УДК 821.161.1.09

ББК 83.3(2Рос=Рус)6

Д40

Редактор серии – Д. Ларионов

Егана Джаббарова

Terra nullius: Роман / Егана Джаббарова. – М.: Новое литературное обозрение, 2025.

«Каждую ночь мне снится этот момент: я оборачиваюсь – и передо мной книжный шкаф, рядом старинное трюмо с зеркалом, словно изнутри покрывшимся туманом, я не пытаюсь попрощаться с домом, потому что не понимаю, что ухожу навсегда». 1980-е: герой переезжает в Екатеринбург из родового гнезда в грузинском селе и становится на новом месте предприимчивым авантюристом. Наше время: героиня вынуждена уехать из родной страны  – там распространяется вирус, который отключает участок мозга, отвечающий за эмпатию. Новый роман Е. Джаббаровой – это ветвящийся текст, где сюжетные линии только поначалу кажутся несвязанными, но в конце концов сходятся воедино. Что значит обрести дом и что значит его потерять? Как складывается семейная история? Что заставляет людей ощущать близость и родство друг с другом? Задаваясь этими вопросами, герои находятся в постоянном интенсивном движении – в отчаянной попытке спастись от тех сил, что стремятся отнять у человека его неповторимость. Егана Джаббарова – прозаик, поэтесса, эссеист, автор книг «Руки женщин моей семьи были не для письма», «Красная кнопка тревоги», «Босфор», «Поза Ромберга» и «Дуа за неверного».

На обложке: фрагмент гравюры «Голова оленя». Б.Х. ван Хавр, 1883. Рейксмузеум, Амстердам / Rijksmuseum Amsterdam.

ISBN 978-5-4448-2888-5

© Е. Джаббарова, 2025

© Н. Агапова, дизайн обложки, 2025

© ООО «Новое литературное обозрение», 2025

Больше всего Фарману хотелось уехать из дома: в маленьком грузинском селе Земо-Кулари, кроме редких домов, кладбища и лошадей, больше ничего не было. В жаркие летние дни он бродил туда-сюда по длинному саду и от нечего делать срывал несозревшие плоды фундука, крыжовника и вишни. Чаще всего он ложился на толстую ветвь тутовника и ел прямо оттуда темно-фиолетовые плоды до тех пор, пока рот совсем не почернеет. Его некогда легкое, мальчишеское тело уже стало другим: он вытянулся, возмужал, окреп, покрылся плотной скорлупой взросления, как грецкий орех. Лишь изредка сельскую тишину нарушали проезжающие машины, после себя они оставляли еле заметное облако пыли, в которое так любил всматриваться Фарман. Это была дымка перемен, которых здесь так не хватало. Смена соседских ворот или очередная свадьба были главными событиями. Уже по привычке он подползал к окнам, услышав, как играют барабаны и сигналят машины – это едет невеста, покрытая фатой и перевязанная красной лентой. Он смотрел, как коровы идут по одному и тому же маршруту, подгоняемые чабаном, и грустно вздыхал: неужели и его жизнь будет такой же предсказуемой и до невозможности скучной. И он, как сонная корова, будет идти по невидимому кругу, пока наконец не выбьется из сил.

Фарман был готов покинуть свой маленький дом, он мечтал об этом все школьные годы. Всякий раз, идя после уроков домой, он представлял, что однажды сядет в автобус и уедет навсегда. Как герои любимых фильмов с билетом в один конец и небольшим рюкзаком. Так и случилось, когда он поступил в уральский университет. Собрать сумку оказалось очень просто, не так-то много вещей нужно тебе в восемнадцать лет: майка, трусы, штаны и рубашка. Он решительно нырнул в нутро серого старого автобуса, как ныряют в глубокий бассейн, готовый не обнаружить дна. Русский город не был даже близко похож на село, он сверкал, как обертки конфет, пах смесью новых, непривычных, неприродных запахов, бросал в лицо огни машин и уличные вывески, блестел, как начищенные к празднику ботинки, хрустел под ногами асфальтовыми дорожками и нависал высокими домами. Альма-матер и вовсе поразила Фармана, он никогда не видел таких величественных зданий, словно сама возможность зайти сюда уже была своего рода привилегией. Длинные пролеты каменных лестниц, бюсты писателей и ученых, словно живые оторванные головы, следили за ним взглядом, ему было неловко в своих поношенных брюках и льняной рубашке: здесь они казались неуместными и смешными, но других вещей у него не было. В общежитии, где он теперь жил, он тоже выделялся дырявой майкой и великоватыми штанами отчима. Комната была маленькой, но она его совсем не смущала: во-первых, он уже привык к небольшим пространствам, во-вторых, и так все детство делил дом с родным братом и сводными сестрами. Когда вас пятеро, быстро привыкаешь довольствоваться малым.

Было время, когда они ютились в курятнике, где вечно пахло пометом, пока мать и новообретенный отчим строили большой дом. С отчимом у Фармана были непростые отношения: у них была совсем небольшая разница в возрасте, всего пару лет. Ахмед был моложе его матери на пятнадцать лет (в деревне, правда, все говорили про семь, наверное, они сами пустили этот слух, чтобы сгладить разницу). Фарман долго привыкал к новому молодому отцу. Хотя он и был добрым, податливым и мягким, всегда шел навстречу и ничего не запрещал, ему было сложно привыкнуть, что теперь в доме есть чужой мужчина, которого придется слушать. Но главной по-прежнему оставалась мать, она всегда все решала: стоило только ее тяжелому, почти физически ощутимому взгляду упасть на сына, как он вставал по струнке и умолкал. В Марал была сила, подобная той, что живет в древних пещерах или горных ледниках, она ловко управляла всем: от строительства дома до шитья, знала, когда и что нужно полить, не умела отдыхать и не позволяла отдыха другим. Она действительно напоминала оленя со своей тяжелой, как величественные рога, судьбой. Даже спала она лежа абсолютно прямо, как по линейке, и открывала глаза при каждом шорохе, готовая встать и быстро решить любую проблему. Украшений или нарядов она не носила, хотя и обшивала практически всю деревню красивыми платьями. Сама она предпочитала белую косынку от солнца и самое простое платье, чтобы копаться в саду. Больше машинки мать любила только сад: она могла провести в нем весь день, поливая цветы, собирая ягоды и зелень, перебирая фасоль. Земля была кормилицей, но что важнее – земля была справедливой. Она не любила ленивых, терпеливо хранила в себе мертвых и давала прорасти каждому правильно посаженному зернышку. Марал точно знала, что каждому ребенку всегда найдется работа, и с самого утра раздавала указания.

Мастерская матери: маленькая комната с швейной машинкой посредине – считалась запретной, вход туда был строго воспрещен. Можно было только слушать, как яростно постукивает механизм, и пытаться подсмотреть сквозь тонкую щелочку света, как переодеваются покупательницы. Периодически дом наполнялся соседками, все они, как маленькие дети, предвкушали долгожданное событие: примерку платья или новой юбки. Много хохотали и сплетничали в редкие минуты отдыха от домашних забот и сада, только Марал оставалась серьезной. Из-под опущенных густых бровей виднелось два почти черных глаза, они были так глубоко внутри глазниц, словно крепко пришитые плотные пуговицы. Быстро проскользнув по всем взглядом, она находила самую шумную покупательницу и смотрела на нее чуть дольше положенного, чтобы дать понять, что тут не место для развлечений.

Были времена, когда они жили только на крохотные заработки матери до тех пор, пока Ахмед не устроился кочегаром. Спустя пару лет родились Фатима , Абдулла и Ситара, и дом стал еще теснее. Теперь Расулу и Фарману приходилось нянчить Абдуллу, а мать возилась с девочками. Может быть, еще поэтому ему так хотелось уехать? В общежитии комнату нужно было делить только с двумя парнями, оба были русские и почти все время отсутствовали. Так что Фарману казалось, что он тут единственный хозяин. Правда, он быстро обнаружил, что совсем не умеет готовить. Добрые однокурсники, к счастью, подсказали ему, что есть макароны, которые нужно просто забросить в кипящую воду. Дома всегда готовила мать, мужчине не полагалось готовить, это Фарман знал еще маленьким. Все ждали, когда их позовут к столу, накрытому лобьёй, кукурузой и овощами со свежим хлебом. По праздникам Ахмед резал курицу или покупал мясо. Готовая еда появлялась сама собой, словно мать, как волшебница, доставала ее из шляпы. В дни учебы Фарман ходил в университетскую столовую, где всегда можно было взять самое дешевое пюре с котлетой. Еда казалась ему непривычно пресной и бесцветной, но это легко уравновешивалось цветами большого города. Всякий раз прошмыгнув мимо консьержки в ночное время, он шел бродить по пульсирующим улицам, здесь всегда были люди и даже в самый скучный день событий собиралось больше, чем в селе за месяц. Родители впервые гордились им и присылали письма с напутствием хорошо заниматься и получить профессию. Учиться Фарману было трудно: он не привык так много читать и периодически скучал на лекциях, поглядывая в окно. Больше уроков ему нравились перерывы и прогулки с одногруппниками. В первый день учебы они отправились в небольшой парк недалеко от университета праздновать начало новой жизни. Самый предприимчивый парень потока вытащил из портфеля стеклянную бутылку и предложил всем выпить. Фарман сначала подумал, что это вода, так казалось на первый взгляд. Он с радостью взял стакан и выпил залпом под изумленные взгляды толпы. Только опустошив содержимое, он понял, что это была не вода, что-то обжигало его изнутри, отдавало горечью и теплом, что-то, чего он не пробовал никогда раньше. В первую секунду ему хотелось выплюнуть странную жидкость, но краем глаза он заметил, как всеобщее изумление сменилось на восхищение. Одногруппники высоко оценили сельского парня, способного с такой легкостью выпить стакан водки. Тогда он узнал это двухсложное слово «водка», отличающееся от воды всего на одну букву. Загадочная жидкость помогала легче знакомиться с людьми и часто объединяла их быстрее, чем что-либо другое. Фарман даже не заметил, когда наступили каникулы и нужно было ехать домой.

Я не хочу ехать домой, мне кажется, что я перестал быть его частью. Прощаться с городом, пусть и ненадолго, гораздо сложнее, чем с родным селом. Тут жизнь идет каждую секунду, и я боюсь, что, даже закрыв глаза на ночь, пропущу что-то важное. Всю дорогу я думаю о том, чем занять себя у родителей. Вновь полоть грядки или собирать фасоль. Какая же тоска. Наверное, Абдулла, Фатима и Ситара будут донимать меня своим детским бредом. Буду уходить в кукурузное поле и лежать там в листве, так они меня не найдут.

Фарман уже приближался к знакомым серым воротам, как вдруг заметил, что все соседи не просто с любопытством рассматривают студента, но и здороваются с небывалым до этого уважением. Кто-то пихает своих юных оболтусов, приговаривая, что, если они будут заниматься, станут как Фарман. Он никогда раньше этого не испытывал, это было уважение. Оно быстро растеклось по всей деревне. Каждый знакомый теперь смотрел на Фармана с нескрываемым пиететом. Он теперь был не просто сын Марал и Ахмеда, он был уважаемым студентом университета. Даже дома встречали его празднично: мать накрыла стол и слегка приобняла сына, совершив над собой усилие. Ахмед радостно махал рукой, неся в руках две бутылки тархуна к столу. Лимонад дома покупали только на знаковые события – ближайший магазин был в часе ходьбы и он стоил один лари. Мать даже не заставила работать, напротив – приготовила его любимые блюда. Расул крепко приобнял брата не просто по-родственному, но как-то особенно, будто бы видел в нем уже не только мальчика, с которым некогда делил комнату. Фатима, Абдулла и Ситара бросились наперебой спрашивать, какой там город, кто там живет и как выглядит университет. Фарман стал событием, и это сладкое чувство впервые окутало его, как утренний туман, оно было таким приятным и праздничным. Он набрал в грудь побольше воздуха и громко (громче обычного) рассказывал про занятия, учителей, городские улицы. Впервые в жизни он чувствовал себя особенным. Героем, которому удалось вытряхнуть из себя сельскую пыль. Мужчиной, способным самостоятельно жить сложную и настоящую жизнь. Вне дома тоже все изменилось: теперь с ним не только здоровались, но и стремились спросить, как городская жизнь и как ему это удалось? И хотя Фарман пересказывал одно и то же, это его совсем не утомляло, напротив – он получал специфическое удовольствие от пересказа и в зависимости от слушателей добавлял разные детали. Словно он участник ток-шоу, где его спрашивают, как он пришел к успеху.

Фарману нравились такие передачи, там всегда был тот, кому все удалось, кто-то вроде него. Мальчик из маленького села, который не только смог уехать, но и состоялся. Он всегда надеялся стать таким. Важным парнем в красивой, отглаженной голубой рубашке, с ровной стрижкой, прямо напротив ведущего; он представлял, с каким трепетом на него будут смотреть женщины и с какой завистью – мужчины. Он сядет расслабленно, немного с вызовом посмотрит в камеру и будет рассказывать, как ему приходилось чистить навоз за местными скакунами на конном заводе, как мать заставляла собирать кукурузу под палящим солнцем, как у них с братом были одни сапоги на двоих в дождливые дни и как до ближайшего магазина приходилось идти пятьдесят семь минут по ужасной дороге. А потому всякий раз, заметив жадные глаза соседей, спрашивающих, как он устроился, он чувствовал, как плечи расправляются сами собой, как позвоночник подобно железному столбу выпрямляется и тянется к солнцу. Он вставал так, чтобы видеть всех слушателей, делал небольшую паузу и приступал к рассказу. Фарман всегда учитывал, кого больше – женщин или мужчин, детей или взрослых, от этого зависела и тональность его истории. Так, общаясь с девушками, особое внимание он уделял витринам магазинов: чистые, почти прозрачные стекла с легкостью пропускали свет и жадные взгляды прохожих, нарядные манекены, вечно готовые к празднику, подмигивали каждой женщине, как бы намекая, что для полного счастья ей непременно нужно это конкретное платье. Витрины всегда были опрятными, в них вместо сменяющихся кадров жизнь представляла собой вылизанный, пахнущий парфюмом стоп-кадр, где все неизменно. Местные жительницы зачарованно замолкали: они уже примеряли городские обновки и крутились перед подругами в небольших примерочных.

Мужской части села Фарман рассказывал о том, как много среди городских девушек красавиц, каким легким и странным становится южное тело после водки, как много подработок можно найти в большом городе и как невозможно там заскучать. Вместо пасущихся коров – большие машины, едущие друг за другом, вместо навозного запаха – машинное масло, кажется, будто мир не ограничен воротами дома, а распускается подобно пиону, стоит только открыть глаза. Местные парни мечтательно замолкали: они уже представляли, как идут по ночному городу в кожаных куртках, как легко ветер обдувает их волосы, а местные девчонки засматриваются им вслед. Фарман дарил им самое главное, что может дарить другой человек, – надежду на будущее, и они еще несколько дней ходили переполненные ею, пытаясь не растратить ни одной капли.

Больше всего на свете мне хотелось дома: самого простого архитектурного сооружения, предназначенного для жилья и имеющего стены, дверь и крышу. Маленького, пусть даже самого маленького на свете, но своего. Места, где кто-либо живет. Здания, жилплощади, жилища, domus-a. Не обязательно крепости, даже не крепости вовсе, не оборонительного, а сберегательного, поглаживающего, интимного, собственного. Чтобы в нем были свои стены и пол, которые не нужно ни с кем больше делить, чтобы в нем можно было ходить босиком и не закрываться изнутри в маленькой комнате, чтобы в нем можно было распаковать чемоданы и разложить книги. Без металлических стен контейнера и чужих людей, чтобы там не было грязной посуды других людей, чтобы в ванной могли висеть только наши трусы, чтобы в нем было приятно быть, чтобы в него можно было позвать гостей, чтобы в нем можно было постелить ковры, чтобы посуда была не самая дешевая, а самая красивая, чтобы в нем можно было жить с кошкой и гладить ее по вечерам, чтобы в нем можно было стирать, чтобы в нем можно было смотреть кино или повесить картину.

Я смотрела на каждый дом, архитектурное сооружение, здание, жилплощадь, жилище и думала, неужели в нем не будет малюсенького угла для нас. Без всяких изысков, просто чтобы там хотелось жить. Жить хочется далеко не везде. Здесь, например, жить не хочется. Контейнер невольно рождает во мне странные ассоциации, будто я часть индустриального орнамента или товар, который вот-вот отправится по воде. Сжиженный газ, нефть, опасное химическое соединение, кислотная и щелочная жидкость, радиоактивное вещество. Железобетонная конструкция, труба или автомобильная запчасть. Моя рука торчит из окна, как если бы она была контейнерной веткой и держала сигарету. Местные жители любят заглядывать в окна, когда проходят мимо, для них это что-то диковинное, будто человеческий зоопарк. Homo sine domo. Aliena species. Их глаза скользят по поверхности моего ненадежного обиталища, по мне и быстро переключаются. Будто они перебирают одежду в секонд-хенде, которой касаешься осторожно. Помнишь, что у нее были другие хозяева, боишься: вдруг она хранит семейные проклятия и травмы, передает болезни или тяжелую судьбу. Как копировальная бумага ждет легкого нажима пальцев, чтобы навсегда отобразить свой рисунок.

Господи, как же мне хочется дома. Меня раздражают эти глаза – ночные фары случайных автомобилей – соседки вновь приготовили еду, но посчитали лишним прибраться. Я представляю, как собираю все их тарелки и сковородки и кидаю им прямо в комнату на чистые кровати. Мне хочется выучить фарси, только чтобы ругаться. Они совсем не любят говорить и только едят. Может, если бы мы могли говорить, было бы лучше? Я бы спросила, любят ли они фильмы Джафара Панахи? Читали ли стихи Форуг Фаррохзад? Мечтают ли они, чтобы их приютили пылающие очаги?

Больше, чем дом, я хочу только наполнять его изо дня в день содержимым, как долму: вновь обрастать бокалами, панно, тарелками, плакатами, свечами, мебелью, книгами. Пока ничего этого у меня нет – только ежевечерний ритуал по поиску квартиры по заданным ориентирам. Не больше определенной суммы. Есть домашнее животное. Кошка. Мы ждали разрешение на перемещение в безопасную зону, но слышали, что его делают в лучшем случае год, а в худшем и дольше. Пока не нашли квартиру, мы жили в лагере беженцев, который представлял собой несколько контейнерных домов с общими кухнями и туалетами. На семью полагалась только одна комната, маленькая и подозрительно похожая на больничную палату с железными кроватями, узкими шкафами и маленьким холодильником. Уже несколько месяцев я безуспешно рассылала заявки и получала отказы. По-видимому, мы были обречены навечно остаться жителями барака.

Каждое объявление было похоже на предыдущее: голые стены, пол и окна. Редко встречались меблированные варианты. Если это были дома, то я обязательно обращала внимание на дверь. Мне нравились старые двери с заметными ручками. Например, бордовые с почти черной рукояткой или темно-синие с ручкой, похожей на череп. Если это были квартиры, то дольше всего я рассматривала ванные. Вот уже почти год я мечтаю полежать в ванной, предварительно добавив в воду все возможные средства: от соли до пены. Чтобы она была похожа и запахом и формой на цветущий куст гортензий. Отдельный вид удовольствия – кухни. Хотя меня больше интересуют не шкафчики и не размер холодильника, а столы. Я всегда хотела поставить круглый стол без углов, за которым каждый мог бы видеть друг друга. Но пока мечта иметь свои стены и пол казалась недосягаемой, как звезды из глянцевого журнала в десять лет.

Хотя в детстве у меня была только одна звезда – принцесса Диана. С ее взглядом исподлобья, спадающими на лоб короткими прядями золотых волос и состраданием в глазах. Я не знала никого лучше принцессы Уэльской; вот она бежит в растянутом свитере с сыновьями, вот ест гамбургер в парке неподалеку от Букингемского дворца: я так была восхищена ею, что собирала все журналы и газеты с ее изображениями в фиолетовый дневник с замочком, читала все версии ее смерти, включая конспирологические, и собирала всю литературу, которая была ей посвящена. На ее белом, аристократичном, привилегированном лице была печать боли, совсем не характерная, скорее знакомая другим, темная, густая, телесная, подлинная, скрытая, как толстые стебли дубов в густой земляной жиже. Ей полагалось быть беззаботной, богатой, счастливой и беспечной, но вместо этого каждая морщинка на ее фарфоровом лице отдавала солью ночных рыданий от несчастного брака и нелюбви. В день, когда королева людских сердец разбилась в белой машине о тринадцатый столб парижского туннеля, мне исполнилось пять лет. И мне казалось, что нет и не может быть в мире ничего важнее, чем нарастить себе такое же огромное сердце, способное любить всех: чужих и своих, похожих и непохожих, больших и маленьких. Может быть, поэтому я оказалась здесь, чтобы научиться этой любви? Где еще учиться любви, как не в доме контейнерного типа с соседями-беженцами? Здесь каждый дом пахнет разной едой в зависимости от того, кто в нем обитает; перемешиваясь, эти запахи вынужденных переселенцев щекочут ноздри изнутри, я думаю о том, чем пахнет любовь: едой, смертью или тем и другим? Когда Диана умерла, я навсегда запомнила, что умирают все: даже самые хорошие, обладатели больших сердец и хороших зубов, бездомные и владельцы роскошных вил, любители вин и фанаты безалкогольных напитков. Все. Интересно, что происходит с их домами? Кто наследует не имеющим ничего, кроме слов?

Железные стены контейнера, по-видимому, не пропускают сигнал, поэтому интернет практически не работает, так что я придумала себе новое развлечение: хожу по округе в поисках мест с бесплатным вай-фаем, где можно было бы поработать. В лагере вай-фай есть только в одном месте, и к нему стекаются, как антилопы к водопою, все обитатели лагеря: от африканцев и арабов до случайных жителей, решивших сократить дорогу. В первый день я шла почти сорок минут до библиотеки, чтобы обнаружить, что она при местном колледже и просто так в нее не пускают. На второй день нашла торговый центр и решила, что там-то точно смогу немного поработать. Собрав рюкзак и вооружившись картой, пошла. Вначале переходишь дорогу (все машины почему-то тебя пропускают и долго ждут, когда ты пройдешь), потом обходишь ремонт по специально выделенной пешеходной зоне, потом поворачиваешь к опрятным, красивым домам с садиками и медленно-медленно идешь вдоль кажущихся нежилыми пространств. Такие дома я видела только в кино и на картинках: около каждого небольшой сад с цветами: пионами, гортензиями и розами, садовыми гномиками и скульптурами, аккуратная черепица, ухоженные фасады, приятные занавески пастельных тонов. Я останавливалась практически у каждого такого дома и размышляла: неужели в нем не найдется маленькой квартиры для нас? Спустя десять таких остановок я наконец зашла в торговый центр; вход в него оказался совсем не очевидным: вначале нужно было пройти сквозь огромную парковку, чтобы в глубине увидеть вывеску и зайти в раздвигающиеся стеклянные двери. Внутри было шумно, повсюду расслабленные, как и подобает, местные жители с небольшими пакетами и в некоторых случаях с детьми. По левую руку цветы: ромашки, подсолнухи, хризантемы. Здесь вообще почти в любом большом продуктовом магазине можно было увидеть цветы. Я подумала о том, как много это говорит о местной культуре и об отношениях человека с эстетикой, мир вокруг обязан был не просто существовать, а быть приятным. Приносящим удовольствие. Видимо, в этот день проходила какая-то акция, и поэтому буквально каждый лизал мороженое или нес в руках маленький красный стаканчик.

Вай-фай постоянно отпадал, вместо работы мне невольно приходилось заниматься наблюдением за окружающими. В какой-то момент на лавочку рядом села семья: мама с двумя дочками, и я не сдержалась и расплакалась. Я вспомнила это теплое, растекающееся изнутри, как струя подтаявшего рожка, чувство: когда ты сидишь с мамой в торговом центре, вы купили очередную обновку для школы и тебе уже не терпится поскорее надеть на себя все новое на следующий школьный день. В качестве награды за долгое хождение по магазинам мама покупает тебе с сестрой по мороженому, одинаковому, чтобы никто не ссорился. И вы безмятежно поедаете ванильный шарик в вафельном рожке, сидя на скамейке. Мамино тело рядом расслабилось и стало большим и теплым, как бесформенный пуфик, скоро вы пойдете домой и будете хвастаться папе. Дефилировать с важным видом, пока он выносит окончательный вердикт купленному. Мир безопасный, нежный и мягкий: он сочится запахами домашних пирожков, гладит тебя своими длинными пальцами и каждый день приносит новое, будь это воробушек, друг или книга.

Ты еще ничего не знаешь о том, как добываются дома.

И о том, как их покидают.

Что означают строчки британской поэтессы Варсан Шаир: никто не покидает свой дом, пока тот не становится пастью акулы.

Почему Форуг Фаррохзад просит, чтобы ее приютили завораживающие аккорды швейной машинки, а Цветаева советует беречь Гнездо и Дом.

Ничего не знаешь о том, как дома из зданий становятся острыми концами меча, как тьма способна просочиться сквозь самые крепко закрытые двери и плотным газом осесть на купленную мебель, как много вещей образуется за жизнь и как тяжело продавать их вместе с разбитым сердцем, как непросто собрать все нажитое за месяц и оставить лежать в коробке у друзей.

Когда дом распахнет пасть, ты не успеешь даже выдавить помогите, ты упадешь в расщелину железнодорожных путей, прислонившись к тем самым дверям, к которым нельзя прислоняться. Он уже не будет им и станет оно: монстром из-под кровати, который пытается проглотить тебя не пережевывая. Тщетно ты стараешься уклониться от острых зубов и длинного шершавого языка. Эти зубы будут удлиняться по мере твоего отдаления, из абсолютно белых сначала становясь молочными, а затем золотыми. Тяжелыми, не подвластными ни одному живому существу. Аммиачный запах потянется из пасти, сигнализируя то ли о больной печени, то ли об отказывающихся работать почках. Вязкий тягучий аромат опасности, кажущийся острым на ощупь и горьким на вкус. Ты станешь этим запахом ужаса, и всякий прохожий будет чувствовать этот странный аромат от твоего тела. Удивляясь, незнакомцы вопрошающе посмотрят тебе в глаза в надежде, что это им показалось. Но ты знаешь правду: ты впитал этот ужас, на тебе остались крохотные частицы золотых зубов, след дома тянется следом, как грязь с кладбища. Ты свидетель, а значит, тебе никогда не отмыть густую бордовую кровь всех убиенных пастью до тебя. Дом ест не как дети. Он ест много, ест жадно, делает большие куски, вгрызается в самую мясистую часть и сразу глотает. Глотка, как пещера, поглощает всех убитых и полуубитых в себя, как гроб, безразличный к телу, что украсит его в царстве Аида. Но знаешь, что самое странное во всем этом?

Ничто так не болит, как утраченный дом. Он болит, как если бы все конечности разом оказались отрезаны, как вырванные зубы, как спазмы гортани. Стоит тебе немного отвлечься, как эта тоска накатывает словно паническая атака, часто она выжидает ночи, чтобы показывать тебе утраченное как арт-объект. Ты смотришь одно и то же кино, в котором тебе показывают все, что больше никогда не вернется. Детскую комнату, любимую игрушку, сбежавшую кошку, умершего попугая, погибшего брата, собственный дом.

Латиноамериканский художник Кен Гонсалес-Дэй уже создал единственную в мире работу, похожую на такое кино, серию открыток Erased Lynching. В качестве основы он взял исторические изображения со сценами публичных расправ над афроамериканцами и этническими меньшинствами, а затем последовательно стер из них жертв. Так он защитил их субъектность и навечно запечатлел отсутствие как часть эстетического. Их убитые тела наконец оказались скрыты, накрыты пустотой, спасены от чужих глаз, жаждущих глотнуть расплаву. Брешь побуждала посмотреть на тех, кто долгие годы оставался безнаказанным, дать зрителю глотнуть вину. Теперь земля уже не была пейзажем, а стала алтарем жертв, обильно смазанным человеческой кровью. Уничтожение всех их стало саднящей раной каждого американского дуба, исторического здания и мирного пейзажа. Все они: деревья, дома и жители – оказались свидетелями преступления.

Я смотрю на фотографии из прошлой жизни, и там больше нет меня: я отсутствую, как жертва линчевания, как сорванный не созревший до конца плод, вырванный с ветки руками злых мальчиков, ненавидящих красоту. Меня стерли, и остался только пейзаж – свидетель человеческих преступлений. Сколько пройдет лет или столетий, чтобы они, улицы, березы и детские площадки, начали давать показания? Расскажут ли они обо всех жертвах? Не забудут ли ни одну из них? Запомнят ли их имена?

Почти каждую ночь мне снится один и тот же сон: я брожу по старой квартире, я помню каждую деталь и даже запахи. Я захожу в спальню и ложусь на кровать. Я жду, когда кошка запрыгнет на меня и ляжет своим пушистым теплым телом сверху. Она долго мнет меня лапками, пытаясь понять, где самая мягкая часть, и наконец укладывается.

Помнишь, как появилась Кара? В самые страшные, как нам тогда казалось, годы, в пандемию. Я почти перестала выходить из дома и преподавала из домашнего кабинета. В какой-то момент я стала тосковать по живым существам рядом, и тогда появилась Кара. Уличная кошка, спасенная подругой. Помню, как она прислала мне видеоролик запуганной кошачьей мордашки с огромными зелеными глазами и трехцветной шерстью. И я, никогда не любившая кошек, поняла, что мы должны ее забрать. В тот же вечер мы несли ее домой на руках, она с любопытством осматривала наши лица и окружающих. И даже соблазнительный запах шавермы не побудил ее сбежать, она прижалась к рукам и ждала, пока мы принесем ее в дом. Первые два года она никого не подпускала, часто кусалась, не давала себя погладить, а потом что-то изменилось. Может, она впитала нашу любовь? Стала подходить и тереться о ноги мягкой шерсткой, ложиться и подставлять ту часть, которую разрешает гладить, слизывать духи с шеи: она стала нежнее к нам, начала привыкать, что мы те, кто ее любит. Стала спать только с нами и почему-то только на мне: может, мое увеличившееся с годами тело напоминало ей большую мягкую подушку? Она научила меня любить кошек и сама преобразовалась в нежность дома и его обитателей. Кара итог нашей преданности друг другу, лежит свернувшись в клубок и доверительно сопит на кошачьем языке, где-то в другом доме. Пока мы не найдем новый дом. Знает ли она, что мы ее не бросили? Что мы любим ее все так же, как и раньше? Узнает ли она нас, когда мы наконец придем забирать ее?

Когда я родилась, Марал, как и подобает приличной семье, начала ткать ковер. В нем она желала внучке главного, поместив в центр гялин джехизи1, обрамленный гялин дувахы2. Ее крепкие руки, приученные к труду, уверенно переплетали грубые нити между собой. Узор традиционно начинался с тяги3, состоящей преимущественно из разных типов буты. Длинные вытянутые капли, хоть и похожи на слезы, призваны были сделать жизнь красивой. Каждую деталь Марал выводила, как первоклашка выводит буквы алфавита в прописи, с искренним усилием. Это не было единственным наследием, к ковру прилагались ажурные салфетки, постельное белье и даже одежда. Марал знала, что только сделанное своими руками способно говорить. Любимым предметом в доме была швейная машинка «Зингер» с ножным приводом: она была достаточно шумной, поэтому все домочадцы знали, что Марал нельзя тревожить, если за белой дверью слышен гул, похожий на звук производственного станка или звук бьющихся друг от друга металлических карточек в библиотеке, где картографию ведут на тонких железных пластинках. Что-то похожее Фарман слышал на вокзале, впервые увидев автоматическую справочную установку. Мое рождение позволило ей простить никудышную дочь, сбежавшую со странным лысеющим парнем, который ей не нравился. Я стала прощением для матери и отца, родившись раньше положенного срока в уральском роддоме.

Первые годы своей жизни я прожила в медицинском общежитии, где нам полагалось две небольших комнаты. Конечно, нам сказочно повезло: большинству приходилось делить секцию с пятью-шестью людьми или многодетными семьями. Мы делили пространство с длинным, похожим на железнодорожную шпалу соседом, он часто что-то готовил у себя в комнате, брезгуя общей кухней. Маму это устраивало: она хозяйничала там часами, готовила еду, убирала, не нужно было терпеть чужую нечистоплотность или грязную посуду в раковине. Единственное, что безумно ее раздражало, – необходимость мыться в общей ванной, где сосед беззаботно оставлял грязные носки или трусы, из-за чего мать начинала ворчать, она специально говорила нарочито громко, когда проходила мимо его комнаты, чтобы он наверняка услышал, как она недовольна. Периодически сосед выходил в общую зону и очень удивлялся, обнаружив двух маленьких девочек в коридоре, словно он забывал, закрывая дверь своей небольшой обители, что это общее место. Ничейная земля, в которой у всех прав с корочку хлеба.

Земля, которую никто по-настоящему не любит, не чистит, не заботится о ней в надежде, что это сделает кто-то другой. Необходимость жить с чужими, с одной стороны, напоминала сцену. Нельзя, к примеру, выйти в трусах или голым, потому что чужие глаза навсегда украдут вместе с фрагментом тела право на него. С другой – гасила чувствительность к миру и его убранству, понемногу толерантность к грязи повышалась, окружающее больше не должно было быть красивым, скорее функциональным. Это случилось и со мной, когда я оказалась в контейнерном доме. Дом ощущался как спальный мешок, нужный лишь для того, чтобы пережить холодную ночевку в лесу, выжить. Больше всего мне хотелось наконец отбросить эти две буквы «вы» и просто начать жить. Как только мы появились здесь, у нас началась холодная война с соседями. Наши представления о чистоте сильно отличались: для них было нормой оставить кучу грязной посуды в раковине или не почистить после себя плиту, на которую было страшно просто посмотреть. Тогда я вооружилась своим любимым средством – словом – и стала оставлять небольшие записки с напоминаниями. И очень удивилась, когда обнаружила, что они на них отвечают. Обмен сообщений, как правило, был коротким и пассивно-агрессивным. Каждой стороне казалось, что виноват другой. Никто не хотел отмывать ванную со следами ржавчины или волос, чистить раковину, блестящую от жирного налета, мыть плиту, похожую на кусок полиэтилена после покраски стен, только вместо краски на ней виднелись пятна от соуса или капли масла после жарки. Мы не могли договориться, и поэтому дом напоминал игровое поле для твистера: наши зоны, как правило, всегда были прибраны и очищены, их – напротив. Общий полигон сражений – кухонная плита периодически все-таки чистилась мной в минуты отчаяния, когда я уже не могла иначе. На фоне происходящей в мире катастрофы это, конечно, казалось глупым, но мне хотелось хоть ненадолго вернуть нормальность в свое существование, даже если она выражалась в чистой плите или пустой раковине.

