С годами всё реже снится сон: молодая летняя ночь, ледяная луна в чёрном небе жарит так, что глазам больно. И они, Лида с отцом, стоят на горной, мерцающей в лунном свете тропе.

«Здесь когда-то серебряная жила из горы выходила, богатейшая, – говорит отец. – Слитки давно выбрали, рудник заглох… – и усмехается, качает головой: – По этой дороге лет сто, наверное, руду перевозили. Толкаешь тяжеленную тачку, не смотришь, что на землю просыпалось…»

И правда: дорога сияет, как дорогая парча, свивая меж гор голубые змеиные кольца. Где-то на порогах громыхает река, травный воздух аж звенит в висках, звёзды дробятся и вспыхивают, одна ярче другой, и кажется, что небо ходуном ходит, а серебряная дорога рвётся ввысь: вскочи на неё, и до самой луны добежишь.

Лида опускается на корточки и, как землянику в лесу, собирает в пригоршню крупицы серебра, ссыпая их в карманы своего «ромашкового» платья, а подняв голову, замечает, что и папино лицо светится под луной.

«Папа! – говорит она, замирая от восторга, – у тебя серебряное лицо!» И плачет в счастливой сновидческой яви: она-то считала, что отца давно нет, а вот же он, стоит, улыбается!

Странно… Отец умер так давно, а сон этот всё мучил её временами. И больше всего озадачивало папино лицо: оно постоянно менялось в дымном свете бегущей луны, хотя и неизменно сияло ей благостной улыбкой, как лики святых на иконах. Ох, папа, ты был так далёк от святости! Впрочем, вся твоя жизнь связана с иллюзиями…

На этом горном перевале давнего сна она всегда просыпалась в слезах, и всегда в объятиях, которые не спутала бы с другими. Удивительно, как он успевал услышать её скулёж, мгновенно очнуться и крепко притиснуть её к себе.

«Хазарин, – говорила она, елозя мокрой щекой по его груди. – Как ты слышишь, что я плачу во сне?» «Да я же весь в луже, – отвечал он, – тут попробуй не проснись».

Это была его шутка, а шутил он не часто. Не располагал к веселью ни склад его характера, ни крой внешности: резкие носогубные морщины у рта, вертикальная трещина между бровями, крупный нос с широкими ноздрями и жёсткие усы «колхозника», которые, несмотря на её уговоры, он не желал сбривать из-за шрама на верхней, зашитой в детстве губе.

Она и сама с ним почти не шутила. Весела она бывала только с Агашей.

Бабка, рыжеволосая голубоглазая казанская татарка, была красивой до оторопи. На довоенном фото – просто Марлен Дитрих, и брови так же высокомерно вздёрнуты, и губы прорисованы бабочкой.

Двенадцати лет её выдали замуж за ташкентского муллу, второй женой.

– Ты же говорила – четвёртой! – возмущённо кричит Лида тётке Анжеле. – Что ж ты показания меняешь!

– Какие показания, – отмахивается та, – тоже мне, следователь. Да и какая разница – вторая, четвёртая. Главное, у неё, у Эльвиры нашей, были прекрасные отношения со свекровью и со старшей женой. Она ещё и покрикивала на них, если что не по ней.

Папину сестру – тётку Анжелу – хлебом не корми, дай потоптаться на живописной биографии бабки Эльвиры. Ещё бы: это ведь бабка «с другой стороны», со стороны Лидиной мамы. Ух, и ревнивая тётка Анжела! Она якобы о бабке рассказывает, но невзначай, нет-нет и маму заденет, с этим своим елейно-смиренным «Ирочка-покойница…». Лида всё это ненавидит, но тётку не прерывает. Это как расчёсывать укус комара: мучительно, но оторваться невозможно.

– А мулла был человеком просвещённым, хотя и рассеянным, увлекался астрономией, суфизмом, и, если начистоту, у него и до первой-то жены руки не доходили.

– Руки…

– Не придирайся к словам! Короче, не трогал он девчонку до её женского возраста, учил математике и арабскому. Подарил велосипед.

– Что?! Как… велосипед? – Лида теряется. Представить себе, как девчонка гоняет на велосипеде по дореволюционному Ташкенту, она не могла, хоть режьте. – Разве в те времена были велосипеды? У муллы?

Были-были, оказывается. Именно у муллы был такой вот велосипед, фирмы Rover, с двумя колёсами одинаковой величины, с цепной передачей на заднее колесо, выписанный из Бирмингема английским инженером, работавшим на одной из туркестанских текстильных фабрик. Возвращаясь в свой Бирмингем, этот «мистер-твистер-инженер» (имя затерялось за ненадобностью и непроизносимостью) подарил велосипед мулле, с которым все эти годы вёл продолжительные и мудрёные богословские диспуты. Мулла же, будучи знатоком Закона, но человеком мягким и добрым, посадил на велосипед свою вторую девочку-жену – пусть, мол, катается пока малышка!

– До женского возраста? – уточняла Лида.

– Ну да, – легко отзывалась тётка Анжела, снимая шумовкой мясную пену и стряхивая её в мысочку, эмалированную, голубенькую, слегка прокажённую: с двумя сколами эмали на боках. – Пусть, мол, ребёнок катается, пока краски не показались… Но она и позже плевала на всех и продолжала гонять на велике по всему городу. Такая без-ля-ля-берная! И мулла ей был не указ.

Тётка Анжела живёт в доме своих родителей, в огромном дворе, в старой махалле, где и папа вырос. «В дедовском и отчем доме!» – подчёркивает она. Папа не захотел тут жить «после трагедии», а тётка сказала: где-то же надо жить, мать вашу, почему не в дедовском доме, среди собственных детских воспоминаний?

– И никакой мне трагедии-шмагедии, точка! – раздражённо добавляет она в сотый раз, но сразу и спохватывается: – Господи, что это я! Трагедия, конечно, немалая – вот так за месяц обоих родителей потерять, но я о Генкиных бреднях. Это всё его манера: Эсхил, Софокл, Еврипид… Рок всемогущий. И давай страсти-мордасти по сцене размазывать. Нормальный мужчина пойдёт сегодня в театральный институт?

– Театрально-ху-до-жест-вен-ный!!! – возмущённо кричит Лида. – Не передёргивай!

– Ну, художссный, не ори… – И поясняет слегка виновато: – Мама, конечно, умерла рано. Пятьдесят два года, эт совсем не возраст. Но рак ведь тебя не спросит. Болезнь лютая: она твоим мнением не интересуется, ни с кем не сторгуется, всех подгребает. Намучилась мамочка, бедная, что там говорить, и нас всех намучила. Так что, когда ушла, все скорбели, но с лёгкой душой: судьба есть судьба, с ней не поспоришь.

– А дедушка Паша тоже с лёгкой душой скорбел? – с невинным видом спрашивает девочка. Подбирается с тылу: сейчас ка-а-ак врежет: – И с лёгкой душой утопился?

Пусть тётка покрутится, пусть поорёт, размахивая шумовкой.

Но та начеку, пройденный материал вызубрен назубок.

– Что ж ты душу грызёшь, а?! – вскрикивает она. – Папа плакал, да, горевал… Но он был жизненным весёлым человеком. Какие он маме стихи сочинял – уписаешься со смеху: «Убери свой нос! Дай мне пройти! Твой нос лежит! На моём пути!..» – Тётка приближает к Лиде собственный немалый нос, унаследованный «от мамочки», и грозно чеканит каждое слово: – Да за ним бабы в очередь уже стояли – скорей окрутить вдовца. Верно говорят: уходит муж – остаётся вдова. Уходит жена – остаётся жених.

Она умолкает. Но с Лидой шутки плохи.

– И?! – подгоняет девочка. – Чего ж он ждал, наш весёлый дед? Для чего в тот арык полез, с каменюгами за пазухой?

Ну, это она зря… Это она палку перегнула, конечно. Сейчас тут такое начнётся! И да, начинается:

– Да он на рыбалку поехал!!! – кричит тётка Анжела. – Он же рыбак был очумелый! И всегда на тот арык ездил! Всё же просто, зачем сплетни разводить: крючок за корягу зацепился, папа вошёл в воду отцепить его, поскользнулся, ударился о камень головой, потерял сознание и… и всё! – кричит она.

– Ну да. Это он от рассеянности нагрузил всю пазуху камнями, чтобы не выплыть.

– Всё, я сказала! И чтоб больше не слышала я тут этих греческих трагедий!

«Тут» – это конкретно в родительском дедовском доме, полном воспоминаний и, – добавляет девочка мысленно, – греческих трагедий.

Кирпичный солидный дом, на совесть и радость построенный Лидиным прадедом, понтийским греком Николаусом Позидисом, был по-прежнему самым основательным строением в огромном суматошном дворе бухарской махалли. Одна его балхана чего стоила! Просторная, как палуба Колумбова фрегата. На ней и свадьбы, и дни рождения, и поминки справляли. Бабушка Маня, покойная Мануш Аршаковна, когда-то варила-жарила здесь на керогазе, зорко посматривая сверху на океан дворовых событий и интриг.

Стряпать тётка Анжела давно перебралась в кухню, – для чего же та существует, в конце концов? – ещё с тех пор, когда весь двор перевели на газовые плиты с привозными баллонами. Да и готовить здесь было одно удовольствие: большая, квадратная, белённая известью в три слоя, с круглым столом посередине, эта кухня давно уже стала центром жизни дома. Муж тётки, дядя Арон, перетащил сюда печь-голландку, ту самую, дедовскую, чёрной лакированной красы. Вот только ножки её узорные прогорели дочиста, и однажды ночью печь рухнула плашмя со страшным грохотом, зацепив и погубив царскую люстру из приданого бабушки Мани – ту, бисерную, с золотом, с абажуром, как кринолин бального платья, чей дроблёный свет рассыпался по комнате радужным веером, а если окна открыты, так и вся комната под лёгким ветерком крутится на оси дивной радужной каруселью.

Печку подняли как миленькую и поставили на столбики кирпичей. И она по-прежнему сияет чёрным лаком на фоне белёной стены. Прибегая к тётке Анжеле, Лида первым делом мчится в кухню и запрыгивает на высокий табурет с подложенной под худющую попу стёганой плоской подушечкой – это её законное место. Печь за спиной зимами излучает волны тепла, словно чьи-то нежные сильные пальцы гладят тебя от затылка до поясницы, ласково перебирая волнистые пряди рыжевато-каштановых волос.

Биография бабушки Эльвиры, излагаемая тёткой Анжелой столь вольным стилем, разворачивалась далее примерно так: после революции муллу она бросила.

– Почему бросила?

– Да время такое было. Женщины свободы захотели, снимали паранджу, бросали мужей. Тогда, знаешь, это легко было: сегодня записалась с одним, назавтра развелась, с другим записалась… В общем, она бросила муллу и записалась с красным аскером.

Лида расстраивалась: выходит, бабке Эльвире мало было свободы на велике по Ташкенту раскатывать, хотя она была не кто-нибудь, а супруга муллы (между прочим, как это будет по-русски: муллица?). Это что ж за благодарность такая: прямо с седла даренного мужем велосипеда прыгнуть в объятия постороннего мужчины, которого она, возможно, и углядела-то с высоты седла того велосипеда! А как же мулла, с его математикой и арабским?

