируя своё единение.

Кечуанский генерал не был мастаком говорить красивые речи, поэтому инициативу взял Патиньо, предлагая тосты за соратников:

— Друзья мои. Если бы три месяца назад мне сказали, что я буду поднимать бокал за победу и захват Лимы, я рассмеялся бы в лицо такому фантазёру. Но жизнь преподносит нам невероятные сюрпризы!

Народ притих и повернул головы к говорившему.

— Эти три месяца показали, что если мы упорны в достижении цели, если мы идём к ней с чистым сердцем, то рядом всегда появятся те, на кого можно опереться в трудный момент. Я хочу отметить огромные заслуги одного из таких людей. Я говорю о Хосе Мария Вальверде, которого некоторые знают по прозвищу Чото.

Патиньо жестом показал на торжествующего трактирщика и повелел ему подняться.

— Вот человек, чьи люди в самом начале стали командным костяком нашей армии. Уже за это ему огромное спасибо. Но его личные заслуги простираются ещё дальше. Именно он лично взорвал британский корабль и не дал Лиме вооружиться против нас. Именно он сеял панику и страх в тылу врага, поминутно рискуя быть схваченным правительственными ищейками. Именно он секретным световым кодом передавал нам из осаждённой Лимы сведения. И благодаря ему мы блестяще отразили вылазку лименьос. Чото — наш герой. ОЛЕ ему!

Весь стол вскочил, поднял бокалы и заорал «ОЛЕ», раскрасневшемуся от почестей Чото. Он раскланивался как примадонна со сцены и даже выплеснул немного вина на стол. И в этом движении было что-то настолько человеческое и неуклюжее, что зал взорвался смехом.

— Что за секретный световой код? — негромко спросил Уачака, вставший вместе со всеми и опрокинувший в себя бокал.

— Я потом покажу, — также негромко ответил Патиньо. — Там ничего сложного. Комбинация длительности свечения лампы.

Когда все наорались, нахохотались и сели, Поликарпо продолжил восхваление:

— Но нашему героическому Чото есть достойная компания в лице командира всей нашей артиллерии Маноло.

Довольный артиллерист также поднялся из-за стола и раскланялся аплодирующим камрадам.

— Это его усилиями и затрещинами была подготовлена первая наша артиллерийская команда для пушек со шхуны. Именно они обеспечили нам безоговорочную победу у Каньете. А потом благодаря его хитрости мы сделали пять десятков фальшивых деревянных пушек, которые напугали лименьос до усрачки!

Дружный хохот за столом напугал прислугу, которая без устали таскала на столы закуску и выпивку.

— Оле, нашему пушкарю!

Стол снова заорал: «ОЛЕ!» Многие за столом как раз были из подчинённых Маноло, и похвалы они отчасти принимали и на свой счёт.

— Бонго, встань, — попросил Патиньо чернокожего здоровяка. — Благодарю тебя и твоих ребят за захват Кальяо. Вам пришлось снова надеть на себя оковы для этого, хотя я обещал что вы больше никогда их не оденете. Мы все благодарны тебе и твоим людям, семеро из которых заплатили жизнями, удерживая ворота, пока не подоспела подмога. Вы совершили огромное дело, и ваш подвиг будет всегда в нашей памяти.

Зал снова закричал «Оле», а негр смущённо раскланивался. В его душе сейчас происходила необыкновенная трансформация. Он действительно ощутил себя героем и равным всем тут сидящим. Последняя капля раба испарилась под одобрительными взглядами сотоварищей и, главное, — улыбки вождя.

На какое-то время за столом темой разговора стал Кальяо и дерзкий захват крепости и корабля. Последний был скорее не призом, а головной болью. Что с ним делать — никто не знал.

Наспех перекусив и запив съеденное, Поликарпо снова поднялся и привлёк к себе внимание. Работать с людьми требовалось именно в такие моменты. Формируя у них правильные реакции.

— Нельзя не отметить огромный вклад в нашу победу, который внесли наши друзья из империи Цин.

Группа китайцев — человек десять — сидела компактно, а двое испаноязычных соотечественников непрерывно по очереди переводили всё, что говорилось за столом.

— Их участие в нашем деле с самого начала было залогом победы. Именно на их примере мне удавалось объяснить, что такое дисциплина. Они вставали на пути врага на самых опасных участках, вооружённые только копьями и самодельными самострелами. Давайте воздадим заслуженные почести баоцзю Ли Вэньтаю, возглавлявшему весь отряд, и его офицерам-шибосы: Чжан Дэхаю, Ли Хунчжэню и Чжан Дашэну.

Поликарпо «ломал язык», стараясь выговорить названия должностей и китайские имена. Ведь нет ничего приятнее для любого человека, чем звуки его имени. А для иностранца вдвойне приятно, если его имя произносят правильно. Так что с переводчиками Поликарпо тренировался неоднократно и не зря.

Довольный почестями командир китайского подразделения поднялся и что-то заговорил. Чжан Дашэн выслушал его, подумал и перевёл значительно короче:

— Мы счастье служить такой… как сказать… цзэ-чжу, вождь. Но надо знать, окончена ли наша служба? Столица врага взята. Что дальше?

Над столом повисла тишина. Этот вопрос волновал всех, но устами вождей ещё не озвучивался. Точнее, о светлом будущем Поликарпо говорил без устали, но всех интересовала конкретика ближайших дел.

— Что дальше? — переспросил Патиньо и покосился на Уачаку. — Мы ещё не до конца согласовали с генералом, что именно мы будем делать, но задачи перед нами стоят такие. Нам надо утвердить свою власть в провинциях. Некоторые из них уже под нашим контролем, но надо забирать всё Альтиплано и, конечно же, Куско.

По залу прокатился гул — как от прилива, набирающего силу. Куско было вторым по значимости городом Перу. Древней столицей империи Инков. Так что её взятие было ещё одним серьёзным шагом по утверждению новой власти.

— Нужно выстраивать новую администрацию. Прежняя нам служить не будет. Она практически полностью состоит из сеньоров. Нам нужна управленческая новая структура, и, разумеется, надо организовать сбор налогов с наших территорий. Конфискации нам, конечно, дадут некоторую фору, но в долгосрочной перспективе без крепкой власти на местах мы проиграем.

Лица присутствующих помрачнели при словах о налогах. Поликарпо это почувствовал и пояснил:

— Налоги — это деньги для армии. Мы практически на одной ненависти и воодушевлении взяли Лиму и Кальяо. Но дальше мы обязаны платить и солдатам, и офицерам. Мы должны оплачивать и работу администрации, и закупки всего, что нужно для её работы и для армии.

— Мы должны дать свои законы. Они должны быть составлены в интересах простого народа, а не сеньоров, как сейчас. И этим тоже придётся заниматься прямо сейчас и здесь. Нам надо нанести удар в тыл врагам. Надо донести до их солдат нашу правду. Чтобы в нужный момент их рука дрогнула. Надо посеять наши идеи в народах государств соседей Перу. А кто это будет делать? — риторически вопросил Патиньо и сам себе ответил. — Люди, которых ещё только предстоит выучить. Так что дел у нас очень много. Но дела завтра, а сегодня отдыхаем!

Он отсалютовал застолью своим бокалом, и его дружно поддержали.

— Считаю, что надо и моих парней похвалить, — поднялся через некоторое время генерал Уачака, обводя рукой офицеров, сидящих по левую сторону стола. — В горах мы не раз успешно били отряды правительственных войск. Оттуда и наша форма, и знамёна. Да и половина отряда — это бывшие солдаты разгромленных отрядов, с которыми я поговорил. Хорошо показали себя Диего, Сантана, Часка, Кори… Но особо хочу отметить майора Хорхе.

Поднялся один из офицеров. Немолодой и немного угрюмый.

— Это была его идея — провести учебный бой перед стенами Лимы. И его идеей было стрелять деревянными пулями. А поскольку он отвечал за диспозицию для обеих сторон и координировал всех офицеров обеих армий во время боя, то ему пришлось много перемещаться верхом между воюющими сторонами. Насколько я знаю, за время этого учебного сражения в него попало больше десятка деревянных пуль.

— И шомпол, — проворчал Хорхе. — Слава Богу, плашмя. А то я бы с вами тут не разговаривал.

— Хорхе, конечно, голова! — хмыкнул Маноло. — Но пороха он пожёг за это учение преизрядно.

— Это было не зря, — набычился Хорхе, как будто продолжая давний спор. — Ваши крестьяне хотя бы так почувствовали себя солдатами армии, а не бандой.

— Друзья, ну что вы опять спорите! — прервал их перепалку Патиньо. — Порох потрачен на нужное дело. Так что Хорхе несомненно заслуживает нашего общего «Виват»!

Стол дружно проорал: «Вива!» А офицер раскланялся, принимая поздравления.

— И я предлагаю повысить майора Хорхе Фернандеса в звании и передать ему командование всеми нашими необученными добровольцами. Впереди у нас много сражений, и не все из них можно выиграть хитростью. Нам нужна правильная армия и тот, кто сумеет её создать. И лучшей кандидатуры, чем Хорхе, я не вижу. Вы согласны со мной, генерал?

Уачака поднялся и задумчиво произнёс:

— Обычно повышение до такого звания, как подполковник, — это прерогатива короны, правительства или иной высшей власти в государстве. Но сейчас высшая власть в Перу — это мы все с вами, — он обвёл рукой внимательно слушающий стол. — Мы сами решаем, кто будет нашими офицерами и министрами. И я поддерживаю предложение сеньора Патиньо.

— Не сеньора! — перебил генерала Патиньо. — Камрада. Мы все здесь не сеньоры, а камрады. И уважаемый генерал совершенно верно сказал. Мы здесь — власть!

Все заорали от восторга, скандируя вслед за лидером: «мы здесь власть»

А когда буря эмоций утихла, в секундной тишине как-то чётко прозвучал тихий вопрос одного из молодых командиров, пришедших с Уачакой.

— Это хорошо. Но кто же у нас будет самым главным?

Все посмотрели на него, и тот, смутившись, поспешил уткнуться в тарелку. Вопрос мучил многих, но вот так в лоб задать его никто не решался. Патиньо или Уачака? Первый, конечно, герой и инициатор всех событий, но второй настоящий генерал, имеет огромный авторитет среди кечуа. Его имя известно каждому в горах. Департамент Аякучо и, конечно же, родная провинция Икича уже приняли его власть.

Патиньо уже открыл рот, чтобы ответить, но Уачака опередил его — не словом, а движением. Он протянул руку и положил ладонь на плечо Патиньо, полуобняв.

Это был не покровительственный жест, а просьба дать слово.

Патиньо кивнул.

Старый генерал оглядел стол и сказал:

— Главный — это мы.

Пауза.

— Но если ты хочешь знать, кто будет править Перу…

Он посмотрел на Поликарпо.

— Править будет тот, кого выберет народ.

В зале повисла тишина.

Патиньо улыбнулся, положил свою руку на плечо генерала и добавил.

— Мы решили последовать традиции Парагвая и установить дуумвират. До всеобщего народного собрания и до принятия конституции высшей властью будет правящая хунта из меня и генерала Антонио Уачаки. Генерал возглавит наши вооружённые силы, а я — гражданскую администрацию.

Стол дружно выдохнул. Оказывается, ответа ждали, затаив дыхание. И ответ всех расслабил и успокоил. Ничего не могло быть хуже, чем распри за верховенство. Это понимали все.

Понимание новой системы координат подлило масла в огонь веселья. Прислуге пришлось без передышки бегать в погреба, дабы удовлетворить жажду сотни молодых и здоровых мужиков.

Всю ночь длилось застолье. Все наперебой вспоминали истории последних месяцев и радовались успеху. К концу пиршества прежнее разделение на армию Патиньо и армию Уачаки стало уже практически незаметным.

Солано ни секунды не удивился, увидев тот же состав сотрапезников, как и прошлый раз. Но настроение теперь, конечно, царило иное. Не каждый день в их кругу личный знакомый участвует в схватках с бандитами и выходит из них победителем.

— Как вовремя вы купили эти револьверы, — подытожил рассказ Генри Койт. — Но, увы, не будете же вы его носить постоянно.

— Почему? — удивился Солано. — Меня нисколько не затрудняет его носить. Он и сейчас со мной.

За столом установилось удивлённое молчание, нарушаемое лишь тиканьем маятниковых часов в углу. Солано ощущал, как его ощупывают взглядом. Усмехнувшись, он в одно движение выхватил револьвер из скрытой кобуры. Стальной блеск оружия на мгновение поймал отсвет пламени свечи. Мозес вздрогнул. Койт напрягся. Миссис Тейлор непроизвольно вскрикнула. Не желая нагнетать, Солано передал оружие рукоятью вперёд хозяину дома.

— Я сделал себе и моим людям удобные помочи для ношения этого оружия. Снаружи его не видно, и двигаться оно не мешает.

Он отклонил полу сюртука и продемонстрировал ремни.

— Сами придумали? — прищурился Койт.

— Видел, — коротко ответил Солано.

— O tempora! O mores! — проворчал Тейлор, положив оружие на стол. — Преступность совершенно распоясалась. Без охраны уже по городу не пройти.

— За городом ещё хуже, — Койт тоже взял револьвер и покрутил его в руках, оценивая тяжесть. — Дилижансы грабят как по расписанию. Беда совсем.

— А чего бы их не грабить, — хмыкнул Солано. — Практически в каждом из них сидит какой-нибудь коммерсант, судорожно вцепившись в саквояж с деньгами. Как я давеча.

— Вы же для поездки в Филадельфию деньги снимали? — спросил Тейлор и, увидев утвердительный кивок, с укоризной добавил: — Вовсе не обязательно было вам брать наличные. Заказали бы банковский драфт на нужную сумму. «Банк Соединённых Штатов» из Филадельфии имеет с нами договорённости по ведению корреспондентских счетов. Сняли бы там, сколько потребовалось бы.

— Учту, — сухо кивнул Солано. — Но простите меня, если мои слова покажутся вам грубыми. Это костыль. Он не решает проблему постоянного потока наличных. А постоянный поток наличных — это постоянный соблазн для маргинальных слоёв общества к нему припасть.

— Увы. Это данность. По-другому никак.

— Что значит никак? — возмутился Солано. — В Британии уже давно в ходу чековые книжки. Это отчасти решение проблемы. Для банка совершенно нет проблемы напечатать номерные чеки с хорошей защитой от подделки и предоставить своим клиентам возможность ими расплачиваться. Это не вексель, который толи оплатят, то ли нет. Чек для продавца гарантия, что он получит деньги.

— Юджин, друг мой, вы правы насчёт Британии, но здесь, в Америке, всё иначе. — Директор Банка Нью-Йорка слегка наклонился вперёд, опираясь локтями о стол. — У нас банки не связаны единой системой, как в Лондоне. У них есть Банк Англии, который играет роль центрального банка, и с 1773 года действует специальный клиринговый дом, где банки проводят взаиморасчёты. Это означает, что они могут компенсировать друг другу обязательства по чекам без необходимости физически перемещать наличные деньги.

— Но погодите! — вскинулся Солано. — Разве у вас вообще нет никаких расчётов между банками? Как же вы тогда работаете?

Тейлор рассмеялся.

— О, конечно, есть — но лишь через частные корреспондентские счета. И это не система, а скорее цепь личных соглашений. Один банк держит деньги в другом, и из этой суммы гасятся драфты и чеки, которые тоже применяются, но реже. Если счёт исчерпан, то банк держатель счёта ничего для нас обналичивать из своих денег не станет. Британцу проще: он твёрдо знает, что любой ближайший банк примет его чек.

— Это ужасно. А в чём проблема сделать как в Британии?

— Дело в доверии к банкам, — развёл руками Мозес. — В Британии все крупные центры близко, и банки постоянно обмениваются информацией. Там знают, платёжеспособен ли банк в Манчестере или Ливерпуле. У нас же расстояния огромны, а банковская система раздроблена: в каждом штате свои законы, центрального надзора нет. Так что уважаемый нью-йоркский бизнесмен, приехав в Ричмонд, не может доказать, что его банк, и соответственно его обязательство надёжны. Если только у него нет там партнёров, которые за него поручатся. Естественно, это сильно сдерживает обращение чеков и векселей. Вот и приходится торговцам возить с собой саквояжи с серебром. Так что главная проблема — раздробленность банковской системы и недоверие людей к банкам из других штатов. Особенно после недавнего кризиса.

Солано призадумался и на некоторое время выпал из застольной беседы, механически пережёвывая пищу. США середины XIX века оказались отнюдь не передовым капиталистическим государством. Они ещё сами во многом импортировали станки и технику из Британии и зависели от колебаний цен на сырьё. США ещё надо пройти Гражданскую войну, которая многое поломает в головах правящих кругов и определит курс страны.

