Еще только приближаясь к подъезду, я заметила огромный черный внедорожник, которого прежде не видела на парковке. Да здесь вообще кроме выкидышей старого отечественного автопрома никогда ничего не стояло.

Дурное предчувствие кольнуло грудь, и почти сразу же оправдалось: из автомобиля вылез, тяжело дыша, Яринский. Когда он свешивал короткие ноги и спрыгивал с заднего сидения, выглядел донельзя комичным. И зачем, спрашивается, такая машина, если она неудобна? Какие комплексы скрывает этот уже немолодой круглый мужчина?

Впрочем, смеяться мне совершенно не хотелось: очевидно, предстоял очередной непростой разговор. И хорошо, если только разговор.

– Маргарита Алексеевна! – Яринский, увидев меня, обрадовался так, будто и не ожидал застать возле моего же дома. Будто не сам приехал ради удовольствия меня увидеть.

Я расплылась в фальшивой улыбке.

– Константин Георгиевич, здравствуйте, – выковыривать из памяти его имя оказалось так же неприятно, как его произносить. – Какими судьбами?

– Так… Тридцатое ревуна, Маргарита Алексеевна. Я как всегда-с, о проценте напомнить, – Яринский ответил так, будто я сама должна знать, о каких процентах речь.

Но я не помнила. Смутно догадывалась, что речь идет об очередном долге Маргариты, пыталась найти в ее воспоминаниях что-нибудь о нем, но почти все, что связано с деньгами, подергивала будто серая дымка. Такая же лежала на информации о родителях и, как ни странно, о самом Яринском.

Я вежливо улыбнулась и пригласила незваного гостя выпить чаю, рассчитывая, что он откажется. И он не разочаровал.

– Ну что вы, не смею вас стеснять, – в его ответной улыбке так и читалось презрение и насмешка, намекающие на неблагополучные, по мнению местных богатеев, условия жизни княжны. – Я лишь документы новые показать хотел. Вот, взгляните, чтобы не с моих слов. Сами убедитесь, что все по закону.

Неловко повернувшись, Яринский достал из машины дипломат, открыл его и, выудив оттуда какие-то листы, сунул их мне.

Я взяла, заинтригованная и напуганная. Скользнув взглядом по строчкам, почувствовала, как голова кружится и перед глазами темнеет. Даже, кажется, покачнулась, но незваный гость тактично сделал вид, что этого не заметил.

Два миллиона. Долг Марго, вернее, отца Марго, перешедший на нее, составлял два миллиона рублей. По местным меркам – сумма просто заоблачная. Мне такую ни за что не заработать: я еще с долгом перед комиссией не расплатилась! Кредит на такие огромные деньги мне никто не даст, клад я вряд ли отыщу… Интересно, что полагается за неуплату? Разве с такой огромной задолженностью я не должна уже сидеть в тюрьме или отправиться на какие-нибудь работы?

Яринский, похоже, мыслил примерно в одном со мной русле: насладившись эффектом, который произвели на меня бумаги, он забрал их и деликатно кашлянул в кулак.

– Разумеется, я понимаю ваши обстоятельства, Маргарита Алексеевна. И учитывая, что вы дама… княжна, в конце концов, не смею обращаться к компетентным органам с просьбой об аресте. Тем более, вы не покидаете город и вносите время от времени платежи… И все же, поймите, я не могу ждать вечно. Здоровье уже не то, а хотелось бы и деток понянчить. Разумеется, после свадьбы ни о каком долге не может быть и речи: я за вас в приданое три миллиона дам. Два в погашение долга и один – на ваши девичьи желания…

Он говорил, а я сосредоточилась только на том, чтобы на ногах устоять от таких новостей. Мне только начало казаться, что все налаживается: Снежин окончательно опозорился, девочки начали спокойнее принимать мои странности, Краузе обещал с завтрашнего дня начать обучение. Даже с Тарковским худо-бедно поладить удалось. И тут такое.

– Я… – хотелось отказаться, хотелось выгнать мерзкого старика пинком, но решимости не хватило. Если мне все же придется сдаться и выйти за него, то давать заднюю после резкого отказа будет более позорно, чем после обещания «подумать» или чего-нибудь в этом роде.

– Понимаю, вам нужно еще немного времени, – Яринский покровительственно похлопал меня по плечу. В уголках его полных губ пряталась довольная улыбка: уж он то уловил перемену в моем настроении.

– Благодарю за понимание, – справившись с собой, я осадила ростовщика ледяным взглядом и отвернулась. – Хорошего вам дня.

И не давая ему ни времени попрощаться, ни возможности последовать за мной, скрылась за дверью подъезда.

Как только оказалась в квартире, на меня сразу же налетели сестры.

– Что хотел этот мошенник? – с возмущением спросила Марта, помогая мне стянуть пальто.

– Да ясно что, пришел бумажками своими трясти, поддельными, – фыркнула Марина, впрочем, в ее тоне я слышала нервные нотки.

– Ты же его прогнала, как всегда, да? – с надеждой уточнила Марта, заглядывая мне в глаза, как верная собачка.

– Да. Сегодня – да, – кивнула я, все еще не до конца справившись с шоком.

Уверенность в своих силах и в завтрашнем дне стремительно рушилась под напором новых обстоятельств. Меня совершенно не страшила перспектива прожить остаток жизни, работая секретарем на кафедре. А вот стать женой такого склизкого человека, как Яринский, я, оказывается, боялась до дрожи, почти суеверным ужасом. Ложиться с ним в постель, рожать от него детей – таких же коротконогих, склонных к полноте маленьких свинов – оставить все привычные занятия и вести «жизнь, приличествующую знатной госпоже». Что может быть хуже?

– Не волнуйся, Марго, полиция наверняка во всем разберется. Ты же заявление на него писала, они обязательно все выяснят. Только надо еще немножечко продержаться, – Марина, заметив, что я вовсе не так уверена, как хотела бы показать, погладила меня по руке.

– Пойдем ужинать, мы картошку пожарили. Даже не пригорела! – похвасталась Марта, хватая меня под руку с другой стороны.

С картошкой девочки действительно справились на отлично: нарезали кривовато, зато обжарили до приятного золотистого цвета и хруста, но не высушили, и с маслом не перестарались, как в прошлый раз.

– Молодцы, – искренне похвалила я, с трудом выныривая из тяжелых и хаотичных размышлений. Сестры сидели на удивление гордые столь простым успехом.

Марина начала рассказывать, как они с самого обеда решились готовить, как долго чистили картошку и как ссорились о том, кто будет ее резать, но я слушала в пол уха.

Что же делать? Может, ну его все к чертям собачьим: сбежать куда-нибудь подальше, на восток, к границе с Китаем? «Потерять» документы, сменить имя… Нет, бред какой-то. Взять кредит? Да кто мне его даст! На вторую работу устроиться? Не пойдет, я помру быстрее, чем накоплю нужную сумму. Ну или меня посадят, что более вероятно. Или Яринский не вытерпит и найдет другой способ меня принудить.

Девочки верят, что наш долг незаконный, но наверняка это просто наивное нежелание смотреть правде в глаза. И стереотипная убежденность в том, что все ростовщики – мошенники. Однако это ведь не так.

С другой стороны, какого черта я не нашла никаких документов о задолженности среди вещей Маргариты? Разве у меня на руках не должно быть копий? И те бумаги, что привез сегодня, Яринский забрал с собой. Дал только ознакомиться, но в руках я их держала не очень-то долго.

Это немного подозрительно. Заявиться что ли к нему в контору и потребовать свои копии? Почему нет? И проверить их – обязательно сходить к нотариусу и проверить. И в полицию сходить: наверняка они даже не брались за расследование этого дела, но только прочтя заявление Маргариты я смогу понять, в чем именно она обвиняла Яринского: сама не могу вспомнить, как бы не пыталась.

Когда план действия начал постепенно выстраиваться в голове, даже дышать стало легче. Я как будто нащупала нитку, дающую направление, или взяла след, как ищейка, и теперь, воодушевленная необходимостью раскрыть самую настоящую тайну, даже приободрилась. Однако мысль об огромной сумме все равно страшила до мурашек. И о способе ее погашения натурой думать тоже совершенно не хотелось.

Вечером, лежа в полумраке, я от тревоги ворочалась с боку на бок и бездумно скользила взглядом с потолка на заклеенные выцветшими обоями стены. Мечты о новом диване и ремонте, которые уже начали казаться вполне осуществимыми, тоже пошли прахом.

Из-за тучи выглянула Луна, заливая комнату неживым серебристым светом, в котором на стене ярко выделился отклеенный угол обоев. Раздраженная тем, что он торчит поперек, я села на кровати и попыталась хотя бы пригладить его. Под рукой что-то захрустело.

Заинтригованная, я отогнула уголок и увидела, что под обоями скрыта пожелтевшая страница газеты.

Решив, что комната не станет выглядеть еще хуже из-за оторванного кусочка обоев, я потянула за уголок, чтобы рассмотреть текст.

«А. В. Соколовск…» – как только заметила свою фамилию в середине текста, подскочила и отыскала на столе ножницы.

В документах Марго я не находила даже паспортов ее родителей. И никакой другой информации о них – тоже. Только в свидетельстве о рождении значилось, что отец Маргариты – Алексей Витальевич Соколовский, мать – Наталья Сергеевна Соколовская. А газета обещала приоткрыть хоть какую-нибудь информацию о семье, которую прежняя владелица моего нового тела очевидно совершенно не желала вспоминать.

Я рассчитывала срезать лишь небольшой кусочек аляповатой бумаги, но чем дальше он отходил, очень плохо приклеенный и легко отстающий от газетной бумаги, тем больше вырезок открывалось взгляду. В результате, потратив около получаса, я освободила от обоев почти половину стены над диваном. На ней пестрели разной степенью желтизны вырезки из периодических изданий.

Когда я закончила и сбросила остатки бумаги на пол, в зал пришли сестры. Обе как правило уже спали в это время, но сегодня их, наверное, разбудил шум.

Увидев стену с газетными вырезками, Марта прикрыла рот ладошкой. Марина включила свет, и только теперь я заметила, что глаза у обеих на мокром месте.

– Марго, зачем ты… – прошептала младшая сестра, но задохнулась от волны эмоций.

– Идите спать. Незачем вам смотреть на это, – я подошла к выходу из комнаты, не позволяя девочкам пройти ближе.

Судя по их шокированным лицам, прежняя Марго никогда не сделала бы того, что сделала я. Но почему тогда они не собрали эти вырезки и не выбросили их? Загадка, но о ней явно не стоит спрашивать сестер. Они и так испуганы.

– Но ты же сама говорила, что все это вранье, и что читать эти бредни бессмысленно, – пробормотала Марина, впрочем не особенно уверенно.

– Однако я их не выбросила, – подчеркнула я очевидное. – Просто тогда я еще не готова была взглянуть в лицо фактам.

– Так ты думаешь, что все это, – Марта махнула рукой на стену, и по ее щеке покатилась слеза. – На самом деле правда?

– Я не знаю, – честно покачала головой и обняла сестренку, крепко прижимая к себе и позволяя выплакаться. – Но пора выяснить.

– Думаешь, где-то в этих желтушных статьях может быть подсказка, которая поможет обличить аферу Яринского? – Марина обняла Марту с другой стороны и погладила светлые волосы.

Честно говоря, я о таком даже не думала, лишь последовала за порывом любопытства. Но теперь надо внимательно все прочитать и для начала хотя бы понять, как так вышло, что отец Марго взвалил на себя столь огромный долг. Так что я кивнула и мягко подтолкнула Марту в сторону спальни.

– Идите, отдыхайте. Если среди этих… бредней я найду что-то стоящее, то обязательно вам расскажу, – еще раз покосившись на стену с газетными вырезками, желтыми и в прямом, и в переносном смысле, Марта помогла мне вывести сестру из комнаты.

Дождавшись, пока девочки улягутся, я вернулась к дивану и встала прямо на него. Читать со стены оказалось неудобно, так что я начала отклеивать газетные листы от штукатурки и раскладывать в хронологическом порядке.

К полуночи, когда, порвав парочку листов, я все-таки выстроила их по годам от самых старых к самым новым, упала в кресло и приступила к чтению. Поначалу плохо понимала, к чему ведет меня череда записей о больших банкетах и благотворительных вечерах, которые давала семья Соколовских, но чем дольше читала, тем отчетливее проступала в них печальная история.

По-видимому, местные газетчики любили обозревать торжественные мероприятия, проводимые дворянами, так же, как в моем мире журналисты с восторгом описывали подробности вечеринок, устроенных знаменитостями. И поначалу, пятнадцать лет назад, все выглядело хорошо: богатые столы, лучшие рестораны, пожертвования в сиротский приют – у князей Соколовских была прекрасная репутация.

Затем мелькнула короткая заметка о смерти Виталия Ильича Соколовского – дедушки Маргариты, после которой на протяжении года его наследник не появлялся в свете, видимо, соблюдая траур. Проблемы начались, когда Маргарите было примерно десять лет. Первые газетные заметки, обличающие походы князя Григория Соколовского в казино и его крупные проигрыши, появились именно в это время.

Правда, через несколько месяцев в газетах прекратили об этом писать. После того, как в одной из них появилось объявление о продаже загородного особняка. Деньги с него, по-видимому, и пошли на покрытие долгов.

Потом семья продала еще один особняк, находившийся за чертой города, на высоком берегу реки, в довольно живописном месте, судя по фотографии. Затем – большой пакет акций какого-то солидного завода. Князь вложил деньги в красильную мастерскую, которая обанкротилась спустя три года после начала работы, затем в какою-то сомнительную частную галерею, которая, кажется, действовала до сих пор, но прибыли тогда не приносила почти никакой. Потом последовала череда из еще нескольких неудачных вложений и карточных проигрышей, и кажется, где-то в тот момент, когда Марго было пятнадцать, глава рода все-таки взял взаймы денег у Яринского.

Судя по тому, как сильно газеты к тому моменту потрепали его репутацию, приличные организации займ ему уже не давали. Он обратился к молодому предпринимателю, коим тогда был Константин Георгиевич. И снова прогорел, а долг рос.

Последняя из газетных заметок в красках расписывала бедственное положение рода и смаковала тот факт, что у некогда состоятельной семьи осталась всего одна квартира, капитал князя истаял, как снег под весенним солнцем, и теперь пять человек ютятся в квартале, построенном когда-то для рабочих, в жилье, которое прежде занимала прислуга семьи.

Я прикрыла глаза и потерла переносицу. Да уж, ситуация. Банальная донельзя, но такая же безвыходная: дед, по-видимому, что-то в делах понимал, но как только его не стало, отец с упорством танка принялся уничтожать то, что было заработано многими поколениями его предков. Интересно, на что он рассчитывал, ввязываясь в очередное предприятие? И как вышло, что в итоге три сестры остались сиротами?

Еще раз пробежавшись по газетным вырезкам, я убедилась, что никаких сообщений о катастрофе, унесшей жизни князя и княгини Соколовских, в них нет.

Получается, записи собирала не Марго, иначе она включила бы сюда и информацию о гибели родителей. Ей лишь не хватило духу ни избавиться от этой жуткой коллекции, ни смотреть на нее, но заботливо клеил вырезки на стену кто-то другой. Уж точно не сестры. Но кто и зачем?

Еще раз вернувшись к той части истории, в которой отец взял займ у Яринского, я пробежала взглядом по двум заметкам. Первая говорила о продаже еще части акций, следующая – о том, что князь Соколовский вложил пятьсот тысяч рублей в деревообрабатывающее предприятие. Которое, конечно же, тоже закрылось.

О причинах неудач, постигающих все дела, к которым прикладывал руку отец, я не могла судить по газетным материалам. Вот бы как-нибудь узнать, почему закрылась и красильная мастерская, и древесная? И галерею бы навестить, о которой говорилось в одном из выпусков.

Как же много всего.

Я уснула прямо в кресле, утомленная ворохом мыслей, и через несколько часов вскочила с него под мерзкий звон будильника. Повела затекшими от неудобной позы плечами, чувствуя, что глаза слипаются. И решила, что уж одну пробежку могу и пропустить.

Преодолевая сильнейшее внутреннее сопротивление, упала на диван и закрыла глаза. Но сон не шел. То думалось, какая я безответственная, то в памяти всплывали детали истории, которую узнала вчера.

Пятьсот тысяч, которые отец Марго взял, когда ей было тринадцать лет. Сейчас мне двадцать два, то есть прошло примерно девять лет. И долг вырос до двух миллионов. Это сколько процентов годовых? Около сорока? Очень много, это законно вообще?

Надо все-таки забрать копию договора и тех документов, которые мне показывал Яринский вчера. И чего сразу не догадалась? Теперь придется тащиться в его контору самой.

И еще – узнать бы про те предприятия. Как жаль, что нет интернета. А ходить по архивам – то еще удовольствие. Да и не пустят меня.

Если подумать, в старых газетах наверняка должна быть информация, но не сидеть же днями напролет в библиотеке, пролистывая старые подшивки и позабыв обо всех остальных делах.

Не удалось даже задремать, так что я перестала жмуриться и осматривала комнату, особенно ни на чем не заостряя внимания. Когда взгляд споткнулся о визитку журналистки, которую я решила не выбрасывать, в голове начал постепенно созревать план. Он окончательно сформировался к тому моменту, когда я тряслась в автобусе, но его осуществление придется отложить до ближайших выходных.

Чтобы получить документы, мне пришлось на два часа раньше уйти с работы. Я даже пожертвовала обедом, чтобы успеть закончить все дела в срок, и приятно удивилась, когда Юлия Петровна сама принесла мне одноразовый пластиковый контейнер с гречкой и куриной котлетой.

– Кушайте, дорогая, – она почти материнским жестом провела по моим волосам.

Уйти мне позволили, и я направилась по адресу, который мне любезно подсказал Тарковский. Когда я спросила у него о Яринском, князь как будто оживился. Я ожидала, что он скажет что-то вроде «о, вы наконец взялись за ум и прекратили детские капризы», но он промолчал. Лишь сухо назвал дом и улицу, где находилась фирма, выдающая деньги в долг, и поспешно вернулся к работе.

В половине шестого я стояла перед красивым зданием старой застройки, расположенным почти в самом центре города, совсем недалеко от главного корпуса университета.

Аккуратные вывески, не нарушающие приятной бежевой гаммы фасада, выполненного в псевдоэллинском стиле, указывали, что здесь располагалась не только фирма Яринского, но и еще несколько организаций, которые, судя по пафосным названиям, работали только с крупными и влиятельными клиентами.

Заходить в такое учреждение в простой одежде оказалось крайне неприятно: девушка за белой стойкой в просторном холле окинула меня удивленным взглядом, который, впрочем, быстро стал непроницаемым.

– Доброго дня, – я улыбнулась, стараясь отмахнуться от чувства подавленности, которое внушал высокий потолок, декоративные колонны и лепнина на стенах. – Я бы хотела…

– Маргарита Алексеевна, какой приятный сюрприз! – раздалось справа, и эхо подхватило дребезжащий старческий голос.

Обернувшись, я успела заметить, как Яринский шариком скатывается по ступеням большой лестницы, и прищурилась. Уж не Тарковский ли предупредил тебя о моем визите, старый ты развратник?

– Не ожидал, но крайне рад, – Яринский суетился, усаживая меня в кресло в просторном и до тошноты пафосном кабинете.

Я ожидала увидеть что-то роде бесконечного ряда столов, за которыми улыбчивые девушки предлагают людям кредиты, но контора Яринского оказалась классом повыше. Может, где-то и существовало отделение для простых смертных, но здесь явно принимали только элитных посетителей. Тех, с кого можно стрясти баснословные суммы.

Если бы покойному князю Соколовскому вздумалось взять здесь деньги взаймы сейчас, то его бы и на порог не пустили. И так для обнищавшей княжеской семьи было бы лучше. Но что сделано, то сделано.

– Не желаете ли чаю, кофе? – старик продолжал крутиться по кабинету, как юла, и даже крикнул секретаршу.

– Ничего не нужно, Константин Георгиевич, – отмахнулась я, понимая, что даже глоток воды в горло сейчас не полезет от нервов и отвращения. – Я к вам по делу.

– О, как любопытно, – судя по легкой усмешке, мои слова Яринский всерьез не воспринял. – И по какому же?

Он сел не в начальственное кресло, а напротив меня, и вложил круглые морщинистые руки на коленях. Наверное, он ожидал, что я пришла сообщить о согласии на брак. Я с трудом подавляла улыбку, представляя его разочарование.

– Я бы хотела получить копии всех договоров о займе, начиная с того, который был заключен с вами моим отцом, и заканчивая тем, который вы показывали мне вчера.

– Разумеется, конечно, – не выказав ни малейшего признака волнения, Яринский снова позвал секретаршу. Миловидная девушка, которая, судя по затаенной злобе во взгляде, уже устала бегать туда-обратно без результата, тем не менее услужливо улыбнулась.

Отдав ей распоряжение сделать копии документов, Яринский махнул рукой и юная блондинка скрылась за дверью.

Мы снова остались наедине, и только сейчас я поняла свою ошибку: надо было взять кого-нибудь с собой. Хотя бы сестер. Хотя бы Марину. Но теперь даже секретарша, судя по стуку каблуков, куда-то ушла, и мне оставалось надеяться только на порядочность Яринского. Отсутствующую у него напрочь, судя по алчному блеску в маленьких выцветших глазах.

Стараясь избавиться от нервозности, я встала и медленно пошла вдоль деревянных полок с книгами, судя по пыльным обложкам, ни разу не читанными и стоящими здесь для дополнительного пафоса. Мои действия вызвали у банкира только улыбку – он явно чувствовал себя хозяином положения. А у меня от неясной тревоги по коже бегали мурашки.

Предстояло продержаться без скандала до тех пор, пока не вернется секретарша. И к моменту ее прихода не оказаться скомпрометированной.

Я до сих пор так и не обратила внимания на местные правила, касающиеся чести девиц. Тот факт, что мне не возбранялось оставаться на кафедре наедине с тем же Тарковским, а сестры без зазрения совести пригласили в дом Андрея, наводил на мысль, что нравы в этом мире не так уж и строги. Но одно дело – тихая беседа, которая не стала достоянием общественности, другое – факт позора или порочной связи, известный другим людям. Что-то подсказывало мне, что если секретарша застанет меня в объятьях этого мерзкого старика, то отвертеться уже не получится.

Черт!

– Вы больше ничего не хотите мне сказать? – с намеком уточнил Яринский, наблюдая за мной со своего насеста. – Быть может, все-таки оставим формальности и вы примете мое предложение? Пока что оно для вас вполне выгодно.

Угрозу в тоне он отлично завуалировал, но я отчетливо расслышала это мягкое «пока что» – небрежное и скользнувшее в словах будто невзначай.

В груди нарастала злость от собственной глупости и беспомощности. Хотелось придушить засранца хоть собственными руками, и даже ветер покачивал тяжелые занавески, намекая, что он мне союзник, и будто подбивая на сумасбродный эксперимент, но нельзя. Надо думать о будущем, прежде всего – о будущем сестер.

– Поймите, Константин Георгиевич, – нарочито медленно начала я, отмеряя каждое слово неспешным шагом. – То решение, которое предлагаете вы, для меня непростое. Если бы дело шло обо мне одной, и если бы я не несла на себе бремя репутации рода, все могло бы решиться куда быстрее, – я могла бы задушить тебя и сбежать, но увы. Скажи спасибо, что счастье семьи для меня дороже мести.

Яринский с пониманием кивнул и тоже поднялся с кресла. Кажется, направление разговора его радовало.

– Я волнуюсь… – замявшись, я попыталась состроить гримасу неуверенности и раздумий. Судя по тому, что взгляд Яринского теплел, на него мой маленький спектакль производил нужное впечатление. – В первую очередь о том, как сложится судьба сестер. И о том, как мои решения повлияют на их репутацию. Смогу ли я устроить их судьбу достойно, если сама буду выглядеть в глазах общества как… Падшая женщина, продавшая свою фамилию?

Я отвернулась от банкира и коснулась глаз платочком, который предусмотрительно вынула из сумочки. Когда Яринский попытался приблизиться, медленно отошла в сторону окна, но встала в середине, так, чтобы он не смог зажать меня в угол.

– Ну что вы, дорогая. Любому мужчине сделает честь согласие такой прекрасной, родовитой, да еще и одаренной магическими талантами дамы, – плотоядно улыбнувшись, Яринский продолжил наступать.

Я медленно кружила по кабинету, стараясь держаться от него подальше, и укрывалась то за креслами, то за столом. Наши хождения начинали напоминать неспешные «кошки-мышки», но с каждой минутой атмосфера становилась все более напряженной. Да где же эта секретарша, чего она так долго возится?

– Важно, чтобы это понимали не только вы, – я мягко улыбнулась, хотя получился, наверное, акулий оскал.

– О, разумеется. Если вы того желаете, я паду к вашим ногам, если можно так выразиться, публично! – Яринский, отодвинув офисный стул, сделал решительный шаг в мою сторону.

Я стратегически отступила к двери, рассчитывая в случае провала позорно выскочить за нее.

Оценив мой маневр, Яринский замедлил шаг. Кажется, он понял, что перегнул палку, и вскоре вовсе остановился.

Я не отказывала ему напрямую впервые, так что, похоже, он решил не давить и воспользоваться шансом.

– Что ж, полагаю, вы, как приличная барышня, мечтаете, чтобы ваше замужество было обставлено со всей возможной роскошью? – примирительно спросил он, снова усаживаясь в кресло.

Я выдохнула, но на всякий случай осталась возле полок с книгами, рядом с дверью.

– Удивительно, насколько хорошо вы понимаете душу приличных барышень, – я говорила с сарказмом, но настолько тонким, что Яринский его вовсе не уловил.

– В этом нет ничего сложного, – отмахнулся он, польщенный. – Я… постараюсь учесть ваши желания.

Мое желание – избавиться от долга и никогда больше тебя не видеть, старый развратник! Но увы, его ты точно не выполнишь. Так что пока ограничусь тем, что приму такую своеобразную отсрочку. Ты у меня еще искупаешься и в кипятке, и в молоке, и посмотрим, что на выходе от тебя останется. Уж не добрый молодец точно. Пожалеешь еще, что со мной связался, но будет поздно!

– Благодарю, – план выстроился сам собой, в одно мгновение. Очень приблизительный и шаткий настолько, что малейший порыв ветерка мог разнести его в труху. Но другого пока нет.

На несколько мгновений мы замолчали. Яринский, вероятно, обдумывал что-то насчет ухаживаний за «приличной барышней», я уже чуть ли не секунды считала. Ну где эта секретарша?!

Когда банкир хотел заговорить еще о чем-то, дверь наконец открылась. Девушка с толстой картонной папкой в руках просеменила к столу начальника и опустила на него документы.

Яринский зыркнул на нее недовольно, девочка сжалась и поспешила выскочить за дверь.

А меня больше уже ничего не интересовало: я пробежалась взглядом по первому документу и убедившись, что это тот самый договор, подхватила папку.

– Не смею больше отвлекать вас от дел, – улыбнулась Константину Георгиевичу и поспешила скрыться за дверью вслед за секретаршей, не позволив «жениху» даже открыть передо мной створку.

– Ваше общество – для меня самое приятное времяпрепровождение, – донеслось мне в спину, но я не слушала: уже опаздывала на встречу с Краузе, который обещал забрать меня и отвезти к месту первого занятия.

С ним мы приехали на тот же пустырь, где я проходила своеобразное «посвящение». Всю дорогу Эдуард ничего не спрашивал, но на папку поглядывал с заметным интересом. Однако я не спешила делиться своими планами с ним.

Выбравшись из машины, с удовольствием втянула носом прохладный и по-осеннему сырой воздух, плотнее кутаясь в плащ.

Недавно прошел дождь, трава уже начала желтеть и под ногами хрустел покров из жухлых листьев, которые плотным ковром устелили голый камень. Именно с этого участка над рекой я в прошлый раз сняла тонкий слой почвы.

При воспоминании о силе, которую я ощутила в тот день, по коже пробежали мурашки то ли страха, то ли предвкушения. День стоял ветреный и облачный, поэтому здесь, высоко над рекой, я явственно чувствовала, что могу очень многое сделать.

– Не обманывайся ощущением всемогущества, – улыбнулся Краузе, вытягивая из нагрудного кармана платок. – Ветер, быть может, и способен на что угодно, но ты пока не можешь его обуздать. Дашь ему слишком большую свободу – лишишься контроля, дашь слишком малую – и он истает, умрет в твоих руках, как дикая птица в неволе.

Теоретически я вроде бы поняла, о чем он говорит, но на практике понятия не имела, как можно контролировать ветер.

Именно этому похоже Краузе и хотел меня научить. Он подбросил платок в воздух и пока смотрел на тонкую белую ткань с вышитым на ней гербом и инициалами, она парила в воздухе, покачивая ажурными краями.

– Способ взаимодействия со стихией вам придется искать опытным путем. У каждого мага он свой, и соотношение давления и договоренности всегда индивидуальное. Однако после того, как добьетесь от стихии согласия на помощь, вам необходимо будет очень четко представить, какой результат и каким способом вы намереваетесь получить…

Я слушала, стараясь не выпадать из реальности и концентрироваться на словах Краузе. Чем больше он объяснял, тем лучше понимала, зачем читала местных классиков философии и учебник по логике.

Магия оказалась почти полностью умозрительным делом. Не существовало единой схемы или заклинания, которое можно было произнести и получить гарантированный результат. Каждый раз необходимо учитывать несколько факторов и выстраивать план действий в соответствии с ситуацией, чтобы получить результат. Прежде у меня получалось подслушивать кое-что интуитивно, но эти действия, как объяснил Краузе, не более чем проявление таланта и наития.

– Представьте талантливого художника, которого никто не учил рисовать, – говорил он, пока я пыталась добиться от ветра помощи. Стихия оказалась вовсе не такой податливой, как хотелось бы, и желала резвиться, шутить – иногда злобно – и для веселья хотя бы сорвать с Эдуарда шляпу. Не позволить этого мне удавалось с огромным трудом.

– Конечно талантливый самоучка будет находить какие-то красивые решения интуитивно, но представьте, чего он мог бы достичь, если бы ему в понятной форме разъяснили основы мастерства. К тому же, на то, чтобы самостоятельно открыть прописные истины, у него уйдет гораздо больше времени.

Я поняла метафору. Но совершенно не понимала, как совладать с ветром. И чем дольше пыталась, тем сильнее нарастало раздражение. Через двадцать минут бесплотных попыток я уже не хотела поднять в воздухе чертов платок. Хотела оторваться от земли и парить в воздухе, пронестись над гладью серой речной воды, над которой уже поднимается вечерний туман, глубоко вдохнуть и ощутить вечернюю прохладу на коже.

Как ни странно, это желание стихия уловила довольно отчетливо. Сильный порыв толкнул меня к краю обрыва, за ним последовал еще один, и еще. Не понимая, как это остановить, я беспомощно взглянула на Краузе.

Он стоял, заложив руки за спину, и молча наблюдал.

Стихия неумолимо тащила меня к обрыву. Забросив попытки договориться с ней, я пыталась зацепиться хоть за что-нибудь, но кроме листьев и мелких камней ничего не попадалось под руку.

Край высокого берега приближался, я зажмурилась, представляя падение, но ветер вдруг стих.

Выждав еще несколько мгновений и убедившись, что меня больше никуда не тащит, я приоткрыла сначала один глаз, потом второй. Сидела почти на самом краю, над вертикальным спуском к серой холодной воде.

Отползла в сторону и, поднявшись на дрожащих ногах, осмотрела платье. Оно оказалось безнадежно испорчено: вряд ли мне удастся вывести грязные пятна, да и зашивать такое количество дыр и затяжек на ткани уже бесполезно.

Обернувшись к Краузе, столкнулась с его непроницаемым взглядом. По его спокойному виду не удавалось понять, хорошо ли то, что мной произошло, или не слишком. Но несомненно мое падение предотвратил именно он.

– Спасибо, – собственный дрожащий голос показался жалким.

– По крайней мере, стихия отозвалась. С учетом того, как поздно в тебе пробудился талант к взаимодействию с ней, она могла и вовсе не отвечать ни на какие просьбы.

Я выдохнула, ободренная хотя бы тем, что не получу нагоняй за невыполненное задание. Но неприятный осадок в груди все же остался. Почему не получилось? Очевидно поднять в воздух платок гораздо проще, чем поднять человека, так с какой стати ветер принялся исполнять второе желание, а не первое?

– Постарайся вспомнить, о чем и как ты думала прежде чем тебя потащило к краю обрыва. И какие эмоции вызывало второе, неблагоразумное желание.

Я вдохнула, стараясь унять дрожь в коленках, и сосредоточилась. Но никаких особенных эмоций припомнить не могла. Разве что немного злилась, а мысль о полете казалась такой успокаивающей, легкой, даже нежной. Я представляла не столько само по себе физическое действие, сколько те ощущения, которые буду испытывать.

Еще немного покопавшись в памяти, выяснила, что на краю сознания мелькали мысли и о том, какой силы и в каком направлении должен дуть ветер, чтобы поднять человека, но не нанести ему вреда.

То есть, все как учил Краузе. При этом опасная шалость получилась почти без раздумий, а чертов платок так и валялся на куче листьев.

Я подняла его, отряхнула и сосредоточилась. Но быстро поняла ошибку, когда вокруг меня образовалось пустое, почти мертвое пространство, которое не отзывалось ни на какие слова. Усилием воли расслабила плечи и попыталась вспомнить это состояние «полета».

Если каждый маг сам определяет, в какой мере властвовать над стихией, а в какой дать ей свободу, то у меня кажется властвовать не получится вовсе. И попытка ветра сбросить меня со скалы это явно доказала.

На одной руке я продолжала держать уже порядком запачканную ткань, вторую опустила и, раскрыв ладонь, ощутила, как легкий поток ластится к пальцам. Доверилась ему, отдаваясь этому странному ощущению невесомости и свободы, но теперь уже думала не о настоящем полете, а лишь о том, как, повинуясь мягкому порыву, платок соскальзывает с руки, нежно оглаживая кожу кружевными краями, и зависает в воздухе.

– Отлично! – возглас Краузе заставил открыть глаза.

Платок висел в нескольких сантиметрах над моей ладонью, щекоча исцарапанную кожу.

Домой я возвращалась как шпионка с секретного задания: старалась не попадаться никому на глаза, чтобы у соседей не возникло лишних вопросов о моем внешнем виде.

Дома под причитания сестер выбросила платье. При этом девочки смотрели на меня со слишком уж сильным сочувствием, которое ситуации не соответствовало.

– Что случилось? – не вытерпела я, когда после ужина они продолжили таинственно переглядываться, ни слова мне не говоря.

