Они познакомились в маленьком летнем кафе, раскинувшем полосатый брезентовый полог над голубыми столиками.

В этом деловом районе столицы всегда было людно. В кафе, несмотря на ранний час, все столики были заняты. Здесь завтракали в основном приезжие, а иногда и москвичи, большей частью мужчины. Виктора уже знали официантки. Одна из них, курносая разговорчивая Леля, знала даже, что он поступает в институт, и, как она сама выразилась, «болела» за него. Но, словно назло, в это утро ее не было. Столик, за которым сидел Виктор, обслуживала полная медлительная официантка. Леля называла ее «Небесный тихоход».

Приняв заказ у соседа по столику, хмурого, словно невыспавшегося человека с одутловатым лицом, занятого чтением газеты, официантка ожидающе взглянула на Виктора.

— Сосиски—два раза, булочка городская — два раза, сметана — по сто граммов—два раза и чай... Погодите, чай тоже два раза,— отчеканил он.

первая

— Поставить еще прибор? — спросила официантка, записывая заказ.

Виктор не понял.

— Я говорю, вы ждете кого-нибудь? — слегка раздражаясь, спросила она.

Нет, он никого не ждет. Это его обычный заказ. Леля знала его привычку брать всего по две порции и не задавала нелепых вопросов. Кого он может ждать? Кого он знает в этом огромном городе? Никого. Но он уже чувствует себя москвичом. Со вчерашнего дня.

Угрюмый сосед с любопытством взглянул из-под бровей.

— У вас завидный аппетит! — сказал он, откладывая в сторону газету.— Впрочем, в ваши годы и у меня был не хуже. Только замечу, есть было нечего... Приезжий?

Этот вопрос Виктору в Москве задавали не в первый раз, и он каждый раз обижался, не понимая, чем, собственно, отличается от москвичей. Он не знал, что его выдает певучий, южный говор, незаметный для него самого.

Но сегодня был не такой день, чтобы обижаться.

— Приезжий.— Он произнес это даже с некоторой гордостью и, не удержавшись, добавил: — В институт поступать приехал...

— И не сдали?

— Нет, зачем же. Прошел.

Угрюмый сосед покрутил головой:

— Удивительно!..

Однако ни голос его, ни взгляд не выражали удивления или хотя бы одобрения.

— Ничего удивительного нет,— обидчиво начал Виктор, хотя и сам он до сих пор удивлялся своему везению.

Но сосед перебил его:

— Я не о том. Удивительно, как вы говорите: «Прошел». Что значит «прошел»? «Сосиски два раза», «Чай два раза»... Вы сами, друг мой, подумайте: что такое «чай два раза»? Абсурд. Чепуха.

— Так все говорят,— смутился Виктор.— Официанты так говорят...

— Официанты? — Сосед откинулся на спинку стула так, что она скрипнула, и усмехнулся.— Официанты еще и не то говорят. И, должен заметить, у них многие охотно учатся. Даже писатели. Да, да! Плохие писатели пишут таким языком. Вот что страшно, друг мой.

Последние слова он сказал слишком громко, почти выкрикнул, так что некоторые посетители кафе с недоумением обернулись.

Показалась наконец и официантка с их заказом. Пока она переставляла тарелки и стаканы с подноса на столик, сосед Виктора сердито поглядывал на нее, словно именно она, эта толстуха, была главным врагом великого русского языка.

Молча принялись за еду. Виктор украдкой разглядывал незнакомца. Все в нем было значительно: и то, что он говорил, и то, как ел, широко расставив локти, энергично и несуетливо работая ножом и вилкой. Даже то, как подносил к губам бумажную салфетку. Серый костюм его был из добротного материала и сшит хорошо, но уже изрядно поношен. Зато голубая рубашка была свежа, и воротник топорщился накрахмаленными уголками. Он был без галстука, и распахнутый ворот рубашки открывал рыжеватую поросль на груди. В соседе по столику было что-то, заставлявшее Виктора робеть, несмотря но самоуверенность, поселившуюся в нем со вчерашнего дня.

«У такого не спросят, приезжий ли он. Сразу видно, москвич»,— подумал Виктор.

Между тем его сосед покончил с отварным мясом и, придвинув к себе чай, спросил, возвращаясь к разговору:

— Так, значит, «прошел»? Молодец. В технический?

— Нет, как раз наоборот. В гуманитарный, точнее, в Литературный институт. Знаете? В писательский.

— Вот как! — Он посмотрел на Виктора внимательно, изучающе.— Вот даже как. Любопытно. В писательский, значит? — В глазах его мелькнула усмешка.— Знаю такой институт. Знаю... Стихи?

— Нет, рассказы...

— Прозаик, значит. Ну, что ж... Писателем хотите сделаться? Это можно. Сделаетесь писателем... В Москве будете жить. Получите квартиру, купите полированный стол...

— Почему обязательно полированный? — не выдержал Виктор. Человек этот все больше и больше занимал его.

—• Потому что полированный стол скользкий. Писать за таким легко... Мысли не задерживаются, скользят по поверхности. Так-то вот, мой друг. Однако пора расплатиться,— добавил он и окликнул официантку.

Они вышли из кафе вместе.

Было еще по-утреннему свежо, но августовское солнце припекало, обещая жаркий день. Видимо, недавно по улице проехала поливальная машина: мокрый асфальт дымился, просыхая. От него исходило душное, влажное тепло. На углу женщина продавала астры и георгины, время от времени опрыскивая их водой, чтобы не завяли. Мчались машины, обдавая запахом бензина: бирюзовые «Победы», шахматные такси с зеленым глазком, проплывали черные, блестящие, похожие на рояль «ЗИЛы». Почти гуськом ползли троллейбусы, набитые пассажирами. Весело перекликались маляры на металлических лесах огромного дома. Все это вместе было Москвой, той самой, о которой Виктор мечтал так давно и гражданином которой стал так недавно.

— Вы не спешите? — спросил Виктора новый знакомый.— А то давайте пройдемся пешком, поговорим. Я работаю с десяти. Таким образом, у меня имеется еще...— Он достал часы из нагрудного кармана пиджака и, взглянув на них, закончил: — Полчаса... Вы можете проводить меня. Вас это устраивает?

Виктор был рад предложению. Только сейчас он понял, как был одинок все эти дни и как много накопилось в душе впечатлений и мыслей.

Впрочем, новый знакомый до сих пор мало интересовался его мыслями. Он больше высказывал свои. Но и это было интересно. Виктор смутно угадывал в нем человека незаурядного, может быть, тоже писателя... (Ах, Витька, Витька! Как не стыдно тебе даже думать так — «тоже писателя»! Давно ли ты стал писателем, бесстыдник!) А может быть, видного ученого или артиста.

Они шли не спеша под молодыми, еще зелеными липами. Со стороны казалось, наверно, что это идут отец и сын. Две тени двигались по асфальту чуть наискось от них. Время от времени вытянутая тень Виктора сплющивалась, ломаясь о ствол липы, и выпрямлялась снова.

— Так. Значит, рассказы... О чем же? — спросил спутник.

О чем? Их было три, и все они были написаны за два дня и одну ночь. До этого Виктор никогда не писал. Он любил читать и читал много, без разбору. Рассказы он написал с отчаяния, когда узнал, что нс принят в геологоразведочный институт. Он брел вдоль какого-то бульвара и в глубине старого сада увидел особняк. Возле чугунных резных ворот стояла доска с условиями конкурса, и внизу была сделана приписка: «Конкурс продлен».

В условиях говорилось, что рассказов должно быть не меньше трех. Теперь Виктору казалось, что, будь там указано десять, он написал бы и десять. О, теперь он знал, как это делается! Но как рассказать их содержание? Этого он не знал. Не умел. Один был о его сестре. Назывался он просто — «Сестра выходит замуж». Второй был об отце-пенсионере и назывался «Пенсионер». Третий был про соседа, страхового агента, и назывался «Рискуй, твоя жизнь застрахована». Этот рассказ был написан со злым юмором — Виктор не любил соседа — и понравился членам жюри больше всего. Его-то и решил рассказать Виктор новому знакомому. Он рассказывал подробно, но плохо, сбиваясь, и сам чувствовал, что должного впечатления не производит. Лишь один раз слушатель улыбнулся; жена страхового агента говорила нараспев, в нос: «Когда мы были в изгнании!»— так называла она эвакуацию.

Это был рассказ о трусе, который однажды в жизни хотел совершить храбрый поступок и не смог.

Чем дальше рассказывал Виктор, тем меньше нравился рассказ ему самому. Конец он скомкал и торопливо сказал:

— Вот и все. Конечно, это плохо. Я сам знаю... Но ведь это мой перзый опыт.— Он натянуто засмеялся.— Проба пера, так сказать...

И неожиданно для себя, может быть, затем, чтобы оправдаться, открыл новому знакомому всю историю своего поступления в институт. Спутник слушал его, молча шагая рядом. Казалось, он углублен в свои мысли.

Вдруг он остановился, резко, словно споткнулся.

— Здесь я живу,— сказал он, кивнув на большой серый дом.— Всего хорошего.

Он произнес это суховато, очень сдержанно. После недавней длинной исповеди такое прощание показалось Виктору обидным. Он жалел уже, что разоткровенничался с первым встречным.

— Вам не понравился мой рассказ? — спросил Виктор, презирая себя за этот вопрос.

— Трудно сказать... Трудно сказать,— проговорил тот, как бы продолжая думать о чем-то своем.— Почитать надо. Почитать...— И вдруг, как бы очнувшись, сказал, уже прямо глядя в лицо Виктору: — Если он написан таким языком, как вы мне его рассказали— как там у вас? «На полном серьезе», так, кажется, у вас говорится,— то я советую вам оставить литературу и попробовать себя в чем-нибудь другом... В хореографии, например. Вы меня поняли? А засим, вторично, всего хорошего.

С этими словами он скрылся в подъезде, оставив Виктора в тревожном недоумении. Продолжая путь в одиночестве, Виктор долго не мог отделаться от ощущения нанесенной ему обиды.

Сначала он шел как бы по инерции, продолжая двигаться в заданном направлении, потом все уверенней и уверенней.

Он шел, заложив руки в карманы и насвистывая, выделяясь среди бегущих прохожих своим неторопливым видом, и чем дальше он уходил от серого с балконами дома, в котором скрылся мрачный спутник, тем легче становилось на душе. Он шел, встречая взгляды девушек, которыми они на бегу одаряли его. Многие нравились ему, но он не оглянулся ни разу. Не оглянулся даже на ту, худенькую, кудрявую, в зеленом платьице. Ей было лет семнадцать на вид. Встретясь с ним взглядом, она как бы поняла мгновенно, что нравится ему, и зарделась от удовольствия. Алые нежные губы ее чуть дрогнули, словно она хотела что-то сказать. Все это длилось только миг, они разминулись, едва не задев друг друга плечом.

На другое утро Виктор не пошел в кафе и в глубине души был рад этому. После вчерашнего встреча с Лелей смущала его. Было бы глупо, во всяком случае, прийти в кафе и, как обычно, усевшись за столик, ждать, пока она подойдет принять заказ. Виктору хотелось подольше сохранить ее в памяти, но не обычную, в белом передничке и белой крахмальной наколке, а ту новую, какой была она вчера.

Артем оказался хозяйственным парнем: раздобыл у завхоза плитку и чайник. Они вскипятили чай и -позавтракали колбасой и крутыми яйцами, оставшимися у Артема с дороги.

Артем был волжанин. Учился он на втором курсе, поэтому сразу взял на себя роль старшего.

— У тебя что, старики — магнаты нефтяные? Золотопромышленники?

— Нет. Пенсионеры.

— Ну, так вот что. Ты этот свой вагонно-ресторанный образ жизни кончай. Хватит! Вот тебе плитка, чайник. Сковородку достанем. Дневалить будем по очереди. Начнем с тебя. Рынок тут рядом, любой покажет. Купишь картошки, луку. Обедаем в три часа. Все. Вопросов нет? Действуйте! — И, заметив растерянность на лице Виктора, улыбнулся.— Ты, главное, держись около меня. Со мной не пропадешь1

Артем понравился ему. Он был небольшого роста, но крепкий, широкоплечий, с большими рыжими веснушками на лице и на плечах. Он писал стихи, но прочесть хоть одно отказался. Сказал: «Как-нибудь под настроение».

Виктора это удивило. При чем тут настроение? Какое такое особенное настроение нужно для этого? «Наверно, плохой поэт»,— почему-то подумал Виктор. Впрочем, сейчас это было ему все равно. Главное, был бы хороший человек.

Артем ушел, сказав, что будет к обеду. Виктор отправился на рынок. Он долго ходил между рядов,

приценивался. Дома ему никогда не приходилось заниматься такими вещами: все это делала мать. Наконец картошка, лук и соленые огурцы были куплены. Вернувшись в общежитие, Виктор принялся за работу. Он чистил картошку, расстелив газету на круглом столе, и размышлял, в какую воду нужно ее класть: в холодную или в кипяток,— когда раздался стук в дверь и девичий голос спросил:

— Мальчики, можно к вам?

Вошла девушка лет девятнадцати, в клетчатом жакете. Черные, коротко остриженные волосы делали ее похожей на мальчика. Нос был широкий, уточкой. Глаза, тоже черные, чуть выпуклые, выразили удивление.

— А где Артем? — спросила она.— Мне сказали, что он приехал.

— Артем ушел,— сказал Виктор. Ему было неприятно, что девушка застала его за таким, как ему казалось, немужским занятием. Ее взгляд остановился на его руках, и от этого нож начал соскальзывать и движения стали неумелыми, скованными.

— А когда он придет, не знаете? — спросила она.

— В три.— Виктор хотел только одного: чтобы непрошеная гостья поскорей убралась.

Но она сказала:

— Вы меня убили,— и села на стул, продолжая смотреть на его руки. Он -подумал, что с радостью убип бы ее на самом деле.— Вы не умеете чистить картошку,— изрекла она истину, которую он отлично знал без нее׳.— Разве так держат нож? Давайте я вам помогу... Передника в этом доме, конечно, нет.

Такого благородства он не ожидал от нее и почувствовал к ней что-то вроде благодарности.

А она сняла клетчатый жакетик и, повязав вокруг бедер полотенце, принялась за дело.

— Вы только не подумайте, что я бескорыстно делаю это,— говорила она, в то время как руки ее быстро и уверенно расправлялись с картошкой.—Вам придется поехать со мной на вокзал. Приезжает Топси. Прислала телеграмму: «Встречай кто может везу дыни». Она живет в Кзыл-Орде и всегда привозит дыни, Поскольку Артема нет, вам придется поехать со мной ее встречать.

Все это было забавно. Виктор хотел спросить, что за Топси и как зовут его неожиданную помощницу, но она сама представилась:

— Я критик. Учусь на втором курсе вместе с Артемом. Зовут меня Тая. Что бы еще вам такое о себе рассказать?.. Живу я в Москве. А вы первокурсник? Откуда приехали? Стихи пишете или прозу? Рассказы? Молодчина! Надо, надо наконец возродить этот жанр...

Виктор слегка оторопел. Критик! Под этим словом он подразумевал нечто совсем другое — с усами и бородой, умудренное жизнью. Во всяком случае, к этой стрекотухе слово «критик» совсем не шло. Но все же после этого признания с ее стороны он с уважением подумал: «Ишь ты, критик! Башковитая, наверно. Соображает»,

— Ну, вот и все,— говорила между тем Тая, снимая с себя полотенце и встряхивая его.— Теперь перемойте хорошенько картошку, залейте холодной водой и пусть стоит. Сварите потом, ближе к обеду. А сейчас поехали на вокзал встречать Топси.

Топси так Топси. Все, что делал Виктор в этот день, исходило не от него, а свершалось по воле других — сначала Артема, потом Таи. Он смирился с этим и даже находил в подчинении чужой воле отдых. Не надо было ничего решать самому, ни о чем размышлять. Но что бы ни делал он в этот день, где-то там, в глубине сознания, жило воспоминание о ночной набережной, о мягких, горячих губах Лели, От этого воспоминания лихорадило. Он чувствовал, что сегодня же вечером во что бы то ни стало должен увидеть Лелю опять, и ожидание этой неминуемой встречи волновало его.

Тая, энергично помахивая руками, шагала рядом с ним. Возле метро «Охотный ряд» они остановились, чтобы .купить цветы.

— Вон красивый букет,— сказал Виктор, увидев женщину, озиравшуюся по сторонам.

— Почем георгины? — деловито спросила Тая. Она взяла букет в руки и вдруг сорвала большую головку розового цветка и бросила на тротуар. За ней другую, третью...

— Вы что хулиганите? — закричала женщина.—■ Вы что?..

— Обманщица,— спокойно, чуть побледнев, сказала Тая и, видя, что люди останавливаются, взяла Виктора за рукав.— Пошли... Без цветов обойдемся.

Из всей этой сцены Виктор ничего не понял.

Спускаясь на эскалаторе, Тая объясняла ему:

— Там одни головки. Вы видели? Они срезают головки без стеблей, чтобы не испортить куст, и насаживают их на палочки. Вот и букет готов. А в воду такой букет не поставишь: сразу зазянет... Я один раз купила. Потом разложила цветы по блюдечкам, плавали они там, как отрубленные головы... Жалко на них смотреть было.

В метро приятно веяло прохладой. Тая командовала: «Направо, налево, вниз!..» Электропоезд уже стоял; Тая крикнула: «Побежим!» — и они втиснулись в вагон, так что Виктора чуть не прихлопнуло дверью.

— Вы давно в Москве? — осведомилась она.

Со всех сторон напирали, теснили, толкая их друг к Другу.

— Где же вы жили? У знакомых? Как, просто в садике? На скамейке? Это романтично. Но вы, наверно, страшно намучились? Жаль, мы не были зна-

комы раньше. Вы могли бы жить у меня. У нас три ,комнаты, отец с матерью на курорт уехали. Мы с Капой вдвоем хозяйничаем.

— Капа — это ваша сестра? — спросил Виктор и при этих словах вспомнил Лелю.

— Нет, это наша домработница. Член семьи, можно сказать. Она меня вырастила и до сих пор считает, что я маленькая. На следующей выходим,- сказала она, меняя тон, и стала пробиваться вперед, все время повторяя: — Разрешите... Вы не выходите? Разрешите...

Они протиснулись к дверям вовремя. Виктор стоял позади, так что черные волосы Таи щекотали ему подбородок. От волос ее пахло духами, дегтярным мылом и еще чем-то особенным, своим.

«Мог бы я полюбить ее?» — подумал Виктор. Он задавал себе этот вопрос почти всегда при встрече с девушкой. Сколько из них в поезде, мимоходом на улице, в кино, в троллейбусе незаметно для себя подвергалось этому экзамену! Справедливости ради надо заметить, что Виктор не был чересчур строг к ним. С щедростью и пылкостью молодости он готов был полюбить почти любую из них — и ту и эту,— лишь бы она так же горячо и щедро откликнулась на его чувство.

Он не успел ответить себе на вопрос: дзерь автоматически открылась, и вместе с толпой их выплеснуло из вагона. Вскоре они были уже на Казанском вокзале. До прихода поезда из Кзыл-Орды оставалось двадцать минут, нэ встречающие с букетами цветов, похожими на тот, над которым Тая учинила расправу, уже нетерпеливо толпились у входа на платформу. Носильщики, в белых передниках, с бляхами, курили, присев на тележке для выгрузки багажа.

Тая и Виктор стали прогуливаться взад и вперед по платформе.

— Вы давно пишете? — спросила Тая.

После истории с угрюмым незнакомцем Виктор решил никому больше не рассказывать о том, какими судьбами он попал в институт.

— Давно,— сказал он. И спросил:— А вы?

— В школе еще меня заметили. Мы там разборы часто делали... Например, образ Печорина. Или образ Катеринь! по драме «Гроза» Островского. Я всегда получала пятерки. Ну, и решила стать критиком. Конечно, трудно было попасть: конкурс большой...— Она помолчала и спросила:—А вас кто рекомендовал?

— Меня никто,— сказал Виктор, невольно краснея. Выходило, что он хвалится.

Тая взглянула на него недоверчиво.

— Не хотите говорить, не надо. Я не любопытная.— И тут же добавила: — Кокой вы скрытный! А я, как дурочка, разболталась. Хотите мороженого? — спросила она вдруг, и не успел он возразить, как она уже подбежала к мороженщице и вернулась с двумя палочками «эскимо». Виктор полез за деньгами, но она замахала на него почти с ужасом: — Что вы, что вы! Как вам не стыдно! Я вас угощаю... Сразу видно: первокурсник...

Все выходило как-то по-дурацки: девушка угощала его мороженым и не давала ему возможности заплатить хотя бы за себя.

— Вот пожизете в общежитии с годик, другим человеком станете! — говорила Тая, вонзая зубы в коричневую палочку «эскимо».— Я там часто бываю, захожу к Топси. Иногда я даже завидую тем, кто живет в общежитии. У них весело и дружат все по-настоящему. Вот я о Топси скажу. Она конфету сама не съест, обязательно с кем-нибудь поделится. Она товарищ замечательный. Артем в прошлом году болел, его в больницу даже положили. А больница далеко, на окраине где-то... Точно не знаю, где. Но Топси к нему часто ездила, передачи возила. И не потому, что они дружат; это потом, после этого, они подружились. И вообще студенты—народ компанейский. У нас даже в песне поется:

Эх. студенты, замечательный народ!

Пропадает, пропадает И никак не пропадет...

Тая пропела это, кокетливо скосясь на Виктора, притопывая в ритм. Такой, весело приплясывающей, а не рассуждающей о забытом жанре, она нравилась ему куда больше.

Хрипловатый голос диктора объязил о прибытии поезда. Встречающие хлынули на платформу, засуетились носильщики. Вдали на путях показался зеленый паровоз, устало кидавший по ветру клочья белого дыма. Он быстро приближался.

— Ура, Топси едет!—крикнула Тая и устремилась вперед, так что Виктор еле поспевал за ней. Они остановились возле вагона, указанного в телеграмме.

— Сейчас сна выйдет,— сказала Тая, обещающе улыбнувшись ему.—Сейчас вы узнаете, что такое Топси и как с ней бороться. Смотрите хорошенько... Если увидите нечто смуглое, глазастое и курносое, то это и есть То-пси.

Виктор прошел вдоль вагона, заглядывал в окна, но ничего глазастого и курносого не увидел.

Из противоположных дверей вагона тоже вь!ходил народ. Смуглая худенькая девушка с каштановой косой, уложенной на затылке, спрыгнула на платформу. Она была в белом с голубыми горошинами платье, с маленьким чемоданом в руке. За ней вышли из вагона двое молодых военных и пожилой краснолицый курортник в соломенной шляпе.

Кроме чемодана, каждый из них держал в руках сетку с дынями.

Получалась чепуха: была Топси брз дынь, были дыни без Топси... И тут все объединилось: военные и курортник сложили сетки с дынями к ногам девушки. Она рассеянно поблагодарила их и, отбросив прядку, упавшую на лоб, огляделась беспомощно по сторонам.