Своим ретроспективным взглядом человека из будущего Солано видел множество возможностей для прогресса в денежной сфере даже без федерализации банковской системы. Надо было только решить: а стоит ли помогать и ускорять? Нужны ли ему США сильнее, чем они были в реальности? Помогает ли это его планам?

С одной стороны, США — это несомненный враг для Латинской Америки, которую считает своим задним двором. Но с другой — такое состояние дел возникло лишь в XX веке, а до того гегемоном в Южной Америке была Британия. И вырастить для Британии непримиримого врага — дело благое. С Калифорнией он уже начал работу в этом направлении. Но без калифорнийского золота североамериканский боевой хомячок рискует загнуться от анемии. И сто́ит вдохнуть в него немного жизни.

«Кроме того, все их наработки я потом с чистой совестью скопирую. Предстоят огромные вложения в НИОКР. Так что пусть это делает Мозес».

— Мистер Тейлор, — начал Солано, уловив паузу в беседе, — мне кажется, что в США есть всё, чтобы решить проблему доверия к банкам без централизации, как в Британии. Надо наладить ваши банковские операции на новом технологическом уровне. Ни в одной стране мира нет для этого таких условий, как у вас.

Мозес и его партнёр в изумлении воззрились на юношу. «А Остапа понесло!»

— Уже несколько лет, как мистер Морзе ищет финансовую поддержку для своего, не побоюсь этого слова, революционного типа телеграфа. Телеграфные линии Морзе неизбежно свяжут все города США. Тот банк, что использует этот процесс, заставит все прочие банки глотать пыль из-под копыт. А главное — сорвёт куш в виде общеамериканского авторитета. Представьте себе, что ваш банк существует одновременно во всех крупных городах США. Все торговцы немедленно перейдут на безналичные расчёты через ваш банк. Правительство США обязательно воспользуется вашими возможностями, чтобы аккумулировать поступления с таможен и для расчётов по государственным обязательствам. Через ваш банк они будут реализовывать свои облигации, и гасить их тоже будут через вас. Ведь вы предложите безопасные и практически мгновенные транзакции.

Преднамеренно жестикулируя, как типичный латиноамериканец, Солано эмоционально изложил для слушателей концепцию телеграф-банкинга: единый реестр клиентов и счетов в головном офисе, шаблонные операции, единый регламент для всех движений по счетам. То, что он сыпал нехарактерными терминами, его не смущало. Зато речь его от этого приобретала волшебный отголосок из будущего. Это слушателей явно завораживало.

— Даже частные лица, не будучи вашими вкладчиками, понесут вам свои деньги, чтобы делать денежные переводы между городами через вашу сеть филиалов. А это — сотни тысяч и даже миллионы долларов ежедневно. Причём если для клиента банка комиссию за перевод можно установить, к примеру, в полпроцента от суммы, то для не клиента — в один или даже полтора. Это будет стимулом для того, чтобы самые активные участники экономики перетекали в ваш банк вместе со всеми своими капиталами и контрагентами. Всего лишь использовать новые средства связи — и для вас разверзнется денежный фонтан.

За столом очень внимательно слушали этот спич, не перебивая, пока Солано не выдохся.

— Чёрта, дьявола! — выругался Койт. — Парень, твои фантазии звучат увлекательно, но всё это прожектёрство. Какие транзакции по телеграфу? Я видел этот телеграф. Даже если они решат проблему с передачей сообщений на большие расстояния, в чём я сомневаюсь, всё равно останется нерешаемой скорость передачи этих сообщений. Ведь надо в этом сообщении указать, от кого поступил запрос, на чьё имя, сколько денег снять или, наоборот, перевести. Сколько таких телеграмм может обработать линия? Сто? Двести? Это отнюдь не те миллионы, о которых ты так восторженно вещал.

— Вы зря недооцениваете человеческую изобретательность, — усмехнулся Солано. — Я, не сходя с этого места, вижу решения этих проблем. Любую телеграмму можно передать минимальным набором символов, используя кодовую книгу. Где можно закодировать семнадцать с половиной тысяч отдельных слов или даже выражений.

— Что? — удивилась миссис Тейлор. — Как это?

Используя салфетку и карандаш, Солано наглядно показал, как можно организовать коды для всех операций и для обозначения филиалов, и объяснил, что максимальное число комбинаций для трёхбуквенного кода равно количеству символов в степени три. Для двадцати шести букв английского алфавита это как раз составит семнадцать тысяч пятьсот семьдесят шесть.

— Группа кодов, начинающихся на литеру «А», будет означать операции с деньгами. Коды на литеру «С» будут означать городские отделения. Например, CNY — это Сити оф Нью-Йорк, а CBT — это Сити Балтимор и так далее. Опытный операционист легко может держать в памяти сотни кодов. Длинное платёжное поручение будет выглядеть как группа трёхбуквенных слов и некая сумма между ними. Это значительно короче, чем сообщения полным текстом.

— Хм… Возможно. — продолжал источать скептицизм Койт. — Но что помешает какому-нибудь бывшему клерку, укравшему или скопировавшему эту кодовую книгу, подцепиться к телеграфной линии где-нибудь в лесу и настучать команду на выдачу себе денежного перевода? Телеграфист же не будет знать, правдивое это сообщение или ложное.

— Совершенно справедливое опасение. Кодов действительно недостаточно для безопасной передачи, — сделал жест в сторону Койта Солано. — Сообщение надо шифровать. И я готов поделиться с вами системой шифрования, которая совершенно неуязвима для взлома и проста в использовании без специальных познаний в математике.

— Да ну! И как же, — усмехнулся Койт. — Удиви нас ещё раз, Юджин.

— Удивлю, но что я получу взамен, если озвучу этот секрет? Хоть он и прост.

Солано улыбался, глядя на Тейлора и его компаньона.

— Хм. Речь идёт о деньгах? — вздёрнул бровь банкир.

— Нет, — покачал головой Солано. — Это пошло. Давайте так. Если моя идея вас удивит, то вы организуете мне встречу с госсекретарем Дэниелом Уэбстером. Мне вряд ли удастся этого добиться самостоятельно, а я не забываю о своей главной миссии.

Солано, улыбаясь, смотрел, как обмениваются взглядами партнёры.

— А чего ты свой секрет запатентовать не хочешь? — прищурился Койт.

— А смысл? — улыбнулся в ответ Солано. — Криптография — это область тайной деятельности. Я могу прожить всю свою жизнь, так и не узнав, кто именно нарушает мой патент. Так какой в этом смысл?

— А как же слава? Если метод так хорош, то ты прославишь своё имя! Или ты не автор? — подпустил ещё больше подозрительности в голос Койт.

— Я не автор, — кивнул Солано. — Но автор давно мёртв, и ему уже всё равно. А слава мне совершенно не нужна. Ни заслуженная, ни тем более незаслуженная.

— Странно слышать такое от молодого человека вашего возраста, — хмыкнул удовлетворённый ответом Койт и откинулся на стуле. — Но я бы послушал, что это за метод такой. В шифрах я кое-что понимаю.

— Хорошо, мистер Дебс, — наконец согласился Тейлор. — Если ваш метод будет так хорош, что даже Кэтрин поймёт, то я обязуюсь вас при случае познакомить с Уэбстером.

Кэтрин Тейлор с некоторым возмущением посмотрела на мужа, но ничего не сказала.

— Договорились, — кивнул Солано, закрепляя устный договор. — Мне нужны бумага, клей, ножницы и что-нибудь цилиндрическое. Бутылку, например.

Получив требуемое, прямо за обеденным столом Солано разлиновал лист на таблицу из двенадцати столбцов и двадцати шести строк и вписал в столбцы буквы английского алфавита, постаравшись распределить их как можно более беспорядочно. После этого он разрезал таблицу на полоски и склеил их кончики, плотно намотав на пустую винную бутылку. Получился импровизированный аналог шифровальной машины Джефферсона. Будущий президент США разработал свою систему в бытность государственным секретарём около 1795 года. Но она оказалась невостребованной и была забыта. Её изобрели заново только в конце XIX века, и только в двадцатом веке мир узнал об устройстве Джефферсона и его приоритете. (1)

— Реальный механизм, конечно, лучше делать в виде пронумерованных дисков, посаженных на ось. Их количество должно быть достаточным для шифрования большинства сообщений без переноса строки. Порядок установки дисков на оси — это генерация нового ключа шифрования…

Видя, что его объяснение начинает запутывать слушателей, Солано перешёл к практике.

— Здесь у меня только двенадцать этих условных дисков. На каждом из них буквы алфавита расположены в случайном порядке. Теперь шифруем фразу «я хочу спать».

Солано выставил полоски так, чтобы в одной строке образовалась последовательность символов Iwanttosleep, и показал её всем сотрапезникам.

— А теперь обратите внимание: осмысленной является только эта строка. Все остальные — это бессмысленный набор символов. Можно выбрать для передачи по телеграфу любой из этих двадцати пяти вариантов.

Солано оглядел удивлённые лица и добавил:

— Этот вариант шифрования не взламывается без знания последовательности дисков и алфавитного порядка на каждом из них. Но сохранность тайны — это уже вопрос работы с персоналом. Эту проблему вы и без меня решите. Метод шифрования тут ни при чём.

— Погоди, Юджин, — улыбнулась миссис Тейлор. — Я всё-таки не поняла: а что дальше?

— Демонстрирую.

Солано молча покрутил свою шифровальную импровизацию и выписал на листочке абракадабру из десяти символов. Нарушив положение полосок, он передал бутылку и записку жене банкира.

— Расшифруйте. Просто выставьте полоски в том же порядке и поищите осмысленную строку.

Прикусив губу, женщина, сверяясь с кодом, старательно выставила полоски, а потом с азартом начала крутить бутылку, бегая глазами по строкам.

— Вот! — воскликнула она. — Ineedadrink! Вам действительно налить?

— Не откажусь.

Миссис Тейлор подхватила графинчик и налила для Солано бокал мадеры.

— Да что ж такое! Опять удивил, — перехватил графин Койт, щедро налил себе и выпил. — Воистину проще и надёжнее не придумать.

Тейлор взял бутылку с полосками, повертел её в руках и аккуратно поставил на стол.

— Я, конечно, с интересом выслушал весь ваш диспут и признаю, что ваша шифровальная система заслуживает удивления. Так что пари вы выиграли, и я своё обязательство исполню, — начал Тейлор, и Солано уже чувствовал, что сейчас прозвучит «но». И оно прозвучало.

— Но вы не представляете, как у нас организована работа с клиентами. Вы всё время оперируете термином «номер счёта» — и я понимаю, что вы имеете в виду. Но у нас нет как таковых номеров для счетов клиентов. В банке всё начинается с идентификации персоны, и лишь потом клерк ищет в банковских книгах его персональную запись. Это и есть его счёт. Наши клиенты не знают, в каком томе и на какой странице сделана о них запись. Это наша внутренняя информация. Я не представляю, как можно будет пользоваться услугами нашего банка через филиалы. Вы прочите рост числа клиентов, а я недоумеваю: как мы будем обрабатывать возросший объём записей? Необходимость содержать армию клерков съест любую прибыль. Да и будет ли она? Содержание телеграфной линии — дело, наверняка, накладное. А надо учесть и акты саботажа от конкурентов. Если деньги будут передаваться по проводам, то масса компаний, зарабатывающих на охране грузов и клиентов, разорится. Что стоит им перерезать провод где-нибудь в лесу? Систематические сбои в работе подорвут доверие клиентов, и все затраты окажутся зря.

Тейлор выставил ладони вперёд в защитном жесте.

— Поверьте, я не против прогресса. Мне нравится мысль о телеграф-банкинге. Но я не вижу пока решений множества проблем на пути к этому. Как быть с безопасностью телеграфных линий? У тебя есть идеи?

Тейлор сложил руки домиком и опер на них подбородок.

— Разумеется, — кивнул Солано. — Решения здесь должны сочетаться организационные и технические. И организационные даже важнее. Надо сделать так, чтобы на всём протяжении телеграфной линии местные жители чувствовали от неё выгоду. Тогда они сами будут присматривать за её сохранностью. Другой вариант — предложить участие в развитии этих линий тем, кто от них и пострадает. Вам всё равно нужны будут новые люди, так почему бы не почерпнуть их из этого источника? Ваши конкуренты среди банков тоже могут быть вписаны в систему телеграф-банкинга. Им, правда, придётся привести весь документооборот к вашему будущему стандарту, но зато они станут успешнее и будут защищать техническую часть в зонах своего влияния.

Солано развёл руками.

— Это, конечно, исключит вашу монополию на этом рынке услуг, но, возможно, это и хорошо. Монополист всегда мишень для критики и окружён врагами.

— Интересно. Но как быть с техническими методами?

— Как вариант — прокладывать телеграфные линии по дну моря.

— Что! — воскликнул Койт. — Это же просто разряжать батареи в океан!

— Мистер Койт, — укоризненно покачал головой Солано. — Я что, похож на дурака? Разумеется, я имею в виду специальные изолированные от воды проводники, способные гарантировать передачу сигнала на большое расстояние. Я знаю способ превратить млечный сок дерева гевея, известный у вас как каучук — в гибкий, прочный, герметичный и надёжный материал для оболочек проводов, шлангов, обуви, приводных ремней и прокладок. Я специально привёз с собой помимо кофе тонну этого каучука для начала производства!

Койт и Тейлор переглянулись. Они решили, что поняли в госте скрытый мотив. Мозес мысленно приготовился выслушать просьбу о финансировании.

— Мне нужна помощь юриста для получения патентов на мой метод. Это очень коммерчески перспективная тема. Нет ли у вас на примете незагруженного работой молодого человека, готового мотаться по стране, защищая мои интересы?

Солано решил воспользоваться благодушием воротил бизнеса и решить очень животрепещущий кадровый вопрос. Дело было даже не в патентах. Договор с семейством Стенли и предстоящие контракты требовали грамотного юридического сопровождения.

— Именно молодого? — удивился Тейлор.

— Желательно, — ответил Солано. — Я не хочу большого разрыва в возрасте. Иначе будут лишние трудности в вопросе, кто тут босс.

Генри Койт захихикал.

— Это точно. Солидности тебе, Юджин, не хватает. Бороду отпустил бы, что ли.

— Не надо надсмехаться, Генри, — опять встала на защиту гостя миссис Тейлор. — Не знаю, что там Мозес придумает, но у меня есть племянник, чуть старше тебя. Он как раз юрист, и у него небольшая практика. Так что хорошим заказчикам он всегда рад.

При словах жены банкир поморщился. Солано это заметил и одним лишь выражением лица задал вопрос: «Что-то не так?». Тейлор неопределённо махнул рукой.

— Этот племянник — дремучий секционалист и дурак. Он сделал ставку на южных джентльменов, пытающихся вернуть своих рабов. За последние пять лет в нашем штате не было выиграно ни одного дела о беглых. Общественное мнение — против. Присяжные — против. Судьи, хоть и обязаны применять Закон 1793 года, делают это с оговорками, ищут любую лазейку, чтобы оставить беглеца в покое.

Миссис Тейлор опять недовольно зыркнула на мужа, но промолчала.

— Но наш юный цицерон взялся. И даже выиграл дело — вернул цепи на руки женщине с двумя детьми, которые уже год жили в Бруклине у свободного сапожника. Тоже чёрного. Только вот беда. После вердикта судьи она исчезла снова, и заказчик остался с носом. Зато теперь ни один порядочный человек с Иеремией Говардом дел иметь не будет.

«Ерёма, значит, — подумал Солано. — Отличный вариант».

— Мне всё равно. Я поговорю с ним.

Миссис Тейлор расцвела при этих словах.

— Я напишу ему, Юджин. Он сам к вам придёт. На корабль, да? Вы же ещё ничего не сняли для жилья в городе?

— Пока не вижу смысла, — кивнул Солано, подтверждая адрес. — Вряд ли я буду подолгу сидеть на одном месте.

— Напоминаю насчёт яхты, — тут же влез Койт. — Она вполне себе дом на воде. Там можно отлично жить и не тратиться на аренду.

— Кроме арендной платы тебе, — усмехнулась миссис Тейлор.

— Ну да. Два в одном. И транспорт, и дом. Чем не удачная сделка?

— Ладно, Генри, — прервал их Мозес. — Про яхту потом. Давай вернёмся к теме. Ты говорил, что линии можно прокладывать по дну?

Солано кивнул.

— Совершенно верно. Проводник, конечно, придётся делать из чистой меди и окружать его несколькими слоями защитной оболочки, но зато линии можно просто разматывать в море с парохода от одного прибрежного города до другого. Это любые акты саботажа исключит.

— Это же какой длинны должен быть такой провод! — ужаснулся Койт.

— Очень длинный, — согласился Солано. — И очень дорогой. Особенно через океан. Но это неизбежно будет сделано. Хотя Городской Банк Нью-Йорка вряд ли пойдёт на такие затраты в одиночку. Это отдельный проект и отдельное акционерное общество.