Когда сосед по медицинскому общежитию съехал – это было счастье. Однажды он случайно забыл на включенной плите кастрюлю, в тот день только мы с сестрой были дома. Нам повезло, что мать рано вернулась с работы и увидела дым из-под его двери. После этого инцидента ей удалось добиться выселения соседа, а спустя пару месяцев стала возможной приватизация. Так у нас появился настоящий дом, который не нужно было делить с чужими. Место, которое можно наполнить собой: любимыми предметами, книгами и мебелью. Место, о котором ты заботишься, как о близком друге. Место, которое ты любишь. Особенно любишь в минуты снегопада или проливного дождя. Спустя пару лет наш дом купила местная сеть аптек: я приходила туда проверить, не видно ли ростков бывшего дома или его следов между стеллажами и полками. С тех пор у меня только единожды было подобие настоящего дома: наша бывшая квартира. Хотя нельзя назвать ее нашей: она была съемной, но в ней имелось все, что подобало дому. Я не успела с ним попрощаться, наверное, поэтому он постоянно мне снится. Снится, как стояли предметы в последний раз, когда я его видела. Во сне я хожу по пустому дому, вначале по прихожей, потом по маленькой кухне, наконец захожу в свой кабинет, где всегда пахнет сыростью. Контейнерный дом такой маленький, что по нему ходить не получается, – комната-спальник, комната-точка в повествовательном предложении.

Соседские парни, поначалу наблюдавшие за Фарманом как осторожные антилопы, начали забрасывать его вопросами о поступлении. Пока самый предприимчивый из них в конце разговора не всучил ему конверт и не убежал. В конверте лежала немаленькая сумма денег и записка. Фарману впервые предложили деловую сделку: он любой ценой пристраивает незнакомца (назовем его так) в университет и получает процент за работу. Поначалу Фарман опешил, ему казалось, что самым правильным будет вернуть чужие деньги, правда, на десятой минуте своей прогулки он вдруг осознал, что сумма эта равняется нескольким походам в ресторан, новой одежде и даже аудиокассете любимой группы. И тут с Фарманом произошло то, что и происходит с героями авантюр, – он понял, что сможет разбогатеть. Осталась сущая мелочь: придумать схему.

Отъезд Фармана был стремительным: под предлогом скорого начала семестра он собрал сумку и уехал. Дорога, которая в первый раз показалась ему долгим витиеватым лабиринтом, теперь распрямилась в пущенную стрелу. Доехав до общежития, он встретил соседей и осторожно поделился новостями. В ограниченном круге света от небольшой лампочки, вкрученной в общежитии, их лица, казалось, светились, как лики святых. Поочередно каждый перебирал языком, как змеиным хвостом: а что, если; а ты знаешь Катю, которая работает в приемной комиссии; у кого содержатся бланки итоговых экзаменов? Мелкие крапинки пота стекали по их нахмуренным лбам: спустя несколько часов интенсивного обсуждения с перерывами на перекуры они придумали ПЛАН. Правда, он подразумевал, что сумма, уплаченная Фарману, будет дробиться на нескольких человек: проблему эту легко можно было решить установлением единой таксы. Главное: обкатать план и проверить, что все механизмы работают. Вначале Фарману предстоял первый шаг – познакомиться, а может, и соблазнить Катю. Конечно, ему было неловко за будущую подлость, но, с другой стороны, эта была реальная возможность помочь таким же, как он, оказаться в мире, где есть не только конский навоз. В тот вечер нашему герою не спалось: он лежал, положив руки под голову, и представлял, как его будет встречать родная деревня в следующий приезд, скольким он поможет и навсегда станет героем, авантюристом, способным не только вырваться из зыбучего песка необратимой судьбы, но и вырвать из него других. Про финансы Фарман тоже думал: ему так нравился запах денежных купюр, что, если бы существовал парфюм с таким ароматом, он бы без промедлений обрызгал бы всего себя. Ему нравилось, когда Ахмед давал ему денег, чтобы тот сходил в местный магазин. В такие минуты Фарман чувствовал силу этих гладких купюр не только на кончиках пальцев, но и всем телом. Их можно было обменять на все что угодно, на все, что он хочет, на все, что может себе представить. Купить всю любимую еду и есть ее одному, ни с кем не делясь. Единственное, что омрачало, – необходимость искать и зарабатывать эти странные бумажки: в деревне обмен не казался справедливым: три-четыре купюры зарабатывались тяжело. Вначале посадить, потом прополоть, потом вырастить, потом собрать, потом закинуть огромный холщовый мешок на плечи и нести до соседской машины, вытащить и стоять под палящим солнцем по несколько часов в ожидании, когда кто-то наконец захочет купить фасоль. Наконец, после удачной продажи тащить уже свое тело, похожее на пустой мешок, домой. Плечи продолжали нести в себе тяжесть груза, как матка – плаценту после рожденного ребенка. Мать всегда говорила Фарману, что деньги зарабатываются по́том, что они не растут на деревьях. Будучи маленьким, он даже мечтал однажды найти такое место, где вместо листвы будут купюры с разной валютой, о, эти мешки Фарман собирал бы значительно быстрее. Сможет ли он заработать деньги языком и хитростью? Не будет ли от этого навсегда проклят Аллахом?

Наутро он протер глаза, а затем провел ревизию внутренних размышлений: готов ли он начать эту авантюру? Фарману казалось, что он стоит на краю пропасти, мелкие камушки уже проваливались туда, в темноту задуманного. Фарман попросил у соседа пиджак, надушился, посмотрел на себя в маленькое зеркало общажного туалета и пошел искать Катю. Девочки жили в другом здании, поэтому он вышел из общежития, прошел мимо вахтерши, ищущей к чему бы прицепиться. Обычно она всегда сопровождала каждое его появление колким замечанием: то рубашка мятая, то пришел поздно, то на учебу опаздывает. В этот раз она не нашла что сказать, только удивилась его вежливости и опрятному виду.

Фарман спустился вниз и двинулся по улице, попутно думая, правильно ли он поступает. Катя вряд ли согласится помогать ему за процент, Фарман уже разузнал о ней все, что мог. Она была слишком идейной, хранила экзаменационные бланки, как некоторые хранят первые волосы ребенка. Верила, что причастна к большому делу – взращиванию будущих интеллектуалов, и точно не стала бы участвовать в подделке документов. А еще – она была одинока и жаждала любви, как прохлады в жаркий день. Выход был один – получить доступ к бланкам и подделать их так, чтобы нужные абитуриенты стали студентами почетного университета. А что, если Катя заметит его интерес к бланкам, расскажет руководству и его отчислят? Конечно, в таком случае он будет все отрицать, скажет, что заболел или много выпил.

Недавно прошел дождь, и влажный асфальт блестел под его ногами. А что, если все получится? Он представил, как толпа его односельчан вместе с ним щеголяет по проспекту, как громко они смеются, как весело проводят время, как он становится местной легендой и примером для подражания. Вынырнув из сада размышлений, он понимает, что столкнулся с кем-то. С Катей. Это судьба, решил Фарман, как говорит его мать, kismet4. Сам Аллах столкнул его с ней, значит, все верно. Привет – выдавил он из себя, сглотнув от волнения. Столкновение было как никогда кстати, теперь это был повод извиниться и пригласить ее в кафе неподалеку. Фарман решил, что вначале они должны сблизиться, прежде чем он приступит к самой ответственной фазе. Катя не была красавицей в его понимании: тонкие и редкие волосы странного цвета, что-то между серым и русым, голубые глаза. Но не такие, о каких пишут в романах, не глаза-океаны, не глаза-озера, глаза – застоявшаяся вода в кувшине для полива домашних растений. Покрытые дымкой, как молочной пленкой. Ей было приятно его внимание: он, конечно, славился любовью к веселью и водке, но был молодым и интересным. Он рассказывал ей, как красиво блестит кожа местных скакунов в лучах закатного солнца, как приятно скользит рука по шерсти гордых грузинских коней. Они стали часто проводить время вместе: ходили на премьеры, гуляли по набережной, наконец Фарман стал помогать ей с бюллетенями будущих студентов. Рук не хватало, заявок было слишком много: заполнить все данные, вписать итоговые баллы за экзамен, рассортировать, подготовить таблицы для жаждущих абитуриентов, подходящих к дверям университета с опаской. Катя впервые в жизни ощущала рядом мужчину, вовлеченного в то, что она делает. Он всегда был готов помочь, брал на себя излишки работы, приносил еду, чтобы она поужинала, расспрашивал о том, как прошел ее день, и всегда смотрел в глаза.

Все удалось: Фарман быстро наловчился подделывать результаты, он вписывал в пустое тело бланка имя клиента, и тот магическим образом попадал в таблицу с поступившими, в некоторых случаях он искал вариант отличника и переделывал тест провалившегося односельчанина. План работал, а вместе с ним пришли первые шальные деньги. Они были легкими, от них не ныли плечи и спина, Фарман чувствовал себя счастливым, молва по селу разнеслась быстро, и желающих с каждым днем становилось все больше. Единственная проблема – сессия, нужно было сделать так, чтобы новоприбывшие не вылетали из университета тут же, но, к счастью, и тут нашлось решение. Васильков был профессором факультета, хорошо известный своей любовью к деньгам и нелюбовью к студентам: пять стопок не самого дорогого коньяка, и они ударили по рукам. Процент в обмен на гарантию. Фарман чувствовал в себе силу, до этого ему неизвестную. Он не просто наладил собственную жизнь: наконец купил приличной одежды, обустроил комнату, регулярно высылал матери деньги, объясняя их подработкой, но и влиял на жизни других. Он шел по коридору уверенно, как насытившийся добычей лев. Как это обычно и бывает, наш герой еще не представляет, что вся эта жизнь совсем скоро окажется смыта голубизной Катиных глаз.

Катя терпеливо ждала, когда же их отношения получат развитие, она стала покупать себе яркие платья, подкрашивать губы помадой цвета «алая роза», зачесывала волосы назад, как в модных журналах, но все равно оставалась для него только подругой. Периодически казалось, что Фарман заигрывает, иногда он звонил, чтобы попросить о помощи, и тогда она летела через полгорода, чтобы встретиться. Больше всего ей нравились приветствия, так она могла незаметно прижаться к его телу, пахнущему вареной кукурузой и ирисками. Ей казалось, что рука юноши намеренно задерживается на талии, а внутри его смуглого тела бурлит то же еле скрываемое желание, что и в ее фарфоровой груди. В каждом слове Кате чудился подтекст, всякий раз, когда он предлагал помочь ей с работой, она надеялась, что Фарман останется на ночь. И она увидит, как родинки на его груди подсвечиваются лунным светом. Всякий раз, когда его взгляд падал на нее, она ощущала, как дрожат коленки, как меняется голос, ей хотелось красиво встать или повернуться лучшей своей стороной. Она стала как бы невзначай приходить к мужскому общежитию, прогуливаться там часами в ожидании, когда покажется его силуэт. Постоянно ходила по факультету, где учился Фарман, чтобы случайно встретить его и обнять. Вдохнуть запах его тела и носить с собой по несколько дней. Однажды она даже украла его шарф, чтобы периодически подносить ткань к носу по вечерам, представляя, как его длинные руки обнимают ее со спины. Это было похоже на безумие, все ее мысли были заняты Фарманом, она была готова исполнить любое его желание в обмен на теплые карие глаза, в которые ей хотелось смотреть, как смотрят в пламя. Фарман часто подмигивал ей или улыбался при встрече, и она хранила каждую его улыбку, как сокровенное, как хранят первые волосы детей или их молочные зубы. Она была очень внимательной, всегда обращала внимание на то, что ему нравится, чтобы затем купить такую же книгу или точно такую же аудиокассету. Ей казалось, что, только вобрав в себя все, что любит Фарман, она сама станет тем, кого он любит. Но однажды все изменилось.

Это был важный день, может, самый важный, которого она ждала. Университетская вечеринка в честь новогодних праздников и окончания первого семестра, на которой все соберутся. И Фарман тоже. Катя купила дорогое платье, сделала прическу у подружки-парикмахерши, накрасилась: она готовилась к этому дню. Если что-то и случится, то сегодня. Он увидит, как она заходит в зал для торжеств, как ее тонкие запястья, украшенные браслетами, тянутся к лицу, чтобы поправить прядку выбившихся от волнения волос, заметит ее оголенную длинную шею, почувствует запах парфюма (мамины духи). Она зашла туда, оглушенная странной танцевальной музыкой и лучами диско-шара, и увидела его. Его с другой женщиной. С другой красивой женщиной, что еще хуже. Она увидела, как он смотрит на эту женщину. Он смотрел на нее так, как она смотрела на него, – с жаждой, обожанием и интересом. Всем телом он тянулся к ней, пытаясь быть ближе. Незнакомка совсем не была похожа на Катю: тугой пучок черных волос, длинные черные ресницы, черные аккуратные полумесяцы бровей, пухлые губы. Четкие скулы придавали ее лицу строгость и благородство, она держалась отстраненно, пока Фарман что-то говорил ей на ухо. В какой-то момент он повернулся и, увидев Катю, дежурно кивнул. Теперь она ясно видела: он никогда не любил ее, она была просто другом, а может быть, и не другом, а знакомой. Он смотрел на нее, как смотрел на местную библиотекаршу, продавщицу и преподавательницу. Как смотрят на всякую женщину.

Мы нашли квартиру совершенно случайно. И как никогда вовремя: нам повысили арендную плату в канун Нового года. Двадцать шестое декабря, мы несем в маленькую старую машину коробки с вещами и посудой. С трудом запихиваем белый книжный шкаф в полуоткрытый багажник. Снег метит каждую коробку стремительно, не успеваю я открыть железную входную дверь, как обнаруживаю, что практически все предметы уже покрылись зимней пудрой. В детстве меня поражало, что дом нужно искать, что он может быть общим, не целиком твоим, а частично. Кусочек, который всегда кажется слишком маленьким, особенно отрезанный на чужом торжестве. Когда мы с сестрой впервые увидели фильм «Один дома», больше всего нас поразил не Кевин и не грабители, и даже не ловушки, а дом. Большой, сверкающий гирляндами дом. Он был таким чистым, стерильным, аккуратным, нарядным, в отличие от нашего (комнаты, двух, впоследствии трех комнат), он был цельным. Манил, как чизкейк «Нью-Йорк» в кулинарии, который очень хочешь купить, но жалеешь денег. Дом моего детства не был таким: он не был домом, он был общежитием, общее житие, жить в обществе, и далеко не самом приятном. Когда мы оказались на улице в канун новогодней ночи, я весь день вспоминала, как впервые с сестрой увидела «Один дома», как мы завидовали мальчику с голубыми глазами и его дому.

Вариантов было немного, и мы почти отчаялись, как вдруг нам написал знакомый. Его бабушка недавно умерла, и он решил сдать квартиру. Нас сразу предупредили, что из квартиры еще не вывезли вещи: мягкие игрушки, странная и сумбурная библиотека, большие персиковые диван и кресло, которые занимали все место. Мебель была прямиком из девяностых: весь комплект, огромный диван и два пухлых кресла, не только откусывали от комнаты большой кусок, но и странно пахли. Оказалось, что диван пропитался кошачьей мочой, его мы выбросили сразу. Первая ночь в доме была ужасной: все в пыли, захламленный балкон, грязные шкафы. К счастью, хозяин квартиры, а по совместительству наш друг, пошел навстречу и активно помогал вывезти старые вещи. Мы вместе разбирали залежи чужой и, по-видимому, среднестатистической жизни: выбрасывали пустые стеклянные банки, разбирали мешки с землей и старой одеждой, красили комнату в бежевый и бордовый. Одну стену мы сделали моего любимого цвета – бордо, остальные три – белыми. Выбросили все ненужное, вывезли ценное и поехали в «Икею».

Первым, что я взяла, были свечи. Мне чудился запах чужой хозяйки, а может быть, и ее смерти, его хотелось накрыть, как накрывают телевизор от пыли. Чем-то тонким и кружевным. Запах хвои скандинавского леса. Запах черничного пирога. Из всех бытовых предметов я всегда предпочитала красивые или приятно пахнущие, нефункциональные. Ни для чего не нужные. Моя мама, передавшая мне по наследству любовь к «Икее», напротив, любила мелкие и функциональные вещи. Например, крючки. Она могла часами перебирать их в руках и разглядывать, один крючок она выбирала после тщательного отбора.

В маленькой комнате контейнерного дома очень не хватает крючков: большую часть комнаты заняли наши нераспакованные чемоданы. Распаковывать их не было смысла, все равно не хватало места в шкафу. Кроме того, мы еще тешили себя надеждой, что мы здесь ненадолго и совсем скоро найдем настоящий дом. Правда, с каждым днем эта надежда истончалась, как много раз окрашенный волос.

«Икея» напоминала симулятор идеальной жизни, каждый желающий мог пожить в скандинавских интерьерах, где вещи не только практичны, но красивы. Полежать в большой кровати, представить себя готовящим еду на новой кухне или принимающим ванную с видом на абстрактную картину. Обособленные комнаты создавали иллюзию принадлежности только тебе; украшенные картинами и фотографиями, они притворялись живыми и застигнутыми врасплох. Я стояла напротив большого синего кресла для чтения книг и не могла оторвать от него взгляд, мне нужно было это кресло прямо сегодня и сейчас. Мне хотелось читать в нем по вечерам, поставить рядом с книжным шкафом и знать, что теперь у меня, как в настоящих домах, есть место для чтения книг. Мы купили его и в придачу самую простую деревянную кровать, дешевый матрас, книжный шкаф и всякие мелочи, из которых на самом деле и состоит дом: плотные шторы, свечи, бокалы, ковры разной формы и фактуры. Сколько дней мы красили комнату? Наверное, достаточно, чтобы запомнить, какая на ощупь стена, породниться с запахом краски и нарастить пуповину с этим местом. В отличие от пуповины при рождении связь с пространством появлялась только как следствие усталости и пота. Когда мы закончили ремонт, мне почти не хотелось выходить из дома, мне нравилось находиться в нем. Вытянутое тело лоджии, напоминающее по форме выброшенного на берег кита, существенно преобразовалось: вместо бесконечной череды разных предметов там теперь стоял старый диван, на котором можно было лежать и читать летом. Чемоданы прижимались друг к другу в белом самодельном шкафу. На стену мы повесили часы с маятником и чеканную картину. В окна стучались тяжелые ветви яблони, от них приятно пахло летом и становилось тревожно осенью, когда длинные пальцы деревьев пустели и покрывались инеем. Голуби и воробьи тщетно пытались раскусить деревянное нутро, их клювы застревали в льду и примерзали к ним на долю секунды. Когда приходили гости, мы часто сидели на этом балконе, сжимаясь от холода или спасаясь от жары. Лоджия была соединена со спальней – моей любимой комнатой. Большая двуспальная кровать с тумбочками вместо прикроватных комодов, в углу справа я поставила любимое синее кресло, рядом с ним стоял белый книжный стеллаж и серая напольная лампа с длинной пружинистой шеей. Я любила читать там книги, периодически на меня усаживалась Кара, и мы читали вместе. Над кроватью я повесила две вещи: картину и четки.

Картину я нарисовала во время депрессивного эпизода: периодически куда-то пропадало желание жить, словно его высасывало пылесосом, становилось трудно перемещаться и делать что-либо, хотелось только лежать отвернувшись к стене. Например, сейчас, в железном брюхе оранжевого контейнера, мне хочется отвернуться к стене и лежать, пока сон не вытеснит пустоту внутри. Всякий раз засыпая, я надеюсь, что, когда открою глаза, окажусь в другом месте, но этого, конечно, не происходит. Я просыпаюсь и вижу все те же белые стены с холодным отливом голубого. Но не голубого освежающего, чистого, глубокого, а голубого – остаточного, размытого, грязноватого, холодного, напоминающего больничные пространства. И мне хочется плакать, но я не плачу. Я просто беззвучно кричу у себя внутри; внутри моего тела, как в старинной пещере, обрушиваются горные породы, падают камни, исчезают проходы. Я понимаю, что, если не встану, останусь здесь насовсем, и наконец опускаю ногу вниз на ковер цвета безоблачного неба, купленный в райский период жизни.

Там же, над кроватью, висят четки из необработанного янтаря. Их я купила, когда мы были в Калининграде. Я собирала коллекцию из разных мусульманских четок: куда бы ни ездила, я искала их. Они завораживали меня, мне нравилось перебирать четки в тревожные минуты, сравнивать, как по-разному они стучат, как лежат в руке или висят на шее. Периодически я любила повесить четки на шею и носить так. Эти были особенные – грубые бусины, где каждая разной формы, совсем не блестели на солнце, занимали своим плотным телом ладонь и оставляли на ней следы от острых углов. Раз в неделю я доставала все книги и украшения из белого икеевского шкафа справа от кресла и протирала пыль: мне нравилось начинять шкаф заново, аккуратно раскладывая книгу к книге, располагая все по своим местам. На шкаф я постелила длинную синюю салфетку, такие обычно покупали для больших дубовых столов или важных приемов, чтобы постелить вдоль стола и поставить сверху вазу с цветами. У нас не было ни стола, ни приемов, поэтому я расположила ее на белом книжном шкафу и поставила сверху свечи, рамки с фотографиями семьи и значимых событий. Мне никогда не нравились цифровые фотографии: только распечатанные. Их можно было держать в руках, вклеивать в альбом, дарить. У мамы было много старых фотоальбомов, и я любила пересматривать их время от времени, особенно долго разглядывая молодых родителей.

Рядом с книжным шкафом располагался старый виниловый проигрыватель «Мелодия» 103В-стерео, который мне отдала подруга. Он стоял слева от двери, на большом деревянном комоде прямо напротив кресла. Мне нравилось протирать влажной салфеткой пластмассу, притворяющуюся стеклом, представлять, чьи еще руки гладили крышку проигрывателя и по какому поводу его включали. У нас была большая коллекция пластинок: от концертов Аллы Пугачевой до Луи Армстронга. В дни уборки я вынимала случайную пластинку и нажимала пуск. Меня успокаивала уборка: чем-то она напоминала обход своей территории, я стала понимать, зачем люди покупают дачи и копаются в земле. Это очень ритуальное действие: перебирать предметы, растения, вещи, которые принадлежат тебе. В этом столько власти и колониальности: желать, чтобы все отныне несло твое имя, чтобы все отныне было только твоим и умерло сразу после твоей смерти. Наверное, я относилась к дому как к продолжению себя самой, своего тела, сна и письма. Из всех мест, где я бывала, я обязательно привозила что-то домой: ковры, магниты, плакаты. И тогда они получали клеймо моего имени, становились моим продолжением, несли мой опыт и частички моего тела на себе.

Сейчас мне ничто не принадлежит. С моим уходом мир не распался, вещи не растворились, они просто нашли новых хозяев. Но я расскажу об этом позже, не сейчас.

Мы выходим из спальни и сразу видим главного действующего героя этой квартиры – большой книжный шкаф прямо напротив входной двери. На нем помимо книг уживались японский веер, дизайнерская кружка с украшениями и светильник, купленный в тот год, когда мы неожиданно решили праздновать Хеллоуин, естественно в виде тыквы. Наша объединенная библиотека из твоих и моих книг, в которой уже невозможно разобрать, кому и какая книга принадлежит. Половину прихожей занимает массивный шкаф-купе, на открытых полках которого мирно лежит тайваньская шляпа, ключи и кошачий корм. Почему мы решили, что предметы должны лежать так, а не иначе? Почему расположили так и туда? Когда мы только переехали, я дольше всего отмывала этот шкаф-купе, он весь был в грязи и паутине: по-видимому, бабушке не хватало сил взбираться наверх и протирать там. Это делала я, два дня подряд, в растянутой футболке набирала воду и вставала на стул, чтобы добраться до самых скрытых углов. Поначалу мне казалось, что мы никогда не наполним этот шкаф содержимым, но очень скоро он весь, сверху донизу, оказался забит нашей жизнью.

Напротив шкафа-купе две маленькие комнаты: ванная и туалет. Ванная – мое второе любимое место после спальни, по выходным мне нравилось набрать горячей воды, бросить шарик и лечь в воду, наблюдая за тем, как на теле воды образуется цветастая пленка, которую, в отличие от молочной, совсем не хотелось убирать чайной ложечкой. Периодически я зажигала свечи и ставила их по краям, свечи я выбирала разные, чтобы запахи смешивались друг с другом, как в парфюмерном магазине. Первым делом, когда я вернулась из Тайваня, я сняла одежду и легла в ванную. В наследство от умершей здесь бабушки в ванной остался металлический поручень: это было очень удобно, частенько он помогал мне встать и напоминал об ограниченности тела. Нам предлагали убрать его, но я оставила. Дверь справа, прямо напротив шкафа купе, узкий туалет. Похожие на вздутые вены страшные трубы были ничем не прикрыты, и мы решили скрыть их старыми деревянными жалюзи, так туалет казался более опрятным.

Прямо по коридору располагалась кухня. Здесь мы часто принимали гостей: все плотно прижимались друг к другу, пытаясь уместиться на угловой скамейке, как слипшиеся от жары драже. В ней остались все наши вечера: от радостных и полных смеха до горьких и грустных, от празднеств и дружеских ужинов до тревожных и страшных встреч, когда никто не может есть от ужаса и только сглатывает слюну. На полу рядом со скамейкой стоял фонтан для кошки, часто гости пугались, услышав журчание воды, но со временем привыкали. Оно больше не отпугивало, скорее успокаивало, словно ты оказался в саду, в глубине которого прячется водопад. В зимнем холодильнике, маленьком белом шкафу под окном, на черный день хранились абсент, турецкая ракия и текила. Мы доставали их только в самые плохие дни, например когда праздновали мое увольнение. Как и полагалось азербайджанскому дому, в прихожей висел гёзмунджук: он оберегал нас от злых глаз и покрывал прихожую невидимой защитной сеткой, мелкие тканевые ячейки не пропускали дурные умыслы.

В доме был кабинет, в нем я проводила почти все время. Там мы поставили длинный старый стол, который разделили на две рабочие зоны: одну – мою, вторую – твою. По стенам висели французские плакаты, привезенные из Тайваня, первая обложка моей поэтической книжки. Книга вышла плохой, но обложку я очень полюбила. Разные сертификаты и дипломы об участии, фотографии, открытки. Мне нравилось, когда стены разговаривали, в любом доме я дольше всего разглядывала книжные шкафы и стены. Мы совсем недавно купили модный ортопедический коленный стул, и я только привыкала к нему. Пахнет сыростью. Нежно-голубые стены предчувствуют беду и сбрасывают краску. Твой подарок – деревянная подставка под ноутбук лежит на столе, она так и осталась лежать там в ту ночь, когда я в последний раз видела наш дом.

Каждую ночь мне снится этот момент: я оборачиваюсь – и передо мной книжный шкаф, рядом старинное трюмо с зеркалом, словно изнутри покрывшимся туманом, я не пытаюсь попрощаться с домом, потому что не понимаю, что ухожу навсегда. Наверное, так бывает, когда человек умирает, – он не знает, что нужно прощаться, лишь делает вдох перед предложением, обнаружив уже в мире ином, что рот его так и остался приоткрытым.

Катя не могла заснуть, все ее тело зудело от осколков разбитого сердца, она долго плакала, пытаясь убедить себя, что все это ей приснилось. Катя перебирала каждую секунду, проведенную с Фарманом, как одежду, пытаясь-таки отыскать его любовь. Правда, теперь она ясно видела, что все, что притворялось ею, было на деле густым дегтем притворства. Сурьмой ее ожиданий. Зачем он тогда постоянно ошивается рядом? Уже какой год подряд он кружил вокруг, как навязчивая муха, заходя в ее комнату без стука, как отец или муж.

Последние месяцы он стал захаживать реже: в город переехали Ситара и Фатима, периодически он навещал и контролировал сестер. Обе девочки поступали в медицинский университет, и, как старший сын, Фарман был обязан блюсти честь семьи. Правда, они не поступили, им пришлось довольствоваться медицинским колледжем. В тот же город должен был приехать и Абдулла. Он недавно женился и собирался поступать на врача-хирурга. Все село бурно отмечало его свадьбу: казалось, что даже домашние курицы пляшут под свадебную зурну. Дом не только пропах ашом5, но и уподобился ему: белый, нарядный, украшенный изюмом – семейными фотографиями созревших плодов. Марал по случаю свадьбы надела платье для торжеств и сняла с головы белый платок для работы в саду. На шею она повесила неровные жемчужные зубы. В этот день ее руки, как и всегда, не знали покоя: раскладывали шах-плов, доставали соленья, раскладывали в хрустальные розетки варенье из белой черешни, начиненной молодыми грецкими орехами, разливали в кувшины компот из фейхоа. Ахмед тщательно отмыл черную пудру угля из-под ногтей, надел единственный свой костюм для торжеств с выразительными подплечниками, из-за чего он казался мальчиком в отцовском костюме, а не главой семьи. Ахмед плыл по двору их дома, вскинув руки, как крылья, пыль из-под его ботинок не успевала осесть, так быстро он двигал ногами. Ворота были открыты, через металлическую щель уже протиснулась гялин6 с фатой на голове, она растерянно озиралась из стороны в сторону, пытаясь найти жениха. Абдулла, высокий, крепко сложенный как гора, плотный, уже выходил из дверей родительского дома. Невесте казалось, что он больше дома и больше местной горы, его тело было красивым и могучим, как известняк. Ей нравилось его суровое, серьезное лицо, редко озаряемое улыбкой, его брови, похожие на сражающиеся войска. Она не волновалась: готовая отдать ему свое тело и свою судьбу, как дают садаку7 нуждающимся во время Рамадана. Марал, его мать, молча оглядывала новоприбывшую невесту тяжелым, как засов на воротах, взглядом.

Абдулла подошел к матери и повел танцевать: Марал, похожая на горного оленя, еле заметно раскачивалась из стороны в сторону, вскинув по сторонам длинные руки, покрытые шрамами от иголок. Вот она и дождалась свадьбы сына, невеста ей не очень нравилась: во-первых, не то чтобы она была красавицей, во-вторых, в ней чувствовалась настораживающая Марал дерзость. Но быть может, именно она и не даст слабину мужу. Абдулла всегда был слишком мягким, только сильная женщина, подобная Марал, смогла бы руководить его жизнью. К тому же совсем скоро и этот сын отправится в чужую землю: в Уральские горы, не знающие тандырного дыма и жаркого солнца. Единственное, что успокаивало Марал, – теперь все ее дети были в одном городе. Абдулле и Фарману было велено присматривать за Ситарой и Фатимой, им было велено не доверять свое тело мужчинам и получить образование. В конце концов, дети должны были получить образование. Абдулла должен был забрать вещи, новообретенную жену и домашнюю выпечку в жаркое тело тяжело вздыхающего поезда. Они едут в настоящий город, в котором, по словам Фармана, есть снег.

С одной стороны, Катя все равно радовалась, когда замечала в окне силуэт возлюбленного. Она могла распознать его по походке, даже не выглядывая за занавеску. Он шел уверенно, слегка покачивая плечами, как бегут собаки за жертвой. В его теле была сила, которую она никак не могла объяснить: похожая на ту, что присуща стихийным бедствиям и землетрясениям.

С другой – она стала его ненавидеть. Ей хотелось ударить его по лицу и крикнуть, что он предатель, разорвать его, как черновик любовной записки, прожевать, как утренний хлеб с маслом. Кате хотелось, чтобы он любил ее. Любил ее так, как она его любила: периодически Кате казалось, что она шар, наполненный водой, одно неосторожное движение – и она лопнет. Вся ее любовь-ненависть, ненависть-любовь выльется на землю. Ей хотелось поцеловать его и тут же ударить.

Фарман чувствовал, что в Кате произошла перемена: она стала сдержаннее, уже не радовалась, увидев его в дверях, не прихорашивалась и не душилась к его приходу. Это одновременно радовало и огорчало его. Все-таки за три года Фарман уже привык к ее вниманию, ему нравилось видеть, как она трепещет подобно мотыльку у светильника, когда видит его силуэт. Иногда он даже думал поцеловать ее, она и сама незаметно прижималась к нему, когда они делали домашнее задание или разбирали бюллетени. Но это желание быстро исчезло, когда Фарман встретил Лейлу.

В тот день он был доволен жизнью: ПЛАН работал, деньги впервые липли к нему как мухи, он больше не нуждался, теперь нуждались в нем. Напуганные и отчаявшиеся дети простых работяг и сельских жителей знали, что нет большего позора, чем опечалить своего родителя. И нет ничего сладостнее его довольной улыбки. Молва о тайном помощнике быстро распространялась, как сплетни о разводе или чужом позоре. Бывали, конечно, и неудачи, но все-таки удач было больше. Фарману удавалось оставаться студентом со своей почти нулевой посещаемостью и весьма посредственными оценками. Деньги не просто приятно пахли, но и позволяли заплатить местному очкарику за правильные ответы или беспринципному профессору за зачет. Не было ничего больше Фармана, ничего могущественнее его. По крайней мере, он так думал.

