Выдающийся представитель золотого века арабской цивилизации Абу-ль-Валид Мухаммад ибн Ахмад Ибн Рушд (1126–1198), более известный под латинизированным именем Аверроэс, открыл Западу позднеантичную рецепцию идей Аристотеля, выступив автором комментариев к его трудам. Посредник между античной и христианской философией, Аверроэс одновременно был жупелом для схоластов: его интерпретация аристотелевской концепции отдельного разума показалась слишком смелой Альберту Великому, Фоме Аквинскому и их последователям. Французский философ Жан-Батист Брене (род. 1972) пробует разобраться в причинах ужаса, внушенного Аверроэсом его западным читателям. Аверроэс предстает одним из первых критиков христианской метафизики, подтачивавшим ее устои за многие века до того, как она попала под огонь ницшеанства и психоанализа. Опираясь на Фрейда, Брене усматривает в аверроизме вытесненную прародину западной мысли, «внутреннюю заграницу», возвращающуюся к ней в жутком обличье, или зеркало, показывающее ей собственную изнанку.
В формате PDF A4 сохранен издательский макет.
v 1.0 – создание FB2 – (nvcvet)
JEAN-BAPTISTE BRENET
Averroès l’inquiétant
© 2015, Société d’Édition Les Belles Lettres, Paris
© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2025
…в атеизме есть автономное ego, но это ego, по необходимости конечное и осознающее свою конечность (смертное). В теизме же (ego) cogito возводится к некоему (id) cogitat (и – по сути – к некоему cogitor); так, я могу быть собой и мыслить себя как себя, только если я причастен бытию и мышлению некоего Я, которым сам не являюсь; ego есть то, что оно есть, – ego cogitans – не само по себе, а через (или в) Я, которое им не является; поскольку это Я по определению бесконечно, ego в теизме причастно бесконечности и может представлять себя таковым (бессмертным), но это ego не автономно.
Зачем читать книгу «Аверроэс Жуткий» в России?
Чем книга, посвященная средневековому мыслителю Аверроэсу, представителю давно минувшей арабо-мусульманской культуры, может быть интересна русскоязычному читателю? И – не столь очевидный вопрос – какую пользу может принести погружение в критическую (мягко говоря) рецепцию аверроизма «латинской» и, шире, западной мыслью? Словом, как эта борьба, которую вновь и вновь подпитывали ненависть к мусульманскому философу и вытеснение его идей, которым не было конца в значительной части Европы, может касаться носителей русской культуры?
Разумеется, любой человек (и русскоязычный читатель не меньше любого другого) может испытывать желание расширить свой культурный кругозор, в частности в области философии. И с этой точки зрения книга Жан-Батиста Брене является подлинной жемчужиной: она не только впечатляет эрудицией, не только на многое проливает свет, но еще и читается как роман, даже как детектив, в котором «подозреваемый» – Аверроэс – оказывается обвинен в тяжком преступлении, ибо он якобы низводит человека ниже животного, к состоянию «стены». В чем ужас философии Аверроэса? В том, что она-де лишает человека самого драгоценного, что у него есть – его разумности, – и оставляет ее Богу; она, говоря метафорически, «выкалывает глаза» человеку, повергает его в безумие, отворяет его душу дьяволу и дочиста растворяет его в некоем cogitatur, где он оказывается никем и его Я теряет автономность.
Если так, то любой думающий человек должен заинтересоваться этой книгой – ведь она говорит не просто о латинских или арабских авторах, она говорит с человеком о человеке, о его роли, о его идентичности, о его фантазиях и страхах, о его отношении к Богу. Возможно. Но для русскоязычного читателя в ней есть еще одно важное достоинство. Должно быть, его не слишком удивит эта ненависть Запада к Аверроэсу, эта охота на него, это стремление представить его как врага, наводящего ужас на «леса Аравии». Возможно, он угадает за этой яростью «роковой спор Востока и Запада», в который вовлечен и сам. Не исключено, что таков главный побудительный мотив к тому, чтобы читать эту книгу в России, держа в уме мучительный вопрос: «С какой стороны в этой истории я?», а за ним и другой, отнюдь не лишенный оснований: «Не считает ли Запад и нас, русских, страшными „двойниками“ из тех, о которых в ней говорится?»
И наконец, нельзя не отметить более конкретное обстоятельство, которое наверняка удивит любого знатока русской религиозной философии Серебряного века. Дело в том, что труды Аверроэса, обозначившие вершину одного из направлений средневековой арабо-мусульманской мысли, явственно перекликаются с идеями того, кого можно считать отцом русской религиозной философии, – Владимира Соловьёва.
Вот что книга Жан-Батиста Брене может поведать
Брене начинает с описания «преступления» обвиняемого: Аверроэс якобы совершил «ноэтическое унижение», то есть унизил разум. То есть еще до «космологического унижения» человечеству был нанесен ужасный удар – сомнение в принадлежности ему разума. Иначе говоря, до того как Коперник открыл, что Земля не является центром Вселенной, Аверроэс совершил другое открытие – что разум есть достояние не столько человека, сколько Бога, то есть что центр или, скорее, вершина человечности – интеллект – человеку не принадлежит. А что говорит Соловьёв (атакуя, между прочим, одно из великих имен «западной философии»)?
Следует провести далее и тем самым смирить горделивую аналогию, которую Кант проводил между Коперником и собою: он, Кант, как некий
Тезис Соловьёва вполне однозначен, и он живо напоминает идеи Аверроэса – даже выбором выражений. «Мысль, – пишет он, – самым актом своего объективного формулирования трансцендирует свою субъективную актуальность и императивно постулирует
Тут житейское воззрение – то самое, для которого солнце встает с востока и в виде блестящей тарелочки передвигается по огромной голубой чаше, опрокинутой над землею, – это самоуверенное, но до чрезвычайности недостоверное воззрение, по-видимому исправленное, но на самом деле лишь запутанное и испорченное школьным догматизмом Декарта и Комп[ании], – опять выступает со своим излюбленным вопросом: «Да
Итак, Аверроэс и Соловьёв выкалывают глаза западной мысли. Что это значит? Для Соловьёва это значит отвергнуть декартовское cogito, которое он сравнивает со средневековым понятием без философского паспорта. Соловьёв (как и до него Аверроэс) не признаёт представления о субъекте, единолично владеющем своей мыслью:
Декартовский субъект мышления есть самозванец без философского паспорта. Он сидел некогда в смиренной келии схоластического монастыря, как некоторая entitas, quidditas или даже haecceitas. Несколько переодевшись, он вырвался оттуда, провозгласил cogito ergo sum и занял на время престол новой философии. Однако ни один из его приверженцев не мог толком объяснить, откуда взялся этот властитель дум и кто он такой. [4]
Болезненный удар – тем более что он направлен на Декарта, едва ли не главного представителя западной мысли. И, помимо Декарта, на концепцию человеческого субъекта, якобы самостоятельно распоряжающегося мышлением. «Можно считать такие вещи, как l’existence personnelle, l’humanité, l’âme [5], за самый прекрасный товар, – восклицает Соловьёв, – но нельзя не видеть, что это сплошная контрабанда» [6].
Затем русский философ приводит тревожные случаи, когда роль мысли, причем мысли о себе, самосознания, выполняет безумие, – такие случаи, которые исключались Декартом, а вместе с ним – классической эпохой и – в некотором смысле – всей западной философией. Собственно говоря, это случаи «одержимости», показывающие, что человек насквозь проницаем для чуждой ему идентичности. И здесь вновь слышна перекличка с красноречивыми страницами книги Жан-Батиста Брене об Аверроэсе и его ненавистниках на средневековом Западе. Вот что пишет Соловьёв:
В одном специальном издании не так давно сообщалось, что во время эксперимента по гипнотизму, во Франции, одна скромных нравов молодая девица из рабочего класса под влиянием внушения принимала себя, судя по ее минам, жестам, словам и поступкам, сначала за пьяного пожарного, а потом за архиепископа Парижского. Не ручаясь, конечно, за полную достоверность именно этого факта, привожу его только как пример многих компетентно засвидетельствованных и занимающих науку случаев раздвоения, растроения и т. д. личности. Ясно, что такие факты, хотя бы их было гораздо меньше, в корне подрывают мнимую самодостоверность нашего личного самосознания или обычную уверенность в существенном, а не формальном, или феноменологическом только, тождестве нашего
Эти случаи приводятся Соловьёвым для того, чтобы поставить под сомнение и подвергнуть критике идею существования человеческого субъекта, распоряжающегося собственными мыслями и даже своей личной идентичностью, а значит – замкнутого на себе. Конечно, западный ум, привыкший к представлению о человеческой идентичности, позволяющей каждому быть ответственным субъектом, возмущает подобная деперсонализация, указывающая на общий разум, в котором индивид значит меньше, чем некий центр, разделяемый им со всеми остальными. Хуже того, ум – гордость человечества, с точки зрения европейской мысли, под пером русского и арабского мыслителей оказывается «отдельным разумом».
Однако для Соловьёва, как и для Аверроэса, которому, согласно выводам Жан-Батиста Брене, удивительным образом вторит ключевая идея русского философа, речь идет о расширении человеческого Я до абсолюта – богочеловечества. Или, другими словами, о «самопознании», в то же самое время являющемся «познанием истины», то есть о познании себя, которое приводит нас к знанию, нам внеположному, к знанию о себе как богочеловеке, человеке, способном быть Богом. Таков смысл и замысел всей философии Соловьёва: обожествить человечность. Этот замысел напоминает о себе в последних строках «Теоретической философии»:
Дельфийское изречение, если оно шло от доброй силы, а не от Пифона, не могло внушать познания к себе как эмпирического хаоса, или как логической отвлеченности; оно должно было указывать на субъекта в третьем смысле, как истинно философского; он же определяется не в своей материальной пестроте и не в своей формальной пустоте, а в своем безусловном содержании, как становящийся разум самой истины. Следовательно, познай самого себя значит познай истину. Γνῶθι σαυτόν – γνῶθι τὴν ἀλήθειαν. [8]
Познавать самого себя не значит всматриваться в себя, пусть даже в свою человечность, – это значит быть «становящимся разумом истины» [9], а истина не что иное, как другое имя Христа, так что самопознание, по мысли Соловьёва, предполагает самозабвение ради слияния с Богом. О Соловьёве можно было бы с незначительными поправками сказать то, что Жан-Батист Брене пишет об Аверроэсе:
По Аверроэсу, мыслить – значит для человека «соединяться» с умопостигаемым через свои образы (из которых умопостигаемое выделяется) и тем самым формально соединяться с деятельным разумом, родителем действительного умопостигаемого. В каждом акте мысли, в каждом абстрагировании понятия внешняя исходно субстанция, каковой является деятельный разум, не остается чуждой мне как некий деятель вовне, а становится отчасти моей формой, то есть тем, что определяет, конституирует меня в самом моем бытии. И чем больше я мыслю, говорит Аверроэс, тем больше с нею соединяюсь; чем больше я мыслю, тем больше меня оформляет деятельный разум, так что движение познавательного усвоения приобретает безусловно онтологическое значение. Мыслитель не просто приумножает свое знание, свое когнитивное содержание – он движется к полной завершенности сущности, начальным состоянием которой является «материальный» разум, разум нашего детства. [10]
Кем становится человек? Богочеловеком, говорит Соловьёв. И ту же мысль Брене вкладывает в уста Аверроэса:
Может сложиться впечатление, что человек Аверроэса очарован, когда над ним парит глаз-разум, по отношению к которому он – объект, игрушка. Справедливо, впрочем, и обратное: уподобляясь Первоначалу, человек перестает быть воображением, способным изменять тела, и становится благодаря своему разуму пластической силой, осуществителем бытия вещей: он становится философом – человекобогом, который чарует мир. [11]
Так чем же может заинтересовать российских читателей эта книга об Аверроэсе? Тем, что она пронизана той же заботой, что владела человеком, которого называли «совестью России» и который открыл Россию философии, – возможно, величайшим русским мыслителем Владимиром Соловьёвым. И, как ни удивительно, благодаря этой книге становится понятно, что разлад между Россией и Западом разыгрывается в том числе и на философской территории, где у Соловьёва был выдающийся предшественник – Аверроэс Жуткий, которого Европа без устали отторгала от себя.
Пусть говорят что угодно, но у меня Аверроэс вызывает даже большее отвращение,чем сам Дьявол! [12]
Возможно, параллель слишком очевидна, но, как и в случае с психоанализом[13], существует «сопротивление» аверроизму. До Коперника, Дарвина и Фрейда жил-был араб Аверроэс, автор одной безумной идеи о человеческом разуме. Что это за идея? Она сводится к трем тезисам: разум существует отдельно, он един, он вечен.
Разум существует сам по себе, говорит Аверроэс: это сущность, оторванная от тел, от людей и автономно живущая где-то над нашими головами. Он един, ибо нематериален, ведь материи свойственно размножаться. Это единый для всего рода человеческого, общий и безличный разум, единственная способность, которую все люди разделяют друг с другом. И наконец, он вечен. Аверроэс представляет себе Разум непорожденным и нетленным выражением непорожденного и бесконечного космоса, в котором всем нам, ограниченным тленностью своего тела, предшествует безразлично и бесконечно существующий Дух.
Всё это приводило в ужас латинских противников Аверроэса.
Каким же им представлялось его учение? В нем видели разрушение индивидуальной разумности, которое можно выразить в чудовищном контрслогане: «Человек не мыслит».
В этом оскорблении человека и всего рода человеческого мораль, политика и религия утрачивают свою силу. Нет деления на хороших и плохих. Нет личности, нет глубин души, нет автора, нет действующего лица, нет меня и тебя: ничто не постижимо, а люди, смещенные куда-то на периферию Вселенной и растворенные в некоем всеобъемлющем cogitatur[14]*, словно поглощенные им, отнесенные обратно в Целое, теряют там свое сознание и свободу.
Вот суть его учения, скажут коимбрские иезуиты[15]* и добавят: такого страшного чудища еще никогда не порождали леса Аравии.
Уже Петрарка обличал этого «бешеного пса» и говорил о «яде Аверроэса, который говорит, не думая», о его «злобных выкриках» и «плевках в сторону неба из его зловонного рта»[16]. Еще радикальнее высказывался сентенциозный Дунс Скот: чем обошлась Аверроэсу, «этому про́клятому[17]», его химера некоего центрального сознания, не только богохульная, возмутительная, но и неразумная, непостижимая ни для кого? – Исключением из рода человеческого[18].
До космологического, биологического, затем психологического унижения произошло другое унижение – самой сущности человека, тем более чувствительное оттого, что ничто подобное его не предвещало. Это унижение
Этим унижением объясняется шок и острая реакция на него, и всё же перед нами разворачивается любопытный исторический спектакль.
Почему аверроизм не исчез, едва возникнув и сразу подвергшись осуждению? Почему для него не стал «черной книгой» и финальной точкой трактат Фомы Аквинского «De unitate intellectus» («О единстве разума против аверроистов»), опубликованный в 1270 году? Если писания Аверроэса были всего лишь кощунственным и абсурдным бредом, почему его
Удивительно, что латинские мыслители так долго оставались уязвимы для его ударов. Аверроэс напоминал о себе издалека, как дремлющая чума, готовая разбудить крыс. Чем объяснялась его негативная, призрачная сила, его неизбывное коварное присутствие? Почему аверроизм и антиаверроизм, его визави, вопреки всему действовали в истории так долго, вызывая смесь очарования и отторжения?
Ответы на эти вопросы напрямую связаны с тезисом настоящей книги: проблема системы Аверроэса для
Аверроизм вызывал сопротивление, потому что был разновидностью – а возможно, и прообразом – того, что Фрейд назвал das Unheimliche, «жутким». Аверроэс отпугивал, возмущал, кричал под скальпелем расчленителей, так как для читавших его труды средневековых мыслителей, а значит – для всех, он был
Маленькое открытие последних дней обрадовало меня больше, чем двенадцать статей Ашафенбурга. Один филолог, Абель, опубликовал в 1884 году статью под названием «Противоположный смысл в древних словах», в которой утверждалось, ни больше ни меньше, что во многих языках – древнеегипетском санскрите, арабском, а также в латинском – противоположности обозначаются одним и тем же словом. Вы без труда догадаетесь, какая часть наших наблюдений над бессознательным находит в этом подтверждение. Давно я не чувствовал себя таким триумфатором.
Что такое Unheimliche?
Сердце подсказывает: это то, что пугает, страшит, тревожит.
Язык уверяет: незнакомое.
Всё так, но этим дело не ограничивается. Дело в том, что ни то ни другое определение не обратимо. Да, Unheimliche страшит и кажется незнакомым. Но не всё страшное, как и не всё, чего мы не знаем или к чему не привыкли, – unheimlich. Какой именно страх характеризует Unheimliche? Какое именно незнакомое за ним скрывается? Или, если связать то и другое, язык и аффект, воедино: какое именно не-знакомое, не-известное вызывает именно тот страх, что зовется жутким?