– Велосипед прихватила с собой? – уточняла девочка. Она с детства демонстрировала удивительную житейскую практичность.

– Ох, чего не знаю… Погоди, тут у меня ответственный момент, лук и морковь. Знаешь, когда в бульон кладут лук и морковь?

– Как закипит.

– Точно… А чем заправим сегодня: макаронами или рисом?

– Надоели твои макароны, давай рис.

– Ладно… – В хозяйстве тётка Анжела была покладистой, никогда не возражала. – На чём я остановилась? Да, она вышла замуж за красного аскера. Сильно пил красный аскер и поколачивал её, дай боже, так что в конце концов она и аскера бросила… А в Ташкенте тогда гремела Тамара Ханум. У неё хор, оркестр, то-сё… О них даже в журнале «Безбожник» писали. И Эльвира там у них пела-танцевала, хотя училась уже на медсестру. Тамара Ханум скакала, как призовая кобылица, от ордена к ордену – знаешь почему? Она выдавала себя за узбечку, хотя узбечкой не была.

– А кем?

– Она армянкой была, как моя мама Мануш Аршаковна, твоя покойная – светлая ей память! – бабушка. И вот знаменитая Тамара Ханум чуть не первая сняла с себя паранджу, а это поначалу было опасно, Лида, за это можно было и нож в спину получить. Снять паранджу? Это всё равно как снять трусы.

Лида представляла себе Тамару Ханум, в задумчивости переводящую взгляд со снятой паранджи на снятые трусы, и хохотала, остановиться не могла.

– Погоди… А красный аскер? А велосипед?

– Так, лук-морковь положила, лаврушку сунула, корень петрушки… – бормотала Анжела. – Какой аскер, забыли о нём, слушай, сколько можно! На вот, начисть мне три картофелины… да не тем ножом, балдуся, тот затупился, напомни сказать сегодня Арону, пусть наточит… Ну вот: в тридцатых её направили в Ленинград, в Первый мед, учиться на врача. Там она расцвела, как роза. Снова вышла на минутку замуж, родила твою мамочку Иру-покойную, дунула-плюнула-разошлась… Вообще, мужиков меняла, как стоптанные тапочки. Видала её молодую карточку? Ух, она ж и красивая была, Эльвира, лицо – как писаная икона…

Следующие слова надо было пропустить, Лида их наизусть знала и ненавидела. Но закрывать уши было странно и невежливо, тётка Анжела никого не желала обидеть, наоборот. Следующие её слова были непременно такими: «Её дочка единственная, мамочка твоя, Ирочка-покойница, и вполовину такой красавицей не была».

Если начать, громко стуча, переставлять на столе тарелки-ножи-вилки, слова не то что пропадают, но приглушаются. Всё. Сказала. Проехали… Такая-не такая… Кто её отмеряет, ту красоту, и кто там первые места присуждает?! Вот Лида, например, вообще уродина: пошла в дедову греческую родню – рыжая, конопатая, тощая, как отец. В общем, ехал Грека через реку. А тётка Анжела, наоборот, в свою карабахскую родню, в свою мать, Лидину бабушку Мануш Аршаковну: маленькая, круглая, горящие чёрные глаза, сросшиеся брови, орлиный нос. И хозяйственное желание разобрать родню и соседей по косточкам. Татарско-казанская бабка Эльвира, копия Марлен Дитрих, всегда стоит первой в этом ряду.

И будто услышав в голове племянницы то самое «разобрать по косточкам», тётка Анжела достаёт из буфета мы́ску и ещё из горячего холодца в огромной кастрюле на плите выуживает мослы. Вываливает их в мы́ску и пододвигает к племяннице:

– На, разбери косточки… поглодай. Не обожгись!

Вот! Это то, ради чего прибежала сегодня девочка. Холодец-то тётка ещё вчера поставила, ну и после школы Лидуся решила: пора. Во-первых, она ужас как обожает обгрызать косточки, долго-старательно высасывая трудолюбивым языком горстку нежного костного мозга, обгладывая нити сухожилий, прикипевших к мослам. Во-вторых, ей нужно пополнить запас «альчошек» – альчиков, попросту мослов. Это надкопытная или таранная кость овцы-барана, папа объяснял, он изучал анатомию в Ташкентском театрально-художественном институте у какого-то Рубина, чьё имя произносит с придыханием: «У Ильи Давыдыча». Говорил, что тот анатомию знает, как бог! Бог, думала Лида, анатомию человека, само собой, знать обязан: он же её и прикумекал, разве нет?

А мослами играют мальчишки в искусную, прямо виртуозную игру типа расшибалок. («Виртуозная» – тоже папино слово, вёрткое и жалящее, как оса. Великолепное слово, надо вставлять его почаще.)

Сама Лида в альчошки не играет, хотя и не прочь попробовать – она меткая, и рука у неё, говорит папа, «твёрдая, как резец». Но в альчошки и лянгу почему-то играют только пацаны. Девочки играют в общенародные игры: прятки-догонялки, чижик и лапта, «море волнуется», «штандарт» и «гальки» (это когда гоняют по асфальту круглые разнокалиберные коробки: маленькие – из-под сапожного крема – или большие, особо ценные, – из-под ландрина или монпансье).

Но обглоданные, вымытые и выжаренные под солнцем на жестяном подносе альчошки всегда должны лежать в кармане платья или штанов. Ничего, они уже не воняют, зато это выкуп – на случай, если дорога лежит через чужой гузар и на пустыре перед тобой возникает кодла подростков с воплями: «Татар-боласы, полна жопа колбасы!..»

Тогда надо вынуть из кармана пригоршню альчошек, небрежно так подкидывая их на ладони. Бросишь мальчишкам в пыль три-четыре кости, они кинутся подбирать и драться. А ты себе спокойно проходи. Так в фильме «Полосатый рейс» артист Леонов скармливал тиграм сосиски, попутно протискиваясь к двери.

То дивное, дивное лето в горах…

Далековато от дома: Паркентский район Ташкентской области, предгорья северо-западного Тянь-Шаня с его арчовыми лесами, пенными водопадами, прозрачно-шёлковыми озёрцами меж скалистых выступов изумрудно-серых вершин, запряжённых четвёркой белогривых бешеных рек – Угам, Чаткал, Пскем и Коксу.

Добираться, однако, утомительно и тошнотно. Но уж такой грандиозный случай подвернулся, такой жирный заработок! Ведомственный санаторий заказал отцу и его ребятам фреску во всю стену актового зала. А уж попутно отец договорился с директором соседнего пионерлагеря на тематическую роспись тамошней столовой. Условия царские: проживание всей рабочей группы в пионерлагере, питание там же, с ребятами. А лагерь, уточнял отец, не городской-воровской, а тоже ведомственный, и значит, жратва соответственная, не гос. бескормица.

Собственно, рабочая «монументальная бригада» составляла сплочённый костяк из отца с Лидой, энергичного толстячка средних лет, отца пятерых оглоедов Гриши Голубкина и Рустама Сафиуллина, студента-заочника – тощего, смугло-костлявого, по кличке Бухенвальд. А уж Рустам явочным порядком прихватил с собой семилетнего племянника Бахрамчика. Просто явился с ним в условленное место сбора – и делайте с нами, что хотите. Контрабандный племянник был похож на дядю: такой же тощенький и смуглый. Отец сначала рассердился на Рустама за своеволие, потом махнул рукой: да ладно, пусть ребёнок подкормится-порезвится, не жалко. Уж этакого кузнечика назвать «лишним ртом» просто язык не повернётся… Десятилетней Лиде, между прочим, «резвиться» никто не обещал. Она, как обычно, ехала «на подхват», «техническим ассистентом».

«Самого надёжного друга на свете» она увидела, когда отцу оставалось жить недели три.

«Гена сгорел за три месяца!» – горестно повторяла бабушка Эльвира. Вот тогда и выяснилось, насколько она была привязана к этому человеку, которого считала нелепым, неумным, суетливым и слишком восторженным.

Лида это слово – «сгорел» – не выносила, морщилась и глотками давила слёзы в горле. Отец не горел, нет: скорее, таял, как последний снежок, слепленный весной из остатнего жёлтого снега. Он тускнел, утончался и в то же время тяжелел, и всё труднее было его ворочать. Сначала они управлялись вдвоём с бабушкой, потом каждый день стала приходить Татьяна, когдатошняя бабушкина медсестра, а ныне и сама врач, Татьяна Мироновна. Она приходила по старой памяти, из благодарности к Эльвире Каримовне, из сочувствия к её горю: «Надо же – дочь потеряла, а теперь вот и зять умирает. Девчоночка остаётся, подросток, её ж поднимать ещё сколько, а где силы взять, и как это бог допускает!»

– Богу до сраки, – мрачно отвечала на это бабушка.

Татьяна прибегала утром и вечером делать уколы. А папа – нет, не сгорал, он таял, шипел горлом, всё пытался впрок научить дочу правильно жить.

Никогда раньше они не говорили на такие разные темы, хотя с самого её детства отец называл Лиду «взрослым и умным человеком». Сейчас он торопился всё ей наперёд рассказать, обо всём предупредить. Даже про любовь. Даже про мужчин. Вот как с ними быть, как обращаться-то с ними, чтобы не угодить в какую досаду или несчастье.

– Пап, да ты молчи, ты молчи больше! Нельзя тебе столько болтать, – чуть не плача, умоляла девочка.

– А ещё, доча… хотел тебя научить… – тяжело хрипел отец. – Меня рядом не будет – морды всем бить… Ты уж сама, сама разбирайся… с другим полом… Ты с первого взгляда не… не возгорайся, слышь. Не дари ты ему всю душу с разбегу. У тебя и у мужика – разные цели, помни это. Разные жанры. И методы разные… Даже самый благородный, самый умный… он – раб своей предстательной железы.

Бабушка Эльвира, если оказывалась неподалёку, за голову хваталась:

– Господи, что он несёт! Что он дочери своей тринадцатилетней говорит! Диоген, она понятия не имеет, о чём ты!

Нет, Лида имела понятие, о чём пытался сказать ей отец, потому как и раньше, бывало, в подпитии он сокрушённо бормотал: «Мамочка твоя, Ирочка-покойная… она заслуживала лучшей доли, чем я. Старый ишак, я должен был это понимать, должен! Биология сгубила, поймёшь ли ты? Проклятая предстательная железа, владычица мужского мозга – вот она и сгубила».

Лида наведалась по этому вопросу в Медицинскую энциклопедию, которая стояла у бабушки в книжном шкафу, и всё прояснилось. Так что она – да, вполне имела теоретическое понятие, о чём папа пытался ей сказать, от чего оградить раньше времени.

– Не волнуйся, – пообещала. – Я буду начеку.

Нет, любовь он представлял себе иначе…

Он помнил, во всяком случае, считал, что помнит, как его родители любили друг друга. Отчётливо видел сценку на кухне – видимо, та часто повторялась. Папка в рабочем комбинезоне (только порог переступил) подкрадывается к маме, делая знак маленькому Жорке (прижатый ко рту палец, комично вытаращенные глаза), чтоб не выдавал. А мама, ни о чём не подозревая, хлопочет над какими-то своими банками для засола, кастрюлями, кочанами капусты или молодыми огурчиками. У неё тонкая спина, хрупкие плечи, стройные ноги, но крутенькая задорная попа, на которую отец и набрасывается, как хищник, принимаясь месить два этих аппетитных полушария, урча и покрикивая: «Ой, тесто убегает, тесто убегает!» Мама взвизгивала, бросала с грохотом крышку от кастрюли, и оба они сливались в какой-то четырёхрукий ком, занавешенный её кукурузными волосами. Целоваться так над банками и кастрюлями они могли подолгу…

Жорка сидел поодаль на полу с одним из своих грузовиков и снизу молча и внимательно наблюдал эту страстную борьбу. Наконец мамка отпихивала отца:

– Слав, ну, хвать! – выдыхала. – Ребёнок тут…

– А что ребёнок? – улыбался отец и подмигивал сыну: – Ребёнок должен понимать, откуда он взялся.

