Включить любимый плейлист? Сегодня вечером совсем не хотелось рисковать, поэтому я ткнула в привычную подборку и положила телефон на плед. Взяла в руки иголку с ниткой и приступила к работе.

Воткнуть иглу. Сделать стежок. Вытянуть. Воткнуть. Стежок. Вытянуть.

В наушниках играла «Жизель» Адольфа Адана. Знакомая музыка заглушала мысли обо всем, кроме предстоящего выступления. Вчера вечером во время вариации первого акта я на секунду запоздала с диагональными прыжками. Это не должно повториться. Я не задумываясь пришивала к пуантам низ трико — руки все помнили. Я готовилась к премьере.

На моем месте должна быть Лина. Она идеально подходила для этой роли. Все три месяца репетиций мама не забывала мне об этом напоминать.

Воткнуть. Стежок. Вытянуть. Я будто пыталась зашить рану от потери, так и не зажившую за десять лет.

К черту больную лодыжку! Сегодня вечером все пройдет безупречно.

Мама собиралась прийти. Из всего выступления она запомнит только недочеты. Рука задрожала, и, проткнув ткань, я уколола кончик пальца. Я выругалась, машинально сунула палец в рот, затем проверила, не осталось ли ранки. К счастью, кожу не повредила, только чуть-чуть задела.

Вся моя жизнь готовила меня к этому моменту. Каждый час у станка, каждый сломанный ноготь и каждый сломанный палец на ноге, каждый месяц реабилитации после травмы… даже тендинит[1], от которого я уже и не думала излечиться. Ради роли Жизели на этой сцене в балетной труппе «Метрополитена»[2] я пожертвовала своим телом, временем, психическим здоровьем и хоть каким-то подобием нормальных отношений с матерью, одобрения которой я так отчаянно хотела добиться сегодня вечером.

Я пожертвовала им. Боль привычно запульсировала в такт сердцебиению, и это было гораздо мучительнее, чем укол иголки. А может, он пожертвовал мной? Рука замерла.

— Ты как?

Музыка заглушила вопрос Евы, поэтому я вытащила наушник и оглянулась. Сестра устроилась на единственном стуле в моей гримерной. Она отвела от губ карандаш, которым красилась, и в зеркале туалетного столика я перехватила взгляд ее проницательных карих глаз.

— Алли? — Она приподняла накрашенную бровь.

Пожалуй, Ева была самой миловидной из нас: круглое личико, изящные черты и выразительные глаза, способные изображать невинность с поразительным правдоподобием. Но она же быстрее всех сестер Руссо наносила удар, когда ее ранили… или просто случайно задевали.

Неудивительно, что из всех нас Ева сильнее всего походила на маму с ее привычкой бить первой.

— Все в порядке, — ответила я, изобразив безупречную улыбку.

Сейчас ни в коем случае нельзя зацикливаться на маме. Не то сердцебиение участится, дыхание собьется, а горло сдавит, как…

Проклятье! Запрокинув голову, я сглотнула нараставший в горле комок.

Вот как сейчас. Я вдохнула через нос и выдохнула через рот, чтобы избавиться от комка в горле и подавить волну тошноты, подступавшую перед каждым выступлением. Сегодня эта волна была скорее похожа на цунами.

Глаза Евы в отражении слегка сузились.

— Что-то я тебе не верю.

Не хватало еще, чтобы она переживала из-за меня! Только не сегодня, когда она впервые выступает в кордебалете. Сестры, танцующие в одной труппе, в США не редкость: я знала минимум четыре таких балетных семьи. Но мы определенно были единственными сестрами в балетной труппе «Метрополитена».

Только нас должно было быть трое.

— Тебе не о чем волноваться.

Я снова занялась пуантами, оставив левый наушник рядом на мягком сером покрывале. В правом ухе оркестр заиграл вариацию. Воткнуть. Вытянуть. Сосредоточившись на движениях иглы и нитки, я прокручивала в голове хореографию вариации, одной из самых моих любимых. Впрочем, исполнять ее все равно тяжело, как бы я ее ни любила.

Вот. Вчера на генеральной репетиции на этой ноте адреналин перестал заглушать боль в лодыжке. Я замешкалась и сбилась с ритма. Да, я требовала от себя слишком многого, но ведь для роли так и нужно.

— Как твое сухожилие? — спросила Ева, словно прочитав мои мысли.

— Нормально.

Услышав любой другой ответ, Ева в ту же секунду побежала бы к Василию, руководствуясь сестринской заботой.

— Врушка, — пробормотала она, все более нервно роясь в косметичке. — Да где же она?

Вытянуть. Музыка в наушнике звучала единым целым с мягким постукиванием по столешнице кисточек для макияжа, шорохом, который издавали мои спортивные штаны при малейшей смене позы, жужжанием обогревателя, который защищал от поздней январской стужи, прочно обосновавшейся за кулисами «Метрополитен-опера».

— Куда подевалась моя счастливая помада? — негодовала Ева, повысив голос до небес.

— Посмотри у меня в сумке.

— Ты же не красишься такой! — Она чуть не сорвалась на визг.

— Нет, но ты-то красишься, — сказала я, оглянувшись. — А я тебя люблю.

Ее плечи поникли.

— И ты знала, что я потеряю свою.

Она выпустила из рук косметичку и с улыбкой потянулась к моей.

— И я знала, что ты потеряешь свою, — кивнула я.

— Спасибо, — выдохнула она с явным облегчением.

Лейси тихонько постучала по дверному косяку, сжимая в руках любимую папку. Я вытащила второй наушник, и музыка затихла.

— До выхода на сцену полчаса, — проинформировала она нас. — Да, и ваша сестра…

— Уже тут, — перебила ее Энн, заглядывая в гримерку с широкой непринужденной улыбкой.

Эта черта досталась ей от отца вместе с карими глазами и золотисто-каштановыми кудрями, которые Энн уложила в сложную прическу. Мы же с Евой скорее пошли в маму — наши волосы были темнее самого крепкого эспрессо. У Евы они всегда были прямыми, но вот чтобы приручить мои кудри нужен был мешок косметических средств и регулярный салонный уход. А локоны Энн всегда выглядели безупречно даже без особых усилий.

Я тут же расслабилась и улыбнулась, как она. В нашей семье, где характер каждого напоминал бурный океан, Энн была скорее пальмой: во время урагана ее шатало, но ничто не могло сломить.

— Энн!

Ева вскочила и бросилась обнимать старшую сестру.

— Ого! — рассмеялась Энн и заключила Еву в объятия. В ярком свете ламп сверкнули бриллианты на ее обручальном кольце.

— Спасибо тебе, Лейси. Дальше мы сами, — сказала я.

Помощница режиссера кивнула в ответ и убежала.

— Выглядишь великолепно! — Энн отстранилась от сестры и быстро ее оглядела. Ее взгляд смягчился. — Костюм сел идеально. Скорей бы увидеть тебя на сцене!

— Я же в кордебалете, — пожала плечами Ева и отошла в сторону. — А вот Алессандра — настоящая звезда. Правда, Алли?

— Разве что сегодня.

Я затянула ряд стежков, а затем несколько раз согнула ногу, чтобы убедиться, что все держится.

— А по-моему, всегда.

Энн опустилась рядом со мной на колени, не боясь помять стильное черное платье, и нежно обняла меня, стараясь не размазать сценический макияж.

Я потянулась к ней и крепко обняла в ответ, зажав иглу двумя пальцами, чтобы не уколоть.

— Как я рада, что ты пришла.

У Энн был талант все улаживать. Папа уехал по делам? Никаких проблем, Энн знает расписание. Мама набросилась на кого-то из нас с претензиями? Энн вмешается, чтобы ее отвлечь. Рядом с Энн мне было спокойно, будто меня баюкали в теплых объятиях. И пускай первой из нас четырех была Лина, Энн гораздо больше напоминала старшую сестру.

— Я тоже, — прошептала она и слегка отстранилась, чтобы оглядеть и меня. — Прекрасна, как всегда. У тебя все получится.

— А я хочу, чтобы у Евы все прошло идеально, — ответила я.

Энн присела на плед, подогнув ноги.

— Как будто ты потерпишь неидеальное, — пробормотала Ева.

Энн бросила на нее укоризненный взгляд. Я положила правую ногу на колено и слегка поморщилась от настойчивого жжения в ахилле.

— Больно?

От Энн ничего не скроешь.

— Я…

— Даже не пытайся сказать, что все хорошо, — предупредила она, устремив проницательный взгляд на мою лодыжку.

— Вчера ей сделали укол кортизона, — сказала Ева, наклоняясь к зеркалу и проверяя свои стрелки.

Брови Энн взлетели.

— Кенна в курсе?

— Как моя лучшая подруга или как врач труппы? Ответ на оба вопроса — да, — парировала я, заправила колготки в другой пуант и принялась за шитье. — Ева, тебе двадцать пять. Не пора ли уже перестать доносить на меня старшей сестренке?

— А тебе не пора ли начать думать о себе? — отчитала меня Энн.

— Завтра, — ответила я, работая иглой.

Завтра декорации сменятся с «Жизели» на «Ромео и Джульетту». На этом представлении Ева тоже будет в кордебалете, а вот я официально освобожусь на следующие две недели — по крайней мере, от выступлений. Как и предлагала Кенна, я собиралась дать отдых лодыжке на день или два, а потом порепетировать с Айзеком и проверить, как все зажило.

— У тебя вечно все завтра, — вздохнула Энн. — Знала бы мама, что ты танцуешь с травмой…

— А у кого, по-твоему, мы этому научились? — съязвила Ева.

Я усмехнулась. Она была права. Выступать, преодолевая боль, как на сцене, так и за ее пределами, — первый урок, который преподала нам мама. К сожалению, он сделал из нас не только профессиональных танцоров, но и профессиональных лжецов.

— Все хорошо. Просто у меня были тяжелые две недели — репетиции, выступления, занятия с Айзеком…

— Айзек?

Энн подняла глаза на Еву. Я провела пальцами по бледному шраму на ахилловом сухожилии.

В голове раздался звон бьющегося стекла, но я прогнала это воспоминание, пока оно не пустило корни. Только не сегодня. Сегодня для мамы буду танцевать я, потому что Лине эта возможность так и не выпала.

— Айзек Бёрдан, — ответила Ева.

— А, новый Баланчин[3], — сказала Энн, поднимаясь и отряхивая колени. — Не смотри на меня так, Ева. Даже если я больше не танцую, это не значит, что я не в курсе. Я читаю новости.

Энн не просто читала новости. Она была организатором большинства мероприятий нашей труппы, в том числе летнего фестиваля «Классика в Хэйвен-Коув» — едва ли не главного балетного состязания в категории до двадцати лет, который обрел популярность во многом благодаря нашей матери.

— А я ничего и не говорю, — сказала Ева и вскинула руки, будто сдаваясь. — Просто удивилась, откуда ты знаешь, что Айзека называют новым Баланчиным.

— Только ему не говори, — усмехнулась я, заканчивая последние стежки и завязывая нитку. — Не то его эго раздуется до потолка.

Я согнула и вытянула ногу, проверяя швы, и встала только после того, как испытала их на прочность.

— А ты читала, что Алли ставила балет вместе с ним? — лукаво спросила Ева.

— Правда?

Энн повернулась ко мне. Ее брови поползли вверх.

— Ерунда это все. Ну, может, совсем чуть-чуть правды. До начала сезона «Щелкунчика» он руководил труппой. Хореографию ставил он, я лишь иногда подсказывала, как лучше.

При воспоминании о поздних вечерах в студии и ранних утрах в его постели я улыбнулась. Он не был «тем самым» — этот корабль давно ушел. Он скорее «сейчас самое то», и этого было вполне достаточно.

Улыбкой Энн можно было осветить все здание.

— Фантастика! Собственный балет…

— Посмотрим. — Я постаралась сдержать улыбку, как сдерживала любые ожидания насчет Айзека, и потянулась за костюмом для первого акта.

Я провела пальцами по кольцу с аметистом в правом кармане, расстегнула молнию на поношенной и выцветшей черной толстовке с обтрепавшимися манжетами и повесила ее на спинку стула. Сняла спортивные штаны и надела костюм.

— Повезло тебе! Костюм на молнии, — пробормотала Ева, когда Энн потянулась к замку на моей спине. — У кордебалета костюмы до сих пор на крючках, чтобы подгонять под кого угодно.

Энн взялась за молнию. Я убрала спадающие на плечи волосы, уложенные для первого акта, и решила не реагировать на негодование Евы.

— В следующем году и у тебя будет молния, — успокоила ее Энн и похлопала меня по спине, закончив с костюмом. — Мама была в восторге, когда услышала, что сегодня вы обе выступаете.

Снова накатила волна тошноты. Овощной суп, который я заставила себя съесть час назад, так и просился обратно.

— Она в семейной ложе?

Муж Энн наверняка тоже там. Я подобрала с пола плед и накинула на свою сумку.

— С Финном и Элоизой.

Энн зорко наблюдала, как я несколько раз поднялась на пуанты, чтобы проверить, насколько в них удобно, и размять стопы.

— Мне казалось, Элоиза преподает в Вагановском[4].

Ахиллово сухожилие в знак протеста свело от боли, но я не подала виду.

— Она только что вышла на пенсию. А тебе не просто так дали дублершу, — шепотом закончила Энн и нахмурилась. — Ты слишком нагружаешь ахиллово, и…

— Все пройдет, как только я услышу музыку, — так же тихо перебила я. Взгляд метнулся к Еве, направлявшейся к выходу. — Может, я и согласилась бы на замену в любой другой роли, но Жизель…

Мы с Энн переглянулись. Ее глаза заблестели, но она быстро сморгнула слезы. И, поджав губы, кивнула.

— Идем? — спросила Ева через плечо.

Мимо открытой двери танцоры шагали за кулисы.

— Конечно, — кивнула я, фальшиво улыбнувшись.

Энн взяла меня под руку и тихо спросила:

— Ты разрешила ей одеваться у себя в гримерной? А ей не нужно быть с кордебалетом? Поддерживать командный дух, вот это все…

— Что бы она ни говорила, ей до сих пор не по себе. Для всех, кроме меня, она новенькая.

Я танцевала в этой труппе с восемнадцати лет и к двадцать пятому дню рождения уже прошла путь от начинающей танцовщицы до ведущей. Еву же пригласили на пробы в «Метрополитен» лишь после того, как она несколько лет протанцевала в Бостоне, а затем в Хьюстоне, медленно продвигаясь по карьерной лестнице.

— Просто я хочу, чтобы ей было чуточку легче, — сказала я.

— Ты устроила ее на пробы и согласилась на нелепый аккаунт в «Секондз», от которого она в таком восторге, — ответила Энн, нежно сжимая мою руку. — Думаю, ты достаточно ей помогла.

Ева поджидала нас в коридоре вместе с Василием Козловым, художественным руководителем балетной труппы «Метрополитен-опера». При виде Василия внутри все сжалось. От него зависело, что нас ждет впереди: успех или провал. Его серебристые волосы были, как всегда, аккуратно подстрижены, а костюм-тройка идеально выглажен. Трудно было поверить, что этому высокому мужчине с живыми голубыми глазами уже исполнилось шестьдесят четыре, как и маме.

В мои годы они с мамой работали в этой же труппе, но Василий со временем ушел в хореографию и женился на нашей директрисе. А мама после рождения ребенка была вынуждена завершить успешную карьеру и в конечном счете стала преподавать.

— А вот и она. — Василий с улыбкой потянулся к моей ладони, и я позволила взять меня за руку. Он небрежно поцеловал мои костяшки, как делал перед каждым выступлением с тех пор, как меня повысили до ведущей танцовщицы. — Готова поразить нас, Алессандра?

— Сделаю все, чтобы вы мной гордились.

Живот скрутило.

Держи себя в руках. Тебя не может стошнить на глазах у Василия! После смерти отца у меня не осталось никого ближе, чем он.

— Сегодня она будет танцевать для мамы, — добавила Ева.

— Софи здесь? — Взгляд Василия метнулся к Энн, и между его бровями залегли две морщинки, словно он пытался вспомнить, кто она. — Она совсем не выбирается из этой своей элитной школы, разве что на «Классику». Она не…

— Я непременно передам ей от вас большой привет, — прервала его Энн, пока он не попросил о встрече и нам не пришлось придумывать отговорки.

— А! — нахмурился он. — Аннели? Дочка, которая не танцует?

— Зато организует мероприятия нашей труппы, и «Классику» в том числе.

Я немедленно встала на защиту Энн, хотя знала, что Василий не хотел ее обидеть. У него была скверная привычка интересоваться лишь теми, кто входил в его круг.

— Да, это я, — ответила Энн с дежурной улыбкой и посмотрела на нас с Евой. — А с вами мы встретимся после выступления. Нужно обсудить планы на лето в Хэйвен-Коув.

— Я не смогу… — начала было Ева.

— Сможешь и приедешь, — перебила Энн и серьезно посмотрела на младшую сестру. — Мы не можем потерять дом лишь потому, что ты не хочешь брать отпуск. — Она перевела на меня взгляд карих глаз. — Тебя это тоже касается. Увидимся.

Она ушла, не сказав больше ни слова, и растворилась в коридоре среди моря танцоров в сценических костюмах.

— Это про дом в Хэйвен-Коув? — спросил меня Василий по пути к сцене.

Танцоры расступались перед ним, словно вода в ручье огибала валун.

— Прошлым летом мама передала нам доверенность на этот дом и поставила одно абсурдное условие. Нам придется продать его, если мы не предоставим доказательств, что каждый год вместе проводим там время, — опередила меня Ева.

— Не похоже на Софи, — удивился Василий. — Она ненавидела этот дом и то, что ваш отец заставлял ее возить вас туда. Сколько летних интенсивов ей пришлось пропустить… Зато из этого выросла «Классика». — Он взглянул на свой «ролекс». — Да, Алессандра! Я поговорил с Айзеком. На следующей неделе он хочет встретиться и обсудить новый балет. Мы планируем включить его в осенний сезон.

Сердце подпрыгнуло.

— «Равноденствие»?

— Вы так его называете? Прелесть.

Василий задумчиво улыбнулся. Затем цыкнул на юную танцовщицу кордебалета, которая выбежала в коридор, и она тут же замедлила шаг.

— Если захотите посмотреть, что у нас вышло, будем рады, — заверила я, изо всех сил стараясь скрыть волнение в голосе. Превыше всего Василий ценил самообладание.

— Весьма признателен, — кивнул он в ответ. Мы как раз подошли к развилке, где коридор раздваивался, уводя за левую и правую кулису. — Удиви меня, Алессандра. И ты, Елена… Максим, а вот и ты!

И он свернул, увидев сына, хореографа и настоящую занозу в заднице. Судя по фотографиям, которые я видела у мамы, Максим был вылитый тридцатилетний Василий.

— Я Ева, — прошипела сестра, как только он отошел подальше. — Я для него пустое место. Но за тебя я рада.

Она обняла меня за талию, и я положила голову ей на плечо.

— Спасибо. К началу следующего сезона Василий запомнит, как тебя зовут. Ты блистаешь ярче всех в кордебалете, это невозможно не заметить.

От криков восторга меня удерживала лишь многолетняя привычка к дисциплине. Если «Равноденствие» включат в осенний сезон, я буду исполнять роль, созданную специально для меня.

Мы вошли в блаженную темноту кулис для обязательного ритуала перед выходом на сцену. Я шла мимо других танцоров и работников сцены, и с каждым шагом время словно бежало вспять. Когда мы подошли к занавесу, где лишь узкая полоска света отделяла нас от публики, я будто перенеслась в детство: мне шесть лет, я стою за кулисами и выглядываю в зал, стараясь увидеть маму и папу.

Только тогда мы с сестрами стояли тут вчетвером, а теперь нас только двое.

— Я ее вижу, — прошептала Ева. Она была чуть выше моих ста шестидесяти пяти сантиметров и смотрела поверх моей головы.

— И я.

Я окинула взглядом наши семейные места — правый бельэтаж, седьмая ложа — и тут же увидела маму с ее лучшей подругой Элоизой. Ладони запылали, сердце бешено заколотилось.

Вот черт! Она уже не в настроении.

Для посторонних легендарная Софи Ланжевен-Руссо была королевой балетной труппы «Метрополитена» и вершиной изысканности и элегантности, но я видела перед собой пороховую бочку с подожженным фитилем. Мама сидела, вздернув подбородок и расправив плечи. Темные волосы с проседью уложены в безупречный французский пучок. Ее выдавали руки, всегда идеально ухоженные: глядя вниз, на оркестр, она нетерпеливо барабанила пальцами по перилам. Она не смотрела, а выискивала недостатки. Когда флейтист, явно опаздывая, пробежал к своему месту, мама неодобрительно поджала аккуратно накрашенные губы.

Энн вошла в ложу и села рядом с мужем, одетым в костюм в тонкую полоску. Готова поклясться, прежде чем открыть программку, она посмотрела на нас.

— Элоиза прекрасно выглядит, — прошептала Ева. — Как и ее спутники.

— У Элоизы всегда был безупречный вкус, — согласилась я.

Прохладный ветерок приподнял волосы на затылке, когда Ева отошла, оставив меня у занавеса в одиночестве. Я попыталась побороть искушение, но, как всегда, не удержалась и посмотрела на последний ряд партера. Место в центре пустовало, что и было предусмотрено моим контрактом. В груди снова вспыхнула боль, не покидавшая меня всю неделю.

В тот раз, когда я блестяще исполнила вариацию, он был…

Хватит.

Однажды мне это удалось: я исполнила этот номер идеально. И сегодня вечером сделаю это снова. Я оторвала взгляд от пустого кресла и вернулась за кулисы.

Пару минут спустя занавес поднялся и заиграла музыка. Я наблюдала, как вышел на сцену Эверетт, танцевавший Илариона, а за ним Дэниэл, исполнитель партии Альбрехта. Оба блистали, как и следовало ожидать от танцоров нашего уровня.

Как только я вышла на сцену под аплодисменты зрителей, не обращая внимания на сопротивление в лодыжке, адреналин тут же хлынул в кровь. Свет и музыка поглотили все мысли, заглушив боль, беспокойство и даже свинцовую тяжесть маминого взгляда, ведь я не просто танцевала Жизель — я была ею.

Через двадцать минут адреналин пошел на убыль. Каждый раз, как я вставала на пуанты, ногу пронзало болью. Я заметила, как Ева взглянула на семейную ложу и на секунду отстала от остального кордебалета. Ошибка пустяковая, но мама, вне всяких сомнений, будет отчитывать ее весь оставшийся вечер. Повернувшись спиной к зрителям, я ободряюще улыбнулась сестре, но та все равно покраснела, что было заметно даже под несколькими слоями сценического грима.

Началась моя вариация. Я сделала глубокий вдох и протянула руку к единственной матери, которая сейчас имела значение, — моей сценической матери, — а затем к Альбрехту, своему будущему возлюбленному.

Пришло время моего танца.

Я встала на пуанты в первом арабеске, и правую лодыжку пронзила боль. Проклятье. Я стиснула зубы, продолжая улыбаться.

Боль оказалась мимолетной, а вот арабеск я исполнила безупречно. Остальное не важно. Я танцевала. Боль стихала, пока не наставало время повторить арабеск. Тогда она вспыхивала, как пламя от дуновения ветра. Боль накатывала и стихала снова и снова. Она разливалась выше по ноге и становилась все мучительнее, но вариация продолжалась. Каждое движение испытывало на прочность мою улыбку и мою выносливость.

Энн права. Мне дали дублершу. Но я танцевала не только для себя. Сегодня я танцевала для Лины. Я танцевала для мамы.

Всего один вечер, заклинала я ахиллово сухожилие. Завтра я отдохну, передам дублерше роль в следующем спектакле, только пусть я переживу сегодняшний вечер. Только бы не запнуться, только не перед ней…

После нескольких пируэтов улыбка превратилась в гримасу. У Евы, сидевшей с другими крестьянками, слегка округлились глаза.

Я отвернулась от Евы, снова переключила внимание на публику и перешла к серии диагональных прыжков с левой ноги через всю сцену. Ахиллово сухожилие получило передышку — боль стала тупой и неприятной, но терпимой.

Осталось лишь осилить тур пике[5].

Музыка изменилась, и я приступила к серии из восемнадцати пируэтов вокруг сцены.

Пять минут — это недолго, ты справишься, раздался в голове его незваный голос.

Мне же требовалось всего пятнадцать секунд. Я справлюсь.

Лица расплывались. Я поворачивалась на пуантах, фиксируя взгляд, чтобы сохранить равновесие. Лодыжка горела, от жгучей боли я закусила губу… и не останавливалась. На одиннадцатом пируэте я добралась до левого края сцены и бросила взгляд на пустое кресло в заднем ряду — место, служившее моим якорем.

Двенадцать. В кресле сидел мужчина. Дыхание перехватило, руки дрогнули. Не может быть! Билет можно было получить только на одно имя, но он не приходил уже десять лет.

Тринадцать. Я резко повернула голову. В кресле никого. Должно быть, от боли у меня помутился рассудок.

Четырнадцать. Мне показалось, или я все-таки видела выгоревшие на солнце, спутанные ветром песочно-каштановые волосы?

Пятнадцать. При воспоминании о его глазах цвета моря и ямочке на левой щеке запылала не только нога, но и сердце. Неужели он пришел?

Шестнадцать. В кресле никого. Оно пустовало уже десять лет и будет пустовать до тех пор, пока труппа держит его за мной. Оно так и будет зиять посреди зала, как бездонная дыра в моей груди на месте сердца. Дыра, которая разверзлась в ту ночь, когда разбилось стекло, смялась сталь, и моя лодыжка… Соберись!

Семнадцать. Я стала болью. Оставалось всего два пируэта. Перегруженное сухожилие горело огнем, лодыжка молила о пощаде.

И в паузе между последними нотами стаккато я его услышала — этот звук, будто кто-то щелкнул пальцами под водой.

Я упала на правое колено — последняя позиция в вариации — и протянула руку к матери Жизели.

Я сделала это, Лина. У меня получилось.

Раздались бурные аплодисменты. Я попыталась встать, но сила тяжести потянула меня вперед. Ладони уперлись в полированный пол, где-то справа от меня ахнула Ева.

Прошла секунда, за ней еще одна, и тогда я поняла.

Моя стопа.

Она не слушалась — словно принадлежала не мне, а кому-то другому.

Испепеляющая боль пронзила меня до костей, кислотой разлилась по венам и выжгла нутро, вырвавшись криком, от которого затих весь зал.

Моя карьера окончена.

^{Иллюстрация создана творческим объединением Wizard’s Way специально для сервиса Строки. Художник kangusha}

— А ну, прекратите! — заорал я, перекрикивая рев разбушевавшегося океана и истошные вопли мужчины за сорок, которого пытался спасти.

Против его воплей я, в общем-то, ничего не имел.

А вот то, что он меня топил, действовало на нервы.

Парень навалился мне на плечи, будто я его личное спасательное средство, и я снова нахлебался атлантической воды.

Ну все! Сбросив его руки, я высвободился, оттолкнулся ногами и глубоко вздохнул, а затем перевернул барахтающегося парня и прижал его спиной к своей груди.

— Хватит, а то утопите нас обоих!

— Я не хочу умирать! — взвизгнул он.

— Да что вы говорите! А я, думаете, хочу?

Я придержал его руки и поплыл, изредка оборачиваясь, чтобы не терять из виду его собаку. Золотистый ретривер изо всех сил греб лапами рядом с перевернувшейся в опасной близости от нас лодкой. Судя по времени сигнала бедствия, они пробыли в воде более сорока пяти минут. Собака едва удерживала голову над волнами.

— Не дергайтесь, дайте дотащить вас до корзины. А потом я вернусь за собакой.

— Да к черту собаку!

Мужчина вцепился мне в руку, пытаясь вырываться. На секунду я задумался, в каком порядке спасать этих двоих. Возможно, стоило все же начать с собаки.

— Вы слишком близко к месту крушения, а у нас топливо на исходе, — послышался в коммуникаторе голос Ортиса, но я не мог высвободить руку, чтобы нажать кнопку и ответить пилоту вертолета, зависшему слева от нас.

Я постарался отплыть подальше от тонущего судна — какого-то семиметрового воднолыжного катера — и оказался прямо под нисходящим воздушным потоком от лопастей вертолета. Вода брызнула в лицо, от чего мужик забарахтался еще сильнее. Его внезапно освободившийся локоть пришелся мне точно в челюсть.

Я почти не почувствовал боли, но знал, что она настигнет позже.

— А ну, быстро в корзину!

Спасенный полез в корзину практически по моей голове. Я освободился от веревки и посигналил Бичману, что корзина готова к подъему.

— Принято, — ответил Бичман, стоявший у подъемника. — Поднимаю.

Корзина поползла вверх, а я развернулся к катеру.

— Эллис! Ты куда собрался? — отчитал меня через наушник Ортис, и я почти что почувствовал на себе его свирепый взгляд.

— За псом, — ответил я, нажав на кнопку коммуникатора, нырнул и поплыл к перевернутой лодке.

Лучи утреннего солнца отражались от блестящего корпуса: катер явно купили совсем недавно. Я отчетливо расслышал, как Ортис проворчал по радиосвязи:

— Кто бы сомневался.

— Ты же не запретишь спасать собаку?

Я убрал палец с кнопки и поплыл дальше.

— Давай живее. Топлива осталось минут на десять.

Когда поступил вызов, мы патрулировали территорию. Не встреть мы этот катер, могли бы зависнуть здесь еще на несколько часов.

Я плыл к собаке, сражаясь с волнами. Та безуспешно карабкалась обратно на борт, и я тихо выругался. Слишком близко к лодке. Я сложил губы трубочкой и свистнул. Пес навострил уши, но тут его накрыло резко поднявшейся волной.

Твою ж мать!

— Даже не смей… — пригрозил Ортис, но я уже вставил загубник.

Я нырнул, проплыв в опасной близости от накренившегося судна, схватил собаку за ошейник и, прижав к себе на удивление маленькое тельце, выплыл обратно на свет. То ли я ошибся насчет породы, то ли это был щенок.

Едва мы вынырнули, собака задышала. И слава богу, потому что делать искусственное дыхание псам я не умел. Я прижал ее к груди, выплюнул загубник и поплыл назад, подальше от злополучного катера, который вообще не следовало выводить в такую погоду.

— Хорошая работа, — сказал я.

— Пассажир в безопасности, — объявил Бичман по коммуникатору. — Спускаю за вами корзину, Эллис.

— Принято.

Когда мы попали в воздушный поток вертолета, собака даже не вздрогнула. Дышала она медленно. Переохлаждение. Май в наших краях не самое подходящее время для купания.

— Почти выбрались. Ты умница, — снова сказал я и погладил ушастую голову рукой в перчатке.

Как только корзина опустилась, я посадил в нее щенка, а затем забрался и сам со всей грацией, на какую только способен парень в ластах. Усадил собаку на колени и, крепко ее ухватив, нажал кнопку связи.

— Пассажир спасен. К подъему готов.

— Вас понял. Поднимаю корзину, — ответил Бичман.

Секундой позже мы взмыли ввысь и с высоты птичьего полета увидели, как воднолыжный катер постепенно погружается под воду. За последние десять лет я видел не меньше сотни подобных сцен.

— Хорошо, что тебя там не было, — сказал я, хотя щенок явно не расслышал из-за шума вертолета.

Бичман затащил нас в кабину. Увидев собаку, он в кои-то веки перестал жевать жвачку и широко улыбнулся под шлемом:

— Все пассажиры на борту.

— Вас понял. Возвращаемся на базу, — ответил Ортис из кресла пилота.

— С собакой на борту, — добавила из кабины Шэдрик, оглянувшись через плечо и сверкнув улыбкой.

— Да, с собакой на борту, — кивнул я.

Я сел в кресло и переобулся в кроссовки: куда удобнее, чем разгуливать в ластах. Бичман завернул щенка в одеяло. Теперь оценить возраст собаки было легче: на вид ей было месяцев семь-восемь. Бичман передал мне промокший сверток и поспешил заняться хозяином пса — тот смотрел в окно остекленевшим взглядом. Еще одна знакомая картина для спасателя.

— Станция Кейп-Код, на связи Эхо-шесть-восемь, — передал Ортис по широкополосному каналу связи. — Прибываем с пассажиром. Нужна медицинская помощь. Подозрение на переохлаждение.

Пока диспетчер отвечал, я все крепче прижимал щенка к груди. Глаза у собаки слипались; не помогал даже массаж, который я делал, чтобы разогнать кровь.

Обратный путь до Кейп-Кода занял двадцать минут. К моему облегчению, когда мы добрались, собака все еще дышала. Пока пилоты отключали приборы, мы c Бичманом помогли мужчине выбраться из кабины и проводили к машине скорой помощи.

— Собаке месяцев семь? — крикнул я, перекрывая затихающий шум замедляющихся винтов, как только мы отошли подальше от вертолета.

— Что-то около того, — ответил парень, кутаясь в одеяло поверх неоново-зеленого поло. — Точно не помню.

— Как ее зовут?

Я перехватил щенка поудобнее. Мы подошли к бригаде медиков и командиру. Капитан Хьюитт всегда выглядел немного раздраженным, но сейчас был вне себя от ярости.

— Сэди, — пробормотал парень. — Моя бывшая так ее назвала. — Он поднял на меня взгляд. — Может, катер все-таки удастся поднять?

Этот чудик серьезно?

— Нет. Ему уже не помочь, — ответил за меня Бичман и передал медикам сводку о пациенте. — Не зря это место называют кладбищем Атлантики.

— Ты рисковал экипажем из-за собаки? — спросил меня капитан Хьюитт, нахмурив густые серебристые брови и скрестив руки на идеально отглаженной форме.

Кажется, меня ждала очередная лекция о том, насколько я безбашенный, но я давно усвоил: лучше рискнуть собой и вернуться с выжившим, чем даже не попытаться.

— Никакого риска для экипажа не было. Закончили за пять минут до критического срока Ортиса, — ответил я.

Я передал Сэди медику и почувствовал, что закипаю от гнева: хозяин на щенка даже не посмотрел.

— Ей нужен ветеринар.

Медик кивнул.

— Ты избежала печальной участи, кроха. — Бичман на ходу почесал собаку за ухом. — Я бы даже сказал, ты от нее уплыла.

Тяжкий вздох капитана Хьюитта чуть не сбил меня с ног, как поток из-под лопастей вертолета.

— Почему с вами вечно одни проблемы, старшина Эллис?

— Потому что я всегда оказываюсь в нужное время в нужном месте, — пожал плечами я.

Это было моим величайшим благословением, но в то же время величайшим проклятием.

— Самый везучий сукин сын из всех, кого я знаю. — Бичман постучал по моему шлему.

Мы с Эриком перевелись на авиабазу Кейп-Код примерно в одно и то же время. За три года этот калифорниец стал моим лучшим другом, ближе него и семьи у меня никого нет. Капитан Хьюитт закатил глаза:

— Высохните как следует. Увидимся послезавтра.

Ура! Целый выходной перед следующей сменой!

— Так точно, сэр.

— Какие планы на вечер? — спросил Бичман. Мы шли к ангару; он сунул шлем под мышку и провел рукой по коротким каштановым кудрям. — Если вдруг забыл, сестра Джессики жаждет с тобой познакомиться.

— Я подумаю.

Я и правда думал, пока не открыл шкафчик и не увидел на телефоне сообщение от Кэролайн.

Спустя два часа и одно переодевание я вошел в незапертую боковую дверь с двумя пакетами продуктов в руках и оказался на родительской кухне… то есть на кухне Кэролайн. Пять лет назад моя старшая сестра выкупила у родителей дом и кафе. Они оставили ей заведение и уехали с побережья, но для меня это все еще было их кафе.

— Я пришел! — объявил я, перекрикивая доносившуюся сверху классическую музыку, и положил пакеты вместе с ключами на столешницу кухонного острова.

Кухня не менялась с тех пор, как я перешел в среднюю школу. Тогда мама была без ума от яблок. Она поклеила обои с рисунком из яблок и повесила занавески с таким же узором. Даже ручки выдвижных ящиков были сделаны в виде красных яблок. Кэролайн постоянно твердила, что надо бы сделать ремонт, но так ничего и не тронула. Время здесь словно остановилось. Вернувшись сюда три года назад, я почувствовал себя чужаком. Я изменился, а мой дом — совсем нет.

— Спасибо! — Кэролайн вошла в комнату, на ходу закалывая шпильками светлые волосы, чтобы не лезли в лицо. — Что бы я без тебя делала, Хадсон!

Она чмокнула меня в щеку и заправила в джинсы белую форменную рубашку с вышитой надписью «Эллисы» на груди.

— Есть идеи, где он? — спросил я, стараясь скрыть раздражение в голосе, и приподнял козырек бейсболки с эмблемой «Брюинз».

Субботние смены приносили Кэролайн большую выручку, и Гэвин это знал. Не явиться сегодня было просто свинством.

— Наверное, отсыпается, — бросила она, пожав плечами, и потянулась за сумочкой, висевшей у двери. — Ты же знаешь Гэвина.

— Еще бы.

К сожалению, именно поэтому меня и не удивило утреннее сообщение сестры. Полагаться на Гэвина — все равно что на однослойную туалетную бумагу. Из-за его легкомысленности мы вечно влипали в какое-нибудь дерьмо, и со временем его нелепые отговорки перестали казаться такими смешными.

— Если он появится, дай знать. Я заканчиваю в пять, — сказала Кэролайн, взглянув на часы.

Обе стрелки стояли почти вертикально.

— Выдержишь с ней пять часов? Она… не в духе.

— Ей же десять.

Светильник с тремя лампочками над островком задребезжал, и музыка оборвалась.

— Просто ты единственный, кто нравится моей дочери. Наверняка она только что заметила твой пикап у дома, потому что до этого музыка не смолкала два часа, — сказала Кэролайн, перекинув сумочку через плечо. — А вот меня она, кажется, считает врагом общества номер один.

— Если согласишься записать ее в школу Мэдлин, это поможет.

Судя по плейлисту, они опять поругались из-за балета.

— А потом смотреть, как моя дочь превращается в избалованную фифу? — усмехнулась она, услышав легкие шаги на лестнице. — Ни за что! Мало того, что сестрички Руссо со своими постными минами и августовским конкурсом превращают этот город в цирк, — они еще и морочат голову нашим девочкам, которые потом лелеют надежду, что у них есть шанс обойти этих претенциозных соплячек и получить стипендию в этой дурацкой школе! Меня просто… — Она напряглась, как струна. — В общем, ни за что.

Ну началось.

— А вдруг у Джунипер получится? Не попробуешь — не узнаешь.

Я по обыкновению пропустил мимо ушей ее выпад в адрес самой известной семьи отдыхающих в нашем городке, но сердце сжалось. Я сунул руки в карманы джинсов. Теперь только одна сестра Руссо бывала в Хэйвен-Коуве каждый август — Энн. Ева и Алли — ни разу. Может, оно и к лучшему.

За спиной скрипнула ступенька, наверняка третья: в детстве она всегда выдавала и меня.

— Балерины и их конкурс делают Хэйвен-Коуву кассу. На это ты вроде не жалуешься, — заметил я.

Сердце защемило сильнее. Почему я по-прежнему так сильно скучаю по ней, ведь прошло десять лет? Я все еще тосковал по глазам цвета виски, по тому, как она морщила нос, когда смеялась, по ее улыбке — не безупречной и фальшивой, какой она одаривала других, а искренней, предназначавшейся только мне. А еще она умела слушать, очень редкий дар…

— Кассу делают их родители. И поддержи меня для разнообразия, — сказала Кэролайн, ткнула в меня пальцем и приподняла брови. — Вы с Гэвином во всем потакаете Джун, а мне хочется, чтобы хоть кто-то из вас был на моей стороне.

Ее плечи поникли. Она вздохнула. Свет упал на ее лицо, подчеркнув темно-фиолетовые круги под глазами.

— Мы, дяди, для этого и нужны. Хочешь поддержки — позвони маме с папой, — отрезал я, пожав плечами.

Не слишком ли мы с братом разбаловали племяшку с тех пор, как умер Шон, а Кэролайн осталась матерью-одиночкой? Слишком. Жалел ли я? Ни капли. Когда Шон был при смерти, я дал ему слово, что буду остужать пыл гипертревожной Кэролайн. Должно же в жизни Джун остаться хоть немного радости. Я выполню клятву, и точка.

— Что принес? — Сестра заметила пакеты с продуктами и склонила голову набок.

Я полез в один из пакетов и вытащил связку бананов.

— Тебе уже пора.

— Встретимся в пять, — пообещала Кэролайн. — И спасибо. Правда, Хадсон, без тебя я бы не справилась.

Могла бы справиться, но она настойчиво отказывалась от помощи, которую неоднократно предлагали мама с папой. Однако свое мнение на этот счет я держал при себе.

— Не волнуйся, все под контролем.

Я кивнул на дверь, и Кэролайн вышла, захлопнув ее за собой. Услышав, как машина зашуршала гравием на дорожке, я обернулся к двери в гостиную:

— Все, можешь выходить.

— Дядя Хадсон!

Джунипер вылетела из-за лестницы, вбежала в кухню и бросилась меня обнимать. Взметнулся вихрь длинных каштановых волос; меня обхватили нескладные руки и ноги.

— Привет, Джу-жу!

Я легко поймал ее и крепко обнял, но секунду спустя постарался изобразить серьезность и поставил племянницу на ноги.

— Опять с мамой поругались?

— Она ограничивает мою свободу самовыражения! — заявила Джун, откинув волосы с лица. — Что у тебя с подбородком?

Я осторожно дотронулся до места, на которое она указывала.

— Спасал одного мужика, и он заехал мне локтем.

Джунипер наморщила веснушчатый носик:

— Разве так можно?

— От страха многие творят необъяснимые вещи. Лучше скажи, кто пытает маму Бахом в субботу утром?

— Это был Стравинский.

Она приподняла брови и посмотрела на меня точно так же, как несколько минут назад смотрела ее мать. Хотя Джун удочерили, кое-что явно передалось ей от Кэролайн.

— Это из «Весны священной». Даже если мне нельзя ходить на занятия, смотреть-то балет можно, — заявила она, скрестив руки на груди. — Дурацкие запреты.

— Она мама и имеет право устанавливать запреты.

Хотя Джунипер была права. Смысла в запрете Кэролайн заниматься балетом было столько же, сколько в родительских наказаниях для нас с Гэвином в детстве: запрет выходить из дома скрашивало наличие пожарной лестницы за окном нашей комнаты. Однако родителем тут был не я, так что я сменил тему.

— Ты писала дяде Гэвину?

Джун присела на барный стул у кухонного острова.

— Нет. У меня же вроде как нет телефона. — Она сдержала улыбку и изобразила невинный взгляд.

— Можно подумать, Гэвин не в курсе!

Я отодвинул бананы и выгрузил из пакетов запрещенку. Учитывая, что Кэролайн постоянно пропадает в кафе, мы решили, что телефон Джунипер необходим. К тому же обычно племянницу подвозил Гэвин, даже если не хотел встречаться со мной или Кэролайн.

Карие глаза Джунипер загорелись.

— Печеньки! — Она прижала упаковку к груди. — Ты лучше всех!

— Угу.

Я потрепал ее по волосам и убрал оставшиеся снеки в шкафчик, спрятав их за миксером, которым Кэролайн никогда не пользовалась. Поставляя сахар племяннице, я оставался никудышным братом, зато становился офигенным дядей, и меня это устраивало.

Джунипер разорвала фольгу и отправила в рот половинку клубничного печенья.

— Дядя Хадсон?

— А?

Я бросил сложенные пакеты в стопку на холодильнике, прислонился к кухонному шкафу цвета медового дуба и приготовился обороняться.

— Ты мне поможешь, если я найду способ переубедить маму и разрешить мне заниматься балетом?

Джун отломила крохотный кусочек второго печенья. Она явно что-то задумала.

— Нет, — покачал головой я.

Она нахмурилась:

— Но если бы способ нашелся, ты бы мне помог? До начала учебного года меньше двух недель.

— Если это положит конец бесконечным спорам, я за. Если можно заставить маму передумать, я помогу.

Легко обещать, зная, что ничего не выйдет. Кэролайн скорее разрешит Джунипер набить татуировку, чем запишет ее в балетную школу.

— Поклянись на мизинчиках!

Она протянула мне руку, выставив мизинец. Мы переплели мизинцы, исполнив священный ритуал.

— Клянусь.

Она улыбнулась, и на ее левой щеке появилась ямочка. По спине пробежал холодок.

— Понимаешь… — Джун отправила в рот крохотный кусочек печенья и принялась жевать. — По-моему, она не балет ненавидит, а балерин.

— Логично, — кивнул я.

— Потому что всю жизнь обслуживает в кафе богатеньких туристов.

Она проглотила еще один глазированный кусочек.

— Вроде того.

Я повернулся к холодильнику и достал кувшин с апельсиновым соком.

— А ты не думала пойти на чечетку? Или джазовые танцы?

— Зато ты не ненавидишь балерин, — перебила она, проигнорировав мою попытку сменить тему.

Я налил нам по стакану сока и убрал кувшин.

— Все так.

Сердце пронзила боль. Наверняка можно было как-то избежать этого разговора. Я залпом выпил полстакана, будто сок мог смыть воспоминания, неотступно преследующие меня с возвращения в Хэйвен-Коув.

— Потому что любил балерину, — прошептала Джун.

Желудок сжался, и я чуть не выплюнул содержимое стакана обратно. Я с трудом проглотил сок, чтобы не забрызгать кухню.

— Что, прости?

Стакан звякнул о стол.

— Ты любил Алессандру Руссо, — заявила Джун. Она бросалась словом «любовь», как камушками в море. Сам я подростком ни за что не осмелился бы произнести это слово вслух. — Ну или она тебе сильно нравилась.

Какого черта? Я опешил. Из-за десятилетней племянницы я потерял дар речи. Откуда она… Кэролайн не знала: она бы всех на уши поставила. Даже мама с папой не догадывались. Только Гэвин знал, как я проводил лето те два года подряд.

Я его прибью.

— А значит, она не была ни избалованной, ни претенциозной, — продолжила Джун, раздувая ноздри, словно почуяла запах победы.

Вообще-то Алли как раз была избалованной и претенциозной, но одновременно и не была. В ней сходились противоречия: эгоцентричная, но самоотверженная по отношению к сестрам, избалованная, но добрая, целеустремленная, но сомневающаяся, открытая книга эмоций на сцене и неразрешимая головоломка за ее пределами.

По крайней мере, такой она была в семнадцать лет.

— И даже если вы с ней просто дружили, вряд ли она была злюкой, — продолжила Джун, сложив руки на коленях. — А это значит, если бы мама встретилась и поговорила с ней, она бы увидела, что и я могу стать такой же.

Она задумчиво вздохнула и устремила на меня большие карие глаза, словно прицеливаясь:

— Ты когда-нибудь видел, как она танцует? Она такая красивая и грациозная. Одна из самых молодых ведущих балерин в истории труппы. Она… безупречна.

Это правда. Алли была создана для сцены. Для сцены ее и растили.

Надо взять себя в руки и пресечь этот разговор.

— Послушай, Джун. Не знаю, что тебе наговорил дядя Гэвин, но…

— Не отнекивайся!

Она соскользнула с табурета, сунула руку в задний карман джинсов и хлопнула ладонью по столешнице. На столе осталась лежать фотография.

Я взглянул на поляроид, и сердце пронзила стрела. Я уже много лет не видел этот снимок. Мы с Алли стояли у входа на фестиваль «Классика в Хэйвен-Коув». Я приобнимаю ее за плечи, у нее в руках букет роз, который я купил в продуктовом по дороге на конкурс. С тех пор прошло десять лет, но я отчетливо помнил этот миг: Лина отвлекала миссис Руссо, чтобы Гэвин успел нас сфотографировать.

Зря мы тогда радовались. В тот момент я действительно верил, что между нами все возможно. Но всего через несколько часов мир рухнул.

— Ты рылась в моих коробках на чердаке!

Это был не вопрос. Она подтолкнула ко мне фотографию.

— Они просто там лежали. В смысле, ты вернулся много лет назад, но так и не забрал их к себе домой. — Джун замолчала, опустив глаза, и прошептала: — Да, я рылась в твоих коробках.

— Это все равно что прочесть личный дневник. Ты вмешалась в мою личную жизнь.

Что еще она нашла?

— Понимаю. — Она сделала глубокий вдох, словно собираясь с духом, и подняла глаза. — И мне жаль. Наверно.

— Наверно?!

Мои брови взлетели.

— Ну же, дядя Хадсон! — Она пододвинула фотографию на край стола, но я ни за что бы к ней не притронулся. — Ты встречался с одной из самых известных танцовщиц в мире! Мы могли бы пойти к ней домой и попросить ее поговорить с мамой…

Я поднял палец:

— Во-первых, я с ней не встречался. — Она была моим лучшим другом, и от этого мой поступок казался еще непростительнее. — Во-вторых, если у Руссо здесь летний дом, это еще не значит, что она сейчас в городе. И в-третьих, уж поверь, я последний человек на свете, которого она хотела бы видеть.

Знакомое чувство вины усилилось и грозило вовсе меня поглотить.

— Она здесь уже целую неделю! — Джун спрыгнула со стула и схватила со стола ключи от моего пикапа. — В январе она получила травму и приехала восстанавливаться.

У меня округлились глаза. Алли здесь уже неделю?

— А ты откуда знаешь?

Стоп. В январе?

Джунипер уставилась на меня как на идиота.

— Из «Секондз», — сказала она. — У них с сестрой там аккаунт.

— У тебя есть «Секондз»? — Я прищурился и понизил голос. — А я-то думал, там возрастные ограничения!

— Я тебя умоляю, — закатила глаза Джун. — Мне пришлось добавить себе аж три года, чтобы зарегистрироваться.

Я моргнул. Вот почему я совершенно не готов стать отцом. Черт, как только Кэролайн узнает, до свидания все преимущества быть дядей.

— Поехали, — настаивала Джун. — Далеко она живет? Минут пять на машине?

— Четыре, — пробормотал я. Нет, я не поеду к Алли, ни за что на свете.

— Даже лучше!

Джунипер сунула мне ключи. Я покачал головой и сказал то самое слово, которое после смерти Шона поклялся никогда не произносить:

— Нет.

— Ты же поклялся на мизинчиках! — Она потрясла ключами и умоляюще посмотрела на меня, решительно поджав губы. — Ты же говорил, что никогда не нарушишь клятву на мизинчиках…

Да гори оно все огнем.

Ради клятвы на мизинчиках можно и потерпеть неудобства. Я поднял палец:

— При одном условии. Если Алессандры не окажется на месте, ты положишь эту фотографию туда, где взяла, и мы к этому больше никогда не вернемся.

Пожалуйста, боже, пусть ее не будет дома!

— Договорились, — кивнула Джун и сняла с крючка рюкзак.

Черт. А как же…

— А в «Секондз» случайно не писали, кто еще из Руссо приехал?

Если там ее мать…

— Только Энн и Алессандра. А что?

Она закинула рюкзак на плечи. Раз она знала имя Энн, значит, провела целое расследование.

Неужели я и правда выброшу на ветер десять лет выдержки? Встречусь лицом к лицу с самым большим сожалением за всю свою жизнь?

Джунипер смотрела на меня снизу вверх со всей надеждой и доверием, какие только вмещало ее тельце.

Так и быть. Я готов пойти на это ради Джун.

— Давай скорее с этим покончим.

Через шесть минут мой грузовичок свернул с прибрежного шоссе вдоль бухты, в честь которой назвали город, и оказался на длинной гравийной дорожке, которой я сторонился с самого возвращения. Дом Руссо. «Дом», впрочем, не совсем подходящее название для поместья с семью спальнями, большим гаражом, пятью гектарами земли в самом престижном районе, у пляжа и с пирсом в лучшей точке побережья, который каким-то образом выдержал два последних северо-восточных шторма, обрушившихся на наш городок.

И, будь оно все проклято, дом выглядел точно так же, каким я видел его в последний раз. Тогда я тайком забрался по увитой розами решетке в комнату Алли на втором этаже. Стены были все так же выкрашены серо-голубой краской, а карнизы — белой, на качелях на веранде лежали все те же узорчатые подушки. Воспоминания поразили меня предательским хуком справа.

Натянувшись, как струна, я припарковал машину перед круговой верандой, решив не сворачивать на дорожку к гаражу. Если бы я не любил Джунипер так сильно и не дорожил бы ее непоколебимой верой в то, что я всегда держу слово — что хоть кто-нибудь в этом мире держит слово, — я бы тут же убрался отсюда.

Джунипер вышла из пикапа и взбежала на веранду. На спине подпрыгивал фиолетовый рюкзак. Кстати, а рюкзак-то для чего? Она же не собралась сюда переезжать?

Я выключил зажигание, положил ключ в карман и вылез из пикапа, готовый увидеть на пороге миссис Руссо, которая прогонит меня прочь с угрозами и оскорблениями.

Джунипер позвонила в дверь. Я одолел четыре ступеньки крыльца. Впервые мне было все равно, скрипнут ли они у меня под ногами. Я подошел и встал рядом с Джун; та постучалась. Ладони вспотели, пульс участился. Содержимое желудка рвалось наружу.

Я будто вернулся в свои семнадцать лет, когда старался быть галантным и провожал Алли до двери. И в восемнадцать, когда ее потерял. В мои планы не входило возвращаться на порог ее дома, и это застало меня врасплох. А ведь я был готов всегда и ко всему.

Скажем прямо, это самый безбашенный поступок в моей жизни.

Я сосчитал до тридцати и вздохнул с облегчением, которое притупило укол разочарования.

— Ее здесь нет.

— Не может быть!

Джун снова нажала кнопку звонка.

— А вдруг в «Секондз» что-то напутали? Она уже много лет сюда не возвращалась, Джун, — тихо сказал я.

Она бросила на меня взгляд, в котором смешались отчаяние и паника, и резко развернулась.

— Она должна быть здесь! — крикнула Джунипер через плечо, перепрыгнула через ступеньки и кинулась за дом.

Да она прикалывается.

— Джун!

Я настиг ее в считаные секунды у той самой увитой розами решетки, из-за которой у меня на руках остались два шрама.

— Нельзя вторгаться к людям в дом.

— А может, она на заднем дворе, — сказала Джунипер и устремилась дальше. — Давай просто посмотрим, пожалуйста. Я должна с ней встретиться. Просто обязана!

Она прямо-таки умоляла, и ее глаза лишали меня воли почище криптонита.

Не день, а дурдом какой-то. Я колебался. Мне было не впервой тайком пробираться на этот задний двор. Кроме того, в это время дня Алли обычно занималась в студии. Студия располагалась у входной двери, так что она услышала бы звонок. А значит, ее точно нет дома, что бы там ни писали в этом проклятом приложении.

— Хорошо, — согласился я. По крайней мере, так мы положим конец этому безумию.

Джунипер заулыбалась.

— Кстати, а как вы с ней познакомились? — спросила она, когда мы обогнули дом и очутились у заднего крыльца, на крыше которого я провел бессчетные часы, любуясь звездами вместе с Алли. — Непохоже, что у вас была одна компания.

— Я оказался в нужном месте в нужное время, — сказал я второй раз за сегодня.

— А почему вы больше не дружите?

Джун заморгала и прикрыла глаза рукой, когда мы шагнули из тени на солнечный задний двор. Ухоженный газон резко заканчивался у обрыва, а к пляжу и пирсу вели деревянные мостки.

— Все… сложно, — тихо ответил я.

Окинув взглядом двор с бассейном и пышным цветущим садом, я обнаружил, что и тут никого нет.

— Ты сделал какую-то глупость? — прищурилась Джун.

В споре, о котором она даже не догадывалась, она приняла сторону Алли. И пошла к лестнице в скале. Мне оставалось лишь следовать за ней.

— Мама говорит, это дядя Гэвин склонен творить глупости, а ты у нас всегда поступаешь правильно.

А вот это больно.

— Проклятие того, кто оказывается в нужном месте в нужное время, заключается в том, что иногда поступить правильно нельзя.

Мы добрались до ступенек. Я развернул бейсболку «Брюинз» козырьком вперед, чтобы закрыться от солнца. Перед нами открылся пляж. Я пробежал взглядом вдоль линии пирса и остановился на фигуре в волнах чуть поодаль.

— Но в этом же нет никакого смысла, — возразила Джунипер.

— Да, знаю.

Я подался вперед; все исчезло, кроме этого силуэта в океане. Фигура скрылась в волнах, и я принялся считать про себя, а между тем Джун читала мне лекцию о тонкостях отношений с девочками.

Когда я досчитал до сорока девяти, фигура всплыла, но тут же снова ушла под воду.

Почему-то сомнений не возникло — это Алли.

И она тонула.

Тридцать три.

Я опустилась на дно и считала в уме, закрыв глаза под очками для плавания. Руки крепко сжимали гирю. Я бросила ее в воду двадцать минут назад, чтобы было за что держаться.

Тридцать четыре. Вокруг восхитительно ревел океан, каждая волна достигала крещендо, грозя вынести меня на берег, а потом отступала. Под этот шум мне наконец-то удавалось подумать, просто побыть собой, на время отмахнуться от бесконечных вопросов окружающих, которых интересовало, когда я снова выйду на сцену, как продвигается реабилитация, вернулась ли я уже к балетному станку.

Тридцать пять. Вместо того чтобы лгать, я просто уехала.

Тридцать шесть. Вода заглушала все, кроме биения сердца и прекрасного, болезненного желания вздохнуть, которое напоминало, что я все еще жива. Всякий раз, когда оно вынуждало подниматься на поверхность, я думала не только о том, как ослабели легкие за несколько месяцев без тренировок. Меня раз за разом накрывало осознание: я до сих пор хочу жить.

Тридцать семь. Несколько кошмарных месяцев я в этом сомневалась.

Тридцать восемь. Черт, как холодно. Все-таки стоило надеть гидрокостюм. В это время года вода еще ледяная. Сперва кожу покалывало, но теперь она совсем онемела.

Тридцать девять. Легкие горели. Я была не в форме. Я должна выдержать под водой хотя бы минуту, а то и две, даже наперекор набегающим волнам.

Сорок…

Кто-то схватил меня за талию и потянул, вырвав гирю из рук. Ужас охватил меня. Мой крик вырвался изо рта стаей пузырьков, и я распахнула глаза, ожидая увидеть акулу…

Меня стремительно тянуло вверх сквозь трехметровую толщу воды, отделявшую песчаное дно от солнца. Мне хотелось дать отпор неведомой силе — меня обхватили чьи-то руки, спиной я упиралась в чью-то грудь. Легкие отчаянно нуждались в воздухе, который я опрометчиво выпустила, но эти руки не ослабляли хватку.

Мы вынырнули рядом с пирсом. Хватая ртом воздух, я уперлась ногами в живот незнакомца и оттолкнулась, вырвавшись из цепких рук.

— Вы что творите? — крикнула я, отплыв и развернувшись.

— Тебя спасаю! — крикнул мужчина.

Я встретилась взглядом с глазами цвета моря. Мы поднялись и опустились на волне.

Сердце дрогнуло.

Хадсон? У меня что, гипоксия, и мне это мерещится?

Голова закружилась. Содержимое желудка всколыхнулось вместе с волнами, и я вдруг перестала понимать, сверху или снизу находится небо, и сердце сбилось с ритма, и я перестала грести… и быстро пошла ко дну.

Вода сомкнулась над головой.

Я испугалась, но забултыхалась и вынырнула. Хадсон протянул мне руку. Я вдохнула, закашлялась и оттолкнула его. Еще не хватало, чтобы Хадсон Эллис решил, будто меня нужно спасать!

— Да не тону я, идиот!

Его глаза вспыхнули. Как же они меня бесят, эти его красивые глаза.

— Точно?

Вот же черт, это и правда он… Песочно-каштановые волосы, прежде спадавшие на глаза, коротко подстрижены на висках и макушке. Но голос остался прежним; и Хадсон все так же хмурился; и по-прежнему был готов нырнуть в океан не раздумывая, чтобы спасти меня. Нет, мне не померещилось.

— Точно ли ты идиот? Абсолютно. И я вполне уверена, что не тону.

Время превратило знакомого мне миловидного мальчика во взрослого мужчину, которого я совсем не знала, — красавчика с волевым квадратным подбородком, пухлыми губами, которые мне так и не довелось поцеловать, и глазами, которые снились мне почти десять лет. И хотя от нашей дружбы остались лишь мелкие осколки, мое бестолковое сердце все равно застучало быстрее.

— И чем же ты тут занималась? — кивнул он на воду, поскольку его руки, как и мои, были заняты попытками удержаться на волнах. — Непохоже, что плавала.

— Тренировала дыхание! — Почему это со мной происходит? — Слов никаких нет…

Слов и впрямь не было. Я много раз прокручивала в голове момент нашей встречи, но такой сценарий мне в голову не приходил.

Все чувства к Хадсону, крепко запертые в стальной коробочке моего сердца, вырвались и затопили меня изумлением, тоской и безудержным гневом. Гнев придал мне решимости, и я поплыла мимо Хадсона к лестнице, установленной на третьей опоре пирса.

Я так давно не чувствовала ничего, кроме пустоты, что восприняла этот гнев как подарок.

— Погоди, это была тренировка?

Он поплыл за мной, а я тем временем нащупала знакомую деревяшку и полезла наверх.

— Ключевое слово «была», — бросила я через плечо, не останавливаясь.

Солнце почти не спасало от холодного ветра, обдувающего кожу; зубы стучали. Я выбралась на пирс и цапнула полотенце, которое засунула между досками, чтобы его не сдуло.

— Вода прогрелась всего до десяти градусов! — сказал он, тоже взбираясь по лестнице.

Под его весом деревянные перекладины скрипнули.

— А у меня всего три месяца на восстановление после травмы вместо нужных шести. — Я завернулась в полотенце и зажала его под мышками, прекрасно осознавая, что на мне совершенно несексуальный слитный черный купальник, больше подходящий для заплыва, чем для случайной встречи с… ну, кем бы ни был для меня Хадсон. — Кто ты такой, чтобы читать мне лекции о температуре воды? Да и вообще читать лекции? Не говоря уже о том, что ты до чертиков меня напугал…

— Я решил, что ты тонешь, — объяснил Хадсон, и его голова показалась над краем пирса.

— Я так и поняла. — Я плотнее завернулась в полотенце. Прощай, та мечта о мести, в которой я была одета в… Боже мой!

Хадсон выбрался на пирс. Он стал настоящим гигантом. Когда мы познакомились, ростом он был чуть больше метра восьмидесяти. С тех пор он прибавил сантиметров десять и добрых двадцать кило чистых мышц, рельеф которых просматривался даже под белой футболкой с эмблемой «Брюинз».

— Я пытался тебя спасти, Алли! — У него хватило наглости выглядеть уязвленным, словно это я его чем-то обидела. — Думал, тебе нужна помощь.

Спасти меня? Спустя столько лет? Гнев вспыхнул с такой силой, что я даже немного согрелась.

— Что ж, с этим ты слегка опоздал. И не смей называть меня Алли. Для тебя я теперь Алессандра.

Черт, прозвучало куда агрессивнее, чем я рассчитывала.

Он сделал глубокий вдох, закрыл глаза, будто ему было больно, и снова открыл. От его взгляда я на миг оцепенела.

— Долго же ты придумывала ответ.

Мы помолчали. Я прикидывала, какой еще оборот может принять наш разговор. Я устала до смерти — не было сил спорить с Хадсоном, да и вообще спорить.

— Ей лет десять, — наконец признала я.

— Примерно так, плюс-минус пара месяцев.

При виде его понуро опущенных плеч мне стало стыдно.

Ну, почти стыдно. Потом я вспомнила больницу, реабилитационный центр и похороны, и гнев пересилил.

— Как ты вообще здесь оказался?

Я переступила с ноги на ногу, чтобы снять нагрузку с ноющей лодыжки. Операцию на ахилловом сухожилии провел лучший хирург-ортопед страны, но заживление все равно шло медленно, а прогнозы были довольно мрачными. Мне и так повезло, что я уже ходила самостоятельно, однако я ни за что не призналась бы в этом вслух, особенно Хадсону.

— Я здесь живу, — ответил он и провел рукой по мокрым волосам, стряхивая капли, а затем глянул через край пирса на воду. — Опять кепку утопил.

— Так и не избавился от привычки нырять в океан и спасать пловцов, которым ничего не угрожает?

Я провела рукой по низко собранному хвосту, выжала из волос холодную соленую воду.

— Во-первых, в первый раз, когда я прыгнул за тобой в воду, угроза была. — И он отвел глаза от океана, видимо, распрощавшись с надеждой вернуть кепку, проглоченную бухтой.

— Это было одиннадцать лет назад… — возразила я.

— А во-вторых, да, такая у меня работа — нырять и спасать людей. Но мне казалось, я научился снимать любимую кепку, прежде чем прыгать в воду.

И Хадсон уронил руки.

— …и я прекрасно плаваю! — договорила я и опешила. Какая еще работа? Пока до меня доходил смысл его слов, между нами висела тишина. — То есть ты стал пловцом-спасателем? Исполнил свою мечту.

В глубине души шестнадцатилетняя я разразилась овациями, но на нее тут же шикнула стерва, в которую я превратилась.

— Да.

Хадсон улыбнулся. С него капала вода; наверное, надо бы предложить ему полотенце, раз уж он нырял за мной из благих побуждений.

— А ты — всемирно известная балерина, — сказал он, склонив голову набок и глядя мне в глаза. — Или лучше «звезда „Секондз“»?

Я фыркнула:

— Это все Ева. Я просто разрешила ей пользоваться моим именем и иногда снимаюсь в видео.

Мы с Хадсоном Эллисом говорим о «Секондз». Сюр какой-то.

— Так и думал. Тебя никогда не интересовало одобрение миллионов; ты хотела получить одобрение только одного человека.

Он отжал низ своей футболки.

Ушам своим не верю. Наверняка мой психотерапевт сейчас доволен, хоть и находится в Нью-Йорке.

— Миллиона и ста тысяч. А ты слишком плохо меня знаешь, и не тебе рассуждать, что мне нужно, — сказала я.

Плотнее запахнув полотенце, я прошла мимо Хадсона по старому пирсу, радуясь, что папа построил его четыре метра шириной и теперь нас разделяет почтительное расстояние.

— Ты не ответил на вопрос, Хадсон. Зачем ты пришел?

Чтобы попросить прощения. Объяснить, почему так и не позвонил. Вот что мне хотелось бы услышать.

Он пошел за мной по пирсу и через широкую платформу, которая служила фундаментом для лодочного сарая, пока его не снесло штормом.

— Я поклялся на мизинчиках.

— Что? — в изумлении оглянулась я.

— Надеялся, что моя племяшка ошиблась и тебя не окажется дома. А теперь, честно говоря, даже не знаю, что делать, — сказал Хадсон и взъерошил промокшие волосы.

— Что ж, прости, что доставила тебе столько неудобств.

Сила моего сарказма могла бы противостоять самой высокой волне. Я зашагала вверх по деревянной лестнице к дому, Хадсон отставал всего на пару шагов. На полпути тупая боль в лодыжке сменилась острой, и я захромала. Впрочем, совсем чуть-чуть.

— Мы бы не стали тебя беспокоить, если бы… — Он осекся на полуслове. — Ты как? Джунипер, моя племянница, говорит, что ты проходишь реабилитацию.

В его голосе правда была тревога, или мне послышалось?

Спасибо, обойдусь как-нибудь без его заботы.

— Я помню, как ее зовут. Кэролайн и Шон удочерили ее в тот год, когда я была здесь в последний раз.

Вряд ли сестра Хадсона знала о нашей с ним дружбе. А если бы и знала, все равно ни за что не подпустила бы меня к своему ребенку. Я оглянулась и увидела, что он смотрит на мою лодыжку, на белесый шрам в обрамлении двух розовых. Отвернувшись, двинулась дальше.

— Со мной все в порядке.

— Ахиллово сухожилие? Опять?

— Опять? — Я резко остановилась и обернулась. Мокрые волосы, собранные в хвост, ударили меня по плечу. — Значит, ты знал? — Старый шрам на сердце разошелся. Незажившая рана отозвалась новой жгучей болью. — Ты знал, что я порвала его в аварии? И про аварию знал?

Все мои худшие опасения и безобразные мысли вернулись. Он знал. Он, черт возьми, знал, но все равно пропал.

— Все это время где-то в глубине души меня мучил вопрос, не злишься ли ты на меня за то, что я тогда так и не пришла. Думала, ты поэтому уехал на сборы, не сказав ни слова. А ты, оказывается, знал, что со мной случилось?

Он поджал губы, словно признавая вину. Сквозь боль я попыталась отыскать в себе хоть какие-то эмоции, кроме гнева, но осталось лишь давно забытое, неприятное чувство, на которое сейчас у меня не было сил.

— Лучше бы я не знала.

— Алли… — Он поморщился. — То есть Алессандра… черт, я не могу тебя так называть.

Да как он смеет выглядеть таким подавленным?

— Не смотри на меня так, — сказала я, указывая на его раздражающе красивое лицо, и чуть не выронила полотенце. Он-то похорошел с возрастом, а вот мое тело меня предало. Мне нет и тридцати, а я уже разваливаюсь на части. — Ты не имеешь права выглядеть таким… несчастным. Ты же сам меня бросил. Знаешь, сколько раз я тебе писала? Сколько раз звонила из больничной палаты?

Он побледнел.

— Никаких слов не хватит, чтобы выразить, как мне жаль сейчас и как я сожалел тогда. И я понимаю, что извинений недостаточно.

Те самые слова, которых я так долго ждала. Но теперь они не имели значения.

— Ты прав. Их недостаточно. Мне не нужны извинения, — сказала я и вцепилась в шершавые перила. — Я хочу, чтобы ты объяснил, почему моего лучшего друга не было рядом, когда я нуждалась в нем больше всего. У тебя же было несколько дней до сборов. — Он открыл было рот, но снова закрыл и отвернулся. — Если бы мы встречались, я бы просто решила, что ты меня бросил, — но как можно оставить лучшего друга, даже не попрощавшись?

У меня сорвался голос. Эту боль ни с чем не сравнить. Я никогда и никого к себе не подпускала, но Хадсон подобрался ближе всех.

— Я был глупым восемнадцатилетним мальчишкой. — Он вцепился в перила так, что побелели костяшки, и стиснул зубы. — И я выбрал путь, который тогда казался единственно верным. Но я ошибся. А когда понял, как сильно ошибся, был уже на сборах и знал, что ты никогда меня не простишь.

У меня в груди что-то оборвалось.

— Был мальчишкой, серьезно? Ничего лучше не придумал?

Да пошло оно все! Хадсон Эллис даже не понял, насколько глубоко меня ранил. Я поборола боль, горький привкус предательства и угасающую надежду услышать хоть сколько-нибудь уважительную причину его бесследного исчезновения, и заперла все это в стальную коробочку сердца, запретив себе думать об этом, как запрещала думать о физической боли во время репетиций. Меня все это не сломает. И я изобразила улыбку.

— Ох… — пробормотал он.

— Уже не важно, — сказала я, пожав плечами, и стала подниматься дальше. Оставалось всего несколько ступенек. — Может, мы и не были лучшими друзьями. Всего-то провели вместе лето-другое. Это лето давно позади. Не стоит ворошить прошлое.

Слова звучали неубедительно, но я все же умудрилась их произнести. Мне приходилось внушать себе ложь и похуже.

— У тебя есть полное право знать, что произошло.

Мне показалось, или в его тоне послышался гнев? Я не стала оборачиваться и проверять: чем быстрее я уйду от него, тем лучше.

— Мне как-то не хочется. Что бы ты ни сказал, это ничего не исправит. Давай просто забудем. Видимо, ты был слишком молод и испугался происходящего. Всякое бывает, правда? Я здесь только на лето. Тебе тоже есть чем заняться… людей спасать, например. Не попадаться друг другу на глаза будет несложно.

Мы взобрались по ступенькам и вышли на ухоженный газон. Поднялся легкий ветерок.

Я вздрогнула.

Передо мной, сжимая в руках телефон, стояла хрупкая девочка. Увидев меня, она распахнула огромные карие глаза. Нос пуговкой, радужка с медным оттенком — все это казалось знакомым, но почему? Может, я ее где-то встречала? На выступлении? На летнем интенсиве?

А как она оказалась у меня на заднем дворе?

Я растерянно заморгала. Хадсон прошел мимо меня, встал за девочкой и положил руки ей на плечи. Его зеленые глаза смотрели умоляюще, что для него было нехарактерно: Хадсон Эллис никогда никого ни о чем не просил.

— Я пришел, потому что Джунипер хотела с тобой познакомиться.

А, так это его племянница. Неудивительно, что она показалась мне знакомой. Конечно, он же показывал ее фотографии, когда она была совсем малышкой. Насколько я помню, на них она была ужасно милой.

Джунипер пристально посмотрела на меня и протянула Хадсону телефон.

— Ты ее спас? — спросила она, с опаской переведя глаза на Хадсона.

Тот не сводил с меня умоляющих глаз. Что? Он что, думал, я буду грубить ребенку? Может, я и заслужила репутацию тихушницы или даже высокомерной дивы, но я не злая. Злилась я только на Хадсона.

— Я не тонула, — ответила я девочке, поправила полотенце и протянула ей руку. Может, ее дядя и придурок, но она здесь ни при чем. — Привет, Джунипер!

Она просияла, и я тоже улыбнулась. Откинув с глаз растрепавшиеся на ветру волосы, она молча пожала мою руку.

— Я…

— Знаю, Алессандра Руссо, — ответила Джунипер с широкой улыбкой. — Самая молодая ведущая балерина в истории балетной труппы «Метрополитена». Даже ваша мама была старше, когда прославилась, а она до ухода со сцены считалась легендой, — сбивчиво выпалила она, все крепче сжимая мою руку. — Ваше исполнение Джульетты было безупречным, а фуэте в «Лебедином озере» в прошлом сезоне — что-то с чем-то! Когда вырасту, хочу стать такой же, как вы.

Хадсон поморщился.

Чего это он? Я что, плохой пример для подражания? Злость одолевала, но я не подала виду.

— Что ж, сейчас танцовщица из меня так себе, но спасибо.

Кровообращение в пальцах, кажется, остановилось.

Джунипер уверенно мотнула головой, встряхнув кудряшками:

— Просто у вас травма. Вернетесь уже в следующем сезоне.

Отпустив мою руку, она вступила с ветром в борьбу за волосы, но проиграла.

— Спасибо, ты очень любезна, — сказала я. Ну почему племянница Хадсона оказалась самым милым ребенком на свете, а? — Наверное, ты тоже танцуешь? Учишься у миссис Мэдлин?

— Не совсем.

Она закусила обветренную губу. Я взглянула на Хадсона и тут же пожалела. Его взгляд проникал под многолетнюю броню, скрывавшую меня от мира. Защиты рушились, как береговые укрепления под тяжестью волны, и мне это совсем не понравилось. Какая бы нить ни связывала нас много лет назад — дружба или нечто большее, — теперь она истончилась, но никуда не исчезла, вездесущая и неизменная, как законы физики. Пора перерезать ее и покончить с этим. Забыть с концами.

— Кажется, нам предстоит неловкий разговор. — Хадсон смотрел на меня так, словно хотел запомнить все в деталях на случай, если мы видимся в последний раз.

— То есть до этого он неловким не был? — Я изогнула бровь.

— Справедливо. — По губам негодяя скользнула улыбка, и он похлопал Джунипер по плечу. — Давай спрашивай. Я сдержал клятву и привел тебя сюда, но она не согласится, если не попросишь.

Джунипер смотрела на него снизу вверх с таким же доверием, какое некогда питала к нему и я. Это тронуло меня и встревожило. Меня-то он предал.

— Итак, Джунипер, — сказала я, покрепче запахнув полотенце и присев на корточки, чтобы мы оказались лицом к лицу. — О чем ты хотела меня спросить?

Мы встретились взглядами. Медные искорки блеснули на солнце, и девочка глубоко вздохнула:

— Я хочу, чтобы вы убедили мою маму, что не все балерины ужасны.

Вот, значит, как.

— Что, прости?

— Она считает их всех избалованными, порочными и злобными, — выдала Джунипер, сопровождая кивком каждое оскорбительное слово. — Думает, если я займусь балетом, то стану заносчивой фифой с расстройством пищевого поведения, как девочки, которые приезжают на балетный конкурс, — выпалила она, и ее щеки порозовели. — Только не думайте, вас я фифой не считаю! Я знаю, что вы не фифа.

— Хмм… Спасибо?

Я медленно выпрямилась. У меня самой заныло сердце оттого, что сейчас я разобью сердце этой девочке.

— Послушай, Джунипер, я бы с удовольствием помогла тебе переубедить маму, честное слово. Я уверена, что она замечательная и очень тебя любит, но у меня не та фамилия, чтобы о чем-то твою маму просить, если за десять лет ситуация не изменилась кардинально. Дело в том, что она… недолюбливает Руссо.

Кэролайн ненавидела всех нас, особенно мою маму.

— Нет, ей не нравится только твоя младшая сестра, — затараторила Джунипер. — Ева. К тебе у нее претензий нет.

Хадсон застонал, на секунду прикрыв глаза.

— Что ж, приятно слышать. — Я поджала губы и поборола внезапное желание рассмеяться. Такого со мной не случалось уже несколько месяцев. — Ева у нас и правда на любителя. Во всяком случае, боюсь, с такими просьбами надо обращаться не ко мне. Лучше попроси балерину из местных: она поможет тебе переубедить маму. А тебе, видимо, нужно полотенце.

Последняя фраза была адресована Хадсону. Я отступила на шаг, собираясь повернуть к дому. С минуты на минуту вернется со своей встречи Энн и будет психовать, если узнает, что я плавала одна и без гидрокостюма.

— Я привык… — начал он.

— Нет, как раз к вам! — крикнула Джунипер, в панике повысив голос, и вырвалась из рук Хадсона. — Она больше никого и слушать не станет! Не только потому, что вы лучше всех и самая милая! Если вы скажете ей, что я должна танцевать, она меня отпустит! Ей придется!

С каждым словом она все больше распалялась и почти уже сорвалась на крик.

— Это не в моей власти, — мягко сказала я.

— Да выслушайте меня! — умоляла она. — Хоть кто-нибудь меня выслушает?

Боль расцвела в груди. Сколько раз мне самой хотелось прокричать те же слова?

— Джунипер, — ласково произнес Хадсон, но девочка вздернула подбородок и направилась ко мне.

— Я слушаю, — заверила я ее. — Почему ты так уверена, что твою маму волнует мое мнение?

Джунипер сглотнула и оглянулась на Хадсона. Тот, похоже, растерялся не меньше моего. А потом Джунипер уставила на меня свои большие карие глаза, расправила плечи и произнесла:

— Потому что ты моя биологическая мать.

Биологическая кто?

Я уставилась на Джунипер, затем слегка подалась к ней. Уверена, я ослышалась.

— Не поняла.

— Я посмотрела все твои видео, — сбивчиво выпалила она. — Мы двигаемся одинаково. Мы похожи. Волосы и глаза одинакового цвета, даже родимое пятно на одном и том же месте!

Джунипер повернулась ко мне спиной и приподняла волосы, чтобы показать «поцелуй ангела» на шее.

Такой же, как у меня.

Кутаясь в полотенце, я посмотрела на Хадсона. Он между тем глядел на племянницу, будто у нее выросла вторая голова. Кажется, для него это тоже стало новостью.

— Джунипер… — начала я.

— Не говори, что это не так! — взмолилась она и прикусила дрожащую нижнюю губу. — Ты моя мама. Я в этом уверена. Поэтому я так люблю балет. Это у меня… у нас в крови.

Ее глаза наполнились слезами. Господи, она вот-вот расплачется… И я сейчас вот так запросто ее разочарую?

— Просто я…

— У нас одинаковые улыбки и одинаковые руки, — перебила она, повернув ко мне ладони. — Я понимаю, что наверняка тебя удивила и мне не стоило на тебя набрасываться, но ты мой последний шанс.

— Но я никогда… — снова начала я.

— Слушай, я тебе докажу! — сказала она, сняла рюкзак и бросила его на газон. — Я сдавала анализ ДНК, и тебе тоже нужно.

— Что-что ты сделала?

Хадсон подошел и свирепо уставился на племянницу.

— Cдала анализ ДНК, говорю же.

Она наморщила лоб, словно только мы тут не понимали, что происходит; дядя сверлил ее взглядом, но это обстоятельство она оставила без внимания.

— А мама знает? — осведомился он. — Как ты его сдала?

— Заказала онлайн и… — начала она.

— Дай угадаю: накинула пару лет к своему настоящему возрасту? — договорил он, скрестив руки на груди. — Это тебе не «Секондз», Джунипер.

— Если бы компании действительно не хотели, чтобы дети нарушали правила, обойти их было бы гораздо сложнее, — возразила она, скрестив руки на груди точь-в-точь как Хадсон. — Я всего-то сунула ватную палочку в рот и отправила по почте.

Она достала из заднего кармана телефон, открыла приложение и показала Хадсону.

— Видишь? Само собой, мама не в курсе. Она бы с ума сошла. Мама говорит, я должна дождаться, пока мне исполнится восемнадцать, и тогда я смогу отыскать свою биологическую семью, но это же вообще несправедливо.

— Не надо было дарить тебе этот телефон, — пробормотал Хадсон, забирая его, чтобы просмотреть приложение.

— Думаешь, я бы иначе не выкрутилась? Можно подумать, в школьной библиотеке нет компьютеров. И дядя Гэвин подарил мне на Рождество карту с деньгами!

Через каждые несколько слов она бросала взгляд на меня.

— Какая умная девочка, — пришлось признать мне, невзирая на ситуацию.

— Вся в тебя. — Джунипер смотрела на меня, и в глазах ее не было ни тени сомнения. — Сама посуди, это же логично. Ты отдала меня сестре своего друга. Бритва Оккама[6] и все такое.

— Бритва Оккама? Тут в началке преподают философию четырнадцатого века? — спросила я у Хадсона.

Он открыл рот, но Джунипер его перебила.

— Я учусь по углубленной программе, — обиженно отчеканила она. — И тут действительно хорошие школы, поэтому мама не стала уезжать с побережья, как бабушка и дедушка.

— Поняла. — Я провела рукой по лбу, смахивая соленую воду, чтобы она не попала в глаза.

— Знаешь, одну мою подругу тоже удочерили. Мы постоянно об этом говорим. И я, конечно, умею пользоваться интернетом. Слушай, я не держу на тебя зла за эту историю с удочерением — хотя у меня есть парочка вопросов, ответы на которые, судя по статистике, помогут уменьшить мои расходы на психотерапевта в будущем. — Тут она кивнула. — И я люблю маму. Она классная, если не считать того, что не дает мне заниматься балетом. Но если ты скажешь ей, что мне стоит учиться, она тебя послушает.

В ее глазах снова появилась надежда. Мои плечи поникли. Я сделала то, чего поклялась никогда больше не делать, — посмотрела на Хадсона, надеясь, что он мне поможет.

Наши взгляды встретились. Он нахмурился, опустился в траву на колени и положил руки на плечи Джунипер.

— Джу-жу, ты же знаешь, что я никогда не стал бы тебя обманывать, так?

— Так.

Она посмотрела на нас.

— Алли… Алессандра не твоя биологическая мать. — Он так бережно сообщил ей эту новость, что даже я растаяла, хотя всего пару минут назад была готова сбросить его со скалы. — Этого не может быть.

— Откуда ты знаешь? — дрогнувшим голосом сказала она.

— Знаю, — кивнул он. — Ты родилась четырнадцатого мая, твой день рождения был несколько дней назад. А мы с Алли виделись за пару месяцев до твоего рождения. Она приехала на весенние каникулы, и я уверен, что она не была беременна.

— Может, ты не заметил, — возразила Джун и посмотрела на меня, будто ожидая, что я его поправлю.

— Я вообще никогда не была беременна, — ответила я, медленно качая головой. — Мне очень жаль, но ищешь ты не меня.

Она нахмурилась. Румянец залил ее щеки.

— Я тебе не верю. У нас с тобой одинаковые родимые пятна!

— «Поцелуй ангела» — обычное дело…

— Он и по наследству передается! Я проверила в сети!

Джунипер вывернулась из рук Хадсона, схватила рюкзак, дернула молнию и вытащила упакованную в пленку белую коробку размером с мяч для софтбола.

— Просто сделай тест, и тогда я тебе поверю, — сказала она, протягивая мне коробку. — Этот быстрее всего. Я проверила.

— Не сомневаюсь.

— Нельзя просить ее о таком. — Хадсон встал и провел рукой по волосам.

Он всегда так делал, когда нервничал. Будь на нем кепка, он бы сейчас поправил козырек.

— Она не согласится, если не попрошу. Ты же сам говорил!

Джун гневно посмотрела на дядю.

На подъездной дорожке захрустел гравий. Мы обернулись и увидели голубой «мерседес» Энн. Она заехала в гараж.

Мне конец.

— Ну что, сделаешь тест? — спросила Джунипер, ничуть не смущенная появлением моей сестры.

— И долго ты это планировала? — спросил ее Хадсон.

— Четыре месяца, — ответила она, не сводя с меня глаз. — Сделаешь?

— Я не твоя мать, — тихо сказала я.

— Докажи.

Джун потрясла коробкой, и я забрала у нее тест. Просто из вежливости. Ее глаза победно вспыхнули. Я заморгала, снова испытав странное чувство дежавю. Я точно где-то видела эту девочку…

— Ну уж нет! — Хадсон выхватил у меня коробку. — Ну-ка хватит. Быстро в машину.

— Дядя Хад…

— Быстро, Джунипер.

Этот тон был хорошо мне знаком. Он пресекал любые дальнейшие возражения. Судя по тому, что Джун тут же поникла, она тоже это знала.

Девочка умоляюще посмотрела на меня, схватила рюкзак, забыв о расстегнутой молнии, и поспешила в противоположную от Энн сторону, к северо-восточной стороне дома, и завернула за угол. Хадсон посмотрел ей вслед.

— Прости.

— Пожалуйста, скажи, что ты не знал…

Хадсон медленно развернулся ко мне:

— Черт, да я и представить такого не мог!

Видеть его таким потрясенным было весьма непривычно.

Я потянулась к коробке. К моему удивлению, он без проблем отдал ее.

— Она и в самом деле заказала анализ ДНК.

— Я даже не знал, что она ищет мать.

Он отжал низ футболки. Пришлось поспешно отвести взгляд от полоски оголившегося живота.

— Принести тебе полотенце? — Хадсон удивленно на меня посмотрел. — А что такого? Я могу быть вежливой, пусть в юности ты и разбил мне сердце. Я же взрослый человек.

Наши взгляды встретились. Мне хотелось злиться — только так я смогу утихомирить эмоции после этой встречи, — но я чувствовала лишь усталость, не отпускавшую с января.

— У меня в машине есть полотенце. — Он опустил взгляд и указал на коробку. — Сделай одолжение, выброси это, пожалуйста. Страшно подумать, кого еще моя племянница заставит сделать тест.

— Выброшу.

— Спасибо.

С веранды раздалось покашливание. Мы обернулись к Энн. Сестра побарабанила пальцами по перилам, взглянула на Хадсона и покачала головой:

— Мы попали в прошлое? Переместились на десять лет назад?

— Я тоже рад тебя видеть, Энн, — ответил Хадсон, шутливо отдав честь.

— Как ты здесь… — Вдруг у нее загорелись глаза, и она ткнула в меня пальцем. — Ты опять ходила плавать одна?

— Возможно, — ответила я, сверкнув заискивающей улыбкой. — Но со мной же ничего не случилось. А Хадсон теперь пловец-спасатель, так что беспокоиться не о чем.

Энн посмотрела на нас так, словно мы снова стали подростками и ей надо придумать прикрытие, чтобы мама не увидела, как мы сбегаем из дома.

— Я так понимаю, промок он весь как раз из-за этого. Нырял в одежде?