Фрейд, как мы знаем, гениально отвечает на этот вопрос, выворачивая дело наизнанку чудесными средствами языка – немецкого, который в некотором смысле отождествляет heimlich и его кажущийся антоним unheimlich. Что утверждает психоаналитик? Ну как же: что, хотя филологически корректно читать, раскладывая слово на части, Unheimliche как Un-heimliche,
Но слова говорят и еще кое-что. Как
Теперь становится понятным внутреннее противоречие исходного предположения, будто «нечто пугает именно потому, что оно
Эрнест Ренан приводит в книге «Аверроэс и аверроизм» поразительное замечание из манускрипта Бенвенуто д’Имолы, итальянского философа XIV века, одного из первых комментаторов «Божественной комедии» Данте. Излагая аверроистскую теорию разума, Бенвенуто считает нужным уточнить не только что она ложна, как и все теории Аверроэса, но и что об этом предупреждает само имя автора:
Averoys, cioè Senza Verità. [30]
Аверроэс – это
Конечно, средневековая этимология склонна к фантазиям. Но она подталкивает к lapsus calami [31]*, который обращает ее против антиаверроизма и в известном смысле оправдывает нашу параллель с Unheimliche Фрейда.
Ведь и антиаверроизм – это анти-(а)
Фрейд подкрепляет свой анализ жуткого прочтением сказки Гофмана «Песочный человек». Напомним ее канву.
«Песочный человек» – это история молодого человека, Натанаэля, который испытывает душевные муки и в итоге кончает с собой. Повествование начинается с обмена письмами.
Натанаэль рассказывает, что в детстве после ужина ему всегда нужно было уходить из кабинета отца и ложиться спать. «В постель! – восклицала мать. – Песочный человек идет, я уже примечаю!» И Натанаэль каждый раз слышал тяжелые, мерные шаги, громыхавшие на лестнице. Кто такой этот Песочный человек? Да никто, уверяла мать. Это была всего лишь уловка, чтобы отправить его в постель. Но такое объяснение не успокаивало ребенка. Натанаэлю чудилась в нем благонамеренная ложь, призванная избавить его от страха. Правильный ответ, который до сих пор звучит у него в голове, дала ему няня: Песочный человек – это злодей, который приходит ночью, чтобы бросить горсть песка в глаза детей, не желающих спать, и потом забрать их с собой на корм своему потомству.
Чтобы увидеть его воочию, Натанаэль однажды спрятался в кабинете отца и узнал в Песочном человеке адвоката Коппелиуса, уродливого старика, часто обедавшего у них и внушавшего детям ужас. Затаившись за занавеской, Натанаэль наблюдал страшную сцену. Коппелиус с отцом чем-то занимались у камина. Вдруг Коппелиус, словно его окружала толпа, вознес над собой раскаленные щипцы и вскричал: «Глаза! Глаза!» Натанаэль испугался и выдал себя, после чего Коппелиус бросился к нему с криком: «Теперь у нас есть глаза!» Упавшего в обморок ребенка спас отец, преградив старику путь.
Год спустя, во время одного из последних визитов Песочного человека, отец погиб от взрыва у себя в кабинете. А Коппелиус бесследно исчез.
Вот о какой истории из детства, пишет Натанаэль Лотару, он вспомнил в связи с визитом продавца барометров. Ведь этот итальянский торговец как раз и был тем самым проклятым Коппелиусом, Песочным человеком, только иначе одетым и слегка изменившим имя. Он назвался Джузеппе Копполой.
Далее следует рассказ одного из друзей Натанаэля.
Во время одной из совместных прогулок Натанаэль и Клара решают забраться на башню городской ратуши. Девушка просит возлюбленного посмотреть на «странный маленький серый куст», который, кажется, движется в их сторону. Натанаэль машинально достает из кармана подзорную трубу Копполы и тут же теряет рассудок. Он пытается столкнуть Клару с башни, когда в шумящей внизу толпе появляется Коппелиус. Увидев его, Натанаэль бросается вниз.
В центре рассказа находится другой момент, из-за которого он и получил свое название и который снова и снова подчеркивается в важнейших местах: мотив «Песочного человека», вырывающего глаза у детей.[35]
Фрейд, возражая Эрнсту Йенчу, полагает, что исходной движущей силой жуткого в «Песочном человеке» является страх за глаза. Действительно, через весь рассказ проходит тема глаз и угроза лишиться их в результате насилия. Песочный человек бросает детям в глаза песок. Глаза заливает кровь, и тогда, как рассказывает няня, он сажает детей в мешок, чтобы отнести их глазные яблоки своим кривоклювым отпрыскам. Приняв образ ужасного Коппелиуса, который чудится Натанаэлю в окружении безглазых человеческих лиц, Песочник бросается на него с криком «Глаза! глаза!», готовый вырвать «чудесные детские глазки». Затем, в обличье пьемонтского механика и продавца барометров Джузеппе Копполы, он дерется за безжизненный автомат, куклу Олимпию, в которую влюбился Натанаэль, и выхватывает ее у Спаланцани, в пылу борьбы выдавив стеклянные глаза. «Хоро́ши глаз, хоро́ши глаз!» – вопит в бреду, прежде чем броситься с башни, Натанаэль, уверенный, что видит в толпе Коппелиуса. В «Иродиаде» Флобера лицо пророка Иоканаана похоже на «спутанный куст, в котором сверкали два угля» [36]. У Фрейда возникает обратный образ: черные дыры вместо глаз, две слепые впадины на лице остаются у тех, кого губит der Sandmann, страшное воплощение отцовского imago.
Что делает всё это жутким? Во-первых, говорит Фрейд, «психоаналитический опыт напоминает нам о том, что у детей существует невыносимый страх повредить или потерять глаза» [37]. Этого увечья больше всего страшатся даже иные взрослые. Во-вторых, «изучение сновидений, фантазий и мифов показало нам, что страх по поводу глаз, страх ослепнуть довольно часто бывает заменой страха кастрации» [38].
Таким образом, в центре рассказа Гофмана обнаруживается страх за глаза, без конца провоцируемый действиями Коппелиуса-Копполы и происходящий, вероятно, от боязни ребенка подвергнуться оскоплению: глаз – это мужской половой орган, а охотящийся за ним Песочный человек – это грозный отец, кастрирующая помеха любви.
Аристотель в трактате «О душе» пишет, что разум существует в человеке
Все перипатетики с этим согласны. Проблема в том, что Аверроэс переходит границы и соскальзывает от корректного эпистемологического требования к некоей ирреалистической метафизике духа. Противники упрекают его в том, что он ошибочно видит в отдельности разума отдельность некоей субстанции, реальности, которая сама по себе, онтологически отлична от тела индивида, которое она между тем должна определять и конституировать, коль скоро человек по природе своей есть разумное животное.
Для Фомы Аквинского, величайшего из противников Аверроэса, служившего его будущим критикам примером, этот дуализм означает, что Аверроэс и его сторонники предают Аристотеля и истину, исключая разум из определения души в качестве «формы тела», или, выражаясь более техническими терминами, в качестве «первой энтелехии естественного тела, обладающего органами». В начале памфлета 1270 года «О единстве разума против аверроистов» Фома пишет:
Уже некоторое время распространяется одно ошибочное мнение о разуме. Оно берет начало в тезисах Аверроэса, который пытается утверждать, что разум <…> есть
Вот что бичует Фома: разум у Аверроэса не является ни человеческой душой, то есть формой тела, конститутивной для человечности индивида и для его деятельности, ни истинной, пусть даже высшей, способностью этой души; разум якобы есть некий принцип мысли, отдельный по бытию, по субстанции [40], он не
Чтобы проиллюстрировать это смещение путем изъятия, Фома приводит, среди прочих, впечатляющий пример – пример глаза.
Конечно, сравнение мыслительного акта со зрением и физическим появлением света не ново. Но как согласовать эти переменные величины? Аристотель в ключевом – одном из самых трудных и спорных – пассаже трактата «О душе» предлагает такой частичный и двусмысленный вариант:
Так как повсюду в природе имеется, с одной стороны, то, что есть материя для каждого рода (и в возможности оно содержит всё существующее), с другой же – причина и действующее <начало> для созидания всего, как, например, искусство по отношению к материалу, подвергающемуся воздействию, то необходимо, чтобы и душе были присущи эти различия. И действительно, существует, с одной стороны, такой ум, который становится всем, с другой – ум, всё производящий, как некое свойство, подобное свету (ὡςἕξιςτις, οἷοντὸφῶς). Ведь некоторым образом свет делает действительными цвета, существующие в возможности. [42]
Именно из этих строк родилось классическое для греко-арабского, а затем и для средневекового аристотелизма различение двух видов разума у человека: с одной стороны –
Аристотель сравнивает деятельный разум, создающий понятия, со светом, наличие которого необходимо для зрения. В самом деле, без света зрения нет. Ведь свет – это действие чего-то промежуточного, что Аристотель называет «прозрачным» и что пребывает между цветными предметами и зрением, ибо цвет по природе своей проявляется не иначе как приводя в движение действительно прозрачное. Как свет в некотором роде переводит цвет из возможности в действительность, так и «деятельный» разум, ноэтический свет, переводит возможное универсальное, то есть образ, в действительное универсальное.
Аверроэс использует эту световую парадигму весьма разнообразно. Но хотя он прибегает к разным терминам и опирается на разные аргументы, в его «Большом комментарии» к Аристотелеву трактату «О душе» – единственном, которым располагали средневековые латинские философы, – есть лишь две аналогии для отдельного материального разума: это зрение и, что куда более необычно, – прозрачное. Вот пример:
Тебе следует знать, что отношение деятельного разума к этому <материальному> разуму похоже на отношение света к прозрачному, а отношение материальных форм к этому разуму похоже на отношение цвета к прозрачному. Действительно, как свет есть совершенство прозрачного, так и деятельный разум есть совершенство материального. И как прозрачное приводится в движение цветом и получает его, только когда оно светит, так и <материальный> разум получает умопостигаемые <образы> мира сего, только когда он совершен и просвещен <деятельным> разумом. [43]
Аналогия с прозрачным, весьма многоликая, особенно примечательна, если вспомнить, что такое это прозрачное: посредник,
Однако Фома понял Аверроэса иначе, а вслед за Фомой и все остальные. Виной тому безобидный, казалось бы, сдвиг, на самом деле меняющий всё: превращение прозрачного в глаз. Для Фомы суть аверроистской угрозы составляет «материальный» разум, subiectum, в котором якобы образуются мысли. И с чем же он постоянно сравнивает, чтобы подчеркнуть нелепость идеи, этот субстанциально отдельный (а затем – единый, непреходящий) разум, который Аверроэс уподобляет прозрачному? Ну конечно:
Вот в чем жестокое заблуждение аверроистов.
Ведь что такое отдельный разум? Это глаз, наш глаз, вырванный из глазницы и посаженный на кол наблюдать за всем, как караульный на вышке. Но кому взбредет в голову сказать, что мы смотрим каким-то отдельным от нас, удаленным глазом? Кто осмелится заявить, что мы видим зрением, видящим вне нас, ледяным взором какого-то постороннего органа, который принадлежит уже не нам, а некоему внешнему, отличному от нас существу? Никто. Будь так, на землю опустилась бы ночь и люди превратились бы в скудоумных слепцов с пустыми глазницами, отлученных от собственного действия, которое совершалось бы где-то вовне.
Вот что изобличает в идеях Аверроэса Фома Аквинский, чтобы затем передать эстафету рассудительным потомкам. Несчастная истина аверроизма, его глубинный катастрофический смысл кроется в перевернутом отношении между разумом и глазом, которое он выдумал. Неужели субстанциально отдельный разум похож на глаз, обычный глаз, наш глаз, служащий орудием нашего действия? Да нет же, всё наоборот. Этот отдельный разум действительно похож на глаз, но на вырванный глаз, отрезанный от своего организма, отнятый у человека и смотрящий на всё своим собственным взором, тогда как искалеченный человек ходит с безголовой тенью гильотинированного.
Незримый современник будущих проклятий в адрес аверроизма, Фома сразу проговорился о том, что будет так возмущать латинян: страх за собственные глаза – вот что вселяет в них ярость, выдающую смятение. Что же зреет, что же копошится в субстанциальной отдельности разума? Увечье. Аверроэсу мало содрать кожу, он вцепляется во внутренности. Он – глазодёр, и чередой потянувшиеся за ним всюду, от Парижа до Падуи, негодяи лишь без конца повторяют его ужасный трюк. Аверроэс – это Коппелиус, а аверроизм – Коппола.
В Сиракузах, на острове Ортиджа, нас ожидает сюрприз, преподносящий тому, что только что было сказано, своего рода обратное подтверждение. В палаццо Белломо, что в двух шагах от моря, висит прекрасная картина, возможно, вдохновленная оригиналом Антонелло да Мессины. Когда-то это полотно находилось в церкви Сан-Доменико и перекочевало сюда из нее. Подпись гласит:
Неизвестный мастер XVI века. Диспут святого Фомы Аквинского
Это диспут Фомы Аквинского с Аверроэсом. Или, скорее, триумф, так как он воспроизводит среди прочих иконографические элементы «Триумфа святого Фомы Аквинского» – работы, предположительно, Липпо Мемми (умер в 1356 году), которую можно увидеть в церкви Санта-Катерина в Пизе.
Это триумф. Фома сидит перед открытой книгой, подняв руку: он не просто учит – он торжествует. Перед нами не просто теолог, обсуждающий какой-то вопрос, перед нами апофеоз великого – причисленного к лику святых – учителя Доминиканского ордена, чье могущество подтверждается победой над другим ключевым персонажем картины – Аверроэсом, который изображен в самом низу, один, sconfitto [46]*, поверженный.
С бородой, в тюрбане, c красно-зеленой подушкой под головой, Аверроэс распростерт у ног своего победителя. Но он лежит не ничком. В его расслабленно вытянувшемся теле сквозит меланхолия. Он и здесь, и не здесь. Облокотив голову на руку, он принял странную, невозмутимо гордую позу побежденного, который продолжает размышлять, вызывающе безмятежный и провокационно спокойный. Он погружен в раздумья, в грезы, он – мечтатель или сердитый наглец, что-то, возможно, бурчащий себе под нос и своей откровенно безразличной позой заявляющий ментору: «Ну и что?»
Кого он изображает? Кого имел в виду автор этой картины на стене? Едва ли мусульманина, неверного – до этого Фоме не было никакого дела. Иконографической основой композиции послужила, несомненно, «История святого Фомы Аквинского», написанная доминиканским монахом Гульельмо да Токко между 1318 и 1323 годами с целью поддержать канонизацию богослова. Какая же роль отводится в этом тексте Аверроэсу? Роль философа-смутьяна, сторонника опасного ноэтического заблуждения, злейшего врага аристотелизма, посмевшего утверждать, что существует некий отдельный и единый для всех людей разум.
Вот что мы видим на стене. Это странное, обособленное от всех тело – человек, преданный общему разуму. И вот что словно бы изрыгает, словно едкий дым на облупившуюся поверхность картины, его открытый рот: что разум оставил землю и всё на ней смешалось.
Фома, ссылаясь на Аристотеля, часто представляет вы ходящее за пределы природы (praeter naturam) как насилие и утверждает, что в подобном следует видеть отклонение (exorbitatio), повреждение (excisio), разрушение бытия и нормального хода вещей [47]. Это и изображено на картине. Считая разум отдельным и отрицая, что он различается от человека к человеку, Аверроэс чинит над человеком насилие, запутывает его, выбивает из колеи, травмирует. Это мы и видим на картине – поверженную блажь изъятия разума из человека.
Но нет ли тут чего-то еще, не столь явного и оттого лишь более тревожного? И достаточно ли кисти и красок, чтобы показать опасность и предотвратить ее? Похоже, что нет.
Указательным пальцем правой руки, мятежным пальцем физика, Аверроэс указывает вниз. Но куда он смотрит? Подойдите к картине поближе, прилипните к ней глазами – вы всё равно не поймете. На лице Аверроэса чего-то недостает. И виной тому не время, а намеренное злодеяние, прицельная порча, которая словно удваивает причитающееся мыслителю проклятие: по сторонам от переносицы соскоблены до холста, выцарапаны ножом два участка краски в форме полумесяца. Лежащий Аверроэс увечен – у него отняли глаза.
Donna me prega, – per ch’eo voglio dire
D’un accidente, – che sovente – è fero
Ed è sì altero, – ch’è chiamato ‘amore’:
Sì chi lo nega – possa ’l ver sentire![48]
А как же любовь? Аверроэс навредил и ей? На этот вопрос может ответить поэзия, если прочесть сквозь призму аверроизма стихи одного из главных представителей флорентийского дольче стиль нуово, «первейшего друга» Данте – Гвидо Кавальканти [50].
В его самом знаменитом стихотворении – «По просьбе донны…» – выражено негативное ви́дение любви, мрачность которого местами кажется следствием антропологии, вдохновленной Аверроэсом.