Такая была нежная пара… «За что, за что-о-о?!» – мысленно вопил он, очнувшись, когда во сне или в набежавшем воспоминании возникали родители такой вот слитной фигурой безмятежной любви. Потому его и невозможно было ни в церковь затащить, ни от души похристосоваться на Пасху. Был каменно-равнодушен к этой области человеческих чувств. Если же попадалась женская особь «со всеми этими свечками-куличами-крашеными яйцами» – бежал от неё, как чёрт от ладана. Не простил он Богу ни ужасной казни своей невинной семьи, ни своего голимого детства. «Жорка наш, – говорил Макароныч, рыбный царь, легендарный Агашин дед, – Жорка наш – Иов, но не смирившийся. С ним шутки плохи. Он свои убытки не списывает. Ему других родителей не пошлёшь».

«…Можете представить мою оторопь, когда (нам с Жоркой было лет по пятнадцати) я обнаружил, что Цезарь Адамыч научил Жорку идишу. Сейчас я бы только отмахнулся: ну и что! Но тогда это вызвало во мне какой-то разрушительный взрыв потрясения.

Очередной воскресный обед у нас дома. Дед, как обычно, вещал за столом, перекрывая голоса остальных домочадцев, громоподобно возражая, перебивая, если ему не интересно, непререкаемо утверждая. Он просто не терпел, когда вниманием завладевал кто-то из домашних, и после любой реплики немедленно перехватывал инициативу. В общем, обычный воскресный кипуче-сварливый громогласный обед с дедом во главе, который всегда так меня бесил и по которому сегодня, спустя тридцать пять лет, я так тоскую.

Кажется, в тот раз он рассказывал свою старую байку про посещение Хрущёвым Астрахани. Деду поручили провести для генсека экскурсию по рыбзаводам. Хрущёв откровенно морщился от его акцента, то был явный промах городского начальства, которое то ли принюхалось к дедову акценту, то ли было не в курсе симпатий и антипатий Никиты Сергеевича, то ли просто искренне считало, что экскурсию для главы государства должен провести самый знающий специалист. К тому же они, бедняги, не учли дедова характера, к которому тоже притерпелись уже за десятилетия. Ну и в ходе экскурсии дед высказал Хрущёву опасение, что строительство Волгоградской ГЭС порушит экосистему – ведь рыба, и особенно белорыбица, на нерест идёт по течению аж до Уфы. Хрущёв на это возразил: “Там же будут шлюзы”. На что дед, преступая все мыслимые правила и барьеры, осведомился: “Никита Сейгевич, вы всегьёз полагаете, что белогыбица встанет в очегедь на шлюзование?”

“Ну, и меня быстгенько оттёгли от генсека”, – добавлял довольный собою Макароныч.

«…Так вот, женщины в Астрахани… Мешанина кровей и цивилизаций. Русские, татары, казахи, калмыки, ногайцы, армяне, азербайджанцы, евреи, чеченцы, осетины, даргинцы… И много кого ещё я потерял в этом длинном перечне. Ядрёные смеси всех этих наций и народностей лепили лица ошеломляющей красоты. Ибо сбывалась мечта Агафьи Тихоновны: “Если бы губы Никанора Ивановича да приставить к носу Ивана Кузьмича…”.

Сравнимые по красоте лица и тела я встречал в Дании, но там на всём этом северном великолепии лежала печать однообразия: это всё были блондинки с прямыми волосами, открывавшими лицо с безупречно правильными скандинавскими чертами. В датских женщинах, однотипных, как на подбор, мне всегда чего-то недоставало. Неловко это произнести, но все они почему-то напоминали мне белых лабораторных мышей, которые у нас назывались “линейными”, то есть типовыми. Их и выращивали таковыми, чтобы в опытах получать однообразную реакцию, – да простят мне подобное сравнение красавицы-датчанки.

Астраханские женщины бередили тебя и брали в плен не холодной красотой снежных королев далёкой Скандинавии. Их красота жгла, их темперамент взрывал вселенную, даже когда его держали в узде советской ханжеской морали. Романтические отношения никогда не протекали в спокойной атмосфере традиционной влюблённости. Надрыв, ревность, волны искрящего флирта на все четыре стороны света, и в глубину южной ночи, и в высоту звёздного неба. Флирт и ревность – вот что придавало перчика любым отношениям под жарким астраханским небом.

Тут не забыть вставить пару восхищённых слов о татарских женщинах. Татары астраханские и казанские сильно друг от друга отличаются: разный характер, разный тип лиц.

Женщины их – десерт особенный, пикантный: и сладкий, и пряный, и острый в единый миг времени. Сдержанность восточной традиции, под которой – спящий вулкан. Пригласив татарскую девушку в кино, ты должен быть готов к предварительной процедуре контроля всей семьёй. Тебя строго осмотрят и допросят мама, папа, дедушки-бабушки, а также старшие сёстры и братья. И допрос не покажется тебе лёгким. Тебя просветят рентгеном и распотрошат вопросами: кто родители, чем занимаются, каковы твои мысли о жизни и планы на будущее. Если прошёл испытание, они удовлетворённо вздохнут: “Ну, идите, идите, пока на сеанс не опоздали…”.

Совсем другое дело с чеченками. Однажды на институтской дискотеке прелестная чеченская девушка пригласила меня на медленный танец. Лёгкая, гибкая, талия в обхват моей ладони. Я, само собой, пригласил её в ответ. Потом проводил до дому. На большее не разгонялся: я коренной астраханец, кумекаю, что почём. Даже и в голову не брал какой-либо романтический разбег. Ну, поцеловал разок на прощание. Да разве это поцелуй – так, щёчку лизнул.

На другой день после первой пары меня в коридоре отозвал в сторонку Батя – так мы называли этого огромного чеченца лет тридцати шести. На медицинский он поступил с восьмого раза и среди студентов-чеченцев слыл решалой. Не завидовал я его будущим пациентам. Он тяжело присел на батарею парового отопления, снял с плеча и переместил на брюхо пустой рюкзак.

– Тебе Аиша нравится?

– В каком смысле? – осторожно спросил я.

– Ну, вы же… типа танцы-шманцы на дискотеке… того?

– Чего “того”?

– Я тебя уважаю, Аркадий. Просто хочу, чтобы ты знал. Она с шести лет обручена, за неё выплачен калым в двадцать баранов. Если хочешь на ней жениться, надо уладить дело с семьями и вернуть калым.

Я стоял перед ним, стараясь не отводить глаз от его больших чёрных пуговиц, пришитых к глазницам. Мне не хотелось ни драться с ним, ни добиваться девушки такими тяжкими трудами. Я даже не представлял себе, сколько могут стоить те двадцать баранов. “Дело не имеет выведенного яйца, – сказал бы мой дед. – Не стоит доводить конфликт до белого оленя”.

– Батя, понял тебя. У нас с Аишей ничего серьёзного.

Он отлепил задницу от батареи парового отопления, закинул за спину мошну пустого рюкзака.

– Я знал, что ты умный парень. Так и сказал им: погодите человека калечить, сначала поговорим. А за Аишу не переживай, мы её успокоим.

Это был хороший, причём бесплатный и бескровный урок. Сколько этих уроков преподала мне жизнь в густом и кипучем астраханском вареве!

Куда можно было пойти с девушкой в годы моей студенческой юности? Мы любили прошвырнуться до “Семнадцатой пристани”. Переведу, пожалуй: пройтись по набережной Волги до речного вокзала, который, по каким-то загадочным причинам, именовался “Семнадцатая пристань”. Отлично помню, как впервые на ней оказался. Провожал с дедом очередных гостей – то ли родственников, то ли друзей моих родителей, отплывавших на теплоходе до Перми. Мы стояли и энергично махали вслед отходящему теплоходу, я спросил деда, откуда этот идиотский обычай – работать лопастями мельниц при отплытии судна – и что он, собственно, означает. Дед сказал: “Гадость означает, что покинули наш гостепгиимный дом”. И я заржал, оценив невольный дедов каламбур. Поинтересовался, а где “Шестнадцатая пристань”? И опешил, узнав, что нет ни шестнадцатой, ни пятнадцатой. Никакой, даже первой нет нигде. А есть только семнадцатая. “Это как судьба однолюба, – заметил дед, – у тебя на пути возникает семнадцатая женщина, и ты забываешь всех, кто был до неё”.

Мы повернулись и пошли по набережной. Изумительный майский вечер захлёбывался пароходными гудками, запахами речной воды, рыбьей чешуи, жареной кукурузы и одуряющими дуновениями духов от проходящих мимо девушек и женщин. Это был крепкий рассол – от “Ландыша серебристого”, “Быть может”, “Сигнатюра” до “Шанели” с “Пачулями”. И голоса: перекличка, аккорды, взлетающие арпеджио звенящих девичьих голосов. Мне было шестнадцать лет, но я уже вымахал под метр девяносто; горячечная смесь гормонов бродила в моём теле, билась прибоем в самых потаённых его закоулках. Майский вечер скручивал штопором мой юный организм, швыряя в лицо вихрь едва прикрытых мини-юбками девичьих бёдер, обнажённых рук, плеч и убийственно соблазнительных выпуклостей, что выпирали из всех бретелек и декольте, буквально свинчивая мою голову, так как взгляд уводил меня вслед чуть ли не каждой.

Шагавший рядом дед, до которого я недавно дорос – в сантиметрах, всего лишь в сантиметрах, – покосился на мою одуревшую, возбуждённую, в бисеринках пота физиономию и пробурчал:

– Не бойся их… Это не страшно. И всё ещё у тебя будет. Бояться нужно только любви.

Мне показалось, я ослышался.

– Любви?! – переспросил озадаченно. – Любви бояться?!

Дед вздохнул и проговорил:

– Именно… “Ибо сильна, как смерть, любовь. Люта, как преисподняя, ревность…” Читай настоящие книги, а не то детективное говно, что сейчас валяется у тебя на столе.

«Поблизости от мединститута бытовали две популярные пивнухи на свежем воздухе: одна на Мечникова, другая на Кирова, – типовые стеклянные павильоны с навесами. Годами немытые витрины, в них – засохшие беляши и пирожки с картошкой. Внутри стекляшек – семь-восемь высоких столиков на чугунной ноге, затоптанный пол в рачьих шкурках и вобляной чешуе. Эти пивнухи работали и летом, и зимой. Зимой были очень востребованы: припрыгивая на морозе, все мы дружно просили “горяченького”, и продавщица щедро подливала в кружку, скорее всего, простой кипяток. Кстати, если приспичило отлучиться, пиво можно было оставить на этом столике с запиской: “Я плюнул!” Бывало, замешкаешься, встретишь кого-то, вернёшься через час – твоя кружка стоит, нетронутая. У нас многие носили с собой листок бумаги и ручку на такой случай, охранная надпись работала не хуже служебной овчарки: уж если и подцепить где-то заразу, так хотя бы со смыслом. Не из чужого пива.