— Сам виноват, — признался Хадсон.

— Отлично, — саркастически кивнула сестра. — Оставлю вас наедине, чем бы вы тут ни занимались.

Каблучки простучали по крыльцу, и она вошла в дом, сказав на прощание:

— Хадсон, сделай одолжение, хотя бы попрощайся с ней на этот раз перед уходом. Я ненавидела тебя десять лет и вполне могу не сдержаться. Не хотелось бы из-за тебя попасть в тюрьму.

Дверь захлопнулась.

— Мне пора. — Схватив коробку, я прошла по газону и обогнула бассейн, так и не задав вопросы, накопившиеся за все эти годы.

— Алли, — окликнул он меня. — Алессандра…

Я остановилась, но не оглянулась. За десять лет я научилась не оглядываться и лишь благодаря этому выжила.

— Я искренне, всей душой сожалею. Пожалуйста, прости меня. За все.

Зажмурившись, я ждала, что его слова подействуют и исцелят гноящуюся рану, которая никак не заживала. Но они исчезли во мне, как монетка, брошенная в бездонный колодец желаний, — слишком маленькая, бесполезная. Блестит, но ничего не стоит.

— Будь осторожен за рулем.

Не сказав больше ни слова, я вошла в дом, поднялась по покрытым ковролином ступенькам и очутилась в длинном коридоре. Прошла мимо комнаты Евы и той, что принадлежала Лине, но теперь превратилась в склеп, и закрылась в своей, напротив комнаты Энн.

Я принимала душ, смывая соль и шок и стараясь не думать о Хадсоне, — стояла под струями воды так долго, что сморщилась кожа. Надела простые легинсы и легкий свитер, проигнорировав все те модные вещи, которые собрала для меня Энн. Здесь мне незачем и не для кого наряжаться.

На кухне, которой позавидовал бы любой шеф-повар, меня встретил мерный стук ножа о разделочную доску. Энн сняла жакет и осталась в темно-синем платье; морковь она нарезала так, будто хотела кого-то убить. Видимо, встреча не задалась.

Я прошлепала босиком по деревянному полу к холодильнику, достала две бутылки минералки и уселась на один из восьми барных стульев, расставленных вдоль белого мраморного острова. Открутила крышку, подождала, пока Энн прекратит расправу над овощами, и подтолкнула к ней бутылку.

Сестра отложила нож и поймала минералку:

— Спасибо.

— Как встреча? — спросила я, открывая вторую бутылку.

— Финн хочет оставить себе дом в городе. Сказал, что все остальное я могу забирать. — Она слишком поздно опустила глаза и не успела скрыть навернувшиеся слезы. — Так что мой адвокат считает, все прошло как по маслу. Я стала богаче, чем до брака. Наверное, для кого-то это победа.

Печаль окутала нас густым и горьким облаком.

— Мне так жаль, Энн.

Она залпом выпила воду, как текилу. Надо бы налить ей чего покрепче. Сестра снова взяла нож.

— Когда не выходит дать мужу то единственное, о чем он просил все восемь лет брака, он с тобой разводится. Жалеть не о чем.

— Жизнь не сводится к детям, — сказала я, сделав глоток.

— Только не для Финна, — буркнула она и атаковала следующую морковку. — Для него на детях свет клином сошелся.

— Ты заслуживаешь человека, для которого свет клином сойдется на тебе.

Я ковыряла этикетку на бутылке, жалея, что это не глаза Финна.

Энн замолчала.

— Он сказал, что я его подвела. — Она выронила нож и оперлась ладонями о серый мрамор. — Ну что за урод? Я пережила выкидыши, ЭКО, гормональную терапию и… — Она уронила голову. — А он считает, что подвели его? У меня, выходит, сердце не разбито?

Я слезла со стула, обошла островок и обняла сестру со спины.

— Никого ты не подвела. Ты же стала юристом.

— Только бросила практику через год, потому что Финн посчитал, что без стрессов мне будет легче забеременеть, — усмехнулась она.

— Ты красивая, добрая, умная, у тебя еще тысяча других прекрасных качеств. Ты определенно лучшая из нас.

Я уткнулась подбородком ей в плечо. Она сжала мою руку и на миг головой прижалась к моему виску.

— А еще я единственная умею прилично готовить. Может, сядешь и дашь мне доделать куриный суп? Тебе нужно поесть горячего, ты же чуть не окоченела.

Она погладила меня по лицу. Я вернулась на место за кухонным островом.

— Да всего пара минут под водой. В бассейне нет такого сопротивления, как на волнах.

Я допила воду и потянулась за пакетиком сельдерея.

— Нет уж. — Энн вцепилась в него мертвой хваткой. — Я видела, какой после тебя на кухне бардак. И вообще, ты же вроде как позволила мне позаботиться о тебе, помнишь? За этим мы сюда и приехали.

— Мы здесь из-за маминых драконовских правил.

Я подтянула колено к груди. Энн тем временем атаковала сельдерей.

— Все так.

Конечно, выполнение маминых условий мы оттягивали до последнего. По установленным ею правилам раз в три года одна из нас должна прожить в доме все лето, а неделю мы обязаны жить в Хэйвен-Коуве втроем. Похоже, так мама пыталась заставить нас по-прежнему проводить время вместе. Но мне почему-то казалось, что это ее месть отцу: нарушив условия хоть раз, мы потеряем дом, который он так любил.

До недавних пор Энн была занята работой и мужем. Она появлялась в летнем доме только в августе во время ежегодного фестиваля «Классика в Хэйвен-Коув». У нас с Евой было столько работы в труппе, что мы просто не успевали приезжать. Может, если бы я приехала сюда хоть раз за последние пару лет, я бы раньше встретилась с Хадсоном. Интересно, давно он вернулся?

Не важно. Забудь.

— Ева не говорила тебе, когда приедет? — спросила я.

— Вроде бы собиралась остаться на всю неделю «Классики», но я надеюсь, что приедет на День независимости, — ответила Энн, перекладывая овощи в кастрюлю. — Ей придется приехать, потому что я люблю этот дом и не собираюсь его терять.

— Ты же знаешь, что можешь жить здесь круглый год, если захочешь? Если это сделает тебя счастливой, мы только за.

— И оставить вас двоих без присмотра в Нью-Йорке? Ну уж нет. Лучше расскажи, что тут делал Хадсон Эллис?

Ее ласковый тон и обеспокоенный взгляд напомнили мне папу.

— Со мной хотела познакомиться его племянница. — У Энн и так выдался непростой день, пересказывать ей эту абсурдную историю целиком я не собиралась. — Кажется, она подписана на Еву в «Секондз».

— Это и твой аккаунт, — сказала она, достала из холодильника уже подготовленную курицу и захлопнула дверцу. — А он, случайно, не объяснил, почему решил исчезнуть, когда ты попала в больницу? Его похитили инопланетяне?

— Нет, — ответила я, положив подбородок на колено. — Но он извинился.

— Что ж, это многое меняет. — Курица с глухим стуком упала на разделочную доску. — Ты послала его на хрен?

Я сдержала улыбку. Энн никогда не ругалась.

— Я сказала ему, что нам лучше не попадаться друг другу на глаза, пока я здесь. Столько лет прошло… Я все уже пережила.

— Хм…

Она начала разделывать курицу, ловко орудуя ножом.

— И что это значит?

Я следила за каждым движением ножа, завороженная ее мастерством.

— Это значит, что я не припомню ни одного случая, когда вы с Хадсоном жили в одном городе и не попадались друг другу на глаза, — сказала она, склонив голову набок. — Вы, ребята, что-то вроде сиамских близнецов, хуже Гэвина с Линой. А они, между прочим, встречались.

— Когда мама не видела.

Здесь воспоминания вернулись с поразительной остротой, словно этот дом — точильный камень и, если не поберечься, заточит их до бритвенной остроты.

Я потянулась, ощущая, как накатывает уже привычная полуденная сонливость.

— Когда мама не видела, — согласилась Энн. — Тем летом они с Гэвином несколько месяцев встречались тайком, пока Лине не наскучило и она его не бросила. — Энн склонила голову набок. — Это перед тем ее переводом в Сан-Франциско? Или она уже танцевала в «Метрополитене»?

— Кажется, она тогда разрывалась между Сан-Франциско и Нью-Йорком, — ответила я.

Мы обе не осмелились произнести «лето накануне ее смерти». Я попыталась побороть зевоту, но не смогла, и у меня чуть не отвалилась челюсть.

— Хм-м. — Энн отложила нож. — Ты перезвонила Кенне? Только на этой неделе она звонила раза три, не меньше.

— Перезвоню потом, — солгала я.

Чувствовала ли я себя виноватой из-за того, что не отвечала на звонки Кенны? Да. Собиралась ли исправить это и поговорить с ней? Нет.

— Она твоя самая близкая подруга, Алли, — назидательно сказала Энн.

Нотка беспокойства в ее голосе удержала меня от ответной колкости.

— И ортопед труппы, — напомнила я, взяла пустую бутылку из-под воды и направилась к кладовой, где стояло ведро для вторсырья. — И мы обе знаем, что мое восстановление проходит медленнее, чем ей хотелось бы, и она будет вынуждена сообщить об этом Василию. А тот уберет наш с Айзеком балет из осеннего сезона. Я не могу так рисковать. Я не отлыниваю. Делаю все, что в моих силах, — пилатес, силовые тренировки, эспандеры. Но я все равно еще недостаточно окрепла и не могу даже встать на полупальцы.

— А тебе не приходило в голову, что она просто хочет поговорить с подругой? — возразила Энн. Я прислонилась к дверному косяку и перенесла вес на лодыжку. — Никто и не думает, что ты тут отдыхаешь. Я вообще сомневаюсь, что ты умеешь отдыхать. Всем в труппе известно, что ты из кожи вон лезешь, чтобы вернуться в студию. Только этим ты и занимаешься. Я думала, твое пребывание здесь поможет тебе расслабиться или хотя бы улыбнуться…

— Ты заезжала к маме на обратном пути?

— Не меняй тему.

Энн пристально на меня посмотрела. Я ответила тем же. Если бы в нашем доме проводился конкурс, кто дольше выдержит неловкое молчание, я заняла бы первое место, и мы обе это знали.

— Да, я заехала в школу и повидалась с мамой. — Она вздохнула, признавая поражение.

— Не уверена, что это можно назвать школой.

Мамино заведение куда больше походило на тюрьму.

— Хочешь прогуляться, когда поставлю суп вариться?

— Ого, внезапно. Пожалуй, я лучше вздремну. — Усталость победила. Как, впрочем, и всегда. — Сон — лучшее лекарство и так далее.

— Может, после ужина сходим в кино? Сейчас ретроспектива подростковых фильмов восьмидесятых, а тебе всегда нравился Джон Хьюз, — предложила она с ласковой улыбкой.

При мысли, что придется приводить себя в порядок и играть роль прежней Алессандры Руссо на публике, я подавила очередной зевок.

— Может, завтра.

— Может, завтра, — согласилась Энн, и улыбка исчезла с ее лица. — Отдохни. Я прослежу, чтобы ты не проспала ужин.

— Спасибо.

Я вышла из кухни и поднялась по парадной лестнице, окидывая взглядом галерею фотографий на стене. Взгляд задержался на последней. Папа сфотографировал нас с сестрами вчетвером. Мы сидели бок о бок в конце пирса лицом к морю. Редкий момент, когда даже Ева не ерзала.

Ей тогда было пятнадцать, на фотографии она сидела с краю справа — сцепила руки за спиной, запрокинула голову и подставила лицо солнцу. Лина и Энн расположились посередине; девятнадцать и восемнадцать лет. Они смотрели друг на друга и смеялись, наверняка над шуткой, понятной только им двоим. Мне было семнадцать; я сидела, обняв Лину и положив голову ей на плечо, и смотрела на воду.

Боже, как же мне не хватало этого умиротворения, этой уверенности в будущем. Вместе мы были непоколебимы, как опоры пирса. Могли устоять перед штормом, которым обычно выступала наша мама. Когда непомерные ожидания матери тянули нас на дно, мы опирались друг на друга, и нести груз становилось легче.

Но тут я вспомнила, что Лина умерла всего через пару недель после того, как папа повесил этот снимок на стену. Мимолетное ощущение покоя тут же исчезло. Жизнь оказалась к нам чертовски несправедлива. Лина должна была быть здесь, танцевать «Жизель» на сцене в Нью-Йорке, например, или что где-то еще делать что-нибудь другое.

Она должна была жить.

Она бы смогла утешить Энн и подсказать, как мне поступить с лодыжкой — нагружать или не трогать. Она бы знала, какой путь выбрать Еве и как общаться с мамой. Она бы показала нам всем, как быть взрослыми.

Я зашла к себе, рухнула на кровать и укуталась в знакомое стеганое одеяло цвета роз, ощутив его приятную тяжесть. Много лет я отказывала себе в отдыхе, и теперь мое тело наверстывало упущенное. Оно не спрашивало моего согласия и засыпало в самый неподходящий момент.

Я повернулась к плетеной белой тумбочке, чтобы положить на нее телефон, и проверила, надежно ли спрятано в ящике кольцо Лины с аметистом. Взгляд упал на тест ДНК, и я посочувствовала Джунипер. Она всего лишь хотела выяснить, кто она.

На долю секунды я пожалела и Хадсона. Девочка очень расстроилась.

Я искренне, всей душой сожалею. Пожалуйста, прости меня. За все.

Что ж, он хотя бы извинился. Было время, когда я простила бы его без вопросов. Тогда я верила, что он ни за что не исчезнет по своей воле. Я доверяла ему больше, чем собственным сестрам. Но теперь мне, видимо, придется смириться, что я никогда не пойму, почему Хадсон ушел из моей жизни, даже не попрощавшись, как я смирилась с такой ранней смертью Лины и перестала искать ответ на вопрос, почему она умерла, а я — нет.

Мы оба были детьми. Забудь.

Я взяла коробку и прочитала инструкцию на обороте. Вроде ничего сложного. Загрузить приложение, сунуть в рот ватную палочку и отправить коробку по почте.

Детей у меня нет, так что переживать не о чем. Черт, да я была девственницей почти до двадцати! То есть еще несколько лет после рождения Джунипер.

Может, мне и не получить от жизни всех необходимых ответов, но я могу помочь девочке, доказав, что ее ответ — не я.

Шесть дней спустя пришло уведомление о результате.

И он поверг меня в шок.

Я крутил в руках бокал с теплым пивом и шкрябал по столу выпуклыми краями пустой бутылки. Из допотопного музыкального автомата в углу бара доносился голос Курта Кобейна, певшего о коробке в форме сердца. Из всей музыки Гэвин разрешал ставить только гранж и изредка панк.

Шесть дней.

Сам не знаю, как продержался целых шесть дней и не притащился к Алли, чтобы попросить у нее прощения. Впрочем, одними извинениями и неубедительными отговорками ничего не исправить. Тут требовалось нечто более серьезное: расшибиться в лепешку, ползать перед ней на коленях и, возможно, отдать частичку своей души. И даже это могло не сработать.

Резкий удар по ноге привел меня в чувство; Эрик Бичман сидел напротив и выжидающе смотрел на меня.

— Правда, Эллис? — спросил он и кивнул на сидевшую рядом со мной девушку.

Ох. Я и забыл. Мы же на двойном свидании. Впервые за неделю у нас с Эриком совпал выходной, и мы договорились сходить выпить. Он пришел со своей девушкой и с ее сестрой. Проклятье, как ее зовут? И о чем меня спрашивал Бичман?

— Он не обязан отвечать, — сказала брюнетка, сверкнув мимолетной улыбкой.

Джессика, девушка Эрика, посмотрела на меня и прищурилась.

— Все спасатели любят хвастаться, сколько человек они спасли, — выручил меня Эрик, но его взгляд при этом метал молнии.

Я откашлялся.

— Вообще-то я не считаю.

Ну вот, выкрутился, даже пропустив десять минут разговора. И так всю неделю. Чем бы я ни занимался, я думал об Алли. Заказывал новое оборудование — думал об Алли. Отбирал у Джунипер телефон — опять Алли. Тренировался в бассейне — и снова Алли.

Обычно она обитала где-то в глубине моего сознания, но теперь прорвалась на поверхность и заполнила собой все.

— Значит, ты скромный, — сказала Бет; к счастью я наконец-то вспомнил, как ее зовут. Она побарабанила пальцами по краю пустого бокала и улыбнулась еще шире. — Мне такие нравятся.

Алли знала, что я далеко не скромник. Знала, что я импульсивный, дерзкий и чертовски высокомерный, но я все равно ей нравился.

— Я уверен, ему это приятно, — сказал Эрик и отхлебнул пива.

А вот я не был уверен. Бет была красавицей с большими голубыми глазами и мягкими темными волосами, скорее каштановыми, чем цвета крепкого черного кофе, как у Алли…

Прекрати их сравнивать.

Но именно этим я и занимался весь вечер: сравнивал свою веселую разговорчивую собеседницу с женщиной, десять лет назад ставшей для меня идеалом. Это было несправедливо по отношению к Бет. Я вел себя как козел, а она об этом даже не подозревала.

— Принести тебе еще чего-нибудь выпить? — предложил я и встал.

Бичман возразил, что выпивку может принести и официантка, но было уже поздно.

Проталкиваясь сквозь пятничную толпу, я кивнул нескольким парням, которые играли в дартс. Мы с ними учились в старших классах, и в списке жирных плюсов моего возвращения в город они не значились. Я подошел к брату, который тоже оказывался в этом списке не всякий раз. Гэвин обслуживал клиента в конце стойки, рядом стояли двенадцать барных табуретов. Я сел на один из двух незанятых, на соседнее место плюхнулся Эрик.

— Да что с тобой сегодня такое?

— Не могу сосредоточиться, — ответил я, приподняв козырек кепки.

— Ты всю неделю как-то странно себя ведешь, — укоризненно сказал он и оглянулся на типов в углу бара. Они выглядели так, будто только что сбежали с совета директоров, и что-то кричали Гэвину. Эрик пробормотал: — Кто приходит в дешевый бар в костюме за две тысячи долларов?

— Сезон начался. — Брат протиснулся мимо очереди из посетителей. Он был на полголовы выше меня — преимущество для работы за стойкой: он видел все, что происходит в толпе. А вот по мышечной массе я превосходил его килограммов на десять, так что всякий раз, когда возникала необходимость надрать ему задницу, перевес был на моей стороне. — На следующей неделе здесь будет не протолкнуться.

Выходные накануне Дня поминовения всегда считались неофициальным началом туристического сезона. А по бару «Гризли» легко понять, сколько людей уже приехало в город. Четвертого июля он будет забит до отказа.

— Переживаешь из-за тестирования? — Эрик скопировал мою позу, опершись локтями о край стойки.

— Нет. — Результаты квалификационных экзаменов, которые мы сдавали на прошлой неделе, должны были объявить через пару недель. Но я знал, что справился.

— Или из-за того, что, даже если тебя внесут в список и повысят, здесь, на Кейп-Коде, где работают еще одиннадцать спасателей, тебе некуда расти, поэтому придется выбрать другую авиабазу и уехать от родных? — спросил он, бросив на меня понимающий взгляд.

— На удивление подробно и во многом точно, но нет. — Хотя теперь, после этих слов, я заволновался.

— Я о том, что ты мог бы поехать в Порт-Анджелес и понежиться на северо-западном побережье Тихого океана, или в Сан-Франциско, чтобы узнать, за что я так люблю Калифорнию, или даже в Ситку. Ну, как всегда мечтал.

Он слегка наклонил голову, ожидая моей реакции. Эрик умел выяснить, где у человека самое больное место, а дальше оберегал того, кого считал своим другом, и бил по больному тех, кого считал врагами.

— Мне и тут хорошо.

До перевода на Кейп-Код я успел поработать в двух местах на Восточном побережье и в ближайшее время не собирался никуда уезжать. Я планировал помогать Кэролайн, пока это нужно.

— Значит, дело в девушке? — предпринял очередную попытку Эрик.

Гэвин, принимавший заказы рядом с нами, нахмурился и озадаченно на меня посмотрел.

— Дело не в девушке. — Брат методично наполнял пивом кружки. Он стоял, слегка подавшись к нам, а значит, подслушивал. — Бет… она нормальная.

Эрик вскинул брови:

— Нормальная? Она, блин, десять из десяти, и дело даже не в том, что она мне без пяти минут родня. Она учительница, а значит, умная, и ты сам видел, как с ней весело. К тому же ты ей, кажется, нравишься — впрочем, ты нравишься всем… В чем проблема?

Я поерзал на стуле.

— Она не Алли Руссо, — ответил за меня Гэвин, пододвигая два пива к парням в дорогих костюмах слева от нас.

— Завали уже, а!

Я гневно зыркнул на брата и усомнился, что сбегать к стойке было разумно. Гэвин явно решил меня подколоть.

— Скажи, что я не прав. — Гэвин пожал плечами и потянулся за бутылкой на верхнюю полку. — Каштановые волосы, приятная улыбка, миниатюрная. Абсолютно в его вкусе, и все же не Алли.

Он налил четыре порции текилы и продолжил:

— Видишь ли, Бушман…

— Бичман, — поправил Эрик.

— Не важно.

Гэвин подтолкнул текилу к ребятам в костюмах и взял планшет, чтобы записать напитки на их счет.

— Ты привел ему классную девчонку, которая никуда не свалит с окончанием лета…

— То есть местную, — вставил я.

— …но мой младший братик влюблен в Алли Руссо с тех самых пор, как ему стукнуло семнадцать. Ни тебе, ни мне, ни этой учительнице ничего с этим не поделать. — Он положил планшет на стол за своей спиной и продолжил, развернув бейсболку с изображением гризли козырьком назад: — Поэтому он и сидит здесь за стойкой, вместо того чтобы попросить официанта принести напитки. — Он указал на наш столик. — Может, Хадсон и впрямь самый крутой спасатель во всей береговой охране США, но, если в одной комнате с ним окажется Алли Руссо, он начнет спотыкаться о собственные ноги.

— Кто такая Алли Руссо? — Эрик растерянно переводил взгляд с меня на брата.

— Вот не мог промолчать, а? — прищурился я на Гэвина.

— Преимущество быть старшим братом — ставить младшенького в неловкое положение.

Гэвин с нахальной улыбкой достал из-под стойки пивной бокал.

— Что за Алли Руссо? — повторил Эрик.

— Иногда я не понимаю, люблю я тебя или ненавижу. — Я свирепо смотрел на Гэвина, но тот лишь шире ухмылялся.

— И то и другое, братишка. — Он дернул за козырек моей кепки, будто мне двенадцать, и налил пива. — Я не я, если перестану тебя бесить.

— Да кто, черт возьми, эта Алли Руссо? — повысил голос Эрик.

Гэвин многозначительно поднял брови и пододвинул мне бокал. Я взял пиво и пробурчал:

— Ну ты и козел.

— Алессандра Руссо? Балерина? — прервал его парень в костюме, сидевший на соседнем табурете.

Мы удивленно повернулись к нему.

— А что такого? — спросил он, ослабив узел на шелковом галстуке. — Я из Нью-Йорка, жена любит балет.

— Я не с тобой разговаривал, — чуть не огрызнулся я.

— А я с тобой, — сказал Бичман и развернулся к парню. — Продолжай.

Я глотнул пива. Костюмчик уже что-то показывал Эрику на экране телефона.

— Ну дела-а… Так вот ты о ком?

Эрик помахал телефоном и передал его мне. Поиск по картинкам выдал несколько фотографий Алли, в основном на сцене. Ее лебединая фигура застыла в совершенно невозможных позах. Эрик ткнул пальцем в портрет Алли с официального сайта труппы, и я обомлел. Фотограф запечатлел ее без улыбки, с широко раскрытыми глазами; она будто настороженно ждала следующего его движения.

— Она самая, — заметил Гэвин, занявшись следующим заказом.

Он явно игнорировал посетителей, сидевших на другом конце стойки, а те всем своим видом показывали, что хотят выпить еще.

Эрик вернул телефон, поблагодарил костюмчика и снова повернулся ко мне:

— И почему же ты никогда о ней не рассказывал?

Я открыл рот, но тут же закрыл. Будь мы в любом другом городе, Эрик никогда бы и не узнал.

— Потому что он до сих пор в нее влюблен.

Гэвин поставил передо мной еще один напиток, подозрительно напоминающий тот, что пила Бет, — ром с колой. Пусть брат и не самый надежный человек на свете, но память у него хорошая.

— Неправда. — Во рту загорчило от лжи, и я поспешил залить горечь пивом.

— Правда-правда. Влюблен, — повторил брат, кивая Эрику. — Поэтому он о ней и не говорит.

Я оттолкнулся от стойки:

— Да залепишь ты уже свое дуло или нет?

— Так он же твой самый близкий друг. Или нет? — усмехнулся Гэвин.

— Да. — Кивнув, Эрик подался вперед, как старик в парикмахерской, жаждущий услышать сплетни под видом новостей.

— Она была моей лучшей подругой, — сказал я, только чтобы Гэвин заткнулся. — У ее родителей здесь дом. Мы познакомились, когда были подростками. Два лета подряд мы постоянно общались и…

Как всегда, у меня отнялся язык. Я по-прежнему не мог рассказать, что произошло той ночью.

— И он был в нее влюблен, — громко прошептал Гэвин и наполнил бокал пивом из крана.

— У тебя что, клиентов мало? — спросил я, обводя рукой бар.

— А у тебя что, свидание, с которого ты сбежал? — парировал он и пододвинул пиво Эрику.

— Точно, — сморщился Эрик, пригубил пиво и оглянулся на наш столик.

— Дело в том, Бэтмен… — заговорил Гэвин, смешивая водку с клюквенным соком.

— Бичман, — снова поправил Эрик.

— Я так и сказал. — Гэвин воткнул соломинку в коктейль и перемешал напиток. — У девушки, которую ты столь любезно познакомил с моим братом, нет ни единого шанса. И никогда не было. Лучшее, что ты можешь для нее сделать, — избавить от страданий, пока Хадсон не совершил какую-нибудь непоправимую глупость — например, не начал с ней встречаться.

— Неправда. — Я встал и потянулся за пивом.

— Правда-правда, — сказал Гэвин, зыркнув на меня, и пододвинул коктейль к Эрику, переключая на него все свое внимание. — Видишь ли, Бармен, я и сам был таким. Я тоже запал на одну из сестер Руссо. Эту влюбленность ни с чем не сравнить.

Брат отвел взгляд и откашлялся. Я покрепче сжал бокал с пивом, хотя на стекле сгустился конденсат. Я не единственный Эллис, которому неохота вспоминать, что было десять лет назад.

— Но сестры Руссо всегда были недотрогами, а их матушка готова была откусить башку любому, кто приблизится хоть на шаг. Я любил ее без памяти, но все-таки отпустил. А вот Хадсон до сих пор сохнет по Алли, и теперь, когда она вернулась в город… — Он всплеснул руками и издал звук, похожий на взрыв бомбы. — Представь, что Хадсон — «Звезда Смерти», Алли — Люк Скайуокер, и, кажется, кто-то скоро взорвется.

— Дурацкое сравнение. — Я отхлебнул еще пива и прикинул расстояние отсюда до дома Алли. За весь вечер я не выпил и трети бокала, так что вполне мог сесть за руль.

— Думаешь? — спросил Гэвин, склонив голову набок. — Тогда скажем, что ты «Титаник», а она айсберг. Или она — Оппенгеймер[7], а ты — испытательный полигон в Нью-Мексико…

— Намек понят.

Я полез за бумажником.

— Погоди-ка, Алли что, и тебе нравилась? — спросил Эрик, вставая с табурета.

— Ну уж нет. Только не Алли. Ее старшая сестра.

Гэвин взглянул на меня. За миг в его глазах промелькнули все прошедшие годы, а затем он ухмыльнулся:

— Для меня Алли была слишком юной и скованной. Хорошенькая… — (я напрягся), — но слишком зажатая, слишком правильная, слишком тихая, слишком робкая…

— Слишком моя, черт тебя дери, — огрызнулся я, бросив двадцатку на барную стойку. — И она была вообще не такой. Ты совсем ее не знал.

Жар прилил к голове.

— Ну наконец-то! — воскликнул Гэвин, победно воздев руки к небу. — А я все думал, когда же ты проснешься.

Черт, он получил от меня именно то, чего добивался, — эмоцию.

Взгляд Эрика метался между нами, как на теннисном матче.

— А теперь наберись смелости и скажи этой милой шатенке, что она проходит прослушивание на роль, которая уже десять лет как занята. — С этими словами Гэвин сунул мне двадцатку обратно. — Ты же знаешь, с тебя я денег не беру.

— А ты как узнал, что она в городе?

Я взял ром с колой в свободную руку, оставив двадцатку там, где она лежала.

— Слухи распространяются быстро, — пожал плечами Гэвин и отступил на шаг. — А наша племянница любит посплетничать. Сам знаешь, Джун не оставит ее в покое, пока не получит автограф.

Джунипер. Ну конечно! Что еще она ему сказала?

— Ты же присмотришь за ней завтра утром, чтобы Кэролайн могла открыться?

— А ты заступаешь на сутки? — спросил Гэвин.

Голоса за его спиной становились громче: клиенты старались привлечь его внимание.

— Да. — Я брал суточные смены по крайней мере четыре раза в месяц, а иногда и шесть.

— Тогда, похоже, у меня нет выбора.

Брат отсалютовал мне двумя пальцами и отправился к другому концу стойки. Из заднего кармана брюк-карго свешивалось полотенце.

Мы с Эриком пошли к столику.

— И что у вас с этой балериной? — спросил он, когда мы протискивались сквозь толпу.

Вот поэтому я и не хотел ничего говорить. Бичману всегда и все надо было уладить, и теперь он видел меня источником проблемы, а себя — человеком, который мог бы ее решить.

— Когда мне было восемнадцать, мы поссорились прямо перед моим отъездом на сборы.

— Дай угадаю: она не ответила тебе взаимностью?

У меня скрутило живот.

— Она… все было слишком сложно. Конец.

— Раз вышло так, что она оказалась здесь одновременно с тобой, это вовсе не конец. Я и впрямь никогда не встречал таких везучих.

— Поверь мне. Все кончено. Алли не из тех, кто дает второй шанс. — И не из тех, кто позволит вмешиваться посторонним. Увидев Джессику и Бет, я понизил голос. — Такой поворот судьбы даже мне не одолеть, друг мой. Сделай одолжение, забудь.

Подойдя к кабинке, мы умолкли. Я одарил Бет самой извиняющейся из всех своих улыбок и уселся рядом с бокалами в руках.

— Держи.

— Спасибо.

Она взяла свой коктейль и заправила за ухо прядь волос.

— Получается, ты здесь вырос, да? А мы переехали сюда, когда я училась в старшей школе. Наверное, ты тогда уже выпустился.

Я закивал, — кажется, она уже об этом говорила, — но вдруг замер. Гэвин прав. Я мог бы начать встречаться с ней забавы ради. Но это ни к чему не приведет, потому что я ни за что не дал бы ей полноценный шанс. Тем более что Алли теперь в тринадцати минутах езды.

— Верно, — медленно произнес я, чувствуя, как в груди нарастает напряжение, а мысли путаются. — Мне очень жаль, Бет, но…

— Хадсон?

Конец фразы повис в воздухе, когда я услышал ее голос. Я повернулся и увидел ноги в джинсах. Руки зачесались от желания прикоснуться к ее изгибам. На ней был легкий зеленый свитер, из-под которого выглядывало изящное плечо и бретелька бледно-розового лифчика. На меня смотрели любимые глаза цвета виски. Напряжение в груди достигло предела. Вмиг улетучились все мысли, кроме одной: скорее увести ее отсюда и без свидетелей умолять о прощении.

— О господи, ты и есть та самая балерина… — выпалил Эрик.

Я был готов сквозь землю провалиться.

Глаза Алли расширились, и она отвела взгляд:

— Я… да.

— Очень приятно, — ухмыльнулся Бичман, протягивая ей руку. — А я Эрик Бичман, лучший друг Хадсона.

— Алессандра Руссо. Рада знакомству.

Алли пожала ему руку, но не улыбнулась. Даже этой своей отрепетированной дурацкой улыбочкой.

— Или, вернее сказать, новый лучший друг. — Он поморщился, а Алли отступила, вцепившись в ремешок сумочки. — Я в том смысле, что раньше ты была его лучшим другом, хотя он мне об этом не рассказывал, и я не утверждаю, что смог тебя заменить… Ладно, пожалуй, я лучше помолчу.

— Да уж, так будет лучше. — Я бросил на него убийственный взгляд.

В ответ этот засранец улыбнулся:

— Ладно…

Алли оглядела всех нас и наконец остановилась на мне. Под ребрами заныло. Боже, неужели рядом с ней всегда так — от одного ее взгляда сбивается дыхание? Мне уже не восемнадцать! Надо взять себя в руки и составить план.

— Прошу прощения, что вмешиваюсь, но я надеялась, что мы сможем поговорить наедине.

О да. Тысячу раз да! Конечно же да! К черту план! Как скажет, так и сделаю.

— Запросто.

Какой богатый словарный запас, тупица. Я отодвинул пиво и выскользнул из-за стола. Она посторонилась, пропуская меня вперед.

— В подсобку?

Алли кивнула и направилась к стойке. Я старался не опускать взгляд ниже ее спины и, не теряя ни секунды, продумывал все возможные варианты развития нашего разговора. Ни в одном из них я не собирался логически объяснять или перечислять реальные причины, почему исчез из ее жизни, зато готов был валяться у нее в ногах и умолять о прощении, чего никогда не делал ради женщины.

Она открыла дверь в углу бара так, будто последний раз сделала это вчера и с тех пор не прошло десять лет. И будь я проклят, если вновь не почувствовал себя восемнадцатилетним. Мы будто снова прятались, пока Гэвин на смене, готовились к вступительным экзаменам, смеялись, болтали ни о чем и в то же время обо всем на свете…

Я зашел вслед за ней в подсобку и закрыл за собой дверь. Нас обдало запахами освежителя воздуха и застоявшегося пива. Несмотря на вонь, здесь было чисто. Повсюду царил порядок: от картотечного шкафа в углу до письменного стола слева от меня. Я сел на край стола, оказавшегося на удивление прочным. Так я не преграждал Алли путь к двери и не создавал ощущения, что она попала в ловушку.

— А тут ничего не изменилось.

Она медленно поворачивалась в мерцающем свете флуоресцентных ламп, разглядывая комнату по обыкновению невозмутимо и внимательно. Мне всегда казалось, что ей удалось выжить в доме Руссо только благодаря этой чуткости: она могла предугадать, когда на нее обрушится буря.

— Кроме тебя. — Скрестив руки на груди, она окинула меня изучающим взглядом.

В нем уже не было того сердитого блеска, которым она встретила меня у себя дома. Хотя я предпочел бы сердитый блеск, а не этот беглый, почти безучастный взгляд.

— Еле умещаешься в этой подсобке.

— Всего-то вырос на пару сантиметров и окончил школу пловцов-спасателей, — сказал я с ухмылкой. — Ты тоже отлично выглядишь.

Даже лучше, чем отлично. Она была сногсшибательна: большие глаза, пухлые губы и очаровательные веснушки на щеках. Девушка, которую я всегда считал красивой, выросла и стала по-настоящему прекрасной женщиной.

Она усмехнулась:

— Выгляжу как человек, который не стоял у балетного станка четыре месяца и не спал нормально с самого детства. — Ее голос был таким же бесцветным, как и ее взгляд.

— Ты никогда не умела принимать комплименты.

Ее глаза гневно вспыхнули, и я едва сдержал радостный возглас. Все же искра никуда не делась.

— Не об этом речь. — Она мотнула головой и полезла в сумочку. Волосы упали на лицо мягкой темно-коричневой волной. Шелковистые кудри отросли и ниспадали ниже плеч. — Я пришла, потому что Гэвин по-прежнему тут работает, Энн сказала. Подумала, он подскажет, где тебя найти.

— Ты искала меня? — Я просиял и начисто позабыл о своем плане: решил действовать инстинктивно и впервые понадеялся, что чутье меня не подведет.

— Да. — Одной рукой она убрала волосы с лица, другой вытащила телефон. — Я не знала, к кому еще пойти. И кому рассказать. И говорил ли ты кому-нибудь.

— О чем? — Я подался вперед.

— Тебе нужно поговорить с Кэролайн. Я не мать Джунипер, — сказала она, пробежав пальцами по экрану.

— Конечно нет. — Я и не сомневался.

Она открыла то же приложение, что было у Джунипер, и показала мне:

— Я ее тетя.

Два дня спустя я сидела в огромном кресле, поджав под себя ноги, и смотрела на Хадсона, который расположился в другом конце гостиной. Тиканье напольных часов, отсчитывающих последние утренние минуты, заполняло разделявшую нас тишину.

После того как Гэвин прервал наш разговор в баре примерно на тридцатой секунде, мы договорились встретиться там, где нас никто не потревожит. Мне казалось, что если мы отложим этот разговор, то успеем собраться с духом или, по крайней мере, выйдет не так неловко. Я ошибалась.

— Пять минут, — прервал молчание Хадсон.

— Что, прости?

— Может, станет немного проще, если ты хотя бы на пять минут притворишься, что не ненавидишь меня.

Он наклонился вперед, сидя на диване в сине-кремовую полоску, и уперся локтями в колени, не обращая внимания на чашку горячего кофе на журнальном столике между нами. Ну, хоть что-то не изменилось за эти десять лет: он по-прежнему носил бейсболку с эмблемой хоккейного клуба «Брюинз».

— Пять минут ничего не исправят. Да и сомневаюсь, что от этого ситуация станет менее неловкой.

— Давай попробуем, — сказал он, достал телефон и показал мне таймер. — Делай подходы по пять минут.

— Пять минут без ненависти. Отлично. А я думала, после суточной смены ты придешь в форме.

Я спрятала ладони в рукава свитера. Скоро для моих любимых вещей станет слишком жарко. Вот-вот наступит июнь.

— Хочешь увидеть меня в форме — только скажи, — ответил он с игривой улыбкой.

У меня вспыхнули щеки, и я тут же отвела взгляд. Пусть с другими девушками флиртует.

— А Кэролайн будет?

— Я ей не сказал.

Его улыбка померкла. Я напряглась.

— Во-первых, — начал Хадсон, подняв палец, — я ее не видел, а такие новости сообщают лично. Во-вторых, она была категорически против того, чтобы Джунипер искала своих биологических родственников до совершеннолетия. Но в то же время, по-моему, Джунипер имеет право знать, что написано в ее медкарте. Так что и тут я между двух огней. Но если Кэролайн хотя бы заподозрит, что Джунипер за тобой охотилась, и тем более узнает, что она тебя нашла, девочку ждет такой домашний арест, по сравнению с которым тюрьма строгого режима покажется пятизвездочным отелем.

— И все потому, что наша семья — воплощение зла?

Я повернулась к Хадсону и постаралась не выходить из себя.

— Потому что с того самого момента, как Кэролайн позвонили из агентства по усыновлению и предложили ей удочерить Джунипер, она боялась, что кто-нибудь придет и ее отберет.

Я вскипела:

— Мы бы никогда…

— Знаю. И ты знаешь. Но тревога сильнее логики. — Он приподнял козырек бейсболки и бросил взгляд на дизайнерский ковер, за который мама явно переплатила. — Я решил, что мы соберем как можно больше фактов, затем составим план, а уж потом отправимся к Кэролайн.

На подлокотнике кресла зажужжал мой телефон. На экране высветилось имя Кенны. Подавив чувство вины, я отклонила вызов. Она звонила уже второй раз за день. Как бы сильно мне ни хотелось побыть в одиночестве, я знала, что, если она оставит меня в покое, будет еще хуже.

— А потом пусть Кэролайн сама решает, рассказывать Джунипер или нет.

А девочка все это время будет ломать голову? Черт знает что! Я потянулась к бутылке минералки справа на столике; в голове бубнеж Кенны про поддержание водного баланса. После утренней тренировки болела лодыжка: я переусердствовала на велотренажере и после снова много раз пыталась встать на полупальцы. У меня даже почти получилось.

— Ты сказала Энн? — спросил Хадсон, приподняв брови.

— Ей сейчас… нельзя нервничать. — Я провела пальцем по этикетке бутылки, в голове крутились мысли — что именно ему сказать, как близко подпустить? Насколько человек меняется за десять лет? Судьба шутила с нами, заставляя начать сначала. Из лучших друзей мы стали незнакомцами, а теперь вот опять… даже не знаю кем.

— Она разводится, и к детям и материнству у нее особое отношение… — Я обернулась к фотографии, на которой Энн держала на руках маленькую Еву. — В общем, ей сейчас сложно.

Я знала, что ее не будет дома, и поэтому назначила встречу здесь.

Хадсон кивнул, рассматривая на книжных полках коллекцию черно-белых фотографий в серебряных рамках:

— Так ты скажешь вслух или доверишь мне?

Я проследила за его взглядом и увидела нашу детскую фотографию, где мы вчетвером стояли в балетных пачках. Последние два дня я перебирала в уме все возможные варианты и каждый раз приходила к одному и тому же выводу.

Ева не могла быть матерью Джунипер. За эти годы мы ни разу не расставались дольше чем на неделю. То же самое с Энн. Она уехала в колледж в том же месяце, когда я приступила к стажировке в труппе, за год до окончания средней школы.

— Видимо, мать Джунипер — Лина.

От правды было не скрыться, но я никак не могла ее осмыслить. В голове не укладывалось, что я знала собственную старшую сестру не так хорошо, как мне казалось. Я оторвала взгляд от фотографий и обнаружила, что Хадсон наблюдает за мной, ожидая, как я закончу мысль.

Я очень любила в нем эту черту. Взявшись за дело, он становился решительным, даже безбашенным, но перед этим выслушивал меня до конца — я даже и не догадывалась, как мне этого не хватало в доме с тремя сестрами и вечно занятыми родителями.

— Если Джунипер родилась в мае, значит, Лина забеременела в сентябре, — тихо сказала я и наконец произнесла вслух то, что крутилось в голове последние тридцать шесть часов. — Она тогда поступила в балетную труппу Сан-Франциско.

— Туда же, куда хотела ты? — тихо спросил Хадсон, встал с дивана и подошел к книжным полкам.

Мне хотелось возразить, но я сжала губы.

— Точно. — Он оглянулся и взял с полки серебряную рамку: нашу с Евой фотографию с фестиваля «Классика в Хэйвен-Коув». Мне тогда было шестнадцать. — Однажды ты сказала, что не хочешь танцевать в чужой тени. А поскольку ваша мать танцевала в Париже и Лондоне, ты выбрала Сан-Франциско.

— Я помню, это же я и сказала, — наконец выдавила я, поднялась, поставила стакан, обошла кофейный столик и встала рядом с Хадсоном.

— Что изменилось?

Я окинула взглядом профессиональные фотографии. На девяти снимках из десяти мы были в сценических костюмах. Кажется, родители считали, что снимать нас вне балетных образов смысла нет.

— Сам знаешь, что изменилось.

— Лина умерла, — сказал Хадсон, засунув руки в карманы. — И тогда ты отклонила предложения других театров и поступила в балетную труппу «Метрополитена», как того хотела твоя мать.

Мне послышалось, или в его голосе прозвучали нотки разочарования?

— А ты не поехал в Ситку, — выпалила я в ответ.

Это было нашей детской мечтой: мы представляли, что он будет жить далеко-далеко отсюда и работать пловцом-спасателем, а я стану блистать в Сан-Франциско и иногда его навещать.

— Шон тоже умер. От рака. Я решил вернуться, чтобы помогать Кэролайн с Джунипер. Но это был мой собственный выбор. А ты сама выбрала «Метрополитен» или так решила ваша мать, которая воплощает собственные мечты через наиболее подходящую из дочерей? — Он скрестил руки на груди.

— Мама потеряла старшую дочь. Я решила уважить ее волю, и вот это был мой выбор. — Вышло как-то слишком враждебно. А ведь пять минут еще не истекли. — В любом случае мы с Линой виделись на Рождество, но она ничего не говорила и выглядела как обычно. А в следующий раз мы встретились летом. Она отклонила предложение продлить контракт в Сан-Франциско и в июне вернулась домой, чтобы репетировать вместе с нами и готовиться к повторному прослушиванию в «Метрополитен». Она выглядела очень решительной и сосредоточенной, но вела себя как обычно и казалась счастливой, особенно после августовского прослушивания. Получила приглашение в труппу. Кажется, это было за две недели до «Классики». — Я помотала головой. — Понимаю, Джунипер и есть доказательство, но я никак не могу поверить, что Лина родила ребенка и никому из нас не сказала. Даже Энн. Они были близки, гораздо ближе, чем мы с Евой. Но факт остается фактом: если у меня нет еще одной сестры, о существовании которой я не подозреваю, вероятнее всего, Джунипер — дочь Лины.

— А могло ли случиться так, что Энн знала, а тебе не сказала? — Хадсон покачался на пятках, глянул в окно и тихонько чертыхнулся.

— Конечно, такой шанс есть всегда, — признала я. — Но зачем было хранить тайну так долго после смерти Лины? Это бессмысленно.

— Да она издевается! — Хадсон резко сорвался в вестибюль.

— Что случилось? — Я поспешила за ним, скользя по полу в одних носках.

Он распахнул входную дверь, практически заслонив собой проем, но я поднырнула ему под локоть и увидела Джунипер, соскочившую с самоката у крыльца.

В груди вспыхнула искра и медленно разгорелась, как костер, разведенный на сырых дровах. Джунипер расстегнула фиолетовый шлем и швырнула его на землю к брошенному самокату.

— Ты должна быть в школе, — принялся отчитывать ее Хадсон. — Миссис Эшбери с ума сойдет, когда поймет, что ты улизнула.

Девочка вздернула подбородок, глядя на Хадсона, носик-пуговка тоже приподнялся. Утреннее солнце отразилось медью в прищуренных глазах, устремленных на дядю, пока она поднималась по ступенькам. Она была бесстрашна, решительна и выглядела очень недовольной. Пламя в моей груди разгоралось, по коже пробежали мурашки. Это не было дежавю. Я просто узнала в ней черты Лины, но не сразу поняла.

Как же я была слепа! Джунипер так на нее похожа…

— Вчера вечером я отправила учительнице электронное письмо с маминого аккаунта. Там я написала, что утром ты везешь меня на встречу. — Она поднялась на крыльцо и гневно посмотрела на Хадсона. — У нее хватает хлопот с близняшками Гиббонсами, так что мы обе знаем: она не расстроится, если в классе станет на одного ребенка меньше.

— У тебя есть мамин пароль? — Хадсон вскинул брови и посмотрел на племянницу.

На нашу племянницу. Я не сводила глаз с растрепанных ветром каштановых волос, плавной линии щек и подбородка, отмечая сходство с сестрой.

— «Джунипер ноль-пять четырнадцать» не так уж сложно подобрать, — ответила она.

Я попятилась, потеряла равновесие и наткнулась на Хадсона. Упершись в него, я не споткнулась, но справиться с бешеным сердцебиением оказалось нелегко. Джунипер была не просто уведомлением в приложении, темой для обсуждения или вопросом для размышлений. Она была дочерью Лины, самой что ни на есть настоящей.

— Нельзя вот так уходить из школы и делать что тебе захочется! — строго ответил Хадсон. — Это небезопасно!

— Точно, — ответила Джунипер, скрестив руки на груди. — Я подвергалась о-о-очень большой опасности, пока ехала на самокате все шесть кварталов оттуда, где меня высадила мама. Кстати, мистер Лобос передавал привет. Он возился в саду перед домом, когда я проезжала мимо. Страшно — жуть!

Джунипер даже глаза закатывала в точности как Лина. Как же я могла не замечать? Я пошатнулась, но Хадсон придержал меня за талию до того, как я успела выставить себя неуклюжей дурой и грохнуться.

Дыши. Тебе надо подышать.

— Я не об этом. Как ты узнала, что я здесь? Твой телефон до сих пор у меня. — Строгий голос Хадсона совершенно не вязался с ласковой твердостью его рук.

— А я и не знала, что ты здесь, пока не увидела твою машину. — Джунипер указала на темно-синий пикап последней модели на подъездной дорожке. — Я вообще-то пришла к ней. — Она взмахнула рукой и указала на меня. — Ты забрал мой телефон, но я зашла на сайт теста ДНК с маминого компьютера. Оба пользователя получают уведомления, когда устанавливается родственная связь. — Она посмотрела на меня. Бесстрашие на лице сменилось недоверием. Джунипер сглотнула и опустила руки. — Ты не соврала. Ты не моя мать. Но там все равно написано, что мы родственники. Как так?

Видимо, придется решать вопрос без Кэролайн.

Я глубоко вздохнула и приготовилась сбросить бомбу.

— Я твоя тетя.

— Значит, это правда, что у вас дома балетная студия? — спросила Джунипер через десять минут, стоя в прихожей и глядя на двустворчатые двери, за которыми была наша домашняя студия.

— Да, — сказала я, протягивая ей стакан лимонада.

Хадсон вышел вслед за мной из кухни, где мы обсуждали план действий по ликвидации последствий чрезвычайной ситуации. Мы оба не знали, как быть. Я отхлебнула из стакана, надеясь, что доза сахара спасет от ощущения полной беспомощности и сопутствующей дрожи в коленях.

— Этот дом перешел нашему отцу по наследству. Отец его обожал. Но мама согласилась привозить нас сюда на каникулы только при условии, что он превратит бывший бальный зал в студию, чтобы мы и летом не пропускали репетиции.

Я протянула руку, повернула ручку и толкнула дверь, за которой находилась студия — танцевальный зал в форме буквы Г.

Джунипер ахнула. Мои глаза никогда так не блестели при виде этого зала.

— Отсюда студия кажется меньше, чем на самом деле. Это угловое помещение, оно идет вдоль двух стен.

Мимо девочки я шагнула за порог и щелкнула выключателем на стене справа, включив свет, хотя в этом не было необходимости. Комната площадью больше пятидесяти квадратов была прекрасно освещена благодаря окнам в передней и юго-восточной стенах дома, да и зеркала от пола до потолка тоже добавляли света.

Пол сиял. На зеркалах не было ни единого отпечатка пальца. У окон не валялись бутылки с водой, а у стен — балетные сумки. Из потолочных динамиков не доносилось ни звука, и все же меня охватило непреодолимое желание поскорее подойти к станку, пока мама не застукала меня за бездельем.

— Как красиво, — благоговейно прошептала Джунипер, заходя внутрь.

— Никакой обуви, — покачала я головой.

— Ой, точно. — Она скинула кроссовки, чуть не расплескав лимонад, и поскорее прошла в зал, словно боясь, что я передумаю, если она замешкается.

— Тебя это тоже касается, — сказала я Хадсону, вошедшему вслед за ней.

— Я помню правила, — сказал он, указывая на свои босые ноги. — Даже спустя столько лет.

Дыхание перехватило. Когда мы вместе были в этом зале в последний раз, он наблюдал, как я готовлюсь к фестивалю; я тогда часами репетировала вариацию из балета «Жизель». Он поддерживал меня больше всех и, сам того не подозревая, сильнее всего отвлекал от занятий. Не так просто было сосредоточиться, когда Хадсон находился со мной в одной комнате.

Но теперь-то я могу собраться, мне ведь уже не семнадцать лет.

Джунипер прошла мимо меня и заглянула за угол, в основное крыло.

— У вас и тренажерный зал есть?

— В конце студии, — подтвердила я, наблюдая, как меняется выражение ее лица. Когда я ее нагнала, удивление сменилось любопытством. — Тренажерный зал готовит к балетному станку.

— Так вот как ты тренируешься без труппы, — отметила Джунипер, поставила лимонад на подоконник и перелезла через тренажер для пилатеса на краю коврика. — А Ева говорит, ты приехала сюда, потому что решила уйти из балета.

Я моргнула и чуть не споткнулась.

— Она же подписана на вас в «Секондз», — шепотом напомнил Хадсон, приблизившись ко мне.

А… Точно.

— Я имею в виду, что большинство балерин проходят реабилитацию в своих труппах. — Она многозначительно посмотрела на меня и подошла к гантелям, разложенным вдоль зеркала.

Это прозвучало и как вопрос, и как обвинение.

— Я не уходила из балета. — При одной мысли об этом я похолодела. — Я лучше восстанавливаюсь в одиночестве, вдали от посторонних глаз. — От глаз конкуренток, жаждущих, чтобы я оступилась. — Я отхлебнула еще немного терпкого лимонада и взяла себя в руки. — Кроме того, Ева знает, как работают алгоритмы. Все, что вызывает споры или негатив, привлекает внимание.

А Еве нужны только подписчики.

— Так ты вернешься к осеннему сезону? — спросила Джунипер, проведя пальцами по станку.

— План именно такой.

Как раз к дебюту в «Равноденствии» в осеннем сезоне при условии, что Василию понравится то, что он увидит в записи, и мы получим добро на продолжение.

— А тебе не кажется, что ты слишком торопишься? — Джунипер прошла мимо нас с Хадсоном и направилась к фотографиям, висевшим на стенах между окнами. — Микаэле де Принс потребовался год, чтобы прийти в себя. Думаешь, девяти месяцев достаточно?

— Мне сделали очень современную операцию. Раз уж ты взялась считать месяцы, я надеюсь восстановиться за восемь. — Я подошла к стене с фотографиями. — За месяц до дебюта мне придется репетировать в полную силу. И да, я знаю, каковы мои шансы. Но в нашей семье принято справляться с любыми сложностями.

— В нашей семье, — прошептала Джунипер, глядя на самую старую фотографию в зале. На ней мы вчетвером стояли у станка в трико. Волосы собраны в пучки. Еве было не больше двух.

— Вас всех назвали в честь прима-балерин?

— Да. Мама предпочитает заранее обозначать свои ожидания.

— Моя мама — Алина? — Она посмотрела на Лину. У меня перехватило дыхание.

— С чего ты это взяла?

Я чувствовала, что Хадсон наблюдает за нами, но он молчал, даже когда Джунипер перевела взгляд на другую фотографию, где мы вчетвером одеты в одинаковые трико и юбки. Мне было семь, а Лине девять — на год меньше, чем Джунипер сейчас.

Я переводила взгляд с одного снимка на другой; в груди защемило. Сходство было поразительным. Я должна была заметить сразу же, как только ее увидела.

— На секунду я подумала, что, может, Ева, — сказала Джунипер, шагая вдоль окон и рассматривая фотографии. — У нас одинаковый разрез глаз, и она тоже не похожа на девушку, которая хочет нянчиться с маленьким ребенком.

Такой разрез глаз был у нашей бабушки.

— Вероятно, разрез глаз ты унаследовала от папиной мамы, твоей прабабушки, а если ты подписана на человека в соцсетях, это не значит, что ты его знаешь.

Хотя с ее замечанием трудно поспорить.

Джунипер посмотрела на меня и помолчала, словно обдумывая мой комментарий, после чего вернулась к фотографиям.

— Но ты бы знала о беременности Евы, правда? А ты, похоже, была в шоке, когда увидела меня.

— Ты права.

Мы перешли к следующему снимку. Я и сестры в сценических костюмах держали букеты после выступления. Энн стояла рядом и улыбалась в камеру. У нее в руках ничего не было. Она бросила балет в четырнадцать, когда мама сказала, что она никогда не достигнет уровня, достаточного для выступлений в труппе.

Я жалела Энн, но и завидовала ее свободе.

— Энн не танцует, а значит, не может быть моей матерью. — Джунипер вздохнула, глядя на фотографию, и перешла к следующей стене.

— Это не так работает, — возразила я, следуя за племянницей. — И она хорошо танцует. Она потрясающая балерина. — Скептицизм Джунипер вызвал у меня раздражение. — Нелегко расти в доме вроде этого. Трудно быть великой, когда… — Я не договорила, не желая принижать способности сестры.

— Когда все вокруг феноменальны, — продолжила за меня Джунипер и остановилась у следующего снимка.

Мы стояли вчетвером у здания, где впервые прошла «Классика». И снова лишь трое из нас были в сценических костюмах. Джунипер прошла мимо окна в углу и взглянула на последнюю фотографию.

Мы с Евой, обе в трико, вели летний интенсив. Рядом в черном платье и с обручальным кольцом на пальце стояла улыбающаяся Энн.

— Сколько тебе здесь лет? — спросила Джунипер, снова взяв стакан с подоконника.

— Двадцать. — Невозможно было не заметить, что, хоть я и улыбалась, мои глаза печальны. Но сейчас я не смогла бы выдавить из себя даже такую улыбку. — Здесь я только оправилась после первого разрыва ахиллова сухожилия.

Последние слова я произнесла шепотом. Джунипер поежилась. Держа стакан с лимонадом обеими руками, она посмотрела на меня.

— Моя мама — Алина, — уверенно и грустно произнесла она.

— Думаю, да, — ласково ответила я. — Мы звали ее Линой. Наша старшая сестра. Она ярче всех улыбалась, громче всех смеялась и крепче всех обнимала, заражая всех своей любовью и наполняя счастьем… — Горло перехватило.

Джунипер смотрела мимо меня, туда, где стоял Хадсон. Я всегда могла без особых усилий определить его местонахождение в комнате. Он как магнит притягивал к себе всё и вся, включая меня. Так было всегда. В этом они с Линой были похожи.

— Но она умерла, — сказала Джун.

Я кивнула, а в животе ухнуло. Кажется, я все сделала неправильно. Здесь должны были находиться психотерапевты, Кэролайн и другие люди, которые могли бы поддержать Джунипер и подобрать правильные слова, — например, Энн. Но вместо этого Джунипер застряла тут со мной.

А я никогда не знала, что говорить и в какой момент заткнуться, потому-то и предпочитала молчать.

— Как это произошло? — спросила она.

Я сглотнула. Желудок скрутило в тугой узел.

— Джунипер, — предостерег ее Хадсон.

Я отчетливо услышала вибрацию телефона.

— Она имеет право знать, — бросила я через плечо.

Он полез в задний карман, вытащил телефон, нажал кнопку и убрал его. Пять минут без ненависти превратились в тридцать.

— Как это случилось? — повторила Джунипер.

— Автомобильная авария, — горло пересохло, и я с трудом выдавила ответ.

— Об этом писали в газетах, — сказала она, выводя круги на запотевшем стекле окна. — Но как это произошло? Ты была с ней, да? В новостях говорили…

— Не помню. — Я подняла стакан, но он был пуст, а я надеялась, что лимонад поможет смочить горло, которое пересыхало всякий раз, когда я пыталась вспомнить ту ночь. — Мы возвращались с торжественного закрытия фестиваля. Мне сказали, что Лина не справилась с управлением на повороте, мы врезались в дерево, и я… — Я много раз рассказывала об аварии на сеансах психотерапии, они должны были помочь мне пережить случившееся. И все же слова застряли в горле, а сердце бешено заколотилось. — Я выжила, а она нет.

Ты оставила ее там умирать, зазвучал в голове мамин крик.

Как наяву, взвизгнули шины. Звон разлетевшегося вдребезги стекла. Скрежет металла. Я многого не помнила о той ночи, но момент столкновения остался со мной. Однако обрывочные воспоминания не во всем совпадали с официальным отчетом, и я сомневалась в их достоверности.

— Алли. — Хадсон внезапно вырос передо мной, протянул свой стакан и забрал у меня пустой. — На, возьми.

Я сделала несколько больших глотков и сосредоточилась на том, чтобы дышать глубоко и ровно. Лимонад дома был лишь потому, что кислый вкус помогал мне отвлечься от приступов тревожности… по крайней мере, так говорил мой психотерапевт.

— Ты имеешь полное право обо всем узнать, — сказал Хадсон племяннице. — Но сейчас лучше сменить тему.

— Все в порядке, — с трудом выдавила я и вернула ему стакан. — Спасибо. — Я попыталась прогнать воспоминания, словно они относились к чужому прошлому, и повернулась к Джунипер. Та плотно сжала губы и встревоженно нахмурилась. — Тебе не о чем беспокоиться, — заверила я ее. — Если бы я помнила наверняка, я бы все тебе рассказала.

— Как такое можно забыть? — спросила Джунипер.

Хадсон напрягся. Телефон в его кармане снова завибрировал.

— Я сильно ударилась головой и почти не помню ни саму аварию, ни что было за несколько часов до нее. И после я еще пару дней не приходила в себя.

Да уж, просто супер, Алли. Я приподняла волосы и наклонила голову, показывая шрам вдоль линии роста волос.

— Ой… Прости. — Джунипер переводила взгляд с Хадсона на меня. Он отклонил очередной звонок. — Ты… знаешь, кто мой отец?

— Хотелось бы, но не знаю. — Наверное, Лина с кем-то встречалась в Сан-Франциско.

Переварив эту новость, Джунипер медленно кивнула:

— Расскажешь мне о ней? О моей биологической маме?

— Если хочешь. Наверное, нам стоит поговорить с твоей мамой…

— Нет! — выкрикнула Джунипер. — Не надо!

Хадсону каким-то чудом удалось подхватить стакан, выпавший из рук Джунипер, до того как лимонад пролился. Снова завибрировал его телефон. Я выхватила у него из рук все три стакана, зажав один между предплечьем и животом, и сказала:

— Да ответь ты уже!

Он взглядом извинился, провел пальцем по экрану и отошел на пару шагов.

— Что? Меня сегодня не будет. Что он сделал с собакой? — рявкнул Хадсон, развернув бейсболку козырьком назад.

Мы с Джунипер обернулись.

Только этого не хватало. Хадсон Эллис выглядел еще сексуальнее, чем обычно. Почему из-за какой-то бейсболки козырьком назад я себя чувствую семнадцатилетней девчонкой?

— Ни в коем случае, — вздохнул он. — Я сейчас занят, но приеду, как только смогу.

Хадсон повесил трубку, сунул телефон в карман и подошел к нам.

— Простите. Джунипер, мы должны рассказать маме. — Он забрал у меня два стакана. — Спасибо.

Я хотела спросить, все ли в порядке, но, учитывая обстоятельства, мне совсем не хотелось выпытывать лишние подробности.

— Твой дядя прав. Мы обязаны ей все рассказать, — сказала я.

— Нет. — Джун решительно покачала головой. — Если бы ты оказалась моей мамой, ей пришлось бы к тебе прислушаться. Но раз ты всего лишь моя тетя, она не разрешит нам видеться! — В ее глазах вспыхнула паника. — Мама ясно дала понять, что до восемнадцати лет не позволит мне искать родных.

Кажется, Хадсон не преувеличивал, когда говорил о Кэролайн. На душе потяжелело. Узнав о существовании Джунипер, а затем тут же лишившись возможности познакомиться с ней поближе, я будто снова потеряла Лину. А если бы той ночью все обернулось иначе, здесь стояла бы не я, а Лина.

— Но ты ведь уже нашла родных, — тихо сказала я. — И что же делать, если нам не позволено видеться? — Я повернулась к Хадсону. — Какой план?

У Хадсона дрогнул подбородок.

— Кэролайн имеет право знать.

— А я имею право хоть на что-то? — перебила его Джунипер со слезами на глазах. — Мама хотела меня удочерить. Алина хотела от меня отказаться. Обе получили что хотели. Но почему всем плевать, чего хочу я? Почему с моими желаниями будут считаться только после совершеннолетия?

— Нам не плевать, — прошептала я, крепче сжав стакан. Все это казалось чрезвычайно несправедливым.

— Твои желания тоже важны, — заверил Хадсон и погладил племянницу по голове.

— Хорошо, — всхлипнула она, вытирая глаза тыльной стороной ладони. — Потому что я хочу познакомиться со своими биологическими родственниками.

— Не знаю, как это устроить без разговора с твоей мамой, — ласково сказала я.

— Мы ей скажем, — пообещала Джунипер, переводя взгляд с Хадсона на меня. — Только не сейчас. Сперва ты должна ей понравиться.

Этому никогда не бывать.

— То есть ты по-прежнему хочешь убедить маму, что не все балерины фифы? — спросил Хадсон, приподнимая бровь. Он разгадал ее замысел.

— Двух зайцев одним выстрелом, — призналась Джунипер, вздернув подбородок.

— Кажется, ты сильно недооцениваешь степень неприязни твоей матери к моей… — я запнулась и поморщилась, — нашей семье.

— Ты сможешь ее переубедить. — Она нахмурилась и задумчиво посмотрела в сторону, а потом лукаво улыбнулась. — Дядя Хадсон может пригласить тебя на мой день рождения.

Чего? Я опешила.

— Праздник только для родных и одноклассников, — напомнил ей Хадсон.

— И ведь твой день рождения уже прошел… — От одной мысли о том, что я окажусь рядом с Кэролайн, да еще скрывая такую тайну, у меня вспотели ладони.

— Мы всегда отмечаем мой день рождения накануне Дня поминовения, чтобы могла собраться вся семья. — Джун широко улыбнулась Хадсону, подпрыгивая на носочках. — Так что все складывается идеально! Скажи, что она твоя девушка. Помнишь, в прошлом году мама разрешила дяде Гэвину привести подружку…

Внутри все замерло. Девушка?

— Ни в коем случае, — приподнял брови Хадсон. — Нет.

— Просто притворись. — Джунипер наклонила голову, точь-в-точь как делала Лина. — Ты познакомишься с моей семьей, а я с тобой. Как только мама поймет, какая ты классная, мы всё ей расскажем.

Я растерянно моргала. Интриги, прогулы, нежелание слушаться старших — дух Лины жил в этой девочке, хотя дурное влияние дяди тоже ощущалось. Притворяться девушкой Хадсона, чтобы понравиться Кэролайн, было нелепо и… нет, так нельзя.

— Джунипер… — начал Хадсон.

В дверях раздался шорох.

— Кто тут у нас? — послышался радостный голос Энн, и я резко обернулась. Хадсон сделал то же самое. Энн держала в руках цветочную композицию — высокую вазу с розовыми и зелеными цветами. — Интересные же у тебя знакомые… — Она вдруг побледнела настолько, что почти слилась с цветом белых дверей. — Лина?

Ваза выскользнула у нее из рук и разбилась вдребезги.

— Ты должна! — услышал я крики Энн, второй раз за сегодняшний день поднявшись на крыльцо дома Алли.

От удивления брови поползли вверх. Я знал сестер Руссо много лет, но ни разу не слышал, чтобы Энн повышала голос. Ева? Сколько угодно. Лина? Может, раз или два. Но Энн? Никогда.

Видимо, она кричала на Алли, пыталась убедить ее согласиться с планом Джунипер. Я осторожно позвонил в дверь, сидящая рядом Сэди заскулила. Золотистый щенок так и не перестал дрожать, а ведь мы вышли от ветеринара полчаса назад.

— Все в порядке, — заверил я и потянулся ее погладить.

Дверь распахнулась. Энн сердито уставилась на меня и перевела взгляд на Сэди:

— Где она?

— Сбавь обороты, Энн, — предупредил я. — Я же сказал, что отвезу ее обратно в школу. — Я произнес эти слова очень медленно, будто мы не обсуждали то же самое всего час назад и не пришли к выводу, что нам нужно все обсудить без Джунипер. Мы с Алли проголосовали за, Энн — против, но она все равно осталась.

— Пропусти его, — безразлично бросила Алли.

С такой же интонацией она приветствовала меня в первый раз. Лучше бы она накричала или огрызнулась; что угодно, лишь бы не этот отсутствующий тон.

— У него собака. — Энн отошла в сторону, и я увидел Алли. Она сидела на второй ступеньке парадной лестницы, обхватив колени руками. — Сюда с собаками нельзя.

— Тогда давайте поговорим на крыльце, — предложил я.

Алли склонила голову набок и посмотрела на Сэди:

— Мамы нет, так что правила устанавливаем мы. Пусть заходят.

Если бы их мать была дома, меня бы в любом случае не пустили за порог, с собакой или без.

Энн вздохнула и жестом пригласила нас войти:

— Если собака хоть что-то испачкает, убирать будешь сам.

— Разумеется.

Я прошел мимо Энн в прихожую и сел на ступеньку рядом с Алли, будто для нас было обычным делом сидеть вот так, бок о бок.

— Это твоя собака? — Алли потянулась к Сэди и погладила ее по голове.

Я в жизни не был так счастлив оттого, что собака виляет хвостом.

— Нет, не моя. Примерно неделю назад я вытащил ее с тонущей лодки. Хозяин сказал ветеринару, что не будет ее забирать, и я взял ее себе. Ее зовут Сэди.

— Привет, Сэди, — прошептала Алли, и собака тут же перестала дрожать. Она придвинулась к Алли, протиснулась между нами и положила голову ей на колени. — А ты не из робких, да?

Алли едва заметно улыбнулась. Я улыбнулся в ответ.

Это был первый намек на радость в ее лице с тех пор, как я вытащил ее из воды на прошлой неделе. Внутри все перевернулось.

— Теперь, когда мы выяснили кличку собаки, — сказала Энн, закрыв дверь, — не соизволишь рассказать, как вышло, что твоя сестра удочерила нашу племянницу?

— Перестань, — сказала Алли с мягким упреком. — Это был выбор Лины.

— Ты уверена? — Энн прислонилась к двери и скрестила руки на груди. — Ты отец Джунипер?

Алли перестала гладить собаку. Я похолодел.

— Это физически невозможно, я даже не прикасался к Лине, — ответил я, с прищуром глядя на Энн. Для меня не существовало никого, кроме Алли.

Энн тоже прищурилась:

— Выходит, наша сестра родила ребенка, о котором никто не знал, и без малейших на то причин отдала его твоей сестре?

— Когда Алли рассказала мне о результатах теста, я удивился не меньше тебя.

— Я получила их всего за день до того, как… — выпалила Алли, и я тут же пожалел о своих словах, сообразив, что проболтался.

— Ты сообщила ему раньше всех? — срывающимся голосом закричала Энн. — Значит, он не случайно привез Джунипер с утра?

— Да, он был первым, кому я сказала, — ответила Алли, продолжая гладить собаку. — Может, не стоило, но он уже и так знал…

— Ты должна была сказать мне! — Энн взъерошила свои кудри.

— Знаю… — прошептала Алли.

— Как ты могла скрыть от меня? Оказывается, у нашей Лины есть дочь!

— Она охотно во всем признается, если дашь ей договорить, — вставил я, отпустив поводок Сэди.

— Следи за словами, — ощетинилась Алли и выпрямила спину.

Обе сестры гневно уставились на меня.

Черт, вот вляпался… Не стоило встревать в перепалку сестер Руссо.

— Отведи меня к ней, — велела Энн, не дав мне даже возможности извиниться. — Я и пары слов не успела сказать, прежде чем вы выпроводили ее отсюда, будто я ей враг.

— Ну уж нет, — покачала головой Алли. — Хватит того, что она приехала сюда без ведома Кэролайн. Мы же не будем портить девочке жизнь, а именно так…

— Она здорова? Счастлива? Какие у нее оценки? Дети в школе хорошо к ней относятся? — сыпала вопросами Энн.

— …и произойдет, если ты вмешаешься, — закончила Алли, почесывая Сэди загривок.

— Да, — ответил я. — Джунипер счастлива, когда добивается своего. Оценки неплохие. И в школе, насколько я знаю, ее все любят. Но Алли права. Если ты вломишься к нам домой, Кэролайн через суд запретит тебе с ней видеться. Она ужасно боится потерять Джунипер и сочтет тебя угрозой.

— Я имею полное право познакомиться с племянницей, — возразила Энн.

— А Кэролайн имеет полное право защищать дочь, — возразила Алли. — На Джунипер у нас нет никаких прав. Все по закону. Нравится нам это или нет, Лина отказалась от дочери. И наверняка у нее была причина даже не рассказывать о ее существовании.

— Я просто хочу поговорить с Джунипер.

Энн прислонилась к двери. Алли понурила плечи.

Ситуация была просто кошмарной.

— Кэролайн — прекрасная мама, да и я отдал бы жизнь за эту девочку, — добавил я. — Она в хороших руках.

— С чего вдруг нам доверять тебе? — огрызнулась на меня Энн.

— Не надо, — предостерегла Алли сестру. — Хочешь поссориться — лучше ссорься со мной.

— Я вполне способен… — начал я, но Алли подняла руку, и я тут же замолчал.

— Ты должна, — снова сказала Энн, чуть мягче, но так же решительно. — Пожалуйста, Алли. Ты должна притвориться кем угодно, если это поможет тебе сблизиться с Джунипер.

Алли смотрела на Сэди и делала вид, будто не слышит.

Несправедливо просить об этом Алли, но я уважал ее решения и держал рот на замке.

— Ей теперь негде жить? — спросила Алли, печально посмотрев на меня. — Собаке?

Быстро же она сменила тему.

— Негде. По крайней мере, пока я не нашел ей новое место. Хозяин моего дома запрещает держать домашних животных, да и я работаю сутками и не слишком гожусь на роль владельца. Но я подыщу ей дом.

— Ты же не сдашь ее в приют? — испуганно спросила Алли.

— Не собирался.

Я присмотрелся к Алли. Она казалась очень уставшей. Я понятия не имел, как она обычно выглядит, поэтому не мог сказать, нормально ли она питается и всегда ли у нее круги под глазами. Но готов был поспорить, что она не щадит себя и тренируется, пока не упадет без сил.

В этой семье никому и никогда не позволяли расслабляться.

— Ради меня, Алессандра, — повторила Энн, и я вздрогнул.

Конечно, дави на чувство вины.

Алли вздохнула.

— Хадсон, ты действительно считаешь, что Кэролайн запретит нам видеться с Джунипер, если правда вскроется? — спросила она, почесывая Сэди за ушами.

Я заломил козырек и задумался.

— Честно говоря, не знаю. С тех пор, как умер Шон, она склонна к гиперопеке. Сомневаюсь, что это изменится. Неприятно это признавать, но в одном Джунипер права. Если вы с Кэролайн познакомитесь поближе, у тебя больше шансов завоевать ее расположение.

Расположение расположением, но, когда сестра обо всем узнает, нам все равно крышка.

— По-твоему, это хорошая идея? — спросила Алли. — Хочешь, чтобы я пробралась в вашу семью под надуманным предлогом и втерлась в доверие к твоей сестре?

— Звучит ужасно, конечно, — сказал я и развернул кепку козырьком назад. — Даже не знаю. Будь вместо тебя кто-нибудь другой, я бы его послал куда подальше. Но раз речь о тебе… — Я судорожно сглотнул. — Мне кажется, Джунипер имеет право знать о своем происхождении. И когда до Кэролайн дойдет, что биологическая семья девочки не представляет угрозу, с ее плеч спадет тяжкий груз. Но мне противна сама мысль о том, что придется ей лгать. А уж если узнает ваша мама… — От страха перед матерью Алли у меня свело живот, хотя мне давно не восемнадцать.

— Мама слишком занята преподаванием. До нас ей дела нет, — перебила Энн, а Алли отвела взгляд. — Она не будет вмешиваться. — Энн подошла к Алли и тихо произнесла: — Джунипер — последнее… нет, единственное, что осталось от Лины. Нельзя упускать шанс познакомиться с ней поближе.

— Тогда сыграй его подружку сама. — Алли погладила Сэди по шее.

— Нет! — непроизвольно вырвалось у меня.

— Не сработает, — согласилась Энн. — Он не смотрит на меня так, как на тебя. Весь этот дурацкий план держится только на вашей химии. Хадсону достаточно посмотреть на тебя, и Кэролайн поведется.

Неужели все настолько очевидно?

— И, как бы глупо ни звучало, — продолжала Энн, — ничего лучше мы не придумали. Джунипер права, ты сможешь понравиться Кэролайн. У тебя золотое сердце, ты покоришь любого. Да и чего нам опасаться? В худшем случае Кэролайн все узнает и мы вернемся к началу: нам запретят видеться с Джунипер, хотя это и так запрещено. Терять нечего, зато выигрыш может быть огромным. Сходи на день рождения. Пожалуйста.

Энн опустилась на колени перед Алли, но та не потрудилась даже поднять глаза.

— Один вечер ничего не решает, я не смогу переубедить ее так быстро.

— Верно, — кивнул я. — Зная Кэролайн, я бы сказал, что на это уйдут недели, если не месяцы.

— Тогда будешь убеждать ее столько, сколько потребуется. — Энн ладонями накрыла стопы Алли и сбивчиво заговорила: — Мы должны быть уверены, что с Джунипер все в порядке. Мы в долгу перед Линой. И раз я не могу задать вопросы сама, удостовериться, что дочка Лины счастлива, ты сделаешь это за меня. Ты обязана, Алли. Тебя попросила Джунипер, отказать ей — все равно что отказать Лине…

— Ты перегибаешь, — перебил я, услышав резкий вздох Алли. — Я не стану помогать Алли делать то, чего она не хочет.

Энн сердито посмотрела на меня.

— Когда праздник? — Алли покосилась на меня.

— Ты не обязана. Не уверен, что это хорошая идея. — Я искал в ее глазах хоть намек на искорку, которую заметил, когда вытаскивал ее из воды или когда разговаривал с ней в баре, но увидел лишь мрачную решимость. — И что у нас получится.

— Получится, — сказала она, приподняв заостренный подбородок. — Я выжила, а Лина умерла. Я у нее в долгу. Просто скажи, ты поможешь или нет?

Я сжал челюсти. И еще раз. Я готов был сказать что угодно, лишь бы пробудить к жизни искорку в ее глазах. Пойти на что угодно, лишь бы увидеть ее улыбку и понять, что даже после всего пережитого она счастлива. Может, если она выберется из этого душного дома и балетной студии и побудет с моей странной, но дружной семейкой, ее это хоть чуть-чуть расшевелит? Общение пойдет ей на пользу. Особенно с Джунипер.

Но притворяться, что мы с Алли пара? Она ждала ответа. Сердце сжалось. Смогу ли я не потерять голову? Может, это мой долг? Моя расплата? Не стоило надеяться, что мы когда-нибудь будем вместе, — она ни за что меня не простит, если узнает всю правду. Но что, если это мой шанс хоть немного оправдаться? Может, я помогу ей вернуть искорку, даже если огонь в итоге обернется против меня?

— Суббота, полдень. Дома у моих родителей. Теперь это дом Кэролайн. Алессандра, чтобы все удалось, нам придется вести себя очень убедительно. От моих родных ничего не скроешь.

— Ясно. — Алли поднялась, и Сэди встала вместе с ней. — Подходы по пять минут, да? Ты сам предложил. И пока выполняешь свою часть сделки, я, так и быть, притворюсь, что я твоя подружка. Я умею вживаться в роль. — Она наклонилась и подобрала поводок. — Джунипер должна понимать, что в середине августа я вернусь в Нью-Йорк, так что скрывать правду бесконечно не выйдет. Если к этому времени я не понравлюсь Кэролайн, все пропало. — Алли пожала плечами. — Но ведь раньше мы могли проводить лето вместе, правда?

Ай! Удар пришелся в самое сердце.

— Ну да. Тогда договорились. На лето.

Похоже, дело сделано. Я кивнул, соглашаясь вступить в игру. Раз она хочет, я сделаю это ради нее, ради всех, даже ради Кэролайн. И мне почти не придется притворяться, что я хочу быть с Алли. Видимо, у меня все равно плохо получалось это скрывать.

— Свою часть сделки я выполню.

— Хорошо, тогда до субботы. А сейчас мы с Сэди пойдем вздремнуть. Не надо искать ей дом. Пусть остается со мной. — Алли пошла наверх, уводя щенка за собой. Ее голос и жесты казались такими безжизненными, что у меня сжалось сердце. — Ах да… Хадсон. — На верхней ступеньке она обернулась. — Если ты хочешь «вести себя убедительно», разблокируй мой номер, иначе не сможешь со мной связаться. Ты же, вероятно, поэтому не отвечал, когда я пыталась до тебя дозвониться?

— Да. — Я похолодел, ведь именно так и поступил тот недоумок, которым я был в восемнадцать. — Так и сделаю.

Алли зашла в спальню и закрыла дверь.

— Кажется, она только что присвоила твою собаку. — Энн поднялась на ноги и отряхнула колени.

— Это не моя собака. Я просто ее спас.

Теперь у Сэди будет лучший дом. Я встал, спустился с лестницы и остановился перед Энн:

— А теперь рассказывай, что творится с Алли и почему ты никак ей не помогаешь.

Энн обиженно запахнула кардиган:

— Ничего с ней не творится. И я помогаю. Она отказывается проходить реабилитацию в труппе, поэтому я приехала сюда и слежу, чтобы она…

— Не впала в еще более тяжелую депрессию? — Мне стоило огромных усилий не броситься вслед за Алли. — Она же в депрессии, да?

— Какое у Джунипер любимое блюдо?

Энн заправила прядь волос за ухо и уставилась на меня. Я не отвечал.

— Ответ за ответ.

Я мысленно перебрал все варианты и решил уступить ради Алли:

— Пицца. Ей же десять.

— Пицца, — с печальной улыбкой повторила Энн. — Ты прав насчет Алли. Но она принимает лекарства и ходит к психотерапевту. Такое часто случается со спортсменами, если они получили травму и не могут заниматься любимым делом. Она выкарабкается, как только вернется на сцену. Такое с ней уже бывало.

Уже бывало. Да, после аварии было то же самое. Плечи заныли под грузом вполне заслуженной вины. Я должен был поддержать ее тогда, но меня не было рядом. Зато сейчас я здесь.

— А любимый фильм? — спросила Энн.

Вроде вопрос без подвоха.

— «Звездные войны». Смотрим все части, когда болеет. Эпизод пять, когда есть время только на один фильм. Алли с кем-нибудь встречается? — выпалил я и тут же пожалел, и зажмурился. — Не важно. Забудь, что я спросил. — Я открыл глаза и увидел, что Энн смотрит на меня, изогнув бровь.

— Нет, — медленно ответила она. — Не встречается. Ничего серьезнее мимолетных интрижек не было, и только с другими танцорами. Алли говорит, все из-за того, что она сосредоточена на карьере, а еще ей все быстро надоедают. Но лично мне кажется, что после поступка кое-кого у нее серьезные проблемы с доверием.

Меня словно ударили под дых.

— И этот кое-кто — я.

— Именно. А чего Джунипер боится?

Ну нет, это уж слишком.

— Спроси о чем-нибудь другом. А то еще ее дневник почитать попросишь. — Я направился к выходу. Забавно, за всю жизнь не проходил через эту дверь столько раз, сколько сегодня.

— Так нечестно, — выпалила Энн. — Я же тебе рассказала про депрессию.

— Угу. — Я взялся за дверную ручку. — Видимо, я гораздо трепетнее оберегаю секреты Джунипер, чем ты — секреты Алли. Спроси о чем-нибудь другом.

Дверь со скрипом открылась.

— Кем она хочет стать, когда вырастет?

Я усмехнулся:

— Балериной, кем же еще. Она же наполовину Руссо.

Каждая клеточка моего тела стремилась помешать Алли уйти спать с мыслями о сегодняшнем разговоре, но, если я останусь в этом доме, Энн замучает меня расспросами о Джунипер.

— Не все Руссо балерины, — возразила Энн, подхватывая дверь. Я ступил на крыльцо. — А ты-то зачем это делаешь?

Я остановился:

— Ради счастья Джунипер, душевного покоя Кэролайн и шанса заслужить прощение Алли.

— Как-то непохоже на тебя. Ты ведь знаешь, что я вас видела?

Я обернулся и посмотрел на нее.

— В то утро перед фестивалем. — Она вцепилась в дверную ручку. Ее костяшки побелели. — Вы с Линой прятались в коридоре. Не знаю, чем вы там занимались, но явно не хотели, чтобы вас застукали.

Мускул у меня на щеке дернулся.

— Между мной и Линой ничего не было.

— И все же ее дочь оказалась в вашей семье. — Энн расправила плечи.

Я взмолился, чтобы небеса даровали мне терпение, и спустился с крыльца.

— Знаешь, когда мы с Алли только познакомились, она окружила себя такими высокими стенами, что я мог заглянуть за них лишь одним глазком. Я никогда не надеялся, что она откроется мне полностью, учитывая, что даже вы друг другу ничего не рассказываете. — Алли всегда делилась лишь тем, чем считала нужным. Внизу я обернулся и посмотрел Энн в глаза. — Но сейчас эти стены выросли до небес и стали в метр толщиной. И все бы ничего, я смогу через них перебраться, но мы оба знаем, что возвела она их не только из-за меня.

Энн побледнела и отвела взгляд:

— Не понимаю, о чем ты.

— А я и забыл, как хорошо вы умеете лгать. Что сделала ваша мать? Сколько она ждала, прежде чем сообщить Алли, что та должна занять место Лины? День, месяц? Ей хотя бы дали возможность восстановиться? Не потому ли она и теперь тренируется до изнеможения? — Последним вопросом я надеялся уколоть Энн, и, судя по ее реакции, попал в цель.

— Кто бы говорил. Ты отправился на сборы, даже не заехав в больницу.

— Да, — кивнул я, как ни больно было признавать правду. — Я облажался, я не спорю. А готова ли ты признать ошибку? Меня там не было, но ты-то была. — Я заскрипел зубами.

— Я… училась в колледже, — ответила Энн и так сильно дернула за края кардигана, что я испугался, как бы он не порвался. — Сейчас я слежу, чтобы она не переутомлялась. Она под присмотром. Спасибо, что согласился помочь, Хадсон, но не обольщайся. Я хочу поближе познакомиться со своей племянницей, но не стану ради этого жертвовать Алли. Только попробуй снова причинить боль моей сестре, и в этот раз я не стану держать рот на замке. Я расскажу, что видела тебя с Линой.

— Так иди и расскажи ей об этом прямо сейчас. — Я пошел к своему пикапу. Энн хоть и не была балериной, но кое-чему научилась у матери. Я оглянулся и полез в карман за ключами. — Мы в одной команде, Энн. Я желаю Джунипер и Алли только лучшего. Единственное, в чем наши интересы расходятся, — Кэролайн. Для меня она всегда будет важнее вас, как твоя родная сестра будет важнее для тебя. — Я обошел капот, указал на Энн, указал на себя. — Одна команда. Хватит пытаться меня уколоть. После того, как мне пришлось уйти от Алли, на мне и так не осталось живого места.

— Она точно придет? — прошептала Джунипер, выпрыгивая из моего пикапа.

Наступила суббота, день ее праздника.

— Обещала. — Я полез в кузов и вытащил два огромных пакета с эмблемой крупного супермаркета, надеясь, что Кэролайн больше не пошлет меня за покупками. — Алессандра всегда держит слово.

Джунипер закусила губу, но в конце концов кивнула:

— Думаешь, вам удастся одурачить маму?

— Сомневаешься в своем же плане?

— Нет. — Она держалась на шаг впереди. Мы шли к двери черного хода по подъездной дорожке, заставленной машинами. — Я скорее опасаюсь, что ты не сможешь нормально сыграть свою роль и поставишь мой план под угрозу.

— Приятно знать, что ты в меня веришь. — Пакеты выскальзывали из вспотевших ладоней, и я перехватил ручки. Было двадцать пять градусов, довольно тепло для конца мая, и, пока мы ехали, лед подтаял. — Есть советы, как улучшить мою актерскую игру?

Гэвин вышел из кухни с подносом капкейков и понес их на задний двор. Меня не беспокоило, что он мог нас услышать: он прекрасно знал об обмане, который придумала племянница ради поступления в балетную школу.

Но он ничего не знал о родственной связи Джунипер с семейством Руссо.

— Девушкам нравится, когда им приносят напитки и спрашивают, не голодны ли они, — заявила Джун. Ее волосы развевались на ветру; он предвещал завтрашний шторм. — Маме нравилось, когда папа так делал.

— Буду иметь в виду, — сказал я, перехватив поудобнее выскальзывающие пакеты.

— А еще тебе надо к ней прикасаться. Парочки всегда гладят друг друга по спине или держатся за руки. — Племянница повернулась ко мне и подняла указательный палец. — Но только если она разрешит.

— Понял, принял, — пропыхтел я, указывая в сторону дома. — Придержи, пожалуйста, дверь.