Виктор шагнул к ней.

— Вы Топси?

Она быстро взглянула на него и сказала обрадованно и удивленно:

— Да. Я Топси. Но я вас совсем не знаю...

— То-о-пси!—Лавируя между чемоданами и узлами, к ним пробивалась Тая.

Девушки обнялись. Виктор терпеливо ждал, пока они, все еще стоя посреди платформы, перекидывались вопросами и, не выслушав ответов, обнимались снова.

Несколько раз носильщики задевали Виктора чемоданами, пока Тая наконец не сказала:

— Это Виктор, наш первокурсник. Героически вызвался тебя встречать.

Топси протянула ему смуглую руку.

— Тамара...

Они распределили кому что нести. Девушкам досталась одна сетка с тремя дынями и чемодан. Виктор вызвался нести две остальные сетки, по четыре дыни в каждой. Груз оказался тяжелее, чем Виктор ожидал. Тонкие, из крученого шелка сетки резали руки. Виктор остановился на минуту, чтобы связать их и перекинуть через плечо, а выпрямившись, девушек впереди не увидел. Он ускорил шаг, но дыни мешали идти, толкали его тугими, выпуклыми боками в грудь и в спину.

Площадь у вокзала была запружена народом: пришло еще два поезда. Одно за другим отъезжали, хлопая дверцами, такси. Несколько раз ему слышалось, что его зовут. Он оглядывался. Но окликали кого-то другого, невидимого в толпе.

В какое-то мгновение Виктор понял, что девушек ему в этой вокзальной суете не найти. Круглые часы на башне показывали три. Артем пришел обедать, а картошка не сварена... Эх, дневальный, плохи твои дела!..

Он остановился, полез в карман пиджака за деньгами, но там было пусто. Пуст был и другой карман, а в карманах брюк он нашел двадцать пять копеек: в одном двадцать, в другом пятак. Ну, конечно. Он оставил деньги в общежитии. Пришел с рынка и сунул бумажник под подушку. А потом эта самая Тая так торопила. Но не идти же пешком. Виктор сел в троллейбус, идущий к центру. Сразу же прошел вперед и сел у окна.

— Эй там, молодой человек с дынями, берите билет! — строго выкрикнула старушка-кондуктор.

Он протянул ей свои двадцать копеек.

— Получайте за двадцать,— сказала старушка и любезно добавила:—Через одну сходить...

— Ладно, сойду.

За окном троллейбуса мелькали незнакомые улицы. Черт бы побрал эти дыни! Без них он мог бы, пожалуй, проехать незамеченным. Он надеялся, что кондуктор забудет про него. Но не тут-то было. Где там!

— Молодой человек с дынями,— раздалось вскоре.— Ваша остановка...

Он вышел. Ничего не оставалось, как идти вдоль линии троллейбуса. И он пошел, изредка останавливаясь, чтобы отдохнуть.

Будь он настоящий москвич, он, наверно, придумал бы что-нибудь более остроумное. Но он еще не был москвичом,— сейчас, как никогда раньше, он ощутил это.

«Итак, молодой человек с дынями,— думал он, шагая мимо троллейбусных остановок, с веселой злостью,—интересно, когда вы придете домой...»

Шероховатые, желтые с прозеленью дыни нагрелись на солнце и сладко, пряно пахли. Он на ходу вдыхал их вязкий запах почти с отвращением. Он шел и думал о том, что не возьмет в рот ни кусочка дыни за всю свою жизнь...

Глава пятая

Студенты прибывали с каждым днем. В общежи тии стало людно. В узких коридорах института, на широких подоконниках распахнутых в сад окон и в самом саду велись оживленные беседы. Новички держались более замкнуто, в стороне.

Большинство из них были юноши; девушек в списке принятых на первый курс было только две, и у одной из них была фамилия неопределенного пола— Бодрых. Виктору повезло: он как-то сразу попал в компанию старших. Знакомство с Артемом, Таей и Топси придавало ему смелости, но не избавляло от ошибок.

Он всматривался в лица, прислушивался к разговорам. Как-то, сидя на подоконнике в конце коридора, долго спорили двое старшекурсников. Один — высокий, в шляпе и очках, другой—маленький, толстый, с бабьим лицом. Спор шел о новой книге, Виктор о такой даже не слышал. Высокий говорил уверенно, неторопливо, разводя руками.

— Выдумывать психологию нельзя,— говорил высокий.— Об этом еще Толстой писал. Сюжет—да, пожалуйста. Но не психологию...

Говоря это, он время от времени дергал коротким носом, как бы притупленным на конце, и поводил плечами,— должно быть, у него был нервный тик.

Маленький не соглашался, то и дело тряся головой с мелко вьющимися волосами, повторял одно и то же:

— При чем здесь Толстой?.. Толстой здесь ни при чем...

Глядя на них, Виктор, даже не зная, о чем речь, принял сторону высокого: у него бь!л такой внушительный вид и голос. Рядом с ним маленький, с бабьим лицом, был просто смешон.

Когда вечером в общежитии Виктор описал их обоих Артему, тот от смеха повалился на кровать.

Длинный (именно так называл высокого Артем) оказался известным в институте болтуном и «хвостовиком». А у маленького уже вышли две книги. Одну из них Виктор даже читал, учась еще в школе. Сам Артем, который внешне совсем не был похож на поэта, как выяснилось, считался одним из лучших поэтов института. Так сказала Тая. Она часто забегала в общежитие к Топси, иногда заглядывала и к ним в комнату. Как-то она встретила Виктора в саду возле института и сказала:

— Я прочла ваши рассказы... Мне на творческой кафедре разрешили.— И после паузы добавила:— Как критику. И вы знаете, в них что-то есть. Только слишком камерны, пожалуй. Про сестру хорошо. Образ сестры вам удался. У вас, наверно, на самом деле есть сестра. Вы хорошо видите детали...

Она еще долго говорила в таком духе; умно и важно, и Виктор так и не понял, понравились ей рассказы или нет.

Никаких деталей он не видел и не понимал как следует, что это значит. Тая же вдруг бросила свой важный тон и спросила:

— Когда же вы придете ко мне в гости? Я живу в высотном доме, на одиннадцатом этаже. Всю Москву видно. Ведь вы никогда не бь!ли в высотном доме? Ну вот, приходите на экскурсию...

Но прошло несколько дней, пока Виктор выбрался к Тае. Лелю же он не видел еще с того самого вечера. Как-то под вечер пришел, но не застал дома. Пожилая суровая женщина, наверно, мать Лели, чистила таз на крылечке. Она посмотрела на Виктора без интереса и ответила, что Леля ушла и вернется поздно. На другой день он зашел в кафе. Не за тем, чтобы поесть,— только повидать Лелю. Но ее не было. Толстая официантка, «Небесный тихоход», сказала ему, что Леля нездорова и на работу не вышла.

А тут начались занятия.

Первый день лекций. Кто из студентов способен забыть его, этот праздничный день осени, солнце, золотящее желтые листья в институтском садике, ощущение молодости и силы, напряженное внимание в течение пятидесяти минут и веселую разрядку на десятиминутной перемене!

Виктор сел за стол в последнем ряду, у окна. Отсюда ему хорошо был виден двор и садик, чугун-

ная ограда и бульвар за ней. Но сейчас ему не до них: он записывает каждое слово лектора. Он не успевает поднять голову, чтобы оглядеть своих однокурсников.

Древняя история, языкознание, фольклор...

Виктор боится упустить хоть одно слово. Но не думайте, что его хватит надолго! На другой день он уже только изредка будет заносить в конспект фамилию или дату. А вскоре он станет настоящим студентом и начнет слушать лекции по выбору, зная, на каких нужно сосредоточить внимание, а на каких можно заняться каким-нибудь другим, более стоящим делом: почитать книгу или завести переписку с кем-нибудь, состязаясь в остроумии.

Сосед Виктора по столу, Олег Кукин,— бывалый парень. Он старше Виктора лет на пять. Отслужил в армии, потом работал на заводе, печатал стихи в заводской многотиражке. При первом же знакомстве они !поспорили.

— О чем ты можешь писать?— запальчиво спрашивал Кукин, щуря свои и без того небольшие белесые глаза.— Ты видел жизнь? Ты ее нюхал? Тебе мама с папой присылают деньги на хлеб с маслом! А я вот этим...— Он засучил рукав рубахи и напряг бицепсы.— Видал? Вот этим я пробиваю себе дорогу в жизни. Машину водить можешь? На токарном работал? В шахту лазил? Что такое торбаса, слыхал? Так на что мне твои рассказы читать? О чем таком интересном ты мне рассказать сможешь? А по-нашему, вот как надо! — И он стал читать стихи.

Стихи были длинные. В них говорилось о заводе. Виктору запомнились строки:

Сверх плана, токари, даешь?

«Даешь!* — сказала молодежь...

Кукин читал громко, взмахивая в такт кулаком, напористо.

— Вот как надо!— сказал он, окончив чтение.— Что, здорово сработано?

— Ничего...— неопределенно ответил Виктор. Он и сам не понял, хорошие это или плохие стихи. Кукин оглушил его. Виктор отметил лишь, что Кукин говорит о стихах, как о вещи: «сработано».

Разговор шел на третий день занятий, в перерыве между лекциями. Они были одни в аудитории, стояли у окна. Вдруг сзади раздалось отчетливо:

—- Плохие стихи...

Они разом обернулись. Виктор увидел Таю. Она стояла в дверях, спокойно улыбаясь, спрятав руки в карманы своего клетчатого жакета.

— Плохие, серые стихи!— повторила она уверенно.— Вы говорите в них о заводе. Но я завода не вижу...

Кукин вспыхнул, скулы его обострились.

— А вы вообще-то завод видели?— спросил он негромко, сдерживаясь.— Когда-нибудь?

— Не видела!—с вызовом возразила Тая.— Но разве надо вариться в супе, чтобы знать, что в это время чувствует курица?.. Я хочу видеть завод. Покажите мне его!

— Та.к в чем дело? Поехали к нам в Коростень, покажу.— Кукин засмеялся.— И завод покажу и с токарями познакомлю. Еще и жениха подыщу...

— Глупо,— сказала Тая.— Глупо и плоско.

В тот же день после лекций Виктор наконец отправился к Тае. Погода была по-осеннему неустойчивой. Солнце ныряло между облаками, то показываясь на миг, то утопая в них снова.

Виктор и Тая спустились в метро, а когда вышли, Виктор увидел ту самую площадь, на которой был однажды, разыскивая Лелю. Ну, конечно, это была она! Те же трамваи, как красные гусеницы, выползали из-за поворота, те же маленькие, ветхие домики жались к земле, как будто знали, что обречены вскоре на слом.

— Неприятное соседство!—Тая кивнула на дряхлые домики.— Портят вид из окна. Ничего, скоро от них ничего не останется... И народ здесь противный живет, мещанский. Цветочки бумажные, гармошка, семечки. В общем, уголок старой Москвь! в нетронутом виде...

Виктор подумал: что, если сейчас им встретится Леля?

— Неужели все противные?— спросил Виктор, чувствуя внутреннюю потребность заступиться за Лелю.

— Все!—твердо сказала Тая.— И нас, высотников, они терпеть не могут.., Завидуют и считают, что мы задаемся.

Виктор вспомнил, как Леля хвалила свой старенький домик и уверяла, что у них «хорошо, тихо, как на даче», но промолчал.

Они подходили к высотному дому. Он был подавляюще громаден. Украшенный каменными вазами, со звездой на шпиле, он возвышался величаво, как скала, и казался внутри безлюдным. По соседству что-то строилось. Пылили самосвалы, сбрасывали привезенный песок и известь, дымился горячий, только что залитый асфальт. Вслед за Таей Виктор вошел в лифт. Внутри лифт был деревянный, с полированными стенками и зеркалом. Тая нажала кнопку с цифрой «11», и дверь автоматически закрылась. Потом нажала другую, и лифт плавно и быстро помчал их вверх.

Тая позвонила, и они вошли в большую, светлую переднюю.

— Со мной гость,—сказала Тая, бросая тетради с конспектами на столик.— Капа, ты дашь нам поесть? Идите ко мне в комнату,— указала она Виктору на приоткрытую дверь.— Я сейчас приду...

Виктор впервые был в настоящей московской квартире. Он с интересом огляделся. Комната как комната. Шкаф, должно быть, с платьями; книжные полки, зеркало, диван. На полу ковер. Все вещи были хорошие, новые, дорогие даже на вид. Над диваном на стене ярким пятном выделялась картина — оранжевые деревья на фоне зеленого неба. А может быть, это и не деревья, а водоросли в зеленой глуби океана? Он решил, что спросит у Таи, когда она появится. Внимание Виктора привлек письменный стол у окна. Он был полированный. Не про такой ли говорил тогда угрюмый собеседник в кафе? Высокое, полукруглое, почти во всю стену окно с низким подоконником. Виктор подошел к нему и замер, пораженный открывшейся ему красотой.

Москва лежала перед ним, доверчиво открыв ему свои просторы. Старые домишки внизу, вокзальная башня с часами были в тени, зато ослепительно сияло вдали озаренное солнцем здание университета на Ленинских горах.

Москва была бесконечна, до самого горизонта, растворившегося в дымке. Так же чувствуешь себя, впервые выйдя на берег моря.

Виктор забыл о Тае, забыл, где он. Он чувствовал только, что по-настоящему счастлив. Игра света и тени ежеминутно меняла облик города. Казалось, он то хмурится, то улыбается Виктору. И лицо Виктора то улыбалось, то хмурилось, невольно вторя этой игре.

— Ну, как? — спросила Тая.— Красивое зрелище?

Он не слышал, когда она вошла, и теперь с трудом оторвал взгляд от окна. На ней было что-то домашнее, не то платье, не то халатик,— голубое, с белыми пуговицами донизу.

— Сейчас нам дадут поесть. Обед готов, только разогреть. Ты рассольник любишь?

Сама того не замечая, она перешла с ним на «ты». Виктору было это приятно: так он чувствовал себя проще.

— А может, хочешь принять душ? Нет, серьезно? У нас это не проблема. Вода из крана течет горячая. Строители называют теплоцентраль «Гольфстримом». Я сама слышала...

Их позвали к столу. Капа, близорукая женщина, смерила Виктора оценивающим взглядом и строго спросила:

— Руки мыли?

В белоснежной ванной комнате пахло духами. Тая принесла чистое полотенце, так сильно накрахмаленное, что руки плохо вытирались.

Только после этого Капа разрешила им сесть за стол. Пока они обедали, несколько раз звонил телефон в передней. На звонок шла Капа.

Она спрашивала, кто говорит. После чего отвечала:

— Профессор вернется через десять дней.

Виктор заметил, что тон, каким она отвечает, не одинаков: то просто вежливый, любезный, то при-торно-слад.кий, то небрежный, почти грубый. Да, видимо, эта особа знала, кому как надо отвечать.

Виктору она не понравилась. Его смущало молчаливое присутствие этой женщины, и потому за обедом он тоже был неразговорчив и все думал о том, как бы ничего не пролить на скатерть. Этого бы Капа — он чувствовал — ему никогда не простила.

— Чтоб ты сегодня же написала отцу! — строго сказала Капа, обращаясь к Тае.— Не напишешь, я напишу сама.

— Капа, ты гений! — сказала Тая.— Напиши и передай старикам мой привет.

— Я напишу. И такое напишу, что не обрадуешься! — пригрозила Капа и выразительно посмотрела на Виктора. У нее были круглые, выпуклые глаза, круглое лицо, почти без подбородка. Это делало ее похожей на сову.

— Не ворчи, Капа,— добродушно засмеялась Тая.—•А то мой гость подумает, что у тебя плохой характер.

Виктор с удовольствием отметил, что Тая ее не боится. Тая вообще молодец. Как она выдала Кукину: «Плохие стихи, серые...»

После обеда они опять сидели в комнате у Таи. Виктор спросил про картину.

— Это репродукция из польского журнала,— сказала Тая. Она назвала фамилию художника.— Потрясающая вещь! Называется «Ночной шепот». Деревья?— Тая расхохоталась.— Да ты всмотрись хорошенько! Это женщины с распущенными волосами. Вон глаза, нос... Видишь?

Да, теперь Виктор видел и глаза и нос. Но чтобы увидеть их, картину надо было рассматривать, как загадочный рисунок из детской книжки, где в сложном узоре нарочно спрятаны звери и люди. Но уж при чем тут ночной шепот, было совсем непонятно.

— Обожаю польских модернистов! — сказала Тая.— Они вернулись к эпохе детства. Понимаешь? Они учатся рисовать у детей, это придает им оригинальность и свежесть. Их картины заставляют думать...

— Станешь думать, когда непонятно, что нарисовано! — возразил Виктор.

—- Я вижу, ты признаешь только передвижников,— насмешливо протянула Тая.— Ну, ничего, еще дорастешь... Вкус развивать надо.

Потом Тая показывала ему свои книги. Виктор многого не читал. Конечно, всего не прочтешь, но это были, должно быть, очень известные книги, потому что Тая каждый раз приговаривала: «Стыдно, стыдно...»

Ему и в самом деле было стыдно, и он с радостью перешел на другую тему. Тая опять вспомнила историю с дынями.

— А мы тебя тогда искали-искали! — в какой раз со смехом объясняла она.— Потом видим, в троллейбус садишься. Крикнули, ты не услышал... Мы в следующий. Не попали. Наконец уселись. Приезжаем— тебя нет. Куда, думаем, он делся? Ведь уехал раньше нас! Артем говорит: «Наверно, спрятался и втихаря седьмую дыню доедает. Как восьмую съест, покажется... Или ларек открыл. Он парень предприимчивый». Хохоту было!

Виктор вдруг обиделся. Он обиделся где-то глубоко в душе. Вспомнил, как тащился с проклятыми дынями, и подумал, что Тая никогда его не поймет. Не поймет, что чувствует человек один в большом городе, когда наступает вечер и все люди спешат домой, а ему остается терпеливо ждать, когда влюбленные, забредшие в институтский садик, освободят скамейку...

Он собрался уходить, когда стемнело и наступил ранний осенний вечер. Перед уходом опять подошел к окну. Город был весь в огнях; ярко и, казалось,

совсем близко светилась в темноте зелеными буквами надпись «Киевский вокзал», уверенно, не мигая, горели вдалеке ззезды Кремля. Домишек внизу совсем не было видно.

Тая вышла проводить его до лифта.

— Ты похож на молодого Бунина,— сказала она вдруг, как-то странно поглядев на него.— Тебе никто не говорил?

Он возвращался тихими улочками, не узнавая их в темноте. Может быть, они казались тихими потому, что детвора уже улеглась спать.

Свет в низких окнах еще не погас, парни и девушки группками стояли у ворот. Слышались женский смех, ломкие голоса подростков. В одном из дворов упорно стучали костяшками домино.

Он шел улицей, похожей на ту, где жила Леля. В одном из приземистых домиков кто-то играл на скрипке. Виктор остановился, прислушался. Звуки лились уверенно, свободно. Вспомнились слова Таи.

«Нет. Не правда, что здесь живут плохие люди!» — подумал он и ощутил обиду, как будто сам он всю жизнь прожил в одном из этих старых, покосившихся домиков.

Глава шестая

1 иктор долго стоял у окна в узком институтском П коридоре. За окном солнечные метаморфозы.

Осень, уже сильная, бьется с усталым летом. То выглянет вдруг солнце из-под серой тучки, и этаким лукавым, неверным светом озарится все серое небо и желтые листья, и сразу так празднично на душе. Но ненадолго: быстро идут тучи. Снова серое небо, трепет краснолистых американских кленов в садике, розовощекие москвички в цветных плащах, мокрые, скользкие крыши. Дорожка, ведущая от ворот к зданию института, вся устлана листьями. По саду в обнимку гуляют двое новичков, тоже ожидают семинара.

В это утро в коридорах непривычно тихо. Лекций нет: по четвергам молодежь встречается с опытными прозаиками, поэтами, драматургами.

Виктора записали в семинар к Усольцеву. Фамилию эту он слышал впервые. От других студентов Виктор узнал, что Усольцев— автор романа, имевшего успех, а нынче почти забытого. В последнее время Усольцев не пишет, а лишь редактирует книги в издательстве да ведет семинар прозаиков в Литературном институте.

Роман Усольцева назывался «Зацепа». Виктор отправился в институтскую библиотеку, но оказалось, что единственный экземпляр книги утерян. Теперь Виктор волновался: вдруг этот самый Усольцев спросит: «Как вам понравился мой роман?» Что ему сказать?

— Скажи, что «Зацепа» — твоя настольная книга,— острил за утренним чаем Артем.— И что главный герой этой книги служит для тебя примером...

— А если ее герой — отрицательный тип?

— Тем более не соврешь,— вставил Кукин.

Теперь они жили в одной комнате, но друзьями не стали. Не примирило их и общее волнение: в этот день обсуждалось на семинарах их творчество. Впрочем, волновался ли Олег Кукин, Виктор так и не понял. Утро Кукина началось, как обычно. Как обь!ч-но, он встал раньше всех, в трусах подошел к столу, залпом выпил стакан воды, который всегда приготовлял себе с вечера, открыл форточку и стал делать

зарядку. Движения его были методичны, дыхание размеренно. Кривоногий, с бедрами, более широкими, чем положено мужчине, с покатыми, сутулыми плечами, разгуливал он в трусах. И видно было, что нравится себе и доволен тем, что в комнате есть зрители.

Кукин был уверен в себе. Критики он не выносил. Таю, после того как она наззала его стихи серыми, он возненавидел. Виктора презирал. К Артему относился снисходительно.

— В духе Есенина, значит,— сказал он, услышав, что Артем любит писать о природе.— Ну, ну, давай, жми..,

Про тех, кто писал гражданскую лирику, он говорил:

— В духе Маяковского, в общем...

Было похоже, что других поэтов он и не знал.

Народ понемногу собирался. Семинар, где занимались поэты, был почти в сборе. Ждали руководителя — известного поэта-песенника. Поэты шумели, нараспев выкрикивали строчки стихов. Прозаики — народ более степенный,— беседуя, прогуливались по коридору.

Волнение Виктора достигло предела, и когда к нему подошла Тая, он обрадовался от души. Приятно было в такую минуту видеть ее рядом.

— Витя, я пойду к вам на семинар. Не возражаешь? — спросила она тонем, не допускающим возражения.— Хочу послушать.

— Как хочешь,— смутился Виктор.— Но ты же читала рассказы.

— Да не тебя послушать, дурачок, а других! — пояснила Тая.— Тебя же будут разбирать, критиковать. Боишься?— спросила она негромко и доверительно, словно только ей он мог сознаться в этом.

— Немножко,— сознался Виктор.

— Ну, ни пуха тебе ни пера...— с той же особенной доверительной интонацией шепнула Тая. И вдруг спросила:—Кстати, давно ты знаешь Виктора Павловича?