Все покивали, отмечая в своей памяти интересную идею на будущее.

— Резюмируя. Проще и дешевле смирить гнев соотечественников и убедить всех в полезности телеграфии. В долговременном плане это выгоднее, чем обособляться подводными кабелями.

— Воистину, — подытожил Тейлор.

(1) О шифровальной машине Джефферсона подробнее смотри ролик на моем канале https://t. me/paragvajskij_variant/74

* * *

К юристу Солано решил сходить сразу, не откладывая.

Иеремия Говард действительно был весьма молод для успешного юриста и бороду для солидности как раз отращивал. Но она была жиденькой и кудрявой. Так что скорее веселила собеседника, чем внушала уважение. Впрочем, Солано своё мнение оставил при себе и сразу перешёл к рекомендации.

— О! Строгая тётя вспомнила обо мне ненароком. Приятно, — заметно расслабился Говард, до этого явно ждавший неприятностей от визитёра. — Чем могу быть полезен? Вам нужна консультация?

— Мне нужен юрист на постоянный контракт, — прямо заявил Солано, всматриваясь в реакцию. Говард замер и нахмурился.

— Область деятельности? Условия?

— Область широкая, условия для начала нормальные, а если мы сработаемся, то хорошие и даже великолепные.

Иеремия улыбнулся.

— Очень неопределённый ответ. Но надеюсь, вы раскроете эту загадку. Проходите.

Квартира, которую снимал молодой юрист, не блистала. Шестиметровая долька из длинного, размером в квартал дома с аскетичным декором. Очень типичное нью-йоркское жильё в два этажа, отделанное традиционным буро-коричневым песчаником. От цвета этого отделочного материала все дома такого типа называли браунстоунами.

Устроившись за столом в гостиной, Солано изложил ситуацию и показал свои парагвайские бумаги.

— Прямо сейчас мне надо составить договор с семейством Стенли. Будут и другие похожие договоры. Вероятны крупные заказы оборудования с длительными сроками изготовления. Надо и там позаботиться о юридической защите. И это главная часть работы. Но есть и ещё один специфический вопрос. Вы в патентном законодательстве США и Европы разбираетесь?

— В некоторой степени, — ответил Иеремия Говард, слегка откинувшись и прищурившись с интересом.

— Мне понадобится помощь с регистрацией привилегий на целую группу изобретений. Я хотел бы защитить свой приоритет сначала здесь, в США, а потом в Европе. Но в патентном законодательстве я ничего не понимаю, и, кроме того, я не гражданин США. В этом могут быть сложности?

Иеремия нахмурился.

— Насколько велика эта группа?

Солано внутренне усмехнулся. «Бесконечна» было бы точным описанием, но непродуктивным. Ещё сплавляясь по рекам Амазонии, он начал составлять список того, что можно было бы «изобрести» в это время. И к моменту перехода через Атлантический океан этот список перерос в рукописную книгу, где систематизированно лежали полтысячи идей на реализацию. Там было всё — от английской булавки до флоат-метода получения стекла. И это Солано ещё сдерживал себя. Безразмерная память по цепочке ассоциаций постоянно подбрасывала всё новые и новые идеи.

Но все их Солано пропускал через фильтр из двух вопросов: насколько это нужно для Южной Америки, и насколько это усилит капиталистический мир в неизбежном противостоянии с социалистическим миром. Поэтому все идеи про оружие сразу отсекались. Электрификация и моторизация тоже. Так что группа перспективных патентов сильно сужалась до набора развлекательных инноваций — типа граммофона или вулканизации, которая, конечно, экономику северного полушария чуть подстегнёт, но зато создаст потребность в каучуке, которая пойдёт на пользу Америке Южной. Так что, поразмыслив над своими возможностями и потребностями, он решил остановиться на четырёх патентах: манометр, механический слайд-калькулятор, вулканизация каучука и мимеограф. На этом можно хорошо заработать, и большого первоначального капитала всё это не потребует.

— Для начала четыре, — наконец ответил Солано ожидающему юристу.

— Подождите минутку, — сказал он и вышел. Слышно было, как заскрипела лестница на второй этаж.

Юрист скоро вернулся с томиком, на ходу читая раскрытую страницу. Усевшись, он закрыл книгу, заложив палец между страниц, и продолжил разговор:

— Никаких сложностей для иностранца нет, кроме повышенной пошлины. Тридцать долларов платит американец или тот, кто прожил здесь год и подал декларацию о намерении натурализоваться. Вам же, как иностранцу, придётся уплатить триста долларов за каждый патент. Но главная сложность в другом. Вы не можете просто сначала получить патент в США, а потом подавать заявку в Европе.

— Почему? — удивился Солано.

— Потому что, как только описание вашего изобретения выйдет в печать в Америке, оно становится «известным миру». А в Англии и во Франции изобретение должно быть совершенно новым — не описанным публично нигде до подачи. Даже если оно ваше собственное.

— Но как так?

— Вот так, — развёл руками юрист. — Всякий, кто увидит вашу патентную спецификацию в Вашингтоне, сможет сказать: «Это уже было известно», — и во Франции, и в Британии вам откажут в суде на ваши претензии к плагиатору.

Солано нахмурился.

— Значит начинать надо с Европы?

— Отчасти да. Если вы получите патент сначала в Лондоне и Париже, американский патент вам всё равно выдадут, — Иеремия похлопал по книге. — Акт 1839 года прямо это разрешает, при условии, что вы не использовали изобретение публично здесь, в Штатах. Но срок привилегии будет исчисляться с даты публикации европейского патента.

— И что?

— Вы потеряете некоторое время своего монопольного владения правом на изобретение.

Солано усмехнулся.

— Несколько месяцев из четырнадцати лет роли не играют.

— Ваше дело, — пожал плечами юрист. — Я просто обязан был вас предупредить.

— Спасибо. Но так что же делать?

— Синхронизировать. То есть подать заявку так, чтобы ни в США не раскрыли изобретение раньше Европы, ни Европа — раньше США.

— Как это возможно?

— Во Франции всё просто: платите сбор, подаёте описание — и через две-три недели у вас привилегия. Без экспертизы, без проверок. В Британии этот процесс тянется дольше, но тоже без проверки новизны. В Европе защиту приоритета оставляют на судебную систему. Если возникнет спор, нарушитель вашего права будет доказывать, что ваше изобретение не является новинкой, а вам придётся доказывать обратное. Понятно?

Солано кивнул, и юрист продолжил.

— В США всё иначе. Патентное ведомство само производит экспертизу заявки и определяет новизну. А с 1836 года разрешено подавать так называемое предварительное уведомление. Вы сообщаете Патентному ведомству, что работаете над изобретением определённого рода, платите десять долларов, и на год ваше право на патент считается обеспеченным — при условии, что вы в течение этого срока подадите полное описание. Главное: никакой публикации не происходит. Никто в Европе не узнает, что вы уже заявили приоритет. И никто не сможет вас опередить или оспорить.

Солано подался вперёд.

— Очень интересно!

— За этот год вы успеваете подать и во Франции, и в Британии. А когда у вас всё готово, подаёте полную заявку в США, и ваш патент будет действовать от этой новой даты — то есть вы сохраняете полный срок.

— Отлично! Именно этим я и воспользуюсь!

— Увы, — Иеремия усмехнулся и похлопал по книге. — Эта процедура доступна только гражданам США. Вы иностранец. Вам придётся подавать полную заявку сразу. А это значит — как только вы опишете изобретение здесь, вы рискуете потерять Европу.

Солано сжал губы.

— Зачем было тогда меня путать?

— Рекомендую подать заявку на натурализацию, и многое в законах США сделается для вас благоприятным.

— Спасибо, — с некоторым раздражением поблагодарил Солано. — Но в любом случае это не ускорит процесса.

— Есть ещё один вариант, но он требует большого взаимного доверия сторон, — Иеремия внимательно посмотрел на гостя. — Вы можете укрыться за номиналом. Гражданин США может подать бумаги вместо вас и после получения привилегии передать её вам. Разумеется, за некую плату.

Взгляды их встретились. Установилась пауза.

— И какую, интересно? — наконец спросил Солано.

— Ну, скажем, половина экономии от госпошлины наличными сразу и участие в бизнесе по реализации патента. Можно оформить передачу патента как уставной взнос. И, конечно, слава изобретателя вам не достанется. Это тоже цена за скорость.

— Не велика ли цена?

Иеремия покачал головой.

— Нет. По закону, — он опять похлопал по книге, — при подаче заявки на патент требуется лично приносить присягу, в которой утверждать, что податель заявки является первооткрывателем и изобретателем указанного изобретения. То есть номинал идёт на заведомое клятвопреступление. А это — до пяти лет лишения свободы, крупный штраф и утрата деловой репутации. Так что компенсация за такой риск должна быть существенной.

— Хм… Я буду думать, — не стал соглашаться Солано на такое сомнительное предложение.

Видимо, у Говарда дела были действительно неблестящи, раз он с такими намёками подкатывает.

— Сориентируйте меня по срокам. Если делать всё оптимально для получения привилегий в США, Британии, Франции, то сколько это займёт времени?

Говард кивнул, уставился в потолок и молча начал загибать пальцы.

— Четыре месяца, — наконец произнёс он. — В конце сентября у вас будут на руках европейские патенты, и можно будет подавать заявку в Вашингтон. Сразу после этого можно начинать рекламу и продажи. На товаре можно указывать: «Привилегии получены во Франции и Британии, заявка подана в США». Новизна нигде не будет нарушена. Со стороны закона к вам претензий не будет.

Солано кивнул. Юрист оказался весьма полезен.

Его наполеоновские планы не рушились — они просто требовали чуть больше расчёта и чуть меньше горячности.

Говард таки стал номиналом.

Подумав, Солано решил, что анонимность для его целей нужнее, чем слава изобретателя. А потому с Иеремией был заключён договор о передаче всех прав на патенты с открытой датой, которую Солано сам заполнит, когда патент будет выдан физически. Не надеясь на казуистику, Солано подкрепил сделку обещанием утопить юриста в Гудзоне, если тот вздумает шалить.

В итоге, в Европу отправился патентный поверенный, с которым уже сам Говард заключил договор. В качестве капитала Солано передал через Иеремию некоторую сумму в долларах и тот самый вексель на тысячу фунтов. Этого должно было хватить на все расходы и в Британии, и во Франции.

Пока готовили бумаги для Европы, а Солано рисовал чертежи и описание, вернулся из поездки к родственникам Майрон Стенли. Как и ожидалось, предложение правительства Парагвая прогоревшее семейство восприняло с энтузиазмом, но в процессе составления договора Стенли упёрся и захотел подпись полномочного посла или хотя бы консула Парагвая, а не специального агента, каким числился Юджин Дебс. Пришлось договор заморозить до прибытия делегации Крессола. Впрочем, агитацией нужных людей и выкупом оборудования Стенли всё равно занялись. Для этого был составлен другой договор, не предусматривающий выезд в Парагвай. На всю эту подготовительную деятельность пришлось выделять деньги.

К этому времени корабль был уже давно загружен, обслужен и готов к новому походу через океан. Оставив Иеремию разбираться с делами, Солано погрузился на борт, прихватив рекомендательные письма от миссис и мистера Тейлоров.

Благодаря найму таможенного брокера, разрешение на выход из порта получили в тот же день, как капитан подал заявление. Проверка груза оказалась сущей формальностью. Таможню как-то не особо заботило, что иностранцы вывозили в трюмах под грудой железных печей.

Буксир поддёрнул корабль и потащил его к выходу из гавани, где уже поджидал лоцманский катер. Ко всеобщему удивлению, на борт поднялся тот же самый лоцман, что проводил наше судно в прошлый раз.

— Хорошая примета, — заметил капитан, суеверный, как и все моряки.

Ветер был не попутный, а самый что ни на есть удобный для шхуны — крепкий, боковой. В таком режиме паруса работали не только как парашют, ловя ветер, но и как аэродинамическое крыло, создавая заметную подъёмную силу и увеличивая скорость. Бодро пеня воду под семью узлами, шхуна дошла до мыса Хенлопен за расчётные двадцать часов.

А там, в море, уже караулил филадельфийский лоцман. Началась знакомая процедура проводки, на этот раз — вверх по извилистому фарватеру реки Делавэр. Но удача сопутствовала и здесь: судно подхватила мощная приливная волна, которая буквально протащила его к городу. Уже через шесть часов «Парагвай» замер на якоре на рейде Филадельфии.

Злой и невыспавшийся таможенный досмотрщик, поднявшись на борт, с некоторым разочарованием выяснил, что разгрузка не предусмотрена и груз транзитный. Тем не менее к пломбам таможни Нью-Йорка он добавил свои свинцовые печати и вручил капитану список необходимых портовых сборов.

Капитан Николас ван Любберс под протокол дал письменное обязательство и устную присягу, что груз следует в Монтевидео и не будет выгружен в Филадельфии. Только после этого таможенник выдал «практическое очищение» — разрешение на сообщение с берегом, — и Солано, наконец, смог спуститься в ожидающую шлюпку.

Разместиться на берегу в одном отеле оказалось проблемой. К услугам путешественников в городе были отличные гостиницы с хорошим сервисом и репутацией, но четверым спутникам Солано было сразу отказано в размещении. Юному джентльмену, конечно, готовы были предоставить хоть люксовые апартаменты, но для латиносов и непонятных индейцев предложили снять комнаты в дешёвом мотеле за 50 центов в день.

«Чертовы расисты», — подумал Солано и поймал первого попавшегося кучера. Тот по пути в указанный мотель охотно пояснил, что нет никаких проблем заселиться там в комнату на пятерых. Но отсутствие клопов, воров и нездоровой пищи там не гарантировалось.

— Дом снимите, молодой господин, — посоветовал пожилой негр с седой бородкой, восседая на козлах. — Восемь долларов в неделю и никаких соседей. Для вас самый лучший вариант.

Идея показалась Солано здравой, и через час он действительно заселился в дом на улице Маркет-стрит, между 5-й и 6-й, в районе Society Hill. Это был типичный для городской застройки Филадельфии двухэтажный кирпичный дом. Часть сплошной линии городских домов с высокими окнами и узким фасадом. Точно такой же по планировке, как и дом юриста Говарда.

За дополнительные два доллара хозяйка, вдова уважаемого методистского священника, бралась каждое утро наводить порядок в гостиной и холле, менять постельное бельё раз в несколько дней, обеспечивать стирку. Само собой, руками наёмной прислуги.

Обретя пристанище, Солано занялся рассылкой писем и подготовкой к визиту.

Уильям Брэнфорд Шубрик был крепким мужчиной лет пятидесяти, с лицом, обветренным морскими ветрами. Он ничуть не походил на кабинетного чиновника — настоящий моряк. В кругу семьи он был улыбчив и спокоен. Приди к нему Солано прямо на работу — и Шубрик показал бы другую свою ипостась: строгого начальника. Но заход через родственные связи оказался отличной идеей.

Обед у мистера Шубрика очень напоминал обед у мистера Тейлора — такой же вал вопросов про Парагвай и неуёмное любопытство слушателей. Только глава семейства был не столь меркантилен, как сахарный магнат, и не видел особой необходимости в независимости для Парагвая.

— Для меня Парагвай — это всего лишь одна из провинций Аргентины. Зачем вы вообще там ссоритесь? Одно большое государство всегда лучше, чем множество мелких. Взгляните хотя бы на Соединённые Штаты Америки: как бы мы жили, если бы каждый штат был отдельным государством? Я себе этого даже не представляю. У вас общая культура, общий язык… Что вам мешает жить спокойно, без гражданских войн, в одном большом государстве?

— В чём-то вы, конечно, правы, капитан, и для остальных провинций Аргентины ваши слова более чем справедливы, — согласился Солано. — Но вот конкретно в случае Парагвая всё совсем не так. Формально на его территории государственный язык — испанский. Но знаете, на каком языке разговаривают на рынках, на улицах и даже в государственных учреждениях? На языке местных индейцев — гуарани.

— Неужели! — воскликнула миссис Шубрик. — А как он звучит? Вы умеете говорить на этом языке?

Вместо ответа Солано запел простую песенку на гуарани, несколько куплетов которой хорошо знал.

— Эту песенку надо сопровождать игрой на арфе, — добавил он, когда закончил.

— На арфе? — удивилась жена капитана. — Вы не шутите? Я не могу себе представить арфу в ваших джунглях!

— Тем не менее в Парагвае это практически национальный инструмент. У меня с собой несколько эскизов, собственноручно сделанных известным учёным Эми Бонпланом во время его пребывания в Парагвае. Вот, например, один рисунок, выполненный с натуры.

Рисунок с полуобнажённой девушкой, играющей на арфе, вызвал бурную реакцию у пуританской семьи.

— Какая непристойность! Как можно ходить голышом?