— Рада помочь. — Она открыла дверь на кухню, и я попал в эпицентр хаоса.

— Это скатерти, — говорила Кэролайн нашей кузине. — В это время года все уличные столы липкие. А это прищепки. Спасибо. — Она повернулась к нашему дяде. — Посмотри, все ли готово у Гэвина и не добавил ли он водки в детский пунш.

— Мы принесли лед. — Дядя с кузиной побежали проверять Гэвина, а я положил лед в пустую раковину.

— Хадсон, милый!

Не успел я обернуться, как мама бросилась ко мне и схватила меня за щеки, как всегда, подвергнув тщательному осмотру. Она была очень маленького роста — меньше метра шестидесяти. Седина в белокурых волосах виднелась только на солнце, в уголках зеленых глаз залегли добродушные морщинки, и она, как всегда, была в очках с оправой «кошачий глаз», красной в горошек.

— Ох! Прекрасно выглядишь. Питаешься нормально?

— Как всегда.

Мама заразительно мне улыбнулась. Я наклонился, обнял ее, а папа похлопал меня по спине.

— А вот и он! — Папа притянул меня к себе, быстро и крепко обнял и отпустил. — Спас кого-нибудь на днях?

— Прекрати, Джордж, — сказала мама, игриво шлепнув его по руке. — Мальчик работает не для того, чтобы тебе было о чем рассказать ребятам за покерным столом.

При виде Джунипер у папы загорелись глаза.

— А вот и наша звездочка! — воскликнул он и тут же заключил ее в объятия, оторвав от земли, словно она до сих пор была крошкой, которая ходит в детский сад. — Видела мою футболку?

— Привет, дедуля! — Джунипер улыбнулась, откинула волосы с глаз и рассмеялась, заметив ослепительную надпись из разноцветных пайеток «Директор карнавала». — Супер!

Я улыбнулся. То, что нужно Алли. Шум и смех.

— Джунипер, милая, иди наверх и оденься, чтобы мы успели сделать тебе прическу. По-моему, я видела, что твой дядя купил слайм. Если он попадет тебе в волосы, я их распутывать не буду. — Кэролайн строго взглянула на дочь и указала на лестницу.

— Уже бегу! — Папа отпустил Джунипер, и та взбежала наверх.

— Капкейки на столе, — с порога объявил Гэвин и отошел в сторону, пропуская тетю и двух кузин, выносивших на улицу воздушные шарики.

— Спасибо. — Кэролайн взяла блокнот и провела ручкой сверху вниз: наверняка у нее там был аккуратный пронумерованный список, напротив которого она теперь проставляла галочки. — Итак, главное — успеть подготовить все столики за полчаса. Дети начнут приходить в двенадцать.

— Сколько ждете гостей? — спросил папа и приобнял маму за талию.

— Сорок два человека. Почти весь будущий пятый класс. — Кэролайн воткнула карандаш в волосы над высоким хвостом. — Вместе с родней получается пятьдесят девять человек. Пап, продуктов для гриля хватит?

— С запасом, — заверил он.

— Вообще-то будет шестьдесят человек, — сказал я, прислонившись к столешнице у раковины.

Кэролайн перевела взгляд с меня на Гэвина.

— У тебя уже новая девушка? Ты же только что расстался с предыдущей?

— Не у меня, — Гэвин ухмылялся, как кошка, съевшая канарейку.

— Ты? — Кэролайн выронила блокнот и уставилась на меня. — У тебя есть девушка?

— Есть.

Вот и все. Как бы я ни дорожил репутацией, я уже не первый раз обманывал родных, чтобы провести время с Алли. Ради нее я был готов пойти против всех своих принципов.

— Бет Пьер? — Кэролайн улыбнулась с такой надеждой, что мне даже стало неловко. — Я знаю, что вы встречались в прошлые выходные.

— Нет, не она. — Я покачал головой и про себя чертыхнулся. Кажется, в сценарии нашего знакомства образовалась дыра.

— Это было не свидание, — сказал Гэвин, сунул руку в открытый пакет с картофельными чипсами и вытащил горсть. — Поверь, я был с ними. Видимо, Бет и Джессика друг друга не поняли. Бет очень расстроилась, узнав, что у Хадсона уже есть девушка.

Профессиональный лжец. Кэролайн, кажется, расстроилась.

— Ясно. Тогда кто же это?

— Алессандра Руссо. — Я побарабанил пальцами по краю столешницы, чтобы не оглохнуть от повисшей тишины. Кэролайн и родители уставились на меня во все глаза.

— Дочь Софи и Тэтчера Руссо? — Мамины брови приподнялись над очками.

— Да, — кивнул я.

— Одна из сестер Руссо? — У Кэролайн отвисла челюсть.

— К счастью, только одна, да. Прекратите вести себя так, будто в этом городишке есть другие Алессандры Руссо. Вы прекрасно понимаете, о ком я. — Я оглядел своих родственников и задержался на Кэролайн. — Алессандра очень волнуется перед встречей, так что давайте-ка все будем приветливы. Эта девушка для меня много значит.

До чего приятно было признаваться. Я держал это в себе почти одиннадцать лет.

Кэролайн побледнела:

— Много значит? Она вернулась пару недель назад и уже много для тебя значит? Хадсон, она уедет в конце лета. Ты с ума сошел? Девушка из семьи Руссо? Серьезно?

— Спасибо за понимание, сестренка, — саркастически заметил Гэвин и взял очередную горсть чипсов. — И ты еще удивляешься, почему мы редко приводим девушек в гости.

— Не переживай. — Мама покачала головой, потянулась и дважды сжала мою руку. — Мы будем сама любезность. — Она поправила очки на носу и повернулась к Кэролайн. — Семью не выбирают, Кэролайн.

Дверь распахнулась, и зашел папин брат, дядя Джаред.

— Мы готовы забрать лед… А что стряслось?

Я заметил, что на нем такая же футболка, как у папы: со сверкающей надписью: «Управляющий карнавала». Не дай бог у них припасена такая же и для меня.

— Хадсон сообщил, что придет его девушка, некая Алессандра Руссо, — ответил Гэвин, который явно наслаждался происходящим.

Дядя Джаред опешил, громко рассмеялся и подошел к нам.

— Смешно, Хадсон! А я-то думал, шутник у нас Гэвин…

Тук-тук.

Все обернулись на тихий стук по москитной сетке. Гэвин бросился к двери.

— Легка на помине! Добро пожаловать на наш карнавал.

Вошла Алли, и мое сердце забилось со скоростью света.

На ней были короткие шорты цвета хаки, открывавшие великолепные длинные ноги. Мой взгляд задержался на них на секунду дольше, чем позволяли приличия. Она закатала рукава белой рубашки, волосы ниспадали мягкими волнами чуть ниже плеч. Я представил, как эти локоны разметались по подушке, а я запускаю в них пальцы.

Перестань об этом думать, велел я себе.

Мне не нужно было притворяться: я хотел ее больше всего на свете. Все это время я не переставал думать о ней, скучать, жалеть, что у нас не было шанса на большее, чем дружба, за которой мы оба скрывали чувства. Воспоминания остались со мной, а она обо всем забыла, и это было одновременно и счастьем, и проклятием.

Алли сдвинула на макушку огромные солнцезащитные очки и неуверенно улыбнулась моим родным — улыбнулась одними губами. В руках у нее был пакет с подарками. Заметив меня, она немного расслабилась:

— Привет.

— Привет.

Это должно было произойти раньше. Мне давно следовало познакомить ее со своей семьей и встречаться в открытую, а не прятаться под покровом темноты.

Если бы я смог ее удержать, все сложилось бы именно так.

Теперь у тебя есть все шансы ее удержать.

Но я опоздал на десять лет. Непоправимое уже свершилось.

Я подошел. Она одарила меня напускной улыбкой, но я покачал головой. Это не сработает. Моя семья должна увидеть настоящую Алли, а не маску, которую она носила для всех. Я обнял ее за талию и притянул к себе.

Притворная улыбка исчезла. С губ Алли сорвался тихий, но очень искренний вздох, а в глазах вспыхнула искра. Та самая. Маленькая изумленная искорка, сменившаяся пламенем негодования и… неужели интересом?

Похоже, не только мне не придется притворяться.

— Пришла, — сказал я с улыбкой. — Я очень рад.

Я больше не пытался заглядывать за ее стены. Я решил разобрать их по кирпичику. И пускай для нее наше соглашение — сплошной обман, мои намерения были искренними. Алли дала мне срок до конца лета; я собирался воспользоваться шансом и вернуть ее к жизни.

— Вы с моим братом встречаетесь? Серьезно?

Если только Кэролайн все не испортит.

На миг у меня перехватило дыхание. Даже перестало беспокоить, что я нахожусь на вражеской территории. Какая разница, как смотрят на меня родные Хадсона, если он прижимает меня к своей мощной груди?

Друзья. Вы просто друзья. К тому же бывшие. И хотя все это было сплошным притворством, он казался совершенно искренним.

Может, дело в словах, которыми я подбадривала себя по пути сюда, убеждая, что справлюсь с этой ролью. Или в том, что впервые за долгие месяцы я с самого утра продумала образ и привела себя в порядок. А может, все из-за того, что я ни с кем не спала с той самой премьеры «Жизели» и даже не хотела. Но теперь кто-то будто нажал на переключатель: мое тело проснулось и устремилось к Хадсону.

Он был в новой бейсболке, но тоже с эмблемой «Брюинз», черных спортивных шортах и белой спортивной футболке с надписью «Спасаем утопающих» на мускулистой груди. Хотела бы я увидеть его без футболки…

— Пришла, — произнес он с улыбкой, и на его щеке появилась ямочка. Я окончательно перестала соображать. — Я очень рад.

Нет, нет, нет, отчитала я свои дурацкие, так невовремя разыгравшиеся гормоны. Хадсон — последний человек на земле, к которому меня должно тянуть. Но как быть, если во всем он был не последним, а первым: первым настоящим другом, первой влюбленностью, первой безответной… не знаю, любовью или нет, но сердце впервые мне разбил именно он, и по-настоящему. Однако сейчас от меня требовалось изображать влюбленность, а не влюбляться на самом деле.

— Вы с моим братом встречаетесь? Серьезно?

Кэролайн сердито смотрела на меня. Чары рассеялись, и я вспомнила, что мы здесь не одни. Хадсон встал рядом со мной, гневно сверкнув глазами на сестру. Я узнала его родных по фотографиям и нашим мимолетным встречам десять с лишним лет назад. Крепко сжав пакет с подарком для Джунипер, я изобразила улыбку. Это всего лишь роль, а играть я умею. Пустяки.

И меня не впервые тянет к другому исполнителю главной роли.

— А ты, наверное, Кэролайн. Да, мы встречаемся, — ответила я. Рука Хадсона скользнула по моей спине и легла мне на бедро. От неожиданного прикосновения стало жарко. — Я Алессандра. — Я помахала его родным, не став пожимать им руки, потому что Хадсон крепко меня обнимал. Все таращились на меня и, кажется, были в шоке. — Можно просто Алли, — добавила я, надеясь, что это поможет разрядить обстановку.

Но это не помогло. Теперь напрягся и Хадсон.

— Черт, да скажите же хоть что-нибудь, — сказал Гэвин. Он стоял слева и держал пакет с картофельными чипсами. — Молчите, как на школьной дискотеке. Привет, Алли. — Он обаятельно мне улыбнулся. Когда-то эта улыбка покорила Лину.

— Гэвин, — с застывшей улыбкой ответила я.

— Ты знал? — Кэролайн повернулась к брату и обвиняюще посмотрела на него.

— Конечно знал. А благодаря кому, ты думаешь, он сделал первый шаг? — Гэв покачал головой.

Стоп… точно ли в нашей версии Хадсон сделал первый шаг? Черт! В такие подробности мы не вдавались. Эта затея и дня не прожила, а мы уже вляпались.

— Что ж, Алли, очень приятно с тобой познакомиться. — Мама Хадсона тепло улыбнулась, взяла со стола папку и буквально впихнула ее в руки Кэролайн, даже не глядя. — Мы все так рады, что Хадсон наконец-то привел девушку, — сказала она и посмотрела на дочь. — Закрой рот, дорогая. Лучше займись праздником.

Я оглядела родных Хадсона, и у меня запылали щеки. Все были в футболках и шортах. Надо было уточнить дресс-код.

— Давай отнесем пакет на стол с подарками, — предложил Хадсон. — Кэролайн, у нас же есть полчаса до прихода гостей?

— Двадцать три минуты, — ответила Кэролайн, глядя на меня как на ядовитого паука, который подполз слишком близко.

— Двадцать три минуты, — повторил Хадсон и взял у меня подарок. Приобняв за бедро, он вывел меня из дома на подъездную дорожку, больше похожую на парковку.

— Как Сэди?

— Храпит, но милая. Я оделась совсем неподходяще, да?

На то, чтобы сходить домой и переодеться, ушло бы слишком много времени. Но быть белой вороной тоже не хотелось.

— Ты прекрасно выглядишь, — сказал он так искренне, что я почти ему поверила.

— Ты не обязан их делать, — тихо сказала я, чтобы никто, кроме Хадсона, не услышал. — Комплименты.

— Это чистая правда, Алессандра.

Он крепче сжал мое бедро.

— Можешь меня не обнимать. Нас никто не видит.

Мы протискивались между машинами к заднему двору. Под подошвами моих любимых розовых кед «Вэнс» хрустел гравий.

— Тебя это раздражает?

Мы проскользнули на узкую дорожку между домом и гаражом.

— Нет. Да. Не знаю.

Меня раздражало то, насколько сильно мне это нравилось. Особенно если учесть, что я уже несколько месяцев не испытывала ничего и близко похожего на желание.

— Может, нам установить правила?

Я не переживу, если он станет флиртовать со мной по-настоящему.

— Ладно. Устанавливай.

Теплом его улыбки можно было растопить айсберг.

— Насколько я помню, следовать правилам — не твой конек.

— В любой другой ситуации я бы поспорил, ведь с нашего последнего совместного лета я, вообще-то, повзрослел. Но, раз уж перечить тебе не посмел бы даже мой командир, я оставлю подкол без внимания. Устанавливай свои правила.

Он с померкшей улыбкой остановился на полпути к гаражу. Я огляделась по сторонам, убедилась, что нас не подслушают, а затем повернулась к нему. Даже подростком Хадсон обладал опасной улыбкой. Но теперь, когда он стал настоящим мужчиной и стремился очаровать специально, опасность стала смертельной.

Правила… Точно. Черт, теперь придется их придумать.

— Ты можешь прикасаться ко мне, если так будет убедительнее, но только на публике.

Я вздернула подбородок, чтобы хоть немного компенсировать нашу разницу в росте.

— Понял.

Он убрал руку, и я возненавидела себя за то, что мне тут же стало ее не хватать.

— Что еще?

Я лихорадочно соображала, выискивая недочеты в нашем плане.

— Пока мы в деле, ты ни с кем больше не встречаешься, иначе это все испортит.

Черт, а он с кем-то встречался? С той девушкой из бара? Интуиция говорила мне, что он бы ни за что не согласился на этот спектакль, если б у него кто-то был.

— Без проблем. У меня нет девушки, но даже если бы она была, мне трудно сосредоточиться на ком-то другом, когда в комнате появляешься ты, — спокойно сказал он.

Какого черта? Мои брови поползли вверх.

— Не говори так.

Я отступила назад, наткнувшись на стену гаража.

— Хочешь, чтобы я солгал?

От жара в его глазах я судорожно сглотнула.

— А мы разве не этим занимаемся?

— Только для остальных. Но друг друга не обманываем. Это мое правило, — сказал он, наклонившись ко мне, но не касаясь. — Все, что мы говорим друг другу, должно быть правдой.

— Ну конечно, у тебя же так здорово это получается!

А вот и гнев! Это чувство куда безобиднее влечения, так что я ухватилась за него изо всей силы.

— А ты у нас никогда не лжешь? — Он тяжело вздохнул и отстранился. — Я облажался, когда ушел не попрощавшись. И сожалею об этом каждый божий день. Это правда. Могла бы ты принять ее, чтобы следующие пару месяцев мне этого не припоминать?

Краешек зияющей раны затянулся, словно слова Хадсона стали швами. Глупо было верить ему, и все же я поверила.

— Могу.

— Уверена, что справишься с этой ролью? Понимаю, это сложно, но на сегодня наша цель — убедить всех, что мы пара.

Глаза Хадсона загорелись так, будто он нарочно меня провоцировал.

Игра началась.

Я усмехнулась:

— Я тебя умоляю… Как только научишься имитировать оргазм, тебе под силу любая роль. Смотри и учись.

Глаза Хадсона на секунду расширились, но он тут же овладел собой:

— Ладно. Тогда приступим.

Этот раунд определенно за мной.

Мы вышли на задний двор, и у меня отвисла челюсть.

Дом семьи Хадсона примыкал к Фаундерс-парку. Целых два акра были отведены для вечеринки Джунипер. По периметру стояли небольшие столики для пикника с яркими скатертями.

— Немного перебор, зато у нас тут весело, — сказал Хадсон и повел меня в парк, где устроили настоящий карнавал. — Кроме Джунипер, Мэйсона и Мелоди — близнецов моей кузины, — в нашей семье нет детей, поэтому мы все собираемся на их дни рождения. Джунипер выбрала карнавальную тематику, и каждый принес что-то в этом духе.

Мы прошли мимо гигантского надувного батута с полосой препятствий.

— За него отвечает Кэролайн. Ты бы видела, как она запаниковала, когда нам показалось, что удлинитель до него не дотянуть.

Уголки его губ приподнялись, и он указал на станцию справа:

— Тетя Джо и дядя Марк поставили аттракцион «Лопни шарик».

Они как раз надували шары и помахали нам в перерыве.

— А их подросшие дети будут делать аквагрим.

Я помахала подросткам, мимо которых мы проходили. Хадсон указал на ряд станций напротив и продолжил:

— Вон там у нас дорожка для бега на трех ногах, станция Гэвина с бутылками для игры в «Накинь кольцо» и мишень для стрельбы нерфами[8] — к ней меня уже не пускают, потому что знают: я всех уделаю.

Он поставил подарок Джунипер рядом с другими на одном из столов, а я тем временем пыталась вникнуть в происходящее.

— Посередине близнецы расставляют складные стулья для игры в «Кто успел — тот и сел».

— Вы сами… все это делаете?

У меня перехватило дыхание. В нашей семье даже ужин не готовили.

— Ну, это не чаепитие в «Плазе», — сказал он, приподняв козырек.

— Это лучше.

Я наблюдала, как его родные сновали туда-сюда, расставляя все на станциях.

— Вам бы тоже уже приготовиться, — заметил отец Хадсона, проходя мимо нас.

Он нес накрытый сеткой поднос с едой к грилю рядом со столом, уставленным блюдами. Гэвин и Кэролайн пошли в мать, а вот Хадсон был вылитый отец.

— Если дети соберутся, а вы будете не готовы к выходу, Кэролайн не забудет тебе это до конца дней.

— Точно. А гриль готов?

Рука Хадсона скользнула вниз по моей пояснице. Нервные окончания тут же вспыхнули, по спине побежали мурашки.

— А ты думал, — сказал отец Хадсона, приподняв серебристые брови, и указал на пустой походный стул рядом с дымящимся грилем, обратившись ко мне. — Если он будет плохо себя вести, приходи посидеть со мной.

Я не удержалась и кивнула:

— Да, сэр.

Но Хадсон уже повел меня к пустому пространству чуть в стороне от столиков. Земля была застелена толстым пенопластовым ковриком метра три на три.

— Кажется я позаимствовал его в спортзале на станции.

Хадсон присел на корточки рядом с кучей бежевых и коричневых… штуковин.

— Что это?

— Наша с тобой станция — битва тираннозавров.

Он встал, приподнял голову костюма и развернул его перед собой.

— Станция битвы тираннозавров? — переспросила я в полной уверенности, что ослышалась. На моей стороне коврика костюмов было не меньше восьми.

— Может, это и правда слишком, но я решил, что нам нужно по одному каждого размера.

Хадсон улыбнулся, и у него на щеке появилась ямочка, при виде которой все мысли тут же улетучились. Эта ямочка обезоруживала меня, как криптонит — Супермена.

— Вот твой.

Я пару раз открыла и закрыла рот, подыскивая правильный ответ.

— Ну же, давай, — прошептал Хадсон.

Глаза у него заблестели, как и всегда, когда он уговаривал меня сделать что-то запрещенное.

— Давай выбьем парочку кирпичей из этих толстенных стен, которыми ты себя окружила.

— Это и была твоя цель? — удивилась я.

— Естественно, — ухмыльнулся он. — Я же дал слово не обманывать тебя. Аллергии на веселье у тебя нет, Алессандра.

Я усмехнулась:

— Что ж, удачи. Сомневаюсь, что у нас с тобой одинаковое представление о веселье, учитывая, что ты прыгаешь с вертолета, но идея безнаказанно выбить из тебя все дерьмо мне нравится. — Я прикусила губу, потому что он был прав. Костюмы были… до смешного дурацкими. — Хоть это и не стоит того, чтобы потом объяснять, как я в очередной раз повредила лодыжку — внутри надувного динозавра.

Василий меня убьет.

— Я позабочусь, чтобы ты была в безопасности, — заверил Хадсон, и ямочки на его щеках стали еще глубже. — Да ладно тебе, Руссо. Моя девушка точно надела бы этот костюм и выбила бы из меня все дерьмо. Ты же сама этого хочешь.

Как ни странно, так оно и было.

Пять минут спустя я уже с наслаждением вдыхала пластмассовый запах, выглядывая в окошко в костюме динозавра. Вентилятор раздувал ткань вокруг меня. Резинки на запястьях и лодыжках были туго затянуты, чтобы не пропускать воздух.

— Это просто нелепо.

Какого черта я тут делаю?

— Ну уж как есть.

Хадсон в костюме обошел меня по кругу, выглядывая из окошка под пастью тираннозавра.

— Не подведи. Кажется, на нас смотрит Кэролайн.

— Ты что, всерьез ждешь, что я на тебя нападу?

Я резко развернулась, чтобы последовать за ним, и слегка покачнулась за хвостом. Лодыжка задрожала в знак протеста, но не от боли.

— Ничего не имею против твоего поражения.

Хадсон бросился на меня, и я отступила в сторону, но костюмы уже столкнулись, и мы отлетели друг от друга.

Я усмехнулась, пытаясь устоять на ногах. Хадсон снова бросился на меня и оттолкнул назад. Черт, а он проворный! Я споткнулась, сила тяжести взяла свое, и я упала. Вот что получаешь, когда надеваешь долбаный надувной костюм, как какая-нибудь десятилетка.

Костюм смялся. Вдруг кто-то обхватил меня рукой за спину так, что я крутанулась и упала вперед — прямо на грудь Хадсона, который принял на себя основной удар. Воздух вырывался из костюмов быстрее, чем вентиляторы успевали их наполнить. Я почувствовала, как другой рукой он подхватил меня под правое бедро, чтобы удержать ногу согнутой в колене и уберечь лодыжку.

— Я победил, — улыбнулся он мне.

— Так я же сверху.

Я шарила вокруг руками, чтобы получить над ним хоть какое-то преимущество.

— Я бы все равно присудил победу себе.

Судя по его улыбке, кажется, он тоже вжился в роль.

— Эй, вы! Подурачитесь позже! — крикнула мама Хадсона. — Дети вот-вот придут!

— Она думает, мы дурачимся.

Его взгляд искрился чистым озорством.

— Видишь? У нас получилось!

Я закатила глаза и послала его ко всем чертям.

В течение следующего часа и двадцати минут я помогала детям (и нескольким взрослым) надевать и снимать костюмы тираннозавра, завороженно наблюдая за тем, как они отскакивали друг от друга по всему коврику. Мне хотелось насладиться счастьем окружающих людей, и ни разу, ни на секунду я не вспомнила о балете, пока мать Хадсона не объявила перерыв на обед.

— Я принесу тебе тарелку, — предложил Хадсон.

Я покачала головой:

— Не стоит.

— Забота — меньшее, что я могу сделать для тебя в этих обстоятельствах. Именно этого и ждут родители. Я сейчас вернусь.

Он указал на единственный стол для пикника, за которым не было детей, и присоединился к толпе, собравшейся вокруг гриля.

Я перешагнула через скамью у стола для пикника и села посередине.

— Алессандра! Ты пришла!

На меня набросилась Джунипер в ярко-розовых шортах и радужной майке. На щеке у нее была нарисована бирюзово-розовая бабочка, а волосы заплетены во французскую косу.

— Я же обещала, что приду.

Я заметила, как у нее вспыхнули щеки, а в глазах появились искры волнения, и у меня на душе потеплело. Я пришла сюда только ради нее, но демонстрировать это было нельзя.

— С днем рождения.

— Спасибо!

Она уселась рядом и поставила перед собой газировку и бумажную тарелку с барбекю и сладостями.

— Буду сидеть с вами.

— Ты знакома с моей дочерью?

Кэролайн села напротив меня. Слева от нее тут же устроилась мама Хадсона, а справа, к моему облегчению, — Гэвин. Все они поставили на стол свои тарелки.

— Ни к чему разговаривать в таком тоне, — сказала мама Кэролайн, глядя поверх очков. И хотя в ее тоне слышался упрек, в нем не было той язвительности, которую обязательно добавила бы моя мама.

— Думаю, мне следует знать, с кем брат знакомит моего ребенка, — возразила Кэролайн.

Тут слева от меня сел Хадсон, а место на краю нашей скамьи занял их отец.

— Привет, Кэролайн, — сказал Хадсон, пододвинув ко мне тарелку. — Когда я присматриваю за Джунипер по выходным, чтобы ты могла поработать, мы иногда видимся с моей девушкой. Теперь ты в курсе.

Он достал из карманов две бутылки воды, поставил одну передо мной, а другую взял себе.

— Спасибо.

Я взяла вилку и нож. На тарелке лежал кусок курицы гриль, большая порция салата, свежие овощи с капелькой соуса ранч и брауни. Еще один крошечный участок раны, зияющей в груди, затянулся и зарос. Хадсон помнил гораздо больше, чем я ожидала.

— Джу-жу, ты точно не хочешь посидеть с друзьями? — предложила Кэролайн не терпящим возражений тоном.

— Нет. Мне и здесь хорошо, — ответила Джунипер, сверкнув мне улыбкой. — Мам, а ты знала, что Алессандра — знаменитая балерина?

Как тонко, Джунипер… Похоже, пришло время выполнять мою часть уговора. Я нарезала курицу в ожидании ответа Кэролайн.

— Да ну?

Кэролайн подцепила вилкой картофельный салат. Я молча жевала курицу.

— Она вроде как… всемирно известна, — кивнула Джунипер и обеими руками схватила чизбургер. — Говорят, она станет следующей примой. Знаешь, таких в мире не так уж много.

После этих слов у нее во рту исчез просто невероятный кусок бургера.

— И что же она делает в Хэйвен-Коув?

Вопрос Кэролайн явно был адресован мне.

— Разве она не должна быть в Нью-Йорке и вести жизнь всемирно известной балерины?

— Я восстанавливаюсь после травмы, — ответила я, втыкая вилку в салат. — В январе я порвала ахиллово сухожилие на сцене.

То ли мне показалось, то ли ее поза и впрямь немного смягчилась.

— Значит, ты вернешься, как только восстановишься?

Она бросила взгляд на Хадсона.

— План такой, да, — совершенно невозмутимо ответил он.

Я запихивала в себя еду, чтобы рот был набит, если она задаст еще вопрос. Энн справилась бы гораздо лучше. Она всегда располагала к себе людей.

Глаза Кэролайн сузились.

— Все равно поверить не могу, что вы встречаетесь, — сказала она, помахав перед нами вилкой. — Что-то здесь не так.

— То, что она считает его привлекательным, — подначил ее Гэвин.

— Прошу прощения за нашу дочь. — Мама Хадсона бросила на Кэролайн взгляд, в котором все и без слов ясно читалось. — Должно быть, ее манеры подпортились на солнце.

— И как же вы познакомились? — не успокаивалась Кэролайн.

Гэвин с таким интересом наблюдал, как Хадсон ест, словно сидел на концерте в первом ряду.

Черт! У меня свело живот.

— Я ее спас, — ответил Хадсон.

— Упала с папиной яхты? — удивленно подняла брови Кэролайн.

Пожав плечами, я ответила:

— Нет. Вообще-то она у нас на Средиземном море.

Гэвин подавился и тут же отпил содовой. Хадсон подавил улыбку.

— Алессандра проплывала мимо бухты на лодке с пробоиной в борту.

Ага, когда мне было шестнадцать.

— Только потому, что Ева собиралась плыть одна, если я не сяду в лодку, а я несла за нее ответственность. — Я покачала головой, вспоминая.

Ты не оставишь сестру, а я не оставлю тебя. В ту самую секунду я мгновенно, безоговорочно доверила Хадсону свою жизнь.

— Это твоя младшая сестра, да? — спросила Кэролайн. — Та, что опрокинула на пол в кафе целый молочный коктейль, потому что ей не понравилось, как я его приготовила? А потом, смеясь, ушла со своими подружками в вашу студию на дому, пока я за ней убирала?

Да уж, это похоже на Еву.

— Кэролайн, — резко оборвал ее Хадсон.

Я занесла вилку над салатом, как вдруг щеки обожгло жаром от смущения и гнева.

— Приношу свои извинения, — медленно произнесла я. — Она была трудным подростком.

— Зато Алессандра действительно милая, — вставила Джунипер. — О, Майя пришла! Я сейчас!

Она спрыгнула со скамейки и побежала к подруге.

Предательница.

— Что тебе нравится в моем брате? — спросила Кэролайн, пристально всматриваясь в меня.

Хадсон напрягся. Я сделала глоток и пожалела, что в бутылке вода, а не алкоголь.

— Он решительный.

— Тебе нравится, что он… решительный? — нахмурилась она.

— Потому что сама я не такая, — призналась я. — Обычно я очень долго принимаю решение, а потом я еще и передумать могу. Это одно из моих худших качеств. А Хадсон…

Я посмотрела на него и погрузилась в воспоминания — настоящие воспоминания, которые скрывала от самой себя за пеленой гнева.

— Он мгновенно делает выбор. И спасает. В нем чувствуется уверенность, которую я вряд ли обрету.

Хадсон протянул руку и заправил прядь волос мне за ухо.

— Все равно не верится, — покачала головой Кэролайн. — Какой у нее любимый цвет?

Хадсон убрал руку.

— Голубой.

— Когда у него день рождения? — спросила Кэролайн, воткнув вилку в свою тарелку.

— Двадцать пятого апреля, — ответила я, чувствуя, как меня охватывает раздражение. Знать, что наша семья Кэролайн не по душе, — это одно, но купаться в ее презрении — совсем другое. — Следующий вопрос?

— Кэролайн, прекрати сию же секунду, — упрекнула ее миссис Эллис.

— А вы чего ждали? Что я приму эту туристку в нашу семью на несколько месяцев, пока Хадсон ей не надоест и она его не бросит? — возразила Кэролайн. — Может, она еще с нами в поход пойдет? Присоединится к семейному путешествию, рискнув сломать ноготь?

— Приглашение принято, — пожал плечами Хадсон.

Стоп… Что?

— Да она и ночи не продержится, — парировала Кэролайн.

Ах ты ж. Я никогда не была в походе. Хотя поход, наверное, не так уж мучителен, когда в него идут добровольно.

— Сбавь обороты, Кэролайн, — предостерег ее Хадсон. — В семье Алессандры не шутят так, как принято у нас.

— А я не шучу, — ответила она, приподняв брови.

— Может, хоть ты мне поможешь? — спросил Хадсон Гэвина.

— Нет уж, — сказал тот и принялся доедать хот-дог. — Ты держишься лучше, чем я ожидал.

— Ведете себя как дети малые, — с упреком сказал мистер Эллис.

За столом повисла тишина. Джунипер подбежала к нам и уселась на свое место.

— Займусь-ка я остатками мяса. Джунипер, готова к торту и мороженому? Если да, я все принесу.

— Да, пожалуйста, — кивнула Джунипер, и мистер Эллис вернулся к грилю.

Джун со взволнованным видом повернулась ко мне:

— Бабушка испекла капкейки, а мама приготовила лучший в мире клубничный торт. Ты просто обязана его попробовать.

Я вздрогнула:

— Ой, мне нельзя…

— Балерины не едят клубничный торт, милая, — сказала Кэролайн. — Ни мороженое, ни кексы, ни другую еду, от которой их идеальные фигурки наберут даже несколько лишних граммов.

Я мысленно попросила прощения у Лины, но терпеть это невозможно — я была сыта по горло.

— Она не ест клубничные торты, потому что у нее аллергия на клубнику, — огрызнулся Хадсон. — Поэтому я взял ей брауни. Она любит шоколад. И пока ты не сморозила очередную чушь, давай уже со всем этим покончим. День рождения у нее седьмого марта. Ее любимый фильм — «Титаник», почему — я так и не понял, но ничего, посмотрю еще раз. Она предпочитает пуанты Bloch, а не Capezio. Любоваться ей больше нравится закатами, а не рассветами, она до безобразия остро чувствует разницу между разными марками бутилированной воды, добавляет сахар в кофе, а молоко — в чай. Да, и нерешительна она лишь потому, что слишком многие говорят, чего, по их мнению, она должна хотеть, пока она пытается осчастливить всех вокруг ценой себя самой. Достаточно тебе этого, Кэролайн?

Я уставилась на Хадсона, с трудом переводя дыхание. Он действительно все это помнил? Буквально несколькими словами ему удалось зашить рану, десять лет назад нанесенную его внезапным отъездом. И пусть эта рана еще не зажила и даже не затянулась, но хотя бы перестала кровоточить.

— Ты мог все это придумать, — покачала головой Кэролайн. — Да и сколько вы провстречались? Две-три недели? За это время невозможно столько узнать о другом человеке.

Все внутри меня начало вскипать.

— Прекрати! — закричала Джунипер, хлопнув ладонями по столу для пикника так, что стаканы зазвенели. — Хватит уже, мам! Они знакомы не три недели, а много лет.

Девочка сунула руку в задний карман и швырнула на стол фотографию. Увидев ее, я ахнула. Это был тот самый день, когда я выиграла и мы стояли перед входом на «Классику в Хэйвен-Коув». Хадсон обнимал меня за плечи, а я держала в охапке прекрасный букет цветов, который он мне принес. Наши улыбки сияли. Мы казались счастливыми и с такой надеждой смотрели в объектив, что у меня защемило сердце. Эти двое понятия не имели, что их ждет всего через несколько часов.

— Они были лучшими друзьями, но Хадсон ни разу не привел ее сюда, потому что знал, как ты будешь себя вести. Так все и вышло. А еще ты испортила мой день рождения!

Сказав это, Джунипер пошла к группке своих друзей. За столом снова повисло неловкое молчание.

Кэролайн сникла, глядя на фотографию. Затем она посмотрела на Хадсона, молча извиняясь, и отправилась вслед за дочерью.

— Вечеринки становятся куда интереснее, когда приходишь ты, Алли, — подмигнул мне Гэвин.

Хадсон схватил фотографию со стола и сунул в карман.

— Джунипер рылась в коробке с моими вещами!

— Алессандра, мне очень жаль, — словно откуда-то издалека прозвучал голос мамы Хадсона.

Я же наблюдала за тем, как Кэролайн опустилась на колени перед Джунипер.

Джунипер несколько раз кивнула в ответ на ее слова, а затем крепко обняла маму. Черт возьми, мама Джунипер перед ней извинилась. Так вообще бывает?

Это была гребаная катастрофа — все, что произошло. Кэролайн ненавидела не просто мою семью — она ненавидела меня. Она будет отравлять мне жизнь до тех пор, пока правда о наших отношениях с Хадсоном не вскроется, и потянет за мной всех остальных. Но, что хуже всего, она права. Между нами действительно было что-то не то.

Единственным достижением нашего чудо-плана на сегодня оставалось разочарование Джунипер, хотя мы добивались обратного эффекта.

— Пожалуй, я пойду.

Я встала из-за стола, прихватив с собой тарелку и бутылку воды.

— Алли… Алессандра.

Хадсон последовал за мной. Я выбросила мусор и поблагодарила его отца за угощение.

— Тебе не обязательно уходить.

— Обязательно, — кивнула я, достав ключи из кармана, и пошла через парк к дому Кэролайн.

— Ты не думай, она не всегда такая, — не отставал от меня Хадсон.

— А я и не думаю.

Я остановилась перед входом на задний двор.

— Но сегодня не тот день, чтобы навязывать Кэролайн общение со мной. Ты же видел, как Джунипер отреагировала.

— Хадсон! Пора выносить торт! — позвала его Кэролайн. Я обернулась и увидела, что она стоит посреди парка.

— Тебе пора, — сказала я, через силу улыбнувшись.

— Не надо этой твоей фальшивой улыбки, — чуть ли не прорычал он.

— Иди, — сказала я, мгновенно расслабив лицо. — Очевидно, это марафон, а не спринт. Когда Джунипер откроет подарок — там шкатулка для драгоценностей, — очень тебя прошу, не позволяй Кэролайн выбросить ее лишь потому, что внутри маленькая балерина. Это шкатулка Лины.

— Алессандра, — прошептал он.

Я отстранилась и зашагала прочь так быстро, как только позволяли ноги.

Час спустя я лежала, свернувшись калачиком на диване. На коленях растянулась Сэди. Энн зашла домой и обнаружила меня именно в таком виде.

— Как все прошло? — спросила она, бросив сумочку на столик, и села справа от меня.

— Она просто ужас, — ответила я, проводя пальцами по шерсти Сэди. — Кэролайн, не Джунипер.

От этих слов у Энн вытянулось лицо.

— Прости. Мне не следовало тебя заставлять. Я не подумала, просто выпалила.

Она погладила Сэди по голове.

— Что будешь делать? Я в любом случае на твоей стороне.

— Сегодня? Я ушла. — Каждая клеточка тела была опустошена, словно из меня высосали всю жизнь. — Лучше спроси завтра.

На кофейном столике зазвонил мой телефон, и Энн потянулась за ним.

— Если это Кенна, отклони вызов.

— Нельзя же и дальше ее избегать.

Энн подняла смартфон и протянула его мне.

— Вот и посмотрим.

Я взяла телефон. При виде имени Хадсона сердце сжалось.

Я показала сообщение Энн и откинулась на спинку дивана.

— Еще раз побыть мишенью для выпадов Кэролайн? Я только за.

Энн вздохнула и прижалась своим плечом к моему.

— Мы в чем-то ошибаемся? Как по-твоему, Лина хотела бы, чтобы мы оставили Джунипер в покое?

Эта мысль пронзила сердце, словно острие кинжала.

— Я бы все отдала, чтобы спросить ее саму.

— Я тоже.

Энн сбросила туфли и вытянула ноги, положив их на кофейный столик.

— Почему она ничего нам не сказала? Раньше я была готова поклясться, что у нас нет друг от друга секретов.

Она сделала паузу.

— Расскажем обо всем Еве?

— Боже, нет! — покачала я головой. — Еще рано. Благоразумием она точно не отличается.

К тому же если Кэролайн и ненавидела кого-то из нашей семьи больше, чем меня, то только Еву.

— Это точно.

Энн почесала Сэди за ухом. Я не сводила глаз с сообщения от Хадсона и раздумывала, сколько еще унижений смогу вынести.

— А кто еще знает? Лина же наверняка кому-нибудь рассказала, как считаешь? Может, отцу Джунипер?

Джунипер хотела бы, чтобы я пошла на пляж. Черт возьми, она на меня рассчитывала.

— Понятия не имею, — тихо сказала я, сжав телефон обеими руками. — Но знаю наверняка, что Лина обожала танцевать. И если ее дочь хочет танцевать, мы обязаны ей помочь, даже если ради этого мне придется надеть поверх купальника бронежилет.

Когда я открыла глаза, солнце уже выглядывало из-за горизонта. Белые стены спальни окрасились в нежные оттенки розового и оранжевого. Из моей комнаты на рассвете открывался лучший вид.

Но Хадсон был прав. Я больше любила закат. Предвкушать часы нашей тайной встречи или продумывать план, как я проведу его к себе. До чего иронично: от дружбы в строжайшей тайне мы перешли к игре во влюбленную пару.

Вздох разочарования вырвался у меня, когда я поняла, что мне хочется его увидеть. Я открыла глаза пятнадцать секунд назад, а он уже не выходил у меня из головы.

Сэди фыркнула мне в ухо и придвинулась ближе.

Точно, это же она меня разбудила.

— Еще полчасика. Ну же, потерпи.

Я закинула руку ей на спину и зарылась в подушки.

И тут эта собака. Облизала. Мое. Лицо.

— Пятнадцать минут? — взмолилась я. Сон стал мне лучшим другом, можно сказать, защитным механизмом, который стремительно перерастал в зависимость. Во сне не было ни травмы голеностопа, ни реабилитации. Мне не приходилось принимать решения, выбирать, когда и где мне придется перебороть себя. Во сне возможности казались безграничными, а последствия так и не наступали.

Я подскочила на кровати, когда Сэди запрыгнула на нее, качая головой и позвякивая розовым ошейником с новенькими бирками. На одной были отмечены ее прививки, на другой — ее кличка и мой номер. Бирки зазвенели так, что у меня тут же заболела голова.

— Пять минут?

Я что, всерьез спорила со щенком?

Она заскулила уже у двери, как бы давая мне выбор: немедленно встать с постели или убирать беспорядок, которым она собирается меня осчастливить.

— Ладно, ладно.

Я заставила себя встать с кровати и скинула пижаму, затем быстро надела костюм для фитнеса и сунула телефон в боковой карман легинсов. Движущийся объект остается в движении. Этого правила всегда придерживалась наша мать, поэтому сестрам Руссо никогда не разрешалось останавливаться.

Сэди уже подпрыгивала. Я как можно тише открыла дверь, чтобы не разбудить Энн. Она допоздна засиделась с командой планирования гала-концерта труппы. До Четвертого июля оставался всего месяц, так что сестра была на нервах.

Но смысл красться на цыпочках по коридору тут же исчез, когда Сэди бросилась бежать вниз по парадной лестнице, цокая когтями по паркету. Я заглянула в комнату ровно настолько, чтобы взять из холодильника бутылку воды, и повела Сэди по длинному центральному коридору мимо столовой, кабинета и гостиной к черному ходу, чуть не забыв, что перед тем, как открывать дверь, нужно ввести код сигнализации.

Сэди перепрыгнула через крыльцо и помчалась по траве.

Я тихонько закрыла сетчатую дверь, а затем устроилась на уличном диванчике и открыла бутылку. Первым делом с утра я пила воду. Несмотря на утреннюю прохладу, я залпом опустошила полбутылки и посмотрела, как там Сэди. Она радостно обнюхивала кусты.

Собака не убегала далеко и всегда возвращалась, когда я ее звала, но мы провели вместе всего неделю, так что я не очень рассчитывала, что так будет всегда.

Во дворе было невероятно красиво: облака отражали розовый отсвет восходящего солнца после прошедшей вчера грозы. Только когда я почти допила воду, я открыла телефон и отключила беззвучный режим. На экране появилось три сообщения: два от Евы и одно от Кенны.

Для сеанса угрызений совести было еще слишком рано, поэтому я открыла следующее сообщение.

Я вздохнула и кликнула на ссылку на «Секондз» в сообщении. Приложение открылось, и началось воспроизведение видео с участием популярной танцовщицы.

— Итак, поговорим о четырех причинах травм у танцоров. Первая — физическое состояние.

Видео переключилось на танцора, с которым я вроде была знакома. Он упал из-за того, что слишком быстро вернулся к танцам после третьей операции по замене коленного сустава.

— Вторая причина — техника.

Я вздрогнула, когда танцовщица, исполнявшая арабеску, неправильно перенесла вес и подвернула лодыжку.

— Третья причина — несчастные случаи.

За этим последовало невероятно неудачное па-де-де: танцор уронил партнершу.

— И четвертая — перенапряжение.

Живот свело. На экране появилась я, исполняющая те самые восемнадцать оборотов вариации Жизели.

Выключи. Пролистай. Сейчас же!

Но я не обращала внимания на сигналы, которые посылал мне мозг, просто не могла отвести глаз от экрана. Взгляд был прикован к краху, который положил конец моему сезону, а может, и всей карьере. Вот оно, то самое мгновение, когда я запнулась и утратила концентрацию. Тогда на пустом месте мне померещился он. На видео не было слышно, как порвалось сухожилие, но мозг и сам прекрасно заменил звук моим криком, после которого другие танцоры из труппы бросились уносить меня со сцены.

— Ведущая танцовщица Алессандра Руссо уже перенесла одну операцию на ахилловом сухожилии. В труппе ходят слухи, что, даже зная о травме, она все равно продолжала репетировать. Возможно, это решение стоило ей карьеры мечты.

Видео сменилось постером, который был в самом начале.

— А вы что скажете? Всему виной несчастный случай? Техника? Физическое состояние? Или перенапряжение? Напишите в комментариях!

Эта дрянь отметила нас.

Как самая настоящая мазохистка я открыла комментарии.

Я закрыла приложение и постаралась дышать ровно, несмотря на сокрушительную, острую боль, разраставшуюся в груди. Официальные обзоры в «Таймс» в подметки не годились неформальному злорадству в интернете.

Сэди поднялась по ступенькам и забралась в кресло, едва не задев лапой мое бедро. Она заняла все мое личное пространство, устроилась поудобнее, повертелась в тесноте и свалилась мне на колени.

Я запустила пальцы в шерсть и сделала вдох, а за ним другой.

Тогда на ее место можно искать другую балерину. Она не вернется. Как бы я ни старалась не придавать значения комментариям, они вонзились мне в душу и оставили след. Зачем Ева отправила мне такое? Неужели она не понимала, что я и так знала все, что обо мне говорят?

— От самой себя не убежишь, даже здесь, — пробормотала я.

Сердце забилось медленнее. Куда бы я ни шла, весь интернет следил за мной. Одна из причин, по которым я не хотела заводить этот проклятый аккаунт в «Секондз».

Тогда на ее место можно искать другую балерину. Она не вернется.

Нет уж, я вернусь. Кажется, это так просто и так невыполнимо одновременно.

— Давай позавтракаем.

Я отвела Сэди в дом, где мы поели, а потом я пошла в спортзал. Ведь единственным человеком, который знал, что в моих силах, а что нет, была я сама.

— Эй, что ты…

В открытую дверь студии заглянула Энн, одетая в белые льняные шорты и синее поло. В руках она держала серебряную рамочку для фотографий.

— Что ты делаешь?

Она скинула сандалии и вошла в зал. Я выставила правую ногу вперед и вернулась в исходную позицию, держа левую руку на станке.

— Ронд де жамб. А на что это похоже?

Я повторила движение: выставила ногу вперед, затем отвела в сторону и назад, после чего снова вернула ее в исходное положение.

— Сейчас семь утра. — Энн пристально следила за тем, как двигалась моя нога. — И давно ты тут?

— Начала в шесть.

Я повторила движение, чтобы проверить ахиллово сухожилие, сгибая и разгибая ногу. Боль едва ощущалась.

— Кардиотренировки на велотренажере, тренажер для пилатеса — доктор разрешил только это.

Никаких пуантов.

— Выворот весьма неплох.

Энн медленно подошла, глядя на меня так, словно я была диким зверем, который вот-вот сбежит.

— Что еще ты делала?

— Я размялась, исполняя фуэте из «Лебединого озера».

Вперед. В сторону. Назад. И сначала. За десять лет работы в студии эти движения запечатлелись в мышечной памяти, но лодыжка не до конца справлялась с программой.

— Ха-ха, очень смешно!

Энн скрестила руки на груди.

— Ты тренируешься каждое утро?

Я кивнула:

— Пока ты спишь, чтобы не слушать нотаций.

— Одна? — спросила она, поджав губы.

— Теперь Сэди составляет мне компанию.

Услышав свою кличку, моя лежащая в углу собака с золотистой шерстью подняла голову, а затем снова принялась жевать игрушку.

— Я думала, ты тренируешься всего раз в день, а не два.

В голосе Энн проскользнула нотка недовольства.

— Тебе следует быть осторожнее с лодыжкой, иначе ты… — Тут она вздохнула. — Эти тренировки тебя погубят.

— Это и правда несложно. Я привыкла проводить в студии по десять часов в день.

Я не продвигалась маленькими шажками — я едва ползла туда, где хотела (или должна была) оказаться.

— Если ты снова порвешь сухожилие…

— Знаю!

Я опустила руку и стянула с ног балетные туфли на раздельной подошве.

— Я прекрасно понимаю: если перестараюсь и снова его порву, мне конец.

Одна. Вторая. Я прошла по залу и бросила туфли в парусиновую балетную сумку, которая лежала под подоконником.

— Но если я не буду стараться и бороться за восстановление, мне все равно придет конец. Меня заменят, Энн. Всегда найдется тот, кто ждет своего часа. Меня унесли со сцены, и всего через пять минут Шарлотта уже исполняла мою партию.

Я взяла с подоконника бутылку с водой и телефон, открыла сообщение Евы и протянула Энн.

— Ты незаменима, — ласково сказала Энн. — Никому не под силу занять твое место, Алли. Такой талант проявляется раз в десять лет.

Она взглянула на телефон.

— Что там?

— Смотри.

Я села на пол и начала растягивать разогретые мышцы, делая в перерывах по глотку воды. Услышав голос автора видео, я поежилась.

— Чушь собачья.

Энн присела передо мной на корточки:

— Алли, скажи мне, что ты понимаешь: это — чушь собачья.

Она пыталась заглянуть мне в глаза, но я не смотрела на нее. Тогда сестра прокрутила страницу вниз.

— И, прошу, только не говори, что ты читала эти отвратительные комментарии.

Она закрыла приложение и положила телефон на пол.

— Зачем Еве отправлять тебе такое?

— Я думаю, ей казалось, что так я серьезнее буду относиться к тренировкам. Так оно и вышло.

Я села в позу бабочки, прижав стопу к стопе, и подтянула лодыжки к корпусу.

— А затем меня порвало на мелкие кусочки.

— Люди несут чушь, когда за это не приходится отвечать, — пробормотала она.

— Это произошло и из-за физического состояния, и из-за перенапряжения.

Я закончила растяжку.

— После той аварии мое ахиллово сухожилие так и не зажило до конца, но я не стала сбавлять обороты, даже когда отдых был очень необходим. Я собиралась начать реабилитацию после «Щелкунчика», но потом Василий предложил мне «Жизель», и я думала лишь о том…

Я поежилась.

— Ты хотела, чтобы мама тобой гордилась. Понимаю.

— Да.

Но этого так и не произошло. Как только Энн ушла из танцев, это бремя свалилось с ее плеч, но распределилось между Линой, Евой и мной.

Теперь его несли только двое из нас. И если я не выдержу, останется одна Ева.

— Кстати, о маме, — сказала Энн, сев напротив меня. — Вчера вечером я пересматривала фотографии в их комнате.

— Скучаешь по тем временам?

Она протянула мне рамку размером пятнадцать на двадцать сантиметров.

— С Линой было что-то не так.

— Ты о том, что она скрыла свою беременность? Или о том, что она ни разу не упомянула о ребенке и вообще отдала его на усыновление? — Я взглянула на фотографию, отметив сияющие улыбки мамы и Лины. Они прижались друг к другу головами перед афишей «Дон Кихота» в огнях вечерних фонарей. — Может, я чего-то не понимаю? Мама уехала в Сан-Франциско, чтобы посмотреть выступление Лины. Мы все об этом знали.

— Они в зимних куртках.

Энн привстала с колен и постучала по стеклу в верхней части рамки. Подпись гласила «13 марта».

— Ой…

Я снова принялась рассматривать снимок, пытаясь разглядеть признаки беременности Лины под толстым пуховиком, но ничего не увидела.

— Она же была на седьмом месяце беременности.

— Точно.

Энн достала телефон и подключилась к сети.

— А я вспомнила, что на той неделе приезжала на весенние каникулы из Нью-Йоркского университета, но мама меня с собой не взяла. Сказала, что ей нужно провести время с Линой наедине, серьезно с ней поговорить, потому что Лина работала только в студии труппы. Мама была разочарована тем, что Лина до сих пор не стала стажеркой, не говоря уже о кордебалете.

Энн повернула телефон, чтобы показать мне актерский состав того сезона.

— Лины здесь нет.

Она пролистала несколько программок на осень.

— Вот она. — Энн перелистнула дальше. — И вот тут. «Щелкунчик». Но и там — «Лина Руссо, студийная труппа». А дальше ее нет. Мама привезла домой эту фотографию, но имени Лины на той афише нет.

— Это постановочное фото. — Сердце бешено заколотилось. — Мама знала про Джунипер.

Энн кивнула:

— Переодевайся.

— Аннелли Майерс и Алессандра Руссо, к Софи Руссо, — сказала Энн охраннику у входа в Брукфилдский институт.

Он заглянул в планшет. Напряженное лицо скрылось под черной бейсболкой, а затем показалось снова.

— Проезжайте.

— Спасибо, — ответила Энн и подняла стекло «мерседеса». Ворота перед нами открылись. На газоне в центре круглой подъездной дорожки зеленела густая трава. Живая изгородь вдоль пути была аккуратно подстрижена. Мы проехали метров пятьсот по правой стороне к обширному поместью, которое, как решила наша мать, было создано, чтобы стать ее домом. Это был особняк Позолоченного века. Какой-то нефтяной магнат построил его сто с лишним лет назад, а за последние несколько десятилетий его отреставрировали.

Энн припарковалась на небольшой стоянке рядом с северным крылом. Мы вышли, чтобы немного размяться. Доехали вроде бы неплохо, всего часа полтора от Хэйвен-Коув по побережью. И все же я подозревала, что всю дорогу Энн жутко нервничала, как и я.

— Готова? — спросила сестра, сжимая ремешок сумочки.

— Более-менее. Идем.

Я перекинула ремешок сумочки так, чтобы она висела через плечо, и мы зашагали по извилистой дорожке. Поднявшись по широкой каменной лестнице, мы прошли между колоннами на крыльцо.

Пока мы стояли на пороге, мой телефон завибрировал. Я торопливо просмотрела сообщение.

Точно, уже завтра… При одной мысли об этом я тут же устала.

— Все в порядке? — спросила Энн, сдвинув солнечные очки на макушку.

— Хадсон спрашивает, не передумала ли я провести завтрашний день на пляже с его семьей.

Пальцы в нерешительности зависли над экраном.

— И что ответишь? — озабоченно нахмурила брови Энн.

Нелегко объяснить, почему меня так пугает перспектива два дня подряд приводить себя в порядок и изображать веселье — ведь именно этого все и ждали. Во многом поэтому я и сбежала из Нью-Йорка в летний дом.

— Не передумала. Буду рада повидаться с Джунипер.

И с Хадсоном.

Дважды прозвучал звонок, и Энн открыла дверь. Мы вошли в фойе, отделанное мрамором и украшенное римскими скульптурами, и предъявили удостоверения личности, чтобы нас пустили дальше. Мама готова была уделять внимание лишь четверым.

Мы приготовились ждать.

Вероятно, это означало, что она ограничится сверлящим взглядом.

Можно решить, что у нас свидание. Но ведь и предполагалось, что мы встречаемся.

Я сунула телефон в задний карман.

— Как тихо, — отметила Энн, окинув взглядом пустой коридор с правой стороны, а затем с левой. — Видимо, занятия еще идут.

— Когда ты была здесь в последний раз?

Я расправила складки на черной блузке, а вот с измявшимися в дороге шортами ничего было не поделать.

— В прошлые выходные, — сказала с улыбкой Энн.

Мимо нас торопливо прошла женщина с идеально гладким пучком на голове и с блокнотом в руках.

— А ты?

— Чуть больше месяца назад.

Я осмотрела пальцы, чтобы проверить, не осталось ли у меня под ногтями грязи.

— Она позволила мне пробыть у нее ровно столько, сколько ей потребовалось, чтобы выразить свое разочарование, а затем выставила за дверь. Сказала, что опаздывает на урок.

— Похоже на маму, — пробормотала Энн.

По широкой лестнице, покрытой ковром, к нам спустилась Рейчел — новоиспеченная мамина любимица.

— Она наверняка рассердится, что мы явились в будний день.

— Девочки, как я рада вас видеть! — воскликнула Рейчел. От улыбки в уголках ее глаз и губ появились морщинки. На ней был светло-голубой свитер под цвет глаз, рыжие волосы собраны в аккуратный пучок. — У нее есть немного времени до следующего занятия. Почему бы вам не подняться к ней?

Рейчел повела нас на второй этаж по покрытой ковром изгибающейся лестнице.

— К ней заходил кто-нибудь еще? — спросила Энн.

Костяшки пальцев на ремешке ее сумочки побелели так, что позавидовал бы и Каспер.

— Пару недель назад заходила мисс Элоиза, но, если вы спрашиваете, была ли здесь ваша сестра… — Рейчел покачала головой.

— Конечно нет, — пробормотала Энн.

Мы повернули налево, в северное крыло, и миновали несколько запертых комнат. Из-за каждой двери доносилась классическая музыка.

— В каком она сегодня настроении? — спросила я, и у меня свело живот.

Когда мама была не в духе, но снисходила до разговоров со мной, я ограничивалась в основном односложными ответами. Особенно после январского падения, когда я поставила ее в неловкое положение. Зато к Энн мама обычно была благосклонна.

— Пока что в неплохом, — сказала Рейчел и задумчиво кивнула. — Хоть и накричала на одного из новых сотрудников за опоздание.

— Ее можно понять.

Рейчел открыла двойные шестипанельные двери маминых апартаментов, и Энн побледнела.

Интерьер был оформлен в пастельных тонах. Мама сама подбирала все детали, от изысканной зоны отдыха с велюровым диванчиком и стульями в тон до такой же обивки на изголовье кровати со множеством подушек. Стены были увешаны черно-белыми фотографиями. На них были запечатлены мы с мамой на разных этапах нашей карьеры. На прикроватной тумбочке стояла единственная фотография отца. На стекле различались отпечатки пальцев.

Мама стояла в дальнем конце апартаментов у огромного окна, повернувшись к нам в профиль. Она рисовала очередной портрет очередной балерины. Ее волосы были аккуратно уложены, и, насколько я разглядела, на розовой блузке и черных брюках, сшитых на заказ, не было ни пятнышка краски.

— Софи, — тихо позвала Рейчел. — Пришли ваши дочери. До следующего занятия у вас есть примерно двадцать минут.

Она похлопала нас обеих по спине и выскользнула за дверь, оставив наедине с мамой.

Мы с Энн посмотрели друг на друга. Я подняла руки, и она сделала то же самое.

— Раз, два, три, — беззвучно сосчитала я и вытянула руку ладонью вниз.

Энн показала два пальца.

Ножницы побеждают бумагу. Вот черт!

— Мама?

Я прошла вперед по блестящему паркетному полу мимо зоны для бесед справа от меня и двери слева, ведущей в ванную, и остановилась метрах в трех от нее.

— Нам с Энн надо с тобой поговорить.

Мама повернула голову и испепелила меня взглядом, задержав его на кедах «Вэнс». Она открыла, а затем закрыла рот, будто поверить не могла, что я это на себя надела.

— Пятая.

Тьфу ты! Я вздохнула и бросила взгляд на Энн.

— Пятая! — крикнула мама.

Я приставила ноги друг к другу, правую перед левой, носки в разные стороны.

— Раскоряка.

Сказав это, она снова принялась наносить тонкие мазки на юбку балерины.

По крайней мере, ее критика была быстрой и лаконичной.

— Мы хотели спросить тебя о Лине.

Кисть на мгновение замерла, а затем она продолжила с таким видом, словно я ничего не сказала.

Я опрометчиво решила продолжать. Может, мама вообще не захочет говорить о Лине, но нам нужны ответы.

— Мы с Энн приехали в летний дом, как ты и хотела, — сказала я в надежде, что выполненная просьба расположит ее ко мне. — В Хэйвен-Коув.

Мама продолжала рисовать.

— Полы в студии необходимо натереть воском. Она унылая и безжизненная.

— Так и сделаем, — пообещала я.

— Совсем как твои танцы. Уныло и безжизненно.

Она взяла стакан с водой и ополоснула кисточку.

— Этого не исправишь.

Ах, так мы уже перешли к той части визита, где она издевается надо мной. Прекрасно. Я оглянулась через плечо на Энн, в открытую умоляя о помощи.

— А еще Алли встречалась с Хадсоном Эллисом, — сказала Энн, направляясь ко мне и на ходу открывая сумочку.

Мамина кисточка замерла прямо в розовой краске, и я вздрогнула, хоть и помнила, каков был план. Если мама знала о Джунипер, может, она знала и тех, кто ее растил.

— Речной мальчик?

В ее голосе сквозило презрение.

— Да, тот самый.

У меня получилось не вздрогнуть. Когда мама в первый раз застукала меня на пляже с Хадсоном, она сказала: «Этот мальчик как река: радует глаз, но мы там не плаваем».

Когда она застала нас во второй раз, меня на две недели посадили под домашний арест и заставили дополнительно заниматься в студии.

— Рада тебя видеть, мама, — сказала Энн.

Оставалось лишь надеяться, что ей повезет больше меня.

Мама окинула ее таким же оценивающим взглядом, а затем улыбнулась:

— Энн.

Огонек надежды у меня в груди засиял зеленым светом.

— Привет, мам!

Энн встала между нами, наклонилась и поцеловала маму в щеку.

— Алли прекрасно выглядит, скажи? Она уже приступила к занятиям и скоро вернется на сцену.

— К осени, — сказала я, выйдя из пятой позиции. — Возможно, Василий добавит в афишу балет, который поставил для меня Айзек Бёрдан.

— Вторая! — рявкнула она.

Серьезно?

Энн бросила на меня умоляющий взгляд, и я поставила ноги во вторую позицию.

— Василий сам выбирает, что по вкусу ему, — сказала мама моей сестре, а затем обернулась на меня и нахмурилась. — Раскоряка.

Черт подери, я все сделала идеально!

— Ему нравится Алли, — осторожно сказала Энн. — И всегда нравилась.

— Ему нравилась Лина, — отрезала мама, сжав кисть. — Алли не прима.

Потрясающе! Да и Лина примой не была, раз он не продлил с ней контракт и ей пришлось приехать к нему в Нью-Йорк, чтобы умолять пересмотреть это решение. Я могла бы поспорить, что мой уровень выше, если бы для мамы это имело хоть какое-то значение. Но теперь я была просто-напросто дочерью, упавшей на глазах у всего Нью-Йорка.

Я вздохнула, и тем самым совершила ошибку.

— Третья! — рявкнула мама.

Стопы расположились под правильным углом, совсем как мои ожидания. Я могла бы стать самой молодой примой в истории труппы, исполнять танцевальные партии, созданные специально для меня, заслужить признание критиков, но пока я не получила этот редкий, экстраординарный титул, для мамы все это не имело никакого значения.

— Линии кривые. Ноги-раскоряки.

Мама сама встала в позицию.

— Третья.

Я изменила позу, хотя она и так была безупречной.

— Третья.

От ее взгляда волосы у меня на затылке встали дыбом. Она вернулась к картине.

— Мама, мы знаем, что у тебя скоро начнется занятие. — Энн достала из сумки фотографию в рамке и показала маме. — Просто мы хотели спросить тебя об этом.

Мама уставилась на снимок:

— Лина…

На ее лице появилась улыбка.

— Ты знала, что она была беременна? — спросила Энн.

Мама замерла. У меня участился пульс. Она моргнула, затем повернулась к картине и отошла в сторону. Было понятно, что она замкнулась и мы ничего от нее больше не добьемся, но Энн попробовала еще раз:

— На этом фото, где вы вдвоем, Лина на седьмом месяце беременности. Ты знала?

— Мама, поговори с нами, — тихо попросила я.

— Четвертая!

Я подчинилась.

Энн глубоко вздохнула:

— У Лины был ребенок?

Мама покачала головой. Кисточка соскользнула, оставив розовые разводы на красном занавесе над сценой.

— Ну вот, все испорчено.

Она бросила кисточку в стакан с водой.

— Уходите. У меня занятие.

Пульс бешено застучал в моих ушах. Черт, она все знала!

— У Лины родилась девочка, — сказала я, отступив в сторону. — Ее зовут Джунипер.

— Не смейте. Больше. Об этом. Спрашивать, — выдавила мама.

— Но как! — воскликнула Энн, подавшись вперед. — Ты помогла ей отдать ребенка? А нам почему не сказала?

— Кто ее отец? — добавила я, но тут же замолчала. Позади нас открылась дверь.

— Вы тут, девочки, — сказала с порога Рейчел. — Софи, Эль Гиббонс надеется, у вас найдется несколько минут, чтобы оценить ее вариацию Авроры перед занятием.

— Нет.

Мама взяла кисть и, обмакнув ее в красную краску, принялась закрашивать розовый промах.

— Пятая.

Я была сокрушена, но встала в указанную позицию. Энн убрала фотографию в сумочку. Мы доверяли Рейчел, но этот секрет касался не только нас.

— Отец Эль — важный спонсор, — напомнила маме Рейчел. — Это займет всего минуту.

— Мы это еще обсудим, — тихо сказала маме Энн.

— Нет, — возразила мама. — Тандю!

Я послушно исполнила движение, хоть и была в обуви.

— Мы должны знать, — прошептала я.

— Релеве! — приказала она, взяла стакан с водой в руку и обмакнула кисточку, чтобы сполоснуть.

— Не могу.

Я покачала головой. Подниматься на цыпочки у меня пока что не выходило.

— Может, оставишь нас на пару секунд? — спросила Энн, проходя к Рейчел мимо меня.

— Тогда все расписание будет нарушено, — извиняющимся тоном ответила Рейчел.

— Релеве!

Мама посмотрела на меня.

— Не могу, мам. Лодыжка еще не зажила.

Не успела я расслабиться, как мама запустила в меня стаканчик с водой и кисточкой. Пластик со стуком ударился о деревянную поверхность в паре метров от меня. Вода забрызгала ноги. Я ждала, что меня охватит стыд и я снова расстроюсь из-за того, что разочаровала маму. Однако ничего не произошло.

Теперь она была водой, а я — решетом. В притупившихся чувствах были свои преимущества.

— Мама! — закричала Энн.

— Ой, Алли…

Рейчел промчалась мимо меня в ванную и вышла оттуда, протягивая пушистое розовое полотенце.

— Спасибо.

Я вытерла ноги, жалея лишь об испорченных розовых кедах, забрызганных краской с водой.

— Мне очень жаль, — сказала Рейчел, оглянувшись через плечо на маму. — Софи, как вы могли?

Я выпрямилась и посмотрела прямо на маму:

— Легко. Хотя обычно не на людях.

Рейчел ахнула, а мама сжала кулаки.

Зря я это сказала.

— Это должна…

Лицо мамы покрылось красными пятнами, ее взгляд упал на фотографию Лины слева от меня, и она закрыла рот.

— Давай договаривай, — сказала я, вздернув подбородок. — Мне не впервой, а тебе, может быть, станет легче.

Ну хоть кому-то из нас.

— Мама… — предостерегла ее Энн.

Но она ткнула в меня пальцем, отчеканивая каждый слог:

— Должна. Была. Быть. Ты.

— Мама! — крикнула Энн. — Возьми свои слова обратно!

— Да…

Я медленно выдохнула. Слова острыми когтями сжали мое сердце. Они врезались туда, где, как я была уверена, раны заросли настолько плотной рубцовой тканью, что я уже ничего не чувствовала. Но даже онемению есть предел, и меня пронзила резкая, тупая, разрушительная боль.

— Я и сама почти каждый день жалею, что это была не я, — честно ответила я.

Меня охватил гнев. Она знала о Джунипер и не сказала нам. Она не хотела нам говорить.

— Алли, нет, — прошептала Энн, дотянувшись до моей руки и крепко ее сжав. — Не надо так.

— И все же мне интересно: как бы ты поступила с Линой, когда и она не вписалась бы в твои нечеловеческие стандарты? Кого бы ты винила тогда?

Одной рукой я вцепилась в полотенце, как в спасательный круг, а другой — в Энн.

— Убирайся сейчас же.

Не сказав больше ни слова, мама указала мне на дверь и вышла из апартаментов. Рейчел поспешила за ней.

— Даже сейчас она защищает Лину, — пробормотала Энн.

На мамину помощь рассчитывать бессмысленно. Придется самим.

Алли Руссо выглядела невероятно привлекательно, сидя в моем пикапе и глядя в окно с таким видом, словно это уже тысячная наша поездка. Когда мы выехали на ухабистую дорогу к пляжу, она взялась за ручку над окном.

А я изо всех сил старался сосредоточиться и на дороге и на том, что говорил с заднего сиденья Бичман. Он был моей подстраховкой, второй парой глаз и ушей, чтобы присматривать за Алли на случай, если Кэролайн нарушит обещание от нее отстать.

— И вот мы подлетели к этому судну, да? А волны десятиметровые, — продолжил Бичман.

Алли развернулась всем телом, чтобы посмотреть на него. Из-за огромных солнечных очков было невозможно понять, что у нее на уме.

— Скорее, шести, — поправил я.

— Не важно, волны были просто огромные, — отмахнулся Бичман, подавшись вперед. — И вот это рыболовецкое судно подпрыгивает, как пробка, и со всех сторон набирает воду. Но Эллис вытаскивает членов команды, каким-то чудом уворачиваясь от наблюдательной площадки на мачте.

— Скорее, не я, а пилот.

Мы проезжали мимо популярных туристических мест. Из-за песка дорога стала неровной.

— Не важно, — снова отмахнулся от меня Бичман. — И только он начал спускаться за последним парнем, как над носом поднимается волна, и капитан, мать его, прыгает!

Губы Алли приоткрылись. Я изо всех сил старался не сводить глаз с дороги.

— Да же? Так вот, Рафферти берет на себя управление и говорит Хадсону, что придется поднять его на тросе обратно и прикинуть, что делать, потому что там чертовски темно, и нам кажется, что капитана затянуло под корпус.

— Он преувеличивает. Капитана я видел.

В поле зрения показалась новая оборудованная зона отдыха. Неподалеку я заметил припаркованный внедорожник родителей. Несмотря на обновленные душевые и уборные, которые обычно ценятся туристами, этот участок пляжа до сих пор оставался самым секретным местом во всем Хэйвен-Коув.

— С хрена ли? — парировал Бичман. — В общем, Эллис спорит, что, мол, отлично достанет капитана, а я запускаю подъемник, потому что это, знаете ли, приказ.

— Ты тоже пловец? — спросила Алли.

— Ну уж нет! Мне жизнь дорога, потому я и работаю бортмехаником. Пловцы напрочь отбитые! Только без обид, — сказал он, похлопав меня по плечу.

Мы подъехали к огороженной площадке под знаком парковки.

— А я и не обиделся.

— Так вот, как только Эллис оказывается над водой, он отцепляется от троса и падает в эти волны метров с восьми!

Брови Алли приподнялись над солнцезащитными очками.

— Вот именно, — развел руками Бичман. — Ну, я судорожно готовлю корзину, а Эллис там, внизу, на десятиметровых волнах…

— Шестиметровых, — поправил я.

— И прикинь — он находит капитана. Лодка дает крен, и вся эта посудина заваливается набок, причем наблюдательная площадка падает максимум в метре от Эллиса.

— Боже мой! — прошептала Алли.

— До него было больше трех метров, — бросил я, посмотрев на него через плечо. — Хватит преувеличивать.

— Так, кто рассказывает, ты или я? — спросил Бичман, положив руку на сердце. — И вот волна поднимает лодку, и Эллис тащит этого громадного мужика, будто он не больше ребенка, пытается отплыть подальше от корпуса, и все судно прыгает, как в этой игре, где надо бить по кроту молотком. По-моему, эта штуковина нагоняла его раза три, пока мы не подняли капитана, и еще раз перед тем, как Эллис вернулся на борт сам. Рафферти был вне себя.

Я заехал на стоянку и припарковал грузовик.

— Когда это было? — спросила меня Алли, отстегивая ремень безопасности.

— Ночью у берегов штата Мэн, — ответил Бичман, двигаясь к двери. — Говорю же, я таких везучих в жизни не встречал.

— Этой ночью? — переспросила Алли, облокотившись на консоль между нашими сиденьями. — Можно было бы сегодня все отменить.

— Все живы, да и я в полном порядке, — заверил я ее, отстегивая ремень. — Очередной рабочий день.

— Возможная смерть для тебя… обычное дело?

— Ну да, как-то так, — кивнул я.

Она задержала на мне взгляд еще на несколько секунд, но эти чертовы очки скрывали ее глаза. Сегодня с Алли явно было что-то не так.

— Вперед, голубки! — крикнул Бичман в кабину пикапа, перед тем как захлопнуть дверь.

— Он… хм… Он в курсе, да? — спросила Алли.

— Нашей затеи изображать парочку, чтобы отдать Джунипер в балет? Разумеется. Он только за.

Возможность посодействовать решению моей проблемы привела Бичмана в неописуемый восторг.

— Остальное я опустил.

— Хорошо. Чем меньше людей нам придется обманывать, тем лучше.

Она надела широкополую шляпу, и мы вышли на полуденное солнце. Для этого времени года двадцать пять градусов считались жарой, но я не жаловался ни на тепло, ни на безоблачное голубое небо.

— С тобой все хорошо? — спросил я, наклонив голову. — Ты молчаливее, чем обычно.

— Да. Я в порядке. Вчера был дерьмовый день, и я правда не хочу о нем думать.

Алли закинула на плечо пляжную сумку размером едва ли вдвое меньше ее самой.

— И говорить о нем тоже не хочешь? — предположил я.

— Точно нет.

Она покачала головой, но меня это не удивило. Разгадать Алли сложнее, чем собрать кубик Рубика.

— Тогда позвольте отвлечь вас при помощи песка, воды и даже, смею надеяться, чуточки веселья, — сказал я, указывая на пляж.

— Вообще-то отвлечься не помешало бы.

К моей радости, она не стала изображать свою фирменную фальшивую улыбку.

Мы с Бичманом разделили вещи и через пару минут уже шли по песку мимо выложенной плиткой зоны отдыха с террасой по периметру. На пляже нас уже ждали родители и Кэролайн.

Папа, как всегда, превзошел самого себя. Чуть поодаль от кромки волн он установил четыре гигантских пляжных зонта с зубчатыми краями, трепетавшими при каждом порыве ветра. Под каждым было по два походных стула.

— Игра началась, — пробормотала Алли, придерживая шляпу рукой.

— Я тебя прикрою, — пообещал я, когда мы уже подходили.

Что бы ни случилось, я был готов прикрывать ее со всех сторон.

В этой части пляжа было всего несколько семей, кроме нашей, так что я наслаждался тишиной. Через несколько недель, когда наступит пик сезона, здесь будет не протолкнуться.

— Хадсон! — Мама встала со стула, когда я поставил холодильник рядом с папиным и наклонился, чтобы быстро ее обнять. — Алли! — Мама без предупреждения повернулась и заключила в объятия Алли.

Та явно замерла, а затем неловко обняла маму в ответ:

— Миссис Эллис.

— Называй меня Гвен, милая.

Мама отстранилась и сжала плечи Кэролайн, а затем улыбнулась Бичману:

— Эрик! Давно же мы не виделись!

— Миссис Э! — ответил он, буквально сгребая маму в объятия.

— Кажется, ее родители не очень-то любили обниматься, — тихо сказал папа, стоявший рядом со мной.

— Обычно она ласковая, — резко ответил я. — Особенно с сестрами.

— Я же не спорю, — сказал папа, похлопал меня по спине. — Надо признать, она с характером.

— Потому что росла у Тэтчера и Софи? — спросил я, отметив, что Кэролайн, сидевшая под третьим зонтиком, даже не подняла глаз от книги.

— Тэтчер был неплохим, — задумчиво сказал папа. — Каждое утро заходил в кафе почитать газету и заказывал крепкий черный кофе. Всегда с любовью рассказывал о девочках. Особенно о твоей, хотя он души не чаял в младшей. Я имел в виду, раз Алли вернулась, даже после того как Кэролайн запустила в нее когти, характер у нее есть. Должно быть, ты ей небезразличен.

— Она удивительная, — сказал я, наблюдая, как Алли бесстрашно уселась на стул рядом с Кэролайн и поставила между ними сумку.

— Наверняка, раз в детстве ты ее от нас скрывал.

Папа перевел на меня тот самый взгляд, в котором читалось разочарование, хотя говорить об этом он бы ни за что не стал.

— Дело было не в вас.

Я открыл холодильник и достал две бутылки воды определенной марки.

— Ну, может быть, отчасти в Кэролайн.

— Она ненавидела эту семью с того самого дня, когда Софи Руссо подбила Мэдлин отчислить лучшую подругу Кэролайн из продвинутого класса, чтобы освободить место для своей старшей дочери. Как там ее звали?

Папа задумчиво почесал гладко выбритый подбородок.

— Лина, — ответил я, нахмурив лоб. — Я этого не помню.

— О, это было много лет назад. Ты был совсем малыш. Разница в возрасте у девочек лет семь-восемь, с чего все и началось. На следующий год построили студию Софи, и она начала привозить сюда всех этих профессионалов, чтобы преподавать. Так родилась «Классика». Для развития города здорово, но вот местным пришлось несладко.

Тут мама села под первый зонтик, и папа его поправил, чтобы тень получше закрывала ее от солнца.

Я подошел к Алли и протянул ей воду, переводя взгляд с нее на Кэролайн и прикидывая, не произошло ли кровопролития. Сестра так повела себя на вечеринке, что я был не прочь столкнуть ее в океан.

— Спасибо.

Алли взяла бутылку, и я сел рядом. Бичман уже развалился на стуле слева от меня.

— С ума сойти! Ты помнишь, какая вода моя любимая?

— Я все помню.

Я повернул кепку задом наперед, чтобы не слетела. Алли сняла шляпу и прижала поля пляжной сумкой. Смотреть, как она завязывает волосы в свободный пучок, было нельзя, поэтому я взглянул поверх нее на Кэролайн:

— А где Джунипер?

— Едет, — сказала Кэролайн, переворачивая страницу. — Последние пару месяцев она проводит воскресное утро с Гэвином. А я успеваю выполнить все свои дела и прибраться в доме без маленького торнадо, превращающего все в хаос, как только я отойду, так что Гэвин очень мне помогает. Надеюсь, это им обоим на пользу, хоть я и переживаю, что он учит Джунипер фокусам с пивными кегами или еще чему. И в воскресенье он ни разу не опоздал.

Ого! Для Гэвина это достижение.

— Если бы вы жили рядом, по воскресеньям она могла бы приходить к нам! — крикнула из-под своего зонтика мама. — Да и я могла бы помогать тебе со стиркой или готовкой. Ты же знаешь, мы с радостью.

Они предлагали это сестре не в первый и даже не в сотый раз.

— У меня есть Хадсон и Гэвин, — ответила Кэролайн. — Знаю.

В следующем месяце мне предстоит сдавать список предпочтительных мест службы, и это основная причина, почему придется поставить Кейп-Код на первое место. Я подавил вспышку бессмысленного нетерпения: до перевода в Ситку придется ждать еще как минимум три года. Может, к тому времени Джунипер и Кэролайн привыкнут жить самостоятельно и я стану не незаменимым, а просто забавным дядюшкой.

— Джунипер замечательная. Никогда не встречала таких умных десятилетних девочек.

Алли скинула босоножки и погрузила пальцы ног в песок.

Кэролайн попыталась скрыть улыбку, но не смогла:

— Она особенная. Хадсон, ты уже вернул ей телефон?

Внутри все сжалось.

— Телефон?

Алли откинулась на спинку, явно уходя с линии огня.

Кэролайн посмотрела на меня поверх солнцезащитных очков:

— Да ладно тебе! Я, конечно, занятая мама, но не слепая. Я просто делаю вид.

— И давно ты в курсе?

— С тех пор, как она в первый раз подключилась к вайфаю, — ответила Кэролайн. — Что она натворила? За что ты его забрал?

— По-моему, это относится к преимуществам быть дядей, — сказал я, сев поудобнее.

— Хм… — Сестра посмотрела мимо нас и улыбнулась: — Привет, милая!

Джунипер пробежала по песку с сандалиями в руках и обняла Кэролайн:

— Привет, мам!

Гэвин подошел вслед за Джун и бросил ее рюкзак на соседний свободный стул.

Отстранившись, Кэролайн провела рукой по голове Джунипер.

— Что у тебя с волосами? Они все липкие, — сказала она, укоризненно покосившись на Гэвина.

— Если это поможет, я только что воспользовался преимуществом быть дядей, — сказал я ему.

— Преимущество дяди! — объявил Гэвин, вскинув руку в воздух. — Рад тебя видеть, Алли.

Она помахала в ответ:

— Привет, Гэвин!

— Алли! — схватила ее за руку Джунипер. — Пойдем строить замок из песка?

— Заманчиво.

Губы Алли изогнулись в подобии улыбки.

— Мам, идем с нами, — заявила Джунипер.

Ну приехали.

Десять минут спустя мы вчетвером стояли на коленях с пакетом формочек и строили замок, а Бичман и Гэвин отошли в сторону побросать фрисби. Алли расстегнула легкую рубашку. Под ней оказалась облегающая черная майка, на которую я изо всех сил старался не пялиться.

— Молодчина! — Джунипер следила за тем, как я вытаскиваю ведро с влажным песком для центральной башни. — Ты тоже, Алли.

— Спасибо.

Она была занята тем же самым, только с ведерком поменьше. У нее на губах заиграла улыбка.

Я тут же снова наполнил ведро, изо всех сил стараясь не смотреть на Алли, как будто она исчезнет, если смотреть слишком долго.

— Ты часто строила замки из песка? — спросила Джунипер. — Вместе с сестрами?

Алли присела на корточки, держа на коленях зеленое ведерко.

— Да не то чтобы. Летом у нас было не так много времени на игры. А когда оно появлялось, мы обычно собирали ракушки или читали на пирсе.

— Или тайком выбирались из дома полюбоваться звездами, — сказал я.

— Или так, — согласилась Алли, скрывая глаза за этими проклятыми очками.

— Потому что вы только и делали, что танцевали? — Джунипер зарылась в песок, углубляя ров.

Кэролайн тем временем насыпала песок в другое ведро, но тут замерла.

— Да, — кивнула Алли, поправив на носу солнечные очки. — Чем старше мы становились, тем больше времени занимали танцы. В конце концов мы танцевали часов по десять в день — тренировки в спортзале, занятия с преподавателями, которых приводила мама, репетиции во второй половине дня.

В наши два лета она была несчастна и притом в эйфории. Я не понимал до тех пор, пока сам не прошел через несколько очень опасных вызовов на воде. Любовь к делу, которое интенсивно разрушает твое тело, — та еще пакость.

— Похоже, детства у тебя не было, — заметила Кэролайн и снова взялась за лопатку.

Алли посмотрела на меня, а потом на Джунипер.

— Необходимо соблюдать баланс, — сказала Алли, зачерпнув рукой в ведро влажный песок. — Не уверена, что добилась бы всего, что у меня есть, не заставляй мама нас тренироваться. Но также я считаю, что балет мог бы стать важной частью нашего детства, не вытеснив из него все остальное. Важно поддерживать равновесие. Я думаю, потому папа и хотел, чтобы мы каждое лето приезжали сюда, — чтобы сохранить это равновесие, но мама построила студию и… — Она вздохнула. — Нет, балет я люблю, но мне никогда не узнать, кто я без него.

Возможно, именно поэтому сейчас Алли оказалась на грани срыва.

— Что-то вроде нашего кафе, — кивнула Кэролайн. — Понимаю.

Признание меня потрясло. Да, на сцене Алли сияла, как звезда. Но она и так освещала все вокруг, где бы ни появлялась, и не важно, на пуантах или без. Я покачал головой.

— Ты очень умная, — сказал я, чертовски хорошо понимая, что сейчас лучше держать рот на замке. Иначе я мог стереть грань между так называемыми притворными отношениями и моими вполне реальными чувствами.

Алли села на пятки:

— Что?

— Я сказал, что ты умная.

Я согнулся пополам, глядя на свое отражение в солнечных очках Алли и жалея, что не вижу ее глаз.

— А еще добрая, заботливая, наблюдательная, настойчивая, чуткая. Ты поразительное сочетание нерешительности, храбрости и тысячи других качеств, не имеющих никакого отношения к балету. Я все это понял о тебе в первые пять минут знакомства, а ведь мы и близко к студии не подходили.

Алли приоткрыла рот.

Кэролайн нащупала свое ведро.

— Мама не разрешает мне заниматься балетом, — объявила Джунипер, копая ров у колен Алли.

Вот молодец. Самое время.

Алли уставилась на нее и нахмурилась.

— Ты говоришь так, будто я над тобой издеваюсь, — сказала Кэролайн, наполнив ведерко. — Я не издеваюсь.

— А можно узнать почему?

Как будто Алли услышала об этом впервые.

Она чертовски хороша в этой роли!

Кэролайн насыпала в ведро побольше песка.

— Во-первых, это дорого. Во-вторых, у меня нет времени на жизнь мамочки, которая сплетничает с другими о том, чей ребенок лучше, а в-третьих…

Она насыпала полное ведерко и отставила его в сторону.

— Единственные знакомые мне балерины — честно говоря, не те, с кем мне хотелось бы общаться.

— Кэролайн…

Да что ж это такое! Она же обещала…

— Стой, — отмахнулась от меня Алли. — Я ценю честность. То же самое я могла бы сказать и о тех, кто занимается многими другими видами спорта. И все же нечестно судить обо всех танцорах по тем немногим, кого ты встречала, даже если я вхожу в твою выборку.

Кэролайн подалась вперед, опустошила ведерко и посмотрела на Алли.

— Я обещала брату, что дам тебе шанс, что не буду судить о тебе по поступкам твоей семьи. Ведь, по правде говоря, я тебя знаю плохо.

— По-моему, это нормальное начало, ведь и я тебя совсем не знаю.

Алли насыпала в ведерко еще горсть песка.

У меня в груди все сжалось. Я чертовски ею гордился. Но на этой позитивной ноте беседу стоит завершить.

— Кажется, нам нужна вода.

— Тут и так мокрый песок, — сказала Джунипер, копаясь за замком.

— Я не о том.

Я покачал головой, глядя на Алли, и неторопливо улыбнулся. Вчера у нее выдался дерьмовый день, и, раз уж у меня появился шанс выполнить обещание и ее отвлечь, я решил им воспользоваться.

Брови Алли приподнялись над солнцезащитными очками, она села на корточки, а затем поднялась:

— Я знаю, что значит этот взгляд, Хадсон, но мне холодно.

Она скинула сандалии и посмотрела направо в поисках пути к отступлению.

— Я бы сказал, что сейчас не по сезону тепло.

Я встал, стянул с себя рубашку и бросил на песок, а вслед за ней — солнцезащитные очки.

Алли отошла на несколько шагов, снова взглянула на меня, но глаз не отвела, лишь слегка приоткрыла рот.

У нее что, дыхание перехватило? Черт! Я не видел ее глаз и не смог прочесть выражение лица.

— На твоем месте я снял бы очки, если не хочешь их потерять, — предупредил я, перешагивая через башню Кэролайн, и едва не угодил в крепостной ров.

— Хадсон Эллис, — предупредила Алли, отступив еще на несколько шагов, но так и не сказала нет. Мы оба знали: это слово сразу меня остановит.

— И правда, какие же красивые у тебя очки, — сказал я с широкой улыбкой.

— Серьезно? Еще и ямочки? — пробормотала она, срывая очки, и бросила их рядом с ведерком. — Так нечестно.

— А я и не обещал честную игру.

А затем я ринулся на нее.

Я поднял ее и закинул на плечо. Алли взвизгнула:

— Это что за шутки?!

— Я не шучу, — сказал я и пошел прямо к полосе прибоя между Гэвином и Эриком. — Когда дело касается тебя, я вообще не шучу.