— Виктора Павловича? Это я Виктор Павлович!— удивился Виктор.

—Ты тоже?! — Тая засмеялась.— Нет, это потрясающе! В жизни так не бызает. Я спрашиваю про Усольцеза...

— Яс ним не знаком...

Тая недоверчиво прищурилась:

— Стройно... А он тебя знает. Я, говорит, с ним немного знаком. Да вон он, входит во двор. Узнаешь?

Виктор оторопел. Как не узнать? Он узнал его сразу. Одутловатое лицо, серый костюм, крахмальная рубашка без галстука. Это был он, сосед по столику в кафе, угрюмый незнакомец.

Виктор старался вспомнить, не наговорил ли тогда, в случайном разговоре, чего-нибудь лишнего, и не мог. На душе было сумбурно. Он и сам не мог понять, рад или нет открытию,

—׳ Вот!—торжествующе сказала Тая.— А ты говорил, что не знаком с ним. По лицу вижу, что знаком. И вообще, мой тебе совет,— она обиженно помолчала,— никогда не хитри со мной. Я же все вижу насквозь! Понимаешь? Все!

Он не слушал ее. Появилось желание удрать, пока не поздно. Виктор вспомнил: Усольцев знает историю его поступления в институт. Ему не соврешь, как другим, что пишешь с детства. Значит, конец. Разгром. Все пропало...

Подбежала Топси, остановилась, смеясь и задыхаясь.

— Еще не начали? Ух, я бежала!.. Виктор Павлович уже здесь?

«А она зачем тут?— подумал Виктор и тут же вспомнил:—Ведь Топси пишет прозу. Наверно, тоже в семинаре Усольцева».

Топси подошла к двери, за которой занимались поэты, прильнула к ней ухом. Сияя, сообщила:

— Артем...

В аудитории, где собрались прозаики, сидело человек десять. Здесь были студенты разных курсов и разных возрастов. С некоторыми Виктор был знаком, других только лишь знал в лицо. Перед каждым лежал листок бумаги.

Топси и Тая сели рядом, Виктор впереди. Староста семинара, бледнолицый молодой человек с дурной привычкой грызть ногти, спросил, перегнувшись к нему:

— Что ты будешь читать? Рассказ или отрывки из новости?

Виктор не .успел ответить. В аудиторию вошел Усольцев. Все встали. Ни на кого не глядя, он прошел к столу, жестом позволил сесть. Достал платок, высморкался. И лишь после этого оглядел лица собравшихся.

— Ну-с, приступим... Я вижу, у нас пополнение.— Его взгляд остановился на Викторе. На мгновение их глаза встретились, и Виктору показалось, что Усольцев едва заметно улыбнулся.

— Что ж, познакомимся. Ваша фамилия? — обратился он . к Виктору.

— Назаров.

— Прежде чем читать, расскажите нам немного о себе,— сказал Усольцев.— Таков у нас порядок.

Виктор поднялся.

— Я родился...— начал он и вдруг замолк. Он вспомнил слова Кукина: «Машину водить можешь? В шахту лазил?» Виктор понял: рассказывать не о чем. Не о том же, как ездил с родителями летом на дачу, и не о том, как провалился в геологоразведочный! Виктор молчал.

— Ну, ну, родился,— подбодрил Усольцев.— И что же было с вами потом?

— Ничего особенного,— упрямо сказал Виктор и, покраснев, добавил:— Пока что...

Все, кроме Усольцева, засмеялись. Усольцев улыбнулся одними глазами.

— Итак, кроме самого факта вашего появления на свет, ничего заслуживающего внимания с вами не произошло. Это прискорбно. Что ж, возьмем хотя бы просто анкету...

Виктор назвал даты рождения, окончания школы, вступления в комсомол.

— Ну-с, теперь послушаем ваш рассказ,— заключил Усольцев и протянул Виктору папку с его рассказами, отданными на конкурс.

Виктор выбрал рассказ об отце.

Отпечатанный на машинке, рассказ казался чужим. В аудитории было тихо, лишь иногда слышался шелест карандаша. Виктор читал, боясь оторвать глаза от страницы. Все казалось плохо, а некоторые строки были так корявы, что стыдно было их произносить.

Сюжет рассказа был прост. Человек, проработавший всю жизнь, вышел на пенсию и затосковал. Рассказ был невыдуманный, и вскоре Виктор забыл о корявости строк.

Вспомнился дом, отец. Все было описано точно как в жизни, даже привычка отца командовать перед сном: «Сделайте ночь!» — что означало: «Погасите свет». Отец был изображен таким, как есть,— высоким, толстым, с апоплексическим красным затылком. Была тут и старая сабля его, висящая на ковре, и солдатская шинель, которая уже не сходилась на животе, и любимая песня, которой не знал он ни конца, ни начала:

Расседлали коней казаки.

Спать легли на траве у реки, Полегли, а назавтра не встали... Не узнает атаман седой. Не узнает казак молодой. Как их дома родимые издали...

Слово «атаман» произносил отец на казачий, на украинский манер—«атаман».

И, читая, Виктор волновался уже не о том, понравится ли рассказ,— ему хотелось, чтобы людям этим, что слушают его в молчании, понравился его отец.

Когда Виктор кончил и впервые огляделся по сторонам, он увидел, что все разглядывают его с интересом. Кто-то вздохнул, другой откашлялся.

Усольцев достал из кармана очки, протер.

— Кто желает высказаться?—■спросил он хрипловато.

Все молчали. Потом вдруг разом заговорили. До Виктора долетело:

—• Здорово!

— Нет, просто молодец! Очень хорошо!

— По порядку, товарищи!—Усольцев взглянул на молодого человека, грызущего ногти.— Вы желаете высказаться, Кобрин? Вы что-то записывали...

Кобрин поднялся.

— Здорово, Виктор Павлович! — сказал он, и Виктору показалось, что слова обращены не к Усольцеву, а прямо к нему,— По-моему, просто отличный рассказ! Если бы я был редактором «Огонька», я бы его напечатал.

— Но поскольку вы не редактор «Огонька», вы, может быть, выскажете какие-нибудь соображения...

— Я скажу!—вызвалась Топси.— Рассказ мне очень понравился,— начала она.— Я даже ничего не записывала. Не хотелось... И я так хорошо представила себе его отца, и так мне стало жаль его,— чуть не заревела. Правда, у меня есть замечания...— Она улыбнулась Виктору.— По мелочам. С шинелью очень хорошая деталь. Как она на животе не сходится. А сабля, висящая на ковре,— это штамп...

Виктор Павлович Усольцев был из тех людей, о И которых можно услышать самые противоречи-” вые высказывания. В издательстве, где он рецензировал книги, давая в письменном виде свое заключение — стоит печатать или нет,— его прозвали в шутку «хирургом»: так много рукописей он зарезал. Автор, чья рукопись направлялась на рецензию к Усольцеву, ходил мрачный, томимый самыми скверными и — увы! — часто не напрасными предчувствиями.

— Озлобленный неудачник, — так называли его те, кто пострадал от его неумолимой руки.

— Добрейшая душа,— говорили о нем люди, непричастные к литературе. И тут же приводили массу примеров того, как чутко отнесся Виктор Павлович к больному соседу, к какой-то слепой старушке.

—- Угрюмый нелюдим,— говорили о нем те, кто узнал его лишь в последние годы.

— Шутник, острослов! — восторгались им помнившие его еще Виктором Усольцевым, счастливо начинающим молодым писателем.

Каждый был прав по-своему. Усольцев, как и всякий челозек, бывал и тем и другим — всяким. Но в последнее время он чаще бывал угрюмым и желчным, чем шутником и острословом. Он и сам это замечал. Должно быть, годы брали свое. Усольцев жил в большой московской квартире. К каждой из комнат был проведен звонок, под ним надпись: «Звонок к Макаевым», «Звонок к Духману», «Звонить Огород-ченко». Вырезанные названия газет и журналов в помощь почтальону были наклеены на почтовые ящики.

В большой, потемневшей от времени, но просторной кухне стояли две газовых плиты, на которых всегда что-то кипело, варилось, сгорало и выкипало. В кухне тоже висел список—очередь по уборке квартиры. Этот список был написан детским почерком и украшен звездами и флагами: старостой квар-тиры была Дуся Огородченко, и ее сын, второклассник Андрюшка, всегда охотно помогал ей.

Усольцев жил в этой квартире лет тридцать. Он и его сестра Ксения Павловна занимали две комнаты. Одна из них служила Усольцеву кабинетом. Впрочем, от комнаты сестры кабинет отличался только обилием книг (высокие, до потолка стеллажи были забиты ими) да отсутствием порядка.

— Ксюша,— сказал он как-то сестре, пытавшейся навести у него чистоту.— Ей-богу, это напрасно!.. Я не хожу по газонам, не рву цветов, не бросаю окурков, не лежу на траве, хотя все это стоит всего каких-нибудь сто рублей. Я уважаю общество. Но хоть дома позволь мне бросать окурки и стелить постель, когда захочу!..

Ксения Павловна пожала плечами. Ей казалось потом, что именно в тот день она поняла, почему от Виктора ушла жена.

Виктор Павлович жил своей, особенной внутренней жизнью. Ксения Павловна часто старалась проникнуть в его мысли, когда он сидел по вечерам

один в глубокой задумчивости и раскладывал пасьянс. Это несколько старомодное занятие помогало ему сосредоточиться.

Ксения Павловна старалась попасть в ритм его мыслей. Она перебирала в памяти все возможное. Иногда она думала, что брат вспоминает Молодость, свою первую удачу, шумиху, поднятую вокруг него газетами, а потом молчание, похожее на заговор, неверие в себя, уход жены, одиночество.

Но Ксения Павловна ошибалась. Виктор Павлович давно уже не думал о прошлом. Когда он убедился, что большинство людей не читало его роман, он стал скрывать, что пишет, перестал называть себя литератором. Но он любил литературу страстной и беспощадной любовью. Эту любовь к литературе, к русскому языку он старался привить студентам. Среди пишущих он различал людей, толкаемых внутренней потребностью высказать пережитое, и людей, мечтающих «сделаться писателями». Последних он ненавидел.

Любимым его изречением были слова Бернарда Шоу: «Я никогда не мечтал стать драматургом, быть может потому, что от рождения уже был им».

В семинаре, которым руководил Усольцев, были и те и другие. Часто, глядя на молодые, горящие вдохновением лица, выслушивая сбивчивый рассказ о будущих замыслах, Усольцев испытывал чувство легкой грусти. По своему опыту он знал, что не всем, далеко не всем замыслам суждено сбываться.

Ремеслу можно обучить, творчеству — только помочь, говорил он начинающим писателям. Семинары могут выработать вкус, натолкнуть на мысль, но решать творчески свою задачу каждый должен сам...

Да, жаль, молодость дается лишь однажды!.. Повторись она, уж он знал бы. как надо жить.

Глядя на Виктора Назарова, он думал о себе. Этот юноша чем-то неудержимо привлекал его, напоминая Усольцеву далекие годы молодости.

Там, за столиком в кафе, он понравился ему куда меньше. Но вот Усольцев прочитал его рассказы. В них не было ничего нарочитого, придуманного—׳ сама жизнь. Жизнь, увиденная свежо и остро. Наверно, поэтому они так понравились всем. Что еще, трудно пока сказать. Усольцева смущала случайность, благодаря которой Назаров попал в институт. «Шел и увидел: конкурс продлен...» Что ж, бывает, что человек случайно находит себя...

Усольцев не питался дома, чтобы не затруднять Ксению Павловну и не подчиняться ее режиму. Завтракал он где-нибудь в кафе, обедал в ресторане Дома литераторов. У него был излюбленный столик подле окна, за который, зная его характер, рисковали садиться вместе с ним лишь немногие.

После летнего перерыва клубный ресторан гудел, как улей. Шумно спорили о чем-то поэты. За соседним столиком молодая журналистка рассказывала о поездке в Китай.

Дневник

Идет лекция — старославянский. Юс большой и юс малый. Скука. Кто-то из ребят острит: «Так мотай себе на юс». Буду писать дневник.

Вчера было комсомольское собрание. Переизбрали комитет. В новый состав вошли из первокурсников Кукин и Юля Бодрых. Артем тоже в комитете. Собрание проходило весело. Решено проводить творческие субботы, открытые обсуждения творчества студентов. Кукин горд. Выступая на собрании, он сказал:

«Я солдатом был, и офицером был, и так далее...» «И генералом был!» — крикнул кто-то из зала.

Плохо, что деньги кончились. Написал домой. Пока не шлют. А до стипендии еще неделя. Одолжил десятку у Артема. Есть хочется зверски. Да, кончились деньки: когда-то заказывал всего «по два»! Затягивай, студент, потуже пояс!

Артем изучает «Капитал»: «Товар—деньги—товар». А денег из дому все не шлют. Скоро стипендия, дотянем как-нибудь. Артем читал мне свои стихи. Да, это не Кукин. Мне больше всего понравилось про ласточек, которые мечутся перед дождем, складывают и раскрывают крылья, как маленькие черные зонтики. Сколько я видел ласточек, а такого не придумал. Тая говорит: «Хрестоматийные стихи!» Это здесь высшая оценка. Артем спросил:

«А ты над чам работаешь? Задумал что-нибудь новое?» Все что-то пишут, задумывают. А я еще даже и не начинал. Да и о чем писать?

Денег нет. Наскребли с Артемом на пятьдесят граммов масла. Я постеснялся идти. Артем сказал: «Эх ты!» И пошел. И принес пятьдесят граммов.

На лекции по античной литературе Кукин сказал профессору, седому, как лунь, старику, что читал Аристотеля в подлиннике, и профессора чуть не хватил удар. Оказывается, Кукин хотел сказать, что читал не только отрывки в хрестоматии, но и отдельные издания.

*

Вчера ездили всем курсом в Третьяковскую галерею—там проходила первая лекция по истории русской живописи: «Иконопись». После лекции, где смотрели только отдел старинных икон, разбрелись по музею. Мы ходили втроем: Кукин, Юля Бодрых и я. Юля тоже пришла в институт из десятого класса. Она очень маленького роста, худенькая — совсем девчонка. Когда ее выбирали в комитет, она рассказывала о себе:

«Я была редактором школьной стенгазеты, старостой класса в шестом «а» и в седьмом «а». В комсомол меня не принимали из-за двойки по алгебре, но потом мне взяли учителя...»

Все тогда смеялись, а Кукин презрительно кривился. Теперь же, когда Юля стала водить нас из зала в зал и все объясняла, Кукин проникся к ней уважением. Мне больше всего понравилась картина Крамского «Неизвестная». Юля прочитала стихи Блока «Незнакомка»:

Дыша духами и туманами. Она садится у окна.

Надо почитать Блока. В школе мы проходили только «Скифы» и «Двенадцать».

*

В воскресенье ездили экскурсией по каналу Москва— Волга. На троллейбусах до Химкинского речного порта. Долго «шлюзовались» в шестом шлюзе. Дым, грохот машин, скука. Дежурная девушка с винтовкой. Погода пасмурная, хмурая. Причалили в Березовой роще. Гуляли вчетвером: Артем с Топси и мы с Таей. Пахло сыростью, грибами, хвоей. Артем нашел белый гриб. Потом они с Топси ушли вперед, а мы остались с Таей. Почему-то в последнее время мне с ней как-то неловко. Она все обижается. Но сейчас она не обижалась, попросила, чтобы я нарвал ей желтых кленовых листьев. Ствол был мокрый, скользкий. Кое-как я все же забрался на дерево и наломал ей веток. Тая была очень довольна. Когда мы возвращались к пароходу, она спросила:

«Виктор, ты дружишь с девушкой?»

Я вспомнил, что похожий вопрос задала мне когда-то Леля. Тогда я соврал ей для солидности. Но сейчас мне врать не хотелось, и я сказал:

«Нет, не дружу...»

Но этот вопрос напомнил мне Лелю, и настроение немного испортилось. О Леле я стараюсь не думать. Просто обидно, что она смотрела на все так легко. Я считал ее другом... Домой возвращались весело. Пели песни. Когда пели про Стеньку Разина, Артем поднял Топси на руки и сделал вид, что хочет бросить ее в «набежавшую волну». Оказывается, , он сильный. Я подумал: а мог бы я поднять... Аришу? Сам не знаю, почему я вспомнил о ней. Наверно, такая же, как ее сестрица.

Кроме нас, студентов, на пароходе была и посторонняя публика. Вокруг целовались, танцевали, слушали лекцию о строительстве канала. У лектора ужасная привычка гмыкать: «Этот канал — гм! — построен в четыре с половиной года...»

Кто-то из ребят сказал: «Посмотришь на воду — Левитан, посмотришь на пассажиров:—Чехов...» ;

Когда совсем стемнело, хорошо было на корме. Я сидел на поручнях и пел какие-то приходящие в голову песни. Наконец-то я был один. Бакены подмигивали красными огнями, зелеными светились мосты, золотились огни по берегу. Работали винты,-взлохмачивая воду за бортом. Я думал о своей судьбе. Что ждет меня впереди? Ну, вот я добился своего. Я студент, живу в Москве. Но какое-то беспокойство не дает мне радоваться всему от души. Надо писать рассказы. Но о чем? Вечерами все сидят в читальном зале: Артем, Топси, даже Кукин. А я? Тая сказала как-то: «Это хорошо, что тебя похвалили на семинаре. Но не зазнавайся. У нас так бывает: один раз похвалят, а в другой — так стукнут, что искры из глаз». Ну, что ж, Кукина стукнули, он не умер. Не умру и я. Главное: о чем писать? Где найти тему? Из головы придумывать я не умею.

Мимо проплыл маленький буксир. Он тащил плоты. На одном сидел человек. Я подумал, что вот так, наверно, можно стать поэтом: много времени для размышления.

Ура! Прислали деньги из дому. А завтра стипендия. Кутнем!

*

О доме, куда перебралась семья Лели с Малой П Дорогомиловской, все было новое: стены, ок-на, двери, краны, замки. Странно выглядели среди всего нового старые, облезлые стулья, колченогий стол, косой отсыревший шкаф. В старом доме всегда было полутемно, и вещи казались еще неплохими, а шкаф с резьбой на дверце—даже красивым. Но здесь все выглядело жалко и бедно.

— Выкинуть бы надо это все,— сказала Ариша,— и купить новое.

Мать рассердилась. Легко сказать — выкинуть.

— Наживи сначала свое-то, а потом и выкидывай! — сказала она.

Мать сердилась еще больше потому, что сама видела: никуда не годится старье такое. И все-таки жаль было сознаваться в этом даже себе самой.

Ведь это были не просто вещи: среди них прошла жизнь. Взять хоть шкаф с резной дверцей. Федор тогда премиальные на заводе получил, и они купили его по случаю. Девчонок еще и на свете-то не было. Как он шкафу радовался! С мебелью в те годы худо приходилось. Федор с приятелем несли шкаф на ремнях, а прохожие все хвалили, спрашивали, где взяли да почем...

Арише вспоминать еще почти не о чем: все впереди. Что там ждет, неизвестно, и хочется поскорей узнать, что будет, заглянуть вперед, побежать навстречу своей судьбе.

Есть люди, которые с детства мечтают прожить, как все, быть «не хуже людей». Такой была мать. Такая и Леля.

Ариша с детства мечтала о судьбе особенной, не как у всех Она любила фильмы о героях, книги о необыкновенных людях.

Ариша мечтала стать актрисой. Сейчас уже трудно вспомнить, с чего это началось. Может быть, с первых спектаклей, которые они, ребятишки, устраивали во дворе на потеху взрослым. Там пускалось в ход все: материнские старые туфли с покривившимися каблуками, шаль или кусок тюля превращались в королевский наряд. Косы легко убирались в отцовскую порыжевшую кепку, и вот уже не королева, а сам Том Сойер или Гаврош оживал на плоской крыше старого погреба, служившей ребятам сценой. Ариша любила играть «в театр». В школе ее увлечение окрепло. Она стала заниматься в драматическом кружке. Руководила кружком энергичная женщина, в прошлом артистка эстрады, конферансье, Полина Сергеевна. Арише она уделяла много времени, считая, что из нее выйдет толк. Она и посоветовала Арише подать в киноинститут. Самой Полины Сергеевны уже не было в Москве в то время: она работала в Сибири, в самодеятельном театральном коллективе.

Арише она писала письма.

«Не унывай,— писала она.— Тебя не приняли в институт, но это не значит, что мы с тобой ошиблись. Я уверена: ошиблись они. Ты не должна складывать оружие. Если хочешь, приезжай пока к нам, в наш самодеятельный театр, и поработай с нами. Живется нам не легко. Мы и артисты, и рабочие сцены, и декораторы, и костюмеры. Наши портреты не печатают на афишах, нам не подают автобус к подъезду. Мы кочевники, рядовые артисты. Но когда мы приезжаем на грузовике в глухой район, куда-нибудь за двадцать километров от железной дороги, и зрители, усталые, часто прямо с работы, в телогрейках и сапогах, аплодируют нам и смеются, и мы видим, как к ним возвращается бодрость, мы еще острей, чем московские артисты — в этом я уверена,— чувствуем, что труд наш нужен людям...»

Ариша раздумывала не долго. Она написала, что согласна приехать. На днях на ее имя пришел перевод. В графе «для письма» было написано: «Сложились и высылаем деньги на дорогу. Отработаешь со временем. Ждем».

Ариша стала укладывать вещи. Их оказалось совсем немного. Напрасно летчик при переезде острил насчет «сундука с приданым».

«Тем лучше,— думала Ариша.— А то с тяжелым чемоданом в дороге намучаешься...»

Леля неодобрительно наблюдала за сборами сестры. «Артистка погорелого театра» — так она теперь называла Аришу.

— Если ты воображаешь, что я отдам тебе «салютное» платье, ты глубоко ошибаешься,— сказала она. «Салютное» платье — так называлось у них

платье, которое носили они обе по очереди, надевая в торжественных случаях.

Голубые и розовые линии скрещивались в узор, похожий на небо, перечеркнутое прожекторами в час праздничного салюта.

— Я и не воображаю,— подавив вздох, сказала Ариша.— А тебе пригодится...— Она помолчала и мстительно закончила: — Покорять разных там летчиков...

—• При чем тут летчики? — рассмеялась Леля и покачала головой.— Дурочка ты, дурочка... Влюбилась ты, что ли, в него?

Она говорила о Викторе. Когда Ариша соскочила с машины и бросилась за ним вдогонку, Леля очень удивилась. Но когда дома в тот же вечер Ариша кричала: «Тебе все равно, кто! А он к тебе как друг пришел! Понимаешь, как друг!» — Леля даже растерялась. Обижать людей внезапным невниманием было ей не внове. О Викторе она бы забыла давно, если б не Ариша, которая никак не хотела простить сестре поведения в тот вечер.

Но сколько ни говорила Ариша о Викторе, думала она о нем еще больше. Ей очень хотелось перед отъездом еще хоть раз увидеть его, сказать ему что-нибудь хорошее. Таким одиноким ушел он тогда в темную улицу!