— А что в этом плохого? — вопросом на вопрос ответил Солано. — Индейцы гуарани намного проще и сердечнее в быту, чем средний европеец. При этом все они добропорядочные католики. Ведь Парагвай — наследник иезуитского государства, а вовсе не часть Аргентины. Мы всегда чувствовали себя отдельным народом.

— Не знаю, не знаю, — проворчал капитан. — По-моему, вас этот самый диктатор Франсия таким сделал. Но спорить не буду — о Парагвае я практически ничего не знаю.

— Да, отсутствие информации — главная причина недопонимания, — согласился Солано. — Я постараюсь это исправить.

После обеда отец семейства пригласил гостя в кабинет.

— Если хотите, здесь можно курить, — сказал он, прикрывая дверь и усаживаясь у открытого окна.

— Спасибо, сэр, — улыбнулся Солано. — Я не курю. Это вредно для организма.

— Да? — удивился капитан, набивая трубку вирджинским табаком. — Впервые слышу. Наоборот, говорят, что это очень полезно и тренирует лёгкие.

Солано усмехнулся:

— При случае попросите как-нибудь судового врача вскрыть лёгкие у трупа старого курильщика. Вас весьма впечатлит то, что вы увидите.

— И что же я увижу? — нахмурился капитан.

— В табаке содержатся смолы. При курении они оседают в организме — как дёготь на смолокурне. Пользы никакой. Только вред.

— Хм… Ну, может быть. Но удовольствие от курения стоит того, — затянулся Шубрик — первой, самой сладкой затяжкой — и выпустил длинную струю дыма в сторону окна. — Обожаю это дело.

Поудобнее усевшись в кресле, он, наконец, перешёл к делу:

— Золовка пишет, что вы желаете выкупить у меня металлолом с выгодой для меня. Что вы имели в виду? У меня корабли деревянные. Лишнего металла особо не образуется.

Солано сложил кончики пальцев домиком и начал излагать:

— Насколько я знаю, сейчас у вас на разборке два корабля, выведенных из состава флота: фрегаты «Геррьер» и «Ява». Я хочу выкупить их вооружение по цене чугунного лома. Ведь по сути, именно этим оно и является. Разумеется, ваше разрешение на такую торговую операцию я оценю очень высоко.

— Шутить изволите, молодой человек, — усмехнулся капитан. — Да будет вам известно: орудия списанных кораблей, как правило, переходят на новые. Только часть, у которой сильный разгар затравочного отверстия или нарушена геометрия канала ствола, действительно идёт в утиль. Но таких обычно немного, — он сделал паузу, считая что-то в уме, — не более пятой части. А вы тут размахнулись.

«Ага, — подумал Солано. — Пятую часть стволов он уже мысленно продал».

— Орудие может быть в идеальном состоянии и при этом абсолютно бесполезным для военно-морской мощи США, — возразил он вслух. — Половина вооружения этих кораблей — карронады. А вот их вы можете со спокойной совестью списывать в утиль. Для современных кораблей это балласт, а не оружие.

— С чего бы это? — удивился Шубрик. — Вон там, на стапеле, — он ткнул мундштуком трубки в сторону одного из корабельных скелетов, — строится новейший паровой корвет «Принстон». У него впервые будет железный корпус, паровая машина ниже ватерлинии, и…

Суперинтендант сделал паузу и торжественно закончил:

— Двенадцать 42-фунтовых карронад. Возможно, тех самых, что сняты с «Геррьера» и «Явы».

«Мда… О секретности тут ни малейшего представления», — подумал Солано, но сказал другое.

— Для корвета не имеет значения, чем он вооружён. Его задачи обычно ограничиваются патрулированием и охотой на контрабандистов. Но в настоящем бою этот корабль будет не охотником, а жертвой.

Солано слегка наклонился вперёд, выражение его лица стало воодушевлённым, как у профессора, объясняющего своё открытие.

— Мы стоим на пороге настоящей революции в морской артиллерии, сэр. Эпоха, когда корабли сходились на пистолетный выстрел, чтобы изрешетить друг друга картечью из своих короткоствольных карронад, безвозвратно уходит.

Капитан Шубрик медленно затянулся, наблюдая за гостем сквозь клубы дыма.

— Вы, конечно, слышали о бомбических орудиях Пексана?

Солано дождался утвердительного кивка и продолжил речь.

— Французский флот провёл испытания этих пушек ещё двадцать лет назад. Они показали, что бомбическими орудиями можно потопить корабль после двух дюжин попаданий с дистанции трёх, пяти кабельтовых. Французы уже приняли их на вооружение и активно ставят на все новые корабли. То же самое уже делают и британцы, и русские. Дистанции боёв менее кабельтова, типичные для карронад, уходят в прошлое.

— Хм… — капитан выпустил облако дыма и подтвердил мысль Солано. — Инженер Эриксон планирует установить на «Принстоне» свою пушку из кованого железа. Её уже испытали в прошлом году. Она способна забросить двенадцатидюймовое ядро на пять миль!

Солано удивлённо приподнял бровь. Он не знал, что прогресс уже зашёл так далеко. Но слова капитана только усилили его позицию.

— Разве это не знак? Наступает новая эра. А для США отставать — опасно. Ваши 42-фунтовые карронады, сэр, — это не просто металлолом. Это музейные экспонаты. Балласт. Держать их на борту новейшего парового корвета — всё равно что вооружить его катапультой. Против современного парового судна, вооружённого по последнему слову техники, они бесполезны. Всю работу будет делать дальнобойная пушка. Без неё ваш корвет даже не успеет приблизиться — его разорвут в клочья с дистанции, на которой ваши карронады просто бессильны. Продать их мне — значит не лишиться ценного имущества, а грамотно утилизировать морально устаревший хлам, который больше никогда не послужит американскому флоту.

Шубрик хмурился. Он покачал головой, выражая сомнение.

— Но это ещё не всё, — продолжил Солано, нагнетая. — Гораздо бо́льшим потрясением основ станут пушки нарезные. Вы ведь знаете, как нарезное ружьё превосходит гладкоствольный мушкет по точности и дальности? То же самое ждёт и морскую войну. Дистанции боя вырастут до десятков миль. А продолговатые снаряды, начинённые взрывчаткой, будут уничтожать цель за несколько попаданий. И тогда даже пушки Пексана, сегодняшние новинки, и пушка господина Эриксона станут таким же хламом, как эти самые карронады.

Капитан коротко усмехнулся:

— Нарезные орудия… Мили… Вы рисуете фантастические картины, мистер Дебс.

— Нет, капитан, — твёрдо ответил Солано. — Я рисую неизбежное будущее. Оно приближается стремительно. Вопрос лишь в том, кто первым к нему подготовится и получит кратковременное преимущество. У кого будет меньше ретроградов в руководстве флота и правительстве. Возможно, это именно США?

Шубрик задумчиво посмотрел на него, затем ткнул чубуком трубки в сторону гостя:

— Если карронады так безнадёжно устарели, зачем же вы их покупаете? Только не врите, молодой человек. Я чую ложь.

— Я не собираюсь врать, — спокойно ответил Солано. — На реках, где дистанции малы, а суда непрочны, карронады ещё долго будут актуальны. Моя родина связана с внешним миром только через реку Парану. Но Буэнос-Айрес душит нашу торговлю и постоянно угрожает нашей независимости. Нам нужно оружие. И как можно больше.

— Сочувствую, — кивнул капитан. — Но зачем делать всё так… — он покрутил трубкой в воздухе, подбирая слово, — … неформально? Закупили бы официально — и дело с концом.

— Мы попробуем и это, — согласился Солано. — Но война уже идёт. Каждый месяц промедления может оказаться фатальным. Официальная делегация с полномочиями и бюджетом прибудет через пару месяцев. А вы сами знаете, как медленно крутятся бюрократические шестерёнки в Вашингтоне. Вполне станется, что нам вообще ничего не продадут. А сейчас я могу действовать быстро. Через четыре месяца всё, что я куплю, уже будет стоять на брустверах наших крепостей, защищая наши границы. Поэтому я и пришёл к вам.

Шубрик помолчал. Выколотил погасшую трубку в специальную чашку и глубоко вздохнул.

— Хорошо, — наконец сказал он. — Продам я вам старые карронады и пушки как чугунный лом — по тридцать долларов за тонну. А вы делаете моей дочери свадебный подарок — пятьсот долларов.

— Сколько орудий и когда вы их отгрузите? — сразу уточнил Солано.

— Двадцать пять карронад на станках и пять длинноствольных 32-фунтовых пушек с лафетами, — ответил капитан. — Карронады казна покупала по триста долларов, пушки — по восемьсот. Так что вы изрядно выигрываете в цене. Состояние у них рабочее, хоть и не новое.

— Снаряды к ним? Инструмент?

— Само собой, — кивнул Шубрик. — Ядра, картечь, книпели, банники, прибойники — всё по норме корабельного боекомплекта. Только без пороха. Он под особым учётом, и списать его я не могу.

— Очень жаль, — огорчился Солано. — Порох — это тоже проблема. Тем более для такого количества прожорливых крупнокалиберных орудий.

— Вот уж нет никаких проблем, — улыбнулся капитан. — Вы его без труда можете купить там же, где и флот. У компании DuPont. У них завод в Делавэре неподалёку от Филадельфии. Или у Хазарда в Коннектикуте. Он их конкурент.

— Спасибо. Обязательно загляну на это предприятие. Но наверное, уже для следующего рейса. Не хочу задерживать надолго свой корабль. Он стоит на рейде и ждёт, чем закончатся наши переговоры. Кстати, где он сможет принять груз?

Солано выжидательно уставился на суперинтенданта.

— Разумеется, с моих пирсов. А таможенников… ну, я с ними договорюсь.

— А с бумагами?

— Скажу пару слов нужным людям — и всё будет хорошо, — заявил Шубрик, не скрывая уверенности в своём влиянии. — Кстати, а вас ручное оружие не интересует?

— Конечно! — воскликнул Солано. — Очень. У вас оно есть?

— Не у меня, — хмыкнул офицер. — Можно практически легально выкупить с флотских арсеналов какое-то количество ружей и карабинов. Они как раз в Филадельфии хранятся.

Солано удивился. Он даже не рассчитывал на такую удачу.

— Разумеется, куплю. Но в чём подвох?

— Никакого подвоха, — пожал плечами суперинтендант. — Флот принял на вооружение казнозарядный карабин Дженкса. (2) Старые стволы списаны и реализуются на гражданском рынке. Но особо покупателей нет. Так что можно вполне официально выкупить всё, что есть в наличии. Я, правда, не в курсе, сколько их там на складах и по какой цене. Это не моё ведомство. Но подскажу, у кого это можно узнать. Вот только продажу на иностранца оформить проблематично. И у таможни тоже будут вопросы…

Шубрик выжидательно уставился на гостя.

— Ваша дочь несомненно достойна большего, чем пятьсот долларов, — понимающе кивнул Солано. — Думаю, тысяча будет как раз.

Комендант арсенала флота, предупреждённый суперинтендантом, даже вопросов задавать не стал — кто именно и для чего покупает оружие. Он просто озвучил необходимость сделать благотворительный взнос на нужды ВМФ, и после получения трехсот долларов открыл перед Солано ворота нараспашку.

Солано подозревал, что его удача сильно связана с «Системой добычи». Конечно, этот выверт американской внутренней политики сильнее всего бьёт по персоналу гражданского управления страной, но и армию с флотом он тоже задевает. Особенно тихие и сытные места на берегу. Вот и торопились офицеры заработать.

Ничего выдающегося на складах арсенала не было. Длинные ряды побитых жизнью гладкоствольных карабинов с кремнёвыми замками и чуть менее длинный ряд полноценных пехотных мушкетов Спрингфилд, на которых стояли клейма ещё за 1795 год. Зато по цене — всего пять долларов за штуку — и общим числом почти две с половиной тысячи. По мелочи, доводя до круглого счёта в тринадцать тысяч долларов, были докуплены старые флотские абордажные сабли и палаши.

«Охохо, — стонал Солано, подсчитывая расходы. — В кассе верфи оставил две тысячи триста долларов. Здесь — тринадцать. Да ещё взяток — на две с половиной. Этак скоро у меня и денег на бизнес не останется.»

Но отказываться от сделок Солано даже не думал.

(1) У парового корвета USS Princeton грустная история. 28 февраля 1844 года на борту корабля, демонстрировавшего новейшие орудия президенту и другим высокопоставленным лицам, взорвалась пушка (не эриксоновская, а её плохая американская копия). В результате взрыва погибли несколько высших должностных лиц, включая:

Абель Апшур — государственный секретарь США.

Томас Гилмер — военный министр США.

Беверли Кеннон — начальник отдела проектирования и ремонта ВМФ США.

И… «Личный раб президента Тайлера» (Ох уж эта эталонная американская демократия).

Помня совет Шубрика, Солано решил нанести визит на пороховой завод Дюпонов. Хозяйка дома просветила гостя-иностранца, как можно быстрее всего добраться до Брендивайн-Крик.

— Раньше только экипажем доехать можно было. Двенадцать часов в пути, не всякий выдержит. Потом пароходы появились, и стало проще доплыть до Уилмингтона по Делавер. Часа в четыре вполне можно было уложиться. А теперь, — тяжело вздохнув, сообщила хозяйка, — как до Балтимора чугунку проложили, до Уилмингтона за два часа доехать можно, и оттуда уже экипаж. Там недалеко. Но во имя Господа Всеблагого не садитесь вы на эту дьявольскую повозку!

— Почему? — несказанно удивился Солано такой яростной неприязни, просквозившей в голосе женщины. До сих пор все американцы о своих железных дорогах говорили с нескрываемой гордостью.

— Это порождение сатанинское отняло у меня мужа, — её голос задрожал, и слёзы навернулись на глаза. — Рельс лопнул, загнулся, пробил дно вагона и проткнул моего Генри, как иголка — бабочку. Врач сказал, что он не мучался и умер мгновенно. Это только меня и утешает. Безгрешный был человек. Царствие ему небесное.

Солано перекрестился вслед за женщиной, уважая её горе.

Тем не менее между пароходом и поездом он выбрал последний.

Никакого помпезного вокзала в городе ещё не было. Станция была проста и функциональна и размещалась на Фронт-стрит в грязной промышленно-портовой зоне. Расписание поездов, к удовольствию Солано, существовало и, по словам горожан, соблюдалось. На Уилмингтон поезда уходили в 9:00 и в 15:00.

Солано купил три билета на завтрашний утренний рейс, планируя обернуться за один день. С собой он брал Рамона и Фелипе, а кечуа оставались дома, караулить багаж и деньги.

Помня трагическую историю квартирной хозяйки, Солано сходил посмотреть на железнодорожные пути. Как выяснилось — с самого начала на этой линии действительно использовали полосовые рельсы, крепившиеся к продольному деревянному брусу гвоздями. И трагедии с ними случались неоднократно, а потому четыре года назад их заменили на катанные профилированные, похожие на знакомые попаданцу рельсы его времени — но без широкой подошвы.

— По мере износа этот рельс можно будет перевернуть, — пояснил путеец. — и, стало быть, ещё раз использовать. Экономия. Стало быть.

— Сомнительная экономия, — задумчиво прокомментировал Солано. — на неработающей сейчас поверхности рельса за время эксплуатации отпечатается основание этого чугунного стакана.

Он показал на массивную отливку, в которой клиньями был закреплён рельс.

— Ну, стало быть, ещё не переворачивали. Сказать не могу, — пожал плечами путеец и продолжил обход состава.

Прекрасным солнечным утром 7-го июня 1842 года Солано загрузился в вагончик, мало чем напоминающий современные ему. Это был скорее дилижанс-переросток. Причём снабжённый сидячими местами и на крыше. Погода была отличная, и Солано с путниками решил проехаться именно там, дабы без помех оглядеть окрестности. Впрочем, вскоре он пожалел о своём решении. Серная вонь из паровозной трубы чуть не согнала всех вниз, в вагон. Но к счастью, ветер переменился, и дым стало относить вбок, лишь изредка напоминая попаданцу о несовершенстве современных технологий.

В Уилмингтоне до Брендивайн-Крик наняли извозчика и по дурной дороге добрались до завода за полтора часа.

Услышав о предполагаемом объёме закупки, управляющий завода мгновенно стал самым дружелюбным человеком на свете и лично провёл экскурсию по предприятию. Оно произвело на Солано сильное впечатление.

Для середины XIX века завод выглядел вполне современно и ничем не напоминал кустарную мастерскую. Опасные производства и склады были либо обвалованы по периметру, либо размещены в П-образных капонирах, открытой стороной обращённых к реке. В обширных сараях с кирпичным полом было светло благодаря огромным стрельчатым окнам, напоминающим окна готического собора. Причина была проста: на предприятии вообще не предполагалось использовать искусственное освещение, и вся работа велась только днём.