Широкий, как красный пояс невесты, проспект плавился от небывалой жары, навстречу Фарману шла женщина, не похожая ни на одну другую. Она будто бы была водопадом: в ней было собрано все красивое. Она не смотрела на него, он беспомощно скользил по ограде ее черных ресниц, ему не терпелось увидеть цвет ее глаз. Их глубину. И тогда она приоткрыла веки, впустив его любопытство в свой зрачок. Они не были светло-карими, не были темно-карими, не были карими с примесью меда или зелени, нет. Они были почти что черные. Они были цвета упавшего каштана, покрытого вечерним сумраком. Ее лицо казалось нарисованным одним движением, острые скулы протыкали его сердце своими ровными белыми гранями. Губы, собранные в тугой узел, напоминали материнские. Это были первые губы, которые ему захотелось поцеловать. Почувствовать рядом. Фарман уже ходил по саду ее тела, гладил красивые плечи, лежал вдоль позвоночника, засыпал на животе, как вдруг наступил в лужу. В тот день Лейла, не зная об этом, унесла сердце Фармана навсегда.

Катя шла про широкому, как детский сон, проспекту, фонарные головы казались ей сигаретными бычками, не до конца потушенными об асфальт. Ей казалось, что у нее температура, все тело сочилось гноем. Перед собой она на повторе видела глаза Фармана, который смотрит на другую женщину, который желает другую женщину. В этот момент Катя понимает, что дом перед собой она уже где-то видела. Это было медицинское общежитие, в котором жили Ситара и Фатима. Она знала об этом, потому что помогала им обустроиться.

Сестры не были похожи на Фармана. Старшая, Фатима, была очень красивой. Недаром вокруг нее всегда повисал шлейф мужских волнений: ее круглое, почти идеальное лицо, как упругое тесто для хянгаля, светилось под солнечными лучами, глаза, как два миндаля, мягко скользили по окружающим, стараясь ни к чему не цепляться. Она любила танцевать и часто пристукивала аккуратной туфелькой, когда готовила еду. Ситара, напротив, не была подобно сестре теплой морской водой, выталкивающей всякого на поверхность. Скорее металлической шпилькой для волос. Высокая, худая, с челкой, надежно прикрывающей лицо от чужаков. Она редко танцевала, чаще думала о чем-то своем. Ее мало волновало, что происходит в жизни старшего брата, самой хватало забот. Она выглянула в окно убедиться, что безумный Яшар не ждет ее под окном с цветами. Ей хотелось просто сходить в магазин. Правда, выглянув в окно и обнаружив там Катю вместо Яшара, она расстроилась. Значит, хотела увидеть? И что здесь делает подружка Фармана?

О том, что на мир опустился неведомый газ, было известно уже несколько месяцев. Об этом писали все журналисты. Стоило открыть социальные сети – и кричащие заголовки тут же разрезали зеркальную гладь зрачка, проникали в мозг и тело, застывая там тревожным желе. МИР НА ГРАНИ КАТАСТРОФЫ, КОНЕЦ СВЕТА ОЖИДАЕТСЯ В СЛЕДУЮЩЕМ ГОДУ. ТОЛЬКО АЗИАТЫ? КОГО ЗАРАЖАЕТ ГАЗ. Первое появление газа случилось неожиданно, на риф Скарборо опустился густой дым, похожий то ли на туман, то ли на газ. Удивленные обитатели военных судов Китая снимали на телефон, как тяжело и странно он опускается на землю. Туда тут же бросились журналисты из Вьетнама, Филиппин и Тайваня. Крупные западные телеканалы переправляли своих сотрудников. Вопреки ожиданиям наблюдателей газа не становилось меньше, напротив: с каждым днем земля выпускала его еще больше и больше.

Второй случай произошел в тонкой полоске земли Бир-Тавиль между Суданом и Египтом, местные кочевники рассказывали, как из-под песка вырывается тяжелый дым, словно это не песок, а рот курильщика. Имамы местных мечетей все чаще призывали жителей подумать о Судном дне, они утверждали, что дым – признак киямата8. «Тот, кто сделал добро весом в мельчайшую частицу, увидит его. И тот, кто сделал зло весом в мельчайшую частицу, увидит его», – говорили они в хриплые микрофоны минаретов, и голоса их дрожали от ужаса. Наконец, когда таинственный дым был зафиксирован в Горня Сига и на земле Мари Берд, паника охватила всех, споры о статусе земель были прекращены, лучшие ученые мира и планеты свозились к источникам дыма, чтобы понять его природу.

Мы наблюдали за этим по телеграму: первые дни казалось, что у людей вместо ладоней экраны мобильных телефонов, никто не мог прекратить скроллить новостные ленты, зачитывать друг другу отрывки и показывать фотографии. В супермаркетах почти сразу же раскупили всю туалетную бумагу, еду, консервы и крупы. Люди вспомнили уроки прошлого и заветы бабушек и дедушек с такой легкостью, будто всю жизнь ожидали беду.

Поначалу в России все были спокойны, казалось, что до холодной и большой земли газ не дойдет, до Урала точно. Хотя периодически, заметив пар на улице, мы содрогались, пока не понимали, что это прорвало трубы с горячей водой. Тревога усилилась, когда стало ясно, что дым действовал на людей разрушительно: все, кто случайно соприкоснулся с ним, становились агрессивными и жестокими. По-видимому, дым отключал anterior insular cortex, участок мозга, отвечающий за эмпатию. В местах интенсивного накопления дыма люди быстро теряли контроль и начинали убивать друг друга самым жестоким образом. Матери сбрасывали новорожденных детей с высоток, мужчины убивали соперников, переламывая им все кости молотками, бывшие влюбленные тыкали друг в друга ножами, все лучшие представители военной полиции Китая, лучшие журналисты мира и профессора ведущих европейских вузов оказались заражены. В свои личные странички вместо научных статей и журналистских материалов они стали выкладывать расчлененные тела своих жертв.

Наконец стало очевидно, что соприкасаться с газом нельзя: были привезены средства индивидуальной защиты, герметичные костюмы, маски. На территории с большим количеством зараженных прибывали военные, целью которых преимущественно была ликвидация больных. Многие жители бросали дома, квартиры и домашних животных, уезжая одним днем. Самыми популярными направлениями стали Северная и Южная Америка, Австралия и Новая Зеландия: казалось, что они слишком далеко от источников дыма. Прогнозы погоды в обязательном порядке сообщали о розе ветров и уровне заражения воздуха, каждые два часа выходили новостные сводки о распространении вируса Crudelitas22.

Беда побуждала нас застыть в оцепенении, как это происходит, когда видишь автомобильную аварию или узнаешь о смерти ровесника. Правда, это была не маленькая, частная беда, а большая, масштабная, глобальная БЕДА, схожая с волной цунами. Мы стали едой времени, ютились в его зажатой пасти и пытались понять, что делать дальше. Когда оцепенение сошло, началась паника. Мы запихали в оконные щелочки вату и обклеили рамы скотчем, чтобы ничто не могло проникнуть сквозь них, в дверной проем напихали желтые ленты утеплителя. Зачем-то протерли всю квартиру антисептиком и купили противогазы. Помню, как в пятом или шестом классе наш учитель по ОБЖ принес в класс противогаз, он скомандовал встать всем в шеренги и по очереди натягивать странную бежевую маску на собственное лицо по команде «Газы». Мне не хотелось этого делать, но он торопил и требовал «не мять сиськи». Противогаз цеплялся за волосы, и мне было трудно дышать, я с трудом слышала, как учитель выкрикивает задержа дыхаие, не вды воз, доста противо правой ру, вынуть пробку-загл, очк узел должен располож на уров глаз. Одноклассники смеялись, а я возненавидела ОБЖ, даже прозвала этот предмет, точнее, учителя Очень Бесполезная Жопа. И вот мне тридцать один и я держу в руках противогаз, купленный на «Озоне».

Нам хотелось одновременно крепко закрыть дверь, закупиться едой или тут же уехать из страны в самое дальнее место на свете, Австралию или еще дальше. В бытовые разговоры, как в пресное тесто, вдруг стали проникать мелкие кунжутные семечки тревоги: найти на карте ближайшие бомбоубежища, достать и протереть чемоданы от пыли, собрать тревожные рюкзаки, положить паспорта на видное место, заказать запасы еды и воды, отложить ненужное и положить все документы в одну папку. Каждый день кидал нас из стороны в сторону, будто мы были предметами в разгерметизированном самолете. В конце концов мы все же решили, что останемся дома и попробуем пережить это здесь. Главное ведь никуда особенно не ходить, а с этим мы справимся. По крайней мере, мы думали так, пока не пришел январь.

В тот год мы решили, что должны пересмотреть «Гарри Поттера»: очень хотелось мира, в котором добро обязательно победит зло. Мы лежали в кровати и смотрели все части подряд. Потом поняли, что нужно вспомнить и злое, стали пересматривать «Крестного отца». Под бой курантов в этот раз мы пожелали одного и того же. Мне кажется, что все желали одного и того же: чтобы все это закончилось, чтобы никто из нас не озверел. Легли спать.

В два часа утра я открыла глаза и услышала звук сирены. Все устройства: телефоны и ноутбуки – одновременно пищали, на экране светились буквы, которые мозг не с первого раза мог сложить воедино: ВНИМАНИЕ! В ГОРОДЕ ОБНАРУЖЕН CRUDELITAS22, СОХРАНЯЙТЕ СПОКОЙСТВИЕ, НЕ ПОКИДАЙТЕ ДОМ.

Мы вскочили с кровати. Тело еще не проснулось окончательно, мне казалось, что руки и ноги стали желейными, колени подрагивали, пальцы дрожали, я пошла за документами. В рюкзак я положила самое важное: паспорта, дипломы, лекарства. Вместо чемодана я зачем-то взяла маленькую спортивную сумку розового цвета: в нее, несмотря на холод, я положила три летних платья, одну футболку, пару носков и джинсы. Спустя три неудачные попытки в переноску удалось посадить Кару: она не любит путешествий, но мы ее здесь не оставим. Кара громко мяукает в переноске, пытаясь понять, что происходит. Мы пытаемся понять, что еще взять.

Когда на Урал пришел первый дым, никто не заметил. Поначалу списали на выхлопы местных заводов, потом на горящие торфяники. Здесь они горели каждый год, и периодически город просыпался от ночного удушья. Городская администрация выпустила указ: местным жителям не рекомендовали ездить в парки и леса. На места скопления дыма отправляли сотрудников МЧС и пожарных, правда, денег на костюмы не хватило, поэтому часть спасателей была в обычных медицинских масках.

О том, что это не дым, а вирус, стали догадываться только спустя неделю с появлением новых убийств: во время праздничного ужина семьянин, отец четверых детей и бригадир пожарной команды облил бензином всех членов семьи, друзей, коллег и поджег; пожарный, Дмитрий П., никогда не замеченный ранее ни в каких преступлениях, задушил лающего пса голыми руками, а затем направился к детской площадке, где продолжил преступные действия; главная медсестра, Людмила И., задушила подушкой всех пациентов неврологического отделения местной больницы, с особой жестокостью она расправилась с пациенткой М. с болезнью Альцгеймера, истыкав все ее руки инъекциями со смесью разных препаратов.

Когда секретарь главы местной администрации зашел в кабинет начальника в то утро, все казалось привычным, в руках он держал стандартный стаканчик кофе, американо без сливок и сахара. Приблизившись к начальнику, Андрей К. вылил на него содержимое: вместо свежесваренного кофе там содержалась химическая смесь, которая мгновенно ослепила жертву. Убедившись, что жертва достаточно слаба, Андрей К. достал из кожаного портфеля топорик и принялся рубить тело босса, приговаривая: вот тебе, сука, премия в тысячу рублей. В эту же секунду была объявлена тревога, сотрудники забаррикадировались, коллегиально было принято решение разослать местным жителям СМС.

Мы не знали, как быстро распространяется вирус, и долго думали, стоит ли вызвать Яндекс-такси. А что, если водитель окажется заражен? А что, если аэропорт закрыт? Просмотрели новостные телеграм-каналы, ничего нового не обнаружили, позвонили близкой подруге Марине и стали решать, что делать. Она предложила спрятаться на ее даче, полученной в наследство от семьи. Будучи профессорской внучкой, Марина не только была генетически хранительницей таланта и природной одаренности к математике, но и являлась полноправной хозяйкой большой дачи в Курганово, по-настоящему уникальной библиотеки и старинной мебели. Единственный минус – ни у кого из нас не было машины, а в доме почти развалилась печь. Тогда я предложила полететь в первый попавшийся город. И им случайно стал мой любимый город, город, еще не оправившийся от трещин миграции двадцатого века, сочащийся роем человеческих беспокойств, город-порт, город-переходник, город-шатер. Стамбул.

По итогу часового разговора мы решили, что должны уезжать. Либо сейчас, либо никогда. Границы могут закрыться в любую минуту, а остаться здесь с высокой вероятностью означало пасть жертвой вируса. Мы вызвали такси. Желтый «Фольксваген—У456хм». Через пять минут. Взяли все запасы денег, которых было немного. Спустились, забыли сумку, поднялись наверх и забрали, спустились, забыли куртку, поднялись наверх и забрали, спустились, положили сумку на заднее сиденье, сели и поехали по ночной морозной дороге. Ветер словно был с привкусом ментола, мы намотали шарфы на рот и надели маски. Выпуск ночных новостей сообщал о беспорядках сразу в нескольких районах города, мы ехали крепко закрыв глаза, чтобы не смотреть и не видеть дым, если он уже рядом.

Вечерами электричество исчезало так же резко, как исчезает свет в Земо-Кулари. Здешний мир не знал перехода – сумрака, день укатывался и уступал место ночи, которая опускалась на землю тяжелым бархатом звезд. Периодически белое тело умирающих звезд падало вниз – это пери9 сражаются с джиннами. Ситара сменила маленький экран черного ящика на окно комнаты, выходившее на двор. Намечалась гроза, она понимала это по уплотнившемуся воздуху и еле уловимому прохладному ветру. Грозы здесь особенно пугали: гром катился по поверхности местных домов, как шарик, молния разрезала небесное тело, как матку женщины, чтобы изъять оттуда плод: смерть как вечную спутницу жизни. Маляк аль-Раат10 уже вонзил огненное острие своего орудия в небо.

Всякий раз, когда Ситара видела длинные шрамы молний, она думала о смерти. Ей нравилось мечтать, глядя, как щенок собирает пыль с их двора; она представляла, как красиво должно быть в Париже. Даже слово красивое: па-ри-ж, парить. Ей хотелось именно туда, потому что казалось, что только там и должны жить модели с их тонкими упругими телами, похожими на сахарный тростник. Ничего Ситара не хотела так, как стать моделью, ходить в красивых нарядах, подобно недотроге Уоллера11 с тонкими, почти прозрачными лепестками, быть частью великой красоты, чтобы те, чьи глаза падали на нее, растекались от нежности и благодарности. Впервые она увидела это растение в энциклопедии растительного мира стран Африки и не могла выбросить из головы эти еле скрепленные друг с другом лепестки, нежно опирающиеся друг на друга, в них была нежность, похожая на ту, что испытывает молодая девушка, когда видит жизнь своей мечты. Однажды случайно обнаружив модный журнал, Ситара навсегда запомнила лица первых увиденных ею моделей, казалось, они не сомневаются в своем праве быть, как не сомневается фундук или крыжовник. Но kismet был предрешен: Кираман Катибин, почтенные писцы, не знали усталости, их руки ежесекундно писали о деяниях Ситары, как и сейчас пишут обо мне, пишущей о них. Ситара еще не знала, как знали мелеки12, что ее руки с тонкими длинными пальцами созданы, чтобы подавать хирургу ножницы Купера. Ситара, как и сестра, отправилась на холодную землю, чтобы стать врачом.

Город, который братья так красочно описывали, не украл сердце Ситары, напротив – он утопил его в заботах. Она, конечно, в отличие от многих хотя бы знала русский. В Земо-Кулари учиться на русском считалось особенно почетным, можно было поступить в хороший университет и найти работу, с грузинским языком дело обстояло значительно хуже: его в Кулари знали только земля и коровы. Большая часть жителей говорила на азербайджанском. Как они там оказались – доподлинно неизвестно, может быть, их семья была в числе тех шестисот восьми жителей Тбилиси, которые в 1944 году оказались насильственно переселенными в другие районы Грузии? А может, где-то на самом верху генетического древа виднелись следы воинов тюркского племени борчалу? А может, это были те самые переселенцы, которых Аббас I переселил вместе с остальными адербейджанскими татарами? А может быть, они и вовсе прибыли из Северо-Западного Ирана? Чем больше раскручивается нить этой колючей проволоки, тем очевиднее оказывается невозможность обнаружить ответ. Никто не знал, как они здесь оказались, но все знали, что должны вырваться с этой земли.

Хатима и Ситара по напутствию родителей отправились поступать в медицинский университет, как потом написали Кираман Катибин: в тот год было велено волей Аллаха, Милостивого и Милосердного, сделать вступительным экзаменом не химию, а физику, которую Ситара и Хатима не знали. У Ситары случится аппендицит, и она попадет в ту же палату, что и Гияс, будущий муж Хатимы. Сердце самой красивой девушки села украдет беззаботный бабник с копной игривых, как он сам, кудрявых волос. Что же касается Ситары, то по воле Аллаха, Милостивого и Милосердного, она окажется приглашена на ту же свадьбу, что и ее будущий муж Яшар. Глупец тот, кто полагает, что судьбу свою пишет он сам.

Медицинский колледж, конечно, сильно отличался от парижских улиц и университета мечты, но все же это было лучше, чем вернуться в родительский дом с позором. Вместе со студенческими билетами сестры получили комнаты-крохотки в медицинском общежитии и подработку в местном госпитале. Больница удивительным образом походила на Земо-Кулари: там частенько слышалась азербайджанская речь, за которую работников наказывали. Говорить на родных языках было строго запрещено, это не способствовало быстрому освоению русского, а значит, считалось пагубным. Как только слышалось журчание азербайджанского, строгие пуговицы-глаза Раисы Матвеевны впивались в нутро виновника. Казалось, будто тела провинившихся вот-вот загорятся под лучом преломленного через круглые очки света. Голова, похожая на овечью папаху, в такт ее негодованию крутилась из стороны в сторону, оставляя после себя рыжий шлейф.

Так что Ситара нередко помогала коллегам вспомнить слово, подать нужное или не попасться на глаза заведующей. Вместо переливающихся нарядов ее глаза в основном видели женские матки и детей, частенько она ассистировала в хирургическом отделении местной гинекологии. Ткань женского тела не переливалась, чаще она кровоточила, правда, как Ситара узнала на практике, не всякий красный считался красивым. Темно-красные, почти бордовые сгустки напоминали большие пуговицы или тревожные кнопки – как правило, в отделении можно было встретить всю палитру цвета, почти как в косметическом магазине, где покупательницы долго выбирают между Brick Red, Cherry Red и Orange Tangerine. Обнаруживая красную ленту на ноге, пациентки становились беспомощными, словно сжимались в каплю крови, они пугались и, бледные, подходили к посту медсестер, как будто не решаясь сразу признаться. Признаваться, что кровь покинула берега тела, всегда было неловко, а потому каждая сначала держалась за молчание, если только это не был настоящий шторм. По большей части жизнь сотрудниц и пациенток крутилась вокруг детей: еще не зачатых, зачатых, но не рожденных, рожденных, мертворожденных, рано рожденных – рождение стало для Ситары такой же обыденностью, как и выход на подиум для парижских моделей. Самым страшным для всякой женщины в их отделении было потерять uşaqlığ13, зияющая пустота утраченных органов зудела четырехсложным материнство и не давала спать. Медсестры тяжело вздыхали напротив таких палат, их, женщин, навсегда лишившихся матки, сразу было видно. Их лица переливались то белым, то красным, как древние пещеры хранили следы много раз пролитых слез. Что-то навсегда выпаривалось из их лиц вместе с этой утратой – они крепко прижимали к груди колени, как бы прикрывая живот, как будто другие видели отсутствие органа, как видят их лица и кожу. Больше всего Ситара ненавидела именно такие операции, когда из сложного единого тела вдруг изымают часть и погружают ее в желтый контейнер с надписью «Отходы класса Б». Отрезанное никогда не нарастало, напротив – оно покидало тело, как покидают дом в минуту беды – навсегда. Ситаре хотелось верить, что взамен утраченного эти женщины получат от Аллаха радость, пусть иную, но достаточную, чтобы она хотя бы на долю секунды наполнила пустоту теплом. По вечерам Ситара не торопясь шла до общежития, ей нужно было наполнить свои глаза другими цветами: желтой шуршащей листвой под ногами, остатками зеленых лепестков, серым пасмурным небом, розовым банкетным залом, горчичными стенами больницы – всем, что не было красным. Она заходила в секцию, где ее всегда встречал один и тот  же уродливый длинный коридор, похожий на трубу. В маленькой комнате, где каким-то чудом вместились кровать, небольшой шкаф и стол со стулом, она первым делом набирала воды в чайник. Переобувалась в тапочки и шла на кухню, где ставила чайник на плиту. Они с сестрой редко готовили ужины, слишком уставали, обычно это были бутерброды на скорую руку или остатки обеда. Выходные случались редко, но, к счастью, через пару дней Ситара наконец отдохнет. Сходит на свадьбу – как известно, это лучшее место, чтобы наестся вдоволь. Денег у нее, конечно, было совсем немного, но она уже приготовила красивый конверт с парой отложенных купюр. Странно, что сама она никогда не думала о собственной свадьбе, хотя и хотела бы оказаться в белом платье с перевязанной братом красной лентой на поясе. Она любила свадьбы, потому что на них всегда казалось, что любовь существует, а все люди на деле хотят одного и того же: любить, есть и пить вместе.

Она думала ровно об этом в тот момент, когда подняла глаза и заметила медово-карие глаза незнакомого парня. Он смотрел на нее почти не отрываясь, но, заметив, что она отразила его взгляд, растерялся. Мед внутри его глаз переливался, как янтарь, Яшару казалось, будто весь он стал мягким, как нуга. Быть может, в бокале с гранатовым соком случайно оказался напиток любви, влюбивший Ширин в Фархада, Лейлу в Меджнуна, Яшара в Ситару? Ему одновременно хотелось и не хотелось, чтобы она посмотрела в ответ, он упирался в ограду ее ресниц и пытался понять, что скрывается в ее голове. Она ела аккуратно и медленно, периодически улыбалась подругам и отказывалась выходить на танцпол, несмотря на настойчивость невесты. Было видно, что незнакомка не привыкла к вниманию, и это еще больше его завораживало. Позволь мне быть твоей жертвой – подумал он и навсегда решил.

В момент, когда Ситара поднимет глаза, Яшар, по воле Аллаха, Милостивого и Милосердного, упадет в пламя любви своей, как в лаву 14 . Отныне есть, пить и просыпаться он будет с мыслями о ней. Как каштан обязан покинуть древо, так сердце Яшара обязано теперь отправиться вслед за Ситарой, ведь сердце – это предмет другого, случайно оставленный в теле.

Мы сидели в старом историческом здании суфийского ордена и смотрели на кружение дервишей-мевлеви. Это была моя давняя мечта, еще со времен, когда я случайно споткнулась о труд Абу Хамида Аль-Газали «Эликсир счастья» в небольшом антикварном книжном и решила его прочесть. Как когда-то Руми обнаружил в хаотических ударах молотков золотобитов нет Бога, кроме Аллаха, так и мы, заблудшие жители земли в случайную ее минуту, обнаружили в чреве обыкновенного каменного зала поэтов. Служители на деле были поэтами, может быть, одними из первых поэтов этой земли, способных обнаружить за хаосом звуков, слов, циклов и событий единую нить. Главным была и остается любовь, возможность любить всем сердцем мир или часть мира даже в самые страшные времена, обнаружить там, за хаотической темнотой собственное сердце, может, потому нам ниспосланы все эти черные дни.

Жизнь неотделима от смерти, а смерть от жизни, всякий рожденный обязан умереть, и Кираман Катибин уже вписали день твоей смерти в минуту первого крика. Вот они идут, облаченные в черные мантии, помнящие, что тело принадлежит только земле и вернется в нее. Умирают, чтобы вернуться к Создателю и там под черной землей, под густым, как нефть, умиранием обнаружить тела свои в белых саванах. Оставшись в белых мантиях, перевязанные красными широкими лентами, они скрещивают руки на груди и кладут на плечи друг другу – нет Бога, кроме Аллаха. Секунда глубокой, как дно океана, тишины сменяется на звуки барабанов – это сотворение мира. Как сотворенный ребенок обозначает присутствие криком, так мир – гремит своими новообретенными костями. На втором этаже вырастают силуэты почти как могучие деревья, но в отличие от ветвей они имеют рты и сквозь еле заметно приоткрытые рты начинают петь. Дышать – дыхание – дух – дуа – вдох. Служители медленно плывут по залу и приветствуют нас. Наверное, они никогда еще не видели такого множества лиц: темнокожие женщины с яркими платками на головах сидели рядом с пожилыми немками и знающими себе цену француженками, периодически встречались родные местные лица, почти всегда ненакрашенные, обрамленные простыми платками без изысков. Редко попадались мужчины, еще реже дети. Если же глаза служителей доберутся до крайнего места на третьем ряду, то увидят меня. Женщину с осунувшимся, почти серым лицом, темными кругами под глазами и не с самыми чистыми волосами. Волосы вились в разные стороны и капризно торчали, словно обезумевшие от любви, они тянулись к создателю.

Почему я сижу здесь? Я плакала всю дорогу, и теперь мне кажется, что из тела моего выжали всю воду. Мир в агонии хаоса и ужаса, человечество на грани всемирной пандемии, страны делятся на те, что объявляют границы закрытыми, и те, что принимают беженцев. Я первым делом, оказавшись в европейской части, иду покупать билет на кружение дервишей-мевлеви. Притворяюсь, как и все в этой очереди, будто я туристка, которая приехала в город-порт, город-спаситель поглазеть на его шрамы, съесть его еды и купить на память магнитик. Огромные потоки убегающих из своих домов женщин, мужчин, стариков, детей чертыхаются в равнодушных брюшинах своих машин, переминаются с ноги на ногу, ожидая, когда очередные таможенники посмотрят внутренности их чемоданов и поставят штампы в то, что еще позавчера называлось документ, а сегодня кажется бессмысленной ерундой, которая мешает свободно спастись. Билеты на самолет стоят в четыре раза дороже, чем обычно, и раскупаются моментально. А я сижу наполовину покрытая вуалью темноты и смотрю, как кружатся дервиши-мевлеви, подобно небесным телам, юле, запущенной материнской рукой, и крошечной балерине из музыкальной шкатулки. Их тела, как проводники, легко принимают волю Аллаха и спокойно возвращают Творцу каждую секунду радости и каждую минуту любви, они кружат вокруг Создателя, как мотыльки у ночного светильника, готовые отказаться от жизни и принять смерть, ведь она означает долгожданную встречу. Мне хочется думать, что мы спасемся, даже если нам придется помолиться на всех языках и во всех традициях для этого, но мы спасемся, и однажды мир вновь станет садом для жизни и любви.

Мы прилетели в Стамбул ясной, почти безоблачной ночью, уставшие, голодные, не понимающие, что делать дальше. Вся наша жизнь оказалась выброшена в мусор, мы сели в автобус из аэропорта в центр города и поехали по парадному туристическому Стамбулу. В какой-то момент я решила перебрать лица моих случайных спутников: они все притворялись туристами, отчаянно натягивали на лица, сведенные спастическим ужасом, улыбки, смотрели в окно, будто их волновало, изменился ли Истикляль, сцепляли пальцы рук друг с другом, чтобы никто не заметил их дрожь. Ах, Стамбул, твои путаные улочки, как паутина, тянутся все дальше и дальше вглубь истории; если идти очень быстро, можно на секунду заметить продавца бузы из романов Памука, еще не сгоревшие деревянные постройки и тех, кто когда-то уже проходил сквозь твое тело, как спасительное чистилище, сбегая от войн и революций.

Спешите к спасению. Спешите к спасению. Молитва лучше сна – говорят тонкие, как пробирки, минареты, и желейное сердце дрожит от молитвы, как от холода, мы идем в отель.

Жареные каштаны соблазнительно пахнут прошлым, беззаботностью туриста, беспечностью ребенка, я покупаю маленькую порцию и медленно жую каждый. Плотное, почти как картошка, тело каштана стремительно утоляет голод; слегка посыпанное солью, оно перекатывается во рту то сладкой, то соленой стороной. Больше, чем каштан, я люблю только жареный Mısır15, скукоженные почерневшие зерна кукурузы всегда напоминают мне детство. Первый раз, когда я попробовала кукурузу, приготовленную на открытом огне, я не могла остановиться, мне хотелось есть ее без остановки, не от жадности, а от вкуса. Слегка подгоревшее, соленое тело кукурузы было похоже на медленный летний день с дедушкой: мы никуда не торопимся, перебираем белую черешню и очищаем ее от косточек, дедушка хохочет над тем, как я поглощаю половину собранного урожая. Он не злится, потому что его сердце полно любви. Под плотными пластинами его пальцев лежат частички угля, и мне хочется поцеловать его руки.

Густая сурьма вместо сумрака легла на дома, их озаряют только кошачьи глаза. Мы идем осторожно, отрезая от маршрута куски, чтобы не разбудить местных кошек – как велел нам пророк Мухаммад, Мир ему и благословение Аллаха. Они станут главными свидетелями нашей жизни здесь и в самые страшные дни будут случайно тереться мягкой шерсткой о наши ноги. Через пару дней мы найдем комнату в старой обшарпанной квартире в Малтепе. Моим домом станет маленький квадрат, персиковые стены которого облезают, как сгоревшая на солнце кожа, кровати там не было, только матрас, который я накрыла старой простыней со звездами. Нелепое массивное кресло, лет тридцать назад свидетельствующее о хорошем доходе семьи, было молчаливым свидетелем того, как я плачу по ночам. В этой комнате было пролито столько слез, что она вполне могла стать музеем моих глаз.

Роман Орхана Памука «Стамбул: город воспоминаний» начинается со строчки писателя Ахмета Расима: «Лишь тот пейзаж красив, что навевает грусть», другая писательница, совсем не турецкая, Эми Берковиц пишет, что для письма она ищет самое мрачное место, в котором действительно могла бы быть убита или могла бы умереть. Грусть и смерть должны побудить к слову, ведь они предваряют рождение. И вот я, живу на перекрестке их слов, в мрачном месте, из окна которого открывается вид на Босфор. И у меня нет слов, только соленая вода. Большую часть дня я плачу, словно оплакиваю всю свою прошлую жизнь, сорок дней бесконечных слез, мучительная, выжимающая меня, как половую тряпку, скорбь. Она не имеет будущего, только прошлое, и ей нравится пересказывать мне все пережитое, как сказку. Она говорит и говорит, говорит и говорит, словно опасается, как Шахерезада, оказаться убитой в минуту, означающую конец повествования. А может быть, она знает, что только облаченное в нарратив приобретает смысл. Всякая трагедия и беда перестают казаться случайно забытым в поезде предметом и становятся необходимыми для чего-то. Она говорит мне: вот прошлое твое и оно тоже было Богом, совершенным, настолько прекрасным, насколько могло в тот момент, и ты не видела его красоты, потому что хотела несуществующего. И вот твое существующее: за стеной соседи постоянно слушают турецкую поп-музыку, часто можно услышать, как они подпевают или смеются, мы живем в одну и ту же секунду, и, пока мои глаза высыхают от слез, их глаза щурятся от радости. Жизнь неотделима от смерти, а смерть от жизни, всякий рожденный обязан умереть, и Кираман Катибин уже вписали день твоей смерти в минуту первого крика. За окном Стамбул, покрытый розоватой дымкой от только что вставшего солнца, сколькие в нем оставили свои слезы и сердца на ничего не подозревающей пристани, провожали и встречали корабли, бежали от беды или бежали в беду, тащили баулы, бросали чемоданы – облаченные в саваны поэты кружатся в ожидании только одной встречи, пока мы умираем, рождаемся и волочим тела свои, неспособные осознать, что беда тоже подарок Бога.

Зачем Катя пришла, она и сама не до конца понимала. Может быть, ей казалось, что, будь она ближе к сестрам Фармана, он сам приблизится к ней. В маленькой кухне общежития было теснее обычного, дело было не только в том, что она рассчитана максимум на двух, а не трех человек, но и в надувающейся с каждой секундой неловкости, вытесняющей все остальное. Ситара, Фатима и Катя не то чтобы не были близки, они видели друг друга только раз. Пока Ситара и Катя щупали глазами сторонние предметы, Фатима забивала паузы, как самодельные подушки, всем, что приходило в голову, наконец она радостно сообщила, что очень рада за Фармана. На секунду ей показалось, что она сделала что-то ужасное; Катя явно не понимала, о чем идет речь, и вцепилась в нее готовыми заплакать, кусачими глазами. Сказала а, говори б – подумала Фатима и сообщила Кате (и остаткам ее разбитого сердца) о том, что Фарман подумывает жениться. И вовсе не на ней, а на той самой Лейле.

А дальше Катя даже не помнит, как под каким-то глупым предлогом вышла из общежития и быстро пошла домой (неспешно идущего пусть накажет имам): всю дорогу она пыталась понять, чем она хуже Лейлы. Та красивее, ярче и говорит на одном с Фарманом языке, но ведь именно она любит его как никто и никогда больше не сможет. Это Катя знала наверняка. Она любила его самоотверженно и с легкостью могла представить себе совместную жизнь, она носила в себе каждую его улыбку, как носят ребенка, всегда приходила туда, где могла бы застать, потому что не было слаще минуты, чем та, когда он задумчиво поглядывал вперед, а она – на него. Нет, этого не может быть. Он предначертан ей, как предначертаны смерть, беда и стихийное бедствие, иначе зачем она встретила его? Тот день, день великой катастрофы, день конца света, она хорошо помнит. Он был самым обыкновенным, Катя шла куда-то в очередной раз внутри университета из пункта А в пункт Б и, повернув голову, заметила обложку книги: за ней пряталось лицо Фармана. В ту секунду Катя ощутила жар, словно аллергическая реакция по телу пробежали мурашки. Она почувствовала, как к лицу подкатила краснота, ей хотелось тут же спросить у него что угодно: задать самый глупый и случайный вопрос, лишь бы он посмотрел на нее. Несколько дней Катя наблюдала за Фарманом, как хищник за добычей. Пока однажды не вышла в магазин и не столкнулась с ним. Она была готова провалиться сквозь землю, когда услышала, что он приглашает ее на кофе. Внутри ее тела разлилась теплая буза.