– Н-ничего, – испуганно покачала головой Марта. – Все как обычно.

– Да неужели? – я продолжила смотреть на сестер в упор и вскоре младшая сдалась.

Она со вздохом скользнула в комнату с двумя кроватями, куда я обычно не заходила, уважая личное пространство девочек, и вытащила оттуда большой белый букет. С явным отвращением установив его посреди обеденного стола, она вытащила из охапки белых роз записку и протянула мне.

И раскрывать не пришлось, чтобы понять, что за «тайный» воздыхатель расщедрился на такую роскошь. Но я все же сорвала ленточку с розовой картонки и пробежала взглядом по строкам.

«Прекрасной княжнѣ Маргаритѣ, пленительнице моего сердца. К.Г. Яринский».

– Ну и пошлость! – не выдержала Марина, глядя не цветы с не меньшим отвращением, чем ее сестра. – Да как он вообще посмел?

Я вздохнула и воткнула записку обратно в листья, не без удовольствия замечая, что она немного порвалась.

– Мы не хотели тебе показывать, чтобы ты не расстраивалась. Думали завтра выбросить, когда ты уйдешь на работу, – пояснила Марта, виновато опуская взгляд. – Не сердись только, этот старик того не стоит.

На душе потеплело от трогательной заботы девочек, но увы, принять ее и просто выбросить цветы я не могла. Если Яринский выяснит – а он наверняка выяснит – что я просто избавилась от букета, нашему шаткому нейтралитету придет конец. А мне нужно время, чтобы выяснить все обстоятельства заключения договора.

– Завянут, тогда и выбросим. Цветы ни в чем не виноваты, – равнодушно заявила я и перенесла вазу в комнату. Долго думала, куда ее поставить, в итоге запихала в самый дальний и темный угол, на маленькую тумбу: так, чтобы букет пореже попадался на глаза.

– Н-но если ты принимаешь его подарки, то это значит… – Марта широко распахнула глаза, став похожей на испуганную лань.

Однако Марина, оценив обстановку, быстро догадалась, в чем суть.

– Это значит, что она тянет время. Если с Яринским ссориться, то кто знает, как он себя поведет? А если сделать вид, что Марго не против, то можно какое-то время водить его за нос!

Я бы предпочла менее радикальные формулировки, но в целом Марина права. Я одобрительно кивнула ей и отвернулась от дурацкого букета. Хоть сестра и говорила правду, на душе от этого менее тошно не становилось.

На следующий день во время обеденного перерыва я с третьей попытки сумела дозвониться журналистке, визитку которой предусмотрительно не стала выбрасывать на прошлой неделе.

«Наталья Константиновна Некрасова» – значилось на лаконичном квадрате плотного белого картона над набором из одиннадцати цифр.

– Добрый день, я…

– Маргарита Алексеевна, здравствуйте, – перебил меня низкий, но приятный женский голос.

Я на миг онемела от удивления. К счастью, сидела в почти пустой столовой и моего шока никто не видел.

Откуда у нее мой номер?

– Вы хотите дать мне интервью? – не дождавшись ответа, перешла к делу журналистка.

– Да, но не бесплатно, – судя по напористому тону, Наталья – человек занятой, так что и я решила не терять ее времени зря.

Собеседница хмыкнула в трубку. Я на секунду даже испугалась, что она откажется, но облегченно выдохнула, как только журналистка заговорила снова.

– Что ж, ладно. Давайте встретимся в шесть тридцать в кафе напротив университета и обсудим ваши условия, – в ее тоне я уловила легкую насмешку, но решила не реагировать.

Наверняка со стороны все выглядит так, будто я отчаянно пытаюсь подзаработать побольше, чтобы выплатить долг. Представив, как будет удивлена Наталья, когда узнает настоящую цену, я ехидно улыбнулась и положила трубку.

Возвращаясь на кафедру, уже пыталась продумать, как бы подать читателям новость о том, что «Эхо» – это не кто иная, как уже известная им княжна Маргарита Соколовская.

На первом этаже давали какой-то весенний концерт, на котором должны присутствовать и студенты, и преподаватели, поэтому я рассчитывала остаться в одиночестве и сделать кое какие наброски. Но в кабинете меня поджидал не очень приятный сюрприз.

Тарковский сидел, откинувшись на спинку стула, и вяло перелистывал страницы книги. Судя по его расслабленному виду, обязательное культурное мероприятие он решил благополучно проигнорировать.

Черт, теперь придется делать вид, что работаю.

Я уселась за стол, пытаясь придумать, как бы поубедительнее имитировать бурную деятельность: на самом деле большую часть важных задач я успела завершить еще до обеда, остальные можно и на завтра отложить. Но Тарковский отбросил на стол книгу, презрительно поморщившись, и поднял взгляд.

«О преимуществах традиционного воспитания для молодых девушек и юношей» – гласила обложка. Да уж, миры разные, а традиционалисты кажется везде одинаковы.

– Какими оригинальными суждениями вы планируете эпатировать публику в следующей статье? – непринужденно спросил он.

– Это пока секрет, – улыбнулась я, радуясь возможности потянуть время за разговором.

– Не желаете написать рецензию на это? – он взял со стола книгу, которую читал, и протянул мне.

Я повертела пухлый том в руках. От идеи читать его полностью почему-то тошнило. Судя по выражению лица князя, не меня одну.

– О небо, только не говорите, что вы либерал в вопросах воспитания! – я округлила глаза и уставилась на Тарковского с притворным ужасом. А книгу поспешила отложить на дальнюю полку, чтобы как можно скорее о ней забыть.

– Какой смысл цепляться за те методы, которые не помогают молодежи осваиваться в современном мире, а лишь создают романтические иллюзии о благообразии прошлого? – пожал плечами князь. – Так что, наверное, вы правы.

В общем то ход его рассуждений мне нравился, но что-то внутри подзуживало поспорить. Просто ради интереса.

– Вспомните эти слова, когда ваш сын захочет стать флористом, а дочь – торговать компьютерами, – все же не удержалась я после короткого раздумья.

– Всенепременно, – князь улыбнулся, но как-то кривовато. Мое замечание его явно задело. – Но прежде я вспомню о тех несчастных девушках и юношах, родители которых промотали состояние. Им нормальная профессия была бы полезнее знания этикета и старых традиций.

Я скрипнула зубами. Вот уж уел так уел, и крыть нечем.

К счастью, отвечать на эту почти грубость не пришлось: Тарковский, поняв, что перегнул палку, сам поспешно сменил тему.

– Пока вы выздоравливали, в группе по магической теории уже прошел зачет. Все остальные слушатели курсов получили дипломы. Ваш сейчас у меня, и я отдам вам его, как только смогу убедиться, что вы способны сдерживать порывы стихии.

Честно говоря, после вчерашнего происшествия полной уверенности в том, что я действительно могу сдерживать стихию, у меня нет, но те упражнения, которые рекомендовал выполнять князь, давались легко.

– Если не возражаете, можем провести процедуру проверки прямо сейчас, – так и не получив от меня внятного ответа, продолжил Тарковский.

– Не возражаю, – уверенно кивнула я.

Что угодно, лишь бы не симулировать работу.

Что собой будет представлять проверка, я представляла смутно. Честно говоря, все, что я делала – это дыхательные упражнения, во время которых ощущала с воздухом более сильный контакт, и прочла старые записи Марго по магической истории, которые нашла на дне коробки с пожелтевшими от времени книгами в дальнем углу антресолей.

Но как ни странно, этого оказалось достаточно. Тарковский задал несколько теоретических вопросов, попросил продемонстрировать упражнения. При этом он несколько раз громко хлопал в ладоши или кашлял в самые неожиданные моменты, но я ни разу не сбилась с выполнения, чем заслужила одобрительную улыбку.

Когда он протянул мне плотный лист картона, где на синем фоне белыми буквами значилось, что я прошла университетские курсы по сдерживанию магии, я чуть рот не разинула от удивления.

– И все? – недоверчиво покосившись на Тарковского, на всякий случай уточнила я.

– Да. О получении распишитесь и надо будет передать в приемную ректора, – следом в моих руках оказался белый лист, на котором уже стояли подписи напротив фамилий других слушателей курса.

– Так просто, что даже немного обидно, – усмехнувшись, я размашисто и угловато написала «Сокол» напротив строки со своей фамилией.

– Вы изменили подпись? – невзначай отметил князь, и я привычно замерла, как всегда делала, когда попадалась на каких-то мелочах, в которых мы с бывшей владелицей тела значительно отличались.

– Да. Мне показалось, эта лучше, – промямлила я.

– Как интересно, что это событие совпало с началом вашего обучения у Краузе. Милый символизм, – по-своему истолковал мои решения Тарковский.

Замечательно! Князь достаточно изобретателен, чтобы самостоятельно находить оправдания моим странностям. Вот только его осведомленность о моей жизни немного раздражает.

Заметив мое удивление, князь улыбнулся как будто извиняясь.

– В Калиновом мосту не так уж и много примечательных людей, информация о них почти витает в воздухе. Скоро и вы пополните круг лиц, которыми все интересуются, – Тарковский красноречиво покосился на блокнот, в котором я обычно делала наброски и заметки для новых статей.

– Что ж, если такова цена перемен в жизни, ничего не поделаешь, – я пожала плечами и отвернулась, стараясь скрыть нервозность.

– А если вы все же решитесь стать женой банкира, то и вовсе произведете фурор, – добил князь.

Ну разумеется, ему и это уже известно. Вот только выводы он, кажется, делает неверные. И в его голосе звучит откровенная насмешка. Но почему?

Внезапная догадка прошибла меня как молнией.

– Уж не злитесь ли вы на меня за то, что я предпочла Яринского вам?

Судя по тому, как сверкнули глаза Владислава, попала в точку. И не удержавшись, рассмеялась. Зло и почти отчаянно.

– Вы сами просили меня о браке. К тому же, я мог бы дать в вашу женскую долю гораздо больше жалких двух или трех миллионов, – справившись с эмоциями, напомнил князь.

«Жалких двух миллионов»? Умеет же ненавязчиво показать превосходство, зараза! И его миллионы могли бы стать спасением, но какая разница, чьей женой быть, если итог один – сидеть взаперти и изображать из себя благонравную девицу?

– Вы слишком долго думали над ответом. За это время я пришла к выводу, что такая просьба к вам с моей стороны просто бесчестна. Вы не обязаны жертвовать своей свободой и возможно личным счастьем, и я все равно не смогла бы принять такую жертву. Так что простите меня и давайте не будем больше возвращаться к этому разговору, – на последних словах голос предательски задрожал. Я бы могла еще кое-что сказать по поводу всей этой мерзкой ситуации, но чувствовала, что вот-вот расплачусь.

От безысходности, от накатившего вдруг чувства собственного бессилия и отчаяния.

– Да, мне необходимо было все обдумать, но не такая уж это и жертва: взять в жены красивую молодую женщину. Я бы обеспечил вас всем необходимым, мы прекрасно бы смотрелись в свете, вы носили бы лучшие…

– Заткнитесь! – прошипела я.

Ярость вскипела настолько сильно, что воспитание Марго забилось в дальний угол, полностью уступая место мне прежней.

– Вы хоть осознаете, какую чушь мелете? Вы ничем не лучше Яринского, даже хуже. С ним у нас по крайней мере честная сделка: я продаю ему молодое женское тело, он платит мне три миллиона. А вы мало того что смотрите на меня как на товар, так еще и выставляете покупку как поступок достойный и благородный.

Хотелось убежать, спрятаться и никогда больше не думать ни о долгах, ни о расплате за них. Но я стояла, гордо вздернув голову, и смотрела прямо в серые глаза князя.

Он ошеломленно молчал и хмурился. И судя по отстраненному взгляду, думал как будто не о моих словах, а о чем-то своем.

– Прошу прощения, – наконец выдавил он сквозь стиснутые зубы. – Если вы предпочитаете честные сделки, не смею мешать вам в их заключении.

Остаток дня прошел в напряженном молчании. К шести часам я даже начала скучать по непринужденным беседам, которые обычно завязывались между мной и князем примерно к пяти часам, когда у него заканчивались основные пары. Но предаваться меланхолии мешало беспокойство.

Я тщательно обдумала все, что собиралась сказать журналистке, но предчувствовала, что каверзных вопросов не избежать. Сама бы на ее месте попыталась вытянуть из столь увлекательной да еще и не бесплатной беседы все самое интересное. И сделала бы это интервью настоящим разрядом молнии среди ясного новостного неба. И Наталья своего наверняка не упустит.

Когда я подошла к кафе, то сразу заметила в окне ее изящный силуэт. Широкий пиджак с прямыми полами только подчеркивал стройную и гибкую фигуру, собранные в неряшливый узел волосы мягкими волнами падали на тонкую шею. Что-то в выверенной позе этой женщины намекало, что она не так уж проста, и что к «выходцам из народа» ее если и можно отнести, то с большой натяжкой. Но я отбросила догадки о ее происхождении. Сначала дело – потом праздное любопытство.

Наталья помахала мне рукой, как только я открыла дверь уютного заведения. И мы устроились подальше от любопытных глаз.

– Итак, сколько вы хотите за это интервью? Четыреста? Пятьсот? – деловито спросила журналистка.

– Деньги меня не интересуют, – ответила я, с удовольствием наблюдая, как в глазах собеседницы разгорается огонек любопытства. – Мне нужна информация.

Я перечислила названия предприятий, которые своим закрытием лишили отца Марго состояния.

– Я хочу знать, почему все эти… – чуть не сказала «стартапы», но вовремя прикусила язык, – организации закрылись так скоро. И еще меня интересуют подробности сделки моего отца с банком Константина Георгиевича Яринского. Разумеется, тот факт, что я задала вам эти вопросы, должен остаться в тайне.

Чем дольше я говорила, тем мрачнее становилась Наталья. Очевидно, она прекрасно представляла количество архивных материалов, которые ей предстоит перекопать, чтобы ответить на все мои вопросы. Мне даже стало казаться, что она не согласится.

Но после нескольких минут раздумий морщина меж нахмуренных бровей журналистки разгладилась. Она явно что-то придумала, и теперь цена не казалась ей столь уж высокой.

– Вы обратились по адресу, – мягко по-лисьи улыбнулась она. – Однако есть проблема: на сбор материалов мне потребуется несколько дней, а выпустить интервью с вами я должна уже завтра. Поверите ли вы в мое честное слово?

– Нет, – настала моя очередь демонстрировать оскал. – Поделим интервью на де части: крючки расставим в первой, а самое интересное прибережем для второй. Вам материал – мне гарантии.

Во взгляде журналистки я явно прочитала уважение. Она кивнула и протянула мне белую ладонь с красивыми длинными пальцами. Я пожала ее руку и мы приступили к делу.

Я выдавала заготовленные ответы, довольная тем, что угадала, какие вопросы задаст Наталья.

«Нет, ну что вы, разве плата за статьи – это деньги? Разве что на кофе. Моя настоящая цель – заставить людей усомниться, задуматься. И прийти к новым выводам, либо подтвердить истинность тех суждений, которых они придерживались до сих пор».

«Да, я работаю на кафедре наук об обществе, и возможность беседовать с коллегами, а также пользоваться библиотекой, невероятно способствует моему развитию».

«Да, я считаю, что женщины не менее способны к интеллектуальному труду, чем мужчины. Моя сестра, кстати, основала литературный клуб для дам. Собрания проходят в библиотеке по субботам…».

Как водится, самые «горячие» вопросы Наталья приберегла на конец беседы.

– Правда ли, что вы вскоре объявите о помолвке с Константином Георгиевичем Яринским? – спросила она и впилась в меня любопытным взглядом.

– О личной жизни и о творческих убеждениях я расскажу в следующий раз, – отбила я, готовая к такому повороту событий.

Журналистка не сумела скрыть явного разочарования. Она наверняка рассчитывала вытянуть из меня всю информацию разом. Однако не стала настаивать.

– Что ж, с вашей стороны это разумно. Благодарю за беседу. Когда у меня будет вся нужная вам информация, я вам позвоню.

Мы попрощались и Наталья ушла, а я решила еще немного посидеть, допивая остывший чай.

Беседа прошла успешно, но меня это не успокоило. Я волновалась, и казалось, с каждым проведенным в бездействии часом тиски нежеланного замужества сжимаются. Опоздаю на минуту – и из них уже не ускользнуть.

Вечером мое беспокойство оправдалось. Сестры, едва завидев меня на пороге, обступили с двух сторон. В глазах Марты стояли слезы, Марина смотрела со спокойной обреченностью. Она протянула мне конверт, обильно надушенный розовой водой. На тумбе, куда мы обычно составляли обувь, я заметила еще и большую коробку.

Письмо, разумеется, прислала Яринский. Он просил меня о «чести» сопровождать его на одно из мероприятий, которое должно состояться в эту субботу. Какой-то прием по случаю возвращения дочери дворянского семейства из-за границы. Ничего не значащая дружеская пирушка, однако появиться на ней в компании Яринского означает автоматически признать его своим женихом.

Черт, я не могу этого допустить. Еще слишком рано.

Быстро перебрав разные варианты не отказывать в предложении, но уклониться от него, я остановилась на том, который сочетал в себе простоту и даже элемент пользы. Кода решение созрело, успокоилась. И даже написала в ответ, что с радостью принимаю его предложение.

Вручила Марте запечатанный конверт и попросила ее отправить с мальчишкой-курьером, как принято среди местного дворянства.

И чем им, спрашивается, телефоны не угодили?

Впрочем, так даже лучше: лишний раз время потянем.

На все расспросы сестер таинственно улыбалась и заверяла их, что никуда идти с Яринским вовсе не собираюсь. В итоге мне удалось их успокоить, а заодно и себя. Мой план не выглядел идеальным, но казался самым выполнимым из всех.

На следующее утро уже на пороге университета ко мне подлетела стайка старшекурсниц. Ошеломленная их щебетом, напором и улыбками, я даже не сразу сообразила, что происходит.

Накрапывал мелкий дождь, мои волосы промокли еще во время утренней пробежки, хотелось спрятаться от холодного ветра в теплом коридоре, так что я поняла, что им всем от меня надо, только когда заметила в руке одной из студенток свежий номер журнала, в котором работает Наталья.

– Вы такая смелая, Маргарита Алексеевна! – раздалось откуда-то справа, но я даже не успела заметить, кто из девушек это сказал.

– Мы вами восхищаемся! Вы планируете продолжить обучение и преподавать?

Вопросы сыпались со всех сторон. Мне потребовалось несколько секунд, чтобы прийти в себя и натянуть на лицо вежливую улыбку.

– Ответы на все ваши вопросы узнаете в следующем номере, – я постаралась вывернуться из плотного кольца студенток, но они обступили слишком тесно, становилось нечем дышать.

– Вы будете писать о том, как молодой девушке противостоять давлению общества?

– Раскроете ли тему о равенстве мужского и женского интеллекта?

– Чего стоят ваши заявления, если по городу ходя слухи, будто вы вступите в брак с богатым банкиром?

Я слышала вопросы, но не понимала их смысла и не собиралась отвечать. Знакомое чувство боли в груди стремительно нарастало. Пыталась вдохнуть, даже пару раз махнула руками, призывая девушек отойти хоть немного, но жест получился слабым и жеманным.

– Дамы, доброе утро, – когда за спиной раздался голос Тарковского, студентки тут же затихли, с обожанием уставившись уже на него.

В этот момент я готова была расцеловать князя, но вместо этого проскользнула мимо оторопевших девиц и поспешила скрыться за входными дверьми.

Оказавшись на кафедре, первым делом распахнула окна. Боль отступила, но грудь время от времени сдавливала мерзкая судорога. Я стояла прямо, стараясь дышать как можно глубже, до боли в ребрах, и постепенно успокаивалась.

Когда в кабинет зашел Тарковский, его плечи дрогнули от холода, но он ничего не сказал и даже не взглянул в сторону окон.

– Как вы себя чувствуете? – тут же спросил он, почти мгновенно оказываясь рядом.

– Уже лучше, – вполне искренне улыбнулась я, однако на всякий случай сделала пару шагов назад. – Спасибо, вы меня буквально спасли. Уже второй раз.

«Надеюсь, таких же поползновений, как в первый, делать не станете» – хотелось добавить мне, но я вовремя прикусила язык.

– Рад быть вам полезным, – церемонно ответил он и бросил на свой стол тот же журнал, с которым меня поджидали студентки. – На редкость любопытное интервью, – добавил он, проследив за моим взглядом.

– Вы так считаете?

Я уже окончательно справилась с последствиями очередного странного приступа, причину которого еще только предстояло понять, и продолжала говорить скорее для поддержания темы. На самом деле мнение князя меня не интересовало. Почти.

– Да. В нем нет той показной бравады и жеманности, которая прослеживается обычно в первых публичных заявлениях восходящих звезд, – заверил князь. – Но признаться честно, меня больше заинтересовали ваши слова об обучении магии. Вы в самом деле всерьез намерены постигать эту непростую науку? Даже после более продолжительного общения с Краузе?

Чего он лезет, куда не просят? Неужели думал, что мое желание изучать магию – просто блажь, которую я скоро оставлю?

– Все, что я хотела сказать о своей магии, я сказала интервьюеру, – решила пресечь расспросы я. Не хватало еще отчитываться ему о том что я умею и чего не умею.

– Не поймите мой интерес превратно. Я лишь хотел сказать, что мой прадед обладал талантом к магии воздуха и оставил кое-какие записи, старые учебники и странные схемы, которые сам я понимаю довольно смутно. Быть может, они вас заинтересуют? – пошел на попятную Тарковский.

У меня от предвкушения даже сердце забилось чаще, но я постаралась не выдать восторга. Записи по магии воздуха? Учебники? Но в библиотеке мне сказали, что учебников по этому направлению вовсе не бывает. Правда, Краузе упоминал какие-то пособия, но говорил, что мне пока рано их читать. А сам старый пень давал информацию такими маленькими дозами, что любопытство буквально меня пожирало.

– Может и заинтересуют, – делая вид, что раздумываю, кивнула я.

– В таком случае почему бы вам не приехать в мой особняк на выходных и не взглянуть на них? – судя по блеску в глазах князя, его мой маленький спектакль не обманул: он видел мой интерес и собирался им воспользоваться.

От возмущения у меня даже сбилось дыхание. Он за кого меня принимает вообще? Незамужняя девушка «в гостях» у неженатого мужчины здесь мягко говоря отхватит порцию морального осуждения от всех, кто об этом узнает. Да и на мужчину будут косо в такой ситуации смотреть, как я поняла. На кой черт ему это нужно?

Эмоции наверное крайне отчетливо отразились на моем лице, потому что Тарковский решил пояснить.

– Разумеется, я приглашаю не вас одну. Буду рад видеть и ваших милых сестер. К тому же уверен, что моя матушка не упустит случая повидаться с вами. В последний раз вы встречались еще в те времена, когда были живы ваши родители…

Сообразив, что сболтнул лишнего, князь замолчал. Но я, увы, совершенно не ощущала никакой печали по поводу смерти незнакомых мне людей, которые к тому же умудрились пустить по миру трех дочерей. Что с ними стало бы, не найди Маргарита работу?

И все же печаль изображать пришлось. Наверное, получилось не слишком убедительно. Куда сильнее, чем правдоподобие моей актерской игры, меня занимал вопрос, зачем князь вообще меня приглашает? Не отдать же книги в самом деле. Мог бы отправить их мне со служанкой или принести сюда завтра же.

Я понимала, что сую голову прямиком в капкан, но все же решилась. Еще немного подумав для виду, я все-таки кивнула.

– Я приму ваше приглашение, но при одном условии.

Тарковский заметно напрягся, видимо, ожидая подвоха. Но я всего лишь решила дать волю любопытству по полной программе.

– Вы раскроете мне тайну тех мешков, которые не так давно грузили в машину… инкогнито, – забавная сцена, которая произошла вообще-то довольно давно, очень ярко жила в памяти и до сих пор вызывала кучу вопросов.

Князь рассмеялся, и я поймала себя на том, что слышу его смех впервые. Низкий и бархатный, с хрипотцой, но очень искренний и добродушный.

– Что ж, вы не оставляете мне выбора. Ради удовольствия видеть вас я так и быть расстанусь с одним из своих секретов.

Это что, флирт? Но почему? Зачем? Почему он отказал Марго, когда она отчаянно нуждалась в помощи, но теперь делает вид, что все в порядке? Почему он ведет себя так странно?

Удастся ли мне его понять, если навещу его дом?

Может, это и рискованный шаг, но после публикации интервью все странности моего поведения можно будет подать общественности как перформанс. К тому же, этот поступок наверняка взбесит Яринского, и мысль о маленькой мести за его напор казалась очень заманчивой. Вишенка на торте – книги по магии воздуха, которые, как я убедилась за последние несколько дней, нигде больше не добыть. Разумеется, если у Тарковскго вообще есть эти книги.

Визит назначили на воскресенье, но перед тем, как навестить князя, мне предстояло отделаться от необходимости идти на прием с Яринским. В пятницу, после работы, я начала исполнять план временного избавления от этого похотливого старика.

– Тебе предстоит самостоятельно выстроить мыслеформы и правила, которые позволят эффективно выполнять те или иные задачи при помощи стихии, – говорил Краузе.

Я послушно записывала, стараясь вникнуть в суть, но руки подрагивали от нетерпения: хотелось поскорее перейти к практике. И когда наконец мне снова потребовалось приподнять над ладонью платок, вложила в этой действие столько моральных и почти физических сил, что мощный порыв, подхватив тонкую ткань, унес ее куда-то к облакам.

Нечто подобное повторилось еще раз, и еще. Золотые кроны деревьев бушевали, обрушивая нам на головы последние украшения своих ветвей, Эдуард едва ли не крыл меня матом за слишком уж рьяное усердие, но я продолжала и продолжала испытывать свои возможности, выкладываясь по полной. И добилась наконец своего: рухнула в обморок от бессилия, а проснувшись утром на ненавистном пыльном диване обнаружила, что даже головы не могу повернуть. Какой уж тут званый прием?

– Марго, ну зачем же ты так? Далась тебе эта магия? – лепетала Марта, осторожно приподнимая мою голову и буквально заставляя проглатывать очередную ложку куриного бульона. До этого она нарядила меня в домашнее платье и даже соорудила на голове нечто вроде прически. Я не возражала, хоть такая забота казалась странной.

– Неужели настолько не хотела идти с Яринским? – спросила Марина, которой сегодня пришлось заниматься уборкой в одиночку. – Можно ведь было просто сказать, что ты заболела. Не обязательно так над собой издеваться.

– Записку-то можно отправить какую угодно, он с него станется и прийти, чтобы пожелать мне скорейшего выздоровления, – с неприкрытым сарказмом напомнила я.

В подтверждение моих слов в дверь позвонили. Сестры переглянулись, видимо, тоже догадавшись, кто именно решил нас сегодня навестить.

Марта вышла в прихожую с решительным видом, но многочисленная толпа каких-то тетушек и сестер, которая сопровождала моего пока-еще-не-совсем-жениха, оттеснила ее в глубь дома.

Вся эта пестрая стая ворвалась в комнату, наперебой заверяя меня, как все они рады знакомству и как сопереживают моему нездоровью.

– Дамы, прошу вас, Маргарите Алексеевне необходим свежий воздух. Разойдитесь, – вдруг проявил недюжинный такт Яринский.

Сам он выглядел раздосадованным, увидев, насколько я бледна и слаба. Явно наделся застать меня в относительном здравии и помахать перед носом моим же письмом с согласием его сопровождать. Но выкуси, старый черт, сегодня победа за мной.

Его тетки и сестры, лиц которых я даже не сумела разглядеть за пестрыми платьями и пышными воротниками, все продолжали лебезить. Каждая пыталась привлечь мое внимание, в их речах то и дело мелькал мой титул. Они наверняка рассчитывали произвести на меня впечатление и в будущем получить от общения со мной какие-нибудь привилегии. Знакомство со знатными мужчинами, например. Эх, знали бы они, что светская жизнь почти не входит в мои планы на ближайшее будущее.

Когда в комнате стало слишком уж шумно, я прикрыла глаза и коснулась пальцами виска. Этого намека оказалось достаточно: Яринский почти криками выгнал своих спутниц из квартиры, да и сам держался от меня на почтительном расстоянии. Между ним и моим диваном двумя непреклонными стражами стояли сестры. И в этот момент я была им безумно благодарна.

– Надеюсь, в следующий раз никаких непредвиденных происшествий не случится, – ядовито улыбнулся Яринский и, не попрощавшись, наконец покинул квартиру.

«В следующий раз». От мысли, что дальше уворачиваться от его силков будет гораздо сложнее, меня начало мутить. А может, все дело в слабости после магического истощения?

План по избавлению от общества Яринского прошел успешно, но я не учла одну маленькую деталь: на следующий день мне почти не стало лучше, однако в доме Тарковского приходилось изображать относительную бодрость.

– Дорогие мои, вы так похорошели. Я так давно вас не видела! – мать князя, Анастасия Матвеевна, расточала медовые улыбки, щедро одаривая комплиментами и меня, и сестер.

Девочки держались свободно и явно наслаждались атмосферой тихой роскоши и комфорта, от которого наверное уже успели отвыкнуть. Но их воспитание никуда не делось: они с вежливыми улыбками возвращали пожилой, но не утратившей шарма женщине, комплименты, изящно пользовались столовыми приборами и легко поддерживали необременительную светскую беседу.

Я только наблюдала за ними, предоставляя сестрам возможность насладиться обществом жизнерадостной вдовы. Сам Тарковский тоже помалкивал, позволяя матери стать центром беседы.

Она и стала, живо описывая воспоминания о давнем прошлом.

– Вы были такой чудесной и милой девочкой, Маргарита. Я всегда говорила, что из вс вырастет достойная во всех отношениях женщина, – вещала Анастасия Матвеевна.

Сестры при этих словах ехидно переглянулись, но спорить с гостеприимной хозяйкой не стали. Похоже, она значительно приукрашивала доброту Марго, но какое это имеет значение?

– А помните те замечательные розы в нашем саду, которые вы так обожали? – продолжала вдовствующая княгиня, все больше воодушевляясь от собственных слов. – Знаете, эти кусты до сих пор украшают задний двор. Как жаль, что они уже отцвели. Владислав, тебе стоило пригласить дорогих княжон раньше, чтобы они успели увидеть! Бутоны в этом году были просто прелестными.

Я улыбнулась и коротко кивнула. Память Марго на напоминания о розах никак не отозвалась, да и неудивительно: если то, о чем говорит княгиня, действительно происходило, то настолько давно, что вряд ли вспомнила бы и настоящая владелица тела. Что уж говорить обо мне?

– А помните малышку Аннет? Вы с ней были так дружны, – не унималась Анастасия Матвеевна. Ее ностальгическое настроение уже начало раздражать, и я взглянула на князя, пытаясь намекнуть ему, что пора бы и вмешаться. Но столкнулась с его непроницаемым взглядом.

– Конечно, – когда молчание слишком затянулось, пришлось ответить мне. – Но давно о ней ничего не слышала.

Говорила наобум в надежде, что эта самая Аннет не померла пару лет назад и не поставит меня этим фактом в неудобное положение.

– О, ничего удивительного. Она у меня такая егоза! С тех пор, как уехала учиться во Францию, почти не пишет. Не дочь, а перелетная птица. Хорошо что хотя бы Владислав чтит семейные традиции и не рвется из родного города, – княгиня с нежностью взглянула на сына, он ответил ей мягкой улыбкой, но взгляд Тарковского блуждал по комнате. Он явно думал вовсе не о сыновнем долге.

Когда подали чай, Владислав наконец отмер. Будто только что вспомнив, что обещал мне книги, послал за ними слугу.

– Неисправимый прагматик! – всплеснула руками Анастасия Матвеевна. – Пригласил такую прекрасную девушку и вручаешь ей книги? Идемте лучше прогуляемся по саду. Сегодня, наверное, последний приятный осенний день, не будем же его терять.

Спорить с княгиней никто не решился, хотя погода за окном царила на редкость пакостная. Дождь пока еще не начался, но тучи нависали над землей угрожающе. Сильный ветер пригибал к желтому газону ветви яблонь и волочил по усыпанным гравием дорожкам жухлые листья. Однако я даже порадовалась, когда вновь оказалась на свежем воздухе после душного гостеприимства Тарковской.

Князь небрежно предложил мне руку и за несколько минут мы немного отдалились от его матери, которая виртуозно развлекала ничего не значащей болтовней сестер. Он провел меня по дорожке на задний двор особняка и указал на клумбу с кустовыми розами.

– Вы хотели знать секрет тех мешков. Их содержимое здесь, – он стоял чуть позади, за моим плечом, но даже не глядя на его лицо я чувствовала в голосе улыбку.

– О, слава небу, вы все-таки прячете в клумбах трупы, как романтично! А я то уже почти расстроилась, решив, что там картошка или еще что-нибудь столь же заурядное, – мой восторженный тон придал словам еще больше абсурда, и князь снова рассмеялся.

А я поймала себя на мысли, что мне нравится его смешить. Как глупо!

– Вынужден вас расстроить, хоть мне этого вовсе не хочется. К сожалению, в мешках были не трупы, – мягко возразил князь, приближаясь. Я даже почувствовала его дыхание в волосах. Или это только ветер?

– Что же там тогда такое? – я еще раз пригляделась к кустам. Они оказались ничем не примечательными, как и весь остальной осенний сад.

– В мешках всего лишь удобрения.

Ладно, это пожалуй постраннее трупов. Князь – и лично таскал какие-то мешки для сада?

Мое изумление, наверное, читалось даже по затылку, потому что Тарковский все же соизволил пояснить.

– Если те идеи, что вы писали под псевдонимом «Эхо», вам на самом деле близки, вы меня поймете. Сад – мое хобби. Не слишком достойное дворянина, по крайней мере так считается в обществе. В этом доме мало слуг, и в основном я сам делаю все, что связано с цветами и деревьями. Пару раз в год приходится кое-что заказывать в магазинах. Искать работника через профсоюз, чтобы перетащить пару мешков, долго и бессмысленно, а нанимать человека на целый год, чтобы он бездельничал – нерационально. К тому же, я ценю уединение.

Пока князь говорил, я оглядывала высокий забор и ряды деревьев, которые отделяли его особняк от других не менее уединенных и красивых загородных домов.

Когда Владислав замолчал, я обернулась. И столкнулась с напряженным выжидающим взглядом.

– Вы в самом деле боитесь моего осуждения? – невольно вырвалось у меня, когда тишина стала очень неловкой.

– Скорее вашего разочарования, – почти весело улыбнулся он.