— Леля,— сказала Ариша накануне отъезда.— Ты мне дашь сегодня вечером «салютное» платье? В последний раз!

— Бери,— согласилась Леля.— Да смотри, мороженым не закапай. С кем идешь-то?

Ариша стояла у зеркала, расплетала косы.

— Одна,— ответила Ариша.— Я иду прощаться с Москвой и хочу быть одна.

— Очень трогательно!—скептически усмехнулась Леля.— Совсем как в кино. Боюсь, что Москва не перенесет разлуки.

Леля не любила, когда Ариша начинала «чудить»— так называла Леля поступки сестры, которые были ей непонятны. А «чудила» Ариша часто. То вдруг накупит целый ворох дорогих цветов, когда в доме перед получкой худо с деньгами. То вдруг, слушая музыку по радио, расплачется неизвестно отчего. То начнет дурацкую игру «в театр»: повяжется полотенцем, наденет косынку на голову и с листиком от духовки, как с подносом, плывет по комнате, изображая официантку. И еще спросит: «Правильно я держу поднос?» И еще упрашивает: «Научи, Лельчик!»

— Поступай к нам работать, живо научишься,— скажет, бывало, Леля и не удержится, поправит:—Ты не на пальцы, дурочка, а на всю ладонь упор делай. А то руки быстро устанут.

Леле странно было иногда, что она и Ариша — родные сестры. Чем они похожи? Пожалуй, только манерой смеяться, запрокидывая голову, да еще тем, что обе они не любят, когда морковь покрошена в супе.

Бродить одной по Москве накануне отъезда — такое сумасшествие могло взбрести в голову только Арише. Не лучше ли было провести вечер в компании, позвать друзей, выпить вина? Летчик, которого так невзлюбила Ариша, предлагал собраться где-нибудь в ресторане. Расходы он брал на себя. Но Арише пришла охота почудить — и все распалось. И вот она наряжалась теперь, собираясь гулять в одиночестве по Москве.

Она надела «салютное» платье, переплела косы и удалилась из дому, гордая и непонятная даже для родной сестры.

Выдался теплый вечер, улицы и бульвары были полны народа. Пахло увядшей листвой, арбузами,

которые продавались всюду. Ариша спустилась в метро и, доехав до «Охотного ряда», вышла, свернула к кремлевской стене. Здесь было все, как всегда, как будет завтра, и через год, и через десять лет. Зубцы стен в темноте казались черными. Горели звезды на башнях. У Мавзолея толпился народ, ожидая смены караула.

Ариша прошла вдоль кремлевской стены, мимо тихих голубых елей. Только сейчас, у этих незыблемых стен, поняла она по-настоящему, что уезжает завтра. Надолго, может быть, навсегда. Ей вспомнились слова Виктора, сказанные им в тот вечер: «Я Москву брал, как крепости берут...» Он не мог понять, как она уезжает из Москвы сама, по своей воле.

Да, не известно еще, как сложится жизнь!

Но ведь у нее есть цель жизни, мечта. И сейчас она делает шаг на пути к своей цели. Главное — верить в себя. Может быть, права Полина,—• приемная комиссия в самом деле ошиблась. Ведь сказал же ей один из членов жюри, старый, заслуженный артист, когда она плакала в углу за портьерой:

— Что вы, детка! Не надо плакать. Слезы портят глаза, а они вам еще так пригодятся. Тем более, если вы все же станете со временем актрисой...

«Почему он сказал так, «станете со временем»? — думала Ариша. — Поверил в меня или просто хотел утешить?»

Надо только действовать. Пожалуй, это не те слова— «сложится жизнь»! Жизнь надо складывать своими руками.

Арише очень захотелось увидеть Виктора. Кажется, он тогда не поверил ей, что она все же уедет. «А что,— подумала она вдруг,— если зайти к нему, вызвать его из общежития? Только на минуту, чтобы попрощаться? Нет, неудобно. Ведь мы почти не знакомы...»

Так думала Ариша, а ноги неудержимо несли ее в сторону института, где учился Виктор. «Хорошо бы встретить его»,— думала она. Но чудеса бывают только в романах. Виктор навстречу не попадался. Леля говорила как-то, что общежитие их в том же дворе, где институт. А может быть, он в институте? Вон как ярко светятся окна в верхнем этаже! Слышны звуки рояля, голоса...

Ариша подошла к дверям. Здесь сидел усатый старик в очках, должно быть, сторож, и читал книгу.

— Вам кого, баришня? — спросил он, сдвигая очки на лоб.

Будь у него лицо построже, Ариша, наверно, сбежала бы. Но старик был добр. Слово «баришня» произнес он мягко, с лукавинкой, будто догадываясь о желании Ариши исчезнуть.

Она спросила, не здесь ли студент первого курса Виктор Назаров.

— Чернобровый такой,— добавила Ариша и покраснела.

— Чернобровых у нас много,— он покачал головой,— кто не белобрысый, уж тот чернобровый. Да счастье ваше, знаю, кажись, этого Виктора. Обождите, схожу. Там он...

Сторож аккуратно заложил книгу карандашом и не спеша затопал по лестнице. Ариша осталась у двери. Наверху все звучал рояль, слышалось пение. Но вот все смолкло, и взрыв дружного хохота обдал Аришу, как из ведра. Она поняла, что смеются над словами сторожа, и повернулась, чтобы уйти. Но Виктор уже сбегал по лестнице. В первую минуту он замер, и Арише показалось, что он не узнает ее. Он был в светлой рубашке с распахнутым воротом. Улыбка, рожденная там, наверху, блуждала на губах, а в глазах была растерянность.

— Вы ко мне? — спросил он, словно все еще не узнавая ее.

— К вам, — сказала Ариша. — Но зы, кажется, заняты...

— Нет, нет! Я сейчас, только возьму пиджак...— торопливо перебил он и бросился наверх, минуя три ступеньки.

— Что сказал сторож? — спросила Ариша, когда Виктор вернулся.— Почему все смеялись?

— Он сказал, что меня спрашивает какой-то кореш в юбке. \

— А у вас тут весело.— Ариша помолчала.— Если бы я знала, что вам так весело, я бы не пришла.

— Разве не Леля вас прислала? — удизился Виктор.

— Нет, не Леля. Конечно, я понимаю, что это глупо. Но мне захотелось с вами попрощаться...

— Значит, вы все-таки уезжаете? — спросил Виктор.

— Да, завтра.

Они вышли из садика и пошли бульваром. Круглые, как луны, матовые фонари освещали голые деревья и скамейки. На скамейках сидели пары.

— Странно,— сказал Виктор,— не знаю почему, я все эти дни думал о вас.

— И поэтому вы меня не узнали? — недоверчиво засмеялась Ариша.

— Нет, я узнал вас сразу,— серьезно сказал Виктор,— но не поверил своим глазам... И потом...— Он посмотрел на нее сбоку, и Ариша почувствовала, что Виктор любуется ею.— Вы сегодня другая. Не такая, как тогда...

— Платье другое, а я такая же,— возразила Ариша.— А вот вы, правда, другой.

— Какой же? — спросил Виктор с интересом.

Ариша не ответила. Она жалела, что пришла. Ему весело, хорошо. У него много друзей, и, наверно, они ждут его там, наверху, откуда неслась музыка. Наверно, там и девушки. А она-то решила, что он одинок в Москве и нуждается в друге.

Ариша остановилась.

— Знаете что? — сказала сна.— Идите назад. Там вас ждут...

— А вы? — спросил он недоуменно.

— А я пойду. Я еще долго буду гулять. Ведь сегодня последний день... Я на Ленинские горы поеду.

— Поехали вместе! — с готовностью предложил он.— Я еще не бывал там никогда.

— В другой раз побываете... С кем-нибудь.

Ариша протянула руку.

— До свидания, Виктор,

Он не подал своей.

— Я что-то ничего не понимаю,— сказал он.— Не понимаю, зачем вы пришли и почему уходите... Может быть, я просто дуб?

— Возможно,— согласилась Ариша.

Она увидела, что подходит троллейбус, и побежала. Виктор бросился вслед, но поток машин преградил ему путь. Ариша втиснулась в троллейбус последней. Сквозь заднее стекло она видела, как Виктор растерянно смотрит вслед.

«Ну и пусть! — подумала она.— Если он приедет на Ленинские горы...»

Ах, как хорошо будет, если он приедет!..

Ариша взяла билет до Киевского вокзала и там пересела на двадцать третий автобус, идущий к Ленинским горам. И чем дальше увозил ее автобус, — мимо сонной осенней реки, мимо красивых коттеджей,— тем меньше верила она, что Виктор приедет. Ведь он не знает Москвы, да и потом... Ариша вспомнила, как он сказал: «Не понимаю, зачем вы пришли». Ах, если б она понимала это сама!

Ариша уехала утром следующего дня. Виктор провожал ее; для этого пришлось сбежать с лекции по античной литературе.

Кроме него, проводить Аришу пришли Леля и еще какие-то две девушки, должно быть, школьные подруги Ариши. Из-за них не удалось попрощаться как следует.

Впрочем, когда до отправления поезда оставалось всего пять минут, Леля сказала вдруг:

— Дезочки, давайте сбегаем, купим Арише воды на дорогу!

И они ушли. Это было шито белыми нитками. Ариша и Виктор промолчали отведенное им для прощания время. Да и о чем говорить? Главное было сказано накануне: они договорились писать друг другу.

Виктор ревнивым взглядом проводил двух рослых парней, подоспевших к вагону в последнюю минуту.

«Наверно, поедут с ней в одном купе»,— подумал он неприязненно. Леля же сразу повеселела при виде парней, стала шептаться с девушками и хохотать. Видно было, что она старается обратить на себя их внимание. И это ей удалось. Один из парней — на руке у него было выколото «Петя» — высунулся в окно вагона и крикнул:

— Ну, девчата!.. Кто с нами? Признавайтесь! — И уже прямо обратился к Леле: — Вы едете?

— Нет,— фыркнула Леля.— Собралась было ехать, да билет дома забыла.

— А вы без билета,— сказал парень, подмигивая ей.— В багажнике...

— Я бы поехала, да муж ревнивый, не пускает,— ответила Леля под общий смех, беря Виктора под руку.

— Да-а?— протянул парень и взглянул на Виктора.

Виктор сузил взгляд, сжал зубы. Наверно, парень прочел что-то в его глазах, потому что вдруг резко изменил тон и, пробормотав что-то вроде «Ну, ладно», скрылся в окне.

Ариша наблюдала за всем этим с площадки вагона. Видно было, что ей не нравится, как ведет себя Леля. Виктор хотел высвободить руку, но Леля крепко держалась за него, словно нарочно мстя за что-то сестре,— ведь она не могла не видеть, что Арише это неприятно.

Наконец поезд тронулся. Виктор вырзался от Лели и пошел за вагоном. Ариша махала рукой, стоя на площадке вагона рядом с проводницей. В коротком синем пальто, с красным шарфиком на шее, она показалась Виктору вдруг очень маленькой и беззащитной. Она улыбалась, но глаза были грустными, немного растерянными. Казалось, только теперь она поняла, что действительно уезжает.

Виктор пошел рядом с поездом, все ускоряя шаги, потом остановился. Ариша сняла шарфик и помахала ему. Поезд пошел быстрей. Вот уже стала видна только рука Ариши с красным шарфиком, а вот и она исчезла.

Виктор побрел назад. У выхода с платформы его ожидала Леля. Сейчас ему было неприятно это, хотелось быть одному, думать об Арише.

— Ну, вот и проводили,— сказала Леля, и Виктор с удивлением заметил, что Леля успела поплакать. До этой минуты ему казалось, что она почти безразлична к отъезду сестры. Леля слозно угадала его мысли.— Думаешь, мне ее не жалко? — спросила она.— Я ей все отдала. Я и платье ей сунула... «салютное». Ну, в общем, то, в котором она вчера гуляла с тобой. Она и не знает, что я его в чемодан к ней сунула. Знаешь, как обрадуется! А, небось, вчера осуждала меня: «Леля такая, сякая». А кто вас познакомил, чертей?

Она еще говорила в том же духе, потом вдруг спросила:

— Ты на меня тогда обиделся?

— Нет,— сказал он.

— Знаю, обиделся. И правильно! Нехорошо я тогда пошутила с тобой. Дурацкий у меня характер! Сама не знаю, чего мне надо. Не нашла своего пути... Даже Арише сейчас завидую. Все-таки есть у нее мечта. А у меня одни меню да подносы...

Виктор слушал Лелю и думал о том, что, пожалуй, не такая уж она пустая и легкомысленная, как он решил после случая с летчиком. Не повезло девушке в жизни. И он простил ее от души — не потому, что она покаялась, а потому, что плакала об Арише.

У входа в метро они расстались. Леля пошла к троллейбусу, а Виктор поехал в институт на метро.

Было как-то пусто на ,суше. Люди сновали вокруг, вагон был набит, но Виктору казалось, что вокруг безлюдье. Он не заметил, как доехал до своей станции. Каким длинным казался ему этот прогон, когда он спешил на вокзал! Он все же вышел где нужно и пошел по улице, и город казался ему безлюдным. Быть может, потому, что он не просто умом, но сердцем знал: ее нет здесь, она уехала. С каждой минутой она все дальше и дальше. Ее нет среди этих девушек, что, смеясь и споря о чем-то, идут навстречу. И в той очереди, что тянется к кинотеатру в ожидании, пока откроется касса, ее тоже нет. И нет ее в этом голубом троллейбусе новой марки, с большими цельными стеклами. И нет ее ни в одном из домов...

Странно, уехала девчонка в красном шарфике, и многомиллионный город превратился в пустыню. Бывало ли с вами когда-нибудь такое? Если нет, мне вас жаль.

Виктор не заметил, как дошел до института. В коридорах было пусто: шел последний час лекций. Виктор вспомнил: по расписанию английский. Он собрался уже пойти в общежитие, когда услышал:

— Подождите минуточку!

К нему приближался заведующий учебной частью. Он был небольшого роста, с вкрадчивым, похожим на женский голосом.

— Почему вы не на лекции? — спросил он мягко. Но его зеленые глаза смотрели властно и холодно.

Виктор не успел опомниться, прийти в себя. Он вспыхнул, и в голове его пронеслась мгновенная мысль:

«Что ни скажи, он мне не поверит».

— Я провожал... одного товарища,— пробормотал он.

— Ступайте за мной! — сказал завуч и зашагал по коридору неторопливой, тоже мягкой, как бы вкрадчивой походкой.

Они пришли в ту самую комнату, где Виктор ночевал когда-то. В тот раз он чувствовал себя здесь куда уютней.

— Садитесь,— пригласил завуч.— Ваша фамилия... Назаров?

Виктор подтвердил кивком.

— Так вот что, Назаров. Если вы думаете, что можно уходить с лекций и приходить на лекции по вдохновению, мы с вами не поладим. Вы меня поняли? По вдохновению вы можете творить, но ходить на лекции по вдохновению я вам не позволю.

Виктор пробовал вставить слово, но завуч остановил его движением руки:

— Мне все известно... «Виноват, больше не повторится». Я знаю все, что вы мне скажете. На первый раз ограничимся устным выговором. Но впредь помните, Назаров!

Звонок возвестил конец лекций. В коридоре, за дверью, послышались шаги, голоса.

— Можете быть свободны,— сказал завуч, погрузив взгляд в какие-то бумаги.

Виктор вышел в коридор и только тут вздохнул облегченно. Он вспомнил, что завуча зовут Глеб Романович. Это о нем сочинили ребята:

Очень вредно кушать на ночь И лежать вниз головой.

Вам приснится Глеб Романыч На подушке пуховой.

«Что ж,— подумал Виктор, спускаясь по лестнице.— Знакомство состоялось...»

К нему подошли Тая и Топси.

— На праздники решено сделать капустник,— сказала Тая.— Ты примешь участие?

— Смотря в чем,— ответил Виктор, удивленно пожав плечами.— Кушать —• пожалуйста...

Он думал, что речь идет о пироге с капустой.

Тая и Топси засмеялись.

— Смешной ты! — сказала Тая.— При чем тут еда? Капустник — это такой шуточный спектакль. В нем мы высмеиваем недостатки свои и своих ближних...

— Особенно ближних,— вставила Топси.

— А что для этого нужно? — спросил Виктор.— Я никогда не играл на сцене.

— Это неважно. Главное, необходимое для капустника качество — не теряться. Для тебя уже есть роль.

— Какая же? — поинтересовался Виктор.

— Ты будешь играть студента, которого случайно приняли в институт... Понимаешь? Никогда он ничего не писал, подавал в ветеринарный институт. Но его документы, вложенные в книгу с оторванной обложкой, случайно попадают в приемную комиссию. Комиссия решает, что он и есть автор этой книги. А книга-то — повесть Гоголя «Нос»... Здорово, да?

— Ну, и чем все это кончается?

— Тем, что он становится руководителем семинара, Смешно, правда?

Ничего смешного Виктор пока не видел. Ерунда какая-то! Уж не намекают ли девушки на то, что сам он попал в институт случайно?

Все же после обеда он пришел от нечего делать в зал, где была назначена читка.

Тая и Топси были уже тут. Кроме них, возле рояля собралось еще человек десять. Они окружили автора капустника — студента старшего курса, судя по возрасту и шраму под глазом, бывшего фронтовика, по фамилии Аханов.

Когда все были в сборе, дзерь заперли нежной стула, и началась читка.

Аханов читал выразительно. Его лицо даже в самых удачных местах, когда все покатывались от смеха, сохраняло серьезность. Хохотал со всеми и Виктор. В капустнике досталось всем, многих можно было узнать без труда. Виктор сразу узнал Кукина, скрытого под фамилией Скукин. «Обидится»,— мельком подумал Виктор. В капустнике было много забавных стихов и песен. Тая и Топси исполняли «Гимн хвостовиков» — так назывались студенты, не сдавшие зачетов:

Но если ране

Па обезьяне

Был хвост один для всех пород, У нас их восемь.

Отметить просим Как шаг Вперед...

Высмеивались не только студенты, но и преподаватели. Один из студентов очень похоже изображал завуча Глеба Романовича, его мягкий, вкрадчивый голос и при этом неподвижный, змеиный взгляд. Роль, которую поручили Виктору, была невелика, но выразительна. Когда он взял в руки текст,— то место, где неудавшийся ветеринар руководит семинаром,—он невольно голосом и манерами стал подражать Усольцеву. Должно быть, получилось похоже: все захлопали, захохотали.

Сам автор капустника, Аханов, сказал:

— Пойдет дело!

После репетиции решили не расходиться, а еще остаться в зале и попеть немного. За рояль сел друг и однокурсник Аханова — Вадим Вихорский, высокий смуглый студент лет двадцати пяти. Он играл песню за песней, негромко аккомпанируя поющим.

Голоса Топси и Таи выделялись из всех. Видно было, что девушки любят и умеют петь. Песни же пелись все неизвестные Виктору. Он отошел в конец зала, к окну. Сел на подоконник. За окном лиловели осенние сумерки. В домах уже горел свет. Стало грустно опять. А тут еще песня, тревожная, зовущая куда-то...

Опять бродить по свету.

Блуждать по бездорожью, Чтоб ветер бил осенний Б распахнутую грудь. Так, значит, счастья нету. Все было ложью, Есть только дождь, и песня, 11 дальний путь...

Тоскливое чувство, как тогда, после проводов, снова охватило его. Виктор вспомнил Аришу, маленькую и беззащитную в вокзальной толпе, красный шарфик, которым она махала, и сердце сжалось. «Они только поют про дождь и бездорожье,— подумал он вдруг о тех, кто пел у рояля,— а она не побоялась ни дождя, ни ветра, ни бездорожья... Что ждет ее там, в пути? Может быть, неудачи? А может быть, там она встретит свое счастье?» При этой мысли ему стало еще тревожней.

Такие, как она, добиваются своего, а не плывут по течению.

Он не слышал, как сзади подошла Тая, и обернулся лишь, когда она положила руку ему на плечо.

— Витя,— сказала она.— Куда ты уходил сегодня с лекций?

Виктор ответил не сразу:

— Провожал... одного товарища.

«Зачем я так говорю? — подумал он.— Ведь Тая не завуч».

Но все же он не стал уточнять, кто был этот товарищ. А Тая не стала расспрашивать.

— Ты так хорошо подражаешь Усольцеву! — сказала она, блестя глазами.— Ты просто талант! А еще говорил: «Не выступал никогда!» Между прочим.

приходи послезавтра в гости. Мои старики хотят с тобой познакомиться. Особенно фатер...

— А мутер? — усмехнулся Виктор. И добавил: — Я не пойду.

— Боишься? — Тая ласково засмеялась.— Дикарь ты, Витька! Фатер у меня чудный. Он все понимает. И потом,— Тая помолчала как бы в нерешительности,— не хотела тебе говорить, но приходится: послезавтра мой день рождения.

Вечером, сидя в пустом читальном зале, Виктор писал Арише письмо. Он еще не знал ее адреса. Договорились, что она пришлет письмо первая. Но не написать ей в этот вечер он не мог, пусть даже письмо лежит потом в ожидании адреса целый месяц.

«Милая Ариша! Проводил тебя, и почему-то было очень грустно. Почему-то кажется, что мы были знакомы всегда...» Виктор писал, не замечая, что в двух фразах подряд стоит слово «почему-то». Писал быстро, не перечитывая. Он не любил писать письма, домой писал редко и коротко. Такого длинного письма он не написал никому за всю свою жизнь.

Когда он кончал третий тетрадный лист, дверь читального зала приоткрылась, и показалась голоса Кукина.

— О, что я вижу! — воскликнул он.— Наконец-то Назаров взялся за дело... Рассказики пишем? Выдумываешь, небось! Все из головы!.. Или из книг сдуваешь? Что ты видел в жизни? О чем таком ты можешь мне рассказать?

Все это было старо, вечная тема Кукина. Виктор мог бы продолжить за него: «Что такое торбаса, знаешь?», «В шахту лазил?» Кукину нравилось, что Виктор злится. Но сейчас Виктор сказал тихо, почти робко:

— Уйди, Олег... Не мешай!..

И Кукин, не ожидая такого, скрылся, словно растаял. А Виктор сунул письмо в карман и долго сидел один, подперев кулаками голову.

М эту ночь Усольцеву плохо спалось. Он несколько раз вставал с кровати, чтобы выпить боржома. Ложился и снова вставал, смотрел на светящийся в темноте цифербла! будильника. Проклятая штука — эта бессонница! Усольцев слышал, как в своей комнате ворочается сестра, и он точно знал, что мешают ей спать думы о дочери, беспокойные и вместе с тем счастливые. Его же мысли были сумбурны, путаны. Думалось о прочитанной рукописи, на которую пришлось написать отрицательный отзыв. Опять в издательстве скажут: «Виктор Павлович зверствует».