Вся эта экскурсия была затеяна с одной целью — потянуть время, пока к заводской конторе не подъедет сам Элен Дюпон, средний сын покойного основателя династии. Уютное имение Дюпонов предусмотрительно располагалось на отдалении от их опасного предприятия.

Рукопожатие тридцатилетнего мужчины было крепким, взгляд — недоверчивым. Как бы Солано ни старался выглядеть старше, он всё равно казался двадцатилетним юношей, а не мужчиной, способным купить сотни тонн пороха.

— Мы очень дорожим своей репутацией, — сказал Дюпон, выслушав Солано и изучив его документы. — Поэтому при всём уважении, не могу продать вам такое количество пороха. Ни как агенту правительства, ни как частному лицу.

Вежливо прозвучал категорический отказ.

— Я сочувствую вашей родине, но у США нет торгового договора с Парагваем. Такая сделка выходит за рамки тех норм законности, которых мы неукоснительно придерживаемся. Мне очень жаль.

Оставалось только откланяться — что Солано и сделал, внутренне раздражённый. Но одно хорошо в государствах с рыночной экономикой — всегда есть конкурент.

Дурное настроение от сбоя в плане сопровождалось ухудшающейся погодой. Когда спутники погрузились в вагон поезда, уже начался дождь, грозивший перерасти в ливень, судя по беспросветной полосе тёмных облаков на горизонте. Порывы ветра бились в тонкую стенку вагончика и забрызгивали водой сидящих внутри через неплотности рам.

Дамы дружно взвизгнули, когда небеса разрядились первой молнией. Судя по задержке звука, ударила она относительно недалеко. Вскоре ударила вторая, третья. Казалось, поезд едет под обстрелом из систем залпового огня.

В Филадельфии поезд встретил настоящий ураган. На станции Солано замешкался, помогая дамам выбраться из вагона, и оказалось, что менее вежливые горожане уже расхватали всех немногочисленных извозчиков.

— Ну чего, парни, придётся вымокнуть, — криво усмехнулся Солано. — Лить, судя по всему, будет всю ночь. Переждать не получится.

— Да чего тут идти-то! — улыбнулся Фелипе. — Не сахарные, не растаем.

И они двинулись вверх по склону навстречу потокам воды. Ветер рвал одежду и хлестал холодными струями. Молнии били аритмично, но часто, как будто выполняя приказ главного небесного командования по обстрелу города.

На глазах у Солано разряд ударил прямиком в высокую трубу на крыше особнячка, и от этого попадания ставни распахнулись, и из окон второго этажа выметнулись тучи сажи, мусора и полетели какие-то предметы.

«Прямое попадание» — хмыкнул Солано, непроизвольно вздрогнув.

Мимо путников промчалась обезумевшая лошадь с оторванными от какой-то повозки передними колёсами на дышлах. Где-то громко ревели дети и визжали женщины. И посреди этой вакханалии кто-то громко хохотал и орал:

— Ещё! Давай! Ещё! Бей!

Молния, как по заказу, разрядилась серией вспышек, и в их стробоскопическом свете Солано увидел худого джентльмена в цилиндре, который стоял посреди мостовой с раскинутыми руками, запрокинув голову.

— Какая мощь! Какая сила! Невероятно!

Орал он, совершенно не стесняясь столь бурного проявления эмоций. Мягко говоря, так было не принято.

«Пьян, наверно, — подумал Солано»

Он хотел было пройти мимо, как вдруг услышал:

Дорогой тёмной, нелюдимой,

Лишь злыми духами хранимой,

Где некий чёрный трон стоит,

Где некий Идол, Ночь царит,

До этих мест, в недавний миг,

Из крайней Фуле я достиг,

«Твою ж налево! Я тут ищу контакта с Эдгаром По. Письма рассылаю, а он мне просто на улице попадается!»

Грохот близкого разряда прервал декламацию отрывка из «Страны снов». Когда утих звон в ушах, Солано проорал продолжение:

Из той страны, где вечно сны,

где чар высоких постоянство,

Вне Времени — и вне Пространства.

Мужчина развернулся к нему в удивлении.

— Откуда вы знаете мои стихи⁈ — удивился он.

«Спасибо Виракоче, — мысленно ответил Солано. — Хрен бы я их вспомнил, единожды читав ещё в институте, когда изучал английский. И, право слово — стихи эти — тягомотина и нудятина. Слова доброго не стоит».

Но вслух он ответил, разумеется, иначе:

— Конечно, мистер По. Каждый культурный человек должен знать ваши стихи!

— Получается, что в мире человек двадцать культурных людей, — рассмеялся Эдгар По. — И из них половина меня ненавидит.

— Издержки гениальности, — пожал плечами Солано. — Позвольте вас проводить в сухое и тёплое место. А то вы простудитесь и умрёте, так и не написав своих главных шедевров. Которые, несомненно, ещё ждут своего часа.

По скорчил гримасу и взмахнул рукой.

— Только при условии, что вы сможете дочитать стих до конца. Иначе я с вами никуда не пойду.

Солано пожал плечами, ощущая, как вся одежда липнет к телу.

— Пожалуйста!

Он вызвал нужные строки перед мысленным взором и дочитал стихотворение до последней строчки: «Из крайних мест, в недавний миг, я дома своего достиг».

И с ужасом увидел перед внутренним взором приписку: «Филадельфия, 1844 г.»

Несколько громких хлопков ладоней вывели Солано из ступора.

— А теперь признавайтесь, как вы могли прочитать и запомнить эти стихи, если они мной ещё не дописаны? Я их начал писать только вчера, и я сам ещё не знаю концовки? — Он хмыкнул и добавил: — Не знал. Пока от вас не услышал.

«Это провал, — подумал Солано. — И чего я ему скажу? Ну зачем я полез выпендриваться. Контакт налаживать! Ага! Наладил. Закоротило».

Очередная серия разрядов прервала немую сцену.

— Мистер По, давайте пройдём в более комфортные условия. Вы же обещали, что если я закончу ваш стих, то вы примете моё гостеприимство.

— Да вы от меня теперь никуда не денетесь, молодой незнакомец, пока я вашу тайну не узнаю! — захохотал По. — Идём. И надеюсь, что у вас там есть выпивка.

— Весь бар в вашем распоряжении.

* * *

Солано проснулся с больной головой. Нет. Не просто больной, а такой, будто внутренности черепа были выворочены наизнанку, перетянуты толстыми стальными тросами и сжаты в винтовом прессе. Горло пересохло, как ствол пушки после бородинской битвы. Язык с трудом удалось оторвать от нёба.

Со стоном Солано приоткрыл глаза. Каждое моргание беспощадно каралось гидродинамическим ударом в височной артерии. Он не смог удержаться от болезненного стона. Так он не напивался с тех самых студенческих лет. И даже забыл, каково это.

Чья-то заботливая рука поднесла к его губам кружку.

Глоток крепкого тёплого чая с лимоном вернул голове Солано способность соображать. Он взглянул на благодетеля. Это был По. Довольный собой. Улыбающийся. Ни чуть не страдающий от совместно выпитого.

«Перепил меня, зараза, — подумал Солано, закрыл глаза и откинулся на подушку. — А я то надеялся, что он нажравшись всё забудет».

Ошибка резидента была в том, что он по-прежнему ощущал себя русским взрослым мужиком в возрасте, а суровая реальность напомнила ему, что он пацан и лет ему всего шестнадцать. Хоть и выглядит он на двадцать с лишним. Куда этому юному телу до тридцатитрёхлетнего поэта, закалённого в алкогольных баталиях.

— Ваша квартирная хозяйка приходила, — тем временем участливо прокомментировал гость. — Она была очень недовольна и грозилась вас выселить. Я пообщался с ней и успокоил. Так что отдыхайте спокойно.

— Что⁈ — проскрипел Солано, снова мужественно открывая глаза. — В каком смысле выселить? С чего бы это?

— Мы, оказывается, очень шумели ночью. Соседи ей пожаловались, что мы орали песни на иностранных языках и палили из револьверов.

Солано снова застонал и закрыл глаза. Песни они точно пели.

— А ещё я не могу вспомнить и воспроизвести то самое стихотворение на тему воспевания бури, — продолжал По, забирая кружку из рук Солано. — Оно меня впечатлило. И обидно, что память его не удержала целиком.

— Какое стихотворение?

— Название я не запомнил. Оно заканчивается очень сильно: «Пусть сильнее грянет буря!» Право слово, текст великолепен, хотя, конечно, белый стих своеобразен. Надо было тогда же и записать. Увы. Надеюсь, вы его помните?

— Я его на английском читал? — удивился Солано.

— Сначала нет. Я так понял, что оригинал написан на русском. А потом вы воспроизвели перевод.

— Хм…

Память любезно подсказала, что действительно у знаменитого стиха есть английский стихотворный дубликат.

«Я ещё и по-русски декламировал? Это провал! Ничего не помню…»

Солано взял себя в руки, и игнорируя боль и слабость, поднялся с дивана гостиной. Шлёпая босыми ногами, он прошёл в туалетную комнату, поплескал себе на лицо холодной воды из медного тазика. А потом просто опустил голову в таз целиком. Это заметно облегчило состояние и привело мысли в деловой режим.

«Ну что же. Работаем с тем, что имеем, — сказал он сам себе, глядя на опухшее и помятое отражение в зеркале. — Надеюсь, я ему про будущее не разболтал».

Увы. Надежда рухнула, как только Солано привёл свой внешний вид в порядок и уселся за стол, где его ждал лёгкий завтрак.

— Ну так как же мне к вам обращаться? — уселся напротив По и пододвинул себе тарелку с яичницей. — Юджин Дебс или Солано Лопес? И что вы ещё знаете о моём будущем?

Солано нахмурился и ушёл в полное отрицалово.

— О каком будущем вы говорите? Не понимаю вас.

— Ну как же! — воскликнул По. — золотой фонд литературы. Бессмертный классик. Вы даже пытались продекламировать что-то из моего ещё ненаписанного. Что-то про ворона. Но я вам это запретил.

Солано пожал плечами.

— У меня очень богатая фантазия, — как можно более равнодушно произнёс он. — Порой я увлекаюсь и несу чушь.

Эдгар По нахмурился.

— Не хотите говорить? Досадно. Ну что же. Каждый имеет право на свои тайны. Даже русский старик.

Удар не достиг цели. Солано уже владел лицом и не выказал никаких эмоций. Только лениво переспросил.

— Какой старик? О чём вы?

— О ваших навыках в русском языке, доставшихся вам от русского старика, поселившегося в вашей душе.

«Вот оно значит как! Франциско шалит, когда я сознание теряю, — удивился Солано, но вида не подал»

— Боже мой! Первый раз слышу такую ересь. Русский я знаю потому, что плотником у нас в имении работал моряк-инвалид родом из России. Этот старик так затейливо ругался на своём языке, что я воспылал желанием его изучить. — усмехнулся Солано. — Я вообще к языкам склонен.

По долгим и внимательным взглядом пронаблюдал, как собеседник поглощает завтрак, хмыкнул и отстал.

— Ну хорошо. Каждый имеет право на свои тайны. Хотя, право слово, меня просто распирает узнать больше.

— Сеньор По, — улыбнулся Солано. — Помните легенду об ослиных ушах царя Мидаса? Бедному цирюльнику доверили тайну, и он, не в силах удержать её в себе — рассказал её вырытой в земле ямке. Вроде бы надёжно. Но вот беда. На этом месте вырос камыш, шум которого складывался в слова: «у царя Мидаса ослиные уши». Даже если бы у меня была какая-то тайна, то доверять её гениальному писателю и поэту — также надёжно. Глазом моргнуть не успеешь — как окажешься узнаваемым персонажем какого-нибудь популярного рассказа. Мне оно надо?

Эдгар По рассмеялся и поднял ладони.

— Раунд. Признаю́ поражение. Вы действительно уже породили у меня занимательный образ для мистической истории. Я не могу обещать вам её не писать, но я постараюсь, чтобы вас в ней никто не узнал.

— Буду очень признателен, — Солано кивнул и поспешил перевести тему разговора. — У меня есть для вас деловое предложение. Вы, как мастер пера, сумеете с ним справиться лучше любого другого. Если обозначить задачу коротко, то вы должны влюбить американцев в Парагвай.

Солано сделал паузу, наблюдая реакцию По. Тот не стал обманывать ожидания.

— Каким же это способом, позвольте полюбопытствовать, — с выражением искреннего недоумения на лице спросил поэт.

— Силой свободной прессы США, — Солано постучал пальцем по пачке газет на столе. — В самых читаемых газетах должны появляться заметки про Парагвай, написанные настолько хорошо, насколько вы умеете. В литературных журналах должны появиться несколько рассказов на ту же тему. И в конце концов в печать должна выйти книга о Парагвае под названием «История утерянного рая», которую подогретая публика охотно купит.

Видя изумление По, Солано поспешил его успокоить.

— Книга уже есть. Вот она.

Он достал из своего багажа пухлую папку на завязочках. Внутри оказалась толстая стопка пожелтевших от времени исписанных листов бумаги. Для Солано в Асунсьоне специально изыскали очень старую бумагу, дабы придать видимость древности манускрипту, текст которого представлял собой восстановленный по памяти фундаментальный труд за авторством иезуитского монаха Филипа Карамана «Затерянный рай: Республика иезуитов в Южной Америке».

Само собой, это был самый настоящий панегирик ордену Иисуса, но тем не менее текст опирался на подлинные источники и давал вполне целостную картину грандиозного социального эксперимента. Вся парагвайская историография опирается на этот труд, дополняя и исправляя его, но не меняя сути. Солано при воссоздании этого документа внёс многочисленные правки из более поздних работ других авторов, так что авторитетность книги для этого варианта истории только увеличится.

— Это труд иезуитского священника, прожившего всю жизнь в редукциях и видевшего трагический финал этой необыкновенной республики своими глазами. Она переведена на английский ещё при жизни автора, но по неизвестным мне причинам так и не увидела свет. Но время пришло! Вы выступите издателем и получите с продажи этой книги всю прибыль, какая возникнет.

— А кто автор? — По принял из рук Солано рукопись и пролистал её. — Он жив?

— Автор пожелал остаться неизвестным и нигде на страницах книги не говорит о себе. Единственно, что можно утверждать уверенно — что автор, иезуит. А у них такая скромность весьма приветствуется.

Эдгар По на некоторое время выпал из общения, пробегая глазами случайные страницы, аккуратно перекладывая их, дабы не нарушить последовательность. Перечитав концовку, он спросил:

— Насколько я вижу, здесь всё заканчивается изгнанием ордена и упадком их начинаний. Какое отношение это имеет к вашей стране сейчас?

— Прямое. Этот документ — обоснование наших претензий на независимость от Аргентины, чьей провинцией нас многие ошибочно считают. Рукопись призвана исправить это мнение. По одному экземпляру книги через месяц должно оказаться на столах каждого конгрессмена и сенатора. А ваши будоражащие воображение и чувства статьи в прессе должны возбудить интерес у публики и спровоцировать общественную дискуссию. На этом фоне официальной делегации Парагвая будет проще получить как минимум торговый договор с США, а как максимум — признание нашей независимости. В первом случае ваша премия составит пятьсот долларов, а во втором — тысячу.

Эдгар По хотел было что-то сказать, но услышав озвученные суммы, осёкся. Ему, пребывавшему в состоянии хронического безденежья, такие гонорары и не снились. Он неторопливо сложил листы в папку и завязал бечёвку.

— Ну что же. Интересная задача. И премия достаточно весомая, чтобы я склонился принять ваше предложение, но как быть с текущей оплатой моей работы? До премии нужно ещё дожить.

Он улыбнулся и выжидательно уставился на Солано.

— Само собой. Но тут сложнее определить вознаграждение. Я предлагаю сделать так. Я отдам вам все материалы и вы их изучите в течение недели. Через неделю вы сами мне скажете, сколько историй на заданную тему готово родиться в вашей голове. И сколько вы хотите за это. Вас такая свобода устроит? Или вы предпочитаете оплату построчно и тотальный контроль с моей стороны?

По рассмеялся.

— Нет уж. Спасибо. Этим я сыт по горло и без вас. Мне очень хочется, наконец, ощутить, что такое свобода.

— Относительная, — поправил его Солано. — выбор темы всё-таки у вас ограничен.

— Кстати, о теме. Я, разумеется, прочту эту рукопись, — По похлопал по папке. — Но этого мало. Публике нужны истории о вашем тёмном тиране, не помню, как его звали…

— Хосе Гаспар де Франсия.

— Вот-вот, — кивнул По. — Разговоры неизбежно скатятся к его личности и правлению, и уже потом на современное состояние вашей страны. И что мне прикажете озвучивать? Я же ничего не знаю.

Он развёл руками.