– Напрасно, – я отвернулась, чтобы скрыть смущение. Почему-то казалось, что этот простой разговор значил для князя гораздо больше, чем я предполагала.

Хмурые тучи наконец разразились дождем, и мы поспешно вернулись в гостиную. К этому моменту Настасья – та самая работница, которая приносила мне подарок от князя – подала чай и поставила на низкий столик возле кресел тарелку с ароматным печеньем. Еще горячее, недавно из печи, рассыпчатое и посыпанное сахаром.

– У вас очень талантливая работница, – улыбнулась я князю, пробуя угощение.

Настасья смущенно улыбнулась и покосилась на Владислава. Тот кивком велел ей уйти. Княгиня, которая стояла от нас в нескольких шагах и что-то в наставительном тоне говорила девочкам, закатила глаза и показательно вздохнула.

Что не так? Разве похвала вкусной еде – не часть нормальной светской беседы?

Впрочем, я быстро выбросила эту странность из головы и даже сумела немного насладиться легкой атмосферой послеобеденной беседы. Но все же когда Тарковский наконец перешел к делу и пригласил меня в кабинет, чтобы взглянуть на книги, почувствовала облегчение. Отчего-то весь этот день меня не покидало чувство, что я совершила ошибку, но я отвлеклась от него, пока шла рядом с Тарковским по коридору на втором этаже.

Его кабинет делился на две неравные части: одна походила на гостиную, только меньших размеров, и явно предназначалась для бесед. Вторая скрывалась за дверью, но когда князь скрылся за ней, я успела заметить заваленный бумагами стол и стеллажи с книгами, расставленными настолько плотно, что их наверное оттуда уже никогда не достать.

Пока я ждала в одиночестве, неподалеку суетилась Настасья. Явно для соблюдения приличий и моего спокойствия. И весь этот фарс меня смешил: на кафедре мы с Тарковским частенько оставались только вдвоем, но никому и в голову не приходило обвинять меня или его в легкомыслии. Что же изменилось здесь?

Тишина раздражала, и я решила занять ее непринужденной беседой.

– Позволь еще раз восхититься твоими кулинарными талантами, – заговорила я, отвлекая Настасью от имитации бурной деятельности.

Работница усмехнулась и сверкнула веселым взглядом.

– Да не мои это таланты, а князя, – шепнула она, покосившись на дверь. – Летом-то он в саду пропадает или на конюшне с Вьюнком, а зимой ему делать нечего, вот и…

– Хочешь сказать, и обед и десерт – его рук дело? – я чуть воздухом не поперхнулась от таких новостей. Нет, определенно труп в клумбе был бы куда более банален по сравнению с реальностью.

– Да, почти. Я конечно у него на подхвате, но он все сам, – кивнула Настасья.

Не мужчина, а мечта: любит растения и животных, готовит хорошо… Чего же не женат тогда?

Работница тихо прыснула в кулак, и я сообразила, что сказала это вслух.

– Так и я ему говорю, мол, чего не женитесь, князь? Супруга в доме за порядком следить будет. Он и отвечает, что за порядком и сам следит, а жена нужна, чтобы любить ее. Я у него тогда спрашиваю, как же детки? Он отмахивается всегда и отвечает, что ему дети от нелюбимой женщины ни к чему. Такой вот, – под конец рассказа Настасья вздохнула. Похоже, она и в самом деле переживала за личную жизнь Владислава больше него самого.

Когда князь вышел из кабинета со стопкой потрепанных книг в руках, работница уже сбежала в другой конец комнаты и усиленно поправляла там шторы. Выглядела она так, будто мы вовсе ни о чем и не разговаривали.

Как только перед глазами оказались старые томики в кожаных обложках, я тут же склонилась над ними. Все странности Тарковского сразу вылетели из головы, уступая место любопытству, от которого зудели кончики пальцев.

Стоило только взять в руки томик, который лежал на вершине стопки, как сразу стало понятно, что его кто-то вручную распечатал еще на старой машинке а затем старательно вшил в обложку.

Учебников по магии воздуха действительно никто не печатал из-за того, что дар к управлению этой капризной стихией проявлялся крайне редко, но похоже сами маги все-таки находили способы распространять свои знания.

Я пролистала первые несколько страниц, краем глаза выхватывая отдельные строки текста и заголовки. И быстро отметила, что Краузе говорил мне почти тоже самое, что излагалось здесь.

Взялась за следующую «книгу», на первой странице которой автор оговаривал, что изложенное далее – лишь его собственные наработки и они могут не подойти другим.

Пока перелистывала бесценные – во всех смыслах – тома и пыталась понять, с чего в первую очередь стоит начать изучение, когда вернусь домой, Тарковский не сводил с меня взгляда. Я время о времени поднимала на него глаза, и каждый раз видела что-то вроде умиления на обычно спокойном лице. Может, я подумаю о странностях его поведения, но – потом.

– Вижу, вам эти книги кажутся интересными, – заговорил князь, дав мне достаточно времени, чтобы пролистать их все. Последняя кстати содержала историю магов воздуха, которая, как и все, что связано с контролем над этой стихией, почему-то оставалась покрыта завесой тайны.

– Да, эти материалы определено будут мне полезны. Благодарю, – я постаралась вернуть себе сдержанный и хладнокровный вид, но судя по улыбке Тарковского, вышло крайне неубедительно.

– Я отдам их вам, но при одном условии, – добавил князь, убедившись, что я уже попалась на крючок.

– Каком? – его слова неприятно удивили и я напряглась, готовая услышать какой-то подвох.

Книги меня на самом деле заинтересовали, но не настолько, чтобы платить за них слишком высокую цену. В конец концов меня уже обучает Краузе, и все, что необходимо, рано или поздно расскажет он. Главное, чтобы все же не слишком поздно.

– Вы прекратите изучать дела вашего отца, приведшие его к банкротству, – невозмутимо сообщил условие Владислав.

Ага! Значит в этом прошлом все-таки есть что-то достойное внимания! Иначе с чего бы Тарковскому выдавать мне фамильные ценности в обмен на то, чтобы я оставила прошлое в покое?

Скрыть торжествующую улыбку не удалось. Поняв, что прокололся, Тарковский помрачнел.

– Поймите, я прошу об этом ради вашего же блага. Вы будете крайне разочарованы тем, что ничего не найдете и впустую потратите время, – попытался настоять Владислав, но прозвучало совсем не убедительно.

– Благодарю за предложение, но вынуждена отказаться, – я поднялась и направилась к выходу.

– Я готов помочь вам с выплатой долга Константину Георгиевичу, – донеслось мне в спину.

Ого! Так значит этот секрет стоит нескольких миллионов. Как любопытно.

Я не остановилась, даже не задумалась. Если Тарковский так переживает, значит мне в самом деле есть что искать. Уже взялась за ручку неплотно прикрытой двери, когда меня достигло еще одно предложение.

– Если хотите, я женюсь на вас. Обеспечу будущее ваших сестер и ваше обучение. Не стану мешать ни вашим публицистическим проектам, ни магическим экспериментам, – судя по тому, что это предложение князь делал сквозь стиснутые зубы, ходить последним козырем он совершенно не хотел. Но вынужден.

Я замерла на пороге, так и не открыв дверь.

Невероятно выгодное предложение. Красивый и богатый мужчина, свобода от обязательств, будущее сестренок и безопасное незнание. Прошлое так и останется покрыто мраком тайны, но какое это будет иметь значение, если все и так хорошо? Просто идеально.

Такое решение было бы логичным. Таким же логичным как все, которые я принимала и в прошлой жизни, и в новой. Но я совершенно не хотела оказываться женой, взятой ради обязательства. Чувствовала, что это неправильно, что я буду несчастлива, даже имея все то, что предоставит мне титул княгини Тарковской.

Сколько бы ни искала, я не могла найти ни одного логичного аргумента, чтобы отказать князю, но чувствовала, что согласие станет самой обоснованной ошибкой в моей жизни.

– Нет, – шепнула я. Разум вопил, что это глупость, что я должна согласиться, но мерзкое чувство едва не совершенной непоправимой шибки тут же уступило место глубокому удовлетворению от верно сделанного выбора. Я ощутила себя свободной в тот момент, когда прохрипела отказ.

За спиной что-то щелкнуло. Я обернулась и уперлась взглядом в блестящее дуло пистолета, направленного на меня.

Я застыла от страха, все мысли разом улетучились из головы. И прежде чем я успела сообразить, что сделать или сказать, чтобы сохранить жизнь, князь сделал шаг вперед.

– Кто вы такая? – спросил он, впившись изучающим взглядом в мое лицо.

– Маргарита Алексеевна Соколовская, – мягко начала отвечать я, опасаясь, что князь мог и с ума сойти вообще-то.

– Кто вы на самом деле? – он приблизился еще на шаг. – Доппельгангер? Ведьма с западного континента? Злобный дух, завладевший этим телом?

Я прикрыла глаза и медленно вдохнула. Пожалуй, Тарковский не убьет меня как минимум до тех пор, пока не получит ответ, и теперь от того, насколько убедительно прозвучит правда, зависит моя жизнь. Не время для паники.

– У меня в самом деле есть только это имя – Маргарита Соколовская. И только ее тело. Но вы правы, я не она, – говорила медленно, глядя прямо в глаза князю и стараясь показать, что я с ним максимально честна. – Моя… душа – если можно так выразиться – попала сюда в момент, когда у Марго открылся дар к стихии воздуха. Прежде я жила в другом месте. В другом мире.

Собственные слова казались бредом, и факт существования магии в этом мире ничуть не сглаживал градус неправдоподобности моих слов.

– Вы завладели ее телом намеренно? – продолжал допрос Владислав. Судя по скепсису во взгляде, он доверял моим словам не больше, чем щебету птицы.

– Нет. Я не знаю точно, но полагаю, что умерла в тот же момент, в который Марго лишилась сознания. И случилось… то, что случилось, – я не раз думала о произошедшем, мучаясь по вечерам без сна, но так и не нашла подходящих слов, чтобы описать это.

– Вы помните как умерли? – князь похоже задался целью вытянуть из меня вообще все.

– Не слишком отчетливо. Помню боль в груди, нехватку воздуха и чувство, что сознание постепенно угасает, – я перевела взгляд с лица князя на пистолет.

Тарковский опустил оружие и нажал на курок. Оно щелкнуло вхолостую, и я с облегчением выдохнула, осознав, что моментальная смерть мне не грозила. А в следующий миг уже ощутила, как меня охватывает злость.

– Разве вы не могли бы просто спросить? Между прочим вы не первый, кто догадался, что Марго немного изменилась, – я скрестила руки на груди и оглядела Тарковского с показным презрением.

– Я признаю, что эта мера, – князь красноречиво покосился на оружие в руке, – слишком жесткая и прошу прощения. Но вы искусны в светской беседе и в обычном разговоре водили бы меня вокруг ответа, так и не дав его.

Тоже верно, но черт возьми, это не повод наставлять на меня пистолет!

– Значит, вы не Марго, но решили, что имеете право вмешиваться в ее дела, – продолжил Тарковский, хотя я даже не успела толком успокоиться. – И понятия не имеете, во что ввязываетесь. Продолжая копаться в прошлом, вы поставите под угрозу и себя, и сестер.

– После того, что вы сказали и сделали, я просто обязана все выяснить, – я вздернула подбородок, давая этому наглецу понять, что он меня не переубедит. – Впрочем, сами виноваты. Если вам так дороги эти тайны, могли бы повести себя как нормальный мужчина: проявить симпатию, убедить меня в искренней любви и предложить брак в менее напряженной обстановке.

– Не вы ли сами отвергли мои попытки? К тому же я запомнил, что вы предпочитаете честные сделки, и признаться, не слишком хотел вас обманывать, – парировал князь, убирая пистолет в ящик стола.

– О да, угрозы – это гораздо честнее, благодарю, – улыбнулась я.

Страх и злоба постепенно уходили, оставляя место язвительной насмешке.

– Пока не за что, – не менее ядовито улыбнулся Тарковский в ответ. – Мое предложение пока останется в силе. Если передумаете – я к вашим услугам.

Он подхватил со стола книги и передал их Настасье, которая, кстати, очень ловко исчезла на время нашего приватного разговора. Похоже, эта женщина куда интереснее, чем можно подумать при поверхностном знакомстве.

– Отправь в квартиру Маргариты Алексеевны, – распорядился он, и мы как ни в чем не бывало вернулись в гостиную.

Еще около часа я героически выдерживала общение со словоохотливой княгиней и даже умудрялась улыбаться Владиславу с достаточной вежливостью. Но как только такси умчало нас от особняка, почувствовала, что с плеч будто сваливается гора.

Однако поводов для беспокойства стало гораздо больше: теперь еще один человек знает, что я не совсем Маргарита. И как он распорядится этим знанием, я даже представить не могу. Интересно, по каким признакам он понял, что прежней княжны Соколовской больше нет? Может, это из-за статей в газеты? Или из-за моих отказов? Впрочем, мало ли мелочей, которые знают друг о друге люди, работающие вместе. А это значит, что странности могли замечать и другие, и я понятия не имею, сколько еще знакомых Маргариты сделали те же выводы, что и Владислав.

Ощущение удавки на горле усиливалось, так что я попыталась выбросить тревожные мысли из головы, пока не начался очередной приступ. Но беспокойство взметнулось в душе с новой силой, когда у двери в квартиру я заметила мальчишку в характерной синей одежде, который крутился на лестничной площадке и сжимал в руках конверт.

– От Константина Георгиевича, – отчитался он, протягивая мне письмо.

Вот же неугомонный старик! Прилип как банный лист.

На этот раз Яринский приглашал на званый вечер в честь дня рождения графа Панина, которому, судя по письму, через неделю исполнится пятьдесят. Мероприятие уже гораздо более серьезное, чем просто посиделки в честь возвращения дочери из-за границы. И отвертеться будет труднее.

На этот раз я отослала паренька без ответного письма. Сестры переглядывались обеспокоенно, но пока молчали. Даже Марта, которая то и дело хмурилась или подавляла непрошенные слезы, старалась держаться спокойнее.

Я раздумывала, что делать, пока готовила ужин, но на ум ничего не приходило. Девочки тихо совещались о чем-то в комнате, но когда вышли на кухню, выглядели до неприличия довольными собой.

– Знаешь, Маргарита, – начала Марта, сверкая радостным взглядом от нетерпения. – Даже если ты согласишься отправиться вместе с Яринским к графу Панину, то все равно не сможешь пойти. И мы не сможем.

Я удивленно вздернула брови, но ничего говорить не стала, позволяя сестрам поделиться соображениями.

– У нас нет подходящий случаю платьев, – торжественно завершила Марина, усаживаясь за стол.

Я не смогла сдержать улыбку, глядя на довольных девочек. Правда, в их рассуждениях закрался подвох. Технически они правы, но…

– Если я сообщу об этом Яринскому, он наверняка предложит оплатить расходы на наряды, да еще и в кратчайшие сроки, – возразила я.

– Так мы затянем пошив, – Марта даже на месте подпрыгнула от возбуждения, потом расплылась в ехидной улыбке и состроила страдальческую мину. – «Ах нет, эти кружева совсем не подходят, я не могу позволить себе выйти в свет в этом!».

Марина рассмеялась, но быстро подхватила идею:

– Какой ужас! Я только сегодня узнала, что в гостиной графа бежевые шторы! И мое бежевое платье будет совершенно с ними сливаться. Мне необходим другой цвет!

Я тоже расхохоталась над маленьким спектаклем девочек, а потом и задумалась. С одной стороны план неплох, с другой – репутация девочек может сильно пострадать.

– Вы не боитесь прослыть взбалмошными и легкомысленными? – с сомнением уточнила я, внимательно следя за реакцией сестер.

Но Марта засмеялась, а Марина только отмахнулась.

– Анжелика этим летом так долго капризничала с костюмом к балу середины лета, что портнихи не успели его закончить. И она, расстроившись, вовсе не пошла на праздник. А Евгения Панина на свой прошлый день рождения была вынуждена появиться совсем не в том платье, в котором хотела, потому что на ее наряде не успели переделать вышивку. Ты, наверное, не помнишь, потому что много работала, но мы не слишком выделимся на их фоне, – пояснила старшая из сестер.

– И повеселимся заодно, – поддержала Марта. – Давненько уже не были у модистки.

Я задумалась еще раз. Юным барышням такие капризы, пожалуй, и простят, но не мне. Однако у меня есть другие аргументы, чтобы затянуть пошив платьев. Во-первых, я безумно занята и времени на примерки у меня нет. Во-вторых, возможно, мне удастся договориться с модисткой, чтобы она «случайно» испортила платье?

– Попробуем, – наконец кивнула я сестрам. – Но помните, что от того, насколько хорошо вы сыграете свою роль, зависит наше будущее.

Девочки кивнули с серьезным видом, и я решила, что ответ Яринскому отправлю завтра в обед. Пока он пришлет мне письмо с заверением в том, что готов оплатить все расходы, уже наступит вечер, и окончательно решать этот вопрос будет поздно. А во вторник я после работы непременно должна быть у Краузе и учиться магии, значит договориться о платьях получится только в среду. Скорее всего встречу с модисткой Яринский попытается назначить на четверг, но в этот день у Марты собрание литературного клуба. Выходит, что как ни старайся, раньше пятницы мы до швеи не доберемся.

План не выглядел особенно надежным, но другого я так и не придумала. И сколько еще ждать, пока Наталья соберет информацию, тоже не знала.

На следующий день я стояла у двери на кафедру, не решаясь ее открыть. Думала о том, как буду смотреть в глаза Тарковскому после вчерашнего разговора, о том, что он уже мог предпринять после всего, что я ему вчера рассказала, и руки немели от холода.

– Доброе утро, княжна, – его голос раздался за спиной, спокойный и слегка насмешливый, будто в ответ на все мои опасения.

Я вздрогнула, но он сделал вид, что не заметил. Галантно открыл для меня дверь, пропуская внутрь. Пришлось зайти, потому что топтаться у порога и дальше становилось уже просто неприлично.

– Боитесь? – с насмешкой спросил Тарковский, когда дверь за нами захлопнулась.

– Справедливо опасаюсь, – поправила я, сразу усаживаясь за стол, чтобы создать между нами хотя бы иллюзорную преграду. Почему-то казалось, что так спокойнее.

– И что же я по-вашему могу сделать? Рассказать всем, что вы на самом деле не Марго? – князь рассмеялся, и даже сейчас, в атмосфере сильного напряжения, его смех парадоксальным образом казался мне приятным. – После таких заявлений меня самого могут в дом умалишенных отправить.

– Хотите сказать, что никак не используете эту информацию? – я даже фыркнула, настолько уж смешными казались собственные слова.

– Я этого не говорил. Но я не намерен вам вредить, – судя по звуку шагов, Владислав остановился у окна. Он явно не спешил приниматься за дела.

– Значит, намерены использовать новые данные мне во благо? – я уже едва не смеялась в голос.

– И этого я тоже не говорил, – ответил князь неожиданно резко.

– Так зачем вам вообще было выпытывать из меня это дурацкое признание? – не выдержала я и все-таки обернулась.

Тарковский смотрел в окно, его правая рука зависла у лица так, будто в ней должна быть сигарета. Но никакой сигареты я конечно же не увидела. Князь не ответил – впервые за все то время, которое я его знаю.

– Не смотрите на меня так. Я не курю с тех пор, как покинул военную службу, – бросил он небрежно, переводя тему.

– Мне все равно, – чувствуя, что раздражение уже едва ли не плещет через край, я пододвинула к себе календарь, в который точно что-то записывала в пятницу.

К счастью, от продолжения странного разговора меня спасли другие преподаватели. И до конца дня я без труда избегала общества Тарковского. Правда, его слова все никак не шли из головы. Я думала о том, что он сказал, вернее о том, чего не сказал: не из праздного же любопытства он меня оружием пугал. Наверняка ведь была какая-то причина, по которой он так старался подтвердить свои подозрения. Но если это не ради того, чтобы вынудить меня выйти за Яринского, и не ради того, чтобы мне помочь, то на кой черт ему это вообще понадобилось?

За попытками решить загадку я едва не забыла, что должна отправить ответ настойчивому престарелому ухажеру. Витиевато извинившись за поздний ответ, я посетовала на отсутствие подходящих нарядов у себя и у сестер, но прямого согласия присутствовать на приеме не дала.

Конечно, Яринский не идиот и заметит эту маленькую хитрость. Но чтобы выбить из меня согласие, ему придется обменяться со мной еще как минимум парочкой писем. А я уж постараюсь затянуть эти своеобразные переговоры на максимально приличный срок.

Когда мальчишка-посыльный унесся вниз по улице на белом велосипеде, сверкая синим платком, я проводила его взглядом, стараясь не думать об ощущении удавки, которая как будто все теснее сжимается на горле.

Ответ Яринского настиг меня вечером, когда я выходила из здания университета. Даже не оборачиваясь, я почувствовала внимательный взгляд Тарковского, который шел следом за мной, но он тут же свернул куда-то в сторону парковки. Разумеется я не стала провожать его взглядом – много чести.

Письмо решила не открывать. Сегодня я обещала Марине, что загляну в тот дом творчества молодежи, где она репетирует. Меня и еще нескольких членов семей других участников оркестра пригласили, чтобы обкатать на нас новую программу. Марина назвала это «премьерным концертом», и я конечно же не смогла ей отказать. А Яринский подождёт, пока у меня появится время читать всякий бред от него.

Первое время непрочитанное письмо жгло карман, но войдя в здание, наполненное звуками шагов, музыки, тихими разговорами и смехом молодых людей и девушек, я почти сразу забыла о глупом клочке бумаги. Поднявшись на второй этаж, быстро отыскала просторный зал, где в несколько рядов стояли потрепанные жизнью стулья. Марину заметила за роялем, она что-то очень эмоционально, но тихо обсуждала с Павлом Ртищевым – тем самым юношей, который выручил ее и меня на прошлом концерте, не позволив Снежину устроить скандал.

Молодой человек что-то говорил, иногда отбрасывая со лба черные волосы. Марина слушала, поджав губы, иногда кивала, иногда качала головой и что-то показывала на клавиатуре рояля, не касаясь ее, а только проводя пальцами над инструментом.

– Вижу, и средняя из княжом обрастает сомнительными связями. Будто мало вам самой знакомства с Краузе, а вашей младшей – общества Александра Морозова, – знакомый голос слева почему-то даже не удивил.

Я покосилась на Петра Ермакова, даже не пытаясь скрыть досады оттого, что встретилась с ним.

– И вам добрый вечер, – процедила сквозь зубы, давая понять, что его комментарии меня не интересуют. – Вы инспектируете не только проявления магии, но и нравственность дочерей княжеских родов?

– Небо упаси! – всплеснул руками Петр в притворном испуге. – Мне лишь небезразлично, в какой компании вращается моя дочь.

Точно не обычный чиновник от министерства. Может, бывший милиционер? Сыщик или следователь? Попробую у Краузе завтра спросить, кто этот Петр Ермаков вообще такой.

– Почему вы считаете, что внук барона фон Фреймана – сомнительная компания для моей сестры? – пошла ва-банк я, подозревая, что Ермаков знает что-то, о чем большинству других посетителей неизвестно.

– В последнее время Ртищевы в немилости в круге, – тихо ответил чиновник, поглядывая на Павла задумчиво. – Насколько мне известно, именно из-за выходок наследника. Так что рекомендую вам и вашей сестре проявить умеренную осторожность.

«В круге»… Он сказал это так, будто я должна знать, что за круг такой и кто в него входит. Что-то вроде неофициального – а может и официального, черт его знает – сборища дворян, которые следят за делами в городе? Если так, то любопытно, на самом ли деле они влиятельны, или это просто кучка стариков, которые цепляются за остатки ускользающего сквозь пальцы влияния?

Надо бы выяснить, но если спрошу на прямую у Ермакова, он наверняка сочтет это подозрительным. Я как дочь княжеского рода наверняка должна знать про этот круг и сама.

– Почему вы мне об этом рассказываете? – спросила только чтобы хоть как-то продолжить разговор и заполнить тишину до начала концерта.

– Исключительно потому, что моя дочь, кажется, все больше времени проводит в компании ваших младших сестер. И мне крайне не хотелось бы, чтобы эта компания стала сомнительной. Да и случись что с вами – у меня будут проблемы, – пояснил Ермаков с таким равнодушием, будто говорит совершенно очевидные вещи.

Для него может и очевидные.

– Уверяю, со мной ничего не случится, – отмахнулась я от ворчания надсмотрщика.

– Краузе такой уверенности не выказывал. По его словам, ваши таланты, скажем так, выше средних. И стресс для вас вреден, – покачал головой Петр.

Уж не поэтому ли ты сейчас пытаешься вогнать меня в этот самый стресс?

Я медленно вдохнула и так же медленно выдохнула, позволяя злобе покинуть грудь вместе с воздухом.

Заиграли первые аккорды скрипки, освобождая меня от необходимости что-то отвечать чиновнику, и я с облегчением перевела взгляд на сцену. Однако хоть и смотрела вперед, не видела перед собой детей и едва ли слышала музыку. Все внимание поглотили собственные размышления.

Краузе конечно же докладывается тому, кто от имени закона его контролирует. Логично со стороны мага поддерживать хорошие отношения с тем, кто в случае проблемы первым припрет его к стене. И про мои успехи наставник, выходит, не забывает упомянуть. Но почему Эдуард не рассказал о моих способностях мне самой? Не хотел волновать? Или опасался, что я поспешу распорядиться ими на свое усмотрение? Или пытается контролировать? Насколько вообще обоснованы его решения и действия?

Слишком много вопросов. Часть из них стоит задать завтра, если моя сила не угробит меня раньше, конечно.

К тому моменту, как я разобралась с новой информацией, концерт уже подходил к середине. Марина и Павел на этот раз играли не по очереди, а в четыре руки. Хотя иногда юноша позволял ей исполнять сольные партии. В эти моменты он несколько раз сжимал и разжимал дрожащие руки, но на его лице сохранялась безупречная доброжелательная улыбка.

Интересно, что с ним случилось?

Я покосилась на Ермакова, раздумывая, стоит ли спросить у него, но чиновник сам наклонился ко мне и кивнул в сторону сцены.

– Бедный паренек. Мало того, что на него теперь вся семья ополчилась, так еще и руки избиты, наверное уже никогда полностью не восстановятся, – в голосе чиновника я расслышала даже что-то вроде сочувствие.

– Почему вы думаете, что не заживут? – я от любопытства даже подалась чуть ближе к собеседнику.

– Я думал, весь город знает, – Ермаков покачал головой и покосился на меня удивленно. – Мать из него мирового пианиста все хотела сделать, нанимала учителей. Один из них до того ему по рукам бил, что однажды пальцы переломал. С тех пор ни о какой карьере никто не заикался даже. А разговоров-то было…

Меня пробрала холодная дрожь. Да уж, действительно не позавидуешь парню. Тем более, что раз он даже с болью в руках продолжает играть, значит музыку и в самом деле любит. Зачем же было так его калечить? Уж не специально ли кто-то подговорил наставника?

Я дослушивала концерт в молчании. Печальная история Павла никак не шла из головы, и когда вечером мы с сестрами пили чай с вишневым пирогом – экспериментом Марты – я рассказала им о том, что узнала от Ермакова.

– Я тоже слышала, что учитель ему руки побил, – кивнула младшая сестра. – Очень жаль, но может, это и к лучшему? Говорят, что сам Павел не хотел выступать за деньги.

– Да, он считает, что наслаждаться искусством достойны все, и неважно, могут ли они заплатить, – подхватила Марина, которую заметно опечалил мой рассказ. – И про круг он тоже кое-что говорил… – сестра вдруг залилась краской и замолчала.

– Расскажите мне, что за круг. Я почему-то совершенно про него не помню, – попросила я, радуясь, что могу задавать девочкам подобные вопросы открыто.

Сестры переглянулись, Марина улыбнулась, а Марта рассмеялась в открытую.

– Конечно ты не помнишь, ты же ничего и не знала. Да и мало кто вообще знает. Это дела мужчин, да еще каких именно – известно разве что старухам. А нам они не докладываются, особенно с тех пор, как мы не ходим на званые вечера, – затараторила младшая сестра, которую, кажется, очень забавлял весь этот разговор про тайные общества.

– Ничего смешного, – одернула ее Марина. – Говорят, что Круг решает все самые важные вопросы, связанные с дворянскими родами в городе. Даже бракосочетания проходят только с одобрения тех, кто в него входит.

Неужели? Я вопросительно изогнула бровь, но мои возражения Марта высказала прежде, чем я успела открыть рот.

– Не преувеличивай. Этот ваш круг – наверняка просто кучка стариков, которые мнят себя хозяевами жизни. Что-то не припомню, чтобы кто-то всерьез ходил на поклон в какое-то тайное общество, чтобы испросить разрешения на брак. Да и вообще, ничего конкретного про дела этого твоего «круга», – сестра передразнила, придав голосу комично-мистический тон, – совсем неизвестно. Вот подумай, хоть кто-нибудь когда-нибудь говорил что-то вроде «по велению круга я сделал то или это»?

Устав говорить, Марта замолчала и обмахнулась рукой. Марина, сраженная хлынувшим на нее потоком аргументов, ненадолго замолчала. Мне показалось, ее несколько уязвили рассуждения сестры: обычно в их паре именно Марина брала на себя роль самой рассудительной, но это вовсе не означало, что у ее младшей сестры нет мозгов. И в этот раз в ее словах есть доля истины. Однако…

– Власть не обязательно реализовать напрямую. Договоренности и осторожно брошенные в благодатную почву слова могут порой значить гораздо больше, чем прямой приказ, – пробормотала я, не столько обращаясь к девочкам, сколько пытаясь поставить на место мятущиеся мысли.

– Как красиво говоришь! Прямо хоть сейчас цитату в журнал печатай, – тут же перевела тему Марта. – Ну точно, головой ударилась. Раньше ты так не умела, хоть и была начитанная.

Сообразив, что сболтнула лишнего, сестра замолчала. Я тихо рассмеялась, чтобы сгладить неловкость, вслед за мной начали улыбаться и девочки.

Впрочем, может, я не столько веселилась из-за неосторожных слов, сколько радовалась внезапному осознанию: в последнее время я чувствовала себя собой. Не Маргаритой, не иномирянкой, вторгшейся в совершенно чуждую ей реальность, а собой и на своем месте.

Хотя я усомнилась в этом на следующий же день, сидя в кресле в кабинете Эдуарда. Он по-прежнему лично забирал меня из университета по вторникам, отмахиваясь от моих опасений по поводу слухов.

Я ожидала, что мы снова отправимся на пустырь, но за окном лил дождь, ветер хлестал его потоками по дорогам и газонам, так что Краузе привез меня к себе домой с целью «прояснить некоторые теоретические вопросы».

Сейчас он недовольно мерил комнату шагами, уже несколько раз порывался начать разговор, но замолкал.

– Кем в прошлом был Петр Ермаков? – не выдержав молчания, спросила я.

– Ты наконец-то начала интересоваться теми, кто интересуется тобой? – Краузе, недовольный тем, что я сбила ход его мыслей, состроил язвительную гримасу. – Он бывший сыскарь по магическим делам. С даром к смерти, между прочим. Слабым, потому его и списали так рано на должность контролера за отсутствующими в городе магами воздуха. Может, силой его небеса обделили, но он мозгами компенсирует. И наверняка уже продемонстрировал тебе это.

Я кивнула, припоминая вчерашний разговор. В самом деле, он отлично продемонстрировал свою осведомленность о городских делах. По-видимому, упоминание таинственного «круга» должно было особенно сильно меня впечатлить.

– Так что имей в виду, милая: я тебя прикрываю только пока ты учишься по той программе, что я составил, и выполняешь мои просьбы. За твою самодеятельность ответственности не несу, мне проблемы не нужны, – продолжил брюзжать он.

Я наконец поняла причину его недовольства. Краузе не случайно сказал про программу: он откуда-то уже знает, что я взяла у Тарковского книги. Не город, а доска объявлений какая-то: что ни сделай, все сразу становится известно любому желающему! Интересно, есть ли какие-то способы с этим бороться?

– Вы знаете что-нибудь о дворянском круге? – продолжила расспрашивать я, так как Краузе не спешил радовать меня хоть какой-то теоретической информацией о магии.

– Знаю, что тебе рано совать нос в его дела. А когда у тебя будет достаточно сил, совать нос будет уже поздно, – сверкнув недовольным взглядом, резко ответил Краузе. – И хватит пустых вопросов. Сегодня выучишь правила использования новых приемов, отработаем технику безопасности и контроль силы. Таких вспышек, как в прошлый раз, уже скорее всего не случится, но я не хочу, чтобы ты невзначай выбила чьи-то окна в попытке подслушать интересный разговор.

Следующий час я упорно твердила наизусть правила: отделять разум от эмоций, формулировать запросы с максимальной – лучше избыточной – конкретикой, не поддаваться на провокации, избегать требовательного тона и формулировок… Количество условий казалось бесконечным, некоторые дублировали друг друга, и в какой-то момент я уже начала подозревать, что выполнить их все одновременно невозможно: достаточно применить хотя бы часть, чтобы соседние дома и улицы без последствий перенесли мои промахи и неудачи в магии.

Еще часа полтора я практиковалась. В составлении запроса, в дозировании эмоций, в построении умозрительного образа – в общем, в чем угодно кроме собственно контакта с ветром. Похоже, подвергать опасности собственный дом Краузе не хотел. Однако он добился от меня удовлетворительных по его мнению результатов и отвез домой полуживую от свалившейся на голову информации.

Только лежа под одеялом и глядя на луну, которую тоже укрывали легкие темные облака, я наконец задумалась о том, почему Краузе не преподал мне все эти меры предосторожности раньше. Может, он планировал, что я постигну их постепенно, вместе с освоением самых простых стихийных действий? Но пересмотрел учебную программу, и в этом факте, а также в его словах про круг и предупреждениях на счет Ермакова мне чудился скрытый намек.

На следующий день я не нашла убедительного повода отказаться от визита в ателье. Яринский с очередной запиской, которую я получила ближе к вечеру, прислал именной сертификат на меня и сестер, который я должна была предъявить, чтобы получить платья. Банкир уверял, что они уже почти готовы и осталось только подогнать их по фигуре.

От последнего уточнения стало не по себе. Настолько, что я побледнела.

– Вы в порядке, дорогая? – спросила Юлия Петровна, которая уже пару минут пыталась заглянуть мне через плечо и прочесть письмо.

– Да, просто немного устала после вчерашнего занятия по магии, – я торопливо сложила лист белой бумаги, пахнущий приторными розами, пополам.