Да и автора жаль: говорят, что он немолод и семья у него — мал-мала. Но что же делать? Рукопись скучна, растянута, нехудожественна. Видно, что написана она смертельно усталым человеком. «Писатель имеет право уставать в жизни, но не смеет уставать в своих книгах»,— сказал кто-то.

Усольцев ворочался на тахте, и ему представлялось, как автор рукописи узнает по телефону от секретарши Любочки о том, что получена рецензия... Как он помчится в издательство, как потом будет читать рецензию на четырех с половиной страницах и постепенно дойдет до слов: «В настоя-

щем виде рукопись не может быть принята к печати...» Но поймет он все сам, еще задолго до того, как наткнется взглядом на эту, решающую строку рецензии. Усольцев думал о том, как автор рукописи пойдет домой, как сообщит жене печальную весть и жена станет утешать его и бранить издательство и Усольцева последними словами. А может быть, в ней поколеблется вера в мужа, и она с досадой подумает о тех ночах, которые провел он за письменным столом, создавая «бледные, схематичные образы...» своего романа.

Про одного из поэтов говорили: он был женоненавистник настолько, что ненавидел даже женскую рифму.

Нельзя сказать, чтобы Усольцев ненавидел женщин. Он их не замечал. Не всегда. С тех пор, как от него ушла Катя.

Катя не была красавицей. У нее был большой рот, слишком широкие для женщины плечи. Но она нравилась мужчинам, затмевала красавиц, которые рядом с ней начинали казаться скучными, пресными. Катя была чтицей — мастером художественного слова. Виктор Павлович часто вспоминал день, когда он впервые подумал о том, что Катя уйдет от него. Верней, не день, а вечер. Она выступала в парке, на открытой эстраде. В скромном лиловом платье, смуглая, очень летняя, стояла она у кромки ярко освещенной сцены, с веселым вызовом глядя в заполненные народом, уходящие в темноту дальние ряды. Тревожно шелестели липы, поднимаясь за оградой парка,— собирался дождь.

И невозможное возможно. Дорога долгая легка, Когда блеснет в пыли дорожной Мгновенный взор из-под платка...

Голос Кати, чистый, молодой, отчетливо раздавался в вечернем воздухе. Виктор Павлович сидел в последнем ряду. «И невозможное возможно...» — звучало в его ушах, теснило грудь. Ему казалось, что Катя при всех, открыто говорит ему что-то ужасное, жестокое, непоправимое.

Катя ушла к поэту Оленеву. Оленев, теперь большой, интересный поэт, тогда только начинал свой путь. Он был беден, не известен, о нем говорили лишь в самых узких литературных кругах. Усольцев же был в зените славы: только что вышел его роман «Зацепа». О нем шумели газеты, роман читали в поездах, в трамваях, о нем спорили.

— Ах, Виктор,— говорила Катя, собирая и роняя на пол вещь за вещью,— я никогда не смогу объяснить, за что полюбила его. Я знаю, с тобой мне было бы лучше, спокойней. Ты хороший человек...

Усольцев плакал тогда. В первый и последний раз плакал из-за женщины. Катя не понимала еще, что привлекало ее в Оленеве. Усольцев понимал. Обаяние большого таланта — вот что было в этом мальчишке. Катя угадала будущее Оленева и будущее Усольцева раньше всех. И это не был простой расчет, это была великая женская интуиция. Ее потянуло к сильному, яркому, необычному. И этого Усольцев не смог простить ей всю жизнь. Иногда ему казалось, что уход Кати был приговором его дальнейшему творчеству. Вместе с Катей ушла уверенность. Ушла удача.

Усольцев не женился больше. Иногда он видел Оленева и был с ним натянуто вежлив. Изредка на вечерах в клубе встречал Катю. Она очень изменилась с тех пор: стала модницей, курила, давно не выступала на эстраде. Но глаза ее по-прежнему влюбленно смотрели на Оленева — снизу вверх. Да, великая штука — обаяние таланта! После встречи с Катей Усольцев словно боялся идти домой, долго бродил один по улицам. Если бы кто-нибудь знал, как он любил до сих пор эту женщину!..

На днях он услышал, что Оленев согласился руководить семинаром поэзии в институте. Значит, им предстояли встречи.

«Возможно, он будет уже сегодня»,— думал Усольцев, собираясь на заседание творческой кафедры, посвященное итогам осеннего набора студентов.

Усольцев побрился, надел свежую рубашку, приготовленную Ксюшей. Предстояло зайти в издательство, отдать рецензию, и Виктор Павлович захватил с собой увесистую папку с неудачным романом.

День был осенний, солнечный, но в воздухе чувствовалось уже морозное дыхание зимы.

«Скоро снег»,— с удовольствием подумал Усольцев.

Он любил зиму с детства. Даже эту, московскую, бедную снегом в последние годы, мокрую зиму. Любил слушать, как дворники скребут улицы лопатами в темноте зимнего утра.

Усольцев свернул на бульвар у Петровских ворот. Здесь холод был резче, пахло мерзлой землей:

по утрам уже случались заморозки. Но на клумбах еще цвели чахлые розовые астрочки и ненужно зеленела траза. Гуляли няньки с малышами, одетыми уже по-зимнему тепло. Глядя на малышей, Усольцев вспомнил, что скоро и у него, возможно, появится внук. Что ж, это будет славно!

Он прошелся не спеша бульваром, вышел на Тверскую, так называл он по стаоинке улицу Горького,-и свернул в один из переулков.

Усольцев поднялся в лифте, где сидела старая Кононовна, издательская лифтерша, и, как всегда, попивала чай из большой белой кружки с цветами. Издательство помещалось на десятом этаже. Кононовна работала здесь лифтершей уже лет двадцать. Кто-то подсчитал, что если сложить весь путь, проделанный ею за двадцать лет в лифте, то выходит, что Кононовна совершила кругосветное путешествие. Усольцев вспоминал эту шутку каждый раз, поднимаясь в лифте, и ему становилось грустно.

— Холодает? — спросила его Кононовна, пока лифт полз наверх. Она всегда спрашивала о погоде у своих кратковременных пассажиров. Да и о чем еще успеешь поговорить за две минуты?

— Ночью снег пойдет,— обещала она,— помяни мое слово. Еще никто не чует, и сводка ваша не чует, а косточки мои чуют.

В коридоре издательства было оживленно. У кассы стояла очередь. «Выплатной день»,— вспомнил Усольцев, на ходу здороваясь и то и дело отвечая на приветствия. Он заглянул в приемную главного редактора. Здесь тоже сидел народ. В отличие от шумливой очереди у окошка кассы здесь сидели все молча, как-то настороженно, сосредоточившись, как в приемной у зубного врача. Некоторые лица хранили выражение обиды: это были авторы непринятых к печати рукописей.

Усольцев зашел в редакцию русской литературы, передал секретарше Любочке папку с толстой рукописью.

— Ну вот, спасибо,— сказала Любочка.— А то автор звонит каждый день, беспокоится...— От Любочки пахнет конфетами, она сосет их весь день. Голос у Любочки тихий, соболезнующий, «профессиональный» голос. Она листает рецензию, спрашивает:

— Положительная? Ой, отрицательная! — И смотрит на Усольцева с укором: — Виктор Павлович, я вам больше не буду рукописей посылать. Вы что-то все ругаете, скоро нам печатать нечего будет, честное слово!..

Он спустился вниз пешком. До заседания творческой кафедры оставалось четверть часа. Усольцев пошел в институт. У самых ворот он встретил студента Виктора Назарова.

— Ну, как жизнь? — спросил его Усольцев.— Пишете что-нибудь? Или почили на лаврах? Как сказал один старик-колхозник, выступая на собрании; «Хватит почивать на лавках!»

— Хочется писать,— ответил Назаров, доверчиво глядя на Усольцева.— Не знаю только, о чем... Темы нет!

— Только не о Рио-де-Жанейро,— сказал Усольцев.— Пишите о том, что вам хорошо известно. Это — первое и главное условие, отличающее настоящего литератора от шарлатана...

Они остановились у дверей института.

— Чехов говорил,— торопливо начал Виктор, чувствуя, что Усольцев спешит,— что вот стоит чернильница и можно написать рассказ о чернильнице...

— Вы Чехову не верьте,— засмеялся Усольцев.—-Он великий хитрец был. Все дело-то в том, у кого эта чернильница на столе стоит — у Ивана Петровича или у Петра Иваныча. А уж их-то он знал досконально, будьте спокойны. И как они едят, и как думают, и какие слова произносят. Вот в чем фокус! Людей! Людей надо знать, друг мой!..

Усольцев поднялся наверх. Творческая кафедра помещалась рядом с актовым залом, в небольшой тихой комнате с зелеными портьерами и столом, покрытым зеленой скатертью. Вокруг стола сидели руководители семинаров, заведующий творческой кафедрой Кузьмин и директор института Яроцкий. Оленева не было. Он пришел, когда заседание было уже в разгаре, и сел на свободный стул, у самых дверей.

Усольцев избегал его взгляда. Но вышло так, что глаза их все же встретились, и Усольцев кивнул в отзет на радушное приветствие Оленева. Но впервые по-настоящему он разглядел его, когда Оленев взял слово. Усольцев заметил, что Оленев тоже постарел, появились мешки под глазами, поредели волосы. Одет он был тщательно, но тщательность эту нес как что-то постороннее, не свое. Это была тщательность Кати, заставившей его сшить этот элегантный костюм и надеть на себя эту рубашку странного рисунка, и этот клетчатый платок тоже дала ему Катя. Там же, где кончалась тщательность Кати и начинался собственно Оленев, было нечто несобранное, грубовато-наивное.

Он был родом волжанин и до сих пор сохранил волжский говор.

— Я, собственно, хотел бы спросить совета,— начал Оленев, слегка окая,— как вести семинар? У меня нет никакого опыта. Боюсь, что выйдет какая-нибудь чепуха. К примеру: студент, участник моего семинара, читает стихи. Бред собачий. Могу я сказать ему, что это собачий бред, или он обидится? — Все смеялись любовно, как смеются родители над проказами своего любимого детища. И кто бы поверил, глядя в эту минуту на Оленева, что перед ними большой поэт...

— Бога ради, Сергей Петрович,—сладко отозвался заведующий творческой кафедрой,— то же самое, но только в более дипломатической форме.

«Кокетничает! — раздраженно думал Усольцев.— Любимец публики».

Усольцев был единственный в комнате, кто слушал Оленева без улыбки. И, видимо, желая и его возлечь в общее веселье, Яроцкий сказал:

— Вот здесь сидит товарищ Усольцев. Он давно

работает со студентами. Правда, у него прозаики. Но, может быть, он все же поделится с нами своим опытом...

Усольцев почувствовал устремленные к нему взгляды собравшихся.

— Руководитель семинара,— начал он хмуро,— это человек, отвечающий за судьбу вверенного ему таланта. Разовьется этот талант или погибнет, в большой мере зависит от нас. Мы не можем создать нечто на пустом месте, но мы можем помочь вырасти художнику, сократить путь его исканий, закалить его в спорах, дать толчок его мыслям. Поэтому выступление Оленева показалось мне в лучшем случае легкомысленным...

Усольцев говорил, не глядя на Оленева, чувствуя, что так говорить не надо. Он словно слышал уже, как Оленев, придя домой, говорит Кате: «А этот-то, твой Усольцев, до сих пор не прощает мне, что ты от него ушла». Что скажет на это Катя? Засмеется? Призадумается?..

— Пусть Оленев вспомнит свою молодость, свои начинания, когда иные говорили о его стихах «бред собачий»,— продолжал Усольцев.— Пусть вспомнит, обижался он в таких случаях или нет...

Усольцев подумал о Назарове, поколебался секунду, рассказать или нет историю его поступления в институт, и решил, что этого делать не нужно. Сказал только:

— Идут к нам люди. Идут доверчиво. И зрелые идут, определившиеся, и молодые, ищущие, и совсем еще юные. С теми трудней. Иногда нужно ставить диагноз, случайно человек открыл в себе талант или случайно попал в Литературный институт... Кто может уверенно, положа руку на сердце, сказать другому: «Ступай, ты бездарен»? Ошибиться легко. И никто не знает, что страшней — назвать способного бездарным или бездарному открыть путь на Парнас... По мне, так второе страшнее.

Оленев слушал Усольцева. Его лицо выражало интерес, но трудно было определить: интерес к словам Усольцева или вообще к личности его? Казалось, взгляд его спрашивал: «Что ты за человек? Мы никогда не сталкивались, не беседовали. Ты, в чью жизнь я так безжалостно вторгся когда-то, давным-давно.,.»

Лицо Оленева сделалось задумчивым и от этого еще более усталым. Что ж! Все же лучше устать от славы, чем от бесславия.

Дневник Виктора

а окном снегопад. Первый в этом году. От него в аудитории совсем •потемнело. Идет лекция Горобцова — теория перевода. Горобцов задал поэтам несколько восточных переводов, они должны

подготовить их к следующему разу. Я тоже записал один подстрочник, с арабского,— так называется пословный перевод текста.

Я прячу то, что умный всегда прятал, Я храню мою тайну так, что она умирает в груди. То, чего сердце просит и что мне дороже всего

на свете, Я не показываю и выставляю напоказ другое. Мне кажется, что мужчина, который

не умеет скрыть волнение сердца. Похож на того, кто снял платье при всем народе.

Покажу Артему. Он в последние дни ходит очень довольный. Его записали в семинар к Оленеву. Это любимый поэт Артема. Артем знает наизусть все его стихи и готов их читать с утра до вечера. Те, кто не любит стихи Оленева,— его злейшие враги. Чудак!

Снег все идет. Бульвар за окнами уже совсем белый. В Томской области тоже выпал снег. Слушал вчера сводку погоды. Снег мешает заниматься. Все смотрят в окно.

Сам Горобцов оставляет кафедру и подходит к окну, смотрит, как падает снег. Но привыкаешь ко всему. Привыкнем скоро и к снегу и не будем замечать, идет он или нет.

*

Собираемся к Тае. У нее сегодня день рождения. Мотались с Артемом после лекций по магазинам, выбирали подарок. Я хотел сложиться и купить сразу от двоих. Но он сказал: «Ей будет приятней получить что-нибудь лично от тебя».

Хотел купить книгу, но боюсь, что куплю не то. Да и полно у нее книг. Случайно зашли в игрушечный магазин. Артем сказал: «Купи ей куклу».

Мы стали выбирать, и все нам не нравилось. Вдруг я увидел одну матерчатую куколку с симпатичной мордочкой. Артем сказал, что чем-то она похожа на Таю. Тем лучше. Стоила кукла четырнадцать рублей. Артем купил коробку конфет, отдал тридцатку. Все. Можно идти на день рождения.

*

Были у Таи. Но опишу все по порядку. Мы обещали приехать к восьми. В семь часов мы были еще дома, и Топси гладила наши рубашки. Мы с Артемом сидели в комнате у девочек и смотрели, как она гладит. У девочек хорошо, на шкафу и на тумбочках стоят сухие кленовые листья.

Пока Топси гладила, мы рассуждали о том, будут ли праздновать день рождения при коммунизме. Мы с Топси решили, что будут. Артем же сказал, что в празднике этом есть что-то языческое и что само по себе событие — появление человека на свет—это еще не повод радоваться. Надо узнать, что за человек родился.

Артем предлагает праздновать лишь дни рождения великих людей.

Во время разговора он несколько раз вынимал записную книжечку и что-то туда записывал. Он часто делает так. Я решил, что он хочет записать кое-что из нашего разговора или хоть на эту же тему. Когда он надевал рубашку, отложив открытую книжку на стол, я заглянул в нее незаметно и прочитал:

...И кажется, все мрачное на свете

Вот этим белым снегом замело...

Меня очень удивило, что Артем думает о своих стихах в такое неподходящее время. Но я ничего не высказал вслух.

Из дому мы вышли втроем в половине восьмого: Топси, Артем и я.

Снег, который выпал утром, растаял, превратился в жидкую грязь. Остались только стихи о нем в записной книжке у Артема. Когда мы подходили к высотному зданию, я почему-то опять вспомнил Аришу. Но спокойно и хорошо, без тоски, которая мучила меня после ее отъезда. Письмо мое все еще не отправлено: я не знаю ее адреса.

Двери нам открыла сама Тая. Она показалась мне очень нарядной в голубой прозрачной кофточке и белой юбке. Я поздравил ее и отдал ей куклу. Кукла ей очень понравилась. Она сказала, что назовет ее Вика — в мою честь.

И вот опять я в этой комнате, у окна с видом на Москву. Но сегодня мне некогда любоваться огнями Москвы. Тая тащит меня в большую комнату, знакомит с «фатером». Это высокий седой мужчина. Оказывается, он геолог, профессор геологии. Преподает в том институте, где я засыпался. Мне кажется, я его даже видел там однажды. Зовут его Валентин Николаевич.

За ужином он рассказал нам такую историю. Когда он был молод и работал где-то на Тянь-Шане в отряде геоботанической экспедиций, он случайно

открыл новый вид розы—розу без шипов. Ему как первооткрывателю предложили дать цветку название. Он хотел назвать его именем любимой. Но таковой еще не было у него в ту пору.

Угощение было роскошное, стол ломился от всяких салатов и пирогов. Я сидел между Таей и ее школьной подругой Ирой — рыженькой девушкой в очках. Каждый раз, когда ее окликали: «Ириша!»,— мне слышалось «Ариша». Есть почему-то совсем не хотелось, хотя Тая и Ира все время уговаривали меня. Я пил грузинское вино, почти не закусывая, и скоро захмелел. Мне стало весело, может быть, потому, что я перестал стесняться незнакомых. Когда начались танцы, я танцевал со всеми подряд: с Таей, ее подругами, с Топси. Профессору, «фатеру» Таи, я сказал:

«Сознайтесь, что вы про розу сочинили? Разве бывают розы без шипов?»

Он сказал, что розы без шипов встречаются, а любимые девушки все с шипами.

Потом все просили Артема, чтобы он почитал свои стихи, но он наотрез отказался, и даже Топси не могла его уговорить. Артем сказал, что почитает стихи Оленева, но девушки, подруги Таи, заявили, что тогда уж лучше потанцевать.

И опять все танцевали. Я вышел в коридор покурить. Домработница Капа, вся сияя от любезности, пригласила меня в кухню. Там они хозяйничали — Капа и мать Таи, седая, ярко накрашенная женщина, похожая чем-то на жену нашего соседа, страхового агента, которого я изобразил в сзоем рассказе.

«Присядьте,— сказала она, вытирая тарелки.— Почему вы у нас так редко бываете? Таечка много о вас рассказывает. Вы живете в общежитии? Бедненький! Впроголодь, наверно? По-студенчески? Приходили бы к нам обедать!.. У нас вкусно».

«Да уж не то, что в столовой»,— добавила Капа.

Я понял, почему Капа так любезна со мной. Капа — зеркало, в котором отражается настроение ее хозяев.

Я докурил и хотел уйти к ребятам, но считал это неудобным.

Хорошо, что за мной пришла Тая. Она поззала меня танцевать вальс. Мы танцевали сначала в большой комнате, потом перешли в Таину и все продолжали кружиться. От вина или от вальса, не знаю, у меня закружилась голова, и я остановился резко, так что мы чуть не упали. Я увидел, что дверь закрыта и мы в комнате одни.

«Поцелуй меня!» — сказала Тая.

И я поцеловал ее. Мне стыдно писать об этом, но я решил писать все как есть. Иначе какой смысл в дневниках? Я поцеловал Таю, хотя знал, что люблю Аришу. Только Аришу, и никого больше. И когда Тая спросила: «А как бы ты назвал розу без шипов, если бы ты ее нашел?»,— чуть не сказал: «Ариша». Но вовремя вспомнил слова арабского подстрочника:

Я прячу то. что умный всегда прятал,

Я храню мою тайну так, что она умирает в груди...

Я не смог все же покривить душой и сказать., что назвал бы розу именем Таи. Я ответил: «Не знаю!» По-моему, Тая обиделась. Ей исполнилось сегодня двадцать лет.

Сидели вечером в общежитии. Артем рассказывал, какие в прошлом году у нас в институте шли бои и дискуссии. Некоторые ребята целиком зачеркивали все, что есть в нашей поэзии, и заявляли, что надо писать по-новому, совсем по-иному. «Конечно,— сказал Артем,— серости у нас в поэзии немало, и доля правды в их словах была. Но сами-то они что могли противопоставить этой самой серости? Ничего нового. Кривлянье, ломаные фразы, пустозвонство— вот все, что они имели. Оригинальничали, слова стали задом наперед ставить... Но ведь это все уже пройденный этап. И Хлебников и Крученых со своим «еуы». Насчет «еуы» я не понял, и Артем объяснил мне, что когда-то этот самый Крученых предлагал заменить слово «лилия» этими звуками, потому, что они в большей степени выражают цветок. По-моему, это «еуы» скорей похоже на волчий вой, чем на цветок.

Артем сказал, что у ребят шло это не от богатства чувств и мыслей, а от пустоты, от незнания жизни. А ведь многие из них способные, даже талантливые люди... Тут Артем выразительно посмотрел на меня и сказал:

«Между прочим, Таечка тоже примыкала к этой группе. Как критик!» — и засмеялся.

Кукин не может равнодушно слышать слово «Тая». Он позеленел и процедил сквозь зубы: «Душить таких надо!»

«Не душить, а пороть,— ответил Артем.— Душат врагов, а выпороть иногда и родного сына приходится.— Он помолчал и добавил:—А с серостью в литературе надо бороться. Только не так. По-настоящему...»

Засыпая, я вспомнил «еуы», и на меня напал смех.

*

Не писал дневник уже три дня. Некогда. После лекций репетируем капустник. Вечерами ходим по квартирам: скоро выборы, и все мы работаем агитаторами в ближних домах. Кукин сочинил частушку:

В нашей «агитации» мало нужды: большинство наших избирателей сами агитаторы. Но все же мы ходим к ним, проверяем списки: правильно ли указаны фамилия, имя, отчество и год рождения. Разносим пригласительные билеты на доклад или концерт. Чего только не насмотришься, ходя по квартирам!

«У царя было три сына: два умных, а третий — поэт»... Это из капустника.

Был вечер в институте, посвященный студенту пятого курса Валентину Кауроау. Обсуждалась его повесть. Зал был набит битком. Сначала выступил Валентин Кауров: рассказал о работе над повестью. О том, как он ездил на Алтай, в те места, где вырос, и что там увидел. Потом он прочитал главы из своей повести.

Многие выступали. Директор института Яроцкий сказал, что у Каурова есть три наблюдательности: психологическая, бытовая и пейзажная. После всех выступил Усольцев и разгромил повесть. Этого никто не ожидал. У Каурова стал бледный вид. Вот, оказывается, как бывает.

Перед сном, уже в кроватях, долго говорили об Усольцеве. Кукин очень возмущался и называл выступление Усольцева «злостным» и «клеветническим». Даже Артем сказал, что в выступлении Усольцева было больше от плохого характера, чем от ума, хотя, в общем, повесть «не блеск». Мне жаль Каурова, все же он трудился, писал... Когда я слушал Яроцкого, я соглашался с ним, а когда стал говорить Усольцев, я стал соглашаться с Усольцевым, и повесть мне перестала нравиться. Выходит, что нет у меня своего мнения. Позор!!!