Была ещё чебуречная, где заказывали куриный бульон с беляшами. В дни стипендий хаживали и в рестораны: при гостинице “Лотос” или в “Поплавок”, что в здании пристани на набережной. Поднимаешься по трапу и попадаешь в плавучий двухэтажный дом, это и есть пристань. Там же и ресторан, рядом – купальня: несколько деревянных бассейнов прямо на набережной, но на воде, как и сама пристань.

«Врачебную практику на пятом курсе мединститута я проходил в селе Тумак, в низовьях Волги. Больница была сельская, но по тем худым временам довольно приличная: несколько отделений – хирургия, гинекология, терапия.

Я-то никогда не стремился резать живую человечью плоть, и потому ни имени, ни фамилии единственного тамошнего хирурга вспомнить не могу. Помню только его лицо в ту ночь. Забыть я его не в силах. Интересно так выходит: и вспомнить не могу, и забыть не в силах, причём одного и того же человека.

Главная невезуха была в том, что поселили меня не в деревне, у кого-то из колхозников, откуда меня не так просто было бы ночью выковырять, а тут же, в больнице, в комнатке-подсобке на первом этаже. Она даже без окна была, чуланчик такой. Но чисто белённая, с нормальной железной койкой, даже с холодильником “Морозко”.

В тот вечер я сразу уснул, как в обморок ухнул, – набегался за день. И потому, когда в дверь заколотили, мне почудилось, что я и заснуть-то не успел. Глянул на часы: двенадцать сорок семь. Вскочил и отпер дверь. На пороге стоял здешний хирург. Он едва на ногах держался. Я таких пьяных хирургов никогда не видал.

– Одевайся. Повезло тебе. Будешь оперировать.

– К-кого… как?!

– Жопой об косяк! Директора рыбзавода привезли с острым животом. Везти его сейчас некуда.

Я тряхнул головой, пытаясь очнуться. Это был страшный сон.

Однако отметил, что речь у этого алкаша тем не менее внятная. Язык только слегка заплетается.

– Давай, ластами греби! И не обсирайся от страха. Я те буду говорить, что делать. Операционная сестра у нас опытная, а я вот… слегка подшофе.

– Не-е-т!!! – Я затряс головой, отпрянул и попытался захлопнуть дверь, но он её распахнул кулаком.

– Что – нет?! Что, бля, нет?! Пусть подыхает, что ли?

– Я… я даже на трупе не пробовал.

– На живом попробуешь.

– Я узлы вязать не умею! – в отчаянии выкрикнул я.

– Вязать он, бля, не умеет. Я зато умею. Только сейчас и лыка… не вяжу. Юбилей тестя праздновали… эт святое. Давай, пошли! Я уже сказал ему, что оперировать будет молодое дарование из области.

И тут я понимаю, что деваться мне некуда, приехали, конец пути.

– Постойте… дайте же… я минутку, сейчас… почитаю “Хирургию”.

– Бля, “Хирургию” почитаю! “Атлас” полистаю! Потренируюсь на трупе, полгода крючки подержу, узлы повяжу…

И вдруг как заорёт:

– Пошли, сука! Перитонита дождёшься!

– Я дождусь?!

– Мы дождёмся. Я теперь в твоих блядских ручонках. Не дай бог что… – Он громко икнул. – На всю жизнь сяду!

А на меня трясучка такая напала: джинсы натянул, туфли надел, а шнурки не завязываются. Хирург орёт на меня, мол, в тапках иди, не ногами оперировать будешь. А для меня сейчас, ей-богу, что руками, что ногами – всё одно. Пошли по коридору к лестнице, он идёт впереди, и я вижу – ну никакой он, скотина! Говорю ему в спину:

– Может, Федю Клименко позвать, он всё же хирург?

– Не-е. Этот враз в прокуратуру напишет.

– Я тоже напишу.

– Ты – нет. Ты точно не напишешь. Заткнись давай, и пошли мыться.

– У меня папа – патологоанатом, – зачем-то говорю я запальчиво.

– Тоже пригодится, если что, – отвечает этот мерзавец, приступая к мытью. – Крови боишься?

– Я всего боюсь.

– Бля, соберись, сука!

…Так мы с ним и мылись, переругиваясь. В какой-то момент у меня за спиной возникла операционная сестра, прошелестела на ухо:

– Не бойтесь. Я рядом буду, всё сделаю, зашить помогу, я опытная.

Я обернулся: она была высокая, почти с меня ростом, и жилистая, с широким монгольским лицом. С первого взгляда видать: надёжная. Я благодарно кивнул. А она тихо так вздохнула:

– Главное, чтобы не ретроцекалка[18], иначе нам всем конец.

– Не ссыте! – вставляет хирург. – Будет ретроцекалка, встряну, помогу. – И хватает сестру за задницу.

Ну, помылись мы с ним, пошли в операционную. Вхожу я и вижу, что анестезиолога-то нет, значит, операцию будем делать под местной анестезией. Вот гад, это потому, что лишние свидетели ему не нужны!

Итак, думаю, на данный момент у нас имеются: бухой вдрабадан хирург, единственный на чёрт знает сколько километров, местный олигарх на операционном столе (рыбзавод, сказала бы мама, “не хухры-мухры”), операционная сестра, которую хватает за задницу этот подлец, и я, у которого перспектива просто зарезать этого самого олигарха. Туша его простёрта на операционном столе, неподвижная, как выброшенная на берег дохлая белуга.

Я встряхиваюсь, подхожу к столу и бодренько-заботливо спрашиваю:

– Ну как мы?

– “Мы” – плохо, – отвечает пациент, бугай лет пятидесяти, и маленькие глазки его пылают злобой и страхом. – А лично ты хуёво. А тебе, пьянь (это хирургу) вообще не жить!

– Василич, не ссы! Я гарантию даю!

– Режьте уже, твари!

Первым заказчиком – почему-то Жорка называл всех их «клиентами», видимо, слово казалось более солидным, что ли, более «капиталистическим», – стал декан собственного факультета. Как-то на четвёртом курсе пригласил в свой кабинет пожурить за регулярные уклонения от лекций по предмету «История КПСС».

– Слушайте, Георгий, я даже не знаю, э-э… Вы прекрасный студент по всем техническим дисциплинам, маяк, тасазать, учёбы. Преподаватели как-то даже возвышенно о вас э-э… отзываются. Но вот игнорируете очень важный, основополагающий, тасазать, для всех студентов нашего вуза предмет. Вы что, намеренно это делаете? Это что, фронда, тасазать, такая современная? Вам же диплом с отличием прямо в руки плывёт. А без «Истории КПСС»… Нет, ну куда это годится, молодой человек? – И понизив голос: – Вы что, пролистать учебник не можете? Ознакомиться с основными… ну, я не знаю… «Апрельскими тезисами», тасазать. Вы же регулярно лекции пропускаете. Как, скажите на милость, я буду говорить о вас с Борис Борисычем при таком вашем, тасазать, небрежении к существу вопроса? Знаете, любому преподавателю неприятно и обидно, когда…

– Иван Семёныч, – перебил Жорка, глядя за спину декана, где на полках стеллажа в стенной нише лежали вповалку, и грудой, и стопками, серые и коричневые папки. Вид у этого хозяйства был захламлённый, как и у всего кабинета. Добряк Иван Семёныч и сам не отличался аккуратностью: застарелый вдовец, годами ходил в нечищеных ботинках, в пиджаке, усыпанном то ли перхотью, то ли пеплом от сигарет. Кабинет его тоже чистотой не блистал, поговаривали, он сюда и уборщицу не пускает, чтобы «беспорядка не делала». Можно представить, как трудно ему было читать мораль «маяку учёбы».

– Вам нужно сделать фальшивый книжный стеллаж, Иван Семёныч.

– …Э-э… что? – в замешательстве произнёс декан, оглядываясь в направлении этого заинтересованного взгляда.

– Надо зашить эту бесполезную нишу книжным стеллажом. Он будет отъезжать в сторону, а за ним мы спрячем неглубокую, но удобную кладовку.

– …Зачем? – так же озадаченно спросил Иван Семёныч. Он терпеть не мог любых изменений в своём замусоренном жизненном пространстве.

– Ну-у, во-первых, туда уйдёт весь этот бардак, – нагло заявил Жорка. – Во-вторых… А вы разве сами не понимаете? – поинтересовался с любопытством. – Это же будет тайник. Всё, что вы бы хотели сохранить в тайне, будет недостижимо для прочих идиотов.

– Каких идиотов? – нахмурился Иван Семёныч.

– Ну, общественности, – глазом не моргнув, поправился Жорка. – Вы, и только вы, будете знать, как отодвинуть стеллаж, с виду совершенно обычный, якобы прибитый к стенке. А полки заставите… чем хотите. Например, «Апрельскими тезисами». К ним никто и не сунется.

Наступила странная пауза, в течение которой Жорка продолжал спокойно и доброжелательно смотреть куда-то поверх головы декана, будто глазами уже вымерял параметры стены; а Иван Семёныч искал и не мог найти на заваленном грудой разных предметов столе пачку сигарет. Наконец нашёл, закурил.

– Присядь, – кивнул на стул. – Закуришь?

– С удовольствием, – отозвался Жорка, вытягивая сигарету из пачки Ивана Семёновича и доставая из кармана собственную зажигалку. Он никогда не упускал случая сэкономить своё. Минуты полторы курили молча. Наконец декан проговорил, не глядя на студента:

– Это… интересно.

Жорка молча курил, отыскивая глазами пепельницу и не находя её. Интересно вот что: куда здесь пепел стряхивать? Полез в карман куртки и вытащил спичечный коробок, в котором оставалось ещё четыре спички. Он заботливо завернул их в носовой платок и опустил в карман.

– Ей-богу, интересно! – Декан поднялся и встал перед стеллажом, скрестив на груди руки. Будто впервые увидел нечто новое в давно знакомом живописном полотне. – Говорите, незаметно будет, что… э-э?..

– Абсолютно, – спокойно отозвался Жорка. – Стенку за стеллажом сделаем без швов, в точности такого мышиного цвета, как все стены. Это довольно просто: к щиту с полками крепятся ролики, которые входят в направляющие. То есть «стена» со стеллажом висит на этих роликах. Чтобы открыть-закрыть тайник, ставим механический запор с фиксатором. Это навскидку, первая мысль, можно усложнить.

Иван Семёныч с сигаретой, приклеенной к нижней губе, озадаченно смотрел на студента. Он слабо представлял себе, что ему впаривает этот высоколобый тип.

– И вы сами сможете?.. Вы сумеете э-э… осуществить? – наконец произнёс он.

– Да, я берусь это выполнить.

– Сколько это будет стоить?

– Только материалы, – отмахнулся студент. – Рублей семьдесят, где-то так. Я предоставлю чеки.

– Но, позвольте… Мне неловко, каждый труд должен быть…

Жорка положил обе ладони на стол, словно собирался толкнуть его в сторону декана.

– Не беспокойтесь. Мне самому интересно этим заняться.