– Тогда идите отдыхать, до конца рабочего дня все равно осталось всего пол часа, – преподавательница заботливо погладила меня по руке, но судя по понимающей улыбке, пару строк из записки она все же успела выцепить.

Вот же старая сплетница. Теперь о том, что я могу появиться с Яринским на одном из дворянских сборищ уже на этих выходных, будет знать весь университет. Как будто задумчивых взглядов Владислава было недостаточно!

Уходить с работы раньше я разумеется не сала. Даже задержалась под предлогом сортировки документов. И до ателье, расположенного прямо в центре города, отправилась пешком. Всего-то четыре остановки, ну и что, что холодно?

Претенциозная розовая вывеска и платья с оборками в витрине смотрелись какими-то обрюзгшими на фоне по-осеннему хмурой улицы. Казалось, что это место цепляется за остатки былого величия и давно угасшей популярности. Судя по тяжелому убранству зала и откровенно пожилым швеям, это место давно не в фаворе среди молодых дворянок. Что ж, неудивительно. Яринский вряд ли следит за женской модой.

Настроившись разыграть из себя самую капризную клиентку за всю историю ателье, я переступила полог. Дверь мне услужливо открыл швейцар, сестры уже дожидались на диване в гостевой зоне. Марина потягивала чай, Марта с увлечением перелистывала страницы какого-то модного журнала.

– Ну и зачем заказывать их, если в салоне ни одного модного платья? – возмущалась младшая сестра, указывая ладонью на страницу. – Вот же прекрасный пример коктейльного. Если бы местные швеи потрудились его повторить – хотя бы частично – может, к ним заглядывали бы не только пожилые графини и жены нуворишей.

Я небрежно бросила в руки первой попавшейся швее сертификат и с трудом сдержала желание протереть после него пальцы.

– Что ты такое говоришь, Марта! – я ободряюще улыбнулась сестре, намекая, что она на правильном пути. – Мы в прекрасном ателье с богатой историей и его хозяйка наверняка знает, что нужно истинным леди.

– О, наконец-то в моем заведении благоразумные молодые барышни, – низкий и глубокий женский голос, раздавшийся за спиной, застал меня врасплох.

Обернувшись, я едва не ткнулась носом в грудь высокой и во всех отношениях выдающейся пожилой дамы. Она разглядывала меня сверху вниз, гордо вздернув голову, ее необъятная грудь, подчеркнутая пышными белыми рюшами на рубашке, вздымалась волной и дрожала при каждом вздохе. Множество юбок еще сильнее увеличивали и без того пышные бедра и делали владелицу ателье похожей на стог свежего сена. Разве что пахла она средством от моли с привкусом ванили.

– Вы Маргарита Алексеевна, я полагаю, – протянула она все тем же грудным голосом. – Я Анастасия, для вас – просто Анастасия. Хозяйка.

«Чья?» – так и подмывало уточнить, но я решила придержать язык. Зато сестры, не обремененные ни моим возрастом, ни положением старшей в семье, молчать не стали.

– Рады лично познакомиться со столь выдающейся и известной в нашем городе женщиной, – Марина мягко улыбнулась и они с Мартой почти синхронно сделали книксен.

– А уж как я рада, – скривилась в ответ владелица ателье. Двусмысленность слов она явно расслышала. – Прошу пройти за мной, я покажу ваши наряды. Их пошили по указаниям вашего…

– По указаниям Константина Георгиевича, вы хотите сказать? – поспешила перебить ее я, пока она не выдала что-нибудь вроде «вашего покровителя» или еще похуже.

– Да, разумеется, – снова скривила круглое лицо Анастасия.

Швеи засуетились, создавая вокруг бессмысленную толкучку и видимость какой-то странной торжественности. Должно быть, такое проявление уважения нравилось их пожилым клиенткам, но меня мельтешение нафталиновых юбок перед глазами ужасно раздражало. Я в самом деле начинала выходить из себя, воздуха опять не хватало, и к моменту, когда нас завели в комнату с тремя платьями на пожелтевших от времени манекенах, уже действительно была готова устроить в этом «заведении» настоящий ураган.

Платье, которое, судя по именной табличке, предназначалось мне, стало последней каплей в и без того малом сосуде моего терпения.

– Я в этом в люди не выйду, – совершенно искренне возмутилась я, разглядывая бесконечные ряды рюшей на бежевой юбке и огромный бант за спиной.

Это что, шутка какая-то? Если нет, если это – действительно хороший тон на местных банкетах, все равно даже пистолет у виска не заставит меня влезть в такое отвратительное платье.

Сестры с не меньшим ужасом смотрели на наряды, предложенные им. Не менее старомодные и слишком уж тяжеловесные для их совсем юного возраста.

– Может, вы и правы, стоит добавить рюшей еще и на лиф, тогда образ получится более сбалансированным, – кивнула владелица ателье и подала знак швеям. Те перестали суетиться вокруг меня и переметнулись к платью.

Я вздохнула чуть свободнее, но все равно чувствовала, что от спертого воздуха и бесконечного мельтешения юбок голова кружится все сильнее. Надо срочно что-то с этим делать: вряд ли на этот раз Тарковский окажется рядом, чтобы в очередной раз меня спасти.

– Девочки, подробно объясните Анастасии, чем именно мы недовольны, – я повернулась к сестрами так, чтобы надменная огромная дама не видела выражения моего лица, быстро подмигнула девочкам и, отмахнувшись от очередной швеи, поспешила к выходу. – Мне нехорошо, надо подышать свежим воздухом.

Не позволяя никому меня проводить, выскользнула из ателье и свернула с широкого тротуара в уютный двор с парочкой раскидистых деревьев, под облысевшими кронами которых стояли давно не крашенные скамейки. С облегчением опустилась на одну из них и прислушалась к ощущениям.

Дышать становилось проще, мир перестал вертеться перед плывущим взглядом, и хоть я все еще чувствовала слабость, она хотя бы не мешала думать.

Итак, сильное волнение, шум, большое количество людей вокруг и душные помещения – вот факторы, которые могут спровоцировать очередной «приступ» магического возмущения. И что-то мне подсказывает, что эти приступы – не совсем норма. Или даже не совсем магия? Не солгал ли мне Краузе, когда сказал, что так проявляется недовольство стихии, или, может, он и сам точно не знал, в чем проблема?

В деталях припоминая все те случаи, когда мне вдруг становилось плохо, я начала ловить отголоски и других ситуаций: одновременно знакомых и нет. Снова просторная аудитория, наполненная студентами, и я перед ней. Десяток вкладок, открытых на мониторе компьютера, и стопка курсовых работ, неровно сваленных в углу стола. Голод, усталость, собственный хриплых голос, мельтешение вокруг, крики… «Скорую!».

– Марго! – я вздрогнула, вырванная из воспоминаний окриком Марты. – Это совершенно невозможно. Напиши пожалуйста Константину Георгиевичу, что это ателье не отвечает никаким современным требованиям, – со смехом говорила она, приближаясь.

Я поднялась и натянула на лицо улыбку. Картины далекого, уже почти эфемерного прошлого все еще стояли перед глазами, но живу я сейчас, и решать надо насущные проблемы.

– Что, ни одного подходящего платья? – на всякий случай уточнила я у Марты.

Та кивнула, расплываясь в веселой улыбке.

– Даже разыгрывать ничего не пришлось, наряды этой мадам и правда безвозвратно вышли из моды, – подтвердила она.

Домой мы вернулись поздно. Я поленилась готовить и мы с сестрами поужинали в милом кафе неподалеку от ателье, и оказавшись в квартире, почти сразу разошлись по комнатам.

Я до сих пор чувствовала слабость и надеялась, что усну, как только голова коснется подушки. Уже предвкушала утреннюю пробежку и то, как прояснится в голове после нее, но сон не спешил заключать меня в объятья.

Стоило только закрыть глаза, как в памяти тут же раздавался крик.

«Скорую!».

Сквозь нечеткость воспоминаний я видела кабинет, очень похожий на тот, в котором работаю сейчас. Людей в строгих костюмах, чувствовала все нарастающую боль в груди. Но вдруг какая-то неведомая сила ударила, выбивая из легких остатки воздуха, а вместе с ними, кажется, и саму душу. Сознание яркой вспышкой взметнулось над полом и погасло, а потом зажглось вместе с очередным вдохом – уже на крыльце университета имени Распутина.

Так ли уж случайна моя смерть и мое пробуждение в этом странном мире, или кто-то в самом деле посодействовал перерождению?

Я прокрутила воспоминания еще раз, тщательно вглядываясь в каждую деталь собственных ощущений, но так и не смогла заметить вокруг никого и ничего подозрительного. Впрочем, магу вовсе не обязательно быть рядом, чтобы совершить обряд.

Проснулась я разумеется разбитая, и даже пробежка под аккомпанемент шуршащих листьев и гомона сбившихся в стаи птиц не подняла настроения. Входя на кафедру, я думала, что хуже уже быть не может, и мечтала только о чашке кофе, но по взглядам, которые тот час же на меня устремились, поняла, что этому дню еще есть чем меня удивить.

Юлия Петровна поглядывала на меня с любопытством и сочувствием, Григорий Остапович – с явным осуждением. Выражение лица Владислава оставалось нечитаемым, но судя по тому, каким холодом блестели карие глаза с янтарными искрами, случилось что-то малоприятное.

На несколько мгновений я опешила, а когда все же собралась с духом и уже решила спросить, в чем дело, Тарковский бросил на мой стол какую-то желтушную газету – сборник местных сплетен.

«Княжна Соколовская беременна?» – вопрошал один из заголовков передовицы.

Я с удивлением пробежала взглядом по строкам желтушной заметки. Ее автор со слов одной из швей, которая конечно же пожелала остаться анонимной, рассказал о резком ухудшении моего самочувствия. Приплел и тот факт, что я уже отказывалась посетить «некое мероприятие для узкого круга лиц», на которое должна была явиться с Яринским. Из из совокупности этих незначительных событий сделал свой феерический вывод.

Я усмехнулась и небрежно вернула газету на стол Владислава. Если ему нравится читать такого рода издания, разве я могу запретить?

– Будете оспаривать? – князь вопросительно изогнул бровь, кажется, несколько удивленный моим спокойствием.

– Не хватало еще спорить с дураками, – отмахнулась я и вернулась к рабочему месту.

На этом вопрос оказался исчерпан. Вернее, так я думала до тех пор, пока на обеде не получила очередную записку от Константина Георгиевича.

Перечитала ее несколько раз, пока пила чай и ловила на себе любопытные взгляды студентов. Похоже, слухи расползлись уже по всему университету и особенно внимательно за мной следили именно здесь. Кажется, все вокруг ждали, что я вот-вот сорвусь с места и побегу в сторону уборной. Что за глупость?

Яринский в письме уже откровенно угрожал, но прикрывал истинные намерения беспокойством о моем здоровье. Сокрушался о «гнусных журналистах», которые так извратили факты, и предлагал мне отказаться от визита к графу Панину. Однако за этим предложением крылся явный намек: если я не составлю ему компанию и на этот раз, следующая статья обо мне будет уже куда менее безобидной. Похоже, в конце концов этот наглый банкир решит настолько испортить мою репутацию, чтобы у меня и вовсе не осталось выбора.

Перечитав записку в очередной раз и убедившись, что вено поняла все скрытые в ней намеки, я отложила лист бумаги и прикрыла глаза. Именно сегодня, после ночи тяжелого сна, под серым осенним небом, мне впервые по-настоящему захотелось сбежать. Сменить имя, покинуть город, забрав с собой только диплом и знания, полученные здесь за пару месяцев. Не слышать больше в свой адрес это идиотское и совершенно бесполезное «княжна», и просто жить, отказавшись от обязанности расплачиваться с кучей долгов – моральных и материальных – которые даже не я сделала.

Наверное, так бы и поступила в порыве апатии, если бы не мысль о сестрах. Девочкам нужен не только защитник и не просто старшая сестра-квочка, которая вместо матери удачно выдаст их замуж. Им нужен кто-то, кто научит их рассчитывать и на себя в том числе. Я им нужна: как человек, а не как исполнитель чужой работы.

– Прошу прощения, княжна, с вами все в порядке? – я даже не вздрогнула, услышав голос Тарковского. Настолько привыкла, что даже странно.

Посмотрела на него, но не ответила: лгать не хотелось, отвечать правду и вовсе опасно.

– Не доверяете, – князь с пониманием улыбнулся и без приглашения уселся за стол.

– Вы бы тоже не доверяли человеку, который пару дней назад угрожал вам, – выдохнула я, переводя тему в безопасное русло шутки.

– Прошу вас, пистолет был не заряжен. Я бы не посмел всерьез угрожать женщине, – поморщился Тарковский.

Тем временем внимание студентов и тех немногих преподавателей, которые предпочитали обедать в общей столовой, все сильнее сосредотачивалось на нас.

– Вам бы тут не задерживаться. Я не против обменяться с вами еще парочкой колких реплик, но если мы будем беседовать слишком долго, история о моей беременности может обрасти новыми подробностями, – я указала взглядом на стайку старшекурсниц, которые переводили оскорбленный взгляд с меня на князя и обратно.

Владислав засмеялся, его тихи и глубокий голос заставил меня невольно улыбнуться в ответ. Умеет же быть приятным собеседником, если захочет!

– Даже если и так, про меня вряд ли станут писать в газетах, – отмахнулся он.

– Думаете, вы настолько скучная персона? – спросила я только для поддержания разговора.

– Думаю, что просто не осмелятся, – в голосе князя появились стальные нотки, но мягкий взгляд сгладил странное впечатление от резкой перемены тона. – Даже если я осмелюсь сопровождать вас на прогулке. Скажем, в эту субботу?

Удивленная предложением, я даже не сразу нашлась, что ответить. Зачем ему? Что еще он хочет у меня выведать? Или снова угрожать собирается? Да и вообще, в субботу же прием у Панина, так какого черта он творит?

От размышлений отвлекла короткая трель телефона. Я включила его и пробежала взглядом по короткой строке сообщения. Писала Наталья.

«Я нашла информацію, подготовьте самые горячіе подробности своей личной жизни. Завтра въ 18:30 на томъ же мѣстѣ».

– Боюсь, в субботу я могу быть занята, – я улыбнулась князю и поднялась из-за стола, слишком взволнованная, чтобы продолжать с ним беседу.

– Уж не намерены ли вы в сопровождении Константина Георгиевича явиться на день рождения графа? – в вопросе Владислава злоба граничила с явным удивлением.

Я лишь пожала плечами: все зависит от того, насколько полезной окажется информация, собранная журналисткой, и успею ли я использовать ее за оставшееся очень короткое время.

На встречу с Натальей я летела окрыленная, но в душе прочно поселился страх. Я понятия не имела, что ей удалось раздобыть, но чувствовала, что информация может сдвинуть дело с мертвой точки. Мне бы хоть найти тоненькие ниточки, ведущие к прояснению той давней истории, а уж я сумею за них зацепиться.

В кафе собралось довольно много людей, впрочем, неудивительно: погода стояла на редкость пакостная, накрапывал мелкий дождь. Рабочий день уже закончился и многим хотелось нырнуть в теплый уютный уголок в ожидании автобуса. Как бы я хотела, чтобы сюда меня привело не очередное дело, а просто желание немного согреться.

Журналистка уже поджидала за тем столиком, за которым мы сидели в прошлый раз. При виде меня она вполне искренне улыбнулась, но в ее глазах я сразу заметила жадный блеск предвкушения: она чуяла сенсацию так же верно, как я – полезные сведения, которые она собиралась сообщить. Оставалось только надеяться, что сегодня мы будем довольны друг другом, и что наши интересы совпадут.

– Итак, – я в предвкушении потерла руки, как только сделала заказ и официант отошел от столика. – Я вся внимание.

Наталья вытащила из сумки несколько плохо сделанных ксерокопий, однако текст на них оставался вполне читаем. Я перебирала бумаги под ее пристальным взглядом.

– Незаконность сделок по этим сведениям доказать, увы, не удастся, однако распределение активов, которые принадлежали вашему отцу, выглядит весьма любопытно, – подсказала Наталья.

Я уже и сама заметила, что среди имен новых владельцев акций, домов и долей предприятий, которыми прежде владел князь Соколовский, мелькают в основном три фамилии: Снежин, Яринский и Морозов. Князь, банкир и промышленник фактически поделили между собой состояние дворянской семьи. И это явно не случайность.

Увы, сами по себе документы, с которых Наталья каким-то удивительным образом умудрилась снять копии, оказались лишь указаниями на факты продажи и покупки. Иногда отец отдавал имущество напрямую одному из них, иногда – посредникам, которые затем перепродавали большую часть полученного все тем же трем известным мне лицам. И картина сразу же становилась более чем ясной: чтобы окончательно подтвердить права на новое имущество и избежать вопросов в будущем, новым владельцам выгодно жениться на дочерях бывшего владельца. Имущество, полученное ими явно не слишком честным путем, можно записать в приданое и таким образом обелить сделки окончательно.

От Снежина я уже избавилась – по крайней мере на время. И интерес Андрея Морозова к Марте становится теперь понятным. Так же, как и упорство Яринского. В общем, я попала.

Подняв взгляд от документов, я посмотрела на Наталью. Она постукивала пальцами по столешнице с показным равнодушием, но то и дело бросала быстрые взгляды на мое лицо. Сочувственные взгляды.

– Та еще вонь стоит от этого дела, – вдруг заговорила она, когда заметила, что я больше увлечена ее лицом, чем чтением. – Мы перешагнули середину восьмого тысячелетия, но богатые мужчины до сих пор считают, что женщин можно купить, продать и приложить к дорогим активам в качестве приятного бонуса. Ради небес, скажите, что вы собираетесь с этим что-то сделать, или я начну думать, что трачу время зря.

Я улыбнулась, чувствуя, как с каждым словом собеседница распаляется все больше. Мне очень нравился ее настрой.

– У вас какая-то личная история связана с проблемой объективации? – уточнила я, не успев подумать, есть ли вообще такие слова в местном русском.

– Объективация… – медленно повторила Наталья, будто пробуя новое слово на вкус. – Приравнивание людей к неодушевленным предметам. Очень точное наблюдение. Вы в самом деле почти так же талантливы, как о вас говорят.

Я фыркнула, не зная, как реагировать на этот почти комплимент, и решила проигнорировать его.

– Да, я собираюсь по крайней мере попытаться «что-то с этим сделать», – вернулась к теме поскорее, чтобы не заострять внимание на непривычном для этого мира слове. – И начать хочу с интервью. Уверяю, вам понравятся ответы, которые я подготовила.

Еще около часа Наталья вытягивала из меня все жилы вместе с подробностями личной жизни. Я же старалась выдать всю информацию в самом выгодном для себя свете. В результате, перечитывая то, что она записала, осталась очень довольна: выходило, что героиня интервью – ужасно страдающая молодая женщина, которая отдает себя на милость нелюбимого жениха (требующего с нее непомерно огромную сумму) ради спасения сестер.

Отдельно попросила журналистку упомянуть о возмутительной байке про мою беременность и намекнуть в материале, что появилась она не без содействия «жениха». Наталья конечно же не собиралась выдвигать прямые обвинения, но составлять факты в красивый ряд она умела гораздо лучше, чем автор той мерзкой заметки.

В общем, Яринского я изобразила в самом неприглядном свете. Мое же благородство будут оплакивать все дамы высшего света.

Мы попрощались с Натальей на удивительно дружеской ноте.

– Сообщите, если вам понадобятся еще какие-нибудь сведения. Надеюсь, я смогу помочь, – заверила она, ни словом не обмолвившись о цене.

– Спасибо. Вы тоже можете ко мне обратиться, правда, я понятия не имею, чем могла бы быть вам полезна, – ответила я любезностью на любезность, но Наталья на миг изменилась в лице: ее взгляд заострился, ноздри слегка раздулись, и она стала походить на собаку, напавшую на след. Похоже, для нее мое обещание прозвучало не как пустые слова. И если так, то я скоро узнаю, что ей то меня нужно.

Вернувшись домой, я, к собственной досаде, снова застала в гостях Андрея. Он мило беседовал с сестрами, и Марта вполне дружелюбно ему улыбалась. И надо было этому сопляку притащиться к нам в дом именно сегодня?!

Я натянула на лицо милую улыбку, чтобы не вызывать подозрений, и зашла в дом, излучая доброжелательность.

– Маргарита Алексеевна, добрый вечер! – едва заметив меня, Андрей тут же вскочил, уступая стул.

Сестры засуетились. Марта пододвинула мне тарелку с рыбным пирогом, Марина поставила перед носом кружку с ароматным чаем. Знают же, две мелкие негодницы, что я не очень хорошо отношусь к таким гостям в доме, и все равно его пригласили, а теперь заглаживают вину.

– Рада тебя видеть, Андрей, – я пригубила чаю, наблюдая, как юноша мнется и не знает, куда деть руки от смущения. – Надеюсь, мои сестры не слишком тебя задерживают?

Стула на кухне всего три, и он теперь вынужден стоять передо мной как нашкодивший мальчишка перед учителем.

– Нет, что вы! Мы прекрасно провели время за беседой о современной литературе. Признаться, я и не подозревал, что у Марины Алексеевны такие глубокие познания в этой области, – комплимент в сторону сестры сопровождался пылким взглядом, который, впрочем, юноша быстро направил в пол.

Вот же поганец. Наверняка ведь знает про планы своего отца, наверняка увивается за Мартой не просто так. Как и у всех остальных «женихов», у этого есть план. Но в отличие от Марины, которая за Снежина выходить совсем не хотела, Марта, кажется, смотрит на Андрея как минимум с затаенным любопытством. Что ж, придется разочаровать ее, пока не стало слишком поздно.

– Однако я и правда слишком злоупотребил вашим гостеприимством. Прошу меня простить, – юноша откланялся – на этот раз куда более изящно и естественно, чем в прошлый – и направился к двери.

– Марта, будь добра, проводи гостя, – кивнула я сестре. Та и сама уже вспорхнула с места.

Когда за гостем защелкнулся дверной замок, вежливая улыбка сползла с моего лица сама собой. Я смотрела на сестер, которые, чувствуя мое недовольство, притихли.

Стоит ли рассказывать им о плане? Не наделают ли они глупостей, если узнают, что всех нас уже поделили между собой влиятельные мужчины этого города? Не захотят ли они сдаться, или наоборот, что-то предпринять без моего ведома?

– Юные леди, будьте добры не принимать больше в нашем доме сомнительных молодых людей, – процедила я, мысленно отмечая, что выпечка удается Марте все лучше и лучше.

– Почему же сомнительных? – вскинулась младшая сестра. – Он вполне приличный юноша. Да, не из дворянской семьи, но и в родственники он нам не набивается. Ты же сама рекомендовала поддерживать контакты с разными людьми, равзе нет?

Я вздохнула, видя искреннее возмущение на лицах обеих девочек. Нет, лучше все-таки рассказать. Если просто запрещу им, вряд ли они меня послушают, да еще и сочтут свихнувшейся самодуркой.

Я медленно и обстоятельно сообщила сестрам обо всем, что узнала от Натальи. И показала бумаги, которые которые конечно же прихватила с собой. Девочки внимательно слушали, и как только в истории о новых владельцах состояния, некогда принадлежавшего нашей семье, прозвучала фамилия Морозова, Марта уже не могла сдерживать слез.

Марина обняла ее за плечи, и сестры дослушали мой рассказ вместе.

– Теперь вы понимаете? – я выложила перед ними ксерокопии.

Марина еще раз внимательно их изучила, то и дело кивая. Марта почти не смотрела: она водила пустым взглядом по кухне, едва заметно кусая губы и комкая в руках платок.

– Ноги его здесь больше не будет! – наконец, прошипела она. – Подлец, идиот!

Я наблюдала за всплеском злобы, не пытаясь его остановить. Такие эмоции вредно копить в себе.

Однако когда сестра немного успокоилась, я накрыла своей ладонью ее маленькие руки и взглянула в глаза.

– Ты молодец, что все правильно поняла, но если ты резко прервешь общение с Андреем, заговорщики поймут, что их план раскрыт. Это может быть опасно: мы и так уже разозлили Снежина, и неизвестно, какие еще проблемы он может нам доставить. Поэтому лучше тебе держаться с юным Морозовым как обычно. Но со всеми предосторожностями, разумеется: не встречаться наедине, не принимать подарки… в общем, ты и сама все прекрасно знаешь.

Я говорила медленно, стараясь мерным тоном успокоить сестру. Даже получилось, правда, она поджала губы и теперь с преувеличенным интересом разглядывала свои ногти.

– Н-не получится, уже поздно, – пробормотала она, и я почувствовала, как все тело сестры начинает дрожать.

Вместе с ней задрожала и я. Какую глупость Марта уже успела сделать? Неужели этот паршивец вынудил ее совершить что-то совершенно непристойное?! Если так, я собственными руками его задушу, никакая магия не понадобится!

– М-мы наедине оставались, – сквозь всхлипы медленно поясняла Марта. Говорить ей удавалось с трудом из-за подступающих к горлу слез. – И он меня целовал!

Я в напряжении ожидала новых подробностей, но их не последовало.

– Только целовал и все? – уточнила на всякий случай.

Марта посмотрела на меня удивленно и кивнула.

– Разве этого мало, чтобы опорочить честь девицы? – она снова всхлипнула и прикрыла лицо руками.

Я же, несмотря на искреннее горе сестры, облегчено выдохнула. Ох уж эти дети. Нет, Андрею конечно всыпать бы по первое число, с другой стороны – он мог еще и чего похуже сделать.

– Не волнуйся, – я прижала младшую сестру к себе и погладила по волосам. С другой стороны ее уже обнимала и утешала Марина. – Ты сказала, что вы были одни?

Марта подняла на меня полный надежды взгляд и неуверенно кивнула.

– Вот и хорошо. Значит, если кто-то вздумает припомнить эту историю, отвечай, что она – клевета, что Морозов решил опорочить твое имя с целью нечестным путем получить твою руку. Слово княжны против слова сына обычного торговца, и свидетелей нет. Кому поверят? – я еще раз провела по волосам сестренки, которая уже начала успокаиваться.

Спустя пару минут остаточных всхлипов и размышлений на ее лице появилась даже робкая улыбка.

– И разумеется, больше никаких свиданий с Андреем наедине, – строго наказала я.

Марта кивнула и вытерла мокрые раскрасневшиеся щеки. Мы с Мариной отправили ее в ванную, и теперь настал через поговорить со средней сестрой.

– Скажи, вы ведь с Павлом Ртищевым в последнее время неплохо поладили? – аккуратно начала я.

Марина поморщилась, как от зубной боли.

– Если хочешь выдать меня за него – забудь. Ртищевы мягко говоря не в фаворе в свете: дворянская фамилия, но занимаются сельским хозяйством. Ни нувориши их не любят, ни старая знать. Только проблем наживем, – протараторила она на одном дыхании.

За логичными рассуждениями явно слышалась нервозность.

– Я ничего такого не планировала, но чем он тебе не угодил? – я хотела поговорить вовсе не о замужестве, но любопытство взяло верх.

– Он… – Марина задумалась и ее щеки слегка порозовели. – Странный какой-то, я его не понимаю. Играет бесплатно в любительском оркестре и еще – я точно знаю – за ужины в каких-то кафе на окраине. А в остальное время пропадает вместе с отцом то за городом, на полях, то за какими-нибудь документами. Но у него ведь талант, я вижу, как он наслаждается музыкой каждый раз, когда касается клавиш рояля! Даже через боль. При этом про большую сцену и слышать не хочет: даже если кто-то просто шутит об этом, Павел всегда злится. Ах, мне бы хоть четверть его таланта, я бы разбогатела на концертах!

Сообразив, что наговорила много личного, Марина замолчала. Я обняла ее за плечи, стараясь показать, что она может мне доверять и что я не осуждаю ход ее мыслей.

– Каждому свое. К тому же, тебе не стоит себя недооценивать. Если хочешь большего, чем любительские концерты, давай подумаем, что можно сделать. Но сегодня я хотела попросить тебя о другом: надо выяснить, известно ли Павлу что-нибудь об этом полумифическом дворянском «круге». Но выяснить осторожно, как бы между делом.

Марта ненадолго задумалась, но решительно кивнула.

– Могу попытаться. Вряд ли он сможет назвать имена, но откуда-то же его семья должна знать, что она у круга в немилости, – произнесла она, озвучивая мои собственные мысли.

После того, как уложила сестер спать – с некоторых пор я желала им спокойной ночи и гасила в комнате свет, перед этим обняв обеих – уселась за письменный стол. За ночь предстояло написать еще одну заметку. Я долго билась над формулировками, чтобы они не звучали слишком скандально: ничего не утверждала, лишь перечисляла ситуации и задавала вопросы, оставляя ответы на суд читателей.

Должны ли живые люди идти впридачу к ценным бумагам? Продается ли чужая свободная воля за контрольный пакет акций завода или просто за то, чтобы не умереть с голоду и не лишиться крыши над головой? И если не продается, то стоит ли нищая свобода без гроша того, чтобы за нее цепляться? Обо всем об этом моим читателям предстояло подумать.

Сама я понятия не имела, как на них отвечать, и считала их чисто риторическими, однако прекрасно понимала, что эта заметка еще сильнее усугубит мой трагичный образ жертвы жестоких обстоятельств. Чего я собственно и добивалась.

Утро пятницы оказалось настолько промозглым, что я впервые за несколько дней пропустила пробежку. Кутаясь в пуховый платок, зашла на кафедру, как всегда мечтая только о чашке горячего кофе и тридцати минутах тишины, но взгляд первым делом зацепился не за чайник, а за букет. Нежно-розовые пионы в изящной белой вазе украшали угол моего стола. И судя по тому, с каким тонким вкусом собран букет, он точно не от Яринского.

Никакой записки, пролившей бы свет на личность дарителя букета, в цветах я не обнаружила. И на протяжении дня мне поступали письма только от престарелого «жениха». Он предложил несколько вариантов ателье, в которых по моим меркам успеют к завтрашнему вечеру подогнать платье. Я выбрала одно, название которого показалось не слишком вычурным, и с тяжелым сердцем отправила согласие присутствовать на вечере.

Понимала, что рискую репутацией и своей, и сестер, но если я где-нибудь и смогу выведать информацию, которая миновала страницы официальных документов, то только в самом сердце этого серпентария.

Яринский не спрашивал, понравился ли мне букет, что только убедило меня: цветы прислал не он. Но кто?

Ответ нашел меня ближе к вечеру, когда, как обычно, я уже не работала в ожидании конца дня, а Тарковский прятался на кафедре от настойчивых студентов и пытался отдохнуть между дневными и вечерними парами.

– Вам понравился букет? – спросил князь как бы между прочим, когда мы говорили о погоде и об унынии пейзажа за окном. – Надеюсь, он внес в вашу жизнь немного красок.

Я конечно подозревала, что цветы мог оставить он, но признание так ошеломило, что сбило с мысли на несколько мгновений.

– Все-таки признаетесь. Зачем тогда было дарить их анонимно? – не ответив на его вопросы, принялась задавать собственные я.

В конце концов, какая ему разница, понравился мне букет или нет? У него наверняка какие-то свои цели, и они точно не в том, чтобы меня порадовать.

– Анонимный воздыхатель нисколько не вредит репутации почти обрученной дворянки, в отличие от явного поклонника. Так что не советую вам меня обличать, – князь улыбнулся, намекая, что эту новую странную идею он не оставит.

– Моя репутация и так уже на дне выгребной ямы: согласно последним новостям, я скандалистка, имитировала беременность и от отчаяния бросилась в объятья старого и безродного, но богатого банкира. Потенциальный любовник станет лишь перчинкой в и без того пересоленном блюде, – фыркнула я, стараясь не смотреть на Владислава.

Он улыбался, и от вида едва заметных ямочек на его щеках сердце предательски трепетало.

– История в ателье – лишь досужая сплетня, о ней забудут через пару дней. В том, что девица с фамилией выбирает мужчину с деньгами, по большому счету тоже нет ничего предосудительного. Но вот ухажер накануне почти что помолвки – это настоящий скандал, – выразил мнение Тарковский. – Вам пока неплохо удается лавировать между собственными интересами и общественным мнением, но все же я вижу, вы не до конца понимаете ситуацию. В вашем мире нравы были иными?

Я вздохнула и облокотилась плечом на стену рядом с окном, в которое упорно смотрела, чтобы не переводит взгляд на собеседника. Моросил мелкий дождь, в такую погоду хотелось вернуться домой, поужинать с семьей, а потом укутаться в плед и читать что-нибудь глупое и романтичное. На худой конец заниматься статьями, но уж точно не тащиться в ателье за очередным безвкусным платьем.

– В моем мире репутация в целом значила гораздо меньше… – начала я, и сама не заметив, очень увлеклась рассказом. Про права женщин, про Советский Союз и то, как за сто лет деление на дворян и простых людей сменилось на деление по достатку и доходам.

Кажется, я говорила бессвязно, но воспоминания хлынули бурным потоком, и мне никак не удавалось их остановить. Мысли об удобной одежде и быстром интернете, как ни странно, вызывали едва ли не слезы, но стоило подумать о сестрах и о магии, которую я получила здесь, как недостатки нынешней реальности становились совершенно незначительными.

Князь ни разу меня не перебил. Более того, все время, пока говорила, я ощущала на себе его внимательный, пронизывающий взгляд. Но боялась посмотреть на него в ответ.

– Не так уж и много отличий. Вашими стараниями скоро станет еще меньше, – сказал Тарковский с неожиданной теплотой, когда я наконец замолчала. – Но надеюсь, здесь вы не будете так одиноки.

Умудрился же расслышать самое важное! Хотя я ни словом ни обмолвилась ни про семью, ни про друзей. Может, этим себя и выдала?

– Вы очень легко поверили в историю о переселении моего духа. Почему? – спросила я, чтобы поскорее перевести внимание с больной темы.

– Вовсе не так легко, как может показаться со стороны, – князь шагнул ближе, мне показалось, рассматривал мое лицо так, будто видит впервые. – Я долго наблюдал за вами, копил несоответствия. Для людей, мало с вами знакомых, они не так уж и заметны, но если дать себе труд приглядеться, то легко увидеть и другую манеру поведения, и идеи, совершенно не свойственные молодым дворянкам, пусть даже и из обнищавших родов. Но я до последнего сомневался, даже после того, как вы умудрились мило побеседовать с моей матерью, не обменявшись с ней колкостями ни разу за все чаепитие.

Так вот зачем он меня звал! Это нелепое представление тоже было частью проверки.

– Окончательно я убедился в том, что вы не прежняя Маргарита, когда вы второй раз отказались выйти за меня. Прежняя Марго не упустила бы такую возможность и перешагнула бы через гордость ради такого шанса. Но не вы.