В момент, когда Катя столкнулась с Фарманом, Фарман понял, что обязан воплотить план в жизнь, а Катя убедилась, что встретила любовь всей своей жизни. Она собирала осколки их коротких встреч для будущего пересказа детям, не подозревая, что Аллах, Милостивый и Милосердный, столкнул их для правосудия. Каждому уже отрезан ломоть судьбы, они встретились, чтобы расстаться.

Жар, подобный тому первому жару, прожигал Катину кожу, слезы дырявили ее щеки своей ядовитой солью. Теперь Катя была уверена, что она нужна ему для чего-то, как инструмент для работы в саду. И ей надо выяснить для чего. Кате необходимо попасть в его комнату. Благо, это было совсем нетрудно: убедить вахтершу, что тебе только забрать тетрадь, убедить соседей, что ты хочешь сделать сюрприз, чтобы они тебя впустили, дождаться, когда они уйдут, и искать. Она не знала, что ищет, но знала, что он точно не просто так помогал ей с бюллетенями, наконец Катя осознала, что Фарман, пробовавший в этой жизни только кислую алычу, не мог так быстро разбогатеть. Прикроватная тумбочка со скрипучими ящиками легко поддалась ее рукам. Сердце Кати колотилось, словно запертая в Девичьей башне дочь шаха. Пальцы дрожали, как капустные листы фарсиязычных поэтов, когда она обнаружила спрятанные под словарем бюллетени и список. Глупый Фарман еще и вел тетрадку, где крупными буквами записывал, кто и когда заплатил ему за выполненную работу. Пришел твой час – прокричала она внутрь себя, прижав папку к сердцу. Да почернеет лицо твое, да сгорят пальцы, прижимающие тело другой женщины к себе, да высохнут глаза, как пустыня, да выпадут зубы, как осенние листья. Никогда не было в Кате столько злости, будто вся она стала большой, как див, а остатки своего разбитого хрустального сердца собрала в стеклянный сосуд и спрятала. После того как она вышла из отдела милиции, а глаза ее перестали лить воду, Катя поняла, что никогда и никому больше не приблизиться к ее сердцу, она спрячет его в самую незаметную птицу, пусть летит.

Фарману хотелось уже побыстрее дойти до кафешки и похвастаться парням нескромным камнем, что прожигал его карман (правда, судя по цене, он вряд ли был настоящим, но точно производил впечатление). Он решил, что пора бы и жениться, устроить свадьбу, позвать близких, поесть праздничного плова. Он уже видел, как собирает остатки масла тонким лавашем и отправляет в рот, пытался представить, как будет одета Лейла, когда выйдет из родительского дома под звуки зурны и саза. Он знал, что она не откажет, хотя и волновался перед сватовством, кто знает, будет ли поданный чай сладким или соленым, посчитает ли ее отец, что именно в сельские грубоватые руки Фармана полагается вручить сердце дочери. Он шел радостный и было почти не заметил Яшара с маленьким мальчиком рядом.

– Сережа, не трогай.

Он говорил с ним как с сыном, годовалый малыш неуверенно перебирал только-только начинающими ходить стопами и поглядывал на отца, попутно прицеливаясь к шприцу на асфальте. Яшар выбросил сигарету и потянул сына к себе. Это точно был его сын: те же глаза и выражение лица, та же форма губ. Фарман не мог понять, как это возможно, ведь Яшар не был женат и волочился за Ситарой, как луна за солнцем. Всем было известно, что он влюблен в нее. Чуть ли не каждую неделю Яшар объявлялся за окном ее общаги с очередным подарком в виде цветка или выпечки. Яшар поцеловал мальчика в щеку и увидел Фармана, идущего ему навстречу.

В местной забегаловке с нежным названием «Ромашка» смешались запахи пельменей в горшочках, резких мужских одеколонов, перегара выпускников и табака. Смесь щекотала ноздри Фармана и Яшара, когда они смотрели друг на друга, пытаясь понять, что говорят лжецы, застигнутые с ложью в руке. Наконец Фарман потянул руку и погладил мальчика по мягким волосам, мальчик-то хороший – подумал он. С большими карими глазами, жадными и радостными. Только Ситаре не говори – умолял Яшар, казалось, что даже его усы в печали свисают с лица, как листья чинары, он долго и сбивчиво объяснял Фарману происхождение полурусского мальчика. Вся привычная самоуверенность выпарилась, было непонятно, идет ли пар от тарелок или это тело Яшара теряет вместе с влагой напускную силу. В обычное время он никогда не мямлил, не говорил со скоростью оператора метрополитена и не смотрел в стол. Его речь, как и он сам, была плотной, уверенной, даже его русский с кучей грамматических ошибок и акцентом был громким и самодостаточным. Приемная комиссия местной Сельскохозяйственной академии навсегда запомнила самоуверенного парня в кожаном плаще, знающего только «зидараствуэте, Яшар» и возмущенного тем, что его не взяли. Казалось, что Яшар ничего не боится, он с легкостью бросался в драки, оставлял фирменные синяки, выпивал с малознакомыми людьми на неизвестных кухнях: видеть его таким, робким, почти трогательным с малышом на коленях, было непривычно. Он задумчиво посматривал на пельмени и пытался понять, едят ли годовалые мальчики пельмени. Фарман растерянно поглядывал в ответ, он ничего не знал о рационе маленьких мальчиков и сидел переполненный тем, что он теперь сосуд чужой тайны. Даже когда Яшар ушел со своим сыном-секретом, Фарман продолжал думать об этом, выпитый с друзьями компот и съеденные пельмени тоже не помогли. Всю дорогу он думал, стоит ли говорить сестре правду, какова вероятность, что он не врет о чем-нибудь еще, и решил наутро написать об этом матери.

Открыв дверь своей комнаты, Фарман сразу понял, что что-то не так, – ящик тумбочки был немного приоткрыт, а внутри вместо собственной тайны он обнаружил пустоту. Фарман сел на пол и за секунду иссох, превратился в твердую ветвь дерева, уже позабывшую, что когда-то в ней протекала жизнь. Может, это соседи по комнате решили подшутить или он сам перепрятал и забыл? Сердце Фармана билось, словно запертая в Девичьей башне дочь шаха. Пальцы дрожали, как капустные листы фарсиязычных поэтов, – кто-то выкрал его тайну, как сердце дива, и ему остается надеяться, что это был сон.

С того дня, как сердце Яшара как сигарета прожгла Ситара, он пытался узнать о ней как можно больше. К счастью, узнавать долго не пришлось, оказалось, что среди обитателей медицинской общаги было немало общих знакомых. Всякий раз ему было неловко подступаться к теме, вначале он сознательно говорил обо всем, кроме нее, наконец, трижды обойдя Каабу своего сердца, он приближался к сути. Там, на свадьбе, была девушка, такая прекрасная, что нет сомнений: Господь Бог создал ее в прекрасный день и в прекрасный час. Глаза ее были темны как тутовые ягоды, губы алые как нутро инжира, брови черные как ночь в отчем доме. Она стеснялась танцевать и почти не поднимала глаз, как джейран на водопое. Наконец один из гостей выпалил: а, это Ситара.

Си-та-ра. С персидского «звезда», с арабского «штора». Да, это точно она, звезда, покрытая дымкой. И теперь наш герой отправляется ее искать. Ехать пришлось недолго, общежитие было практически в центре города: не самое выразительное здание, обыкновенное серое, совсем не соответствующее Ситаре. Яшар сел на странную металлическую трубу и стал смотреть в окна дома, как в глаза. Справа от него в местном зале для торжеств кто-то праздновал свадьбу, из странного розового здания слышалось раскатистое г о р ь к о. Но разве может любовь быть горькой? Горечь выдается всем при рождении, она всегда присутствует во рту живых, как зубы, а любовь – нет. Ее не выдают, она сама выбирает, на чью голову сядет подобно девлет-куши16.

Наконец он обнаружил звезду: Ситара жила на первом этаже и, кажется, заметила его. С того дня Яшар почти всегда приходил к общежитию, его тянуло туда, как в родительский дом. Со временем он стал приносить подарки, разные в зависимости от дохода: денег было немного, поэтому подарки были скромные, иногда цветы (или цветок, если быть точнее), иногда какая-нибудь еда. Ситара, конечно, ругалась, но брать брала. Она уже привыкла к его настойчивости и даже ощущала пустоту в те дни, когда он не приходил. Конечно, про Яшара много чего говорили, шлейфом за ним волочился нрав – тяжелый как кувалда кузнеца, его кулаки будто вечно зудели, а лицо частенько было украшено синяком.

Больше всего Ситару поражало, как парень, способный по силе одолеть всех дивов земли, становился нежным и мягким, как переспелая дыня, в ее присутствии. Ситара переживала, что родители узнают об ухажере, старалась вести себя с ним холодно, как и подобает порядочной незамужней девушке, но внутри ощущала, как зреет чувство, становится багровым, почти черным, подобно зернам граната. Когда наступило лето и пришла пора ехать домой, она от тревоги почти разучилась спать: Яшар ехал с ней просить родительского благословения. Еще и Фарман вел себя странно в последнюю встречу, почти не смотрел ей в глаза и долго молчал, узнав, что они решили пожениться. Может быть, ему не нравился Яшар? Иногда ей казалось, будто возлюбленный несет в себе камень, вечерами его взгляд обращался внутрь тела, словно что-то его тяготило. Ситара не знала, как подступиться к его печали, стоит ли прикасаться к ней, и пыталась увлечь его беседой. Она и не помнит, когда они впервые заговорили, поначалу он наблюдал, а она молчала, но однажды тишина была нарушена речью, и с того дня они уже не умолкали. Мы не будем упоминать их бесед, оставим им это: сны и слова, сказанные любимым, не предназначены чужим ушам. Скажем только, что в ту секунду, когда они приближались к селу Земо-Кулари, было жарко, земля, словно разогретая духовка, испускала почти незаметный пар. Рядом с местной конюшней бродили скакуны, будто специально медленно жующие траву, чтобы всякий мог оценить их красоту прежде, чем въедет в село. Они и были хозяевами этой земли: правда, людям об этом не было известно.

В ту минуту, когда Яшар подходил к серебряным воротам, его губы еле слышно произнесли: будь своему слову господином. Как известно, выпущенная стрела назад не возвращается, по воле Аллаха, Милостивого и Милосердного, сердца Ситары и Яшара уже принадлежали друг другу, как солнце луне.

Марал, мать Ситары, встретила его без улыбки, казалось, будто эта женщина и вовсе никогда не улыбается. Яшар сразу почувствовал в ней силу, подобную той, что живет в древних пещерах или горных ледниках. Ее глаза, будто две черные фасолины, внимательно рассматривали чужака: усы гуще волос, которые уже покидают голову, высокий, худощавый, но плотный. Как же могла ее дочь, красавица, выбрать такого мужчину? Ахмед, как обычно, был рад, достал со шкафа хорошую коробку конфет, припрятанную на особый случай, подливал чай, жадно задавал вопросы. Что с него взять, он, казалось, не понимает, что жениться не воды напиться. Марал крепко сжимала губы, чтобы вороны горьких слов внутри нее не вырвались наружу.

Ахмед краем глаза уже подметил, что жена была недовольна. Она вся вжалась в стул под тутовым деревом, будто вросла в него. Он уже знал, что жена скажет ему за белой дверью их дома: ей не нравился Яшар. Мало кто был люб Марал, Ахмед и сам удивлялся, как он стал ей супругом и почему она выбрала его. Ахмед видел еле заметные счастливые блики в глазах Ситары. Она, конечно, пыталась их спрятать, даже глаз не поднимала, ожидая родительского гнева, но в те минуты, когда ее голова приподнималась, как цветок азана при звуках молитвы, она всегда поглядывала на Яшара. Ахмед точно знал: о любви глаза расскажут. Юноша был красив, с крепкими, как стволы инжирного дерева, руками, смуглый, облизанный солнцем, серьезный, словно каждую секунду готовый к схватке. Быть может, такой и нужен Ситаре?

Через пару минут Марал и Ахмед зайдут в дом и Марал скажет: нет. Ахмед хотел было спорить с женой, но не стал. Сколько ни говори «халва» – во рту сладко не станет. Они вернулись в сад, Ахмед тяжело выдохнул, и Ситара все поняла. Весь остаток вечера она молчала, будто рассасывала кусок сахара. Она не ожидала, что родители откажут Яшару, и стала думать. Хотя она знала, что на закате не положено плакать, слезы сами покидали ее глаза, как уставшие души тело. Ситара еще не знала то, что знали Кираман Катибин: в скором времени по воле Аллаха, Милостивого и Милосердного, родители Ситары поедут в холодную страну, усыпанную крупной снежной солью зимой и мелкой тополиной пудрой летом, беда уже подошла к Фарману, пока тот безмятежно спал. В день, когда Ахмед и Марал выйдут за ворота, Ситара достанет старый чемодан, начинит его брюхо вещами и откроет дверь Яшару. Ситара сбежит с возлюбленным, как испокон веков сбегали женщины всех известных стихов о любви. И только рождение первенца спасет их от позора и принесет прощение семьи.

Она знала: что-то случилось с Фарманом, но что именно – то ли он попал в больницу, то ли его задержали? Ситара не понимала, когда это могло произойти, казалось, совсем недавно они виделись. Яшар постучал в серые ворота и приоткрыл дверь.

Ему было неловко красть невесту, все-таки родители не дали ему позволения. Он думал о том, верно ли поступает, когда с тутового дерева на него упал листок. В дверях показалась она, с персидского звезда, с арабского штора, и он все позабыл вновь. Ведь неспроста они встретились, значит, все правильно? Они взяли вещи и вышли за дверь, Яшар вспомнил пословицу матери: погнавшийся за джейраном на цветущий луг попадет – какой луг ждет их? Вначале, конечно, ему нужно было познакомить ее с родителями, дорога в Зангелан предстояла долгая, он уже видел, как мелкие камушки попадают в ее сандалии, пока они подходят к дверям.

Ситара пыталась представить гнев отца, но вместо него видела только гнев матери. Она знала, что мама еще долго будет нести в себе мазут злости, и надеялась, что будущие дети смогут хоть немного смягчить ее сердце, а может, и принесут прощение. Ей было тревожно, примут ли ее родители Яшара, не решат ли, что она слишком свободного нрава, раз сбежала с ним, примут ли ее как настоящую невесту? Горы протыкали небесную грудь, и она в ответ давала лихорадочной земле воду, из дома доносилcя запах праздничного аша , Ситара увидела, как двери открываются и из них виднеются глаза цвета василькового меда, точь-в-точь как у Яшара. Это была Ширин, его мать, и она была сама как мед, немедля встретила невестку и поцеловала в обе щеки, протянула ей положенный хончи17 с красивым платком и небольшим украшением. Отец Яшара был похож на свое имя: Каракиши. Черный мужчина, его плотные черные брови, как мелкие, сваленные друг на друга ветви срезанного фундука, нависали над глазами, глубокими, как дно местного колодца, до которого Ситара будет ходить теперь каждую неделю. Он посмотрел на сына, как если бы тот провинился, посмотрел на Ситару и молча кивнул. На столе уже ждало большое овальное блюдо с пловом, сверху рис скрывала россыпь изюма, кураги, каштана. Поджаренная курица практически сходила с костей при одном лишь взгляде. Только в этот момент Ситара поняла, как она голодна. Это был самый вкусный плов за всю ее жизнь, он был даже вкуснее, чем у матери. После смерти мать Яшара оставит помимо сына рецепт тайного праздничного плова, который невестка научится готовить почти идеально. О ком же теперь рассказывать?

Долго оставаться в Стамбуле было нельзя, вирус стремительно распространялся по миру, мне постоянно снилось, как я обнаруживаю себя в окружении вредоносного газа. Мое лицо, опухшее от слез, было похоже на игольницу в виде слоненка, которую я подарила маме в школе. Оно постарело за эти пару месяцев, все складки морщин стали отчетливыми, самой яркой была та, что прячется между бровями, словно часть лица осыпалась, как старый фасад здания, и обнажила плохо сделанную стену. Носогубные складки обрамляли рот, будто рама для картины. Справа морщин было больше, скорее всего из-за асимметричности моего лица и полуразрушенной от болезни лицевой мускулатуры. От худобы глаза казались еще больше, а веки от постоянных рыданий почти всегда были отечными. Самой себе я напоминала полотна Пикассо, нарисованные в голубой период. На волосах все чаще и чаще виднелись седые проблески, а у лица и вовсе образовалась отчетливая седая прядь.

В моей комнате не было весов, но я точно знала, что сильно похудела, – вся одежда, в которую я раньше с трудом вмещалась, стала мне велика. Я сидела на матрасе в своем музее слез и думала, что делать.

Вокруг нелепо висели наспех взятые с собой летние цветастые платья, которые не хотелось надевать, я ходила по квартире в потертых легинсах и черной футболке, в них же я спускалась в магазин, спала и готовила. Казалось, будто наряды из прошлой жизни и сами не хотят быть надеты на новое, грустное и пропитанное солью тело. Они безмолвно наблюдали, как я отдаляюсь от своего прошлого, как мало смеюсь и как часто лежу уткнувшись в одну точку. Я не знала, где безопасное место, существует ли такое место? Все чаще и чаще мир вокруг казался умирающим в смертельной агонии. И тогда я решила, что поеду не к живым, а к мертвым, и купила билет в землю огня, в город без времени – в Баку.

Там лежат мои мертвые, мои, а значит, никогда не мертвые. Вот я выхожу из стамбульской квартиры, сажусь в метро, доезжаю до аэропорта, сажусь в самолет. Вот я выхожу из самолета, сажусь в такси, доезжаю до кладбища и иду к могилам. Я приехала в правильный день – гара-байрам, черный праздник, день поминовения мертвых. Напротив почти каждого надгробия можно заметить торжественные блюда с сэмэни18, празднично обернутые красной лентой. Родственники стекаются по мелким тропинкам к своим не-мертвым, чтобы сказать им, что начался новый год, чтобы сказать им, что любовь не ведает календарного срока. Первыми я вижу глаза отца моего папы, он внимательно смотрит, как я открываю калитку и подхожу. Был ли его взгляд при жизни таким же тяжелым, я никогда не узнаю. Рядом с ним верная жена, мать моего папы, на всех сохранившихся фотографиях ее глаза всегда улыбаются, она смотрит на меня так, словно давно ждала в гости. Растекающийся мед ее глаз сладкий, как созревшая хурма. Поворачиваю голову и вижу биби19, совсем недавно ушедшую к Аллаху, она кажется здесь лишней. Я долго привыкаю к тому, что она теперь тут. Кажется, будто вот-вот оживет и обругает за легкую обувь, она улыбается широко и радостно, как и при жизни. Впервые мне становится легче, я раскладываю гвоздики, потом кладу тарелки с сэмэни, долго и методично протираю камни, сажусь напротив каждого и смотрю им в глаза. Здесь я вновь чувствую себя ребенком, каким они по большей части меня знали, еще не ведающим, что в мире столько зла и боли. От биби осталось несколько фотографий с нашей первой бакинской поездки: она была в роли экскурсовода, водила нас по всем туристическим местам. Вот мы гуляем по бакинскому бульвару, вот, обрезанные по пояс, вместе с мамой обнимаемся напротив Девичьей башни, вот ходим по Старому городу, купаемся в Каспийском море и бродим по пляжу. Совсем не знаем настоящего города, шастаем по его фантику, он приятно шуршит и сверкает, пахнет едой, серый асфальт выдыхает жар бакинского солнца.

Город блестит как сабля горца, предлагает нам товары, похожий на лобби дорогого отеля, отмытый, прибранный, только запах нефти подсказывает мне, тогда еще маленькой девочке, что он не так прост. В нем есть сила стихии, подобной той, что охватывает нас в лесу или посреди большой воды, это такая земля, в которой ты только служишь. Всякий раз, когда я приезжала в этот город, он поворачивался ко мне другой стороной, но моя любимая его часть всегда был Старый город. Это был Баку из романов Курбана Саида, из книги Томаса Рииса «Ориенталист», одной из моих самых любимых, в которой Риис пытается доказать, что загадочный Курбан Саид не кто иной, как Лев Нусимбаум, еврейский мальчик, которого я очень полюбила. Помню, как физически не могла оторваться от его биографии, я полюбила Нусимбаума как живого человека. Мне казалось, что если бы я была мужчиной, то была бы им – Курбаном Саидом, Эссад-беем, Мохаммедом Эссад-беем, Лео Эссад-беем, Эссад-беем Нусимбаумом, Лео Мохаммедом Эссад-беем Нуссимбаумом, Лео Э.Б. Нуссимбаумом. Мужчиной, город рождения которого нигде не указан: ни в бакинских архивах, ни в архивах Российской империи (предположительно Киев). Рожденный в степи и обреченный на бездомность. Не случайно одна из моих главных мечт – посетить его могилу, я люблю Италию (Позитано), хотя никогда в ней не была, уже потому, что в ней умер Саид.

Каким был Баку Льва Нусимбаума? Таким же, как Баку Умм эль-Бану, играющим в карты и пьющим крепкий алкоголь? Городом, в котором женщины интересуются нарядами из Парижа, а мужчины фотографируются в анфас и профиль, несмотря на запрет? Город, черное золото которого спасло местных жителей от чумы20, а Каспийское одеяло загоралось от нефтяной пленки. Город, который сделал братьев Нобель богатыми и быстро стал лакомым куском для мигрантов, которые устремлялись в него полные надежд, ищущие лучшей жизни. Город, в котором детей оберегают, почти как дэв прелестную девушку за сорока дверьми, иначе их воруют и требуют выкуп.

Я иду по твоим любимым, узким, витиеватым, как виноградная лоза, улочкам Старого города, глажу грубоватые и шероховатые камни, его плотные узлы, переливающиеся разными цветами, как нефтяное пятно. Упругие и плотные листья пальмы не выдерживают собственной тяжести и почти касаются моего плеча. Редкие старые постройки, покрытые мелкой сеткой, будто она способна спасти их от времени, держатся из последних сил. Местные торговцы расстелили ковры, чтобы украсть деньги туристов, но пока крадут только их глаза, неспособные оторваться от великой красоты. Острые шпаги минаретов протыкают небесное покрывало. Здесь, Курбан, так много красоты, и она, как и подобает всему не имеющему времени, соседствует и с уродством. Туристы равнодушно проходят мимо стен дворца Ширваншахов и идут прямиком в хаммам, до сих пор принимающий в своих стенах тела женщин и мужчин, еще вынужденных жить жизнь. Они не замечают, что хаммамы всегда сопровождают мечети, а мечети – хаммамы. Чистота души важнее чистого тела.

Проводил ли ты пальцем по местным орнаментам, чувствовал ли, как буквы подобно зикрам повторяются, чтобы из звука стать телом, из буквы стать кровью, из крови – памятью? Эти стены хранят печаль и радость, харам и гордость поровну, я вхожу внутрь, администратор спрашивает, какой тариф я выберу, и я выбираю обычный хаммам. Расписная деревянная ширма отделяет зону для переодеваний от женской чайханы, разгоряченные после натирания кесе21 местные жительницы, обернутые в простыни, неторопливо пьют чай. Они бесстыдно разглядывают всех новоприбывших женщин: когда-то хаммам был единственным местом, где женщины могли присмотреть сыновьям или родственникам красивую невесту и разглядеть ее во всех деталях. Обматываю себя куском ткани кораллового цвета и вхожу в главный зал. Женщины, все, как одна, похожие на моих женщин рода, крупные, с красивыми складками, срисованными будто с местных гор и ущельев, спускаются в чан с ледяной водой, чтобы затем окунуться в жар хаммама. Здесь, в отличие от привычной жизни, они совсем никуда не торопились, наконец позволяли себе расслабиться и отпустить языки, как коней на вольное пастбище. Наконец сотрудница хаммама подошла ко мне и предложила натереть кесе, и почему-то, Курбан, я согласилась.

Обычно я стесняюсь своего голого тела, но что-то в ней, в этой крупной женщине, похожей на мою биби, было родное, и я решила, что позволю ей натереть мое несчастное тело. Раньше это всегда делала моя мама, она надевала на руку плотную рукавицу, подозрительно напоминающую прихватку, и начинала яростно растирать кожу, чтобы все отмершие клетки превратились в ниточки грязи и утекли вместе с водой. Она терла по-настоящему, по-матерински, без услужливости и стеснения, решительно приподнимая мои руки, чтобы протереть подмышки, приподнимала мою голову, чтобы натереть шею, каждый участок тела: грудь, живот, ноги, даже лицо. В какой-то момент я перестала чувствовать время, я словно вновь оказалась девочкой в ванной медицинского общежития, я не сопротивлялась и спокойно вручила ей свое тело, как игрушку. Единственное, что я запретила, – тереть участок, где расположен стимулятор. Она долго его разглядывала и аккуратно нажала пальцем, обнаружив, что я не вру: под тонкой натянутой кожей выступал металлический квадрат. Как и подобает женщине Востока, если решившей сказать, то говорящей полно и без устали, она усыпала меня вопросами о странной болезни и, не дождавшись ответа, сама же предполагала, чем страдает мое несчастное тело. Это джинны, джаным, это шайтаны, на все воля Аллаха, может, ты детей родишь и пройдет – под конец процедуры она тщательно помыла мою голову местным шампунем и вытерла нос. Как маленькому ребенку. В этом жесте было столько нежности и столько любви, что мне захотелось поцеловать ее сморщенную от воды и пара руку, как целуют старшим по традиции, и поднести ее ко лбу. Так бы я поцеловала бы и твою руку, если бы оказалась с тобой в одном помещении.

От нервов у меня вновь обострилась болезнь, стало сложно ходить, и я брала с собой любимую трость из кавказского бука, совсем не приспособленную под бакинские мощеные улочки. Всякий раз, когда беру трость, я думаю о фотографии, сделанной в последний год твоей жизни. Красивый юноша с лицом старика и с восточным прищуром, одетый в европейский костюм с тростью, ты стоишь рядом не с кем-нибудь, а с Джамилем Вакка-Мадзара, небезгрешным защитником прав ливийских мусульман. В левой руке ты держишь трость, твое лицо уже смотрит прямо в смерть, но еще не знает об этом. Из чего была твоя трость? Была ли она такой же тяжелой, как и моя? Срок годности твоего тела стремительно близится к точке встречи с Творцом, только мелеки знают, что ты будешь умирать в опиумном бреду и совершенном одиночестве. Реальность смешается с текстами, которые ты писал, и станет неотличима. Твоя рука перед смертью успеет подписать страницу только двумя словами «Курбан Саид» и отправится в сад Божий – писать о том, что ты будешь видеть на земле. На земле ты увидишь, как я подхожу к твоему берлинскому дому, к мемориальной табличке на Fasenenstraße, 72 и прислоняюсь всем своим телом и душой к ней. Могу ли и я назвать себя Schriftstellerin? Но как, после тебя, могу я назвать себя так? Но оставим эту секунду для будущего.

In diesem Haus wohnte der Schriftsteller

Essad Bey alias Kurban Said

von 1928 bis 1930

Hier entstand sein Erstlingswerk «Öl und Blut im Orient»

«Sinnlos ist das Leben ohne Heimat». Essad Bey

«Vətənsiz həyat boş və mənasizdir». Essad Bey

Essad Bey

ESSAD BEY wuchs in Baku/Aserbaidschan auf. Während der Okkupation seines Heimatlandes durch die Rote Armee emigrierte er 1920 nach Europa. Er lebte von 1922 bis 1932 in Berlin und erlangte hier internationale, literarische Anerkennung. 1933 floh er vor den Nationalsozialisten nach Wien. Seine Bücher wurden in Deutschland verboten. 1938 ging er ins talienische Exil und starb mit 36 Jahren in Positano.

Geboren: 20.10.1905 Gestorben: 27.08.1942

В этом доме жил писатель

Эссад-бей по прозвищу Курбан Саид

с 1928 по 1930 г.

Здесь было написано его первое произведение «Нефть и кровь на Востоке».

«Жизнь бессмысленна без дома». Эссад-бей

«Vətənsiz həyat boş və mənasizdir» 22 . Essad Bey

Эссад-бей вырос в Баку, Азербайджан. Во время оккупации его родины Красной армией он эмигрировал в Европу в 1920 году. С 1922 по 1932 год он жил в Берлине, где добился международного литературного признания. В 1933 году он бежал от национал-социалистов в Вену. Его книги были запрещены в Германии. В 1938 году он отправился в изгнание в Италию и умер в Позитано в возрасте 36 лет.

Родился: 20.10.1905 Умер: 27.08.1942

Я еще не добралась до твоего надгробия, но знаю, что обязана это сделать, провести рукой по очертаниям тюрбана песочного цвета, венчающего его. И знаю, что если бы могла выбрать себе свое – оно было бы ровно таким же. Было ли тебе страшно покидать свой бакинский дом с вшитыми в брюки документами и деньгами? Смог ли ты спать после того, как увидел телеги, нагруженные изуродованными человеческими телами? О чем думал, засыпая в кинотеатре Красноводска? Земля, пропитанная красной водой, не была к тебе мила. Было ли тебе страшно на горбу верблюда в длинном караване по пути в Бухару? Что чувствует мальчик, которому суждено расстаться с отцом и сесть в брюхо холодного поезда? Ни одна историческая расщелина не обходится без разлуки и тоски, от них сердце становится дырявым и хрупким подобно ажурной салфетке. И даже поэты-ашуры, плотные застолья и пасущиеся на лугу овцы не способны успокоить это сердце. Твое успокоилось только в минуту, когда ты обнял отца и перешел границу с Грузией.

Там, на твоей первой христианской земле, ты ждал, бесконечно ждал, Грузия была чистилищем, способом перебраться в Европу, и в нее стекались все, чтобы ждать. Земля, совсем не существующая для ожидания, великая, щедрая, цветущая, часто была не замечена теми, кто приехал в нее ждать. Но не тобой. Ты ценил красоту, разглядывал землю и ее женщин со всей жадностью. Конечно, где еще ты мог видеть столько женщин без чадры, к тому же грузинских? Недаром существуют легенды о султанах, запрещающих своим подданным посещать некоторые районы Грузии, ведь это могло означать, что они больше не вернутся. Останутся лежать в саду сердца незнакомки. Успел ли ты попрощаться с великой землей?

Как ты ждал на грузинской земле, так я – на азербайджанской; в день, когда мы с ней прощались, был сильный ветер, город, и без того песочный, почти уподобился пустыне. Этот город умеет выть, знаешь ли ты об этом, Курбан? Если закрыть окна, в особенно ветреный день Баку стонет, как женщина во время траура, вой окутывает все деревья и цветы, они становятся печальны, превращаются в шатер, где прощаются с мертвыми. Большую часть времени я проводила в квартире и разглядывала единственное сохранившееся наследство – ковры. Я проводила пальцем по буте и шелковым цветкам, пыталась представить руки тех, кто их ткал. Разглядывала райских павлинов с одного из редких ковров, оставшихся с отцовского дома в Зангелане: один уже распустил свой хвост, на котором узоры, похожие на красные яблоки, просят быть сорванными. Второй – вероятно, возлюбленный или возлюбленная – еще не решается распахнуть свой, обнажить меч сердца, но уже почти готов. На небе виднеется оранжевая нуга закатного солнца, облака почти не перемещаются и подобно льдинам застыли на белом лице небесного отца, розовые бутоны распустились и открыли свои лица, как женщины внутри гарема. О чем этот ковер? О том же, о чем всякая история, – о любви и повторении. Ты достаточно знал о любви, Курбан, и меч твоего обнаженного сердца вонзился в твою плоть и насквозь проткнул ее, из рваной раны сыпались кизиловые ягоды боли, кислые от горечи. И ты решил, что больше никого не полюбишь. Мое сердце тоже бывало пронизано ядовитым мечом, но всегда зарастало, как дикий сад, готовое к новой ране. Оттого ли, что глаза мои смотрели на ковры, а ковры учили повторению? Оттого ли, что боль почти что быль, а значит, без нее невозможно прожить?

Красное нутро ковра хранит в себе рифмы, подобно поэтам, у которых они оседают во рту, ожидая рождения. Зима повторит зиму, осень – осень, весна – весну, смерть – смерть, но только жизнь решает, в какой очередности она вплетет счастливых и несчастных минут, в какие дома вступит твоя нога, а какие навсегда оставит. Ты сел на итальянский лайнер «Клеопатра» (не кажется ли тебе удивительным, что тебя спасла женщина, пусть и не живая?) и отправился по воде в обитель всех угнетенных – в Константинополь. Как и я отправилась в нее в брюхе металлической птицы.

Я должна признаться тебе, Курбан, в страшном грехе. Когда-то я, как и ты, влекомая силой воображения, выбрала литературу как хлеб и судьбу. Надо ли говорить, что это было абсолютно непрактично и безрассудно? Но не тебе мне об этом рассказывать, ты больше остальных знал, что жизнь вкуснее с примесью вымысла, а без него она как пахлава без меда. Попал ли ты в руки чекистов, обороняя мост в Гяндже, или оказался случайно арестован, потому что твоя гимназическая форма была принята за военный мундир? Уже и неважно. Был ли ты Эссадом, Курбаном или Львом – неважно. История всегда важнее, чем тот, кто ее рассказывает, ведь тексту, в отличие от человека, отмерена вечность.

Больше, чем написанное, меня волновало то, что происходит с людьми в эпоху большого исторического шва. Я читала письма Цветаевой, совершенно не читая в них главного, я не осязала всей тяжести ее чемоданов, шероховатости веревки на ее шее в последнюю секунду, голода, сводившего ее живот в судороги, одиночества, от которого не поможет ни папироса, ни новый день. Попасть в мясорубку истории – совсем не романтично. Потому там, на грубоватом ее шве, всегда пахнет потом и кровью. Это время похоже на слишком крепкую папиросу, которую невозможно раскурить от плотно забитого табака. Как гласит одна из подписей к твоей фотографии в азербайджанском костюме с мечом: «Эсад-бей не любит неприятности, но готов к любому повороту событий», так и я не люблю неприятности, но теперь обречена на них, оказавшись в жернове истории. Любопытно, что у нас, женщин, совсем нет оружия для борьбы, мы можем одолеть время только своими ртами и руками. Нам не даны мечи, но мы способны одолеть время без них, и это то, что я больше всего люблю в женщинах. Они сами по себе мечи.