— Клянусь, если бросишь меня в воду…

Уперевшись руками мне в спину, она приподнялась, чтобы не болтаться.

— И что тогда? Отвлечешься? Слегка замерзнешь и даже промокнешь?

Мои ноги коснулись воды, холодок пробежал по голеням.

— Ох… Слегка промокну? Это все, на что ты способен?

Она положила мне на плечи ладони, все в песке, и выпрямилась. Я обхватил ее бедра, чтобы она не соскользнула в воду.

— Я разочарована, Эллис. Тебе стоит поработать над тактикой игры.

— Ты еще даже не видела, какой я в игре, Руссо.

Вода уже доходила мне до колен, но я шел дальше. Черт, а в это время года холодно!

— Уж поверь, если бы я старался, ты бы это поняла.

— Кто умеет играть, тому не нужно стараться, — возразила она.

Мое ухо прижималась к ее ребрам.

— Завязывай уже встречаться с танцорами. Если не чувствуешь, что человек готов ради тебя пожертвовать всем, значит он тебя не заслуживает.

Волна хлестнула меня по бедрам, намочила ступни Алли, и та ахнула.

— Холодно!

— Бодрит, да?

Я спустил ее немного, и, когда накатила следующая волна, она пискнула.

— Возвращает вкус к жизни.

— Бросишь меня в воду — тебе конец!

Тут она вдруг вырвалась и ногами обхватила меня за талию. Ее упругие бедра сомкнулись вокруг меня, а руки она заломила, будто не знала, что с ними делать.

Я мог бы лопнуть от смеха, не отвлекай меня близость ее тела. От каждого прикосновения ее теплой, нежной кожи по спине бежали мурашки.

— Я тебя не уроню, — пообещал я.

Я руками поддержал ее за бедра, изо всех сил стараясь не коснуться идеальной задницы.

Алли отстранилась, и мы встретились взглядами. Ее руки зависли в нескольких сантиметрах от моих плеч. В глубине глаз цвета виски загорелся огонек, дыхание участилось. Все мое внимание сосредоточилось на этой вспышке чувств.

— Если что, ко мне тоже можно прикасаться.

Очередная волна накатила, но до Алли не достала.

— Я же обещал тебя отвлечь.

— Секс в качестве способа отвлечься только все усложнит.

Она провела языком по губе и слегка ее прикусила.

— А кто говорил о сексе?

Я крепче сжал ее бедра, следя за каждым движением. Мне хотелось наклониться и поцеловать ее так, чтобы высвободить эту губу, провести по ней языком, проникнуть в ее рот и наконец-то узнать, какова она на вкус. В случае с Алли мне было не впервой грезить о том, чего я никогда не получу. Но этот взгляд снова навел меня на мысли о ней и пробудил желание.

— Я просто уточнил, чтобы ты не болталась, как неуклюжий Франкенштейн, с поднятыми руками.

Она усмехнулась:

— Я соблюдала условия нашего соглашения. По правилам, ты можешь прикасаться ко мне на людях, — напомнила мне она. — А вот я прикасаться к тебе не могу. Не хотелось бы пользоваться этим преимуществом, когда между нами проскочит искра.

— То есть ты признаешь, что искра была?

Черт, наши губы так близко… Я думал, что знаю, каково это — хотеть женщину. Но я ошибался. Я познал это только сейчас.

— Признаю. У тебя была.

— Какая замечательная точность формулировок.

Я отвел глаза от ее губ и понял, что она за мной наблюдает. Наши взгляды встретились… и вспыхнули.

— Вношу поправку! Мое правило таково: можешь прикасаться ко мне, когда захочешь, Алессандра. На публике, наедине — не важно. Любой частью твоего тела к любой части моего. Когда захочешь.

Холодная вода снова плеснула на бедра — жаль, что не повыше.

— Если что, сейчас самое время, раз уж мы устраиваем представление и все такое.

Руки Алли легонько коснулись моих плеч.

— Только ради представления, — прошептала она.

Пальцы пробежали по моей коже и переплелись на шее. Меня пронзило желание, и я непроизвольно притянул ее ближе. От простого прикосновения, ощущения, что она в моих объятиях, в жилах вспыхнул огонь. Когда мы были подростками, я не мог с ней флиртовать, не мог пересекать черту, и у меня на это были причины. Даже на уровне инстинкта я понимал, что если когда-нибудь к ней прикоснусь, то уже не отпущу.

Тогда я понятия не имел, что с ней делать, а теперь знал. Мне были известны сотни способов ее отвлечь, и я подозревал, что с ней каждый из них заиграет новыми красками.

Алли тихо вздохнула и запустила пальцы мне в волосы. У меня перехватило дыхание.

Она взглянула на мой рот и приоткрыла губы, затем дважды моргнула:

— Я пошла на берег.

Она расслабила бедра и разомкнула лодыжки, а я ослабил хватку.

— Я тебя донесу, — запротестовал я, сдержав стон, когда она соскользнула по мне вниз. В мои планы не входило заморозить ее в океане.

— Я не боюсь холодной воды.

Ее руки пробежали по моей груди, а ноги коснулись песка. Вода доходила ей до пояса. Верная своему слову, она не вздрогнула, даже когда набежавшая волна намочила ее майку до самых ребер.

— А тебе, наверное, стоит побыть здесь еще минутку, а уж потом возвращаться.

Алли с ухмылкой попятилась к берегу и на ходу сняла рубашку и майку. Ее глаза загорелись.

Чертово розовое бикини!

При виде ее округлой груди у меня перехватило дыхание, а от ее изгиба талии руки сжались в кулаки. Она права. Мне нужно еще пару минут, потому что я чертовски возбудился.

— Чувствуешь? — спросила она, наклонив голову, и продолжила отступать.

— Что? — ответил я, ошеломленный тем, как она выглядит в этом своем гребаном купальнике.

— Игра, Хадсон, — сказала она и протянула руки, сжимая свою майку. — Непринужденная игра.

Алли развернулась и пошла к берегу, а я перестал сдерживать улыбку и зашел поглубже в воду, чтобы остыть. Я и сам не понял, что меня возбудило больше — то, как нежно ее пальцы скользили по коже, или искра жизни, блеснувшая в ее глазах во время отступления.

На долю секунды я увидел ее.

Это из-за тебя она…

Угрызения совести неприятно заскреблись внутри, но я тут же заткнул их и окунулся в волны с головой. Просто отвлечься, не больше. Для нее все это игра, она просто морочила мне голову, а я наслаждался каждой минутой. Я даже задумался, не отправить ли ей приглашение еще немного надо мной поиздеваться.

Только когда контроль над телом — и разумом — вернулся, я вышел на берег. Алли нигде не было видно.

— Куда делась Алессандра? — спросил я Джунипер.

Они с Кэролайн продолжали строить замок из песка.

— Я забыла панаму в машине дяди Гэвина. Алли сказала, что принесет, потому что все равно идет за телефоном к твоей машине, — ответила Джунипер, выгребая песок из-под строящегося моста.

— Очень мило с ее стороны.

— Потому что она хорошая, — сказала Джунипер, зыркнув на Кэролайн, и передвинулась к главной башне.

Та закатила глаза, когда Джунипер отвернулась, но, пока мы досыпали песок, не сказала против Алли ни слова.

Спустя несколько минут и две башни Алли вернулась. Теперь бикини прикрывал облегающий бедра розовый сарафан, при виде которого я чуть не принялся кусать костяшки. Она бросила телефон на стул, а затем подошла к нам с безразличным видом.

Между бровями у нее залегли две морщинки.

— Все в порядке? — спросил я и встал.

Мимо пробежал Гэвин.

— Да, — ответила она. Ее голос снова стал бесцветным. — Держи.

И она вручила Джунипер панаму с притворной улыбкой, от которой у меня волосы встали дыбом.

— Спасибо!

Джунипер надела шляпу и затянула под подбородком.

— Не за что.

Алли попятилась ко мне.

— Берегись! — закричал Бичман, и я выбросил руку и поймал фрисби в паре сантиметров от носа Алли.

Она быстро заморгала, не сводя глаз с флуоресцентно-желтого диска.

— Какого черта!

— Смотри, куда бросаешь!

Я отошел от Алли и резким движением кисти метнул фрисби обратно Эрику.

— Спасибо, — сказала она, откашлявшись. — К слову о рефлексах.

Я наклонил голову и остановил губы в нескольких сантиметрах от ее уха.

— Скорее, об играх.

Она фыркнула, и я улыбнулся. Ничего ближе к смеху я от нее еще не слышал, так что отнес этот звук к личным победам дня.

А день тем временем пролетел незаметно. Мама с папой похвалили песочный замок и, пока Гэвин дремал, повели Джунипер прогуляться по пляжу. Алли на удивление спокойно расспрашивала Кэролайн о кафе, и это вселило в меня странную надежду.

Затем я завороженно понаблюдал, как Алли учит Эрика выполнять арабеск. Она встала на левой ноге и подняла правую за спину под немыслимым углом.

Боже, как она прекрасна…

— Надо признать, она грациозна, — сказала Кэролайн.

— Скорее, изящна. Раньше я часами наблюдал, как она тренируется.

Я наклонился вперед, упершись локтями в колени.

— Она заставляла тебя смотреть, как тренируется? — спросила Кэролайн, собирая формочки Джунипер.

— Ничего она меня не заставляла! Не надо все выворачивать вот так.

Эрик попробовал повторить за Алли, но нырнул лицом в песок, и я рассмеялся.

— Мне хотелось быть с ней где угодно, а это означало прятаться у них в студии, пока мать не видит. Но и Алессандра сбегала в «Гризли» или пробиралась ко мне в комнату, чтобы со мной побыть.

Краем глаза я заметил, что Кэролайн пристально смотрит на меня.

— Лестница за моим окном была нужна не только на случай пожара.

— Напомни мне не отдавать эту комнату Джунипер, — пробормотала она.

Около четырех мы все собрали и я помог папе отнести зонтики к машине. Как только мы погрузили все в пикап, я пошел к душевой, чтобы сполоснуть ноги и не тащить в машину песок. Смыв его, я подошел к краю площадки и смотрел на океан, пока ждал Алли. Мы провели целый день с моими родными, Алли не сбежала, а Кэролайн держала язык за зубами.

А если учесть, что в воде Алли прижималась ко мне, день выдался прямо-таки прекрасным, хотя под конец она заметно отдалилась.

— О! Ты еще тут, это хорошо. — Кэролайн подошла к перилам и встала рядом, собирая длинные светлые волосы в низкий хвост. — Я хотела с тобой поговорить.

— О чем? Если хочешь, чтобы я сидел с Джунипер по несколько часов, когда закончатся занятия в школе, наверное, у меня получится внести изменения в график.

В конце концов, именно поэтому я тут и остался.

— Я не о том, — сказала она, сжав перила. — Ты мой младший брат, и я люблю тебя. Ты ведь в курсе, да?

— Что случилось? — нахмурился я.

— Я дала ей шанс, правда, — сказала она с явным сожалением. — Она прелесть, но, Хадсон… Тебе не стоит с ней встречаться.

^{Иллюстрация создана творческим объединением Wizard’s Way специально для сервиса Строки. Художник kangusha}

Я подставила ногу под пляжный душ и ополоснула до колена, стараясь не запачкать подол полупрозрачного розового сарафана. Пошевелив пальцами ног, я постаралась вымыть песок между ними. Меня пугала даже мысль об этом дне, но на деле было… весело.

Провести время с любящей семьей, построить замок с Джунипер и даже пофлиртовать с Хадсоном (я и не думала, что у меня хватит смелости!) оказалось необычайно приятно. Все это разительно отличалось от времени, которое я проводила наедине с собой.

Я ни разу не вспомнила о балете — по крайней мере, о его темных сторонах. Было здорово даже показывать Эрику, как я танцую (и заодно покрасоваться перед Хадсоном). Я не зацикливалась на долгом восстановлении, не переживала о желающих занять мое место и не беспокоилась, что Василий не включит в программу наш балет, если я не приду в форму. Да, я пропустила дневную тренировку. И все же, хоть я и не решалась себе в этом признаться, оно того стоило.

Этот день был исцелением для души после вчерашнего, когда мама снова ее истерзала.

Я ополоснула вторую ногу, а затем оглянулась на стоянку. Джессика после работы заскочила за Эриком. Хадсона у грузовика еще не было — наверное, он ждал меня. Подача воды остановилась. Я надела сандалию и пошла к смотровой площадке на ромбовидной станции. Миновав четыре двери в душевые слева, я подошла к углу здания.

Этот день омрачал всего один момент. Я до сих пор не решила, как поступить с тем, что я увидела в машине Гэвина, да и имела ли я право что-то с этим делать.

Услышав голос Хадсона, я застыла на месте.

— Ты же обещала, что не будешь так себя вести!

— Я обещала дать ей шанс, и я это сделала, — возразила Кэролайн, и мое сердце замерло.

Может, они говорят о ком-то другом? Ведь шанс есть, правда? Я прижала ладони к обшивке и, держась поближе к зданию, выглянула из-за угла.

— Я не спорю, она красива, умна и нашла подход к Джунипер, — продолжала Кэролайн, глядя на Хадсона с измученным видом.

— Я и сам прекрасно понимаю, какая Алли замечательная, — перебил он, скрестив руки на груди.

Надежда на то, что разговор не обо мне, тут же угасла.

— Да, все так. И при других обстоятельствах я бы решила, что она великолепна.

Ну, она хотя бы казалась расстроенной из-за того, что я ей не нравлюсь.

— При других обстоятельствах — если бы она не родилась в семье Руссо, так? — сказал он, качая головой. — У меня просто нет слов…

Радость этого дня исчезла, как будто ее и не было вовсе. Выходит, нам с Кэролайн каждый раз придется возвращаться к одному и тому же? Видимо, проклятие небольших городков в том, что тебе никогда не позволят прыгнуть выше отведенной роли.

— Да, она из отвратительной семьи, но я не об этом.

Кэролайн потянулась к его локтю, но Хадсон отшатнулся.

Отвратительная семья? Жар прилил к лицу. Я из семьи Руссо. Моя фамилия открывала двери в любую балетную труппу по всему миру. То же самое будет и с Джунипер, если она только пожелает.

— Когда-нибудь ты пожалеешь, что вообще такое сказала, — пообещал Хадсон, и у меня скрутило живот.

Кэролайн понятия не имела, что порочит имя собственной дочери.

— Выслушай меня, Хадсон. Прошу тебя.

Умоляющий тон Кэролайн поразил меня в самое сердце. Я почувствовала, как отчаянно она желала достучаться до брата, словно сама была на ее месте.

— Она милая. Просто она не для тебя.

Я непроизвольно скрипнула ногтями по обшивке домика.

— Только не начинай опять про то, что она уезжает в конце лета, — сказал Хадсон, приподнимая козырек кепки. — Мы взрослые люди и можем самостоятельно выбрать между отношениями на расстоянии, переездом и сотней других способов быть с кем захотим.

Отлично он играет. А я-то считала себя прекрасной актрисой.

— И по-твоему, она хочет быть с тобой? — с вызовом бросила ему Кэролайн.

Я напряглась всем телом. Щеки вспыхнули так, будто меня вызвали на допрос. Хотеть быть с Хадсоном привычное дело. Но теперь, когда он все время рядом…

— Да уж уверен, а я знаю Алли примерно лучше всех.

На его подбородке дернулся мускул, и он сунул руки в карманы шорт. Последний раз я видела его таким злым много лет назад, но жесты у него были все те же. Он вот-вот взорвется.

— Ты ее знал, — поправила Кэролайн. — Ты знал ее десять лет назад. Я провела небольшое расследование…

У меня свело живот. Какое еще расследование?

— Что ты сделала? Не будь ты моей сестрой, мы бы поссорились окончательно.

Очень знакомое чувство.

— Она встречается только с танцорами. Только с людьми своей профессии, своего элитного круга общения и своей налоговой категории. И ты не относишься ни к одному пункту из этого списка.

Она узнала это из соцсетей? И долго мне еще стоять тут и слушать? Внутри закипал гнев.

— Я и так это знаю, — сказал он, все так же держа руки в карманах, и пожал плечами. — И что с того? До сих пор я встречался только с женщинами, которые точно не ждали от меня предложения. Все меняется, и мне насрать, с кем она встречалась до меня, потому что теперь она со мной.

Так, вот это было довольно горячо. И даже очень… если бы мы не притворялись.

— Да не нужен ты ей! — воскликнула Кэролайн. — Порви с ней, пока это не зашло слишком далеко. Я весь день за ней наблюдала, и на вечеринке тоже. Ты ее обнимаешь, берешь за руку, приносишь еду и заботишься о ней, но она так себя не ведет. Она пригласила тебя на эту грандиозную ежегодную вечеринку, которую устраивает ее балетная труппа?

Я попятилась, прислонилась лбом к обшивке и зажмурилась. С каждым словом осуждения разгоралась ярость. Кэролайн поочередно указывала Хадсону на все, чем я его подвела. Он всех убедил, но я его не поддержала. В голове зазвенели слова мамы: «Должна. Была. Быть. Ты».

Кажется, темой этой недели можно считать разочарование. Я уже подвела Хадсона и Лину, а теперь подводила Джунипер и Энн.

— Об этом мы пока не говорили, — возразил Хадсон.

— Ну еще бы. Хадсон, она к тебе не прикасается. Я бы даже сказала, что она изо всех сил старается к тебе не притронуться. Когда женщина хочет мужчину, она себя так не ведет.

Да пошла она! Это не провал: я вела себя так нарочно. Я действительно его хотела, поэтому была осторожна и не прикасалась к нему. Я сопротивлялась влечению между нами и не хотела совершить ту же самую ошибку, из-за которой снова в конце лета останусь одна. Неужели я провалила весь план? И, как обычно, лишь потому, что была чересчур осторожна?

— Ну, она стеснительная…

Хадсон еще и защищал меня. Вдвойне фигово.

— Она тебе даже не улыбнулась! Ни разу. Допустим, вы классные друзья, а ей, возможно, просто скучно или одиноко, но я тебе говорю: она не заинтересована в тебе так, как ты в ней. И если ты с ней не порвешь, она разобьет тебе сердце.

С меня хватит. Я оттолкнулась от стены и сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться.

— Скажу тебе в первый и в последний раз, — предупредил Хадсон. — Я не расстанусь с Алли ни сегодня, ни завтра, и по своей воле вообще никогда. Отпустив ее, я совершил самую ужасную ошибку в своей жизни. И будь я проклят, если из-за твоей тупости я упущу свой единственный шанс быть с ней.

Сердце бешено колотилось. Я отошла от стены. Пришло время выполнить свою часть уговора. Это просто роль. Всего лишь роль. Но это была не просто роль.

Выдавив из себя приветливую улыбку, я вышла к ним из-за угла:

— Вот ты где!

Хадсон побледнел:

— Алессандра…

— Я ждала в пикапе.

И, пока у меня не сдали нервы, я подошла прямо к нему, поднялась на цыпочки, насколько позволяла лодыжка, обхватила ладонями заросшее щетиной лицо и поцеловала его.

Я почувствовала, как участилось его дыхание, и понадеялась, что не зашла слишком далеко. Мы с ним не договаривались о поцелуях. Как и о том, чтобы не целоваться. Но я уже прижималась губами к его губам… наконец-то. Я задержалась на мгновение, успела почувствовать, как участился пульс, какие мягкие у него губы… а затем приготовилась отступить и принять последствия этой внезапной атаки.

Вокруг моей талии обвилась его рука, и он поцеловал меня в ответ, а потом еще раз. Он нежно касался моей нижней губы, а затем легонько прикусил ее зубами, пробудив каждую клеточку моего тела. Дыхание тут же сбилось.

Видит бог, наш поцелуй оборвался раньше, чем мне бы хотелось.

Он поднял голову и посмотрел так, словно никогда меня раньше не видел.

— Разговор окончен, Кэролайн, — сказал он, не сводя с меня глаз.

Я и представить не могла, что мне когда-нибудь надоест смотреть в эти глаза.

— Уже ушла, — пробормотала она.

Шаги стихли. Мы с Хадсоном все так же стояли и смотрели друг на друга.

— Ты меня поцеловала, — сказал он, переводя взгляд на мои губы.

— Я тебя поцеловала.

Мой голос понизился до шепота. Руки соскользнули с его лица. Я зашла слишком далеко.

— Ты злишься?

— Злюсь? — переспросил он, убрал руки и отступил на шаг. — Сейчас меня одолевает множество разных чувств, но злости среди них, по-моему, нет. Зависит от твоего ответа на мой вопрос: ты слышала, как мы спорили?

— Да.

Со всеми остальными я бы подбирала ответ, которого от меня ждут, но Хадсону я обещала правду.

— Черт…

Он прислонился спиной к перилам и сдвинул кепку на затылок.

— Ты поцеловала меня, потому что разозлилась на Кэролайн.

— Да. — Поднялся ветерок, и я придержала подол сарафана. — Вроде того.

Пара с двумя маленькими детьми поднялась на смотровую площадку с пляжа. Они остановились поблизости и теперь любовались видом.

Хадсон выругался себе под нос, оттолкнулся от перил, схватил меня за руку и потащил за собой:

— Здесь мы обсуждать это не будем.

Сердце бешено заколотилось. Я следовала за ним вдоль стены и вошла в первую же дверь, которую он открыл. Ты всего лишь играешь роль. Но меня захлестнули противоречивые, сложные чувства, и я пыталась выстроить защиту, которая помогла бы мне устоять. Что было невозможно, ведь на губах до сих пор ощущался поцелуй.

Хадсон выпустил мою руку и щелкнул выключателем. В душевой с бирюзовой и ярко-белой плиткой зажегся свет. Хадсон закрыл дверь. Лязг задвижки эхом отдался в голове.

Мы остались наедине, а значит, я должна выбрать тактику: остаться в роли и посмеяться над ситуацией или быть честной и открыть ему подлинную частицу себя, зная, что мне ее, возможно, будет уже не вернуть.

— Ты услышала, что говорила Кэролайн, и решила доказать, что она не права, — сказал он, сунув руки в карманы, и привалился к двери.

— Да.

Чистая правда. Ну почти.

На его на подбородке дернулся мускул. Он стукнул затылком о дверь, подняв глаза к потолку.

— То есть теперь ты злишься. — Куда делась моя смелость? Боже, насколько легче было убеждать себя в том, что мы притворяемся! Но в этой комнатке все казалось даже слишком реальным.

— Наш первый поцелуй должен был стать совсем не таким.

— А я и не думала, что ты романтик.

Шутка не удалась.

— Я ждал этого поцелуя одиннадцать лет.

Он медленно опустил голову и пригвоздил меня к месту глазами цвета моря.

— Одиннадцать лет я думал, каково это — пересечь черту, представлял себе, как… — Он покачал головой. — Ты вообще этого хотела? Или поцеловала меня, только чтобы доказать, что Кэролайн не права?

— Ты одиннадцать лет думал о том, каково со мной целоваться?

У меня сдавило грудь.

— Да. А ты? Ты этого хотела? — повторил он.

Наступил тот самый момент, когда следовало защититься и солгать. Но я не смогла. Только не Хадсону.

— Да.

Признание эхом раскатилось по душевой плитке.

— Думаешь, я просто так сбежала из воды? Мне нельзя хотеть поцеловать тебя. Это все не по-настоящему, забыл?

— А сейчас по-настоящему.

Его глаза потемнели. Мой пульс участился.

— И что это значит?

К щекам прилила кровь. Он еще ни разу не смотрел на меня так, с таким сильным и неприкрытым желанием. Честно говоря, я даже не могла вспомнить, смотрел ли на меня так хоть один из моих мужчин.

— Значит, мне нужно пять минут.

Он достал из кармана телефон и включил.

— И что нам изображать? — Я скрестила руки на груди, пытаясь унять бешено стучащее сердце. — Что я не испытываю к тебе ненависти? Что наш уговор действует? Какие у нас роли?

Любая маска лучше, чем никакой.

— Эти пять минут мы не будем притворяться. Только ты и я.

Он показал мне таймер и запустил его. Начался обратный отсчет: цифры замелькали, и Хадсон сунул телефон обратно в карман.

— Справишься?

— Пять минут.

Я сжала подол сарафана, чтобы убедиться, что я не настолько обнажена, какой вдруг почувствовала себя.

— Отлично. Никакого притворства, — кивнул он. — Если не хочешь, сейчас самое время уйти.

Хадсон оттолкнулся от двери и медленно подался вперед. Он дал мне достаточно времени, чтобы уйти или возразить. Но я не сделала ни того ни другого.

Вздернув подбородок, я отступила на шаг и наткнулась на раковину. Он шагнул ко мне.

— Ты осталась.

Он наклонился ближе; его руки уперлись в стену, будто заключили меня в ловушку.

— Осталась.

Я постаралась дышать ровно, но взгляд упал на его губы. Надо уйти, но заставить себя открыть дверь я просто не смогла.

— Чего ты хочешь, Хадсон?

— Свой первый поцелуй. — Он погладил меня по щеке и провел большим пальцем по нижней губе. — А ты?

— Плохая идея.

О боже…

— А ты? — повторил он.

Поцеловать его по-настоящему было полным безрассудством, а безрассудства я не позволяла себе никогда. Но этого поцелуя мне хотелось больше, чем оставаться под защитой одиночества. Я посмотрела в глаза Хадсону и положила ладони ему на грудь:

— Да.

Он опустил голову и прошептал:

— Алли.

А затем провел рукой по моей шее и поцеловал.

Да. Все было именно так, как я и представляла. Его губы коснулись моих — слились с ними, и это прикосновение было мучительно сладким. Он провел языком по центру моей нижней губы, и я подалась ему навстречу.

Хадсон сдавленно вздохнул, и мы погрузились в чистое безумие. Он поглощал меня умелыми движениями языка, словно предъявлял права на каждую чувствительную точку моего рта. Разрушал так старательно выстроенные мной стены.

Проскользив руками по футболке и коснувшись шеи, я притянула его к себе. По коже пробежал электрический разряд. Я отвечала на поцелуй — я ждала этого десять лет. Между нами вспыхнуло пламя — неукротимое, угрожающе неровное. Хадсон приподнял меня и усадил на край раковины, не отрываясь от моих губ. От его настойчивости я забыла обо всем, кроме желания, охватившего меня целиком.

Господи боже, как же он хорош…

Хадсон раздвинул мои бедра и прижался ко мне. Мы сливались в поцелуе снова и снова. Он провел рукой по моему затылку и запустил пальцы в волосы, запрокинул мне голову, чтобы поцеловать глубже. Всего за пару секунд мы потеряли контроль, но нас это не остановило. Поцелуй становился все горячее, мы касались тел друг друга, прерывисто дыша. Прерваться пришлось лишь на секунду, чтобы отдышаться.

Я прикусила его нижнюю губу.

Он втянул в рот мой язык, и я застонала.

Отбросив его кепку в сторону, я запустила пальцы в волосы и притянула его еще ближе.

Он скользнул рукой под сарафан по внешней стороне бедра, а затем схватил меня за ягодицу и крепче прижал к себе. О боже… Такой твердый и горячий, еще и так близко…

— Хадсон… — простонала я.

В ответ он поцеловал меня еще сильнее. Теперь я знала каждый изгиб его губ. Вкус соли и Хадсона надолго запечатлелся в моей памяти.

Боже, да! Это был тот самый поцелуй. Как я дожила до двадцати семи лет, ни разу не испытав такого бешеного биения сердца? Такой всепоглощающей жажды? Я хотела его. Он был мне нужен. Он был само тепло, а мне слишком долго было до смерти холодно. Он мог попросить о чем угодно, и я бы сделала все, лишь бы он не переставал меня целовать. Я хотела отдать всю себя, ощутить каждый сантиметр его кожи. Я хотела, чтобы он отодвинул ткань купальника и коснулся меня.

Я хотела всего.

Он оторвался от моих губ лишь для того, чтобы проложить дорожку поцелуев вниз по шее и коснуться кожи там, где у меня перехватывало дыхание от его прикосновений. На каждый его поцелуй я отзывалась стоном. Его губы скользнули по моей ключице вниз, и я невольно вонзилась ногтями в его шею, покачивая бедрами в такт движению, отчего мы застонали оба.

Это была не просто искра, это был настоящий пожар. И он пожирал меня.

— Такая моя, — прошептал он и снова завладел моими губами.

Я притянула его к себе еще ближе, а он крепче сжал мое бедро. Мы целовались так, словно хотели вместить в этот миг все одиннадцать лет.

Одиннадцать лет. Все это время мы могли быть вместе.

Но он ушел, не сказав ни слова. Словно годы нашей дружбы ничего не значили.

Я вскрикнула от внезапной боли в груди. Хадсон прервал поцелуй. Мы оба тяжело дышали. Он пытался поймать мой взгляд.

— Алли?

Все помутилось, глаза защипало от слез.

— Ты разбил мне сердце. Да, мы были просто друзьями, но ты разбил мне сердце.

Грудь Хадсона тяжело вздымалась. Он прижался своим лбом к моему, нежно касаясь моей шеи сзади.

— Знаю.

— Как ты мог?

Стоило оттолкнуть его, но вместо этого я прижалась еще крепче. Будто я в настоящем могла удержать его, не дать уйти в прошлом.

— Мне ужасно жаль, — сказал он и нежно поцеловал меня в лоб. — Ты не представляешь, как мне жаль.

Раздался звон будильника.

— Да черт возьми!

Он достал телефон и отключил его.

Прошло пять минут. Это все, что у нас было? Как ему удалось обезоружить меня всего за пять гребаных минут? А что произошло бы через десять? Почему я так слаба, когда дело касалось Хадсона?

— Алли…

Он снова попытался поймать мой взгляд, но я не подняла головы. Уронив руки ему на грудь, я с силой оттолкнулась:

— Время вышло.

С громким разочарованным вздохом Хадсон отошел в сторону и подал мне руку. Даже не взглянув на него, я слезла с раковины сама и вышла на дрожащих ногах.

Это не должно повториться. Я снова и снова прокручивала в голове эти слова, пока Хадсон вез меня домой. Кажется, эта поездка стала самой напряженной и самой тихой в моей жизни. Зачем я вела себя так?

Хадсон остановил машину у моего дома. Я взяла пляжную сумку и открыла дверь.

— У нас все будет хорошо? — спросил он.

— Никаких нас не существует, помнишь? — спросила я, выбираясь из кабины пикапа. — Но если вопрос в том, собираюсь ли я наказать Джунипер за свои глупые решения, то, конечно, нет.

Я захлопнула дверь пикапа локтем и начала подниматься по ступенькам крыльца.

Тебе нужно держать себя в руках лишь до тех пор, пока не окажешься в доме.

Я открыла сетчатую дверь, и она скрипнула. К моему удивлению, Сэди не прибежала ко мне — наверняка дожевывает что-то в комнате. Я уронила пляжную сумку на пол и будто лишилась последних сил. Самообладание меня покинуло. Напряжение бурлило внутри, как в оголенном проводе.

Хадсону хватило всего пяти минут, чтобы разрушить стены, которые я возводила годами. А вместе с ними — иллюзию, что гнев и безразличие — единственные эмоции, которые я испытываю к нему.

Я открыла глаза, услышав цокот когтей Сэди по паркету, и глянула на дверь гостиной.

На пороге стояла Кенна. На ней была шоколадная блузка без рукавов, на тон светлее скрещенных рук. Черная бровь изогнута, на лице застыло выражение «только попробуй со мной не поговорить». Рядом виляла хвостом Сэди.

— Я же предупреждала, что отправлю поисковую группу.

Она приехала. Моя самая близкая подруга приехала, несмотря на все сброшенные звонки и неотвеченные сообщения. Она проделала весь этот путь из Нью-Йорка, хотя курировала ортопедическое обеспечение целой балетной труппы. Она стояла здесь, ухоженная и собранная, а я была разбита в хлам.

Я рухнула, закрыв лицо руками.

Кенна вздохнула:

— Ох черт.

Час спустя мы стояли спиной к обрыву и бросали теннисные мячи во двор, чтобы Сэди их приносила.

— Как-то… слишком, — отметила Кенна.

— Я ужасный человек, да? — спросила я, натягивая рукава толстовки на ладони.

— Как считаешь, есть хоть один шанс, что я удостою тебя ответом?

Она искоса взглянула на меня. К нам подбежала Сэди.

— Чувствую себя ужасно.

Я взяла у Сэди еще не совсем заслюнявленный мячик и бросила его еще раз, стараясь не попасть в бассейн. Оказывается, ретриверы обожают воду, но сушить их феном приходится целую вечность.

— Потому что ты поцеловала мужчину, из-за которого почти полжизни была сама не своя? Или потому что ты тайком от мамы этой девочки, без ее ведома, пытаешься ею манипулировать? А может, потому что сбежала из системы поддержки во время реабилитации после серьезной травмы, не отвечала на звонки, вынудила меня арендовать машину и сесть за руль — чего я не делала с тех пор, как вернулась на Манхэттен, — чтобы доехать из самого маленького аэропорта в мире, потому что здесь, в прибрежном городке из книг Николаса Спаркса, невозможно вызвать такси?

Поднялся ветер, и она перекинула длинные черные локоны через плечо.

Я представила все, что она описала, и во рту появился кислый привкус. Когда вещи называют своими именами, это очень бодрит.

— Да, — наконец ответила я. — Все так.

Сэди нашла ярко-желтый мяч и побежала обратно по траве вокруг бассейна.

— И что мне теперь со всем этим делать?

— А я почему должна знать?

Кенна наклонилась и забрала у Сэди мяч.

— Потому что ты самая умная женщина на свете. Черт, ты в двадцать окончила колледж, в двадцать три — мединститут.

Сама я даже в колледже не училась. Всю свою жизнь с семнадцати лет я посвятила труппе — сразу же после того, как получила аттестат на домашнем обучении.

— Алли, я спортивный врач, а не мозгоправ. — Кенна бросила мяч, и он приземлился где-то рядом с кустами. — О чем, черт возьми, ты думала, заводя собаку? Ты же знаешь, что Василий не пустит ее в студию. Этот мужик ненавидит все, что приносит радость. А там ты проводишь по двенадцать часов в день. Ты просто катастрофа, Алли.

— Знаю.

Я посмотрела, как Сэди цапает мяч. Вот бы счастья можно было достичь так же легко.

— Как там Маттиас?

Кенна расплылась в улыбке:

— Все тот же идеальный парень. По-прежнему слишком много времени проводит в больнице, но этого и следует ожидать от хирурга в ординатуре. Не уходи от темы, это не моя жизнь пошла под откос. Как дела у мамы?

Сэди примчалась обратно, перепрыгнув через шезлонг во внутреннем дворике.

— Зверствует. Рейчел сказала, что твоя мама была у нее пару недель назад.

Элоиза была единственной, кроме нас, кого мать разрешала пускать в кампус. Они танцевали вместе больше десяти лет.

— Как она?

— Говорит, что нормально, — вздохнула Кенна. — Она с головой ушла в эту возню с советом директоров труппы. Мне кажется, она компенсирует отсутствие твоей мамы и отвлекается от мысли, что ее лучшая подруга не вернется в Нью-Йорк.

— А говоришь, что ты не мозгоправ.

Сэди уронила мяч к моим ногам, тяжело дыша и вывалив язык.

— Мне правда стыдно, что я не перезвонила.

— Знаю. Это тебя не оправдывает, но я ведь и сама несколько раз пропадала.

— Ты училась в ординатуре. Это совсем другое дело.

Друзья без труда поймут, когда у тебя выдался дурацкий день. Мы же с Кенной чувствовали, когда у одной из нас дурацким оказывался целый год.

— В последний раз, — сказала я Сэди и изо всех сил швырнула мячик. — Ты спросишь меня о лодыжке?

— Нет, если только ты сама не хочешь о ней поговорить, — сказала Кенна, посмотрев на меня. — Я приехала не как врач труппы, а как твоя подруга. По документам я в трехдневном отпуске. Никто, кроме Маттиаса, не знает, что я тут.

Обхватив себя руками за талию, я перевела взгляд с Сэди на бескрайние просторы океана за утесом. Океану не важно, буду я танцевать или уйду со сцены, поцелую Хадсона или сбегу. Волны накатывали вне зависимости от моих отношений с Джунипер и будут накатывать еще долго после того, как от нас останутся одни воспоминания. Мысль о собственной незначительности была утешительной, и я наконец сказала все как есть.

— Я говорю себе, что все будет хорошо, но не знаю, удастся ли мне восстановиться, — призналась я шепотом, впервые позволив этим словам сорваться с губ. Наделила их голосом… наделила их силой. — Но я знаю, что не смогу восстановиться там, где каждый солист наблюдает за мной и осознанно или подсознательно надеется, что у меня ничего не выйдет.

— Я понимаю. — Она окинула взглядом задний двор. — Не уверена, что отшельничество тебе на пользу. И не важно, какое тут у вас оборудование, — меня оно не заменит.

— Это понятно.

Я взяла мяч у Сэди и погладила ее по голове.

— Тебе нужна моя помощь? — спросила Кенна.

Искра надежды вспыхнула в груди, но тут же угасла.

— Я не могу проходить реабилитацию в Нью-Йорке, а Василий ни за что не позволит тебе приехать сюда и работать только со мной. Ты слишком важна для труппы.

— Это не ответ. Ты бы удивилась, если бы узнала, на что Василий готов пойти ради тебя. Ваш балет «Равноденствие» не стали убирать из шорт-листа осеннего сезона, а ведь ты пока даже не вернулась на сцену.

Кенна присела на корточки погладить Сэди. Идеально сшитые брюки тут же покрылись собачьей шерстью.

— Буду признательна, если осмотришь меня, пока ты здесь.

Итак, я попросила о помощи.

— Тогда так мы и поступим.

Она выпрямилась, встала на цыпочки и выглянула на пляж внизу. Я шагнула ближе:

— Что ты ищешь?

— Хотела посмотреть, не бродит ли по пляжу белый мужчина средних лет в поисках искупления и бутылки со старыми любовными письмами.

Я фыркнула.

— Нечего надо мной смеяться, Алессандра! Я проехала весь этот город насквозь. Мы обе знаем, что, как только наступает День благодарения, здесь тут же появляется табун фермеров, которые выращивают рождественские елки. И они только и ждут какую-нибудь девушку с Манхэттена, чтобы рассказать ей об истинном значении праздников, а заодно и завладеть ее душой. — И она с отвращением вздрогнула.

Уже развернувшись к дому, мы увидели Энн. Она вышла из задней двери, держа в руках очередной образец настольного декора. Сестра вздрогнула, но тут же улыбнулась:

— Кенна! Я не знала, что ты приедешь!

Кенна изобразила улыбку, увидеть которую я не пожелала бы и злейшему врагу:

— Как дела, соучастница?

— Давай изменим нагрузку и посмотрим, как ты справишься, — сказала Кенна два дня спустя.

Я лежала на прыжковой доске в домашнем спортзале. До сих пор я тренировалась с весом меньше своего.

— Звучит как сущая пытка. Давай.

Я вытянула руки вдоль тела, сжала кулаки и уперлась ногами в платформу.

— Я за то, чтобы ты справилась, а не упала, — сказала Кенна, поднявшись из-за тренажера. — Судя по тому, что я видела, ты готова.

Она подошла к краю доски, слегка наклонилась и сосредоточенно посмотрела на мои ноги.

— Согни ноги в плие.

Я наклонилась, и подплечники тренажера скользнули в такт моим движениям.

— Теперь согнись в деми-пуант, — скомандовала Кенна.

Я перенесла вес тела на подушечки пальцев ног, а затем сконцентрировалась на артикуляции стопы и стабилизации лодыжек. Ниже талии все ныло, но я не обращала на это внимания. Это была вторая тренировка за день. После вчерашних полноценных занятий все тело напоминало мне, насколько я не в форме.

— Теперь в релеве, — велела Кенна.

Правая лодыжка едва не задрожала, но я выпрямила ноги. Прыжковая доска оказывала дополнительное сопротивление для имитации того, как я переношу вес.

На лбу выступили капельки пота.

— Сейчас я тебя прямо-таки ненавижу, — пискнула я.

— Бла-бла-бла… Таз вниз.

Я медленно поставила пятки на доску.

— Такое ощущение, что она вот-вот закачается.

У входа в студию послышались шаги, и по звуку я поняла, что это Энн.

— Когда-то же надо начать доверять собственному телу.

Кенна встала и скрестила руки на груди:

— Повтори.

— Ты уверена, что ей уже можно вставать в релеве? — нахмурилась Энн, подойдя к Кенне.

— Я уверена, что, кроме меня, здесь нет ни одного врача, — возразила Кенна.

— Прекратите спорить.

Я постаралась не обращать внимания на боль и через силу повторила движение.

— Разве это спор, если я уже одержала верх? Давай еще раз.

Пока я повторяла опять, Кенна следила за моей лодыжкой.

— Выглядишь уверенно.

— Ей же больно, — запротестовала Энн.

— Ну и? Тебе хоть раз не было больно, когда ты танцевала?

Кенна обошла меня справа и присела посмотреть, как я выполню упражнение еще раз.

— Я осмотрела ее вчера утром, потом снова, после вечерней тренировки. До стопроцентного выздоровления ей еще далеко, но она готова набирать форму. После операции прошло почти пять месяцев. Она проделала огромную работу для восстановления икроножных мышц. Ей не хватает лишь уверенности в своих силах.

— Хватит говорить обо мне так, будто меня здесь нет.

Я сделала упражнение еще раз и выдохнула. На коврике прямо мне в правое ухо зажужжал телефон.

— Продолжай, а я посмотрю, что там.

Я еще раз приступила к релеве, а Кенна между тем подобрала мобильный.

— Надо же, с моего приезда уже четвертое сообщение от некоего Хадсона Эллиса.

Энн подалась вперед:

— И что пишет?

— Как же здорово наблюдать за собственной жизнью со стороны, — пробормотала я, медленно опускаясь.

— Так перестань наблюдать и действуй! — Кенна протянула мне телефон.

Все это пришло за последние полтора дня.

Тьфу! Было бы куда проще игнорировать его, если бы я не проживала заново этот чертов поцелуй всякий раз, как закрывала глаза. Я вздохнула и села, оседлав тренажер.

— Давайте пообедаем.

Ели мы за кухонным островом. Я оставила сообщения без ответа, потому что не знала, что сказать.

Кенна, сидевшая справа от меня, подцепила вилкой очередной кусочек лосося.

— Очень вкусно, Энн. Спасибо за угощение.

— Пожалуйста. Рада стараться! — ответила Энн слева от меня, ткнув вилкой в свое блюдо. — И знаешь что? Я не соучастница!

Я застонала и наклонилась поправить гетры. Предчувствие подсказывало, что после обеда Кенна поставит меня к станку.

— Ты так с тех пор об этом и думаешь? — спросила Кенна.

— В Нью-Йорке она погибала, — выпалила в ответ Энн, наклонившись вперед, чтобы посмотреть на нее из-за меня.

— Она погибала? — спросила Кенна. — Или ты?

Я звякнула вилкой о тарелку.

— Она только и делала, что тренировалась, прикладывала лед к лодыжке и спала. Ева не могла вытащить ее ни на одну встречу или хотя бы заставить сходить в студию повидаться с людьми. Так что да, я привезла ее в летний дом с полностью оснащенным тренажерным залом и таким же оборудованием для реабилитации, что и у нашей труппы. Тут есть полноценная балетная студия, а еще она сменила обстановку. Если ты считаешь это соучастием, прекрасно, — сказала Энн, разводя руками. — Значит, я соучастница.

— Энн, — сказала я ей с укором.

— Подумать только, ты всегда была такой уравновешенной, — пробормотала Кенна.

— И нам обеим известно, что ради Алли я готова на все, — продолжала Энн. — В том числе уехать с Манхэттена и уже отсюда жонглировать всеми задачами по организации гала-концерта. И да, я хочу, чтобы она поправилась и вернулась на сцену, если она сама этого хочет. И все же счастье Алли для меня гораздо важнее, чем ее статус примы.

Сестра откинулась на спинку стула.

— Ничего, что я присутствую при вашей дискуссии? — спросила я.

— Все это верно, — согласилась Кенна. — И все же ты соучастница. Ты замечательная сестра, Энн. Но не преподаватель балета.

— Вот этого я не отрицаю, — вздохнула Энн и уже спокойнее принялась за рыбу. — Но Алли переросла студию Мэдлин.

Она шутила, хотя вряд ли у Мэдлин была единственная студия в округе. Уж точно не с ее неизменным расписанием только в дневное время.

— А поблизости еще кто-нибудь преподает? — спросила я. — Не для себя спрашиваю, просто интересно, какие студии приглашены на «Классику».

До конкурса оставалось два месяца.

— Парочка студий есть, — кивнула Энн. — У Джерарда, Винни Уотерс, Куинн Хокинс…

— Куинн Хокинс открыла студию? — Мои брови поползли вверх.

— Да, около года назад, — сказала Энн, взмахнув вилкой. — Она перебралась под Седарвилл. А что? Когда ты видела ее в последний раз?

— Ни разу с того года, когда Ева последний раз выступала в «Классике». — Если я ничего не путаю, ей было восемнадцать. — Получается, семь лет назад? По-моему, она тогда заняла второе место.

Энн кивнула:

— Я вроде бы слышала, что она порвала крестообразную связку. Как бы там ни было, после этого ее карьере довольно быстро пришел конец.

— Печально, — пробормотала я.

— Это точно, — согласилась Кенна. — Но она не ты.

После еды Кенна велела мне идти к станку.

Я босиком прошла на свое привычное место к третьей зеркальной панели и приготовилась к боли.

Кенна занималась со мной с энтузиазмом преподавателя, совсем как ее мать, но следила за мной как врач. Энн нервно наблюдала и записывала упражнения, на которых Кенна рекомендовала мне сосредоточиться в ближайшие несколько недель.

— Не могу, — покачала я головой после очередной ее команды.

По затылку стекал пот, все мышцы ныли.

— Можешь, — поправила она меня. — Просто не хочешь, и в этом, как мне кажется, половина проблемы. — И она забарабанила пальцами по станку.

— Неправда, — резковато возразила я.

— Докажи.

Кенна указала на мои ноги. Внутри все сжалось от страха.

— Ну же! С тобой такое уже было. Ты знаешь, каково это. — Тут она наклонилась и понизила голос: — Никому в этой комнате нет дела до того, что все не идеально. Софи здесь нет. Если ты сама не хочешь, никто не будет тебя винить. Хочешь уйти со сцены пораньше? Сбежать от деспотичной труппы? Я напишу письмо, сообщу, что эта травма ставит крест на твоей карьере. Я тебя прикрою. Но если есть хоть один шанс, что ты все еще хочешь остаться ведущей танцовщицей, тогда вперед! Время отдыха закончилось — настала пора действовать. Чего ты хочешь, Алли?

Почему в последнее время все задают мне этот вопрос?

Я взглянула на фотографию, где мы были вчетвером, и на сияющую, заразительную улыбку Лины. Потом перевела взгляд на Энн, которая что-то записывала в блокнот. Окажись они моем месте, обе цеплялись бы за шанс изо всех сил.

Мама не согласится ни на что, кроме моего возвращения в ее труппу в качестве примы.

Я поставила ноги в первую позицию и опустилась в деми-плие, не обращая внимания на жжение над правой пяткой. Лопатки вместе. Плечи вниз. Я вытянулась в релеве, и жжение охватило меня до кончиков пальцев ног.

Заднюю часть икры пронзила тупая, но стойкая боль. Я уняла ее привычным способом — притворилась, что ничего не происходит, и напрягла бедра с корпусом. Однако квадрицепсы и ягодичные мышцы напомнили мне, что игра слишком затянулась.

Но лодыжка не дрогнула, не затряслась и не зашаталась. Она возмутилась, но вынесла все, чего я от нее потребовала.

Кенна улыбнулась:

— Повтори-ка.

Я выполнила каждое заданное упражнение. К тому времени, как мы закончили, лодыжка пульсировала с такой силой, что отмахнуться было невозможно.

— Приложи лед. Выглядишь намного лучше, чем думаешь, — сказала Кенна, пока я делала заминку с растяжкой. — После операции прошло двадцать недель? На гала-концерте ты всех поразишь. Это заткнет рот Шарлотте и прочим сплетницам.

— Через две недели? — спросила Энн.

— Гала-концерт через две недели?

Я села, закинув ногу на ногу, а затем наклонилась вперед, чтобы расслабить спину.

— Да, — ответила Энн, сузив глаза. — Я работала над ним несколько месяцев, так что даже не думай отлынивать. Ты пойдешь в музей, даже если мне придется тебя тащить.

— Вот это — не соучастие, — с усмешкой сказала Кенна.

— Не переходи на ее сторону. — Я покачала головой и села. — Конечно пойду. Утром написал Василий. Он хочет поговорить со мной и Айзеком. А значит, речь пойдет о «Равноденствии».

Кенна присела на зеленый фитнес-мяч.

— По-моему, раз специально для тебя создали роль, она стоит любых усилий.

— Я уже подтвердила приглашение для тебя и Хадсона, — сказала Энн, сунув под мышку блокнот.

Хадсона? В животе что-то затрепетало, но явно не бабочки. Больше походило на ос.

— Я не пойду с Хадсоном. Я практически уверена, что наши притворные отношения остаются только в пределах этого округа.

Взять Хадсона с собой в Нью-Йорк? Даже если бы он захотел поехать, в чем я сомневалась, это означало бы впустить его в мою настоящую жизнь… где он в любой момент мог снова причинить мне боль.

— Еще как пойдешь, — возразила Энн, кивая на каждом слове. — Ты же сама мне сказала, что у Кэролайн и это вызвало вопросы.

— Было такое, — подтвердила Кенна, подпрыгивая на мяче.

— Там же будут фотографы и журналисты…

— Вот именно, — кивнула Энн, махнув на меня шариковой ручкой. — Кэролайн увидит фотографии, и мы на шаг приблизимся к тому, чтобы она приняла ваши отношения и, соответственно, нашу семью. Если ты не заметила, все идет не слишком хорошо. Сроки вроде как поджимают, поскольку в августе ты вернешься в Нью-Йорк.

— И ты тоже. И все увидят фотографии. Ты просишь меня выставлять на всеобщее обозрение отношения, которых нет. — Я развела ноги. — Может, поддержишь меня? — Я подняла брови, глядя на Кенну.

Она подпрыгнула на мяче и сказала:

— По-моему, вся эта ситуация — бомба замедленного действия. Но если у меня есть шанс увидеть мужчину, который буквально разрушил все твои отношения, даже не подозревая об этом, а теперь изо всех сил пытается на один вечер вписаться в твой мир, тут я на стороне Энн. Забавный выйдет вечерок.

— Спасибо. — Энн улыбнулась и расправила плечи, а затем склонила голову набок. — Погоди, ты сказала, эта ситуация…

— Бомба замедленного действия, которая взорвется у вас перед носом, — кивнула Кенна. — Я понимаю, девочка дочь Лины, и вы, вероятно, испытываете какие-то невероятно сложные чувства по поводу того, что она — последняя живая частичка сестры, и вам определенно следует обсудить это со своими психотерапевтами, но сейчас выслушайте меня. — Она перестала прыгать на мяче. — Если бы она была дочерью одной из вас, как бы вы сами к такому отнеслись? Это же самый настоящий обман! Как бы поступили вы, если бы все раскрылось?

Я вздрогнула. Не то чтобы меня не посещали те же мысли.

— Если бы она была моей…

Голос Энн дрогнул. У меня сжалось сердце, но она откашлялась и попыталась взять себя в руки.

— Хочется думать, что я была бы счастлива знать, что в мире существует больше людей, которые любят мою дочь. Со мной такие неоднозначные визиты не понадобились бы. Мы всего лишь хотим поближе познакомиться с племянницей.

Кенна посмотрела на меня.

— Меня волнует, чего хочет сама Джунипер, — сказала я, взяв бутылку с водой, и поднялась. — По-моему, несправедливо заставлять ее ждать еще восемь лет, чтобы посмотреть в медкарту и узнать, откуда она родом. И да, у меня смешанные чувства по поводу того, чем я обязана Лине и входит ли туда помощь ее дочери в танцах, которыми занималась и она.

— Не хотела бы оказаться на вашем месте, — призналась Кенна и встала. — Думаю, на сегодня хватит.

— Ты отлично справилась, Алли. Схожу за льдом для лодыжки.

— Спасибо.

— Для этого и нужны старшие сообщницы.

Энн вышла из студии, и Кенна подошла ко мне поближе.

— Тебе стоит начать прыгать на трамплине в полную силу и усиливать сопротивление.

Я кивнула:

— Спасибо, что приехала.

— Еще бы. Ты бы сделала то же самое ради меня, — сказала она и быстро взглянула на открытую дверь. — Скажу две вещи. По медицинским показаниям тебе уже можно на пуанты. Нянчиться с тобой я не буду и не скажу, что не стоит с этим торопиться. Ты знаешь свое тело. Делай с этой информацией что хочешь.

Я торопливо сглотнула внезапно возникший в горле комок.

— А вторая?

— Ты ничего не должна Лине, — тихо сказала она. — Чего бы это ни касалось, будь то Джунипер, мама, сестры или карьеры.

Но я так не считала.

— Я же выжила, — прошептала я.

— Ты не вернешь Лину, даже если посвятишь ей свою жизнь.

Кенна одарила меня грустной понимающей улыбкой и направилась к двери.

Я осталась наедине с путаницей в мыслях и закрыла глаза, а затем сосредоточилась. Мне хотелось, чтобы хаос стих и я смогла принять все необходимые решения, начиная с самых простых.

Во-первых, раз мне уже можно встать на пуанты, я начну завтра же, и точка.

Во-вторых, я взяла телефон и написала Хадсону сообщение.

В-третьих, я открыла браузер и запустила поиск.

Я зашла на сайт и выбрала вкладку с расписанием. Пролистала его, и у меня вырвался вздох злости и досады.

— Да чтоб тебя, Джунипер!

— Выглядишь так, будто на выпускной собрался, — рассмеялся Эрик, закинув руку на спинку зеленого бархатного дивана посреди зала в магазинчике «Костюмы Франклина».

— На выпускном он был ниже ростом, — пробормотал мистер Франклин, оценивая фасон уже третьего смокинга, который я примерил за утро.

— Все равно не понимаю, почему ты не хочешь пойти в белом кителе, — сказал он, закинув ногу на ногу. — Женщины без ума от образов офицера и джентльмена. Джесс уж точно.

— Алли сказала «блэк тай», значит, так и оденусь.

Особенно если учесть, что кроме этого сообщения с приглашением я ничего не получал от нее с прошлых выходных. Это был первый и единственный раз, когда женщина не отвечала на звонки и сообщения после поцелуя. Как же все-таки легко подорвать самолюбие.

Дело было не в самом поцелуе — все прошло лучше, чем великолепно. Всего на миг она была со мной, моей, на грани безумия. Не было ни масок, ни стен — только Алли. Да я до сих пор ощущал ее вкус, чувствовал телом биение ее пульса, по-прежнему слышал стон, который вырвался у нее из груди и попал мне прямо ниже пояса. Как только наши губы соприкоснулись, разгорелся пожар. Но зная, какую боль я ей причинил, я был благодарен, что она все прекратила. Сдержаться было невыносимо сложно, но чего мне уж точно не хотелось, так это чтобы наш первый секс произошел в общественной душевой. После этого поцелуя я понял, что первый раз точно будет. И тысячный. Никогда в жизни я не испытывал подобного влечения. Между нами все было предрешено.

Зная Алли, я понимал, почему она не звонила. Наш поцелуй был искренним. И хотя я теперь осознал, что хочу настоящих отношений, пускай и всего на одно лето, Алли он напугал до смерти.

— Ну-ка повернись.

Мистер Франклин покрутил указательным пальцем, и я развернулся, но тут же поморщился, увидев себя в зеркале.

— А обязательно надевать бабочку?

Кажется, для завершения образа не хватает только кролика и цилиндра.

Мистер Франклин окинул меня взглядом и посмотрел в глаза моему отражению в зеркале.

— Сейчас допустимо надевать и обычный галстук.

Ну спасибо, черт возьми!

— Вы проведете в Нью-Йорке все выходные? — спросил Эрик, не отрываясь от телефона.

— Понятия не имею.

Будем ночевать вместе?

Он рассмеялся:

— Обожаю наблюдать за тобой, когда ты вообще не контролируешь ситуацию.

— Рад, что тебе приятно.

Мистер Франклин снова сказал мне повернуться. Я так и сделал.

— Мне подтвердили отгул, так что, если она захочет провести там выходные, мы останемся на все дни. А еще я изучил сайт труппы, так что готов встретиться с ее друзьями.

Мне очень хотелось знать, как и где она живет и работает. Мы провели время вместе всего пару раз, и то с подачи Джунипер. Алли даже не была у меня дома. Если этот дом вообще останется твоим.

— Уже получил?

Эрик покачал головой:

— Уже должны были все отправить. Клянусь, над нами просто издеваются.

Мистер Франклин бросил на Эрика неодобрительный взгляд, но тот ничего не заметил, поскольку снова и снова обновлял страницу.

— Да не будут они присылать результаты в воскресенье.

Нестерпимо хотелось узнать итоги тестирования, но я очень волновался.

— Тебе-то нечего переживать, — сказал Эрик, бросив телефон на диван. — Все мы знаем, что ты сдал экзамен на отлично. Вопрос только в том, как высоко ты продвинешься по службе.

И какие места службы я включу в список пожеланий, а его необходимо подать через восемь недель. Ты должен остаться. Но хочу ли я этого?

А если я выберу Нью-Йорк, появится ли у нас с Алли шанс? Нет, между вами встанет прошлое. Мне оставалось надеяться лишь на самый обычный отпускной роман. Хотя я уже понимал, что этого мне будет недостаточно.

— Ты тоже прошел, — сказал я Эрику. — Я уверен.

— По-моему, этот костюм сидит по фигуре лучше других, — заметил мистер Франклин, обходя пьедестал, на котором я стоял, точно какой-то призовой пони. — Что скажете?

— Строгие линии. Все сопровождающие одобрят. Только не забудь про бутоньерку, — сказал Эрик, подняв большой палец.

— Напомни мне, с чего я решил, что ты чем-то поможешь?

Я окинул взглядом смокинг и посмотрел на мистера Франклина:

— Прекрасно. Его можно будет подправить в ближайшие десять дней?

— Без проблем.

С этими словами мистер Франклин указал на примерочную.

— Теперь, когда ты подобрал смокинг, можно мне пойти пообедать со своей девушкой? Или тебе и при выборе обуви нужен взгляд со стороны? — Эрик сунул в рот еще одну жвачку и активно задвигал челюстями.

— Передай от меня привет Джессике.

Я сошел с пьедестала.

— Ни за что. Она еще злится из-за того, что ты продинамил Бет.

Он встал с дивана, помахал мне на прощание и направился к двери, а я — в примерочную.

Когда я надевал футболку, зазвонил телефон. Я увидел на экране Гэвина и свайпнул, чтобы ответить.

— Как ты?

В трубке было слышно, как льется вода.

— Чем ты занят? — спросил Гэвин.

— Примерял смокинг, — ответил я и сел на пластиковый стул, чтобы обуться. — А ты? Сплавляешься по реке?

— Не совсем, — ответил он, и его голос буквально сочился напряжением. — В баре прорвало трубу, и затопило всю гребаную кухню. Я жду сантехника, потому что Скотт уехал за город.

— Отстой.

Я надел и быстро зашнуровал кроссовки.

— И ты звонишь мне, потому что…

Я взял смокинг и вышел из примерочной.

— Потому что я облажался.

У меня пропал дар речи от удивления.

— Ну… Это как в тот раз, когда ты тайком провел к нам в комнату Мелани Данн и тебе нужно было вывести ее оттуда, пока мама не увидела? — Я положил смокинг на прилавок и потянулся за бумажником. — Или это тот случай, когда надо взять с собой лопату?

— Заплатишь, когда заберешь, — сказал мне мистер Франклин. — Я позвоню, когда все будет готово.

— Спасибо.

Я пошел к выходу. Гэвин молчал, и с каждой секундой мне становилось все страшнее.

— Гэв, если это случай типа «тащи лопату», зря ты позвонил мне на мобильный. Теперь мы точно попадем в трукрайм-подкаст.

— Я никого не убивал, — пробормотал он. Шум воды слегка искажал звуки. — Но она убьет меня, если узнает.

— Кто?

Ступив на тротуар, я нажал на кнопку брелока и открыл пикап. На главной улице уже толпились туристы. Перед рестораном на другой стороне улицы выстроилась очередь. Кафе наверняка тоже переполнено.

— Кэролайн.

Я замер на краю тротуара. Сегодня же воскресенье. Опасение у меня в голове переросло в пронзительный вой сирены.

— А где Джунипер?

— Послушай… Знаю, ты разозлишься, но она просила меня помочь, и я не мог отказать. Не один ты приходишь ей на помощь. И я ни разу не забывал за ней заехать. Ни разу за пять месяцев, но сейчас ситуация вроде как вышла у меня из-под контроля. Я не успею вовремя, но не хочу, чтобы она сидела и ждала, понимаешь?

— Где она?

Я обежал пикап и распахнул дверцу.

— Пообещай, что не скажешь Кэролайн, — вздохнул он. — Я с ней обошелся ничем не хуже вас с Алли.

— Гэвин! Где наша племянница, черт тебя дери?

Я сел в пикап, завел его и бросил брелок в подстаканник.

— Она в Седарвилле. Выедешь прямо сейчас — может, успеешь добраться туда раньше, чем она закончит. Я пришлю тебе адрес.

На экране всплыло сообщение, и я тут же его открыл. Пару секунд я смотрел на название заведения, потом ввел его в навигатор и снова поднес телефон к уху:

— Не переживай из-за Кэролайн.

— Спасибо…

— Потому что я тебя убью сам, — сказал я и нажал отбой.

Девятнадцать минут спустя, четыре раза нарушив правила дорожного движения, я заехал на единственное свободное место на парковке у торгового центра и заглушил двигатель. Когда я вошел в балетную студию, до конца занятия оставалось еще девять минут.

Какой же он безответственный идиот!

Да как он вообще смеет сравнивать то, что делали мы с Алли, с тем, что он сам скрывал уже пять месяцев? Я затесался в толпу родителей, которые ждали детей. Большинство сидели перед стеклом, отделявшим студию от зоны ожидания. Обогнув тех, кто болтал под дальней стеной, я прошел дальше.

Я окинул взглядом занятые сиденья в переднем ряду и уставился на женщину слева. Она сидела ближе всех к стене, слегка наклонив голову. Под черной бейсболкой показалось знакомое лицо. Алли?

Да какого же черта тут происходит?

Я пробрался к стене и протиснулся вперед по узкому проходу, уворачиваясь от сумочек и кофейных стаканчиков, пока наконец не добрался до переднего ряда. Глаза Алли скрывал козырек кепки, и она стискивала руки перед собой, почти совсем спрятав их в широкие рукава темной толстовки.

Похоже, она вне себя.

— Судя по твоему виду, ты тоже этого не одобряешь? — спросил я.

Она резко обернулась и припечатала меня взглядом к стене, а затем снова переключила внимание на зал.

— Пригнись, а не то она тебя увидит.

— Очень на это надеюсь, — признался я, скрестив руки на груди. — Тогда, по крайней мере, она поймет, насколько плохи ее дела.

— А вот я слежу за занятием и не хочу, чтобы она увидела меня, — сказала Алли. — Так что пригнись.

Тогда ладно. Я присел и задел плечами стул Алли, втискиваясь в пространство, куда еле влез был двухлетка. Аромат ее духов ударил в голову, как стопка лучшей текилы. Я вдохнул, вполне готовый опьянеть. Ну хоть какие-то плюсы у этого утра.

— Когда ты узнала?

— Я увидела ее сумку в машине Гэвина на пляже, а дней пять назад догадалась об остальном. Но я хотела сперва проверить, а потом уже рассказать тебе, — сказала она, упершись локтями в колени, и подалась вперед. — А ты?

— Гэвин позвонил минут двадцать назад и сказал, что не сможет за ней заехать, — ответил я, стиснув зубы. — Так что я пока не все переварил.

Я оглядел класс. Там было десятка два девочек. В первом ряду я заметил Джунипер.

— Она что, на пуантах?

— Да, — выпалила Алли, взглянув на часы у меня над головой. — И будет на них еще целых семь минут.

— Прямо не верится, что он провернул такое у меня за спиной, — пробормотал я.

— А мне не верится, что так поступила она. — Раздражение Алли отдавало сарказмом. — Хотя о чем это я… Разумеется, я верю, что это ее затея. Только посмотри, на что ради нее пошли мы.

— И то верно.

Я взглянул на часы. Осталось шесть минут, их стоило использовать по максимуму.

— А я сегодня заказал смокинг.

— Ой… — Алли оглянулась на меня и снова отвернулась. — Спасибо.

— Ты хотела провести выходные в Нью-Йорке?

— Ты не обязан ехать на все выходные. В пятницу днем у меня назначена пара встреч, так что тебе лучше приехать к вечеру субботы. Так мы все успеем.

У Алли задрался рукав, и она натянула его на тыльную сторону ладони.

— Я взял отгул, так что могу сходить с тобой, — неловко предложил я.

— Хорошо, если так, будет здорово.

Я помолчал пару секунд, но мне было необходимо знать.

— А ваша мама придет на гала-концерт?

— Нет, — покачала головой Алли, не сводя глаз с Джунипер. — Сомневаюсь, что она когда-нибудь снова появится в Нью-Йорке. Она сама выбрала, где остаться.

Точно, она же где-то преподает. Что ж, одной проблемой меньше.

Вдруг учительница закричала, но из-за стекла ничего было не слышно. Девочка рядом с Джунипер расплакалась. У Алли сузились глаза.

— Хотел бы я посмотреть, как она повысит голос на Джунипер, — пробормотал я.

— Меган! Кажется, Оливия плачет, — обратилась одна мама к другой справа от нас.

— Опять? Пора бы ей уже научиться нормально воспринимать критику.

Алли сжала кулаки.

— Тогда я забронирую номер в отеле? — спросил я ее, и, черт возьми, меня чуть не стошнило от волнения.

Она покачала головой:

— Нет. Цены в отелях за гранью разумного. Остановишься у меня.

Победа!

— Годится, — сказал я, сдержав улыбку.

Учительница повысила голос, когда девочки повторили какой-то элемент хореографии, и тут же запустила бутылкой с водой вдоль зеркал.

А вот это она зря.

— Куинн сегодня опять не в духе, — как ни в чем не бывало заметила одна из мамочек.

Я чуть было не встал, но Алли положила руку мне на колено:

— Не надо. Так ты сделаешь только хуже.

— Мне что, смотреть, как какая-то тетка швыряется чем попало в метре от нашей племянницы? — прорычал я.

— Да.

Алли вцепилась в меня так, словно она была ремнем безопасности, а я — ребенком в автокресле.

— Прошу, доверься мне. Это мой океан.

Я удивленно покосился на нее. При мне Алли ни на кого не повышала голос, ни разу. Ну, только на меня.

— Ладно, но если она опять что-нибудь швырнет и попадет в Джунипер…

— Не попадет. Она не хочет причинять девочкам физическую боль. Только эмоциональную.

С этими словами она убрала руку.

А это еще что за садистская херня?

До конца занятия оставалось четыре минуты. И хоть это было совсем некстати, но здесь, в уголке, у нас была хоть какая-то возможность уединиться. Я должен с Алли поговорить.

— Послушай, насчет того, что произошло на пляже…

— Не напоминай.

Она напряглась.

— Алли…

— Я серьезно, Хадсон. Не стоит об этом говорить, — сказала она, вздернув подбородок. — Как по мне, тех пяти минут вообще не было.

Вот черт! Ребра сдавило, стало тяжело дышать.

— Еще как были! Ты же тоже почувствовала — все было по-настоящему. Имей мужество хотя бы признать это. Мы уже не дети.

Драгоценные секунды пролетели незаметно. Три минуты. Но она все же ответила:

— Ладно. Все было по-настоящему. И крайне глупо.

Алли повернула голову, и наши взгляды встретились.

— Если мы собираемся и дальше продолжать нашу игру, такое больше не повторится.

Ощущение победы оказалось очень мимолетным.

— Это тоже правило?

Раз так, мы разнесем этот запрет ко всем чертям. Я бы с радостью использовал все средства из своего арсенала, включая возникшее между нами влечение, чтобы у нас с ней еще хоть раз все случилось по-настоящему.

Она нахмурила брови и снова посмотрела прямо перед собой.

— Раз уж нам нужно проявлять нежность на людях, пусть она будет краткой и безликой.

— Алли, между нами не может быть ничего краткого или безликого, особенно когда мы друг к другу прикасаемся.

— В этом-то и проблема.

Она скрестила руки на груди, и передо мной возник образ, как она по кирпичику выстраивает те самые стены, которые я так хотел разрушить.

Две минуты.

— Ты решила, что будешь стоять на своем до последнего, да? — спросил я.

Она напряглась.

— Наш поцелуй напугал тебя до смерти. — Я подождал, пока не убедился, что отвечать она не собирается. — Почему? Потому что тебе понравилось? Потому что мы оба потеряли контроль? Или потому что мне удалось на пять упоительных минут заглянуть сквозь маску, которую ты так любишь носить?

Она спрятала ладони в рукава толстовки и снова наклонилась вперед, облокотилась в колени.

— Дело вот в чем. Я не боюсь признаться, что хочу тебя.

Это было самое простое из всего, в чем мне предстояло ей признаться. У нее приоткрылись губы.

— Да, пока я не заслужил того, чтобы ты перестала меня ненавидеть. Наш уговор действует до конца лета, ты ясно дала мне это понять. Но ты тоже хочешь меня, и я это точно знаю. И ты знаешь.

Жилка на ее шее забилась, и я сглотнул.

— И когда ты будешь готова это признать, пяти минут окажется недостаточно. Я намерен посвятить часы, дни и ночи тому, чтобы быть с тобой невероятно откровенным.

— Часы? — Она изогнула бровь, глядя на меня, но даже с ее безупречным самообладанием румянец на щеках ей скрыть не удалось. — Чуть не забыла, каким ты бываешь самоуверенным. — Она покачала головой.

— Разве это самоуверенность, если я могу доказать на деле, — бросил я, выдержав ее взгляд. — Только дай мне шанс.

У Алли порозовели щеки, и она отвернулась:

— Смотри-ка, занятие закончилось!

Как и наш момент уединения.

Она выпрямилась, достала из-под стула сумочку и алюминиевую бутылку с водой, а тем временем девочки в зале за стеклом снимали пуанты, собирали сумки и выходили из-за двери справа.

Я встал, скрестил руки на груди и подождал, пока Джунипер увидит нас.

На все это ушло не более трех секунд.

Племянница замерла за стеклом. Глаза у нее округлились. Она перевела взгляд с Алли на меня и обратно, вцепилась в широкий ремень холщовой сумки и попятилась.

— Да уж, на твоем месте я бы тоже убежала, — пробормотала Алли.

Я поманил Джунипер пальцем.

Сначала она пошла вперед медленно, но потом задрала подбородок, ускорила шаг и вышла из-за двери, будто это воскресенье ничем не отличалось от других.

Не будь я так зол на нее, эта дерзость меня бы позабавила.

— Быстро на улицу! — рявкнула Алли.

Джунипер поджала губы, но сделала, как было велено. Мы вышли из здания сквозь людской поток и направились к парковке.

— Хочешь накричать на меня — давай кричи.

— Даже не пытайся вывести меня из себя, — предупредила ее Алли.

Джунипер опустила взгляд на асфальт.

Я посмотрел поверх ее головы и встретился взглядом с Алли, дав ей понять, что выбор за ней. Я был более чем готов ко всему, что бы она ни собралась сделать дальше.

— Отвези ее ко мне домой. И поскорее.

Она повернулась, взмахнув собранными в высокий хвост волосами, и пошла между рядами машин к «мерседесу» Энн.

Джунипер вздохнула и подняла на меня глаза:

— А ты будешь на меня кричать?

— Пожалуй, предоставлю это профессионалу.

Я открыл пикап; пискнула сигнализация.

— Садись. Только потому, что я тебя люблю, мы поедем не спеша. На твоем месте я бы всю дорогу молился, чтобы Алли сменила гнев на милость до того, как мы доедем.

К тому времени, как я зашла домой, гнев, грозивший прорваться сквозь стекло в студии Куинн, угас до минимума. Внутри он полыхал так, что мог бы выжечь все дерьмо из кого угодно, но я овладела собой.

Я поднялась по черной лестнице, натянула легинсы и спортивный топ, накинула легкий свитер с запа́хом, а затем спустилась вниз и села ждать. Я даже успела быстро набрать электронное письмо знакомому в Национальной ассоциации школ танца.

— Побросай еще бутылки с водой рядом с моей племянницей, — пробормотала я себе под нос.

Вскоре Хадсон подъехал к дому и завел Джунипер на крыльцо. Она накинула куртку на молнии, но, когда я открыла дверь, оказалось, что колготки и трико все еще на ней.

— Я понимаю, ты злишься… — заговорила Джунипер.

— Марш в студию.

Я указала на дверь справа, и тут в заднюю дверь вошли Энн и Сэди.

— О, ты вернулась! — Шаги приблизились, и тон изменился. — Что случилось? — Энн ступила в прихожую, заглянула в студию и вытаращилась на Джунипер. — И она здесь?

— Она ходила на занятия к Куинн Хокинс, — ответила я ей и наклонилась погладить Сэди.

— Как ходила на занятия?

У Энн отвисла челюсть. Она прожгла взглядом Хадсона.

— Не смотри на меня так. Я сам узнал сегодня утром.

Он сунул большие пальцы в карманы джинсов. Я быстро отвела взгляд, чтобы не рассматривать его слишком пристально. Сейчас не время и не место.

— И что нам делать? — спросила Энн, отцепив поводок Сэди.

— Я сама разберусь, — заверила я ее.

Глаза Энн на секунду вспыхнули. Она открыла было рот, но как будто передумала и сказала:

— Ладно. Я буду на кухне.

У меня вырвался тихий вздох. Я и не осознавала, насколько мне была нужна поддержка Энн, как я хотела, чтобы она доверяла моим решениям, моей самостоятельности.

— Проходи, не стесняйся, — сказала я Хадсону.

Я зашла в студию и увидела, что Джунипер стоит как вкопанная и нервно теребит куртку.

— Ты меня обманула.

Джунипер вздрогнула и с явной мольбой взглянула на Хадсона.

Он прошел мимо меня, прислонился к стене напротив третьей зеркальной панели и молча скрестил руки на груди.

— Ты. Солгала, — повторила я.

— Я же не говорила, что не хожу на занятия. Просто мне мама не разрешала, — ответила она, заламывая руки.

— Умалчивать все равно что обманывать.

Уж мне ли не знать.

— Просто я подумала, что, если буду посещать занятия и приму участие в конкурсе на «Классике», у нее станет меньше причин запрещать мне танцевать, — сказала Джун, переступив с ноги на ногу.

— Потому что за призовые места девочки получают стипендии, — догадалась я.

Джунипер кивнула:

— К профессиональному уровню я и не стремлюсь: манией величия я не страдаю. А вот новенькие и продолжающие обычно получают скидку на обучение у Мэдлин.

В следующем году, так ведь? Она же наверняка имеет в виду следующий год.

Джун повернулась к Хадсону:

— Я пошла к дяде Гэвину, потому что знала, что ты не согласишься. Ты и так помогал мне влиять на маму, так что с занятиями точно не прокатило бы.

— Ты права. Я бы не согласился. Но ты разговариваешь не со мной, — сказал он, указывая на меня.

«И долго ты это планировала?»

«Четыре месяца».

Тогда она еще думала, что ее мама я, а не Лина. Но она заготовила не только ДНК-тест.

— И ты поступила к Куинн, потому что у нее студия в другом городе? — предположила я.

Джун кивнула:

— У нее была парочка плохих отзывов. Ладно, много, зато две ее ученицы и один ученик в прошлом году заняли какие-то места на «Классике». А я подумала, что уже кое-чему научилась по видео на «Ютубе»…

— Ты думала, «Ютуб» заменит преподавателя?

Мне удалось сказать это ровным голосом. За долгие годы в этой комнате было более чем достаточно разговоров на повышенных тонах. Незачем добавлять к ним еще один.

— Это элитизм, — сказала она, скрестив руки на груди. — Не у всех есть частные преподаватели, личные студии и мамы — профессиональные танцовщицы. Тебе повезло.

Я бы это так не назвала.

— Значит, вместо того чтобы прислушаться к маминым тревогам, ты пошла в студию с низким рейтингом, к учительнице, которая склонна к агрессии и швыряется вещами, чтобы привлечь внимание?

— Она швыряется только пустыми и всего лишь…

— Раз-другой за занятие? — закончила я за нее. — И только когда вы репетируете, а не работаете у станка?

Джунипер заморгала:

— А ты откуда знаешь?

— Потому что она научилась этому у моей матери.

Эти слова вырвались сами собой, и мне тут же захотелось взять их назад и запихнуть в темные уголки своей души, скрытые от посторонних глаз. Я впилась ногтями в ладони и краем глаза заметила, как напрягся Хадсон.

— Какая ирония, если учесть, что мама не одобрила бы ужасную технику, которой Куинн вас обучает.

— Моя техника не ужасна!

Джунипер вытянула руки вдоль тела.

— Из трех человек в этом зале профессионально судить об этом могу только я, — сказала я и пошла к ней тщательно выверенными шагами. — И тебе нечего делать в пуантах.

Джунипер ахнула, отдернувшись, как от пощечины.

— Я очень старалась, а мисс Куинн сказала, что можно, если я сама чувствую, что готова. Не надо мне говорить, что я чувствую.

— С уверенностью могу сказать, что в десять лет тебе нечего делать в пуантах.

Мои щеки вспыхнули, но я подавила гнев. Джун вздернула подбородок:

— В балетном сообществе нет однозначного мнения, в каком возрасте начинать вставать на пуанты. А танцоры должны сами решать, что им делать со своим телом, особенно с ногами.

— Не знаю, кого ты слушаешь…

— Так сказала Ева в «Секондз».

Она вскинула руку, указывая на фотографию рядом с Хадсоном.

Ну разумеется.

— Еще бы, ведь она младшая. Ее всегда злило, что мама заставляла ее ждать. И она любит делать неоднозначные заявления, чтобы привлечь внимание подписчиков. Забудь о «Секондз».

Я принялась дышать глубоко и ровно, напомнив себе, что Джунипер всего десять. Она наморщила лоб и сжала кулаки. Мне было даже слишком хорошо знакомо такое негодование. Кулаки я по пальчику разжала.

В зеркале промелькнул силуэт. Я оглянулась через плечо и увидела Энн. Она молча стояла в дверях и наблюдала за Джунипер с удивлением и каким-то благоговейным трепетом. Обычно на этом этапе она вмешивалась и все брала в свои руки, но сейчас сдержалась, потому что я ее попросила. Очень важный для меня поступок.

— Думаешь, ты готова к пуантам? Обувайся! — велела я Джунипер.

Затем отошла к Энн и тихо спросила:

— Я не права?

Она покачала головой и откинула прядь волос с лица:

— Нет, ты абсолютно права. И мне нравится, как ты уверена в себе. Джун хитрющая, и я не сомневаюсь, что она уже думает, как бы тебя заморочить.

— Прямо как Лина.

Губы Энн медленно изогнулись в улыбке.

— Вот и обращайся с ней так же, как с Линой.

— Как будто хоть кому-то удавалось перехитрить Лину, — усмехнулась я.

Энн нежно сжала мою руку:

— Желаю удачи.

Лина постоянно спорила с матерью. Она не была типичной старшей сестрой: почему-то эта роль сразу перешла к Энн. Зато Лина никогда не стеснялась сказать, что думает. И она ни разу не меняла позицию без веских оснований, даже если была неправа.

Джунипер нужна информация.

Она завязывала тесемки на пуантах. Я подошла, но насчет ее выбора смолчала. Неудивительно, что на пляже мне показалось, что ноги у нее слегка травмированы.

— Тебе оставаться не обязательно, — сказала я Хадсону.

— Буду наслаждаться представлением с любимого места в этом зале.

Уголок его губ приподнялся в улыбке.

Естественно, он стоял на том самом месте, откуда часами наблюдал за мной, пока не было мамы. Только в прошлый раз, когда он так стоял, я не знала, каков на вкус его поцелуй, а теперь вот узнала. Я отогнала воспоминания и сосредоточилась на Джунипер. Она уже выпрямилась.

— Давай. Покажи, на что ты способна.

Джунипер сглотнула, затем сдвинула ноги в исходную позицию и приподнялась на носочки.

— Видишь? — У нее задрожали лодыжки, и она шагнула вперед, чтобы удержать равновесие. — Нормально.

За спиной послышался стон Энн, очень точно выразивший мои мысли.

— Ни один стоящий преподаватель ни за что не позволил бы тебе встать на пуанты. — Я потерла переносицу. — Но это не твоя вина. Это все Куинн.

— Это жестоко!

У нее задрожали ноги.

— Это правда. Такова суть балета, Джунипер: самая малость восхитительных моментов, в основе которых — множество горьких истин. И откроют их тебе не только учителя, но и твое собственное тело. Я не собираюсь нянчиться с тобой и забивать тебе голову лживыми похвалами, которые в конечном счете причинят боль.

Джунипер с глухим стуком опустилась обратно на полную стопу.

— Если ты получила травму, это не значит, что и со мной будет так же.

Ай!

— А я-то думала, ты уважаешь мое мнение, потому что я одна из лучших в мире балерин. Или ты нашла кого-то более опытного, к кому можно обратиться за советом?

Она резко закрыла рот.

— Спорами не изменишь того факта, что тебе не хватит ни сил, ни контроля, ни равновесия встать на пуанты. Не говоря уже о том, что у тебя неподходящая обувь.

— Той же фирмы, что и у тебя. — Джунипер скрестила руки на груди и поджала губы.

Ладно, это было мило. В груди разлилось тепло, но я не поддалась.

— Вот тебе первый урок: если что-то нравится другому танцору, это еще не значит, что оно подойдет тебе. У тебя прямоугольная стопа, а ты носишь узкую обувь и не той полноты — я же видела, какая у тебя нога. Бренд может быть и подходящий, но такая модель точно не для тебя. Тебе нужно примерить другие пуанты, Джунипер.

У нее загорелись глаза.

— Сходишь со мной на примерку?

— Конечно! Когда пойму, что ты готова. Разувайся.

Я подошла к станку и несколько раз быстро потянулась: после утренней тренировки прошло несколько часов.

Джунипер подошла. Увидев, в каком состоянии ее ноги, я невольно вздохнула.

— Займи позицию у первой зеркальной панели, — скомандовала я, когда она встала перед второй.

— Почему? — Она отступила на несколько шагов, подчиняясь моему приказу. — Я думала, новички должны занимать середину, а места по краям уступать лучшим танцорам.

— Так и есть, — кивнула я. — Но ты встала на место Энн. А теперь занимаешь место своей мамы.

Ее глаза заблестели. Выпятив грудь, она осмотрела зал, пробежала взглядом по зеркалу и деревянному полу и наконец остановилась на станке. Выбрала тот, что ниже.

— Тебе же еще не нужна разминка? — спросила я.

Она мотнула головой.

— Хорошо. Тогда начнем. Плие!

Я прошлась с ней по основам. Она повторяла движения за мной, а я мысленно оценивала ее сильные и слабые стороны.

Когда мы закончили, Джунипер перестала спорить. Теперь она стояла молча, с надеждой в глазах и слегка приподнятым подбородком.

— Ты просто чудесна, хотя я и так это знала.

— Да, — кивнула я. — Тебе это тоже под силу, если ты готова ко мне прислушаться.

Она взглянула на Хадсона. Он все так же стоял у стены, будто был встроен в несущую конструкцию дома. Джун мне кивнула.

— Ты прекрасно танцуешь. Я наблюдала за тобой все занятие, и не только у станка. Даже несмотря на то, что ты занимаешься всего пять месяцев, твои успехи впечатляют, Джунипер.

Она широко улыбнулась:

— Я же Руссо.

Я кивнула:

— Но талант должен сочетаться с базовыми навыками, а тебе недостает качеств, позволяющих встать на пуанты. И я сейчас не только о том, что кости твоих стоп недостаточно развиты. Пожалуйста, поверь мне: будешь продолжать в том же духе — растянешь или сломаешь лодыжку.

Она вздохнула, но спорить не стала. Я расценила это как прогресс.

— Тебе нужно поработать над артикуляцией стопы. Надо научиться работать каждой частью стопы, двигать каждым пальцем.

Я указала на правую ногу и прочертила дугу по полу, взмахнув стопой перед собой.

— Между этим, — тут я вернулась в исходное положение, затем снова вытянула ногу и выставила ее вперед, — и вот этим есть разница. Вот почему мы снова и снова повторяем основы.

— А дальше?

Она приподняла подбородок еще немного.

— Сила и контроль. Чтобы вставать в релеве, нужно укрепить мышцы, чтобы поднимать ее одним движением. После этого опускать ногу нужно медленно, контролируя движение. Развитие этих навыков требует времени и практики. Еще надо поработать над равновесием. Если у тебя заметны недочеты, даже когда ты стоишь на полной стопе, на пуантах они проявятся еще сильнее, а это приведет к диспропорции.

Рука Джун соскользнула со станка.

— Значит, все. У меня плохо получается вообще все.

Я шагнула ближе.

— Нет. Я же сказала, что ты меня впечатлила. Ты занимаешься всего пять месяцев. Будь к себе снисходительна, но сдерживай эго. Я объяснила, почему ты не готова к пуантам, но не говорила, что ты не танцор. Это не так. В балете можно расти всю жизнь, главное — не останавливаться, не довольствоваться тем, что уже умеешь. Может, ты уже феноменальна, но все равно стремишься к этому недостижимому совершенству.

— И радости, — добавила она. — Танцы должны приносить радость.

— Да.

Теоретически.

— И я уверена, в следующем году ты будешь готова к выступлению на «Классике». И феноменальна будешь ты, потому что отточишь базовые навыки. В балетках. Новички всегда выступают в балетках. И Ева, и я танцевали в них до тринадцати лет.

— Но мисс Куинн записала меня на «Классику» в этом году.

Мне как-то удалось сохранить невозмутимое выражение лица.

— Да ну?

После пяти месяцев занятий? О чем она думала? Джунипер пришлось бы соревноваться с танцорами с многолетними опытом и подготовкой.

— На показательное выступление?

— Нет, в категории начинающих.

Джунипер провела пальцем по станку.

Я взглянула на Энн, ожидая совета, но она только развела руками. Похоже, ее это ошеломило не меньше моего.

— Ладно, и что ты об этом думаешь? — спросила я Джунипер.

— Не хочу опозориться, — ответила она, понизив голос до шепота. — Я подумала, что, если к тому времени встану на пуанты, у меня будет больше шансов попасть в двадцатку лучших.

А может, получить травму.

— Не хочу сниматься с соревнований. Что мне делать?

Из ее пучка выбилась прядь. Я заправила ее за ухо Джун.

— По-моему, тебе правда стоит поговорить с мамой.

Джунипер напряглась:

— Она не поймет. Ты же знаешь, она ненавидит балет.

— Я знаю, что она любит тебя. И наверняка дает хорошие советы.

Джун как будто задумалась, но затем покачала головой:

— Не могу. Если я попаду в двадцатку лучших, я докажу ей, что это мое и я смогу добиться таких же высот, как ты. Пусть только она разрешит мне танцевать. И тогда будет уже середина августа, так что тебя она тоже полюбит. И, может, разрешит мне навещать тебя и тетю Энн, когда тебе пора будет возвращаться в Нью-Йорк.

Энн глубоко вздохнула и поджала губы.

— И Еву, конечно. Все образуется.

— Джунипер…

Чем дальше мы углублялись в эти дебри, тем хуже я себя чувствовала.

— Я не буду танцевать на пуантах, — выпалила она. — Я сделаю все, что ты скажешь, только давай продолжим следовать нашему плану.