Письма от Ариши все нет. Должно быть, она забыла обо мне. А я, дурак, все жду. Когда зижу s окно, как во двор входит почтальон, сильно бьется сеодце. Напрасно. Письма нет. Вчера на перемене Кукин сказал:

— Виктор, тебе есть письмо,..

Я побежал вниз — там на столике у вахтера обычно кладут письма — и увидел письмо... из дому. У меня такое чувство, будто Кукин меня обманул.

#

Сижу в пустой аудитории. Решил написать рассказ. Усольцев советует писать о том, что хорошо знаю. Домашних я уже описал. О школе писать неохота Надоела она мне за десять лет хуже горькой редь; ки. Уже час бьюсь над чистым листом. Мысли рассеяны, и в голову ни черта не идет. Лучше пошел бы прогуляться с Артемом. Он звал. Вот Артем действительно знает жизнь, дай боже!..

*

Мечтаю о жизни. О настоящей жизни. Прошлое прошло, его можно только вспоминать, а будущее темно, его не угадаешь. Жить нужно только настоящим. А его пока нет. Так и проходят дни за днями. Хочется курить, но папиросы кончились. Пойти, что ли, купить? На улице бело. Снег уже не тает.

*

Читаю «Избранное» Короленко, рассказы о бродягах. Особенно понравился рассказ «Убивец». Я не знал, что Короленко так хорошо пишет, хотя там, дома, жил на улице, носящей его имя.

В воскресенье бродил один по Москве. Я люблю ходить по широкой и оживленной улице Горького. Незаметно дошел до Охотного ряда и решил зайти в Музей Ленина.

Переходя из зала в зал, я осматривал вещи, принадлежавшие Ленину: чайник, топор, весла, которыми Ленин пользовался на станции Разлив, а также книги, рукописи, фотографии. Обойдя все залы, я зашел в большой и высокий зал. Тут были стулья и экран. Кроме меня, сюда пришло еще человек десять, и нам стали показывать картину, в которой были кадры с Лениным, снятые еще при его жизни. Показали также и похороны Владимира Ильича. Когда я смотрел, как к Колонному залу Дома союзов шел народ проститься с Лениным, у меня невольно навернулись на глаза слезы. Нельзя смотреть на это трогательное зрелище равнодушно. Нельзя не любить Ленина, этого мудрого и простого человека.

*

Скоро ноябрьские праздники. Ко многим приехали и приезжают гости. По этому случаю в общежитии мы повесили плакат: «Помни, что живешь среди гостей!». Я никого не жду. Жду только письма...

Здравствуй, Витя!

Наверно, ты думаешь, что я забыла тебя. Нет, я не забыла тебя. Просто не было возможности сесть и написать письмо. Сейчас пишу, сидя за столом в маленькой районной гостинице. Называется она «Дом приезжих». Это бревенчатый одноэтажный домик, в нем всего восемь комнат. Четыре из них заняла наша труппа.

Трос с полозиной суток простояла я у окна, а поезд мчался день и ночь через степи, леса и горы. Витя! В какой огромной стране мы живем! Мы проезжали Волгу, Уральский хребет. Поезд шел через три туннеля, которым, казалось, не будет конца. Было страшно и хорошо. Мои спутники, те, что—помнишь?— сели в вагон перед самым отходом поезда, оказались славными ребятами. Одного звали Петя, другого Леша. Петя играл на гитаре, а мы пели. В Омске они сошли. Петя работает комбайнером, Леша — тракторист. Оба они целинники.

На четвертые сутки к вечеру поезд пришел в Новосибирск. Это большой город. Но я видела только красивый, облицованный розовым мрамором вокзал. В три часа ночи я пересела на поезд, идущий в Томск. Мы ехали по ветке мимо станции Тайга. И вокруг была настоящая тайга. А соседи мои были настоящие сибиряки. Один парень — он работает на лесозаготовках в тайге — рассказывал, как ходил на медведя. Я спросила, большие ли медведи попадались ему. Я думала, что он покажет руками, вот, мол, какой величины. А он назвал цифру, не помню, сколько-то, в центнерах...

Витя! Может быть, мне только кажется так поначалу, но сейчас я счастлива. Я попала в страну героев, о которых читала только в книгах.

С первых дней я полюбила Сибирь, В труппе меня встретили как родную и сразу же поручили роль. Правда, небольшую пока, роль дезушки Алены в пьесе «Свежий ветер». Это пьеса сибирского драматурга о наших днях. Образ Алены близок мне: это девушка, которая ищет свое счастье в жизни. Война помешала ей получить высшее образование, а ее любимый — студент— готовится стать инженером.

Мы выступаем также с концертами. Я читаю стихи, иногда пою. Всего' нас в труппе семнадцать человек. Состав очень разный. Есть тут и настоящие артисты. Одна пожилая актриса в молодости играла Катерину в «Грозе» Острозского и была знакома со Станиславским.

Ну, вот все мои новости. Пока что будем обслуживать Томскую область, так что пиши по адресу: город Томск, Главный почтамт, до востребования, Листовой Ирине.

На этом кончаю. Жду ответа.

Ариша.

Сейчас я подумала, как странно: стояли рядом на Ленинских горах, а теперь четыре тысячи километров разделяют нас».

Он был огромного роста, этот бородач с молодыми карими глазами. Виктор увидел его впервые, придя в подшефную квартиру к своим избирателям незадолго до выборов. До сих пор здесь он встречал лишь двух тихих пожилых женщин.

Бородач был похож на Миклухо-Маклая. Он с высоты своего роста глянул на вошедших Виктора и Кукина и сказал:

— Входите, ребята. По какому вопросу? Агитаторы? Отлично. Нет, в списки меня зключать не надо. Ко дню выборов я должен вернуться к себе. Такие ребята, дела...

Он усадил их на диван и обратился к одной из женщин:

— Согрей-ка нам, мама, чайку. Студенты? — спросил он.— Из какого же института? Будущие инженеры?

— Точно,— сказал Кукин.— Инженеры человеческих душ.

— Писатели, значит? Отлично. Давно не беседовал с писателями, да, признаться, и не знаю, о чем с ними беседовать. О книгах, наверно. Что новенького вышло?

Кукин наззал несколько книг.

— Не читал,— сказал бородач.— Не слыхал даже. Темнота, братцы. Беспросветная темнота! Ну, а в Москве что нового? Пять лет не был. Сегодня прилетел, ничего еще не видел, не знаю. Рассказывайте!..

Кукин стал рассказызать о строительстве в Юго-Западном районе, о панорамном кино, о стадионе в Лужниках. Виктор молча рассматризал незнакомца, стараясь угадать, сколько бородачу лет.

Комната, довольно большая, стала казаться тесной с его появлением. Видно было, что он вырос из нее, как вырастает ребенок из детской одежды. Стул, на который он сел, затрещал под ним, пол скрипел под его шагами. Мать и тетка смотрели на него, запрокинув головы.

Подали чай с баранками и клубничным вареньем.

— Ты бы, Славик, все-таки сбрил бороду,— сказала его мать, влюбленно глядя на сына.— Видеть тебя не могу!.. Ну, скажите, товарищ агитатор,— обратилась она к Виктору,— сколько Славику можно дать лет?

Виктор еще раз внимательно взглянул на бородача. Тот подмигнул ему.

— Тридцать пять,— сказал Виктор.

— Мало,— пробасил бородач.— Прибрось еще.

— Сорок,— сказал Кукин.

Мать бородача с укоризной покачала головой,

— А ты и рад? — спросила она.— Чему ты рад?

— Я рад,— сказал бородач.— Я рад, что завтра в управлении со мной не будут говорить, как с мальчишкой... Так вот, товарищи агитаторы, перед вами отсталая личность, прибывшая из недр Сибири. Забыл представиться: Ростислав. В детстве имел два имени: Ростик и Слава. Насчет славы пока дело обстоит неважно, а ростик — действительно ничего.

— Вы от Томска не очень далеко? — спросил Виктор.

— Вообще-то поблизости. Правда, у нас расстояния иначе меряются. А что, родня у вас там?

— Да нет. Так просто,— смутился Виктор.— Расскажите немного о себе, о своей работе,— попросил он.

— Что о ней рассказывать,— отмахнулся Ростислав,— ищем один камушек, вот и все.

— Какой камушек? — спросил Кукин.

— А уж этого я вам, ребята, не могу сказать.

Он двумя пальцами нырнул в сахарницу и извлек кусок сахару. Виктор заметил, что пальцы у него были очень длинные, гибкие, хорошо развитые.

— Славик, щипчики,— простонала мать.

— Виноват, одичал,— засмеялся Ростислав.— Ребята, — сказал он, — вы что-то приуныли. А еще агитаторы! Кто кого агитирует: вы меня или я вас? Ну-ка, расскажите, о чем вы пишете. Критику, небось?

— Стихи,— сказал Кукин.— Я стихи, а он прозу. Рассказы, в общем.

— Стихи я люблю,— сказал Ростислав, с интересом поглядев на Кукина.— Мы ведь, геологи, в душе все немного поэты. Ну-ка, мать, передай мне гитару...— попросил он.

В его руках гитара казалась игрушечной. Ростислав стал настраивать ее. Подкручивая колки на грифе, он объяснил:

— Сейчас я вам нашу шуточную сыграю. Про парня одного нашего. Сами сочинили, так что не обессудьте.

И он запел, негромко, подыгрывая себе на гитаре:

Голос у Ростислава хрипловатый, но приятный. Он пел, и с каждым куплетом перед Виктором все ясней вырисовывался этот злосчастный Пилипенко.

Виктор слушал песню, и ему казалось, что с Ростиславом они давно друзья и этот чудак Пилипенко знаком ему тоже.

Виктор смотрел на Ростислава почти с завистью. «Ищем камушек»... Как коротко и скромно сказал он о своей работе! А ведь, по всему судя, работа у него очень ответственная, секретная. Счастлизый, вернется скоро к своим, захочет — в Томск завернет по пути, захочет — и увидит Аришу!

«Эх, не вышло из меня геолога!» — с завистью подумал он вдруг.

— А теперь вы почитайте, — отложив гитару, обратился Ростислав к Кукину.— Такое что-нибудь, знаете... Чтоб до сердца.

Кукин устремил взор к потолку. Виктор с беспокойством ждал, что он станет читать. Неужели те самые, про завод: «Даешь!» — сказала молодежь». Но Кукин откашлялся и начал что-то совсем новое. Виктор этих стихов не знал. В них говорилось о том, как ждали на целине !молодежь во время уборочной. Стихи были красивые, звучные.

Виктору понравились четыре строчки:

За окном сеется мелкий снежок. Грязь на улице, мокро. Ночью шел дождь. В зимнем дожде есть что-то нездоровое, тревожное. Всю ночь Усольцев слышал сквозь сон постукивание капель о железный карниз окна, как будто птицы клюют зерно.

Вечером у него щемило сердце. Ксюша испугалась, побежала звать Духмана. Сосед Борис Маркович Духман, по профессии врач-рентгенолог, пользовал всю квартиру. Самым главным его пациентом был Андрюшка, сын Дуси Огородченко. Андрюшка любил лечиться у дяди Бори: тот умел смотреть

горло без ложечки и не забывал вместе с горьким лекарством прописать плиточку шоколада. Шоколад доктор приносил сам: он знал, что Дусе это не всегда по карману. Когда Дуся пробовала возражать, он уверял ее, что шоколад куплен им в аптеке и обладает особым целебным свойством.

Борис Маркович зашел к Усольцеву как был, в пижаме. Кругленький лысый человек этот сразу вносил с собой спокойствие. Усольцеву показалось даже, что с его приходом сердце перестало щемить. Они поговорили о вылазках реваншистов в Западной Германии, посетовали на то, что опять откладывается совещание на высшем уровне. Лишь после этого Духман сказал:

— Рубашечку!

Это означало, что нужно снять рубашку. «Работайте!»— скомандовал он. Это означало, что выслушиваемый должен дышать. «Лучше работайте!» Это означало: «Дышите глубже». «Стоп!» При этом дыхание задерживалось на вдохе. И наконец: «Оденьтесь!»

— Сосудики,— сказал он., свертывая резиновые кончики трубки.— Тахикардия. А так ничего страшного. Тона чистые, органических изменений нет. Ва-лерьяночки попейте. Валерьянка лучше всего. И полежите денек.

Короткий зимний день начался с темноты, с быстрых шагов в коридоре, с торопливых голосов: «Борис Маркович, ваше кофе!..», «Андрюшка, уши не забудь!», .«Неужели брать зонтик?»

Потом все стихло. Серый рассвет вытеснил темноту. Ксюша принесла газеты. В «Литературной» на третьей полосе была рецензия на новый роман Тро-пинина, тут же был помещен цикл стихов Оленева. Это была лирика, хорошая лирика. Усольцев искал за строчками Катю, ее глаза, губы — и не нашел. Это были стихи о другой женщине. Может быть, это была та же Катя, но иная, какой была она в восприятии Оленева. Эта Катя была чужда Усольцеву, и все же стихи не оставили его равнодушным. Захотелось прочесть их еще раз самому, дать почитать Ксюше. Позавтракав яичницей и крепким чаем, он принялся читать рецензию на Тропинйна. Как всегда, его хвалили. И чем дальше читал Усольцев выспренние слова рецензии, тем больше его охватывало раздражение. «Необычайно выпукло и зримо», «во весь рост встает», «ярко и красочно»... «А если б его вдруг стукнули, обрадовало бы это меня? — подумал он. И почувствовал:—Да, обрадовало бы.. Так радовало когда-то в гимназии, когда какой-нибудь зубрила получал двойку».

Он подумал о том, что в молодости они хвалили друг друга щедро и ругали смело. Теперь же, с годами, стали скупиться на похвалы и остерегаться горьких слов. Полуоткровенность.,. Что может быть хуже этого? Она убивает все: доверие, дружбу, талант...

С десяти утра начались телефонные звонки. Звонили из издательства — просили взять на рецензирование рукопись. Потом из института—спрашивали, состоится ли семинар. Усольцев сказал, что болен.

— Впрочем,— добавил он, подумав,— желающие могут прийти ко мне домой к пяти часам.

Повесив трубку, он позвал Ксюшу и попросил, чтобы она прибрала в его комнате, так как придут студенты. Он был рад, что не отменил семинар. В болезни главное — не распускаться, а то расхвораешься надолго.

Он застелил ковром тахту и прилег на нее в пижаме. Ксюша собирала окурки, вытирала пыль с настольной лампы. Постепенно кабинет Усольцева приобрел непривычно опрятный вид.

— Так бы всегда,— сказала Ксюша, обводя комнату брата последним взглядом.— Теперь кого угодно можно в гости позвать. Хоть короля Непала...

Студенты пришли ровно в пять. Их.было немного: остальные, узнав, что Усольцев болен, успели разойтись. Румяные, дышащие прохладой и здоровьем, почему-то ступая на цыпочках, они вошли в кабинет к Усольцеву вслед за Ксюшей и нерешительно остановились. Первым вошел Виктор Назаров, и Усольцев, вспомнив капустник, подумал: «С этим ухо держи востро. Все подмечает...»

Виктор оглядывал комнату с нескрываемым любопытством. Его взгляд остановился на книжных полках и пополз к самой верхней, туда, где стояла повесть «Зацепа», изданная в тридцать втором году. Зеленые броские корешки нераздаренных книг, повторенные тридцать раз, бросались в глаза. Было похоже, что это собрание сочинений в тридцати томах. «Тема для капустника»,— подумал Усольцев, ухмыляясь в душе. И вдруг Усольцеву отчаянно захотелось похвастаться чем-нибудь, удивить своих молодых друзей. Но глаза Тамары — студенты зовут ее Топси—уже впились в фотографию, укрепленную над тахтой, узнали, расширились, засияли. И Усольцев понял: их не надо удивлять. Их сердца и так открыты удивлению, радости, восторгу.

— Виктор Павлович... Это Маяковский, да? А рядом вы, в белой рубашке...

Они сгрудились возле тахты, почтительно, не дыша, разглядывали снимок, сделанный больше чем четверть века тому назад...

— Вы его знали? Знали? — спрашивала Юля Бодрых, совсем еще девочка, почти школьница, близоруко щуря голубые глаза.— Какой он был?

Они читали его стихи и книги о нем, но они хотели услышать от очевидца, пусть в сотый раз, пусть какой-нибудь пустяк, мелочь.. '

— Последняя встреча наша была на его выставке «Двадцать лет работы», — начал Усольцев и вдруг, как живого, увидел его, огромного, с аккуратным затылком и мощной, похожей на ствол дерева шеей, с тяжелым, суровым поначалу взглядом, готовым дать отпор. Увидел скорбную складку возле рта, зло прикушенную папиросу.

Потом они сидели в ресторане. Тогда он помещался еще в подвальчике дома Герцена. Случайно попали за один стол. Дверь скрипнула — кто-то вошел. Усольцев обернулся. Маяковский сказал отчетливо, бесстрастно:

— Не ждите. Она не придет...

Кого ждал он и знал, что не надо ждать? Поэзию? Женщину?

Усольцев рассказывал неторопливо, отдаваясь воспоминаниям. Он понял уже, что этот семинар пройдет в беседе, и был в душе рад этому. Ему хотелось поговорить самому, вспомнить молодость, шумные вечера в Политехническом, встречи с людьми, на которых летящее время уже навело «хрестоматийный глянец».

Горький, Маяковский, Алексей Толстой... Студенты слушали, как завороженные, а он показывал им фотографии с автографами, старые, пожелтевшие журналы и книжечки первых советских лет, изданные на грубой бумаге, с занозами древесины.

Студенты ушли поздно. Они были готовы слушать Усольцева до ночи, но Ксюша решительно выпроводила их. Только Виктор Назаров задержался в дверях. Казалось, он хочет о чем-то спросить, но ждет, пока выйдут товарищи.

— Виктор Павлович,— сказал он, когда дверь закрылась и они остались вдвоем в комнате.— Можег так случиться...— Он замолчал, как бы стараясь справиться с волнением.— В общем, может так случиться, что мы не встретимся больше. И я хочу сказать вам, как благодарен за все... За все...

Он быстро пожал Усольцеву руку и вышел из кабинета. Усольцев ничего не понял. Что стряслось? Почему Назаров прощается, за что благодарит?

В течение вечера Усольцев часто возвращался мыслями к этому странному прощанию. Чудной парнишка! Что-то трогательное и юное было в нем, и вместе с тем в живом взгляде серых глаз светились ум, понимание, пытливость. Уж не задумал ли он уехать, бросить институт? Но ведь это нелепо. Он способней многих.

Усольцев включил радио—передавали музыку. Под музыку хорошо думалось. Разговор со студентами взволновал его. Из глубин памяти, как затонувшие корабли со дна моря, поднялись давно забытые события и лица. «Не пора ли сесть за воспоминания?— думал он, слушая Грига.— Оставить все и засесть. Перерыть свои архивы. Сколько лет я еще протяну, неизвестно. А им, молодым, нужна такая книга. Это будет живая история нашей литературы, все вместе — удачи и несбывшиеся мечты, достижения и провалы...»

От волнения Усольцев поднялся с тахты, сел. Давно на душе не было так хорошо и молодо. Он уже видел книгу написанной — увесистую рукопись, потом гранки, верстка. Он напишет обо всем, как было. Ничего придуманного, только то, что подскажет память...

Усольцев думал о своей будущей книге и видел перед собой Кольку Тропинина, в порыжевшей гимнастерке и галифе; видел застенчивого Оленева, в черной сатиновой косоворотке; видел красавца Яшку Самсонова, журналиста, погибшего в Испании, и Валерия Ковалевского, павшего смертью храбрых в Отечественной войне.

Ожившие, прежние, они окружили его толпой и говорили все разом, перебивая один другого.

Мелодия нарастала. Исполняли «Песню Сольвейг» — песню радости и скорби об ушедшем.

— Ксюша, посиди со мной,— сказал Усольцев

сестре, принесшей ужин.

Она взглянула ему в лицо, пораженная его непривычно мягким тоном, и испугалась. Лицо брата горело, глаза лихорадочно сияли.

— У тебя жар,— сказала она.— Я сейчас позову Духмана?..

— У меня жар,— согласился Усольцев.— Однако Духмана звать не надо. Это другой жар. Другого свойства... Понимаешь, сестра? Я задумал одну книгу. Если придется, я оставлю все: рецензии, преподавание. Но я должен ее написать...

Огромная луна заглянула в окно. Из коридора доносились голоса соседей. Говорили, что к вечеру ударил мороз, кляли гололедицу. Духман рассказывал анекдот о том, как один больной спросил врача: «Почему это руки моют каждый день, а ноги никогда?» Все смеялись.

Усольцев почувствовал внезапную усталость, пришедшую на смену оживлению. Он снова лег, закрыл глаза. Впечатления дня и воспоминания путались. В памяти звучал голос Виктора Назарова: «Я хочу сказать вам, как благодарен за все...» Маяковский за столиком ресторана, рецензия на Тропинина в «Литературной газете», Оленев в черной косоворотке читал стихи, напечатанные сегодня в газете...

Усольцев увидел Катю, Екатерину Оленезу. Она брала с полки его книгу — ту, еще не написанную, заветную книгу об их молодости;—и, не читая, бережно листала страницу за страницей... Ее лицо затуманилось и сквозь легкую дымку казалось молодым и далеким. Что искала она там, в его будущей книге, между страниц?

Дневник Виктора

Был опять в шестой квартире на Бронной. На этот раз один, без Кукина. Ростислава дома не застал. Были только две старушки — его мать и тетка. Мать сказала, что Ростислав сбрил бороду. Далась ей эта борода! Еще она сказала, что скоро он уезжает и что застать его невозможно: он весь день в управлении. «Кто хочет, тот добьется»,— сказал я бодро, но на самом деле так огорчился, что чуть не забыл отдать ей билеты на концерт для избирателей.

Завтра утром не пойду на лекции, буду караулить Ростика возле дома. Боюсь одного,— что он пойдет на попятный. Я уже все продумал. Хочу ехать.

Пишу в общежитии, за нашим хромым столом. Все еще на лекциях. Идут последние часы. Только что вернулся из управления. Но начну все по порядку. Утром я, как и было задумано, не пошел на лекции, а, умывшись, сразу отправился на Бронную, к дому, где живет Ростислав. Было еще темно, в домах горел свет. Я стал поджидать его у дверей. Все время из парадного выскакивали люди, и я боялся, что пропущу его или не узнаю, — ведь он уже без бороды. К тому же во дворе, хоть и горел фонарь, было не слишком светло. Утро было морозное. У меня замерзли ноги и уши, когда наконец появился Ростислав. Я узнал его сразу, чего нельзя сказать о нем. Он очень удивился, когда я сказал ему, зачем пришел. Он посмотрел на часы и предложил поехать с ним в управление и

поговорить обо всем по дороге. Мы пошли к метро. Без бороды он стал моложе, и мне было с ним как-то свободней. «Пошли в темпе», — сказал он. И мы зашагали «в темпе», верней, помчались, только снег скрипел под ногами да пар клубился. Я рассказал ему все. Он сказал:

«Ну что ж... Придумаем что-нибудь...» — и сознался, что в тот раз предлагал поехать просто так, несерьезно.