Текст начинается с обращения дамы к поэту с вопросом, что такое любовь. Чтобы описать возникновение любви, ее развитие и одновременно пределы, Кавальканти со второй же строфы пускается в настоящий трактат [51]:
[52]*
Будем буквалистами – или притворимся таковыми. Любовь зарождается в той части души, где находится память, то есть, в представлении всех людей Средневековья, в чувствующей душе, наделенной, если быть точным, «внутренним» чувством и, получая данные из внешнего мира, управляющей их аффектами на церебральном уровне. Именно там, где душа воображает, размышляет и вспоминает, любовь, дело ума, обретает свое stato,
Этот термин является эхом греческого слова hexis (по-латыни – habitus [53]*), с которым Аристотель связывал свет. Свет – это определенное расположение,
Кавальканти ссылается на эту концепцию, меняя ее полюса. Если прозрачность
Этот пессимизм усиливается в следующей строфе:
Любовь for di salute giudicar mantene: она удерживает суждение вне
В этих стихах есть два аверроистских элемента.
Первый – во второй строфе, где Кавальканти говорит о «возможном разуме». Как мы видели, это чисто технический термин. Он обозначает обсуждаемый Аристотелем в трактате «О душе» (III.4) разум,
Всё начинается с лицезрения женщины. Ее форма отпечатывается в нас, становится – говоря языком схоластики – species, видом или, иначе,
Но это не всё, здесь начинается двойной процесс. Любовь зарождается и разрастается сверх всякой меры, мысленно пережевывает себя, а почувствованная изначально форма тем временем продолжает свой ментальный путь и, так сказать, возгоняет саму себя ступень за ступенью к вершине. Отточенный доразумными церебральными силами, образ Дамы добирается до верхнего уровня разума и, абстрагированный, укладывается в возможный разум, субстрат познания.
Это значит, что произошла дизъюнкция. Если почувствованная форма концептуализируется в процессе последовательных абстрагирований и достигает разума, то вышедшая из этой формы любовь остается заблокированной на нижней ступени, замкнутой в кардиоцеребральной, сугубо единичной сфере чувственности. Против «возможного разума» любовь действительно non ha possanza – бессильна.
Разрыв между ними очевиден. Инородный единичной любви, разум не получает от нее ровным счетом ничего. В нем проявляется лишь пришедший свыше свет
Второй аверроистский элемент возникает в третьей строфе стихотворения Кавальканти. Он заключается в идее, что любовь, не будучи сама по себе
Этот тезис следует из идеи отдельности разума. Поскольку разум существует отдельно как некая внешняя субстанция, он не может конституировать тело в его бытии, так что, хотя мыслит только сам человек, его тело требует для себя некоторой состоятельности до разума, некоторой автономии в качестве
Однако это сцепление, или эта мыслящая сеть, не есть
В другом сонете («Мой дух такой исполнила бы воли…») Кавальканти пишет:
[56]*
Этот живой труп, обездвиженное тело, кукла сродни жутковатой гофмановской Олимпии и есть человек Аверроэса, оцепенелый и машинальный полузверь. Да, он любит, но за неимением разума его любовная «жизнь» оказывается парадоксальным образом непреодолимой, безвыходной смертельной угрозой, враждебной силой, неспособной быть источником никакого ben fare [57]*, как у Данте [58]. Любовь как соображение тела умирает или, вернее, убивает себя ограниченной эротикой, тогда как разум в
Кавальканти – поэт – обнажает, таким образом, другую сторону латинской трактовки аверроизма, ярко высвечивая субстанциальную ноэтическую отдельность. На сей раз проблема уже не в том, что человек не мыслит, а в том, что разум находится не там, где чувствует чувствующий индивид, не там, где любит тело, не с ним. Проблема, можно сказать, в том, что
Мне возразят, что так происходит во всех системах. И это справедливо. Но здесь нет сожаления о том, что разум, virtus универсального, не принимает индивидуально индивидуальные формы мира, что и зовется чувствованием. То, что разум не чувствует, значит, скорее, что чувственность и разумность происходят не из одного источника, как две способности одной и той же энергии, – что любовь и мысль, какими бы ни были модусы их осуществления, не являются предикатами какого-то одного первичного субъекта.
Вновь обратимся к Фоме Аквинскому. Будучи, наперекор Аверроэсу, сторонником единства субстанциальной формы, Фома отстаивал идею, что у человека есть только одна душа, разумеющая (intellective), прерогатива которой – осуществлять, пусть по-разному,
Вот чего нет в аверроизме: связи, общего корня, в силу которого мы чувствуем и любим по-людски, разумно, так же как и мыслим
Что же тогда от любви остается?
Ущербный, развенчанный, запуганный предмет, говорящий устами удрученного поэта:
Фундаментальная критика латинских философов в адрес Аверроэса такова: действие кого-либо не может иметь главным исходным принципом нечто внешнее себе. Индивид действует не иначе как благодаря своей «форме», принципу своего бытия. Вот чему перечит Аверроэс. У него, говорят схоласты, разум, посредством которого человек мыслит, является не сущностной формой человека, а внешним ему Разумом, якобы способствующим реализации его ментального акта благодаря некоему «спариванию» (copulatio) в воображающем теле. Предусмотреть в подобной модели, заведомо раскалывающей и выбивающей из колеи разумный принцип, шов, который возвращал бы человеку его достоинство, невозможно. Аверроэс рассуждает вопреки разуму и попусту противоречит опыту: человек у него не мыслит.
Возражения исходят, между тем, из Андалусии. Первым, кто заметил недочеты этой онтологии отдельного, но в то же время единого и вечного Духа, был сам Аверроэс, указавший по крайней мере два из них: привнесенность [adventicité] понятия, его порождения и привнесенность его индивидуации или, вернее, атрибуции.
Если разум вечен, как получается, что человеческая мысль всегда является событием, что она происходит? Как объяснить, что каждая мысль возникает и пропадает, приходит и уходит, если неизменная природа того, что ее осуществляет, не предполагает ни порождения, ни порчи? И еще одна проблема: если разум един, как вывести из него множественность, разнообразие мыслей, личное окончание
На оба этих вопроса Аверроэс отвечает так: всё дело в образе, психофизическом остатке ощущения, разобранного и пересобранного мозгом. Если мысль – это не что-то застывшее, неподвижное, вневременное, если она не вынуждена скитаться, как сирота, мысль без мыслителей, то потому, что понятие возникает у человека не иначе как через связь с образом, в связи с образом и у человеческой мысли – именно как человеческой – два «субъекта» [61]: «материальный» разум, позволяющий универсальной форме существовать как таковой, служа ей опорой (он – материальный как раз потому, что,
Таков ответ Аверроэса. Порождение мысли объясняется тем, что ее существование с необходимостью зависит от возникающих и исчезающих индивидуальных образов. Понятия существуют не так, как Идеи согласно Платону, не вне мира; чтобы их можно было усвоить интеллектуально, они должны быть извлечены из вещей, абстрагированы из сопутствующих им акцидентальных образов. И, кроме того, поскольку человек управляет своими образами, держит их под контролем, он не просто индивидуализирует понятие, но – приобретает, присваивает его, берет ответственность за его появление на себя.
Фома Аквинский с этим не соглашается. То, что зависимость от образа сингуляризирует мысль, для него допустимо. Но идея, будто умелое владение этим образом, вторым субъектом понятия, позволяет человеку сделать своим акт внешнего ему разума, неприемлема [62]. Один из выдвигаемых Фомой аргументов откровенно провокационен: он сравнивает человека со стеной [63].
У Аверроэса, говорит Фома, человек, несущий в своем теле образы, относится к разуму так же, как цветная стена относится к видящему ее глазу. И если цвет стены есть
То же самое и с человеком [64]. Если единственный образ, каким обладает в себе индивид, – это образ, абстрагированный и порожденный разумом, то в мысли этому индивиду выпадает пассивная роль obiectum, подсобной принадлежности. Воображающий человек – не более чем носитель, переносчик мыслимого. Если так уж необходимо, можно усмотреть в нем связь с разумом (поскольку разум так или иначе мыслит
Cogitor ergo non sum – словно бы сокрушается свободный живой человек, обращенный в куклу. В ответ Аверроэсу Средневековье взывает к еще не родившемуся Декарту. Латинян грызет зловещая аксиома:
Именно подозрение о таких тайных силах делает Мефистофеля столь жутким для набожной Гретхен: «Она томится и скорбит безмерно, / Что если я не черт, то гений уж наверно». Чувство жуткого от падучей, от безумия имеет то же происхождение. Неспециалист видит здесь проявление сил, наличия которых он не предполагал у ближнего, но импульсы которых он способен смутно ощущать в отдаленных уголках собственной личности. Средневековье последовательно и психологически почти правильно приписывало все эти болезненные проявления влиянию демонов.[66]
В ходе своей истории, хотя и нельзя точно сказать – когда, аверроизм пересекся с демонологией. Не только потому, что Аверроэса сравнивали с дьяволом – все, кто его проклинал, если не прибегали к такому сравнению, то уж точно о нем задумывались, – а потому, что при концептуальном опровержении его антропологии сама собой возникала фигура демона.
Критика сводилась к следующему. Отношение разума к телу у Аверроэса, писали его противники, таково же, как и отношение демона к одержимому. В обоих случаях налицо одна и та же слабая, временная связь между двумя неравными субстанциями: разум инструментализирует тело так же, как дьявол – свою жертву.
Именно это имеет в виду падуанский философ Джакомо Дзабарелла (1533–1589), когда в трактате «О человеческом разуме» («Liber de mente humana») возражает аверроистам, утверждающим, что разум, будучи отдельным, не оформляет материю и не дает человеку бытия:
…полагая, что разум не оформляет <субстанциально> материю, мы не можем утверждать, что он объединен с телом по природе, поскольку ничего <абсолютно> единого этот разум и это тело не составляют; в самом деле, будь так, проиcходило бы
Человек аверроизма уподобляется homo demoniacus [68]*. По Аверроэсу, говорит Дзабарелла, разум находится в теле человека или просто в человеке так же, как демон в одержимом, составляя с ним слишком слабое единство для того, чтобы действие части (в данном случае – мысль) могло относиться к «целому». То есть подобно тому как в одержимом действует лишь демон, в человеке аверроизма действует лишь отдельный разум.
Мы не найдем такой аналогии ни у Альберта Великого [69]*, ни у Фомы Аквинского, ни у Эгидия Римского [70]*, но в какой-то момент сложилась идея: аверроистская антропология – это заблуждение, бред, так как в подобной дуалистической системе нормальный человек сродни одержимому.
Это подтверждает, среди прочего, один текст, выдержка из спора, в котором Декарт, при посредничестве Регия [71]*, сошелся с кальвинистами-аристотелистами из Утрехтского университета во главе с его ректором Воэцием [72]*. Возражая тем, кто субстанциально разделяет тело и разум и тем самым представляет человека, соединение того и другого, как существо «акцидентальное» [par accident], Воэций прямым текстом сравнивает картезианскую позицию с позицией Аверроэса и Платона. Он говорит о «душе мира, или универсальном разуме Аверроэса, или платоновском духе, этом своего рода вспомогательном гении (tanquam παρεδρον genium), сосланном в темницу тела и прикованном к нему, как Прометей к горам Кавказа» [73]. А затем обращается к парадигме демона, чтобы отмести позицию противника как абсурдную:
Из этого следовало бы, что ангел или демон, находясь в теле одержимого (особенно помогая шишковидной железе или проникая силой именно в нее, а не в иные части тела), составляет с ним точно такое же единство, что и существующая в теле душа, ведь в обоих случаях соединение было бы одинаковым по роду и способу, а именно – акцидентальным. И также в обоих случаях не имело бы места никакого субстанциального единства, одной субстанции, или природы. [74]
Если mens [75]* у Декарта соотносится с телом так же, как универсальный разум Аверроэса, то есть как некий гений-паредр (или соправитель), это значит, что их связь друг с другом не прочнее, не лучше, чем связь демона с телом одержимого. «Единство» дьявольского типа не субстанциально, а акцидентально – противоестественно, монструозно, как какой-нибудь распутный терциарий.
Это уже не ранний антиаверроизм, чей приговор как будто бы потребовалось ужесточить. Hic homo non intelligit? Хуже: hic homo diabolizat. Речь уже не о том, что человек, по Аверроэсу, якобы не мыслит или не более чем мыслится, нет, он – воплощение Сатаны, бешеное вместилище зла, существо, не принадлежащее себе, потерянная душа.
Это ожесточение бросается в глаза на стенах церквей – как перевернутое Ecce Homo. Се человек, утративший человеческое обличье! Вот что читается во фреске, написанной Филиппино Липпи (1457–1504) в капелле Карафа римской базилики Санта-Мария-сопра-Минерва:
Это снова триумф Фомы Аквинского. Но кое-что изменилось. Поверженного Аверроэса здесь нет. У ног святого лежит воплощение злокозненности. Аверроэс исчез? Его кем-то заменили? Отнюдь. Он превратился в старика-дьявола.
Как ни парадоксально, аналогия между человеком Аверроэса и тем, кто одержим дьяволом, была, возможно, подсказана самими аверроистами. Напомним концепцию, которую Сигер Брабантский (около 1240 – между 1281 и 1284), первый видный последователь Аверроэса в латинском мире, противопоставил Фоме Аквинскому в своем трактате «О разумной душе» [76].
Этот труд был ответом на антиаверроистский текст Фомы «О единстве разума» и на идею, согласно которой сторонникам Аверроэса, представляющим отдельный разум как двигатель тела, не удается, так же как и их учителю, сохранить при этом бесспорный факт индивидуального мышления. Если разум – всего лишь двигатель тела, а не его субстанциальная форма, самый принцип его бытия, то, подчеркивает Фома, невозможно объяснить, что «конкретный человек мыслит».
Что отвечает на это Сигер? Что субстанциальная отдельность разума не запрещает признать за человеком способность мыслить: нужно лишь учесть, что разум, будучи отдельным в своем бытии, является не только двигателем, но и
Каковым бы ни был точный смысл этой формулы, понятно, что слышали в ней противники аверроизма: разум аверроистов, пусть и отдельный, всё же служит формой и совершенством человека,
Эта формула примечательна, поскольку она пересекается со средневековым определением одержимого дьяволом или, говоря строже, energumenos [78]*.
Что значит energumenos?
Фома приводит, чтобы определить этот термин, расхожую этимологию:
Energumena называют тех, кто прорабатывается изнутри (interius laborantes). Cлово происходит от en-, что значит «в», и ergon, что значит «работа». [79]
Или, точнее, поскольку в этих energumena буйствует не бог весть что, а некое дьявольское существо, вселившееся в их тело извне:
Energumena называют тех, кто прорабатывается изнутри внешним действием дьявола. [80]
Связь очевидна. Один шаг – и разум как operans intrinsecum превращается в разум как interius laborans: достаточно увидеть в нем злой умысел. Человек, в котором «действует» разум, оказывается «проработан» им, то есть нагружен, подавлен, одержим им. Вот как могли рассуждать латиняне – и то, что должно было объяснить способность индивида мыслить, становилось в глазах противников аверроизма лишним подтверждением его помешательства.
И всё-таки одного понятия внутреннего деятеля мало, чтобы устроить встречу аверроизма и демонологии. Нужна была нить, которая соединила бы ощущение сатанинской угрозы [81] и неслыханную доселе формулировку отношений разума и тела. Таким элементом стало понятие
Это понятие, довольно ходовое в схоластике с первых ее шагов – среди прочего, в области таинств, – во второй половине XIII века напомнило о себе как характеристика договора с дьяволом. Свидетельство тому, например, комментарий к Апокалипсису францисканского монаха Петра Иоанна Оливи (1248 /1249 – 1298) [82], [83]*.
Исследуя возможность заставить образ Антихриста заговорить (Откр. 13:15), Оливи вслед за Ришаром Сен-Викторским [84]* предлагает следующие два толкования:
…<сторонники Антихриста> будут делать так, чтобы материальная статуя Антихриста заговорила силой дьявольского разума, проникшего в нее по воле их заклинаний. Или так, чтобы дьявольский разум, как разум обычный, оказал вспоможение (assistat) главным подражателям Антихриста <…>, и чтобы тем самым эти люди силой злокозненного ума заговорили на разных языках, подобно тому как это было дано апостолам Святого Духа. [85]
Второе толкование примечательно тем, что использует глагол assistere (присутствовать, содействовать, помогать), который у теоретиков договорной причинности sacramentum [86]* обозначал способ присутствия Бога при отправлении таинства. Здесь тот же глагол применяется к дьяволу. Кем выступает дьявол в договоре со мной? Помощником: он относится ко мне как помощник.
Эта идея вспоможения и была использована в XIII–XIV веках, чтобы охарактеризовать аверроистский способ связи между разумом и телом как отголосок платонизма. Что есть у Аверроэса разум по отношению к телу? С этого времени и до Возрождения на этот вопрос будут отвечать так: forma assistens, то есть форма, не более чем «вспомогательная», подобная рулевому на корабле, которым он управляет, а не «оформляющая» (informans), не единая с телом субстанциально [87].
Одним из первых это четко формулирует Буридан, когда пишет, что разум аверроизма
You know you don’t have to act with me, Steve. You don’t have to say anything, and you don’t have to do anything. Not a thing. Oh, may be… just whistle. [91]
Вторжение демона в историю осуждения Аверроэса предполагало такое прочтение его антропологии, в котором ее ноэтическая сторона определялась сугубо вспомогательной функцией отдельного разума. Но внимания заслуживает и другая сторона. Как нужно было представлять себе
Противники аверроизма считали, что в его основе лежит радикальная антропология, согласно которой разум, при кажущемся согласии аверроистов с классическим определением человека как разумного животного, на самом деле не является формой индивида, так что тело должно быть наделено какой-то собственной – соображающей – формой, ответственной за утверждение его «человечности».