И уводят Фармана из его обители, которую он больше никогда не увидит вновь, но еще не знает об этом. Время прилипает каждой секундой к пальцам, как тесто для хинкали, и ему кажется, будто все стало медленным и вязким. Когда он проснулся, сладкую дрему, как молочную пленку, снял стук в дверь, в следующую секунду только проснувшееся тело оказалось прижато к стене, как назойливая муха в знойную жару, Фарман не сразу понял, что уже не спит и это перед ним реальность развернулась своей металлической тяжестью. Запястья рук быстро почувствовали стальные объятия наручников, зеваки уже вытянулись в ряд поглазеть, как уводят преступный элемент. Он трясет головой, вдруг он все-таки спит, действительность подбирается к его рту тошнотой, а слюна становится плотной и кислой – может ли мутить человека во сне?

Фарман перебирает глаза окружающих, как четки, пока не натыкается на две колючки лопуха вместо глаз – Катя. Он понял сразу, что это была она, – полная луна черных зрачков почти заслоняла белок глаза, ее лицо покраснело от ярости и боли, она ненавидела его, но вместе с тем тайно оплакивала каждую ночь. Всякий раз цвет ее глаз вымывался и тускнел подобно исхудавшему телу бывшего возлюбленного: она ела хлеб, и тот не жевался от горечи.

Фарман в последний раз шел по своей беззаботной жизни, длинный коридор общежития с осыпающейся штукатуркой провожал его молча, глазами чужаков и любопытствующих, вахтерша громко кричала о том, что она знала, что этим все закончится и он ей никогда не нравился. Пришло время заплатить за свой грех. Больше тюрьмы Фарман боялся матери, он знал, что она проткнет его острыми рогами глаз, его сердце спускалось к пяткам от ужаса при одной только мысли об этом. Обручальное кольцо в его кармане так и не украсило палец Лейлы и теперь болталось из стороны в сторону при ходьбе.

Это кольцо положат в холщовый пакет для хранения вещей заключенного Асланова Ф.А. Вместе с другими обладателями серой формы Асланов Ф.А. будет есть суп, больше напоминающий горячую серую воду, и пить приторный и оседающий во рту странной пленкой чай, он почти перестанет ощущать холод, привыкнув к камере, научится спать в любом шуме и при свете, привыкнет быть один только в своей голове.

Там, в голове, мир был значительно приятнее, чем в действительности: он бродил по когда-то ненавистному Земо-Кулари, его ладони скользили по жестким и вытянутым стеблям кукурузы, ноги колола сухая от зноя трава. Он шел к местному пастбищу, вычесывать скакунов, чтобы затем запрыгнуть в седло и мчать по сельской дороге. Пыль поднимается и оседает в горле, покрывает ладони и тело, Фарман подставляет лицо грузинскому ветру, и тот щекочет его своей прохладой. Иногда он думал о том, как мечтает облачиться в наряд дервиша и отправиться в скитание, как это делали герои азербайджанских сказок. Фарман так мечтал покинуть Земо-Кулари, а теперь всем своим сердцем хотел туда вернуться, ему снился грузинский дом, черные пуговицы маминых глаз и кусок звездного неба, на который он обычно мечтательно поглядывал, лежа в кровати. Он скучал даже по мягкому Ахмеду, его смеху и умению в каждой беде видеть волю Аллаха. Всякий раз, думая о доме, он чувствовал плотное тутовое тело во рту, оставляющее после смерти ни на что не похожий вкус и окрашивающее все в фиолетовый, длинную вытянутую лобью, волокна спелого инжира и мякоть еще молодого грецкого ореха. Ночи были самым любимым временем Фармана, потому что только во сне он мог оказаться свободным. Он представлял, как ведет Лейлу в родительский дом, раздается праздничная зурна, нос щекочет запах материнского плова. Они встают под семейным тутовым деревом и делают семейную фотографию, чтобы затем передать ее своим детям и их детям. Вот Лейла рожает ему детей, и он целует ее руки и говорит: да обернусь я вокруг твоей головы23. Он пишет ей письма и даже неловкие глупые стихи и ждет ответа. Пока она не ответила ему, но Фарман упорно продолжает писать ей. Он был глуп, полагая, что ему нужны деньги, на самом деле ему была нужна только Лейла.

Иногда ему снилась Катя, но не из-за любви, а от вины. Фарману было стыдно за содеянное, но больше обмана он стыдился ее разбитого сердца. Он все не мог забыть ее глаза, что провожали его в неволю, Фарман никогда не видел таких глаз у живых людей. Только в ту секунду он понял, что значит разбить сердце, что есть человек без своего сердца? Треснувший сосуд.

Фарман не знает, что Катя, трижды обойдя камень своей утраты, все же сможет окончить университет, выйти замуж и переехать. Правда, в минуту глубокой задумчивости она всякий раз будет видеть перед собой Фармана, а стоя под утренним душем иногда спрашивать себя, какой была бы жизнь, будь она с ним. И какова сейчас его жизнь. Катя все никак не могла избавиться от мысли, что он был ей предназначен. Израненное сердце никогда не забывает о своей утрате. Как известно, нет любви слаще, чем та, что не случилась.

Фарман выводит на тетрадном листе в клеточку очередное послание возлюбленной, хотя бы так жизнь здесь озаряется тусклой лампочкой смысла:

В Зангелане Ситара и Яшар пробыли совсем недолго, ровно столько, чтобы руки Ситары научились готовить плов так, как подобает, погладили камни зангеланского дома, забрали с собой джехиз в виде ковров и семейных фотоальбомов. Ситара возвращалась домой с тяжелым сердцем, ей часто снились сжатые в тугой узел материнские губы и спина отца, отвернувшегося от ужасной дочери. Она купила простенькое платье для церемонии в ЗАГСе и думала о том, каким этот день оказался непохожим на все, что она представляла себе раньше. Оказалось, что то, чего мы жаждем, сбываясь, всегда преломляется подобно солнечному лучу. Вместо пышного белого платья она нашла простое длинное, с золотистыми вставками на груди и большими подплечниками, кто-то из подруг по общежитию принес простую короткую фату, которую с трудом прикрепили шпильками к волосам, Фатима обнаружила в комиссионке хорошие кожаные туфли. Яшар нацепил галстук, кажется, в первый и последний раз за жизнь. В местном учреждении записи актов гражданского состояния пахло разлитым до этого шампанским с примесью «Красной Москвы» и было шумно. «Хрупких сосудов, которые решили связать свою жизнь» было немало. Яшар подправил торчащие усы, и они зашли в зал.

Это было совсем не похоже на свадьбы в Земо-Кулари, там невесту всегда сопровождала зурна и саз, местные выходили во двор или выглядывали в окна, стекло потрескивало в такт барабанам местных музыкантов. Семья жениха танцевала прямо во дворе, вплетая в этот танец всех случайно идущих мимо или наблюдающих. Гялин идет, гялин – дети первыми норовили посмотреть, какова невеста, чтобы затем пролезть к матери и отцу и нашепнуть на ухо: красивая. Здесь же всем, казалось, безразлично, равнодушные и уставшие сотрудники только направляли радостную толпу, чтобы те случайно не врывались в зал посреди чужой церемонии. У Ситары и Яшара и толпы-то никакой не было, скромное сопровождение ограничивалось Фатимой и Абдуллой. Тот, конечно, вначале осыпал брачующихся ругательствами, но быстро понял, что делать нечего, и все-таки согласился. Женщина с пышной копной после химической завивки, в полупрозрачной блузке со сверкающим от дешевых страз воротником, почти не открывая рта, удивительным образом выкатывала слова, как баночки прохладительных напитков, из автомата: являетсяливашежелание свободнымискреннимивзаимным… Наконец они подходят к столику, где женщина протягивает Ситаре ручку, стилизованную под перо, и просит расписаться. Двадцать минут, две подписи – и они женаты.

По воле Аллаха, Милостивого и Милосердного, Ситара еще не знает, что монета судьбы уже подброшена в воздух. У нее заболит живот, и она окажется в местной больнице с аппендицитом. Пока Яшар будет искать им жилье, Фатима придет навестить сестру и там, в длинном коридоре бледно-голубого цвета, столкнется с Гиясом. Сердце самой красивой девушки села украдет мужчина, сердце которого, как дуршлаг, не способно было никого сохранить внутри. Теперь в маленькой комнате общежития поселится Яшар. В ней им будет суждено остаться на много лет, туда они принесут первую дочь, затем вторую дочь. Там же спустя двенадцать лет вскроется тайна Яшара, впрочем, так и подобает всякой тайне, но об этом вам и без того известно. Комната обрастала вещами, как растущий ребенок: вначале на старом диване, покрытом мордой аслана 25 , Ситара держала на руках первую дочь. Только что проснувшаяся малышка удивленно смотрит в нутро поляроида, еще не зная, что через тридцать лет будет с дотошностью детектива изучать собственный снимок. Когда приходили гости, Ситара раскрывала тяжелый раскладывающийся стол во всю длину и накрывала уже потрепанное дерево скатертью с цветами: праздничный стол ломился от еды. Яшар и Ситара знали, что гостя надобно покормить как собственную мать, сыто и вдоволь. Исхудавшая Ситара в черной блузке с золотым орнаментом держит на руках дочь, которой только исполнился год, у них одинаковые большие глаза, те самые, в которых Яшару суждено было утонуть. В особенно холодную зиму Яшар принесет ковер, который они повесят на стену, напротив него они сфотографируют уже трехлетнюю дочь в новом платье. Окна Ситара завесит белыми шторами в красную полоску, в них часто будет смотреть Ромка, кот, которого ее сердобольный муж в очередной раз принесет с улицы. В особенно удачный год они купят маленький телевизор, на котором девочки, уже подросшие сестры, будут смотреть мультики. За столом напротив телевизора пройдут все семейные праздники, каждый год Ситара будет печь медовик и вставлять в него свечи; пока старшая дочь задувает пять лет, младшая-трехлетка смотрит на Яшара. Когда у них появится вторая комната, ее обклеят странными обоями с золотистыми листочками. Вот в ней стоит старшая дочь, которой исполняется восемь, она в новом светло-фиолетовом платье с цветочками из страз, готовая задуть свечи, рядом ее новообретенный брат Сергей в голубой рубашке, застегнутой на все пуговицы, и черных брюках. В комнате появился телефон, большой серый диван для мальчика и кресло. На столе можно обнаружить соленья, жареную курицу, запеченную с картошкой и морковью в майонезе, мимозу и крабовый салат. На нем же сбоку торчит, как небоскреб, бутылка водки. Мать выносит вазу с фруктами и традиционный медовик. Вот у них появилась третья комната, бежевые обои с нежно розовыми тюльпанами, похожими на те, на которые Ситара смотрела, пока ожидала дочь. На большом овальном зеркале каждый Новый год теперь уже мама Ситара выводила красивым каллиграфическим почерком «С Новым годом» и рисовала животное – символ года. Судя по плюшевой змее на шее Яшара, это год Змеи, он сидит на стуле и двумя руками обнимает детей: по левую руку Сергей похлопывает отца со спины, по правую руку старшая дочь гладит змею. К низу своей юбки она пришила мишуру, а на голову надела большой белый бант. Три комнаты станут небольшой квартирой, пока наконец не будут проданы сети аптек.

Брак не был сладкой пахлавой: им не хватало денег, Яшар работал сторожем на местной стоянке и время от времени тащил в дом то бездомных собак, то кошек. Периодически он приходил домой слегка подвыпившим и становился подозрительным. Пару раз его обманывали и обкрадывали, один раз напоили водкой и забрали всю зарплату, хорошо, что оставили живым, второй раз – бросили в тамбуре поезда. Ситара носила в больницу сумки с пакетами, практически с ложки кормила нерадивого мужа лекарствами и варила овощные супы и каши. Только в минуту болезни он становился мягким и податливым, как мальчик. Ситару поражала наивность мужа, то, с какой легкостью он верил каждому, кто приходил к нему с бутылкой. Его подозрительность и гнев доставались только жене, с остальными он, напротив, был беззаботен и слишком участлив.

Яшар вырос на такой земле, где человек не делает человеку зла, соседи щедро делятся кутабами с утра, солнце щедро дарит тепло, местные кошки норовят утащить разве что кур, но с ними он всегда расправлялся без всяких промедлений с помощью мелких и гладких камней Зангелана. Он бежит по земле, и она, еще влажная от дождя, запоминает его голые ступни и узнает их и через несколько десятилетий. Яшар еще не знает, что на его землю придет война. Война оставит в голове его брата осколок снаряда и тогда еще никому не известный птср, почти все их вещи придется бросить внутри и забрать с собой только приданое девочек и семейные фотографии. Войне на его земле будет столько же лет, сколько его дочери. Спустя тридцать лет он достанет потрепанное свидетельство о рождении, где красивыми круглыми буквами в городе рождения вписано Зангелан, и предъявит его сотруднику пограничной службы. Сядет в длинный автобус вместе с другими бывшими детьми этой земли и поедет на экскурсию. Строгий смуглый инструктор несколько раз повторит им, что отклоняться от маршрута запрещено, территория еще не разминирована и начинена снарядами. Они сядут перекурить, и Яшар, узнав родные улицы, помчится. Он будет бежать так быстро, как может, и зажмет в руке телефон. Камера мобильного телефона дрожит, как сердце экскурсовода, который уже представляет, что сделает с ним руководство, если этот безумец подорвется на мине. Слышно, как тяжело он дышит, как ломается под его ногами сухая трава, как осыпается земля, и наконец в з д о х. Длинный громкий страшный вздох, который раздается только в минуту настоящего страха или горя. Вздох-дух, вздох-дуа, вздох-дым. Это Яшар нашел свой дом. То, что осталось от его дома, его разложившийся труп. Груды камней, остаток основания. Тридцать лет, каждый день Яшар просил кого-нибудь из детей открыть гугл-карты и найти дом, он пытался рассмотреть в пиксельной мешанине, стоит ли это строение из четырех стен и крыши, и принимался рассказывать одну и ту же историю. Про то, как построил собственную комнату. Вот и вы послушайте.

Решил я построить себе комнату и пошел собирать камни. Один-другой-третий, вот и собрал целую тележку. Таскал их целый день на второй этаж и пошел по соседским домам добра искать. В одном доме цемент нашел, шрам на груди заработал, в другом доме – инструменты нашел, синяк на ноге заработал. В третьем доме досок нашел, шишку на голове заработал. Притащил все во двор и под покровом ночи внес в дом украденное богатство. Каждый день, опрокинув внутрь только армуд-стакан с чаем и съев лаваш с сыром, принимался я строить себе обитель. Один день прошел, второй, третий, и вот уже стою я посреди комнаты. Стены ее шероховаты и переливаются на солнце, почти как алмазы. Нет ни у какого шаха такой комнаты, нет ни у одного визиря такой комнаты, нет ни у одного мальчишки во дворе такой. Только у меня такая.

В эту же комнату он первым делом потащил Ситару, она, кажется, не особенно оценила его сказание о комнате, точнее – не верила ему до конца. Все же Яшар любил приукрасить. Эту же комнату он искал и сейчас. Всматривался в лоно разрытой земли, будто в ней должно появиться строение, прислушивался к шипению змеи и сожалел, что под ее личиной не прячется дервиш или шах, исполняющий всякое желание. У Яшара было только одно желание, и оно сбылось. Вернуться в свой дом. Правда, никто не предупреждал его, что дома может не быть.

Он сел на руины своего дома, и слезы сами покидали его глаза, как беженцы лодку. Здесь родился он, родился его брат, родились его сестры, здесь звезды были так близко, будто мелеки приоткрывают штору Аллаха и подсматривают за человеческими существами. Здесь он впервые ел еду, которую потом будет всю жизнь пытаться попробовать вновь. Это была его земля: та, в которой хочется лежать и на которой хочется лежать. Слезы покидали его глаза, как когда-то родители покидали дом, в растерянности. Тогда они обернулись и подумали только об одном: кто будет поливать сад? Сад поливали глаза Яшара.

Он не помнит, как был обнаружен группой, гид разрывался между желанием прибить его на месте и обнять от радости, что тот жив. Всю оставшуюся поездку гид специально сидел рядом с беглецом, чтобы в следующий раз предотвратить акт небывалой дерзости. Этого и не пришлось делать, Яшар сидел притихший, как ребенок, впервые познавший грусть без причины. Он смотрел в окно, пытаясь скрыть свои красные от слез глаза, и думал о том, как хочется, чтобы этот автобус приехал в прошлое. В жаркий июльский день: Яшар выходит из автобуса и видит, как отец гасит очередной окурок сигареты ботинком, а мать машет ему из окна своей побелевшей от муки рукой. Яшар гладит татуировку на своей руке: не забуду мать и отца.

Ситаре с каждым днем становилось все сложнее работать, под конец смены ноги опухали, а поясница ныла. Когда ее стало тошнить на обеде, кто-то наконец спросил, не беременна ли она. Почему-то эта мысль не приходила ей в голову, хотя всякому известно, что брак создается для рождения детей. Когда подозрения подтвердились, она первым делом сообщила мужу. Яшар был счастлив, он не знал, будет ли это девочка или мальчик, но надеялся, что доля его детей окажется слаще, чем его. Девочка пусть унаследует лицо своей матери, будет веселой и сладкоречивой, пусть горе никогда не проникнет в ее сердце, а губы не сомкнутся от смеха. Мальчик пусть унаследует храбрость отца, будет сильным и бесстрашным, пусть беда никогда не проникнет в его сердце, а глаза не ведают слез.

О беременности Ситары вслед за супругом быстро узнали и все остальные: во-первых, мало что можно утаить в общежитии, а во-вторых, даже слегка округлившийся живот на ее плоском, как степь, теле невозможно было не обнаружить только слепому. Коллеги, знакомые, подруги тут же окутали ее бесконечными советами и рекомендациями: не смотри на уродливых животных – ребенок некрасивым будет, не ругайся, если луну во сне увидишь, значит, точно девочку ждешь. Все спрашивали только про ребенка, будто Ситара перестала быть человеком и стала домом. Хотя так она себя и ощущала, как дом. Ее радовало, что впереди еще несколько месяцев, ведь каким будет дом здесь – она совсем не представляла. Растить ребенка в общежитии? Уехать к родителям в маленькое село, чтобы они бесконечно попрекали ее за выбор мужа? Да и те вряд ли согласятся принять беглянку еще и с малышом.

Пока сердце Ситары наполняли тревоги, живот рос. Жаркое лето осыпалось яблоней и сиренью прямо ей под ноги, когда она шла на работу. Увидев женщину с коляской или маленьким ребенком, Ситара замирала: неужели и она станет такой?

По удивительному совпадению ее подруга забеременела примерно в то же время, они долго ходили по дендропарку, смачивали покрасневшее лицо водой из фонтана и размышляли, кто живет внутри их тел-домов. Периодически приходилось садиться на скамейку и разминать отекшие стопы. В парке цвели поздние тюльпаны и пели птицы: мир казался таким спокойным и красивым, как панно. Хотя на деле был суровым, как январские морозы, в нем приходилось бесконечно выживать, Ситара не знала, смогут ли они прокормить ребенка, самоуверенный Яшар на любые ее тревоги просил не волноваться и уверял, что справится. Внутри она знала, что он справится, – может, потому и носила этого ребенка. В Яшаре жила преданность времен шахов и визирей, он выбьется из последних сил, но принесет в дом хлеб. Как славный муж уже несуществующих времен, он не чуждался никакой работы: сторожил машины и склады, попутно подкармливая собак, чинил электрические приборы, брался за любые подработки. Он знал, как знал его отец и отец его отца, что не бывает плохой работы, а семью не бросают.

Ситара все же решила, что будет работать, пока может, – денег им не хватало, хотя муж и уверял ее, что уже все придумал. Как многие в те годы, он скинулся с другом на точку на оптовом рынке. Железные контейнеры превратились в магазины, товар почти весь они взяли в долг в надежде, что он не только отобьется, но и принесет им прибыль. С того дня плечи Яшара не переставали болеть от тяжести.

Он еще не знает, что по воле Аллаха, Милостивого и Милосердного, будет стоять в этом контейнере больше тридцати лет, его плечи привыкнут к тяжелым коробкам с вилами, черенками и граблями, а спина и ноги будут изнывать каждый вечер. Зимой контейнер не прогревался, а летом не остывал, Яшар доставал обжигающую нутро русскую воду и выпивал перед сном, так ему было легче заснуть без боли.

Ситара всегда знала, когда муж был пьян. Его глаза становились как сатинат: они пропускали свет, но совсем теряли прозрачность. Она никогда не знала, что прячется за его матовыми зрачками. Всякий незнакомец, как ему казалось, покушается на его красивую жену. Джинны изъедали его изнутри, как моль забытые ковры, и тогда Яшар становился гневливым, как дэв, у которого крадут деву. Он колотил ее в страхе, что она оставит его, выкрадет его хрустальную душу и разобьет ее на мелкие осколки. Ситара смачивала полотенце и прикладывала к синяку, она сидела в ванной и размышляла о том, как поступить. Не растить же ребенка в глухом селе, к тому же ее сердце уже лежало в пруду Яшара, неспособное подняться на поверхность. Без горькой русской воды муж был таким, каким она его полюбила, и Ситара надеялась, что однажды он перестанет пить из запретного колодца, и оставалась с ним.

Конец октября: веточки голых деревьев уже стыдливо прикрывает иней, Ситара идет на работу в госпиталь, сегодня она наконец уйдет в отпуск и сможет отдохнуть. Под теплой ладонью ждет рождения ее семимесячная, еще не названная дочь, не ведающая ожидания. По воле Аллаха, Милостивого и Милосердного, Ситара отдохнет только один день, на следующий день ее дочь решит увидеть мир и родится неспособной дышать сама. Врачи подзовут Ситару с Яшаром и предложат им не называть дочь, она слишком маленькая и не может дышать. Яшар выйдет из кабинета, абсолютно убежденный, что его дочь будут звать yeganə26, вопреки всякому врачу. Маленькую, уже названную малышку положат в кувез.

В 1873 году французский акушер Стефан Тарнье попросит смотрителя зоологического сада сделать коробку для недоношенных детей, подобную той, в которой зреют цыплята (не случайно само это слово восходит к «высиживать»). Через семь лет его коллега Пьер Будин создаст обогреваемый кувез, в таком и лежала yeganə. Другой врач, его ученик Мартин Куни (при рождении Михаэль Коэн), одолжит у канцлера Германии шесть недоношенных детей в берлинской больнице для бедных и выставит их в кувезе на Всемирной выставке. Всякий желающий за двадцать пять центов мог видеть, как жизнь трепещет в маленьком существе прямо на улице Нью-Йорка. В 1950 году инкубаторы стали появляться в родильных домах, неизвестный француз – смотритель зоосада – спас жизнь дочери Ситары в минуту, когда никого из них еще не существовало. Она смотрела на дочь через стекло и гладила ее тонкие, как рисовая бумага, руки.

Ахмед тосковал по дочери и внучкам, с их появлением дом вновь становился живым, он устраивал девочкам экскурсии по саду, водил на кукурузное поле, учил собирать черешню и фасоль. Всегда отдавал им первые ягоды, фундук и крыжовник. Заметив фары, бросал сигарету и надеялся, что Ситара не унюхает табак. С последнего ее приезда зоб на шее стал совсем большим, давил ему на горло и мешал есть и пить. Ахмед знал, что дочь будет волноваться, и специально надел платок на шею. За время, что он не видел внучек, они успевали очень вырасти, становились длинными как стебли кукурузы, подобно грецким орехам их тела покрывались броней из крепких мышц, все меньше нуждались в его помощи или руке во время прогулки. Никто не говорит о том, как тоскует ладонь по рукам детей и их детей, когда те вырастают. Ахмед вспоминал, как Ситара впервые привезла старшую дочь, еще совсем малышку. Ее рождение соединило их, как мед скрепляет пахлаву, – даже Марал, долгое время не желающая говорить с дочерью, в конце концов смягчилась. Девочка была копией Ситары, правда, казалось, будто они ее чересчур откормили, видимо, за те два месяца, что она не досидела в утробе. Вязаные петельки с трудом удерживали пуговички на плотно обтянутой кофте, когда малышка, перекатываясь с ноги на ногу, исследовала двор. За эту походку ее шутливо прозвали индюшкой. Ай, Yeganə, olmaz27 – кричал Ахмед, замечая, как малышка собирается попробовать на вкус камень со двора. Он брал ее на руки и методично показывал каждое дерево и растение в их саду: вот самое старое – тутовое, тонкий ствол как ножка бокала, казалось, чудом удерживал лохматую голову с черными родинками. Вот кусты крыжовника с полупрозрачными, кислыми на вкус круглыми шариками, похожими на маленькие арбузы. Вот ветви фундука, покрытые букетами из орехов, обрамленных зелеными листьями. Вот белая черешня с трудом держит на своих тонких пальцах щедрый урожай, недалеко от нее краснеет кизиловое дерево, часть цветков уже стала ягодами празднично-алого, как платье девушки в хна-геджеси28, цвета. Начинающие грубеть, как отрезанная пуповина, зачатки граната манили девочку, она хватала пальчиками маленькие гранатовые ростки и тут же убирала руку, не привыкшая к новой грубоватой фактуре. Ахмед медленно и по буквам называл каждое растение в их саду, чтобы Yeganə знала, что у всего есть имя.

– Вот, смотри, Yeganə, tut ağacı, motmotu, moruq29. Вот, Yeganə, смотри, ərik ağacı, fındıq ağacı, nar30.

Она смотрела, как длинные тонкие пальцы деда одинаково нежно поглаживают листву и лошадей, достают до самых вершин домашнего шкафа и с легкостью выставляют костяшки домино, и чувствовала что-то, не укладывающееся в тело маленькой девочки. Что-то, от чего очень хотелось плакать, но не грустное или плохое, а великое. Такое, от чего дрожит голос, от чего дергаются веки, от чего тело становится подвижным, как струна саза.

Дедушка был похож на всех поэтов-ашугов, известных этой земле, он был влюблен в этот мир; всякий раз просыпаясь, он заново обнаруживал любовь в теле своем, как другой обнаруживает морщины. Обходил сад трижды, гладил его, как тело любимой женщины, подзывал щенка и старательно чесал его за ухом, чтобы тот знал, что любим, аккуратно доставал недавно вылупившихся цыплят из коробки и подносил к сонным внучкам, чтобы те учились нежности. Он научил Yeganə, что жить можно только влюбленным, всякий раз нужно учить свое сердце влюбляться в мир, который обнаруживают утренние глаза. Они ходили из года в год по одним и тем же местам и тропам, он знал, как ведут себя горные реки, чего хочет высохшее устье и как не поломать стебли кукурузы, когда проникаешь в ее брюхо. Повзрослевшей мне было скучно, я ведь все это видела, но тогда я не знала того, что принесет мне только его смерть. Каждая тропинка, по которой ты стократно ходил, однажды станет тебе недоступна, станет хранилищем твоих любимых мертвых, сохранит самую сладкую минуту жизни твоей в своих корнях. Единственное подобие любви, что будет тебе доступно, бесконечное воспоминание. Перебирание четок, бусина, вторая, третья, до тех пор, пока все они не станут камнями желанного дома и сладостной земли. Вот, смотри, Ахмед, tut ağacı, motmotu, moruq теперь срубили. Вот, Ахмед, смотри, ərik ağacı, fındıq ağacı, nar остались только на наших фотографиях.

Теперь Яшар был не просто мужем дочери, а отцом детей Ситары, что означало, что его придется принять. Со временем Марал и Ахмед обнаружили, что муж дочери был человеком щедрым и мягкосердечным, всегда помогал им в трудные времена, даже в самые голодные годы находил денег на еду и был уважителен к их старости. Они каждое лето ждали дочь и внучек, Ахмед ежедневно протирал книги и ничего не выбрасывал, кто знает, какая из них понравится девочкам. Внучки стали отрадой для Марал и Ахмеда, они выдохнули с облегчением, узнав, что и второй ребенок – девочка. Судьба мальчиков в их судьбе была незавидной: Фарман, главная надежда семьи, теперь сидел в тюрьме, потому каждый год они собирали пакеты, закрывали дом, бросали сад, чтобы навестить сына и передать ему пакеты со всем необходимым. Второй сын Расул тоже пропал где-то внутри холодной страны и перестал выходить на связь, говорили, что он может сидеть в тюрьме за наркотики, кто-то и вовсе утверждал, что юноша, точь-в-точь Расул лицом, возглавляет ОПГ, самую страшную версию местные боялись озвучивать. Третий сын Абдулла почти перестал писать родителям, а его жена, когда-то жаждущая брака, теперь разводилась. В последний приезд к своим родителям в Грузию она проигнорировала Марал и Ахмеда, лишь бросив в их сторону скомканное «пьяница» вместо приветствия. Марал не верила, что сын был пьяницей, ее сын никогда не пил, она винила во всем непутевую невестку, та даже его ногтя не заслуживала, с ее появлением Абдулла стал сам не свой. Марал предполагала, что там могло быть и колдовство, одному Аллаху известно, на что способна эта девица. Ахмед всякий раз уговаривал сына вернуться домой, здесь даже в самые трудные времена можно было прожить, все же земля кормила, но тот обещал приехать в следующем году и никогда не приезжал.

Ахмеду не хватало детей, зоб внутри его шеи становился все больше и больше, обрастая тоской. По ночам он просыпался от приступов удушья и хватал воздух, как тонущий – спасательный круг, во сне он часто видел детей маленькими. Еще совсем прозрачными и хрупкими. Расул бросает мяч Фарману, и они носятся по двору, чуть не сбивая с ног Абдуллу, завистливо наблюдающего за игрой братьев. Фатима стрижет Ситаре челку материнскими ножницами, торопится, пока мать не спохватилась, и челка получается кривой. Ахмед заходит в комнату и видит плачущую дочь напротив маленького зеркала, приходится стать парикмахером и подравнивать самому. Он тосковал по совместно познанной радости, вот едет мороженщик, и Ахмед покупает на последние деньги мороженое, он знает, что жена будет ругаться, но все равно покупает каждому по стаканчику. Иногда Ахмеду казалось, что он был создан, чтобы стать отцом. Когда дети были совсем маленькими, ему нравилось собирать их вместе, как маленькое стадо овец, и вести до местной реки Храми: вначале они выходили через заднюю калитку дома и шли сквозь кукурузное поле, затем вдоль грядок растущей картошки, затем по длинной, как ноги джейрана, поляне и, наконец, к реке. Ему нравилось приводить сюда детей, он усаживался на мягкую траву и наблюдал за тем, как небо смотрит на воду. Ахмед не помнил, когда внутри его шеи появилось небольшое уплотнение, со временем оно стало расти и давить на горло, Ахмеду было трудно глотать и пить. Местный фельдшер, который обходил деревню раз в месяц, посоветовал ему чаще гулять и не работать больше с углем. Со временем зоб стал видимым, все соседи и знакомые первым делом смотрели на шею Ахмеда и только потом ему в лицо. Он стал завязывать шарф на шею и носил рубашки со стоячим воротом. Он знал, что тугой узел внутри опасен, как и то, что Марал умрет. Ахмед обнаружил смерть своей жены в ночном горшке, когда увидел, что моча жены красная, как гранатовый сок. Он видел, как ее тело сжималось, будто чурчхела, но ему не хотелось верить, что Аллах призвал возлюбленную к себе.

Когда она заболела, то первым делом перестала говорить. Словно слова расходовали слишком много сил, вместо них Марал использовала глаза. Дом осиротел без постоянного стука машинки, ей не хватало сил, она поглаживала панель уже стареющего дерева в надежде, что сможет пошить, но, обессиленная, возвращалась в кровать. Теперь Марал перемещалась только между спальней с железной кроватью и дальним балконом окнами в сад. Она садилась на деревянный стул и смотрела, как прорастают посаженные ее руками растения. Думала о детях, покинувших ее, как плоды всегда покидают ветви. О сыновьях, тела которых теперь точно бы не уместились в ее руках. Об исхудалом Фармане, в последний раз она видела его через стекло и решетку не целиком, как фрагменты потолочной мозаики. Но даже так заметила, что он похудел, из его лица куда-то выпарилась прежняя прилежность и детская беззаботность, иногда ей казалось, что это не совсем ее сын, не ровно тот сын, которого она растила, в нем все больше и больше образовывалось неизвестных пустот, о существовании которых она ничего не знала. Расула Марал и вовсе перестала ждать и оплакивать; только ложась в кровать, она укрывалась одеялом и шепотом просила Аллаха, чтобы сын оказался живым, где бы он ни был. Дочери периодически отправляли ей фотографии внучек и семейных застолий, Марал представляла, как однажды все дети приедут к ней и усядутся за круглым столом под тенью тутового дерева, места будет не хватать, Ахмед потащит стулья из дома, дети растекутся по саду, а она сделает вид, что не мечтала об этом все эти годы. Марал крутилась из стороны в сторону, пытаясь уснуть, и мелкие бусины речного жемчуга скользили по ее коже, вместе с прикосновениями принося с собой вопросы и воспоминания. Иногда Марал казалось, что она могла бы быть мягче, но любовь не способна была просто вырваться из ее тела, как и ласковое слово из рта: тугие узлы нежности надежно сушились внутри, как связки хурмы на солнце.