«Откуда я знал,— сказал он,— что среди вас найдется чудак, который бросит институт и поедет «кормить мошку».

В управление приехали быстро; оно помещается в большом, недавно выбеленном доме. Ростислав отправился по своим делам, велел мне подождать внизу, в бюро пропусков, гак как я не захватил паспорта. Я прождал его полтора часа. Пока он там ходил, я пересмотрел тьму народа. Изо всех городов страны — инженеры, командиры раззедотрядов, шоферы... Иркутск, Махачкала, Ангрен... Очень чувствовалось, как кипит жизнь. Я сидел и думал: «Скоро в эту жизнь выйду я...» От этих мыслей холодело в груди. Правильно ли я поступаю? Пока никому о своих планах не говорю. На всякий случай попрощался с Усольцевым на семинаре. Он, по-моему, удивился и ничего не понял. Неважно, со временем он все поймет. Так я сидел, погруженный в свои мысли, среди гула голосов и суеты. Наконец явился Ростислав. Он сказал, что ему, видимо, придется задержаться, поэтому я могу уйти.

«Ты твердо надумал? — спросил он, пристально глядя мне в глаза.— Ну, что ж... Поедем. Поработаешь зиму лаборантом. Оклад, сам понимаешь, небольшой. Ну, да не меньше, чем ваша стипендия. Проживешь. А весной возьму тебя с собой в тайгу, коллектором... Решено?»

На этот раз он говорил серьезно.

Я сказал:

«Решено!»

На обратном пути я думал об Арише, о том, что скоро увижу ее, о том, как она удивится...

Я давно ответил на ее письмо, а от нее все нет ответа. От письма до письма забываешь, о чем писал. Такая переписка теряет смысл. Придет ли ее ответ за то время, что осталось мне быть здесь? Через неделю я еду. Решено!

Слышны голоса во дворе. Должно быть, кончились лекции. Сейчас явится Кукин, будет спрашивать, почему я не был на лекциях. Скоро сессия. Э, да ладно! Теперь все равно.

Прощай все! Почему, когда уезжаешь, все кажется таким хорошим? Мысленно прощаюсь со всем, на что падает взгляд. Прощай, улица Горького! Памятник Пушкину, прощай! Прощай, скамейка в садике, на которой я спал, и узкие коридоры института, прощайте... Прощайте, ребята!

Сессия, сессия... Все разговоры о ней. У нас на курсе создан тайный комитет по подготовке шпаргалок — «шпаргалитет». От комитета комсомола предложили ввести в «шпаргалитет» Кукина. Он сказал: «Вы меня в это дело не впутывайте». Ответы на вопросы по всем билетам разделили, каждый должен подготовить три билета. Дали и мне работу. Я хотел отказаться, но не нашел предлога. Пишу шпаргалки. Делается это так: вопрос — ответ, вопрос— ответ... А внизу — «свои мысли». В этом разделе ты пишешь от себя, какие «свои мысли» вызвала эта книга у того, кому достался данный билет... «Профессора любят, когда у студента есть свои мысли,— объяснила мне Топси.— Но если тот, кто получит шпаргалку, книгу не читал, то и «своих мыслей» у него быть не может... Приходится брать напрокат чужие «свои мысли»...» Бред какой-то!

Вчера составлял шпаргалку по повести «Тристан и Изольда». Это повесть о том, как дзое любили друг друга. Содержание записал легко. Потом стал думать, какие мысли вызывает эта повесть, но ничего не получалось. Я вспоминал Аришу и думал о ней. Может ли в нашем веке быть такая верная и самоотверженная любовь? Я думаю, может. Но не все считают так. Один студент второго курса сочинил даже такие стихи:

Не нравятся мне эти стихи. Не умеешь любить — пеняй на себя, а не на столетие. Так я думал по поводу повести «Тристан и Изольда». Но ведь об Арише не запишешь в шпаргалку. И я оставил графу «свои мысли» незаполненной. Кому-то попадется моя шпаргалка? Я буду тогда уже далеко отсюда.

Сегодня получили стипендию. Сразу отложил деньги на билет. Собираюсь зайти к Леле. Может быть, она расскажет что-нибудь новое □б Арише. Письма все нет.

Был у Лели. Лучше бы я не ходил к ней. В голове все спуталось. Не знаю, как быть. Я пришел в кафе. Оно теперь в зимнем помещении. Там уютно, мягко светят лампы. На стенах картины, на полу ковры. Я выбрал час, когда посетителей мало,— между обедом и ужином. Сел в дальнем углу за один из пустых столиков. Я узнал, что его обслуживает Леля. Увидев меня, она обрадовалась. Спросила: «Закажешь что-нибудь?» Я заказал булочку и кофе. Хотел заказать и для нее, но она засмеялась: «Что ты!»

Она быстро сбегала и принесла мой заказ. Потом, убедившись, что новых посетителей нет, присела на стул напротив меня. Я рассказал ей свои планы. Она всплеснула руками и сказала, что я сумасшедший. Потом она стала отговаривать меня, говорила, что дважды не везет — второй раз дуриком в институт не примут. Говорила, что, мол, дуракам счастье, да они не умеют его ценить...

Потом спросила, часто ли пишет мне Ариша. Я сказал: «Часто»,—хотя получил за все время одно письмо. И спросил: «А тебе?» Она порылась в кармане и достала письмо: «Вот первое получила вчера, почитай». Лучше б она его не давала мне! Все письмо было о Пете — о том парне, ее дорожном спутнике. О том, какой он веселый, какой сильный, умелый. Какой замечательный комбайнер. Можно было подумать, что она с ним работала на комбайне. Я читал и сам чувствовал, как у меня дергаются губы. Я боялся поднять глаза на Лелю и, хотя давно прочел письмо, все еще сидел, уставясь з него.

Наконец Леля сказала: «Ну, хватит тебе изучать его. Вон уже гости пришли, меня ждут».

Гостями она называет посетителей кафе. Я отдал ей письмо, и она ушла к занятому столику. Там сидели пожилые люди — муж и жена. А может, и не муж и жена. Я остался один и стал большими глотками пить кофе. Я не думал, что делаю. Ни пить, ни есть мне совсем не хотелось. Я допил кофе и, оставив на столе деньги, ушел.

Я шел по улице, как слепой. В горле застрял комок. Мне было жаль себя, своих мыслей об Арише, своих надежд. На улице было морозно и солнечно, столбами поднимались к небу розовые дымы. Как самовары, золотились макушки кремлевских церквей. Белела снежная Москва-река под мостом. Пар вылетал изо всех ртов. «Ладно,— приговаривал я сам себе, — пусть так... ладно же...»

Я пришел в общежитие и достал письмо Ариши. Оно было со мной, но я не хотел читать его на улице. Перечитал то место, где о Пете. И как это раньше я не обратил внимания на эти строчки? Должно быть, я слишком самоуверен. А как же понять слова: «Ее любимый — студент»? Не знаю. Наверно, они не имеют никакого другого смысла и относятся только к пьесе, в которой она играет.

Самолюбие мое было задето, и я понял, что не успокоюсь, пока не приму какое-нибудь решение.

И я принял их — сразу два:

первое — стараться не думать об Арише (это самое трудное),

второе — не писать ей (это легче).

Засыпая, я вспомнил, что не отнес Ростиславу деньги на билет. А вдруг завтра будет уже поздно?

“Tише! Идет экзамен».

Когда на дверях аудиторий висят такие таблички, невольно чувствуешь холодок в спине, хотя бы экзамен тебе предстоял не сегодня,

а завтра.

В институте началась сессия.

Экзамены проходили без чрезвычайных происшествий. Пятерки получали те, кто приходил за пятеркой, тройки—те, кто мечтал о тройке. Двойки были редки. На первом курсе их не было совсем. Виктор сдал три зачета и два экзамена. Ему попадались легкие билеты, к шпаргалке пришлось прибегнуть только один раз — на экзамене по старославянскому. Развернув ее, Виктор узнал, что слово «Симеон» пишется с «крышечкой». «И мне «крышечка»,— подумал он. Но все же сдал на тройку.

«Люблю на тройке разъезжать!»—беспечно напевал он, возвращаясь с экзамена, вполне довольный своей судьбой.

Оставалось одно — русская литература. Преподавал ее ехидный горбатенький профессор Рыбчевский. Перед ним дрожали студенты всех курсов.

Накануне экзамена Виктор с тоской просмотрел огромный список литературы, которую надо было прочесть к экзамену. Едва ли треть он читал, половины же не знал и понаслышке. Виктор приуныл было совсем, но к нему подошла Юля Бодрых и сказала:

— Тебе известно, что мы собираемся всю ночь готовиться? Будем друг другу рассказывать, кто что успел прочесть. В пятой аудитории. Придешь?

— Приду!—с радостью согласился Виктор.

Первокурсники собрались в институте к восьми вечера. Здесь были все: и самые нерадивые, те, что никогда не вели записей, и прилежные, вроде Юли Бодрых и Кукина. Эти пришли со своими конспектами.

Впрочем, тряслись они так же, как и другие.

Сначала ничего не получалось: все шумели, острили и хохотали, но веселье это немного походило на истерику — слишком бурно хохотали по всякому ничтожному поводу. Рассказчиков — первый рассказывал Кукин — все время перебивали.

— И вот ее полюбил один довольно сиятельный граф,— говорил Олег, вызывая новый взрыв смеха.

Наконец понемногу вошли в работу. Список прояснялся. Виктор ставил птички возле названий тех книг, содержание и идею которых он уже усвоил. Память у всех работала с полной нагрузкой.

Не заметили, как наступила глубокая ночь. Уже кое-кто дремал, подложив согнутый локоть под голову. У остальных глаза были, как у кроликов. Старик-вахтер несколько раз заглядывал з дверь и спрашивал:

— Спать-то когда будете, полуношные?

Виктор незаметно для всех покинул аудиторию. Часы над столиком вахтера показызали четыре.

Он, без пальто и шапки, спустился по лестнице, вышел во двор.

Было тихо и снежно. Темнели квадратами окна общежития. Там безмятежно спали те, кому завтра не предстоял экзамен. Деревья в снегу тоже, казалось, спали. Спали, запорошенные снегом, поленницы дров у соседнего флигеля.

Виктор сгреб горсть снега, умыл лицо.

«А Ростислав уже катит,— подумал он.— К Новосибирску, небось, подгребает... Ну, ладно, свалить бы экзамен!»

Ему казалось: свалить экзамен — и свалится все неприятное, станет легко, как было когда-то. Виктор был благодарен сессии. Она заставила волю и память работать в одном направлении: сдать!

Экзамен по русской литературе начался в девять утра. Когда Виктор, поспав немного, пришел в институт, Рыбчевский успел уже поставить две тройки.

— Ух, и зверствует! — сказал Кукин, отрываясь от •книги, которую поспешно дочитывал. По его лицу видно было, что от страха он ничего не понимает.

— Брось, Олег,— сказал Виктор.— Перед смертью не надышишься!

Он был спокоен и сам удивлялся этому. В голове все спуталось; было похоже, что он не сможет назвать ни одного имени, не говоря уже о сюжете или анализе произведения...

— Мы подождем,— сказал Виктор Юле, уже стоявшей на очереди у самой двери.— Куда спешить? Тройки расхватают, нам пятерки останутся...

— Двойки вам останутся,— сказала Юля, серьезно поглядев на него сквозь очки, и исчезла за дверью. За ней пошел Кукин.

Они сидели втроем в гостиной, небольшой уютной комнате, за круглым, покрытым бархатной скатертью столом. Ковры и портьеры, цветы на окнах придавали ей обжитой, домашний вид. Был здесь также камин. Правда, сейчас он не топился, но, казалось, вот войдет хозяин с вязанкой дров, чиркнет спичкой, и в камине запляшет веселое пламя.

Оленев пригласил Артема заехать в Дом творчества, где сам он жил уже больше месяца, поговорить, почитать стихи. Было воскресенье. Артем взял с собой Виктора.

Дом творчества писателей помещался в отдаленном подмосковном поселке. Туда нужно было ехать на электричке, а потом еще изрядно идти пешком. Артем был молчалив и задумчив, Виктор же, напротив, бодр и оживлен. Он любил ездить, пусть даже недалеко. Всякие поездки — это новые места, новые впечатления. Поэтому он с удовольствием принял предложение Артема. Вскоре остались позади пристанционные пакгаузы, разветвления путей, на которых формировались дальние поезда, потянулись дачи, замелькали голые заснеженные рощи.

Подпершись рукой, Артем задумчиво смотрел в окно. Вдруг спросил:

— При тебе Рыбчевский поставил Кукину тройку?

— При мне,— сказал Виктор.— А что?

— Расскажи, как дело было.

Виктор рассказал вкратце, что помнил.

— Все ясно,— сказал Артем. Он негромко выругался.

— Ты чего? — удивился Виктор.

— Копает,— сказал Артем.— Подкоп ведет наш милый Кукин под Рыбчевского. На комитете вчера целую речь закатил. И Гоголя Рыбчевский недооценивает, и отметки неправильно ставит, и над рабочим классом надсмехается... Так и сказал — «надсмехается». Это он, Кукин, рабочий класс! Конечно, никто его не поддержал. Рыбчевского все давно знают. Он в университете тоже преподает, наверно, уже лет двадцать. Ехидный старик, злой. Но объективный. Ему безразлично, кто перед ним, он знаний по своему предмету требует.,. В общем, Кукин сказал, что все равно своего добьется. Собирается писать во все инстанции.

— Что же будет? — спросил Виктор.

— Ничего не будет. Обстановка теперь другая. А раньше... Раньше могло и быть. Теперь прошли времена, когда таким демагогам, как Кукин, «зеленую улицу» давали. Рыбчевский — старик крутой, жесткий. Недоброжелателей у него хватает. Среди них и умные есть. Вот им, умникам этим, кукинская демагогия очень на руку...

— Ну и чем же, по-твоему, все кончится?

— Самое большое, думаю, разрешат Кукину переэкзаменовку. Пусть докажет, что знает на «пять». Если знает...

За окнами электрички давно отмелькали нехитрые строения пустых летних, забитых наглухо дач, и по обе стороны пути стеной встал сосновый лес.

— Читал я недавно одну книгу,— сказал Артем.—Там все герои, как Кукин, кричат о своем рабочем происхождении... Понимаешь, не говорят даже, а кричат. Бьют себя в грудь кулаком... До чего мне противно стало! Я таких рабочих не встречал, понимаешь? Попадались иногда, но это большей частью болтуны, бездельники... Рабочий челозек, как правило, не хвастлив. И гордость рабочая проявляется совсем по-другому: может, в труде, в шутке... Я сам работал, знаю. А в книге этой с утра до вечера только и кричат: «Мы пролетарии, мы рабочие!» Рабочий — это почетно, как звание. Понимаешь? И мне противно, когда Кукин хочет этим своим званием спекулировать. Заслужил — получай тройку. А я уверен, что он заслужил. Рыбчевский зря не поставит...

После тесного, набитого людьми вагона электрички приятно было идти по лесной тропинке. Она уводила их все глубже и глубже в сосновый лес.

Белое с колоннами здание стояло в лесу, на пригорке. От него веяло тишиной, каким-то особым, торжестзенным, трудовым покоем. На аллеях вокруг дома никого не было видно.

Оленев обрадовался гостям, привел их в эту комнату с камином, и вот уже около часа сидели они, беседуя о том, о сем. Верней, беседовали Оленев с Артемом. Они оба работали когда-то на шахте и теперь погрузились в воспоминания о своем шахтерском труде. Похоже было, что они совсем забыли о том, что хотели читать стихи, говорить о поэзии.

— Помню, еще мальчишкой пошел я с отцом смотреть, как работают подвальщики,— рассказывал Оленев.— Подвальщики — это те, кто заваливает выработавшийся штрек,— пояснил он, обернувшись к Виктору.— Сначала мы шли по главному штреку. Он был высок и широк, так что идти по нему было удобно. Потом он стал ниже и уже. Помню, сделалось темно, под ногами захлюпала вода. Дорогу нам освещала только тусклая шахтерская лампа. Долго мы шли так по темному штреку. От него временами отходили боковые штреки. Они вели к лавам. Там работали навалоотбойщики, кидали лопатами калмыжки угля в вагонетки... Мы вошли в наполовину заваленный штрек. Верней, пролезли. Там были часто расставлены деревянные стойки. Но все равно казалось, что они уже еле держат тяжелый слой породы. Место завала было огорожено досками. И вот подвальщики принялись топорами рубить и выбивать стойки. У топоров были длинные топорища. Стойки трещали под напором породы. Ждалось что-то страшное. И вот уголь и порода посыпались сверху. Сначала медленно, словно нехотя. А потом сразу, со страшным грохотом, ломая стойки, как спички. Порода обрушилась вниз и засыпала штрек. Все это произошло так быстро, что я даже не успел как следует испугаться...

— Я работал подвальщиком,— сказал Артем.—׳ И навалоотбойщиком тоже... А что вы бывший шахтер, я давно понял, еще не зная вашей биографии. По вашим стихам. Конечно, о шахте может всякий написать, но не так. И сейчас вы сказали «калмыжки» угля вместо «куски». У нас тоже так говорили...

Оленеву, видимо, были приятны слова Артема.

— Да, это остается на всю жизнь! — согласился он.— Вот руки уже не те. Не шахтерские руки-то.— И он вытянул перед собой большую руку с длинными, гибкими пальцами. Такая рука могла быть даже у музыканта.

— Одна гадалка так и определила: «Работаешь по письменной части»,— смеясь, заметил он.— Неловко как-то стало от ее слов. Шахта, шахта! В долгу я еще перед ней,— сказал он уже серьезно.— Уверен, что и у вас, Артем, будут стихи о шахтерах. В конце концов, все мы пишем о том, что живет внутри нас, тревожа память. «Из кувшина может вытечь только то, что было в нем...» Это из Шота Руставели. Отличный, между прочим, был поэт. Мудрец!

Он поднялся и прошелся по комнате, заложив руки в карманы.

— Вот вы отметили, что я сказал «калмыжка» угля, а не «кусок». А я и сам этого не заметил. Въелось, значит. Крепче, чем уголь в поры. Это важно. У нас многие пишут книги случайно, с лету. Иногда и словцо хватанут, да не то. Я тут недавно одного поэта стихи читал. Показалось ему слово «залетка», так он девушку любимую «залеткой» называет. А слово «залетка» во веки веков к парням относится, Ведь это они, парни, уходили в старину из деревень на заработки, в солдаты. Девушки же были приданы каждая своему дому, ну, и ждали, когда вернется «залетка дорогой», иначе гозоря, «соловей залетный»... Вот, ребята, какие дела! Жизнь надо знать, вот что. Бальзак отлично сказал насчет этого: некоторые думают: для того чтобы считаться культурным человеком, надо знать, как звали коня Александра Македонского, но совсем не обязательно знать, как делается фарфор...

Виктор слушал Оленева, открыв рот. Все в этом человеке нравилось ему. Чем-то он был похож на Усольцеза, но чем-то и сильно разнился с ним. Деревенский парень, рабочий, шахтер до сих пор еще крепко сидели в нем, изысканно одетом, немолодом уже человеке, и в этом была, пожалуй, скрыта таинственная сила его стихов. Он-то знал, как делается фарфор!.. Он сеял хлеб, рубал уголек, воевал. И когда теперь Оленев говорил в стихах от лица своего народа, то говорил он с полным правом на это.

— А что, ребята, не пробежаться ли нам на лыжах?— спросил он вдруг.— У меня свои, а вам подберем на базе. Правда, одеты вы...— добавил он, поглядев на их ноги.— Ну, да не беда! Сообразим что-нибудь.

Вскоре все трое вышли из дому, уже вполне подготовленные для лыжной прогулки. На Викторе был верблюжий свитер Оленева и чьи-то чужие валенки.

Артем обошелся своей курткой и взял у Оленева только клетчатый шарф. Ботинки его оказались пригодными для лыж.

В лесу было тихо, пустынно, как бывает только зимой, да еще вдали от жилых домов и железной дороги. Иногда под дуновением теплого ветра

мягко осыпался снег с сосен. Лыжи хорошо скользили по накатанной лыжне. Оленев шел впереди. Он шел широко, нечасто отталкиваясь палками. Рослый, прямой, слегка тяжеловатый, в сером лыжном костюме и меховой кроличьей шапке, с опущенными, но не зазязанными «ушами», он был похож на крестьянина, возчика или лесоруба... «Бойсь!» — вспомнил Виктор.

Он еще не ответил на письмо Ариши, хотя перечитывал его каждый день и знал уже наизусть. «Место в жизни — это не только профессия. Это гораздо больше». Правильные слова! Но как найти его, свое место в жизни? Вот в чем вопрос. Надо искать, пробовать. Ведь нашел же себя Оленев. Прежде чем стать поэтом, он был рабочим, шахтером. И все же что-то вело его, звало за собой.

Виктор, выросший на юге, неважно ходил на лыжах. Да и валенки мешали. Он отстал немного, но не спешил сократить разделявшее их расстояние. Зачем? Так славно было идти одному, останавливаясь временами, оглядывая причудливо украшенные снегом деревья, думать сразу обо всем: об Арише, о слозах Оленева, о себе.

Слабые крепления сваливались, приходилось то и дело подтягивать их, укреплять на валенках.

«Некоторые думают: для того, чтобы считаться культурным человеком, надо знать, как звали коня Александра Македонского...» — вспомнилось ему. А, кстати, как его звали? Надо спросить у Таи. Она, небось, знает.

Снег скрипел под лыжами. Они вышли в поле. Здесь горбились два припорошенных снегом стога. Снежную равнину пересекали глубокие следы — не то крупной собаки, не то волка. Небо стало пасмур-неть, пошел снег.

Артем и Оленев, ожидая Виктора на краю поля, махали ему издали лыжными палками. Виктор ускорил шаг.

Начинало темнеть, когда повернули к дому. Оленев пригласил их в столовую.

— Заходите, погреемся. Попьем чайку,—сказал он, дуя на покрасневшие руки.— И не только чайку,— добавил он, озорно подмигнув.

И вот они сидят з большой, нарядной столовой Дома творчества. Появился народ, которого не было видно раньше. Видимо, одни кончили работать, другие вернулись с прогулки. От общего говора в столовой стоит легкий шумок. Оленев разливает по стаканам вино.

— Давайте за стихи,— предлагает он.— За те, что живут в народе!