Солано молча полез в багаж и вытащил оттуда три папки по размеру больших, чем первая. Водрузив их на стол, он, улыбнувшись, заявил:

— Неужели вы думаете, что я этого не предусмотрел? В одной из этих папок — уже готовые заготовки для статей и обзоров правления Франсии, написанные мной на английском специально для вас. В двух других — документы более ценные. Это заметки о жизни в Парагвае при Франсии, сделанные множеством людей.

За неделю, пока Солано в Асунсьене ждал отправки в новое путешествие, секретарь отца Доминго организовал экспресс-опрос на тему: «Что я думаю о Франсии и об эпохе его правления?» Полсотни человек — военных, чиновников, священников, бывших политических заключённых — с разной степенью искренности излили свои впечатления на бумагу. Переводить или цензурировать эти эпистолы Солано даже не собирался. Дел и без этого было полно — первую папку материалов ему пришлось выуживать из памяти.

— Я не буду диктовать, как именно вам относиться к личности Франсии и к его правлению. Ваша свобода неприкосновенна. Но помните о конечной цели всего нашего предприятия — обеспечить признание Парагвая со стороны Соединённых Штатов и впоследствии — странами Европы. Так что демонизировать его не в наших с вами интересах.

Эдгар По ехидно ухмыльнулся.

— Опасаетесь, что я за ваши деньги вас же и обличать стану?

— Здоровую критику я могу принять, а вот догматизм и зашоренность — нет. Но вас я в этом заподозрить не могу. Так что не опасаюсь.

— Ну что же. Подготовились вы изрядно. И мне действительно понадобится время, чтобы познакомиться со всем этим богатством, — По обвёл руками папки. — Можно сказать, на ближайшую неделю я буду занят только этим, а следовательно, не смогу зарабатывать на хлеб насущный, так что думаю будет справедливым получить аванс. Скажем, десять долларов.

Солано достал бумажник и молча отсчитал деньги.

— Благодарю, — кивнул поэт, принимая купюры. — И ещё одна проблема. В Филадельфии практически невозможно найти переводчика, владеющего испанским. Испаноязычные моряки в порту, конечно, есть, но это же не то. Так что боюсь, с вашими записками от современников будут проблемы. Перевод может затянуться и потребовать дополнительной оплаты.

Эдгар По выжидательно уставился на Солано. Тот вздохнул и подтянул папки к себе.

— Хорошо. Я сделаю это сам.

Поэт просиял, ибо ему явно не хотелось заниматься этой нетворческой работой.

— Но вот перевести книгу иезуита на французский я не смогу, — добавил Солано. — Ищите исполнителя.

— Пустяки. Французским я вполне владею. Но эта работа будет оплачена отдельно.

Он сказал это с утвердительной интонацией и выжидательно уставился на Солано. Тот кивнул.

— Само собой. И весь пакет ваших статей тоже я хочу иметь во французском варианте. Почву надо готовить и в Европе.

Эдгар поцокал языком.

— С размахом работаете, сеньор Лопес. Если ваш отец столь же деятелен, то Парагвай ждёт большие перемены.

— Мистер По, — поморщился Солано. — Давайте договоримся. Меня зовут Юджин Дебс. Никакого Лопеса вы не знаете. Он вам ничего платить за работу не будет.

— Очень весомый аргумент, — кивнул По, но в глазах его сияли искры сдерживаемого веселья. — Договорились, мистер Дебс. Продолжим наш разговор через неделю?

Неделя прошла довольно быстро.

Солано переводил откровения соотечественников Франсии и каждый день относил Эдгару результат. Отдыхая от монотонной работы, он днём гулял по городу. В 1842 году Филадельфия была одним из крупнейших и влиятельных городов США, уступая только Нью-Йорку. Город считался научной столицей Америки. В нём действовал Пенсильванский университет, отметивший недавно своё столетие со дня основания. С ним конкурировал молодой Институт Франклина. Основанный всего-то в 1824 году, он уже успел стать кузницей инженерных кадров. Солано посетил несколько публичных лекций по физике, химии, механике, дабы оценить уровень преподавания.

Промышленность в городе тоже была развита. Солано заглянул на производственную площадку компании Merrick Towne. Ничем от нью-йоркских конкурентов она не отличалась. Тот же набор механизмов по тем же технологиям. Видимо, это был потолок на сегодняшний день. Но привело его не досужее любопытство, а упоминание суперинтенданта верфи Шубрика о каком-то новом компактном паровом двигателе для USS Princeton конструкции инженера Джона Эрикссона.

На заводе тайны из своей деятельности делать не стали и охотно показали потенциальному заказчику и модель двигателя, и уже готовые детали его конструкции. Двигатель с точки зрения гостя из будущего был несомненным техническим тупиком. Недаром память попаданца не сохранила никаких воспоминаний о таком типе. В качестве поршня использовалась прямоугольная качающаяся, как дверь сарая, пластина. Она совершала колебания в пределах 90 градусов и имела уплотнения по кромке. Пар подавался поочерёдно то с одной стороны этой пластины, то с другой, заставляя её колебаться, как маятник. Эти колебания системой рычагов передавались на гребной вал.

Вся эта довольно компактная конструкция работала на невероятно низком параметре пара. Всего 0,8 атмосферы избыточного давления. Это притом, что по железным дорогам США бегали локомотивы, чьи котлы выдавали от 6 до 8 атмосфер. (1)

— Видно, молодой человек, что вам не хватает систематического образования, — усмехнулся главный инженер завода Беверли Кеннон на этот резонный вопрос. — Морские пароходы используют для работы забортную воду. Как-то нелепо везти с собой запас пресной воды для котлов через океан. Согласитесь. А практика показала, что нарастание слоя накипи увеличивается пропорционально температуре воды. Ну и, соответственно, давлению пара в котле. Пороговое значение, найденное на практике, это сто сорок градусов по Цельсию. То есть примерно тридцать два фунта на квадратный дюйм. При этой температуре начинается осаждение из морской воды гипса, и теплопроводность стенок котла резко снижается. А следовательно, катастрофически возрастает вероятность аварии.

Солано с трудом поставил себя на место инженеров этого времени и вынужден был согласиться с их резонами. Кроме того, еще одним аргументом для низкого давления была цена. Повышение давления вынуждает конструкторов делать стенки толще. А это утяжеляет и удорожает конструкцию. Тем более что большая часть котлов делалась из дорогой красной меди. Железо еще только начинает свой путь в котлостроении. Слишком уж нестабильные характеристики у пудлингового железа — единственного доступного конструкторам.

— Так что при двенадцати фунтах на квадратный дюйм, как у нас заложено в проекте, накипеобразование минимально, а котел имеет небольшие габариты и вес, — закончил спич инженер.

— Ну что же. Спасибо за пояснения. Теперь мне стало чуть понятнее. Но всё равно странная конструкция у этого двигателя. Почему было не использовать традиционные и простые цилиндры? Ведь их можно расположить так…

И Солано на листочке накидал схему с двумя нормальными цилиндрами, расположенными лоб в лоб друг к другу, и кинематикой, работающей на общий вал. Модель подобного двигателя Иван Долов видел в документальном фильме про мониторы времён Гражданской войны в США.

Эскиз, нарисованный рукой Солано, вызвал уважительный кивок со стороны опытного инженера. Идея была проста, но до сих пор почему-то в голову никому не приходила. Он и сам осознавал, что конструкция Эрикссона слишком сложна и плохо масштабируется под разные задачи. Кроме того, под такие двигатели не было наработанной практики и теории расчёта. Например, сказать — какая будет индикаторная мощность у двигателя с качающимися пластинами — не мог и сам изобретатель. И по сути механизм делали на авось. Вариант Солано, напротив, сводил всё к уже знакомым элементам и рассчитывался элементарно.

— А можно пойти еще дальше, мистер Кеннон. Вы же наверняка знаете о опытах по использованию последовательных цилиндров для разного давления пара. Так называемую схему компаунд. Здесь ее тоже можно с успехом применить. Один цилиндр сделать меньше под полное давление котла, а второй больше под пар, вышедший из первого цилиндра. Эта схема даст двукратную экономию топлива. Если ваше предприятие предложит рынку такой двигатель, то от заказчиков не будет отбоя.

Инженер скептически усмехнулся.

— Цена, молодой человек. Всё упирается в цену двигателя и цену его обслуживания. Компаунд-машины и сами по себе дороже, так еще для них нужны очень хорошо подготовленные машинисты. Торговцы предпочитают решения попроще. Им не так важна компактность.

— У военно-морского флота должны быть подготовленные люди. И для них эта концепция как раз идеальна.

— Ну разве что у военных. Тем не менее мысль отличная. И возможно даже является поводом взять привилегию.

Инженер прищурился глядя на Солано.

— Можете оформлять её на себя, мистер Кеннон, — улыбнулся Солано. — Совершенно не претендую на авторство. И буду рад оказаться в числе ваших заказчиков на подобный двигатель.

— Можете не сомневаться, что для меня вы всегда будете в приоритете, мистер Дебс, — растрогался инженер, мгновенно оценивший свои перспективы.

(1) О силовой установке USS Princeton читайте отдельную статью в блогах: https://author.today/post/740345

* * *

— Юджин, ты говорил, что Парагваю нужно оборудование для денежной полиграфии. Так? — на третий вечер спросил По, принимая от Солано пачку переводов. После совместно выпитого они как то незаметно перешли в общении на ты.

— Совершенно верно. Но я ещё не занимался поисками. Некогда.

— Хочешь, познакомлю с моим хорошим другом — федеральным маршалом Пенсильвании? Его постоянная головная боль это фальшивомонетчики. У него среди конфиската наверняка найдётся то, что тебе нужно.

У Солано аж ладони зачесались от предвкушения. Конфискаты он очень любил и всерьёз на них рассчитывал. Но узок мир тех, кто близок к этой сладкой теме. Трудно подступиться чужаку со стороны. А тут заход через общего знакомого. Лучше и быть не может.

— Разумеется, я буду рад познакомиться. Только пить я не буду, — предупредил он, получив в ответ понимающий смешок поэта.

Знакомство состоялось на следующий день. По не стал усложнять и просто привёл Солано в офис федерального маршала.

— Джо, знакомся это специальный агент правительства государства Парагвай Юджин Дебс, — поэт представил Солано суровому мужчине в полувоенной форме с любопытством взирающему на вошедших.

Лицо у него было тщательно бритое, и почти бритая голова. Короткий ежик волос очень напоминал прически военных из двадцатого века. Такое редко встречалось во внешности солидных господ этого времени, склонных к разнообразным бородам, бакенбардам и усищам.

Офицер поднялся из-за стола и протянул руку.

— Это мистер Джо Робинсон, федеральный маршал Пенсильвании. Гроза мошенников и фальшивомонетчиков. Мой хороший друг.

— И почитатель творчества, — добавил правоохранитель и улыбнулся. — Присаживайтесь. Рассказывайте, что случилось? Обычно ты так просто ко мне не приходишь, Эдгар. Приходится тебя по салонам вылавливать.

По отмахнулся.

— Сегодня у меня никаких дел к тебе нет, Джо. Но ты можешь сильно помочь моему молодому другу. А он, как ни странно, помочь тебе. Так что я не мог не совершить это благодеяние и не познакомить вас.

— В каком смысле помочь? — у маршала улыбка стала несколько менее искренней.

— Джо. Ты говорил, что финансирование из Вашингтона недостаточно и несвоевременно. И ты говорил, что половина твоих средств идёт от распродажи арестованного имущества. Так?

Маршал согласно кивнул, выжидательно глядя на поэта.

— А часть этого имущества ты не можешь продать, ибо это готовые орудия преступлений для фальшивомонетчиков. И ты не хочешь усложнять себе жизнь. Ну так вот. Юджину как раз нужно именно то, что ты не можешь выставить на продажу. Он навсегда увезёт это в Парагвай, и больше эти станки не будут печатать фальшивки у нас в США. Как тебе идея?

Маршал потёр бритый подбородок и внимательно посмотрел на юношу.

— Парагвай, говорите. Это где-то рядом с Уругваем?

— Да, — кивнул Солано. — Вглубь континента.

— Деньги, наверно, печатать задумали?

Солано утвердительно кивнул.

— И туда эта дурная идея дошла, — проворчал маршал. — Неужто вам честного серебра мало?

— Мало, сэр, — пожал плечами Солано. — Для задуманных экономических реформ нам позарез нужно это полиграфическое оборудование.

Робинсон взглянул на По и нахмурился.

— Мистер Дебс. Убедите меня, что вам это надо. Пока что я очень сомневаюсь. Мне, право слово, проще сжечь всё это, чем выпускать джинна из бутылки.

Солано кивнул и в короткой и образной лекции повторил те самые аргументы, которые он озвучивал для отца на плоту близ Розарио.

— … Переход на банкноты высвободит это серебро для закупок промышленного оборудования у вас в США и найм инженеров. Так что, отдавая его мне, вы косвенно обеспечиваете поступление в экономику США примерно миллиона песо.

— Ух ты! — не удержался от восклицания По. — А ты мне этого не говорил.

— Ну, мы всё больше о прошлом Парагвая беседовали. А мистера Робинсона интересует будущее. И оно отчасти зависит от его решения.

Солано улыбнулся. Он уже по лицу федерала понял, что тот согласен.

— Хм. Воистину интересные дела творятся в мире, — погладил тот бритый подбородок. — ОК! Продам. И даже недорого. Но при одном условии. Мой человек сопровождает груз вплоть до погрузки в трюм вашего судна. Я хочу иметь гарантию, что эта машинерия ни при каких условиях в США не останется.

Разумеется, условие было принято, и маршал повёл посетителей в обширный сарай, который составлял часть здания с отдельным въездом с обратной стороны. Склад был завален всевозможным барахлом, проходившим как улики по делам. Как по текущим, так и по давно завершившимся. Там стояли целых два ручных пресса, ящики с гравированными и чистыми медными пластинами, наборы стальных картушей, банки с краской, гильотинные ножницы для резки бумаги. Практически готовая типография. Бумаги только не было. Её маршал всё-таки продавал, и сам расходовал под свои нужды.

Получив разрешение владельца, Солано ещё немного порылся и добавил как бонус набор разнообразного инструмента, механический домкрат и ещё какое-то барахло, вполне ликвидное для Парагвая.

Казначеем службы маршала всё это было оценено всего в 150 долларов, которые Солано и обязался внести в кассу в течение дня. Довольные друг другом, все разошлись по своим делам. Но спустя час Солано снова имел беседу с маршалом. Но на этот раз приватную.

— Все эти инструменты и механизмы мертвы без человека, умеющего ими пользоваться, — начал Солано после того, как оговорённая сумма перекочевала в бюро маршала. — Может, вы нам и с человеком поможете?

— Каким образом?

— Вы рассказывали, что самые искусные преступники, как правило, получают самые длинные сроки заключения. Так?

— Ну да. Например, Отис Аллан(2). Это его оборудование вы купили. Ловил я его два года. И только благодаря внедрённому информатору удалось накрыть с поличным этого негодяя. Дело было громкое. Он получил от филадельфийского суда шестнадцать лет тюрьмы. Мастер высшего класса. Его с дружками скоро в Синг-Синг этапируют.

— Ну вот! Шестнадцать лет налогоплательщики США будут кормить и поить этого человека. А зачем? Может, стоит заменить его тюремный срок на отбывание наказания за пределами страны? Например, в Парагвае. Оттуда он не выберется никогда. А нам он принесёт много пользы. Которую я от лица правительства могу выразить в виде денежной премии тому, кто нам такого специалиста предоставит.

Маршал долгим немигающим взглядом посмотрел на Солано.

— Вот сердцем чуял, что всё закончится какой-то нечистой сделкой, — проворчал он, тяжело вздохнув. — О какой премии идёт речь?

Солано быстро прикинул в уме. Легальный найм хорошего гравёра обойдётся минимум в 1500 долларов в год. А скорее больше. Заказ готовых пластин будет стоить не меньше. И заказ придётся регулярно повторять, ибо пластины изнашиваются. Так что обменять годовые затраты в виде взятки на шестнадцать лет бесплатного труда специалиста будет изумительно выгодной сделкой.

— Тысяча долларов, — произнёс он и увидел, как непроизвольно округлились глаза маршала. Это сумма дохода за почти год его работы. Он явно ожидал меньшее предложение. — И что самое чудесное в этой сделке — это то, что она делает счастливыми всех без исключения. Парагвай получает нужного специалиста. Вы получаете достойное вознаграждение. США экономит огромную сумму на шестнадцатилетнем содержании заключённого. И он сам тоже будет намного счастливей в нашей тропической стране, чем в Синг-Синг. Так как?

— Где гарантия, что он не ускользнёт от вас в первом же порту и не появится здесь через год-другой? Я ещё дорожу своей свободой.