Князь замолчал, и я понятия не имела, что ответить на его откровенность. Поблагодарить? Вот еще! Спросить, что он теперь будет делать с этой информацией?

– К тому же, есть еще одна деталь, которая помогла мне увериться в том, что вы – совсем другая Маргарита, – вдруг продолжил Тарковский. – Прежнюю Марго я не любил.

Это что еще за новости? Неужели на меня надвигается признание?

Набравшись смелости, я все же взглянула на князя. Он смотрел на меня с теплотой, какую, наверное, сложно подделать. И молчал. Несколько мгновений я ждала, что он добавит что-то еще, но тишина затягивалась. И в груди нарастало возмущение.

Да как он смеет?! После того, как сам очень настойчиво рекомендовал мне принять предложение Яринского, после того как устраивал странные проверки и направлял на меня оружие, он пытается сказать, что я ему не безразлична?

К стыду своему понимая, что мне безумно хочется ему доверять, хочется знать, что этот взгляд и почти признание искренни, я все же фыркнула и отвернулась.

– Где гарантия, что эти слова – не часть очередного плана, цель которого мне даже неизвестна?

– Не доверяете, – с пониманием кивнул Тарковский, снова поворачиваясь к окну. – Я этого ожидал. И не волнуйтесь, не посмею оскорблять вас повторным предложением. Позвольте мне просто остаться вашим анонимным поклонником, мне этого будет довольно.

Он не добавил «пока что», но несказанные слова повисли в воздухе.

Я должна отказать. Что-то кроется за его действиями, хоть я и не понимаю, что именно. Ради своей же безопасности должна пресечь то, что происходит. Это странно и неправильно что по местным меркам, что по моим собственным.

– Разве анонимному поклоннику нужно разрешение? – пожала плечами я. Что ж, отказать сил не нашлось, но я хотя бы не выразила явного согласия. Это уже маленькая победа, правда?

Кажется, большего Тарковский от меня и не ждал. Он кивнул и вернулся к рабочему столу так спокойно, будто никакого разговора и не было. Я же, чувствуя, как сердце вот-вот переломит ребра от волнения, постаралась отвлечься.

Подумала о том, какое платье предложат мне модистки из другого ателье, и на душе стало совсем тошно. А когда я увидела платье в живую, и вовсе чуть не вывернуло от отвращения.

Оно вроде бы соответствовало местной моде: темно-зеленое, с пышной юбкой, мягко струящейся волнами к полу, и вышитым позолоченными нитками лифом. Вычурное, такое надела бы дочь купца, вышедшая замуж за дворянина и желающая блеснуть своим новым статусом в свете. Но откажусь сейчас – и кто знает, какую новую уловку придумает Яринский, чтобы застраховаться от следующей неудачи? К тому же, мне надо пойти на этот прием: больше искать информацию негде.

Пока швеи булавками подгоняли наряд по моей фигуре, отвлекалась мыслями о предстоящей подготовке. И оказавшись вечером наедине с собственными мыслями, поспешила раскрыть учебники, которые отдал князь.

Я уже листала их и нашла то, что мне нужно: прием, позволяющий слушать не только речь одного человека, но собирать звуки и разговоры в определенном радиусе.

Прежде что-то подобное удавалось сделать только интуитивно, но уже третий день я тренировалась, чтобы добиваться нужного эффекта по своему желанию. Вот и сейчас, настроившись, на мгновение прикрыла глаза. Воздух, с которым мы пришли к шаткому перемирию, сегодня с легкостью отозвался, открывая перед моим мысленным взором звуковую карту целого дома.

Я слышала шорох постельного белья и тихие вздохи в соседней квартире, бренчание кастрюль внизу и нежный голос молодой женщины, которая рассказывала сказку засыпающему ребенку.

Звуки переполняли голову, и я, расхаживая по комнате, для тренировки переключалась с одного на другой. Вот сестры сопят в соседней комнате, хлопает дверца холодильника ниже, журчит вода в кране – и все почти одновременно. Обилие звуков давит на мозг, голова вскоре начинает болеть, но около часа я концентрируюсь на всем, что меня окружает. Продолжаю до тех пор, пока не приходит осознание, что чувствую себя совершенно уверенно и могу по собственной воле перескакивать с одного звука на другой, не теряя из виду все остальные.

При этом я должна выглядеть естественно: отвешиваю реверансы воображаемым знакомым, поправляю прическу в зеркале. Сознание будто дробится, вмещать одновременно столько всего для него неестественно. Но у меня получается, и радость от понимания, что сила поддается, выше легкого дискомфорта и головной боли.

Но связь со стихией разом теряется, как только замечаю кровь над верхней губой. Резкая боль взрывом раздается в голове и комната плывет перед глазами.

Приложив к лицу платок, я упираюсь лбом в прокладное зеркало. Неприятные ощущения быстро отступают, бороться с ними помогают те дыхательные приемы, которые во вторник показывал мне Краузе. За время тренировок с наставником они въелись до автоматизма, и теперь я правильно дышу, снимая лишнее напряжение.

У меня наверняка все получится!

Уверенности поубавилось, когда я, чисто символически принимая помощь Яринскго, вылезла из машины. Тем еще удовольствием оказалось запихивать пышную юбку в автомобиль, пусть и большой, и не меньшим – вытаскивать ее оттуда в попытках не оторвать какой-нибудь заметный элемент дизайна.

На мгновение мелькнула мысль все же испортить платье и сбежать под предлогом отсутствия другого наряда, но я сжала плотную зеленую ткань и выпрямила спину. Настало время дать привычкам Маргариты полную свободу.

Не особенно сильно раздумывала, когда улыбалась знакомым, лица и имена которых всплывали как в тумане, и почти не рассматривала роскошную усадьбу, будто сошедшую с картин восемнадцатого столетия, но явно построенную недавно.

Хозяева явно придерживались старых традиций, и в другое время я бы с удовольствиям побродила по огромному особняку, но сейчас под руку меня вел мерзкий старик. Я здесь ради того, чтобы от него избавиться, но, как бы это ни было иронично, только подтверждаю всем значимым людям города свое намерение выйти за него.

Голова кружилась от количества людей и пестроты нарядов, так что я едва помнила разговор с хозяевами дома и поздравления, которые им говорила. Прийти в себя удалось, когда я наконец оказалась в относительно тихом углу. Яринский, которому приличия к счастью не позволяли проторчать возле меня весь вечер, куда-то ушел, заверив, что вернется как только завершит дела.

Теперь у меня появилась возможность нормально осмотреться. Сквозняк из приоткрытого окна немного разгонял туман в мыслях, и, с трудом уняв бушующее в груди отвращение ко всему происходящему, я оценила ситуацию.

Для гостей хозяева подготовили целых три просторные комнаты. В одной играла музыка и мебель сдвинули к стенам, позволяя желающим кружиться в незамысловатых, но приятных танцах. В другой стояли несколько карточных столов, там уже пахло хорошим табаком, звенел лед в наполненных жидким янтарем стаканах и раздавались возгласы особенно самоуверенных женщин. В третьей беседовали и смеялись юноши и девушки, за которыми приглядывали матери почтенных семей и старики, которые ленились даже глядеть на карты.

Подхватив бокал шампанского с подноса пробегавшего мимо официанта, я медленно двинулась комнату, где образовалось что-то вроде стихийного клуба знакомств. Воркование юных голубей меня мало интересовало, а вот разговоры почтенных матрон – очень даже.

Аккуратно огибая вдоль стены танцующие пары, я медленно дышала, концентрируясь на привычных задачах. Почувствовать три основные комнаты, позволить легкому, почти незаметному сквозняку пробежать по ним, заполняя пространство, разговоры в котором меня интересуют. И прислушаться.

Все голоса – громкие и тихие – вдарили по ушам одновременно. Я покачнулась и ухватилась рукой за спинку ближайшего кресла. К счастью, оркестр в этот момент исполнял какую-то особенно веселую мелодию и за мельтешением юбок мгновения моей слабости никто не заметил. Я как раз успела снова принять расслабленный вид и нацепить на лицо маску прохладного дружелюбия, когда заметила, что ко мне направляется так называемая подруга – пухленькая блондинка Анастасия Мышковская, наряженная в милое платье пепельно-розового оттенка.

– Ах как я рада тебя видеть, Марго! – ее пухлые губы растянулись в слишком уж радостной улыбке. Вслед за маркизой вокруг меня начали собираться и другие молодые женщины.

Большинство из них смотрели с прикрытой брезгливостью, некоторые – с откровенным презрением, парочка совсем юных особ – с жалостью.

– Взаимно, Анастасия, – холодно улыбнулась я, осаживая «подругу».

В другое время я может и получила бы удовольствие от взаимных попыток уколоть друг друга в светском разговоре, но сейчас меня куда больше занимали чужие беседы. Впрочем, пока ничего интересного я не улавливала: женщины судачили о недавних свадьбах и похоронах, мужчины ругались из-за того, что кто-то попался на жульничестве.

– Кто бы мог подумать, что спустя столько лет фамилия князей Соколовских снова будет так известна в городе, – не обратив внимания на мою холодность, продолжила маркиза. – И все благодаря твоим неустанным стараниям.

В похвале конечно же слышался мерзкий подвох. Поняв его, остальные женщины, которые собирались вокруг нас как крысы на падаль, начали весело переглядываться.

Я в свою очередь осмотрела их, скользнув взглядом мимо подарившей мне сомнительный комплимент подруги. Судя по скромной одежде, почти все они уже замужем или как минимум помолвлены. Неудивительно – в этом мире, несмотря на технический прогресс, браки все еще заключались довольно рано.

– И правда, к моей семье в последнее время приковано неоправданно большое внимание. То и дело приходится изобличать какие-нибудь мерзкие слухи и домыслы, – спокойно ответила я, стараясь дать девицам понять, что никакой пикировки не будет.

Женщины в соседней комнате плавно перешли на темы грядущих событий в городе, и судя по тому, с каким энтузиазмом обсуждали недавний мезальянс, скоро должны будут перейти и к разговорам о моей ситуации. К этому моменту мне надо будет где-нибудь уединиться, чтобы сосредоточиться на их беседе.

– Но помолвка с Константином Георгиевичем – это ведь вовсе не слух? – продолжала напирать непонятливая маркиза. – Это так благородно с твоей стороны: пожертвовать собственной фамилией ради будущего сестер. Если тебе понадобится какая-нибудь помощь или совет о супружеской жизни, мы все готовы тебе помочь.

Не удержавшись, я усмехнулась в кулак. И чему же такому особенному касательно супружеской жизни меня может научить местная ханжа? Насколько я знаю, здесь девушки из дворянских семей до свадьбы об отношениях между мужчиной и женщиной в лучшем случае на уроках биологии что-нибудь слышали. Скорее я могла бы преподать им парочку уроков из прошлого опыта, но не стану – обойдутся.

Удивленные моей реакцией, дамы притихли. Черт, мне же, наверное, полагалось залиться краской от смущения, да?

Окружившие меня дамы удивленно затихли, не зная, как реагировать на мое поведение. Я же, пользуясь несколькими мгновениями спокойствия, сосредоточилась на разговоре двух пожилых леди. Они обсуждали мезальянсы, но до моего случая пока не дошли.

– Вы сегодня несколько рассеяны, княжна, – мой титул маркиза произнесла с особенным удовольствием. – Кажется, вы думали о чем-то совсем другом.

Она успокоится или нет?

– Почему же? Я думала лишь о том, что мужчинам в возрасте Константина Георгиевича нужна скорее сиделка, чем жена. Если кто-то из ваших подруг, например, герцогиня Шилова, – имя девушки и тот факт, что она тоже вышла за старика семидесяти лет, я вспомнила случайно и очень к месту, – можете порекомендовать мне компетентную работницу этой сферы, буду признательна.

Ответ получился, пожалуй, слишком резким, но несколько девушек, опустив взгляды, тихо скользнули в сторону. Полагаю, именно те, кому не посчастливилось стать женами слишком уж пожилых, но знатных или богатых мужчин. На миг я даже ощутила укол совести: я то еще могу избежать своей участи, а у них скорее всего и выбора не было. С другой стороны, они могли бы и не участвовать в травле, раз оказались в той же ситуации, что и я. Да уж, понятие женской солидарности надо вводить в свой публицистический лексикон в ближайшее время: в этом мире с взаимопомощью у женщин явно проблемы.

– Ох, все же я имела в виду немного другое… – Мышковская, похоже, еще не до конца осознала свое поражение и решила настоять. Она намеревалась во что бы то ни стало вывести меня из душевного равновесия.

Я едва сдержала желание закатить глаза и выругаться сквозь зубы. Даже для меня такое поведение будет слишком уж вызывающим. Но ситуацию неожиданно спас Яринский, появлению которого я почти обрадовалась: оно избавило меня от необходимости отвечать на идиотские вопросы.

– Драгоценная княжна, вы обещали представить меня светлейшему князю Борскому. Кажется, сейчас самый подходящий момент, – тихо напомнил Яринский, указывая на пузатого старичка в коричневом пиджаке, который как раз поднялся из-за карточного стола и уединился возле окна, чтобы покурить.

– Разумеется, – я растянула губы в дружелюбном оскале и даже приняла поданную мне руку.

Князя смутно помнила настоящая Маргарита, но главное, что он помнил меня. Так что оказалось достаточно коротко представить мужчин друг другу, чтобы между ними завязался вежливый разговор.

Предчувствуя, что вот-вот начнется самое интересное, я под предлогом необходимости поправить макияж поспешила оказаться как можно дальше от Яринского. Медленно двинулась в тот зал, где сидели две словоохотливые женщины, и быстро заметила обеих. Они сидели в креслах, разделенных небольшим столом, и беседовали, даже не стараясь понизит голос.

Я подошла к приоткрытому окну и остановилась наподалеку от них. Заметив меня, обе расплылись в хищных улыбках. Мы обменялись парочкой ничего не значащих любезностей, и пока беседовали, я вытащила из сумочки телефон. Складки платья скрыли мои действия, да и женщины особенно не рассматривали меня, предпочитая держать в поле зрения местный танцпол, так что я без труда пристроила телефон за портьерой. Диктофон на нем включила заблаговременно.

Завершив то, ради чего пришла, я еще раз улыбнулась пожилым дамам и поспешила покинуть музыкальную комнату, пока кто-нибудь не додумался попросить меня сыграть на рояле. Вернулась к Яринскому и молчаливой тенью остановилась рядом, радуясь, что мне совсем не нужно участвовать в их беседе. Теперь я могла сосредоточиться на звуках вокруг, лишь иногда вежливо улыбаясь то одному, то другому старику.

«Бедная Соколовская старшая, разгребает долги за бессовестным папашей. Такой позор…» – заговорила наконец одна из кумушек, которые уже успели обсудить каждого, кто пришел на сегодняшний прием.

Я навострила уши и затаила дыхание.

«И не говори: не обручились, а она уже с Яринским под руку ходит. А может, и еще чего похуже. Но на покойного князя зря ругаешься: не такой уж и бессовестный. Слабохарактерный, доверчивый – это было за ним, но чтоб бессовестный…»

«Да как же не бессовестный, когда все деньги по ветру пустил?»

«Так по рекомендациям друзей же спустил. Он к ним обращался: то к Яринскому тому же, то к Снежину, а те и рады советовать. Почти заставляли его деньги сливать. Мне покойная Гришина рассказывала, что придет он, скажем, в ростовщическую контору, его там подпоят и взбаламутят, а потом Константин Георгиевич ему и говорит: вложи, князь, деньги в красильню, она в городе одна, выгодно будет. А сам уже знает, что та красильня разорилась почти, и что должна ему по самые уши. Соколовский денежки отдаст, а владелец красильни их тут же Яринскому, в уплату долга. Так и поделили между собой сначала деньги, а потом и дочек, наверное».

«И то верно. Когда средняя их сестра Снежину отказала, я уж подумала, что вранье все это. Но видимо, долг там и правда огромный, раз она все-таки сдалась».

«Поговаривают, там счет на миллионы. Эх, женская наша доля…».

Ощутив, что в носу уже защипало, я поспешила вернуться к реальности и оборвала заклинание.

Сердце билось в груди раненой птицей, и к горлу вместе с паникой подкатывала тошнота.

Конечно, все, что я услышала – лишь сплетни, но если дела обстоят примерно так, что доказать незаконность сделок не выйдет: Яринский и Снежин могли убеждать отца вкладывать деньги в невыгодные предприятия, но подписи на документах он наверняка ставил собственной рукой. Черт!

– Милая княжна, вам снова нездоровится? – в заботливом вопросе Яринского слышалась почти неприкрытая злоба.

– Напротив, я прекрасно себя чувствую, – солгала, не моргнув глазом. И пусть я сейчас наверняка бледная, как свеженькая покойница, кому какое дело? – Правда, здесь немного душновато. Мне ужасно жаль покидать столь достойную компанию, но боюсь, без свежего воздуха скоро закружится голова.

Я старалась быть максимально учтивой, чтобы не вызвать гнев «жениха». Перспектива отделаться от него становилась все более далекой и несбыточной, поэтому сейчас мне меньше всего нужны открытые конфликты с этим сварливым стариком.

Я вернулась в музыкальную комнату, которую словоохотливые дамы уже покинули, и пользуясь тем, что молодые девушки упражнялись в хоровом пении, поглядывая в сторону группы столь же молодых юношей, вернула телефон в сумочку.

На пути обратно в зал для танцев обменялась несколькими дружелюбными репликами со смутно знакомыми людьми и чувствуя, что голова действительно начинает кружиться от обилия звуков, запахов и цветов, оглянулась в поисках путей отступления.

– Кого-то ищете, Маргарита? – голос Тарковского прозвучал над ухом так неожиданно, что я вздрогнула.

Надо было догадаться, что он тоже придет. Не последний в городе человек, Светлейший князь все-таки.

Я покачала головой и вежливо улыбнулась, собирая в кучу растекающиеся, как мороженое в жару, мысли.

– Князь, безмерно рад вас видеть! – Яринский поспешил к нам, видимо, не желая оставлять меня в компании куда более привлекательного и родовитого, а ко всему прочему еще и богатого мужчины. Похоже, старик на свой манер заботился о моей репутации.

Мужчины обсудили курсы валют и подорожание каких-то акций, их разговор я пропустила мимо ушей. Сосредоточившись на дыхании, вскоре ощутила, что становится немного легче, но если останусь среди этих бесконечных юбок и пустых разговоров слишком долго, точно грохнусь в обморок.

Еще раз оглядевшись, попыталась придумать, куда сбежать, но все двери, ведущие из трех основных комнат, оказались закрыты и завешены плотными портьерами. И на улицу не выйти, там слишком холодно. Значит, надо хотя бы вернуться к креслам в музыкальной комнате.

Приняв решение, я собиралась сбежать от мужчин, но князь заговорил первым.

– Позвольте пригласить вашу очаровательную спутницу на танец, – обратился он к Яринскому.

У меня аж зубы свело от возмущения. Поганец! Видит наверняка, что я вот-вот рухну в обморок, к тому же знает, что я иномирянка и понятия не имею о местных танцах, и все равно просит!

– Разумеется, Владислав Игоревич. У меня самого возраст уже не тот, но не скучать же из-за этого прекрасной Маргарите в одиночестве. Развлеките ее хотя бы вы, – добродушно махнул рукой банкир.

Его фраза показалась двусмысленной и оттого ужасно смешной. Я героическими усилиями сохранила на лице вежливое выражение, но хотелось рассмеяться в голос. С учетом нашей с князем вчерашней беседы на кафедре ситуация обретала особенную пикантность. И судя по искрам в янтарных глазах, Тарковский тоже это осознавал.

– Для меня это большая честь, – князь предложил мне руку. Когда я вложила свою ладонь в его, склонился и чисто символически коснулся губами ткани белой перчатки.

Увлекая меня в круг танцующих, которые поглядывали на Тарковскго удивлено, он соизволил провести быстрый инструктаж.

– Танец простой, – говорил он едва слышно. – С левой ноги назад, с правой – вперед по квадрату, затем любая несложная фигура вроде поворота или поклона. Два круга ведет мужчина, один – женщина.

Я нервно сглотнула. Отчего-то вспомнилось, что последний раз я танцевала что-то вроде вальса во время учебы, на каком-то то празднике то ли в честь выпуска, то ли в «день знаний». Что ж, придется снова довериться Маргарите, она-то наверное умела танцевать?

Доверившись памяти тела и следуя инструкциям князя, я быстро обнаружила, что хотя Марго и умела танцевать, но как-то скованно, будто выполняя движения на минимум. Без души, без пластики. И если в ее повседневных манерах чувствовалось достоинство настоящей дворянки, то танец не выражал ничего. Похоже, мы обе не слишком жалуем это развлечение. Ничего, главное просто не запутаться в шагах. С правой вперед, с левой – назад.

Когда первый круг закончился, я, как ни странно, почувствовала себя гораздо легче. От правой ладони и места между лопаток, где меня аккуратно и почти невесомо поддерживала рука Владислава, по телу растекалось приятное тепло. Около пары минут я искала причины этих необычных ощущений, пока наконец не догадалась, что князь лечит меня. Так же, как в тот раз, когда я рухнула в обморок на кафедре.

– Я вам конечно очень благодарна, но обязательно было для помощи приглашать меня на танец? – спросила я не столько чтобы поворчать, сколько из любопытства.

– Чтобы чары стали эффективнее, нужен физический контакт. Я конечно мог бы просто подойти и обнять вас, но боюсь, остальные гости вечера не поймут, – ответил Владислав, ничуть не обидевшись.

Его слова меня почти убелили, и еще несколько кругов, два из которых в танце вела я, мы проделали в молчании. Освоившись с фигурами танца, я даже начала получать от него своеобразное удовольствие, но все время поглядывала по сторонам, выискивая взглядом знакомые лица.

Яринский какое-то время наблюдал за нашей с князем беседой и выглядел явно довольным, потом к нему подошел седовласый именинник – граф Панин, на худой фигуре которого висел некогда модный мундир старого армейского образца. Старики перекинулись парой слов и скрылись за одной из дверей, ведущих в жилую часть дома.

Когда танец закончился, я чувствовала себя одновременно и приободрившейся, и уставшей. Но старалась не подавать виду и вполне удачно поддерживала беседу о слишком холодной для сентября погоде.

Мысли в этот момент занимал куда более интересный вопрос: не свалюсь ли я прямо посреди зала, если попытаюсь теперь, после помощи князя, распространить свою «сеть прослушки» на весь особняк, а не только на три зала.

– Вы все еще плохо себя чувствуете? – спросил Тарковский, когда я, кажется, пропустила мимо ушей какие-то его слова.

– Нет, но я немного рассеянна сегодня. Все это очень непривычно и волнительно, – я обвела взглядом пары, которые продолжили кружиться в танце.

Во взгляде Тарковского мелькнуло любопытство. Уверена, ему хотелось спросить, устраивали ли в моем мире похожие приемы, но здесь он не решился заговорить. Вот и правильно.

– Если позволите, я провожу вас в более тихое место.

Не дожидаясь моего согласия, Владислав подхватил меня под руку и мы направились в сторону музыкальной комнаты. Я чувствовала, как в спину то и дело впиваются завистливые взгляды более молодых, родовитых и богатых девиц, но решила не обращать внимания на их явное осуждение.

Остановившись возле рояля, князь выпустил мою руку и я тут же ретировалась к приоткрытому окну, вдыхая уличную прохладу. Владислав же уселся за инструмент, и вокруг тут же собрались желающие послушать его игру.

Значит, еще и музицирует. Список его достоинств стремится к бесконечности. Впрочем, неудивительно: его наверное воспитывали в полном соответствии с дворянскими традициями.

Когда изящные руки князя начали порхать над клавишами, я затерялась в стайке восхищенно вздыхающих девиц. Признаться, по сравнению с Павлом и Мариной играл он посредственно, но главное – пока я делаю вид, что восхищаюсь талантами Тарковского, могу направить мысли на новое заклинание.

Спеша воспользоваться моментом, я быстро перестала слышать музыку. Вместо нее сознание заполнили тихие шепотки горничных, лай собак на заднем дворе, ругань какого-то работника и глухой стук, будто что-то свалилось на пол. Второй этаж оставался в тишине, но сосредоточившись на ней, я быстро уловила два тихих старчески голоса. Заинтригованная, тут же сосредоточила внимание на них.

– Не волнуйтесь, ваши деньги в полном порядке. Еще немного – и выведем без налога, – суетливо докладывал Яринский.

– А если проверка? Вы уверены, Константин Георгиевич? Там ведь на миллионы. Случись что – я без титула останусь! – судя по глухим звукам и нервному дыханию, Панин расхаживал по маленькой комнате и крайне сильно нервничал.

– У меня по этой схеме уже десять человек прошло, все отработано. К тому же, если налоги уплатите, вам на покрытие долгов не хватит. Один только сегодняшний пир чего стоит – даже представить боюсь, – Яринский явно получал удовольствие, напоминая своему клиенту о его проблемах. По положению он все еще оставался ниже Панина, но сейчас наверняка наслаждался той властью, которую давали ему финансовые махинации.

Голоса затихли, и я ждала, затаив дыхание. Но приступ головокружения выбил меня их состояния сосредоточенности, и я вдруг, в один момент, оказалась посреди толпы восхищенных девиц. Отзвучали последние аккорды мелодии, и князь поднялся, освобождая место для какой-то совсем юной красавицы, которая тоже решила щегольнуть мастерством.

– Вы прекрасно играете, – сказала я только для того, чтобы упорным молчанием не выделять себя среди остальных.

– Вовсе не так прекрасно, как княжна Марина Алексеевна, – вернул мне комплимент Владислав. – Жаль, что возможность послушать ее игру выпадает так редко. Но я слышал, в последнее время она участвует в концертах благотворительного оркестра вместе с Павлом Ртищевым.

– Верно, – я навострила уши, разом позабыв о плохом самочувствии. Если и князь сейчас начнет говорить что-нибудь о загадочном «круге», надо попытаться вытащить из него побольше информации.

– Похвальное решение с ее стороны, однако компания молодого Ртищева может ей навредить, – Тарковский предложил мне руку и мы медленно побрели вдоль длинной стены, оставаясь на виду, но достаточно далеко от толпы, чтобы никто не слышал наш разговор. Конечно если в округе нет еще одного мага воздуха.

– Вы полагаете? – я округлила глаза, будто слышу о сомнительной репутации Павла впервые.

Я прекрасно помнила, что в деле о расхищении денег моего отца фамилия Ртищевых не упоминалась, так что, вопреки всем предупреждениям, Павлу я пока доверяла больше, чем всем остальным знакомым мне мужчинам.

– Его семья известна крайне передовым подходом к ведению сельскохозяйственных дел. Павел едва ли не в открытую называет себя соцалистом. Не опасаетесь ли вы, что его идеи негативно скажутся на вашей сестре?

Еще один доброхот со своими советами! Да, по рассказам Марины я уже поняла, что Павлу явно симпатичны идеи равенства или хотя бы попыток к нему приблизиться. Видимо, для местных людей даже они звучат слишком революционно, но я, как человек, который жил в совсем другом мире, не могу их осуждать.

– Пока что идеи о неполноценности женщин и дворянские старые традиции принесли моей семье гораздо больше вреда, чем рассуждения социалистов и благотворительные концерты, – с трудом сдерживая раздражение, ответила я. Мои слова разозлили Владислава сильнее, чем я рассчитывала.

– Полагаете, вам было бы лучше оказаться женщиной без привилегий, такой же, как дочери рабочих и торговцев? – спросил он, пронзая меня хмурым взглядом.

– Разумеется! – не выдержала я. – Мне не пришлось бы играть во все эти ваши дворянские игры, я могла бы просто жить и работать, выбрав дело по способностям. Найти мужчину не для выгоды, а по велению сердца, и совершенно не беспокоиться о том, что по этому поводу скажут люди, на которых мне абсолютно плевать.

Я говорила тихо, почти шипела, и слышал меня только Владислав. Когда я замолчала, он сильно изменился в лице: стал задумчив, гнев куда-то испарился.

– Просто жить, работать и любить, – медленно повторил он, будто пробуя сочетание этих слов на вкус. – Это в самом деле все, чего вы…

– Вот вы где, дорогая! – Яринский прервал князя на середине, буквально вклиниваясь между нами и вынуждая меня отпустить руку Тарковскго. – Похоже, уже заскучали?

– Да, – я посмотрела в глаза Владислава, давая ему понять, что отвечаю вовсе не Яринскому.

Остаток вечера я думала только о том, как распорядиться полученной информацией. Еще несколько раз на короткое время пыталась слушать с помощью магии, что происходит вокруг, но ничего интересного узнать не удалось.

Нелепые попытки Яринского выглядеть джентльменом уже не так раздражали, когда я думала о том, как посажу его в лужу общественного осуждения. Но пока что мне приходилось терпеть и даже ему улыбаться: теперь было бы отлично, если бы он согласился закрыть мой долг до свадьбы,а еще лучше – до помолвки, которая в этом мире представляет собой что-то вроде обещания перед Небесами. Для этого старик должен быть полностью уверен, что я в его руках и никуда уже не денусь.

Домой я вернулась к одиннадцати часам вечера. К счастью, удалось отделаться от компании Яринского у выхода из особняка, правда, для этого пришлось пообещать, что мы непременно встретимся и на следующих выходных – на этот раз для «более приватной» прогулки. Я готова была пообещать что угодно, лишь бы избавиться от его мерзкого общества, поэтому мы условились, что он приедет за мной и сестрами в следующую субботу в полдень.

Марина и Марта встретили меня в дверях. Лицо средней сестры ничего не выражало, глаза Марты покраснели. Обе явно либо плакали, либо близки к тому, чтобы разрыдаться.

Сердце сжалось при виде того, как они за меня переживают. Очень хотелось рассказать им обо всем, что я узнала, но сейчас пришло время браться за дело всерьез. Никто не должен заподозрить, что я намерена увильнуть от этой позорной, мерзкой свадьбы. Поэтому девочкам лучше ничего не знать: пусть ведут себя так, будто все уже решено.

– Простите меня, – я обняла обеих.

Марта всхлипнула и вцепилась руками в рюши на моем платье.

– Ты не обязана этого делать! Это несправедливо! Мы с Мартой тоже можем устроиться на работу, и… И эту квартиру можно продать, и… – она снова всхлипнула, не в силах больше сдерживать слезы.

Я и сама ощутила, как горечь подкатывает к горлу.

– Все равно не хватит. Лучше так, чем сесть в тюрьму а неуплату, – Марина покачала головой и тоже прижалась ко мне крепче. – Будем надеяться, что Яринский с его-то привычками проживет не слишком долго.

От удивления я даже усмехнулась сквозь подступающие слезы. Вот уж не ожидала от средней сестры настолько прагматичных рассуждений. Впрочем, будь я в самом деле в безвыходном положении, наверное, рассуждала бы так же.

Чтобы избавиться от платья, мне понадобилась помощь девочек. Рухнув в кровать, я не чувствовала тела от усталости, но уснуть не удавалось. Стоило только погрузиться в дрему, как перед глазами начинали мельтешить расплывчатые образы, похожие на привидений из старых фильмов. Они воздевали руки и что-то шептали, их шепот сливался в нестройный хор, в котором я не могла разобрать ни отдельных голосов, ни слов.

Несколько раз я просыпалась, даже неосознанно проводила рукой перед лицом в попытках развеять странную дымку видений, но они возвращались, как только я вновь закрывала глаза и расслаблялась.

Убедившись, что бороться с ними бесполезно, я направила все силы на попытки понять, что они говорят. Голова гудела от напряжения, но после нескольких попыток мне все же удалось разобрать отдельные слова.

«Приветствую тебя, первая колдунья»

«Вторая кровь в роду, одаренная Небесами…»

«Принимаем тебя, вторая одаренная кровь…»

«Принимаем жертву…»

Всего несколько мгновений – и голоса снова слились в монотонный гул, но перед глазами пронеслась цепочка образов, одновременно знакомых и неизвестных. Сухие, высокие, светловолосые и светлоглазые люди с тонкими и изящными чертами лица. Нетрудно догадаться, что все они – родственники Марго. И они принимают меня в свою семью?

Но какую еще жертву? И почему вторая одаренная в роду?

Как на зло, стоило только добраться до правильных вопросов, видения быстро сменились крепким сном, от которого утром голова казалась чугунной.

Восхваляя всех местных богов за то, что сегодня воскресенье и мне не нужно тащиться на работу, я встала на добрых три часа позже обычного. По стеклу снова барабанил дождь, поэтому я ограничилась простой зарядкой и дыхательными упражнениями, решив, что и сегодня пробежку можно пропустить.

Из кухни пахло блинами, сестры о чем-то тихо переговаривались.

Марту, похоже, увлекла кулинария, хоть она этого и не признавала: уже не раз, возвращаясь домой, я обнаруживала на столе выпечку, сделанную ее руками. Не всегда удачную, но приготовленную с большим старанием. И хотя даже сейчас у плиты она стояла с таким лицом, будто делает нам всем огромное одолжение, очередной блин переворачивала очень ловко и явно получала удовольствие от процесса.

Я сама готовить так и не полюбила даже в этом мире, потому с удовольствием передала заботу о нашем питании в руки младшей сестры и старалась подбодрить ее даже в случае неудач.

– Девочки, помогите мне освежить в памяти историю нашей семьи, – разливая по кружкам ароматный чай со смородиной, купленный у соседки-дачницы за копейки, завела беседу я. – Вы помните, как и за что наши предки получили дворянство?

Сестры переглянулись.

– Тебе тоже этой ночью снились предки? – спросила Марина, перекладывая варенье из банки в красивую пиалу.

– Тоже? Значит, они снились и вам?

– Да, – кивнула Марта, глядя на меня округлившимися то ли от страха, то ли от удивления глазами. – Говорили, что мы должны позаботиться о тебе, что ты – часть рода, как и мы.

Я заметила, что Марина задумчиво на меня смотрит, но она отвернулась к плите, как только мы встретились взглядами.

– Блины сожжешь, – напомнила она младшей сестре и та, ойкнув, вернулась к готовке. – Надо бы навестить наш фамильный склеп, наверное. Оказать почтение, – предложила она уже мне.

– Ты права. Сегодня и сходим, – от мысли бродить среди могил чужих предков меня бросило в дрожь, но наверное так будет правильно. Если верить сну, а также учесть, что я все-таки в теле Маргариты Соколовской, эти призраки – и мои родственники тоже.

Часть завтрака мы провели в молчании. Девочки похоже переваривали ночные видения, я решила им не мешать. Но когда все насытились, вернулась к разговору, с которого началось утро.