Потом он просит Артема почитать, и Артем соглашается. Оленев внимательно слушает, сблокотясь на руку.

Оленев слушает. В какие-то мгновения в глазах его как бы вспыхивает отсвет невидимого пожара.

П один из солнечных ветреных дней в конце марта Виктора вызвали в комитет комсомола. До сих пор он, как и большинство первокурсни-ков, никогда не бывал на заседаниях комитета и имел обо всем этом весьма смутное предстазление. Он знал, что где-то решаются вопросы их студенческой, а значит, и его, Виктора, жизни. Иногда от членов комитета Кукина или Артема удавалось даже раньше, чем многим другим, узназать о принятых решениях.

— Ты не знаешь, зачем меня вызывают? — спро-сил он у Олега.

Кукин многозначительно улыбнулся:

— Придешь — узнаешь.

«Должно быть, по поводу того, что я ничего не пишу,— подумал Виктор.— Ну, что ж. Я закончил рассказ. Если попросят — могу прочитать».

Уже два дня, как Виктор дописал свой рассказ «Роза без шипов». Рассказ получился небольшой — восемь страниц. На одной из лекций Виктор переписал его начисто. Прочитал. Как будто ничего. «Интересно, что скажет Усольцев? — думал он.— И ребята тоже».

Ему хотелось показать рассказ кому-нибудь до семинара. Может, будут какие-нибудь поправки по мелочам... Тае? Она все же критик, разбирается в этом деле. А может быть, Топси?

Пока он размышлял, его вызвали на комитет. Виктор отправился туда с некоторым волнением. Рассказ он захватил с собой.

Комитет комсомола заседал на втором этаже, в помещении партбюро. Виктор удивился, увидев среди собравшихся Топси и многих студентов с разных курсов, не причастных к комитету. Секре-тарь институтского комитета комсомола Забелин, студент четвертого курса, автор нескольких книжек стихов, вышедших в областном издательстве его родного города, не то в Воронеже, не то в Курске, взял слово. Как многие поэты, учившиеся в институте, он слегка заикался. Впрочем, это совсем незаметно было, !когда Забелин читал стихи. Но сейчас он говорил «в прозе».

— Т-товарищи,— начал Забелин.— С-сегодня мы собрались в расширенном составе, чтобы обсудить вопрос об усилении связи нашего института с заводами и фабриками города Москвы. Мы, будущие писатели, не должны отрываться от тех, для кого пишем. Там, на заводах и фабриках, трудятся герои наших будущих книг и наши читатели. Комитет предлагает ряд мер по. усилению связи студентов с ра-

бочими на произзодстве. Одна из первых — работа в зазодских многотиражках. В этом примут участие студенты старших курсов. Другая — творческие встречи в красных уголках цехов. В этом могут участвовать студенты всех пяти курсов. Конечно, лучшие из них. По рекомендации руководителей семинаров мы и собрали сегодня тех, кто будет выступать в ближайшие дни.

Виктор вздохнул облегченно: значит, его вызвали созсем не для того, чтобы прорабатывать. Наоборот, выходит, сюда собрали самых лучших. Значит, Усольцев рекомендовал его комитету!

Когда стали делиться на бригады, Виктор сказал Артему:

— Давай выступать вместе.

Они записались в одну бригаду: Артем, Топси, Виктор и Олег Кукин. Олег был назначен старшим.

— Бригада Кукина — шарикоподшипниковый завод,— объязил Забелин.— Выступаете завтра в красном уголке, восьмой цех, двенадцать часов дня.

На другой день на завод отпразились все вместе. По дороге смеялись, пели. Был творческий четверг— семинарский день, но все семинары в этот раз были отменены. Виктор волновался. Он так и не решил, что прочитать рабочим: испытанный рассказ об отце-пенсионере или новый. На всякий случай он захватил с собой оба.

Виктор никогда еще не был на заводе, но слозо «завод» всегда звучало для него огромно и значительно, так, как звучало и для его отца. В городе, где Виктор вырос, было много заводов. Они дымили на окраине, устилая горизонт черным и бурым дымом. Отец его был строитель,— его трест строил общежития и дома для заводов. Когда он бывал на заводе, то говорил, как и рабочие, что пошел «в завод». И когда он возвращался оттуда, усталый, и мылся, отплевываясь, Виктор испытывал к нему особое уважение. И все же случилось так, что зазод остался где-то в стороне со всей своей огромностью, и сейчас Виктор впервые переступил порог проходной будки. Пропуска были выписаны заранее, и вот они на большом, чистом дворе. Никакого дыма, лязга, ничего того, что ждал увидеть Виктор.

Разбросанные по двору большие здания, дорожки с посеревшим пористым весенним снегом, голью, как и всюду, деревья вдоль дорожек.

У проходной их встретил человек лет тридцати пяти з военном кителе без погон и в защитной меховой безрукавке внаброску. Она распахивалась на груди от ветра, и тогда был виден парашютный значок с цифрой «15» на подвеске.

— Из института? — спросил он, с интересом вглядываясь в лица.— Ждем вас, ждем...

Он пожал руку каждому в отдельности и сказал: — Идите за мной.

Провожатый, не оглядываясь, шагал впереди. Он слегка прихрамывал. «Фронтовик бывший,— подумал Виктор,— десантник».

Они пересекли заводской двор и вошли в один из цехов. Войдя, Виктор чуть не вскрикнул. Это было действительно громадное помещение, высокое и сзетлое. Рядами стояли сверкающие сталью станки, им не было конца. Кое-где возле них виднелись фигуры рабочих — мужчин и женщин — в спецовках. Душный запах разгоряченного металла ударил в лицо.

Провожатый остановился, оглянулся, как бы желая узнать, какое впечатление произвел цех на гостей.

— Красота! — за всех выдохнул Кукин, весь сияя.— Эх, и запах родной!

— Это цех автоматов и полуавтоматов,— сказал провожатый и добавил: — Наша гордость!

По железной лесенке поднялись в красный уголок. После цеха он показался очень маленьким и скромным. Здесь уже все было приготовлено: стол, покрытый красным кумачом, стакан с водой. В углу, позади стола, стояло знамя, на стене репродукция картины — Ленин беседует с ходоками. Тесно установленные скамьи были пусты.

— Вы располагайтесь,— пригласил провожатый,— отдохните. Сейчас будет обеденный перерыв, народ соберется.

— Значит, вместо обеда нас слушать? — Артем покачал головой.— Неудобно как-то...

— Конечно, неудобно,— поддержала Топси.

— Ничего, ничего. Перекусят чего-нибудь в буфете,—смеясь, утешил провожатый.— У нас народ привычный. К нам ведь часто приезжают. И писатели бывают и артисты...

Он не без гордости назвал несколько фамилий писателей и артистов, известных всей стране.

— Только вы не обижайтесь, что люди кушать будут во время вашего выступления,— добавил он.— Перерыв-то короткий. И послушать хочется, и поесть надо.

Народ понемногу собирался. Первым пришел пожилой рабочий в промасленной спецовке. Он сел в первом ряду, развернул газетный сверток, достал хлеб и колбасу и стал не спеша жевать, поглядывая на стол, покрытый кумачом, за которым сидели гости. За ним пришли девчата — человек пять. Смеясь и толкаясь, они уселись в последний ряд и стали перешептываться, видимо, обсуждая гостей. Не прошло и десяти минут, как помещение красного уголка заполнилось. Можно было начинать. Слово взял Кукин. Он коротко рассказал о каждом, и Виктор, к своему удивлению, узнал, что Топси одна из первых уехала на целину, работала прицепщицей и даже была награждена орденом. Топси об этом никогда не рассказывала, да и писала возсе рассказы про детей. Виктор был так удивлен этим открытием, что прослушал биографию Артема, которую, впрочем, хорошо знал. После Артема Кукин наззал фамилию Виктора.

— Назаров — самый молодой из нас,— объявил он.— Пришел в институт прямо со школьной скамьи...

Виктор почувствовал, как все глаза устремились к нему. Девчата в последнем ряду опять зашептались. Виктор нахмурился, опустил глаза и сидел так

до тех пор, пока Кукин наконец не заговорил о себе. Он сообщил, что работал на заводе, печатал стихи в многотиражке. Сказал также, как приятно ему вдыхать родной воздух завода. В рядах заулыбались и дружно захлопали.

После этого Кукин прочитал стихи о заводе. И снова ему хлопали, хотя и меньше, чем после того, как он сказал о родном воздухе. Во всяком случае, так показалось Виктору.

Второй выступала Топси. Тоненькая, высокая, в белой кофточке, она поднялась из-за стола и, заметно волнуясь, сказала:

— Я вам прочту рассказ. Правда, он про детей. Но ведь у большинства из вас есть дети...

В рассказе говорилось о маленькой девочке, впервые приехавшей к морю. Девочка была забавной. Она спрашивала мать: «А утонуть привыкнуть можно? А как же рыбы?» Она играла с чайной ложкой, как с куклой, и говорила ей: «Ты еще маленькая. Вот вырастешь, станешь большой ложкой».

Рабочие смеялись. Многие женщины из тех, что постарше, заметил Виктор, утирали глаза, прослезившись то ли от смеха, то ли от умиления.

Когда она кончила, аплодировали ей долго и дружно. Топси села на свое место рядом с Виктором, обмахиваясь платочком, сказала:

— Трудно читать. Жарко. Да и шумно все-таки... Машины гудят.

Только сейчас понял Виктор, почему в красном уголке стоит ровный гул. Это работают станки в цехе.

Между тем Кукин предоставил слово Артему. Артем читал стихи о природе — свои любимые. Пожилой рабочий в первом ряду перестал жевать, слушал внимательно. Должно быть, и ему, как Виктору, показалось, что здесь, в душном заводском помещении, повеяло вдруг свежим запахом сена и нагретого солнцем хвойного леса. Должно быть, каждый подумал о чем-то хорошем: о молодости, о лете. Лица прояснились.

Но Виктору было уже не до стихов Артема. Он подумал, что вот сейчас, через несколько минут, Кукин даст ему слово. Что прочитать? Наверно, все же новый рассказ...

Когда Кукин объявил его, Виктор поднялся, стал впереди стола, как это делали другие. Где-то он читал созет одного артиста: найти в зале лицо, одно какое-нибудь лицо, и читать, обращаясь как бы только к нему.

Он взглянул на рабочего в первом ряду. Тот смотрел на Виктора чуть исподлобья, задумчиво, как бы спрашивая: «Ну-ка, сынок, чем порадуешь?..»

Виктор решил читать для него.

— «Роза без шипов»! — громко произнес он.

Девушки в заднем ряду чему-то засмеялись. Виктор не посмотрел в их сторону. Он стал читать рассказ, изредка переворачивая страницы и взглядывая на рабочего в первом ряду. Топси оказалась права: читать было трудно. Жаркий, душный воздух набивался в рот, перехватывал дыхание. Когда попадалась длинная фраза, Виктор с трудом произносил ее. Кроме того, приходилось повышать голос, чтобы перекрыть беспрерывный гул машин, доносившийся снизу, из цеха. Уже прочтя первые строчки рассказа, Виктор понял, что нужно было читать про отца. Но было поздно.

«Геолог Кружков, молодой человек, отрастивший для солидности бороду, проснулся, как всегда, раньше всех. В палатке было уже светло...»

Сначала лицо рабочего выражало интерес, потом глаза его потускнели, он зевнул — сперва сдержанно, так, что лишь дрогнули скулы, потом открыто.

Виктор повысил голос, стараясь вернуть ускользнувшее внимание слушателя, заспешил. Но ничто не помогало. Пожилой рабочий был равнодушен к его рассказу. Он поглядывал по сторонам, позевывал, шелестел газетой, оставшейся от завтрака.

Виктор читал, напрягая горло, стыдясь многих строк, которые, будучи произнесены вслух, казались по-детски беспомощными и жалкими. Теперь ему ясно было: рассказ никуда не годится.

Вдруг он заметил, что рабочий подался вперед, впившись в Виктора темными глазами.

Может быть, все же что-то в рассказе заинтересовало его?

«— Вы счастливец, черт возьми! — вскричал ботаник Петр Ильич, обращаясь к Кружкову.—Клянусь честью, вы открыли разновидность семейства розы — розу без шипов. В таком случае вам предстоит честь...» — чувствуя прилив энергии,. прочитал

Виктор. Он не успел дочитать фразу, когда рабочий из первого ряда поднялся и, чуть пригнувшись, чтобы не мешать остальным, на цыпочках вышел из комнаты, так и не узнав, какая предстоит честь Кружкову. Ничего, собственно, не изменилось, опустело лишь одно место в первом ряду. Но Виктору стало вдруг все безразлично. Он торопливо читал, перекрикивая гул и уже не понимая, откуда это гудение идет: снизу, из цеха, или из глубины рядов.

Он не мог также вспомнить потом, аплодировали ему, когда он кончил, или нет. Он не слышал.

Покидая завод, они вновь шли за провожатым через цех станков-автоматов. Смешливые девчата из последнего ряда махали им издали, от своих станков. Пожилой рабочий даже не обернулся. Он был целиком погружен в работу. Из его станка с треском вылетали какие-то шайбочки.

Дневник Виктора

Алексей Толстой сказал: в каждой новелле должно быть «но», иначе новеллы не получится, У меня в рассказе было «но» — но и только.

И он тоже не получился.

Придя с завода, я сразу порвал его и обрывки сжег. Кукин заметил по этому поводу, что я подражаю Гоголю, который сжег «Мертвые души». Скоро семинар Усольцева, на котором я должен читать. Теперь мне читать нечего. Но мне все нипочем. На душе стало опять легко. На что я надеюсь, чего жду? Сам не знаю.

Сегодня воскресенье. Чистили с Артемом картошку и толковали об искусстве. Артем высказал мысль, что напрасно некоторые думают, будто большой точности требуют только точные науки. Работа над словом тоже требует большой точности. Потом заговорили о цели: в жизни. Артем сказал, что цель в жизни каждый понимает по-своему. На Кавказе ишаку к оглобле привязывают клочок сена, и он бежит, стараясь его догнать. Для ишака — это цель, которая движет его вперед. Есть и люди, которым достаточно клочка сена, чтобы маячил перед носом...

После этого разговора я задумался о себе. О своей жизни. Есть ли у меня цель? Сначала, когда я приехал в Москву, была цель: поступить в институт. И я поступил. Потом была цель: сдать экзамены. И я сдал. Но все это походит на клочок сена перед носом. А большая цель, цель жизни, есть ли она у меня?

Я хотел стать геологом, потом решил стать писателем. Может ли быть такая цель: стать писателем? По-моему, нет. Может быть цель: научиться писать хорошо, чтобы суметь рассказать обо всем, что зидел и знаешь. Если человек не знает жизни, как он может написать роман или повесть? Даже рассказ?

Давно мы позавтракали, и Артем ушел с Топси в кино, а я все думал о своей судьбе. По радио передавали оперу Чайковского «Евгений Онегин».

Позор! Тоска!..

О жалкий жребий мой!..

*

Весна в Москве уже настоящая. Ходим без пальто. А когда сидишь на лекциях, солнце так припекает сквозь стекло, что кажется, будто на улице жара. Но до жары еще далеко. Вчера ходил с Таей на Москву-реку смотреть ледоход. Мы прошли через Красную площадь и вышли на мост. Лед уже шел — небольшие потемневшие льдины. Они проплывали неторопливо и важно. Больших льдин не было видно: должно быть, их разбили толом где-то еще за городом. Я смотрел, как плывет лед, и какая-то тревога появилась в душе. Потянуло опять в дорогу, как тогда, зимой. Я представил себе, что еду в поезде, стою у окна вагона и ветер бьет в лицо... Тая говорила что-то о левом искусстве, о том, что Третьяковка устарела с тех пор, как изобрели цветное фото. Я ничего не отвечал ей. Голова кружилась от плывущего льда, от шальных мыслей... Эх, бросить бы все и уехать! Ростислав сказал, что выходят в тайгу ранней весной. Вот она, ранняя весна! Ждет ли меня Ростислав? Наверно, уже не ждет. Он еще тогда решил, что я просто трепач...

Тая заметила, что я думаю о другом, и наконец замолчала. Потом сказала:

«Ть! что-то грустный. Хочешь «оптимина»?»

«Оптимин» — это шуточное лекарство. Витамин «оптимин». Это наши ребята придумали, будто есть такой — «оптимин». Примешь его в минуту хандры и становишься оптимистом. Тая протянула мне конфету «Чио Чио Сан». Она сказала, что в ней содержится много «оптимина». Конфету я съел—она совсем раскисла у Таи в кармане,— но на душе спокойней не стало. Я посмотрел на Таю и вспомнил почему-то о ее брате, который погиб на фронте. Я смотрел на нее с таким чувством, как будто с ней прощаюсь. На ней был клетчатый серый жакет, тот самый, в котором она была, когда я ее впервые увидел. Черные круглые глаза, носик «уточкой»... Странно, что она мне казалась такой умной вначале. Я даже робел перед нею. Я никогда ее не любил. Но она любила меня, а это тоже, оказывается, роднит людей.

«Бывают дни, как сегодня,— сказал я.— Так хочется бросить все к черту и уехать куда-нибудь в тайгу.., С тобой не бывает такое?»

Городская весна коротка: с первого жаркого дня повеет пылью, запахом бензина. Только эти несколько дней первого тепла, собственно, и можно считать весной.

Воздух чист, насколько может он быть чист в городе с многомиллионным населением. На улицах продают фиалки и ландыши, привезенные из Крыма. В незапыленном воздухе четко встают очертания зданий. Голубизна неба почти призрачна. В такие дни замечаешь, как много в городе красивых женщин. Может быть, яркие весенние одежды делают их более заметными. Они похожи на бабочек, сбросивших тяжесть зимнего кокона. Впрочем, женщины для Усольцева были лишь частью пейзажа, лишь праздничным украшением весенней улицы.

В этот день Виктор Павлович впервые вышел из дому в демисезонном пальто и с чувством приятной

легкости в плечах направился к институту, где ему предстоял отчет на творческой кафедре.

Встав в семь часов утра, он успел ужа написать несколько страниц своих воспоминаний и поэтому был настроен отлично. Воспоминания возвращали его к дням молодости, и сейчас, захлопнув папку и очутившись на улице, он все еще чувствовал себя молодым, исполненным сил человеком.

Он шел, обдумывая свой отчет, не спеша двигаясь в пестрой толпе опьяненных солнцем людей, привычно останавливаясь на перекрестках в ожидании зеленого света. Ходьба не затрудняла, а лишь помогала ему сосредоточиться. Почти со всеми было ясно—Кобрин, Бодрых, Тамара, или Топси, как все ее называют...

Усольцева беспокоил Назаров. По всей вероятности, главный разговор пойдет о нем. Назаров... Что делать с ним? Ничего нового он на творческую кафедру за весь год не представил. Наконец написал рассказ. Обсуждение на семинаре должно было состояться через несколько дней. И вдруг Усольцев узнал, что Назаров рассказ порвал.

«По всей вероятности, он и стоил того,— думал Усольцев,-—но все же не надо было рвать его. В конце концов рассказ этот мог служить просто документом, свидетельством того, что человек работал. Теперь предстояло голословно доказывать это в своем отчете».

Усольцев знал одно: Назаров талантлив. К литературе ли этот талант или к чему-то другому, сказать пока трудно. Назаров и сам ищет, мечется, рвется куда-то. Вдруг попрощался с Усольцевым и, как ни в чем не бывало, пришел на следующий семинар...

Резкий трубный крик «Скорой помощи» вывел Усольцеза из раздумий. Белая легковая машина с красным крестиком промчалась мимо, обдав пешеходов мгнозенной тревогой, и скрылась в конце улицы. Странно было представить, что в этот солнечный весенний день, когда так легко дышалось, кому-то плохо, может быть, трудно дышать...

Усольцев не сразу вернулся к прерванным мыслям. Он вспомнил о письме Горького к нему, старом письме, сыгравшем такую роль в его жизни. «Вы талантливы безусловно...» Долгие годы он думал, что Горький ошибся. Теперь он верил, Горький был проз. Эта вера помогала ему работать над воспоминаниями.

Усольцев прошел под высокой аркой и вскоре очутился на Пушкинской площади.

Над площадью темнел вознесенный на пьедестал силуэт. Он был все тот же, что и под дождями осени и в зимней метели, в своей уже неизменной позе. Только осенью плащ был черен и влажно блестел от дождя, а зимой белый снег усыпал воротник и упрямые, крутые кольца его волос. Сегодня, в день весны, окруженный призрачной синевой, он был все тот же, и, как всегда, его нельзя было не заметить. Нельзя было привыкнуть к нему, как привыкают к предметам.

Пушкин!

Он с номи всю жизнь. От перзой услышанной в детстве сказки — «О золотой рыбке», от первых выученных строк — «Шалун уж отморозил пальчик, ему и больно, и смешно...» — до усталого, омраченного

горечью: «Пора, мой друг! Пора! Покоя сердце просит...»

Щурясь от солнца, Усольцев с минуту смотрел на него. У пьедестала стояла большая корзина с гиацинтами, должно быть, от иностранной делегации. Сбоку, на красновотом мраморе, лежал свежий букетик ландышей. Так всегда.

«И так будет вечно»,— подумал Усольцев.

В институте были распахнуты окна. В коридорах толклась молодежь. То и дело приходилось отвечать на приветствия.

В темном, узком коридоре было, как в трубе, в конце которой светлеет выход — окно.

Усольцев шел по коридору, со свету не сразу различая лица.

Завуча он узнал скорее по голосу.

— Виктор Павлович...

Усольцев остановился, поджидая. Глеб Романович подошел, протянул ему руку.

— Вы на заседание? — спросил он.— Пойдемте. Да, да, я тоже туда иду. Я хотел вам сообщить... Впрочем, возможно, для вас это не новость. Назаров-то, студент из вашего семинара, уехал...

— Как уехал? Когда? — Усольцев остановился.— Совсем?

— Да, видимо, совсем. Как будто в Сибирь, к геологам. Как говорится, скатертью дорога! Я сразу определил — случайный был человек.

Усольцев стоял, словно сбитый с толку. Так вот оно что! Уехал! И не простился. Нет, простился. Наверно, он прав: дважды не прощаются...

Заседание началось, а Усольцев все никак не мог прийти в себя.

Мысли, обгоняя одна другую, теснились в голове. Вспомнился первый семинар в институте, когда Виктор в ответ на просьбу рассказать о себе начал: «Я родился...» — и замолчал, упрямо потупясь, понимая, что больше сказать о себе нечего.

«Что ж, юноша хочет иметь собственную историю»,— подумал Усольцев словами Гейне.

«Случайный человек»,— сказал завуч.

«Нет, не случайный человек был Назаров!—Усольцев чувствовал, что взволнован.— Как знать!—думал он.— Возможно, мы еще встретимся. В жизни или на страницах журнала...»

—- Слово для отчета предоставляется товарищу Усольцеву,— сказал заведующий творческой кафедрой.— Начинайте, Виктор Павлович...