– Но… видите ли. – Декан стал хлопать ладонями по стопкам блокнотов, книгам, каким-то афишкам и ведомостям, разбросанным по столу. Наконец нащупал и достал пепельницу из-под завала тетрадей. – Для, тасазать, эффекта секретности этого объекта… надо бы всю работу делать, тасазать…

– По вечерам, после занятий, – кивнул Жорка. – Оставите вахтёру ключ от кабинета и предупредите его, что мастера, ввиду крайней загруженности, будут работать только вечерами.

– Вы что, не один собираетесь это делать?

– Нет, – сказал Жорка. – У меня два помощника.

– Но… – У Ивана Семёныча забегали глаза. – Тогда это исключает сугубую, тасазать, секретность… э-э… нашего дела?

«Интересно, – подумал Жорка, – что он планирует прятать в этом ещё не созданном тайнике?» Затянулся последней затяжкой, разогнал ладонью дым и проговорил:

– Ни в коем случае. Вам незачем беспокоиться о моих подсобных рабочих. Они вне игры. Один не владеет русским, другой вообще – прокажённый.

«Наша рыбно-вяленая авантюра уверенно набирала обороты и объёмы: мы с Жоркой и партнёрами не торопились, действовали наверняка, продумывая разные новые схемы перевозок, проверяя водителей на вшивость, постепенно наращивая свою долю и, соответственно, сокращая долю бандитов. При этом о существовании Жорки не знали ни Васильич, ни Валера.

Жорка повторял, что ему хватает геморроя с его собственными клиентами. И надо признать, меня немало беспокоил широкий социальный разброс отдельных личностей и сообществ, которые заказывали Жорке разного типа укрытия. Впоследствии он чрезвычайно умно поступил, купив в типовом доме в Трусово недорогую однушку на имя Гусейна и поселив в ней того, с его задушевной физиономией и справкой из Института лепры.

В этой самостийно отгороженной угловой однушке Жорка устроил себе потайную кроличью нору и частенько заваливался в неё на необъявленный срок, так же внезапно выныривая на свет божий. Никто, кроме меня и Гусейна, понятия не имел – где Жорка обитает. Он был неуловим.

Что касается меня… В лицо и по голосу меня знали только Васильич и Валера. Все остальные соучастники перевозочной схемы считали, что во главе авантюры стоит некий Профессор. Однако мало кто подозревал за этим почтенным званием паренька двадцати пяти лет.

Питерский рыбный бизнес был могучим просоленным океаном; и даже наша тонкая финансовая струйка, влившаяся в этот океан никем пока не замеченной, приносила какие-то фантастические барыши; причём чёрным налом. Деньги копились, складывались, разбухали и пенились, истекая широкой сахарной рекой. Деньги надо было где-то хранить. Но, разумеется, не дома. В то время я ещё жил с родителями, в доме на Красной набережной, всеми силами и ухищрениями пытаясь охранить отца и маму от понимания – чем занят их талантливый научный сын. Домой приносил стипендию и подработку с кафедрального хозрасчётного проекта. Времена были тощие, и порой возникали непредвиденные расходы. Помню, у мамы в начале зимы прохудились старые сапоги, а новые стоили больше моей аспирантской стипендии. В подобных случаях я обычно устраивал “случайно подвернувшуюся халтуру”, исчезал из дому дней на пять, коротая время с Васильичем на рыбалке. Возвращался усталым добытчиком, торжественно выкладывая на стол “тяжким трудом заработанные” рубли, которых и на сапоги хватало, и ещё на какую-то полезную в доме ерунду.

Первые полгода я держал деньги у Васильича, но в одну из моих “командировок”, когда мы с ним сидели с удочками на берегу, Васильич сказал:

– Слушай, Арканя. Не люблю быть казначеем чужих денег. Придумай что-нибудь, ты же умный, Профессор.

Я смолчал, удержавшись от замечания, что по части придумывания схронов у меня есть куда более умный профессор, да что там – академик. Короче, похоже, пришло время и мне стать “клиентом” своего друга Жорки.

На самом деле я подумывал прикупить неподалёку от дома какой-нибудь запущенный, паутиной заросший подвальчик. Этакое нечто за картиной с очагом, которое тем не менее никакой любопытный Буратино длинным носом не пропорет. Ну а там уж внутри разобраться, куда и как заныкать наше растущее как на дрожжах состояние. А это уже было делом моего друга.

Однажды в сильный дождь забежал я укрыться от потоков воды в проходной двор на Чехова. Привалившись плечом к стене, пережидал в арке сплошную стену классического астраханского дождя. И тут случайно взгляд выцепил от руки написанное объявление: “Продам подвал в этом доме”. Я поднял воротник куртки и ринулся в дождь. Из дому звонить было нельзя. Наш Макароныч, хотя и приглох на древности лет, но, завидев, что я поднимаю трубку, всегда подбирался поближе – никакие мафусаиловы годы не способны были унять его любопытство к жизни, к делам семьи и общегородским сплетням; его вечнозелёное желание поруководить чем угодно.

В ближайшем автомате на месте трубки свисал огрызок провода, хоть вешайся на нём. Мокрый с головы до ног, я пробежал к другому автомату, метрах в пятидесяти. Посреди кабинки была наложена кем-то страждущим изрядная куча говна. Но телефон работал. Мама всегда говорила: “Если снится говно – это к деньгам”. Хм… а как это работает наяву? На цыпочках, чтобы не вляпаться в денежный символ, я пробрался к трубке, набрал номер и услышал спокойный женский голос: “Нет, пока не продала, приходите”, – и снова ринулся под дождь, по продиктованному ею адресу.

Дверь мне отворила женщина лет тридцати пяти с таким усталым лицом, что я торопливо сказал:

– Боюсь к вам вламываться, я весь мокрый.

Она протянула мне какой-то полуржавый ключ:

– Если подойдёт, просто занесите деньги.

Смешные деньги она просила, бедняга. Я сразу представил её скудный бюджет, аккуратный список продуктов на листе школьной тетрадки, составляемый перед каждым походом в магазин; и вычеркнутые после подсчётов две-три строчки (“это может подождать”)…

А вот подвал оказался – что надо! Небольшая, чисто побелённая, сухая и абсолютно пустая комната метров в пятнадцать, с таким низким – не выше двух метров – потолком, что я, со своими ста девяносто тремя сантиметрами роста, подметал потолок своей курчавой гривой. Но главное – главное, чем меня очаровал сей мирный склеп, был небольшой альков, метра четыре квадратных, который должен был привести дызайнера Жорку (насколько я его знал), в неописуемый восторг.

Окрылённый, по-прежнему мокрый, как цуцик, я помчался обратно к хозяйке. Тут меня, в прихожей, сразу раздели (даже пиджак оказался мокрым), вместо него выдав истёртый банный халат. И Анастасия Акимовна повела меня на кухню пить чай. Бледный, турецкий, дешёвый… зато очень горячий чай!

Я прихлёбывал его и слушал очередную печальную историю, увы, столь обычную в те годы: окончила РыбВТУЗ, инженер-конструктор, всё было неплохо, пока жизнь не накренилась и посыпалась: КБ закрыли, муж ушёл, пятилетний сынок постоянно болеет. Она, конечно, духом не падает, перебивается случайными подработками, однако… Я прихлёбывал чай и сочувственно слушал, исподволь рассматривая хозяйку. Лицо бледное, унылое, но… прочитывалась на нём былая прелесть. Брови такие гордые, высокие.

Оказалось, что нотариальная контора находится прямо в их доме, на первом этаже. Так что, даже и чаю не допив (она только кофту накинула), мы спустились к нотариусу и оформили сделку. Я там же и расплатился (в те дни мне нравилось таскать с собой изрядные суммы), и мы вышли с ней на крыльцо. Дождь прекратился, вверху, в опушённых тёмно-серых облаках расчистилась длинная цепочка пронзительно-синего архипелага. Я вынул пачку денег, отсчитал подходящую сумму и протянул Анастасии. Её брови недоумённо взметнулись:

– Вы уже заплатили!

– Настя, вы продешевили в два раза. Возьмите, вот. Не хочу брать греха на душу.

Она заплакала. Стояла, кутаясь в кофту, в холодном подъезде, тихо плакала, подбирая пальцами слёзы.

– С документами умеете работать?

– Смотря с какими.

– Договоры. Есть кое-какая работа, но без оформления. – Я назвал ей скромную, но не стыдную по тем временам сумму. – Пока вот так. Вас устроит?

– Не шутите?! – Она смотрела на меня широко раскрытыми, мокрыми от слёз глазами.

Да, красивая была в юности. Она и сейчас красивая. Устала только неимоверно.

– Не шучу нисколько, но от вас потребуется… – я запнулся, кашлянул, – скажем так, лояльность. Вы молчать умеете? Сумеете на улице не узнать меня никогда? Сможете сохранить нашу сделку в тайне?

Она задохнулась:

– Да я!.. Вы же спасли меня, понимаете?! Разве ж благодетелей предают?! – И снова заплакала: – Вы же мне двери сейчас отворили… в жизнь!

Цезарь Адамович Стахура умер и ожидаемо, и внезапно. Последние два года своей жизни он сильно болел: астма замучила настолько, что не реже раза в неделю Жорка посреди ночи вызывал «Скорую», звонил Агаше, а тот уже бил в колокола, выясняя, кто из бывших сокурсников или маминых учеников дежурит сегодня в приёмном покое Соловьёвской больницы, что на набережной Волги. Кроме того, в Соловьёвской работала Агашина тётка, родная племянница Макароныча, Рона Семёновна Эпштейн. Вот если дежурила Роня, все сразу успокаивались. Она спускалась, ковыляя на своих калечных, с детства полиомиелитных ногах, и, обстукивая-прослушивая больного, не переставала костерить персонал на все корки. Затем забирала Адамыча к себе, в терапевтическое отделение, и держала там недели две, и дольше бы держала, да он сам не выдерживал, рвался домой. Там безутешный Моисей в тоске отирал стены, в ужасе шарахаясь от кислородных подушек (одна, было дело, выстрелила ему в морду тугой струёй кислорода); а завидев хозяина, принимался завывать пугающе человечьим голосом в стиле деревенских плакальщиц.

– Ну-ну, старина, брось свои театральни манери… – приговаривал Торопирен с хриплой одышкой, явно тронутый столь сильным выражением привязанности любимого существа. – Брось, говорю, эти спекуляции. Ты получишь тот же обед, что и всегда, хуцпэ котэк…

Он уже лет пять не ездил в Бухару навещать могилу отца, не было сил, да и Жорка запрещал таскаться так далеко. Но продолжал регулярно писать письма и посылать деньги всё той же загадочной «грациозной пани» с монументальной фамилией Позидис.

На работу в НИИ лепры, в свою бревенчатую цитадель-мастерскую, он ещё похаживал, ещё мастерил кое-что для аспирантов и научных сотрудников, но уже в строгом сопровождении Жорки и, честно говоря, во многом с его исполнением заказов. Какое-то время дирекция держала старика на ставке исключительно из уважения к его заслугам и мастерству, но в конце концов Жорке намекнули, что пора и честь знать. И тот, выждав дня два, объявил старику об «окончательном отходе на заранее подготовленные рубежи». Дней за пять поэтапно, в несколько ходок эвакуировал из мастерской Торопирена какие-то особо незаменимые инструменты, а их, признаться, оказалось немало. Торопирен сидел посреди гостиной в королевском чердачном кресле (том, что впоследствии унаследовал Гусейн) и, отрываясь от мундштука кислородной подушки, отдавал приказы – куда что складывать. Так маршал отдаёт приказ к отступлению армии.