При таком раскладе антропология оказывается теорией раскола телесности и разумности, лишь точечно, отрывочно соединяющихся посредством образов. Человек Аверроэса – это соображающее тело, с которым разум – отдельный – не объединен субстанциально; это соображающее тело, для которого разум не является оформляющей формой и которое поэтому интеллектуализируется лишь в моментальном действии мысли – каждый раз, когда из его образов абстрагируется понятие.
Вот в чем всё дело. Чтобы мыслить, человек, чьей формой служит соображение (cogitation),
Иначе говоря, человек, который не есть разум, не обладает разумом как своей субстанциальной формой, способен мыслить не иначе как становясь, насколько в его силах, внутренне доступным для этого, то есть открытым этой внешней реальности, простертым, пустым перед нею – предоставляя свои образы конечной действенности парящей над ним силы.
Да-да, именно в этом всё дело. Именно в этом беззащитном самораскрытии, обнажении себя противникам аверроизма видится величайшая угроза. Конечно, никто из них не сказал бы, что человек – абсолютно непроницаемое, закованное в броню существо, этакий монолитный блок, – как потому, что в нем, как и в любом другом Божьем творении, действует Бог, так что человек никогда не один внутри своего бытия, так и потому, что его личная жизнь постоянно подвержена всевозможным – заоблачным и земным – влияниям. Однако нельзя путать эту пористость, не исключающую ни автономии индивида, ни его фундаментального единства, с проломом, зиянием, структурной уязвимостью, которую, как кажется, предполагает аверроистская антропология: в системе, где разум онтологически отделен, соображающее тело, если оно мыслит, если оно должно быть телом мыслящего существа, как бы отдается разуму на последнем, пассивном этапе copulatio [92]*.
В этой антропологии неполноты, которая феминизирует форму, открывает ее понятию, как томизм – esse [93]*, мышление оказывается по существу рискованным. Она делает вторжение демона постоянной виртуальностью тела, коль скоро тело, скажем так,
Человек аверроизма всегда потенциально одержим, населен дьяволом, так как предоставляет злому духу свободное место, доступ в себя, так как по структуре своей содержит нехватку способности к мысли, которую злокозненный разум может заполнить, захватить, превратив человека в своего пособника. Антропология, не считающая человека субъектом разума, рискует сделать его субстратом демона. Ценой отдельности разума оказывается постоянная возможность заразиться злым духом. Ответом на отказ владеть разумом (что делает человека объектом) становится вторжение сатаны (что делает человека потерянным субъектом).
Можно возразить: образы взывают к разуму, не к чему иному, как к разуму, – для того они и существуют. Так и есть. Но по большому счету ничто не запрещает допустить, что соединяются они в итоге именно с дьяволом и что их возбужденные, манящие черты приобретают смысл призыва, прелести, соблазна. Эту опасность губительной встречи, когда соединение происходит не с тем разумом, какого человек ждал, латиняне предчувствуют и стремятся предотвратить.
Те, что согласны <с Аверроэсом>, думают, будто они, подобно растениям, не мыслят, и считают себя недостойными осведомления о чем бы то ни было. [95]
Что подрывает этот довод одержимости демоном?
Здесь вспоминается Фуко. Стоит вернуться к его известному толкованию важнейшего места «Метафизических размышлений» Декарта [97]. В «Истории безумия в классическую эпоху» он цитирует следующие строки оттуда:
И каким образом мог бы я отрицать, что эти руки и это тело принадлежат мне, иначе как приравняв себя к каким-то безумцам (insani), мозг которых настолько помрачен парами черной желчи, что они упорно считают себя королями, хотя очень бедны, или одетыми в золото и пурпур, хотя совершенно наги, или имеющими хрупкую голову, или же сделанными из стекла? Но ведь это сумасшествие (amentes), и я был бы таким же сумасбродом (demens), если бы поступал, как они. [98]
Как известно, Фуко полагает, что мы имеем здесь дело с вытеснением возможности безумия за пределы мысли, поскольку, приведя довод сумасшествия, Декарт тут же его отводит по приговору «последней инстанции Cogito, которое по своему существу не может быть безумным» [99].
Безумие (то есть состояние умалишенного, того, кто, буквально, лишен своего mens) вынесено вовне. «Отныне безумие не грозит самой деятельности Разума», – пишет, толкуя мысль Декарта, Фуко [100]. Почему? Потому что оно понимается как другое, обратная сторона, мысли: «…вообразить себя безумным нельзя даже в мыслях, ибо безумие – как раз условие невозможности мыслить» [101] .
Запомним эту формулу: безумие, умалишенность, a-mentia, есть
Чтобы правильно это понять, нужно вернуть в оборот средневековое различение cogito и intelligo, досадным образом упущенное, а потом и забытое Новым временем. Cogiter – не то же самое, что intelliger. Соображение (cogitation) – это действие заложенной в мозгу человека индивидуальной способности, которую средневековые философы называли сообразительностью (la cogitative). Объекты сообразительности – это образы и их определенные детерминации, а ее спекулятивная функция – подготовка понятийного абстрагирования путем обработки соображенных форм. Абстрагирование, в свою очередь, приводит к разумению (intellection), то есть, собственно, к мысли. Выходит, что разумение (intelliger) – всецело действие разума, универсальной силы, чьи объекты – это уже не единичные формы, а действительные умопостигаемые вещи. Так говорят все средневековые аристотелисты: мы сначала соображаем, потом разумеем; мы разумеем, мыслим, потому что сообразили. Аверроизм якобы ломает эту последовательность.
У Декарта – говорит Фуко, – поскольку я cogito, я не могу быть безумным. У Аверроэса – всё наоборот: поскольку я cogito, я – говорят его противники – всегда потенциально неразумен, то есть мой акт мысли, склонный к intelligo, всегда потенциально принадлежит другому, готовому меня его лишить. Поле действия аверроистской ноэтики – a-mentia, субстанциальная отдельность разума, а заложенная в ней опасность – de-mentia, отрыв, невозможность перейти через cogito к intelligo. Поскольку я соображаю, я всегда могу быть de-mens, оторванным от разумности. Всякая мысль, всякая попытка мысли преследуема неразумием. Cogito – возможное преддверие безумия, а не ментальная ограда, по природе своей его исключающая. Вовсе не будучи заодно с мыслью, оно в аверроизме образует, как ни парадоскально, пространство виртуальной умалишенности, где «субъект», как сказал бы Фуко, рискует потерять статус действующего и говорящего.
В мысли всегда – возразят нам – есть риск, авантюра. Да, но нужно различать ошибку (заблуждение) и безумие. Антиаверроист, с его точки зрения и с его концепцией разума, идет на риск заблуждения; аверроист, в своих собственных глазах, идет на риск не-мышлением. Его риск – не ошибка его мышления, в его мышлении, в какой-то точке его мышления, в целом правильного, не аномалия, не сбой нормальной способности; его риск – замыкание в бытии-зверем, регресс к бытию-растением. У Аверроэса cogito подрывает то, что обосновывает у других: оно заключает в себе постоянную угрозу запуска собственного самоустранения.
Одержимость дьяволом, как буйная форма умопомешательства, тоже связана у Фрейда с Unheimlichkeit. И то, что о ней заговорили ниспровергатели аверроизма, добавляет еще один штрих к пониманию того, какого рода страх охватывал перед ним латинян. Добавим, что критика аверроистской антропологии, которую сочли дьявольской, пересекается с одним из первых значений жуткого, которое Фрейд находит у Йенча, но вначале отбрасывает:
Согласно этому автору, особенно благоприятное условие для появления чувства жуткого – возникновение
По Йенчу, Unheimliche возникает, когда мы не можем сказать, что перед нами – живое существо или автомат, изделие. Олимпия – живая девушка или всего-навсего кукла, восковая фигура?
Такую же растерянность испытывали латиняне перед человеком Аверроэса. Лишенный разума, этот человек, простое сообразительное тело, оказывается не более чем животным; Коппелиус так и обращается к Натанаэлю: «Звереныш!» Но, возможно, этот человек даже не животное, а машина, говорящий истукан [105] .
Эта проблема заявляла о себе задолго до упоминаемых Декартом во втором метафизическом размышлении «шляп» и «плащей», облекающих «призраки» или людей, «двигающихся посредством одних лишь пружин» [106] . В схоластике она касалась подозрения, заключенного в инференциальном познании других душ и, шире, познания субстанции внеразумных вещей по их акциденциям. Аверроизм лишь гиперболизировал все эти вопросы.
В ветхозаветной Книге Товита (5:4–11) ангел Рафаил выглядит как человек, потому что совершает человеческие поступки. «Скажи мне, из какого ты колена и из какого рода?» – спрашивает отец. Человек аверроизма – черная версия тревоги, вызываемой этим ангелом [107] . Все опоры рушатся: глядя на него, невозможно сказать, кто это.
Двойник – это некое образование, относящееся к преодоленным доисторическим временам душевной жизни <…> Двойник стал страшным образом, подобно тому как боги после низвержения их религий превращаются в демонов.[108]
Аверроизм предстает некоей философией двойника в глазах его латинских противников, заставляя их панически копаться в себе. И дело не только в предвещающем либертинаж религиозном двуличии, которое виделось им в Аверроэсе и надолго стало клеймом, если не сказать посылом его учения. Ведь кто такой аверроист? Лукавый безбожник, насмешливый рационалист, богохульствующий под видом благоверия. Но нет, этим двойничество не ограничивалось: оно проявлялось в теоретических элементах его системы, и прежде всего в эмпирическом ядре его психологии – тезисе о «двух субъектах» (duo subiecta) мысли.
У мысли два субъекта. Аверроэс не пытается представить эту идею как что-то новое. Для него,
Фома Аквинский понял это не так. И, сознательно или нет, внушил латинянам симптоматичное заблуждение. В самом деле, согласно Фоме и вслед за ним, что важно, согласно Эгидию Римскому, который закрепил эту точку зрения, subiectum Аверроэса имеет единственный смысл – место прикрепления, основание. Разум, в их понимании, – это субстрат мысли, и образ, обнимающий универсальное, – тоже. В средневековой терминологии, если быть точным, умопостигаемый «вид» (espèce), то есть ментальная форма мыслимой вещи, принцип мысли, находится одновременно
Такой была якобы для Аверроэса основа сопряжения начал – аверроистская
Это прочтение ошибочно. Но оно показывает, как мыслили латиняне и какой опасности они считали необходимым противостоять. У Аверроэса то, что образ является субъектом мысли, означает, что он – ее объект-двигатель (так как дает ей управляемое содержание и служит коррелятом понятия, которое из него выводится), и, соответственно, что одушевленное тело, понимаемое как
Для латинян всё совершенно иначе: для них образ-субъект Аверроэса – это не объект-двигатель, а
Получается, что латиняне прочитывают в аверроистском тезисе о двух субъектах мысли учение об отдельном разуме как угрожающем двойнике психосоматической личности. Разум – уже не единственный субъект мысли в человеке, не гарант его рациональности и доступа к вечности (к вечности истины). Напротив, возвышаясь над субъектом-человеком, разум предстает его соперником, который обесценивает, а то и вовсе отменяет подчиненную и временную причастность мысли соображающего тела.
В этом смысле латинское восприятие двух субъектов аверроизма приводит на память слова Фрейда (со ссылкой на Отто Ранка) о парадоксальной эволюции мотива двойника:
…первоначально двойник был гарантией от гибели «я», «энергичным опровержением власти смерти» (О. Ранк), а «бессмертная душа», вероятно, была первым двойником тела. <…> Но эти представления возникли на почве неограниченного себялюбия, первичного нарциссизма, господствующего в душевной жизни как ребенка, так и первобытного человека, а с преодолением этой фазы знак двойника меняется с плюса на минус, из гарантии загробной жизни он становится зловещим провозвестником смерти. [109]
Отдельный разум спасает человека, делает его бессмертным, обосновывая универсальность его понятий. Но у Аверроэса это спасение оказывается результатом гибельного пакта, обращающего полученное преимущество в потерю. Индивид теряет в разуме себя, и идея, что он тоже является «субъектом» мысли, ничего тут не меняет. Тем самым Аверроэс, по мнению его противников, стремится уравновесить in extremis раскол, отрыв разума, его развод с душой, мозгом, телом – но впустую. Злосчастный раскол всё равно происходит. Мой двойник становится уникумом, переживает меня, занимает мое место. И вот я, исходно первый, – теперь уже второй и всё более ничтожный.
Этот страх фатального раздвоения настолько силен, что с XIV века дает о себе знать, всё обостряясь, вновь и вновь.
Собственно, эволюционирует и сам аверроизм. Сторонники Аверроэса убеждены, что недостаточно утверждать, что у мысли есть два субъекта, позволяющих человеку мыслить, несмотря на отдельность разума. Теперь они твердо отстаивают три положения: во-первых, что разум
Человек – это смесь, целое sui generis [110]* , естественный агрегат соображающего тела
Конечно, отдельный разум не является в собственном смысле формой, сообщающей телу человека бытие (субстанциальной формой в строгом понимании), но у термина forma два значения, и, несмотря ни на что, отдельный разум является формой как «усвоенный внутренний деятель»[111]. Детали определений можно обсуждать, но в целом важность этого тезиса очевидна. Ведь для Иоанна из него следует, что у Аверроэса нет человека без разумения. Никогда, пишет он, Аверроэс не стал бы утверждать того, что в 1277 году осудил епископ Парижский Этьен Тампье, – «…что человек является человеком и без (praeter) разумной души». Человек – это не соображающее тело, не только соображающее тело. Сообразительность характеризует человечность в ее разумности, но не является ее сущностью. Человек изначально есть тело, сингулярно сопряженное с разумом.
Действительно, нужно допустить наличие в человеке другой формы, присущей его материи и призванной сообщать ей реальность. Для Иоанна это очевидно, поскольку разум не смешивается с телом и не делает его тем, что оно есть. Но что тут удивительного? Это связано с особым статусом человеческого существа во Вселенной, где оно – своего рода уникум на стыке материального и нематериального мира. В нем по необходимости соединяются высшая из низших форм – сообразительность, и низшая из высших форм – разум, называемый «материальным». Человек, граничное существо, есть следствие этой комбинации, и если он един, то не иначе как через сочленение в нем
Нет ничего затруднительного в том, что человек обладает двумя собственными формами, одна из которых сообщает его телу субстанциальное бытие, а другая служит внутренним деятелем, благодаря которому он называется мыслящим так, как мы сказали; и прежде всего потому, что человек – самое совершенное и самое благородное из существ мира сего. [112]
Забудем же о двух субъектах, говорит Иоанн. Велик риск, что Фома Аквинский, разводящий по разные стороны человека-тело и мыслящий разум, возьмет верх. Решением может быть диморфизм собственного, который, не устраняя отдельности разума, возвращает его в индивида, интроецирует его, как сказал бы Ференци [113]*, в «я».
Zwei Seelen wohnen, ach!
in meiner Brust… [114]
Но что видят во всём этом латиняне?
Очередное пагубное раздвоение.
Если согласиться с выдумкой, будто разум – это усвоенный внутренний деятель, польза от нее ничтожна в сравнении с вносимой ею смутой: мыслящий человек, агрегат, составляемый в акте разумения сообразительным телом и разумом, – это уже не человек, который живет, страдает, чувствует и весь целиком находится в одухотворенном теле. Ради обретения мысли аверроизм жертвует единством человека.
Эта тема угадывалась у Кавальканти. Проблема уже не во внеположности
Дело сводится к разрыву человечности надвое: она то мыслит, то живет, никогда не собираясь внутри одного существа. Ментальная агрегация сопровождается разломом, распадом существа, переполненного целостными измерениями и вынужденного отныне говорить «я» двумя разными голосами.
Вспомним Лакана: «…важно выяснить, не говорю ли я о себе сообразно тому, что я есмь, а есмь ли я, когда говорю о себе, тот же, что и тот, о ком говорю» [115] . И его отрицательный ответ: «…я мыслю там, где я не есмь, следовательно я есмь там, где я не мыслю» [116] . В глазах латинян Аверроэс был первопроходцем этого отрыва.
Достаточно обратиться к таким мэтрам схоластики, как Пётр Ауреоли (около 1280–1322) и Григорий из Римини (около 1300–1358). В аверроизме, пишет последний, человек понимается двумя способами: либо как агрегат тела и разума, либо как просто тело, способное воображать. Отсюда следует, что у Аверроэса…
…не один и тот же человек (non idem ipse homo), с одной стороны, разумеет универсально (intelligit universaliter), то есть схватывает понятия, а с другой – разумеет частно (intelligit particulariter), то есть – воображает, соображает. [117]
Тем не менее каждый переживает себя (experitur) как одно и то же существо во всех своих действиях. Каждый обладает опытом самого себя как одного и того же на скрещении всех своих перцепций. Но Аверроэс восстает против опыта. Если верить ему, то, когда я мыслю, я не тот же, что и когда – если в этом есть какой-то смысл – просто есмь.