– Итак, на счет одаренных в роду. Стыдно признаться, но я почти ничего об этом не помню, – я потупила взгляд, потому что мне и в самом деле стыдно занимать тело дворянки вот уже больше месяца, но за все это время не поинтересоваться ее родословной.

– Неудивительно, в другом мире ты ведь жила без семьи, бедняжка, – Марта перегнулась через стол и погладила мою руку. – Из одаренных до тебя почти никого не было. Отец рассказывал правда, что брат его прадеда отрекся от титула, потому что решил изучать магию. Его звали Антоний. Сын этого Антония вроде бы оказался одаренным в стихии земли. Но кто мать этого мальчика – неизвестно.

– Удивительно, что при таких исходных не пошли слухи, что я незаконнорожденная, – пробормотала я и прикусила язык. Нельзя же такое вслух при детях!

Ожидала, что девочки обидятся, но Марина хмыкнула в кружку, а Марта и вовсе расхохоталась.

– Ты же копия отца, как такое вообще подумать можно? – пояснила она в ответ на мой вопросительный взгляд.

И правда очень похожа, если судить по тем фотографиям, которые я видела в газетах.

– Что, совсем-совсем ни одного мага воздуха с самого основателя рода? – на всякий случай уточнила я, когда веселье сестер поутихло.

– Совсем, – покачала головой озадаченная моими вопросами Марина. – Князь Николай Юрьевич Соколовский получил титул после войны с Наполеоном. Формально за дипломатические достижения, но семейная легенда гласит, что за разведку и ценные данные, которые он предоставил Императору. Эти данные – какой-то таинственный компромат – помогли сделать условия мира, заключенного в Париже, весьма выгодными.

Значит шпионаж – это семейное. Может, этот самый Николай Юрьевич и обладал особенной магией, но предпочитал скрывать ее наличие. Но если так, то почему дар не проявлялся на протяжении стольких поколений?

Странно все это.

Я улыбнулась, представляя, как двести лет назад в Париже стройный блондин, некий Николай Соколовский, слушает, о чем шепчутся придворные французского короля, пока другие дипломаты участвуют в переговорах Венского конгресса. Сестры наоборот помрачнели.

– Почему ты решила поговорить об этом именно сейчас? – со вздохом спросила Марина, допивая чай. – Какая уже разница, как наши предки получили титул, если шансы на сохранение нашей дворянской фамилии теперь почти равны нулю?

Я на миг растерялась, не поняв, о чем говорит Марина, но Марта тоже посмотрела на нее удивленно.

– Но если одна из нас выйдет за дворянина, то сможет отправить запрос на имя Его Императорского Величества о передаче фамилии и титула одному из своих детей, разе нет? – уточнила она.

– В последние несколько десятилетий Император одобряет такие запросы только в том случае, если ребенок родился с даром, унаследованным от угасающего рода. Если же нет, то родители чаще всего получают отказ. А одаренный ребенок может родиться только у Марго, – пояснила Марина, все больше мрачнея.

– Но если отцом ребенка будет не дворянин, то шансы все равно есть, – возразила Марта.

Меня перекосило, стоило только представить в красках процесс, предшествующий рождению ребенка от Яринского. Впрочем, он довольно стар. Даже если бы я в самом деле решилась выйти за него, вовсе не обязательно стала бы матерью.

– Если она вообще родит, – подтвердила мои мысли Марта. Потом взглянула на меня и заметив отвращение, потупила взгляд.

Еще совсем дети, но так цинично рассуждают о продолжении рода. Кошмар! Надо срочно их отвлечь и самой отвлечься.

– Давайте собираться, – я решительно отставила в сторону пустую кружку.

Дождь закончился, и хоть по небу ползли тяжелые и низкие облака, дождя они больше не обещали. Самое время для прогулки, пусть и по кладбищу.

Холодная, но солнечная погода будто приглашала к прогулке. Я шагала вслед за сестрами по раскисшей после недавних дождей тропинке, придерживая подол повыше. На аккуратно скошенной траве и прутьях низких оградок, отделяющих одну могилу от другой, висели еще не высохшие капли. Они поблескивали, создавая какой-то праздничный и совсем не подходящий кладбищу антураж.

Девочки, вопреки моим опасениям, тоже скорее наслаждались прогулкой, чем предавались унынию. Они выглядели на удивление свежими и довольными, и цветы – живые нежно-розовые георгины – мило подчеркивали их молодость.

Черт, им бы танцевать на званых приемах и получать такие букеты от восторженных поклонников, а не стаскаться по местным кладбищам. Что я за старшая сестра такая, которая не может обеспечить им жизнь, которой они достойны?

Я потрясла головой, останавливая поток самоуничижения. Вздохнула и огляделась, стараясь отвлечься. Кладбище оказалось ухоженным, за ним явно следили не только сами потомки тех, кто здесь похоронен. Вдалеке, под насаждениями дубов, виднелись фамильные склепы.

Откуда-то я знала, что прежде никогда не видела таких. Они походили на мрачные каменные сооружения из фильмов о вампирах или неупокоенных призраках, но вовсе не выглядели зловещими. Но когда мы приблизились к двери с выгравированной на ней собственной фамилией, я позволила сестрам первым шагнуть в полумрак. Сама же замерла на пороге.

Я не боялась, но казалось, что здесь, среди предков настоящей Маргариты, я чужая. Да, видела сон, в котором они приняли меня, но может мне все это просто почудилось? Может, на самом деле они на меня злятся и обрушат мне на голову все возможные кары с того света, как только я переступлю порог их обители?

И все же войти пришлось.

Семья Марго, как и многие местные дворяне, предпочитала кремацию. Так что никаких жутких черепов и обломков костей по углам я не увидела. Только аккуратные урны в пыльных нишах, а над ними – таблички с именами и кое где даже фотографиями.

Сестры опустили цветы в каменные вазы, врезанные прямо в пол, и сели на скамейку, которая стояла в середине просторной комнаты.

Я же побрела вдоль стен, рассматривая урны и вчитываясь в таблички. Полчище мертвецов не спешило обрушивать на меня свой гнев, так что я быстро успокоилась. Рассмотрела фотографии родителей Марго и ее дедушки, который, если верить газетным записями и рассказам девочек, умудрялся как-то держать своего непутевого сына в узде до самой смерти. Потом пошла дальше, приветствуя поименно тех, кого видела прошедшей ночью.

Последним, захороненным дальше остальных от входа в склеп, я произнесла имя Николая Юрьевича. Того самого мужчины, который получил дворянство в награду за шпионаж. И на несколько мгновений остановилась перед нишей с его урной.

Что-то не так.

Воздух здесь казался каким-то не таким: более густым и тягучим, чем в остальном склепе. Может, из-за того, что это самый дальний его угол?

Бегло взглянув на табличку с именем и саму урну, убедилась, что ничего необычного в них нет. Но ощущение, будто что-то неправильно, все еще не давало покоя.

Вдохнув, я обратилась к ветру, сама не зная, на что рассчитываю. Четкого запроса сформулировать не могла, потому стихия отозвалась смутно и хаотично. Бросила мне в лицо запах полыни, воска и гари – вот и все.

Не удовлетворенная результатом расследования, я достала телефон и включила экран.

– Марго, что ты делаешь? – Марта заинтересованно обернулась, но я жестом показала ей подождать.

Слабый желтоватый свет выхватил из темноты засохшие капли воска, которые остались в нише рядом с урной. А за ней, поводив телефоном над камнем, я заметила какие-то сухие крошки. Стянула с руки перчатку и собрала их пальцем, поднесла его к носу.

Полынь.

– Кто-то насыпал тут травы и жег свечи? – Марина, заинтересованная моими манипуляциями, подошла и поняла все очень быстро. – Похоже на некромантию.

Я обернулась на девочек. Обе они выглядели бледными, и я заметила их страх даже почти в полной темноте.

– Это… Н-незаконно, унизительно, это как плюнуть в лицо роду и его основателю! – прошептала Марта дрожащими от возмущения губами.

– Зачем кому-то понадобилось тревожить Николая Юрьевича? – Марта, задумавшись, пробормотала свой вопрос вслух.

Я разделяла мнение обеих сестер и даже немного растерялась. Память Марго подбросила какие-то параграфы в учебнике по магии, которые касались «одаренных смертью». Но так как тема оставалась государственной тайной и считалась для высшего общества неприличной, юная княжна в годы учебы пролистала информацию о ней лишь мельком. В итоге я так ничего и не сумела вспомнить, впрочем, полагаю, даже если бы моя предшественница прочла эти страницы внимательно, я все равно знала бы не больше, чем любая другая светская сплетница.

– Мы это обязательно выясним, – немного собравшись с мыслями, пообещала девочкам я, еще понятия не имея, как сдержу слово, но твердо намеренная во всем разобраться.

Мы возвращались домой в молчании. В моей голове все вертелись догадки о том, кому могло понадобиться проводить некромантические обряды в склепе семьи князей Соколовских. Еще я думала о том, у кого бы поаккуратнее выяснить все, что только возможно в рамках закона, о некромантии и всем, что с ней связано. Вряд ли в городе много магов смерти: даже память Маргариты подсказывала, что дар это редкий. Но вдруг тот, кто проводил ритуал, был в Калиновом Мосту только проездом. Если так, то как узнать, что хотел этот таинственный злодей?

Не успели мы переодеться после прогулки, как в дверь постучали. Я поспешила открыть и с удивлением обнаружила на пороге Петра Ермакова. Чиновник окинул меня мрачным взглядом и посторонился. Теперь я видела еще и Эдуарда, который, судя по разъяренному виду, очень хотел придушить меня, причем не с помощью силы, а собственными руками.

– Проходите, – я отошла от двери, позволяя мужчинам переступить порог, и повернулась к сестрам.

Те, не дожидаясь моих распоряжений, вежливо поздоровались и скрылись за дверью своей комнаты. Вот и молодцы, им сейчас и так тревожно, нечего им делать при этом разговоре. Да и все равно услышат.

– Присаживайтесь, – проведя гостей на кухню, я кивнула им на стулья. – Может, желаете чаю?

– Чаю?! – не выдержал наконец Краузе. – Ты попалась на колдовстве в доме Панина, а теперь просто предлагаешь мне чаю, бестолочь?!

Сердце пропустило удар.

Как это попалась?! Разве Краузе не сам мне говорил, что отследить магическую «прослушку» может только другой маг воздуха, да и то только если специально искать будет. Получается, солгал или рассказал не все?

– Успокойтесь, Эдуард Анатольевич, – вступил в разговор Петр, кладя увесистую руку на плечо колдуна. – Давайте все обсудим подробно.

– Да о чем тут подробно разговаривать?! – не унимался наставник. – Я же ясно тебе сказал, никаких атакующих действий, дыхательные упражнения и бег для контроля. И что ты сделала?! Едва не задушила горничную, которая не так глянула на твоего престарелого женишка, а теперь смотришь такими честными глазами? Я думал, ты с мозгами барышня, но видать, старость мозгам на пользу не идет.

Чем больше говорил Краузе, тем меньше я понимала. Как это чуть не задушила?! Никого же я не душила! А значит, должна это доказать.

– Кто пожаловался? – взяв себя в руки, я повернулась к Ермакову, потому что Эдуард скорее прибъет меня, чем даст вразумительный ответ.

– Сам Панин. Говорит, девушка ему об этом рассказала. Судя по его заявлению, кроме служанки и тебя в коридоре, где все произошло, никого не было, так что его слова даже не проверить. Я пока не давал делу официальный ход, но имей в виду – долго замалчивать не смогу.

Я совсем не изящно привалилась плечом к стене и задумалась. Зачем Панину меня обвинять, да еще так глупо? Ему лично я ничего не сделала. Может, он действовал по просьбе моего так называемого жениха? Или еще по чьей-то?

– Я никого не душила, клянусь, – ощутив, что взгляды, скрещенные на мне, скоро прожгут в голове дыру, я быстро рассказала обо всем, что делала на приеме в доме Панина. Подробно перечислила сколько раз и на какую площадь растягивала прослушку, правда, о результатах разведки умолчала.

– Уверена, что во время действия заклинания никто не пострадал? – Краузе скептично изогнул бровь.

– Понятия не имею. Но ни с какой работницей я в коридорах не сталкивалась, и уж тем более не следила за тем, кто и как смотрит на моего «жениха», – я даже не попыталась скрывать отвращение, упоминая Яринского, и похоже, именно оно убедило моих обвинителей.

– Но заявление есть, и если Панин его не заберет, мне придется начать расследование. Твою вину я вряд ли докажу, если не появятся другие свидетели или улики, но проблем доставлю, – Петр потер подбородок и уставился в окно, что-то обдумывая.

– Я могу поговорить с графом до того, как начнется расследование? – уточнила я, уже представляя, что бы такого «приятного» сказать этому старому индюку.

– Я бы сказал, вам надо с ним поговорить. После начала расследования вам будет запрещено к нему приближаться, – кивнул Ермаков.

– И еще, – снова заговорила я, когда он потянулся за тростью, намереваясь подняться. – У вас есть какие-нибудь амбициозные знакомые в налоговых ведомствах?

Петр поднял на меня удивленный взгляд и слегка склонил голову на бок, отчего стал похож на большого любопытного пса. В его взгляде, обычно хмуром, мелькнуло понимание и веселье.

– Найдется, и даже не один. Если желаете, могу назвать их имена и даже познакомить, – наконец кивнул он после короткой паузы.

Спустя несколько часов я, вооруженная диктофоном, а также именами двух амбициозных молодых налоговиков, вместе с сестрами стояла перед дверью особняка графа Панина. Нас вышла встречать его супруга – такая же худая и сухая, как сам владелец дома, пожилая женщина с отточенными до остроты бритвы манерами.

Она тут же увлекла сестер к столу с чаем, а меня учтивый слуга проводил на второй этаж – туда, где вчера беседовали два престарелых интригана. Впрочем, я и сама не слишком от них отличалась.

Проходя по просторному коридору к высоким двустворчатым дверям, ловила себя на мысли, что хоть прежде здесь не бывала, узнавала места. Каким-то образом китайская ваза на треногом столике у окна, пыльное кресло и украшения в виде бабочек на тяжелых портьерах казались знакомыми. Припомнив, что делала вчера, я осознала, что нечаянно ухватила образы этих вещей вместе с разговором, когда ветер касался их.

От этого открытия стало жутковато: насколько же могущественной силой я обладаю, и как много может человек, раскрывший ее потенциал в полной мере. Как много может Краузе? Он, кстати, вел себя довольно странно: неужели настолько мне не доверяет, что поверил в первое же голословное обвинение? Впрочем, об этом потом.

Сейчас седой старик, грозно нахмурив брови, сверлил меня недовольным взглядом. Однако так и не вышел из-за широкого стола, чтобы поприветствовать. Присмотревшись, я заметила, что зрачки его глаз бегают, как у загнанного в угол кролика, а дыхание то и дело сбивается. Панин боялся и пытался отгородиться от меня хотя бы чисто символически, с помощью мебели.

Что ж, его эмоции мне на руку.

– Добрый вечер, – я улыбнулась и, не дожидаясь приглашения, уселась не напротив графа за столом, а на низенькую софу, которая стояла у стены слева. Старик, поприветствовав меня, поднялся и отошел к окну, в итоге столешница все еще разделяла нас, но теперь мы находились чуть дальше друг от друга.

Да он не просто боится, а в панике! Так с чего же решил бросаться обвинениями в мой адрес?

– Полагаю, вы понимаете, зачем я пришла, – намекнула я, не желая впустую тратить время.

– Нет, не понимаю, – сварливо проворчал Панин, не оборачиваясь. – Я выдвинул обвинение, опасаясь за жизнь и здоровье своей работницы. Вы не имели никакого права использовать силы в пределах моего дома, да еще и во время мероприятия! Это неуважение ко мне и к гостям, и к вашему будущему мужу в конце концов! – распалялся старик.

Вот опять. Весь город кажется решил ткнуть меня носом в этот малоприглядный факт.

Когда граф повернулся ко мне, с неожиданной экспрессией взмахнул руками и набрал в грудь воздуха для продолжения обличающей речи, я показательно зевнула. Старик видимо ожидал другой реакции, но увидев прямо противоположную, подавился воздухом и замолчал.

– Ваши обвинения бездоказательны, – закинула пробную удочку я.

Ну не мог же он действовать по своей инициативе! И прежде, чем ему угрожать, надо выяснить, кто стоит за этой интригой. Я подозревала Яринского, но нужны доказательства.

– Если понадобится, князь Снежин отыщет их. Будет проведена медицинская экспертиза, которая непременно – слышите меня? – всенепременно докажет факт попытки удушения, – самодовольно раздувшись, ответил Панин.

Ах вот оно что! И как я сразу не узнала почерк? Поставить меня в мерзкую ситуацию, а потом потребовать что-нибудь взамен ее тихого и мирного решения. Условия князь мне еще не озвучивал, но они наверняка касаются Марины. Что ж, на этот раз ему не повезло: у меня есть аргументы поинтереснее купленных экспертиз.

– Точно так же, как налоговая инспекция непременно обнаружит махинации на крайне приличную сумму, если я намекну, скажем, господину Левитину или Вернике об одном любопытном разговоре, слышанном мной вчера совершенно случайно, – я улыбнулась, наблюдая, как бледнеет старик.

Граф сделал шаг назад, но уперся в подоконник: бедный старик сам загнал себя в ловушку. Впрочем, от кого ему бежать? В кабинете лишь беззащитная женщина.

– Выбирайте сторону, уважаемый граф.

– Вы ужасная женщина! – выпалил он, округлив глаза. – Вы не посмеете!

Если бы он не выказал страх, если бы сблефовал, сказав, что у него связи поважнее, чем у меня, то я бы сдалась, не стала бы рисковать. Но я знала, что у старика осталось только имя, тень былого величия и небольшой пакет удачно купленных в молодости акций, доходы с которых все еще позволяли устраивать роскошные приемы. Видимо, он хотел подзаработать, чтобы увеличить наследство подрастающих дочерей, и сейчас готов был на что угодно, чтобы не расстаться с последними деньгами. И я должна этим воспользоваться.

– Еще как посмею. Если вы, конечно, не признаете, что работница была пьяна и ей померещилось. Кроме того, я хочу, чтобы вы рассказали одной моей знакомой историю о давно минувших днях. Не волнуйтесь, вас она никак не касается, – я понимала, что несколько тороплюсь с выдвижением условий, но я чувствовала себя уставшей после прогулки по кладбищу, ужасно хотелось закончить со всем этим как можно скорее и наконец оказаться дома.

Глаза старика метались еще быстрее, он кривился от злости и сжимал кулаки, но не возражал.

Попался.

Панин сдался быстро, и мы договорились о том, что именно он расскажет Наталье, примерно за пол часа. Осталось только предупредить журналистку, что у нее намечается очень интересное и длинное интервью с представителем старого дворянского дома.

Жена графа предложила нам на ночь остаться в гостевых комнатах, но я поспешила вывести сестер на улицу, несмотря на их возмущенные взгляды.

– Мы в самом деле могли бы остаться. Отказывать гостеприимным хозяевам – дурной тон, – Марта насупилась и скрестила руки на груди, когда такси наконец умчало нас от дома Панина.

– Понимаю, тебе хотелось поспать в нормальном красивом доме, но чем дольше мы там находимся, тем больше дадим поводов для новых сплетен, – мягко пояснила я.

Наутро в кабинете меня ждал очередной подарок от «тайного поклонника». На этот раз вместо пышных букетов – одинокая нежно-белая роза со стыдливо краснеющими кончиками лепестков, обернутая в красивую плотную бумагу, на внутренней стороне которой «незнакомец» вывел изящным почерком строки стихотворения.

Стараясь не смотреть в сторону Владислава, но зная, что он наблюдает за мной, пригляделась к витиеватым буквам.

«Изъ женственныхъ женщинъ богиню избравъ,

Я жду – я люблю – безконечно…».

В умении делать изящные намеки князю не откажешь, но в стихотворных строках меня тронуло вовсе не его признание в том, что он готов подождать.

Я помнила их, но не как Маргарита, а как прошлая я. Знала, что они принадлежат перу Константина Бальмонта, и что он писал их для поэтессы Мирры Лохвицкой. Помнила, что когда-то давно они нравились мне.

Странное волнение заставило даже сердце биться чаще, но не в ожидании припадка, а в предвкушении, что я вот-вот вспомню еще что-то важное.

– Ах, как романтично! – Юлия Петровна всплеснула руками и необычное чувство исчезло, оставив о себе только воспоминания. – Тайный поклонник! Молодость – такая прекрасная пора! Вы этого достойны, Маргарита…

Она говорила что-то еще, но я не слушала. Только натянуто улыбнулась и уселась за рабочий стол.

День тянулся нестерпимо медленно, работа вскоре начала утомлять. В последнюю неделю у меня все время появлялось чувство, что прежде я занималась чем-то более интересным, что сейчас я не на своем месте, но сегодня оно особенно усилилось. В памяти то и дело всплывали строки стихотворения, и я пыталась зацепиться за них, чтобы как за ниточку выудить из недр памяти и другие стихи, или песни, или что-нибудь еще, что вызывало бы хоть вполовину столь же сильные эмоции, но момент оказался упущен.

Во время обеда просидела в библиотеке, выискивая в доступных книгах и пособиях все, что касалось некромантии. Выходило негусто. Спустя час я выяснила, что маги смерти – так их здесь называют – делятся на две категории по специализациям: одни, так называемые некроманты плоти, поднимают усопших или могут что-то определить по телам, другие – некроманты духа – контактируют с миром мертвых.

Все маги, у которых обнаруживается дар смерти, проходят обучение в закрытых заведениях, так же как и маги жизни, то есть лекари, а потом либо устраиваются на госслужбу, либо возвращаются в свои семьи и находятся под строгим контролем.

Обычно на город приходится по два-три некроманта плоти и по одному некроманту духа. Вот и все.

Захлопнув очередное обзорное пособие по магии, я откинулась на спинку стула и прикрыла глаза.

Логично предположить, что в фамильный склеп Соколовских наведывался именно некромант духа – тел-то там нет. И если это городской некромант, то найти его наверное не составит труда: наверняка многие его знают. Но если это так, какого черта он вообще сунулся в склеп, да еще и так нагло? Должен же был понимать, что его все равно найдут.

А если это был кто-то из другого города, то информация о его перемещениях все равно должна у кого-то быть, раз за некромантами установлен такой жесткий контроль. Значит, рано или поздно я найду подлеца, даже если для этого придется официально обратиться в местную милицию. Никто не посмеет так оскорблять память предков Марго! Тем более, что теперь они вроде бы еще и мои предки.

Прежде чем покинуть библиотеку, я прихватила томик со стихами Бальмонта в надежде, что другие его произведения помогут мне вспомнить себя саму.

По возвращении на кафедру я планировала продолжить работу, но меня поджидал очередной сюрприз.

Юлия Петровна торопливо поправляла макияж, Григорий Остапович с пыхтением перевязывал галстук.

– Вот и вы, Марго! Поторопитесь, через двадцать минут начнется лекция профессора Мышина о современной педагогике. Все должны присутствовать, это распоряжение декана, – сообщила преподавательница, захлопывая маленькое зеркальце.

Я вздохнула, взглянув на кипу заявлений на столе, которые надо было проверить и отнести в студотдел, и об очередной заметке в журнал, которую почти дописала. Но делать нечего.

Следуя примеру Юлии Петровны, я подошла к зеркалу и убедилась, что прическа не слишком растрепана, а воротник рубашки я еще не успела помять за первую половину дня. Живот протяжно заурчал, напоминая, что вместо обеда я занималась черте чем. Я рассчитывала, что смогу перекусить прямо здесь, когда остальные преподаватели уйдут на пары, но увы, удача мне сегодня не благоволила.

– Коллеги, вы готовы? – Владислав заглянул на кафедру.

Пока Григорий Остапович раскладывал на своем столе какие-то бумаги, Тарковский сунул в карман брюк ключи. Когда я выходила в коридор, поймал меня за локоть и попросил держаться рядом. Из-за суеты, царившей вокруг, его маневр остался никем не замеченным.

Просьба князя меня не встревожила. Может, он просто опасается, что в такой большой толпе я снова рухну в обморок? От мысли, что хоть кому то в этом огромном и чужом мире не наплевать на мое здоровье, на душе стало тепло, поэтому указание Тарковского я выполнила.

Однако когда мы вместе с потоком других невольных слушателей прошли в просторную аудиторию, Владислав подхватил меня под руку и почти оттащил ближе к стене с развешенной вдоль нее помпезной красной шторой. Такие украшали все помещение и на мой взгляд кроме как для сбора пыли ни для чего не годились: окна здесь располагались под самым потолком и только с одной стороны.

Удобные мягкие кресла быстро заполнились, а мы так и остались стоять в углу, где нас почти никто не замечал. Когда все взгляды устремились на пожилого сухого мужчину, который предстал перед слушателями, опираясь на трость, князь потянул меня назад. Мгновение нам понадобилось, чтобы скрыться за одной из пыльных штор, а в следующее за нашими спинами уже закрылась дверь запасного выхода и мы остались в узком боковом коридоре.

Тарковский повернул ключи в замке, отрезая мне путь к отступлению, а я только сейчас начала понимать, что произошло.

– Не волнуйтесь, Маргарита, это просто маленькое похищение. Я непременно верну вас сюда в целости и сохранности, – князь улыбнулся и предложил мне руку.

Ужасно хотелось разозлиться, но я тихо рассмеялась, надеясь, что люди в аудитории не услышат.

Миновав еще парочку коридоров, мы оказались на заднем дворе. Небо снова хмурилось, грозя вот вот разразиться мелким дождем, но Тарковский уверенно повел меня куда-то в сторону маленького переулка, в котором виднелись витрины магазинов и вывески каких-то то ли юридических, то ли нотариальных контор.

Я просто шла за ним, одновременно коря себя за легкомыслие и наслаждаясь моментом. Вскоре удовольствие от прогулки, приятный ветер и куда более приятное бережное прикосновение князя к моей руке вытеснили занудный страх.

– Порой я жалею, что не могу как древний дикарь просто схватить вас, забросить на плечо и унести в свой дом, – задумчиво произнес Владислав, вглядываясь в вывески на домах.

Я повернулась, чтобы оценить его фигуру. Чисто технически взвалить меня на плечо ему вполне по силам, и от мысли, как его руки обхватывают меня за талию и за кое что пониже к щекам прилил жар.

– Вы можете шантажировать, угрожать, перекупить, – поспешила ответить я, пока фантазия не завела меня в совсем уж неприличные дебри. – Насколько я успела заметить, местные мужчины крайне изобретательны, когда им нужно заполучить женщину.

– Я слишком уважаю вас, чтобы так поступать, – невозмутимо пожал плечами Тарковский. – Нам сюда.

Мы спустились в полуподвал, и я даже не успела взглянуть на вывеску. Но за низкими окнами просматривались милые столики кафе, стилизованного под позапрошлый век, так что опасаться оказалось нечего.

Внутри пахло ванилью и табаком, по почти пустому помещению разливалась приятная музыка. Я сразу поняла, что она не из магнитофона: играла пластинка. Такой объем звука не мог передать ни один современный компьютер.

Стены отделаны темно-зеленой тканью, по виду похожей на бархат, украшены портретами владельцев. Белокурый юноша хостес в ливрее, напоминающей одежду времен Екатерины Второй, учтиво поклонился.

– Добрый день, Владислав Игоревич, – первым поздоровался он и повел нас к столику в глубине зала – тому, который не просматривался из окон.

Чем больше я рассматривала антураж, тем сильнее убеждалась, что место, несмотря на странное расположение и необычный интерьер, вовсе не для клиентов средней руки. Окончательно меня в этом убедили цены. Увидев меню, я подняла взгляд на князя, но до того, как успела открыть рот, поняла, что замечанием о стоимости блюд могу его сильно оскорбить.

– Вы не обедали, – напомнил князь, лениво перелистывая страницы.

И откуда только узнал? Неужели надеялся поговорить со мной в столовой?

– Милое место, – улыбнулась я в попытках задушить внутреннюю жабу прежде, чем она задушит меня.

Можно переселить рабочую крестьянку в тело аристократки, но вот ум аристократки в голову крестьянки видимо не вложить. Ценники казались мне баснословными, названия половины блюд я не понимала вовсе. Пришлось ориентироваться на изображения, которые тоже не слишком то много говорили о предполагаемом содержимом тарелок.

– Да, но вы достойны куда большего. Я сожалею, что вынужден вас прятать, – ответил Тарковский с легким раздражением.

Разговор не клеился, и мне пришлось сосредоточиться на заказе. К счастью, в меню обнаружились салаты и супы, которые помнила настоящая Марго, и я решила остановиться на них, чтобы не рисковать.

За едой мы оба молчали, но когда официант принес чайник с ароматным чаем и десерт, уверяя, что это «подарок от заведения давнему другу», заговорить пришлось.

– Зачем вы все это устроили? – я еще раз обвела взглядом помещение, залитое мягким желтым светом, напоминающим свечной.

– Чтобы накормить вас обедом, – улыбнулся князь.

–– Неужели? Не будет никакого секретного и важного разговора, шокирующих откровений или еще чего-то в том же духе? – я прищурилась.

Владислав осмотрел меня как-то задумчиво, будто взвешивая все «за» и «против». В какой-то момент мне показалось, что он вот-вот в чем-то признается, но мы на миг встретились взглядами, его веки дрогнули, а в следующий миг губы растянулись в улыбке. Вполне искренней… вроде бы.

– Нет, ничего. Я просто хочу, чтобы вы отдохнули.

И я решила ему поверить. Может потому, что мне этого очень хотелось, или потому, что в ответ на его улыбку мне тоже хотелось улыбаться. А может оттого, что в следующий час мы говорили обо всем на свете как старые друзья, которые не виделись сотню лет. Однако когда мы на миг остановились перед запасным выходом в аудиторию, где уже заканчивалась лекция, когда Владислав, поблагодарив меня за компанию, склонился к моей руке в легком поцелуе, я так и не смогла поймать его взгляд – от отвел глаза и скрытые в них эмоции так и остались для меня загадкой.

Вечером во вторник я ехала на урок к Краузе с твердым намерением высказать ему все, что я думаю по поводу его недавней истерики. И это был тот самый человек, который учил меня спокойствию и контролю над эмоциями? Тот самый, который говорил, что я должна устраивать свой комфорт сама? Тот, кто давал мне совет читать Гегеля, сам истерил как базарная торговка.

Работница Эдуарда привычно открыла мне дверь, и я, решительно печатая шаг, вошла в кабинет наставника. Он поднялся мне навстречу и прежде, чем я успела хотя бы открыть рот, произнес:

– Прошу прощения за недавний отвратительный инцидент. Я был почти уверен, что ты не стала бы причинять вред ни в чем не повинной женщине, но раз уж подвернулся случай, хотел проверить твою выдержку, – Краузе улыбнулся с отеческой мягкостью, намекая, что проверку я прошла.

Его извинения немного охладили мой пыл, но не избавили от злобы целиком.

– Добрый вечер, – напомнила старику о приличиях я. – Ваши извинения приняты, но я нахожу подобные проверки оскорбительными и попрошу вас впредь воздержаться от такого со мной обращения. Мы договаривались, что вы будете обучать меня магии, а мне основам стоицизма.

Получилось не так гневно и яростно, как я планировала, но вполне настойчиво.

Краузе опустился в свое любимое кресло и одобрительно кивнул.

– Начинаешь отращивать зубы? Это хорошо. Полагаю, впервые ты опробовала их на Панине, – перевел тему он.

Разумеется подслушивал. Будь я на его месте, наверное поступила бы так же. Но раз подслушал недавний разговор, значит мог контролировать и то, как я применяю силы на банкете.

– Но детали вашей беседы меня не слишком интересуют. Гораздо важнее метод, которым ты добывала информацию. Сегодня разберем твои способы ставить сети, ты найдешь в своих действиях ошибки и исправишь их, – подтвердил мою догадку Краузе.

В следующие полтора часа я снова и снова слушала то соседей, то собак с другой улицы, то разговоры работников магазина, находившегося неподалеку. Где-то слишком широко расставляла воображаемые «сети», местами вкладывала в них слишком много сил, и Эдуард не уставал напоминать о каждом мельчайшем промахе.

К концу занятия я чувствовала себя совершенно измученной, однако не могла отрицать, что чары, связанные со звуком и передачей его на расстояние, стали даваться мне значительно проще.

Уже собиралась уходить, но вовремя вспомнила, что хотела задать наставнику еще один вопрос.

– Скажите, Эдуард, вы знакомы с некромантом духа Калинова Моста? – спросила я, стоя в дверях.

– Разумеется, – кивнул маг рассеянно. Его занятие тоже утомило, хоть он и не хотел того признавать. – Весьма своеобразная личность… даже для некроманта. А что?

– Я могу с ним встретиться? – решив не уточнять подробности, спросила я.

Краузе окинул меня задумчивым взглядом и прищурился. Думала, будет расспрашивать, но он кивнул собственным мыслям и, схватив из стопки маленьких белых листов один, написал на нем адрес и номер телефона.

– Вот, она живет здесь. Вернее, раньше жила, а сейчас принимает частных клиентов. Не совсем законно, так что прошу об этом не распространяться. Я свяжусь с ней, и когда она назначит время, сообщу, – коротко проинструктировал он.

Я вложила бумажку с адресом между страниц ежедневника, глянув на нее мельком. Дом, в котором жила таинственная дама-некромант, располагался на другом конце города.

Удивленная тем, что мне удалось так запросто добиться от Эдуарда исполнения моей просьбы, и он даже ничего не попросил взамен, я поспешила вернуться домой, к сестрам.

Они встретили меня хитрыми прищурами и заговорщицки переглянулись, когда я спросила, в чем дело.

– Тебе посылка. Отправитель не указан. Кто ее принес, мы тоже не знаем: должно быть, мальчишке-посыльному наказали оставить это под дверью и уйти, чтобы его не начали расспрашивать, – с широкой улыбкой сообщила Марта.

И чему они так радуются?

Не понимая восторга сестер, я прошла вслед за ними в кухню. Когда увидела довольно большую коробку длиной с мою руку до локтя, поняла, в чем дело. Плотную блестящую бумагу густого винного цвета опоясывала белая лента с написанным на ней именем. Моим именем. И больше действительно ничего – ни стихов, ни зашифрованных посланий, ни обратного адреса. Впрочем, я догадалась, от кого эта коробка, и невольно улыбнулась.

Сестры, заметив мою реакцию, снова переглянулись.

Чувствуя себя ребенком в новогоднюю ночь, я аккуратно сняла с посылки красивую обертку. Под ней обнаружилась ничем не примечательная коробка из плотного картона, а в ней – красивая настольная лампа с деревянной резной ножкой и широким абажуром из светлой ткани.