Ей было завидно, что внучки с такой легкостью перемещаются из одного конца сада в другой, без труда передвигая ноги и руки. Марал периодически давала им указания и следила, чтобы они не помяли ничего из растущей еды. Уже почти в преддверии собственного ухода она в очередной раз пришла на балкон наблюдать за жизнью сада, когда подросшая Yeganə наклонилась, чтобы собрать кинзу. Рядом с ее ногой виднелось тело красной змеи. Марал знала, что это предки рода зовут ее в мир мертвых, вытянула тонкую руку и что есть силы сказала: «Змея». Она не боялась смерти, она звала ее в свой дом. Марал устала, стоило закрыть глаза, как ей мерещилась тень другой женщины, она кричала сквозь сон на сонного мужа, что ненавидит его; еще не уйдя в мир иной, она знала, что он предаст ее. Марал складывала все самые ценные наряды на дно сундука и накрывала сверху одеялом, ей не хотелось, чтобы рука неизвестной женщины прикасалась к ним. Она прятала ценные вещи от собственного мужа, чтобы он, наивный дурак, не раздарил все это первой встречной. Всякую ночь ее тело горело от температуры, она распахивала ставни белых дверей и окна и кричала на Ахмеда: «Ах ты, неблагодарная скотина, я знаю, что, стоит мне умереть, ты приведешь сюда первую попавшуюся старую деву. Да не спится ей на моей кровати, да не естся ей из моей посуды, пусть отсохнут руки ее, касающиеся моей машинки, да уподобятся углям пальцы, трогающие сад мой».

Марал долго держалась за жизнь, так сильно не хотелось ей уступать место сопернице, даже совсем обессиленная она продолжала немыми губами заклинать мужа. Накануне собственной смерти она взяла с него обещание не жениться и наконец разжала руки, крепко державшиеся за жизнь, словно олень, сбросивший навсегда рога.

Марал перестала шить и забросила сад, Ахмед знал, что это могло означало только одно – его жена умирает. Ему трудно было поверить, что ее может не стать, она казалась ему неотъемлемой частью мира, без которой реальность осыпется; обнаруживая спящую жену, Ахмед всякий раз вспоминал их первую встречу. Она смотрела на него в упор, будто собиралась стрелять. Она словно была частью земли, в коричневом платке, из-под которого виднелись черные волосы, одетая в простое синее платье цвета неба после грозы. Он забыл, что пасутся овцы, и пошел за ней, как послушная корова за хозяйкой. Марал выбрала Ахмеда.

На дне своего горя ему недолго довелось быть одному: приехали дочери, собрались соседки, первым делом провели омовение тела. Местные женщины знали, что делать, – важнее свадьбы могла быть только смерть. Как только Ахмед обнаружил мертвое тело жены, он положил ей на грудь фотографии сыновей, а в руку положил камень, чтобы она могла повидаться с детьми хотя бы после смерти и отдать страдания свои земле. Часть женщин готовилась к омовению, часть готовила пищу и обзванивала дочерей.

Это был обычный вечер, мы сидели на кухне, и папа ответил на звонок: как только он сказал «Allah rəhmət eləsin»31, мама сползла по стенке и сказала только «мама». В этот раз она уехала без нас. Я никогда не видела, чтобы мама так плакала, как в тот день, всю дорогу она винила себя, что была далеко, что не смогла взять за руку мать в момент, когда ее душа покидает тело. Теперь мама наполовину осиротела, и часть ее стала полой, пустой, отец молча достал все деньги из заначки. Он, круглый сирота, уже знал, что эту пустоту ничто не восполнит, единственное, что утешит раненое сердце, – последняя встреча. С тех пор я всегда боялась услышать эти три слова, я знала: если они вылетают из рта, значит, смерть пришла. Мне было жаль бабушку, я не знала ее, но любила. Несколько ночей я тихо плакала, накрывшись одеялом, чтобы не разбудить сестру.

Женщины положили оголенное и накрытое от пояса до коленей тело Марал в направлении к Каабе. Накрыли ее лицо полотенцем и слегка приподняли голову. Приподняли тело ее и провели рукой сверху вниз по животу для вывода остатков пищи. Обмыли нечистые части тела и те, что традиционно омываются при малом омовении, за исключением рта и носа. Их они протерли мокрой тряпкой. Вымыли голову благовонным моющим средством, повернули ее на левый бок и омыли мыльной водой правую сторону, повернули на правый бок и омыли мыльной водой левую сторону. Положили тело на спину и облили в третий раз. Протерли сухим полотенцем и смазали камфорным маслом. Положили руки рядом с телом и рядом с ними уложили ивовые прутья, чтобы она могла предстать перед Творцом. Завернули ее в саван и вынесли во двор. Позвали муллу для совершения погребального намаза, трижды носилки с Марал приподняли и отпустили прежде, чем она навсегда покинула дом свой и отправилась на кладбище.

Фатима и Ситара вместе с остальными женщинами готовили поминальную халву, чтобы аромат халвы дошел до духа матери и сообщил ей, что дочери здесь. Делят горечь и сладость ее жизни. В следующие три дня люди сами стекались к их дому, как к роднику горечи, так было принято на этой земле. Никого не приглашали, люди сами стекались к домам умерших, чтобы заткнуть дыры в душе еще живых своим присутствием. Они резво брались за бытовые заботы – помочь с приготовлением еды, прибрать дом, обустроить все необходимое для девятого и сорокового дней. На сороковой день халву, завернутую в тонкий лаваш, вручали всем проходящим мимо: соседям, беднякам и знакомым, чтобы они вспомнили Марал. На хейрат32 готовили мясное блюдо: плов или кюфта бозбаш. У Марал мясные шарики, начиненные черносливом или алычой, всегда получались одинаковыми, а нут мягким, отдающим шафраном и барбарисом. Вот и поминальный кюфта бозбаш получился таким, как она делала. Сытным, с горячими фрикадельками из баранины и нежной картошкой, будто покойница сама приложила руку к его приготовлению. Каждый четверг до сорокового дня дом наполнялся людьми, они вспоминали Марал; нельзя сказать, что все ее любили, с ней точно не было легко. Резкая на язык, не любящая людей, замкнутая, то в пределах своего сада, то в собственной мастерской, своенравная, ее нельзя было назвать типичной жительницей села. Чего стоил только тот факт, что она вышла замуж второй раз, так еще и выбрала себе в мужья совсем юношу. Марал была как вулкан, который в любой момент может ожить и спалить любого, кто не был осторожен. Но он же и притягивал к себе вокруг своей силой и красотой. За ней хотелось наблюдать, как наблюдают за великими природными творениями, затаив дыхание и сомневаясь в реалистичности происходящего.

Ахмед никак не мог привыкнуть к опустевшему и затихшему дому, ему еще долго чудился голос жены из соседней комнаты. В момент, когда Марал закрыла глаза, моль подселилась в сердце Ахмеда, с каждым днем поедая его плоть. В секунду, когда тело его жены оказалось погребено, он смотрел в землю, накрывающую Марал, надеясь на ее воскрешение, и пел про себя все известные ему любовные песни:

Кираман Катибин написали в книгу судьбы Ахмеда:

По воле Аллаха, Милостивого и Милосердного, в минуту, когда Марал увидела, как Ахмед пасет овец, ее сердце навсегда принадлежало ему. Тогда в день своего второго замужества, одетая в платье в горошек, в саду маленького дома она держала за руку Ахмеда и смотрела на фотографа. Бедному пастуху она спокойно могла вручить сыновей и собственное сердце. В нем была нежность, недоступная ей. Как подобает солнцу и луне, они проживут жизнь рядом и помимо сада взрастят пятерых детей. Марал умрет первой, но даже в смертной агонии она будет думать только о нежном Ахмеде. Он никогда не сможет забыть свою жену; чтобы избавить сердце от мазута горечи, он женится во второй раз на старой деве из соседней деревни.

Больше всего Фарману хотелось вернуться в дом родителей в маленьком грузинском селе Земо-Кулари, где, кроме редких домов, кладбища и лошадей, больше ничего не было. О смерти матери он узнал из письма, ему не верилось, что больше он никогда не увидит ее сжатых губ и плотных пуговичных глаз, не услышит, как она указывает, где лучше полить сад, не будет засыпать под монотонный звук ее швейной машинки. А главное: никогда не сможет получить ее благословения на свадьбу. Не узнает, нравится ли ей Лейла, не обнимет ее высыхающего от старости тела, не поест еды, приготовленной ее руками. Словно появление любимой женщины требовало в обмен смерти другой. Вместо матери Фарман теперь ждал писем от Лейлы, ему было тяжело видеть ее за плотным стеклом и решеткой, не имея возможности коснуться ее руки. Фарман считал дни до своего освобождения, он уже знал, что первым делом вернется в село, они с Лейлой найдут небольшой дом с садом и будут растить там тихие счастливые дни в обмен на все минуты, проведенные в разлуке. Вначале ты обязан покинуть дом, как олень обязан сбросить рога, а затем всю жизнь растить новый.

Когда Фарман обрел свободу, все, кто мог ждать его в родном доме, уже были в земле. Следом за Марал ушел и Ахмед, теперь в родовом гнезде жила незнакомая ему женщина – вторая жена отчима. Фарман был зол на Ахмеда: по его вине их дом вместе с сундуками матери, семейными фотоальбомами и садом теперь принадлежал незнакомке. Мягкотелый отчим не смог жить один: вначале долго упрашивал Абдуллу вернуться и жить с ним, затем обзвонил дочерей, наконец решил поступить как всякий вдовец – взять себе жену из вдов или старых дев. Последние месяцы жизни Ахмед совсем уподобился гербарию, стал тонким и хрупким, в основном он лежал на старой пружинистой кровати, руки сами перебирали крупные четки в ожидании, когда Милостивый Аллах заберет его душу. Жена часто уходила к соседям, и Ахмед оставался один в пустом доме, периодически ему чудилась Марал, она стояла в своей тонкой, белой как воск ночной рубашке и осуждающе смотрела на мужа. Ахмед плакал и просил у нее прощения:

– Ах, жена моя, прости старого дурака. Не было ни одной секунды, ни одной минуты, ни одного дня, чтобы я не жалел о своем решении. Ай, Марал, Марал, закрываю глаза и вижу тебя, твое платье цвета неба, готового к грозе, твои глаза – тутовые ягоды, твои губы – сжатый пучок кинзы. Ай, Марал, Марал, твой глупый Ахмед ждет встречи, как сад ждет утреннего света, как ночное брюхо ждет луну. Закрываю глаза и вижу тебя с нашими детьми в руках, вижу твои руки, шьющие первые пеленки, твои руки, готовящие хянгаль. Ай, Марал, Марал… – Ахмед поджимал губы, испившие до дна чашу своей горечи, и дрожал от слез.

Чем больше он слабел, тем чаще видел Марал. Ахмед уже не боялся, он улыбался и смотрел куда-то в пустоту комнаты, он ждал того часа, когда сможет обнять свою жену, единственную жену перед лицом Аллаха. Он раскидывал руки в стороны, его лоб пылал от страсти, его зоб сдавливал горло, Ахмед с трудом выхватывал воздух, зажимая жену и засыпая в сладостной агонии. Просыпаясь, Ахмед злился, что жив, с каждым днем его тело слабело, все больше клеток превращались в раковые, множились, плодились, оккупируя всё на своем пути. Накануне смерти он обнаружил в ночном горшке мочу цвета граната и улыбнулся, значит, скоро он войдет в сад Божий и там на входе увидит Марал. Ее руки будут гладить гордых маралов, их крупные рога, опущенные к земле, станут мягкими и безопасными, покрытыми сшитыми Марал наконечниками. Неподалеку шумит горная река, в ее теле лежат все платки Ахмеда, что когда-то упали в лоно реки Храми. Он поднимет влажный платок и протрет лоб. Ахмед умер один в своей кровати, его пальцы зажали бусины четок, а глаза смотрели в пустоту комнаты, только Кираман Катибин знали, что глаза его смотрят на возлюбленную, он вскинул руки, чтобы обнять жену, она поджала губы, готовая наругать его за измену, но вспомнила, что нет в мире ничего более ценного, чем хрупкий Ахмед, и укутала его тканью своих мягких рук. Воистину Аллах Милостив.

Тамам мечтала выйти замуж всю свою жизнь, она завидовала каждой, кто покидал двери родительского дома под звуки праздничной зурны. В какой-то момент она и вовсе перестала надеяться на брак, как умирающий уже не надеется на утренний свет. Многие даже при ней отмечали, что она таки не красавица. Мужчины равнодушно проходили мимо, не замечая крупную, плотную Тамам с бородавкой на левой щеке. По ночам она молилась Аллаху только об одном, чтобы он сделал ее невестой, и хоть Господь исполнил ее желание так поздно, в пятьдесят шесть лет, она была рада. Ахмед на фотографии, принесенной свахой, показался ей даже красивым: худой, статный, с большими карими глазами. Он славился сладким, как шекер-бура, нравом и хорошим домом. Вместо белого платья Тамам надела черное с цветами из бусин на груди, чтобы скрыть разбухшее от веса и возраста тело, полукруглый ворот обнажал уже обвисающую шею, на которую она повесила золотую цепочку. Единственное золото, подаренное родителями.

Тамам была в восторге: дом большой и светлый, с высокими потолками, полы, конечно, старые, но рабочие. Двери она хотела заново покрасить и покрыть лаком, местами белая краска на них уже сошла или облупилась, но само дерево качественное. Телевизор сломан, так что сериалы приходилось смотреть у соседок. В доме не хватало зеркал, поэтому первым делом она купила большое овальное зеркало, в которое любила смотреться по утрам. Обнаруживая себя в отражении, Тамам на секунду удивлялась, что она больше не та двадцатилетняя девушка, которой себя помнила, затем встряхивала головой, доставала косметичку и принималась красить ресницы, чтобы глаза казались больше. От природы опущенные веки делали ее глаза маленькими и грустными, хотя она и считалась главной хохотушкой села, любила пошутить и вкусно поесть. Своим громким смехом она, казалось, пыталась привлечь к себе внимание, если уж не внешностью, то хоть легким нравом надеялась привязать к себе мужчину, как осла к столбу. Годы шли, а свахи к Тамам все не стучались. Пришли за средней сестрой, пришли за младшей сестрой, а старшую так никто и взял. Она осталась на дне конфетницы и превратилась в камень, подобно забытому кусковому сахару. И сколько бы ее рот ни перебирал шестую суру Корана, сколько бы ее руки ни переписывали мелкими буквами… Тот, Кто сотворил для вас звезды, чтобы вы находили по ним путь во мраках суши и моря… Тот, Кто сотворил вас из одной души. Для вас есть место пребывания (на земле или в утробах матерей) и место хранения (в могилах или чреслах отцов)… Тот, Кто ниспослал с неба воду. Посредством нее Мы взрастили растения всех видов33. Сколько бы она ни цепляла к ноге переписанные аяты, муж все не находился. Хотя местные и уверяли, что способ действенный: так себе нашли мужей почти три жительницы. Когда и родители нарушили традицию, видимо, они уже знали, что старшая останется дома34, и выдали замуж вначале среднюю дочь, а затем младшую, Тамам и вовсе перестала ждала этого радостного дня. Ее любовь к турецким комедиям тоже отпечаталась на лице россыпью морщинок вокруг глаз и отчетливыми складками вокруг рта. Подолгу она сидела на крыльце родительского дома и лузгала солеными семечками, двор покрывался черными чешуйками и светился, как тело убитой змеи, а Тамам все сидела и сидела, впитывая кожей чужую жизнь и ожидая, когда начнется ее собственная. Сама так и не дождавшаяся мужа и детей, она жадно любила обсудить чужие семьи, наблюдать за соседскими распрями и радостями. Так, она выучила все свадебные песни, а однажды и вовсе увидела maral oyunu35, жених был из Кельбаджарского района36. Танцор соорудил искусственную голову марала, прикрепил к ней рога, увешанные серебряными украшениями для невесты, спрятал свое тело под длинной плотной тканью и, уподобляясь животному, раскачивался под музыку ашуга, пока подобно уставшему оленю не положил голову на землю и не заснул. Тамам постоянно вспоминала этот танец, уже будучи женой Ахмеда, ей казалось, что уже в тот момент коварная Марал давала ей знать, что не оставит ее в покое.

Первым делом, оказавшись в доме, она тихонько сняла со стен и положила в сундук фотографии детей Ахмеда, вместе со всеми остальными предметами бывшей жены. Тамам хотелось уничтожить любые свидетельства о другой женщине, она даже удивлялась, когда Ахмед внезапно заговаривал о детях, словно забывала, что до этого он был женат. Сад ее не особенно впечатлял, он был слишком большим, и она надеялась, что сможет уговорить мужа срубить его. К тому же по вечерам ей и вовсе чудилась там Марал в ночной рубашке, медленно плывущая мимо черешни и кинзы и поглядывающая на гостью. Тамам плохо спалось, по ночам ей слышались шаги в коридоре, иногда она и вовсе просыпалась от звука швейной машинки. В такие бессонные ночи Тамам поворачивалась на другую сторону, сплевывала и произносила: «Кто не верует в тагута, а верует в Аллаха, тот ухватился за самую надежную рукоять, которая никогда не сломается»37. Совершала намаз, а на следующее утро разносила голодающим еду, чтобы наверняка быть уверенной, что Бог услышал ее молитвы. Тамам знала, что Марал не покинула дом, она все еще была в нем главной хозяйкой, оберегала своего нежного Ахмеда, сторожила свой сад. Чаще всего она видела ее белый силуэт в саду и потому возненавидела его, старалась лишний раз в него не ходить, сначала позвала чылдагчы38, но не смогла пройти ритуал, испугалась. Прочла фетву муфтия Эбуссууда39 по совету знакомой турчанки, предписывающую, что делать в случае оживления трупа в могиле, жгла узерлик, рассыпала соль, читала одиннадцать сур над кукурузным полем, надеясь получить милость Аллаха и избавиться от Марал, как когда-то пророк Мухаммад избавился от колдовства:

Смерть Ахмеда стала для нее неожиданностью и неприятно омрачила день, она не смогла досмотреть серию любимого фильма и вместо воскресной поездки в Марнеули была вынуждена заниматься похоронами. Благо, дочери Ахмеда прислали по двести долларов, так что сумма набралась приличная. Первым делом, узнав о смерти мужа, Тамам бросилась к соседкам, она громко причитала, что Аллах жестоко забрал ее супруга раньше времени, будто не знала о том, что он тяжело болен. Первые дни после смерти Ахмеда ворота не запирались: в дом стекались все желающие, женщины готовили поминальную халву и чай, Тамам время от времени подходила к чану с халвой и помешивала. Она окунала палец в готовую коричневую жижу и слизывала ее не торопясь, халва была вкусной. Заметив, что соседки смотрят, Тамам стряхивала с лица удовольствие от сладости и хмурилась, пытаясь наполнить себя горем. Когда спустя полгода на пороге появились Фарман и Лейла, Тамам, хоть и не очень хотела, приняла их и предложила чай.

Она не испытывала горечи, из ее тела почти вырывалась радость, как кофе, пролитый из забытой турки, радость уродливо растекалась по ее отекшему лицу. Она знала еще в секунду сватовства, что муж скоро умрет, но ей был важен не он и даже не его жизнь, а сам брак. Ее мечта уже сбылась: она стала женой, пусть и никто, кроме мелеков, уже и не узнает, озарилась ли простынь в первую брачную ночь кровью. Тамам первым делом отправила местного мальчика в магазин за краской, ей не терпелось перекрасить стены дома, выбросить все вещи бывшей жены Ахмеда и наконец стать полноправной хозяйкой. Четки Ахмеда: тонкие с двойной кисточкой и крупные короткие, которые он привычно вешал на изголовье кровати, вместе с остальными вещами она отдала Фатиме и Ситаре.

Фарман сидел в саду, где прошло все его детство, и со всей силы сжимал армуд-стакан, казалось, будто вот-вот стекло лопнет и разрежет плоть его осиротевшей руки. Он молча смотрел на эту странную крупную женщину, которая с трудом сдерживала хохот, похожий на визг свиньи. Она подливала чай и посасывала кусок сахара с плохо скрываемым удовольствием. Тамам не была горюющей вдовой. Узнав, что перед ней сидит сын Марал с будущей женой, она тут же скукожилась и усилием стерла беззаботное лицо, сменив его на скорбь. Как несчастный не способен изобразить счастье, так и счастливому трудно примерить гримасу горя; она зачем-то поджимала губы, будто ест лимон, и теребила салфетку. Первым делом она вынесла из дома коробки с вещами и сказала Фарману, что тут кое-какие вещи матери. В эту секунду он понял, что никогда уже не зайдет в свой дом. Он молча вышел за серебристые ворота, пригладил их рукой и пошел на кладбище. Мать встретила его своим строгим взглядом с черного надгробия, от солнечного света было трудно разобрать текст, недалеко от нее лежал ее нежный Ахмед. Фотографию для его надгробия явно выбрали свежую: уже похудевший, изможденный, совсем не улыбающийся. Прямо под именем и датами стихотворение из четырех строк, оставим его в памяти Фатимы, Ситары, Фармана и Yeganə, другим не положено. Пусть читатель только поверит на слово, что там на гранитном камне каждому мертвому полагались стихи. Надгробие Марал тоже украшали стихи, в своем обычном повседневном платке она не улыбалась и будто была готова открыть рот и выпустить в мир острые напутствия детям, Фарман взял маленький камушек и постучал по надгробию.

– Burdayam, ana41.

Фарман долго сидел, наглаживая камень, будто это могло принести ему прощение и успокоение, но сердце нудело, он подвел Лейлу к материнскому надгробию и растерялся. Он не знал, как знакомить живую невесту с мертвой матерью, просто протянул ей камушек, чтобы она могла постучать по надгробию, дать знать о своем присутствии. Они были растеряны, теперь им было негде остановиться и никто не мог дать им свое благословение со стороны Фармана. Они долго ходили из стороны в сторону, погладили местных скакунов, Фарман с гордостью демонстрировал будущей жене фотографии, где он, еще совсем юный, уже был способен оседлать любого сложного коня. Наконец Лейла решила, что раз родители Фармана не способны дать им благословение, то они направятся к ее родителям, благо, те жили совсем недалеко – в соседней деревне. Этот факт еще больше убеждал Фармана, что Лейла была суждена ему, как всякому рожденному приписана смерть. Родители Лейлы не очень одобряли будущего супруга дочери, но и поделать ничего не могли: дочь была непреклонна. Так и заявила отцу: не дашь позволения – сбегу. Дабы избежать позора, пришлось играть свадьбу. Позвали местных музыкантов, накрыли столы, сшили всем женщинам семьи по новому платью. Лейла не волновалась, этот день она ждала так долго, что ей уже не терпелось стать женой Фармана. Она быстро накрыла лицо фатой и под звуки барабанов, саза и зурны вышла к жениху. Рты соседских женщин, казалось, одновременно открывались и закрывались, после себя оставляя песни. Фарман кружил как орел над добычей, раскинув руки в стороны, – наконец Лейла станет его женой. Воистину Аллах Милостив и Милосерден.

Перед тем как отправиться дальше – в Берлин, я решила, что должна найти еще утраченный дом и навестить мертвых матери, крепко спящих под плотным грузинским небом в селе Земо-Кулари. В последний раз я была в Сакартвело в детстве: мы садились с сестрой и мамой в старый душный автобус на бакинском автовокзале и ехали сквозь красный мост, похожий на капилляр Панченкова, туда, куда всегда стремилось сердце моей матери, в дом ее родителей. Это были утомительные поездки, около восьми часов в одну сторону. Дальше пересадка на маленький автобус до села и пешком двадцать минут до серых ворот. Состав людей всегда был одинаковый: женщины с детьми и баулами едут к пожилым родителям, успеть показать им внуков, привезти гостинцев и побыть на родной земле. Автобусы были настолько старыми, будто их скрепляют только пот от немытых тел и детские слезы. В середине поездки меня всегда начинало укачивать, поэтому мама доставала целлофановый пакет и просила держать его в руках. Маленькие дети надрывались по очереди, образуя странный плачущий хор, женщины отзванивались мужьям, отчитываясь, где едут, воздух внутри наполнялся запахами еды, рвоты и пота. С 2008 года у всех обладателей российских паспортов на границе брали дань: сто долларов за въезд в Грузию, эти деньги Яшар и Ситара копили весь год, чтобы дети могли повидать бабушку с дедушкой. Иногда пограничник оказывался добрым и брал только половину суммы за детей. Красные паспорта разрезали сердца грузинских пограничников на две части, как закатное солнце разрезает небесную плоть.

Грозные мужчины с оружием и собаками обычно врывались в автобус по ночам, сонные женщины одной рукой прижимали детей, другой – открывали чемоданы и доставали документы. Нутро сумок и рюкзаков пограничники быстро потрошили подобно продавцам на рынках, почти вслепую умеющим достать все непотребное из рыбьего брюха. Иногда самые яростные сотрудники разрезали вещи или распарывали матрасы, наволочки и простыни, купленные мамам и родственницам. Тогда женщины начинали причитать и жаловаться, волна гнева одной сменялась волной гнева другой. Nə sırtıqlıq!42 – по большей части женщины переходили на азербайджанский, но это не спасало ситуацию, часть пограничников владела двумя языками. Их глаза не давали смотрящим воды43, знали, что дай волю – всё испортят или отберут. Те, перевернув каждую сумку, конфисковав часть солений и банок, выходили из автобуса с еле скрываемой улыбкой власть имеющего, оставив после себя салон похожим на собаку44. Женщины журчали как горные реки, передавая друг другу усталое негодование. Мы всегда приезжали уже глубокой ночью, мать, пытаясь удержать обеих сонных дочерей в руках, тащила за собой чемодан. Нас всегда встречал дедушка, он приходил к остановке заранее и зачем-то стоял почти два часа, будто это могло ускорить наш приезд. Дома уже лежали купленные им заранее бутылки тархуна и свежий хлеб. Бабушка расставляла тарелки, пытаясь всякий раз предугадать, что любят эти полурусские дети.

От дедушки всегда пахло табаком, хлебом и домом, как ни от кого и ни от чего больше. Мы еле волочили ноги, учили их заново перемещаться после долгого сидения в душном автобусе. Двор грузинского дома всегда встречал нас запахом еды и очередным щенком, которого дед оставил, чтобы тот охранял сад. Щенок щедро лизал наши руки, подскакивал и бегал вокруг, виляя хвостом. Мы с сестрой, увлеченные псом, не сразу замечали бабушку и, опомнившись, виновато шли ей навстречу. Она стояла на веранде в ожидании, когда мы подойдем и обнимем ее. Марал не любила объятий, она выдерживала ровно столько, сколько необходимо, и тут же отправляла нас мыть руки. Старый рукомойник не лил воду сам по себе, нужно было чуть придавить кран, чтобы ощутить ледяную воду.

Стол всегда был уже накрыт: лобья острая и простая для детей, кукуруза, которой всегда было в избытке, в зависимости от года бозбаш или плов, если было мясо, чаще – тушеная курица с картошкой, свежая зелень, базилик и кинза, хлеб из тандыра. Бабушка молча наблюдала, как мы едим, это и считалось настоящим диалогом – потреблять пищу, приготовленную ее руками. Мама поочередно трогала то мать, то отца, переполненная радостью быть рядом с ними в одном пространстве. После обязательного ужина Марал вела нас в комнату, которую мы с сестрой всегда делили на двоих: две простые пружинистые кровати по обе стороны окна, явно застеленные свежевыстиранным постельным бельем, сшитым руками бабушки. Только сейчас я понимаю, что так Марал с нами говорила; глотая наши русские слова, она немела от ужаса. Мы никогда не сможем знать друг друга по-настоящему, наш азербайджанский ограничивался только домом, и потому она давала нам то, что считала домом: еду, постель, труд, сад. Сейчас мне бы хотелось просто гладить ее руки, истыканные швейными иглами и ветками деревьев, это было бы самым быстрым способом сообщить ей о моей любви. Дедушка, напротив, любил говорить, он владел тайным языком, на котором мы могли обсуждать наши мысли, мы всегда стремились к нему, как животные в жажду стремятся к воде. Ложились рядом с ним и смотрели странные черно-белые немые фильмы, разглядывали фотографии мамы и тети в юности, они были не похожи на нынешних себя. В их лицах было что-то неизвестное нам, детям, еще не ведающим, что жизнь, как и текст, – это сад, растущий сам по себе. Сколько его ни стриги, сколько ни поливай – он однажды перестанет быть твоим, поведет себя своими тропами, зарастет неизвестными сорняками и лопухами, покусает крапивой, свалится плодом на голову и обязательно переживет тебя. Мы долго не могли заснуть, слишком возбужденные от нового места, его запахов, его звезд, совсем не похожих на уральские, его ночных звуков и страшной густой темноты, которую можно было бы разрезать, как халву. Утром мы просыпались от крика петухов, шума посуды и деда, которому не терпелось скорее нас разбудить. В одно утро он принес цыплят в коробке, трое были желтыми, а один – черным. Я сразу потянулась к черному цыпленку, и тогда дедушка аккуратно положил его мне в руки. И хотя от цыпленка пахло странной смесью курятника: пометом, сеном и соломой, мне хотелось его поцеловать, и я поцеловала. Такие хрупкие и крошечные, они громко пищали. Комната тут же наполнялась их пищанием, становилась живой, пушистой, почти пульсирующей, мы с сестрой улыбались и прижимали птичек к себе, переполненные осознанием, что мир очень щедрое место. Мир бывает удивительно нежным в секунду, когда ты сталкиваешься с чем-то безоружным и по-настоящему хрупким. Мы могли просидеть так не один час, пока Марал не входила в комнату и не звала на завтрак. Обычно летом мы завтракали на веранде: лаваш, вареные яйца, соленый сыр, овощи и зелень. Иногда на столе можно было найти конфетницу, но в ней вместо конфет лежал кусковой сахар, что всегда нас с сестрой разочаровывало. Бабушка разливала чай по стаканам и протягивала их на красивых синих блюдцах. После завтрака Марал без промедлений отправляла всех в сад: кого-то собирать зелень, кого-то – черешню, периодически мы отлынивали от работы и залезали на тутовое дерево. Его крупные ветви как раз позволяли лечь почти всем телом и срывать ягоды до тех пор, пока живот не заболит. На третий или четвертый день мы уже изнывали от скуки, и тогда дедушка придумывал развлечения: поиграть в дурака или домино, погулять до реки, сходить за тархуном (это было любимое, ведь помимо тархуна можно было выпросить мороженое). Наконец, сводить нас в комнату, где располагалась скромная библиотека, почти целиком состоящая из справочников болезней и других медицинских книг. Случайно обнаружив глаз с конъюнктивитом, я несколько дней не могла спать от ужаса, что мои глаза тоже станут красными, а прочитав про рак, пыталась понять, откуда он берется и как люди им заражаются. Помимо книг, дедушка еще приносил тетради и карандаши, купленные специально к нашему приезду, – тонкие, зеленые, они вкусно пахли, мне нравилось писать в них что угодно, лишь бы не оставлять лист пустым. Казалось, что пустой лист одинок, я подселяла к нему то криво нарисованных нас с сестрой, то деревья из сада, то неумелый портрет деда, а потом долго и методично раскрашивала оставшиеся лагуны.

В машине по дороге в Земо-Кулари было жарко, я чувствовала, как по бедрам стекает пот. Я не знала, будет ли дом таким, каким его помню. Вначале мне нужно было приехать в дом Фармана и познакомиться с ним. Первым, кто встретил меня, был темно-коричневый игривый щенок: он тут же принялся лизать мне руки, запрыгивать на колени, бегал по саду, виляя коротким хвостом, и, кажется, несколько раз потерся обо всех гостей, прежде чем без сил лечь под стол. Я сразу узнала Фармана, хотя совсем не помнила его в детстве: смуглый, крепкий, он сидел за столом во дворе. Волосы уже покрыты сединой, как и брови, крупный нос, большие уши и маленькие пуговичные глаза Марал. Ровно такие же глаза, как у нее, но не строгие, а игривые, будто он что-то задумал. Во всем его лице была готовность к авантюре, четко очерченные складки около рта выдавали человека, который часто смеется. Широкие, раскидистые брови заслоняли глаза, окруженные тонкими прутьями морщинок. Родинка на левой щеке и ровно такая же на правой. Он сразу обнял меня, как обнимают родных, щедро и крепко. Под воротом рубашки прятались татуировки, но их пусть видят только глаза Лейлы.

В этот момент я посмотрела на дверь и увидела, как из нее вышла Лейла. Она была словно с иллюстраций Кязим-заде45 к поэме Низами: черные волосы, уже немного тронутые сединой, нос с небольшой горбинкой, темно-карие глаза, яркие скулы. В ее лице было столько красоты и недоступности одновременно. Она шла прямо как стрела и несла в руках поднос, уставленный армуд-стаканами. Пусть поверит мне читатель, что не полюбить такую женщину было бы невозможно. Она подошла ко мне и осторожно обняла; Лейла, как всякая хозяйка, больше разглядывала меня, пытаясь понять, кто вошел в ее дом. Без промедлений и раздумий она тут же направилась в кухню готовить еду, на столе неизвестно откуда появились салат и зелень, курица с картошкой, фасоль. Лейла знала, что всякого гостя надо накормить как мать и отца.

Мы с Фарманом уселись рядом, я пыталась понять, с чего начать разговор с человеком, которого видишь впервые. Фарман постоянно повторял, как я похожа на мать.

– Вылитая ты Ситара, скажи, Лейла?

Лейла замирала с тарелкой в руке, оценивала пару минут и подтверждала слова мужа, хотя Ситару она видела всего пару раз. Может, потому, что он видел во мне Ситару, а может, потому, что наконец можно было сбросить камень тайны, он начал говорить, что у моего отца был сын, которого он видел всего раз, и спросил, знала ли я Сережу? Лейла пихнула его вбок и прошипела, зачем ты рассказал, она и не подозревала, что это уже давно не было семейной тайной.

Мальчик, которого Фарман видел в том кафе, иногда ему снился. Он все думал, верно ли поступил, не сказав ничего сестре, и что стало с тем малышом. Мы встретились взглядом и одновременно выдохнули, не должен отец хоронить сына, не должен сын покидать отца.

Фарман предложил погулять по саду, и мы пошли осматривать растения: вот еще зеленые помидоры, один плод уже покраснел и ждет, когда и остальные покроются румянцем жизни. Вот кизиловые лепестки уже огрубели и превратились в ягоды, издалека кажется, будто ветви кровоточат. Вот Фарман собирает мне малину, как когда-то собирал ее Ахмед. Вот айва, прячущая свой плод, как женщина прячет еще не рожденное дитя. Вот гранат, часть еще нежная, мягкая, и я боюсь прикасаться, а часть уже огрубела и готовится округлиться. Вот груша, еще совсем крохотная, но уже зреющая. Он гладил каждое дерево, в конце концов они были его гордостью, его годами, утешением за пропущенные похороны матери и напоминанием, что мир щедр, гораздо щедрее человека.