— Я тоже дорожу вами. Поэтому предлагаю оплату вашему доверенному человеку, который сопроводит гравёра до самого Асунсьона и сдаст с рук на руки нашим правоохранительным органам. А если будут ещё ценные специалисты уровня искусного гравёра, то за каждого предложение будет таким же.

— Это каких же специалистов вы рассчитываете в наших тюрьмах найти? — удивился маршал.

— Инженеров, металлургов, архитекторов, железнодорожников, корабелов, ювелиров, художников, фармацевтов, краснодеревщиков. Главное, чтобы это были настоящие мастера своего дела.

Маршал рассмеялся.

— У вас хороший аппетит, мистер Дебс. Все перечисленные вами категории людей крайне редко оказываются в тюрьмах. И того реже — на существенные сроки. Как правило, это бытовуха.

— В жизни всякое случается, — пожал плечами Солано. — И порой человеку достаточно угрозы сесть в тюрьму, чтобы он согласился уехать на чужбину. Меня любой вариант устроит.

Весёлость Робинсона улетучилась.

— Вы предлагаете самому создавать обстоятельства? Вы слишком наглы, молодой человек. Свободная воля человека, чистого перед законом, является для меня святыней.

— Значит, насчёт гравёра мы договорились? — тонко усмехнулся Солано.

Маршал сплюнул с досады.

— Чёрт с вами. Договорились. Полторы тысячи, и я вам его обеспечу. Но у меня нет никого, кто поехал бы с ним в Парагвай. Так что сами его караульте.

— Хорошо. Сами так сами.

Они ударили по рукам.

(2) Имя и присужденный срок наказания фальшивомонетчика реальны и взяты из филадельфийских газет именно того временного периода.

* * *

16 июня Эдгар По пришёл в дом Солано, как и обещал. Чуткий нюх попаданца уловил лёгкий аромат алкоголя, исходящий от гостя. Тот был взбудоражен и возбуждённо начал ходить из угла в угол гостиной.

— Я поражаюсь и восхищаюсь смелостью иезуитов! — начал он без особых предисловий. — Это не просто смелость — это дерзость Божественного разума. Они посмели сделать невозможное: они взяли душу человеческую — хаотичную, бунтующую, полную противоречий — и втиснули её в форму идеальной системы. Не жестокостью, не грубой силой, а логикой, доведённой до состояния священного закона. И я восхищаюсь этим, — По запнулся, подбирая слова, — как архитектор восхищается собором, построенным на краю пропасти. Масштаб их замысла — почти космический. Они создали не страну. Они создали вселенную в миниатюре — с одной центральной силой, с единственным источником истины, с чёткой орбитой для каждой души. Как лапласовская система, но перенесённая на землю.

Солано внимательно наблюдал за метаниями поэта и прокручивал в голове его словоизлияния. Тема иезуитской республики По захватила не на шутку, но как именно он её подаст? Не будет ли это во вред его планам?

— Это восхитительный теократический эксперимент. Они построили общество, где Бог — не абстракция, а начальник. Не дух, а правитель. И он всё видит. Он диктует порядок. Но какой ценой? Они убрали грех и вместе с ним — свободу. Потому что грех — это выбор. А выбор — это риск. А риск — это жизнь. Они взяли Евангелие и сделали из него кодекс. Не моральный закон — а уголовный. Любовь — под контролем. Дети — собственность государства. Земля — общая, но работают на неё не люди, а послушники. Знаете, что самое страшное? Там нет бедных. Нет нищих. Нет воров. И от этого становится холодно. Потому что страдание — признак жизни. А там — покой. Глубокий, чёрный покой. Как в гробнице.

Солано мрачнел. Реакция предельного индивидуалиста на солидарное общество оказалась похожей на стандартные нападки на советский проект из его родного двадцатого века.

«Кажется, зря я связался с гением. Надо было искать исполнителя попроще».

По продолжал ходить по гостиной и горячиться.

— Иезуиты поняли: чтобы управлять людьми, нужно убрать страх перед адом — и заменить его страхом перед соседом. Чтобы они сами доносили. Сами судили. Сами каялись. Они построили общество без бунта. Без измен. Без алчности. Но знаете, что такое общество без бунта? Это — общество без ангелов. Потому что бунт — это начало духа. Даже у Люцифера. Я вижу красоту. Я вижу порядок, которого так не хватает Америке, где каждый дурак голосует, не зная, за что. Но я вижу и ужас: они убрали риск. А риск — это жизнь. Без падения нет вознесения. Без выбора — нет души.

Он резко остановился перед Солано.

— Даже если ты уже и не хочешь, чтобы я писал о Парагвае, я всё равно о нём напишу. Я напишу как о сне, который принял себя за реальность. Я назову первую статью: «Где все праведны — никто не свят». После моих статей никто уже не сможет сказать: «Парагвай — это часть Ла-Платы». Нет. Парагвай — это противоположность Аргентине. Противоположность США. Ни один читатель не останется равнодушным. Одни назовут это адом — потому что не могут представить порядка без страха и доминирования друг над другом. Другие — раем — потому что мечтают о мире, где нет случайности, где каждый шаг предопределён. Но все согласятся: это уникально. Ни одна другая страна не пыталась реализовать Божественный план на земле с такой последовательностью, с таким размахом, с такой логикой. Это — попытка создать новую форму существования человека. И в этом — её величие.

Он схватил Солано за лацкан воротника и притянул его к себе. Глаза у По блестели, как у сумасшедшего.

— Ты добьешься своего, Юджин. Потому что когда люди начинают спорить — они уже признали существование вещи. Спор — это признание реальности. Когда сенаторы начнут цитировать мои строки в своих речах, когда теологи станут обсуждать, можно ли считать иезуитскую систему истинно христианской, когда философы задумаются, не является ли свобода лишь болезнью незрелого общества — тогда Парагвай перестанет быть пятном на карте. Он станет вопросом. Вопросом, на который нельзя ответить молчанием.

Солано аккуратно высвободил свою одежду из цепких пальцев писателя и спокойно ответил:

— Я не сомневаюсь в вашем таланте, сэр. Я сомневаюсь в итоговом результате всего этого вашего творчества.

По немного опешил от ответа и некоторое время смотрел на собеседника, безмолвно моргая. Видимо, сращивая свои мысли и задачу. Потом хмыкнул и улыбнулся.

— Ты, наверно, ждали от меня хвалебной оды? Ждал гимна в честь твоего тропического отечества? Это было бы глупо. Такие тексты не читают. Их выбрасывают. Ум читателя возбуждает тайна, трагедия, острое ощущение счастья, что всё это произошло не с ним. Или, наоборот, острое сожаление. Тогда история заживёт в голове читателя. Только тогда она покинет мёртвые страницы газет и переселится в душу. Верь мне, Юджин. Твоя цель будет достигнута. И я для этого создам кратчайший путь!

Солано вздохнул. Оставалось только довериться непредсказуемому, но безусловно понимающему свою аудиторию автору.

* * *

Брать гравёра пришлось самим. Маршал Робинсон лишь устроил удобный для этого момент. Каким-то образом он передал Отису инструкции, и тот заявил, что до этапирования в Синг-Синг желает покаяться и показать, где спрятаны остатки фальшивых денег на сумму в сто тысяч долларов. «А то найдёт кто — и попадёт в тюрьму по моей, Отиса, вине. А это лишний грех на душу».

Сопровождали его не люди маршала, а городская тюремная охрана — он уже числился в их ведомстве. Каретой управлял возница, рядом с ним — вооружённый охранник с карабином. Двое других сидели внутри, по бокам от заключённого, чьи кандалы громко позвякивали на каждом ухабе. Всё как положено.

Отис привёз их к старой заброшенной водяной мельнице на пересохшем ручье. Почерневшие от времени брёвна добротного когда-то строения таили внутри мрак. Отис направился именно туда, сопровождаемый настороженными охранниками. Один держал наготове пистолет, а второй — лампу. Но её тусклый огонёк ничуть не помог им. Стоило охранникам войти внутрь, как две дубинки, обмотанные тряпками, обрушились на их головы. Сомлевших охранников Супно и Руми в чёрных балаклавах тут же обезоружили и натянули на их головы дерюжные мешки.

Одновременно из кустов в охранника у кареты прилетел болас Фелипе и обвился вокруг ног. Охранник рухнул на землю и начал судорожно освобождаться от пут, одновременно вытаскивая из-за пояса пистолет.

— Тревога! — заорал он.

Подскочивший в одно мгновение Рамон пробил ему с ноги — и на этом попытки сопротивляться закончились.

Возница просто поднял руки, глядя в ствол револьвера в руках Солано.

Спустя четверть часа три охранника и возница сидели связанными в карете, недовольно ругаясь друг на друга и на гравёра. А банда увозила с собой щуплого мужичка, не верящего в свою свободу.

Правильно делавшего, что не верящего.

* * *

Ещё в Нью-Йорке, когда грузили чугунные печи, Николас ван Любберс предусмотрительно оставил под люками свободное место — для «металлолома». Теперь оно заполнилось: семьдесят тонн старых пушек, лафетов и чугунных ядер опустились на дно трюма, добавляя свой вес к осадке.

Через неделю после этого в ворота верфи въехал обоз с бочками и ящиками, в которые были упакованы карабины, мушкеты и холодное оружие. Этот груз также занял своё место в трюме шхуны. Казалось бы, пора отплывать, но неугомонный судовладелец попросил капитана задержаться. И ещё целую неделю корабль ждал в порту Филадельфии.

Наконец 23 июня к борту подъехала телега с ящиками и лёгкая бричка, в которой сидели мистер Дебс и какой-то важный полицейский чиновник. Таможенник было сунулся проверять груз, но полицейский что-то ему сказал, а судовладелец сунул в руку деньги. И таможенник тут же исчез.

Николас ван Любберс покуривал трубку и наблюдал всё это с борта. Он предвкушал путь домой, откуда доходили удивительные известия. Газеты США наконец разразились новостью, что мелкий бунт рабочих с гуановых островов перерос в полноценный мятеж. И что мятежники умудрились захватить столицу Перу и порт Кальяо.

«Как там моя драгоценная и как там моя кровинушка?» — тяжело вздыхал он по вечерам.

Намерение Любберса оставить корабль и рвануть домой через панамский перешеек Дебс не одобрил.

— Пару недель назад бы эту новость узнать, и в Филадельфии можно было бы найти капитана вместо тебя. Но теперь уже нет на это времени. Дойдёшь до Монтевидео и попросишь Гарибальди найти тебе замену. Я ему напишу. Сделаю чистый бланк договора — сам впишешь туда его имя. Разгрузитесь оба в Консепсьоне и уже потом садишься на любой борт до Перу, — Дебс с сомнением покачал головой. — Если, конечно, там блокады нет. Что очень даже вероятно.

— Да я хоть на рыбачьих лодках доберусь.

— Ну хорошо. Расчёт тогда сразу сейчас получишь. Не обмани.

— Ну что вы, хозяин. Зачем мне это? Я был доволен тем, что снова вырвался в море, но ей-богу пора уже бросать якорь.

На том и ударили по рукам.

И вот наконец последний груз.

Рей использовали как кран и быстро перекидали три ящика на палубу.

— Тут типографские станки и материалы, Николас, — прокомментировал Дебс. — Убери их туда, где их не замочит. И с этим ящиком поосторожнее.

Улыбнулся он, показывая на ящик с перфорацией.

— Откроешь уже в море. Там сидит человек, которому очень надо попасть в Асунсьон. Он добровольно на это согласился. Но если ему покажется, что он поменял точку зрения, не слушай его. Он должен оказаться в Парагвае. Вот письмо, касающееся его личности, для парагвайского чиновника, который будет принимать груз в Энтре-Риос.

Николас нахмурился.

— Опять что-то незаконное.

— Ну что поделать, — развёл руками Дебс. И объяснил расклад капитану.

— Думаю, сотня фунтов успокоит твою совесть? — улыбнулся молодой судовладелец, протягивая пачку купюр банка Англии.

Николас прислушался к себе и отметил, что действительно: тревожный, ворчливый внутренний голосок затих и больше не мешает наслаждаться жизнью.

Несколько часов спустя с довольной улыбкой Николас ван Любберс навсегда оставил за кормой берега США, Филадельфию и одного очень делового судовладельца.

Хосе Фейхоо приехал в Лиму, когда она уже успокоилась от первых дней после падения прежней власти. Новое революционное правительство закрутило гайки, и порядка стало больше, а свободы меньше. Весь город работал на новую армию, обшивая её, обувая и кормя.

Профессор был тепло встречен Патиньо и тут же брошен на самый оголённый участок работы — подготовку агитаторов и пропагандистов. И понятно почему: Фейхоо был единственным, кто владел теоретическими материалами, которые оставил Солано. И не только владел как собственник тетрадей, но и понимал написанное.

Нельзя сказать, что у Фейхоо не было вопросов к теории, изложенной Солано, но её стройность и цельность он отрицать не мог. И поскольку вся задуманная конструкция будущего государства базировалась на этой теории, то изучил написанное со всем тщанием.

Вот таким неожиданным образом воплотилась мечта Фейхоо о преподавании в университете Сан-Маркос. Только читать ему теперь придётся не лекции о теологии для чистеньких студентов из хороших семей, а о классовом устройстве общества для людей, совершенно неподготовленных к научным эмпириям. Фейхоо требовалось изложить теорию таким языком, чтобы понял любой погонщик мулов или шахтёр.

— Приветствую вас, камрады!

Профессор Хосе Фейхоо прошёл за кафедру, взмахом руки разрешая сесть тем из собравшихся, кто догадался встать при виде преподавателя. Бо́льшая часть об этом не подумала.

Здесь собрались очень разные люди — и по цвету кожи, и по начальному образованию. Объединяло их одно: острое желание приложить руки к созданию нового мира. Желание перемен, в которых они сами будут чем-то важным и значительным.

— Сегодня у нас обзорная лекция того курса занятий, что вам предстоит. Моя задача — дать вам понимание того, что именно происходит в мире и какое государство вы будете представлять в качестве эмиссаров.

Фейхоо обратил внимание на тех, кто записывал его слова.

— Те, кто умеет писать, не торопитесь. Всё, что я скажу сегодня, мы будем разбирать подробно в рамках курса. Сегодня — только вводная лекция, призванная обозначить тему и очертить границы.

Двое слушателей, по виду монахи, спрятали свои пишущие принадлежности и приготовились слушать, как и все. Подавляющее большинство в зале были безграмотны, и Фейхоо это учитывал.

— Движущей силой развития всех человеческих обществ является понятное стремление людей жить лучше. С древнейших времён самый надёжный способ обеспечить себе лучшую, чем у остальных, жизнь — заставить этих остальных работать на тебя. Это можно сделать с помощью убеждения — и так появляются первые религиозные культы. Но гораздо проще этого добиться с помощью насилия. С древнейших времён люди объединяются в группы для систематической проекции насилия на подконтрольную территорию. И именно так появляются вождества. Со временем открытое насилие слилось с религиозным убеждением и превратилось в диктат законов и обычаев. Так появилось государство с правящим классом феодалов: королями, герцогами, рыцарями и прочей аристократией.

Судя по напряжённому вниманию аудитории, пока что изложенное было понятно.

— Шло время. Государственно-религиозное принуждение дополнилось экономическим. Появилась многочисленная группа людей, контролирующих торговлю и производство товаров. Эта группа росла, богатела и, наконец, осознала свои общие интересы, сложилась в класс буржуазии, который стал инициатором всех революций нашего времени. Ибо класс этот жаждал устанавливать свои законы в государстве. У нас в Южной Америке эти революции приняли вид войн за независимость от испанской короны. В их итоге власть по всей Америке стала принадлежать буржуазии. А что же народ? Простые труженики. Они являются классом или нет? Кто мне ответит?

В классе прошла волна. Все посматривали друг на друга, не зная, что ответить. Но нашёлся один смельчак:

— Конечно, сеньор Фейхоо. Народ несомненно является классом. Я слышал, что как-то команданте Патиньо называл его пролетариатом.

— Молодец, — улыбнулся Фейхоо. — Садись. К сожалению, наш предводитель слишком забегает вперёд. Простые труженики превратятся в класс только в тот момент, когда осознают свою общность. Ведь торговцы, купцы и крупные мастерские были всегда — и при фараонах, и в эпоху Рима, и в Средние века. Но класс буржуазии при этом не возникал. Он возник только тогда, когда этот слой людей численно вырос и объединился в своих интересах. Этот момент в истории Европы отмечен возникновением протестантизма. Ведь движение Реформации было не религиозным в своей основе, а экономическим. Оно охватило самые развитые в плане производительных сил регионы и было знаменем зарождающегося класса буржуазии. И по сей день оно им является. Но об этом мы поговорим на другом занятии. Сейчас же нам надо понять суть классовых интересов пролетариата. А для этого давайте рассмотрим пример. Вот представим крестьянина и его поле. Он его обрабатывает, кормится с него и продаёт избыток урожая. Пролетарий ли он?