У меня сжалось сердце. Я совсем растерялась и посмотрела на Энн в поисках правильного ответа, подходящих слов.

— Дадим тете Алли минутку подумать, а пока сходим на кухню, и ты поможешь мне приготовить злаковые батончики? — предложила Энн. — С шоколадом!

Джунипер на миг перевела взгляд с меня на Хадсона.

— Хорошо.

— Отлично!

Энн вывела ее из студии и закрыла за собой дверь.

— Мне кажется, надо рассказать Кэролайн, — сказала я Хадсону.

— Согласен.

Он прошелся по залу в одних носках.

У меня так сдавило грудь, что из легких едва не вышел весь воздух.

— Но тогда может выйти так, что Джунипер не увидит нас еще восемь лет.

— После того, как мы уже столько врали? Возможно.

Он поднял руку, но затем опустил, будто передумал прикасаться ко мне. Вероятно, оно и к лучшему, если учесть, что в последний раз, когда он ко мне прикоснулся, я чуть не занялась с ним сексом в душе. А он говорил, что ему нужны часы. Дни. Ночи.

— И тогда она заберет ее из балета.

Я прислонилась к станку, и он впился мне в спину.

— Не уверен, что это плохая идея после того, что я увидел на занятии, — ответил Хадсон, скрестив руки на груди.

— Не все преподают так.

Черт, прозвучало слишком резко. Я взглянула на фотографию Лины, и сердце сжалось еще сильнее.

— О чем думаешь?

— Лина любила танцевать, — сказала я, разглядывая ее улыбку и морщинки у глаз. — Она правда обожала балет. Она родилась танцовщицей — никто ей этого не внушал. Она просыпалась по утрам, с нетерпением ожидая занятий, и проводила в студии больше времени, чем любая из нас. Балет был для нее всем. Она любила его так, как я никогда…

Тут я так быстро закрыла рот, что у меня клацнули зубы.

— Ты тоже его любила, — прошептал Хадсон.

Я оторвала взгляд от фотографии и встретилась с ним взглядом.

— Я сам видел, Алли. Ты тоже его любила.

Он погладил меня по щеке. Я изо всех сил постаралась не откликнуться на его тепло, не прижаться к нему. Я хотела защититься, но безуспешно.

— На сцене ты оживала — я больше нигде тебя такой не видел. Может, не в те дни, когда тебе ездила по ушам мама. Но в день, когда ты танцевала партию из «Жизели» вместо той, которую она для тебя выбрала… в тебе была любовь, и страсть, и восторг. Я по глазам видел.

— Вариация, — пробормотала я, пропустив мимо ушей почти все его слова. — Это называется «вариация».

— Ладно, вариация. В общем, ты это любила не меньше Лины. Если ты уже не…

— Не во мне дело, — перебила я, отстранившись от его ладони. — Джунипер во многом похожа на Лину. Если бы Лине запретили танцевать, она бы этого не пережила. Если Джунипер чувствует то же самое — а, судя по ее ухищрениям, так и есть, — тогда… — Я вздохнула. — На моем месте должна быть Лина, но ее нет. Ради нее я обязана помочь Джунипер, но правильного выхода тут не существует.

— Это да, — сказал Хадсон, сунув руки в карманы. — Я дал Шону слово и изо всех сил стараюсь его не нарушить. Не позволить страхам Кэролайн сдерживать Джунипер. Но сейчас я скажу так: в ту студию она не вернется. Уж лучше я обману ее доверие, чем буду смотреть, как ее там ломают.

До «Классики» два месяца, а Джунипер полна решимости участвовать в конкурсе.

— Итак, либо она бросает танцы, либо возвращается к Куинн и получает травму, либо ты обо всем рассказываешь Кэролайн и она запрещает Джунипер все…

Я глубоко вздохнула. Джунипер ни за что не удастся скрыть посещение занятий у Мэдлин. Я не знала других приличных местных школ, куда можно было бы отправить дочь Лины. Так что у нас оставался лишь один приемлемый вариант.

— У нее уже начались летние каникулы? Какое у нее теперь расписание?

— На прошлой неделе, — ответил он, пристально глядя на меня. — В те дни, когда Кэролайн работает, Джунипер ходит в городской лагерь. Когда у нас с Гэвином выходной, мы стараемся ее забрать, чтобы не торчала там до семи.

Я кивнула:

— А у тебя какой график?

— Тебя вдруг заинтересовала моя жизнь?

Он даже осмелился улыбнуться.

Это уже слишком.

— Размечтался. Так какой у тебя график?

— Уже и помечтать нельзя. У меня практически стандартные с девяти до пяти. В месяц до шести круглосуточных смен, на неделе беру пару выходных, и не всегда в субботу и воскресенье. А что?

Он наклонил голову. Я вообще не смотрела на его губы.

Врушка.

— Привози ее к нам, — выдавила я, пока нервы не сдали. — Учить ее буду я. Будем надеяться, она знает свою маму лучше, чем мы. Если повезет, к августу я сумею завоевать расположение Кэролайн, а пока… дав слово — держи, и все такое.

Если уж позориться, пусть наш крах будет эффектным.

Он нахмурился:

— Ты серьезно? У тебя есть на это время?

— Время я найду, — кивнула я.

— Ее нужно наказать за обман. Не уверен, что после такого будет правильным предоставить ей лучшего в мире частного преподавателя.

Между его бровями залегли две морщинки.

— И что же ты надумал, кроме как обратиться к ее матери? — с вызовом спросила я.

— Пока ничего, но что-нибудь придумать нужно. Она нарушала правила, лгала, плела интриги и манипулировала, чтобы получить то, чего ей хотелось.

У него заиграли желваки.

— Ага, и ведь ей всего десять, — сказала я и пошла к двери. — Я ее поступки не оправдываю, но ты же знаешь, как называются взрослые, которые так себя ведут.

— Преступники? — предположил он. — Даже не думай называть ее безбашенной. Это не про нее.

— Возможно, — сказала я, распахнув двери студии. — Но вообще я имела в виду руководителей.

^{Иллюстрация создана творческим объединением Wizard’s Way специально для сервиса Строки. Художник kangusha}

Это был какой-то блэк-тай зоопарк под видом художественного музея. Я пробирался сквозь толпу людей, больше похожих на шахматные фигуры. Оставалось лишь надеялся, что этот выставочный зал здесь самый узкий. Я старался ни с кем не столкнуться и не расплескать их тридцатидолларовый мартини.

А еще я запоминал все лица на своем пути.

— Хадсон!

Энн помахала мне из другого конца коридора, и я медленно направился к ней. Судя по улыбке, нервы у нее были на пределе.

— Рада, что ты здесь. У Алли встреча с Василием, иначе она сама встретила бы тебя.

— Прости, что опоздал. — Я поборол желание поправить галстук. — Хотел поехать вчера с Алли, но один пловец упал с трапа и сломал ногу, а у жены другого начались роды, так что меня вызвали с выходного.

— Ничего, — сказала она, похлопав меня по руке.

Мы оказались в центре музея, посреди открытого пространства высотой этажей в пять. Выше вдоль стен тянулись галереи с балконами. По всему залу, не считая сцены в дальнем углу, были расставлены круглые столы на десять персон.

— Главное, что ты добрался. Что скажешь? — спросила она, обводя рукой пространство вокруг нас. — Последние восемь месяцев я потратила на разработку цветовой гаммы. Я подумала, что темно-розовое освещение будет смотреться великолепно, поскольку все придут в черно-белых нарядах. А еще, кажется, я перебрала с десяток образцов декора для стола, пока не остановилась на орхидеях и георгинах.

— Все просто потрясающе, — ответил я, постаравшись изобразить ободряющую улыбку. — Ты тоже выглядишь великолепно.

— Спасибо.

Она окинула взглядом свое длинное белое платье и улыбнулась:

— Рассказать тебе вкратце, кто есть кто? Где-то тут была Кенна — самая близкая подруга Алли. Уверена, она тебе поможет. Хотя, вообще-то, нет, не уверена. Она может ради забавы наблюдать за твоим провалом со стороны.

— Думаю, справлюсь, — покачал я головой, и Энн повела меня мимо бесчисленных столиков. — Я пролистал сайт, и каждый раз, когда забирал Джунипер, Алли устраивала мне квиз по фото на телефоне. Хотя, по-моему, я видел в зале пару кинозвезд, которые не попали в ее объектив.

— Не волнуйся, они не из нашей труппы, — съехидничала она. — Совет: если лицо кажется знакомым, но ты не помнишь имени, просто скажи, что ты огромный поклонник его творчества, но в подробности не вдавайся.

Мы прошли вдоль края сцены к подножию широкой лестницы. С обеих сторон ее украшали произведения искусства.

— Алли должна выйти примерно… а вот и она! Миссия выполнена, увидимся.

Энн ушла. Я взглянул на лестницу и от неожиданности едва не проглотил язык. Алли спускалась, оглядываясь через плечо на двух мужчин, с которыми вела разговор.

Она была само совершенство.

Длинное черное платье выглядело так, словно его отливали на изгибах ее тела, затем собрали на левой стороне талии, а потом — чтоб меня! — разрезали подол от бедра до пола так, что при каждом шаге обнажалась невероятно длинная линия ноги. Волосы с одной стороны были убраны за ухо, а остальные распущены и волнами ниспадали на тонкие бретельки платья и треугольный вырез, в котором ее грудь напоминала аппетитную закуску.

Внезапно я почувствовал, что умираю с голоду.

Алли посмотрела вперед. При виде меня ее глаза загорелись. Она окинула меня с головы до ног оценивающим взглядом, приоткрыв губы. Потом замедлила шаг и остановилась на ступени, так что мы оказались одного роста.

— Хадсон.

— Ты прекрасна, как во сне, Алли!

И еще несколько часов мне не просто можно, но и нужно прикасаться к этой мечте. Я обнял ее за талию и притянул к груди. Теперь наши губы разделяло всего несколько сантиметров.

— И правда, умопомрачительна.

Я легонько поцеловал ее в губы, стараясь не размазать макияж, а затем поставил обратно на ступеньку. Уголок ее рта приподнялся в улыбке.

— Спасибо. А тебе слишком идет этот смокинг, не смей надевать его второй раз.

Даже зная, что она всего лишь играет роль, я не устоял и улыбнулся.

— Ох… Особенно когда показывается она, — сказала Алли и провела пальцем по ямочке на моей щеке.

— Кажется, нас еще не познакомили.

Мужчина, который стоял чуть выше, спустился к нам. Свет придавал розоватый оттенок его серебристым волосам и бледной коже.

— Василий Козлов, художественный руководитель балетной труппы театра «Метрополитен».

— Хадсон Эллис, — ответил я, пожимая его мягкую руку.

— А, новый кавалер Алессандры!

Он одарил меня ослепительной ухмылкой, и я заподозрил, что вся балетная труппа Алли ходила на один и тот же мастер-класс по улыбкам.

— У нас тут ходят о тебе разные сплетни. Надеюсь, ты не будешь возражать, когда осенью мы заберем ее обратно.

— Все, что делает ее счастливой, делает счастливым и меня.

Сплетни?

— Вот так и надо отвечать, когда встречаешься с такой необыкновенной девушкой, — сказал он, посмотрев на Алли с обожанием. — Должен признать, у меня были сомнения, когда ты сказала, что с тобой кое-кто придет. Уж я-то знаю, как у тебя с делами сердечными… — Он игриво понизил голос и продолжил: — Потому я и велел Анне убедиться, что на его карточке будет написано «Гость», на случай, если ты передумаешь.

Я вздрогнул от удивления. Они обращают внимание и на такие нелепые мелочи?

— Энн, — поправила его Алли, сверкнув зубами. — А мы с Хадсоном снова вместе спустя десять лет. Можно было и написать его имя на карточке.

— Не важно.

Взгляд Василия переместился влево, улыбка стала шире, и он поднял руку:

— Ох, дорогая моя!

К нему подошла брюнетка с проседью, и они обняли друг друга за талию.

— Позвольте представить вам мою жену Данику, исполнительного директора компании. Дани, это нынешний кавалер нашей Алессандры. Он пляжный спасатель или что-то вроде того.

Ах ты ж черт! Хорошо, что мое самолюбие не настолько хрупкое.

— Пловец-спасатель в береговой охране, — уточнила Алли, по-прежнему улыбаясь. — Он выпрыгивает из вертолетов и спасает людей, когда они тонут.

Она спустилась на ступеньку ниже и переложила клатч в другую руку, чтобы переплести пальцы с моими. Я едва сдержался, чтобы не наклониться и не зацеловать ее до смерти.

— На самом деле это одно из самых трудных занятий в мире. У огромного количества людей не получается даже пройти отбор, не говоря уже о том, чтобы завершить подготовку.

— Как замечательно! — покачала головой Даника, глядя на меня. — И многих вам приходится спасать?

— От случая к случаю, — кивнул я.

— Он и меня спас, — сказала Алли, поглаживая мой большой палец. — Так мы и познакомились, еще в детстве.

— Очаровательно, — сказала Даника, похлопав Василия по руке. — Дорогой, мы просто обязаны поздороваться с Джемондами до начала представления. Они уже беседуют с Максимом. Упустить шанс пообщаться с такими щедрыми спонсорами было бы ошибкой.

Василий улыбнулся Алли:

— Долг зовет. Жду не дождусь, когда ты к нам вернешься и украсишь собой сцену. Эта осень принесет тебе триумф.

Он взглянул на парня, который стоял слишком близко к Алли. Казалось, он чувствовал себя вполне комфортно, вторгнувшись в ее личное пространство.

— Триумф для вас обоих. Словами не выразить, с каким нетерпением я жду возможности представить всему миру ваше творение.

— Спасибо, — ответила Алли, и ее щеки залил румянец.

— Ну раз уж вы познакомились со стариком и ходячим брачным контрактом, который он называет своей женой, — парень преодолел последние две ступеньки и протянул мне руку, — Айзек Бёрдан.

Я ответил на рукопожатие, окинул взглядом короткие черные кудри, теплый бронзовый тон кожи и ослепительную улыбку и сразу же вспомнил его по фотографиям Алли.

— Тот самый хореограф? Рад знакомству.

Он рассмеялся, убрал руку и перевел взгляд на Алли.

— А больше ты ему ничего не рассказала? Потрясающе… Что ж, пойду выпью чего-нибудь праздничного, — сказал он мне и повернулся к Алли.

Я заметил, как смягчилось его лицо, и понял, о чем умолчала Алли.

— Завтра поедешь обратно к себе на пляж?

Она кивнула:

— До начала сентября вернусь к репетициям.

— Буду считать дни, затаив дыхание.

Он взял ее свободную руку и поцеловал костяшки. К моему горлу подступил комок.

— Пока не вернешься озарить Нью-Йорк своим светом, он будет лишь тлеть, а не сиять, Алессандра.

Улыбнувшись на прощание еще раз, он исчез в толпе.

Это что за хрень?

— Прости.

Алли сошла с последней ступеньки. На каблуках она доставала мне почти до подбородка.

— Его бывает чересчур много, но он и впрямь великолепен.

— Он и в постели так с тобой разговаривал? — нахмурился я.

— Что?

У нее на миг отвисла челюсть.

— А ну, убери с лица это выражение.

— Какое еще выражение?

— Выглядишь так, словно почуял вонь от мусорной кучи в середине июля.

Довольно точное описание того, что я чувствовал.

— А если без шуток, так вот что тебя цепляет? Затаенное дыхание и отблески? Дай угадаю: он не говорит, что вот-вот кончит, а заявляет, что приближается к финалу?

Алли фыркнула, но от смеха удержалась и чаще захлопала ресницами, глядя на меня.

— А ты, видимо, относишься к первому типу? Ты из тех, кто предупреждает девушку, что ей лучше самой позаботиться о себе, потому что вот-вот закончишь гонку перед первым же поворотом? Или ты из тех, кто молчит вовсе?

Так у нее и шутки были припасены?

Я прижал к груди наши переплетенные руки, обхватил ее за талию и повернул, прижав к стене как раз у таблички с описанием арт-объекта.

— Хочешь пропустить остаток гала-концерта и проверить? Я обещал тебе несколько часов, если ничего не путаю.

У нее перехватило дыхание, а взгляд упал мне на губы.

— Нельзя.

Она не сказала «не хочу». Любопытно.

— Со мной тебе не придется брать дело в свои руки, если только ты сама не захочешь, — сказал я, наклонив к ней голову. — Ты кончишь как минимум дважды еще до того, как я тебя трахну, Алли. Я далеко не молчун, но лучше воспользуюсь ртом для того, чтобы и ты не молчала.

Ее зрачки расширились, рот приоткрылся, а щеки заметно покраснели даже при розовом освещении.

— А пока не пора ли нам пойти и заняться тем, чем ты обычно занята на таких мероприятиях?

Мне пришлось отодвинуться от нее на пару сантиметров, иначе плотная ткань смокинга перекрыла бы приток крови к члену.

Она медленно кивнула. Я отступил, не отпуская ее руки. Мы наблюдали за растущей толпой людей, занимающих свои места.

— Наш столик вон там, — сказала она, когда мы влились в толпу. — Я должна была предупредить тебя насчет Айзека. Прости.

— Тебе не за что извиняться. Я же тоже не передавал тебе список женщин, с которыми спал.

— По крайней мере, ни одной из них нет в этом зале.

Кто-то окликнул ее по имени, а она фальшиво улыбнулась и помахала.

— Это ты так думаешь.

Я увернулся от какого-то пьяного придурка, который оступился и завалился назад, а затем прикрыл собой Алли, чтобы он в нее не врезался.

Она посмотрела на меня озадаченно.

— Расслабься, шучу, — сказал я, пожав плечами. — Ну или нет — я же не видел список гостей. Но стой, неужели мысль о том, что я пересплю с кем-то из них, тебя беспокоит?

Между столиками стало свободнее, и мы продолжили путь.

— А тебя беспокоит то, что я переспала по крайней мере с двумя мужчинами в этом зале? — парировала она.

От легкого укола ревности воротник стал немного тесен.

— Ты собираешься спать с ними, пока мы вместе?

— Это все не по-настоящему, — прошептала она, пока мы протискивались мимо очередного столика у края сцены.

— Хватит. Отвечай на вопрос.

Толпа снова сгустилась. Я прижал ее к себе.

Она покачала головой:

— Нет. Если я с кем-то расстаюсь, все кончено. Я не люблю, когда все… запутанно. По той же причине я встречаюсь только с танцорами. У нас похожий образ жизни, расписание и приоритеты. Никакой путаницы.

— У нас все запутанно, но я-то тебе нравлюсь. Особенно когда ты забываешь, что до сих пор меня ненавидишь.

Этим вечером оторваться от нее было просто невозможно.

— У нас все запутанно, потому что я лю…

Она тряхнула головой. Я так на нее засмотрелся, что чуть не столкнулся с двумя женщинами, которые тоже не видели, куда шли.

— Ты был мне небезразличен. Но это было ошибкой, и больше я ее не совершу. Секс — это потребность, и без него не обойтись. Встречаться с постоянным партнером для меня означает просто поддерживать определенный уровень комфорта. Но я не ревную, потому что не привязываюсь.

Возможно, она просто рассказывала, как обстоят дела, но мне послышалось предупреждение.

— И все довольны, потому что Василию этого от тебя и нужно, — заметил я.

— Ему нравится, когда я сосредоточенна… и все мы сосредоточенны. — Она указала вперед: — Вот наш столик, сразу за тем, что в центре. А теперь уходишь от ответа ты.

— Когда мы целовались, я кое-что понял.

Мы проходили мимо центрального стола.

— Не в первый раз, когда ты застала меня врасплох, а во второй…

— Я поняла, о каком поцелуе ты говоришь, — перебила она.

— Хорошо.

По моему лицу расползлась улыбка. Я увидел карточки, которыми были обозначены наши места.

— Я тогда кое-что понял: не важно, что первый поцелуй был притворный — зато второй настоящий. Не важно, с кем был твой первый или мой первый… да что угодно.

Мы встали за стульями. Я взял свою карточку — «Гость Алессандры Руссо», — и сердце сжалось. Этот «гость» почему-то расстроил меня даже больше, чем хореограф. Распоряжение отдал Василий, но распечатала карточку Энн. Словно тоже не верила, что Алли меня пригласит.

— Первые переоценены, — сказала Алли, повесив клатч на спинку стула.

Гость. По сердцу словно чиркнули спичкой: я внезапно осознал, что хочу видеть на этой карточке свое имя. Я не хотел быть каким-то безымянным, мимолетным гостем в ее жизни, которого так же просто вычеркнуть, как тех, кто был до меня. Я хотел, чтобы мое имя было высечено, выгравировано, вырезано в ее душе так глубоко, чтобы она никогда не вытравила меня оттуда.

Она подарила мне мнимое лето вместе, но я хотел заполучить все, и сердцу, похоже, было все равно, насколько это недостижимо. Я отыщу способ воплотить мечту в жизнь.

— Рад, что в этом мы сходимся.

Я кивнул сам себе, отложил карточку и повернулся к Алли:

— И хоть я, конечно, завидую тем парням, которые видели тебя без одежды, мне их, вообще-то, жаль. Ведь ты больше никогда не будешь с ними.

Я притянул ее к себе и произнес эти слова так откровенно, как только и стоило их произносить:

— Потому что ты будешь со мной. Быть первым не значит ничего. Быть последним — вот что важно.

Вот за это тебя и называют безбашенным.

— Не смей мне такое говорить! — прошептала Алли, сжав пальцами лацканы моего пиджака. — Даже ради игры. Оставайся в роли, Хадсон.

Но это не игра. Это очень сложная, очень запутанная проблема, и я не придумал, как ее решить… пока.

— А я думал, мы договорились не лгать.

Я провел кончиками пальцев по ее обнаженной спине. Алли вздрогнула и на секунду перестала дышать. В ответ я почувствовал, что хочу ее еще больше, — как и всегда, когда она проявляла первые признаки интереса.

— И, как ты сама напомнила нашей племяннице, умалчивать — все равно что обманывать. Я же говорил, что хочу тебя. Мне надоело делать вид, что это не так. На публике, наедине — мне все равно. Для меня это и есть правда. Все вот-вот станет еще запутаннее.

Я не сводил с нее глаз, наблюдая, как удивление на ее лице сменилось замешательством, а затем яростным раздражением. Она отступила.

Вот она — моя девочка!

Впервые за весь вечер я увидел, как с нее соскользнула маска.

— Алессандра!

Ее имя стало единственным предупреждением перед тем, как нас поглотила пучина. Не меньше полудюжины человек тянулись к Алли, заключали ее в объятия и делали с ней селфи. Она ни разу не улыбнулась искренне.

Все они были из ее круга. Неужели это ее не радует?

— Мы по тебе скучали! Без тебя все не так.

Черноволосая женщина с добродушной улыбкой обняла Алли за плечи. В голове промелькнули фотографии с сайта: Рейган Хуан, ведущая танцовщица — того же уровня, что и Алли.

— Да уж, теперь некому выставить нас в плохом свете, — пошутила блондинка с кошачьим разрезом глаз и непроницаемой улыбкой.

Харлоу Орен, солистка — на ступень ниже Алли.

— Я тебя умоляю! Как будто ты и без Алессандры не справишься. — Долговязый парень со светлыми волосами в однотонном смокинге заключил Алли в объятия: — Ох, как же я скучал! Ты не звонишь, не пишешь, не отвечаешь, когда я звоню и пишу. — Он наклонился и положил подбородок ей на плечо. — Ну правда, что за ерунда?

Эверетт Карр, премьер.

— Прощу тебя, только если вернешься.

— Эв, хватит к ней приставать!

Брюнетка в черном бальном платье оттащила Алли от Эверетта и быстро обняла, а затем обхватила ладонями ее лицо. Кэндис Бэрон, ведущая танцовщица.

— Скажи, что ты посвятила это время себе.

— Да, — заверила ее Алли и кивнула.

Я так и не понял, лжет она или нет.

Последний парень выглядел так, словно только что сошел с обложки журнала — черные волосы, голубые глаза. Джейкоб Харви, солист. Он ухмыльнулся, раскрыл объятия, и Алли в них прямо-таки нырнула.

Я остановил взгляд на его руках. Они оказались значительно выше ее поясницы. Вероятно, таинственным бывшим номер два был все же не он.

— Немного ошеломляет, правда? — спросила женщина справа от меня, перекинув длинные черные волосы через плечо. — Не понимать, кто тут искренний, а кто нет. Кстати, я Кенна.

Лучшая подруга Алли.

— О да, — сказал я, протягивая ей руку. — Очень рад нашему знакомству. Я Хадсон…

— А я одна из немногих здесь, кто правда знает, кто ты такой. — Она пожала мне руку, склонила голову набок и изучающе посмотрела на меня. — Ну что, как успехи? Уже сделал что-то стоящее? И я не про ваши игры и душевую кабинку.

Кенна сразу мне понравилась.

— Алли тебе рассказала?

Во мне вспыхнул огонек надежды. Кенна приподняла брови.

— Целый охренительный пляж раскинулся перед тобой для романтического момента, прямо как в кино, а ты выбрал душевую кабинку?

— И ни о чем не жалею. Я должен был выяснить, что она тоже хочет, а не притворяется.

Я засунул руки в карманы, краем глаза наблюдая за людьми, собравшимися вокруг Алли.

— Когда дело доходит до чего-то стоящего, ее легко спугнуть.

— Интересно почему.

Она бросила на меня взгляд, способный сровнять с землей целые города.

— Виноват, — кивнул я и посмотрел на Алли.

Она разговаривала с другими танцорами и по-прежнему улыбалась — красиво, но фальшиво.

— Может, что-то посоветуешь?

— Ну уж нет! Я дружу с ней, а не с тобой, — сказала Кенна, сузив карие глаза. — Но ты же собираешься что-то предпринять, правда? Потому что ей нужно либо быть с тобой, либо тебя забыть. Понял?

— Понял.

Но ни Алли, ни я не сможем забыть друг друга.

— Хорошо. — Кенна кивнула и взглянула на Алли. — Надеюсь, ты готов стать частью ее жизни, потому что балерины уступают только на сцене.

— Я сам уступлю, — заверил я ее, понизив голос. — Я наизнанку вывернусь, если это поможет мне быть с ней.

Как только я произнес это вслух, у меня словно гора свалилась с плеч. Эти слова распутали первый из примерно трех миллионов узлов, разделявших нас с Алли.

— Тогда ладно. — Кенна расслабила плечи, развернулась и встала рядом со мной. — Ребята, это Хадсон Эллис, — объявила она танцорам. — Парень Алли.

Теперь все взгляды были обращены на меня. Некоторые оценивали меня так, что мама покраснела бы от стыда.

— Рад знакомству… ребята.

— Только посмотрите, какие глаза! — пробормотал Эверетт. — Алли, ты где взяла такой лакомый кусочек?

Алли фыркнула и прижалась ко мне слева:

— На пляже, в шестнадцать лет.

— Формально ты была примерно в двух километрах от берега, — поправил я ее, подмигнув, а затем обнял и провел ладонью по ее бедру.

Рейган прижала руку к груди и вздохнула:

— Ох, Алессандра! Пожалуйста, только скажи, что привезешь его с собой в Нью-Йорк.

— Не теряй мысль! — сказала ей Кенна и навела на нас камеру. — Улыбочку…

Мы улыбнулись, она щелкнула — цель мероприятия достигнута.

— Ладно, хорошего вам вечера. Маттиас освободил для меня целую ночь, и я не собираюсь тратить ее впустую.

Кенна помахала нам и исчезла среди столиков.

Джейкоб проследил за блондинкой с лицом эльфа.

— Увидимся позже, ребята, — сказал он и пошел прямиком к ней.

— Серьезно? — спросила Алли, приподняв брови.

— А, они трахаются с самого начала летних репетиций, — отметил Эверетт.

— А ты не завидуй, — сказала Харлоу, целуя его в щеку.

— Я тебя умоляю! Даже не представляешь, что мы вытворяем в постели, — сказал он, покачав головой. — Кстати, надо найти наши места. Кэндис и Рейган сидят тут, с вами, а я вон там, за столом с другими ведущими балеринами.

— А мог бы вернуться к солистам, — поддразнила его Харлоу, хоть я и не был уверен, что это шутка. — Рада, что ты тут, Алли.

Она отошла на ряд позади нас. Эверетт наклонился и поцеловал Алли в щеку:

— Давай уже назад в Нью-Йорк.

— Я над этим работаю, — заверила его Алли.

Все остальные разошлись. Она наклонилась ко мне:

— Наверное, зря я заставила тебя выучить их имена.

— А мне нравится знать, кто твои друзья.

Я наклонился и поцеловал ее в лоб, просто потому что мог.

Она вздохнула, прижалась ко мне и тихо сказала:

— Кроме Кенны, друзьями я бы назвала только пару из них. Рейган, — кивнула она через широкий стол. — И Эверетта.

— Я же говорила, что это платье будет сидеть на тебе просто потрясно. — Между столиками к нам шагала Ева. Чуть позади неотвязно следовала брюнетка с хищным взглядом. — Чтоб меня, Хадсон Эллис!

— Привет, Ева, — кивнул я.

— Я же говорила, что он придет, — погрозила ей пальцем Алли. — Повернись-ка, у тебя лямки перекрутились.

— А вот я сомневалась.

Ева послушалась. Алли расстегнула две из десятка лямок, перекрещивающихся на спине у сестры, а затем соединила как надо.

— Я пойду туда, куда бы ни позвала твоя сестра.

Я посмотрел поверх головы Алли и заметил на заднем плане другую брюнетку. Острый носик, проницательные голубые глаза — Шарлотта Ларсен, солистка.

— Готово, — сказала Алли Еве.

— Спасибо.

Ева повернулась ко мне и оглядела меня с ног до головы.

— Ты всегда был так великолепен? В смысле, помню, что ты был хорош, но надо же, каким ты стал! — сказала она, поведя рукой. — Пять баллов. Никаких замечаний.

Я вытаращился.

— Ева! — осекла Алли, но сестра лишь ухмыльнулась ей в ответ. — Хватит!

Ева цокнула языком.

— Знаешь, добрая сестра не стала бы жадничать.

— А собственница порвет на кусочки, — нараспев предупредила Алли.

Я едва удержался, чтобы не притянуть ее к себе и не поцеловать.

— Расслабься, — закатила глаза Ева. — Я же пошутила. Думаешь, я мечтаю встать между вами, когда вы так охренительно долго друг друга дожидались?

Я заморгал. Алли не рассказала Еве всей правды?

— Ты нашла свое место? — сменила тему Алли.

— Снова в третьем классе? В смысле, с кордебалетом? Само собой.

Она взяла Алли за руку, и все притворство стерлось с ее лица.

— Шарлотта заняла твой шкафчик.

Алли напряглась:

— Что, прости?

— Сегодня утром после репетиции она вытащила из твоего шкафчика все вещи и положила туда свои.

От беспокойства между бровей Евы залегла морщинка.

— И что же она сделала с моими вещами?

Алли оборвала себя на полуслове. Я бросил взгляд на брюнетку, которая подкрадывалась все ближе.

— Просто бросила все на скамейку, а я запихнула к себе. Не волнуйся, все на месте, — сказала Ева, и у нее поникли плечи. — Алли, она уже заняла твое место у станка. Она претендует на главную роль. Скажи, что ты идешь на поправку. Ты же вернешься, правда?

Алли кивнула и сжала руку сестры:

— Все в порядке. Василий уже сказал, что «Равноденствие» включили в осенний сезон. Я буду готовиться.

Она через силу улыбнулась Еве.

— Не беспокойся насчет Шарлотты. Из-за меня точно не стоит. Примы поднимаются на вершину, а затем уходят со сцены. Если появится кто-то лучше меня, она займет мое место. Вот так все просто.

— Если хочешь, я подсыплю ей в йогурт слабительного.

Я почти не усомнился, что это была искренняя угроза.

Алли усмехнулась:

— Завязывай и иди на свое место.

Ева вздохнула и ушла к столику в ряду позади от нашего, чуть левее.

— А она почти не изменилась, — заметил я.

— Да уж, характер у нее так себе, — сказала Алли, отдалившись от меня на шаг. — Ну, как тебе мой мир, Эллис?

— Все такое… скользкое.

Я взялся за спинку и отодвинул для нее стул.

— Ты ведь здесь вроде хамелеона? Надеваешь любую маску, которую навязывает тебе очередной собеседник, чтобы тебя не съели?

Уж слишком хорошо она вписалась в обстановку.

— Скольким людям на свете известно, какая ты на самом деле, Алли?

— Очень немногим, — тихо призналась она. — И, увы, ты, похоже, один из них.

— Берегись, — предупредил я, завидев Шарлотту.

Алли повернулась и изобразила улыбку, фальшивее которой я в жизни не видел:

— Привет, Шарлотта!

— Рада, что тебе настолько лучше, что ты смогла прийти на этот вечер, — ответила Шарлотта с острой, как бритва, улыбкой. — Ты ведь даже не могла присутствовать на репетициях и посещать занятия вместе с нами.

— Ты фантастически поработала над Жизелью.

Мышцы на спине Алли напряглись. Она приподняла подбородок. В этом смысле Джунипер пошла не только в Лину.

— Знаю.

Шарлотта посмотрела мимо Алли и чуть не раздела меня взглядом. Я прищурился, дав ей понять, что мне такое неинтересно. Тогда она перевела взгляд обратно на Алли.

— Тебе стоит знать: мы все хотим, чтобы тебе хватило времени восстановиться. Один разрыв ахиллова сухожилия — уже катастрофа, но два? — поморщилась она. — А представь, если ты поспешишь и порвешь его в третий раз? Это поставит крест на твоей карьере. Никто из нас тебе такого не желает. Ты же буквально наша аристократия.

Алли расправила плечи:

— Спасибо за беспокойство, но я вернусь к репетициям до начала осени. О чем ты, я уверена, спрашивала, и тебя, я уверена, известили.

Я невольно ухмыльнулся.

— Просто на всякий случай. Не хочу, чтобы ты волновалась.

На лице Шарлотты расплылась приторная улыбка, и она сказала, понизив голос:

— Я после работы разучиваю с Айзеком хореографию «Равноденствия». Вариация в первом акте просто восхитительна. Хотя, возможно, исполнить ее с травмой лодыжки будет тяжеловато.

«Равноденствие»… Это же балет Алли? Тот самый, который Айзек поставил специально для нее?

К чести Алли, она не дрогнула, чего нельзя было сказать обо мне. Что это, черт возьми, за змеиное гнездо такое, и почему Алли так упорно стремится в него вернуться?

— Лучше тебе занять свое место, Шарлотта. По-моему, выступление вот-вот начнется.

От тона Алли замерз бы даже вулкан.

— Приятного вечера!

Шарлотта помахала Алли и направилась к столику для солистов.

Если бы здесь произошло кораблекрушение, Шарлотту я бы посадил в вертолет последней.

— Алли? — прошептал я.

— Все в порядке? — спросила Рейган, выглядывая из-за вазы. — Шарлотта опять вела себя как сволочь?

Алли вздрогнула, но тут же фальшиво улыбнулась:

— Всего лишь пожелала мне скорейшего выздоровления.

Она взяла клатч и грациозно опустилась на место, после чего я уселся справа от нее. Она смотрела на сцену, надев маску самообладания. Я наклонился к ней и тихо сказал:

— Кажется, теперь я понял, зачем ты воздвигаешь стены. Скорее, даже баррикады. Парадоксально, что военнослужащий я, а вести войны приходится тебе.

На сцену вышел Василий. Алли обернулась. На секунду ее непроницаемое выражение лица сменилось гневом.

— Мне было бы не все равно.

— То есть?

Я дотянулся до колен Алли, втиснул пальцы в ее кулак и крепко сжал ее руку.

— Если бы ты переспал с кем-нибудь в этом зале. Если бы, к примеру, она с тобой… — В ее глазах вспыхнула ярость. — Мне было бы не все равно, Хадсон.

Она мотнула головой в сторону сцены. Василий заговорил, и я не успел ей ответить.

Алли кипела. Она застыла в напряженной позе и сжимала мою руку, как в тисках, на протяжении всей речи Василия. Даже когда на сцену вышли дети из балетной школы труппы и начали танцевать, легче ей не стало.

— Не могу здесь находиться, — сказала она, схватив клатч, и оглянулась на меня. — С меня довольно. Отвези меня домой. Сейчас же!

Мне не нужно было повторять дважды.

Я бросила ключи на столик в прихожей и, как только вошла в гостиную, скинула туфли. Солнце уже садилось, заливая комнату теплым сиянием сквозь окна высотой в два этажа, выходившие на город. Я бросила клатч на поразительно чистый кофейный столик. Либо Ева старалась прибирать за собой, либо наша домработница заслужила прибавку к зарплате.

Гнев расползался под кожей. От этого жара треснула маска невозмутимости, за которой я с таким трудом скрывалась, пока была в городе. Я не дождалась даже ужина.

— Хочешь об этом поговорить? — спросил Хадсон.

Шаги за спиной стали тише: он подошел к коврику. Как ему наша квартира? Мама сама выбрала ее из-за близости к студии и оформила тут все специально для Лины, а через месяц после ее смерти передала ключи мне.

Как ему наше с Евой ненавязчивое бунтарство в виде картин уличных художников на стенах? А смазанные фотографии с еще более смазанных вечеров в несочетающихся рамках на книжных полках? А вдруг он увидел лишь полированные поверхности, которые бросаются в глаза прежде всего остального?

— Алли?

Он прошел мимо плетеных корзин с пуантами, которые мы держали рядом с диваном на случай, если нам захочется обновить их во время очередного киномарафона.

— Я еще не пришла в себя.

Я посмотрела из окна вниз с высоты двадцать второго этажа и увидела людей. Они занимались повседневными делами: выгуливали собак, шли с детьми в магазин; кто-то, может, спешил на свидание в ресторан на углу.

Хадсон встал рядом:

— Можешь рассуждать вслух.

— Нам уже не нужно притворяться.

Забавно, но я думала, что он не будет выглядеть таким внушительным здесь, в лофте с высокими потолками. Я ошибалась. Он был повсюду: его солоноватый запах наполнял мои легкие, его голос звучал у меня в ушах, его прикосновения оставляли следы на моей коже. Меня постоянно терзали два противоположных желания — то ли максимально увеличить дистанцию между нами, то ли притянуть его к себе. Черт, как же я запуталась!

— Ты же видел комнату для гостей, когда был тут, да?

Он кивнул:

— Спасибо, что попросила швейцара впустить меня.

Я криво усмехнулась:

— Понимаю, ты у нас почти супергерой и все такое. Но я подумала, что было бы слишком просить тебя переодеться обратно в Кларка Кента в телефонной будке.

Он расстегнул смокинг.

— Твои друзья показались мне милыми за те три минуты, что я с ними провел. Мне понравилось, что Кенна так тебя защищает.

Пиджак соскользнул с его плеч, и он сложил его вдвое, а затем повесил на спинку кожаного кресла.

— Я сама могу за себя постоять. — Я скрестила руки на груди, будто это могло помешать появлению новых трещин на моей маске. — Да, я молчаливая и сдержанная. Но это не означает, что я не умею давать отпор и отстаивать свое место в труппе.

— Я бы не назвал тебя молчаливой. По крайней мере, при мне. Ты наблюдательная и вдумчивая, а совсем не молчаливая.

— Мне каждый раз приходится следить за тем, что и кому я скажу. Всегда кто-нибудь подслушивает. У каждого телефона есть кнопка записи.

Зря я на него посмотрела… Хадсон и в обычной жизни был невероятно красив; без рубашки — невероятно сексуален. От зрелища его в смокинге я лишилась дара речи. Но когда я увидела, как непринужденно он стоит в черном жилете, закатав рукава рубашки, связные мысли окончательно оставили меня. Уровень желания тут же взлетел от «хм, было бы неплохо» до «как мне поскорее оказаться под этим мужчиной». Я вспыхнула за считаные секунды.

И я могла его заполучить — стоило лишь попросить. Он до боли ясно дал мне это понять.

— Должно быть, утомительно все время быть начеку, — сказал он, любуясь панорамой Нью-Йорка.

— С тех пор, как я упала, стало еще тяжелее, — призналась я. — Атмосфера в труппе меняется из года в год. Танцоры приходят и уходят, в основном мы всегда поддерживаем друг друга, хотя конкуренция никуда не девается. — Я сжала кулаки и впилась ногтями в ладони. — Но когда я упала, они, как акулы, почуяли кровь в воде. Особенно Шарлотта.

Гнев вспыхнул с новой силой. Я словно томилась на медленном огне, а теперь вскипела.

— Она работала с Айзеком.

Я знала, что Хадсон слышал это перед выступлением. Но мне нужно было произнести это вслух, чтобы осознать и ощутить всю глубину вполне реальной угрозы.

— Он учил ее хореографии, которую сам же создал для меня. Для меня никогда не создавали роли. Кое-где корректировали хореографию, но весь балет — никогда. Это один из тех моментов в карьере, которые, возможно, никогда больше не повторятся. А он учит ее!

— У Шарлотты тот еще характер.

Он перевел на меня пристальный взгляд. Жар, разливающийся по всему телу, стал обжигать совершенно иначе.

Вот черт! Он был так близок, так доступен и так опасен для моего душевного покоя…

— Не стоило тебе об этом рассказывать.

Я отошла, не желая совершить какую-нибудь глупость — например, наброситься на него. И все же это не мешало мне думать о его пустых обещаниях на гала-концерте. Подхватив платье, чтобы не споткнуться, я пошла на кухню.

— Можешь рассказать мне все что угодно, Алли. Я никогда не использую это против тебя.

Он пошел вслед за мной, но встал по другую сторону стола. Я открыла холодильник.

— Ты голоден? — спросила я, передвигая контейнеры с едой навынос. — Пригласила тебя на ужин и сама же утащила оттуда, не дождавшись первого блюда.

— Меня больше волнуешь ты, а не еда.

— Что ты хочешь, чтобы я сказала, Хадсон?

Я отодвинула в сторону крайне подозрительное молоко. Мне удалось найти только упаковку йогурта и готовые перекусы для занятий в студии. Да что же это такое! То, с какой силой я хлопнула дверцей холодильника, было первым признаком потери самоконтроля, обретенного с таким трудом. Подпустить Хадсона к себе — вторым, и не менее серьезным.

— Начни с того, что ты сейчас чувствуешь.

Он скрестил ноги и прислонился к раковине.

— Чувствую? Я в бешенстве. Как тебе такое чувство?

Я повернулась к морозилке и распахнула дверцу.

— Прекрасное начало.

— У меня вот-вот отберут то, ради чего я так старалась. Мне грозит потеря контракта, балета, маминой… Боже, не то чтобы она мною гордилась или поддерживала меня. Я всего лишь пришла на замену Лине, потому что Энн не умеет танцевать. Если и я не выдержу, на замену придет Ева. В конце концов, я всего лишь одна из сестер Руссо, целиком и полностью взаимозаменяемых.

Я нашла две упаковки мороженого, несколько пачек замороженных овощей и полтора десятка контейнеров с готовым бульоном.

— Да почему в этом проклятом доме нет еды?

Захлопнув и эту дверцу, я обернулась к Хадсону. Он стоял, совершенно спокойный и собранный, и наблюдал за мной, словно я торнадо, а он — борец с бурями и выжидает, куда меня понесет.

Мы поменялись ролями, и все же оба остались… самими собой. Можно было не лезть из кожи вон, выстраивая защиту. С Хадсоном не надо было ни делать вид, что я сохраняю спокойствие, ни создавать иллюзию совершенства. Он уже знал, что по самой своей сути я была совсем другой.

Настоящая я была несовершенной, неряшливой и тоже запуталась.

И только в его силах было обуздать этот хаос. Наш поцелуй на пляже захватил меня, как ни один другой за всю мою жизнь. Он заполнил пространство так, что кроме него я больше ничего не чувствовала. В нем растворилась даже боль нашего общего прошлого. В объятиях Хадсона не было ни балета, ни театральных интриг, ни разочарованной матери, ни срочности выздоровления. Незачем было беспокоиться о будущем, когда он вобрал в себя настоящее до последней крупицы.

А раз не осталось ничего, кроме настоящего, новые раны мне не грозят, так?

— О чем ты там задумалась, Алли? — спросил он, опираясь на край стойки.

— А что, если я потребую свои пять минут?

Я обошла вокруг острова.

— Что будем изображать на этот раз?

Я приблизилась, и костяшки у него побелели.

— Что ты хочешь меня.

Я встала прямо перед ним, и у него загорелись глаза.

— Это факт. Меня постоянно влечет к тебе. Я хотел тебя с семнадцати лет. Все мои мысли лишь об этом.

Я проигнорировала вспышку… чего-то… того, что ощутила, услышав его признание.

— Помнится, ты говорил, что я кончу дважды. Это было хвастовство или пустые угрозы?

Я посмотрела ему в глаза. От предвкушения по коже пробежали мурашки.

— Это было обещание.

Он поднял руку и медленно провел тыльной стороной пальцев по моей щеке. Я подалась навстречу его прикосновению.

— Но только когда ты перестанешь убегать от собственных чувств.

Сердце дрогнуло. Он проявлял благородство, но сейчас мне было нужно совсем другое.

— Заимствую твой опыт и нарушаю правила. В прошлый раз ты просил пять минут, а теперь я.

Я отступила на два шага.

— Алли…

Он сжал челюсти.

— Так что, если ты меня хочешь, предложение принято. Учти, другого раза не будет.

Я одним махом расстегнула крючок с застежкой под рукой и потянула вниз боковую молнию платья.

— Ты у нас решительный, так что выбирай: сейчас или никогда.

— Это все неправильно.

Он следил за движениями моих пальцев, словно голодал несколько месяцев, а я вот-вот сниму серебряную крышку с подноса с закусками.

От одного этого взгляда у меня участился пульс.

— Правильное поведение переоценено.

Я добралась до талии, и платье распахнулось на ребрах.

— Я хочу тебя, — прорычал он.

— Кажется, мы это уже выяснили.

Я сняла с плеча бретельку. Он покачал головой:

— Я хочу тебя всю, без масок и стен. Я больше не хочу изображать пару, ведь мы с тобой знаем, что все это мучительно, пугающе и фантастически реально. Пяти минут мне мало.

От паники кровь застыла, как лед, но тут же растаяла от переполняющего меня жара.

— Ничего другого не будет.

Я поумнела, я больше ему не откроюсь. Однажды он уже ушел.

— Еще как будет.

Уверенность в его глазах не помешала мне потянуться к другому плечу.

— И я бы предпочел не использовать секс как способ заполучить и удержать тебя. Но увы.

— Не волнуйся, ничего не выйдет.

Я скинула вторую бретельку, наслаждаясь тем, как Хадсон проследил за этим движением.

— Я тебе не позволю. Я же говорю, я не люблю, когда все слишком запутанно.

Секс не вызывал у меня никаких эмоций, и ему никак на это не повлиять.

Хадсон медленно покачал головой:

— Я не спорю с тобой — я предупреждаю. Мы же говорим друг другу только правду? — Он напрягся всем телом. — Для тебя это способ сбежать. А я говорю, что воспользуюсь им, чтобы удержать тебя.

Я выгнула бровь:

— И что же ты сделаешь, Хадсон? Трахнешь меня так, что мне больше не захочется вылезать из твоей постели? Так, что я буду готова забыть о прошлом, потому что ты измотаешь меня оргазмами?

Этому не бывать никогда. До оргазма меня доводил и вибратор, но я без проблем меняла его каждый год.

— Да.

Хадсон опустил взгляд на мой вырез, и я дала платью соскользнуть на пару сантиметров. Хадсон подавил стон, и я не смогла сдержать усмешку. Он был в моей власти, и мы оба это знали.

— Раз так, покажи все, на что способен.

Я вздернула подбородок.

Он рванулся ко мне, и я приготовилась к столкновению.

И оно не разочаровало.

Наши губы встретились, и в тот же миг он потянулся одной рукой к моему лицу, а другую положил мне на спину и притянул к себе.

«Да!» — вскричала каждая клеточка моего тела. Все внимание, все мое существо сосредоточилось в точке нашего соприкосновения.

Хадсон большим пальцем коснулся моего подбородка, приоткрыл мои губы, и его умелый язык тут же вторгся внутрь. Этот поцелуй был таким же жарким и всепоглощающим, как и тот, первый. На долю секунды я испугалась, что он и впрямь воплотит в жизнь свою угрозу и я не смогу оставить его.

Но эта мысль рассеялась, когда он провел рукой вниз по шее, коснулся груди и кожи, обнажившейся под молнией. От его прикосновения все внутри меня напряглось, а по коже пробежали мурашки. Он целовал меня все жарче, держа обеими руками за ягодицы, а затем обхватил бедра и приподнял над столешницей.

Я обвила руками его шею. Бретельки туго натянулись на руках, когда я набросилась на него. Я целовала его в ответ, проводила языком по его губам, заявляя о своих правах. Мои бедра опустились на холодный гранит кухонного острова, но я даже не вздрогнула. Хадсон целовал меня снова и снова. Он заглушил шум внешнего мира, став центром моего мироздания. Не осталось ничего, кроме его рта, его языка, его рук и нашего жгучего всепоглощающего желания.

Тепло разлилось между бедрами, когда он коснулся кожи сквозь разрез на платье. Затем он раздвинул мне ноги и шагнул ближе, заполнил собой все пространство, затем развел их еще шире.

Он слегка прикусил меня за нижнюю губу, а потом губами почти коснулся моего уха.

— Хочешь, чтобы я прекратил, — скажи. Не нравится то, что я делаю, — скажи. Я уже почти на грани, так что прошу — скажи.

Он поднял голову, и мы встретились взглядами.

— Ты меня понимаешь?

— Да.

Других слов он от меня не услышит.

Он провел по моему затылку рукой и запустил ее в волосы.

— Какая же ты красивая. Никто не сравнится с тобой, Алли.

Я схватила его за жилет и еще сильнее притянула к себе. В ответ на поцелуй он застонал. Этот звук наполнял меня ощущением собственной власти. Я расстегивала пуговицы, он немного помог мне стянуть с него жилет, и я приступила к рубашке. Его губы медленно соскальзывали вниз к ключице, и пару раз я сбилась. Он ласкал все чувствительные места, которые обнаружил тогда, на пляже, и я сдавленно ахнула, потом застонала.

Он в точности запомнил, что именно мне нравится, и умело использовал эти знания, пока я практически не замурлыкала у него в руках. Я сжала бедра в предвкушении. Мне будет хорошо. Уже хорошо, а мы ведь еще даже не разделись.

Я выдернула край рубашки из его брюк. Он уделил внимание каждому сантиметру моего тела: коснулся губами нежной кожи под ключицами и чуть замедлился, лаская грудь. Свободной рукой провел рукой вдоль разреза на платье и заскользил вверх по бедру.

— Снимай, — потребовала я, еще раз дернув его за рубашку.

Хадсон улыбнулся, прижимаясь губами к моей шее, и на миг отпустил меня; рубашка упала на пол. Когда он снова потянулся ко мне, я ладонями легонько толкнула его в грудь. Он считал намек и выпрямился.

Да, черт возьми

Вздох истинно женского восхищения вырвался у меня. Я смотрела, наслаждаясь каждой секундой зрелища, которого сама себя лишила тогда, на пляже. У танцоров тела высокие и худощавые, даже у парней. Хадсон же был мощным. Идеальные точеные мускулы, от изгибов грудных мышц до рельефных кубиков пресса. Я уже видела его без рубашки, но теперь откровенно пялилась, отбиваясь от единственного слова, которое никак не выходило из головы: мой.

До этого момента чувство собственничества было мне незнакомо, но теперь я заполучила его.

— Ты точно настоящий?

Когда я наконец-то смогла оторвать взгляд от мышц его живота, мы встретились взглядами. От моего прикосновения его тело напряглось.

— Тебя окружают профессиональные танцоры, — напомнил он мне, и на его губах заиграла ухмылка. — Ты постоянно видишь спортивные тела.

— Но не такие.

Я окинула взглядом глубокие косые мышцы до самой его талии.

— Не такие, как у тебя.

От одного взгляда на его тело все внутри вспыхнуло еще сильнее.

Хадсон снова набросился на меня, завладев моими губами в головокружительном поцелуе.

— Я пытаюсь вести себя хорошо, но за такие слова накажу тебя, Алли.

— Да, пожалуйста, — ответила я ему прямо в губы.

Наш поцелуй стал по-настоящему животным. Я высвободила руки из бретелек, полагаясь на то, что лиф корсета не даст платью свалиться. Хадсон снова провел рукой по моему бедру, и я отодвинулась, хватая ртом воздух, когда его пальцы скользнули по нежной коже вдоль шелковых стрингов.

Другую руку он запустил мне в волосы и легонько потянул назад. Я выгнулась; платье соскользнуло до талии, обнажив грудь.

— Черт, — пробормотал он, блуждая по мне взглядом с нескрываемым голодом, отчего сердце забилось еще быстрее. — Разве можно быть совершеннее?

Он сомкнул губы на соске, слегка касаясь его языком, и я застонала от пронзившего меня острого желания.

Боже, как же приятно… Еще приятнее стало, когда он перешел к другой груди и начал все сначала. По бедрам пробежала мелкая дрожь. Он скользнул рукой вдоль резинки трусиков. Еще немного, и он окажется там, где нужно.

Я таяла у него в руках. Он плавил меня губами, дразнящими прикосновениями пальцев. Меня влекло к нему все сильнее. Раньше я никогда не ощущала этого так остро — казалось, мир рухнет, если он не коснется меня и не уймет неуклонно нарастающий жар между бедрами.

— Сейчас самое подходящее время попросить меня остановиться.

Он провел пальцами между моих ног. Нас разделял лишь крошечный кусочек ткани. Хадсон прикусил зубами сосок, а затем поднял голову и посмотрел мне в глаза.

— Еще.

Ни черта мы не остановимся!

— Алли?

Он наклонился и поцеловал меня, скользнув рукой за край трусиков.

— Кажется, первые пять минут истекли. Хочешь продлить?

— Боже, Хадсон! Сколько можно ждать!

Я опиралась на одну руку, второй держалась за его шею. Глядя пристально, он нащупал меня, закрыл глаза и сдавленно выдохнул:

— Черт, Алли! Ты такая мокрая…

Он коснулся клитора, и я ахнула.

Его глаза распахнулись. Я так и не поняла, что возбуждало меня больше: круги, которые он выводил пальцами вокруг клитора, не касаясь его самого, или то, как он смотрел на меня, словно я была ответом на все вопросы.

— Нежная.

Круг.

— Горячая.

Круг.

— Влажная.

Круг.

— Безупречная.

Его рука соскользнула вниз по моей спине. Теперь я была полностью в его руках. Я выгибала спину и покачивала бедрами — в поисках хоть чего-нибудь, что сняло бы напряжение, нарастающее с каждым касанием его пальцев. Левой ногой я обхватила его бедро и сдвинулась так, чтобы следующее движение пришлось как раз туда, куда мне хотелось.

Господи боже. Острое, упоительное наслаждение нахлынуло нестерпимой волной.

От стен эхом отразился мой стон. Я двигалась вверх и вниз по его пальцам, сама задавая силу и ритм. Я стремилась к оргазму, который был так близок, что я его почти уже ощущала.

— Скажи мне, милая, — сказал Хадсон почти, но не совсем мне в губы, и слегка отстранился, так и не дав мне того, чего я хотела. — Ты же привыкла всегда получать желаемое?

Я обвила руками его шею, поцеловала вместо ответа и снова качнула бедрами, разочарованно всхлипнув. Несмотря на все мои усилия, он прикасался ко мне легко и дразняще.

— Правда же?

Он поймал мой взгляд. Как же бесило, что он говорил связно и полностью себя контролировал, в то время как я уже пришла в исступление.

— Ты точно знаешь, что нужно твоему телу, и берешь это. Легко и быстро. У тебя не любовники, а партнеры.

— Да.

Я снова качнула бедрами, и он отдалился. Я закричала в чистом разочаровании — оргазм, к которому я так стремилась, ускользал от меня.

— Что ты делаешь?

— Не даю кончить быстро и легко, чтобы ты кончила так, как хочу я.

Его пальцы обвели клитор, и я вернулась к тому, что он у меня отобрал. Он приник ртом к моей груди, снова принялся водить языком, и замершее желание вспыхнуло еще ярче и жарче.

Тут он снова отступил, как раз когда я была на пределе, и начал заново. Неистовое пламя разгоралось все мощнее, все сильнее сжимая пружину; я уже извивалась в исступлении. Я впились ногтями в его волосы и прошлась по затылку.

— Хадсон.

Это прозвучало как мольба.

Его глаза вспыхнули голодным блеском.

— Повтори.

Руки скользнули ниже, и тут я поняла, что потеряла контроль… и обрела силу.

— Хадсон…

Длинный палец скользнул в меня. Я ахнула и подалась навстречу этому желанному вторжению.

— Хадсон…

К первому пальцу присоединился второй, и я застонала от этого дьявольски приятного ощущения. Как же я этого ждала…

— Хадсон, — прошептала я, выгибая бедра.

— Какая горячая! — вырвалось у него, и я поклялась себе сделать все, лишь бы снова услышать этот грудной стон. — Боже, ты вся горишь.

Я притянула его голову, поцеловала его и прошептала:

— Хадсон… Пожалуйста.

Он завладел моими губами в жадном поцелуе. Толчки его пальцев были глубокими и жесткими. Он держал устойчивый, восхитительный, захватывающий ритм и тем самым давал понять, что членом он будет двигать точно так же. Это было слишком, и этого было мало.

— Я тебя хочу, — простонала я ему в губы.

— Так я же с тобой.

Он поглаживал клитор большим пальцем, а два других двигались во мне, и кроме этого яркого, нарастающего напряжения не осталось ничего.

Сжав его руку бедрами, я закрыла глаза.

— Смотри на меня, Алли, — потребовал он, и я подчинилась. Я не сводила с него глаз, пока его пальцы доводили меня до исступления.

О боже! Если он остановится, мне конец. Я просто вспыхну, сгорю на месте, и меня не станет. Я задыхалась и двигала бедрами; я хотела большего.

Он не сдался, и я напряжение внутри меня достигло предела.

— Ты уже на грани, милая?

— Хадсон… — едва слышно прошептала я, напрягшись всем телом.

— Моя. Такая офигенно моя, — прошептал он и одним движением уничтожил меня.

Я разлетелась вдребезги. Волны наслаждения накатывали одна за другой, не ослабевая. Я снова и снова достигала вершины и вскрикивала, держась за Хадсона, словно только он и удерживал меня в этом мире.

Он запечатлел поцелуй на моих губах, пока я спускалась с небес на землю, и убрал руку.

— Ты восхитительна. Ты божественна. Я бы каждый час, каждый день смотрел, как ты кончаешь, — это зрелище не может надоесть.

Он окинул меня восхищенным взглядом, и я улыбнулась:

— Разве можно говорить такое после одного раза?

Я потянулась к его ремню.

Он застыл, уставившись на меня очень странно. Растерянность? Шок?

— Что такое?

Я опустила руки, случайно задев его весьма твердый член.

— Давай еще раз.

Я нащупала пряжку ремня.

— Да не это! Улыбнись, — попросил он.

— Что?

Губы непроизвольно растянулись в улыбке от того, как недоверчиво расширились его глаза.

— А вот и она. Боже, как я по тебе скучал…

Хадсон целовал меня долго и страстно. Подцепив край шелковых трусиков, он стянул их вниз по бедрам и оторвался от моих губ, только чтобы сдернуть их на пол.

От его откровенно хищного взгляда по всему телу снова разлился жар. Это застало меня врасплох. Обычно мне достаточно одного раза, но, едва он оказался между моих бедер, внутри снова вспыхнуло желание. Черт возьми, я не просто хотела, чтобы он кончил, — я не на шутку хотела его.

Я села, прижавшись к нему в поцелуе, и легонько провела языком по его зубам. Он впился пальцами в мои бедра, а я просунула руку и коснулась его члена через брюки. Горячий. Твердый. Огромный. Это мне и нужно.

Хадсон застонал так, что мне захотелось записать этот звук, чтобы проигрывать его снова и снова. Но он перехватил мои запястья и отвел руки.

— Хадсон? — сказала я между поцелуями, а он уложил меня на каменную столешницу.

— Я сдерживаю обещания.

Он соскользнул с меня, устроился между моих бедер и задрал до талии истерзанный подол платья.

Ох-х.

— Хадсон, я не кончаю два раза подряд.

— Это мы еще посмотрим.

Он приблизился и провел языком по сверхчувствительному клитору. Я вскрикнула. Когда он сделал это снова, наши взгляды встретились, и я выгнула спину.

— На вкус ты даже лучше, чем в мечтах. А я мечтал об этом долгие годы, Алли.

Он закинул мои ноги себе на плечи и подтащил бедра к краю кухонного острова.

— Одиннадцать долгих лет.

Его ласки дразнили и мучили меня. При каждом прикосновении его языка я стонала, при каждом поглаживании клитора — задыхалась от распаляющегося желания. Я извивалась от невероятного наслаждения, которое нарастало и закручивалось по спирали на грани боли. Запустив пальцы ему в волосы, я хотела отстранить его, но вместо этого прижала еще крепче.

— Боже, не останавливайся!

Он и не собирался.

— Хадсон, — всхлипнула я.

Голова кружилась, а он неумолимо вел меня к вершине наслаждения, о существовании которой я и не подозревала. Он больше не дразнил — он целиком и полностью меня поглотил.

Когда мои ноги напряглись, он задвигался еще резче. Ласкал и проникал в меня пальцами, пока я не задрожала. Все тело напряглось так, что мне оставалось либо кончить, либо умереть прямо здесь, на кухонном острове, с Хадсоном у ног.

Он провел кончиком языка по клитору, и в тот же миг мое тело разлетелось на осколки и я рухнула с обрыва. Кажется, я выкрикнула его имя. Я вжалась в его лицо, а он ладонью придавил мой низ живота, прижав к месту, продлевая самый яркий оргазм за всю мою жизнь.

Когда я пришла в себя, я была совершенно обессилена, растекалась лужицей истинного блаженства.

— Это были не пустые угрозы, — выдавила я, судорожно дыша, чтобы успокоить сердце.

А он, блин, ухмыльнулся! На миг на его щеке показалась ямочка. Осторожно сняв с плеч мои ноги, он свесил их с края острова и выпрямился. В его глазах бушевало такое пламя, что я оттолкнулась от столешницы и села.

— Сейчас.

Я расстегнула пряжку на ремне, пока ему не пришла в голову безумная идея проверить, удастся ли ему уничтожить меня и в третий раз.

— Алли, — прошептал он на грани отчаяния; член напрягся даже от моего касания через брюки, когда я…

Заскрежетал ключ в замке, и в ту же секунду входная дверь распахнулась, стукнувшись о дверной косяк.

Я застыла. Пальцы замерли на ремне Хадсона.

— Черт! — прорычал он.

И тут же начал собираться с неимоверной скоростью. Подтянул на моей груди корсет и сдернул меня с островка, поставив на ноги, чтобы платье село как надо, а затем прижал к столешнице бедрами, чтобы у меня не подогнулись ноги. Его член был тверже гранита, прижимался к моему животу, яростно негодуя, и я полностью разделяла его чувства.

Да не может этого быть!

— Эй, вы тут? — крикнула Ева, цокая по полу каблуками.

Хадсон застегнул молнию на моем платье. Ева завернула за угол и оказалась на кухне.

— Вот вы где… — Ее глаза округлились, и она развернулась к нам спиной. — Боже мой. Вы тут серьезно… — Она резко обернулась. — Мы же тут едим!

Сестра указала на барные стулья возле острова, затем перевела взгляд на торс Хадсона. Я подвинулась так, чтобы закрыть его собой. Одетый или голый, он только мой.

— Ух ты… В смысле, ого! — сказала она, подняв большой палец. — Молодец, Алли!

Мне захотелось провалиться сквозь землю. Прямо сейчас.

Сестра посмотрела на пол, но ее внимание привлекла не рубашка Хадсона. Я проследила за ее взглядом и тотчас пожелала себе смерти. Сестра многозначительно приподняла брови, глядя на мои ярко-розовые стринги.

— И ты молодец, Хадсон.

— Ева! — Голос у меня сорвался.

— Точно, — ответила она и отвернулась от нас. — Извините, что прервала ваш несомненно приятный вечер. Я увидела, как ты выбежала с гала-концерта, и сама ушла сразу после ужина на случай, если тебе нужна поддержка. Но, очевидно, ты нашла утешение получше.

Я уткнулась лицом в грудь Хадсона, и он прижался губами к моим волосам.

— В общем, я, пожалуй, пойду спать, — сказала Ева и направилась по коридору к лестнице наверх. — Кажется, Энн собиралась ночевать у себя, так что продолжайте на здоровье свои кухонные похождения. Только не шумите. Стены здесь тонкие, а мне только таких впечатлений и не хватало. И кстати! Умоляю, как следует отмойте столешницу, перед тем как на ней готовить.

Услышав, как захлопнулась дверь в ее спальню, я наконец выдохнула и подняла голову:

— Этого не было. Я отказываюсь в это верить.

— Однако оно было.

Хадсон подобрал с пола свою одежду и протянул мне трусики:

— Вот поэтому я и живу один.

Не хочет, чтобы его прерывали, когда он толпами водит женщин домой?

Фу, ужасная мысль.

Но едва наш спектакль закончится, Хадсон получит право делать все что угодно. Через семь недель он будет свободен… Потому что я не буду его удерживать. Не могу. Я ни за что не доверюсь тому, кто однажды бросил меня в самом уязвимом состоянии.

И все же я только что нагло использовала его. Дважды. И он мне это позволил.

Да что, черт возьми, со мной не так?

— О чем бы ты там ни думала, перестань.

Хадсон двумя пальцами взял меня за подбородок и запрокинул мне лицо. Глаза у него и впрямь были невероятные.

— Я использовала тебя, чтобы унять злость, — сказала я и тут же ощутила укол совести. — Мне жаль.

— А мне нет. — Он убрал руку и на шаг отступил. — Но я рад, что мы остановились. Я хочу, чтобы ты трахнула меня, когда сама этого хочешь.

Я поежилась:

— Я правда хотела…

— Просто хотела, — уточнил он, склонив голову набок. — Нет — когда тебе это будет нужно. Вот так лучше. Никакой ерунды, нужно — и все. — Он окинул взглядом коридор. — Буду спать в комнате для гостей. Не волнуйся, я встану так рано, что Ева и не заметит.

— Ты… — Боже, я же чувствовала, каким он был твердым… — В порядке?

Хадсон кивнул:

— При виде твоей младшей сестры у меня пропадает всякое желание.

— Вон оно что, — ответила я, обхватив себя руками. — Мне правда жаль. Этого больше не повторится.

— Не угрожай мне, — сказал он, продевая руки в рукава рубашки, и приблизился ко мне. — Все, что я сказал, было всерьез. Каждое слово. И если тебе нужно использовать кого-то, чтобы отвлечься, пусть это буду я. Конечно, я хотел бы знать, что нужен тебе. Но я заполучу тебя любым возможным способом, Алли.

— Чувствую себя полной дурой.

— Правда? — Он окинул меня взглядом так, словно видел меня без одежды. Собственно, он и видел. — А я думал, ты будешь чувствовать себя легко и расслабленно после того, как я дважды довел тебя до оргазма.

У меня приоткрылись губы.

На его лице заиграла дерзкая ухмылка, и он попятился.

— Как ты сказала, что я должен сделать? Трахнуть так, что тебе больше не захочется вылезать из моей постели, измотать оргазмами? Два уже было, а сколько еще впереди. По-моему, все идет по плану.

Хадсон развернулся и пошел по коридору в гостевую спальню.

Да, насчет оргазмов он не обманул.

Сейчас я всей душой ненавидела ту себя, что решилась на этот шаг. Больше мы так не поступим.

На этот раз я была настроена серьезно.

Июнь сменился июлем. Я с головой ушла в то, что считалось за мою рутину в Хэйвен-Коув: весь день репетировать, по вечерам заниматься с Джунипер и все время держаться от Хадсона на расстоянии не меньше трех метров.

Особенно сейчас, когда он с голым торсом плавал у нас в бассейне, пока Джунипер разучивала новые движения. Слава богу, на задний двор выходили только окна в конце студии, в спортзале, а не здесь, где мне важно сохранять концентрацию.

О той ночи в Нью-Йорке Хадсон не упоминал. Вероятно, потому, что у нас не было поводов ни оставаться наедине, ни изображать пару: пока не случилось никаких совместных праздников и Кэролайн не могла ко мне придраться. С другой стороны, у меня не было возможности завоевать ее расположение. Мы все больше увязали в этом спектакле, а результат один: я чрезмерно привязалась к девочке, на воспитание которой не имела никаких прав. Как минимум три раза в неделю Хадсон подвозил Джунипер к нашему дому после работы и плавал, пока не наступала пора везти племянницу домой.

Я взглянула на часы. Через несколько минут он выйдет из бассейна, поднимется на крыльцо и зайдет в ванную на первом этаже, чтобы переодеться в сухое. А значит, я перестану бороться с желанием пробежать километр-другой на дорожке просто ради того, чтобы на него поглазеть. Хотя я и так помнила, как он выглядит. Каждый раз, закрывая глаза, я видела, как он нависает надо мной, завораживающе обнаженный по пояс.

Это не должно повториться. Тем более он хотел, чтобы все было по-настоящему. Но ведь в каком-то смысле все… так и было. Нам не требовалось устраивать шоу, и мы были самими собой. Я не позволяла себе лишнего, но и не избегала Хадсона.

Джунипер завершила номер театральным жестом. Я нажала паузу на пульте, и классическая музыка смолкла.

На лице девочки тут же угасла улыбка, плечи поникли.

— Раньше у меня выходило лучше.

— Раньше ты не была такой уставшей. По-моему, ты прекрасно справилась.

— Ты всегда так говоришь, — пробормотала она, теребя юбку.

— Нет, сегодня днем я говорила, что в упражнении на выворотность ты ленишься.

Я подошла к шкафу рядом с дверями студии и положила пульт рядом со стереосистемой.

— Когда я делаю тебе комплимент, я не шучу.

Для заминки мы делали растяжку. Когда мы перешли к ногам, она спросила:

— Ты рада, что на этой неделе пойдешь с нами в поход?

— Мне слишком мало известно об этой поездке, чтобы радоваться ей.

Я не могла позволить себе несколько дней потратить на поездку, ведь Шарлотта дышала мне в спину и пыталась меня подсидеть. Но и возможность провести день рядом с Кэролайн я упустить тоже не могла. Пробыть под наблюдением сестры Хадсона три дня, чтобы потом все равно остаться объектом издевок, — так себе веселье. Но это последняя возможность провести с ней время, так что мне нужно было добиться максимального прогресса, пока все не рухнуло у нас на глазах.

— Будет здорово! — ухмыльнулась Джунипер, потянувшись в другую сторону. — Мы снимаем домики прямо на берегу озера. Они совсем простенькие, без электричества, только несколько двухспальных кроватей с довольно комковатыми матрасами.

Она наморщила нос и продолжила:

— Лучший домик по центру, потому что он ближе всех к туалету… Ну, сама понимаешь.

— Ясно.

Я сменила позу, чтобы поработать над сгибательными мышцами бедра.

— Матрасы с комками, двуспальные кровати, туалет на улице.

— Бабушка и дедушка сдвигают кровати. Мама с папой тоже так делали, — сказала она и задумалась. — Раньше я спала с двоюродными братьями и сестрами в четвертом домике с двухъярусными кроватями. Но после папиной смерти мама стала переживать, что я так далеко от нее, а там же озеро, так что теперь я сплю в ее домике. Может, в этот раз она разрешит мне вернуться к Мэйсону и Мелоди.

— Может.

Сочувствие кольнуло в груди. Понятно, почему Кэролайн переживала за Джунипер.

— Когда умер наш папа, мы втроем по очереди жили у мамы, пока она не пришла в себя. Очень здорово, что ты ее утешала.

Джунипер нахмурила брови и скрутилась, разминая спину.

— А как умер дедушка? — спросила она и вздрогнула. — Отвечать не обязательно. Не хочу, чтобы у тебя случилась паническая атака.

Как в тот раз, когда мы говорили о Лине.

— Нет, все в порядке. Наверное, говорить о его смерти легче, потому что меня там не было.

Укол сочувствия перерос в ноющую боль.

— Папа поскользнулся на снегу, выходя из нашего дома в городе, ударился о лед и сломал шею. Умер мгновенно, и это даже хорошо. Но мне всегда казалось, что это глупая смерть.

И даже бессмысленная.

— Мне жаль, — тихо сказала Джунипер и повернулась на другую сторону. — Но хотя бы ничего наследственного.

— Несчастный случай, — покачала головой я.

Внутри все сжалось. Ей необходимо пройти обследование. Генетический тест и история болезней — меньшее из того, что мы должны сделать для Джунипер, но пока мы не знаем, кто ее отец, выяснить правду получится лишь наполовину.

— Так вот, поход, — сказала Джунипер, когда мы устроились поудобнее, чтобы размять икры.

— Спрей от насекомых и солнцезащитный крем?

Мышцы ныли, но я не подавала виду. Я слишком долго стояла на пуантах, вечером придется позаниматься на мяче, чтобы расслабить мышцы.

— Само собой, а еще спальник получше: может похолодать, — добавила она. — Да, и неплохо бы взять фонарики. Домик номер два, пожалуй, на втором месте по крутости: он ближе всего к павильону, так что по утрам туда доносятся ароматы еды с завтрака.

У Джунипер загорелись глаза, и я не удержалась от улыбки. Ее предвкушение оказалось заразительным.

— Мама всегда готовит мне яичницу в хлебе, мою любимую, и собирает ланч для пикника — мы же не будем целый день сидеть в лагере.

— И чем вы занимаетесь?

Я с трудом сдержала гримасу боли и начала разрабатывать левую икру.

— Ходим по окрестностям, катаемся на зиплайне, ныряем с тарзанки в озеро там, где поглубже. Тебе понравится! — сказала она и улыбнулась.

Я поджала губы.

— Хм…

— Алли не из тех, кто склонен рисковать, — ответил Хадсон, показавшись в дверях.

Я посмотрела на него. Боже, как он был хорош! Очень хорош. Волосы еще не высохли, а голубая футболка обтягивала мышцы, которые я не успела изучить как следует. Сознавать, что я бы могла, но добровольно воздерживаться, само по себе было пыткой.

Я заполучу тебя любым возможным способом.

Да уж… На неделе я слышала эти слова в нескольких довольно красочных снах.

— Неправда, — возразила я. — Я люблю риск.

— Сказала девушка, которая научилась ездить на велосипеде только в шестнадцать лет.

Это он меня научил. Хадсон приподнял бровь, глядя на меня.

— Мама не одобряла любые травмоопасные занятия.

Я изо всех сил старалась не замечать, восхищение в глазах Хадсона, когда он окинул взглядом мои легинсы и спортивный топ.

— И никакого веселья, — добавил он. — Ну-ка, я же правильно все запомнил? Никаких велосипедов, никаких скутеров и уж точно никаких мотоциклов. Никаких батутов…

— Да мы с тобой все это освоили. И если бы ты знал, сколько детей получают травмы на батутах, то заговорил бы иначе.

На мотоцикл я не садилась до семнадцати лет.

Джунипер сменила балетки на шлепанцы и сложила остальные вещи в сумку.

— Никакого спорта, — продолжил Хадсон.

— Я бы поспорила. Балет — это и есть спорт, — вставила Джунипер.

Я подставила ладонь, и Джунипер, направляясь к двери, на ходу дала мне пять.

— О! И, разумеется, никаких мальчиков, — закончил Хадсон, качая головой. — Как она теперь относится к мужчинам своих дочерей?

— Мама доверяет нашему выбору, — пожала плечами я. — А я ей почти ничего не рассказываю. Хотя о нас она знает.

Хадсон напрягся. Может, мне показалось из-за освещения, но он, похоже, слегка побледнел.

— И как она это восприняла?

— В своем стиле.

Я бы ни за что не стала повторять ее омерзительные замечания.

— Вот это меня и беспокоит, — медленно произнес он и погладил по голове Джунипер, когда та выходила из студии.

— Расслабься, — сказала я, стараясь не разулыбаться. — Она не станет врываться сюда и вышвыривать тебя вон. Не будет угрожать посадить меня под домашний арест на миллион лет. Она, как всегда, отпустила какой-то ехидный комментарий, а потом забыла. — Я тоже зашагала к двери. — Я сказала ей не всю правду, так что, по-моему, она считает, что мы с тобой пробудем вместе не так долго и незачем устраивать истерику. Кроме того, она до сих пор куда больше злится на меня из-за сорванной партии «Жизели» — я ведь ее опозорила.

Это признание вырвалось само собой. Черт, с ним это выходило даже слишком просто.

Он нахмурился:

— Ты же ахиллово сухожилие порвала. В чем тут позор для нее?

Я прикусила губу, обдумывая ответ, который сохранил бы некоторую эмоциональную дистанцию между нами. Но в этом доме и в этой комнате было так просто забыть последние десять лет. Это же всего лишь Хадсон — парень, который вытащил меня из воды и заставил взглянуть на мир иначе, который оказывал мне безграничную поддержку без единого намека на большее, чем дружба.

Я ждал этого поцелуя одиннадцать лет.

А я и понятия не имела.

Может, в тот вечер он хотел поговорить со мной как раз об этом?

Встретимся вечером в бухте?

В голове зазвучал голос совсем юного Хадсона. Я заморгала, теряясь в обрывочных воспоминаниях.

Пытаться вспомнить тот день — все равно что бродить в густом тумане. Проблески в памяти появлялись и исчезали, но не складывались в целостную картину. Однако я вспомнила, как в тот вечер он попросил меня уйти пораньше с приема труппы, где нам в награду торжественно вручали контракты.

Никак не вспомнить почему, но я знала, что на встречу с ним так и не пришла. Мы с Линой как раз возвращались с той вечеринки, когда она…

— Алли? — позвал меня Хадсон, наклонившись ближе. — Все хорошо?

Я заморгала. Лодыжка… мы говорили о лодыжке.

— Я должна была это предотвратить.

Чересчур драматично для легкомысленного ответа.

— Я знала, что мне нужно отдохнуть. Разумнее всего было бы позвонить Шарлотте и взять отгул на вечер, а может, и на весь оставшийся месяц. Но я проигнорировала знаки и продолжала танцевать как ни в чем не бывало. Я пошла на риск и оступилась, а теперь мне приходится разгребать последствия.

Я услышала, как открылась, а затем закрылась входная дверь.

— Это Джунипер ушла?

Я пошла к дверям.

— Ключи у меня, так что, по крайней мере, уехать она не сможет.

На пороге Хадсон положил руку мне на спину.

Мы шагнули в прихожую, и у меня отвисла челюсть.

Джунипер не ушла. И она была не одна.

В дверях стояла Ева. На голове у нее красовались солнцезащитные очки, на плече — холщовая сумка. На Джунипер Ева смотрела в явном замешательстве.

— Тетя Алли, смотри! — просияла Джунипер. — Тетя Ева приехала!

Ох черт!

Я спиной почувствовала, как Хадсон сжал и разжал пальцы.

— Тетя Ева? — повторила Ева, бросив на меня взгляд.

Тут в гостиную вбежала Энн, снимая очки для чтения.

— Понимаю, вы провели здесь все лето. Но неужели одной из вас хватило времени произвести на свет аж целого ребенка?

Все плохо. Очень, очень, очень плохо.

— Хоть бы предупредила, что приедешь, — сказала Энн, неловко обнимая Еву. — Я бы прибралась в твоей комнате.

— Или как минимум ребенка куда-то дела, — пробормотала Ева.

Энн отступила на шаг и бросила на меня обеспокоенный взгляд.

— А если серьезно, что происходит? — спросила Ева, скинув сумку с плеча на пол.

— Я Джунипер Мекарро, — ответила Джун. — Дочь Шона и Кэролайн Мекарро. Лина была моей биологической матерью. Или первой. Или родной, в зависимости от того, какая терминология вам ближе. Мне вот ближе биологическая мать, но я оставляю за собой право передумать по мере взросления.

— Лина?

Ева удивленно посмотрела на меня. Я кивнула, Энн тоже.

— Лина родила ребенка, о котором никто не знал, — уточнила Ева, нахмурив уложенные брови. — Кэролайн Мекарро — это же твоя сестра?

— Да, — ответил Хадсон.

Я по-прежнему ощущала тепло его руки.

— Дайте угадаю: ее отец — Гэвин.

Она разглядывала Джунипер, как подопытного кролика.

От такого предположения у меня сердце екнуло, но Хадсон покачал головой:

— Нет. Я сделал анализ ДНК после Алли, чтобы развеять все подозрения.

— Ты не говорил, — прошептала я, что было довольно глупо, ведь нас и так все слышали.

— Подумал, что это не так уж важно, раз мы не кровные родственники, — ответил он, поглаживая меня по обнаженной спине большим пальцем.

— Прекрасно, и кто же ее отец? — спросила Ева, закинув длинные каштановые волосы за плечо.

— Мы не знаем, — ответила Джунипер, нахмурив лоб. — Кстати, твой утренний пост в «Секондз» — гадость.

Ева резко повернула голову к нашей племяннице:

— Я демонстрировала правильную технику тура пике. А ты не слишком ли мала для социальных сетей?

— А по-моему, ты показывала, что станцевала бы «Жизель» лучше, потому что для сравнения выбрала ту самую запись. Я даже не стала заходить в комментарии, где критикуют Алли, — сказала Джунипер и пожала плечами. — Хотя откуда мне знать. Мне всего десять.

Что сделала Ева? Моя спина напряглась.

Ева одарила Хадсона театральной улыбкой:

— Ха! Милое дитя.

— Спасибо.

Джунипер улыбнулась, и у уголков ее рта появились ямочки. Ева сузила глаза.

— Уходим, пока неловкость не зашкалила.

Рука Хадсона соскользнула с моей спины, и я притворилась, что не соскучилась по ней в тот же миг.

— Алли, в понедельник заеду за тобой?

— В восемь утра, — подтвердила я. — Увидимся через пару дней, Джунипер!

Девочка помахала нам.

— Пока! В походе будет весело! — пообещала она.

Хадсон провел Джун за порог и закрыл за собой дверь.

— Ева, — начала Энн.

— Тебе не кажется, что пора снять кольца? — прервала ее та, оставив сумку в прихожей, и пошла в гостиную. — У меня на примете есть несколько парней, если ты готова вернуться в строй. И несколько девушек.

— Ой… — Энн провела большим пальцем по обручальному кольцу. — Нет. Пока не готова.

Я уставилась на Еву. Она же неуправляемая. Что она будет делать теперь, когда узнала о существовании Джунипер? В порыве гнева она бывала мелочной, но вряд ли она со злости побежит к Кэролайн.

— Ну, даже не знаю, что меня больше удивило. — Ева взяла с кресла книгу Энн, закрыла, положила на край стола и уселась. — То, что Лина, как выясняется, втайне от всех родила ребенка, или то, что ты собираешься в поход.

— Рада тебя видеть, но что ты тут делаешь?

Я присела на краешек дивана подальше от телефона, чтобы не поддаться искушению и не посмотреть, что там пишут под видео Евы — судя по всему, язвительным. Энн села рядом со мной.

— Хочешь сказать, мой приезд в семейный летний дом необычнее того, что сейчас произошло? — спросила она, указывая на прихожую. — Вчера вечером мы закрыли летний сезон — кстати, спасибо, что пришла, Алли.

Я опустила глаза. Меня грызла совесть. Мне, кажется, не понравилась та, кем я становлюсь в Нью-Йорке, — вот и все, что я выяснила, съездив туда. Не исключено, что я даже не знаю, кто я. Сама собой я была только рядом с Хадсоном.

— Я же говорила, ей сейчас тяжело, — упрекнула Энн.

— Не прикрывай меня. — Я посмотрела Еве в глаза. — Мне жаль. В следующий раз исправлюсь.

— В следующий раз ты вернешься на сцену. — Ева пожала плечами, сбросила туфли и поджала под себя ноги. — Я привезла тебе рогаликов из твоего любимого кафе в нашем квартале. Думала, вдруг ты соскучилась по городу.

— Спасибо. — Это она в знак извинения за то, что там запостила? — Очень мило с твоей стороны.

— Ах да, Василий опубликовал программу на осень, — добавила она и понимающе посмотрела на меня.

— На сайте?

Дыши. Василий постоянно передумывал. Да, он сказал мне, что «Равноденствие» войдет в тройку осенних постановок, но это еще ничего не значило. До тех пор, пока он не опубликует афишу.

— На сайте. — Ева улыбнулась, и глаза у нее загорелись. — «Равноденствие» в афише, Алли. Наконец-то ты сыграешь роль, созданную специально для тебя! Поздравляю!

Я непроизвольно ахнула.

— Потрясающе! — воскликнула Энн, обняв меня за плечи. — Жду не дождусь, когда увижу.

Радость, недоверие, гордость — все эти эмоции переполняли меня одновременно, но сильнее всего сжимало сердце беспокойство.

— Он поставил балет в афишу. Нам все удалось!

Я улыбнулась. Все остальные эмоции пересилила радость.

— Само собой, роли распределят позже, да и всем известно, что в главных ролях будете вы с Эвереттом, но… — В глазах Евы вспыхнула надежда. — Я подумала, если ты порепетируешь со мной пару дней, у меня будет преимущество на прослушиваниях, а вместе с ним и шанс стать солисткой. Прошу тебя, скажи да!

— Айзек уже поставил хореографию?

По идее, до этого оставалось еще полтора месяца.

— Нет, но все в курсе, что он трахает Шарлотту, и она… — Ева неловко поерзала на стуле. — Она репетирует, Алли. Я видела, что она задерживается в студии еще на несколько часов после того, как все уходят. И с ней Айзек. Если ты не будешь готова, она приберет к рукам твою роль.

Меня затошнило.

— Она же просто солистка. Если я не буду готова, роль достанется Рейган или Кэндис. Ведущие же они.

— Ты будешь готова, — заявила Энн.

Нет, я же беру несколько дней отдыха, чтобы провести их в лесу. Черт бы все побрал!

— Так Лина правда родила? — на удивление быстро сменила тему Ева. — А зачем ей отдавать ребенка Кэролайн? Она же нас ненавидит. — Ева сморщила носик. — Кэролайн не против, что эта девочка сюда приходит? Да она бы скорее дом наш подожгла, чем разрешила дочке с нами общаться.

— Она не в курсе, — ответила Энн. — Пока не в курсе. Мы расскажем тебе все, что нам известно…

— Не надо, — пожала плечами Ева. — Она миленькая. Очень похожа на фотографии Лины, но вряд ли мы будем часто видеться.

— Мы надеемся, все изменится, — оптимистично улыбнулась Энн.

— Зачем? — Ева взяла со столика бутылку с водой, которую принесла Энн, открутила крышку и сделала глоток. — Раз она счастлива, оставьте ее в покое. Видимо, Лина не хотела, чтобы мы вмешивались, иначе рассказала бы нам. — Она отставила бутылку. — И вы не знаете, кто отец?

Энн напряглась:

— Нет. Но мы думаем, кто-то из Сан-Франциско.

— Ха! — Ева встала, закинула руки за голову и потянулась. — Я бы спросила Джейкоба. Кажется, он был там примерно в то же время, пару лет танцевал в кордебалете. Возможно, он знает, с кем Лина спала. Ты серьезно собираешься в поход? — Этот вопрос она адресовала мне.

— Да, — кивнула я. — Пытаемся завоевать расположение Кэролайн. Может, тогда она не запретит нам в судебном порядке приближаться к Джунипер, когда узнает, что мы ее биологическая семья.

Ева права: первым делом стоило расспросить Джейкоба. Все остальные, кого я знала и кому доверяла, начинали карьеру в Нью-Йорке и так там и остались.

— И надолго?

— На три дня, — ответила я.