В Книге Исход (3:14) Бог называет себя: Ego sum qui sum («Я есмь тот, кто есть»). Аверроизм не допускает подобного для человека, ведь никто уже не вправе сказать: Ego sum (intelligens) qui sum (cogitans) – «я есмь (мыслящий), кто есть (соображающий)».
Так же считает и Пётр Ауреоли [118]. Агрегация, которая должна конституировать человека, в аверроизме слишком хрупка. Человек – не истинное целое, ему недостает единства, той врожденной тождественности, которую я ощущаю внутренне, воспринимая себя как централизующий полюс мыслей, образов, болей, радостей, движений жизни. Ведь я мыслящий, я чувствующий дан себе в опыте, говорит Пётр, как узел, точка схода, распределения, удержания, как организующий принцип всех моих переживаний, который придает связность моему составному существованию. Аверроизм разлагает этот агрегат.
Выходит, диморфизм собственного внутри одного и того же существа – всего лишь уловка, тогда как истину системы Аверроэса составляет шизофренический дуализм субстанций. Для одного и того же тела есть два существа, чьи слова, чьи логики чередуются или даже перекрывают и запутывают друг друга. Поэтому в усовершенствованном виде учение о двух субъектах становится только хуже: оно превращается в теорию двойного человека, в режим двух человечностей: основной, повседневной, низкой – человечности ощущения, основанной на сообразительности; и высокой, порывистой, подобной дрожащему пламени, – человечности мысли, рожденной прививкой некоего внешнего разумного принципа. Взамен ущербной антропологии безголового человека мы получаем расщепленную и избыточную антропологию индивида, на сей раз, скорее, двухголового и дающего на вопрос «кто я?» два разных ответа.
Единство разума и вытекающее из него отсутствие различий будут приводить латинян в ярость. Но еще до того, как устрашиться перед этим всеобщим растворением и смешением, перед этой онтологией сумерек, где «все индивиды – одно», они споткнулись об учение о человеке, запрещающее всякий синтез психического аппарата и ведущее, без вариантов, к патологии внутреннего конфликта. Им, с успехом разбиравшим тайну Троицы и двух природ, человеческой и Божественной, соединившихся в ипостаси Христа, здесь, в физическом мире, явился монстр, преподносимый аверроизмом как норма: будто бы каждый человек, просто потому что он человек, есть два человека, никак не меньше [119].
There was a third man…[120]
Есть одна известная история. Однажды Фрейд ехал в поезде, сидя в купе спального вагона. Внезапно дверь отворилась, и в проеме показался человек в возрасте, чье появление Фрейду не понравилось, вызвав ощущение угрозы. Фрейд вскочил, но тут же спохватился, опешив: незнакомцем был он сам. Что он увидел? Свое собственное отражение в висевшем на двери зеркале [121].
Пугающий зеркальный образ, связанный с мотивом двойника, знаком и антиаверроизму. Мы встречаем его у Фомы Аквинского, когда тот рассматривает аверроистские возможности объяснить индивидуальную мысль,
Откуда Фома вывел подобный тезис? Было бы симптоматично, если бы он просто его выдумал. Но реальность еще более примечательна. Фома взял зеркало из рук Аверроэса и вернул его назад кривым.
У Аверроэса мотив зеркала – редкость. Но он возникает в одном важном пассаже «Большого комментария» к «Физике» Аристотеля. В конце своего трактата (VII.3) Аристотель утверждает, что появление мысли в разуме, ее первый проблеск не имеет характера изменения или зарождения: понятие возникает не так, как, например, нагрев в воде, которую кипятят, или окрашивание на постепенно темнеющей белой поверхности. Мысль, познание, habitus [123]* знания, конечно, появляется, но не в движении, не как движение. Почему? Потому что, как пишет Аристотель:
…обладание знанием по необходимости принадлежит
Знание, мысль, возникает в разуме как отношение или, что, возможно, точнее,
Так как же, когда мы познаем универсальное? Как только оно предъявляет себя. Мы познаем его, как только в определенных условиях предъявляют себя особенности, которые его в некотором роде окутывают. Познание универсального происходит внезапно по отношению к универсальному, которое потенциально, в возможности существует в образах, предлагаемых нам душой. Это познание происходит согласно отношению, то есть тогда, когда устанавливается некоторое отношение между разумом, способным воспринять упопостигаемую форму, и чувствуемыми и затем воображаемыми особенностями, которые, как только они в наличии, дают разуму созерцать эту форму.
Аверроэс комментирует: мысль – это схватывание, compre-hensio [127]*, которое происходит в нас; но она не рождается «в себе». Она порождается не иначе как «по отношению к нам», то есть постольку, поскольку в нашей душе, в другой части нашей души, произошло нечто, подготовившее ее возникновение.
Здесь-то Аверроэс и привлекает к делу зеркало. Наша душа, пишет он, получает мысль, как только она к ней подготовлена, «как металл подготавливается полировкой принять свет, другие цвета и формы» [128]. Тот же мотив повторяется ниже: мысль порождается в мыслящем «согласно некоторому отношению, так же как свет порождается в зеркале из полированного металла» [129].
Это сильная аналогия. Она представляет появление в нас универсальной формы как эквивалент восприятия в зеркале света и различных форм того, что в нем отражается. Мы «понимаем», мы знаем, мы мыслим, как отражает зеркало. Поэтому, хотя для того чтобы получить понятие, требуется подготовительная фаза – своего рода создание условий, психический эквивалент полировки, – появление умопостигаемой формы отнюдь не является непосредственной целью этого процесса. Подобно тому как отполированное зеркало получает образ, как только предъявляет себя какой-либо объект (прежде всего – свет, если он есть), мы становимся субъектами мысли, как только предъявляет себя форма, в которой усматривается универсальное. Такое восприятие не порождается in se [130]*, оно начинает быть, как только приближается его объект, возникает в момент встречи с ним.
У Аверроэса, говорит Фома Аквинский, человек не мыслит и вообще уже не существует в себе, так как разум пребывает на расстоянии от него и невозможно найти общего знаменателя, чтобы воссоединить понятие и тело. Да, индивид воображает то,
Действительно, разве нельзя предусмотреть соединение
Пусть так, говорит Фома Аквинский, —
…но очевидно, что такого соединения недостаточно для действительного соединения. Ведь ясно, что действие зеркала, заключающееся в воспроизведении, не может быть приписано человеку под предлогом, <что между ними есть такое соединение>: точно так же действие возможного разума не может быть приписано под предлогом наличия такой связи данному человеку по имени Сократ, под предлогом существования такого сцепления, так что мы и не можем поистине сказать, что этот человек мыслит. [133]
Что же тогда получает от всего этого человек? Как эта игра отражений может объяснить, что он мыслит? Никак. То, что отдельный разум является для меня тем же, чем является зеркало для отражаемого им объекта, не гарантирует моей разумности, поскольку
Через парадигму зеркала можно представить себе всё или почти всё что угодно. Литература полна зеркал. И всё же критическое использование темы зеркала Фомой Аквинским симптоматично, так как он подхватывает эту тему у Аверроэса и выворачивает ее наизнанку.
У Аверроэса аналогия с зеркалом призвана показать моментальность, с какой мысль без искажений появляется в разуме, понимаемом как часть человека. У Фомы, для которого аверроизм – это дуализм, зеркало становится символом экспроприации мысли, осуществляемой в разуме как внеположной человеку субстанции. Важен уже не способ появления отражения в зеркале, а – вот что вызывает фрустрацию – само действие отражения и его принятие.
Кто отражается в отражении? Или, скажем, кто отражается в моем отражении? Каверзный вопрос. Фома отвечает однозначно: не я. Отражение, служащее Аверроэсу примером тождественности, является следствием инаковости, делом рук другого, который меня использует. Создавая за индивида универсализированное отражение образа (и, следовательно, реализацию истинного), разум удваивает его, своего носителя, и тот, размытый, остается хозяином лишь своего воображения. Вместе с его отражением, вместе со способностью порождать свое отражение от индивида безвозвратно ускользает высшая форма его собственной деятельности, так что любой образ обрекает его на заблуждение.
На подобную мысль наводил латинян другой текст Аверроэса, его комментарий к трактату Аристотеля «О чувственном восприятии».
Чтобы пояснить примером сопряжение низших перцептивных способностей души (чувства, здравомыслия, воображения) и путь, который проходит в них воспринятая форма, молодой Аверроэс писал:
Это как если бы человек использовал двустороннее зеркало и смотрел на одну его сторону, а другую поворачивал к воде. Тогда форма смотрящего человека запечатлевалась бы в зеркале, а затем, из зеркала, запечатлевалась бы в воде. Если бы в таком случае кто-то другой смотрел в зеркало, то есть в ту его сторону, что обращена к воде, он видел бы ту же самую форму, но на сей раз запечатленную в зеркале со стороны воды. А значит <в такой аналогии>,форма того, кто смотрит, эквивалентна чувствуемым вещам, зеркало эквивалентно воздуху в промежутке, а вода эквивалентна глазу. Другая же сторона зеркала соответствует чувствующей способности, а <другой> человек, который на нее смотрит, соответствует способности воображения. Таким образом, если бы тот, кто <исходно> смотрит, перестал бы смотреть в это зеркало, <его> форма исчезла бы из зеркала и из воды, но остался бы <другой человек>, смотрящий на вторую сторону зеркала и воображающий форму. Таково отношение способности воображения к форме, которая располагается в здравомыслии, поскольку, когда чувствуемое исчезает, его форма исчезает и из здравомыслия: остается лишь способность воображения, которая ее воображает. [134]
Конструкция сложная. Попробуем схематически представить ее так:
В воспринимающем человеке, говорит Аверроэс, форма передается и восходит от инстанции к инстанции, как отражение в игре зеркал. Форма воспринимаемой вещи сначала переходит в воздух, к своему первому посреднику, а затем переходит из воздуха в глаз, орган зрения; глаз, разумеется, получает ее, но, в свою очередь, препровождает дальше – ведет к способности видеть. Здесь возникает ощущение. Но и само ощущение – переход: почувствованная форма, как бы извлеченная из реального объекта, спиритуализируется, становится воображаемой. Вот путь: как форма человека, смотрящего в зеркало, отражается в первой его стороне, затем в воде, затем во второй его стороне, после чего доходит до другого зрителя, так и вещь, отразившись в воздухе, затем в глазу, затем в чувстве и, наконец, в воображении, обретает в конце концов способность стать самостоятельной.
Этот текст в очередной раз подтверждал опасения Фомы Аквинского. Не сам по себе – не чередой зеркал, с помощью которой Аверроэс объясняет иерархию нескольких уровней доразумного восприятия в человеке, – а своей точкой схода, продолжением и завершением, которые мы вынуждены дать этой схеме, следуя ее логике.
В самом деле, что происходит с формой в воображении? Что происходит с воображенным отражением? Ну конечно – оно само уносится дальше, отражается, создавая объект финального отражения-умозрения. Иначе говоря, из воображения, затронутого чувствительным лучом, исходит другой луч, ведущий в результате центробежной абстракции к понятию.
Но Фома видит здесь подлог – нас водят за нос. Ведь, согласно Аверроэсу, эти лучи, покидая воображение, покидают человека. Ничто не запрещает представлять восприятие как игру зеркал, если она имеет место внутри, между мной и мной. Но в аверроизме последнее зеркало – разум, в котором всё суммируется и завершается, куда всё сходится, будто всасываясь, – существует где-то вовне.
В versio parisina[135]* этого текста Аверроэса на месте арабского слова ‘ahad, то есть «кто-то», обозначающего того, кто смотрит на другую сторону зеркала, появляется латинское выражение secundus homo, то есть «второй человек», аналог воображения. Продолжим эту формулу: если воображение не завершает восприятие, а, само будучи промежуточным этапом, открывается на внешний разум, что вызывает ужас латинян?
Третий человек, то есть отдельный, не имеющий своего места разум, один в итоге пожинает плоды человеческого воображения. Третий человек наперекор другим – можно сказать, за их спинами – срывает банк.
Вспомним еще раз историю, с которой мы начали главу. Фрейд ужасается своему собственному появлению. Аверроизм объясняет почему. Я в зеркале не появляется, а теряется – его отнимают.
How can I do
The things I wanna do
When 90 % of me
Is you?[136]
Фрейд ссылается еще на одно произведение Гофмана – роман «Эликсиры дьявола» – и, не отвлекаясь на пересказ, отмечает «целый клубок мотивов, которым можно было бы приписать жуткое впечатление, создаваемое этой историей» [137]. Особенно интересен среди них тот же «мотив двойника», но на сей раз «во всех его градациях и формах». Это приводит к появлению персонажей, «которых из-за их одинаковой внешности поневоле считают идентичными», и в итоге через всё запутанное содержание текста Гофмана проходит, по Фрейду, феномен «
Страх, вызываемый этими превращениями, своего рода пермутацией «я», может проистекать, как вновь предполагает Фрейд, из детских переживаний. «Речь здесь идет о возврате к отдельным фазам в истории развития чувства „я“, о регрессии к тем временам,
Многие остроумные люди думали и думают еще и ныне, что существует только один дух – всеобщий, оживотворяющий весь универсум и все его части – каждую сообразно ее строению и тем органам, которые он находит, – подобно тому как одно и то же дуновение ветра заставляет различно звучать трубы органа. <…> Многим казалось, что Аристотель придерживался подобного мнения, которое возобновил Аверроэс, знаменитый арабский философ. [144]
Единственность разума тоже страшит. Именно ее история выбрала главным тезисом аверроизма. Аверроэс и аверроизм – это прежде всего «монопсихизм», учение о единой разумной душе, рисующее картину многоглавого человечества, разбросанного по множеству мест, но охватываемого одним Духом. Если понимать это учение буквально, то оно, по замечанию Ренана, обеспечило бы аверроизму место «в анналах человеческого безумия» [145].
Парижский епископ Этьен Тампье осудил его вместе с двенадцатью другими «заблуждениями» 10 декабря 1270 года, пригрозив тем, кто их «поддерживает» или «сознательно распространяет», отлучением от церкви. Перечень заблуждений, главная мишень которого бросается в глаза, открывался так: «Разум всех людей один и тот же в числе (unus et idem numero)» [146]. Идея выглядит настолько абсурдной и откровенно ложной, что кажется невероятным, чтобы кто-то мог ей поддаться. Разве из одного разума могут возникнуть разные мысли, которыми различаются между собой отдельные существа? Что такое единый разум, если не одна мысль на весь мир, одна для всех одновременно и помимо нашей воли? Что это, если не отрицание человека?
Не будем говорить об истинной позиции Аверроэса, который на самом деле вовсе не уподоблял общий разум некоему деятелю свыше, отбирающему у человека знание и волю, в чем уличала его христианская Европа. Тем более что он сам в тексте, известном европейцам, отметил кажущиеся тупики своего учения о едином разуме. От него-то мы и оттолкнемся.
Первая трудность: смешение существ. В «Большом комментарии» к трактату Аристотеля «О душе» Аверроэс отстаивает идею, что «материальный» разум,
Но кто же согласится с этим сразу? Ведь если бы у меня не было моего собственного первого совершенства, а у тебя – твоего собственного, то, пишет Аверроэс, —
…ты был бы, будучи мной (tu esses per esse mei),
а я – будучи тобой (et ego per esse tui). [147]
Латиняне на этом и останавливаются, полагая, что подобная система сразу выдает свою никчемность. Для них аверроизм – не просто мортализм (душа «умирает» вместе с телом), удвоенный мистикой, не просто какая-то эсхатология безличности, в которой совершенный индивид, посвященный, освобождается от своей оболочки и обретает безграничность в финальном слиянии с надчеловеческим Разумом; нет, аверроизм предполагает нечто худшее – неуместность исходного онтологического различения. Аверроэс оказывается уже не отцом философии внешнего (внеположности отдельного разума) или внешне-внутреннего (теории вне-здешнего, Horla[148]*, вторжения внешнего разума – noûs thurathen[149]*, входящего «через дверь», – на базе истерической, маточной концепции сообразительной формы), а проповедником некоей антропологии пузырька, смешения, прото-я, неизбывно предшествующей любому структурирующему разделению на внутреннее и внешнее.
Я есмь, будучи тобой, ты есть, будучи мной: в самом начале, в самом сердце себя мы уже смешаны. Никакого действительного существования по отдельности никогда не бывает – только сопричастность, только слитное погружение в безразличность сущности. Аверроизм, восходящий к Единому, из него и исходит: это философия не-я, Одного-и-Того-же без окон и выходов наружу, которое обволакивает и топит всякую личность в потоке, в «океане» (Лейбниц) [150], в первобытном, словно всепожирающем (Генри Мор) неразличении [151].