Фейхоо обвёл взглядом аудиторию, но желающих ответить не нашлось.

— Давайте представим, что этому крестьянину в чём-то повезло, и у него теперь земли больше, чем он в состоянии обработать. Что он сделает?

— Наймёт батраков, — уверенно ответили из зала сразу несколько голосов.

— Правильно. А скажите мне: будет ли он отдавать батракам доход от продажи урожая в той пропорции, в которой они работали на его земле?

— Нет, конечно! — рассмеялись слушатели. — Батраки за еду работают.

— Совершенно верно. Наш удачливый крестьянин тут же превратится в маленького короля, диктующего свои законы на своём клочке земли. В маленького буржуа, платящего наёмному работнику ровно такой минимум, за который тот согласится работать. В любом крестьянине… Да что уж мелочиться! — воскликнул профессор. — В любом человеке сидит потенциальный король или буржуй и ищет возможностей проявить себя. Именно поэтому так яростно сражались в ополчении некоторые холопы сеньоров Лимы. Они бились не за хозяина, а за гипотетический шанс самим когда-нибудь стать хозяином. И вы, когда разойдётесь по землям Перу и Боливии, должны это подмечать в людях. Не всякий оборванец — наш союзник. Не всем беднякам по душе идеи равенства и общества без иерархии и эксплуатации.

По аудитории прошла волна удивления. Мысль была неочевидна.

— Но об этом мы тоже отдельно поговорим, а пока вернёмся наконец к пролетариату. Это класс людей, который продаёт только свой труд. И продукты его труда ему не принадлежат. Не является пролетарием крестьянин, продающий свой урожай. Ведь это его урожай. Не является пролетарием медник, продающий кастрюли. Ведь это его кастрюли. Да, несомненно, они труженики. Их труд достоин уважения. Но сознание мелкого ремесленника или крестьянина — буржуазно. Они всегда готовы принудить ближнего своего к работе на себя и перейти на более высокий уровень эксплуатации. Пролетарий же может добиться только более высокой оплаты своего труда в соответствии с ростом своего профессионализма. Как в экипаже корабля есть матросы, нанятые на рейс за гроши, и есть капитан, получающий хорошую оплату. Но все они наёмный персонал для судовладельца, и их труд превращается в прибыль, в которой они доли не имеют.

— Некоторые капитаны имеют, — выкрикнул с места какой-то парень, по виду как раз матрос. Немалое их число с захваченной шхуны перешло на сторону революции.

— Некоторые, — кивнул Фейхоо. — Это не правило, а исключение. Некоторые управляющие рудников имеют акции этих рудников. И даже некоторые инженеры. Но это редкость. Как правило, эти вполне респектабельные господа — такие же пролетарии, как и шахтёры на их шахтах. Только их труд стоит очень дорого, поскольку они смогли приобрести нужные знания.

— Но они, скорее всего, мечтают стать владельцами, — упрямо возразил бородатый мулат с оливковой кожей. — Бессмысленно ждать от них сочувствия нашему делу.

— Вам застилает глаза их сравнительное богатство, — покачал пальцем профессор. — Если мы будем мерить всех только исходя из наличия высокого дохода, не утруждая себя пониманием того, откуда он берётся, то рискуем лишиться профессиональных кадров, способных организовать производство. У нас же нет задачи всех вокруг сделать бедными. Наоборот. Одно из значений названия нашей страны на языке кечуа: богатая, процветающая. Относитесь к инженерам как к образцу того, к чему надо стремиться.

— Нет, профессор, — упрямо мотнул головой мулат. — Я не могу спокойно относиться к таким, как Захария Гомес с рудника Вильякунда. Он зверь. Множество людей погибло в шахтах от его произвола. Ему ничего не стоит покалеченного просто выбросить за забор. Его душа черна, как рога дьявола. Он нам не союзник.

— Ну что ж. Кроме объективных экономических законов есть, конечно, и законы морали. И если человек нарушает золотое правило, которое гласит: «Поступай с людьми так, как желаешь, чтобы они поступали с тобой», — то он достоин кары. И с ним стоит поступить именно так, как он того заслуживает. Но в массе своей специалистам безразлично, на кого работать — на британского акционера или на правительство нашего пролетарского государства. И пока мы не вырастили своих специалистов и инженеров, мы будем вынуждены пользоваться услугами таких мерзких типов, как этот Гомес. Может быть, после их некоторого перевоспитания в трудовых лагерях.

Слушатели заулыбались. Многие ходили посмотреть, как бывшие хозяева жизни, в грязных камзолах с оборванными кружевами, махали кайлом и лопатой на расчистке оросительных каналов.

— Итак, мы обязательно победим и будем строить своё государство. Государство рабочих и крестьян. Но мы уже знаем: государство — это инструмент насилия, призванный повысить уровень жизни тех, кто этим инструментом владеет. Возникает главный вопрос: кто же будет владеть инструментом нашего государства?

Зал замер. Вопрос был живым, важным, и ответа на него пока не звучало.

— Разумеется, мы можем исключить аристократию и прочих сеньоров. Они ушли в историю, о них можно забыть. Но нельзя забывать о буржуазии. Если мы дадим им свободу деятельности, возможность накапливать богатство и тратить часть его на политическую активность, то рано или поздно именно они заполнят законодательные органы и начнут принимать законы в своих интересах. На словах это будет пролетарское государство, а на деле — машина угнетения в интересах узкой группы. Яркий пример такого прокисшего «народного» государства — Соединённые Штаты Северной Америки. Они превратились в государство денежных мешков, где простой человек не значит ровным счётом ничего. И казалось бы — тупик?

В глазах слушателей профессор Фейхоо видел недоумение и немой вопрос.

— Но выход есть. Право голоса в нашем государстве нельзя будет купить. Как бы богат человек ни был. Его можно будет только заслужить. И единственным способом заслужить его — это отдать свою жизнь во имя государства, стать его солдатом, осознанно принести себя в жертву. Только через самоотречение. Через службу в армии или других государственных структурах, со строгой дисциплиной, человек получает право говорить от имени государства. Разумеется, все вы, добровольно пришедшие служить, уже являетесь полноправными гражданами будущего. Вы — лучшие! А те, кто отсиживается по углам и ждёт, чем всё закончится, никаких прав в этом государстве иметь не будут. Они смогут работать, жить, заниматься своими делами, растить детей в безопасности и под защитой законов, но законы эти будут приниматься без них — их мнение нас не интересует.

Зал всколыхнулся от одобрительного гула. Профессору даже пришлось сделать паузу, которую он воспользовался, чтобы отпить воды из стакана.

— Часть из вас будет направлена в ряды врага. Вы вольётесь в их армию солдатами. Ваша задача — донести наши идеи до всех, до кого сможете: не только до рядовых, но и до офицеров. Конечно, многие из них — собственники земли, которые потеряют её в ходе реформ и станут нашими последовательными врагами. Помните об этом. Но есть и другая часть военных, для которых наши реформы не несут беды. Будущее государство в своём устройстве не враждебно им. Напротив, в новом государстве они смогут почувствовать себя настоящей элитой. Ищите таких, обращайтесь к ним, объясняйте им то, о чём я говорю сегодня.

Самоубийственность такой миссии понимали все. Так что в зале опять воцарилось напряжённое внимание.

— Другая часть пойдёт по городам и посёлкам Перу, Боливии, Эквадора, Колумбии, Чили и Аргентины. И вы донесёте наш принцип каждому простолюдину. Гражданские права в новом государстве приобретаются через добровольное служение в армии. Служение это — бессрочно и безусловно. Право вступить в армию будут иметь все, вне зависимости от возраста, пола или состояния здоровья. Даже калекам и женщинам армия найдёт применение, если они искренне желают служить государству. Только отслужившие и получившие права полного гражданства смогут занимать должности в государственном аппарате, суде, служить в полиции и представлять государство за рубежом. Только они будут иметь право на пенсию. Но и спрос с них за преступления будет выше, чем с тех, кто не является гражданином.

Фейхоо увидел вскинутую руку одного из давешних монахов с блокнотами.

— Сеньор профессор, но почему вы считаете, что служба в армии гарантирует от перерождения? Ведь и отслужившие смогут делать большие деньги чужим трудом. Да и простых граждан всегда можно купить или запудрить голову демагогией и популизмом.

На монаха недовольно зашикали в зале. Не все поняли слова, которые он употребил.

— Мы обязательно будем подробно рассматривать механизм самозащиты нашего государства от такого исхода. Но вкратце скажу: во-первых, в армии человек не только будет служить, но и учиться. Учиться понимать смысл политики государства, понимать цели и задачи, осознавать опасности. И на гражданке, будучи избирателем, он будет значительно более устойчив к пустым словам безответственных болтунов. Но и главное — находясь долгое время внутри такой структуры, как армия, человек невольно раскрывается. Вся гниль и глупость становится видна сослуживцам, и тем, кому по службе будет положено понимать людей. И таких гниловатых граждан к реальным рычагам никогда не допустят.

— Профессор, погодите, — вклинился бородатый мулат. — Я так и не понял. Буржуи будут в нашем государстве или нет? Вроде же это наш враг.

— Буржуи, а иначе эксплуататоры, — начал отвечать Фейхоо, — к сожалению, неизбежное зло. На той стадии развития человеческого общества, на которой мы находимся, нет никакой возможности исключить их. Невозможно создать такое государство, которое взяло бы на себя всю экономику товаров и услуг. Ни какое государство на свете неспособно быстро удовлетворять нужды своих граждан. Сейчас это могут делать только мелкие хозяйчики. Если запретить частную инициативу, то вместо богатеющего народа мы получим народ, равный в бедности. Недовольный народ. Не имеющий выхода своей энергии.

— Задача государства — предоставить равные возможности и пресекать излишества, а не уровнять всех под один образец. Последнее заранее обречено на провал. Ибо в природе человеческой заложено искать способ выделиться. И сейчас на одного человека, выделяющегося умом, приходятся сто человек, выделяющихся одеждой. Когда ещё наступят те благословенные времена, когда благосостояние не будет мериться барахлом и едой? Мы не доживём.

Профессор грустно улыбнулся аудитории.

— Профессор, — после паузы задал вопрос морячок. — А вы что, всерьёз в армию баб собрались брать? Зачем?

— Хороший вопрос, — жестом отметил вопрошавшего Фейхоо. — Скажи мне, друг, если ты будешь искренним борцом за счастье народное и бессеребренником, а твоя жена будет с утра до вечера нудить тебе в ухо, что вы живёте хуже соседки и что ей нужны новые вещи и украшения. Как долго твой идеализм и бескорыстие проживут? Как быстро ты начнёшь брать взятки или искать иные способы улучшить материальное положение? Вы понимаете, какая чудовищная сила инерции скрыта в женской половине человечества? Они весьма глухи к лозунгам. Им нужен дом, набитый вещами. И чтобы их было больше, чем у соседей.

Аудитория одобрительно загудела. Где-то даже раздался смех от чьей-то тихой остроты. Дав подумать слушателям, профессор продолжил:

— Изменить этот мир, не изменив человека, невозможно. А изменить человека можно, только изменив женщину. Из тупой меркантильной клуши она должна стать творцом нового мира наравне с мужчиной. И первый для этого шаг — получение полных прав. Женщины-гражданки станут нашим боевым отрядом в изменении сознания своих товарок. Ибо женскую душу нам, мужчинам, понять очень трудно. Я бы сказал — невозможно. Я ответил на твой вопрос?

Морячок кивнул.

— Ну вроде да. А как быть с дикарями?

— А что с ними не так? Им предоставляется такое же право служить государству, как и прочим.

— Но они же язычники!

— И что теперь? Это как-то влияет на человеческие качества? Язычник не может любить или испытывать гордость за страну? Какое отношение вера имеет к патриотизму? У нас общая земля. Ей мы служим. Дела духовные государство не трогает. Вера — это личное дело каждого. Церковь отныне отделена от государства. Не забывайте это.

* * *

— Делай с землевладельцами, заводчиками и прочими сеньорами всё что угодно, но не смей поднимать руку на церковь, — рычал Уачака в президентском кабинете, где проходило совещание в узком составе. Кроме двух вождей присутствовали Чото, Маноло, подполковник Хорхе Фернандес.

— Я тебе, так и быть, прощаю колокол из Каньете. Для цинских язычников это не святыня. Перемолоть колокол в бронзовую пудру — это же надо было додуматься до такого святотатства. Но бросать в застенки монахов и отнимать земли у церкви — этого я уже простить не могу. Ты вернёшь все земли церкви. Всё до последнего клочка.

— Генерал, успокойтесь, — пытался утихомирить старика Патиньо. — Я не могу отдать земли церкви. Это нарушает базовый принцип нашего государства — вся земля и недра принадлежат богу. А государство только регулирует их оборот. Церковь может взять их в аренду у государства и обрабатывать её трудом своих монахов.

Уачака тяжело дыша, расстегнул ворот.

— Ты издеваешься? Какая аренда? Запомни раз и навсегда. Церковь неприкосновенна. Если ты по-хорошему не освободишь арестованных монахов, то я завтра сделаю это силой. И ты обязан принести извинения перед архиепископом.

Патиньо молча долго смотрел на Уачаку, а потом смиренно улыбнулся.

— Ну хорошо. Пусть всё будет по-твоему. Я прямо сейчас сниму охрану. А церковные земли мы оформим как бесплатную, — он подчеркнул голосом это слово, — аренду у государства. Это максимум того, что я могу уступить.

— А извиняться перед архиепископом, — нахмурился старик.

— Ты сделаешь это лучше, чем я. Ибо я буду неискреннен. А как говорят отцы церкви, «лицемер людям угождает, а не Богу, от людей ищет славы и похвалы, а не от Бога, что противно вере».

— Хорошо. Я сам покаюсь, — успокоился Уачака.

— Конечно! Твои слова весомее моих, — кивнул Патиньо. — Я могу только помочь тебе добыть победу, но не победить вместо тебя. Давай вернёмся к теме нашего собрания. Мне надо знать. Что нужно нашей армии и когда ждать войска? Они уже движутся на нас?

Генерал и подполковник переглянулись, и заговорил Хорхе.

— В лучшем случае весть о падении столицы до Арекипы дошла только сейчас. Главным там генерал и вице-президент Хуан Франсиско де Видаль. Он несомненно не двигался до сей поры. Не в его политических интересах было помогать узурпатору Торрико. Но после случившегося он уже осознает опасность и двинется.

— Не факт, — возразил Уачака. — Там боливийцы под боком. Ему надо с ними сначала как минимум перемирие заключить. А то и мир.

— Собрать и выдвинуть армию — дело не быстрое. Он успеет с боливийцами договориться, — пожал плечами подполковник. — Путь у него один — подниматься на альтиплано через перевалы и идти на Куско на соединение с силами Антонио Гутьерреса де ла Фуэнте. Потом спуск к Лиме. С днёвками, с темпом движения обоза в горах, с пушками — они не доберутся до Лимы быстрее, чем за четыре месяца.

— Ты уверен, что они пойдут через горы? — спросил Патиньо. — Морем перебросить армию значительно легче и быстрее.

— Несомненно, но где они возьмут корабли?

— В тридцать девятом, чилийцы перебросили семитысячную армию на тридцати купеческих кораблях, — вклинился в разговор Чото. — Торрико может запросить помощи у Чили и британцев. Корабли ему дадут. Он может взять не всех, а только самых боеспособных.

— Это всё равно небыстро, — возразил Хорхе.

— Но всяко быстрее, чем полгода тащиться по горам. Ты бы как поступил?

Глубоко сухопутный подполковник призадумался, а Чото продолжал.

— Флот какой-никакой у них есть. А на море они сопротивления не ожидают, в отличие от пути через горы. Даже я могу устроить им на горных тропах такой ад, что армия до Лимы просто не дойдёт. Видаль это должен понимать.

Патиньо и Уачака поморщились. Они сами именно это и хотели сделать. А коли обычный трактирщик понимает такую возможность, то и опытные офицеры правительственных войск её будут учитывать.

— Хм… Ну что же. Принимаем морской вариант как основной, — подытожил Патиньо. — Как будем встречать? И где? В Кальяо?

— Это вряд ли, — покачал головой Уачака. — Под пушки крепости они не сунутся. Скорее всего там же, где и ты высаживался — в Писко.

Остальные согласно покивали.

Вариант был логичным. Писко ближе по морю. Всего неделя пути от порта Ило. Меньше морских рисков. Быстрее плыть. Можно напихать людей в перегруз — потерпят. А можно и в два-три захода перевезти. Регион достаточно богатый. Есть где передохнуть и отфуражироваться. В общем, самый логичный вариант.

— Писко, значит, — нахмурился Патиньо. — Ну что же. Встретим.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Парагвайский вариант. Часть 2