Фамильный Potans Bergeon, ящик с часовыми инструментами, стоял теперь на его прикроватном столике открытым, рядом с каретными часиками Бреге, словно Цезарь Адамыч хотел насладиться, наполнить взор образами любимых предметов. Его чёрные глаза глядели по-прежнему насмешливо и ясно, и Жорка повторял, что «Торопирен в полном порядке». Время от времени тот проводил смотр привезённого из мастерской добра, задавая странные настойчивые вопросы (Жорка считал – по пустякам, от скуки голову морочит). И тогда переходил на идиш. Или на польский.

– Чарны папка. З пивницы… гдже?[20]

– Я всё привёз, – терпеливо отвечал Жорка, для которого оказалось полным сюрпризом, что столь охраняемым артефактом в вечно запертом подвале мастерской Торопирена была чёрная пластиковая папка, в которую он даже не заглянул, не успел. – Где-то в ящиках… Разберу при случае.

– Она ест важна.

– Розумьем.

Лишь однажды ему показалось, что старик «поплыл». Когда тот снова завёл волынку о чёрной папке. Это был плохой день: с утра дожди, затем пасмурная войлочная тягомотина. По пути из института к ним вечером заглянул Агаша – проведать народ. Сидя в высоких подушках, Цезарь Адамыч тянул из стакана свой любимый бодрящий настой, напар здровья: заваренный кипятком корень имбиря с лимоном и мёдом. Допил, откинулся на подушку и вдруг проговорил на идише, обращаясь к Жорке:

– Всё. Помирать пора…

– Не суетись, – отозвался тот, подтирая на тумбочке мокрый кружок под стаканом. – Веди себя степенно. Величественно. Нышт торопирен.

Цезарь Адамыч действительно напоминал сейчас какого-то библейского персонажа с иллюстраций Доре: белоснежный кудри, скульптурная лепка исхудалого лица.

– Нет, я должен кое-что объявить. Тебя ждёт большое богатство.

«Начинается, – подумал Жорка. – Когда он переходит на идиш, начинаются сказки».

– Да ну! – подхватил удивлённым тоном. – И где же оно меня поджидает?

Приподнял под мышки лёгкое тело старика, подтянул повыше и подпёр подушкой спину. Агаша стоял рядом с озадаченным видом: идиш он не понимал, и, судя по каменному лицу, данная беседа изрядно его раздражала.

– В Серебряной пещере, – заявил Торопирен. – Очень высоко. В горах. Там ждёт Мария-Антуанетта… Скоро ты всё узнаешь.

– Фарштейндлихь, – отозвался Жорка, не показывая виду, что огорчён: всё-таки у старика мутится в голове. – А теперь – тихий час в детсаду, Цезарь Адамыч.

Он кивнул Агаше, и они вышли из спальни, тихо притворив за собой дверь.

– Вы что, оба сдурели? – спросил тот, наливая себе в чашку тот же отвар из термоса. Отхлебнул: – Господи, как можно пить эту гадость!

– Укрепляет иммунитет. Напар здровья.

– А почему он вдруг заговорил на идише?

– А тебе жалко?

И ещё дважды Торопирен требовал чёрную папку, заверяя своего Хазарина, что он позаботился:

– Серебряную пещеру надёжно охраняет…

– Дракон, – поддакнул Жорка.

– Нет. Лидуся, – строго поправил старик.

«…Сегодня, с расстояния в пару десятков лет, мне кажется, что, молодая, она не была так красива. То есть тело… ну, её и по сей день провожают взглядами на том полудиком пляже, куда по утрам мы выезжаем скупнуться. Но её лицо в тот момент, когда мы с Жоркой впервые возникли на пороге запущенной квартиры, показалось мне… невыразительным, что ли, невзрачным: крупный нос в веснушках, впалые щёки, высокий лоб.

Хотя сама посадка головы, манера вести беседу бровями, ну, и насмешливый очерк губ, и крутая линия подбородка… Словом, некая властная утончённость в ней присутствовала.

Да нет, она была потрясающая, дурак ты этакий! Потрясающая…

Просто всё внимание первого впечатления забирала пантомимическая непарность татуированного тела. Твои глаза скользили по обнажённой парчовой руке, перескакивали на ногу, в как бы забытом на ней чёрном ажурном чулке, вызывая неизбежную мысль: а что там грудь (правая, левая?) – тоже в татуировке? Словом, застревать на такой мелочи, как лицо, не имело смысла. Лицо было придатком и неинтересным продолжением театрально великолепной фигуры.

«…Уже по дороге мы перешли на ты. Мы, оказывается, были ровесниками. Узнав, какое расстояние сегодня нужно преодолеть (шестьсот километров!), я не поверил, что её мятый, как проспавшийся алкаш, голубой Hyundai Pony не застопорится на первой же кочке. Но он вполне бодро пёр по колдобинам, которые здесь именовались “шоссе”. Я даже заподозрил, что в этих голубых останках мотор заменён каким-нибудь гоночным Porsche. Но Лидия, усмехнувшись, сказала: “Да нет, просто я когда-то расписала грудь гениальному автомеханику Коле и с тех пор могу не волноваться за машину. Вчера он её проверил и что-то там заменил или что-то куда-то поставил, даже не вдаюсь…”

Я взглянул на Жорку и понял, что при упоминании груди гениального автомеханика изобразил точно такую же кислую мину.

Плохо дело, подумал я. Ой, дело плохо…

Бензином мы залились по уши, и примерно раз в час я предлагал Лидии сменить её за рулём. Она упрямо мотала головой, и видно было, что крутить баранку обожала: вела спокойно и привычно, как человек, который каждый день преодолевает сотню километров; вообще, сегодня казалась крепкой выносливой девахой. Рыжеватые, скорее каштановые, с золотистым отливом, вьющиеся волосы красиво отпахивались под ветерком из окна и хорошо работали на её образ какой-то полузабытой стильной дивы синематографа 30–40-х годов. И утро было изумительным: заливистое, жаркое, птичье, – взмывало под эмалевую чистейшую голубизну. Временами на большой высоте в небе распластывалась какая-то крупная птица, подолгу нас сопровождая. Иногда на горизонте возникал обрывок перистой кисеи и тут же растворялся – гигантский синий глаз смаргивал соринку. Справа и слева по обочинам проносились шеренги тополей или карагачей, с листвой, ещё не тронутой летней пылью. Возникали и пропадали островки придорожного глинобитного жилья: длинные глухие дувалы, плоские крыши, маково горящие под солнцем. Мы неслись, впечатанные в это ало-синее бесконечное утро, и, то и дело скашивая глаза на девушку за рулём, я вспоминал далёкое утро на “Семнадцатой пристани” и слова моего деда, Макароныча, про семнадцатую женщину, которая возникает на твоём пути и становится единственной…

Наша Ундина оказалась вовсе не Ундиной, а Шехерезадой: говорила, почти не умолкая. Первым делом сообщила, что Серебряная пещера, куда мы едем, это рудник, когда-то очень богатый, там ещё в позапрошлом веке самородков находили до чёрта, потом лет сто добывали руду. А руду в старину перевозили так: породу грузили на арбы, запряжённые горными ишачками, и те тянули-вытягивали поклажу. На просыпанные крошки никто внимания не обращал. Вот с годами и высыпалась-выткалась серебряная дорога.

– Я её видела под луной, – добавила Лидия. – Вся в блёстках. Сверкает, как драгоценность.

Потом много лет пещера стояла бесхозная, всё там сломано-переломано, вагонетки сгнили, рельсы проржавели. Вход в рудник давно замуровали, но с другого боку, с тылу, что называется, горы, осталась узкая щель, и разные “безля-ля-берные” личности поначалу туда наведывались: кто из любопытства, кто одержимый идеей отыскать самородок… В конце концов там что-то произошло нехорошее: человек пропал. Может, сам заблудился и умер от голода, может, поскользнулся и упал в подземное озеро, да и утонул. А может, просто его прикончили там, заманив, лихие подельники… В общем, тот самый проход в Серебряную пещеру окружили запретительными щитами. Ну, а со временем и сама щель заросла корнями арчи: та растёт на скале ровно над входом, очень старая. Корни повылезали, переплелись, заштопали расщелину. А дядя Ицик, когда заложил свою посылочку, вытянул все щиты и побросал в ущелье, чтобы ни у кого не возникло желания “к нам” сунуться.

– А мы-то как отыщем вход? – спросил Жорка.

И Лидия спокойно отозвалась:

– По арче. Она огрузла, накренилась, но ещё жива, дядя Ицик говорил. Сама я давно там не была, а он каждый год приезжал проверить, всё ли в порядке. – Помолчала и добавила: – Там, ниже по склону, площадка со святым источником. “Кадам жой” называется. Тоже интересное место.

– Кадам… Что? Как это переводится? – спросил Жорка. Он сидел сзади и очень внимательно слушал Лидию.

Она неохотно проговорила:

– Точно не переведёшь. Кадам жой. “Место шага”… Какого-то важного решения, понимаешь? Место, где ты совершил некий шаг, переступил какой-то свой порог. Вода из источника долго остаётся свежей, для здоровья полезная – она ведь сквозь серебряную породу проходит. Если ею умыться и попросить хорошенько, то забеременеешь.

– Спасибо, что предупредила, – заметил я. – Воздержусь, пожалуй, от просьб.

– Легкомысленный ты человек, – улыбнулась Лидия. – Туда на поклонение тысячи бесплодных женщин приезжают. Над источником старинная чинара растёт, тоже, разумеется, святая: пять стволов, мощная такая каракатица. Вот к ней и приезжают. Навяжут на ветку алую ленточку и сутки сидят, детей вымаливают. Древний магический обряд, ещё доисламский. Эти ленточки годами, десятилетиями там висят, пока совсем не истреплются и не улетят. Трогать их нельзя! Одна такая женщина украла ленточку с родильного дерева. И в отместку Кадам жой стал посылать ей младенцев. Мно-ого! Очуметь сколько. Как котят. Она рожала двойню, тройню… Недоношенных рожала и тут же беременела снова, чтобы опять родить. Дети подрастали, карабкались по ней, висели на ней гроздьями. Она кормила их всех по очереди грудью, двух грудей уже катастрофически не хватало. И у неё выросла ещё одна пара грудей.

– Это притча? – спросил я, впервые с опасливым любопытством поглядывая на её невозмутимый профиль. – Или анекдот?

– Почему – анекдот? – Она пожала плечом. – Это называется “атавизм”. Иногда на пляже или в бане можно увидеть такое явление. Даже мужчины бывают с тремя рядами сосков, как у свиньи. В общем, дети карабкались по ней, как по дереву, мартышками скакали, просто висели на ней. У бедняжки уже не было сил: за пять лет она родила восьмерых детей. Муж сбежал от неё после пятого.

Жорка сидел за нами тихо-тихо, как в засаде: ни смешка, ни замечания. Спит? Эй, Дизайнер, уснул под восточную колыбельную?

Я обернулся, и слова застряли у меня в глотке: он сидел прямой, сосредоточенный, не сводя взгляда с зеркала заднего обзора, где отражалось даже не всё лицо, а лишь глаза и брови нашей сказительницы.