Среди примеров Unheimliche, приводимых Фрейдом, есть такой, приобретающий роль образцового: страх быть погребенным заживо, неподвижный сон, граничащий с окоченением смерти. Действительно, пишет Фрейд, «для некоторых людей предел жуткого – представление о том, как их, спящих летаргическим сном, хоронят» [152]. Откуда здесь берется Unheimlichkeit? Психоанализ дает ответ: «Эта ужасная фантазия представляет собой всего лишь преобразование другой фантазии, которая поначалу не была ничем страшным, а поддерживалась известным чувственным желанием,
Поразительная идея, если рассмотреть ее с оглядкой на Аверроэса. В трактате «О разоблачении методов доказательства религиозных догматов» («Al-Kašf ̔an manāhiğ al-adilla fī ̔aqā’id al-milla») он задается вопросом о будущей жизни и сохранении (baqā’) души, на который наводит его одно место в Коране: «Аллах забирает души в момент смерти, а ту, которая пока не умирает, – во время сна» (Коран 39:42). Убедительность этого стиха, пишет Аверроэс, «зиждется на том, что
…мы должны сделать вывод: имела место передача мысли. [155]
Фрейд обнаруживает у Гофмана еще один усилитель тревожного мотива двойника: феномен телепатии. Персонажи смешиваются не только в силу физического сходства друг с другом; отношение тождества укрепляется «благодаря перенесению душевных процессов с одного из этих людей на другого – то, что мы назвали бы телепатией, – в результате чего один человек имеет те же знания, чувства и переживания, что и другой» [156].
В «Сновидении и оккультизме», 30-й лекции «Введения в психоанализ», телепатия определяется так:
…телепатией мы называем предположительный факт, что событие, происходящее в определенное время, примерно в то же время осознается лицом, отдаленным в пространстве, при этом известные нам способы сообщения нельзя принимать в расчет. [157]
И ниже Фрейд связывает телепатию с «передачей мысли»:
…феномен индукции, или передачи мыслей (Gedankenübertragung), весьма близкий к телепатии, <…> может быть объединен с ней без особой натяжки. Он означает, что душевные процессы одного человека, его представления, состояния возбуждения, волевые импульсы могут быть перенесены через свободное пространство на другого человека без использования известных путей сообщения посредством слов и знаков. [158]
По собственному признанию, Фрейд всегда сохранял в отношении этих вопросов «сдержанную, амбивалентную» [159] позицию. Тут сыграло свою роль признание научности психоанализа: риск связи с бредовым оккультизмом был слишком велик, чтобы придавать последнему серьезное значение. Тем не менее отметим два важных момента. Во-первых, Фрейд описывает несколько волнующих случаев и в конце концов заключает, что телепатические отношения заслуживают внимания: «…я намерен предложить вам более дружелюбно относиться к объективной возможности передачи мыслей, а тем самым и телепатии» [160]. Во-вторых, подобные феномены – когда два человека думают об одном и том же одновременно – входят в категорию Unheimliche, хотя бы потому что они реактивируют смешение, осмос, взаимопроникновение, свойственные тому смутному периоду, когда «„я“ еще четко не отделилось от внешнего мира и от других людей» [161]. Здесь вновь напоминает о себе аверроизм.
Вторая трудность, отмечаемая Аверроэсом в своей собственной системе, заключается в смешении мыслей. Один на всех разум – значит, как кажется, одна на всех мысль: одна по содержанию, действию и времени. То есть один психический блок, без вариантов.
Но история вскрыла еще кое-что. В XIII–XVIII веках аверроизм обвиняли в логической ошибке, причем грубейшей. Ведь если материальный разум служит субстратом мыслей и при этом он – один, а люди не просто отличаются друг от друга, но могут быть противоположными друг другу до взаимного отрицания, то из этого следует, что разум в своем функционировании нарушает принцип непротиворечия, допуская одновременно и в рамках одного отношения несовместимые действия и состояния. Один и тот же разум оказывается одновременно мудрым и безумным, веселым и грустным, преступным и невинным. Возможно ли что-то более смехотворное и вредное для морали и веры? Латиняне постоянно задаются этим вопросом, смеясь и тревожась [162]. Даже Спиноза, пишет Бейль, «не так туп, чтобы думать, будто нет никакой разницы между ним и тем евреем, который нанес ему удар ножом» [163]. Разум аверроизма – это какое-то омерзительное скопище всего подряд, где всё со всем немыслимо и отвратительно соприкасается, где всё серо и в пределе неотличимо, где жертва и есть преступник, лучший и есть худший, где
В этом смысле единый Разум разделяет одну известную особенность фрейдовского бессознательного. Он тоже не ведает слова «нет». Он подобен сновидению, в котором понятия вбирают в себя противоположные смыслы, а «противоположности собираются в единое целое или изображаются в чем-то одном» [165]. Он сродни Оно, первичному резервуару психической энергии, где не действуют законы логической мысли и «противоположные побуждения существуют друг подле друга, не отменяя и не ослабляя друг друга» [166]. Монопсихизм кажется европейцам
«Двойная истина» – еще одно, наряду с единым разумом, позорное пятно на имени Аверроэса. Согласно учению о ней, каким его сконструировали, чтобы понять по-своему, антиаверроисты, то или иное положение якобы может быть «истинным» в философии, при том что противоположное положение тоже «истинно» с точки зрения откровения и христианской веры. В аверроистах видели сторонников порочной и лукавой идеи, будто можно доказывать
Но для этого требовалось различие мыслей, саму возможность которого как нельзя резче отвергал Аверроэс. Действительно:
…если первое совершенство <каковое есть разум> – одно для всех людей и неумножаемо численно, то, когда я схватываю нечто умопостигаемое, ты схватываешь в точности то же, и, когда я забываю нечто умопостигаемое, ты тоже о нем забываешь. [167]
Эта сумасбродная гипотеза формулировалась не раз. Если материальный разум един, если он не исчисляется количеством индивидов, то и его отношение к каждому мыслящему индивиду будет априори одинаковым, «откуда с необходимостью следует, что если один из этих индивидов схватывает нечто умопостигаемое, то это нечто схватывается всеми индивидами» [168]. И, соответственно, если связь с разумом, конститутивная для человеческой мысли, не является изначально различной, своей для каждого, как это имеет место для низших способностей, то «когда ты схватываешь нечто умопостигаемое, я тоже по необходимости его схватываю» [169], что лишено смысла.
И вновь латинские критики останавливаются на этом, не идя дальше. Аверроизм для них – всего лишь учение о едином мыслителе, то есть о не-мысли. Для него есть только один деятель, только один субъект – отдельный Разум, чьи состояния одинаково сообщаются со всеми человеческими телами, в которых он по природе своей – ибо у него
Если вспомнить теперь другое фрейдовское определение телепатического процесса, который «состоит как раз в том, что душевный акт одного лица возбуждает такой же душевный акт другого лица» [170], то монопсихизм оказывается его пиком, достигая полной, планетарной телепатической сопряженности. Немецкое слово Gedankenübertragung, которое употребляет Фрейд, буквально означает «передача мысли». Термин «передача» (intiqāl, translatio) важен для Аверроэса, когда он настаивает на том, что от образа к понятию переходит, возвышаясь, одно когнитивное содержание. Но антиаверроисты оспаривают другую передачу – межсубъектную передачу ментальных процессов каждого человека, невыносимую для них версию идеи «один за всех», запускающую неконтролируемую цепную реакцию мысли и
Вспомним, пишет Фрейд, «о часто встречающихся страхах детей, что родителям известны все их мысли, хотя они их им не сообщали, – полная аналогия, а может, и источник веры взрослых во всеведение Бога» [171]. Нетрудно соотнести с этим долю жуткого в монопсихизме, который отнимает у душ их свойства, историю и самостоятельность. Взаимосвязанность в рамках всеобщей телепатии означает прозрачность каждого для каждого. Всё известно, всё на виду. Тут, как и во многих теологиях, дает о себе знать смятение детской психики перед проницательностью родителей, которое в данном случае – под взором сверх-ока – вызывается бредом надзора и потенциально психотическим страхом кражи мыслей. Но Фрейд дает еще одно указание:
Ведь, как известно, нет сведений о том, как осуществляется единство действий в больших колониях насекомых. Может быть, оно происходит путем такой прямой психической передачи. Это ведет к предположению, что таков был изначальный, архаический способ сообщения между отдельными существами, который в процессе филогенетического развития оттесняется другим, лучшим способом – посредством знаков, воспринимаемых органами чувств.Но более старый метод может сохраниться, оставаясь на заднем плане и при определенных условиях, например, в страстно возбужденных массах, замещая новый. Всё это еще неопределенно и полно неразрешенных загадок, но пугаться здесь нечего. [172]
Телепатия, передача мыслей, оказывается, таким образом, фундаментальным способом коммуникации между индивидами: это начальный, архаичный способ коммуникации, превзойденный языком физических знаков, но не исчезнувший полностью, всегда готовый заработать снова и всё еще активный, в частности когда дело касается воодушевления масс.
Его-то и реактивирует, даже разжигает монопсихизм. Возрождая систему всеобщей телепатии, он, как ничто другое, будит в нас первобытную форму коммуникации – первобытную, но актуальную для любой воодушевленной массы, в которой подавляется сознательная личность и исчезает автономия индивида. Вот что здесь важно для нас.
Монопсихизм, отброшенный в качестве учения о всеобщем распространении мысли, остается парадигмой способа коммуникации между людьми, составляющими массу. Он вдыхает жизнь в
Этого достаточно, чтобы вызвать ощущение Unheimlichkeit. Когда Фрейд в «Психологии масс и анализе Я» негативно определяет обычные массы, он подчеркивает, помимо отказа от индивидуального своеобразия, такие их особенности – ослабление разумного контроля, раскрепощение аффективности, – которые «да<ю>т несомненную картину регрессии душевной деятельности на более раннюю ступень, которая не вызывает у нас удивления, когда мы обнаруживаем ее y дикарей и детей» [175]. А еще ранее, комментируя Лебона [176]*, отмечает, что в толпе «на передний план выступает расовое бессознательное, гетерогенное утопает в гомогенном, <…> лишается силы психическая надстройка, столь по-разному развитая y отдельных людей, и обнажается (становится действенным) однородный у всех бессознательный фундамент» [177].
Воодушевленная масса – это скопище индивидов, возвращенных на
Этот (гипо)тезис состоит в том, что сплоченность толпы или массы, имеющей вождя, коренится в ее либидозной структуре. Толпа, где каждый равен другому, унифицируется, ограничивает нарциссизм индивида ввиду общей аффективной идентификации с «вождем», который воплощает в себе идеал всех. Фрейд предлагает формулу конститутивного принципа: «
Но что за след несет на себе это множество, его структура? След орды орд, говорит Фрейд, где «праотец – это идеал массы, подчиняющий себе Я вместо Я-идеала» [181]. И еще:
…масса представляется нам <…> возрожденной первобытной ордой. Подобно тому как в каждом индивиде виртуально содержится первобытный человек, так и из любых людских толп можно снова создать первобытную орду; насколько массовое образование обычно властвует над людьми, мы в нем распознаем дальнейшее существование первобытной орды. [182]
Как утверждают антиаверроисты, люди в монопсихизме смешиваются, обезличиваются, отождествляются друг с другом под безграничным контролем некоего трансцендентного Разума, который им предлагается приобрести и усвоить. Все, не располагая свободой, думают одновременно об одном и том же. Всех подхватывает и раскачивает одна гипнотическая волна. Это язык начал, сказал бы Фрейд. Это пьянящая магнетическая коммуникация множеств. Это логика первобытного общества.
По-видимому, свойством «жуткого» мы наделяем такие впечатления, которые подтверждают всемогущество мыслей и анимистический образ мышления в целом, тогда как в суждении мы от них уже отошли.[183]
для объяснения всех тех странных и жутких событий, которые, казалось, преследовали его, как и других людей, отягощенных таким же, как и у него, недугом. Стоило ему подумать о каком-нибудь человеке, как он тут же его встречал, как будто вызвал его заклинанием; стоило ему вдруг справиться о самочувствии знакомого, которого он давно не видал, как слышал в ответ, что тот недавно умер, и поэтому мог считать, что тот телепатически дал ему о себе знать; если он проклинал – даже не совсем всерьез – какого-нибудь постороннего человека, то мог ожидать, что тот вскоре после этого умрет и обременит его ответственностью за свою смерть. [185]
Страдающий неврозом навязчивости переоценивает свои психические действия. То, чего он хочет, то, что он мыслит или говорит, для него происходит. Он хочет чьей-то смерти – и смерть наступает. Реальность не является для него препятствием, она повинуется власти его представлений. Фрейд видит в этом след «детской мегаломании», иначе говоря – «нарциссизма» детства. Материальная реальность тем меньше значит, тем меньше сопротивляется, чем сильнее индивид на раннем этапе своего либидозного развития любит себя, чем крепче «ранее диссоциированные сексуальные влечения соединяются в одно целое и катектируют „я“ как объект» [186]. И это, по Фрейду, относится как к детям, так и к первобытным людям, прочно убежденным во власти своих желаний. Первобытный образ мысли лежит в основе магии и колдовства. Он подчиняет вещи мира перформативным законам психической жизни. Это свойство, общее для ранней истории любого индивида и для начальной, «анимистической», фазы развития обществ, руководит невротиком – человек приписывает себе всемогущество.
Мы все через это прошли – но остаются чувствительные, легковоспламеняемые следы, и всё, что воскрешает в нас эту нарциссическую переоценку наших собственных психических процессов – то есть
Возьмем чувство жуткого, вызываемое всемогуществом мыслей, моментальным исполнением желаний <…>. Условие, при котором здесь появляется жуткое чувство,нельзя не увидеть. Мы – или наши первобытные предки – когда-то считали такие возможности действительностью, были убеждены в реальности этих процессов. Сегодня мы уже в это не верим, мы
Центральной, даже, может быть, узловой, проблемой для латинской теологии является блаженное созерцание, когда Бога можно будет видеть «лицом к лицу» (1 Кор. 13:12), так как на кону здесь стоит само понятие христианского спасения. Глядя на то, как разрешает эту проблему Фома Аквинский, нельзя не прийти к простому, но поразительному выводу. Чтобы объяснить, как конечный разум блаженной твари сможет постичь бесконечную сущность Бога, Фома – теолог, христианин, антиаверроист – обращается именно к арабскому философу Аверроэсу и, мало того, не просто к Аверроэсу, а к «наихудшему» в его системе, к «ужаснейшему» из тезисов его ноэтики – к тезису о возможности совершенного душевного счастья в мире сем благодаря одним силам разума.
Ведь что говорит Фома?
В «Комментарии к „Сентенциям“ Петра Ломбардского» [188] он объясняет, что увидеть Бога в его сущности будет значить для нашего разума Его познать и что это познание, как и любое другое, требует некоей «формы»,
Единственное решение, говорит Фома, заключается в том, что
Эту удивительную конструкцию молодой Фома взял как раз у Аверроэса. И долгое время ее признавал, прежде чем устранить всякие следы своего к ней обращения. В ранних произведениях вплоть до «Суммы против язычников» он напрямую переносит в теологию тот способ, каким Аверроэс в своем «Большом комментарии» к трактату Аристотеля «О душе» концептуализирует сопряжение человеческого разума с разумом, в терминологии перипатетиков, деятельным.
В самом деле, сокровищем аверроизма является объяснение того, как наш разум может соединиться с неким отдельным существом, спариться с ним, примкнуть к нему и действовать через него. Фома же, mutatis mutandis [189]*, полагает, что блаженный разум
Что же касается того, как некая отдельная сущность может соединиться в качестве формы с разумом, Комментатор <Аверроэс> показывает это в связи с третьей книгой трактата «О душе»:
Неслыханная аналогия: Фома берет центральное положение сверхрационалистической системы своего противника, как будто бы оно было нейтральным и отделимым от целого, и заимствует его. Но самое интригующее и примечательное даже не в этом. Поражает скорее то, что Фома копирует эту концепцию ментального доступа к наивысшему блаженству не целиком. Он упускает конечную цель – апогей учения Аверроэса.
По Аверроэсу, мыслить – значит для человека «соединяться» с умопостигаемым через свои образы (из которых умопостигаемое выделяется) и тем самым формально соединяться с деятельным разумом, родителем действительного умопостигаемого. В каждом акте мысли, в каждом абстрагировании понятия внешняя исходно субстанция, каковой является деятельный разум, не остается чуждой мне как некий деятель вовне, а становится отчасти моей формой, то есть тем, что определяет, конституирует меня в самом моем бытии. И чем больше я мыслю, говорит Аверроэс, тем больше с нею соединяюсь; чем больше я мыслю, тем больше меня оформляет деятельный разум, так что движение познавательного усвоения приобретает безусловно онтологическое значение. Мыслитель не просто приумножает свое знание, свое когнитивное содержание – он движется к полной завершенности сущности, начальным состоянием которой является «материальный» разум, разум нашего детства.