Ни записки, ни хотя бы пары строк стихотворения я в коробке не обнаружила, но светильник и сам по себе выглядел тонким намеком на мою любовь к ночной работе. Когда-то, во время одного из рабочих обедов, я призналась Владиславу, что порой засиживаюсь допоздна.

– Кто бы ни был этот тайный поклонник, с его стороны это очень умно, – протянула Марина, разглядывая лампу. – Он не мог подарить тебе украшения или одежду, потому что ты все равно не сможешь сейчас надевать чужие подарки. И не захотел демонстрировать отсутствие вкуса и такта, присылая статуэтки из драгоценных металлов, потому что так намекнул бы на твое неудобное положение с деньгами. А вот полезный в обиходе и красивый предмет, который постоянно будет стоять перед твоими глазами – это и стильно, и приятно, и оригинально.

Да она становится просто Шерлоком Холмсом в юбке! Такими темпами еще и догадается, кто именно прислал мне эту вещь.

Возможно, Марина и пыталась, но остальные размышления держала при себе. Марта же просто с детским восторгом рассматривала новый предмет обстановки.

Поздним вечером, закончив наконец очередную заметку, вспомнила о томике Бальмонта, который так и не вытащила из сумки с тех пор, как ушла из библиотеки. Переставив новую лампу, которая, кстати, отлично светила, на маленький столик у изголовья своего старого лежбища, я наугад открыла одно из стихотворений в середине. Думала, что с первыми же строками нахлынут воспоминания, но вскоре так увлеклась чтением, что вовсе забыла о цели, с которой взяла домой сборник.

Однако воспоминания пришли.

Я отчетливо понимала, что вижу то ли сон, то ли воспоминание. Просторный кабинет с широким столом, за которым я, кажется, провела не один десяток бессонных ночей.

Куча бумаг, стопка с курсовыми, которые меня попросил проверить коллега, еще какие-то дела и разрозненные записи. На мониторе компьютера недописанный критический очерк, в углу – несколько старых хороших учебников по истории русской литературы. Я знала их содержание практически наизусть и пожалуй могла бы рассказать гораздо больше, чем в них написано, но в момент сна бессовестно бежала от проблем в томик со стихами Бальмонта.

Сухая душа, отстранненая от других, я жалась в угол кабинета, стараясь сделать так, чтобы меня почти никто не замечал. Чувство одиночества пронзало душу так остро, как никогда за все то время, которое я жила в теле Марго. В новом мире у меня есть сестры, «тайный поклонник» и даже жениху, будь он неладен, есть до меня какое-то дело. В прошлом дела не было никому.

Разумеется меня замечали время от времени: когда надо было подежурить на каком-нибудь пустом мероприятии или заполнить очередную кипу бумаг в отсутствие секретаря. Но почему я каждый раз бралась за эту работу? Не потому ли, что хотела чувствовать себя нужной и важной хотя бы на то короткое время, которое другие пользуются моим трудом?

Воспоминания целой жизни сосредоточились в одном моменте, когда перед глазами отпечатались строки:

«Закрутилась, дикая, пожаром,

Завертелась огненным дождем.

Кто велит порваться темным чарам?

Кто мне скажет: «Встань. Проснись. Пойдем»?»

А потом – резкая боль и все плывет перед глазами, и сознание тает в бесконечной темноте.

Я распахнула глаза, жадно втягивая ртом и носом прохладный воздух и радуясь, что забыла закрыть окно перед тем, как заснула.

Свет включенной лампы резанул по зрачкам и я снова зажмурилась, стискивая рукой ткань ночной рубашки.

Живая, дышу.

Несколько секунд мне понадобилось, чтобы прийти в себя. Оглядевшись в полумраке, я заметила, что томик со стихами валяется на полу, раскрытый примерно на середине. Как раз на стихотворении «Кто?», которое врезалось в память так же ясно, как в тот день, когда я прочла его впервые. И когда я вздохнула в последний раз в том, другом мире.

И эта жалкая одинокая девица – настоящая я? Я в самом деле была такой? Если да, то выходит, что гордость, манеры и семью – не менее важные части моей нынешней жизни, чем магия и работа – я унаследовала от прежней Марго.

От попыток понять, кого из нас троих считать настоящей собой, заболела голова. Я уткнулась лицом в подушку и натянула одеяло до самого носа. Согревшись, решила не закрывать окно: на улице начинался дождь, его шум убаюкивал и помог снова заснуть, на этот раз без видений.

Наутро небо стало ясным, и я, надев две кофты, привычно выбралась на маленькую аллею между домами. Пока бежала, мысли распутывались из сумбурного клубка и строились ровными рядами. Когда я, как заправский полководец, прошлась между ними, проверяя, ровный ли строй, то отчетливо поняла, что могу считать себя полноправной наследницей и Марго, и той женщины, которой была в другом мире. Теперь стало ясно, откуда у меня внезапный интерес к социальным наукам: до смерти я интересовалась ими, чтобы глубже понимать литературу. Марго же наградила меня умением держать лицо и блюсти интересы семьи. Оставалось только выяснить, откуда взялась магия, если в роду о ней даже никто не помнит. Но этот вопрос пришлось отложить на потом.

На кафедре меня ждал очередной небольшой подарок: на этот раз красивая авторучка, которая очень удобно легла в мои тонкие пальцы. А вместе с ней – куча работы, занявшая меня до самого вечера.

После шести мне пришло сообщение от Натальи: она хотела встретиться и обсудить детали будущего интервью с Паниным.

Оказавшись за столиком в кафе, который стал уже привычным местом встречи, мы с журналисткой обменялись веселыми взглядами как самые настоящие заговорщицы.

Я быстро рассказала ей, что необходимо отразить в материале и когда он должен выйти. Сроки обговорила отдельно, несмотря на ее явный протест. Наталья хотела опубликовать сенсационный разгромный текст как можно скорее, но мне требовалось еще немного времени, чтобы выполнить остальные пункты плана, без которых вся эта затея станет бесполезной.

Придя к обоюдному соглашению, мы просто наслаждались чаем, как вдруг она снова заговорила.

– Послушай, Маргарита, ты не думала о том, чтобы сменить работу? – спросила она с показной небрежностью. – Думаю, в нашем издании нашлась бы для тебя неплохая ставка. Оплата, конечно, немного меньше, чем в университете, но если продажи вырастут благодаря твоим заметкам, то она быстро увеличится.

Я откусила кусочек пирожного, чтобы дать себе время на раздумья. Вообще-то мой план по избавлению от долга включал в себя такой неожиданный пункт, как увольнение. Но я планировала продолжать работать как вольный автор, продавая свои статьи и не связываясь с конкретным изданием, и попутно искать работу. То, что предлагала Наталья, удивительно удачно вписывалось в ситуацию.

– Я догадываюсь, что ты собираешься делать, так что прямо сейчас можешь не отвечать. Но мое предложение пока остается в силе: нам нужны те, кто умеет зацепить читателя за живое, – продолжила журналистка, не дождавшись ответа. – Уж постарайся не проиграть эту партию: если выйти за Яринского тебе все-таки придется, о работе можешь забыть.

Я кивнула и улыбкой поблагодарила ее за понимание и за поддержку. У меня у самой руки подрагивали каждый раз, когда я думала о том, какой громкий скандал собираюсь учинить, но другого выхода я не видела.

Когда пришло время осуществлять план, ноги подрагивали от волнения. Я тянула целую неделю, но время очередной встречи с Яринским неумолимо приближалось, его подарки становились все более роскошным, а письма – все более красноречивыми. Оттягивать момент и дальше просто не имело смысла.

Благо, длинная юбка из плотной ткани скрывала трясущиеся коленки – хоть какой-то прок от этой неудобной одежды.

– Потрудитесь объяснить, – Тарковский смотрел на мое заявление так, будто я ему дохлую крысу на стол положила, а не белый лист, исписанный аккуратным почерком.

– Это заявление об увольнении. В отделе кадров мне сказали, что вы должны его подписать, – медленно, как маленькому ребенку, объяснила я.

– Вы уверены? – князь изогнул бровь и посмотрел на меня так, что захотелось провалиться на месте.

Не уверена! Разумеется не уверена! Это почти самоубийство, это ужасно рискованно, но если так не поступлю, то ничего не выйдет. Но я уверена – я должна верить – что все пойдет так, как я запланировала. Если нет, значит, просто выйду за этого противного старика и все: так или иначе с долгом надо разобраться. Я ничего не потеряю.

– Абсолютно, – кивнула со всей невозмутимостью, на которую сейчас оказалась способна.

– О Небо, Маргарита Алексеевна, как же так? – Юлия Петровна материализовалась за моим плечом буквально из ниоткуда и видимо успела прочесть текст заявления. – Где же мы найдем столь смышленую юную леди, да еще и в самом начале учебного года?

Во-первых, уже почти октябрь. Во-вторых, уверена, среди аспирантов найдется немало желающих занять мое место. Но ничего из этого я решила не говорить: преподавательница явно не нуждалась в утешениях и комедию ломала просто их вежливости.

Я смотрела на князя, который как мне показалось немного побледнел. Или из-за тусклого осеннего света его кожа выглядит сероватой? Как ни странно, бледность его ничуть не портила, предавая правильному лицу сходство с античной статуей. Черт, какой же все-таки красивый мужчина.

– Я отказываюсь это подписывать, – Тарковский брезгливо отодвинул мое заявление от себя двумя пальцами.

– Вы не имеете права! – я нависала над ним, в кои то веки глядя на князя сверху вниз. Но от этого боялась его даже еще сильнее, чем обычно: в янтарных глазах горел совершенно искренний гнев, а еще Владислав выглядел растерянным. Впервые с момента нашего знакомства.

– Объясните мне причину увольнения. Вас не устраивает оплата? Нагрузка? График? – принялся перечислять он. Издевается что ли? Вот уж не подозревала в нем таких наклонностей.

– Мне предстоит подготовка к свадьбе, – процедила сквозь зубы, стараясь показывать поменьше раздражения. – Боюсь, она займет все свободное время. И после мне, разумеется, уже не потребуется это место, так не лучше ли освободить его сейчас?

Князь вздохнул, еще раз взглянул на лист и, взяв его, сунул в ящик стола. Тут же запер ящик на ключь. Я не успела выхватить у него бумагу: все, что мне оставалось, это сверлить его вопросительным взглядом.

– Пусть заявление побудет у меня до завтра. Подумайте еще немного, – Тарковский улыбнулся, и, признаюсь, у меня на миг екнуло сердце. Но я быстро справилась с непрошенными эмоциями.

– Если завтра вы не подпишете его, я напишу новое и отправлю его в деканат факсом. Оно будет считаться подписанным автоматически через неделю, – напомнила местные правила я. Да, готовилась, потому что ждала подвоха. И не зря.

– Подумайте, – продолжал твердить свое князь.

Что ж, я как минимум сообщила о желании уволиться: уже хорошо. И ноги почти не дрожали, когда я возвращалась к своему столу, чтобы собрать вещи и отправиться домой.

Среди прочего сегодня я обнаружила шоколад в позолоченной обертке. Темный, с вишневым ликером, судя по надписи на этикетке. Немного подумав, все же сунула его в сумку: наверное если не возьму, то оскорблю «тайного поклонника». Хотя похоже уже оскорбила – своим заявлением.

Сестры встретили меня молчанием. В доме царила тишина, даже радио молчало. Все комнаты хорошо прибраны, с кухни доносится запах печеного картофеля, но из квартиры как будто пропал уют. Пропало тепло, в которое я так любила окунаться, возвращаясь из университета.

– Ты все-таки уволилась? – спросила Марина, когда я разулась и попыталась спрятаться от девочек в своей импровизированной спальне.

– Пока нет. Тарковский не подписал заявление. Но ничего, завтра подпишет, – ответила я, стараясь не смотреть в разочарованные глаза сестры.

– Как ты можешь с нами так поступать?! – не выдержала Марта, делая шаг вперед и хватая меня за руку. – После всего, что ты нам говорила о свободе, о том, что можно выбирать мужа по любви или по крайней мере из взаимной симпатии. После того, что ты писала в своих статьях! Неужели это все ложь? Неужели ты никогда там на самом деле не думала?

Марта все еще держала меня за руку, вынуждая видеть ее наполненные слезами глаза. И от того, как сильно я ее расстроила, мне и самой хотелось плакать. Ну же, девочки, будьте сильными. Я все исправлю, обещаю.

– Иногда обстоятельства заставляют нас делать неприятные вещи. Но я надеюсь, что смогу дать вам шанс жить теми идеалами, в которые верю сама, – ни слова лжи, но и не вся правда. Сейчас сестры очень активно общаются со своими сверстницами и наверняка сплетничают: если они будут знать о моем плане, то могут нечаянно проговориться, и тогда уже точно ничего не выйдет.

Изворачиваясь и недоговаривая я чувствовала себя будто грязной, но увы, приходилось терпеть это мерзкое ощущение для их же блага.

– И для этого ты пожертвуешь собой? – теперь и Марина уже почти плакала, глядя на меня из-под нахмуренных бровей.

– Да бросьте, не такая уж это и жертва. Может, Яринскому жить осталось всего ничего, – я подмигнула девочкам, пытаясь разрядить обстановку, но сделала только хуже. По щеке Марты покатилась слеза, Марина отвернулась.

В коридоре повисла неловкая тишина, от которой всех нас спас стук в дверь. Я поспешила открыть, гадая, кого вечером буднего дня могло принести на порог.

Приоткрыв створку, но еще отделанная от подъезда внутренним замком с небольшой цепочкой, я оглядела незваного гостя. В первые пару мгновений даже не узнала визитера, одетого в черный плащ и скрывающего лицо под шляпой с полями, но стоило ему заговорить, сразу поняла, кто передо мной.

– Добрый вечер, княжна. Позволите войти? – спросил Владислав, наклоняясь чуть вперед.

– Что вы тут делаете? С ума сошли?! Я без пяти минут замужняя… – выглянув в подъезд и наконец сообразив, что скандал привлечет куда больше внимания, чем тихий разговор, я отстранилась, позволяя князю переступить порог.

Он сделал это с таким изяществом, будто входил по меньшей мере в королевский дворец. Я поджала губы и выпрямила спину. Впервые за все время жизни в теле Марго и в этой квартире мне стало неудобно и за обшарпанные обои, и за тесноту, и за старые светильники на потолке. Мой взгляд уже скользил мимо этих привычных неудобств, но сейчас я снова увидела их – на этот раз глазами Тарковского, наверняка привыкшего совсем к другой обстановке.

– Что вам нужно? – продолжила расспросы я, решив, что нет лучше защиты, чем нападение. – И да, имейте в виду: если у жениха возникнут ко мне какие-то претензии из-за вас, то сами будете все объяснять.

– Не возникнут, – заверил князь, снимая шляпу и сбрасывая с плеч пальто. – Угостите чаем? Я слышал, ваша младшая сестра в последнее время увлеклась кулинарией?

– Что вам нужно? – проигнорировав его попытки соблюдать приличия, снова спросила я.

– Хочу поговорить о предстоящей свадьбе, – сдался наконец князь.

Заинтригованная, я позволила ему пройти в кухню. Девочки грели чайник совсем недавно и вода в нем еще не остыла. Как на зло, на столе стоял еще и порезанный на аккуратные кусочки манный пирог. Выглядело все так, будто мы ждали гостей.

Обычно мне нравилось говорить с Владиславом, но сегодня мы и так повздорили из-за увольнения, я волновалась из-за предстоящей авантюры, да и просто не хотела, чтобы он видел меня в этом доме. Видел такой… жалкой?

– Слушаю вас, – я подперла подбородок рукой, пытаясь угадать, что хочет сказать мне Тарковский, но на ум ничего не приходило.

– Вы уверены, что выходить замуж за Константина Георгиевича —действительно хорошая идея? – спросил он так безразлично, будто речь шла не о замужестве, а о покупке комнатного растения.

Да не собираюсь я за него замуж! Как же надоел этот цирк.

– Я не намерена с вами это обсуждать, – процедила сквозь зубы, с трудом удерживаясь от желания сорваться и рассказать обо всем князю. Усталость брала свое, и держать лицо становилось все сложнее.

– Не уверены, – услышал в моих словах то, что хотел, Тарковский. – В таком случае почему бы вам не принять предложение, которое сделал вам я?

– То самое, отказавшись от которого, я ощутила у виска дуло пистолета? – напомнила я, злорадно улыбнувшись.

– Незаряженного пистолета, – поморщился князь. – Вы никогда мне этого не забудете, верно?

Я кивнула, радуясь, что разговор уходит от неприятно темы. Но праздновать победу оказалось рано.

– Я готов предложить еще раз. Без пистолета, если вам угодно, – продолжил Тарковский.

Он так и не сделал ни глотка чая и даже не смотрел на стол все то время, пока мы говорили. Поднялся, в два шага преодолел разделявшее нас расстояние и опустился передо мной на колени. Не на одно колено, как поступают мужчины, намеренные предложить руку и сердце, а так, будто собирался молиться.

– Умоляю вас, Марго, позвольте мне вам помочь. Выплатить ваш долг для меня не составит труда, я подарю вам и вашим сестрам все, не стану ни в чем вас ограничивать… – судя по тому, как быстро князь говорил, он не единожды мысленно репетировал эти слова, но звучали они совсем не так, как ему бы хотелось.

Я молчала, пораженная его внезапным порывом. И тем, что отличные серые брюки соседствовали со старым линолеумом, настолько пожившим, что на нем едва различался древесный рисунок.

Хотелось согласиться. Разум сопротивлялся, упрямо выискивая в его предложении подвох, но в груди бушевал ураган из противоречивых эмоций. И правда, почему бы не послать все к черту и не позволить прекрасному – во всех смыслах – принцу меня спасти?

Принципы уже почти проиграли желанию провести ладонью по волосам князя, наклониться и поцеловать его наконец, но Тарковский снова заговорил.

– Если уж вы готовы себя продать, так продайтесь мне: я заплачу втрое больше, чем он.

Рука, которую я уже занесла для ласки, дернулась сама, прежде чем я успела подумать. Кожу на ладони обожгло от удара, на щеке Владислава осталась красная отметина.

– Убирайтесь, – прошипела я, отпрянув к стене и стукнувшись бедром об угол кухонной тумбы.

Князь вскочил, но вместо того, чтобы уйти, приблизился, загоняя меня в угол.

– Вы не так меня поняли, Маргарита…

– Уходите! – я испугалась, когда он вдруг оказался очень близко.

– Простите меня! – Тарковский уперся руками в стену, отрезая мне пути к отступлению, но не прикасался и сохранял какую никакую дистанцию. – Выслушайте.

Отступать он не собирался, так что мне оставалось только таращиться на него огромными, как у загнанной лани, глазами.

– Я вовсе не считаю вас продажной женщиной. Я бы уплатил ваш долг просто так, не требуя ничего взамен, и был бы счастлив только этим, но так я убью вашу репутацию, лишу вас шанса на достойное замужество, испорчу будущее ваших сестер. Больше всего на свете я бы желал, чтобы между нами не стояли никакие условности… – на этот раз он говорил медленно, тщательно подбирал слова, и я успокаивалась от его мягкого тона и смысла разумных фраз.

Да, он во всем прав. Да, местные порядки таковы, что у меня как будто нет выбора: я должна выйти замуж за одного или другого. И черт, как же это раздражает!

Нет, я слишком далеко зашла, чтобы просто так взять и сдаться, оказаться трофеем в руках того, кто смог заплатить больше.

Князь смотрел испытующе, одновременно со страхом и надеждой. Не в силах больше мучить ни его, ни себя, я аккуратно положила руку на его плечо.

– Я вас поняла и прошу прощения за свою резкость. Но и вы поймите – я не хочу быть трофеем. Ни вашим, ни кого-либо другого. Если уж выходить замуж, то по своему желанию и как свободная женщина, а не прыгать в последний вагон как беглянка, загнанная в брак обстоятельствами. Дайте мне еще немного времени. Совсем немного, – по мере того, как я говорила, складка меж нахмуренных бровей Владислава разглаживалась.

Наконец на его губах мелькнула улыбка понимания. Он подался вперед и уперся лбом в стену совсем рядом с моей головой. Волос коснулся его долгий, медленный выдох.

– Я не понимаю, – произнес он немного хрипло, – вам ведь совершенно не обязательно так рисковать. Зачем?

– Чтобы остаться верной себе и всем тем словам, которые я писала под псевдонимом «Эхо», – сказала я, впервые подобрав для ситуации правильные слова.

– Хотел бы я возмутиться, но похоже, люблю вас именно потому, что вы такая, – нежный шепот, коснувшись уха, прогнал табуном мурашки по телу.

Когда Владислав отстранился и, подхватив пальто, без прощания скрылся за дверью, я осознала, что едва стою на ногах, а щеки горят то ли от страха, то ли от возбуждения.

Марта выглянула из комнаты, как только за князем захлопнулась дверь. И тут же поспешила усадить меня на стул. Марина тем временем заварила свежий чай и сунула кружку мне под нос.

Обе они выглядели испуганным, но по их лицам то и дело скользили загадочные улыбки. Обе они, несмотря на юный возраст, прекрасно понимали, что произошло. И только я не могла до конца поверить, что не ослышалась. Стоило вспомнить это странное усталое «люблю вас», как сердце, едва успев успокоиться, снова начинало выделывать сумасшедшие кульбиты в груди. Хотелось одновременно кричать и плакать от нахлынувших эмоций, но все, что я могла – это прихлебывать чай, стараясь держать кружку ровнее дрожащими пальцами.

На следующее утро я вернула подписанное Тарковским заявление об увольнении в отдел кадров. И забрала из ящика стола коробочку с красивой авторучкой глубокого синего цвета, украшенной тонким золотым лиственным. Претенциозная и тяжелая, она удобно лежала в руке и оставляла на бумаге глубокий, уверенный след.

У выхода из университетского корпуса меня уже поджидал автомобиль такси. Водитель стоял рядом с машиной, держа в руках табличку с моим именем. Стало мерзко от неуместного пафоса, но Яринский, видимо, понимал претенциозные ухаживания именно так.

Мы договорились встретиться в одном из лучших городских ресторанов. Сам «жених» встретил меня у входа и, демонстративно взяв за руку, повел через массивные двустворчатые двери.

Стоило мне увидеть просторный зал, круглые столики, накрытые белыми скатертями и официальнов со стерильными лицами, снующих между гостями, как память невольно подбросила объемный звук пластинки, уютный полумрак и древесный запах. Подавив тяжелый вздох, я опустилась на отодвинутый женихом стул со всей грациозностью, которой обладала прежняя Маргарита.

Есть хотелось зверски: увольняясь, я должна была привести в порядок все дела, которые буду оставлять на следующего секретаря. Но соблюдая местные странные представления о приличиях, заказала лишь кусочек рыбы, салат и чай. Эх, сейчас бы кусок капустного пирога, который испекла вчера Марта: он вышел просто отличным.

– Итак, дата свадьбы назначена, моя дорогая. Я надеюсь, вы примете живейшее участие в подготовке, чтобы все прошло так, как вы того захотите. Не жалейте средств, я готов оплатить любые расходы, – разливался Яринский, пока я с грустью смотрела на куцые листья салата, красиво разложенные на большой тарелке.

– Разумеется, я планирую подойти к подготовке со всей серьезностью, – ответила в том же тоне, что и «жених», когда поняла, что он замолчал в ожидании хоть какой-то реплики от меня. – И чтобы ничто не отвлекало меня от этого несомненно важного дела, решила уволиться.

Я говорила буднично, стараясь не выдавать волнения. Но от этого безобидного замечания на лице Яринского расползлась довольная улыбка.

– Это верно, я полностью одобряю ваше решение. Моей будущей супруге ни к чему какая-то жалкая работа с копеечной зарплатой: это было бы просто оскорбительно! – он рассмеялся так громко, что на нас начали оборачиваться другие посетители.

– Правда, я в своей поспешности кое-чего не учла, – потупившись, чтобы изобразить смущение, продолжила я. – Согласно документам, через несколько дней истекает допустимый срок задержки оплаты. Неужели меня арестуют? – и уставилась на банкира испуганными глазами.

Яринский, ощутив себя хозяином ситуации, снова рассмеялся: на этот раз даже добродушно.

– Конечно же нет, моя дорогая. Вам больше ни о чем не нужно переживать. И даже не думайте о том, чтобы дорабатывать эти ужасные две недели: я обо всем договорюсь с вашим начальством. Отдыхайте и прихорашивайтесь, на пятничном банкете мы официально сообщим о свадьбе, – старик выглядел цветущим и до мерзости довольным жизнью.

Я тоже выдавила из себя улыбку. Для этого, правда, пришлось представить выражение его лица в тот момент, когда мой план удастся.

– И разумеется, я подготовил для вас особенный подарок по случаю столь важного заявления, – Яринский подмигнул, и я с трудом удержалась, чтобы не дернуть плечами от отвращения.

Однако по его интонации я поняла: этот старый дурак сделает именно то, что мне нужно. Главное, чтобы он не выкинул еще какой-нибудь неожиданный фокус в дополнение к своему «особенному подарку».

Еще какое-то время мне пришлось изображать искреннее увлечение разговором о предстоящем банкете, нарядах, списке приглашенных гостей и обо всем, о чем на самом деле хотелось не думать вовсе. Примерно через час, решив, что я уже достаточно побыла в обществе так называемого жениха, изобразила усталость и отправилась домой.

Пока ехала в такси, получила два сообщения. Одно от Натальи – она написала, что встретилась с Паниным, и что материал «просто огонь». Второе – от Эдуарда.

«Завтра в 19:00, Садовая улица, 17/1. Евгения Викторовна Кречет, 7 этаж, 313 квартира. Приходите в одиночку».

Сердце тут же ухнуло в яму. После вчерашнего разговора с князем я уже успела подзабыть про всю эту историю с некромантией. Она казалась какой-то шуткой, оторванной от реальных проблем, и все же я должна разобраться.

На следующий день в указанное время я стояла у входа в странный дом на окраине города. Отсюда улица убегала вниз скоплением девятиэтажек, потом пятиэтажек, в сторону пустыря, где, видимо, когда-то давно снесли старые гаражи, но ничего нового построить так и не удосужились.

Дом 17/1 походил на лестницу: квартиры седьмого этажа стали самой высокой ее ступенью, остальные пирамидой стояли под ними. Добравшись на верх на скрипучем лифте, я с замиранием сердца нажала на кнопку звонка, над которой черным маркером кто-то размашисто надписал номер квартиры – 313.

– Не заперто, – донесся из-за двери резковатый, но довольно молодой женский голос.

Я толкнула створку, покрытую облупленной рыжей краской, и переступила порог.

Ожидала, что в нос ударит такой же запах полыни, какой я ощущала в фамильном склепе Соколовских, или как минимум надеялась увидеть таинственный полумрак, разбросанные по углам черепа и ожившего скелета в качестве швейцара. Однако квартира меня даже разочаровала.

Идя по узкому коридору на голос хозяйки, я рассматривала старую этажерку с пустыми полками, облезлые доски пола и пыльное зеркало. Помещение явно не жилое, выглядело просто, и все же стоило присмотреться и прислушаться, как по коже пробегал холодок от беспричинного ужаса.

– Проходите быстрее, – поторопила меня хозяйка квартиры, и я поспешила пройти в маленькую комнату, которая в отличие от всей остальной квартиры выглядела уютно.

Старые кресла с деревянными ручками, какие я помнила в доме своей бабушки в той, прошлой жизни, не менее старый стол и шкафы со стеклянными дверками, в которых раньше хранили лучшую посуду, узорчатый ковер на полу: все это выглядело настолько естественно, что казалось, я попала во времена своего детства. На фоне ретро-обстановки женщина невысокого роста, сидящая в кресле у окна, даже немного терялась.

– Маргарита Алексеевна, я полагаю, – произнесла она, указывая на соседнее кресло. – Не волнуйтесь, тут не грязно, присаживайтесь.

Принимая приглашение, я старалась рассмотреть лицо некромантки, но она сидела спиной к окну, в которое бил свет заходящего солнца, и удавалось увидеть лишь медно-рыжие волосы с проблесками в них редкой седины и плотно поджатые губы, которые намекали, что все, сказанное этой женщиной – сарказм.

– Зачем вы приходили в фамильный склеп моей семьи? – сразу перешла к делу я, отметая в сторону любезности. – Что вам нужно от моих предков?

– Твоих предков? – Евгения иронично изогнула бровь и подалась вперед. – Они едва успели тебя принять, и ты уже считаешь их своими?

На ее лицо упал солнечный луч, и теперь я могла во всех подробностях рассмотреть красивое лицо с крупными выразительными чертами и ярко-голубые глаза, в которых горело холодное, колкое любопытство.

Я осеклась и даже немного смутилась под льдом этого взгляда, но опомнившись, выпрямила спину.

– Сейчас имеет значение лишь то, что вы нарушили закон, когда проводили ритуал в фамильном склепе Соколовских! – лучшая защита – это нападение.

Но судя по легкой улыбке, скользнувшей по лицу некромантки, мои обвинения ее вовсе не беспокоили.

– Я не проводила там никаких ритуалов. К своим предкам взывала сама Маргарита. Та, которой с нами уже нет. Но если об этом станет известно кому-то еще, то уголовная ответственность ждет именно тебя, иномирянка. И я лично заполню все необходимые следственные документы, – холодно отбила она мою нападку.

Некромантка-следователь, ну конечно! Что может быть логичнее, чем спросить у самого покойника, кто и как его убил?

В полной мере осознав, с кем говорю, я впервые с момента попадания в этот мир по-настоящему испугалась. Пожалуй, угрожать этой женщине точно не стоит, и все-таки надо попытаться найти хоть малюсенькую лазейку.

– Откуда же Марго узнала о том, как проводить ритуал? Информация эта совершенно секретна, насколько я понимаю.

Евгения медлила с ответом, и я даже на мгновение поверила, что мне удалось ее немного припугнуть.

– Марго нашла лист с описанием ритуала в одном из учебников по магии, которые во множестве читала. Разумеется, он написан не моей рукой, на нем нет отпечатков моих пальцев и я понятия не имела, что там за записки хранятся в книгах городской библиотеки, – все так же бесстрастно пояснила некромантка. Только глаза ее смеялись с веселой злобой.

– Но зачем Маргарите понадобилось проводить этот грязный ритуал? У нее не было никаких оснований нарушать закон, – привела последний аргумент я.

– Грязный? – скривилась некромантка, подаваясь ко мне еще ближе. От нее в самом деле веяло неестественным холодом, но не как от покойницы. Я не чувствовала изменения температуры, но по коже все равно пробегала дрожь. – Этот ритуал подарил вам вторую жизнь в молодом теле и магию. Этот ритуал позволил Маргарите добиться милости от предков, которые уже разочаровались в непутевом потомстве. Он дал вам обеим шанс исправить идиотские ошибки ваших жизней, и он, по-вашему, грязный.

Евгения цедила слова сквозь зубы, и я понимала, что не на шутку разозлила ее своим замечанием. И хотя ярость колдуньи, способной говорить с мертвецами, пугала до онемения в теле, я все же в глубине души радовалась, что смогла найти что-то, что не безразлично этой холодной красавице. Пожалуй, таких вещей в ее жизни мало.

– Прошу прощения, я вовсе не хотела оскорбить вас или ваше ремесло, – вставила я, как только уловила паузу в словах некромантки. Она взглянула на меня удивленно: похоже, извинялись перед ней тоже нечасто. Пользуясь моментом, я попыталась направить диалог в более мирное и продуктивное русло: – Как вы сами знаете, я иномирянка и не понимаю, как обращение к предкам могло повлиять на мое перемещение в другое тело и на обретение магии.

Евгения прикрыла глаза и вздохнула, как учительница, которая весь прошлый урок объясняла тему, а сегодня услышала от ученика тихое «не помню». Мне даже стало немного стыдно за невежество.

– Уж могли бы и поинтересоваться причинами раньше. Вдруг вашу душу сюда для заклания притянули? – фыркнула она, но судя по тону, говорила не серьезно. – Если коротко, то суть вот в чем: тот из рода, кто последним обладал магией, сам решает, кому из потомков ее передать. В роду Соколовских, так уж вышло, первым и последним обладателем дара был сам Николай Юрьевич. Он долго наблюдал за своими потомками, но ни один из них не показался ему достойным преемником, и род начал угасать. Когда ситуация стала почти безвыходной, Маргарита решилась попросить у своего предка хотя бы частичку дара или любую другую помощь.

Некромантка ненадолго замолчала, переводя дыхание. Потянувшись к столу, взяла с него стакан из мутного стекла и отпила воды. Похоже, долгие монологи доставляли ей неудобство.

Я с замиранием сердца слушала, сгорая от желания узнать, что же случилось дальше.

– Предупреждая ваши вопросы: я понятия не имею, как прошел разговор Маргариты с Николаем Юрьевичем, однако вместо нее теперь вы, значит, скорее всего, основатель рода счел предыдущую Марго недостойной. Возможно, он поставил условие: согласился дать этому телу силу лишь в том случае, если его займет подходящая душа. Прежняя же, вероятно, растворилась в небытие или, если повезло, стала невидимой тенью среди других предков.

Я старалась понять Евгению, но ее слова не укладывались в голове. Видя мое замешательство, она пояснила:

– Остальных членов рода будут помнить, их имена будут высечены на табличках в фамильном склепе, их души будут питать силу рода и рано или поздно возрождаться в его потомках. Душа же настоящей Марго обречена на вечное забвение. Ради спасения рода она пожертвовала не просто жизнью, а вечностью – местом в памяти потомков. И даже в памяти собственных сестер – тех, кого она любила сильнее всего на свете.

Осознание того, насколько большую жертву принесла настоящая Маргарита ради спасения семьи, на несколько мгновений меня оглушило. Пока я старалась привести мысли в порядок и осознать новую информацию, Евгения молчала, обводя комнату равнодушным взглядом.

– Можно ли как-то спасти Маргариту от вечного забвения? – уточнила я, все еще чувствуя растерянность и вину перед предыдущей владелицей этого тела за то, что так сильно ее недооценивала.

– Пока лучшее, что ты можешь сделать, – это воздать ей должные посмертные почести. Погребальные ритуалы обычно проводят некроманты плоти, но магии в этих обрядах нет, любой справится.

Я внимательно выслушала все детали обряда, который она мне описала. По сути, местное погребение состояло из перечисления заслуг покойного, одной-двух песен и пожелания мирного посмертия в кругу остальных предков. Никакого отпевания, свечей, трехдневной выдержки мертвых тел – ничего из того, к чему я привыкла. Может, оно и к лучшему: тело-то еще вполне живо.