– От кого же она рожала следующих? – спросил он негромко, и Лидия легко отозвалась:

– От родильного дерева. Как и предыдущих.

Сдалась она часа через четыре, когда уже миновали Навои и Самарканд. Остановилась на обочине, неподалёку от одного из тех стихийных оазисов, которые во множестве попадались у нас на пути.

Откинулась на сиденье, обеими руками прочесала кудри растопыренными пальцами и прикрыла глаза. “Охотники на привале”, – пробормотала.

Мы с Жоркой выбрались из машины и огляделись. Метрах в семидесяти отсюда – приятный сюрприз, глинобитное благо: приют для страждущих отлить. Всё же остальное, о, боже… Я не понимал, хоть убейте, почему из всех пищевых лужаек, мимо которых мы проносились, наша водительница (воительница!) выбрала самую неказистую. Почему нельзя было пообедать в каком-то приличном месте, в том же Самарканде, заодно навестив парочку минаретов, а не тут, среди дощатых ящиков от пива, в двух шагах от пролетающих мимо твоего жующего рта пыльных грузовиков? Перед нами была кошмарная забегаловка: на картонном щите, воткнутом в траву, красным фломастером было написано от руки: “Шашлик лютчи мири!” За ним под грязным тентом, на вытоптанной площадке скособочились три-четыре пластиковых стола: шаткие ножки подпёрты камушками и скомканной газетной бумагой.

Но сизый дымок, курящийся над мангалом, но аромат баранины, прослоённой на маленьком шампуре нежными кусочками янтарного жира, но хруст обжигающе горячей лепёшки, поддетой крюком прямо из тандыра…

Да, это было место магической силы! Это был, поверите ли, гастрономический Кадамжой. И – да, тут готовили “лютчи мири” шашлык, с таким маринованным луком, что я попросил хозяина, или чайханщика, или официанта… – уж не знаю, как назвать того сверкающего потным бронзовым торсом Аполлона, – просто насыпать мне в серёдку лепёшки горсть этого лука. И он насыпал!

Стол надо было поддерживать коленями, иначе с него могли сползти картонные тарелки. Но едва моя алчущая пасть наполнилась божественным вкусом маринованного и жаренного на огне молодого барашка, всё, что минуту назад казалось смешным и неказистым, стало прекрасным! Жорка тоже стягивал зубами с алюминиевого шампура куски мяса, чуть не рыча от наслаждения. Да мне уже нравилось всё вокруг: пустынное высокое небо с прочерком то ли орла, то ли коршуна, частокол розовых мальв вокруг нашего оазиса, небрежная грация в движениях поваров – хозяев? – их ненатужная улыбчивость, далёкая от обычной угодливости торговца. Бронзовый Аполлон дважды ссыпал мне на тарелку по горсти лука, просто заметив и оценив, что мне понравилось.

– Давай останемся здесь навсегда, – шутливо предложил я Жорке. – Будем шашлыки каждый день жрать. Лидия, вон, пропишет тебя на своей жилплощади, – вы же с ней почти родственники, по наследству-то…

Он метнул на меня странный взгляд и промолчал, а Лидия фыркнула и сказала:

– Вот уж нет, мальчики. У меня и так жизнь хлопотная. Получайте свою долю часового лома и проваливайте.

В Ташкенте она устроила нам “познавательный привал”: завезла на тихую улочку с высоченными тополями, вдоль которой что-то любовное лепетал шёлковый арык. Не верилось, что мы в самом центре двухмиллионного города. И вот там, в одном из дворов этой почти сельской улочки, мы оказались в музейно обустроенной сказке “Тысячи и одной ночи”, от пола до потолка набитой экспонатами виртуозного мастерства вязальщиц и вышивальщиц, гончаров и стеклодувов, медников, резчиков по дереву и по… – Лидия назвала это “ганчем”: алебастр такой, глиногипс, похожий на застывшие кружева тончайшей оренбургской шали. Музей ремёсел и декоративного искусства Узбекистана, вот что это было такое. Избыточное великолепие Востока; богатство и наследие Великого шёлкового пути.

Здание было одноэтажным, но высоким и просторным, один зал переходил в другой, анфилада их казалась бесконечной. Каждая пядь пола, стен и потолка, дверей и притолок была либо выложена изразцами, либо вырезана узорами по ганчу, либо отделана деревянными панелями, – словом, ни на сантиметр не оставлена в покое.

Всюду, и на террасах, и в комнатах, к потолку вздымались резные деревянные колонны. Весь дом, и внутри, и снаружи, блистал медью, бронзой и обливной керамикой; весь был жёлто-голубым, сине-лилово-зелёным, сладостным для глаз!

До революции дом принадлежал какому-то русскому этнографу, страстному энтузиасту-исследователю, – из тех, кто, влюбившись в искусство, природу и обычаи Востока, в блаженные ритмы его неторопливой жизни, оставались тут навсегда. Этот самый этнограф, выкупив у богатого торговца вполне обычный, хотя и просторный дом, нанял мастеров и преобразил его в сказочный дворец.

– Мой папа Диоген, – заявила Лидия (надо было ухитриться не хмыкнуть, услышав это имечко!), – а в войну и дядя Ицик, росли примерно в таком вот дворе, но побольше, где стоял примерно такой дом. До революции он принадлежал визирю Бухарского эмира, сластолюбцу и многожёнцу.

– Многожёнцу?! Неужели?! – ахнул я. – Какая моральная низость! – И подмигнул Жорке.

Она повела нас вдоль стен и витрин, называя экспонаты узбекскими именами, ни запомнить которые, ни воспроизвести я, увы, не в состоянии. Вышивки, на мой плебейский взгляд, были перенасыщены золотыми и серебряными нитями и богато переливались под лампами. Многокрасочные сюзане бликовали крошечными зеркальными осколками. Цветущие поляны огромных ковров, населённые павлинами, косулями, рыбами и прочими обитателями рая, простирались по стенам из зала в зал. В полутенях глубоких ниш поблёскивали медные и бронзовые кувшины…

Я даже слегка утомился от немыслимо плотного окружения всей этой восточной негой. Сильно захотелось жрать, что-нибудь простое-сытное, типа жареного мяса. Волчья моя натура, все мои почти два метра взывали о подкреплении. Но озвучить столь плебейское желание посреди столь изысканной красоты я не решался. Спросил только – а что, в этих золототканых и, видимо, безумно дорогих халатах люди шлялись по улицам?

– Ну, не все люди, – отвечала Лидия, – и не по улицам, но жёны и дочери эмира или визиря – да, в праздничные дни так и одевались. Между прочим, этот конкретный халат – наряд невесты. Смотрите, какая в нём густота стежков золотых и серебряных нитей. А этот павлин, видите, от плеча до подола выткан золотыми колечками!

Перед одной из стеклянных витрин она пустилась объяснять разницу в украшениях бухарских и хивинских женщин. Не помню подробностей, да и не вслушивался, честно говоря. В памяти остались только крупные бусины коралла, бирюзы и лазурита, свисавшие кованым каскадом. Не представляю себе буйволиную шею, которая могла бы выдержать этот груз. А из каскада узбекских слов запомнил почему-то “бибишак” и “чочпопук”. Жорка, разумеется, заглотал их все в утробу своей чудовищной памяти, что, естественно, произвело на девушку неизгладимое впечатление.

Я молча бесился со снисходительной улыбкой.

В музейном киоске она купила тюбетейку: чёрную коробочку с вышитыми по граням белыми огурцами; объяснила, что это – чустская, классическая, простая, на будни, – и сама, как корону, водрузила её обеими руками Жорке на голову. И мы с ней оба ахнули.

– Парень! Ты – вылитый узбек! – восхитился я.

– Ты похож на Санжарбека, – проговорила она негромко, – Хазарин…

– Кто такой этот Бек? – ревниво спросил я.

И она спокойно ответила:

– Один прекрасный ангел моего детства. Его зарезали братья. За чайхану.

Я запнулся, слегка озадаченный. Ну что, остряк, подумал, эта девушка тебе не по зубам?

«Как по мне, эта самая Серебряная пещера вполне могла обойтись без моего визита. Как и та самая Бухара. Как и то самое наследство. И если уже по чесноку: Жорке-то на что сдались эти краденые сокровища?! Жорке, с которым мы своей честной криминальной деятельностью насобирали уже миллиона два зеленью, а рублями так вообще до чёрта! Маловато пока, сказал бы любой начинающий олигарх, но – лиха беда начало! Рыба в речке плавает, Питер большой и не переставая кушает. А ведь можно и расширять рыбную географию великой страны!

Наш подвал ломился от бабла. К тому же мой друг в то время подумывал открыть скромный офис по изготовлению тайников. Этот “офис” и сам должен был, до известной степени, стать тайником; этаким гнёздышком профессора Мориарти. Заказы должен был принимать… правильно, наш добрый верный Гусейн. К тому времени он расцвёл, окреп, поднабрался апломба и разных заковыристых выражений и слов; становился отличным дворецким, первым советником и главным уборщиком во всех Жоркиных затеях. Наведайся кто-то из бандюганов проверить, кто там по рыбке, Гусейну следовало лишь кротко улыбаться и руки никому не подавать: не хочу, мол, подвергать опасности заражения, я только из лепрозория.

Светиться нам с Жоркой категорически было нельзя. И если бы кто иной собрался потащить нас в горы за сотни километров, мы, люди занятые, скорее всего, вежливо улыбнулись бы и пожелали удачи в реализации этого самого наследства по линии Интерпола.

Так что же с нами стряслось, едва полуголая девушка-арлекин встала перед нами на пороге? Что стряслось с нами обоими, кто опоил нас, кто задул ясный разум в наших, ей-же богу, неглупых черепушках? Почему с такой истовой готовностью мы потащились за расписной незнакомкой в чёртову азиатскую даль, терпеливо выслушивая дикие истории её махаллинского детства, попутно вышагивая по залам абсолютно ненужного нам раззолочённого восточного рая!

Они смотрели, как Лидия перебирает ключи в черепаховой шкатулке.

Та, оказывается, стояла в ванной, где-то в глубине шкафчика под раковиной. Минут десять, встав на колени, Лидия передвигала там какие-то бытовые предметы, типа грелки, коробки с ватой и бинтами, с разным барахлом, вроде бигуди, бутылок с бактерицидной жидкостью.

Наконец, выудила эту черепаху и, погремливая ею, как погремушкой, понесла в комнату. Внутри черепахи лежало несколько маленьких ключей необычного вида, с продетыми в головки кусками бинта, на каждом из которых болтались рыжие клеёнчатые лоскуты, похожие на те, какие привязывают в родильном отделении к ручкам новорождённых. На каждом было что-то мелко выведено чёткими буквами латиницей. Всего шесть штук ключей.

– Это от банковских сейфов, – объяснила Лидия. – Цюрих. Амстердам. Рим. Венеция. Лондон. – Выставила ладонь с растопыренными пальцами: – Пять сейфов! – И не дожидаясь наших недоумённых расспросов: – Дядя Ицик в каждый свой приезд извлекал из пещеры часть коллекции и вывозил в другую страну. Ключи у меня. Номеров ячеек я не знаю.