И эта полная завершенность достигается в мире сем, разумно. Это состояние философа, в котором человек реализует свою конечную цель. Пиком аверроистской психологии оказывается, таким образом, идея, что деятельный разум в конце своего теоретического пути становится
Вот к чему ведет нас учение о соединении: к мысли без «субъекта». Ведь блаженный разум – в конечном счете не что иное, как самосуществующий деятельный разум. Если индивидуальные процессы приобретения знания достигают успеха, они парадоксальным образом впадают в некий универсальный и постоянный акт, в котором Я уже не участвует, в котором исключено личное вмешательство через образы. Что же это за новая жизнь, новый способ жизни? Аверроэс пишет об этом в конце своего текста:
Согласно этому модусу, человек, как говорит Фемистий [191]*, подобен Богу, ибо он некоторым образом есть все существа и <всех> их некоторым образом знает; ведь, в самом деле, существа суть не что иное, как его знание, и причина существ есть не что иное, как его знание. Как восхитителен этот порядок! Как замечателен этот способ бытия! [192]
Фома не заходит так далеко. Как христианский теолог, он, конечно же, говорит о deiformitas [193]*: благодаря «свету славы» разумная тварь становится
У Аверроэса всё иначе. Бытию и знанию блаженного человека он дает привилегию божественного бытия и знания. Совершенный человек, философ, подобен Богу. Это значит, что «его» разум, избавленный от всякой потенциальности, есть не что иное, как всецелое умопостижение мира. В этом смысле «он»
Положение человека в мире вторично. Его бытие порождено, и его знание – тоже. Человек познает, потому что вещи существуют и затрагивают его. Его знание вторично, оно – следствие, а вещи – его причины. Для Бога всё наоборот. Божественное знание – не следствие, а причина своего объекта. Не Бог познает вещь, потому что она есть, а вещь есть, потому что Бог ее познает.
Подобное величие обещано совершенному человеку у Аверроэса и неприемлемо для Фомы Аквинского. Фома берет многое из текста Аверроэса, но не это, хотя именно в этом его смысловое ядро. Ведь для Аверроэса философ – это не просто человек, полностью преданный мысли, это человек, превзошедший человека, тот, чье знание является отныне причиной существ, тот, чье знание – это действие, вызов к жизни, и чья мысль всемогуща.
Среди «самых распространенных форм суеверия, вызывающих сильнейшее чувство жуткого», Фрейд называет страх «дурного глаза» [195], то есть оккультную способность врага воздействовать на нас на расстоянии с целью принести вред. В Средние века сглаз рассматривался сквозь призму понятия fascinatio [196]*: акцент ставился на идею, что воображение может действовать не только на собственное тело, но, через взгляд, и на чужое. Благодаря Авиценне эта идея заняла важное место в арабской философии. Но сказанное в этой главе выше показывает, что существовало и аверроистское очарование – свойство мира, насквозь пронизанного магией. Может сложиться впечатление, что человек Аверроэса очарован, когда над ним парит глаз-разум, по отношению к которому он – объект, игрушка. Справедливо, впрочем, и обратное: уподобляясь Первоначалу, человек перестает быть воображением, способным изменять тела, и становится благодаря своему разуму пластической силой, осуществителем бытия вещей: он становится философом – человекобогом, который чарует мир.
В психическом бессознательном можно выявить господство навязчивого повторения, исходящего от импульсов влечений, которое, вероятно, зависит от внутренней природы самих влечений <…>. Всеми предшествующими рассуждениями мы подготовлены к тому, что ощущение жуткого будет вызываться всем, что может напоминать об этом внутреннем навязчивом повторении.[197]
Человек Аверроэса – как Ролла у Мюссе: он запоздал с приходом в этот старый мир [198]*. Таков еще один упрек латинян. Если разум един и вечен, как род человеческий, и если роду человеческому природой назначено мыслить, значит всё сказано,
Фома Аквинский вслед за Аристотелем [199] отказывается так думать. Ведь каково первейшее условие знания, мы получаем его сами или от учителей? Это его возможность, отсутствие того, что может быть приобретено. Человек мыслит не иначе как приобретая то, чего ему недостает. Нужно, чтобы он был пустым – вначале почти совсем пустым, чтобы открытость знанию была полной, ничем не ограниченной, а затем – хотя бы отчасти пустым каждый раз, когда он устремляется к тому, чего еще не знает, чтобы это постичь.
В аверроизме ничего подобного нет. Конечно, и Екклесиаст говорит: «Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем» (Еккл. 1:9). Но Аверроэс вообще не признает развития, роста, активных и живых сил, угодных Творению. Неподвижность, абсолютная инертность, словом – смерть: вот закон его системы. Испокон веков есть один разум на всех, и он всеобъемлющ, а значит – двигаться некуда. Как учиться, если мой разум таков же в числе, как и разум моего учителя, который уже обладает знаниями? Как узнать хоть что-нибудь, если во мне мыслит бесконечная череда проницательных предшественников? В таком случае разум индивида – это не чистая дощечка для письма, готовая впитать в себя чернила мира, как писал Аристотель [200]. Наоборот, это исписанная страница без пропусков, полей и пробелов – бремя гиперзначения [201].
Схоласты выразили бы это в своих терминах так, что наш разум не является – и никогда не был –
Фома Аквинский находит формулу, чтобы это разоблачить: если следовать Аверроэсу, получается, что «первого мыслящего человека никогда не было» [203]. Это очевидно, ибо некий вечный a parte ante [204]* человеческий род просто не оставляет места для первого человека. Примерно то же имелось в виду, когда говорили, что аверроизм подрывает идею начала мышления, первого шага мысли [205], которая якобы всегда уже имеет место и не может быть предоставлена выбору. Но теперь та же идея усиливается и распространяется на каждого индивида в настоящий момент. Мало того, что первый мыслящий человек – химера: никто никогда не может быть первым в своей «собственной» мысли, каковой, собственно, не существует.
У Аристотеля действие в себе всегда хронологически предшествует возможности [206]. Конечно, индивид начинается с зародыша, и существование его души начинается с чистого, ничем не заполненного разума. Но ни зародыша, ни внутриутробного развития не было бы, если бы ему не предшествовала по крайней мере формальная актуальность отца, как не было бы ни разумения (intelligence), ни его актуализации, если бы ему не предшествовала simpliciter [207]* всецело действительная Мысль мысли, каковою является Перводвигатель вселенной.
Проблема аверроизма в другом. Актуальность хронологически предшествует и
Но истинная подоплека критики Фомы даже не в этом. В аверроистской концепции единого и одновременно вечного разума Фому не устраивает пренебрежение образом, его недооценка. Если мысль всегда уже помыслена, это, по сути, значит, что она никогда не
В аверроизме, полагает Фома, мыслят без образа.
Чего же лишается мысль без предвестий?
Желания.
Аристотель в трактате «О душе» отмечает, что, хотя действие мысли похоже на действие ощущения, первое всё же свободнее второго, поскольку его объекты – универсалии – не являются внешними для души (в отличие от ощущаемых вещей), а «некоторым образом находятся в самой душе» [210]. Почему «некоторым образом»? Аверроэс, которого все его противники читали, прежде чем направить его слова против него же, отвечает в «Большом комментарии»: потому что, строго говоря, речь здесь идет не о мысли, а как раз об образе, который универсален лишь в возможности.
В самом деле, что душа имеет в своем распоряжении и, чтобы мыслить, активизирует по своей воле, не нуждаясь, как в случае ощущения, во встрече с чем-либо в мире, так это именно образ. То есть человек не просто воображает свою мысль, чтобы вывести из нее содержание образов, которое будет подвергнуто соображению, – он соображает и тем самым запускает мысль, орудует ею и в меру возможности подчиняет ее себе не иначе как в образе, через образ.
Но важно еще кое-что. Образ – это не только исходное тесто, в котором lato sensu [211]* находит себе применение «воля» к мысли. Об этом вновь говорит Аристотель, указывая, что образы являются для разума как бы ощущаемыми вещами: в зависимости от того,
Это что-то новое. Обоснованием образа оказывается предъявление не только объекта мысли, но и объекта желания или, вернее, желаемого в любом объекте мысли.
Мысль аверроиста, якобы оторванная от образа и предзаданная, тем самым теряет охоту, даже две: охоту мыслить, поскольку душа перед знанием как свершившимся фактом не обладает ни контролем над ним, ни склонностью к нему; и охоту
Допустим. Но и это еще не всё.
В аверроизме, с точки зрения его критиков, всякая мысль, будучи лишена образа, оказывается
Объяснение Фрейда – весьма расплывчатое в статье 1919 года – впоследствии оспаривалось и стало считаться одним из самым надуманных элементов его системы. Оно опирается на два центральных понятия работы «По ту сторону принципа удовольствия» (1920), к которой и отсылает статья «Жуткое». Это «навязчивое повторение» и «влечение к смерти».
Рассуждение Фрейда сводится к следующему: ситуации повторения напоминают психический процесс бессознательного происхождения, заставляющий индивида воспроизводить некий предшествующий опыт (навязчивое повторение), и в каждом из нас эта навязчивость отображает самое общее свойство влечений, а именно их консервативную и даже регрессивную природу, крайнее проявление которой, лежащее «по ту сторону принципа удовольствия» [214], заключается в стремлении живого существа вернуться к прочной устойчивости неорганического состояния (влечение к смерти). Если влечение на самом деле стремится устранить состояние возбуждения, которое лежит в его основе, если это «присущее живому организму стремление
Так же прочитывается и аверроизм. Вечность разума – вечное и неохотное повторение мысли – в основе своей таит гетерономный импульс ментального повторения, подавляющего и снимающего напряжения, вызванные индивидуальными соображениями: событию, энергии, разбалансировке образа отвечает, хотим мы того или нет, инертность понятия. Аверроизм – это учение о пережевывании уже постигнутого, то есть не смутное подобие неумолимого процесса повторения, а систематизация средствами разума компульсивной динамики человеческой психики.
Это значит, что аверроистская ноэтика страшит как выражение влечения к смерти. Повторение, консерватизм, реактивность разума – это проявление того, что делает влечением всякое влечение, в пределе – тяги к смерти. Еще одна симптоматичная идея. Аверроистское учение о разуме – лишь внешняя причина страха. Настоящий кошмар латинян идет от того, что им чудится в аверроизме философия грубого, беспримесного влечения, по сути стремящегося к уничтожению индивида как такового.
Разве не об этом говорил Аверроэс?
Аристотель в «Физике» характеризует форму как нечто «божественное, благое, достойное стремления», а материю, наделяемую им своего рода автономией, – как то, что, «согласно своей природе», по рождению, тянется к форме и желает ее: материя домогается формы, как «самка» домогается «самца» [218].
У Аверроэса те же элементы выстроены иначе [219]. Нечто божественное, благое и достойное стремления, о чем говорил Аристотель, есть уже не просто форма, а «божественное совершенство», то есть полная актуальность формы форм (то есть, ни больше ни меньше, всего умопостигаемого в мире). Вот чему материя, отмеченная ущербностью, пытается по природе своей «уподобиться».
Но что это, собственно, за природа? Что в ней такого настоятельного и в тоже время слабого, ущербного, что не дает ей покоя? Охота ко всем формам, говорит Аверроэс. Ко
Материя, как и всякая «вещь», стремится к завершенности своего «бытия», хочет уподобиться полному совершенству, каковым является Первоначало. Но если исчерпывающее принятие форм, которое могло бы насытить, не может совершиться разом, в одной страсти, ей ничего не остается, кроме как домогаться формы за формой, «поочередно» (alternatim). Тому, что хочет всего, но не может заполучить всё разом, остается обнимать всё частями, последовательно, шаг за шагом, разбивая удовлетворение на этапы и компенсируя невозможность полного успеха накоплением частичных конкретизаций.
Поэтому Аверроэсу мало сказать, что материя стремится к форме. Чтобы уподобиться Богу и быть как можно ближе к тому, что она «есть», материя стремится к форме
Материя не стремится к форме. Она стремится к форме и к потере формы, что подтачивает и в итоге рушит все ее союзы. Не то чтобы сплоченное сущее само, вопреки всему, стремилось распасться, но что-то в нем жаждет распада – материя, которая не может, коль скоро ей нужно быть собой, удовольствоваться одной комбинацией; материя, чей conatus [220]*, исполненный некоего метафизического донжуанства, дает ей «сердце, способное полюбить всю землю» [221]. Вот почему человек подвержен тлену: материя, влекомая к Перводвигателю, неспособна упокоиться в одном существе, сдержать себя, принадлежать только ему и потому рвется к другим союзам, возможным лишь ценой отрицания актуально наличной формы.
Таким образом, деструктивность, преследующая сущее, не свойственна сущему как таковому: ее вводит неудержимая всеобщность материальной компоненты сущего, ненасытного общего во мне, которому меня не хватает. Меня разрушает бешенство безличного субстрата ввиду ущербности, что неизбывно сопутствует моей форме в ее пределах, динамика всего нереализованного, что превосходит во мне меня во мне и поглощает то, чего я достиг.
Смерть гилеморфической смеси несет не что иное, как дающая о себе знать там же, где она страдает, но лежащая глубже нее позитивная сила – сила желания материи мира соответствовать актуальной полноте своего Первоначала. Если существо слабеет, изнуряется и гибнет, то потому, что в основе всего силится обожествиться возможность вещей. Говорить о негативности, о возврате к неживому, к смерти мало, ибо в смерти индивида проявляется всеобщая «жизнь» материи как потенции всех возможных форм.
Вот о чем говорит навязчивое ноэтическое повторение, вот что возмущает латинян – которые, впрочем, читали текст Аверроэса невнимательно. Повторяющееся понятие, чистое умопостигаемое повторяется как знак стремления первоматерии вернуться в преддверие жизни
Типично аверроистский принцип – личность не в счет. Никого не оправдывает его личность, его особенность. Никто не избран – даже если избранные нужны. Важен род человеческий – надындивидуальное постоянство действительного умопостигаемого, не требующее ничего, кроме непрерывной последовательности любых человеческих тел. Пусть человек умер – да здравствует Человек! Такой рефрен слышится в вечности разума, а в нем дает о себе знать демоническая эротика безличной материи.
Аверроэс страшит латинян. Он вселяет в них ужас, как давняя, знакомая, но ушедшая в глубину реальность, которая вдруг снова поднимается вверх и начинает упрямо напоминать о себе. Это значит, что он им не посторонний, не какой-то неведомый противник, враг или варвар у границ. Дело не в отступлении или сдерживании ислама; война и география тут ни при чем. Присмотримся к истории, вникнем в смысл текстов, окунемся в поток, в единство живой мысли, и станет ясно: Ибн Рушда, переведенного на латынь, читали и каким-то образом «понимали» все представители схоластики, из которой выросла наша современность. Поэтому когда он оказался исключен, это не было отпором вторгшемуся инородцу – всё произошло внутри. Отторгнутый Аверроэс был для Европы примерно тем же, чем вытесненное, по Фрейду, является для Я, – «чужой страной, внутренней заграницей» [222].
Зайдите в церковь Санта-Мария-Новелла во Флоренции и посмотрите на картину.
Флорентийский художник Андреа ди Бонайуто писал, как все. Мы видим поругание еретика и развратителя философии, проклятие двум книгам сразу – Корану и «Комментарию» к трактату «О душе»: ну конечно. Но и еще кое-что. Все эти «Триумфы» и «Апофеозы» Фомы Аквинского отображают топику. Задумчивый Аверроэс внизу – это Оно, вытесненное, и его симптом. Он – как подземный толчок, отвергнутое представление, невроз латинян: его меланхолия, его тревожный сновидный образ нарушает совпадение в Фоме Аквинском Я с Я-идеалом [223].
Всё это, однако, не делает его ребенком или дикарем. Аверроизм – не детство европейской психики, не какое-то незрелое и примитивное состояние, вслед за которым придет цивилизация. Если он архаичен, то в буквальном смысле – как начало [224]*, не отжившее, а сохраняющееся под спудом.
Прежде всего Аверроэс страшит как corpus [225]* – один из тех corpus, от которых оттолкнулась, чтобы проложить свой курс, латинская мысль, не порвав с ними и не забыв их насовсем. Как corpus и, конечно, как система.
Система – не учение. В терминологии Фуко образца 1966 года система – это нечто предшествующее нам, поддерживающее и пронизывающее нас. В этом смысле ноэтика Аверроэса страшит как одна из самых смелых разработок самой системы мысли в трех измерениях: чистая возможность, приобретение, полное действие.
По существу, Аверроэс предлагает концепцию разума как формы рода человеческого и общей возможности мыслить, которая, как ни парадоксально, требует от неполного индивида постепенной – через усвоение и с оглядкой на свои образы – самоуниверсализации. Материальный разум обладает единством и общностью прозрачного, воздуха, воды; он – всеобщая основа возникновения мыслимого, распределенного между всеми людьми в виде единичных потенциальностей, реализуемых каждым своими делами, в меру собственной энергии и с риском неудачи. Через все искажения, продолжения, варианты аверроизма его жуть, склоняемая на все лады, идет отсюда – из всякий раз возобновляющегося разрыва между этой незапамятной основой и точечной силой, которая вырывается из нее, но вместе с тем ее поддерживает и так или иначе вновь к ней приводит.
Там же. С. 815, примеч. (курсив наш. –
Там же. С. 820–821.
Там же. С. 781–782.
Личное существование, человечность, душа (
Там же. С. 786–787.
Там же. С. 820.
Наст. изд. С. 122.
Наст. изд. С. 124.
См.:
* Мыслится (
* В 1590–1610-х годах теологи-иезуиты Коимбрского университета (Португалия) – Педру да Фонсека и др. – подготовили и опубликовали комментарии к основным трудам Аристотеля («
См.:
В статье «Аверроэс» «Исторического и критического словаря» Бейля (
См. ссылки, приведенные в главе 8.