— Ты на три дня прервешь тренировки ради прогулок по лесу? — уточнила она, повысив голос. — Ты не можешь себе позволить.

— Может, — возразила Энн, заправляя локоны за уши. — Ей нужна жизнь за пределами труппы. Ева, мы считаем, что это правильно. — Ее тон стал похож на мамин.

— Мы считаем, что ей нужно свалить, забыв о статусе примы и предстоящей роли, чтобы провести время с ребенком, о котором Лина даже не удосужилась нам сообщить? — усмехнулась Ева. — Какая же ты ответственная, Алли! Мама гордилась бы тобой.

Я встала.

— Не перегибай. Я наверстаю эти дни, да и мой психотерапевт считает, что это хорошая идея. Вырваться из студии и отправиться в поход, а не врать Кэролайн, — уточнила я. — Я пошла собираться.

— Ума не приложу, как это — обладать всем и не бороться за то, чтобы это удержать, — сказала Ева, следуя за мной в прихожую. — Я бы убила, лишь бы заполучить хотя бы половину твоего таланта, а ты берешь и растрачиваешь его впустую. Как же это несправедливо.

— Прекратите ссориться, — приказала Энн.

Я дошла до первой ступеньки и обернулась:

— Так вот зачем ты выложила видео? Отомстить за то, что я вчера не пришла? Или показать всем, что у тебя больше таланта? Ты так отчаянно хочешь доказательств своей значимости, что тебе необходим миллион комментариев, уверяющих, что ты лучше меня? И как, сто́ит всеобщее признание того, чтобы выставить меня на посмешище в сети?

У нее вытянулось лицо.

— На нас перестали подписываться, а ты не снимаешь видео о реабилитации. И ты сама дала согласие использовать твои записи.

— Я дала согласие помочь сестре!

Мой крик эхом раскатился по пустым коридорам.

— Мы обе понимаем, что все хотят просто смотреть на тебя! — ответила Ева, всплеснув руками. — Ты Алессандра Руссо! Весь мир обожает тебя, боготворит, ценит! А я всего лишь младшая сестра, которую взяли в труппу, чтобы тебе угодить.

— Чушь собачья, и ты сама это знаешь, — покачала головой я.

Никто не знал меня настолько хорошо, чтобы полюбить, не считая сестер.

— Василий не поощряет подобного. Помнишь, он не принял Лину в труппу в ее первый сезон? Он заставил ее заслужить место, совершенствоваться еще год, а затем попробовать снова, и с тобой та же история. Перестань давить на жалость, Ева.

— Ну да, — саркастически выпалила она, закатывая глаза. — А фамилия Максима не имеет никакого отношения к тому, что он стал хореографом. Перестань притворяться скромницей и признайся хотя бы раз. Ты королева…

— Прекратите!

Энн встала между нами и развела руки в стороны, размахивая ими.

— Перестаньте немедленно! Мы впервые собрались здесь все вместе, не надо так. — Ее взгляд метался между нами. — Мама не это имела в виду, когда велела нам проводить больше времени втроем…

— Давай позвоним маме и спросим ее. — Ева полезла в карман и посмотрела на меня. — Или тебе она дает только односложные ответы? Ей же до сих пор за тебя стыдно?

Я впилась ногтями в перила.

— Хватит! — рявкнула Энн. — Ты прекрасно знаешь, папа не потерпел бы, если бы ты так о ней говорила, а Лина…

Рот у нее закрылся, и она глубоко вздохнула.

Чувство вины обрушилось на меня многотонным грузом. Ева отвернулась, обхватив себя руками.

— Остались только мы, девочки, — тихо сказала Энн. — Только мы втроем. У каждой из нас год выдался не из легких, но мы должны стараться, мы должны становиться лучше ради друг друга. Иначе никак.

Я поникла. У пирса осталось всего три опоры, и это были мы. Не будем держаться друг друга — следующую бурю не пережить. Раз Еве легче от того, что она выложила в сеть видео с моей травмой, которое и так уже все видели, пускай. Не такая уж высокая цена за то, чего бы там моя сестра ни хотела получить от этого дурацкого приложения.

— Прости, — прошептала Ева, медленно подняв на меня глаза. — Я его удалю.

— Спасибо. Мне тоже искренне жаль. Надо было вчера вечером прийти на твое выступление.

Я взглянула на Энн и вздохнула, увидев отчаяние в ее умоляющих глазах.

Из всех нас лишь у нее в жизни все перевернулось с ног на голову. Наших ссор она не заслуживала. Ради нее я могла хотя бы сгладить ситуацию.

— Я тебе помогу, — сказала я Еве. — До отъезда у меня есть два дня. Я научу тебя всему, что знаю о партиях солисток в «Равноденствии».

— Спасибо! — просияла Ева.

Хотя сделала я это только для того, чтобы увидеть облегчение во взгляде Энн.

Сверху донеслось звяканье металла. Я задрала голову и увидела Сэди. Она только проснулась и сразу поспешила вниз.

— Привет, малышка!

— Ни хрена, у тебя собака?! — воскликнула Ева. — Да что тут, черт возьми, происходит?

— И к этому привыкнешь, — наставительно сказала Энн. — Наш новый девиз.

Мы занимались все выходные, делая перерывы только для того, чтобы охладить ноги. Ева уехала в понедельник утром, успев неплохо освоить большую часть хореографии. В своей комнате она не прибралась, да еще и перерыла шкаф Лины, когда ей понадобился свитер. Зато в аэропорт она уезжала, уже уверенная в своих силах.

Меня же к тому, чтобы тренироваться не переставая, мотивировала Шарлотта. Черта с два я уступлю ей роль, созданную для меня. Но если Еве дни, проведенные в студии, придали сил, то мне они показали, насколько далеко мне до полного восстановления. Я падала чаще, чем могла себе позволить. В основном из-за того, что была еще не готова танцевать на пуантах, из-за неуверенности в себе и от страха снова травмировать лодыжку. Три фактора, но крест на моей карьере угрожал поставить страх. Если я его не преодолею, придется уйти со сцены.

* * *

— Ты молчала всю дорогу, — сказал Хадсон, когда мы заехали на гравийную стоянку у озера. — Мне стоит беспокоиться?

— Нет. Просто задумалась.

Мы вылезли из пикапа, и я залюбовалась густым пологом пышной листвы. Здесь было так безмятежно.

— Забыла тебе сказать. Пару дней назад я звонила Джейкобу — вы с ним познакомились на гала-концерте…

— Харви, премьер. Помню.

Хадсон полез в битком набитый кузов пикапа и бросил мне маленький походный рюкзак. Энн настояла, чтобы я купила его для этой поездки.

— Спасибо.

Я надела рюкзак и прикинула, чьи машины на стоянке. Приехали уже все.

— Он сказал, что вспомнил: в январе Лина получила травму и взяла отпуск, чтобы восстановиться. Видимо, поэтому он и не спрашивал, с чего это я не прохожу реабилитацию в труппе. Он решил, что в нашей семье так принято.

— Харви не знал, что она беременна, — предположил Хадсон, взяв свою сумку.

— Да, — ответила я, защелкивая грудную стяжку. — Придется начинать с чистого листа.

— Что ж… Так, ладно, проведем для тебя экскурсию, обустроимся, и я вернусь за оставшимся снаряжением, — сказал Хадсон, надевая рюкзак.

— Иду за тобой, — сказала я с легкой улыбкой.

Он усмехнулся. Мы взялись за руки и пошли по широкой дорожке, посыпанной гравием.

— На случай, если кто-нибудь смотрит, — прошептал он и поцеловал мне руку.

В груди разлились тепло и нежность. Вокруг никого не было, и мы оба это знали, но руки я не отдернула.

— Готова провести целых три дня с командой Эллисов? — спросил он.

— Когда придет время уезжать, я стану любимицей Кэролайн, — заверила я его, скорее желая подбодрить себя.

— Моей ты уже стала.

Я закатила глаза, но тепло в груди разгорелось еще сильнее.

— Это не по-настоящему, сам знаешь.

— Ты сама себя в этом убеждаешь, Алли, — ответил он, сжав мою руку. — И кроме того, в ближайшие три дня все по-настоящему. А когда придет время уезжать, я сумею убедить тебя провести вместе все оставшееся лето.

— Как самонадеянно, — сказала я, с трудом сдерживая улыбку.

Мы начали спускаться по более крутому участку тропы. Впереди показался берег озера.

— Кровати сдвигать не будем.

— А ты откуда знаешь, что там придется сдвигать кровати? — спросил он, искоса глядя на меня и не скрывая ухмылки.

— Джунипер сказала.

На крутом спуске у меня протестующе заныли бедра, но я изо всех сил постаралась прогнать боль. Каждая мышца ныла оттого, что я провела слишком много времени в студии с Евой.

— И про то, что домик номер четыре лучше всех, потому что он рядом с туалетом.

Хадсон рассмеялся, но это никак не помогло мне избавиться от приятного, но неуместного ощущения в груди. Вообще-то от его смеха оно лишь усилилось.

— А вот мне нравится седьмой. Он ближе к воде, но мы опоздали и кто-нибудь из дядей уже его занял. Да, и не волнуйся, мы не будем сдвигать кровати, пока сама не попросишь.

Я отмахнулась от летящего жучка.

— Этому не бывать.

Как только он коснется меня губами, я растаю. Но для выживания мне необходимо всегда оставаться твердой. И даже жесткой.

— Посмотрим.

На этот раз я тут же отвела взгляд, когда на его щеке показалась ямочка. Этот мужчина слишком прекрасен — само по себе катастрофа, а лично для меня вдвойне.

— Хадсон! Алли! — позвала нас миссис Эллис, лучезарно улыбаясь.

Мы подошли к павильону. В крытом патио стояли четыре стола для пикника и гриль. Из окон открывался потрясающий вид на озеро в окружении деревьев. Мама Хадсона обняла нас, и я приняла ее теплые объятия чуть естественнее, чем на пляже.

— Как я рада вас видеть!

Она вручила Хадсону ключ — на кольце болтался брелок в виде мини-весла для каноэ.

— Ваш — девятый.

— Он же ваш, — возразил Хадсон. — Я не стану занимать твой любимый домик.

— Ну, все остальные заняты, — ответила она, взглянув поверх лилово-полосатых очков. — Так что те, кто опаздывает, берут то, что им предлагают, с достоинством и благодарностью. Все остальные уже распаковывают вещи, так что за дело.

— Но он ваш.

Хадсон посмотрел на меня так, словно я могла помочь, но я развела руками. Ни за что на свете не стану встревать в споры, еще даже не успев распаковать вещи.

— Папа выбрал четвертый. Девятый — самый дальний, а папа, кажется, вчера вечером что-то такое съел и…

— Ни слова больше. — Хадсон забрал ключ. — Похоже, мы идем в девятый.

— Веди, — сказала я, поправив рюкзак на плечах.

— Да, в этом году девятый, восьмой и седьмой отремонтировали, — восторженно просияла миссис Эллис. — Скажете нам потом, как вам. Наверняка к следующему лету доделают шестой, пятый и четвертый.

— Обязательно, — пообещал ей Хадсон.

— Обед в двенадцать, — напомнила она ему, а затем повернулась ко мне. — Алли, нам так приятно, что ты поехала с нами. Если Кэролайн будет себя вести как мерзкая жаба, поступи с ней как подобает поступать с жабами и зашвырни в озеро.

У меня отвисла челюсть, но мама Хадсона повернулась и пошла по тропинке, как я поняла, к четвертому домику.

Пять минут спустя мы стояли в дверях девятого домика, в некотором потрясении разглядывая простой, но уютный интерьер.

— Не может быть, — прошептала я.

Хадсон потер затылок:

— Давай попросим кого-нибудь поменяться.

— Ни в коем случае! Они скажут, что я стерва, — прошипела я, оглядывая комнатку пять на пять метров, точно у нас был другой выход.

Мы будто оказались в одном из шаблонных любовных романов Энн.

— Ну… есть и плюсы: кровати сдвигать не придется, — отметил Хадсон.

— Да и как их сдвинешь, когда кровать всего одна.

Проснуться рядом с Алли — один из лучших моментов моей жизни. Это лучше окончания школы пловцов-спасателей, но чуть-чуть недотягивает до того мгновения, когда я впервые увидел ее, когда она — раскрасневшиеся щеки и огромные глаза цвета виски — цеплялась за тонущую лодку.

Я подпер голову рукой и не стесняясь наблюдал за тем, как она спала. Алли свернулась калачиком, лицом ко мне, хотя мы лежали в разных спальных мешках. Под длинными ресницами залегли тени. А мы ведь рано легли спать — она очень скоро уснула, припав к моему плечу у костра. Но даже десяти часов сна было недостаточно, чтобы справиться с изнеможением, до которого она себя довела. И причиной тому не вчерашний поход и не вечерний заплыв.

— Так не хочется тебя будить, — прошептал я. — Но я знаю, что ты любишь бекон. Задержимся еще — и нам ничего не достанется.

С моими неугомонными племянниками и племянницами иначе никак.

Она глубоко вздохнула и еще глубже зарылась в подушку.

— Алли, — тихо позвал я.

Она распахнула глаза и улыбнулась мне, отчего сердце дрогнуло.

— Хадсон, — пробормотала она и снова задремала.

Да, я бы с радостью просыпался так каждый божий день до конца своей жизни.

Тебе даже не уговорить ее провести лето вместе. А я все равно попытаюсь.

Я мог бы дать Алли поспать и принести завтрак в домик, но нам надо смягчить Кэролайн. К сожалению, сестра увидит в этом не мою заботу, а избалованность Алли.

— Эй, милая! — попытался я еще раз. — Просыпайся, а не то тебе самой придется добывать белок на завтрак при помощи удочки и наживки.

— Я не умею ловить рыбу, — пробормотала она, снова открыв глаза.

Я ухмыльнулся:

— А я в курсе. Так что пора вставать.

Она кивнула, протестующе застонав, и мы расстегнули спальники.

— Какие мы молодцы! Пережили ночь, так и не став жертвами стереотипа о ночевке в одной постели, — сказала она, опустив ноги на пол.

— Чего?

Мы принялись рыться в рюкзаках, разложенных по разные стороны огромной кровати, чтобы достать одежду.

— Ну, как в книге или фильме, где пара терпеть не может друг друга, но в гостинице осталась всего одна кровать, и в итоге они спят вместе.

Алли отвернулась от меня, и я поступил так же. Пришлось повторить тот же причудливый танец, который мы исполнили накануне вечером, пока готовились ко сну. В однокомнатных домиках уединиться негде. Мы не хотели, чтобы кто-нибудь из моих родных случайно застукал одного из нас на крыльце, пока другой переодевается, поэтому пришлось импровизировать.

— Не волнуйся, — сказал я, стягивая футболку через голову. — У нас еще ночь впереди.

— Черт! — пробормотала она, пока я натягивал шорты.

— Что такое? — спросил я, внимательно разглядывая носки и кроссовки, чтобы не обернуться.

— Вечером я пыталась помочь Джунипер с маршмеллоу и измазала всю толстовку. Теперь на нее пол-леса налипло.

Я полез в сумку, вытащил черное худи и бросил ей через голову:

— Возьми мою.

— Я одета. Можешь повернуться, — сказала она, и в ее голосе я, кажется, расслышал намек на счастье. — И спасибо.

Я сунул в карман телефон, чтобы потом сделать парочку снимков, повернулся и уставился на Алли, которая как раз шагнула из-за кровати.

Черт возьми, она была само совершенство.

— Ну что, идем?

Волнистую копну волос она собрала на макушке в некое подобие пучка. Мое худи скрывало шорты, и из-за этого казалось, что под ним ничего нет. Я не мог отвести глаз от ее длинных безупречных ног. Они были на моих плечах, эти идеальные, подтянутые, гладкие как шелк ноги, а бедра так крепко сжимали мою голову, пока я…

— Хадсон?

Я сглотнул.

— Да, пора.

— Все нормально? — спросила она, закатав рукава.

— Да.

Я вышел вслед за ней за дверь — свежий утренний воздух был как нельзя кстати.

— Просто вспомнил, какая ты на вкус.

Честность — лучшая стратегия… иногда.

Она вздрогнула:

— И тебе доброе утро.

Мы направились к другим домикам по протоптанной дорожке.

— Утро было бы куда добрее, если бы я разбудил тебя оргазмом. Люблю завтракать в постели.

— Не говори так.

Ее щеки вспыхнули. На деревьях защебетали птицы.

— Тебе же нравится, когда я так говорю.

Мы прошли мимо восьмого домика.

— А еще тебе нравится, когда я называю тебя милой, когда покусываю твою шею, и тебе точно нравится, когда одновременно и пальцы, и язык…

Она зажала мне рот рукой, и мы замерли.

Я подался вперед и поцеловал ее в ладонь.

Ее глаза загорелись, и она убрала руку.

— Тебя могли услышать.

— И больше ничего тебя не смутило? — ухмыльнулся я.

Она взглянула на мои губы. Потом еще раз. Затем вздохнула и опустила голову, натянув пониже рукава худи.

— Это больше не повторится, — сказала она и быстро пошла по тропинке.

Я ускорил шаг и догнал ее, когда мы миновали седьмой домик.

— В первый раз ты говорила то же самое.

— А что это? — спросила она, указывая на логотип на своей груди.

— Как ты ловко сменила тему. Это эмблема пловцов-спасателей. — Я окинул Алли взглядом с ног до головы и снова посмотрел на дорожку. — Тебе идет моя одежда.

Черт, я не был готов к этому мгновенно вспыхнувшему чувству собственничества.

— «Чтобы другие могли жить»… — прочитала она вверх тормашками.

— Это наш девиз.

Мы прошли мимо шестого домика.

— То есть ты готов умереть? — Она глянула на меня снизу вверх.

— В этом смысл, — ответил я, не удержавшись от улыбки, и посмотрел прямо в ее прищуренные глаза. — Да ладно, ты же знала, чем я хочу заниматься! И знала, что это опасно.

— Размышлять о карьере мечты в шестнадцать лет и каждый день лететь навстречу возможной смерти — немного разные вещи. — Она посмотрела вперед и нахмурилась.

Мы миновали пятый домик.

— И насколько же твои представления о карьере мечты соответствуют реальности?

Мы свернули с главной дорожки и направились по тропинке поменьше к той постройке, которую она назвала туалетом. На самом деле там была полноценная ванная, раковина, все дела.

— Не знаю, — ответила Алли, качая головой. — Именно этого я и хотела. Иногда все даже лучше, чем я мечтала, особенно когда я на сцене. И в то же время все намного хуже.

— Погоди-ка. — Я взял ее за руку, и мы остановились прямо перед постройкой. — Ты не счастлива?

Неужели я ошибся, когда предположил, что радости ее лишила травма?

— А что это значит? — спросила она, приподняв брови. — Я на пике своих возможностей — точнее, буду на пике, как только полностью восстановлюсь. Я заключила контракт с одной из самых престижных балетных трупп мира как ведущая танцовщица. Я каждый божий день занимаюсь любимым делом, и мне за это платят.

— Не то чтобы ты нуждалась в деньгах, — напомнил я ей.

— Я счастлива. Или по меньшей мере довольна собой, — сказала она и зашла в туалет.

— Ага, — пробормотал я, когда она закрыла дверь.

Несколько минут спустя, почистив зубы, мы зашли в павильон и окунулись в хаос. Завтрак был в самом разгаре.

Папа и Кэролайн стояли у плиты и, смеясь, готовили. Мама раскладывала походную посуду, чтобы накрыть на стол.

— Алли!

Джунипер с разбега врезалась Алли в живот, обхватила ее руками. Алли обняла ее в ответ и убрала ей волосы с глаз.

— Привет, малышка. Как спалось?

Краем глаза я заметил, что Кэролайн за нами наблюдает.

— Неплохо! — ответила Джун и качнулась на пятки. — Сегодня идем на тарзанку!

Алли напряглась:

— О! Звучит… многообещающе.

— Тебе будет весело! — бросила Джун и убежала играть с близнецами.

— И так я внезапно превратился в пустое место, — сказал я, прижав руку к сердцу.

— Ой-й… — Алли сжала мою руку, прильнула ко мне и улыбнулась, сморщив веснушчатый носик. — Неужели Хадсон впервые в жизни не стал чьим-то любимчиком?

В глазах у нее зажглись озорные огоньки. Не влюбись я в нее одиннадцать лет назад, этот взгляд заставил бы меня сделать это снова. Приманка. Леска. Крючок.

— Ну и ладно. Можешь быть любимицей Джунипер, — сказал я, обняв ее за талию, и склонил голову к ней. — Если я буду твоим.

Я поцеловал ее, медленно и нежно, наслаждаясь легким привкусом мяты у нее на губах. Она приподнялась на цыпочках и поцеловала меня в ответ. Тут я уже почти решился послать к черту родню и утащить ее обратно в домик, но смолчал.

Мне всегда будет мало.

— Ну и зачем вы вылезли из постели? — спросил Гэвин, проходя мимо.

— Хороший вопрос, — сказал я ей в губы, прерывая поцелуй.

— Веди себя прилично, — велела Алли.

От ее улыбки сердце застучало быстрее.

— Не знаю таких слов.

Я неохотно отпустил ее, чтобы позавтракать, и мысленно застонал, когда Алли села за один столик с Кэролайн и Гэвином. У нас есть обязательства.

— Симпатичное худи, — сказал Гэвин с ухмылкой.

Алли окинула себя взглядом.

— Нравится? Подумываю добавить его в свою коллекцию толстовок Хадсона, — сказала она, откусив кусочек бекона.

Укуси она меня, я отдал бы ей все свои толстовки.

— Так когда там у тебя великий день повышения? — спросила меня Кэролайн.

— Тебя повышают? — Алли удивленно взглянула на меня.

— А ты не знала? — отозвалась Кэролайн, отхлебнув кофе.

— Я ей не говорил. — Я прищурился на Кэролайн, затем повернулся к Алли. — Потому что не знаю, когда меня повысят. В список я попал, но вот когда это произойдет, зависит от того, сколько человек в этом месяце направили на повышение и как быстро продвигается очередь. Так что, по-видимому, не раньше сентября. Может, даже в октябре.

— Поздравляю.

Алли улыбнулась. Да, и этого мне тоже всегда будет мало.

— И куда ты собираешься переводиться? Место службы у тебя должно измениться примерно… через несколько недель? — спросил Гэвин, искоса поглядывая на Кэролайн.

— В смысле? — переспросила Кэролайн, чуть не расплескав кофе. — Ты же не уедешь?

— Ты сам выбираешь, куда тебя переведут? — спросила Алли.

Я уничтожил Гэвина взглядом. У братца хватило наглости пожать плечами.

— Вроде того. Три года службы здесь почти истекли. Мы подаем список мест, куда хотим попасть, и нас стараются перевести в соответствии с нуждами береговой охраны.

— Но ты же поставил первым Кейп-Код? — Во взгляде Кэролайн промелькнула паника.

— И что значит «стараются»? — Алли положила руку мне на колено.

— Конечно, я бы предпочел остаться в Кейп-Коде…

Алли напряглась: у нее дернулась рука.

— …но, как и все военные, я служу там, где нужен армии. Повышение означает, что мне подыщут место начальника спасательной станции.

Кэролайн нахмурилась:

— Ну и?

— Это отдельная должность, я ведь не только плаваю. А здесь начальник уже есть. Если он не уедет, для меня места не будет. И если мне все-таки позволят остаться, это…

Черт, как же ей сказать?

— Это застопорит его карьеру, — закончил Гэвин, ставя на стол металлическую кружку. — Если наш младшенький хочет и дальше карабкаться по карьерной лестнице, ему придется от нас сбежать.

Кэролайн уставилась на брата. В ее голубых глазах заплескалась паника.

Ах ты ж! Я могу попросить отдел кадров сделать мне одолжение, и этот взгляд означал, что мне, вероятно, придется воспользоваться этим, чтобы остаться.

— А для тебя есть место в Ситке? — спросила Алли.

— Может, и есть, — тихо ответил я.

— Ты же всегда хотел.

Она провела большим пальцем по внешней стороне моего колена и кивнула. Уголки ее губ приподнялись. Я положил руку поверх пальцев Алли, и мы принялись за еду, держась друг за друга.

— Ты же не поедешь на Аляску, — сказала Кэролайн, качая головой. — А как же…

— А как же ты? — перебил Гэвин. — Вот что тебя тревожит, правда? Что будешь делать ты, если он уедет и заживет своей жизнью? Вообще-то ты можешь, ну, не знаю, принять предложение родителей помочь тебе или нанять няню, как любой другой работающий родитель в Америке.

Ой-ой…

— Не надо воевать за меня, — предупредил я Гэвина. — Я сам справлюсь.

Кэролайн вздрогнула:

— Остаться с родными — это что, война?

— Я не это имел в виду, — тихо сказал я.

— Ты же знаешь, что кафе не приносит почти ничего, — прошипела она Гэвину.

— Так и продай его! Все мы знаем, что ты его ненавидишь, — сказал он, указывая на Алли. — Наверное, даже Алли знает, что ты его терпеть не можешь, а ведь она бывала там только в детстве.

Алли быстро отпила кофе, чтобы не отвечать.

— Говори тише, а то мама с папой услышат.

Кэролайн принялась за омлет.

— Они построили это кафе с нуля. Вопреки популярной теории, я его люблю. Просто работать в одиночку сложнее, чем я думала. У меня в планах не было заниматься им без Шона. Я знаю, как много вы, ребята, делаете для Джунипер, я бы не просила вас о помощи, если бы могла.

— Мы знаем, — мягко сказал я, и Гэвин оставил ее в покое.

— А ты больше никому не доверяешь присматривать за ней? — осторожно спросила Алли.

— Ни в коем случае, — покачала головой Кэролайн. — Я пересмотрела слишком много криминальных документалок.

Алли откашлялась.

— Если вам нужны еще помощники, мы всегда рады видеть ее у себя дома.

Кэролайн напряглась:

— Спасибо. Но мы не нуждаемся в благотворительности, чтобы сестры Руссо самоутверждались за наш счет. И я не хочу, чтобы в доме, набитом профессиональными балеринами, у нее исказилось представление о фигуре или ей в голову вбивали идеи, которые мне не по карману и не по душе. — Кэролайн поморщилась, и только поэтому я не вышел из себя. — При всем уважении. Прости, но таких документалок я тоже насмотрелась достаточно.

— Понимаю.

Алли отправила в рот кусочек бекона, а я ободряюще сжал ее руку и посмотрел на Кэролайн.

Она взглядом извинилась передо мной и сгорбилась.

Остаток завтрака прошел в неловком молчании. Все это время я держал Алли за руку.

— Давай-ка мы с тобой помоем посуду, — сказала мне Алли, когда мы доели.

У Кэролайн отвисла челюсть.

— Прекрасная идея. Согласен на все, лишь бы увидеть тебя в мокрой майке, — поддразнил ее я.

— Прошу прощения, — сказала Алли моим брату и сестре, встав из-за стола. — Я должна пойти прополоскать ему рот.

Я с радостью пошел за ней.

— Будь с ним понежнее! — крикнул нам вслед Гэвин. — Нам сегодня еще на тарзанке кататься!

— Какой восторг, — пробормотала она.

— Это вряд ли, — сказала Алли.

Чуть позже мы расстелили плед на берегу озера и смотрели, как Гэвин тянет канат вверх по крутому склону у подножья гигантского дерева. С годами земля частично вымылась из-под корней, но дереву было все равно.

— Тебе понравится, — заверила Джунипер, усаживаясь между вытянутых ног Алли.

Педикюр у них был одинакового розового цвета. Когда они успели?

— Насколько там глубоко? — спросила Алли, ловко заплетая Джунипер косу. — А что будет, если он врежется в дерево или на кого-нибудь приземлится? А еще сегодня очень влажно. Что, если у тебя руки соскользнут с веревки?

— Умеешь ты веселиться. Прямо как мама, — упрекнула ее Джунипер.

— То есть от нее море веселья?

Кэролайн уселась с другой стороны от Алли, и я бросил на нее предостерегающий взгляд.

— Спасибо, что заплела ей косу. Хотя это было совсем не обязательно.

— Без проблем, — ответила Алли, завязывая волосы резинкой. — У меня три сестры. Я заплела бы косу даже во сне.

Три. Она по-прежнему считала и Лину.

Гэвин устроился на деревянном диске размером с бочонок, который служил сиденьем, раскачался на тарзанке и спрыгнул в самой высокой точке дуги. Какая-то секунда — и он пушечным ядром плюхнулся в воду.

— Твердая восьмерка! — крикнул я и захлопал в ладоши.

Джунипер издала ликующий вопль и спросила:

— Мам, а мне можно?

— Беги. Только чтобы кто-нибудь был в воде!

В конце фразы Кэролайн перешла на крик, потому что Джунипер уже неслась к дереву, где ее ждали близнецы.

— Вся в тебя. — Алли подтолкнула меня локтем, подтянула длинные ноги и обхватила колени руками.

Толстовку с капюшоном она сбросила. Из-под выреза футболки с логотипом «Метрополитена» виднелись бретельки ярко-розового бикини.

— Да, — согласилась Кэролайн. — Может, тоже станет пловцом-спасателем.

— А может, ты разрешишь ей танцевать, — возразил я, чувствуя, как во мне с новой силой вскипает утренний гнев.

— Не начинай.

Кэролайн собрала волосы.

— А вдруг она станет звездой, — настаивал я, приобняв Алли за бедра. — Не дашь ей попробовать — она и не узнает.

— Близость к семейству Руссо искажает твое восприятие, — ответила Кэролайн, наблюдая за Джунипер. — Такой талант, как у Алли, — большая редкость.

Алли заморгала:

— Хоть это, возможно, и самое приятное, что ты мне когда-либо говорила, я бы сказала, что такой талант, как у Хадсона, встречается гораздо реже.

Черт возьми, это что, комплимент? Я обернулся к ней и увидел, что ее взгляд прикован к Мейсону. Тот пролетел над озером и плюхнулся в воду.

— Реже, чем у профессиональных балерин? — Кэролайн потянулась к рюкзаку за солнцезащитным кремом.

— Конечно. По всей стране нас около четырех тысяч. А в береговой охране всего триста пятьдесят пловцов-спасателей, — сказала Алли, привалившись ко мне. — А значит, он гораздо важнее.

— Хм…

Кэролайн окинула Алли мимолетным изучающим взглядом.

— Ты же ведущая балерина? Лучшая из лучших?

— Да, — кивнула Алли, слегка напрягшись. — Если полностью восстановлюсь.

Кэролайн перевела взгляд на ноги Алли.

— Тогда к чему тебе стремиться? Что тебя мотивирует, раз у тебя нет ни конкуренции, ни карьерных перспектив, ни… — тут она взглянула на меня, — работы мечты?

— Я не прима, не говоря уже о том, что я не ассолюта[10], — ответила Алли с кривой усмешкой. — О чем мне так любит напоминать мама. Так что мне есть над чем поработать. И даже если я каким-то чудом заполучу этот титул, я все равно буду соревноваться со своим главным соперником. Впрочем, как и всегда. — Она взглянула на Кэролайн. — С самой собой. Мне всегда есть что усовершенствовать — уровень мастерства, к которому я всегда буду стремиться, но никогда не достигну.

— Выходит, твоя цель — совершенство? — спросила Кэролайн без иронии.

— Именно. — Улыбка Алли погасла, но она быстро опомнилась и вновь улыбнулась. — А поскольку оно недостижимо, недостатка в мотивации у меня не бывает.

— Для меня ты само совершенство, — сказал я, коснувшись губами ее виска.

Алли усмехнулась, но у нее заблестели глаза.

— И это говорит мужчина, которому пришлось учить меня кататься на велосипеде.

— Алли! — окликнула ее Джунипер, сложив ладони рупором. — Заплетешь Мелоди косу перед тарзанкой?

Алли кивнула.

— Ты не взяла с собой запасную резинку для волос? — спросила она Кэролайн. — Я все оставила в домике.

Кэролайн порылась в сумке и протянула Алли резинку:

— Спасибо.

Алли быстро поцеловала меня в губы, но отстранилась, не успел я обнять ее и поцеловать еще нежнее.

— Я скоро.

— А сколько ведущих балерин? — спросил я, когда она встала на пледе. — Таких, как я, триста пятьдесят. Сколько ведущих среди этих четырех тысяч профессиональных танцоров?

— Ох, милый, — сказала она с ухмылкой и попятилась. — Давай не будем ранить твои чувства.

Я усмехнулся, и Алли зашагала вниз по склону.

— Между вами что-то изменилось, — заметила Кэролайн, намазывая ноги солнцезащитным кремом. — Она стала… легче. И я не о том, что она постройнела или сбросила вес…

— Я понял.

Я наблюдал, как Алли подошла к Мелоди и принялась заплетать ее светлые кудри.

— Эта травма подкосила ее и физически, и морально, но она по чуть-чуть приходит в себя. Она справится.

— И она улыбается, — Кэролайн сбрызнула руки лосьоном. — Думаю, это все благодаря тебе.

— Я не против быть причиной. — Алли что-то сказала Джун, и она рассмеялась. Я улыбнулся. — Но она и сама проделала огромную работу.

— Ты всегда был в нее влюблен или это случилось недавно?

Я посмотрел Кэролайн прямо в глаза.

— Да ладно! Слон в посудной лавке и то поизящнее тебя будет, — сказала она, протягивая мне солнцезащитный крем, но я покачал головой, так как уже намазался. — Я не осуждаю, просто любопытно.

— Всегда, — ответил я.

Алли доплела косу Мелоди.

— Только на второе лето до меня дошло, что это за чувство, но влюбился я в первый же день. Алли держалась за борт самой древней в мире гребной лодки, задрала подбородок и потребовала сперва доставить в безопасное место Еву, хотя у нее самой шла кровь. Она спросила, есть ли у меня братья и сестры, и сказала, что для нее нет ничего важнее сестер. И я пропал, сам того не подозревая…

Кэролайн наклонила голову. Взгляд ее мячиком метался между мной и Алли.

— Это… бесит, но знакомо. И достойно восхищения.

— Потому что ты твердо решила, что она тебе не понравится?

Я снял панаму, положил ее к панаме Алли и начал разуваться.

— Знаю, она не такая, как ее сестра, — сказала Кэролайн, поджав губы. — И все же есть в ней — во всех их семье — что-то такое… я так и чувствую тревожные звоночки. Они всегда использовали деньги и влияние, чтобы добиться успеха. И плевать на любого, кто попадется им на пути.

— Потому что ее мать выгнала из балетного класса твою лучшую подругу? — спросил я, складывая кроссовки и носки на плед. — Да, я в курсе. Довольно хреново, что у тебя была возможность заниматься балетом, а Джунипер ты не пускаешь.

— В том числе поэтому и не пускаю, — отозвалась Кэролайн. — Я занималась всего два года, и девчонки там были просто ужас. И учителя ужасные. Ты и сам слышал Алли: их стандарты совершенства недостижимы. Вечно живешь с ощущением, что никогда до них не дотянешься. Думаешь, я не заметила, какие у Алли под глазами круги?

На это мне нечего было возразить.

— И все же ты считаешь ее достойной восхищения, а значит, к чему-то мы да пришли.

Кэролайн закатила глаза:

— Я считаю, достойно восхищения то, как она тогда поступила. Но сестры Руссо всегда друг за друга горой, так что я не удивлена. — Сестра наморщила лоб. — Все равно я беспокоюсь, что она разобьет тебе сердце, когда уйдет, как и в тот раз.

— Все было совсем не так.

Я снял рубашку и встал, глядя на Алли. Гэвин указал ей на тарзанку, но она покачала головой.

— Это все происходило при мне, — возразила Кэролайн, вытягивая ноги на пледе. — Я не знала, почему ты был подавлен и молчалив перед отъездом на сборы, но теперь все встало на свои места. Помню, каким ты выглядел опустошенным — на тебе лица не было. Ты не хотел разговаривать со мной, да вообще ни с кем. Гэвин велел мне отстать от тебя. — Тут ее тон стал резче. — Так что не говори мне, что она не разбивала тебе сердце. Я все видела собственными глазами.

Я повернулся к сестре:

— Ты видела свою правду. Моя правда другая. Это я ее бросил. Я ее ранил. Черт, она попала в больницу, ее ждали месяцы реабилитации. У нее умерла сестра, а я к ней не пришел. Она очнулась, а меня не было рядом. Я повел себя как придурок и сам себе разбил сердце. Не Алли.

— Ты бы так не поступил. — Глаза Кэролайн расширились от ужаса. Она смотрела на меня так, словно впервые видела. — Ты же спасаешь людей, Хадсон. Ты неспособен никого бросить.

— И тем не менее.

Знай Кэролайн, что я постоянно ей лгу, она бы смотрела по-другому. Прямо сейчас я был героем по версии Джунипер, но, если бы Кэролайн узнала всю правду, для нее я превратился бы в негодяя. Я присел на корточки и заглянул ей в глаза:

— Правда бывает разной — зависит от того, кто рассказывает. А в сложных ситуациях бесчисленное множество вариаций. Но раз уж мы говорим о том лете, как ни крути, подлецом оказался я. И мне самому не хватило сил удержать ее.

В озере позади меня раздался всплеск. Дети скандировали имя Гэвина.

— Зачем тебе… — Кэролайн умолкла и покачала головой.

— Я был эгоистичным ублюдком. Меня больше заботили собственные желания, чем то, что было нужно ей. — Грудь сдавило, словно тисками. — Это я должен снова ее заслужить, а не она меня. Ты бы правда очень мне помогла, если бы взяла себя в руки. Так у меня будет на одну преграду меньше. Она создана для меня, Кэролайн. Может, это лето — все, что у нас с ней будет, но для меня она — идеал.

Кэролайн удивленно заморгала, затем посмотрела на Алли.

— Ладно, — медленно произнесла она, кивая мне. — Хорошо.

— Спасибо.

С моих плеч словно свалилось тяжеленное бремя.

Когда я спустился к берегу, Джунипер спрыгнула с тарзанки и с победным криком вынырнула из воды. Гэвин плавал неподалеку от нее. Я подошел к Алли и сказал:

— Мы следующие за Мелоди.

— Очень смешно.

Она в полном восторге наблюдала, как Мел схватила канат и потащила его вверх по склону.

Этот взгляд был мне знаком. Она так же смотрела на меня в тот вечер, когда я заехал за ней в бар на мотоцикле Гэвина. Моя детка хотела покачаться на тарзанке, но думала, что ей не стоит.

— Я абсолютно серьезен.

Алли фыркнула:

— Ни за что. По-моему, в последнем прыжке Гэвин пролетел метров пять. Если я приземлюсь неправильно…

— Это вода, а не бетон. И мамы здесь нет, Алли. Можно немного повеселиться. Это пойдет тебе на пользу.

Я наблюдал за тем, как менялось выражение ее лица: сперва она нахмурилась, затем слегка приподняла брови, поджала губы и склонила голову набок.

— Глубина озера здесь больше шести метров. Это безопасно.

Она искоса взглянула на меня:

— Этот неизвестно какой давности канат привязан к неизвестно насколько здоровому дереву, которое способно выдержать неизвестно какой вес, в…

Тут у нее перехватило дыхание. Мел запрыгнула на сидушку и принялась раскачиваться из стороны в сторону, а затем в самый подходящий момент соскочила в озеро. Она визжала, пока не оказалась в воде.

— Ты же жаждешь этого, — подтолкнул я Алли. — Я же вижу.

— Можно подумать, ты знаешь, когда я чего-то хочу, — пробормотала она, скрестив руки на груди. — Ты ничего не прочтешь на моем каменном лице.

И тут же опровергла свои слова, окинув взглядом мой торс и прикусив губу.

— Может быть, все остальные не прочтут, а я да.

Я обнял ее за талию и развернул к себе.

— Вода именно такая, как тебе нравится, милая. Там мокро. Глубоко. Безопасно. Давай поиграем.

— Это что, была шутка про секс?

Взгляд Алли метнулся к воде.

— Доверься мне. Ничего плохого с тобой не случится. Я не допущу, — сказал я без тени насмешки.

Она пристально на меня посмотрела и вздрогнула, но тут же смягчилась:

— Ты не можешь этого обещать.

Я ладонью обхватил ее щеку, чувствуя, что она говорит не только о тарзанке.

— Именно это я и обещаю. Прыгнем вместе.

— А что, если я испугаюсь и не отпущу канат? Ты спрыгнешь, а я останусь там висеть? — Она сглотнула.

— Я не отпущу канат, пока ты не прыгнешь первая, — заверил я, поглаживая Алли по щеке. — Мы вернемся вместе на берег, раскачаемся заново и попробуем еще раз. Столько раз, сколько тебе потребуется. — У меня свело живот. — Просто доверься мне.

Она заглянула мне в глаза:

— Это нелепо, да, что я нервничаю? Даже дети не боятся.

Уголки моих губ поползли вверх.

— И вовсе не нелепо. В первый раз им тоже было страшно. Ты просто позже начала.

— Тебе было страшно? Стой, не отвечай. — Алли вскинула руку и высвободилась из моих объятий. — Ты же ничего не боишься, так что это не показатель.

Она медленно выдохнула:

— Хорошо. Давай.

— Правда?

Я тут же расплылся в улыбке.

— Не спрашивай, давай живее, пока я не распсиховалась.

Она стянула футболку через голову, и я изо всех сил постарался не пялиться на ее округлую грудь.

Будь проклята моя память. Я до сих пор ощущал во рту вкус нежной кожи ее груди, слышал ее тихие вздохи наслаждения… Только не сейчас. Да ну на хрен, кругом мои родные, мне двадцать восемь — я взрослый человек, а не подросток, мне нельзя терять голову. Сейчас не время.

Она выскользнула из шорт.

Не важно. Я ребенок в кондитерской, а Алли — самое аппетитное пирожное. Все ее тело до последнего миллиметра было восхитительно совершенным. Каким-то образом мне удалось закрыть рот и не пустить слюну. Я повел ее за канатом.

Дети вышли из воды, и Гэвин последовал за ними.

— Черт! Не пойму, как вы столько времени проводите в воде? — проворчал он. — Мне точно пора в спортзал.

Я рассмеялся и взялся за канат. Алли перегнулась через край трехметровой насыпи.

— Готова?

— Сидя мы не поместимся на этой штуковине, — сказала она, указывая на деревянный диск.

— А мы встанем. — Я ухватился за канат покрепче. — Залезай первой. Я подниму тебя наверх, а потом запрыгну сам.

Она уставилась на диск:

— Мог бы просто меня столкнуть.

— Мог бы, но я же не козел, — сказал я, махнув ей рукой. — Давай, Алли.

— Ничего глупее в жизни не делала.

Она ухватилась за веревку обеими руками и встала на свою половину круга.

Помоги нам Бог, если когда-нибудь мы с ней решимся на банджи-джампинг[11].

— Вот умница.

Я встретился с Алли взглядом, уперся пятками в землю и попятился, потащив ее вверх по склону.

— Я не спрыгну, пока ты не захочешь.

— Насколько я помню, ты говорил в том смысле, что мне это будет нужно, — пробормотала она.

— И кто тут теперь отпускает шуточки про секс? — ответил я, сдержав улыбку. Мы подошли к месту старта. — Скажешь мне когда.

Она сделала глубокий вдох, потом еще раз, и еще один, а затем покрепче ухватилась за канат.

— Как я узнаю, когда нужно отпустить канат, чтобы не грохнуться на берег?

— Я тебе скажу.

— Ладно. Поехали, — кивнула она.

— Уверена?

Я приготовился.

— Вперед! — приказала она.

Я подпрыгнул, уперся обеими ногами в диск, и мы полетели вниз со склона.

Алли вскрикнула. Я отпустил канат одной рукой и обхватил ее за талию. Мы миновали берег и понеслись над озером. Я подождал, пока вода не стала темно-синей — а значит, достаточно глубокой, — и крикнул:

— Давай!

Как только она разжала руки, я сделал то же самое, и мы полетели.

Мы устремились навстречу озерной глади. Я задержал дыхание, и мы нырнули. Вода поглотила нас, захлестнув с головой. Перед самым нырком я убрал руку с талии Алли и схватил ее за руку.

Я вынырнул секундой раньше нее.

Она глотнула воздуха. Я выпустил ее руку, чтобы она держалась на воде сама. То, что стало для меня обычным делом, она воспринимала совсем иначе.

— Это было… — Она встретилась со мной взглядом и широко улыбнулась. — Просто невероятно!

А потом рассмеялась.

И я влюбился в нее снова. Не в эту тихую, рассудительную девчонку, которой она была, и не в подругу, которую я предал, а в женщину, которой она стала, — красивую и сильную, в шрамах, но все равно смеющуюся.

Она бросилась ко мне, обвила руками за шею и прижалась к моим губам.

Держа нас на плаву, я наклонился к ней и целовал до изнеможения. Я готов был застонать от ее вкуса, от восхитительного скольжения ногтей по моей шее, от жара ее тела, прижатого к моему.

Она охнула, и от этого звука я возбудился в ту же секунду.

По спине прокатилась волна желания. Я обхватил ее затылок, а она обвила меня ногами за талию, предоставив мне держать на воде нас обоих. Никогда я так не хотел никого и ничего. Я целовал ее, словно она была воздухом, а я все последние десять лет пытался выплыть на поверхность.

— Эй! Тут вообще-то дети! — крикнул Гэвин.

Алли отстранилась, тяжело и учащенно дыша.

К черту планы на день, веду ее прямиком обратно в домик!

Видимо, она прочла это намерение в моих глазах, потому что в ее взгляде вспыхнул огонь. Она высвободилась и не спеша поплыла к берегу.

Я ринулся за ней, молясь, чтобы вода остудила мое возбуждение настолько, чтобы не травмировать неловким зрелищем родных на всю оставшуюся жизнь. Я почти потерял голову, но к тому времени, как мы выбрались на берег, снова выглядел прилично.

Мы выбрались из озера на пляжик под обрывом. На мгновение мы скрылись у всех из виду. Я притянул ее к себе. Она положила руки мне на грудь, но не оттолкнула.

— Я тебя хочу, — сказал я, прижавшись лбом к ее лбу. — Я сделаю все, что угодно, лишь бы быть с тобой, удержать тебя… лишь бы у нас все получилось. Я ни разу в жизни не чувствовал ничего более настоящего.

У нее перехватило дыхание.

— Ничего у нас не выйдет. Я же вернусь в Нью-Йорк.

— Мне все равно. Сейчас ты здесь. Подари мне свое сейчас, — сказал я и крепче обнял ее за талию. — Скажи, что и ты это чувствуешь.

Она зажмурилась и кивнула:

— Чувствую. Все по-настоящему.

Боже, благодарю тебя.

Над нашими головами промелькнул силуэт, и мы обернулись. Джунипер пролетела над озером, спрыгнула с тарзанки с радостным воплем и нырнула в воду почти без брызг. Сверху раздались одобрительные крики Мэйсона и Мелоди.

— Ей же не разрешали нырять, когда в воде никого нет, — пробормотал я, уставившись на поверхность озера.

Джун не вынырнула сразу. Я нахмурился и начал отсчет, чувствуя, как волосы на затылке встают дыбом.

— Хадсон, — прошептала Алли, убрав руки с моей груди, когда я досчитал до девяти.

Я развернулся и бросился в воду. На счет двенадцать вода уже доходила мне до пояса.

— Хадсон! — закричала где-то над нами Кэролайн.

— Стой здесь! — крикнул я Алли и нырнул.

Сердце бешено колотилось. Хадсон разрезал воду, как нож. Я никогда не видела, чтобы он так быстро плавал.

— Если ты там, наверху, ей не помешала бы помощь, — прошептала я Лине.

Голова Хадсона поднялась и исчезла под водой примерно там же, где Джунипер.

Я обхватила себя руками так, будто это могло облегчить тяжесть, которая давила все больше с каждой секундой, пока он был под водой. Он делал это каждый день. Он плавал при шести- и десятиметровой зыби. Раз он отыскал в воде того капитана, который посреди океана спрыгнул с корабля, Джунипер в озере он точно найдет. Он обязан.

По крутой тропинке слева посыпались комья земли. Гэвин пронесся мимо меня прямиком в воду. Кэролайн, спотыкаясь, спустилась и остановилась рядом со мной.

— Она в ярко-оранжевом, — прошептала Кэролайн, сцепив руки. — Хадсон всегда говорил, чтобы она плавала в ярком на случай…

Я шагнула ближе и обняла ее за дрожащие плечи.

— Триста пятьдесят, — напомнила я ей. — По всей стране всего триста пятьдесят человек, которые умеют так, как Хадсон. Он ее вытащит.

С паникой я обошлась так же, как с болью, — спрятала глубоко внутри.

Не было такого мира, где Хадсон позволил бы своей — нашей — племяннице утонуть. Он просто не мог этого допустить.

— Сколько времени прошло?

Я погладила Кэролайн по плечу, не отрывая взгляда от поверхности воды.

— Она очень долго может задерживать дыхание. У нас дома она плавала с Хадсоном — я видела, как она продержалась дольше минуты.

Не может такого быть. Неужели опять…

Кэролайн задрожала еще сильнее:

— Минута… Минута уже прошла?

— По-моему, нет.

Я приврала, но лишь потому, что не была уверена.

— Хадсон не вынырнул глотнуть воздуха, а это хороший знак, — пролепетала я.

А на сколько мог задержать дыхание он?

Я не знала. Слишком сосредоточилась на том, чтобы держать его на расстоянии вытянутой руки, чтобы задавать подобные вопросы или хотя бы побывать в его доме. Что бы между нами ни происходило, он старался. А я только и делала, что отталкивала, отмахивалась, если это не имело отношения к Джунипер.

А теперь Джунипер…

Даже не думай. Сердце стучало в ушах, живот скрутило, мысли путались. Джунипер никогда не познакомится с Линой, потому что Лину мне не удалось спасти. А теперь только от Хадсона зависело, останется ли Джунипер здесь, где ей самое место, или отправится к Лине.

Гэвин почти доплыл.

— Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, — шептала Кэролайн снова и снова.

Про себя я присоединилась к ее шепоту.

Хадсон вынырнул спиной к нам. Сердце подпрыгнуло к горлу.

— Нашел! — крикнул он и боком поплыл к нам. Гэвин держался рядом.

— О боже!

Кэролайн бросилась в воду.

— Она дышит! — крикнул Гэвин.

Я услышала кашель Джунипер. У меня подогнулись колени, и я тут же рухнула на песок.

— Спасибо, — прошептала я Лине. — Спасибо. Спасибо.

Нащупав ногами дно, Хадсон взял Джун на руки и вынес из озера. Она снова закашлялась.

— Джунипер!

Кэролайн отошла с пути Хадсона и поспешила за ним на берег, промочив одежду до груди.

— С ней все в порядке, — заверил Хадсон сестру, посмотрев на Джунипер, а затем на меня. — Все хорошо.

Хадсон усадил Джунипер на песок поблизости от меня и присел перед ней на корточки. Она снова закашлялась.

— Как ты, Джу-жу? — спросил он, взяв ее за ногу.

Кэролайн опустилась на колени рядом и гладила Джунипер по голове. Гэвин вышел из воды и подсел к Хадсону.

— Нормально. — Джунипер сделала глубокий, прерывистый вдох и посмотрела на маму. — Я нырнула так глубоко, что нога запуталась в ветке, что ли, — я не разглядела. Я пыталась вытащить, но не смогла, — сказала она, дыша уже ровнее. — А дядя Хадсон смог.

У меня сжалось сердце.

— Хорошо, — сказала Кэролайн и поцеловала Джунипер в лоб. — Спасибо, Хадсон.

Он кивнул.

— Рана приличная, — сказал он, глядя на кровоточащее пятно на подъеме правой ступни. — Но, думаю, жить будешь. Воды наглоталась?

Джунипер покачала головой:

— Я все это время задерживала дыхание.

— Я тобой горжусь.

Он улыбнулся Джун, но тут же посерьезнел, взглянув на дрожащую сестру.

— Эй, с ней все в порядке. В оранжевом отыскать ее было гораздо легче. Ты сделала все, что от тебя зависело. Мы все были рядом. С ней все хорошо, — повторил он.

Кэролайн сглотнула и кивнула.

— А тебе нельзя было кататься на тарзанке, когда в воде не было взрослых, — назидательно сказал Хадсон.

Он поднялся на ноги и помог встать Джунипер. Кэролайн и Гэвин тоже вскочили.

— Я решила, что вы довольно близко, — пробубнила Джун, когда Кэролайн заключила ее в медвежьи объятия. — И в свою защиту скажу, что так оно и было. Простите меня, в следующий раз буду осторожнее.

Кэролайн напряглась. По ее глазам я прочитала, что следующего раза не будет. К ее чести, она лишь кивнула:

— Я тебя люблю.

Не уверена, что смогла бы так же сдержаться.

— Я тоже тебя люблю, — ответила Джунипер, прижавшись к Кэролайн.

— Нужно за ней понаблюдать, не будет ли кашля, лихорадки, вялости — любых признаков того, что у нее в легких вода. Но в остальном, по-моему, обошлось, — сказал Хадсон сестре и кивнул на тропинку. — Может, отведешь ее наверх и промоешь рану?

— Идти можешь? — спросила Кэролайн у Джунипер.

— Вроде да.

Они вдвоем пошли вверх по крутой тропинке. Гэвин держался рядом, чтобы подхватить Джунипер, если она упадет.

Я наблюдала за ними, пока эту картину не загородил Хадсон.

— Алли?

Он протянул мне руку, и я рефлекторно взялась за нее. Качнулась, вставая, и выпрямилась.

— Эй, ты как? Ты дрожишь.

Правда?

— Я ее люблю, — прошептала я, чувствуя, что в глазах защипало.

— Знаю.

Он обнял меня и прижал к груди.

— Я не хотела. Просто подумала, что помощь ей сгладит мою вину перед Линой. Но я ее люблю, Хадсон, — сказала я срывающимся голосом.

— С ней все хорошо.

Он прошелся рукой вверх и вниз по моей спине.

— А ты как? — спросила я, стуча зубами.

— До того, как увидел ее, на минутку перепугался до смерти, но сейчас я больше беспокоюсь о тебе, — ответил он, упершись подбородком мне в голову. — Подожди немного, и адреналин схлынет.

Боже, я прижималась к нему так крепко!

— Со мной все нормально.

Я попыталась высвободиться из его объятий.

— Дашь мне хоть раз побыть с тобой? — спросил он, сжав меня еще крепче. — Не обязательно справляться со всем в одиночку, Алли. Тебе может быть страшно, и Джунипер тебе любить тоже можно, даже когда все так запутанно. Путаница — это прекрасно, милая. В ней происходят лучшие моменты жизни. Не обязательно постоянно держать себя в руках. Ничего страшного, если вдруг тебе будет плохо. Обещаю, что буду рядом и помогу ожить, ты только мне позволь.

Может, ничего страшного, если я ненадолго уступлю?

Я расслабилась у него на груди, прислушиваясь к медленному, ровному сердцебиению. Может, инцидент с Джунипер и напугал его, но не потряс. Я уже заподозрила, что его ничто не способно потрясти.

— Спасибо, что спас ее.

— Это моя работа, — сказал он мне в волосы. — К тому же, признаю, у меня был личный интерес.

Я криво ухмыльнулась. Дрожь унялась, но Хадсон меня не отпускал. Это его работа, но больше о его жизни я не знала почти ничего.

— Где ты живешь?

— На Уоррен-стрит, кварталах в четырех от вашего дома. Темно-синий дом с белой дверью. А что?

— Я никогда не спрашивала.

Но я поняла, что это за дом. Я его видела каждое лето по пути в кафе его родителей.

— Хм…

Его рука, гладившая мне спину, заскользила медленнее.

— Зайдешь в гости, когда вернемся?

Это был шаг в направлении, к которому не имела отношения ни Джунипер… ни наш уговор. Я закрыла глаза, и мое сердце забилось медленнее в такт с его. Боже храни его, он не торопил меня с ответом. Так было гораздо легче, и я наконец кивнула:

— Да. С радостью.

За весь оставшийся день больше никто не оказывался на волосок от смерти. Мы гуляли по окрестностям, играли в карты в павильоне, пока не поднялся ветер, готовили ужин среди смеха и хаоса, которые я уже практически обожала. В частности, из-за того, что Кэролайн была не просто вежливой, она была… милой.

И очень веселой, когда не пыталась меня задеть.

Когда костер догорел, тети и дяди Хадсона отправились спать, а родители пошли в свой домик. Мы с Кэролайн сидели на бревне перед тлеющими углями. Я наблюдала, как Хадсон качает Джунипер на качелях из покрышки чуть поодаль от нас, ближе к берегу.

— Он отлично ладит с детьми, — заметила Кэролайн не то чтобы ненавязчиво. — Он будет прекрасным отцом. Ну, если хочешь детей.

Детей?

— Я…

Все слова исчезли. Я представила, как Хадсон держит на руках ребенка — нашего ребенка, — и крепко сжала фляжку с водой. Что это за чувство возникло вслед за тошнотой, сопровождавшей ее комментарий? Неужели любопытство?

— Мне кажется, тебя сейчас стошнит, — усмехнулась она. — Не хотеть детей — нормально. Я всего лишь хотела сказать, что Хадсон правда хорошо с ними ладит.

— Уж мне-то можешь его не расхваливать, честное слово, — вздохнула я. — Вообще-то я никогда не думала о детях. Почти все мои знакомые не заводят детей, пока не уйдут со сцены. Это и прервало мамину карьеру. Она забеременела Линой и вышла замуж за нашего отца.

— А-а-а… — Кэролайн наклонилась вперед и поворошила угли. — Теперь немного понятнее, почему она держит всех вас в ежовых рукавицах.

Я кивнула.

— Джунипер необыкновенная, — сказала я, чтобы сменить тему. — Упрямая, остроумная, сообразительная. Ты большая молодец.

Кэролайн откинулась на спинку и посмотрела, как раскачивается на покрышке Джунипер.

— И безбашенная, как Хадсон, — пробормотала она. — Совсем как Шон. Он всегда прыгал не глядя. И да, с каждым днем она становится все упрямее. Должно быть, это у нее в крови. Видимо, узнаем наверняка, когда ей исполнится восемнадцать. Скорее всего, в тот же день, когда ей стукнет восемнадцать, она отправится к юристам и потребует свидетельство о рождении.

Горло перехватило, и я быстро отхлебнула воды.

— Хочешь, чтобы она ждала так долго? А тебя не тревожит семейная история болезней, например?

— Немного, — кивнула она. — Было бы неплохо иметь доступ к этой информации или, по крайней мере, знать, куда обратиться с такими вопросами. Но информация о ее биологических родителях закрыта не просто так. Я их не знаю и не знаю, как бы они поступили, если бы она… — Кэролайн напряглась. — До восемнадцати лет защищена и Джунипер, и они.

Лина умерла, а что с отцом Джунипер?

Кэролайн вздохнула.

— Знаю, все осуждают меня за то, что я не разрешаю ей искать родных.

— Никто тебя не осуждает, — заверила я ее.

Она усмехнулась:

— Осуждают еще как. Но никто из этих взрослых со своим мнением не терял мужа. Не видел, как отец их ребенка умирает у них на руках, потому что его тело просто не в состоянии больше сопротивляться. Эту боль мы разделили с Джунипер.

Хадсон раскачал Джунипер, и на губах Кэролайн показалась печальная улыбка.

— Вряд ли я бы справилась с еще одной такой потерей. А при мысли, что с ней может что-то случиться, я хочу завернуть ее в пузырчатую пленку и так оставить. Я не могу ее потерять. Я уже потеряла Шона и видела, как она проживает эту боль. — Кэролайн судорожно вздохнула. — Мы с Шоном дали клятву. Но осталась только я, и сдержать ее придется мне. Я отвечаю за то, чтобы Джунипер росла в любви и заботе. Можешь считать это гиперопекой, но ей всего десять. Я готова быть ужасной, если так я уберегу ее от боли и от разбитого сердца. Балет тоже к этому относится. Скажи честно, танцы разве никогда не разбивали тебе сердце? — Она посмотрела на меня. — Или тело?

Я натянула рукава толстовки Хадсона до кончиков пальцев.

— Сложности всегда были, — признала я.

Наконец-то я начала понимать Кэролайн. Она не была ужасной — она до сих пор горевала и была напугана.

— Ну вот, — кивнула она. — Знаю, ты потеряла сестру. Те, кто пережил то же, что и мы, знают, что невозможно получить все. А когда дело касается чего-то неведомого, я не хочу, чтобы расплачиваться пришлось Джунипер. Так что пока непростые решения буду принимать я. Побуду злодеем.

— Понимаю.

Я откашлялась и решила не испытывать судьбу новыми расспросами.

— Пойду к ним.

Она кивнула:

— Передай Джунипер, что я ее жду, ладно? Хочу убедиться, что костер погас.

— Конечно.

Я встала; толстовка Хадсона упала мне на бедра. Обойдя костер, я спустилась к берегу. К счастью, полная луна уже взошла. Она освещала мне путь, так что я обошла все корни и камни, на которых могла бы подвернуть лодыжку.

Хадсон снова крутанул Джунипер, и она рассмеялась. У меня сжалось сердце. Ее бы здесь не было, если бы Хадсон не был так хорош в своем деле. Я-то думала, что еще успею рассказать ей побольше о Лине, а она успеет узнать нас поближе. Но кое-чему этот день меня научил: время не бесконечно.

— Привет, — сказал Хадсон и улыбнулся мне.

Джунипер, хихикая, перестала кружиться на качелях.

— Привет.

Я быстро оглянулась на костер:

— Пожалуйста, сделай одолжение, пойди и отвлеки Кэролайн на секундочку.

Улыбка Хадсона угасла, но он кивнул и пошел к костру.

Джунипер выдохнула, оправилась от приступа смеха и повисла на качелях, обняв веревки. Я присела перед ней на корточки.

— Как ты? — тихо спросила я.

Она посерьезнела.

— До того, как дядя Хадсон меня вытащил, мне на секунду показалось, что я могу умереть… как мама.

У меня сжалось сердце.

— Но этого не произошло.

— Нет, — сказала она, наморщив лоб. — Но я весь день думала, что мой крик Мелоди «Смотри-ка!» мог стать моим последним словом. И еще я подумала, что от меня хотя бы останется последнее слово. Последних слов мамы никто не запомнил. — Она перешла на шепот. — Я знаю, что это странно. Но я бы хотела, чтобы кто-нибудь их запомнил.

— Я тоже, — кивнула я. — Тебе поможет, если я расскажу, что помню?

— Нет, если тебе это больно.

— Посмотрим, насколько я справлюсь, — ответила я, выдавив улыбку. — Во многом это так больно потому, что мои воспоминания не совпадают с уликами, так что мне не разрешали об этом говорить.

До тех пор, пока пару лет назад я не нашла психотерапевта.

— Ладно, — медленно произнесла Джунипер. — Я бы хотела узнать.

Я вздохнула и попыталась унять сердцебиение.

— После той «Классики» у меня не осталось четких воспоминаний. Помню победу, и что мне предложили контракт, и что мы с твоим дядей уговорились встретиться. Планировали в тот вечер, но…

Тут я судорожно сглотнула. Я, естественно, не появилась, и, вероятно, отчасти поэтому он и ушел.

— В общем, мне рассказали, что мы возвращались домой с приема, где была вся труппа. Я помню, как слушала Coldplay, а Лина рассмеялась, входя в поворот, — она всегда смеялась и первой начинала шутить. По-моему, из нас четырех она всегда была самой… живой, самой уверенной в себе. Как и ты.

— Как и я, — прошептала Джунипер.

— Да. В тебе так много от нее — улыбка, смех, грация в студии… Все это Лина.

Я заглянула ей через плечо и увидела, как Хадсон заливает костер водой.

— В основном с той ночи мне запомнились одни эмоции. А вот события в памяти склеены сумбурно, как обрывки кинопленки.

Джунипер подалась вперед, положив подбородок на шину.

Следующие слова я подбирала очень тщательно.

— Судя по тому, что я помню, она сказала, что любит меня, и велела слушать свое сердце.

Горло не сжалось, как обычно, когда я возвращалась в это воспоминание.

— А еще она положила свое кольцо мне в передний карман и попросила позаботиться о том, что оставила, — продолжала я, сжав Джунипер руку. — Раньше мне казалось, что она имела в виду Энн и Еву, но теперь я думаю, что это она про тебя.

Джунипер сжала мою руку в ответ и посмотрела на меня широко открытыми глазами:

— Она оставила тебе кольцо?

— Ага.

За ее спиной я увидела, что Кэролайн и Хадсон идут к нам и лицо у Хадсона виноватое. Время вышло.

— Это семейная реликвия нашей прабабушки — твоей прапрабабушки. Папа подарил его маме как обручальное кольцо, а она подарила его Лине за победу на «Классике». По мне, это больше напоминало помолвку с мечтами, а не с парнем мечты. Лина носила его не снимая, разве что на репетициях. — Я вздохнула.

— А потом победу на «Классике» одержала ты, и она подарила его тебе, — предположила Джунипер.

— Кажется, да. Через несколько дней я очнулась в больнице. Медсестра отдала мне сумку с вещами, которую привезли вместе со мной на скорой. Кольцо лежало там. В этих воспоминаниях я уверена, но травма головы — сложная история.

Ей не обязательно знать об остальном — о деталях и обрывках, которые с криком возвращались ко мне во сне или всякий раз, когда по радио звучала какая-нибудь песня.

— Ты не показала его как улику? — спросила она и поерзала на качелях.

Я покачала головой:

— Никто не знает, что оно у меня. Только ты.

Слишком уж я боялась, что мама его отберет и от Лины у меня ничего не останется.

— Я вот о чем: мне нравится мысль, что ее последними словами стала просьба позаботиться о тех, кого она любила. По-моему, будет здорово, если и ты в это поверишь.

Она кивнула.

— Вам не кажется, что уже поздно? — крикнула Кэролайн, приблизившись к нам. — О чем вы там говорите?

Джунипер дважды моргнула:

— Я спрашивала Алли, как она порвала ахиллово сухожилие на выступлении.

Она даже лгала как настоящая Руссо. Потрясающе.

Я встала. Кэролайн подошла, слегка приоткрыв рот.

— Джунипер, нельзя вот так запросто об этом расспрашивать, — отчитала она дочь.

Племянница пожала плечами и слезла с качелей:

— Как будто об этом не писали в интернете. Думаешь, дело в перенапряжении?

— М-м-м… да, — кивнула я, и мы вчетвером направились к тропинке. — Я знала, что должна была отдохнуть, но вместо этого сделала неверный выбор и предпочла танцевать.

— И оно просто… лопнуло? — спросила Джунипер.

— Алли, я прошу прощения, — извинилась Кэролайн, бросив взгляд на дочь. — Ты и так была более чем любезна, стольким с ней поделилась.

— Все нормально. Я немного отвлеклась и упустила из виду точку на туре пике. Вероятно, это тоже сыграло свою роль, — пожала плечами я, а Хадсон рядом напрягся. — Но я не помню, чтобы как-то серьезно сбилась, — не было никакой причины. Оно просто порвалось. И если бы это не произошло в конце вариации, то случилось бы во втором акте.

Мы подошли к тропинке.

— Когда не даешь своему телу времени на восстановление, оно само его у тебя отнимет.

Джунипер кивнула.

— И на этой ноте отправляемся спать, — сказала Кэролайн, положив руку на спину Джунипер. — До завтра!

Мы пожелали друг другу спокойной ночи и пошли к нашему домику, по пути заглянув в уборную.

— Я думаю, нам не стоит говорить Кэролайн, — шепотом выпалила я, когда мы вернулись на главную тропу.

— Что?

Хадсон замер. Я повернулась к нему:

— После смерти Шона у нее и так полно поводов беспокоиться за Джунипер. Мне кажется, нельзя просто взять и сказать, что мы ничем ей не угрожаем или что у Джунипер есть способности. Кэролайн во многом напоминает Лину. Ей нужны доказательства, ей все надо увидеть собственными глазами. Значит, мы ей докажем. Сделаем так, чтобы она сама увидела, насколько талантлива Джунипер, на «Классике». Кэролайн упряма — возможно, для Джунипер это единственный способ ее убедить.

Хадсон задумчиво опустил голову.

— Может, это сработает, с последствиями я тоже справлюсь. Но велик шанс, что Кэролайн снова возненавидит тебя за обман, даже если поймет, что ты явилась не для того, чтобы похитить Джунипер.

Я кивнула, чувствуя, как внутри все сжалось:

— На такой риск я готова пойти. Все это ради Джунипер, а не ради нас с Энн. Прекратить общение с Джунипер на восемь лет стоит того, чтобы сделать ее счастливой.

А я спала бы спокойно, зная, что сделала все возможное. Ведь это меньшее из того, что я могла сделать для Лины.

— Хорошо, — кивнул Хадсон, и мы зашагали по тропинке к домику. — Говоришь, отвлеклась? — спросил он, когда мы пробирались сквозь лунный свет. — На «Жизели»?

У меня вспыхнули щеки.

— Да.

— Но ты считаешь, что порвала сухожилие не из-за этого? — спросил он, нахмурившись.

— Нет, — потрясла головой я. — Сперва думала, но это я просто искала, кого бы обвинить. Я слегка запнулась, но из-за такого разрывов не бывает. — Из груди вырвался ироничный смешок. — Забавно, и я никому об этом не говорила, и ты, пожалуйста, не отвечай, потому что это глупо, но…

Хадсон посмотрел на меня.

— Мне показалось, я увидела тебя.

Я засунула руки в передний карман его худи и решительно не пожелала смотреть, как он на меня вытаращился.

— Мне показалось, что ты сидишь в последнем ряду, а когда посмотрела снова, тебя, конечно, не было. Видимо, разум сыграл со мной злую шутк — ты же там сидел, когда я в первый раз исполняла вариацию для публики.

Он не сводил с меня глаз. Хотелось вернуться на тридцать секунд назад и не делать этого признания. Да что со мной такое-то? Ну да, он сказал, что не нужно постоянно держать все под контролем, но это же не значит, что надо разгоняться с места в карьер и изливать душу. Чтобы сменить тему, я выпалила первое, что пришло в голову:

— Представляешь, я сегодня не думала о тренировках! Ни разу…

— Алли…

Он потянулся к моей руке, но я ускорила шаг. Слово «глупо» даже близко не описывало то, как я себя чувствовала.

— Ни разу. И не угрызалась из-за того, что не занималась спортом и не провела весь день в студии. Даже не вспомню, когда мне в последний раз было так весело… — Я рассмеялась. — Наверное, когда ты уводил меня из дома повеселиться. С тех пор я перестала развлекаться… С тех пор я только и делала, что танцевала. Но гляди-ка, я же ведущая танцовщица! Есть и плюсы.

— Вообще-т можно найти баланс, — сказал Хадсон, догнав меня на ступеньках нашего домика. — Даже на вершине успеха можно жить полной жизнью. Чтобы случались вот такие дни. Не обязательно должно быть все или ничего.

— Иначе я не умею. Но найти баланс — прекрасная идея.

Так оно и было. Я перешагнула порог первая и тут же растерялась в темноте.

— Замри. Не хочу, чтобы ты споткнулась, — сказал Хадсон, проведя рукой по моей пояснице.

Он обогнул меня и направился к своей стороне кровати. Пара щелчков — и зажегся свет.

— Ну вот…

И он шагнул ко мне, стискивая зубы и теребя край кепки.

Черт, а ему-то из-за чего переживать?

— Ты сказала, что отвечать не надо…

Убейте меня кто-нибудь!

— Прошу тебя, не надо.

— Но я должен, — сказал он, обхватив ладонями мое лицо.

— Совсем не должен.

Я глядела на дверь, на стену, в потолок — куда угодно, только не на него.

— Посмотри на меня, — сказал он, поглаживая меня по щекам большими пальцами. — Пожалуйста, милая.

Я каким-то образом выбралась из ямы стыда и подняла глаза.

— Это был я. — Он перевел дыхание, а я затаила. — Это был я, Алли. Я там был.

— Что?

Я попятилась. На миг руки Хадсона повисли в воздухе, затем упали.

— Я там был, — медленно повторил он.

— Нет, не был.

Я схватилась за толстую деревянную перекладину изножья кровати, чтобы не упасть. Он сел на край матраса и тоже взялся за шершавую доску.

— Я сидел во втором ряду сзади, в самом центре. Ты видела меня.

Рот непроизвольно открылся, желудок подобрался к самому горлу.

— Не понимаю.

— Я хотел купить место в центре на последнем ряду, но не успел. Наверное, его купили через несколько секунд после того, как билеты поступили в продажу. — Хадсон уставился на закрытую дверь домика. — Я так разозлился, когда тот, кто их купил, даже не удосужился прийти. Я видел твою маму с Энн в ложе, видел Еву в кордебалете, видел тебя… — Он закрыл глаза и впился в спинку кровати. — Ты была так прекрасна.

Дыши. Мне нельзя забывать о дыхании.

— Я видел, как в конце ты упала на колено. Да, не настолько грациозно, как десять лет назад, но я ничего не заподозрил, пока ты не закричала. — Он опустил голову. — Ты закричала. Оркестр затих. В зале воцарилась тишина, и тебя унесли со сцены. Я протиснулся мимо всех, кто сидел в моем ряду, чтобы добраться до прохода. Но зрителей не пускают за кулисы к одной из самых известных в мире балерин, сама понимаешь.

— Ты там был?

От сладкой, жгучей боли у меня едва не разорвалось сердце. Она угрожала прорваться наружу сквозь те десять лет, что я провела, игнорируя ее, и раскрыть неудобную и опасную правду, к которой я не хотела иметь отношения. Но как же я устала от апатии, от невозможности чувствовать хоть что-то, кроме гнева и грусти…

— Я там был.

Он посмотрел на меня снизу вверх — его невероятные глаза следили за каждым моим движением. Я медленно подошла и встала перед ним.

— Конечно я пришел. Помнишь, ты сказала, что тебе нужно, чтобы во время этого представления я сидел в зале?

— Перед «Классикой», — прошептала я.

Мама советовала мне выбрать что-нибудь другое, потому что Лине только что дали роль в осенней программе «Метрополитена». Ей не хотелось, чтобы меня сравнивали с Линой, поскольку в жюри были члены труппы. Но я все равно поступила по-своему. Это был мой первый и единственный акт настоящего неповиновения.

Хадсон пробрался на последний ряд, чтобы посмотреть на меня, но так, чтобы его не увидела мама. Эту часть дня я до сих пор помнила предельно ясно.

— Я и так уже подвел тебя хуже некуда, — сказал он, понизив голос. — Я знал, что это ничего не исправит, знал, что ты меня не увидишь, но я пришел.

— Как ты вообще узнал, что я играю эту роль?

Разум пытался это осмыслить, но сердце тут же вышвырнуло логику за дверь.

— Я… — Шею Хадсона залило румянцем. — Я подписался на оповещения. Мне на электронную почту приходят статьи с заголовками, в которых упоминается твое имя и «Жизель». Но я не знал, что ты еще не вернулась на сцену и насколько серьезна твоя травма, пока Джунипер не сказала, что видела тебя в летнем доме. — Он заглянул мне в глаза. — Я не знал, что ты меня увидишь, и уж точно не хотел тебя отвлечь. Мне так жаль.

— Это не твоя вина. Я порвала сухожилие не из-за тура пике. Это произошло бы в любом случае.

Я шагнула вперед и оказалась между его коленями.

— Тебе и правда все эти годы приходили оповещения?

Он кивнул.

Тишина сгущалась. Сердце продолжало битву с разумом и наконец победило. Он там был. Он пришел. Джунипер не вынуждала его — он приехал в Нью-Йорк ради меня.

— Место в центре последнего ряда никогда не занимают. Так прописано в моем контракте.

Хадсон нахмурился.

— И если бы ты пошел в кассу и назвал свою фамилию, билет отдали бы тебе. Это тоже прописано у меня в контракте. Это место всегда твое. На любой сцене. На каждом выступлении. Даже не знаю, зачем я это сделала. Видимо, не теряла надежды, что когда-нибудь ты придешь.

Вот я это и сказала.

— Все эти годы? — Его голос сорвался.

— Все эти годы.

Я остановила взгляд на его губах, и пульс зачастил. Я обвила руками его шею и смирилась с тем простым фактом, что всегда буду его хотеть. Но прямо сейчас он станет моим.

— Хадсон?

— Алли?

Его руки переместились мне на бедра.

— Ты так мне нужен.

Он не колебался ни секунды. Наши губы соединились, и от первого же прикосновения его языка я растаяла. Затаив дыхание, я полностью отдалась поцелую. Жар и желание вспыхнули между нами, как спичка, брошенная в бочку с бензином.

Его руки соскользнули с моих бедер. Он встал и прижал меня к себе. Мои лодыжки сцепились у него на пояснице, и я скинула бейсболку, чтобы запустить пальцы ему в волосы.

Я уперлась спиной в стену и, пользуясь моментом, прервала поцелуй, чтобы снять с него рубашку. Наблюдать за тем, как Хадсон ходил без рубашки последние два дня, было сущей пыткой. Я прижалась губами к его шее, ощутив на губах шершавую двухдневную щетину, и наслаждалась каждым его глубоким вдохом, пока добиралась до упругой, теплой кожи между шеей и плечом.

Не успела я добиться еще одного поцелуя, как он уже взялся за худи и принялся стягивать его с меня.

— Ты восхитительна в моей одежде, но я очень хочу снять с тебя все.

И я была не против. Я подняла руки, и он рывком снял с меня худи, небрежно бросив на пол. Взявшись за низ майки, я стянула ее через голову, чтобы почувствовать прикосновение его кожи к своей.

Наши губы слились. Я целовала Хадсона долго и страстно, водя руками по рукам, спине, груди — везде, куда только дотягивалась. Он мял мои бедра и рычал, натыкаясь на шорты.

Хадсон подхватил меня под ягодицы, запустил руку мне в волосы. На секунду все вокруг завертелось, потом спиной я ощутила кровать, а затем он навис надо мной всем своим идеальным телом.

Это была особая пытка — целый день не отрываться от Алли, наконец-то узнать, что́ могло бы выйти, реши мы дать друг другу шанс, а по возвращении в Хэйвен-Коув увидеть, как она закрывается напрочь. За два дня она не ответила ни на один звонок, ни на одно сообщение.

Вернувшись с работы, я, как и договаривались, отвез Джунипер к дому сестер Руссо под проливным дождем. Взмокшая Алли была в студии с Кенной.

— Удачи тебе с ней, — пробормотала Энн, похлопав меня по плечу, и вернулась к огромной стопке бумаг, разложенных на кофейном столике в гостиной.

— Я не вовремя? — спросил я, стоя в дверях студии.

Алли держалась рукой за поясницу и ходила по комнате кругами, морщась на каждом шагу.

— Как по мне, ты как раз вовремя, — ответила Кенна, отталкиваясь от стены. — Ей нужен перерыв.

— Из-за перерыва я тут и оказалась, — отрезала Алли.

Ах ты ж! Я едва скрыл удивление.

— Сестра вонзила тебе нож в спину…

Вслед за мной зашла Джунипер. Кенна осеклась и перевела взгляд на меня:

— Попробуй уговорить ее отдохнуть.

Почему-то я сомневался, что Алли меня послушает.

— Привет, тетя Алли!

Джунипер подошла к окну и бросила сумку там же, где всегда.

— Джунипер… — Алли открыла рот и закрыла, а затем выдохнула. Плечи у нее поникли. — Дай мне минут пять, а потом начнем.

— Ты уверена? — спросила Джунипер, на секунду поморщившись. — А то ты какая-то… сердитая.

— О, я в ярости, — заверила ее Алли, срывая полотенце со станка и обматывая его вокруг шеи. — Но не на тебя. Через пару минут вернусь, и будем работать.

Джунипер кивнула. Алли, не глядя на меня, прошла в прихожую.

— Тетя Ева украла роль тети Алли в балете, который был создан специально для нее, — прошептала Джунипер, усевшись рядом с сумкой.

— Я-то в курсе, а ты откуда знаешь?

Не проговориться было сложно, но я очень старался.

— Вчера Ева выложила в «Секондз» пост с тетей Алли, где тетя Алли говорит, что еще не освоила хореографию, и выглядело это так… — Она наморщила нос.

— Ну?

Блин, неужели нужно скачать это проклятое приложение, чтобы знать, что здесь происходит?

— Видимо, Ева спрятала камеру, — прошептала Джунипер. — А потом выложила утром еще один пост. Написала, что Алли не становится лучше и что ее, в смысле тетю Еву, взяли ведущей танцовщицей на следующий сезон, и я заглянула на сайт. — Племянница сбросила босоножки и полезла в сумку. — Из кордебалета в ведущие никто не перескакивает. Наверное, хореограф так поступил потому, что Ева с Алли сестры, а балет был создан специально для Алли.

Так вот как Ева получила роль. Ну и дрянь!

— Понял. Посиди-ка тут.

Я оставил Джунипер в студии и пошел в гостиную.

— Ты как? — спросил я Энн.

Она сидела на полу перед столиком, заваленным бумагами; рядом спала Сэди.

— Да просто разбираюсь в документах за последние тридцать лет в надежде, что у мамы сохранилось хоть что-то насчет удочерения Джунипер.

Она положила конверт из плотной бумаги в стопку на полу.

— И не спрашивай меня, почему я не в кабинете. Как я уже десятки раз говорила Алли, он по-прежнему кажется мне папиным. И мама им не пользовалась, раз половина этого барахла была разложена по коробкам в ее шкафу.

— И ты ищешь документы, потому что… — Я поднял брови, глядя на нее.

— Потому что Джунипер хочет знать, кто ее отец, — сказала Энн и грохнула очередную папку на стопку. — А «Классика» у меня полностью распланирована, так что сейчас другой работы нет. Хотя мне и не светит работа, ради которой я столько училась, потому что я ведь должна была стараться забеременеть.

И вот повержена еще одна сестра Руссо. Черт.

— Но одна моя сестра крадет роли у другой, меняет пароль к их совместной учетной записи «Секондз», чтобы Алли не могла удалить видео, и вдобавок не отвечает на мои чертовы звонки, — продолжала Энн. — А вторая два дня не вставала с постели, зато теперь снова решила свести себя в могилу в погоне за тем, чего на самом деле не хочет, и все лишь потому, что так велела ей наша мама. — Тут она подняла палец. — И это я молчу о том, что мама оберегает секреты Лины, как будто никого важнее на свете нет.

Алли не вставала с…

— Погоди-ка. — Мои руки сжались в кулаки. — Ваша мама знала о Джунипер?

— Мы практически уверены. Но поговорить с нами — да как можно! Вчера я снова к ней ездила, но ничего не добилась.

Бах! На стопку упал еще один конверт.

— Она занята, — сказала Энн и поморщилась. — Преподает. А до меня ей дела нет.

— Какая… досада.

В животе что-то сжалось, и меня тут же накрыла паника, так хорошо знакомая более юной версии меня. Если у нас с Алли и впрямь появится шанс быть вместе, надо будет кое-что прояснить с миссис Руссо.

— И чтобы не сидеть без дела, пока Кенна проводит курс реабилитации для Алли с ее лодыжкой, а Ева разносит нашу семью в пух и прах из-за своего эгоизма, я хоть кого-то сделаю счастливее. А это значит, что я найду копию документа на усыновление и скажу Джунипер, кто ее биологический отец.

Бах! Папки соскользнули и превратились в бумажную лавину.

— Да твою ж мать! — рявкнула Энн.

Я потянулся за бумагами, но она погрозила мне пальцем:

— Не пытайся мне помочь.

Сэди навострила уши, но решила, что поспать все же важнее.

— Хорошо. — Я погладил щенка и через гостиную пошел на кухню в поисках Алли.

Кенна сидела на кухонном столе, листая что-то в телефоне, и грызла морковную палочку.

— Да уж, здесь настоящий дурдом, — заметила она, не поднимая глаз.

— Похоже на то.

Я заглянул в столовую, но Алли не обнаружил.

— Алли не вставала с постели?

Какого черта я узнаю это от других людей?

— А если бы видео, порочащее твою репутацию, завирусилось и набрало больше миллиона просмотров и его комментировали бы все, от несостоявшихся балерин и до юристов, критиков и диванных экспертов, которые никогда тебя не видели и даже никогда не были на балете, ты захотел бы встать с постели?

Черт!

— Мне никто ничего не сказал.

Ужин встал комом у меня в желудке.

— Когда мы приехали, она захлопнула дверь у меня перед носом. Почему она не перезвонила? И более того: почему не позвонил никто из вас? Я бы приехал.

Кенна посмотрела на меня поверх телефона:

— С ней были я и Энн. Она отказалась от любой другой поддержки, и мы поступили так, как она пожелала.

— Она не хотела меня видеть, — тихо сказал я.

Не то чтобы я этого и так не понял по отклоненным звонкам и непрочитанным сообщениям. Но когда я произнес это вслух, сердце словно вынули у меня из груди и изваляли в битом стекле.

Кенна положила телефон на стол.

— Просто предупреждаю: она сегодня немного раздражительна. В тот день, когда вы не вернулись, Василий дважды пытался дозвониться до нее, а теперь не отвечает на ее звонки.

Да что ж такое-то. Все из-за меня. Я прислонился к столешнице. К горлу подкатило чувство вины. Само собой, Алли не хочет со мной разговаривать. Если бы я привез ее домой, как мы и планировали, может, всего этого и не случилось бы. Вот тебе и баланс.

— Он не виноват.

Алли вышла из прихожей в чистом спортивном костюме, с непроницаемой маской самообладания на лице. Чтоб меня! Она опять возвела стены.

— Ты не виноват, — бросила она мне, не глядя в глаза.

После чего открыла холодильник и достала лимонад.

Мда… Лимонад означал, что она психует.

Алли грохнула кувшином о стол.

— Ты не виноват, что я не вернулась к станку. Не виноват, что я решила провести с тобой еще один день. И не твоя вина, что я научила Еву хореографии, которую она, судя по всему, использовала против меня.

Первые две реплики были как пощечина, но я устоял. Алли подошла ко мне.

— Мне все равно жаль, что я сыграл в этом какую-то роль.

— Это не ты. Дело во мне. Я большая девочка, я сделала выбор, и теперь мне придется разбираться с последствиями, — выпалила она, склонив голову набок. — Мне нужен стакан.

Я отодвинулся, а она выгнула бровь, рывком открыла шкафчик и потянулась за стаканом, легко коснувшись моей руки.

К моему удивлению, она взяла два стакана и вернулась к графину.

Может, она все-таки на меня не злится. Внутри потеплело.

Облегчение длилось целых тридцать секунд, пока Алли не передала второй стакан Кенне. Та взяла, поблагодарив одними губами, и свайпнула в ответ на телефонный звонок.

— У тебя что, уши горели, Айзек Бёрдан?

Кенна нажала кнопку на экране и положила телефон на стойку.

Хореограф.

— И я тоже рад вас слышать, доктор Лоуэлл, — раздался в динамике голос Айзека, и Алли напряглась. — Простите за беспокойство, но, кажется, Алессандра не хочет отвечать на мои звонки.

Ну хотя бы не только на мои.

— Хм… — Кенна сделала глоток лимонада. — Интересно, не связано ли это с тем, что вы отдали Еве балет, поставленный для Алли? Просто догадка.

Алли скрестила руки на груди.

— Клянусь, я не имею к этому никакого отношения. Скажите ей. — Он как-то взвизгнул. — Василий показал мне видео, где Алессандра ставит хореографию с Евой. Он отметил, что она не успеет вернуться к началу сезона, и сказал, что принял решение взять на роль Еву. Кажется, дословно это звучало как «вырастить новую звезду „Метрополитена“»…

— Чушь собачья, — огрызнулась Алли.

— Алессандра? Ой, дорогая… Мне так жаль. Знай, я создал эту роль для тебя и только для тебя. Это плод нашей работы, нашей страсти…

Страсти? Меня опалило ревностью, но я удержался и не велел этому ублюдку держать свои ласковые словечки при себе. Алли ему больше не принадлежит.