Чем дальше мы шли вглубь сада, тем откровеннее становился его рассказ. Вот фундук подслушивает, как Фарман сидел в тюрьме, вот вишня вбирает в себя его сожаления, базилик темнеет от горечи его потерь, а хурма смотрит, как его глаза устремляются в пустоту, то есть внутрь, на дно, где останется то, что Фарман мне не скажет. Мы кладем все ягоды в одну кружку и несем мыть, Лейла предлагает сфотографироваться напротив цветов, которыми гордится больше остальных. Заметив, что ноги в грязи, она командует, чтобы все сполоснули ступни под краном во дворе, и мы послушно идем к воде. Вернувшись, садимся за стол, Фарман и Лейла поочередно спрашивают, нравится ли мне сад, словно от моего ответа зависит его дальнейшая судьба. И я честно отвечаю им, что это самый большой и красивый сад из всех, что я видела. Тогда Лейла с родительским удовольствием вспоминает, как они купили дом с небольшим участком и как долго засаживали его деревьями и цветами, пока наконец он не стал таким, как сейчас.

– Родители, конечно, очень помогли, – говорит она и затухает, как свеча, на которую подули, окунувшись в горечь своего сиротства. Тогда мать и отец не оставили дочь в беде. Спутник ее им был не мил, но и дочь далеко от себя отпускать не хотелось, поэтому они помогли с частью суммы и присмотрели участок недалеко. Так у Фармана и Лейлы появился дом. Настоящий, со своей землей. Хлопот с ним было столько, сколько от детей, с каждым годом дом требовал новых расходов и сил, но они любили его всем сердцем.

Лейла неожиданно вспоминает, что они не купили лекарство для помидоров, которые, как ей кажется, не очень хорошо выглядят, поэтому она касается мужа и спрашивает, когда мы поедем за ним. Следующие десять минут мы посвятили коллективному обсуждению будущих планов: вначале мы решили купить лекарство в лавке с удобрениями (единственной на все село), а затем поехать на кладбище. Фарман заботливо спросил, хочу ли я мороженое или лимонад, – и меня это очень растрогало, потому что до него об этом меня спрашивал только дедушка. Я долго не решалась, но наконец попросила их заехать в еще одно место – в дом Ахмеда и Марал, мне хотелось побывать в нем еще раз хотя бы ненадолго. Лейла предложить выпить чай перед поездкой и уже несла армуд-стаканы с чаем, пока Фарман, называя Тамам исключительно ругательными словами, красочно описывал все их немногочисленные встречи и сразу предупредил меня, что она, скорее всего, нас не пустит. Он метался, как мотылек между двумя лампочками, от Тамам к Ахмеду, уже неспособный скрыть раздражение, он причитал, что Ахмед дурак, потому что ничего не оставил своим дочерям и внучкам. Фарман глубоко выдыхал, как утомленная лошадь, и переходил к Тамам:

– Да она тварь из тварей, в самом деле, интерес у нее был, просто чтоб завладеть имуществом, понимаешь? Она потому за него вышла. Говорила, что дом ваш, и каждый месяц просила по двести долларов, а смотри, как оказалось? Она себе еще и турка нашла, расписалась с ним, теперь пенсию после его смерти получает. Человек низкого уровня, сволочь еще та! – выкрикнул Фарман в чувствах и поджег сигарету, в это же время Лейла прожигала его своим недовольным взглядом. Оказалось, что он недавно перенес инфаркт и уже не раз обещал жене бросить курить.

– Все ей вернется, у Аллаха сабр46 большой. Ağlayanın malı gülene galmir47, – подытожила Лейла и предложила всем собраться на кладбище. Птички – свидетели наших длинных языков возмущались: надо же, какие сплетники, только и делают, что другим кости моют. Мелеки уже утомились от необходимости записывать и недовольно закатывали глаза, когда мы сели в машину.

Дорога была недолгой, и в основном мы ехали сквозь поля: засеянные поля, пустые поля, поля цветущие и поля покинутые, в машине было душно. Рядом со мной болтались бутылки с удобрениями и лекарство для помидоров, которое Фарман и Лейла успели купить. Лейла дала мне цветастый платок и велела надеть колготки. Ей не хотелось, чтобы я унесла на ногах могильную землю. Мы остановились у входа в местное кладбище и пошли вглубь: прежде чем прийти к мертвым, следовало вначале заглянуть в святилище. Такое я видела впервые. Оно представляло собой маленький домик, в котором невозможно было находиться во весь рост, следовало встать на колени и проползти до небольшого проема, в который ставились свечи, Лейла протянула мне свечи, и я попросила ее снять, как я это делаю. Я встала на колени, внутри было грязно, зеленые коврики уже изрядно загрязнились и потрепались, было больно и тяжело ползти вперед, но Лейла утверждала, что только так Бог примет нашу молитву. Я пожалела, что надела длинное черное платье из льна, оно было слишком торжественным для этого места и спустя всего лишь пару минут стало белым от пыли. Я немного приподнялась и достала свечи, в каждом из трех проемов следовало оставить как минимум по одной свече, а в идеале столько свечей, сколько мертвых в семье. Я подожгла каждую и проговаривала внутри имена.

Трава на кладбище высохла от грузинского солнца и стала колючей, она колола ноги, напоминая нам, что мы еще живы, в отличие от здешних обитателей. Мы шли молча, только трава щебетала и стонала под ногами, наконец Фарман сказал: пришли. Мы открыли калитку и зашли внутрь. В тот день было яркое солнце, и я с трудом различала текст на надгробиях, в основном только в них отражаясь. Легче всего увидеть себя в свежих черных надгробиях, в них можно было смотреться почти как в зеркало, где-то посреди моего тела были имена Ахмед, Марал, Абдулла. С краю я обнаружила еще одну могилу маленькой девочки, она родилась в тот же год, что и я, но умерла в 2000 году, когда я только пошла в школу. Ей было восемь лет. Я тщетно расспрашивала Фармана и Лейлу о ней, никто толком ничего не знал о ее судьбе, в отличие от других эпитафий, длинных и стихотворных, здесь значилась только короткая строчка: на память от семьи.

Первым я подошла к дедушке, он делил могилу с братом, и меня это радовало, значит, там он точно не одинок, рядом лежала и его возлюбленная, гордая Марал. Ахмед был совсем не таким, как в моем детстве, иссохший, измученный, от всего лица, казалось, остались только его огромные глаза, в которые можно было смотреть как вглубь колодца, бесконечно и с щемящим чувством пустоты внутри. Коротко стриженный, с красивыми усами, он был единственным мужчиной из всех, кого я знала, кому шли усы. На верхушке всех могильных плит виднелись полумесяц и звезда, ибо Аллах над всеми. Я вспомнила, что, когда дедушка умирал, двоюродная сестра сказала, что у нее есть видео с ним, уже совсем ослабевшим. Последнее видео его живого. Она незаметно переслала его себе с маминого телефона, пока та не видит. Мы долго раздумывали, стоит ли его смотреть, ведь нажатая кнопка «play» будет означать, что дедушка смертен. А еще она навсегда оставит в нас осколок его смерти, так и случилось: несколько дней, закрывая глаза, я видела его исхудавшее лицо и руки, перебирающие четки. Он смотрел в пустоту, образовавшуюся на месте жизни, и перебирал сухими губами слова, которые уже не мог сказать вслух. Мне почудилось, что изо рта, как волны, бьются друг в друга только два слога ма-рал.

Лейла торопила нас с Фарманом, ей не нравилось быть в доме мертвых, будто она опасалась, что они выйдут из-под земли и ринутся к их дому. Я хотела посидеть там подольше, судорожно переговаривалась про себя поочередно с каждым, пытаясь успеть задеть их своими словами, как на шумной вечеринке пытаешься обмолвиться словом с каждым другом из большой компании. Мы пошли обратно к машине, и я почувствовала облегчение. Я наконец навестила могилу деда, столько лет он ждал меня в гости, и только беда помогла нам встретиться. По сути, большая беда – тоже смерть, смерть твоей прошлой жизни и тебя самого перед лицом большой беды. Ты вынужден переплыть через реку слез и обнаружить себя в царстве мертвых, царстве бездомных. Здесь, у обитателей этого царства, дома отпали, как рога гордых оленей, и теперь они чувствуют, куда движется ветер. Чувствуют хрупкость своих тел и уязвимость перед лицом судьбы. Им придется растить новые рога, осязать, как кожу пронзают ростки, как остро впиваются корни, я оглянулась напоследок и прямо посреди моего сердца увидела Марал, Ахмеда, Абдуллу.

Следующая остановка – дом Марал и Ахмеда. Фарман нервничал всю дорогу, он боялся, что Тамам заметит нас, а я этого хотела. Мне хотелось посмотреть в лицо этой женщины, той, что, не дождавшись, пока тело мужа остынет, ринулась перекрашивать стены, мне хотелось, чтобы в моих глазах она увидела глаза Ситары, Фатимы и Марал, чтобы помнила: она может забрать землю и дом, но никогда не получит любви. Ибо любовь от избытка сердца, а не от скупости. Мы подъехали, Фарман открыл окно и сказал: смотри. Давай поедем – хотел сказать он, но я уже вышла из машины, вот уж нет. Я проехала столько километров и уже не уйду, хотя бы глазком не взглянув на сад Марал, на кровать, в которой умер Ахмед, и дом, не знающий, что я могу быть взрослой. Фарман ёрзал, не понимая, что делать, кричать он боялся, а тащить меня обратно ему бы не позволила совесть, он вжался в водительское сиденье, и они с Лейлой в ужасе смотрели, как я иду к воротам. Одно я знаю точно: в тот момент это была не Yeganə, это были Ситара, Фатима, Марал – все они были мной, я подошла к воротам. Было непривычно, что они закрыты, обычно они всегда ждали нас распахнутыми. Сквозь щель я увидела, что вместо тутового дерева виднелся только обрубок бывшего ствола, и постучала в дверь.

Местные поговаривали, что в Земо-Кулари приехала дочь Ситары, она никогда не нравилась Тамам. У нее были глаза Марал, но не маленькие, пуговичные, а большие, как лунки от снаряда. Когда она смотрела на нее, Тамам чувствовала себя так же, как когда видела призрак Марал в саду, – чужой. Yeganə славилась сложным нравом, отцовским, она всегда сидела уткнувшись в книгу или тетрадь, всю нежность отдавая только Ахмеду. Тамам она избегала, лишний раз стремясь с ней не заговаривать. Ходили слухи, что она сошла с ума и пишет книги. Какая женщина предпочтет детям мертвые листы? Тамам любила обсудить далекую дочь Ситары, ее по-мужски короткие волосы и таинственную болезнь. Тамам не удивилась, когда узнала, что та больна, – Аллах не прощает женщине две вещи: бездетность и безбрачие. Сама Тамам тоже частенько болела и без конца ездила в Тегеран и Измир подлечиться, она была убеждена, что болезнь – наказание Бога за отсутствие ребенка. Она надеялась, что дочь Яшара не заявится в дом, но, услышав стуки, сразу поняла, кто это. Все внутри сжалось, как в тот раз, когда ей впервые почудилась бывшая жена Ахмеда. Тамам решила не выходить, чтобы та решила, что ее нет дома, на веранде напротив окна улыбался дух Марал.

Фарман вышел из машины и шел ко мне, я набрала воздух и прокричала только одну фразу: «Bu, Maral və Əhmədin evidir»48. Мы поехали обратно, нас встретил щенок, солнце уже садилось, в центре двора в большой клетке сидела курица с цыплятами, мы выпили чай с привкусом совместной невысказанной злости, и Фарман повел меня в свое любимое место – на пастбище. Здание уже рассыпалось от старости, как песочный корж, пустые черные квадраты издалека казались перфорацией фотопленки, пустота, в которой обитают только редкие скакуны и их наездники. Фарман почти бежал в здание, как мальчик, которому не терпится похвастаться передо мной, мы зашли внутрь, и в нос ударил запах навоза; он гладил каждого коня с той же нежностью, с которой касался плеча жены, когда просил подлить чай. Я протягивала руку вслед за ним и гладила каждого коня вначале по вытянутой мордочке, а затем по крепкому туловищу, они благодарно терлись в ответ и совсем не боялись, удивленные женской руке, ведь здесь работали только мужчины. Сначала нюхали ладонь, потом приближались и останавливались. Любовь к лошадям я унаследовала от отца, он всегда, увидев коня, несся, как ребенок, навстречу, чтобы погладить их гладкую шерсть и посмотреть в маленькие глаза, напоминающие глазки между миром живых и мертвых. Кто знает, быть может, в этом пастбище притаился и Тулпар49, он вот-вот взлетит и расскажет Богу про все наши деяния. Мы брали немного сена и подсыпали каждому. Рабочие удивлялись моему присутствию, но Фарман коротко говорил: семья, и тогда их любопытство затухало. На стене пастбища красовались фотографии местных рабочих, на одной из них легко можно было узнать Фармана, он стоял напротив коня и широко улыбался, еще не ведая, что несет жизнь в его ладони. Там же схемы с анатомией лошадей и видами пород, таблица дежурств и фотографии любимцев. Фарман стоит в проеме, и на него льется последний свет сегодняшнего солнца. Когда-то мечтающий сбежать, теперь он приходит сюда по выходным, чтобы оседлать любимого скакуна Карахана и нестись по земле своей матери. Я снимаю, как поднимается пыль, пока Фарман скачет мимо и улыбается от счастья.

Они с Лейлой не хотели меня отпускать, особенно когда узнали, что я собираюсь в Берлин. Лейла несколько раз подливала чай, пока Фарман рассуждал:

– Ты совсем одна, девочка, откуда ты знаешь, что там будет, сюда еще газ не пришел, живи в Грузии, выучишь грузинский, поселишься в городе. Здесь, понятно, скучно, но в Тбилиси вон сейчас сколько народу приехало. Говорят, сюда не доберется, у нас можешь пожить немного, а потом решишь.

Фарман и Лейла были уверены, что беда не придет в их дом, как в этом уверен каждый, кто с ней еще не столкнулся. Над входом висел большой гёзмунджук, на кухне лежал пучок узерлика – они были готовы к злым глазам. Крепкие обновленные ворота надежно охраняли их от чужих, Фарман хвастался, что еще со времен российской тюрьмы отлично дерется и кого хочешь уложит. Они не хотели даже допускать мысли о том, что газ доберется до их сада и дома. К существованию незараженной земли и к Европе они относились с подозрением. В единственную землю, по уверениям ученых имеющую за счет свойств почвы и экосистемы все шансы остаться незараженной, можно было попасть только через Берлин. Именно там, в Службе по контролю всемирной безопасности, можно было получить разрешение. Фарман решил довезти меня до Тбилиси, и мы сели в его старый «Жигули» и поехали. Грузинская ночь уже спустилась тяжелым бархатом, и казалось, что небо никогда не ведало света. Фарман ехал быстро, но осторожно. Мы проезжали поля: засеянные поля, пустые поля, поля цветущие и поля покинутые, я открыла окно, и ветер легко теребил мои волосы. Я просила у мертвых и у Аллаха только об этом, чтобы эта земля никогда не узнала таинственного газа, а ее люди, пышущие щедрыми сердцами, как местные пироги жаром, никогда не знали жестокости своей и чужой. Фарман был рад проехаться по пустой ночной дороге, той самой дороге, что однажды показалась ему бесконечно длинной. Я исподтишка наблюдала за ним и думала о Сереге. Сводный брат наверняка понравился бы ему своей непринужденностью, умением хорошо пошутить и природной хитростью. Мне уже никогда не доведется ехать с Серегой в одной машине, разве что на том свете. На прощание Фарман крепко обнял меня и сказал, чтобы я написала, когда доберусь и если деньги будут нужны.

С того дня, как я попрощалась с Фарманом и Лейлой, я стала мечтать о доме, я завидовала тем, у кого он был, с горечью ходила по «Икее», перебирая красивые тарелки, наволочки и подушки. Мне некуда было купить ковер или новую посуду, у меня не было дома. Когда я приехала на Alexanderplatz, то просто вышла из поезда и стояла так несколько минут в абсолютном оцепенении. Он существует, город, в котором писали Курбан Саид и Марина Цветаева, по земле которого щедро были рассыпаны, подобно щебенке на заледенелых российских дорогах, маленькие мемориальные таблички. Их легко было не заметить или наступить на них в спешке, так всегда случается с памятью, она не осязается телом до тех пор, пока ты случайно не кинешь взгляд под ноги, в собственное прошлое, тогда оно выворачивает себя наизнанку, демонстрируя все потайные карманы. Первым делом я пошла к мемориалу жертв Холокоста, снаружи он оказался нелепым: странные конструкции разных размеров, хаотично разбросанные по улице, но стоило оказаться внутри – и все менялось: ты попадал в лабиринт, где стены то ли падают на тебя, то ли сжимают, как консервную банку. Мне хотелось плакать, наличие фасованного неба в промежутках глухих коридоров не приносило облегчения, внутри ты чувствовал не имеющее завершения глухое отчаяние, скрученное, как крепко забитая самокрутка. Боже, сколько их было, боже, их всех убили. Всех: маленьких детей, женщин, стариков – всех, всех убили. Они, как сардины, прижимались друг к другу в поездах, везущих их на смерть, урывая остатки кислорода в забитом вагоне.

В этом есть что-то нездоровое, но меня всегда притягивали пространства для мертвых, первым делом в любом городе я иду на кладбище и к мемориалам. Еще живая, я обязана быть хранилищем памяти и скорби. Если мы не будем помнить, то рано или поздно убьем все живое, легко впав в соблазн, что жить – это быть первым. Мое тело становится метрономом, оно раскачивается в такт убиенным, слезы сами покидают мои глаза, как беженцы лодку. От мертвых, которым обязаны все, я поехала к мертвым, которым обязана я. Вначале к дому Курбана Саида, затем пешком до дома Марины Цветаевой, благо, это было близко. Вышла на улицу Ханны Арендт, повернула на Wilhelmstraße дальше по прямой до входа на станцию U Theodor-Heuss-Platz, три станции, выхожу на Gleisdreieck и пересаживаюсь на U1. Еду пять станций и выхожу на Uhlandstraße. Пять минут – и вот я стою на Fasenenstraße, 72. Мемориальная табличка установлена слишком высоко, я не могу коснуться ее рукой, тело колет, как если бы я отсидела его, как ногу, и резко встала. Этот дом помнит некоего Льва Нусимбаума, больше известного как Курбан Саид, и теперь смотрит, как я стою у него на пороге. Примерно то же самое чувствуешь у надгробий, сначала теряешься и не очень понимаешь, что делать. Я стояла так какое-то время и наконец начала говорить с ним. Говорить не вслух, а про себя, как говорят с Богом. Саид игриво постукивал тростью, и ветвь местного дерева в такт билась о стекла, когда я двинулась дальше.

Мемориальная табличка Марины Ивановны была значительно скромнее, без позолоты и с очень коротким текстом на русском и немецком, подозрительно напоминающая любую другую городскую табличку: «В этом доме жила Марина Цветаева». Ее установили студенты-слависты Берлинского университета, предварительно скинувшись. Немецкий текст был информативнее: там указывались даты жизни и уточнялось, что это русская поэтесса. Я положила руку на дом, пальцы быстро покраснели от ветра и холода, а тело окаменело от удивления. Напротив дома стоял горшок с единственной и уже увядающей розой. Из любопытства заглянула в стекло двери и увидела роскошный, сверкающий холл, – вряд ли он был таким, когда она жила здесь. Было ли стекло или дверь была сплошным деревом? Увидел ли Эренбург Цветаеву с Алей в мелком окне двери в виде застывшего кадра или уже в полный рост, растерянно озирающими пансион?

Здесь, по Trautenaustraße, она ходила берлинской весной в своем синем пастушьем платье с обтянутым лифом и сборчатой юбкой. Сюда же взяла спутника письма своего – карандашницу с портретом Тучкова IV, спутницу письма своего – чабровскую чернильницу с барабанщиком, важное-бытовое: тарелку со львом (портсигар со львом был украден в Москве), Алин портрет, плюшевый плед (последний подарок отца) и янтарное ожерелье.

По воле Аллаха, Милостивого и Милосердного, Yeganə увидит дом Саид-бея и Цветаевой-ханум и унесет его на дне своих глаз туда, куда только мелеки могут дотянуться. Ее поселят в маленькую комнату оранжевого контейнера и велят ждать. Без полной проверки личности никто не допускается в Terra Nullius, будто этим глупцам неизвестно, что на все воля Божья. Часть документов потеряется, а потому Yeganə останется в комнате оранжевого контейнера вначале на три, а затем на шесть месяцев. С каждым днем ее глазам будет все сложнее и сложнее открыться утром, они, эти неблагодарные камни, больше не хотят видеть мир Творца. Будто нарочно ноги ее начнут болеть, и даже с тростью ходьба стает причинять боль и страдание. Она перестанет выходить из своего ящика и будет лежать в кровати в ожидании, когда солнце вновь стыдливо накроет лагерь беженцев черным одеялом. Поговаривали, что нулевая земля, чистая и незаряженная, существует, кому-то даже удавалось туда попасть, пройдя через проверки и лагеря беженцев. Берлин ломился как муравейник от ожидающих, все они еле волочили ноги к своим скромным жилищам и натягивали маски, чтобы точно ничего не вдохнуть ненароком. Они, глупые и неверные, не знали, что судьба их в Его руках.

Нам повезло, в немецкой столице оказалось достаточно знакомых людей с добрым сердцем. Находиться в бараке было невозможно, мы не могли найти квартиру уже семь месяцев, и я потеряла всякую надежду на нормальность, меня тошнило от оранжевого цвета контейнерных домов и маленькой комнаты, в которую с трудом вмещаются наши вещи. Периодически я жалела, что мы не в Техасе и я не могу просто купить пистолет и пустить пулю в голову. По-видимому, это чувствовалось, поэтому периодически друзья и знакомые оставляли нам свои дома на время поездок или просили присмотреть за животными: мы кочевали по чужим домам друзей, знакомых, приятелей, незнакомых. У нас появились любимые не наши дома, и даже в гугл-картах я сделала вкладку «дома, в которых мы жили».

Самым любимым местом стал дом друзей А. и А., они оба были до невозможности талантливы, она поэтесса, а он ученый. Оба по-настоящему были преданы своему делу, в качестве отдыха они ездили на природу и наблюдали за птицами или лягушками. В какой-то степени они научили нас особой чуткости, способности видеть живое и быть к нему нежным. У них же и жила теперь наша кошка. Периодически мы приходили к ним в гости или даже оставались жить, если А. и А. уезжали из города. У нас появились совместные традиции в виде периодических ужинов и прогулок, они стали для меня практически членами семьи. Я ждала с нетерпением, когда можно будет зайти, обняться и погладить кошку. Теперь Кара стала нашей общей кошкой, особенно забавно было во время ужина, когда все неожиданно замолкали и начинали наблюдать за тем, как она зевает или потягивается. Периодически Кара смотрела на меня не отрываясь и громко мяукала, будто пыталась сообщить что-то важное. Частенько она пугалась и пряталась под диван, услышав шаги. Особой магией в этой квартире обладал длинный узкий коридор, соединяющий спальню с ванной, ковер из плотного плетения прислонялся к стопе всем телом и разжимал объятия, только убежденный, что через секунду вновь сможет сомкнуть в них. Если дверь в ванную закрыта, то видно непрозрачное мутное стекло в двери, за которым тянутся разводы света. Если открыта – прямо на уровне глаз прямоугольное окно, почти всегда приоткрытое, чтобы изгонять плесень. Ослепительно-белая плитка, по цвету схожая с винирами, легко вычисляла незнакомцев по случайно потерянному волосу или мокрому следу от ног. Узкая кухня совсем не казалась маленькой и тоже обладала окном-глазом, наблюдающим за всяким, кто посмеет прошмыгнуть на балкон и вовсе осмелится курить. Мне нравилось, что часть посуды была на шкафчиках, ее приходилось доставать, как конфеты с грузинского шкафа. Большую часть гостиной занимали книги, они были свидетелями наших обедов и ужинов, знали, какие сериалы и кино мы смотрим, точно могли сказать, что так и осталось недочитанным, а что никогда не открывалось. Нам было неловко жить в чужом доме, мы старались быть к нему внимательными и нежными, как няни, оставленные с грудным ребенком. Я с рвением натирала полки и мыла полы, пытаясь отплатить за дар жить в простом архитектурном сооружении, предназначенном для жилья и имеющем стены, дверь и крышу. Нет большей уязвимости, чем пустить кого-то в свой дом, за свой стол и в свою библиотеку. К последней я испытывала особенную слабость, важно сказать, что А. обладала невероятным вкусом и талантом, а это сочетание обычно плодит лучшие библиотеки. Я всегда тщательно мыла и высушивала руки прежде, чем прикоснуться к книгам, следила за тем, чтобы они не оказывались рядом с едой или не помялись. А еще в этом доме был настоящий письменный стол. Правильный письменный стол, большой, длинный, за которым легко усадить все строки и предложения с окном напротив. Окно тоже было правильным, надежно прикрытое жалюзи, оно не отвлекало от воображения и черно-белого орнамента под пальцами, лишь изредка доносились звуки, напоминающие о действительности.

Вторым излюбленным домом стал дом художников О. и Д. Во-первых, он располагался на цокольном этаже, а значит, окна периодически напоминали рекламные щиты обувных магазинов, во-вторых, имел непозволительную роскошь в виде небольшого садика, где утром особенно хорошо сиделось с чашкой кофе. Всякий раз, когда любезные соседи здоровались, заметив, как я сижу на скамейке, мне было неловко, будто я самозванка, натянувшая на себя чужую, не принадлежащую ей жизнь вместе с садом и домом. Я бесконечно напоминала себе, что это лишь оазис, иллюзия воды, но не сама вода, это морфин, а не извлеченная пуля бездомья. Вместе с тем телу нравилась на секунду обретенная сладостная дремота дома, – оказалось, что его наличие сильно успокаивает. О. и Д. не любили современную мебель, предпочитая ей антикварную, а потому отличные друг от друга старинные стулья, как случайно усаженные в ряд пациенты больницы, перешептывались за круглым столом, периодически поглядывая на свое отражение в вытянутое трюмо напротив. В каждой комнате имелась куча ламп, с абажурами и без, простых и сложных, но все они без исключения светили теплым каминным светом. Мне нравилось ужинать вместе за круглым столом, будто мы собираемся провести спиритический сеанс, но вместо свечей раскладываем тарелки и разливаем вино. Разговоры приходилось вынужденно прерывать, например обнаружив, что время приближается к полуночи, иначе мы могли говорить часами, тропинки наших бесед разрастались сами по себе, вольно как сорняки, величественно как корни. Мы делили хлеб, а вместе с ним зуд тревоги, дрожь радости и горечь утраты. Любая еда казалась приправленной вечностью, мы с удивлением обнаруживали пустое дно тарелки, все ожесточеннее погружаясь в диалоги. Любимой моей деталью был ковер на стене с изображением оленя, я гладила его зрачками, боясь коснуться, и радовалась тому, как много в этом доме вещей непрактичных. Не для быта, а для красоты. Статуэтки, необычные вазы, подсвечники, живые цветы, пластинки, фотографии и художественные работы. Этот дом сочился пульсирующим живым смыслом, спасительным и жизненно необходимым, хоть и непрактичным.

Третьим домом был дом Н. и Э. Большая трехкомнатная квартира, когда-то принадлежащая состоятельной интеллигентной семье. Первый признак достатка – наличие настоящей ванны. Ванная комната была огромная, с теплым полом и широкой столешницей для раковины, на которую легко вмещались все возможные кремы и банки. В один из дней я и вовсе позволила себе полежать в горячей ванной с солью и пеной, как в прошлой жизни. Предыдущая хозяйка любила классическую музыку, а потому радиоточка всегда была настроена на «Радио Классик» и проигрывала канонические композиции Бетховена, Чайковского и Шопена. Гостиная вся была увешана картинами, даже люстра была в старинном стиле, с лампочками в виде свечей и пианино. Полукругом стояли диваны и большие кресла, в которых одинаково удобно было читать и работать. Поскольку предыдущая хозяйка была женщиной пожилой, то в душевой кабинке был установлен стул, оказалось, что мыться сидя невероятно удобно, а на кухне – всевозможная техника: от посудомойки до сушилки.

С одной стороны, чужие дома приносили радость и давали сил жить дальше, напоминая о том, что нормальность все же существует, с другой – возвращаться после них в барак было особенно тяжело. Реальность отслаивалась, как косичка, не закрепленная резинкой. Повсеместно чувствовалась нервозность, даже счастливые обладатели домов и те не знали, что ожидает их завтра, если берлинская земля окажется окутана паутиной таинственного газа, они тоже подумывали об отъезде в безопасную зону. Германия, как и большинство стран, закрыла границы для въезда и не принимала больше беженцев. Каждый вечер я устраивала перекличку с любимыми, разбросанными по миру: Фарман и Лейла стабильно присылали фотографии сада и собаки, родители старели в диджитал-пространстве экрана и передавали новости с уральской земли. Часть жителей эвакуировали, большие города закрыли, очаги распространения были огорожены и изучались исследователями. Все несли в себе надежду на возвращение старого мира, как мертвый плод, находясь в яви, видели сны о прошлом, которое теперь казалось сладким шербетом. Большинство пытались жить привычную прошлую жизнь с работой (чаще удаленной) и небольшими guilty pleasures. В цифровую эпоху сбежать от реальности было относительно легко: длинные сериалы, китайские дорамы, рилсы с котиками, тикток-влоги, мукбанги, большие романы, книги Стивена Кинга, хорошие поэтические книги. Список отличался в зависимости от потребителя, но неминуемо включал в себя лидокаиновую обезболивающую составляющую. Часть близкого берлинского круга стали уезжать в безопасные дальние зоны, я прагматично рассудила, что это ускорит нахождение квартиры, но ошиблась. Иногда мне казалось, что мертвые в Германии не оказываются в земле, а продолжают занимать жилплощадь, иначе объяснить себе кризис недвижимости было невозможно.

Когда мои глаза перебирали буквы мемориальной таблички, посвященной Курбану Саиду – Льву Нусимбауму – Лео Эссад-бею – Эссад-бею – Мохаммеду Эссад-бею – Эссад-бею Нусимбауму – Лео Мохаммеду Эссад-бею Нуссимбауму – Лео Э.Б. Нуссимбауму, я думала о том, что он считал Родиной, была ли у него она, земля, оправдывающая всякую боль. Почему он вернулся в Вену после предательства жены? Американская земля гноилась изменой любимой, лежала тягучим мазутом ее нелюбви к нему или Вена была последним пристанищем счастливых дней? Что чувствовал он, которому запретили писать? То же, что Цветаева, накануне смерти обращающаяся в столовую Литфонда с просьбой принять себя в посудомойки? Знал ли он, родившийся через тринадцать лет после нее и проживший больше на год, о ее существовании?

Писатель ведь не только пишет (если повезет, будет дом, стол, время, хлеб, читатель, издатель), а еще живет. Страдает от нищеты, умирает в опиумном бреду от гангрены обеих ног, попадает в такой тупик, от которого лезет в петлю, не ведает, что муж будет расстрелян, не ведает, что отец умрет в концлагере Треблинка, испытывает настоящий голод. Дрожит от проникающего сквозь кости холода. В контейнерном доме вновь отключили отопление, под утро я просыпаюсь от колючего холода, боюсь вылезать из-под одеяла, но понимаю, что других опций нет, и вынимаю еле теплые ноги, чтобы опустить их на коврик. В этот момент я не думаю о письме, только о тепле, костре, камине, горячей ванне, теплом душе. Правда, горячей воды тоже нет, придется ставить кастрюли и греть, пока не наберется на быстрый душ. Вспоминаю, как руки матери натирают меня кесе, тонкие ниточки грязи, как выпирающие нитки из-под ткани или дождевые червяки, отпадают от кожи и падают на дно железного таза грузинского дома.

После тяжелого рабочего дня отец всегда просил маму принести таз с горячей водой, куда он легко и без раздумий опускал ступни, словно это песок на пляже, а не почти кипяток. Ступни тут же краснели, укрупнялись под линзой воды, скукоживались, как чернослив, – мне бы хотелось сейчас поставить ступни рядом с его на дно красного тазика и наблюдать, как мелкие трещинки наполняются влагой, мозоли слегка ноют от тепла, а ногти сверкают, отражая комнатный свет.

А точно ли я проснулась в то холодное утро, будучи обитательницей контейнерного дома? А что, если я замерзла и так не открыла глаза или встретилась лицом к лицу с опьяняющим газом внутри уральского такси и осталась в нем убиенной обезумевшим водителем? Выпила запасы медикаментов, будучи одна в комнате, и легла в кровать, притворившись спящей? С неба упало три яблока, одно мне, другое тебе, а третье тому, кто сказывал.

Впервые Абдулла попробовал водку в комнате медицинского общежития, поначалу обжигающая нутро вода ему не понравилась, но спустя какое-то время стала любимым напитком. У прозрачной жидкости было удивительное свойство стирать из памяти всякую боль, заменяя ее на горечь во рту. С учебой и работой у него не ладилось: все чаще и чаще Абдулла прикладывал к своим неудачам бутылку, будто та разрешит все его трудности. Жена Абдуллы поначалу следовала за значением собственного имени – Вефа50, верно вытаскивала мужа с попоек, выливала отраву из стаканов и всячески пыталась вразумить супруга, но после рождения второго ребенка ее силы иссякли. Вефа приходилось кормить детей самой, работать лаборантом в госпитале, присматривать за сыном и дочерью, которые ко всему прочему еще и были погодки. Когда-то данные им две комнаты на семью превратились в комнату для Абдуллы и комнату для всех остальных.