Помимо Гердера (см. след. примеч.), ср. направленный против Канта текст Карла Арнольда Вильманса, написанный в 1797 году (
У Лейбница, к которому мы еще вернемся в примеч. к главе 11, см. «Теодицею», § 7–10, а также «Размышления относительно учения о едином всеобщем духе» (1702). У Бейля см. статью «Аверроэс» в упомянутом выше словаре [в русском переводе словаря Бейля эта статья опущена. –
Там же. С. 265.
Там же. С. 290.
Там же. С. 271: «Unheimlich – это своего рода разновидность heimlich».
Там же. С. 270: «Обратим внимание на замечание Шеллинга, которое выявляет в содержании понятия „жуткое“ нечто совершенно новое, на что наше ожидание явно не было настроено. Он пишет, что жуткое – это всё, что должно было остаться тайным, скрытым, но обнаружилось». Ср.: Там же. С. 285–286: «Мы понимаем, что словоупотребление может превратить „скрытое, таинственное“ в его противоположность – „жуткое“, ибо это жуткое в действительности не новое или чужое, а что-то давно знакомое душевной жизни, что было отчуждено от нее лишь вследствие процесса вытеснения. Связью с вытеснением разъясняется теперь и определение Шеллинга: жуткое – это нечто, что должно было остаться скрытым, но обнаружилось».
Там же. С. 265.
Там же. С. 293. Фрейд настаивает на различии между вытеснением и преодолением: «Иначе обстоит дело с жутким, которое исходит из вытесненных инфантильных комплексов, из комплекса кастрации, фантазии о материнской утробе и т. д. <…> Жуткое переживание относится большей частью к предыдущей группе, но для теории очень важно выделение обеих» (Там же. С. 292–293). Затем следует уточнение: «Наконец, из-за любви к гладкому завершению и к ясному изложению нельзя не признать, что оба представленных здесь вида жуткого в переживании не всегда можно строго разделить» (Там же. С. 293).
* Описка, ляпсус (
Там же. С. 125.
Там же. С. 129.
Фрейд З. Жуткое. Указ. соч. С. 272.
Там же.
Ibid. § 83. P. 159; § 82. P. 157.
Ibid. § 78. P. 152.
Ibid. § 85; см. также: Ibid. § 66. P. 141: «Мышление приписывается такому-то конкретному человеку точно так же, как ему приписывается способность видеть».
* Побежденный (
«Донна просит меня рассказать / О случае, часто жестоком / И весьма надменном, что зовут Любовью: / Кто спорит – пусть проверит на себе!» (итал.).
Здесь и ниже мы даем перевод французского текста, приводимого Ж.-Б. Брене (см. его примеч. 51 на с. 50). Литературный русский перевод стихотворения см.:
С чисто философской точки зрения, то есть рассматривая аверроизм сам по себе, мы бы предложили другое толкование.
Французская версия, которую мы приводим,
*
* Латинский термин habitus («габитус») происходит от греч. ἕξις – «состояние».
Например, Александр Афродисийский представлял себе цвет именно таким образом.
Если только не представить любовь – что вообще-то небезынтересно – как этакий эквивалент фосфоресцирующих предметов, только по ночам, собственно, и заметных глазу.
*
* Благодеяние (
См.: Данте. Канцона 38 (XCI): «Io sento sí d’Amor la gran Possanza / <…> / Quand’io penso un gentil disio, ch’è nato / Del gran disio ch’io porto, / Ch’a ben far tira tutto il mio podere, / Parmi esser di merzede oltrapagato» («Могущество Амора таково <…> Когда, великой жаждой побежден, / Желаю я на славу / Служить любимой и к тому стремлюсь, / Сдается мне, что я вознагражден» (
Ср.
Между тем это самое главное: «Если ты говоришь, что принцип того действия, каковое есть мысль, то есть принцип, называемый разумом, не является формой <тела>, тебе нужно найти способ, каким действие этого принципа может быть также действием того <или иного> человека» (
Ibid. § 65. P. 139–141.
Здесь мы оставим за кадром вновь возникающую аналогию разума и глаза: отдельный разум парит над человеком, и тот оказывается под взглядом сверх-ока, которое не просто видит его, а следит, наблюдает за ним «как за объектом» (
Нечто мыслит. Нечто мыслит его. В этом смысле Аверроэс – явное слепое пятно в том, что Фуко, среди прочих, говорит о «системе» в известном интервью 1966 года (к которому мы вернемся в заключении): «Что такое эта анонимная система без субъекта? Что мыслит? „Я“ разлетелось на кусочки (посмотрите на современную литературу) – и появилось „имеется“ (il y a). Имеется
Фрейд З. Жуткое. Указ. соч. С. 287–288.
* «Человек демонический» (
* Альберт Великий (около 1200–1280) – немецкий философ и теолог Средневековья, наставник Фомы Аквинского.
* Эгидий Римский (1246 /47–1316) – философ и теолог латинского Средневековья, ученик Фомы Аквинского.
* Генрих Регий, или Гендрик Леруа (1598–1679) – голландский физиолог и философ, последователь, а впоследствии противник Декарта.
* Гисберт Воэций, или Жизбер Воэт (1589–1676) – пастор, богослов, профессор, ректор Утрехтского университета.
Testimonium Academiae Ultrajectinae et narration historica quà defensae, quà exterminatae novae philosophiae. Rheno-Trajecti: Ex Typographia Wilhelmi Strickii, 1643. P. 39; ср. полный франц. пер. этого отрывка:
Testimonium Academiae Ultrajectinae et narratio historica… Op. cit. P. 48; ср. франц. пер.: R. Descartes et M. Schoock. La querelle d’Utrecht. Op. cit. P. 112.
* Ум, разум (
См.
*
Фома Аквинский. Scriptum super Sententiis. Lib. 4, d. 6, q. 2, a. 3, qc. 1, ad 1m.
Фома Аквинский. Сумма теологии. IIIa. Q. 71. A. 2, ad 1 m.
Это ощущение само по себе было новой темой. См.:
Этот текст опубликован в диссертации Уоррена Льюиса:
* Пётр Иоанн Оливи (Пьер Жан Олье, Пьетро Оливи) – нижнелангедокский теолог и философ.
* Ришар Сен-Викторский (около 1110–1173 – французский теолог, философ, мистик, ученик Гуго Сен-Викторского.
Транскрипция парижской рукописи BNF ms. lat. 713, осуществленная Альберто Форни: www.danteolivi.com. Ср. франц. пер.: Boureau A. Satan hérétique. Op. cit. P. 89.
* Таинство (
Эта пара –
См.:
Ср.: его Institutiones philosophicae ad faciliorem ueterum ac recentiorum philosophorum lectionem comparatae. Ален де Либера цитирует этот труд в работе:
«Тебе не нужно ничего делать со мной, Стив. Тебе не нужно ничего говорить и ничего делать. Совсем ничего. Хотя… просто свистни» (
* Спаривание, соитие (
* Бытие (
Олимпия, как отмечает Фрейд, есть не что иное, как материализация женской установки Натанаэля (
* Цитируемый Ж.-Б. Брене источник был найден и представлен в 1960 году каноником и преподавателем Лувенского университета Морисом Жьелем (Maurice Giele, 1913–1966), по имени которого цитируется его неизвестный автор. Ср.:
См.:
Там же. С. 54.
У Фомы Аквинского эти термины связаны друг с другом: amentes, furiosi, energumeni (безумцы, исступленные, бесноватые).
Образ истукана, что характерно, напоминает о себе еще у Ренана: «Поворачивать человека, как истукана, к солнцу, пока жизнь не снизойдет, чтобы одушевить его, это значит ожидать невозможного» (
См.
Уильям Оккам, словно пытаясь спасти аверроизм, трактует тот же мотив так: «Следовательно, тем же самым образом нечто может быть приписано движущемуся телу благодаря его двигателю и без того, чтобы этот двигатель был его формой. Пример ясен: ангел Товии (Тов. 5:5 – 12:21), благодаря которому, словно благодаря двигателю, как утверждалось, существо, составленное из принятого <ангелом> тела и <самого> ангела, могло есть и пить, и ходить, разуметь и выносить суждения; следовательно, невзирая на то, что душа была бы только двигателем тела и никоим образом не формой, можно было бы сказать о нас, что мы разумеем посредством разумной души» (
Фрейд З. Жуткое. Указ. соч. С. 281.
* Своего рода, своеобразное (
* Шандор Ференци (1873–1933) – венгерский невролог и психоаналитик, один из близких соратников Фрейда, автор учения об интроекции, бессознательном усвоении индивидом воспринимаемых им от других людей взглядов, мотивов, установок и т. п.
«Но две души живут во мне…» (пер. Б. Пастернака). Эти строки цитируются в статье Фрейда «Жуткое». См.
Ibid. P. 515.
Gregorii Ariminensis OESA lectura super primum et secundum sententiarum / ed. A. Damasus Trappe. Berlin; New York: De Gruyter, 1979. T. 5 (super secundum, dist. 6–18). P. 315. L. 10–11.
Ср.: Petri Aureoli verberii ordinis minorum archiepiscopi aquensis s.r.e. cardinalis Commentariorum in secundum librum Sententiarum. Roma, 1605. II. Q. 17.
Атака могла бы быть предпринята и в противоположном направлении, с другой точки зрения: Аверроэс, оспаривающий существование трех ипостасей в сущности Бога, тем не менее признает их множественность – по числу живущих индивидов – в едином Разуме. Именно в этом Бейль упрекает Спинозу в посвященной ему статье: «Несомненно, Спиноза насмехался над таинством Троицы и удивлялся, что множество людей смеет говорить о конечной природе трех ипостасей; и это делал он, который, кстати сказать, наделял божественную природу столькими лицами, сколько людей на Земле» (
«Был третий человек…» (англ.)
* Здесь: состояние (
Аристотель. Физика. 247b2–3 (курсив наш. –
* Ж.-Б. Брене цитирует «Физику» Аристотеля в переводе Пьера Пеллегрена (2000), который здесь существенно отличается от русского перевода В. Карпова. Поэтому мы приводим эту цитату в переводе с французского. Ср. рус. пер.: «…мы скорее всего говорим о состоянии знания как об известном отношении к чему-то. Ясно также, что эти <свойства> не возникают, ибо знание в возможности становится знанием не потому, что движет само себя, а вследствие присутствия другого (
* Своего рода, своеобразный (
* Схватывание, постижение (
Ibid. F. 322 M.
* В себе (
* По-разному (
Ibid. (перевод немного изменен. –
* Парижская версия (
«Как же я могу делать / То, что хочу, / Если 90 % меня – это ты» (англ.).
Там же. С. 279 (курсив наш. –
Там же. С. 281 (курсив наш. –
Там же. С. 289.
Тампье вернется к этому вопросу еще раз в 1277 году. Затем, в 1312 году во Вьенне и в 1513-м на V Латеранском соборе, его вновь поднимет Церковь: «В наши дни, – мы с болью говорим об этом, – сеятель плевел, древний враг рода человеческого, осмелился посеять и размножить на Господнем поле несколько весьма пагубных, противных верующим заблуждений – в особенности о природе разумной души. Было сказано, что она смертна или едина во всех людях…» (цит. по: La foi catholique, textes doctrinaux du magistère de l’Eglise / traduits et présentés par G. Dumeige, s. j. Paris: Éd. de l’Orante, 1961. P. 163).
* Орля (
* Ум <входящий> извне (
Эта метафора, применяемая, по правде говоря, не всегда (или не только) к Аверроэсу, возникает у Лейбница несколько раз. См. в частности:
См.
Там же (курсив наш. –
Там же. С. 470.
Так, Бейль, замыкая длинный ряд предшественников, пишет в статье «Аверроэс»: «Что может быть сумасброднее утверждения, будто два человека, которые вступают в смертельную схватку, руководствуясь своими разумными актами, обладают одной душой? Что может быть химеричнее идеи, будто два философа, один из которых отрицает некий тезис, а другой в то же самое время его утверждает, суть по отношению к разуму одно существо?» (
Примечательно, что ту же конструкцию мы находим у Лейбница, который подвергает общему осуждению (непосредственно продолжающему средневековые инвективы) Аверроэса и Спинозу: «Если же кто-нибудь станет настаивать, что отдельных душ вовсе не существует, даже и в настоящем, в то время как отправления мыслей и чувства совершаются при помощи органов, то его опровергнет наш опыт, который, кажется, достаточно учит нас тому, что мы составляем нечто особое, мыслящее, сознающее себя, хотящее, и что мы отличны от всякого другого существа, мыслящего и хотящего что-либо иное. Иначе легко согласиться с мнением Спинозы и ему подобных авторов, которые хотят признавать только одну субстанцию, а именно Бога, которая во мне мыслит, верит и хочет противоположное тому, что она мыслит, чему верит и чего хочет в другом, – мнение, нелепость которого обнаружил еще г-н Бейль в некоторых местах своего „Словаря“» (
Ibid. P. 71.
Ibid. Ср. также p. 80: «Если бы вещь, воспринятая во мне и в тебе, была одной во всех модусах, то должно было бы быть так, что, когда я познаю нечто умопостигаемое, ты тоже должен это познавать».
Там же. С. 484–485.
* Здесь: разум (
Там же. С. 109.
* Гюстав Лебон (1841–1931) – французский психолог, известный своей работой «Психология масс».
Там же. С. 69.
Там же. С. 68.
Именно так, возможно, следует понимать у Аверроэса очистку (spoliatio) индивидуальных образов единым разумом, порождающим понятие. Такое абстрагирование представляет собой стирание индивидуальных схваты- ваний, возвращающее общий substratum, каковым является разум, к чистоте и тождеству с универсальным умопостигаемым.
Там же. С. 119.
Там же. С. 115.
Фрейд З. Тотем и табу / пер. А. Боковикова // З. Фрейд. Соч. В 10 т. [Учебное издание]. Т. 9. Указ. соч. С. 374.
См.
Там же. С. 377.
Фома Аквинский. In IV Sent. D. 49. Q. 2. Art. 1. Resp. Мы ссылаемся на уточненный текст, предоставленный нам Commissio leonina [комиссия, основанная в 1879 году при поддержке папы Льва XIII для критического издания «Суммы теологии» Фомы Аквинского и продолжающая этот проект до сих пор. –
* С учетом необходимых изменений (
* Фемистий (около 317—после 388) – греческий философ, ритор и государственный деятель.
* Богоподобие (
* Очарование, чародейство (
Фрейд З. Жуткое. Указ. соч. С. 283.
«Я в слишком старый мир явился слишком поздно…» – строчка из поэмы «Ролла́» (1833) Альфреда де Мюссе (1810–1857).
И тот же Фома Аквинский в других местах находит обоснование для слов Екклесиаста (Еккл. 1:9), которые тут вспоминаются сразу. См., напр.: Сумма теологии. Ia. Q. 73 (рус. пер.:
Ср. слова Фуко о Лакане в интервью, которое мы уже цитировали выше: «Важность Лакана в том, что он показал, как в речи больного и симптомах его невроза говорит не он, не субъект, а языковые структуры, сама система языка <…> Как будто бы прежде всякого человека, прежде всякой человеческой мысли уже есть некое знание, некая система, которую мы заново открываем» (
*
* С предшествующей стороны, со стороны прошлого (
Хотя это и парадоксально, поскольку аверроизм обвиняли то в том, что он не дает человеку доступа к мысли, удерживая его в доразумном состоянии, то в том, что он не дает помыслить эту доразумность, заведомо подавляя человека абсолютным знанием.
«Знание же в возможности у отдельного человека, но не знание вообще, по времени предшествует <знанию в действии>» (
* Безусловно (
Такой же упрек Аверроэс и сам адресовал Фемистию, отвергая его платонизм.
* В широком смысле (
Фрейд цитирует слова Ницше:
Как известно, это спорное положение: не следует ли здесь, наоборот, говорить о наивысшем соответствии принципу удовольствия, не по ту сторону которого, а на его высшей ступени располагается смерть?
Там же. С. 281.
Там же. С. 260–261.
«Так как существует нечто божественное, благое и достойное стремления, то одно мы называем противоположным ему, а другое – способным домогаться его и стремиться к нему согласно своей природе. У них же <платоников> выходит так, что противоположное начало <само> стремится к своему уничтожению. И однако ни форма не может домогаться самой себя, ибо она <ни в чем> не нуждается, ни <ее> противоположность (ибо противоположности уничтожают друг друга). Но домогающейся оказывается материя, так же как женское начало домогается мужского и безобразное прекрасного – с той разницей, что <домогается> не безобразное само по себе, но по совпадению и женское также по совпадению» (
См.:
* Стремление, усилие (
Ibid. F. 46 F: «Omne enim ens, ut dictum est, diligit se permanere, sed materia diligit induere formam post aliam, propter diminutionem contingentem sibi» («Ибо всякое сущее, как было сказано, стремится оставаться самим собой, но материя стремится принимать форму за формой из-за подверженности уменьшению»). Конечно, это не совсем аверроистская идея. Среди арабских мыслителей ее можно найти у аль-Фараби:
Тут можно вспомнить замечание Фрейда: «Когда в Я что-нибудь совпадает с Я-идеалом, всегда возникает ощущение триумфа» (
* Архаика –
* Тело (