Хотя моей ее тоже не назвать. Мы ведь толком не разобрались, что это между нами такое.

— Хватит врать, Айзек. Ты же ставил хореографию Шарлотте и наверняка немного все переработал в плод вашей страсти.

Алли встала перед Кенной, лицом ко мне. Сверкнув глазами, полными ледяной ярости, она уставилась на телефон.

— Похоже, ты злишься… и тебе это так идет, дорогая. Тебе следует почаще проявлять характер.

Алли не ответила. Тогда он вздохнул так громко, чтобы его было слышно по телефону.

— Я трахался с Шарлоттой, но ничего особенного. Работа с ней — всего лишь побочный эффект, не более.

— И вы до сих пор… — спросила Алли.

— Трахаемся? Да, но я перестану, если скажешь, что хотела бы возобновить нашу…

Я рассвирепел.

— Работаете с ней, Айзек. Ты с ней работаешь? — Она потерла переносицу. — Меня больше не волнует, с кем ты спишь, и никогда уже не будет волновать.

Он усмехнулся:

— Это из-за того парня, которого ты приводила на гала?

Я напрягся. Алли глянула на меня.

— Должен сказать, я слегка удивлен, — продолжил Айзек. — Он же вообще не в твоем вкусе. Лапает тебя на людях, а ведь ты предпочитаешь сдержанность. И тебе нравятся худощавые мужчины, скорее выносливые, а не качки, если угодно. Когда он тебе наскучит, я буду рядом.

Алли вспыхнула, а Кенна многозначительно подняла бровь.

Будь он здесь, я бы ему показал, на что способен.

— Айзек, желаю вам с Евой удачи. Мы же оба понимаем, что она не потянет эту вариацию. Тебе придется понизить планку, упростить для нее весь балет и молиться, чтобы она смогла осилить хотя бы половину. — Рука Алли зависла над экраном. — Ах да, к слову о Хадсоне. Он сложен как настоящий греческий бог, и в постели так же хорош, так что за меня не переживай.

Она нажала на кнопку. Разговор окончен.

Я схватился за край стола, чтобы не потянуться к ней, хотя ясно осознавал: она сказала это, только чтобы позлить Айзека.

Взгляд Кенны метался между мной и Алли.

— На этой ноте я удаляюсь в студию, — сказала она, спрыгнула со стойки и помахала мне. — Буду болеть за тебя.

Я благодарно кивнул. Алли прошла мимо меня и поставила лимонад обратно в холодильник.

— Не стоило ему этого говорить.

— Это меня не волнует. — Уголок моих губ приподнялся, но я стер с лица ухмылку прежде, чем она обернулась. — А волнует меня то, что ты и на мои звонки не отвечаешь.

Она вздрогнула:

— Тебе нужно было поговорить о Джунипер?

Я скрестил руки на груди:

— Нет. И тебе это известно.

— Тогда у тебя не было причин звонить, — пожала плечами она. — То, что произошло, — дело двух взрослых людей, которые по обоюдному согласию пытались снять накопившееся напряжение, вот и все.

— А я-то думал, мы не будем друг другу лгать.

Ее слова отскочили от меня, не причинив вреда, потому что я прекрасно понимал, что она делает. Просто я ей этого не позволю.

— Это ничего не значило.

Маска безразличия приросла к ней так крепко, что я бы почти поверил, если бы не смятение в ее глазах.

— Ложь.

Я сделал два шага, и мы оказались лицом к лицу. Зрачки у нее расширились, дыхание участилось.

— Центральное место в последнем ряду, забронированное на одиннадцать лет, не может ничего не значить.

Она вздернула подбородок:

— И тем не менее. Ты и я… Мы не вписываемся в миры друг друга, Хадсон. За пределами этого крошечного городка, где ни мне, ни тебе не место, у нас ничего не выйдет. Видишь, что произошло, когда я взяла несколько выходных? Я потеряла роль всей своей жизни. Надо было остаться дома и тренироваться. Вот что бывает, когда я пытаюсь совместить карьеру с чем-то еще, с кем-то еще извне индустрии. Мы, — она обвела нас обоих рукой, — не можем быть вместе, и мне некогда об этом спорить.

Внутри все сжалось. Итак, мы вернулись к началу. В кармане завибрировал телефон. Я вытащил его и посмотрел на экран. Вызов со станции.

— Придержи эту в корне неправильную мысль, — сказал я Алли и ответил на звонок. — Эллис.

— Привет, шеф…

— Пока нет. — Я тут же его осек. До повышения еще по крайней мере несколько месяцев. — В чем дело?

— Извините, что звоню вам, старшина первого класса Эллис. Знаю, вы только со смены, но две птички уже вылетели, а нам поступил еще один сигнал бедствия.

Да черт возьми! День становился все лучше и лучше.

— Буду через пятнадцать минут.

Я нажал отбой и сунул телефон обратно в карман форменной куртки.

— Похоже, мне тоже некогда об этом спорить. Отвезешь Джунипер домой, когда закончите?

— Почему?

Она озабоченно нахмурила брови, но после этой ее тирады о том, что ничего особенного между нами не произошло, я только сильнее разозлился.

— Потому что поступил сигнал бедствия и мне надо на работу. Отвезешь ее домой или нет?

Она заморгала и мимо меня посмотрела в окно:

— Ты не можешь сейчас выйти туда. Там шторм вовсю.

— Да, милая, так обычно и происходит во время каждого шторма.

А время шло.

У нее округлились глаза.

— То есть ты сейчас…

— Да, — кивнул я. — Отвезешь Джунипер домой? Если нет, по пути я позвоню Гэвину и попрошу его заехать. Алли, мне нужно идти, прямо сейчас.

— Я отвезу ее домой, — тихо сказала она, и ее броня посыпалась. — Хадсон…

— Спасибо. Пожалуйста, передай ей, что мне пришлось убежать. В подробности не вдавайся, а то она будет волноваться. — Я подавил желание поцеловать ее и зашагал к двери. — Завтра позвоню. Само собой, тебе решать, отвечать мне или нет.

Незадолго до полуночи я загнал пикап в гараж, проклиная себя за то, что арендовал дом, где надо бежать ко входной двери под дождем.

Но я не впервые за этот вечер промок до нитки.

Я был вымотан, измучен и донельзя досадовал на одну острую на язык балерину, в которую был по уши влюблен. Миновав небольшую лужайку между домом и гаражом, я поднялся на веранду. Голову я поднял только под крышей, и застыл на месте, увидев Алли.

Она сидела на качелях, босиком, обхватив руками колени, обтянутые легинсами. Балетки валялись рядом со знакомым тазиком с водой.

— Ты как? — Она подняла голову и оглядела меня, в тревоге хмуря лоб.

Готов поклясться, этот взгляд вытянул из меня часть накопившегося разочарования.

— И давно ты тут сидишь?

— Час, чуть больше. Я уже боялась, что ошиблась домом.

— Не ошиблась.

Я пересек крыльцо, взял таз с водой, слегка поморщившись от боли в ребрах, и вылил содержимое через перила. Через дорогу был припаркован «мерседес» Энн.

— Я держала ноги во льду, — буркнула Алли.

— Мы знакомы довольно давно, и твой тазик для ног я знаю. Чтобы растопить такое количество льда, понадобилось бы гораздо больше часа.

Я поставил тазик на качели рядом с ней, и она спустила ноги на пол. Я слишком устал, чтобы спорить, но и не хотел, чтобы она уходила.

Алли поплотнее запахнула края кардигана.

— Ладно, я тут уже пару часов.

Я уронил руки. Должно быть, она замерзла.

— Заходи в дом, погрейся.

Я отпер дверь и придержал, а Алли подобрала балетки и шагнула через порог.

Она зашла, посмотрела налево, в гостиную, потом направо, в кабинет, а затем на крутую лестницу на второй этаж.

— Оригинальная отделка из дерева. Мне нравится.

— Можно было бы сказать спасибо, но я этот дом арендую.

Я закрыл дверь. К моему удивлению, она оставила обувь на полу и направилась в мой кабинет.

— Потому что ты не планируешь оставаться, — бросила она через плечо и щелкнула выключателем.

Внутри все сжалось. Я снял кепку, повесил на вешалку и там же оставил куртку. Вопреки логике, мне казалось, будто меня проверяют. Хорошо, что я успел прибраться.

— Предполагалось, что я пробуду здесь столько, сколько потребуется Кэролайн, чтобы встать на ноги. Но все затянулось чуть дольше, чем я планировал.

Я пошел вслед за Алли, наблюдая, как на ее лице нарисовалось любопытство. Она заправила волосы за уши и пошла вдоль книжных шкафов, останавливаясь, чтобы прочитать названия, замирая, когда ей попадались рамки с фотографиями.

— Саванна, — пояснил я.

Она рассматривала снимок, на котором мы с пятилетней Джунипер были на пляже.

— Мое второе место службы. Я там служил, когда умер Шон, а потом умолял всех, кого знал, помочь мне с переводом.

— Тебе там нравилось?

Она двинулась дальше, пробежав взглядом по стопке наград в мягких папках, распиханных между книгами.

— Да. Мне нравилось жить в другом городе, бывать в новых местах, знакомиться с новыми людьми. И все такое.

Я бы убил, чтобы узнать, о чем она думает. Она приехала, а значит, питала ко мне искренние чувства. Но это не гарантировало, что она им поддастся, понимая, что я могу поставить ее карьеру под угрозу.

Что, если честно, я и сделал, пусть и нечаянно.

Алли достала несколько грамот:

— А это?

Я пожал плечами:

— Их вручают, когда спасаешь людей. Но это всего лишь клочки бумаги.

— За храбрость и доблесть, — прочитала она, закрыла папку и положила обратно к остальным. — Похоже на тебя. — Она перевела взгляд на обрамленную карту Аляски над столом. — Ты ни разу не спрашивал про Ситку?

— Дважды, — ответил я, чувствуя, как меня пробирает усталость. — Но рейтинг у меня был невысокий, а желания не совпадали с потребностями береговой охраны.

— А теперь, когда у тебя появилась возможность снова сделать запрос, ты попросишь остаться здесь. — Она взяла со стола вставленный в рамку рисунок Джунипер. — Ради нее.

— По той же причине, по которой ты не села в лодку прежде Евы.

Может, мы и полные противоположности, но в одном до жути напоминаем друг друга: для нас нет ничего важнее семьи. Именно поэтому вероятность продлить наши отношения после августа равна нулю.

— В последнее время я усомнилась в этом выборе. — Она развернулась, прошла между столом и потертым кожаным креслом и мимо меня зашагала в гостиную. — Ты никогда не жалел, что вернулся сюда?

— Нет.

Я пошел за ней. Правый бок пульсировал. Она пробежала взглядом по всей комнате, вне всякого сомнения систематизируя все: от картины, привезенной из алкотрипа в Майами с Бичманом, до горшка с растением в углу, каким-то чудом все еще живого.

— Ты не думал уехать?

Она провела пальцами по мягкому пледу, наброшенному на кресло, и подавила зевок.

— Каждый день.

Но я хотел, чтобы она была со мной, проводила выходные, свернувшись рядом калачиком на диване, чтобы этот дом был наполнен ее смехом. Я хотел спорить с ней обо всем и ни о чем, а потом мириться и выбирать, что приготовить на ужин. Я хотел обычного счастья, какое бывает в любых отношениях. Острая тоска кольнула между ребер и вонзилась прямо в сердце. Даже если бы я убедил ее, что мы можем остаться вместе надолго, прошлое все равно даст о себе знать. Алли никогда не простит меня за то, что я сделал. Рано или поздно нас это разлучит.

— Может, тебе стоит уехать… — Она перевела взгляд на фотографии на стене галереи и снова зевнула.

Я провел рукой по волосам.

— Алли, я рад, что ты наконец-то здесь, но я вымотан борьбой с десятиметровыми волнами и всерьез перепуганной семьей. Они приняли меня за лестницу, по которой нужно карабкаться, и теперь ребра просто убивают меня…

Алли резко повернулась ко мне, ее глаза вспыхнули.

— Что с твоими ребрами?

— Ничего такого, просто нужна пара ночей крепкого сна.

— Покажи-ка.

Она подошла и рывком задрала на мне футболку. Я поднял руку, потому что сил с ней спорить не осталось… а еще я обожал ее руки.

Алли ахнула:

— Хадсон…

— Все в порядке, просто сильный ушиб.

Бывало и похуже.

— В панике люди совершают неразумные поступки.

Ее рука замерла над огромной гематомой, но кожи не коснулась.

— Прости.

— Это не из-за тебя.

— Я не о том. — Она одернула мне футболку. — Я должна перед тобой извиниться. В моей жизни очень мало людей, которым я могу… доверять, но защищаться от сестер мне еще не приходилось. И когда Ева переползла через мой труп, чтобы вырваться вперед, я выместила гнев на тебе, а так нельзя. Прости. — И она с усилием перевела взгляд на меня.

— Извинения приняты.

Она, похоже, изумилась:

— Так просто?

— Именно так, — кивнул я. — И ты прости — из-за меня ты не попала в студию вовремя.

— Это не твоя вина. Я хотела остаться с тобой, — сказала она, разочарованно вздохнув. — Я всегда хочу быть с тобой. В этом-то и проблема.

— Тогда идем в постель.

Я протянул ей руку. Алли слегка отстранилась.

— Я пришла сюда не ради секса, Хадсон.

Улыбка тронула мои губы.

— Я так и понял. Я устал. Ты устала. Если тебе неохота снова выходить в такую бурю, можешь лечь спать со мной.

Она нахмурилась, и я приподнял брови.

— Хочешь остаться? Так оставайся.

— Только на ночь? — уточнила она.

— Сколько захочешь. Я же говорю: я заполучу тебя любым способом, каким только смогу, пусть даже на одну ночь.

Я скрестил пальцы, прекрасно понимая, что ступаю по очень тонкому льду с весьма своенравной женщиной.

Она неторопливо кивнула:

— Звучит заманчиво.

Слава богу! Я выключил свет, проверил двери и окна, а затем повел ее вверх по скрипучей лестнице. Мы прошли мимо комнаты для гостей, где иногда ночевала Джунипер, к моей спальне.

Она оглядела комнату с темной мебелью и зелеными шторами.

— Иногда я забываю, какой ты аккуратный. Все на своих местах.

— Так оно практичнее. Идем.

Я отвел ее в ванную и достал из шкафчика новую зубную щетку.

— Ты хранишь зубные щетки для ночных гостей? — спросила она, сердито посмотрев на щетину.

— Я храню запас зубных щеток, как и всего остального. — Я открыл шкаф, показал ей разложенные рядами принадлежности и закрыл дверцу. — Никого другого нет, и ты это знаешь. Перестань искать причины сбежать.

Она вздохнула, и, готовясь ко сну, мы проделали все то, что семейные пары считают само собой разумеющимся, — делили раковину и пытались разойтись в дверях.

Потом она вышла из ванной в моей футболке, и я совершенно забыл об усталости. Температура тут же подскочила не меньше чем на целый градус. Да, мне определенно нравилось видеть ее в своей одежде.

Алли скользнула под одеяло и легла на спину, уставившись в потолок.

— Наверное, у тебя нет зарядки для телефона?

Я осторожно подвинулся, чтобы ребра не заныли, и из ящика прикроватной тумбочки достал запасную зарядку.

— Спасибо.

Алли воткнула провод в телефон, положила его на тумбочку и снова уставилась в потолок.

— Из тебя вышел бы отличный бойскаут.

— Всегда готов.

Она забарабанила пальцами по одеялу.

— Ради всего святого, Алли, иди сюда!

Я перекатился на неповрежденный бок, обхватил ее рукой за ребра и притянул к себе.

Она пристроилась ко мне спиной, стащила половину моей подушки и умостилась поудобнее, своей невероятной попкой прижавшись прямо к члену.

— Как поступишь с Евой? — спросил я, положив руку на ее обнаженное бедро.

— Кроме как придушу? — вздохнула она. — Когда уже все объявлено, Василий меняет решения разве что по божественному вмешательству. Не знаю, что делать. Перестать с ней разговаривать? Но это тоже… немыслимо.

— Да, я бы тоже не смог порвать ни с Гэвином, ни с Кэролайн. — Я рассеянно погладил ее кожу. — Ты могла бы уйти из труппы.

— А ты мог бы уйти из береговой охраны, — парировала она.

— Намек понят, — сказал я, подавив улыбку. — Но я меняю места службы и продолжаю заниматься своим делом. А ты можешь танцевать в любой точке мира. Твой контракт еще действует?

— Еще месяц, — ответила она. — До пятнадцатого августа.

— До «Классики».

Фестиваль был уже совсем близко.

Алли кивнула:

— Два дня я ломала голову, что делать: то ли сменить имя и переехать в другую страну, то ли, образно выражаясь, вышибить из сестрицы дерьмо.

— И что ты решила?

Она сменила тон:

— Я хочу вернуть себе роль.

— Тогда подстрой божественное вмешательство, — простонал я. — И перестань вилять задницей, иначе все мои благородные намерения испарятся.

— Насколько я помню, еще несколько дней назад ты поступал со мной весьма неблагородно.

— Лучше не стало. — Я поцеловал ее в макушку, зарывшись носом в волосы и втянув неповторимый цветочный аромат, который преследовал меня десять с лишним лет. — Спи давай.

— Тебе стоит поставить Ситку на первое место в списке.

— Во-первых, Кэролайн не готова к моему отъезду. Во-вторых, тогда я окажусь на другом конце этой страны, вдали от единственного человека, с которым мне хотелось бы быть рядом, и это — если ты вдруг не заметила, — ты. А в-третьих, спи.

Я обнял ее за талию. На секунду она напружинилась, а затем прижалась ко мне еще теснее, и я ни капли не возражал.

— Я это не всерьез. Когда сказала, что между нами ничего особенного, это была неправда. Все эти часы я думала лишь о том, что ты там, посреди шторма, и я…

— Знаю. Я сразу понял. — Я поцеловал ее за ухом. — А что касается штормов, после них у меня стопроцентная явка на базу.

Она развернулась в моих объятиях и посмотрела на меня.

— Мне не очень нравится сближаться с людьми, — прошептала она.

— И это я тоже знаю, — сказал я и погладил ее по бедру. — Почти одиннадцать лет знал. И хотя это, наверное, одно из самых неприятных твоих качеств, должен признать, что так оно даже интереснее. А в твою защиту могу сказать, что ты с самого начала меня предупреждала. — Кажется, сон на сегодня откладывался, но мне было все равно, ведь она наконец-то в моей постели. — Но ты могла бы оказать нам обоим услугу и перестать сопротивляться.

Она открыла рот, будто хотела что-то сказать, и несколько секунд поборолась с собой.

— Ты серьезно заполучил бы меня любыми способами?

Я моментально проснулся.

— Да.

— А что, если мы сможем быть вместе, но… в безопасности? — спросила она, прижав руки к моей груди.

Черт, неужели это происходит на самом деле?

— Мы уже вместе. Что тебе нужно, чтобы чувствовать себя в безопасности?

Я провел рукой по ее спине. Она судорожно сглотнула.

— Пусть все будет легко и просто. Чтобы никого не ранить.

— Хорошо.

Я уже и так ранен, но пока не задело ее, я дам ей все, что она попросит.

— Без путаницы, — предположил я.

Она кивнула:

— В моей жизни и так кавардак. Хочу, чтобы с тобой такого не было. — Она сложила руки под подбородком. — И я знаю, что так нечестно…

— Я заполучу тебя любым способом, — напомнил я ей, и в меня вгрызлось чувство вины.

Мы слишком многое вместе пережили.

— Даже если я скажу, что мы вместе до тех пор, пока я не вернусь в Нью-Йорк? — Она напряглась.

Ах ты ж.

— Хочешь, чтобы мы были вместе всего пять недель?

Но разве я сам планировал иначе? Я хотел потратить все лето на то, чтобы вернуть блеск ее глазам. Тогда почему же у меня сейчас как будто вырезали кусок сердца?

— Я могу позволить себе только эти пять недель, — пояснила она. — А когда вернусь, надо будет полностью сконцентрироваться. Я буду бороться за свое место в труппе, и…

Упрости ей задачу.

— Понимаю.

Я убрал волосы с ее лица, и чувство вины запустило зубы глубже. Таково на вкус то единственное, чего я хотел в жизни. Разговор о прошлом поставил бы под угрозу все, но я должен его начать. Не могу же я убеждать ее, что у нас все по-настоящему, когда я сам по-настоящему не открылся.

— Нам надо поговорить о том, почему я тогда тебя бросил. И если ты меня не простишь…

Она затрясла головой и обхватила ладонями мое лицо:

— Не надо. Я простила тебя в тот миг, когда ты сказал, что был на моем выступлении. Мы оба были детьми и совершили немало ошибок, Хадсон.

— Но не таких, как я.

Я обхватил ее бедро. Она прижала пальцы к моим губам. Я перестал дышать. Она меня ни за что не простит — без боли точно не обойдется.

— Легко и просто, да? — прошептала она. — Больше мне сейчас ни с чем не справиться. Давай просто примем, что нет ничего важнее, чем сейчас. Прошлое позади, а будущего у нас нет. Я не оставлю Нью-Йорк, а ты не бросишь родных по своей воле. А если воля будет не твоя, бог знает, куда тебя назначат. — Она попыталась улыбнуться, но безуспешно. — Так что, если нет никаких причин, которые помешают нам провести следующие пять недель вместе, пожалуйста, не заставляй меня просить снова. Это наш единственный шанс, и я хочу им воспользоваться, — сказала она и провела пальцами по моему подбородку. — Если ты тоже хочешь.

В глазах у нее плескалась такая паника, что я лишился и дара речи, и самых благих намерений. Она никогда не бывала со мной такой уязвимой, даже подростком. Если я сейчас совершу ошибку, ее стены превратятся в крепость.

Алли отодвинулась:

— Хадсон?

— Пяти недель слишком мало.

Я охрип. Будь у меня больше пяти недель, решись мы на долгую историю, я бы умолял ее выслушать мои извинения. Но сейчас копание в прошлом вызовет бурю, которую она не переживет. Только не сейчас, когда ей предстоит война за роль. Однако после всего ей придется меня выслушать.

— Но я согласен.

Алли просияла, подалась вперед и запечатлела на моих губах поцелуй:

— Вот и славно. А теперь давай спать.

Она повернулась в моих объятиях и прижалась ко мне спиной.

У меня пять недель, чтобы сделать ее как можно счастливее, и я не собираюсь все портить. Я готов дать ей все, чего она хочет.

Наше дыхание выровнялось. Уже почти засыпая, я услышал, как она сказала:

— Твои мечты тоже важны, Хадсон.

Единственная мечта, которая меня волновала, — та, где я оказался прямо сейчас, засыпая рядом с ней. Но она рассеялась в пять утра, когда зазвонил телефон.

Алли вывернулась из моих объятий, несколько раз похлопала по тумбочке и наконец ответила на гребаный звонок.

— Надеюсь, ты там при смерти, Энн. Да, я у Хадсона. Потому что я взрослая женщина и могу спать где угодно и с кем угодно по своему усмотрению.

— Но только со мной. — Я притянул ее к себе.

После вчерашнего вызова мне нужно было на работу только к девяти утра, а значит, хватит времени посмотреть, как Алли пару раз кончит, а потом еще пару часиков вздремнуть. Идеальное утро.

— Что значит — ты не спала? — напряженно спросила Алли. — Что ты сказала? Да ладно… Нет, бред какой-то! Это не он.

Она села, и я убрал руку.

— Нет, я позвоню ему через несколько часов. Да потому что не все встают в пять!

Ее спина напряглась.

— Нет, не надо так делать. Почему ты ему не сказала? Ладно. Буду дома к девяти.

На стене тикали часы. Я сидела в кресле в гостиной, листая «Инстаграм»[12], и лайкала посты Рейган и Харлоу о подготовке к летнему интенсиву.

Рада за них. А я провела утро, оседлав Хадсона. У меня было два потрясающих оргазма. На второй раз я кончила, глядя, как полностью потерял контроль он — само собой, после того как я заставила его умолять. По-моему, это засчитывается за кардиотренировку.

Энн сидела рядом с Кенной на диване напротив меня. Она вывернулась, чтобы смотреть в окно, и пальцами отбивала быстрый ритм по мягкой спинке.

Мы с Кенной переглянулись, а затем Кенна провела пальцем по айпаду.

— Энн, ты бы нашла еще какой-нибудь способ снять напряжение, а то уже я психую.

Пальцы Энн замерли, но она не отвела взгляда.

— Просто нервничаю.

— Мы так и поняли, — заметила я.

Я поджала ноги под себя и потянулась за бутылкой воды, чтобы Кенна не дергала меня по поводу водного баланса.

— Могли бы мне почитать, — предложила Энн.

— Хочешь послушать о новой малоинвазивной процедуре восстановления вращательной манжеты плеча? Дает хорошие результаты в клинической практике. — сказала Кенна. — Я как раз про нее и читаю.

— А я думала, ты не хирург.

Энн наконец перестала изображать претцель и встала на колени лицом к окну.

— Не хирург. Я бы предпочла вылечить пациента целиком и не допускать вмешательства извне. Но это не значит, что я ничего не читаю по хирургии. — Кенна свайпнула и многозначительно посмотрела на столик рядом со мной. — От того, что ты сидишь и смотришь на банан, никакой пользы не будет.

Я закатила глаза и быстро очистила фрукт.

— А ты что читаешь, Алли? — спросила Энн. — Что хорошего?

— Похоже, Кэндис обручилась.

Я с улыбкой повернула телефон так, чтобы они увидели фото брюнетки, демонстрирующей кольцо. Энн бросила взгляд через плечо, но тут же повернулась обратно, словно, если она не будет наблюдать лично, машина не приедет.

— Вот ты и вернулась в соцсети! Рада за Кэндис, — кивнула Кенна. — Джиллиан классная и невероятно талантливая. В прошлом месяце я заходила в ее новую галерею, там было полно народу.

— Художница? Хм… А я всегда думала, что Кэндис выйдет за кого-то из труппы, — сказала Энн.

— Слышу голос вашей матери, — с упреком сказала Кенна и посмотрела на меня. — Некоторые выбирают жить не только в студии и находят партнера, который даст им, за что держаться в жизни после балета.

— Не начинай.

Листая одной рукой, я откусила банан.

— Кенна права, — пробормотала Энн. — Ты же знаешь: говорят, танцор умирает дважды.

В первый раз — уходя со сцены, во второй — уходя из жизни.

— Хорошо, что ты нарушила свое правило встречаться только с танцорами, Алли, и я рада снова видеть твою улыбку…

— Но?

Я откусила еще и открыла приложение «Секондз».

Сестра откинулась на спинку дивана и положила подбородок на ладони.

— Я хочу тебя защитить и ничего с этим поделать не могу. Я знаю, ты говорила, что в тот вечер Хадсон пришел на «Жизель», и тем самым он, конечно, отчасти выбрался из ямы, которую сам себе вырыл, когда мы были детьми, но…

— Но ты никогда полностью ему не доверяла.

Ничего нового я не услышала. Я зашла в новый анонимный профиль «Секондз», открыла страницу «СестрыРуссо4» и вытаращилась. С тех пор как я в мае приехала в Хэйвен-Коув, прибавилось еще двести тысяч подписчиков, и сорок тысяч из них — за последние два дня. Оставалось надеяться, что видео перестало вируситься.

— Все принимают дерьмовые решения, пока лобная доля не разовьется, — вмешалась Кенна, избавив меня от необходимости спорить. — Он не смог смотреть на травмы Алли и слинял на сборы. Да, в восемнадцать лет он был незрелым придурком, но он не безнадежен. Он же не подстраивал аварию… — Кенна оторвала взгляд от планшета. — Не подстраивал же? Там не было отпечатков второго комплекта шин, например?

— Нет, во всем была виновата Лина. Никогда не соблюдала гребаный скоростной режим. — Энн вздохнула. — Как и любое другое правило, раз уж на то пошло.

— Там были только мы, — подтвердила я. — Это я помню.

Я поискала на странице «СестрыРуссо4» и кликнула на первое видео, убавив громкость, чтобы никто не услышал. Ролик начинался с того, что Ева сняла тайком, — там я объясняла, почему мне пока не дается гран-жете, как, впрочем, и остальные прыжки. Потом она смонтировала досадные ошибки, которые я допускала в те выходные, а затем ПуантЗападногоПобережья прокомментировала все это, разгуливая по балетному театру в Калифорнии. С субтитрами, так что свое унижение я могла оставить при себе.

— Итак, давайте разберемся в последней драме «Метрополитена». Знала ли Алессандра, что ее снимают? Вряд ли. И все же это не меняет того факта, что она явно застряла в самом начале реабилитации. А судя по тому, что я слышала в «Метрополитене», на гала-концерте она всем откровенно лгала, что готова вернуться осенью. Я считаю, это поднимает некоторые серьезные этические вопросы.

Банан утратил вкус. Неправда. Я не лгала.

Лицо автора видео исказилось от отвращения.

— Слушайте, «Метрополитен» прекрасно придержал бы для нее место, скажи она, что ей требуется больше времени на реабилитацию, — это же Алессандра Руссо. Но лгать собственной труппе о травмах, когда программу всего осеннего сезона разрабатывали специально для нее, — это просто… как-то это непорядочно, понимаете? После этого ни одна уважаемая труппа даже не посмотрит в ее сторону. Я уже говорила: она донельзя претенциозна и высокомерна, но когда-то она была одной из великих, а теперь я разочарована. И ведь она была всеобщим кумиром, на нее молились… Напишите в комментариях, что думаете!

Я не просила на меня молиться. Несмотря на приступ тошноты, я дожевала банан, потому что энергия все равно нужна. А потом я решила добиться в мазохизме уровня эксперта и открыла комментарии.

— Алли?

Судя по голосу Кенны, она окликала меня уже не первый раз.

— А?

Я прижала телефон к груди, пряча экран; Кенна, оказывается, нависала надо мной.

— Я спрашиваю, почему тут нет Хадсона, если учесть, что это касается и его. — И она протянула руку. — Давай сюда.

— Зачем? — Я еще крепче сжала телефон.

— Затем, что ты побелела как мел и перестала нас слушать. А теперь ты вся пунцовая, так что, если это не потому, что Хадсон шлет тебе похабные сообщения, давай сюда.

Кенна протянула руку.

Я проглотила гордость и смущение и показала ей комментарии. Она читала, чередуя смешки со вздохами.

— Нечего читать это говно. — Она тряхнула головой. — Я бы с удовольствием посмотрела, как хоть один из них сказал бы нечто подобное тебе в лицо.

— Я ей говорила, что не надо, — сказала Энн, все так же глядя в окно. — Нужен дофамин — посмотри видео с козлятами. Или этого парня, который готовит.

— Здорово, что за тебя вступилась Рейган, — сказала Кенна, возвращая телефон. — Хочешь, я тоже пойду защищать твою честь?

— Нет. Тебя сочтут за соучастницу. Я-то и так уже на костре, а тебе на него всходить необязательно.

Пальцы зависли над экраном. На секунду негодование взяло верх, я уже почти готова была написать ответ, который расставит все точки над i, и нажала кнопку «Оставить комментарий».

— Не стоит, — предостерегла меня Кенна. — Все это, несомненно, фигово, но, если ты лично вступишь в бой, эти акулы попируют всласть. Они исказят каждое твое слово, используют его против тебя и запустят новую волну монетизации контента. Не дай им на себе заработать. Мы же знаем: на следующей неделе появится какой-нибудь новый повод, и все бросятся комментировать его. Итак, где же Аквамен?

Я прокрутила экран вверх и закрыла приложение.

— Хадсон не смог отпроситься с работы.

— Он приехал. — Энн оттолкнулась так сильно, что соскользнула с дивана и стукнулась коленями об пол. Я вздрогнула. — Он приехал!

Она вскочила. Я тоже поднялась, бросила телефон на столик и встала перед Энн:

— Прекрати. У нас есть план, и ты будешь следовать ему. Ты же не знаешь, как он отреагирует.

Энн поджала губы, схватила конверт с кофейного столика и села на диван.

— Спасибо, — сказала я ей и пошла открывать дверь.

Эверетт в облегающем бирюзовом поло и клетчатых шортах поднимал по ступенькам брендовый чемодан. От волнения у меня в горле образовался комок.

— Боже мой, а вот и она!

Он бросил багаж у двери и поправил солнечные очки на светлых волосах. Последние несколько шагов он пробежал, кинулся мне на шею, и в дом нас обоих занесло силой инерции. Я обхватила его руками, зная, что это, возможно, последний раз, когда он обнимает меня по доброй воле.

— Ох, Алессандра, — сказал он, сжимая меня крепче. — Я ждал, что ты со мной свяжешься, и, когда Энн позвонила, вылетел первым же рейсом.

Он поставил меня на пол и положил ладони мне на плечи.

— Привет, Эверетт.

Я улыбнулась, поймав себя на том, что ищу в его лице хоть каких-то то подтверждений открытию Энн.

— Решение Василия — это… говно собачье. Вся труппа в ярости. С каких это пор мы объявляем кастинг в середине июля? И вы бы видели, в какую ярость пришла Шарлотта, узнав, что Еву повысили до ведущей раньше всех солисток. Рейган говорит, Шарлотта разбила зеркало в женской раздевалке. Наверняка Василий надеется, что все уляжется, когда все приедут с летних интенсивов. Но я слышал, что пара солистов может и не продлить контракты. Какая драма. — Он вызывающе приподнял брови. — Василий хотя бы объяснился с тобой или отправил Максима выполнять грязную работу за него?

— Я пропустила его звонок, а теперь он не отвечает на мои.

Комок в горле разбух вдвое.

Эверетт закатил глаза и опустил руки.

— Ну еще бы. Он же знает, что совет директоров не станет его увольнять, пока его жена — исполнительный директор. Так что он не обязан объяснять, что это за хрень. Как это вообще произошло? Твоя мать, что ли, позвонила? Вряд ли Софи стала бы тебя подставлять ради… — Он склонил голову набок. — Хотя от твоей матери всего можно ожидать.

— Она не звонила Василию. — Я подавила смех, который так и рвался наружу. — Впервые в жизни могу честно признать, что мама тут ни при чем. Это все Ева.

— Вот стерва! — Он втащил чемодан внутрь и захлопнул дверь. — Так какой у нас план? Как будем возвращать тебе роль?

— У меня… нет плана.

Не считая предложения Хадсона подстроить божественное вмешательство.

— Я тебя умоляю, здесь же доктор Лоуэлл. Всем это известно. Раз у тебя нет плана, значит, он есть у нее. Не так ли, Кенна? — спросил Эверетт, повысив голос.

— Да, — ответила Кенна, показавшись в дверях. — Но мой план зависит от трех условий, которые надо соблюсти.

— Ну, раз я здесь, значит, первое уже соблюдено, — сказал он, указывая на свой чемодан. — Я предположил, что Энн позвонила, потому что тебе нужно потренироваться с партнером. Черта с два я буду танцевать в октябре с твоей сестрой. Сразу отвечу на твой вопрос: разумеется, я останусь на месяц. Кто не любит лето в Кейп-Коде? Боже, я не был здесь с тех пор, как твоя мама провела последний интенсив. Это сколько нам было? — Он оглядел прихожую, словно прикидывая, что изменилось, и заглянул в студию.

Я откашлялась.

— Тем летом мне было семнадцать, а Лине девятнадцать.

— Точно.

Он даже не вздрогнул.

— Итак, что идет вторым пунктом твоего гениального плана? — спросил он Кенну.

— Все немного… — начала она.

— Как ты это объяснишь? — Энн выбежала из гостиной, размахивая свидетельством Джунипер.

— Будем придерживаться плана, ага, — пробормотала Кенна.

Ухоженные брови Эверетта приподнялись. Энн сунула документ ему под нос. Я затаила дыхание. Он пробежал глазами по листку, где Джунипер значилась просто как «ребенок Руссо».

— Ах ты ж… А я почти и забыл.

У меня отвисла челюсть. Внутри все упало.

— И больше тебе сказать нечего?

Он взглянул на меня, потом на Энн. Лицо его смягчилось.

— Ох черт, вы не знали! Раз так, никто не хочет выпить? Перед таким разговором мне и самому не помешает.

Пять минут спустя я налила четвертый стакан лимонада и протянула его Эверетту, который устроился в одном из кресел гостиного гарнитура. Я тоже взяла стакан, села и увидела сообщение:

Несмотря на обстоятельства, я улыбнулась и напечатала: «Будь сегодня поосторожнее с ребрами», а затем сосредоточилась на Эверетте. Он сидел слева от меня и мастерски избегал пристального взгляда Энн.

— Рассказывай, — потребовала она.

— Я сидел на том же месте, где сейчас Кенна, а Лина попросила меня изобразить папочку, — сказал он, проводя пальцем по краю бокала. — Она сказала, что это чисто на бумаге и ответственность будет лежать на мне всего несколько часов. Только чтобы подписать заявление об отказе от родительских прав.

Сердце сжалось. Ему она рассказала, а нам — нет.

— Так ты не отец Джунипер?

— Они так назвали ребенка? Ее родители? — Эверетт сделал глоток, но понял, что все мы смотрим на него в упор. — Конечно я не ее отец. Для этого мне пришлось бы заняться сексом с Линой. Нет уж, спасибо, — потряс головой он.

Энн обмякла, как воздушный шарик, из которого выпустили весь гелий.

— А то ты не понимала, что шансы невелики, — буркнула Кенна.

— Ты не знаешь, кто отец? — спросила я Эверетта.

— Нет. — Он взял подставку из стопки на кофейном столике. — Она говорила, что, когда приехала в Сан-Франциско, у нее был роман на одну ночь. Она даже имени его не запомнила. — Эверетт положил подставку на край стола и поставил сверху стакан. — Поверить не могу, что вы не знали. Я думал, вы всем друг с другом делитесь.

Энн уставилась на свой стакан:

— Как видишь, нет, так что, пожалуйста, продолжай. Когда это было?

— По-моему, в первую неделю мая, — ответил он.

— И она была здесь?

Я оглядела гостиную, словно от этого Лина появится, как по волшебству.

— Да, — кивнул он. — Сказала, что пробыла тут месяц или около того.

— Видимо, приехала, как только мы вернулись в Нью-Йорк после весенних каникул, — пробормотала Энн. — Судя по записям, Джунипер родилась в окрестностях и осталась в округе Барнстейбл.

— Похоже на правду. Я согласился приехать, как только у нее родится ребенок. Когда это случилось, я подписал все бумаги, которые мне дали юристы.

— Почему ты на это согласился? — спросила я.

— Она была беременна, и ей нужна была помощь. Адвокаты сказали, что усыновление пройдет легче и быстрее, если законный отец даст согласие. Лина говорила, что подобрала идеальную семью. А когда я засомневался… — Он замялся, снял солнцезащитные очки с макушки и тоже положил на стол. — Вы скажете, что я сволочь.

— Я бы ни за что… — Я потянулась через столик и сжала его руку.

— А я бы да, — пробубнила Энн.

— Перестань.

Кенна запустила в нее подушкой, но Энн увернулась, поймала ее и прижала к груди.

— В том году я не попал на летний интенсив «Метрополитена», — признался Эверетт и провел пальцами по волосам так, что они встали дыбом. — В январе был на прослушивании, но не прошел.

— Не может быть, — покачала головой я. — Ты же приезжал сюда летом, а мама допускала только тех, кого приняли на программу…

Легким вдруг стало тесно в груди.

— Да. За это, — кивнул он. — Такова была цена. За это я мог тренироваться с девочками Руссо. Она оплатила мне жилье и еду в городе и обеспечила место в «Классике», чтобы я поучаствовал в конкурсе на контракт с «Метрополитеном».

Я через силу вдохнула и осушила полстакана лимонада, сосредоточившись на его терпком, кисловатом вкусе.

— Даже Макиавелли далеко до вашей мамы, — сказала Кенна.

— Я правда думал, что ты в курсе, — сказал мне Эверетт. — И думал, ты поэтому всегда так ко мне добра.

— Ты мне всегда нравился, потому что ты… это ты.

Уж мне ли винить Эверетта в том, что у него были секреты, когда и у меня самой их предостаточно?

Он перевел взгляд на Энн:

— Мне сказали, все будет конфиденциально. Ваша мама обещала, что никто и никогда не узнает.

— У нее сохранилась только копия свидетельства о рождении — ну, больше я ничего не нашла, — ответила она. — Но тебе не скрыться, Эверетт. Несколько лет назад в закон внесли поправки. Как только Джунипер исполнится восемнадцать, она получит доступ к своим документам.

— Что ж, это… — Он сглотнул. — Приятно слышать.

— Я думала, что понимаю ее, — прошептала Энн. — Но с каждым днем все больше убеждаюсь, что ничего не знала.

— Никто и ни о ком не знает всего, — сказал Эверетт. — Все мы что-нибудь держим при себе.

На дорожке зашуршал гравий, и мы все посмотрели в окно. К дому подъехал черный «ренджровер».

— У нас что, вечеринка, а меня не предупредили? — спросила Энн.

— Это третья составляющая плана, — сказала Кенна, встала и пошла к двери. — Лодыжку я вылечить могу, но тебе нужен преподаватель.

— Она позвонила твоей маме? — прошептал Эверетт.

Она бы не стала… У меня скрутило живот.

— Сомневаюсь, — ответила Энн. — Мама сейчас немного… ушла в себя.

— Что ты сделала? — спросила я Кенну, встав с кресла.

В это время года все мои знакомые преподаватели проводили интенсивы.

— Я бы ни за что не стала звонить вашей маме, — в ответ крикнула Кенна из прихожей и открыла дверь.

— Детка!

В дом вошла Элоиза в красном облегающем платье. Она обняла Кенну и окинула ее спортивный костюм строгим взглядом поверх солнечных очков:

— Что это на тебе надето? Не важно. Сумки в машине. Разумеется, я займу комнату Софи.

Ой-ой.

Нашей маме Кенна звонить не стала. Она позвонила своей.

— Поверить не могу, что вы меня заставили, — пробормотала Кэролайн.

Мы пробирались сквозь толпу в театре Хэйвен-Коува. Я прикрывал букет розовых пионов, стоивший мне немалую часть зарплаты.

— Напомните, зачем?

Последний раз, когда я одновременно и ждал, и боялся предстоящего дня, был десять лет назад, перед сборами. Неудивительно, что и на этот раз все крутилось вокруг сестер Руссо.

Сегодня был последний официальный день моих отношений с Алли. Каждая клеточка моего тела противилась самой мысли о расставании. Накануне мне каким-то образом удалось побороть желание сбежать в самоволку, забраться по решетке к Алли в комнату, исцарапав руки до крови, совсем как в восемнадцать лет, и привести ей полное, исчерпывающее, продуманное обоснование, почему она должна дать нам реальный шанс. Но это я приберег на сегодняшний вечер.

— Во-первых, мы здесь, чтобы поддержать брата, а во-вторых, культурный отдых тебе не повредит.

Гэвин кивнул одному из местных: он и его сын в сценическом костюме с восторженными улыбками прошли мимо нас.

— Сказал человек, для которого классика — это «Крепкий орешек». — Кэролайн подвинулась, пропуская группку из четырех девушек в разноцветных пачках. — Ни одна из них не местная. Неужели на конкурс не прошли местные девочки?

— Наверняка прошли, — ответил я.

— Ни одну не узнаю.

Кэролайн пробежала взглядом по холлу. Я молился, чтобы ей на глаза не попалась Джунипер.

— Поверь, здесь больше балетных студий, чем тебе кажется, — пробормотал я.

— А кроме того, нельзя кусать руку, которая кормит, — возразил Гэвин. — Нравится тебе Софи Руссо или нет, стоит отдать ей должное: она сделала охренительно много для экономики нашего городка. Обычно такие мероприятия проводятся не тут, а в Нью-Йорке или Бостоне.

— Ладно, — проворчала Кэролайн, когда мы повернули налево, к театру. — Признаю, выручка на этой неделе побила все рекорды. В том самом кафе, где я должна быть прямо сейчас.

— Ты же вроде обучала нового менеджера, — сказал я, мимо стола с программками направляясь к заднему ряду. — Хотела уравновесить работу и личную жизнь.

— Он… не готов, — пробормотала она.

— Или ты помешана на контроле, — вставил Гэвин.

— Возможно, — призналась она. — Я над этим работаю. Но пока вопрос не решен.

Я озирался, одновременно опасаясь и надеясь встретить мать Алли, но ее нигде не было видно.

— Черт, — пробормотал я.

Мы с извинениями протискивались мимо сидевших в последнем ряду, пока не добрались до центра. Я сел и положил на колени букет, завернутый в крафтовую бумагу.

— Кого ищешь? — спросила Кэролайн. — Может, я помогу?

— Софи Руссо.

За судейскими столами пока никого не было. Возможно, Алли ошибалась и ее мать еще появится.

Гэвин наклонился и спросил, приподняв брови:

— Ты и впрямь хочешь ее найти?

— У меня и впрямь нет выбора.

Страх и решимость — гремучая смесь, но я шел с ними рука об руку последние несколько недель. С тех пор, как внес поправки в список предпочтительных мест службы.

— Раз я хочу наладить отношения с Алли, мне придется поговорить с ее матерью. В школе, где она преподает, сказали, что она не заинтересована в разговоре со мной, но я хотел бы покончить с этим поскорее.

Прежде, чем Софи поймет, что я появился в жизни Алли надолго, и лишит нас и без того призрачного шанса быть вместе.

— И да, Алли сказала, что она не появится. Но разве можно не прийти посмотреть на возвращение дочери на сцену?

— Она всегда была змеюкой. Софи, не Алли, — сказала Кэролайн, взглянув на розовые розы на коленях у Гэвина. — Ты серьезно считаешь уместным дарить цветы девушке брата?

Черт, он же принес их для Джунипер…

— Алли достойна двух букетов, — пожал плечами Гэвин.

— Странно, но ладно.

Кэролайн положила сумочку и указала на сцену:

— Ну, объясните мне, как все устроено. Я тут ни разу не была.

— Танцоры соревнуются друг с другом в разных возрастных категориях. — Я рассказывал ей теорию, взглядом обыскивая театр в поисках Алли. — От младших до старших. В данном случае, с десяти до девятнадцати лет. Жюри сидит вон там…

С этими словами я указал на судейские столы четырьмя рядами ниже. На каждом из пустых стульев, освещенных маленькими настольными лампами, были обозначены труппы, которые отправили судей на конкурс. Остальные расселись по всему залу. Они держали на коленях планшеты. По опыту я знал, что это лишь малая доля тех, кто явится на завтрашний финал.

— Победители получат призы.

— Например, стипендию у Мэдлин, — кивнула Кэролайн. — Это я знаю.

У меня дернулся уголок губ.

— Нет. Мэдлин учредила несколько стипендий для местных танцоров, которые войдут в двадцатку лучших.

Надеюсь, это будет Джунипер. Меня затошнило, и я заерзал на сиденье.

— Я почти уверен, что Софи Руссо приглашала их, только чтобы создать видимость, будто участвовать в конкурсе может кто угодно. Победители получают право на участие в Гран-при, где и вручают настоящие призы.

— А с некоторыми победителями контракты заключают прямо в этом театре, — добавил Гэвин.

— Значит, это такая возможность для труппы подписывать контракты с теми, кто еще не вышел на драфт, — сказала она и кивнула. — Ясно.

— Э-э…

Гэвин поморщился и наклонил голову.

— Примерно так, — сказал я, улыбнувшись впервые за шесть дней.

Но едва появились судьи и профессионалы, улыбка тут же испарилась. Судьи из Лондона, Парижа, Нью-Йорка, Сан-Франциско и Хьюстона заняли свои места. Стол по центру по-прежнему пустовал.

— Простите.

По ряду перед нами пробиралась Ева с несколькими солистками «Метрополитена». Заметив меня, она вздрогнула, застыла, но тут же села, заняв место перед Гэвином. Когда она обернулась через плечо, Гэвин сверкнул улыбкой:

— И ты, Брут?

Кэролайн нахмурилась.

— А Алли участвует в конкурсе? Мне казалось, это не… ну, сам понимаешь… не ее уровень? — договорила она шепотом.

— У Алли показательное выступление, — громко сказал Гэвин.

Ева резко обернулась и приоткрыла рот, когда ее испуганный взгляд встретился с моим:

— Что?

Остальные танцоры труппы тоже обратили внимание на этот внезапный порыв.

— Показательное. Выступление, — медленно произнес Гэвин, растягивая последнее слово.

— В программе его нет, — отметила Харлоу Орен, перелистывая страницы. — И почему здесь всего три местные студии? Мне казалось, мы всегда принимали четыре.

— Студия Куинн Хокинс закрылась, — ответил Джейкоб Харви справа от Харлоу, склонившись над телефоном. — Помните эту драму с месяц назад? Все посты с хештегом «Классика в Хэйвен-Коув» около трех дней были только о ней.

— А, точно… — кивнула Харлоу, продолжая просматривать программку. — Я что-то читала — вроде бы в ассоциацию школ танца пожаловались на жестокое обращение. Ну а раз дело дошло до этого, вмешался кто-то важный.

Алли. Я сдержал улыбку. Она разобралась с той преподавательницей, которая бросалась пластиковыми бутылками.

— Ну правда, тут нет выступления Алли, — сказала Харлоу, помахав программкой, и повернулась к Еве. — Она вообще выздоровела?

— Конечно нет, — рявкнула Ева. — Чего это она выступает?

Она адресовала этот вопрос мне, но я побоялся, что сорвусь, и не ответил.

— Потому что вы перешли на этап выяснения отношений, — ответил Гэвин. — Понимаешь, ты ведь накосячила, и теперь…

— Я знаю, что это значит, — огрызнулась она. — Хадсон?

Я спустил гнев с поводка ровно настолько, чтобы Ева это увидела. Она побледнела в свете ламп, но рот я держал на замке. Алли разберется с ней так же, как и с Куинн.

Кэролайн перевела взгляд с Евы на меня и тут же ощетинилась:

— Слушай, я не знаю, чем ты так взбесила моего брата…

— Она втоптала в грязь репутацию Алли, а потом еще и наступила на нее, чтобы украсть роль, созданную специально для родной сестры, — влез Гэвин.

У Кэролайн отвисла челюсть.

— Но… вы же сестры, — она сказала это таким тоном, словно более тяжкого преступления не бывает. — Она тебя защищала. Она настаивала, чтобы Хадсон вытащил из лодки сначала тебя. Она… — Кэролайн осеклась. — А знаешь что? Ты для меня — пустое место. Отныне для меня есть только одна Руссо — Алли.

— Ты так в этом уверена? — спросила Ева, выгнув бровь, и посмотрела на меня.

— Не-а, — покачал головой Гэвин. — Энн тоже ничего так себе, а Лина… Ну, могу с уверенностью сказать, что Лине было бы за тебя стыдно.

Ева отшатнулась, словно ее ударили, а Кэролайн посмотрела на Гэвина так, будто увидела его впервые в жизни.

— Слушайте, — прошипела Ева, — если Алли не справится, если она больше не может выступать, ей надо тактично удалиться и не мешать Айзеку. Это ведь и его балет.

Интересно, он и ее называл «дорогая»?

— Да ты просто… — начал Гэвин, но замолчал.

Свет в зале погас, и на сцену вышла Энн с портативным микрофоном. Зрители зааплодировали, и она лучезарно улыбнулась:

— Спасибо. Я Энн Руссо, председатель «Классики в Хэйвен-Коув» и дочь основательницы этого мероприятия, Софи Руссо. Для меня большая честь лично поприветствовать вас от имени нашей семьи на «Классике в Хэйвен-Коув»!

— А я думала, она замужем, — прошептала Кэролайн, пока мы аплодировали.

— Разводится, — ответил я, отметив, что кольца на левой руке Энн больше нет. Это что-то новенькое.

— Но ведь никто из вас с ней не встречался? — спросила Кэролайн, бросив взгляд на Гэвина. — А то мне кажется, я уже улавливаю тенденцию.

Аплодисменты стихли. Я покачал головой.

— В настоящее время мама посвятила себя новому поколению, так что вам досталась я.

В зале раздались смешки.

— Для нее суть «Классики» заключается в том, чтобы поддерживать дух единства, нести красоту балета в массы и предоставлять танцорам с любым материальным положением доступ к профессиональной критике, карьерным достижениям и стипендиям, от местных преподавателей и до международных компаний.

Снова раздались аплодисменты. Энн сделала паузу. Я обратил внимание на розовый всполох слева. Из-за перил одной из лож выглянула Джунипер.

У меня свело живот. Да она же сдаст нас с потрохами еще до того, как выйдет на сцену.

— Как всегда, выражаем благодарность нашему спонсору, невероятной балетной труппе театра «Метрополитен»!

Она указала на аудиторию. Луч прожектора осветил двери, и, широко улыбаясь, в зал вступили Рейган Хуан и Кэндис Бэрон. Вслед за ними вышел Василий. Он коротко кивнул, и они заняли места в центре судейского ряда.

— Естественно, сегодняшняя утренняя программа будет посвящена нашим юниорам. Начнем с возрастной категории новичков. Во второй половине дня состоятся соревнования среди старшеклассников. Мы с сестрой подумали, что подрастающему поколению, возможно, будет не лишним посмотреть, чего можно добиться, если следовать своему увлечению. — Энн посмотрела на судей, и ее улыбка стала еще шире — видимо, адресовалась она лично Василию. — Прошу вас, поприветствуйте на сцене ведущих танцоров балетной труппы театра «Метрополитен» — Эверетта Карра и, впервые после травмы, мою сестру Алессандру Руссо!

Энн указала на край сцены и быстро ушла за кулисы. Эверетт с Алли вышли, держась за руки.

Зал взорвался оглушительными аплодисментами. Кэролайн сунула два пальца в рот и свистнула. Я снова и снова хлопал в ладоши, наслаждаясь явившейся нам красотой.

Алли была лучезарна, как солнечный свет, который олицетворял ее костюм цвета заката. Драгоценности и металлическая вышивка отражали свет прожекторов. Она присела в глубоком, элегантном реверансе, а Эверетт поклонился. Он был в черном костюме с серебром, олицетворявшем ночь.

Алли встала, пробежала взглядом по залу, задержавшись на Василии, а затем посмотрела на меня. Улыбка осветила ее глаза.

Я захлопал еще сильнее. Внутри все сжалось. Десять лет назад я сидел на этом самом месте и смотрел, как она вышла на эту же самую сцену. Я испытывал те же чувства, но теперь они стали в десять раз сильнее. Она была для меня всем и даже больше, и, осознавая это, я едва дышал. Не может это быть наш последний день и единственный шанс. Не может, пока нас одолевают такие чувства.

Подожди и увидишь, каково ей будет после твоего признания. Я заглушил голос совести. Чуть позже справлюсь и с этим, и, кто знает, может, все равно пройду отбор. Но рассказать ей было необходимо. Я обязан ей всей правдой до последнего слова.

Эверетт что-то сказал Алли, и она отвела взгляд. Они заняли места в центре сцены, и аплодисменты стихли.

— Ух ты… Она великолепна, — прошептала Кэролайн. — Точно не хочешь пересесть поближе?

— Это лучшее место в зале.

Заиграла музыка. С первых же нот Василий напрягся так, будто ему в задницу воткнули стальной прут. Ева откинулась на спинку сиденья.

— Она же не могла… — прошептала она.

— Выяснение отношений, — тихо напомнил ей Гэвин.

Все мое внимание переключилось на Алли. И они с легкостью начали па-де-де из первого акта будущего балета «Равноденствие».

Они прекрасно подходили друг другу и явно давно сработались; они разыгрывали историю любви между днем и ночью, сопротивляющимся солнцем и тьмой, которая отчаянно жаждет ощутить тепло, и сцена у них под ногами почти горела огнем.

Алли отработала все прыжки, исполнила серию итальянских фуэте[13] и двигалась вместе с Эвереттом точно в такт и абсолютно безупречно. Он следовал за ней в туре пике, и она просто лучилась радостью. Когда музыка достигла апогея и Эверетт наконец захватил Алли в плен, у меня внутри все сжалось. Я слишком хорошо знал, каково это — пытаться поймать солнечный свет.

У меня перехватило дыхание: Алли привстала на носок правой ноги, подняла левую больше чем на сто восемьдесят градусов, направив ее в потолок и грациозно изогнув руки, идеально исполняя панше. Весь ее вес до последнего грамма был искусно сбалансирован и держался на лодыжке, которая подвела ее семь месяцев назад.

А сейчас даже не дрогнула.

Гордость переполняла меня, заглушая сердечную боль. Эверетт развернул Алли на месте, будто ночь хотела рассмотреть свою награду со всех сторон, а затем подхватил на руки и унес со сцены. Музыка кончилась.

Зрители повскакали с мест. От аплодисментов дрожали подлокотники, лампы на судейских столах, весь мир.

Мы тоже встали.

— О боже… — сказала Кэролайн, аплодируя. — Она… она…

— Идеальна, — закончил я за нее, неловко зажав букет в одной руке, чтобы хлопать.

Гул усилился. Алли и Эверетт вышли на поклоны. Я каждой клеточкой своего тела ощущал ее улыбку, когда она обводила взглядом публику. Заметив Джунипер, она прищурилась.

Наши взгляды встретились. Она кивнула, не переставая улыбаться. Эверетт увел ее за кулисы, и мы все не спеша заняли свои места.

— Вот это и есть настоящий балет, — сказала Энн, стоя у края занавеса. — Пожалуйста, не расходитесь: через пять минут начнется выступление новичков. Естественно, мы соответствующим образом скорректируем ожидания.

Все, кроме Василия, засмеялись. Он развернулся на стуле и бросил на Еву взгляд, полный безграничного презрения. Ева вжалась в спинку сиденья и смотрела перед собой пустыми глазами.

— Вот это было представление, — отметила Кэролайн, закинув сумочку на плечо. — Я так рада, что нам довелось ее увидеть. — Она встала и посмотрела на Гэвина. — Идем?

Вот черт! Энн договорилась, чтобы Джунипер выступала в начале, но мы не продумали, как убедить Кэролайн дождаться ее номера.

— Э-э-э… — промычал Гэвин, удивленно подняв брови, и посмотрел на меня. — Конечно. Но сперва мне нужно заглянуть в уборную.

— Серьезно? Не потерпишь? Тебе что, пять лет? — спросила она.

У входа в зал показалась Алли, и я тут же забыл о брате с сестрой.

Я перепрыгнул через спинку сиденья, как подросток, и выбежал в коридор, увернувшись от парочки опоздавших.

— Алли! — крикнул я.

Из-за дверей ее звал фотограф. Она что-то сказала Эверетту, повернулась и пошла прямо ко мне, а затем бросилась мне в объятия, обвив руками за шею. Я улыбнулся ей в ответ и крепко обнял, одной рукой поглаживая обнаженную кожу между лопатками, а другой аккуратно держа букет, чтобы не раздавить вместе с потраченным на него состоянием.

— Ты была безупречна, — прошептал я ей на ухо.

Она уткнулась лицом мне в шею. Как и десять лет назад, мне было наплевать на следы сценического грима на рубашке.

— Потрясающая. Изысканная. Безукоризненная.

Она прижалась к моей груди.

— Спасибо, что пришел. Видеть тебя в последнем ряду — самое главное для меня.

— Я ужасно тобой горжусь. — Я отстранился и обхватил ладонями ее лицо, утонув в ее глазах. — Я так рад, что весь остальной мир тоже увидел твое сияние.

Она встала и поцеловала меня в губы. Я едва удержался, чтобы не поцеловать ее в ответ со всей страстью, но тогда я размазал бы ей помаду, а Алли еще предстояло фотографироваться. И вообще, сейчас дело было не в том, чего хотелось мне.

— На этот раз они не из продуктового, — сказал я, когда она отстранилась, и протянул ей цветы.

— Какие красивые! — Алли взяла букет, поднесла к носу и понюхала. Ее улыбка засияла ярче света софитов. — Они нравятся мне не меньше тех, что ты подарил в прошлый раз. Спасибо.

— Да как же ты могла?! — рявкнула Ева.

Она с безумным взглядом выбежала в коридор. Следом за ней вышли Гэвин с Кэролайн и несколько солистов «Метрополитена», улыбающиеся до ушей.

Я выпустил Алли, и она повернулась к сестре:

— Как я могла что, Ева? Исполнить созданную для меня роль?

— Ты сделала это только ради того, чтобы затмить меня! — Лицо Евы стало таким же пунцовым, как блузка. — Ты и с Линой поступила так же! Ты станцевала вариацию Жизели до того, как ее исполнила она.

У Алли округлились глаза.

— Лина сама велела мне станцевать вариацию Жизели. Мы с ней никогда не соперничали и уж точно ни разу не крали друг у друга роли.

— Так это и есть твоя месть? Выставить меня идиоткой перед Василием? Боже, Алли, нельзя хоть раз в жизни просто уйти с дороги, чтобы и мне досталось место под солнцем? — вопила Ева, потрясая кулаками.

Эверетт прислонился к стене слева от меня и набирал что-то на своем телефоне — нет, стоп, на телефоне Алли, — с таким видом, будто ничего не происходило.

— Так вот чем ты занималась, когда тайком снимала меня, а затем выставляла на всеобщее обозрение самые уязвимые моменты? Значит, ты убрала меня с дороги, потому что нигде, кроме Нью-Йорка, тебе не найти ни одного лучика солнца? — Алли шагнула к Еве, но та отступила. — Ты выложила видео со мной и позволила всем считать меня лгуньей. Мама гордилась бы тобой.

Ева захлопнула рот. В зале заиграла музыка. На сцену вышел первый новичок.

— Хуже всего то, что я бы и так тебе помогла. — Голос Алли дрогнул, и она крепко сжала букет. — Если бы ты со мной поговорила, если бы рассказала, что чувствуешь, я бы попросила Айзека поработать с тобой, создать идеальную роль, подчеркивающую твой талант, чтобы ты сама блистала и росла. Тогда тебе не пришлось бы вечно подпитывать сплетни и никто бы не гадал, как это ты умудрилась обойти всех остальных танцоров «Метрополитена». Я бы заботилась о тебе, как заботилась всегда, с самого твоего рождения. Я затмила тебя своим па-де-де? Это тебе еще повезло, что я не исполнила вариацию.

— Было бы любопытно посмотреть, — сказал Василий.

В сером костюме с расстегнутым воротничком он прошел мимо Гэвина с Кэролайн и, подняв бровь, посмотрел на других танцоров труппы. Затем повернулся к Алли и поцеловал ей руку.

— Как всегда, совершенно восхищен тобой, Алессандра. — Он улыбнулся, и в уголках его губ появились ямочки. — Осмелюсь сказать, что сегодня на сцене ты превзошла свою мать. Естественно, твоя роль остается за тобой.

Алли расправила плечи и присела в реверансе:

— Спасибо, Василий.

Я едва удержался от победного жеста. Она справилась — восстановилась после травмы, из-за которой большинство танцоров ушли бы со сцены, и подтвердила звание лучшей.

— Но состав уже объявлен! — возразила Ева.

Взгляд Василия стал жестче. Он посмотрел мимо нее на других членов труппы:

— Ну-ка быстро по местам.

Все разбежались, жалостливо косясь на Еву. У некоторых в руках, отметил я, были телефоны.

— Ева, я отдал тебе эту роль из-за доброго отношения к твоей матери, а ты в ответ солгала мне об Алессандре. О чем еще ты лгала?

Кровь отхлынула от лица Евы.

— Ни о чем. Я достаточно хороша для этой роли. Я могу выполнить все элементы хореографии…

— Достаточно хороша — ничто по сравнению с совершенством. Поговорим об этом после конкурса. Мне нужно подышать свежим воздухом.

Он поправил галстук и вышел за двойные стеклянные двери.

Ева вцепилась Алли в плечи.

— Алли, прошу тебя. Пожалуйста, не поступай так со мной! Скажи ему, что я должна получить эту роль. Он тебя послушает. Ты же не в «Метрополитене» выступала — мы же в Хэйвен-Коув! Все можно исправить. Просто скажи ему, что тебе эта роль не нужна…

Алли молчала. Лицо у Евы вытянулось.

— Боже мой… Она ведь тебе не нужна, правда?

Я слегка прищурился, заметив, как Алли едва заметно поджала губы. Музыка в зале стихла.

— Может, она и не выступала в «Метрополитене», зато прямо сейчас миллион четыреста тысяч подписчиков смотрят, как она надрала тебе задницу на этой сцене, — сказал Эверетт.

Он развернул телефон Алли и показал экран с видео, выложенным в «Секондз».

Я должна все исправить. Если из-за нас с Хадсоном Джунипер может грозить опасность или хоть малейшая неопределенность, я должна это исправить. Мне нужен был единственный человек, знавший Лину лучше меня, — Энн.

Я переоделась, упаковала костюм и поставила пионы в раковину с водой в гримерной. После чего отправилась на поиски Энн и нашла ее за кулисами у занавеса.

Она бросила на меня всего один взгляд, передала микрофон ассистенту и пошла ко мне, вежливо улыбаясь всем, кто попадался на пути.

— Что случилось?

Я потащила ее по коридору в кладовку, щелкнула выключателем и закрыла дверь.

— Чересчур таинственно, тебе не кажется? — Она окинула взглядом флаконы чистящих средств и заправила за ухо выбившийся локон.

Дверь распахнулась.

— Вот мне и показалось, я вас увидела. Что вы делаете вдвоем в кладовке? — спросила Кенна, приподняв брови. — Мам, они здесь.

Вот дерьмо.

— Просто…

Времени на раздумья не было. Я тряхнула головой и прибегла к проверенному методу Хадсона — стремительному натиску:

— Заходите.

Мы с Энн отошли в дальний угол. Элоиза с Кенной втиснулись внутрь и закрыли дверь.

— Подумать только… — Элоиза огляделась и скрестила руки на заказном брендовом платье. — Ты решила отпраздновать свою самую решительную победу здесь?

— Мы к этому еще вернемся, — заверила я. — Значит, слушайте: перед удочерением Джунипер Лина заставила Кэролайн втайне взять два обязательства, — выпалила я, чем тут же привлекла всеобщее внимание. — О том, что Джун не будет заниматься балетом и искать свою биологическую семью.

— Не может быть, — покачала головой Энн.

Элоиза моргнула и наклонила голову. Кенна последовала ее примеру. Копия матери.

— Да, — подтвердила я. — Естественно, второе условие действует до тех пор, пока Джунипер не исполнится восемнадцать, но Лина все оформила в письменном виде…

Энн запротестовала:

— Не заниматься балетом? Совсем не похоже на Лину. Все, что мы делали этим летом, было потому, что Лина ни за что не запретила бы своей дочери танцевать.

— А мне кажется, она запретила, — сказала я, понизив голос до шепота.

От дурного предчувствия по спине пробежал холодок. Если я права, все может обернуться очень плохо.

— Сама подумай. Джунипер очень похожа на нас…

— Лина не могла этого знать, — возразила Энн.

— Перестань спорить и послушай, — огрызнулась я.

— Разумно, — заметила Кенна.

Энн заморгала:

— Ладно. Пожалуйста, продолжай.

— У мамы сильные гены. А мы вчетвером были так похожи, что на это всегда обращали внимание. Если у Лины было хоть малейшее подозрение, что Джунипер окажется такой же, и ей не хотелось, чтобы о ней узнали, она должна была позаботиться о том, чтобы никто в округе не наткнулся на девочку, которая выглядит и танцует точь-в-точь как Руссо. Отсюда запрет.

Я скрестила руки на груди, надеясь, что это не прозвучало так, будто я окончательно выжила из ума.

— О, тут все стало ясно, едва она вышла на сцену. Сразу видно, что она настоящая Руссо, — вставила Элоиза. — Особенно в зале, полном зрителей, которые уже лет пятьдесят наблюдают оба поколения вашей семьи и ходят на «Классику», организованную вами же. Сегодня вечером на каждом корпоративном приеме вам будут перемывать косточки.

— Этого я и боюсь.

У меня перехватило горло.

— Допустим, я соглашусь, — кивнула Энн. — Случаи тайного усыновления удручающе распространены. И ладно, скажем, Лина ни в коем случае не хотела, чтобы ребенка обнаружили. Почему?

— Может, Лине было стыдно? — спросила Кенна.

— Лина не знала такого слова. — Я покачала головой, и внутри все сжалось. — Я думала о трех возможных причинах. Во-первых, Лина знала, что мы вмешаемся, если узнаем о Джунипер… что мы и сделали.

— Виноваты, — поморщилась Энн.

— Во-вторых, чтобы оставить удочерение тайным. Мы поняли, что Эверетт не ее отец, как только увидели свидетельство, но… Может ли биологический отец Джунипер и правда оспорить удочерение? Этого сейчас и боится Кэролайн.

Все головы повернулись к Энн.

— Хм… — Между ее бровями пролегла морщинка. — В Массачусетсе? Мне немного не хватает практики, но, насколько я знаю, здесь не регистрируют отцовство. Если отец не знал о рождении Джунипер, а затем установил отцовство, он может подать в суд. Формально поступок Лины — мошенничество. Эверетт не имел права подписывать документы как отец Джунипер.

У меня перехватило дыхание. Тогда у Кэролайн есть все основания бояться.

— Хорошо, но, если бы Лине удалось помешать Джунипер отыскать родных, об Эверетте никто бы и не узнал. Никто не подал бы в суд. А как только Джунипер исполнится восемнадцать, никто не сможет требовать опекунства.

— Обе причины вполне логичны, — согласилась Кенна. — А третья причина?

Сердце у меня упало. Я открыла рот, потом еще раз, но так и не смогла произнести это, высказать свое самое низкое предположение.

— Алли? — Энн взяла меня за руку.

Я перевела взгляд на единственного человека в этой комнатушке, который не отмахнулся бы от моей гипотезы лишь потому, что любил Лину, и мог бы со мной согласиться, потому что прекрасно понимал еще одну переменную в этом уравнении — нашу мать.

Я посмотрела на Элоизу. Она выгнула бровь, задумчиво прищурилась, но направление этих мыслей ей, судя по всему, не понравилось.

— Говори, — велела она. — Раз уж я торчу в этом чулане, выскажись вслух, Алессандра.

Я уже не смогу забрать свои слова обратно, если их произнесу. Но если я этого не сделаю, шансы подставить под удар Джунипер возрастут. Прости, Лина.

— Я думаю, она использовала Джунипер как средство шантажа.

Эти слова, спотыкаясь друг о друга, все-таки сорвались с моих губ.

Брови Кенны взлетели на лоб.

Энн ахнула и выдернула руку из моей ладони.

— Она бы не стала.

Элоиза бросила на Энн понимающий взгляд:

— У Лины было много прекрасных качеств, но ты что, забыла, чья она дочь?

Энн побледнела и поднесла руку к животу:

— Кажется, меня сейчас стошнит.

— Мама знала, — мягко напомнила я ей. — Мама договорилась с Эвереттом. Список составляла не только Лина. Ей помогала мама. По-моему, Лина все-таки постаралась защитить Джунипер. Она отдала ее в семью, где вырастили двух сыновей, в которых мы влюбились. Она знала, что там Джун будет в безопасности. Может, она и не ладила с Кэролайн, но наверняка понимала, что Кэролайн станет заботливой матерью. И понимала, что за Джунипер будут приглядывать Гэвин и Хадсон, но, Энн… Я прямо уверена, что она использовала Джунипер в своих интересах. — Я сопоставила наиболее правдоподобные фрагменты, и сердце упало. — И по-моему, не она одна.

Энн побледнела.

— Ты знаешь, кто ее отец, да? — спросила она, посмотрев мне в глаза. — Это же Джейкоб, да? Он был с Линой в Сан-Франциско, и в совете директоров заседает его мать. Ей бы точно не хотелось ставить под угрозу его карьеру.

— Твой сертификат на практику в Массачусетсе еще действителен? — спросила я, пропустив ее вопрос мимо ушей.

Она наморщила лоб:

— Да, а что?

В моем заднем кармане завибрировал телефон.

— Мы должны сделать то, что упустила Лина, и защитить Джунипер на законных основаниях.

Я достала телефон и открыла сообщение.

— Надо, чтобы Джейкоб подписал заявление об отказе от родительских прав, — сказала Энн. — Чтобы убедить его, нам не помешала бы парочка документов о неразглашении.

— И выписка из медкарты, — прибавила Кенна.

— Хорошая идея, — кивнула Энн.

— Оставь графу с именем отца пустой, — сказала я Энн. — На всякий случай.

Она кивнула:

— Хорошо. Я получу их сегодня днем, если Элоиза не возражает взять на себя обязанности ведущей.

— Конечно. Никогда не откажусь от микрофона, — ответила с улыбкой Элоиза. — И я сделаю что угодно, лишь бы выбраться из этого чулана.

И мы друг за другом вышли в коридор со всей невозмутимостью, на какую способны четыре взрослые женщины, выходящие из хозяйственного чулана.

Энн и Кенна пошли на парковку, Элоиза — на сцену, а я напечатала ответ Рейган.

Затем я открыла переписку с Хадсоном и отправила ему сообщение.

Шантаж требовалось подкрепить.

Он тут же ответил.

— Алли, — позвала Элоиза.

Подняв голову, я обнаружила, что она наблюдает за мной.

— Не думаю, что ты ошибаешься, а это может быть опасно. Но думаю, тебе стоит приглядеть за сестрой.

Я кивнула, не уточняя, которую из сестер она имеет в виду.

Я нашла ее за полчаса, но дала ей еще несколько часов подуться, а затем поднялась к ней.

— Перестань реветь и вставай, — приказала я.

Ева свернулась калачиком на дне шкафа Лины.

— Как ты узнала, что я здесь? — Рукавом малиновой блузки она отерла заплаканное лицо.

— Ты всегда тут прячешься, когда что-то случается. — Я переступила порог и вошла в комнату Лины. — Как будто забываешь, что Лины больше нет и она тебя не прикроет. А теперь вставай. Тебе нужно собраться, чтобы идти на прием.

— С каких это пор тебя интересуют мероприятия труппы?

Она встала и вернула на вешалку то, что осталось из одежды Лины.

— С незапамятных времен. Я в труппе гораздо дольше, чем ты, забыла?

Я огляделась и вспомнила, почему избегала этой комнаты любой ценой. В этой комнате жило горе. Оно вонзило когти поглубже, обосновалось тут и обустроило себе дом, расположившись на фотографиях и запыленных наградах.

Я подумала о том, что она натворила — или, по крайней мере, в чем стала соучастницей, — и во рту появился кислый привкус. Я напомнила себе то, что столько раз повторял Хадсон: когда людям страшно, они действуют против логики.

А может, правда в том, что Лина, которую я вроде бы знала, была не той Линой, которую любила мама, и не той Линой, по которой горевала Энн, и не той Линой, за которой пряталась Ева. Может, для разных людей у нее были десятки личин, и она меняла маски по мере необходимости.

Может, по-настоящему знала Лину лишь она сама.

И пока я сюда не вернулась, пока Джунипер с энтузиазмом не втолкнула Хадсона обратно в мою жизнь обеими руками, я была до ужаса близка к тому, чтобы сказать то же самое о себе.

— Ты же ненавидишь труппу, — всхлипнула Ева, выходя из туалета.

— Я не… ненавижу, — тихо сказала я, рассматривая фотографии Лины. — Просто не уверена, что нравлюсь себе такой, какой становлюсь в труппе. — Я посмотрела на нее и увидела, что в руке у нее телефон. — И знаю, что мне не нравится, какая в труппе ты. Что там у тебя?

— Меня отменяют, — призналась Ева, присаживаясь на край кровати Лины, и положила телефон на колени. — Там уже не меньше пятидесяти видео, и я уверена, ты скажешь, что я это заслужила.

Я села рядом на просевший старый матрас.

— Да, это отстой. Главное — ни за что не открывай комментарии.

— Я тебя вроде как ненавижу, — прошептала она, закрыв приложение.

— Это я поняла, примерно когда ты устроила мою отмену. К счастью для нас, мне кажется, твой здравый смысл изъеден завистью, а не ненавистью.

Взгляд упал на рамку с фотографией, сделанной в тот единственный раз, когда папа тайком повел нас четырех в парк аттракционов.

— Каково это — быть избранной? — спросила Ева и снова рукавом отерла щеку.

— А каково это — быть плаксой? — парировала я. — Серьезно, Ева. Тебе двадцать пять, а не пятнадцать. Никто тебя не бросал. Никто не танцует на пуантах, пока ты с тоской смотришь из-за кулис. Я понимаю, что ты хочешь выйти из тени. Но, возможно, проблема решится, когда ты найдешь другой источник света.

— Для меня это труппа, — прошептала она. — Мамина труппа.

Я вздохнула:

— Опираясь на собственный опыт, скажу тебе так: одобрения, которого ты жаждешь, не жди ни от нее…

Она съежилась.

— Ни оттуда, — договорила я, указывая на телефон. — Мы же с тобой обе знаем: мама неспособна сказать, что нами гордится. Это полная хрень, беспредельно несправедливая, и на то, чтобы с ней разобраться, уйдет несколько лет и много часов терапии.

— А сколько времени ушло у тебя? — спросила она.

— Если учесть, что я сейчас едва не сломалась, лишь бы доказать Василию, что он по-прежнему может на меня рассчитывать? Дам тебе знать, когда добьюсь успеха. — Я взглянула на ее телефон. — И я скажу тебе новый пароль, чтобы ты хотя бы удалила видео.

— Ты на меня не злишься? — нахмурилась она.

— Я ужасно на тебя зла, — пожала плечами я. — Но, к сожалению, я все равно тебя люблю. Ты моя сестра. Ты привозишь мне рогалики из Нью-Йорка и хранишь мои вещи, когда Шарлотта выбрасывает их из шкафчика, так что я дам тебе пароль и один-единственный шанс все исправить.

— Удалять видео бесполезно. Оно уже разошлось. — Плечи Евы поникли. — И ты там просто танцуешь. Ты не сделала ничего плохого. А я сделала. — Она медленно подняла на меня опухшие красные глаза. — Это ужасно.

— Да. Это больно. — Я потянулась к Еве и сжала ее руку. — Это, понимаешь ли, реальная жизнь — то, что с нами происходит. Со мной, с Энн, с твоими друзьями, у станка, на сцене. А это… — Я многозначительно посмотрела на ее телефон. — Это сверкающий зеркальный зал, и, если слишком долго смотреть на то, как тебя воспринимают другие, твое представление о себе неизбежно начнет искажаться. Удали аккаунт, ну или отключи на время. Хотя бы затем, чтобы не жить на полу в шкафу у Лины.

— Но там же столько подписчиков, — прошептала она и прикрыла от меня телефон.

— Я просто предложила. — Я встала и отпустила ее руку. Скрипнул паркет. — Но, в отличие от меня, ты не можешь спрятаться и отлежаться. Соберись на прием, пока я схожу в душ и тоже соберусь, потому что мы должны помочь племяннице. Извинения — это гораздо больше, чем просто слова, Ева. Я дам тебе один шанс исправить то, что ты испортила, или, честное слово, разорву с тобой все связи. Поняла?

Она кивнула:

— Что от меня требуется?

Я взяла нашу фотографию и вздохнула:

— К сожалению, ничего для тебя нового.

— Я уже сказал, как потрясающе ты сегодня выглядишь?

Сквозь тонкий зеленый шелк асимметричного платья я чувствовала теплую руку Хадсона. Мы шли по переполненной марине. Нам нужно было попасть на борт в ближайшие десять минут, иначе яхта отправится без нас.

— А я говорила тебе то же самое? — Я глянула на его костюм, восхищаясь тем, как пиджак сидит на широких плечах.

— Ребят, меня от вас прямо тошнит, — заметила Ева у меня за спиной, когда мы ступили на деревянный пирс.

— А меня тошнит от тебя, — парировал идущий рядом с ней Гэвин.

Я рассудила, что в качестве подкрепления двое лучше одного, и он согласился пойти вместе с Евой.

Хадсон предостерег брата взглядом. Я сосредоточилась на том, чтобы не застрять каблуком в щели между досками пирса. Мы направлялись к яхте, которую «Метрополитен» арендовал для сегодняшнего приема, и в толпе я замечала членов по меньшей мере четырех разных трупп со всей страны.

— Алессандра! — раздался незнакомый голос, и кто-то бросился к нам с яхты справа.

Я мертвой хваткой вцепилась в конверт из плотной бумаги, который дала мне Энн, и подвинулась, чтобы энергичная блондинка не столкнулась лоб в лоб с Евой. Где-то на задворках сознания возникло жуткое подозрение, что я ее знаю.

— Привет! — улыбнулась она и помахала. — Я Лайла Моррис из лос-анджелесской балетной труппы «Метрополитен». Меня выбрали судьей в жюри «Классики», но я обязана сказать, что ваше выступление было исключительным.

— Спасибо, очень любезно с вашей стороны.

Услышав ее имя, я заморгала. А когда до меня дошло, дыхание перехватило.

— Вы — ПуантЗападногоПобережья.

— Видели мой контент? — Она сверкнула мне улыбкой, которая погасла, едва ее взгляд упал на Еву. — Просто хотела сказать, что считаю вас одной из лучших в нашем поколении и надеюсь, что у нас будет шанс поработать вместе.

— Забавно, а я готова поклясться, что вы называли ее претенциозной и высокомерной, — заметила Ева, невозмутимо сверля Лайлу взглядом.

Гэвин фыркнул, Лайла покраснела, и мы пошли дальше.

— Это было некрасиво, — пожурила я сестру.

— Знаю, — пожала плечами Ева.

Мы подошли к причалу с логотипом «Метрополитена» и увидели, что двигатели яхты уже урчат.

— Кажется, нам сюда.

— Боже, — пробормотал Гэвин. — Двадцатиметровая?

— Я бы сказал, под тридцать, — ответил Хадсон и положил руку мне на талию. — Ты уверена?

— Я никогда и ни в чем не уверена. — Мы подошли к трапу. Сердце бешено заколотилось. — Уверенность — это по твоей части.

Экипаж был слишком занят, готовясь отчалить, и наших имен никто даже не спросил. Мы взошли на борт огромной увеселительной яхты и оказались среди шумной толпы. Задняя палуба у маленькой шлюпки, кают-компания, верхняя палуба — люди были повсюду.

— Как думаешь, где он? — спросил Хадсон.

— Обычно в личной каюте на носу. — Я кивнула в ту сторону и двинулась через толчею.

Хадсон за талию оттащил меня с дороги у стайки детей в пиджаках с галстуками и летних платьях. Они пробирались к трапу на верхнюю палубу.

— Спасибо.

Я поднесла руку к груди, чтобы унять бешено колотящееся сердце.

— Здесь еще и дети? — спросил Хадсон, когда мы вошли в кают-компанию.

— Некоторые — учащиеся школы, — ответила я, на ходу кивая и улыбаясь коллегам. — В основном здесь те, кто сегодня вошел плюс-минус в пятерку лучших в своей возрастной категории.

— Джунипер заняла семнадцатое место, — с гордостью объявил Гэвин.

— Да, — с улыбкой подтвердила я.

Лучшая новость за день, если учесть, что мне пришлось побегать за Евой.

От группы солистов у бара отделился Эверетт.

— Алли! Готова отмечать? Мартини тут наливают шикарный. — Увидев Еву, он поморщился. — Сюда, я вижу, пускают кого попало.

— Будь с ней помягче, — сказала я. — У нее был тяжелый день.

— Она заслужила.

Он одарил Еву язвительной улыбкой, но тут раздался гудок.

— О! Отплываем. — Он поцеловал меня в щеку. — Ты же знаешь, он тебя ждет. Подписывай контракт и приходи на вечеринку.

— Сначала мне нужно кое-что уладить, потом приду, — кивнула я. — Не возражаешь, если Хадсон и Гэвин побудут с вами минутку?

Хадсон напрягся:

— Мы так не договаривались.

— Расслабься, — сказал Эверетт. — Бойфрендов не берут с собой на встречи по поводу контракта. Дай ей разобраться с делами, а потом сможете ретироваться, но только после того, как мы выпьем.

Хадсон посмотрел на меня, вопросительно вскинув брови.

— Выпьем, но сначала я хочу убедиться, что получу предложение о работе, — пообещала я.

Эверетт закатил глаза:

— Конечно получишь. И если оно хоть немного похоже на мое, мы в шоколаде. Кажется, сейчас у него Джейкоб, но он вот-вот выйдет. Они там уже черт знает сколько. Тебе пора.

Как раз вовремя. Я повернулась к Хадсону.

— Он мне не нравится, — проворчал он, пока я поправляла ему галстук.

— А по-моему, ты в нем весьма сексуален. — Я потянула за галстук, Хадсон наклонился, и мы оказались нос к носу. — Если через двадцать минут мы не вернемся, приходи проверить.

— Мне ждать двадцать минут? — нахмурился он.

Яхта пришла в движение и заскользила вдоль пирса. Хадсон обхватил меня за талию.

— За двадцать минут может случиться все что угодно.

— Если тебе так проще, веди отсчет в пятиминутках.

Я зажала между нами конверт и быстро поцеловала его в губы. Не так мне хотелось провести нашу последнюю ночь вместе, но хорошо, что он был здесь, со мной.

— Я скоро.

Его, похоже, мучили сомнения. Он сжал кулаки, разжал, кивнул, полез в карман и достал телефон.

Я взглянула на сестру:

— Ева?

Она изобразила на лице безупречную улыбку:

— Идем.

— Привет, Кэролайн, — сказал Хадсон в трубку. — Мы только что пришли на вечеринку.

Я еще раз окинула его взглядом — слишком уж хорош, нельзя было не полюбоваться — и оставила их с Гэвином и Эвереттом. Мы двинулись через кают-компанию. Танцоры труппы махали мне, но при виде Евы их руки замирали в воздухе.

На ходу я смотрела в иллюминаторы, один за другим. Солнце село, мы вышли в открытый океан. Если все пойдет не по плану, следующие несколько часов круиза получатся до ужаса неловкими.

Тревога, с которой я боролась весь день, вспыхнула снова и изо всех сил ткнула мне чем-то острым в грудь. А вот и каюта. Под дверью топтался Максим с несколькими танцорами труппы. Ну, терять нам нечего.

— Скажи-ка мне, — спросила я Еву, — с чего ты так быстро догадалась? Ты же видела ее всего пару минут.

— Ямочка на щеке, — ответила Ева.

Я удивленно подняла брови.

— А что? Я изучала биологию и достаточно неплохо разбираюсь в генетике, чтобы это понять. К тому же, когда я сопоставила даты, все сошлось.

— Теперь и я поняла. — Мы подошли к двери, и сердце затрепетало со скоростью крыльев колибри. Улыбка не затронула глаз Максима — впрочем, как и всегда.

— Так-так, а вот и виновницы самых жарких бесед этого вечера, — произнес он, бросая взгляд то на меня, то на Еву. — Не ожидал увидеть вас тут вместе, девочки.

— Я пошла, — сообщила я ему, взявшись за ручку двери.

Он поднял бокал, салютуя мне:

— Желаю удачи.

— Дам знать, когда войти, — шепнула я Еве, открыла дверь и шагнула в каюту.

— А вот и она! — улыбнулся Василий и хлопнул Айзека по спине.

Они сидели за длинным столом из черного дерева. Перед ними лежала стопка из шести-семи плотных конвертов. Дверь по правому борту была закрыта, а левая открыта, чтобы бриз задувал с палубы.

Джейкоб захлопнул папку, встал перед открытой дверью, задвинул стул под стол и провел рукой по темным волосам:

— Алессандра… А я как раз собирался уходить. Выступила сегодня изумительно.

Яхта подпрыгнула на довольно большой волне. Я схватилась за стул, чтобы не упасть.

Проклятые лодки!

— Спасибо. Рада тебя видеть, Джейкоб, — сказала я.

Он кивнул, проскользнул мимо меня и за дверь.

— Алессандра, ты обрадуешься, когда узнаешь, кому мы предлагаем контракт, — разулыбался Василий. — Он лучший из всех, кого я видел за последние годы. — Он наклонился и взял конверт со столика слева. — Разумеется, я и для тебя подготовил новый контракт.