Вся сила ее любви к мужу обернулась ненавистью, теперь высокий Абдулла уже не казался ей выше домов и гор, скорее виделся грудой бутылок. Он всегда передвигался шумно, не звенел, конечно, но издавал шумные вздохи, как если бы пил чай с блюдца, ему хотелось обниматься и брать на руки детей, но Вефа запрещала и отталкивала его за дверь. Тогда Абдулла усаживался на пол и принимался плакать.

Жизнь казалась ему чередой товарных вагонов, каждый из которых был забит разочарованиями и ошибками. Вот он проваливает экзамен и его отчисляют, вот соседи по общежитию предлагают ему выпить после плохого дня, вот он сидит под дверью комнаты и не может даже обнять собственных детей. Его обижало, что дети не хотели к нему приближаться и почти не говорили с ним, бывало, Абдулла пугался, что забыл их голоса, тогда он принимался трогать их за руки или кричать, лишь бы услышать в ответ хоть слово и убедиться, что помнит. Его брови, похожие на мост над пропастью, надежно скрывали глаза. Если бы бы кто-нибудь взглянул в них, то наверняка бы обнаружил мягкое, как варенье из белой черешни, нутро юноши, совсем не приспособленного к жизни. Город с его железной пастью заглотил Абдуллу, и тот беспомощно блуждал по уральским улочкам в поисках поворота на Земо-Кулари. Он часто менял работы, в основном подрабатывая охранником в магазинах, немного зарабатывал и уходил в запой. Когда все магазины вокруг дома закончились, Абдулла принялся искать склады или базы, где нужны были ночные сторожа. Там он тоже работал месяц-два до первого запоя. Абдулле всегда нужен был столб дерева, за который тот мог бы держаться. В детстве он никогда не залезал на тутовник, потому что боялся. Наблюдал с земли, как Расул и Фарман ловко скачут с ветки на ветки, будто птички. Крепко хватался за ствол, будто вот-вот упадет, как маленьким хватался за ногу Ахмеда.

Каждый год он обещал, что вернется в Земо-Кулари, периодически ему снилось, как он возвращается в отчий дом, открывает двери и усаживается за семейный стол. Выпитая рюмка делала тело мягким, как поджаренный зефир, а наутро он в попытке укрыться от собственного стыда выпивал новую. Ситара и Фатима долго ругали брата, каждый год повторялось одно и то же: тот обещал бросить, даже кодировался пару раз, но в конечном счете всегда возвращался к бутылке, как к возлюбленной. После приватизации почти все обитатели секции продали комнаты и квартиры, нашли новые дома, уехали на родину или в другую страну, но Абдулла врос в маленькую комнату, в которой ничего не изменилось. Даже отпадающие со стен обои висели точно так же, как в первый день. Жена и дети перестали общаться с ним, продали комнату и вычеркнули Абдуллу, теперь именуемого исключительно пьяницей, навсегда. Нигяр было жаль, что бывшего мужа нельзя стереть, как грязное пятно, или замазать, как прыщ. Ей было стыдно признаться в том, что главное, чего она ждет от бывшего мужа, – это смерть. Она бы принесла облегчение и детям, с неохотой произносящим собственное отчество.

Когда отец умер, Абдулла не расставался с бутылкой несколько дней. Хрупкое тело Ахмеда, обернутое в саван, засыпали землей. Единственный столб, за который держался Абдулла, теперь лежал горизонтально, а не вертикально. Ему хотелось представить, что чувствует отец в холодной земле, и тогда он ложился в снег и присыпал себя им, как землей. Зажав в руках бутылку, он засыпал подобно младенцу с соской во рту. Он потерял несколько пальцев на ногах: вначале те отекли, словно кто-то надул их, как шары, а затем почернели и остались в металлической чаше операционной комнаты, где хирург, ругая очередного алкаша, отрезал их. Ситара и Фатима обсуждали нерадивого брата на кухнях, но все же приносили ему отварную куриную грудку, овощи и фрукты, покупали лекарства и делали перевязки. Вместе с деньгами, сигаретами и едой они приносили в больничную палату одну и ту же историю про отцовский дом. Сейчас был идеальный момент для того, чтобы уехать в Земо-Кулари, ведь там и сад, которым легко себя занять, и наследство в виде родных стен и комнат, но Абдулла только обещал, что подумает, и требовал что-нибудь на следующий день.

Чем больше он пил, тем капризнее и обидчивее становился: если ему не нравилась интонация, с которой с ним говорили сестры, он просто бросал трубку. Алкоголь делал его противным и требовательным: то сигарет привезли только одну пачку, то притащили мандарины, которые он не любит, то суп остывший. Как только девочки принимались отчитывать его, он закатывал глаза и вздыхал, он не хотел слушать их жалоб, не хотел смотреть в уродливое лицо правды, в ее всегда широко открытые глаза. Ему хотелось, чтобы алкоголь был рекой, в которую можно лечь всем телом, открыть рот и пить, пока не надоест. Шум воды заглушает голоса Ситары и Фатимы, Абдулла лежит в спиртовой воде. Она омывает все уставшие мышцы, смывает грязь из-под ногтей, согревает, и он закрывает веки, как еще не родившийся ребенок, чтобы те смотрели в глубину матери, а не мира.

Девочки и комната были единственные постоянные в мире Абдуллы, долги за коммунальные услуги росли, и это означало, что рано или поздно он лишится крыши над головой. Путь обратно казался ему невозможно длинным, как тень во время захода солнца. Стоило Абдулле только подумать о возвращении в Земо-Кулари, как его начинало мутить, словно он сидит внутри автобуса. Теперь он боялся вернуться туда, где никто не ждет его на пороге, войти в родительское гнездо и не обнаружить там больше отца и мать. Зачем ему дом, в котором нет стука швейной машинки Марал или звонкого смеха Ахмеда? Смерть родителей проросла в Абдуллу, как плесень, он закрывал дрожащие веки в попытке уснуть и видел маму и папу на рассвете, стоящими в саду с крупными початками кукурузы. Мама – говорит Абдулла пустоте. Папа – говорит Абдулла пустоте. Его губы дрожат, и глаза выпускают горячие слезы. Он выпивает рюмку, чтобы уснуть, и зажимает подушку в руках, представляя, что это нога Ахмеда, за которую он держится.

В тот день, когда душа Абдуллы вернулась к Аллаху, Милостивому и Милосердному, он тщательно побрился, помылся и надел чистую майку, черные штаны со стрелкой и отцовскую дубленку, которую девочки привезли из Грузии. В руках он держал четки Ахмеда. Это был тот самый день, когда он решил, что пора вернуться в Земо-Кулари, возделывать сад отца и спать в своей комнате. Теперь по-настоящему своей, ее больше не нужно делить с Расулом и Фарманом. Впервые Абдулла был счастлив и трезв, мир стал прозрачным и простым, как в детстве. Он открыл дверь комнаты и вышел в коридор. В эту секунду его трепетное большое сердце остановилось, как подстреленное животное. Абдулла упал между дверьми, зажав отцовские четки, и отправился в сад Божий. Если бы он был в комнате, его тело еще долго лежало бы там необнаруженным, но, начинающее коченеть, оно помешало соседям открыть двери, так все узнали о смерти Абдуллы. Выбравшись наружу, одна из соседок вскрикнула от страха и позвонила Ситаре.

– Это, тут, по ходу, ваш брат умер.

Ситара и Фатима всегда знали, что Абдулла умрет. Точнее, знали, что он умрет от алкоголя, но все же, как всякие сестры, оказались не готовы к смерти брата. Тот мальчик, которого они держали за руки, пока он делал первые шаги, юноша, стесняющийся странно растущих усов, неведомым образом стал мужчиной с ампутированными пальцами и отечным лицом. К тому же мертвым мужчиной. Зайдя в коридор медицинского общежития, они вначале оцепенели от ужаса, потом стали звонить в милицию и морг, оформлять документы, покупать билеты – как и всегда, хлопотать о брате, только в последний раз. Одно было ясно – Абдулла должен лежать рядом с родителями. Вся его жизнь, а теперь и смерть умещались в одной папке, где друг на друге лежали свидетельство о смерти с гербовой печатью, справка о бальзамировании тела покойного, акт, подтверждающий отсутствие в гробу посторонних предметов, санитарно-эпидемиологическое заключение и декларация для таможни. Не живым, так мертвым он наконец вернется к отцу, как и обещал ему долгие годы. Он лежал в багажном отделении причесанный, опрятный, чистый, как в день своей свадьбы, пока ничего не подразумевающие пассажиры рейса ели бутерброды с сыром и колбасой и запивали крепким плохим кофе. Ситара смотрела в окно на небо, похожее на взбитый яичный белок, длинные волокна облаков напоминали ей хирургическую вату, они затыкали небесные дыры, а может быть, и дыру внутри ее сестринского сердца. Периодически ей казалось, что она равнодушна к судьбе брата, сколько раз ни говори – всё без толку. Они с Фатимой уставали от его звонков и ежедневных просьб, все чаще напоминающих приказы. Обнаруживая, что Абдулла звонит, Ситара могла нарочно не взять трубку, уже зная, что услышит пьяный голос брата. Ей нужно было набраться сил перед разговором, чтобы смочь говорить спокойно. Она всегда была прямолинейнее и грубее сестры, врать не умела и почти сразу же выливала на Абдуллу все свое негодование, вероятно, в придачу брат получал и недовольство мужем, правда, не знал об этом. Теперь на месте поднимающегося раздражения была пустота, больше всего ее терзало, что он умер ровно в тот момент, когда наконец одумался. Они с Фатимой еще долго не могли забыть его чисто выбритого лица, ведь Абдулла всегда был немного неухожен, с многодневной щетиной, растрепанный, одетый в заляпанную майку или растянутую футболку. Но в тот день он был одет как школьник на первое сентября. Гладковыбритый, он казался моложе, был похож на себя прошлого, еще не ведающего, что в мире существуют водка и жалость к себе. Это был тот брат, которого они узнавали, казалось, давно уже исчезнувший, он все эти годы прятался, как шарик, закатившийся под кровать. О чем он думал? Почему решил вернуться в Земо-Кулари? Сомнений в этом не было – у брата в кармане лежали деньги, ровно столько, сколько нужно на билет. И самое поразительное, что он не пропил их сразу же, как делал обычно. Быть может, смерть была самой короткой дорогой домой?

Когда гроб внесли в ворота родительского дома, Ситара и Фатима наконец расплакались, они держались ровно до этой минуты выполненного долга. Хоронили быстро, и так сильно задержались, прочитали Коран, совершили дуа51, стали готовить поминальную халву. Первым делом поставили вариться сироп и заваривать шафран. Муку они поочередно обрызгивали водой и периодически падающими слезами, а затем сильно растирали в руках, чтобы появились еле заметные глазу частички, мука хрустела, как снег или горящая бумага. В готовый сироп девочки добавили немного шафрана для цвета, лимонного сока и розовой воды для запаха, в детстве они обожали воду из лепестков роз, постоянно просили подлить ее в чай или клянчили просто так. Абдулла ребенком притворялся, что она его не интересует, ведь это несерьезно мальчику любить gül suyu52, но на самом деле обожал запах этой воды. Постоянно подносил пиалу к носу, вдыхая запах, и незаметно подливал в армуд-стакан, потому девочки решили добавить ее и в сироп. В медной материнской сковороде они растопили большой кусок сливочного масла, а затем стали добавлять в него муку, пусть будет Абдулле столько радости, сколько ее частиц. Фатима старалась непрерывно помешивать, чтобы халва не подгорела и равномерно прожарилась, но периодически уходила в сад сестринской горечи, вспоминая, с какой жадностью брат поедал сладкое в детстве. Будто еще маленьким осязал будущую горечь. Спустя пару минут мука становилась коричневатой, почти цвета карамели, и рыхлой, тогда Ситара добавляла в муку сироп, приговаривая первую суру Корана. Первые дни ворота оставались открытыми, соседи приходили почтить память Абдуллы и съесть халвы, Фатима разносила халву по нуждающимся и малоимущим, Ситара подливала гостям чай и следила, чтобы чайник не остывал.

Единственной женщиной, не участвующей в похоронных хлопотах, была Тамам. Она, конечно, для вида громко причитала о раннем уходе Абдуллы и даже несколько раз назвала его «сыном», но все же не могла скрыть зарытой вглубь своего сердца радости, что тот умер, так и не доехав до села живым. Она вовсе не собиралась делить с ним дом и была в ужасе, услышав, что девочки настаивают на его переезде. Еле заметная ухмылка в уголке ее губ приподнималась, стоило забыть, что вокруг люди. Периодически Тамам приходилось имитировать участие: например, разносить тарелки или уносить их обратно в дом, так она что-то делала, но при этом не занималась приготовлением поминальной халвы и умело скрывала отсутствие слез. Единственное, что радовало Тамам, – наличие в доме девочек, по-видимому, успокаивало Марал, та переставала являться ей ночью в саду. Была занята встречей сына.

Марал ждала его, как всегда, с накрытым столом. Сын явился таким, каким она помнила его: молодой, крепкий, статный, высокий, сердце его еще ничего не знало о любви к другим женщинам. Она поцеловала его в гладкие щеки и прижала к себе. От тела Марал пахло розовой водой и поминальной халвой, Абдулла только хотел спросить ее, где отец, как вдруг увидел того идущим навстречу с тархуном в руке. Мама – сказал Абдулла Марал. Папа – сказал Абдулла Ахмеду. Теперь никогда он не будет одинок и бездомен, всегда способный видеть своих детей, Абдулла впервые за много лет широко улыбнется, зубы его будут окрашены в фиолетовый цвет. Здесь он не боится тутовника, с легкостью взбирается на его ветвь и ест ягоды до тех пор, пока не устанет. Воистину Аллах Милостив.

Я просыпаюсь от грохота кастрюль и посуды в светлой комнате с большими окнами, тонкие занавески протыкают солнечные лучи, рядом с длинным письменным столом стоит голая Аустра Скуиня53. Ее ключицы полупрозрачные от солнечных бликов, свет льется от шеи к спине и медленно стекает с нее, отчего тело кажется хрупким, как ваза из китайского фарфора. Она поворачивается и на мой удивленный взгляд отвечает, что подобно дереву, оголенному по осени, сбросила листву, но совсем скоро пойдет прогуляться до дамбы. Угол ее бровей не вздымается вверх, как горная дорожка, а, напротив, спускается к носу, из-за чего кажется, что она смотрит зло или чересчур серьезно.

– Тут все ко всем ходят, дверь же не закрывается. Тем более к новеньким. Вон смотри. – Аустра указала на женщину с длинными черными волосами и в голубом африканском платье. – Это Мао54, как всегда, пришла на охоту.

Мао перебирала чемоданы с моими вещами с такой легкостью, будто они принадлежат ей, вытаскивала чулки и колготки, раскладывала их перед собой и наконец принималась натягивать каждую пару с силой и рассматривать, как они сверкают в свете пробудившегося солнца. Дольше остальных она рассматривала черные. Быть может, они переливались так же, как волосы Хосе?

Меня радует, что, открыв глаза, я не обнаруживаю потолок контейнерного дома, голова, как высохшее устье реки, никак не может вспомнить, чем была наполнена вчера и была ли наполнена вовсе. Решаю вначале осмотреть себя, опускаю голову вниз и обнаруживаю единственную дорогую вещь Марал на своем обнаженном теле – шелковую ночную рубашку, которую та не носила, чтобы не испортить, за исключением брачной ночи. Пытаюсь понять, где я нахожусь, спускаюсь по длинной винтовой деревянной лестнице и попадаю на большую кухню. Женщина с небольшим румянцем на щеках и красиво уложенными локонами под розовой повязкой на голове – вся как сахарная вата – разглядывает что-то в духовке, почти полностью засовывая туда голову, и говорит, что совсем скоро будет готов яблочный пирог с корочкой по рецепту матери.

Другая, будто смотрящая в пустоту, делает небольшие паузы после каждого слова, как если бы путалась в зарослях собственных мыслей на пути к предложению. Кончик ее тонкого носа устремляется вниз, как и все лицо вслед за ним, будто земля интереснее стоящего напротив собеседника. Она посмотрела на меня, накинула легкую рубашку на мокрое платье и сказала, что вода в реке Оуз сегодня особенно хороша. Пора бы и пообедать, дамы, – хохочет она, и ее смех напоминает мне стучание елочных игрушек друг о друга – только дождемся остальных. Почему-то здесь мы понимали друг друга так, словно говорили на одном языке, быть может, так и было?

Я пытаюсь найти часы, но их нигде нет, только большие массивные письменные столы и книжные шкафы в каждой комнате, брожу по узким коридорам, гостиным и спальням, каждая из которых кажется мне огромной, как тело выброшенного на берег кита. Одну из комнат я узнала сразу, она вся была покрыта плакатами, как шея женщин рома золотыми украшениями, – на них монотонный узор из одной буквы, присыпанный знакомым владелице этой комнаты солнца смальтовым блеском55. Я спросила у кого-то, кто стоял в коридоре, где Анна, мне ответили, что она идет к мосту Мюлендамм.

– А мы разве в Берлине?

– Нет, здесь все есть и ничего нет.

И тогда я решила выйти и пойти к мосту Мюлендамм. Вышла из дома и окинула его взглядом, он был настолько большим, что еле вмещался в глубину и ширину моих глаз, из него не на меня смотрели глаза-крыжовники. На втором этаже виднелся силуэт женщины с курносым носом и аккуратным каре, в руке она держала дар, который никто не отнимет56. Там, за пределами моей видимости, ее комната была почти целиком увешана портретами Аниты, в глаза которой и смотрела она как в зеркало. Она верила, что всякий любящий получит от собственной любви сполна, рано или поздно. В соседнем окне также в профиль стояла Марго. Окна были живыми, как улья, в них копошились тени, из них доносилась музыка, свисали строки и предложения, даже примерно сосчитать, сколько было людей, казалось, невозможно. Балконы редко встречались, на одном из них стояла Уника57, махала мне рукой, здесь никто не вонзит нож в ее раны, я машу ей в ответ и щурюсь, жидкая челка ее лежит на лбу, неспособная отвлечь от орлиного носа. На другом Янищиц58 улыбается, и виднеются скрытые до этого ямочки на щеках.

Я отчего-то знала, куда идти, и уверенно повернула налево. Улицы словно сужались и расширялись в зависимости от идущего. В этом странном месте удивительным образом соседствовали места из разных городов, что легко было обнаружить на указателях: налево пойдешь – на мост Мюлендамм попадешь, направо пойдешь – Дом-музей Марины Цветаевой найдешь, прямо пойдешь – окажешься у реки Оуз. Стоило подумать о каком-нибудь растении или птице, как они тут же оказывались перед глазами, я подумала о георгинах и сразу уткнулась в огромный куст напротив, здесь не было времени как такового и климата тоже. В отдалении местные женщины кидались снежками и радовались снегу, хотя там, где стояла я, светило весеннее солнце. Мимо прошла уже одетая Аустра и пригласила прогуляться до Даугавы, но я ответила, что хочу побродить одна. Я подумала про грузинский дом и оказалась перед знакомыми серебряными воротами, села за стол под тутовым деревом и налила себе чай с чабрецом. Сад был таким, как я помню, еще не тронутый Тамам: все деревья цвели одновременно, из последних сил ветви удерживали плоды, как беременная женщина, еще не знающая, что воды отойдут через час. Я открываю рот и запрокидываю голову назад: тутовые ягоды падают вниз, я думаю о доме своего отца, ветви кизилового дерева гладят мои плечи. Женщины и мужчины, которых я встречала, казались чересчур веселыми, с их лиц не сходила улыбка, но она не была вымученной или искусственной – напротив, это было редкое выражение лица, переполненного удовольствием от жизни. Они подобно цветам впитали в себя достаточно воды, и теперь им оставалось только распахнуть лепестки, чтобы всякий, случайно идущий мимо, непременно остановился и вдохнул. Замер от величия мира. Только мелеки знают, сколько времени блуждала я по этому странному городу, улочки в нем пересобирались, как строчки в голове, я подумала – хочу вернуться в дом, и увидела перед собой дорожку, ведущую прямо в него. Стоило мне зайти, как соседки сразу сообщили, что праздная прогулка закончена, мне следует приготовить званый ужин.

– Для кого?

– Это, милочка, ты узнаешь, только когда в дверь позвонят. У всех так было.

– А что готовить?

– То, без чего рот твой печален.

Рот мой печалился без трех блюд: плова, долмы и пахлавы. Продукты покупать не пришлось – все они с легкостью были обнаружены в кладовке. Я сливаю кипяток и произношу биссмилляхи-рахмани-рахим, рис получился рассыпчатым и уже отправился обратно томиться с мясом в казан. Золотые мухи в ушах Лили Брик свисают с мочек, готовые вот-вот упасть в плов, она зажимает во рту папиросу, принюхивается к рису и идет к шкафу подлить выпивки. Впрочем, она была не единственной, кто предпочел опрокинуть стаканчик вместо готовки, пока часть женщин суетилась и помогала мне готовить званый ужин: приносили виноградные листья для долмы, крутили фарш, доставали неизвестно откуда взявшиеся соленья, раскатывали пласты теста для хянгаля. Одна из них сразу заявила, что она не кухарка, и пыталась размотать веревку с чемодана, чтобы достать блокнот. Я ничего ей не отвечаю, только надеюсь, что она не читала мою нелепую диссертацию.

Тем временем Вебер-Хирьякова59 тоже не очень любит готовить, только носит туда-сюда стаканы и радуется, что мы не в Польше, оккупированной Третьим рейхом, слава богу, этих сюда не взяли – говорит она, закусывая соленым огурчиком. Уже в третий раз она идет до шкафа, неспособная понять, что такое армуд-стаканы. Секстон и Плат медленно тянут сухой мартини и наблюдают за тем, как я делаю uç baci, за моей спиной в окне видится черновласое дерево60, и оно, конечно, кажется им значительно интереснее, чем фаршированные овощи. Весь дом стоит на ушах, никто никогда не знает до конца, кто именно приглашен, но все в предвкушении ждут. Такие вечера – главное развлечение городка, помимо самих новеньких. Прежде всего, наполнение ужина сильно отличалось в зависимости от хозяйки: у кого пироги, у кого жареные отбивные с овощами и горошком, у кого – супы, плова еще не бывало, так что каждая считала своим долгом приоткрыть обмотанную полотенцем крышку казана и подставить лицо неведомому запаху риса с шафраном и куркумой. Поначалу я как-то стеснялась их ругать, но на пятый раз уже ругала их на азербайджанском.

– Еще одна откроет, и никто не получит плов, ясно?

Тут все заметно погрустнели, но крышку больше не открывали. Я попросила Сару61 разложить на тарелке соленый сыр и базилик, но она бесконечно отвлекалась на лопнувший сосуд на руке, растирала его пальцами и всем демонстрировала. Вот уж воистину, писательница – худшая кухарка. В погребе обнаружились компоты из кизила, фейхоа и айвы, гранатовый сок уже щедро отпили, полагая, что это вино. Странно, что от алкоголя тут я совсем не пьянела. Мне было неясно, как мы поймем, сколько осталось времени до прихода загадочных гостей, – часов нигде не было, но соседки сказали, что это неважно. Мы в любом случае успеем, даже если не закончим приготовления вовремя. В комнату занесли свежие хачапури и лаваш из тандыра, в комнате воцарилось писательское жевание, все жевали, громко смакуя и облизывая пальцы.

– Какая удача, что ты к нам попала. Так и не знали бы наши рты, что бывает такая еда.

Единственной, кто не радовался коллективному чревоугодию, была Симона62, она беспокойно ходила по кухне и приговаривала, что мы слишком много едим, таким количеством риса и мяса можно было бы накормить не один концлагерь. Всякий съеденный кусок она будто оплакивала, сокрушаясь, как мы расточительны и невнимательны. Айрис63 просит передать ей рисперидон и налить кофе, но вспоминает, что он здесь не нужен. И вместо него кладет в рот кусок сахара. Действительно, здесь не было ни лекарств, ни аптек, ни больниц, ни машин скорой помощи, и тогда я спросила:

– Разве здесь ничего никогда не болит? Тогда кто постоянно стучит тростью на втором этаже? – В эту же секунду я задумалась, а где, собственно, моя трость-красавица, верная спутница моих дней, цельная, сделанная из кавказского бука.

– Здесь нет. Это Саид от скуки щеголяет в наряде горца и проверяет пол на прочность, радуется ногам. Так-то он в другом доме живет, но сюда частенько заходит. С ним еще Тове любит ходить, им есть что обсудить.

Краем глаза я уловила, как мою трость по-хозяйски держит в руках Саид, явно довольный прибавлению в доме аксессуаров.

Я приложила руку к стимулятору и осознала, что его нет, судорожно принялась щупать шею в поисках провода, который тоже отсутствовал, подошла к зеркалу и начала искать шрамы на скальпе, но и тех больше не было. Мое тело было абсолютно здорово, из него выпарилась болезнь. Ни одна клетка не знала боли, была незнакома с ней, расслабленно лежали мышцы, как очищенные куски помело на блюде. Вот оно тело, не знающее ничего, кроме цветения. Впервые я обладала им, а не оно мной, вытягивала ноги, расслабленные и поддающиеся каждому движению с легкостью, поворачивала шею в разные стороны, не опасаясь за провод, мне хотелось раздеться и пристально осмотреть каждую мышцу. Мое тело было свободным, как табун лошадей в Земо-Кулари.

Теперь понятно, почему здесь так много зеркал, в них можно было видеть свои тела, светящиеся в ночи как медузы, плавно перемещаются руки и ноги. Миёко64 любуется на кожу, ни разу не запачканную проказой, как на чистую простынь. Полина65, откинув трость, танцует по комнате и жадно надкусывает все, что найдет, уже не отказываясь от еды. Габриэль66 свободно вдыхает воздух полноценными легкими и медленно выдыхает, высматривая в окне мужа. Маргарет67 бегает третий круг по этажу, останавливаясь у каждого зеркала, чтобы увидеть своими глазами, как легко легкие ловят и выпускают воздух. Алехандра68 громко декларирует собственные строчки, удивляясь тому, как просто язык произносит слоги, не делая остановок и не буксуя на одних и тех же буквах: алехандра алехандра и под этим в земле я алехандра69.

Время здесь тянулось как-то странно, оно совсем не ощущалось, я была уверена, что, сколько бы я ни отвлекалась, все успею. В казане настаивается плов, в одной кастрюле долма, в другой – uç baci, в третьей – халва, я раскатываю тонкое тесто, сквозь которое виднеется рука, чтобы уложить друг на друга тонкие листы пахлавы, на нее слетелись, как мухи, все обитатели дома. Не все лица я успевала разобрать, они становились почти неотличимы, как фасеточные глаза насекомых.

Все одновременно лишились слов и звуков в секунду, когда в дверь постучались. Их плотно прижатые друг к другу губы еле вытолкнули наружу: иди открывай, это к тебе. На секунду меня охватывает паника, что не все готово, я поворачиваю голову к столу, который уже накрыт даже той едой, о которой я думала вскользь: лобья острая, лобья обычная, долма, фаршированные перцы, плов, бозбаш, люля-кебаб, вареная кукуруза, свежая кинза, базилик, соленый сыр, огурцы и помидоры, соленья, пахлава, шекербура, пахлава, армуд-стаканы, наполненные горячим чаем.

Приданое невесты (азербайдж.). Здесь и далее примечания автора.

Фата невесты (азербайдж.).

Орнамент по краям ковра.

Судьба (азербайдж.).

Плов (азербайдж.).

Невеста (азербайдж.).

Добровольная милостыня, которую мусульманин выплачивает нуждающимся по собственному усмотрению и желанию с намерением заслужить милость Аллаха. Часто раздается во время священного поста Рамадан.

Yawm al-Qiyamah, или киямат, – Судный день, или День Воскрешения в Исламе.

Прекрасные сверхъестественные существа, появляющиеся в образе женщины. Оказывают помощь своим земным избранникам. Посланцами и исполнителями их воли являются волшебные звери и птицы. Появление самих пери сопровождается необыкновенным ароматом и благоуханием. Пери – весьма могущественные существа, способные вступить в схватку и победить злых демонов и джиннов.

Маляк аль-раат (– ангел грома) – один из помощников Микаила, отвечающий за облака, имеет огненные орудия, которыми гонит облака.

Многолетнее растение из рода недотрога семейства бальзаминовые. Родом из Восточной Африки, где была распространена от Кении до Мозамбика.

Ангелы (араб.).

Матка (азербайдж.).

Eşq oduna duşmək дословно с азербайджанского языка – «падать в пламя любви».

Кукуруза (турецк.).

Птица власти, часто встречается в азербайджанском фольклоре. Зачастую именно эта птица определяла, кто унаследует трон: трижды садясь на голову будущего избранника. В некоторых случаях она способна давать золотые монеты.

Поднос с подарками для невесты.

Проросшая пшеница, главный атрибут праздника Новруз в Азербайджане.

Тетя, сестра отца.

По одной из версий, нефтяные испарения предотвратили чуму в Баку.

Стеганая перчатка-мочалка для очищения тела от грязи.

Возможен перевод «Жизнь бессмысленна без родины», и в контексте этого предложения это было бы точнее, поскольку азербайджанское слово vətən обозначает родину. Но мы позволили себе перевести его как «дом».

Древнее предание, согласно которому предмет, обнесенный вокруг головы, уносил с собой болезни и печали.

Нет (азербайдж.).

Тигр (азербайдж.).

Единственная (азербайдж.).

Нельзя (азербайдж.).

Ночь хны, традиционная последняя ночь перед замужеством, в которую женская часть семьи провожает невесту в новую жизнь. В этот день невеста обычно одета в красный цвет, что символизирует ее непорочность.

«Вот, смотри, Егана, тутовое дерево, крыжовник, малина» (азербайдж.).

«Вот, Егана, смотри, абрикосовое дерево, фундук, гранат» (азербайдж.).

Пусть земля будет пухом (азербайдж.).

Третий день поминок (азербайдж.).

96–99-й аяты 6-й суры Корана «Скот». Существовало поверье, что написанная и прикрепленная к ноге сура поможет одинокой девушке быстрее найти супруга.

В азербайджанском языке девушку, которая долго не выходит замуж, часто характеризуют словосочетанием «Evde Galmış», дословно «оставшаяся дома».

Танец марала (азербайдж.).

Административно-территориальная единица в западной части Азербайджана. Часть Нагорного Карабаха, где распространен азербайджанский «танец оленя».

256-й аят 2-й суры Корана «Корова», произносится, если приснился плохой сон.

В азербайджанском обществе целитель, человек, способный снять с человека порчу, прожигая ему кожу в нескольких местах.

Мехмед Эбуссууд-эфенди, также известный как Ходжа Челеби-шейх уль-ислам Османской империи при султанах Сулеймане Кануни и Селиме II. Известен своими странными фетвами, одна из которых предписывала, что делать при столкновении с ожившими мертвецами или вампирами.

«Согласно преданию, некий иудей по имени Лубаид и его дочери околдовали Мухаммада, завязав одиннадцать узлов на веревке, которую затем бросили в колодец. В результате пророк тяжело заболел. Но Аллах ниспослал ему эти суры, и Мухаммад смог найти веревку, прочитал над нею одиннадцать строк двух сур и освободился таким образом от колдовства, поскольку с каждой из произнесенных строк на веревке развязывалось по узлу». Отрывок из научной статьи: Резван М.Е. Овеществленное слово: талисманы, обереги, амулеты // Центральная Азия: Традиция в условиях перемен. СПб., 2007. Вып. 1. С. 41–70. Суры Корана 113 «Рассвет», 114 «Люди».

Здесь, мама (азербайдж.).

Какая наглость (азербайдж.).

Устойчивое выражение на азербайджанском языке «Səndən gözüm su içmir» означает недоверие к другому человеку, дословно переводится как «Мой глаз не пьет воды от тебя».

Устойчивое выражение на азербайджанском языке «İt Gününde» – в плохом состоянии, дословно «в состоянии собаки».

Кязим Мамедали оглы Кязим-заде – азербайджанский художник и иллюстратор книг, в частности, иллюстрировал поэмы Низами Гянджеви «Искандер-наме» («Игбалнаме»), «Сокровищница тайн» (1940), «Лейли и Меджнун» (1947), «Хосров и Ширин» (1948) и поэтов Мехсети Гянджеви, Хагани Ширвани, Катран Тебризи, Хатаи и Хафиза. Народный художник Азербайджанской ССР.

Терпение (азербайдж.).

Плод плачущего не останется смеющемуся (азербайджанская пословица).

Это дом Ахмеда и Марал (азербайдж.).

Тулпар – крылатый (или небесный) конь в тюркской мифологии.

Имя происходит от арабского слова ‎ (wafā’), что буквально означает: верность, лояльность, преданность.

Мусульманская молитва.

Розовая вода или цветочная вода – вода из лепестков роз, часто добавляется в напитки или в азербайджанские блюда. Обладает приятным запахом.

Аустра Скуиня (1909–1932) – латышская поэтесса.

Сань Мао (1943–1991) – тайваньская писательница.

Из текста Анны Альчук «Форосский парк».

Из текста Карин Бойе «И снилось мне – смерть прекрасна моя».

Уника Цюрн (1916–1970) – немецкая писательница и художница.

Евгения Янищиц (1948–1998) – белорусская поэтесса.

Евгения Семеновна Вебер-Хирьякова (1893–1939) – журналист, критик, прозаик, переводчик.

Из текста Энн Секстон «Звездная ночь».

Сара (1884–1933) – американская поэтесса.

Симона Вейль (1909–1943) – французская мыслительница и философ.

Айрис Чан (1968–2004) – американская писательница, историк, журналист китайского происхождения.

Кобаяси Миёко (1917–1973) – японская писательница.

Полина Мари Тарн (творческий псевдоним Рене Вивьен, годы жизни 1877–1909) – французская поэтесса.

Габриэль Виткоп (1920–2002) – французская писательница.

Маргарет Лоуренс (1926–1987) – канадская писательница.

Алехандра Писарник (настоящее имя Флора, годы жизни 1936–1972) – аргентинская поэтесса.

Автоэпитафия на надгробии Алехандры (Флоры) Писарник.