– Номера в завещании, – сообщил Жорка, рассматривая бородки ключей, напоминавшие буквы аккадского алфавита. Поднял голову и добавил: – В отдельном завещании на моё имя. Вполне кошерное, заверенное где-то в Цюрихе, никаких юридических затык. Всё виртуозно продумал. Разбросал коллекцию по миру. – И повернулся к Лидии: – Он что, вывозил их в разобранном виде?

– Кажется, да. По приезде снимал там квартиру, запирался в ней и собирал каждый экземпляр. Восстановленные часы помещал в банковскую ячейку. Говорил: «Все они в идеально рабочем состоянии: только завести. Я должен сам об этом позаботиться. Кроме меня, их никто не соберёт». И шутил: «Ещё не хватало, чтобы в наследство своей вдове я оставил никуда не годный лом».

– Вдове?! – Агаша вытаращил глаза. – Какой вдове? – Он переглянулся с Жоркой, у которого тоже вытянулось лицо. – Ещё одной вдове?

Оба они помнили, как омывала благодарными слезами своё рублёвое наследство неожиданная астраханская вдова Цезаря Адамовича, спекулянтка Катерина Федосеевна, по дворовой кличке Шубейка. Тогда и выяснилось, что именно Шубейка сто лет назад привезла его из Варшавы, подарив (вернее, недорого продав) законное существование в Астрахани.

– Сколько же их было у него, ради бога? – пробормотал Агаша. – И где её искать, эту вдову?

– Нигде не искать, – спокойно отозвалась Лидия, дёрнув расписным плечом. – Его вдова – это я.

Отличная была бы иллюстрация к известному штампу: «Они застыли, как громом поражённые»! Молния в висок. Ослепительный мрак! Последняя сцена в «Ревизоре».

– А что тут такого, да? – невозмутимо проговорила девушка. Её просто невозможно было сбить с деловитого настроя. – Дядя Ицик сказал: «Давай-ка, доча, оформимся по закону, чтобы потом ни одна сука не смогла опротестовать твой капитал».

– И чтобы затем любая сука могла пришить тебя к уголовному преследованию за соучастие в преступлении, – мрачно подхватил Агаша, – том самом, из-за которого он смылся из своей страны и сменил своё имя. Вы поняли? Имеем двух вдовиц: одна – вдова Цезаря Адамовича Стахуры, другая – Исаака Абрамовича Страйхмана. Мне это даже нравится!

– Что это значит: «по закону»? – катая желваки, спросил Жорка. – Вас что-то связывало, кроме?..

– Да не, – отмахнулась Лидия. – Дядя Ицик, он же мне в отцы годится. Он – папин друг, самый надёжный. Ты что, не понимаешь? Просто он был очень, очень умным и дальновидным человеком. Не подкопаешься. А! Вот, нашла. Кажется, этот ключ. Такой крохотный. Видите, на бирке: «С.П. М.-А.». Серебряная пещера. Мария-Антуанетта. – Выудила ключ из общей кучки, вставила в скважину замка, крутнула… Замок щёлкнул, металлическая крышка откинулась.

Внутри коробки лежал круглый предмет, укутанный во что-то блёкло-розовое, байковое.

– …Мои ползунки, – пробормотала Лидия, нежно проминая пальцем складку, как поправляют подушку больного или младенца. – Папа хранил, а дядя Ицик выпросил у меня для «Марии-Антуанетты». Они мягкие, ну, для младенца, да? – И откинула штанину ползунка.

Меж слоями розовой байки лежали карманные часы. Небольшие и тоже какие-то… розовые.

– Постойте, – сказала она. – Я свет принесу.

Ушла к себе в студию и вернулась с одной из голенастых ламп, похожих на цаплю. Поставила её ближе к столу, включила. Сильный белый свет залил коробку, розовые ползунки и лежащую в них луковицу.

– Брегет номер 160. «Джоконда часового искусства». Восемьсот двадцать три детали из золота и платины. Три часовые системы, независимые друг от друга… – декламировала она монотонно, так поэты читают строки своего изготовления. – Никто сегодня не может повторить. Дядя Ицик говорил, что даже он не решился их разобрать. Вёз на себе, под страшным риском. Жаль, не знаю, как завести, боюсь прикасаться, – добавила она с сожалением. – Я их видела в ходу. Они дышали и пульсировали, как сердце. Когда бодрствуют, они… как бутон розы и всё время будто шевелятся и меняются. Как бутон в замедленной съёмке.

«– Это они стоят миллион? – спросил я.

Интересно, почему в присутствии этого механизма все трое мы говорили едва ли не шёпотом?

– Много миллионов, – поправила Лидия. – Дядя Ицик как-то прислал мне листки: статью из одного британского часового журнала. Там чувак писал об “ограблении века” и утверждал, что, если б “Мария-Антуанетта” возникла сегодня на рынке, она бы стоила не меньше тридцати миллионов долларов. А может, и больше.

Я сказал:

– Ну что ж. Не обидно и сесть за такое приятное наследство. Впрочем, его у тебя, конечно, отберут, а отсидишь ты какой-нибудь пустяк, лет пятнадцать. Но ещё не поздно бежать с признанием в известные органы далёкой ограбленной страны, с ключами от сейфов. Вы ещё не поняли, идиоты, во что влипли оба стараниями вашего “самого надёжного в мире” грабителя?

– Заткнись! – оборвала она меня; лицо её вспыхнуло, будто занялось пожаром. – Не смей чернить дядю Ицика! Ты ничего о нём не знаешь. Он всё рассказал нам с папой – о своей разбомблённой коллекции в Варшаве…

Ух ты. Вот, значит, как ты умеешь, думал я, любуясь этим алым от ярости лицом, вот как ты умеешь – за своих? Отчего ж ты столь меланхолично восприняла его кончину? Неужели суть души и достоинство человека тебе важнее самой его жизни?

Она перевела дух и проговорила спокойнее:

– Коллекцию никто не найдёт, она заныкана по пяти странам, сейфы оплачены на семь лет вперёд. Есть время обдумать, что делать дальше. А “Мария-Антуанетта”… Если надо будет, я сама отвезу её обратно в Серебряную пещеру, даже если сдохну там, у тайника. Это мои часы, моё наследство!

– И что вы станете с ними делать, ваше величество? – поинтересовался я, подавляя в себе приступ весёлой злости. Глядя мне прямо в глаза, она подалась вперёд, опершись обеими руками о стол. И отчеканила:

– Владеть!

«Её метания, её облик оборванки – всё это родом из детства. Она болталась по всей Бухаре между домами родственников и подружек, ночевала то там, то сям, где-то обедала, где-то грызла мослы из холодца, где-то перебивалась бутербродами. Эти малолетние сироты, они ж как бродячие кошки: либо гибнут в жестокой центрифуге жизни, либо выгрызают свою долю из горла каждого встречного.

Отсюда – отсутствие привязанности к своему дому, своему месту, где хочется пустить корни и жить.

Странно, что с ней и мне хотелось куда-то мчаться – всё дальше, дальше…

«…Следующие три года она возвращалась ко мне пять раз. Или шесть? Неважно. Возвращалась и вновь уходила…

Мы с Жоркой прошли все этапы выяснения отношений двух попеременно обманутых… нет, попеременно и регулярно обма-ны-ва-е-мых мужиков. Несколько раз пытались разобраться “с точки зрения психологии”, долго и беспредметно доказывая себе и друг другу, “кто более её достоин” и “кто способен сделать её счастливой”. Счастливой – эту богиню! В другой раз доказывая друг другу, что она не стоит ни одного из нас. Мерзавка, блядь, тварь рыбнадзорная! Затем… всё это уже не имело значения.

Мы с ним были сокамерниками в этой проклятой любви.

“Понимаешь, – сказал однажды мой друг, – она свободна, как летучая мышь в ночном парке. Летучая мышь, от которой надо лишь оберегать свою голову”.

Разница между нами заключалась в том, что Жорка преследовал нас, гонялся за ней по нашим следам. Я же никогда не пускался в погоню: переболевал, терпел, умирал, топил душу в спиртном, лечился от алкоголизма…

«На первом этаже торгового центра, бывшего пятизвёздочного отеля “Карлтон”, изумительно вкусно воняло. Здесь негры готовили адское варево из рубца. Лидия этой вони не переносила, ни запаха, ни самого вида булькающей жижи мышиного цвета. Всегда убегала подальше, на другую половину торгового центра, куда восхитительный запах мерзкой похлёбки докатывался уже слабеющими волнами. А мне это варево нравилось! А поварам нравилось, что нравится мне, и улыбчивый чернокожий повар старательно вылавливал для меня из огромного чана, источавшего рубцовую вонь, самые вкусные, на его взгляд, кусочки.

Едва завидев меня, он начинал светиться от счастья и лыбился так, что и я буквально таял от этой волны ничем не заслуженной любви, и пожирал все его super tasty кусочки желудка африканской коровы, приговаривая (а в тот момент и чувствуя!), что ничего вкуснее в жизни не ел.

“Карлтон”, в прошлом отель знаменитый и фешенебельный – тридцать один этаж! – возвышался в центре Йоханнесбурга, в самом сердце Сити, в ряду некогда шикарных небоскрёбов. После падения того, что мировая общественность называла “режимом апартеида”, белые бежали из центра города на окраины, а чёрные гуртом заселили все здания в Сити, – ведь тот являл собой символ богатства и процветания. За весьма короткий период времени новые хозяева жизни загадили его до неузнаваемости. Во времена нашего пребывания в ЮАР этот некогда самый богатый и респектабельный район Йоханнесбурга был уже полноценной помойкой, где с наступлением темноты лучше не появляться. Но отдельные компании ещё держали в Сити свои офисы. Это было выгодно – из-за дешевизны. Мы тоже держали тут офис в одной из башен и потому заглядывали в “Карлтон” по-соседски – обедать. Там на первом этаже, среди раззолочённых и мраморных останков былого великолепия, бытовал десяток едален на любой вкус.

Это была страна, где опоздать невозможно. Компания устраивает банкет в чью-то честь, приглашена чёртова прорва гостей, человек пятьсот. Всем разосланы приглашения, где чёрным по белому указано время начала приёма: строго в 18:30. Очень строго! Ты приходишь к 18:30 и попадаешь точно к началу. Приходишь к 19:00 и попадаешь точно к началу. Приходишь к 20:00… Как это у них получается, я за год так и не разобрался. К кому бы ни приставал с вопросом, типа “Как же так?!”, человек только руками разводил: “Африка… Мы тут не рабы времени, мы его имеем”.

Здесь никто никуда не торопился; здесь даже мухи, крупные африканские мухи, летали медленно, натужно жужжа, как тяжёлые бомбардировщики, гружённые бомбами под завязку. Так же двигались тут и официанты.

Вот он возник, посадил вас за столик, вручил меню и… исчез навсегда. Поначалу мы возмущались, требовали “нормального обслуживания”. Это ни на кого вокруг – ни на посетителей, ни на служащих ресторана – не производило никакого впечатления. Наконец он вновь возникал, улыбчивый, задушевный, с этой неописуемой, чуть подпрыгивающей походочкой:

– Уже готовы, сэр?

Да я, мать-перемать, жрать хочу!

– Just a minute…

И сгинул.

Это африканское Just a minute с последующим исчезновением на час-полтора сопровождало нас повсеместно. Старожилы пожимали плечами: что поделать – Африка! “Мы не рабы времени, мы его имеем”…