Я бросила взгляд на Айзека, и он склонил голову:

— Дорогая.

— Не твоя дорогая, — напомнила я ему.

— Сейчас да, — согласился он.

— Не мог бы ты выйти? Мне нужно уладить кое-какие семейные дела.

Моей улыбкой можно было бы разрезать этот стол пополам.

Василий толкнул мне конверт через стол и откинулся на спинку стула.

— Иди, Айзек. Условия контракта Алессандры всегда конфиденциальны. Из уважения к ее матери, конечно.

— Естественно. — Айзек встал со стула и пошел ко мне. — Не буду врать, будто не был раздражен, когда увидел, что ты решила дебютировать с одним из моих номеров, не предупредив меня. Но исполнение было превосходным и вызвало в сети большой интерес.

— Безупречным, — поправила я, поймав его взгляд, когда он проходил мимо. — Оно было безупречным. Снаружи ждет Ева. Пожалуйста, не мог бы ты ее сюда позвать?

— Безупречным, — кивнул он с дерзкой ухмылкой. — И будет сделано. Хотя мне так жаль пропускать эту восхитительную кошачью драку.

Я открыла конверт, который принесла с собой, и вытащила оттуда еще два, подготовленных Энн. В каюту ворвался шум вечеринки. Ева вошла и закрыла за собой дверь. Все звуки, кроме плеска волн о корпус, стихли.

Василий поерзал и, прищурившись, посмотрел на нас:

— Будем договариваться о семейном тарифе? Еве тоже нужно забронировать место в зрительном зале?

Ева молча встала рядом со мной.

— У вас есть выбор. — Я предъявила конверт в правой руке. — Можете забрать уже подписанные соглашения о неразглашении, а в обмен заполнить анонимную медкарту и подписать отказ от родительских прав…

Он подался вперед и хлопнул ладонями по столу, отчего у меня участился пульс.

— Только не ты. Я ожидал этого от вашей матери, от Евы, но не от тебя.

— А, так Лина застала вас врасплох? — спросила я, склонив голову набок. — Или мама сделала всю грязную работу за нее? Пожалуйста, скажите мне, у кого из них хватило смелости посмотреть вам в глаза и шантажировать вас, чтобы вы предложили Лине контракт в том году?

Он побарабанил пальцами по столу и откинулся на спинку стула.

— Он не будет отвечать, — тихо сказала Ева.

— Конечно нет, с чего бы ему признаваться, верно? — Я положила конверт на стол. — Ничего, я разобралась. В восемнадцать лет Лина умоляла дать ей еще один шанс, когда вы не подписали с ней контракт. Мы все это знаем.

Он не дрогнул.

— Но вы ей шанса, конечно, не дали. Вы набираете только лучших, а вы уже поняли, что она недотягивает. Однако вы злоупотребили своим влиянием и приняли ее предложение, да? И вот спустя несколько месяцев она уже симулирует травму, чтобы получить отпуск и уехать из Сан-Франциско, потому что беременна. Но вместо того, чтобы позвонить вам, она звонит нашей матери. Все так?

Тук. Тук. Тук. Я стучала уголком конверта по столу.

— Совершенно уверена, что в подробности вас посвящать не стали по очень веским причинам, так что давайте сразу перейдем к шантажу. Я бы решила, что шантажировала вас Лина.

Он до ужаса спокойно выдержал мой взгляд, но его правая бровь дернулась.

— И, надо думать, сказала она примерно то же, что и моя милая младшая сестренка с месяц назад, то есть, вероятно, как-то так: «Я знаю, что у вас есть ребенок, который нарушает крайне жесткие условия вашего весьма публичного брачного контракта. И этот ребенок может стоить вам труппы, которой вы посвятили всю свою жизнь. Я знаю, где сейчас этот ребенок, но, если вы дадите то, что мне нужно, тайна останется между нами». Похоже на правду?

— Прямо бесит, до чего точно, — отметила Ева.

Но ровный тон не вязался с тем, как сильно у нее побелели костяшки, когда она вцепилась в спинку стула. Яхта ухнула вниз на волне.

Я заметила какое-то движение слева и снова схватилась за спинку стула. Вода заливала палубу: яхта взбиралась на следующую волну. Первые полчаса океан всегда был ужасно неспокойным, и этот вечер не стал исключением.

— И то же самое хочешь сказать мне ты, Алессандра? — спросил Василий, скрестив руки на груди.

Я покачала головой:

— Вовсе нет. Хотя я не прочь узнать, не этим ли способом мама обеспечила контракт и для меня.

— Не прочь? — Уголок его губ дрогнул. — Я хорошо тебя знаю. Тебя этот вопрос наверняка сжирает заживо. Достойна ли ты своего статуса? Достаточно ли ты хороша?

Внутри все чуть не перевернулось.

— Несколько месяцев назад он бы меня уничтожил, — не стала спорить я. — Но уже нет. И я пришла не ради контракта или роли. Не ради себя или Евы. — Я отпустила стул и толкнула оба конверта через стол. — Выбирайте. В первом конверте соглашение о неразглашении с подписями всех, кто считает вас отцом ребенка. Вы получите его за то, что подпишете документы об отказе от родительских прав и заполните медкарту. Во втором конверте — подписанные нами заявления и копия оригинала свидетельства о рождении этого ребенка. Как только я выйду за дверь, все это попадет в руки того, кто успеет первым. Я предполагаю, что у вас нет желания воспитывать упомянутого ребенка, но этот вопрос, надо думать, уже поднимался лет десять назад.

Я вздернула подбородок и собрала всю свою решимость, чтобы эта маска с меня не сползла.

Не меньше минуты он изучал меня в неловком молчании, а затем подался вперед, взял документы справа и полез в карман пиджака за ручкой. Когда он открыл папку, в каюте воцарилась тишина.

— Ребенок Руссо, — повторил он, перечитывая отказ.

Я покачала головой:

— Имени вы не узнаете.

Энн составила документ так, чтобы он соответствовал оригиналу свидетельства о рождении, но за вычетом пола. Такой документ был ненадежным, но его будет достаточно, чтобы подать в суд, если Василий когда-нибудь передумает.

— Я не знаю, о ком вы говорите. Я всего лишь подписываю документ, освобождающий меня от родительских прав на ребенка, который и не был моим. Хотя, родись на свет подобный ребенок, такая оплошность дорого обошлась бы мне в смысле репутации, если бы не случайное несоблюдение простых правил дорожного движения.

От того, как он вскользь упомянул об аварии, я вся закаменела и насилу сглотнула подступившую к горлу желчь.

— Как тебе известно, я всегда выбираю только лучших. Хорошо, что я ни разу не ошибался.

Он черкнул ручкой по отказу, а затем взялся за медкарту. Я делала короткие, неглубокие вдохи, пока он не засунул то и другое обратно в конверт и не подвинул его через стол.

Я поймала конверт за край и бросила ему другой.

— Вам для личного архива. Делайте с этим что угодно. Спасибо.

На смену гневу так стремительно накатило беспредельное облегчение, что закружилась голова. Джунипер в безопасности. Кэролайн ее не потеряет.

— И, конечно, не забудь свой контракт, — сказал он, указывая на бумаги. — Мы не были бы балетной труппой «Метрополитена», если бы ты не была одной из наших ведущих танцовщиц. Говорю это от всего сердца, Алессандра. Я выбираю только лучших, а ты, безусловно, лучшая, что ты сегодня и доказала. Даю тебе слово не вспоминать о том, что сейчас произошло. Репетиции начнутся через две недели. Возвращайся туда, где тебе самое место, танцуй свою роль. Кто знает, — может, она сделает тебя следующей примой нашего времени.

Я уставилась на конверт так, словно он вот-вот отрастит зубы и меня укусит.

— Три года. Небывалое повышение зарплаты. Центральное место, задний ряд, как всегда, — сказал Василий, засовывая в карман полученный от меня конверт. — Я все помню, Алессандра. Знаю: тебе уже звонили из Сан-Франциско, Хьюстона и Лондона.

— И Парижа, — добавила я. — Или я могла бы отправиться в самостоятельное плавание и поработать везде.

— Париж… Но ни одна из этих трупп не наша. Они не твоя семья. Я же знаю, как ты любишь танцевать с сестрой. Ее контракт истекает только через год. Возможно… — Он постучал пальцем по столу и бросил взгляд на Еву. — Возможно, в этом сезоне она перейдет на должность солистки. Просто просмотри контракт, подтверди и поставь подпись либо напиши моей ассистентке, и она отправит тебе электронную версию.

— Алли… — прошипела Ева.

Она имела на это полное право. Только ради этого контракта я работала, только о нем и мечтала наша мама. А кроме того, он обеспечивал надежное положение для Евы.

— Я хочу привести в студию собаку.

Василий сморщил нос:

— Можем включить и это.

Я взяла контракт, и он показался мне тяжелым.

— Спасибо за предложение.

— Увидимся в Нью-Йорке.

Нью-Йорк. Мой дом. Моя квартира и моя жизнь. Мои сестры и Кенна. Моя труппа и моя роль. Но Хадсона там не будет.

— Я не шучу, Алессандра. Ничего этого не было. Никакого ребенка не существует.

Слева послышался стон. Яхта опять накренилась. Я резко обернулась к двери.

Нет, господи, нет… Душа у меня ушла в пятки. В дверном проеме мелькнула голова Джунипер. Я увидела в иллюминатор, как она, зажав рот руками, пятится к парапету, будто ей не терпится от нас убежать.

— Стой!

Я сунула Еве все бумаги и бросилась к двери.

Джунипер в шоке отшатнулась; глаза у нее остекленели. Она смотрела мимо меня в каюту. Яхта поднялась на очередной волне, и вода хлынула на палубу, заливая перила и сиреневое платье Джунипер. На палубе я чуть не поскользнулась на каблуках, бросилась к парапету…

Но Джунипер не было.

— Нет!

Яхта накренилась, и меня отшвырнуло в сторону. В воде мелькнул фиолетовый всполох, и я перелезла через скользкий парапет.

— Алли! — взвизгнула позади меня Ева.

Я прыгнула.

Атлантика была адски ледяной.

От холода перехватило дыхание, и я принялась грести изо всех сил, сквозь воду выбираясь на поверхность.

Вынырнув, я ахнула и завертела головой. Секунда — и я разглядела Джунипер в нескольких метрах слева. Она держалась на воде и отплевывалась. Волна разделила нас, и на секунду Джунипер исчезла. Сердце бешено колотилось; я плыла, вспоминая уроки яхтинга и плавания, преподанные мне десять с лишним лет назад.

Бояться не было ни времени, ни лишних ресурсов организма. Я должна быть спокойной, собранной и решительной, как Хадсон.

— Алли! — крикнула Джунипер, когда я подплыла.

— Плыви! — велела я, схватив ее одной рукой за подол платья и оттаскивая нас от проплывавшей мимо яхты.

Мы барахтались в воде, пока я не досчитала до десяти, а когда корма прошла мимо, мы повернули обратно.

— Что нам делать? — закричала Джунипер.

Я держала ее и старалась не уйти под воду, взглядом прочесывая яхту.

Вот! Лучи заходящего солнца пробивались сквозь иллюминаторы, обрисовывая силуэты собравшихся в кают-компании. Я едва различила фигуру, стремительно несущуюся сквозь толпу гостей: Ева. Через пару секунд Хадсон и Гэвин выскочили на заднюю палубу и ринулись к парапету.

— Хадсон! — закричала я, размахивая левой рукой.

— Помоги! — крикнула Джунипер одновременно со мной.

Хадсон перегнулся через парапет. Гэвин его оттащил, что-то крича, но в шуме вечеринки и моторов мы не расслышали слов. Яхта шла дальше.

— Они уплывают! — взвизгнула Джунипер так пронзительно, что у меня чуть не лопнули барабанные перепонки.

— Все в порядке, — заверила я ее.

На задней палубе все пришли в движение.

Хадсон снова появился у парапета, вскинул руку, растопырив пальцы, и одними губами произнес что-то похожее на «пять минут».

— Все в порядке, — сказала я, когда яхта отошла. — Мы вот-вот попадем в кильватерную струю, так что держимся на поверхности. Не боремся с волнами, а поддаемся. — Я внимательно посмотрела на Джунипер. — Поняла?

Она кивнула. Я покрепче ухватила ее сзади за платье, подгребая ногами и свободной рукой. Волны нахлынули со стороны, противоположной той, куда мы гребли. Я смотрела Джунипер в глаза, пока мы поднимались и опускались на первой волне, а потом и на второй.

На яхте прогудел сигнал тревоги, но она не сбавляла хода.

— Они не вернутся! — просипела Джунипер.

Со лба у нее стекала вода. Волны постепенно стихли.

— Вернутся, — заверила я ее. — Твои дяди нас тут не бросят. Нам нужно продержаться на плаву всего пять минут. Справишься?

Джунипер кивнула, держась на плаву так, будто училась у лучших.

— С меня туфли слетели.

Я выдавила улыбку:

— И с меня. Значит, когда выберемся из воды, будет повод пройтись по магазинам.

— Мне не полагалось быть на яхте, — призналась она.

— Знаю. — В мышцы просачивался холод, но я крепко держала ее за платье. — И потом нас ждет очень долгий разговор на эту тему.

— Этот человек… — У нее задрожала нижняя губа, и я понадеялась, что это от волнения, а не от холода. — Он же мой отец?

Я кивнула. Обманывать ее было бессмысленно.

— Что ты услышала?

— Я была на носу с другими детьми. Мы спускались, и тут я услышала твой голос. Я встала за дверью, когда ты говорила, что Лина застала его врасплох.

Вода потекла по складкам между ее бровей. У меня упало сердце.

— Ты слышала все.

— Так вот кто я? — спросила она, стуча зубами. — Пропуск в вашу труппу?

Я замотала головой:

— Только не для меня. Тому, что натворили другие, нет оправдания. Но я тебя люблю, Джунипер.

— Так вот что ты делала? Использовала меня, чтобы вернуть себе роль?

Она было отпрянула, но я держала крепко. И не собиралась отпускать — не хватало еще остаться в воде порознь.

— Нет.

Плавать при помощи всего трех конечностей оказалось утомительно.

— Я пошла к нему, чтобы он подписал кое-какие документы. Они защитят тебя, и он никогда не сможет отобрать тебя у твоей мамы. Когда я шла на встречу с ним, мой контракт уже распечатали.

Все, что касалось Евы, я опустила, молясь лишь о том, чтобы Джунипер услышала не все.

На глаза у нее навернулись слезы.

— Я была им не нужна. Они меня не любили.

У меня перехватило горло. Я была совсем не подготовлена к этому разговору, но молчать было нельзя.

— За него говорить не буду, но Лина тебя любила, — сказала я, про себя молясь о том, чтобы не ошибиться. — Я знаю, что она тебя любила, потому что она сама выбрала тебе маму и папу. Она знала дядю Гэвина и дядю Хадсона. Она выбрала для тебя всю эту семью. Она знала, что они будут любить и защищать тебя, и сделала так, чтобы ты попала туда, где она сама могла бы за тобой приглядывать. Она поселила тебя в одном из своих самых любимых мест в мире, чтобы ты росла в окружении всех тех и всего того, что она тоже любила.

Слезы Джун смешались с океаном.

— С чего ты взяла…

— Я не представляю, как можно знать тебя и не любить. Мама с папой, бабушки и дедушки, дяди, двоюродные братья и сестры — все они тебя любят. И мы с Энн любим тебя…

Позади нас раздался пронзительный гудок.

— Я понимаю, этого недостаточно, чтобы унять твою боль. И мне ужасно жаль.

Она наморщила лоб. Шум становился все громче. Лодочный мотор.

— А эти документы, которые ты ему отдала? Там написано, что меня надо скрывать?

Челюсть у меня неудержимо дрожала.

— Нет, — выдавила я. — Там написано, что некоторым из нас нельзя разглашать, что он твой отец. А что касается тебя… — Я притянула ее ближе. — Ты можешь говорить все что угодно и когда захочешь. У тебя есть выбор. Мы отобрали власть у него, а не у тебя.

Джунипер кивнула. Губы у нее уже слегка посинели.

Я оглянулась через плечо. К нам приближалась спасательная шлюпка. Я чуть не утонула от облегчения.

— Они уже близко.

Водитель заглушил мотор, суденышко подрейфовало к нам, и на корму вышел Хадсон. От страха лицо у него сморщилось. Лодка замедлила ход, и ее нос оказался метрах в трех от нас.

— Алли! Джунипер!

— Мы доплывем! — крикнула я, пока он не додумался нырнуть в этот морозильник под названием океан. — Сможешь? — спросила я у Джунипер.

— Да, — кивнула она, и мы поплыли.

Одной рукой я придерживала ее за платье и плыла на боку, не обращая внимания на судороги, постепенно сводившие мышцы, пока мы огибали корму покачивающейся лодки.

Хадсон с Гэвином ждали нас на купальной платформе — Гэвин присел на корточки, Хадсон встал на одно колено. Гэвин был ближе, так что я крикнула ему:

— Держи ее!

Я обеими руками обхватила Джунипер за талию и толкнула вверх, изо всех сил брыкаясь.

— Держу! — крикнул Гэвин, а я разжала руки и снова погрузилась в воду.

— Алли! — крикнул Хадсон.

Я перевела взгляд с тела Джунипер, взлетающего из океана, на протянутую руку Хадсона, затем посмотрела, как босые ноги Джунипер появляются из воды.

— Он ее держит. Давай уже в лодку, или я сам за тобой нырну!

Я брыкнула ногой, сворачивая влево, и потянулась к Хадсону.

Он схватил меня за правую руку, потом за левую, и с невообразимой силой вытащил из воды. Он прижал меня к груди, тут же обнял, так что мои ладони легли ему на плечи, развернулся и опустил меня на купальную платформу.

— Ты как? — спросил он, окинув меня пристальным взглядом.

— П-п-порядок, — выпалила я.

— Ладно.

Хадсон кивнул, подхватил меня на руки и встал. Он перенес меня в лодку и усадил на полукруглую кормовую банку. Лодка закачалась

Меня безудержно трясло. Я поискала глазами Джунипер — она сидела на коленях у Гэвина, завернутая в фольгированное одеяло.

С нами на борту были двое матросов из экипажа яхты. Один стоял у штурвала, другой доставал еще одно одеяло для меня.

Хадсон накинул его мне на плечи и присел передо мной на корточки:

— Ничего не повредила, когда нырнула?

— Сперва осмотри ее, — потребовала я, вцепившись замерзшими пальцами в край одеяла.

— Она с Гэвином. Я осмотрю тебя. — Он заглянул мне в глаза, сжал мое запястье, на мгновение замер и кивнул. — Воды не наглоталась?

— Вроде нет… Возможно? Все произошло слишком быстро.

У него заходили желваки.

— Не двигайся.

Он пересек палубу, сел рядом с Джунипер и осмотрел ее, пока двигатели с бульканьем оживали.

— На борту двое выживших. Направляемся обратно к пристани, — сказал один матрос в рацию.

Ответ заглушил рев двигателей, и мы двинулись, рассекая океан, прочь от яхты.

Хадсон вернулся через несколько минут, обнял меня и прижал к себе. По всему телу растекалось его тепло. Он поцеловал меня в висок.

— Боже, Алли, ты нырнула за ней!

— Даже не вздумай читать мне нотацию, — ответила я, перекрикивая рев двигателей.

— Спасибо. — Он прижал к шее мой лоб, холодный как лед. — Просто… спасибо тебе. Но, пожалуйста. Больше не надо. Но все равно спасибо. Черт, как я жалок…

— Кэролайн знает, что она была на яхте?

Вдали показалась пристань.

Хадсон покачал головой:

— Она думает, что Джун ночует у подруги, но, уверяю тебя, скоро она все выяснит. К утру нашей племяннице на ногу наденут браслет с маячком.

— Она знает, — сказала я так, чтобы услышал только он. — Она знает о Василии. Она все слышала.

Я посмотрела на нее, но Гэвин прижимал ее крохотное тельце к груди, и меня Джунипер не видела.

— Черт возьми.

Хадсон обнял меня еще крепче.

Реплика его была исчерпывающа, так что вдаваться в подробности я не стала и всю дорогу до марины просто наслаждалась его теплом.

Когда мы причалили, нас уже ждала машина скорой помощи.

Два часа и один горячий душ спустя я снова почувствовала себя человеком. Я вышла из кухни с брауни в одной руке и с бутылкой воды в другой.

— Хватит ходить за мной хвостом, — отчитала я Сэди.

В ответ она увязалась за мной в гостиную.

Гэвин подвез меня до дома час назад, когда я сказала, что и близко не подойду к отделению скорой помощи Хэйвен-Коува. С того момента, как я переступила порог, Сэди от меня не отходила. Она даже сидела на коврике в ванной, пока я принимала душ.

Спорить с собачьей интуицией бесполезно.

Я уже получила три сообщения от Хадсона. Он спрашивал, как я, и тон сообщений был далеко не радостным, поскольку я велела ему поехать с Джунипер в отделение скорой и там встретиться с Кэролайн. Я напечатала ответ на его последнее сообщение и увернулась от двух упакованных коробок, которые Энн поставила рядом с дальним креслом.

Быть в доме одной было странновато, зато какая свобода! Остальные вернутся с приема через несколько часов.

— Иди приляг, милая, — сказала я Сэди и показала на мягкую лежанку в углу гостиной, а сама прошла через заваленную вещами прихожую, которая лишь напомнила мне о том, что лето закончилось. Как и мое время с Хадсоном.

Сердце взбунтовалось против этой мысли. Сэди смиренно вздохнула. Оглянувшись, я увидела, как она потопталась по кругу и, раздраженно засопев, рухнула на лежанку. Сама я пошла в студию.

Я щелкнула вторым выключателем, и вместо ярких потолочных ламп, которые высвечивали недостатки, когда мы тренировались по ночам, зажглись настенные бра, осветившие студию мягким светом.

Мы. Я доела брауни и задумалась над значением этого слова. Здесь тренировались мы. Нас ломали и переделывали. И я не понимала, во что превратилась каждая из нас. Даже я сама.

Я не позвонила маме, чтобы сказать, что роль снова моя.

Поставив бутылку на пол, я подошла к месту Лины у станка. Босиком, в хлопковых пижамных штанах и майке, я стояла и искала в своем отражении хоть какие-то Линины черты. Но я не увидела ничего ни от Лины, ни от матери. Я видела лишь себя — ведущую танцовщицу любой труппы, какую бы ни захотела выбрать из стопки предложенных контрактов. Я могла бы уехать в Париж, в Сан-Франциско или вернуться в Нью-Йорк — спать в квартире, которую выбрала мама, работать в труппе, которую она боготворила, и танцевать созданную для меня роль. Вдобавок обеспечить место Еве. Мне пришлось бы каждый день видеться с Василием, зато я вернулась бы домой.

Сердце сжалось. Я потерла грудину, словно это хоть как-то облегчит боль от простой истины: что бы я ни выбрала, я окажусь вдали от Хадсона. А он со дня на день ждет приказа о переводе. В лучшем случае он окажется в Ситке, в шестистах милях от ближайшей профессиональной балетной труппы. Но, господи, как же желала ему, чтобы это сбылось, пускай разлука с ним и ранит меня в самое сердце.

В худшем случае он останется здесь, подавленный, но окруженный любящей семьей. И даже если бы я решилась остаться с ним, отбросила бы осторожность и без оглядки впустила бы его в свою жизнь, это погубило бы мою карьеру, к которой мне удалось триумфально вернуться. Ближайшая труппа находится в Бостоне.

А лучшая — в Нью-Йорке.

Ни одно решение не позволяло мне остаться с ним даже в теории.

Разве что он переведется туда, где есть своя труппа, — например, в Сан-Франциско. Но будем ли счастливы, понимая, что эти отношения нам обоим стоили заветной мечты?

Окна студии озарил свет фар. В угасающем сумеречном свете на дорожку свернула машина Гэвина. Но припарковался перед домом и ринулся по ступенькам не Гэвин.

Хадсон.

Входная дверь распахнулась и захлопнулась с такой же силой. Секунду спустя он влетел в студию. Воротник его рубашки был расстегнут, галстука и вовсе не было, а волосы были взъерошены так, будто он раз десять запускал в них руки. В глазах у него было такое безумное отчаяние, что, когда наши взгляды встретились, мое сердце забилось чаще.

Как возможно, что именно это — наша с ним последняя ночь?

Он шагнул ко мне, блуждая взглядом по моему телу:

— Я хотел отвезти тебя домой. А ты позволила Гэвину?

— Обувь, — напомнила я ему.

Во мне разлилось тепло. На каждый его шаг вперед я делала шаг назад.

— Тебя обучали медпомощи. Было разумно отправить тебя с Джунипер, тем более раз в больнице ждала Кэролайн.

— К черту обувь, — сказал он, сбросив ботинки. — Ты и от осмотра отказалась…

— Врач скорой осмотрел меня еще в марине, — напомнила я ему.

Я прошла мимо места Энн у станка и ступила на привычную территорию. Там я ощутила под ногами твердую почву и перестала отступать.

— У меня и без того достаточно воспоминаний об этой больнице, обойдусь без новых, уж спасибо.

Он вздрогнул. Я тут же пожалела, что напомнила ему об этом.

— Когда я увидел тебя в воде… — Он покачал головой, сокращая расстояние между нами. — Я испугался до смерти.

— Я сама испугалась до смерти, — призналась я, когда он потянулся ко мне. — Джунипер…

— Не только Джунипер, — сказал он, положив руку мне на загривок, и наклонился ко мне. — Ты, Алли. Ты напугала меня до смерти. Ты хоть представляешь, что́ для меня значишь? Я дышу тобой. Я знаю, ты не хочешь об этом думать, тебе нужно, чтобы все было по полочкам, но вот он я — хаотичный, запутавшийся, настолько тобой окутанный, что я не мог дышать в этой неотложке, потому что мне было необходимо оказаться здесь, с тобой.

Мое сердце забилось так громко, что почти заглушило внутренние сомнения, которые сотрясали прутья своей клетки, требуя, чтобы я держала это самое сердце там, где оно и есть, — в безопасности, в самой глубине груди. Я не могла подарить его Хадсону теперь, когда единственный возможный исход для нас — расставание. Но, черт возьми… я так этого хотела.

— Хадсон… — прошептала я.

Я уперлась руками ему в грудь, но так и не смогла его оттолкнуть.

Он склонил свою голову к моей.

— Я тот, кому ты нужна. Ты нужна мне, Алли. И всегда была нужна.

Эти слова надломили меня, оборвали тросы самосохранения и лишили опоры. Я вцепилась в его рубашку и, встав на цыпочки, прижалась ртом к его губам.

Хадсон издал низкий гортанный стон и поцеловал меня в ответ. Его решимость нахлынула на меня, оголяя нервы. Наш поцелуй был откровенно плотским: языки переплетались, зубы стукались, и мы вжимались друг в друга все сильнее.

Я расстегнула пуговицы на его рубашке и неохотно прервала поцелуй на целых три секунды. Они потребовались Хадсону, чтобы снять с меня майку и оставить обнаженной по пояс. Затем наши губы снова слились. Я посасывала его язык, стягивая рубашку с его плеч. Когда она упала на пол, наградой мне стал еще один стон.

Хадсон обхватил мою грудь, и под большим пальцем мой сосок мгновенно затвердел. Дрожь пробежала по спине, я выгнулась навстречу его руке. Он поцеловал меня еще глубже, дольше; он стал для меня центром мира, единственной точкой, на которую указывал компас.

Я знала рельефные линии его торса наизусть и провела по ним кончиками пальцев, скользнув руками вниз по телу. Нашла молнию и дернула. На нас слишком много одежды, нас разделяет слишком много слоев. Я хотела, чтобы он был обнажен, как моя душа, а значит, полностью. Раз — и пуговица на его брюках расстегнулась, я просунула руку между твердыми мышцами и резинкой боксеров и обнаружила, как он горяч и тверд.

— Черт, Алли…

Стон эхом отразился от зеркальных стен. Я обхватила его член рукой и провела вниз от головки до основания.

Я сжала бедра, между которыми уже все горело, и провела большим пальцем по самому кончику, а затем проникла языком ему в рот и провела по чувствительной линии за зубами в такт движениям рук. Я жила ради его быстрых вдохов, ради того, как он сжимал мои волосы…

Я оторвалась от его губ, поцеловала его грудь, губами очертила мышцы идеального пресса. Я опустилась перед ним на колени. Скользнув языком по линии от края живота вниз, я обхватила руками его бедра и одним неторопливым движением стянула с него оставшуюся одежду.

— Любимая…

В его тоне слышалось восхищение с угрожающей ноткой. Он давал мне понять, что я играю с огнем.

— Снимай, — потребовала я.

Он скинул брюки и боксеры. Сняв с него носки, я присела на корточки и посмотрела вверх, восхищаясь совершенством его тела.

— По-моему, я никогда еще не видела тела совершеннее.

— Ал… — заговорил он, но закончил рокочущим стоном.

Я встала на колени и взяла его в рот.

Член скользнул по языку, и по коже пробежало пьянящее ощущение власти. Он качнул бедрами. Потом еще раз.

— Ох, черт…

Хадсон вцепился руками мне в волосы.

— Алли… любимая… Ты должна…

— Хм?

Я глотала все глубже, наслаждаясь блеском его глаз, изгибом подбородка, осознанием того, что я обладаю полной и безоговорочной возможностью сделать так, чтобы он распался на куски.

— Стой, — через силу произнес он.

Я провела языком по головке и выпустила его.

— Ты уверен, что хочешь этого?

— Я точно знаю, чего хочу.

Пламя в его взгляде растопило бы ледник, но меня он и так уже зажег — я была готова сгореть при первом же прикосновении. Он подхватил меня под мышки и поставил на ноги, одним махом стянул с меня пижамные штаны с трусиками и бросил их в море одежды, разбросанной вокруг.

— Правда? — спросила я, слегка запыхавшись.

Он кивнул, пожирая меня взглядом, и потянулся к груде вещей.

— Я не готов даже сказать, сколько фантазировал о том, что хочу сделать с тобой в этой студии.

— Вот как?

Я судорожно сглотнула и отступила, перешагнув через свою майку и отбросив ее в сторону, чтобы освободить ему путь.

— Что ты ищешь?

Что бы это ни было, возился он слишком долго.

— Бумажник, — ответил он, схватив брюки. — Презерватив.

Я отступала, пока не уперлась спиной в станок.

— Забудь. Не нужно. Я пью таблетки.

Я хотела его прямо сейчас.

— С эффективностью девяносто девять процентов.

Он достал из бумажника фольгированный пакетик и, вскрыв его, покачал головой:

— Не рискну даже одним процентом, — сказал он и натянул презерватив.

Я моргнула. Точно. Конечно, он не станет рисковать. Мы ведь не в отношениях…

— Ты хочешь детей? — продолжил он. — Я согласен. Только скажи.

От этой мысли я должна была застыть на месте. Но в его взгляде сверкала искра, кричавшая, что наши судьбы уже переплелись. От этого мое сердце забилось в два раза быстрее. Он шагнул вперед — великолепно, бесподобно обнаженный.

— Но пока не скажешь, я не стану рисковать всем, ради чего ты трудилась, только из-за того, что мне не терпится.

В груди вспыхнула боль, такая яркая и сладкая, что я прикусила губу, чтобы эти слова не вырвались наружу.

— Боже, сколько же всего я хотел с тобой сделать, — пробормотал он, скользя по мне откровенно голодным взглядом.

Он впился мне в губы душераздирающим поцелуем, а затем опустился на колени и закинул мою левую ногу себе на плечо. У меня перехватило дыхание. Он наклонился и поцеловал чувствительную кожу на внутренней стороне бедра.

— Я часами наблюдал за тобой, абсолютно собранной, донельзя дисциплинированной, и гадал, что бы ты сделала, если бы я…

Тут он провел языком снизу к клитору.

Я вспыхнула, вскрикнула и выгнула спину. Руки потянулись к его голове, но он встряхнул ею и приказал:

— Руки на станок, Алли.

Я немедленно выполнила приказ.

— Отлично, — похвалил он.

И стал ласкать меня ртом. С каждым движением языка внутри меня туже закручивалось наслаждение. Я держалась за станок. Бедра двигались сами по себе, стремясь к блаженству, которое, я точно знала, мог мне дать только он.

Одной рукой он придерживал меня за бедро, а другой направлял, подталкивая навстречу своему божественному наступлению. Но когда я была уже почти на грани, он отстранился, так что мои мышцы задрожали, а отчаяние вырвалось стонами и умоляющим шепотом.

— Именно так я себе это и представлял, — сказал он, вырисовывая на мне круги языком. — Как ты дрожишь и задыхаешься, раскрасневшись от желания…

— Хадсон, пожалуйста… — взмолилась я.

Он скользнул двумя пальцами внутрь меня.

— Но слышать, как ты стонешь мое имя? О таком я и мечтать не смел, Алли. А теперь этот стон живет в моих снах.

С помощью рук и языка он столкнул меня прямо с обрыва.

Я распалась на части, разбитая волнами ошеломляющего блаженства, и упала бы, если бы Хадсон меня не удержал. Он выжал из меня все до последнего содрогания и как-то умудрился разжечь новое пламя. Наконец он медленно встал.

Моя грудь вздымалась, а нога поднялась вместе с ним. Он опустил плечо, и мое бедро соскользнуло, но он подхватил его локтем и опустил на пол.

— Повернись.

Я повернулась лицом к станку и сделала два шага назад, встретившись с Хадсоном взглядом в зеркале.

— Совершенно безупречна, — сказал он, проводя пальцами по моей спине, а затем обхватил ладонями ягодицы.

Я наклонилась вперед, откровенно его приглашая, и раздвинула ноги, не сводя с него глаз.

— Хадсон, — прошептала я. — Мне нужен ты.

— Это более чем взаимно.

Он просунул пальцы между моих ног, и я вздрогнула от новой волны возбуждения. Она захлестнула меня и не схлынула, требуя удовлетворения. К счастью, на этот раз он не заставил меня ждать. Он согнул колени, и я почувствовала, как головка члена уткнулась в меня и замерла.

— Да. — Я кивнула, подалась назад, оттолкнувшись от станка, и Хадсон вошел в меня.

— Какая же ты офигенно моя.

Он сжал мои бока и проник в меня.

Я выкрикнула его имя, закрыв глаза от невероятного удовольствия.

Он вошел так глубоко, так идеально…

— Посмотри, — велел он. — Смотри на нас.

От одних этих слов я уже затрепетала, но от того, как он отстранился, чтобы тут же снова вернуться, я расплавилась. Он задал ритм, от которого я задыхалась, жаждала следующего толчка, следующей дозы блаженства, к которому я бесстыдно пристрастилась.

— Каждый раз. Когда ты. В студии.

Каждое слово он подчеркивал движением бедер.

— Я хочу. Чтобы ты. В точности. Помнила. Каково это.

Его лицо раскраснелось, у нас обоих на коже выступили капли пота. Он отвел взгляд лишь для того, чтобы посмотреть туда, где соприкасались наши тела.

— То. Что. Мы делаем. Друг с другом.

Будь оно все проклято, я обречена. Мне больше никогда не посмотреть в зеркало, как прежде.

Он снова перевел глаза на мое отражение, и его взгляд был ненасытным.

— Мне нужен твой рот.

Он вышел, и я застонала оттого, что лишилась его. Но он схватил меня за талию, и станок вырвался из рук. Мир закружился, и Хадсон заполнил собой все.

Он поглотил меня в поцелуе, подняв на руки. Я обвила его руками за шею, а ногами за талию. Я уперлась задницей в станок, и Хадсон снова вошел в меня глубокими толчками, насыщая дикую нужду, из-за которой я стонала ему в рот.

Каждый толчок был лучше предыдущего. Каждый поднимал меня все выше, заводил все сильнее.

— Станок, чтоб его, — простонал он мне в рот, и мы начали двигаться.

Я ударилась спиной о зеркало там, где станок заканчивался. А потом Хадсон вошел так глубоко, что я увидела искры, и поцелуй заглушил наши крики.

— Еще, — потребовала я, упираясь лопатками в зеркало и выгибаясь при каждом толчке.

Он положил одну руку мне на затылок, а другой сжал бедро и дал мне все, чего я хотела.

Боже, это и была жизнь. В этом был смысл каждого моего вздоха и цель существования. Только в Хадсоне.

Напряжение нарастало. Оно свернулось такими тугими кольцами, что я уже не могла двигаться навстречу ему. Мышцы напряглись, я задрожала. Но все же он овладевал мной, целовал меня, распалял меня и стал воздухом, которым я дышала.

— Хадсон, — закричала я, балансируя на болезненной грани.

— Я здесь, любимая.

Между нами проскользнула его рука, и от следующего прикосновения я погрузилась в чистый свет.

Я разлетелась на тысячу осколков, но Хадсону каким-то образом удалось меня удержать. Мои бедра выгибались снова и снова. Оргазм пульсировал внутри, разбиваясь о берег бесконечными волнами. Я почувствовала, как он напрягся, и не отпускала его, пока он тоже не кончил. Я запустила пальцы ему в волосы и прижала к себе его голову.

Мы приходили в себя вместе, хватая ртом воздух, глядя друг другу в глаза, словно между нами были начало и конец самой Вселенной. Постепенно мой пульс замедлился. Меня терзали вполне реальные опасения, растянутые на задворках сознания. Я понимала: нам нужно кое-что друг другу сказать и принять решение. Я знала, что не хочу от него отказываться.

Хадсон убрал волосы с моего лица:

— Алли, нам нужно…

Но я его перебила:

— Отведи меня в постель. Пока никто не вернулся домой. Просто отведи меня в постель.

Остальное подождет до завтра.

Я хотела провести эту ночь с ним.

Он отнес меня наверх и дал именно то, о чем я просила. Он смотрел на меня так, словно впереди у нас была вечность. Он занимался со мной любовью так, словно мы проживали это время взаймы.

Когда он выбрался из постели, я уже почти отключилась. Приоткрыв глаза, я увидела, что за окном забрезжил розовый рассвет.

— Который час?

Я зарылась поглубже в подушку и улыбнулась, почуяв Хадсона.

— Шесть, — ответил он, уже одетый в одну из униформ, оставленных в моем гардеробе. Он присел на край кровати и погладил меня по волосам.

— Я погуляю с Сэди, чтобы ты еще поспала. Бичман заедет за мной и отвезет на встречу, а Гэвин заедет где-то через час за машиной. Меня не будет всего несколько часов.

Я поймала его руку и поцеловала в ладонь:

— Останься.

— Поверь, я бы с радостью, если бы мог. Когда вернусь, нам нужно поговорить, — произнес он, нахмурившись. — О сумках, которые ты упаковала, и о нас, и… о том, что я должен тебе сказать. Нам очень нужно поговорить.

— Хорошо, — неохотно согласилась я. — Только нелегко вести серьезный разговор, когда мы даже не знаем, где ты будешь жить.

— Ага. — Уголок его губ приподнялся. Он быстро и нежно меня поцеловал. — Надеюсь, сегодня и узнаем.

— Ты же ставил Кейп-Код на первое место в списке, — сказала я, перекатываясь на спину. — Но я очень надеюсь, что тебе достанется Ситка. Ты заслуживаешь, чтобы эта мечта стала реальностью, Хадсон.

— Мечты меняются. — Он улыбнулся, встал и попятился к двери. — Я хотел сказать раньше, но, короче, я поменял первое место в списке как раз перед тем, как его отправить.

— На Аляску?

Я приподнялась на локтях. Он открыл дверь спальни. На щеке у него показалась ямочка.

— Нет. На Нью-Йорк.

Он исчез так быстро, что я не успела осмыслить его слова, понять, что это значит. Сердце упало. Нет, он не стал бы… Он не мог. Он бы не поступил так импульсивно, так… безбашенно.

Почему он не выбрал Ситку? Ладно еще Кейп-Код, но Нью-Йорк? Такую возможность мы даже не обсуждали.

Мы можем быть вместе. Но я тут же воткнула булавку в пузырек ребяческой радости, и он мигом лопнул. Нью-Йорк лишит нас всего, что мне в нас нравится, — он все смешает, разрушит. Моя жизнь уничтожит Хадсона. Одно дело — урывать редкие часы в течение месяца, но всю жизнь на этом не построить. О боже… Он отказался перевестись на станцию в городе мечты ради жизни со мной, а эта жизнь закончится кошмаром. И теперь ему ждать еще три года до следующей возможности перевестись.

Я встала, приняла душ и оделась. Мысли путались. Когда час спустя к дому подъехало такси единственной в городе службы заказа, я уже сидела на ступеньках крыльца. Рядом свернулась калачиком Сэди.

Гэвин все уладит. Он не позволит Хадсону плюнуть на себя и отдаться… мне.

— Что случилось? — спросил Гэвин, выйдя из такси. — Выглядишь так, будто что-то случилось. Хадсон в порядке? Что-то произошло? Он написал мне всего час назад…

— С Хадсоном все в порядке, — заверила я его, когда такси отъехало. — Во всяком случае, до тех пор, пока я до него не доберусь. Ты знал, что он поменял желаемое место службы на Нью-Йорк?

Гэвин с облегчением вздохнул:

— Нет, но меня это не удивляет. — Он потер затылок. — Ну ты меня и напугала! У тебя такое лицо — я уж было подумал, случилось что-то плохое.

Я встала:

— Так это и есть плохое!

— Что он хочет быть рядом с тобой? — Он опустил руки. — Серьезно, ты рассердилась из-за того, что он готов изменить всю свою жизнь и разозлить нашу сестру — что я полностью поддерживаю — ради того, чтобы быть с тобой?

Я покачала головой:

— Нет, я зла, потому что он выбрал не Ситку! Это же была его мечта с тех пор, как мы познакомились, — уехать как можно дальше из этого города.

Мои плечи поникли. Я боролась с нарастающей в груди горько-сладкой болью, которую не собиралась называть, дабы сохранить рассудок.

— Он тоже должен осуществить свою мечту, Гэвин. Я еще могу понять, если он отложил ее на потом, чтобы помочь Кэролайн. Он потрясающий брат. Но откладывать мечту на потом ради меня? Ты обязан его отговорить.

— Вряд ли из этого что-то выйдет. — Гэвин отпрянул и уставился на меня так, словно у меня выросли рога. — Черт возьми, Алли, ты правда не понимаешь, да?

— Что он самоотверженный? Да, я догадалась по выбору профессии, где он буквально рискует жизнью ради других людей, — ответила я, скрестив руки на груди.

— Нет, что его мечта — это ты. Он тебя любит, — возразил Гэвин.

У меня перехватило дыхание.

— Нет.

Я подавила внезапный прилив тепла в груди.

— Еще как, — кивнул Гэвин, разводя руками. — Конечно он хочет служить там, где ты. Неужели это так ужасно — по-настоящему начать отношения с моим братом? Или все лето ты с ним просто играла?

— Я бы никогда так не поступила.

Его оскорбление меня задело. У нас с Хадсоном был уговор. Мы оба об этом знали.

— Ты уверена, что не хочешь бросить его сейчас, после завершения «Классики»? А то сестры Руссо любят вырывать сердце у какого-нибудь несчастного Эллиса и вернуть его, когда наступает сентябрь, — сказал он, прищурившись. Я ткнула в него пальцем:

— Вот это было ни к чему.

Он вздохнул:

— Ты права, прости. Но неужели будет так плохо, если его распределят в Нью-Йорк? И черт с ним, с твоим страхом, с твоими стараниями держать всех, кроме Сэди, на расстоянии вытянутой руки. Неужели настанет конец света, если ты каждый день будешь возвращаться домой к Хадсону?

Я сделала вдох, обдумывая эту мысль. Я пыталась не фокусироваться на том, что с ним сделает моя жизнь, и сконцентрировалась на растущем в груди напряжении.

— Нет, — покачала головой я. — Было бы здорово.

Это был эгоистичный ответ.

— Но для него это было бы слишком трудно.

— Пускай он сам решает, что для него трудно. — Гэвин сжимал и разжимал кулаки, позвякивая ключами. — Послушай, я был рядом с ним. Я видел, как он переживал, что потерял тебя в первый раз. Так что я не могу винить его за то, что сейчас он вцепился в тебя обеими руками и не отпускает. Черт, Алли, просто дай ему держаться. Ему хватит сил на двоих.

Я нахмурилась:

— Что значит «был рядом»? Что-то я не припоминаю тебя на «Классике» в том году.

— Нет. — Он покачал головой и посмотрел на меня так, словно у меня выросла вторая. — Кто, по-твоему, забрал его в тот день из больницы? Я, — сказал он, похлопав себя по груди. — Он позвонил мне. Это мне пришлось вытягивать из него слова, когда он вышел из отделения неотложной помощи весь в твоей крови. Это мне пришлось придумывать для родителей какую-то дурацкую историю о том, почему он не разговаривал еще четыре дня, пока не уехал на сборы. Так что уж прости, но я всего лишь хочу, чтобы он наконец был счастлив!

Я уставилась на Гэвина, пытаясь вдохнуть и уловить хоть какой-то смысл в его словах.

— В моей крови?

Краска отхлынула от его лица. Он отступил на шаг, зажмурился и пробормотал:

— Вот черт.

— Что значит в моей крови? — Я повысила голос, борясь с тошнотой; земля как будто накренилась.

— Просто…

Он спустился по ступенькам, не сводя с меня глаз, словно я пума, к которой лучше не поворачиваться спиной.

— Он думает, что ты его не простишь. Но ты обязана его простить, Алли. Просто позволь ему на этот раз не отпускать тебя, и не только ради него. Вы нужны друг другу. Вы двое — эта чертовщина, о которой пишут поэты.

А это еще что значит?

— Гэвин! — крикнула я.

Но он уже подошел к машине, сел и отъехал. А я осталась стоять на крыльце, переосмысливая все, что якобы знала о прошедшем десятилетии.

Она на пляже. Вот и все, что Энн пожелала мне сообщить, когда я пришел. Судя по ее взгляду, виноват был я. Да, наверное, вывалить на нее новости о Нью-Йорке и уйти было не лучшим моим решением, но я был полон надежд.

А теперь уже нет.

Я медленно выдохнул, смирившись с судьбой, и через задний двор пошел к лестнице. Хорошо, что я зашел домой переодеться. Терпеть не могу, когда песок попадает в ботинки.

Алли сидела на краю пирса, глядя на океан. В груди все сжалось. Я зашагал по дощатому настилу. Утренняя надежда превратилась в вечернюю проблему, когда во время совещания мне на электронную почту пришло письмо. То, что казалось препятствием, которое легко перепрыгнуть, превратилось в пропасть. Мне пришел приказ. В ближайшее время переезд мне не светит.

Меня оставили на Кейп-Коде. Алли же, скорее всего, выбрала контракт в Нью-Йорке. Это было ужасно, но мы все еще могли выстоять в бою. Он пошел бы нам на пользу, он заставил бы нас понять, что же между нами происходит, осознать, что оно давно переросло летний роман. Случилось это где-то между тем, как я дал ей ключ от комода, и тем, как она освободила место в шкафу для нескольких комплектов моей униформы. Те, кто заводит интрижку, не выделяют друг для друга место в обычной жизни так, как это сделали мы.

— Привет, — сказал я так, чтобы ее не напугать, и опустился рядом, свесив ноги над водой.

Она нервно перебирала пальцами, но не оборачивалась.

— Я так понимаю, ты злишься, что я попросился в Нью-Йорк, — начал я. — Но оказалось, все это пустяки. Мне пришел приказ: я остаюсь здесь.

В конце концов, хоть Кэролайн обрадуется, когда перестанет на меня дуться.

— Надеюсь, ты знаешь, что я не жду от тебя перехода, я не знаю, в Бостон. Если ты хочешь вернуться в «Метрополитен», я тебя полностью поддерживаю.

Она не ответила.

— Алли?

Я залюбовался ее профилем, но она на меня даже не взглянула. Я вздрогнул. Ах ты ж черт. За те три часа, что меня не было, она снова воздвигла стены.

— Я понимаю, надо было обсудить с тобой, но…

Я сделал самый глубокий вдох в своей жизни и с головой окунулся в то, чему предстояло стать самым важным нашим столкновением. И я не хотел в нем проиграть. Только не это.

— Но я не хочу, чтобы все закончилось. Я знаю, что со дня на день ты уедешь, но все можно уладить. Я могу попросить о содействии в отделе кадров, а если не выйдет, я буду приезжать к тебе на выходные, чтобы не отнимать у тебя время в студии. Я втиснусь в твою жизнь…

— Папа нам говорил, что волны набегают чередой, — перебила она, глядя на океан.

Эти самые волны разбивались об опоры под нами.

У меня свело живот. Раз мы заговорили о науке, все гораздо хуже, чем я думал.

— Бывает, — согласился я. — Зависит от того, что их вызвало — ветер или шторм, а также от рельефа дна океана…

— Он говорил, что по одной волны движутся быстрее, но, объединившись на глубине, замедляются, потому что их связывает одна и та же энергия.

Левая рука Алли скользнула по правой, что-то крутя на пальце.

— Они связаны в единое целое и движутся по воде, пока пейзаж не изменится у береговой линии. — Пауза. — А потом они разбиваются, одна за другой.

— Точно.

К чему она клонит? Я вцепился в край пирса. Я прислушивался, я пытался уловить в ее лице хоть какой-то намек, но все эмоции она скрыла под маской. Она была непроницаема.

— Метафору я тогда поняла, но мне всегда казалось, что мы скорее опоры, — продолжила она, еще быстрее перебирая пальцами. — Вместе сильнее. Способны принимать удары на себя, подпирать пирс в шторма, если будем поддерживать друг друга. Но чем дольше я здесь сижу, тем яснее понимаю: утрата одной опоры повредит пирсу, но остальные не сломает. Опоры связывает не энергия, а предназначение.

Она посмотрела вниз. Волна разбилась о дерево, подняв брызги прямо у нас под ногами.

— А теперь мне кажется, папа был прав. Мы вчетвером были единым целым, двигались по жизни, связанные нерушимой силой. Иногда нечаянно сдерживали друг друга, чтобы вместе двигаться вперед. Мы не понимали, что идеальный пляж, к которому мы мчались, разобьет нас одну за другой, а остальные будут обречены наблюдать, не в силах ничем помочь или предотвратить собственный крах.

Она посмотрела мимо меня на пляж и разбивающиеся волны; вечерний свет разжег золото в ее глазах.

— Мы не опоры. Мы волны. Лина разбилась первой, и теперь мы втроем, каждая своим путем, движемся к берегу.

— Алли, что случилось?

От дурного предчувствия по спине побежали мурашки. Как будто покрышки теряют сцепление с обледенелой дорогой, и тебе остается только ждать, когда машина выйдет из заноса… или разобьется.

— В этом-то и проблема. Я не знаю. — Она посмотрела мне в глаза, и у меня волосы встали дыбом. — А вот ты знаешь, правда, Хадсон? Ты же там был.

— Ты о чем?

Я так сильно сжал край пирса, что на дереве наверняка остались отпечатки ладоней.

— Гэвин проговорился, что заезжал за тобой в больницу, — сказала она, наклонив голову. — И ты весь был в моей крови.

Будь оно все проклято… Сердце ухнуло вниз, прямо в волны. Впервые в жизни я не знал, что делать. Меня парализовало.

— Ты. Там. Был, — произнесла она так, словно обвиняла меня. — Во время аварии. Только так ты мог испачкаться в моей крови.

Мне хотелось убежать, отмотать время назад на два дня, две недели, два месяца и все сделать иначе. Ребра так сильно сдавили сердце, что оно протестующе заколотилось. Но я никогда не лгал Алли, и сегодня начинать не собирался. Разве что недоговаривал.

— Да, — признался я. — Я там был.

У нее округлились глаза. Сердце прокричало, что я сам лишил нас малейшего шанса на совместное будущее.

— Ты был в машине?

Я покачал головой, пытаясь сглотнуть огромный ком в горле.

— Нет. Я ехал за вами. Мы уехали с пляжа одновременно…

— С пляжа? — переспросила она, нахмурившись.

— Из бухты, где мы целовались. — Я поморщился, увидев, как она тут же напряглась. — Сейчас целовались, не тогда. Тогда я хотел подождать, пока не встречусь с твоими родителями, чтобы сделать все как положено, но потом. Все пошло. Наперекосяк.

— А, в бухте… — Глаза у нее вспыхнули. Она вспомнила. — Я в тот вечер пришла?

— Ты опоздала, но пришла, — кивнул я.

Боже, я столько раз хотел ей рассказать, и я должен был это сделать. И к черту последствия! Она должна была услышать это не от Гэвина.

— Дорога та же, поэтому все решили бы, что вы возвращаетесь с приема.

Она сжала кулаки.

— Ты видел аварию?

— Нет. Ваша машина скрылась за поворотом секунд на тридцать раньше меня. А когда я тоже повернул…

Я отвел глаза. Умом я понимал, что стою здесь, на пирсе, но память внушала мне иное. Перед глазами снова возникла груда искореженного металла, а легкие заполнились гарью.

— Вы врезались в дерево.

— Лина…

Голос Алли оборвался. Я снова посмотрел ей в глаза. Ее нижняя губа задрожала.

— Лина была жива?

— Да.

Сердце болезненно сжалось. Голова Лины была повернута к Алли, окровавленное лицо на руле, но я не стал вдаваться в подробности. Алли ни к чему мои кошмары.

— Что она сказала?

Ее глаза наполнились слезами. Сердце чуть не выскочило у меня из груди.

— Велела мне спасти тебя.

Алли заморгала и покачала головой:

— Но я же и так была в безопасности. Зачем она вернулась к машине? Что она искала?

Мои брови поползли вверх.

— Вернулась? В каком смысле?

— Она пошла обратно!

Алли оттолкнулась от пирса и встала.

Я тоже вскочил. По спине пробежал холодок.

— Ты что-то помнишь, да?

— Да! — закричала она. — Во всем виновата я!

Налетел порыв ветра. Она смахнула с лица выбившиеся пряди.

— Она вытащила меня из машины, а потом отнесла по насыпи на обочину и села рядом.

Я напрягся всем телом, но виду не подал.

— Она что-то приложила мне к голове, чтобы остановить кровотечение, а потом велела держаться, потому что помощь уже в пути. — Алли говорила с бесконечной убежденностью. — Она сказала, что любит меня и чтобы я слушала свое сердце, и попросила позаботиться о том, что останется после нее, а потом положила свое кольцо в карман моей юбки.

Твою мать. Душа покинула мое тело. Лина сказала как минимум две из этих фраз в бухте, когда я провожал Алли до машины.

— А потом она сказала, что со мной все будет хорошо, и зачем-то вернулась к машине, но я не смогла ее остановить. Я пыталась, но мне было не пошевелиться. Господи, мама рыдала без остановки, потому что я спаслась, а ее оставила умирать… — Она яростно помотала головой. — Я ей так и не сказала, что на самом деле все было гораздо хуже. Я не смогла уговорить Лину остаться.

Я покачал головой:

— Алли, твоей вины тут нет. Все было не так.

— Нет, так! — Она подняла правую руку, и на солнце сверкнуло кольцо. — Видишь?

— Господи боже, оно у тебя…

Чтобы дышать, приходилось прилагать сознательное усилие.

Алли попятилась.

— Зачем она вернулась? Ты там был, Хадсон. Зачем?

— Она не возвращалась. Она не выходила из машины. — Я поднялся по разделявшим нас ступенькам и взял ее за плечи, чтобы она не упала с пирса. — И не ты оставила ее умирать, Алли. Это сделал я.

Вот и сказал.

Она вздрогнула.

— Я ее бросил.

Эти слова я говорил лишь одному человеку.

Она наморщила лоб.

— Не понимаю. Она же вытащила меня из…

— Нет, милая. Тебя вытащил я, — произнес я медленно, чтобы она точно поняла.

Ее лицо вытянулось.

— Когда я до вас добрался, машина уже загорелась. Мне еле хватило сил открыть твою дверь. При столкновении рама погнулась. Лина была в сознании, а тебя оглушило. Она велела мне вытащить тебя, спасти, и я не стал спорить. Я даже не раздумывал…

Я ладонями обнял ее лицо, опасаясь, что это в последний раз.

— Ты была… Боже, Алли, ты была необходима мне как воздух. Конечно, я спас тебя.

— Ты? — прошептала она, пытливо глядя мне в глаза.

— Да, — кивнул я. — Перочинным ножом перерезал ремень безопасности. Как-то умудрился вытащить тебя из-под обломков и отнести на насыпь.

Даже сейчас я спиной ощущал жар пламени и ее невесомое тело в своих объятиях. Я видел ее глаза: она смотрела на меня, полностью мне доверившись, даже когда ее взгляд расфокусировался и она начала терять сознание. Сердце заколотилось так, словно мы до сих пор были там, на обочине дороги, которой я избегал по сей день.

— Я хотел сразу же побежать обратно, но у тебя очень сильно текла кровь. Рана на голове пульсировала, и я думал лишь о том, что, видимо, задета артерия. Я боялся, что ты истечешь кровью до того, как нас найдут. Ты была для меня целым миром. Кроме тебя, ничто не имело значения.

Даже Лина.

— Я тебя усадил, снял футболку и прижал к ране.

— Ты.

На сей раз это был не вопрос.

— Я велел тебе зажимать рану и повернулся, чтобы пойти за Линой… — У меня перехватило горло. Чтобы закончить признание, пришлось сделать глубокий вдох и сглотнуть. — Но огонь добрался до бензобака, и машина взорвалась.

— О боже…

Ее лицо сморщилось, а глаза наполнились слезами. Я подался вперед:

— Послушай меня, Алли. Ты не бросала ее и не могла ничему помешать. Твоей вины здесь нет. Все, что ты помнишь, — это просто сознание пытается тебя защитить и из того, что она говорила тебе в бухте, сложить последнее воспоминание о ней. Выбор тогда сделал я, и я выбрал тебя.

— Но кольцо же у меня, — прошептала она.

— Я подарил тебе это кольцо на пляже.

Боже, если бы я знал, что она помнит так, я бы все рассказал сто лет назад.

— Нет. — Она вырвалась из моих рук и шагнула в сторону, а затем повернулась ко мне спиной и пошла к берегу.

— Это кольцо мне дала Лина перед выступлением на «Классике»! — Я пошел следом. Когда она остановилась, я тоже замер, чтобы не давить на нее. — Спроси у Энн. Она видела нас в коридоре и решила, что мы встречаемся у тебя за спиной или что-то в этом роде. А Лина велела мне отдать тебе кольцо.

Алли обернулась:

— Зачем? Это семейная реликвия, и она принадлежала ей.

— Потому что…

Теперь пауза потребовалась мне. Алли наблюдала, как я с трудом подбираю слова.

— Потому что я в тебя влюбился.

Почему из всей правды сложнее всего сказать именно эту?

— И Лина поняла, хотя мне казалось, что я очень хорошо это скрывал.

Алли обхватила себя за талию:

— Мы же были просто друзьями.

— А потом перестали. — Я потянулся к кепке, чтобы заломить козырек, но сорвал ее с головы и от чистой досады швырнул в океан. — Оттого, что ты не помнила чуть ли не самый важный поворотный момент в нашей жизни, я не находил себе места целых десять лет.

— Ты не находил себе места? — рявкнула она. — Рассказывай, что случилось, Хадсон.

Я снова обернулся к ней.

— Через четыре дня я должен был уехать. Лина велела мне взять кольцо и подарить тебе в знак клятвы: что бы там у нас ни началось, мы доведем это до конца, как только я пройду сборы. Она сказала, так вся ваша семья поймет, что она, Лина, за тебя. Она была уверена, что и ты выберешь меня, потому что тоже меня любишь, даже если не осознаешь.

Ребра сдавили все внутри точь-в-точь как тиски.

— Она была права. Ты выбрала меня. Но все забыла.

— Я предпочла тебя балету.

Она заглянула мне в глаза, словно пыталась понять, в чем тут ложь.

— Ты предпочла меня труппе вашей матери, — кивнул я. — Ты выбрала нас. На приеме ты не стала подписывать предложение «Метрополитен-опера» и сказала, что подождешь, а потом уже подпишешь контракт с той труппой, которая будет ближе всего к моему месту службы, и что тебе все равно, если из-за этого ты пропустишь сезон. И за это я тебя полюбил еще больше. — Тут мои плечи поникли, а в груди образовалась пустота. — Ты решила вернуться к родителям вместе с Линой. Вы вдвоем собирались обдумать, как нам об этом объявить. — Я медленно выдохнул. — Больше всего в жизни я жалею, что позволил тебе сесть в ту машину.

Она взглянула на кольцо, затем снова на меня:

— Мама сказала, что парамедики нашли меня на обочине. Я была одна.

Я усмехнулся.

— Ваша мама солгала. Она так делает. Часто, — сказал я, не скрывая ненависти. — Она вышвырнула меня из твоей палаты и велела никогда не возвращаться.

У нее вспыхнули глаза.

— И ты ее послушал?

— Нет. Я вернулся на следующий день. Она сказала, что ты очнулась и ничего не помнишь, и, если я не оставлю попыток разрушить твою жизнь, она скажет тебе, что я прекрасно успел бы спасти вас обеих, но слишком долго провозился с тобой, оставив Лину умирать, и ты никогда мне этого не простишь.

Как всегда, раскаяние ударило с силой молота.

Она вздрогнула:

— И ты ушел. Конец истории.

Она снова пошла прочь, а я, как всегда, бросился вслед и остановился, лишь когда она обернулась, дойдя до платформы эллинга.

— Я заслужила правду!

— Абсолютно, — кивнул я.

Волны разбивались у нас под ногами.

— Пожалуйста, прости меня. Я тысячу раз думал позвонить, но, когда мне разрешили пользоваться телефоном на сборах, я сообразил, что уже много недель от тебя прячусь и ты меня уже ненавидишь. А потом шли месяцы, годы, и я сам рыл себе яму, из которой невозможно выбраться, поэтому решил не вмешиваться в твою жизнь.

— Ты мог вернуться в любое время и рассказать мне правду, — сказала она дрогнувшим голосом. — Я забронировала тебе место на десять лет.

Я почувствовал, как кровь отхлынула от лица, словно понимая, что ей нужно отправиться на защиту куда более важных органов, которым угрожает кровопотеря.

— Ты бы меня простила? — Я шагнул вперед. Алли отступила. — В первый же день, когда мы познакомились, ты сказала, что для тебя нет никого важнее сестер, но в тот вечер мне было наплевать. Твоим потребностям я предпочел свои желания и нисколько не колебался. Я всегда принимаю решения за долю секунды, и обычно они верны. Но это решение стоило жизни твоей сестре. Ты бы когда-нибудь смирилась, что я вытащил из машины тебя вместо Лины? Что из-за меня ты жива, а она нет?

Алли вздрогнула.

— Я же прав? — Внутри все оборвалось. — И теперь каждый раз при виде меня ты будешь вспоминать, что я оставил ее в горящей машине. Гадать, как бы все повернулось, если бы я пронес тебя на пару метров меньше, чуть меньше времени зажимал тебе рану или дал бы тебе еще минуту поистекать кровью… может, тогда Лина была бы сейчас с нами.

Глаза Алли бегали из стороны в сторону, пока она раздумывала.

— И я бы тебя не упрекнул, потому что я и сам думаю об этом каждый божий день. Всякий раз я ныряю в воду за тобой. Тонущих людей сотни, но все они — ты. Алли, мне так жаль, что я не смог спасти Лину… Ты даже не представляешь, как мне жаль.

Десять лет я ждал, что произнесу эти слова, зная, что их будет недостаточно. Сейчас я сознавал, что был прав, и эта боль чуть не раздавила меня.

Алли натянула пониже рукава худи с эмблемой «Метрополитена».

— А сам допустил, чтобы я десять лет прожила с чувством вины. Я же думала, что спаслась сама, а ее бросила. И я еще могу понять, почему ты так поступил десять лет назад, — но почему ты не рассказал, когда я вернулась этим летом? Зачем ты позволил мне влюбиться в тебя, если знал, что все будет…

Она покачала головой и отвела взгляд.

Влюбиться в тебя. Так вот оно что. Сердце сжалось и разбилось вдребезги. Я понял, чего лишился из-за того, что слишком долго хранил этот секрет.

— Я облажался. Сперва боялся, чтобы ты возненавидишь еще и Джунипер, потом — что ты не выдержишь еще один удар. А ты сказала, что мы вместе только до конца лета, и попросила не говорить ничего такого, что испортит нам эти пять недель.

Даже я понимал, что все это какая-то чушь собачья.

— Но на самом деле у меня нет никаких оправданий, кроме собственного эгоизма. Ты вернулась ко мне, а я испугался потерять тебя снова.

Ну вот. Теперь я сказал все.

Алли склонила голову набок:

— Но ты выбрал Нью-Йорк. Ты вообще собирался мне рассказать? Или думал, что правда не вскроется?

— Я собирался рассказать после «Классики», но все завертелось, — заверил я ее. — Хотел рассказать тебе и поговорить с твоей мамой, объяснить, что больше ей меня не прогнать. Удивительно, что она сама тебе не рассказала, когда ты сообщила ей, что мы пара.

— Ты думаешь, моя мать выдала бы твой секрет? — Алли рассмеялась, но это больше походило на всхлип. — Тогда у нее не осталось бы способов манипулировать мной. Боже, Хадсон! Ты знаешь, сколько часов я провела с психотерапевтами, пытаясь вспомнить, что произошло, и ломая голову, как это я бросила Лину, если она, я клянусь, вернулась к машине? А ты все это время знал! Скажи ты мне об этом в семнадцать лет, может, я бы и злилась, но уж точно не презирала тебя. Хотя бы не так сильно, как сейчас. — Она покачала головой. — И я понимаю, что значит хранить секреты. У меня самой их предостаточно. Но правда могла изменить мою жизнь. Может, и наши жизни. А теперь я не знаю, как тебе доверять. Как поверить, что все это правда. И однако… ты спас меня.

— Алли… это правда.

Словом «презирала» она стерла осколки моего сердца в порошок.

— Спасибо, Хадсон.

Она посмотрела на воду; о берег разбилась волна.

Я затаил дыхание.

— Надо было сразу сказать. Спасибо. Я бы погибла в машине вместе с Линой, если бы не ты. Хотя, вероятно, если бы не мы, с машиной вообще ничего не случилось бы.

— Ты опять ищешь причину обвинить себя.

Ее усталый взгляд встретился с моим.

— Я правда желаю тебе только лучшего.

— Нет, не разлучай нас…

Но именно это она и делала. Каждая частичка меня кричала, чтобы я не сдавался, здесь, на пирсе, пока сердце истекает кровью.

— Мы со всем справимся.

— Нет. Без доверия невозможно ничего построить. — Она посмотрела на меня. — И самое смешное, что за все эти годы я так и не смогла никому открыться, а вот с тобой сблизилась. Может, если бы я подпустила тебя ближе, если бы ты узнал, что творится в моей семье… — Она помотала головой. — Возможно, ты бы сделал другой выбор. Так что это и моя вина.

Алли выпрямилась. Я с ужасом наблюдал, как ее стены по кирпичику восстанавливаются.

— Что это значит? — нахмурился я.

— Теперь уже не важно. И мы не расстаемся. Глупо было считать, что между нами может быть что-то большее, — мы слишком разного хотим. У нас был срок годности, и теперь он просто-напросто истек. — И с этими словами она натянула свою фальшивую улыбочку. — Зато неплохо провели лето, правда?

То, что осталось от осколков моего сердца, перестало биться.

— Прощай, Хадсон.

Она ушла, но на этот раз я не стал ее догонять.

Я ворвалась в дом. Признание Хадсона крутилось в голове — огромность его откровения подавляла, и в то же время хотелось, чтобы он вообще ничего мне не рассказывал.

Может, тогда у нас все же был бы шанс стать счастливыми.

Он спас тебе жизнь. И все это время мучался чувством вины.

Но он лгал… как минимум умалчивал.

Из всех эмоций проще всего было справиться с гневом, так что по пути на кухню я цеплялась за него, как за спасательный круг. Сэди завиляла мне хвостом и продолжила уничтожать свою последнюю пищалку.

За поздним завтраком сидели Ева, Кенна и Энн. Перед ними на кухонном острове лежала стопка плотных конвертов. Когда я подошла к холодильнику, сестры замолчали и вытаращились.

— Готова заняться документами? — спросила Энн. — Не нужно решать, с какой труппой…

К черту! Я больше не обязана планировать жизнь, оглядываясь на Хадсона.

— Я подпишу контракт с «Метрополитеном». Должно же быть хоть что-то нормальное в моей жизни.

Ева вздохнула с облегчением.

— Помучай Василия недельку-две, — посоветовала Элоиза, очищая апельсин. — Пускай поерзает.

— Отличная идея. — Я достала из холодильника бутылку воды.

— Не видела тебя после приема, — заметила Кенна, бросив на меня подозрительный взгляд. — Да и вообще все утро не видела.

— Ага.

Я открутила крышку и залпом выпила полбутылки. Что мне сказать им, если я сама не знаю наверняка, правду ли сказал Хадсон?

— Так, ты же хотела передать документы Кэролайн? — спросила Энн.

Энн. За всю бумажную работу в нашей семье отвечает она.

Я прислонилась к столешнице у раковины:

— Энн, ты видела Хадсона с Линой в то утро перед «Классикой»?

Брови Евы взлетели. Кенна и Элоиза тут же уставились на Энн.

Она откашлялась и опустила ложку в тарелку с овсянкой.

— Да.

— И они выглядели загадочно, как будто что-то замышляли? — Я сделала еще глоток.

Она медленно кивнула:

— Да. Я ему сказала, что, если он причинит тебе боль, я все расскажу. На сей раз не стану держать язык за зубами.

— На сей раз? — фыркнула я. — Господи боже, если бы хоть одна из вас сказала мне правду сразу, ничего бы не произошло.

Энн застыла:

— Он сделал тебе больно?

Я пропустила ее вопрос мимо ушей.

— Ты читала рапорт об аварии? После смерти Лины?

В комнате повисла тишина. Энн сложила руки на коленях.

— Да. Около года назад. Я нашла его в папином кабинете.

Я наклонила голову:

— Когда тело Лины обнаружили, она была пристегнута ремнем безопасности? Не ткань — естественно, она бы сгорела. Металлическая часть была застегнута?

Энн взглянула на Еву.

— Смотри сюда, — сказала я, постучав себе по груди.

Энн ахнула:

— Это кольцо Лины?

— Да. Она была пристегнута?

Я должна была выяснить.

— Да, — ответила Энн, глядя мне в глаза.

В груди стало тесно. Лина не выходила из машины. Хадсон сказал правду.

— А моя дверь была открыта.

— Да, — ответила она и поерзала. — Ты ни в чем не виновата, Алли. Я знаю, что говорит мама, но это голос скорби. Детективы отметили, что вся рама была искорежена. Чудо, что ты смогла сама открыть дверь. Видимо, адреналин, потому что никто так и не понял, как тебе это удалось в таком состоянии.

Гнев. Вот за него и держись.

— Все просто. Это не я.

Энн приподняла брови в немом вопросе.

— Поехали к маме. Немедленно.

— Утром у нее было совещание с консультативной группой, так что день сегодня не самый удачный, — предупредила меня Рейчел.

Я шагала по коридору к маминым апартаментам. Энн старалась не отставать, а вот Ева не торопилась.

— Других и не бывает, — ответила я.

Из-за запертых дверей раздавалась музыка Чайковского.

— Ты точно не хочешь сказать, что тебя беспокоит? — торопливо спросила Энн. — Ты молчала всю дорогу.

— Нет. Приберегаю для мамы.

— Ну, если вы уверены… — Рейчел повернула ручку и поспешила войти, опередив меня. — Миссис Руссо, приехали ваши дочери.

Я вошла следом и застыла.

Мама танцевала в черном трико и бледно-розовой юбке. Левая нога идеально прямая, а вот правая не очень устойчива. Должно быть, на колене снова сказывалась непогода. И все же невозможно было не отметить, как грациозно и изящно она двигалась. Она по-прежнему была прекрасной танцовщицей.

— «Лебединое озеро», — прошептала Энн, подойдя ко мне.

Я кивнула, наблюдая за мамиными руками, восхищаясь чистотой линий, пластичностью вытянутых пальцев, которая мне никогда не давалась с легкостью.

— Она еще танцует на полупальцах, — дивясь, отметила Ева.

— Вы точно хотите ее прервать? Обычно в это время она восстанавливается перед дневными занятиями.

Пальцы Рейчел зависли над стереосистемой слева от нас.

— Вчера одна сотрудница уволилась, а перед этим она сорвалась на двух девочек и накричала на них по-французски за то, что опоздали. Даже мне она дает лишь односложные ответы. А ведь у нее весь день расписан, — сказала Рейчел, сжимая планшет.

— Односложные ответы меня вполне устроят.

Я пошла вперед, и мама в зеркале поймала мой взгляд.

— Пятая, — велела она, со вздохом разочарования прервав танец.

— Нет.

Я остановилась, не дойдя до нее.

Музыка смолкла.

— Пятая! — крикнула мама.

— В ту ночь меня вытащил из машины Хадсон, так?

Подбирать слова было ни к чему.

Энн ахнула второй раз за утро.

— Боже мой, — прошептала Ева.

Мамины руки опустились, а глаза вспыхнули от ярости.

— Да, секрет раскрыт. Постараюсь облегчить тебе задачу, — предложила я. — Отвечай «да» или «нет». Меня в любом случае не интересуют твои оправдания.

— Алли, — прошептала Энн.

Я не сводила глаз с мамы:

— Он вытащил меня из машины. Он остался со мной. И ты знала. — Я скрестила руки на груди.

— Рейчел, ты не могла бы оставить нас на минутку? — спросила Энн.

Миг спустя дверь закрылась.

Мама поджала губы, и по углам обозначились морщины.

— Ты знала! — рявкнула я. — Все эти годы ты мне говорила, что я оставила Лину умирать. Твердила, что я в долгу перед ней, потому что спаслась сама. И все знала!

Мама посмотрела в окно:

— Да. Я предпочла…

— Только «да» и «нет», мам, — перебила я, чувствуя, как закипает кровь.

Она годами держала меня в узах своих желаний и грез. Она связала меня по рукам и ногам прочными веревками, выдавая их за любовь. Но теперь я знала: это было чувство вины. Оно превратило меня в человека, которого я почти не узнавала. И я сама позволила ей так со мной поступить.

— Ох, мама… — прошептала Энн. — Как ты могла?

Ева присела на подлокотник дивана справа от меня.

— Он приехал со мной в больницу, весь в моей крови, потому что пытался остановить кровотечение, а ты его вышвырнула.

Каждое слово правды обрывало очередную веревку, отдаваясь болью в душе.

— Да, — ответила она, чуть ли не скучая, и скрестила руки на груди.

— А потом он вернулся, так? — Я впилась ногтями в ладони — останутся крохотные следы-полумесяцы. — И ты сказала ему, что я никогда не прощу его за то, что он не спас нас обеих, поэтому он должен уйти. А если он уйдет, ты скажешь мне, что у него было достаточно времени спасти обеих, но он оставил Лину умирать.

— Не может быть… — Энн осела на край дивана рядом с Евой.

— Матерь божья. — Взгляд Евы метался между мамой и мной.

Мама вздернула подбородок, устремив взгляд куда-то за окно. Веревки трещали и рвались одна за другой.

— Но ты имела в виду, что сама его не простишь. Откуда тебе было знать, что его не прощу я, раз ты мне так ничего и не сказала?

Я почти кричала, но мне было все равно. Я цеплялась за гнев, как за спасательный плот.

Она сглотнула и потянулась за бутылкой с водой, а затем принялась жадно пить. Парадоксально, что с паническими атаками мы боремся одинаково.

— Может, она не понимает, — прошептала Ева.

— Алли, говорить о Лине всегда было тяжело для… — заговорила Энн.

— Меня не волнует. — Ярость застилала мне глаза. — Почему, мам? Потому что ты увидела в нем — в моих чувствах к нему — угрозу? Поняла, что до моего восемнадцатилетия остался всего год, и тогда ты больше не сможешь контролировать меня, а Хадсон даст мне силы стать той, кем хочу стать я, а не той, кого ты хотела из меня сделать? — Я шагнула вперед, следя за бутылкой на случай, если она вдруг решит ее бросить. — Или ты так наказывала его — нас — за то, что он спас не ту дочь?

— Да.

Она перевела на меня взгляд и одним этим словом стиснула мое сердце в кулаке.

— Что «да»? — спросила я.

— Он… Лина… — Мама покачала головой. Мышцы у нее на шее напряглись. Она посмотрела мимо меня на картину на стене. — Просто. Бросил. Моя. Дочь.

— Я твоя дочь! — крикнула я, хлопнув себя по груди.

Она вздрогнула.

— Энн твоя дочь! — продолжала я, указывая на диван. — Ева твоя дочь! У тебя было четыре дочери, мама, а не одна. Потеря Лины не давала тебе права разрушить нас, а потом собирать по ее образцу.

Щелчок. Щелчок. Щелчок. Одни веревки порвались, другие истрепались.

— Нет.

— Ах да, — кивнула я. — Не по ее образцу, а по твоему. Ты хотела, чтобы мы воплотили в жизнь твою мечту, но ни разу не спросила, о чем мечтаем мы. Ты вообще спрашивала Лину, хочет ли она оставить Джунипер себе? Предложила ей поддержку? Или эти отношения тоже пали жертвой твоего безжалостного эгоизма?

— Лина. — Она сглотнула. — Хотела. — Она покачала головой, словно эта мысль казалась ей нелепой. — Ребенка.

Внутри у меня все сжалось.

— И ты заставила Лину отдать ее?

— Ты могла сказать нам, — вставила Энн. — Мы бы ей помогли.

— Слишком слабая… чтобы сделать… — Мама с трудом подбирала слова. — Я… Сделала. Лину. Ведущей. — Она подняла левую руку и ткнула в меня пальцем. — И тебя.

— Из меня ты сделала человека, страдающего от чувства вины, которого балет радует, лишь когда я танцую не в твоей драгоценной труппе. За последние несколько недель я впервые за долгие годы танцевала и получала от этого удовольствие, — вскипела я. — Мне вообще не нужна была эта труппа! Я хотела на свободу, танцевать в театрах по всему миру, но ты же сказала, что я в долгу перед Линой. Ты обернула мое чувство вины в угоду своим прихотям и сказала, что я должна подписать контракт с «Метрополитен-опера», что, если бы не я, Лина в ту ночь вообще никуда не поехала бы, а без Руссо на сцене «Метрополитен» не будет «Метрополитен».

Эта последняя фраза всегда терзала меня до крови.

— Ты обманула нас всех. Лина держала в секрете свою беременность, а ты подкупила Эверетта, чтобы ей было легче оставить Джунипер. Энн — юрист, но со своим дипломом занимается организацией мероприятий труппы! Ведь все мы знаем: не танцуешь сама — поддерживай тех, кто танцует, да? А Ева… — Тут я рассмеялась. — Ева нанесла мне удар в спину и украла созданную для меня роль!

Мама отшатнулась и бросила взгляд на Еву.

— Я же извинилась, — пробормотала Ева, теребя кутикулу. — И Василий уже ее вернул.

— Да ей плевать, — сказала я, склонив голову набок, и посмотрела на маму. — В конце концов, мы всего лишь взаимозаменяемые детали в ее чудо-механизме. Какая разница, кто из нас окажется на вершине, лишь бы с фамилией Руссо.

— Алли, — предостерегла меня Энн.

Бутылка с водой хрустнула у мамы в руке.

— Вы. Все. Руссо, — медленно произнесла мама.

— Ей стало намного хуже, — прошептала Ева.

— И очень быстро, — прибавила Энн.

Мама прожгла их злобным взглядом. Но еще в нем промелькнуло замешательство, и вот от этого мне захотелось заорать. Почему все это не всплыло в прошлом году, когда мы могли получить настоящие ответы?

— Я начинаю ненавидеть эту фамилию.

Меня тошнило от того, что я не понимаю, дошли ли до мамы все мои слова. Я ненавидела себя за то, что меня понесло. Впервые в жизни я могла сказать ей ровно то, что чувствую, не опасаясь последствий. Но веревок, которые связывали меня с ее образцом совершенства, уже не было, и эмоции выплескивались наружу с острым, опасным ощущением свободы, а его я еще даже не постигла и тем более не взяла под контроль.

Предательство. Стыд. Гордость. Надежда. Утрата. Горе. Гнев. Все эти чувства боролись за превосходство, но верх взяла боль в груди.

— Тебя создала Руссо.

— Ты не создавала меня, мама. Ты меня разрушила. — К глазам подступили слезы, в носу защипало. — Может, за это я и могла бы тебя простить, если бы тебе было не все равно. Но ты погубила Хадсона. Ты поставила его в безвыходное положение и лишила нас шансов на счастье!

— Его… выбор. — У нее еще хватило наглости пожать плечами.

— Мама, — упрекнула Энн.

— Его выбор! — крикнула она.

Бутылка с водой полетела в зеркало и ударилась чуть левее меня.

— У него не было выбора! — крикнула я срывающимся голосом. — Он был восемнадцатилетним мальчишкой, и поступить по-взрослому должна была ты. Ты должна была вести себя как моя мама. А ты убедила его, что я никогда его не прощу и всю оставшуюся жизнь буду винить его в смерти Лины.

Вот что я снова и снова прокручивала в голове по пути с пляжа, когда оставила его там одного, такого же разбитого, как я.

— Он думал, что уже потерял меня. Разумеется, он ушел. Он был моим лучшим другом, мама, и я любила его! Я его любила, даже не зная, что означает это слово.

— Оранжевый. — Она помотала головой. — Нет. — Она сжала кулаки. — Понравился. Понравился речной мальчик.

— Не просто понравился.

Боль разрасталась, пока от напряжения не сдавило ребра. В глазах потемнело. Не нужно было вспоминать, как я откликнулась на признание Хадсона, — я и без того знала. И что теперь? Он решительно вставал на защиту своих родных. Он помогал незнакомцам всякий раз, ныряя в воду. Он снова и снова защищал меня. Он появлялся, даже когда я этого не осознавала, вытаскивал меня из зоны комфорта, не нарушая границ, заявлял о своих намерениях, не выдвигая ультиматумов. Он точно говорил мне, чего хочет от меня — от нас, — и никогда не требовал того же. Он дал мне время разобраться, а не вынуждал меня надеть очередную маску, сыграть еще одну роль, которая соответствовала бы его представлениям о совершенстве. От его улыбки разум оставлял меня, от его прикосновений я вспыхивала. Но все стены, которые я воздвигла, пробило его умение слушать.

— Я в него влюбилась. — Я произнесла это вслух, и последняя веревка лопнула. Теперь меня до ужаса легко несло по течению. — Я его люблю.

Мама усмехнулась.

— Наверное, тебе не понять, но это когда ты готова отдать все, лишь бы он был счастлив. Когда от его улыбки сердце стучит чаще. Когда вы узнаете грубые, мрачные, самые безобразные черты друг друга, но все равно не отворачиваетесь.

Я посмотрела на сестер и увидела, что Энн крепко сжала руку Евы.

В груди кольнуло. Я не проявляла к Хадсону той же доброты, что и к сестрам. Он открыл мне правду, а я от него отвернулась. Но бывают раны, которые не исцелит даже любовь.

— Лина! — возразила мама, распахнув глаза.

— Что она хочет сказать? — прошептала Ева.

— Не знаю, — ответила Энн. — Мама, что «Лина»?

— Неправильный. — Мама посмотрела в потолок и глубоко вздохнула. — Выбор.

— Лина знала о моем выборе! — Я подняла правую руку, и ее взгляд как магнитом притянуло к кольцу. — Она отдала кольцо Хадсону для меня как послание. Она хотела, чтобы я не позволила тебе манипулировать мной так же, как ею. Она хотела, чтобы я сама выбрала свой путь, слушала свое сердце и выбрала любовь.

— Его выбор. — Мама выпучила глаза. — Не та. Девушка.

Ева вскочила:

— Мама! Алли, она сама не понимает, что говорит.

— Разумеется, понимает, — ответила я. — С памятью у нее все в порядке, и она не в первый раз выражает свои чувства.

Без веревок, которые стягивали меня, мамины слова упали в иззубренную пустоту между нами. Они были резки и уродливы, но меня не трогали. Я сделала шаг к ней:

— Я устала доказывать тебе, что я хороша, устала заставлять себя работать до изнеможения и разрываться на части. Я устала добиваться твоего одобрения, как будто это какая-то игра, где ты постоянно передвигаешь штанги ворот. С меня хватит. — Я опустила руку. — Всю жизнь я любила тебя, боготворила, преклонялась перед тобой, но я больше не хочу твоего одобрения. Отныне, что бы я ни делала, все будет только ради меня самой.

Я бросила на маму прощальный взгляд, развернулась и направилась к двери.

— Пятая! — крикнула она.

— Пока, мам. — Меня догнала Энн.

— Буду заглядывать почаще, — пообещала Ева и поспешила за нами.

— Пятая!

Написанный холст ударился о стену справа от нас.

Я медленно обернулась:

— Кстати, дочь Лины тоже танцует. Она красивая, умная, настойчивая… и талантливая. Мы с Элоизой учим ее, и я знаю, что ее ждет большое будущее, потому что с ней занимаешься не ты.

Энн взяла меня за левую руку, и я вцепилась в нее изо всех сил. Мы переступили порог вдвоем, а Ева шагала за нами, чтобы мы все прошли в дверь.

— Ноги-раскоряки! — крикнула мама.

— Мать-раскоряка, — бросила ей Энн через плечо.

Ева закрыла за нами дверь, и я наконец вдохнула полной грудью. Подошла доктор Уэйкфилд. Энн извинилась перед Рейчел за то, что мы взволновали маму, а я сосредоточенно принялась вдыхать носом и выдыхать ртом, чтобы меня после моей тирады не вырвало.

— Привет, док. Красивый пучок, — сказала Ева, гладя меня по спине.

— Спасибо, — ответила доктор Уэйкфилд, проведя рукой по блестящим черным волосам. — Иногда под вашу маму проще подстроиться.

— Сейчас ей хуже, чем несколько недель назад, а с январем просто не сравнить, — заметила Энн. — Она дольше подбирает слова. И предложения, если она их все-таки складывает, обрывочные.

Доктор Уэйкфилд кивнула:

— К сожалению, сканирование показало значительный регресс в коре головного мозга. К счастью для нас, ни память, ни двигательная активность пока не пострадали, хотя мы отмечаем, что вспышки агрессии участились. Мы делаем все, что в наших силах, чтобы уберечь ее и поддерживать активный образ жизни на сеансах физиотерапии, рисования и всего остального, что мы обсуждали.

— Она пишет? Читает? — спросила Энн.

Ева напряглась.

— Мы уже несколько месяцев не можем наладить с ней контакт, поэтому точно сказать не могу: то ли она не в состоянии, то ли упрямится, — ответила доктор Уэйкфилд. И обвела нас взглядом. — На данном этапе… — Тут она осеклась и вздохнула. — Не могу сказать, сколько еще времени она будет в здравом уме. Вы, девочки, сделали все, что она просила, чтобы подготовить ее физически, но ее недуг прогрессирует слишком быстро.

Мы поблагодарили ее, не спеша прошли мимо палат других пациентов и начали спускаться по широкой лестнице.

— Стоит отдать маме должное, — сказала Ева, когда мы спустились на первый этаж. — Она выбрала самый снобский интернат, известный человечеству.

— Неизвестный, — ответила Энн с грустной улыбкой. — Поэтому она его и выбрала.

Мы прошли по гербу Бруксфилдского института и вышли на влажный августовский воздух.

— Тебе лучше? — спросила Энн, достав из сумочки ключи.

Я покачала головой:

— Нет. Это была не совсем честная борьба.

— Да и она никогда не была честным родителем, — возразила Энн.

— Хадсон правда вытащил тебя из машины? — спросила Ева, засунув большие пальцы в передние карманы.