Уходила из квартиры я с тяжелым сердцем. Всю дорогу до дома, которая длилась почти час, думала, стоит ли рассказывать девочкам о смерти их настоящей сестры. Если во всем признаюсь, то придется говорить и о своей лжи. Простят ли они меня? Насколько трудно им будет смириться со всем, что произошло? Я не знала, но когда сестры встретили меня на пороге и обступили с двух сторон, желая знать подробности, молчать не смогла.

Рассказывала обо всем долго, иногда путаясь и углубляясь в ненужные детали, но девочки не перебивали. Когда я наконец добралась до сегодняшней встречи с некроманткой, глаза Марты наполнились слезами. Марина же сидела будто парализованная, не выказывая ни малейшего признака эмоций.

Когда я замолчала, младшая сестра вскочила с дивана, на который мы вместе успели сесть за время моего излишне долгого монолога.

– Ты нам врала! И зачем вообще милая Марго уступила тебе свое место?! Ты же все равно выходишь за Яринского! Лучше бы она жила и сама бы сделала это, – всхлипнув, Марта закрыла лицо руками и выбежала из комнаты.

Я перевела взгляд на Марину, ожидая нового потока обвинений. Но их не последовало.

– Бедная Марго. Наверное, на нее слишком много всего навалилось: мы ждали, что она нас спасет, но может, если бы поддержали ее, она не решилась бы на этот шаг.

Марта пододвинулась ко мне ближе и накрыла мою руку своей изящной ладонью с длинными пальцами пианистки.

– Но ты ведь тоже жертва обстоятельств. Ты второй жизни не просила, но вместо посмертия среди своих настоящих предков разгребаешь тут наши проблемы. Не обижайся на Марту, она со временем поймет, что… ты тоже нас любишь.

Растроганная ее словами, я подалась вперед и стиснула сестру в объятьях. Удивительно, но за неполных два месяца я и в самом деле уже начала считать девочек сестрами не только прежней Марго, но и своими тоже. Почувствовав, что руки Марины сжимаются в ответных объятьях, я тоже всхлипнула и уткнулась носом в ее светлые волосы.

Следующие несколько дней прошли в подготовке к «торжеству», на котором Ядринский планировал объявить о нашей с ним свадьбе. К чему все эти церемонии, я совершенно не понимала, но покорно выбирала платье, меню праздничного стола и одобрила предложенный им список гостей, в который помимо явных подельников в его финансовых махинациях входили и потенциально полезные деловые партнеры. И тут этот старик выгоды не упускал.

Сестрам я рассказала о погребальном ритуале, который мы должны провести, но Марта заявила, что я «не имею к настоящей Марго никакого отношения и не должна осквернять ее память». Правда, с каждым днем ее злоба и обида смягчалась, и я надеялась, что через пару недель мы сможем еще раз все обсудить – уже без скандала – и снова навестить кладбище, на этот раз для «отпевания» их настоящей сестры.

Увы – а может и к счастью – до предсвадебной «маленькой вечеринки» сделать этого мы не успели. Вечером субботы я стояла под руку с «будущим женихом» и расточала фальшивые улыбки, думая о том, что не отказалась бы сейчас уединиться в тихом уголке кладбища.

Сбежать захотелось еще сильнее, когда поздороваться с хозяином вечера, а заодно и со мной, подошел Владислав. Он отвесил учтивый поклон и вежливо, без намека на лишние эмоции, коснулся губами моей ладони. Лишь на мгновение в его холодном взгляде мелькнули боль и тревога, но они успели будто иглой кольнуть и мое сердце.

Я и сама беспокоилась, чувствуя, что Яринский приготовил мне далеко не один «сюрприз», но сейчас нельзя показывать ни страха, ни слабости: игра началась.

Фальшивые улыбки, натянутый смех женщин, ничего не значащие заверения мужчин в дружбе и доверии – так начинался банкет.

Солнце уже почти село, но в доме, где банкир принимал гостей, стояла ужасная духота из-за моды на живое пламя и множества свечей, которые освещали несколько просторных комнат.

Я медленно прогуливалась по ним, раскланиваясь с немногочисленными знакомыми Маргариты, принимая еще не явные, но уже ощутимые «поздравительные» уколы от более удачливых в замужестве ровесниц, и тщетно разыскивала хоть одно приоткрытое окно, воздухом из которого можно было бы наполнить легкие хотя бы раз.

Голова уже немного кружилась от обилия людей, звуков и запахов вокруг, когда Яринский наконец решил, что гости уже достаточно заскучали и можно начинать основную часть представления. Он по-свойски, грубовато подхватил меня под руку. От возмущения у меня даже туман перед глазами пропал, но я стиснула зубы и смолчала. Не сейчас – позже у меня еще будет возможность все ему высказать.

– Идемте, пора сделать официальное заявление, – старик потянул меня в самый большой из трех залов, где гости собрались и обменивались скучающими взглядами.

– Нельзя ли попросить работников открыть хотя бы несколько окон? – спросила я, покорно следуя за Яринским.

– Ни в коем случае, – мотнул головой он, отчего аккуратно уложенные остатки седых волос пришли в беспорядок. – Вдруг вы простудитесь из-за сквозняка? В преддверии свадьбы этого никак нельзя допустить!

Вот же старый эгоист!

Ладно, спокойно. Краузе учил, как справляться с приступами удушья. Опытным путем мы с ним выяснили, что так стихия реагирует на неподходящие для меня условия: тесноту, духоту или обстоятельства, в которых я чувствуя себя загнанной в ловушку. В такие моменты Эдуард рекомендовал расправить плечи, глубоко вдохнуть и представить, как душишь магией всех вокруг. Главное не увлекаться, чтобы фантазия не стала реальность.

Еще наставник говорил, что помогает приложить что-нибудь холодное к запястьям, но сейчас ни кусочка льда, ни даже прохладной ложки под рукой не оказалось.

Сработало. Правда, когда я открыла глаза, столкнулась с насмешливыми взглядами. Должно быть, со стороны я выглядела как дурочка, которая кичится тем, что сумела набиться в невесты к богатею, пусть и безродному.

Когда мы с Яринским шли в центр зала, люди расступались перед нами. В толпе я заметила сестер: обе сохраняли нейтральные выражения на лицах, но Марта провожала меня злым взглядом, Марина – тоскливым. По лицу Владислава, которое я успела увидеть лишь мельком, ничего прочесть не смогла: князь прекрасно сдерживал эмоции, если вообще испытывал их. В тот момент, когда его равнодушный взгляд скользнул по моему лицу и платью, мне на миг показалось, что его недавнее признание – всего лишь один из моих сумбурных снов.

Оказавшись под перекрестьем множества взглядов, я сосредоточилась на дыхании и мысли, что рано или поздно это все закончится. И молча слушала, как Яринский в витиеватых выражениях и с самодовольной улыбкой объявляет меня своей невестой.

– Пользуясь случаем, также хочу сделать вам небольшой подарок, дорогая, – старик повернулся ко мне и я была вынуждена повторить его движение.

Надеюсь, мне удалось не поморщиться слишком уж откровенно: назвать меня «дорогая» прямо перед всеми собравшимися – это ужасно вульгарно.

– Я хочу, чтобы вы, Маргарита Алексеевна, вышли за меня с чистым сердцем и без тревог, а потому с сегодняшнего дня ваш долг официально уплачен.

Яринский махнул рукой слуге, который подал ему документы, аккуратно уложенные в тонкую папку. Старик в свою очередь с самодовольной улыбкой протянул их мне.

Пробежав взглядом по местным архаичным формулировкам, я убедилась, что все необходимые печати и подписи действительно на месте. Под испытующим взглядом «жениха» мягко улыбнулась и лишь слегка склонила голову.

– Благодарю. Это очень великодушно с вашей стороны, Константин Георгиевич, – вот и все, чего ты от меня дождешься, старый хрыч. Тут пожалуй и «благодарю» – лишнее.

Впрочем, моим ответом жених стался доволен. Под жидкие аплодисменты он сделал еще несколько комплиментов моей «несравненной красоте» и назвал дату свадьбы. Мне оставалось только кивать и мило улыбаться в ответ на цепкие взгляды. Все вокруг знали, что этот старый паук загнал меня в ловушку, и похоже, наслаждались, наблюдая за тем, как я увязаю в паутине по самую макушку. Каково же будет их удивление, когда я прихлопну Яринского и сорву все его планы!

Замечтавшись, я не успела заметить, как оказалась в окружении бесчисленных тетушек и сестер Константина Георгиевича. Они что-то лепетали про свадьбу, подготовку, платье, цветы и обязательную выездную регистрацию, и я, не усмотрев в их словах ничего странного, позволила увлечь себя в маленькую комнату отдыха, которая находилась в глубине дома.

– Лилии, банкетный зал непременно надо украсить лилиями! – восторженно убеждала меня низкорослая пухленькая женщина с волосами, отливавшими рыжиной.

– Ну что вы такое говорите, тетушка, их запах слишком сильный. Нам необходимы белые розы. Не правда ли, милая Маргарита? – юная девица, очень похожая на свою родственницу и пышной комплекцией, и курносым носом, подхватила меня под руку. – Ой, вы что-то очень бледны. Устали? Вот, присядьте сюда, в кресло, вам надо отдохнуть.

– Может, воды, чаю или вина? – тут же засуетился еще кто-то за моей спиной. – Сейчас, сейчас…

И окружившая меня пестрая толпа схлынула, оставив меня в долгожданной тишине. Правда, наслаждалась я ею недолго: стоило немного прийти в себя и унять очередной приступ головокружения, как за спиной хлопнула створка двери. Я обернулась, ожидая увидеть одну из родственниц Яринского, но встретилась взглядом с ним самим.

Я поднялась и бегло осмотрела комнату, чувствуя, как нарастает тревога. И не напрасно: в комнате мы остались одни.

– Надеюсь, вам понравился мой подарок, дорогая невеста, – спросил Яринский, елейно улыбаясь и особенно растянув ударную «е» в последнем слове.

– Да, более чем. Вы поступили очень благородно, избавив меня от волнений о документах и долгах накануне свадьбы. Теперь ничто не помешает мне готовиться к торжеству, – улыбнулась я, поднимаясь с места.

Только теперь я до конца осознала, что случилось: Яринский, избавив меня от ярма долгов, наверняка планировал привязать к себе как-то иначе. А как еще вынудить порядочную девушку из приличной семьи вступить в брак, если не деньгами? Разумеется честью.

Уверена, когда ситуация станет особенно пикантной, в комнату поспешат заглянуть родственницы старика. Которые и разнесут весть о нашем «уединении» всем собравшимся. Да уж, ситуация непростая. И ждать кого-нибудь вроде секретарши из его конторы на этот раз смысла нет.

И все же я должна выкрутиться. Конечно, если я окажусь скомпрометирована, хода плана это не изменит, но не хотелось бы ловить на себе еще больше насмешливых взглядов после того, как вся эта идиотская и насквозь фальшивая история закончится.

Мне нужен кто-то, кто сумеет прикрыть. Кто-то надежный, кому я доверяю. Во всем зале только три таких человека: Марта, Марина и… Владислав.

– Я счастлив тем, что вы довольны, и все же рассчитываю на благодарность, – старик сально улыбнулся и шагнул ко мне.

Я показательно обмахнулась рукой и медленно отошла к окну, открывая массивную створку.

– Какого рода благодарности вы ждете от девушки, у которой совершенно ничего нет? Разве я и без того не отдаю вам все, что могу, выходя за вас замуж? – я наивно захлопала глазами, стараясь выиграть время.

А заодно раскинула привычную сеть «прослушки» на те комнаты, где отдыхали гости. Но сейчас мне предстояла более трудная задача: вместо простого подслушивания разговоров отыскать тех, кто мне нужен. И сделать это надо быстро.

– Я не имел в виду ничего материального, – махнул рукой банкир, медленно приближаясь ко мне.

Глядя на него, я буквально чувствовала, как он наслаждается моментом и растягивает удовольствие. Думает, что мне никуда от него не деться, но почему все вокруг забывают о моей силе? Ведь столько шума вокруг нее развели всего месяц назад? Настолько не верят в способность женщины освоиться со сложными чарами? Или просто идиоты?

– А что же?

Я торопливо осмотрела основной зал, где танцевали пары, и мысленно переместилась в следующую комнату. Сосредоточившись на магии, время от времени теряла из виду Яринского, который подходил все ближе.

– Всего лишь невинные объятья и поцелуй, – продолжая улыбаться, старик остановился в паре шагов от меня.

– Но это неприлично! – я отпрянула, старательно разыгрывая праведный гнев.

В комнате, где собрались взрослые женщины, жаждущие обсудить последние новости, сестер я тоже не нашла и метнулась дальше – туда, где уже немного захмелевшие мужчины все горячее спорили об исходе карточной игры.

– Милая, что же неприличного в том, чтобы поцеловать своего жениха? Раньше или позже – какая разница? Ведь скоро мы с вами сочетаемся узами брака. Порадуйте меня, дорогая, прошу вас, – в голосе тем временем слышалось похабное и настойчивое требование.

– Я… я так не могу! Без клятвы перед небесами это почти преступление. Разве вы хотите, чтобы ваша невеста вела себя как безродная студентка? – продолжала отпираться я в надежде, что удастся вразумить Яринского.

Но он подступал все ближе, и вскоре я ощутила за спиной массивную дверцу шкафа.

Вот он, князь! Молча наблюдает за спором победителя и того из игроков, кто лишился большей суммы, и не вмешивается.

Собрав остатки сил, прогнала рядом с ним сквозняк, указывающий в сторону комнаты, где меня уже зажали в угол. Взъерошила ветром его светлые волосы и наполнила воздух вокруг прохладой из приоткрытого окна. Надеюсь, он поймет.

От усилий голова закружилась и я пошатнулась, едва не свалившись. Яринский к тому моменту уже стоял рядом. Я больше не могла разыгрывать трепетную лань и почувствовала, как кривлю губы от отвращения.

– Меня не обманет ваш глупый спектакль, прекратите! Я не требую ничего невозможного или неприличного: лишь доказательств того, что вы действительно выйдете за меня! Я ведь уже показал вам, что настроен серьезно и решительно. Чего вам еще надо?! – разозлился он, упираясь руками в шкаф.

Его макушка едва доставала мне до подбородка, и потому выглядели мы крайне комично, но от этого ситуация не становилась менее страшной. Черт, что же делать?

Последним рывком я осмотрела холл, где и нашла сестер, отдыхающих от общей суеты у приоткрытого окна. За время жизни со мной они уже привыкли к постоянной прохладе, и сейчас это оказалось мне на руку: я ударила в лица обеих порывом холодного ветра, отчего забранные в прически локоны разметались по плечам. И тут же почувствовала, как обе вскакивают с мест.

Сил на контроль больше не осталось. Я рывком свернула «поисковую сеть» и тут же почувствовала, как голова наливается болью, а грудь сковывает от невозможности вдохнуть.

– Не боитесь, что я в порыве тревоги задушу вас? – прибегла к последнему аргументу, пытаясь оттолкнуть старика. Но его веса хватало, чтобы оставаться на месте.

– Не посмеете, – пропыхтел он, пока кольцо его рук сжималось вокруг моего лица. – Не поставите под угрозу сестер таким скандалом.

И черт возьми, старик совершенно прав.

Когда мерзкое морщинистое лицо оказалось совсем рядом, я закатила глаза и, рвано вдохнув, захрипела так сильно, что почти оплевала старика. Он отпрянул, а я тут же повалилась на пол. Ударилась бедром о край шкафа, но не обратила на боль внимания.

Вообще-то благодаря тренировкам и упражнениям, которые дал мне Краузе, я вполне могла бы стоять на ногах и даже вести легкую беседу и после такого напряжения, но демонстрировать свои настоящие возможности буду на экзамене перед Эдуардом, а сейчас время побыть тщедушной леди.

Сквозь опущенные ресницы я наблюдала за Яринским. Он, оправившись от первого шока, снова приблизился.

– Даже не надейтесь, что ваша бездарная игра вас спасет! – проскрипел он, наклонился и схватил меня за руку.

С неожиданной силой рывком поднял с пола, и в тот момент, когда я приготовилась уже без всяких сантиментов дать ему пощечину или вовсе двинуть по лицу кулаком, распахнулись двери.

– Марго!

Я узнала голос Марты и показательно обмякла в руках старика, закатывая глаза. Спустя мгновение сестры уже приблизились. Марина сразу подбежала к окну и распахнула его еще шире, Марта засуетилась в поисках графина с водой или работника, который мог бы принести питье.

– Что случилось? – Марта помогла Яринскому пересадить меня на кресло.

– Мне стало дурно и добрые тетушки Константина Георгиевича привели меня сюда. Я стояла у окна, мы беседовали, но голова все сильнее кружилась… – я глубоко вдохнула, всеми силами демонстрируя дурное самочувствие. – Потом я кажется упала…

Я с намеком покосилась на Яринского. Пусть подыгрывает, если не хочет стать в глазах моих сестер тем негодяем, который довел меня до приступа.

– Да, милая княжна, вы начали падать, но я успел вас подхватить. Ваши сестры, должно быть, очень чутко научились распознавать вашу магию, раз сразу пришли, – сообразив, что от него требуется, кивнул банкир.

И вуаля, в глазах многочисленных тетушек, которые ворвались в комнату с водой, веерами и причитаниями, я уже не опороченная нищая дворянка, а нищая дворянка, благородно спасенная будущим женихом. Тоже так себе история, но меня она ни к чему не обязывает.

Я расслабилась и позволила сестрам развести вокруг суету. Голова в самом деле немного кружилась, в теле чувствовалась противная слабость, но она ни в какое сравнение не шла с тем давящим чувством, которое возникало перед настоящим приступом.

– Что здесь произошло? – холодный вопрос Владислава, шаги которого я за общей суетой даже не услышала, заставил всех замереть. Я еще ни разу не слышала в его тоне столько злобы.

Я сидела спиной к дверям, но даже не видя его лица и взгляда чувствовала, насколько он в ярости. И зачем я вообще его позвала? Все и так обошлось. На что я рассчитывала? Что он, как благородный рыцарь, снова будет меня спасать?

– Владислав Игоревич, как хорошо, что вы здесь. С моей стороны наглость просить вас о помощи, и все же… Марго… – Марина начала говорить бодро, но стушевалась, видимо не выдержав холодного взгляда князя.

Я малодушно зажмурилась, слушая его приближающиеся шаги: сил смотреть в его глаза в себе не находила. Однако когда он заговорил со мной, голос внезапно смягчился:

– Вы снова себя не бережете, Маргарита Алексеевна. Вам ведь прекрасно известно, что многолюдные и душные места плохо влияют на ваше самочувствие.

Я ощутила легкое прикосновение – не физическое, только магией – достаточное, чтобы избавить меня от мерзкого головокружения, но не более того. Князь конечно понял, что я притворяюсь. Неудивительно: он чаще других видел настоящие симптомы моего «недомогания».

– Благодарю за беспокойство, – от искренней заботы, с которой Владислав читал мне нотации, захотелось улыбнуться, но я постаралась не выдавать того, что вопреки недавнему испугу рада его видеть. – Но я ведь не могу стать отшельницей: приличия требуют…

– Приличия не запрещают проветривать комнаты, – эти слова, сказанные гораздо жестче, предназначались Яринскому.

Старик недовольно скривился, но возражать не стал.

– Мы учтем. Отдыхайте, дорогая невеста, – его взгляд скользнул куда-то поверх наших голов. Должно быть, банкир заметил кого-то важного: он торопливо кивнул князю и поспешил уйти.

Вместе с Яринским схлынула и пестрая волна его сестер и тетушек, и мы остались в просторной комнате вчетвером. Сестры, переглянувшись, отошли к дверям, а я, ощутив новый прилив сил, решила попробовать еще один любопытный фокус.

Усиление – это первая стадия работы со звуком для мага воздуха. Вторая – изоляция. Именно ее я сейчас и решила применить в полевых условиях. Судя по тому, что музыка, которая доносилась из соседних комнат, внезапно стихла, все получилось: мы с князем не слышали, что происходит снаружи, но и нас никто не мог подслушать.

– Можете отчитать меня за безответственность и риск, – усаживаясь в кресле поудобнее, я в ожидании посмотрела на Тарковского. Чувствовала, видела по взгляду и поджатым губам, что он хочет что-то сказать, но сдерживается, считая свои слова неуместными. – Они не услышат, – уточнила на всякий случай, кивнув на сестер.

– Вы быстро прогрессируете в способностях, – вместо упрека констатировал князь, оглядываясь так, будто рассчитывал увидеть над головой что-то вроде полупрозрачного купола, не пропускающего воздух. По сути, я и создала купол, но увидеть – вернее ощутить – его мог только такой же маг воздуха, как я.

– Благодарю, – ответила я, не скрывая досады. Сама не знаю, что хотела услышать, но уж точно не комплименты своим способностям. Мне конечно приятно признание от университетского преподавателя, но сейчас ситуация как-то не располагает к обсуждению магии.

Уловив мою растерянность, князь улыбнулся и вдруг опустился перед креслом на колено. Я вздрогнула: место для признаний в любви тут тоже неподходящее. Нас конечно никто не услышит, но видеть то может любой.

– Угрожать вам я уже пробовал, умолять тоже, – заговорил Тарковский, накрывая своей широкой ладонью мои руки. – Теперь остается только смиренно просить. Если… когда вы получите то, чего так отчаянно добиваетесь, когда вы будете свободны, подумайте о моем предложении снова.

От того, как прямо и уверенно, но в то же время с какой затаенной робостью князь смотрел в мои глаза, я чувствовала, как щеки заливает краска. В полумраке, который разгоняли только торшеры в углах комнаты, черты лица Владислава казались еще более выразительными. С трудно оторвав взгляд от строгой линии его губ, я немного отстранилась, подавляя желание их коснуться.

– Давайте немного отложим этот разговор. Сейчас момент не слишком подходящий, – попросила я, скрепя сердце.

– И когда же настанет подходящий? – уточнил несколько раздраженный очередным отказом князь.

– Когда он настанет, вы сразу поймете, – представив, какой уже завтра разразится скандал, я расплылась в предвкушающей улыбке.

На следующий день весь город обсуждал неслыханные по наглости обвинения. Некая журналистка опубликовала большое интервью с графом Паниным, который во всех подробностях рассказывал одну давнюю и крайне неприятную историю, связанную с разорением семьи князя Соколовского.

Я видела, как переглядывались люди, когда заходила в киоск за свежей газетой. Слышала, как злорадно усмехаются многие, видя на первой полосе фамилию Яринского. Читала интервью старого спекулянта, слова которого перемежались с едкими комментариями Натальи, и время от времени поглядывала на дорогу, которая лентой асфальта стелилась под колеса автомобиля.

Сестры дремали на заднем сидении: солнце совсем недавно поднялось из-за холмов и превратило серый осенний пейзаж в грязно-желтый. Краузе вел автомобиль сосредоточенно и я не хотела лезть к нему с разговорами.

Привычно оглянулась, проверяя, все ли хорошо с девочками. И разумеется в очередной раз обнаружила, что все в порядке. Можно и не проверять так часто, но сегодня утром у меня особенный приступ любви к ним и желания заботиться.

Все потому, что когда Марта, выйдя утром в магазин за сливками для кофе, вернулась, она сразу подбежала ко мне и крепко обняла. Когда она объяснила Марине, что случилось, и средняя сестра присоединилась к общей радости.

– Прости, что не доверяла. Я разозлилась, и вообще… понимаю, что нашу Марго не вернуть, но и тебя приняли в род. Фактически ты тоже нам теперь сестра, – сбивчиво шептала Марта мне в волосы, пока я крепко обнимала ее ответ.

После того, как радость немного поутихла, я предложила сестрам съездить на старое кладбище, чтобы без лишних глаз и ушей почтить память их ушедшей сестры. А заодно скрыться из города на время, пока будут идти горячие обсуждения.

Разумеется, те из знатных горожан, кто поумнее или просто постарше, и так прекрасно знали, по какой причине разорился мой отец. Об этом шептались в кулуарах, и один такой разговор я слышала собственными ушами. Но пока знание передается лишь сплетней и намеком, скрытыми за складками вееров, оно ничего не значит, и формально репутация тех, кто растащил отцовский капитал, остается чистой. Однако теперь, когда один из дворян сделал фактически официальное признание, дело обстоит совсем иначе: о мошенничестве заявлено во всеуслышание. И хоть я формально не могу требовать возвращения денег семье, потому что сделки проведены якобы законно, но устроить истерику и отказаться от брака с тем, кто «растоптал честь моей семьи», вполне способна. Ведь долг мой погашен тоже по всем правилам, и не может быть повешен на меня снова.

Письмо, наполненное праведным гневом, я оставила Наталье еще в тот день, когда мы в последний раз встретились для обсуждения всех деталей плана. Оно будет опубликовано завтра. Наверняка журналистке отлично заплатили за столь интересную подборку материалов, и мысль о том, что моя маленькая интрига принесла пользу еще и подруге, согревала.

– Почти приехали, – сообщил Краузе, сворачивая с широкой дороги на проселочную.

Сестры, разбуженные его голосом, завозились. Я бросила газету в бардачок автомобиля и застегнула верхние пуговицы плаща.

Думала, что старое кладбище будет неухоженным и жутким, с покосившимися памятниками и заросшими тропинками, однако здесь царил не меньший порядок, чем на территории, где находились склепы.

Похоже, местные ценили предков и память о них гораздо больше, чем люди в моем мире. Неудивительно: если ты или твои дети могут получить от прабабки магию, то стоит время от времени наведываться на ее могилу.

Я развернула листок, на котором некромантка Евгения подробно описала мне обряд прощания с усопшим, к телу которого нет доступа. Формально доступ у меня конечно есть, но что-то не очень хочется пока ложиться в гроб.

Все необходимое для обряда я подготовила заранее, и сестрам рассказала, что делать, заставив их повторить все необходимые фразы несколько раз. Впрочем, они и сами старались все запомнить и сделать правильно, понимая важность момента.

Краузе остался у машины, а мы пошли вдоль крайнего ряда старых могил.

– Вот подходящая береза. Еще молодая и ровная, – Марина указала на низенькое, но изящное дерево, которое росло неподалеку от потемневшего деревянного креста.

Оглядевшись, я убедилась, что оно достаточно удалено от остальных надгробий, и подошла ближе. Сестры неотступно следовали за мной.

Коснувшись белой коры, я на миг прикрыла глаза, ожидая, что почувствую что-то особенное, но увы – ничего.

– А душа Марго точно не вселится в это дерево? – уточнила Марта, с сомнением поглядывая вокруг.

– Не вселится. Если верить объяснениям некромантки, то получается, что дерево станет чем-то вроде якоря для ее души. Мы не можем сделать для нее надгробие или урну, потому что у нас нет ни мертвого тела, ни праха. В таких случаях, когда надо проститься с человеком, используются природные объекты вроде камней или деревьев, или животные. Но Евгения сказала, что с деревом и проще, и надежнее, – припомнила я объяснение, услышанное от той жуткой женщины.

Не сказать, чтобы я ей очень уж доверяла, но и выбора нет: я присмотрела одну из тонких ветвей, которую скрывали зеленые листья, и аккуратно, чтобы не слишком повреждать древесину, вырезала на коре полное имя Марго. Оттого, что это имя и мое тоже, по телу бежали холодные мурашки, но я, поборов глупый суеверный страх, довела дело до конца.

Сестры тем временем положили к корням еду, которую взяли из дома: большой кусок пирога, несколько конфет и стакан с вином. Помнится, в моем мире покойникам тоже оставляли еду.

Марина бросила в траву рядом с деревом несколько монет, на этом большая часть ритуала завершилась. Осталось только спеть. Перед тем, как начать, я неосознанно взяла за руку Марту. Марина прильнула ко мне сама, и ее тихий голос зазвучал возле кладбища первым.

– Как пропустить-то вот мни, победноей кручинноей головушке, свой унылой пропустить-то жа́лкий го́лосок, объявить мни свою причеть неумильнюю мни по этому погосту по станливому, мни по этоей по буявой могилушке…

Текст, настолько архаичный, что его с трудом понимали даже сестры, не говоря уже обо мне, тем не менее пелся легко и естественно. И будто само кладбище шумом ветра и редкими криками птиц создавало аккомпанемент и подбадривало.

На миг показалось, что в ухо очередным птичьим криком со злым весельем усмехнулась некромантка, а потом душу наполнило спокойствие.

Когда песня закончилась, я даже ощутила растерянность. Пока голоса сестер звучали с обеих сторон, все чувства будто притупились, уступая место тихой печальной благодарности, но стоило воцариться тишине, как реальность ударила по всем органам чувств. И вот уже никакой мне мистической атмосферы, только холодный ветер и первые капли дождя.

Девочки еще несколько минут стояли, глядя на дерево. Наверное, каждая из них хотела бы рассказать сестре, чему они обе научились за то время, пока ее с нами не было, но время от времени косились на Краузе.

Обняв обеих, я решила ненадолго оставить их в одиночестве и утащила старика в глубине дорожек между рядами могил.

– Напрасно стараетесь, – проворчал Эдуард, когда убедился, что мы отошли достаточно далеко. – Пока вы живы и будете ее помнить, ваши ритуалы имеют смысл. Но после того как вы умрете и не останется никого, кто знал бы историю о перемещении душ, прежнюю Маргариту все равно ждет забвение.

Я подняла голову, собираясь задать вопрос, но Краузе предупреждающе вздернул руку.

– И даже не думай о том, чтобы разбалтывать правду всем подряд. Этому миру хватает проблем и с некромантами. Если станет известно, что одна душа может заменить другую в теле, проблемы начнутся у всех. К тому же, явление это слишком редкое, не стоит того, чтобы разводить панику. Я знаю твою любовь к обнародованию скандальных новостей, но поверь, на этот раз стоит промолчать, – он говорил быстро и с непривычной энергией.

И я понимала, что наставник прав. И без того уже слишком много людей знает, что я и прежняя Марго – два разных человека.

– Но что-нибудь же можно сделать? – все таки спросила я, не веря, что выхода не существует.

– Если и можно, то об этом надо спрашивать Наталью. Расплачиваться с ней в следующий раз будешь сама, – осадил мой оптимизм Краузе. – И да, раз теперь тебе не угрожает никакое замужество и ты достаточно окрепла, чтобы пользоваться силой, вскоре поговорим об одном деликатном деле, которое я пожалуй готов доверить тебе.

И замолчал!

Сколько бы я не пыталась, так и не вытрясла из него подробности. Пришлось возвращаться к машине в тревожном неведении.

Марта и Марина уже ждали нас спокойные, но какие-то подавленные. Впрочем, даже мне ситуация удовольствия не доставляла, хоть я и не знала Марго лично. Наверняка им нелегко.

Когда мы вернулись к городу, появилась связь, и телефон начал непрестанно звенеть, сообщая о новых смс и пропущенных звонках. Среди этого вороха я первым делом отыскала Наталью, которая с восторгом перечисляла тиражи.

«Встретимся в среду на нашем месте. Не соглашайся работать на другие издания, у меня есть предложение получше», – гласили последние строки.

Возле дома меня встретил мальчишка с коробкой и письмом. Едва зайдя в квартиру, я распечатала конверт и посмотрела на отправителя. Разумеется, писал Владислав: я уже даже узнавала его почерк. Но не успела углубиться в чтение, как в дверь позвонили и еще один посыльный протянул мне запечатанную записку.

Повертев в руках ее, я не нашла ни имени, ни обратного адреса, но по лаконичности конверта подозревала, что она от разъяренного отвергнутого жениха.

Оба мужчины просили о встрече. Увидеться с князем в самом деле хотелось, но для начала должно увидеть свет мое официальное заявление о расторжении брака с Яринским. Поэтому, отвечая Владиславу, я назначила подходящий день. Уже послезавтра, но даже сутки ожидания казались слишком долгими.

Отправив одного из мальчишек обратно с письмом, я решила отвлечься и все-таки открыла послание от Константина Георгиевича. Написанное в сдержанном тоне, оно сообщало о «некоторых затруднениях», возникших очень внезапно. Яринский писал, что ему нужно время, чтобы их разрешить, и предлагал обсудить детали подготовки к свадьбе в конце недели.

Он что, совсем идиот? Или притворяется, что ничего не понял, а на самом деле задумал очередную мерзкую подставу?

Видеть «жениха» совершенно не хотелось, но после всего, что сделала, я должна хотя бы посмотреть ему в глаза. Так будет честно и правильно.

Отписавшись и неудачливому кандидату в мужья, я засела в кабинете, работая над теми заметками, которые планировала выслать в журналы в ближайшее время. Избавление от долга – это конечно замечательно, но у меня по-прежнему почти нет денег, к тому же я недавно уволилась с работы. Проситься обратно, особенно после нашего недавнего разговора с князем, слишком унизительно.

На следующий день я отправилась в кафе, где мы обычно виделись с Натальей. Выходя из квартиры, поймала на себе несколько любопытных взглядов соседей, но никто из них так и не осмелился задавать вопросы.

Журналистка уже ждала за привычным столиком и махнула рукой, как только наши взгляды пересеклись.

– Получилось еще горячее, чем я ожидала, – с неподдельным восторгом в глазах сообщила она, выкладывая передо мной какой-то документ. – Вот, смотри, я взяла копию отчета о тиражах. Сегодняшний выпуск с твоим письмом расхватали, едва он поступил в продажу. Сейчас типография срочно делает дополнительные экземпляры. Наверное, их выпустят после полудня…

Она еще что-то говорила про непревзойденный успех, но я, к стыду своему, перестала слушать на середине. Детали и цифры сейчас не слишком меня заботили. Гораздо важнее, что все получилось. Долг погашен, угроза нежеланного замужества миновала, честь семьи если не восстановлена, то по крайней мере уже не так запятнана, как неделю назад.

– Ты же еще не успела согласиться на работу в других изданиях, верно? – этот вопрос подруги вернул к реальности.

Я с чистой совестью покачала головой. Приглашения поступали, и в большом количестве. Все они валялись в углу стола даже не раскрытые. Отказывать изданиям я не спешила, тем более что некоторые из них оказались очень даже солидными. Однако сначала хотела выслушать предложение Натальи.

– Отлично! Тогда вот, смотри, – она достала из кожаного портфеля еще один документ и положила поверх предыдущих.

Я вчиталась и едва не присвистнула от предложенных в трудовом договоре цифр.

– Неплохо, да? – подмигнула журналистка, заметив мою реакцию. – Оклада нет, но ставка за один материал отличная. И минимальное количество статей в месяц комфортное: вполне сможешь совмещать со светскими приемами, когда выйдешь замуж за… – тут она прикусила губу.

Я решила пропустить ее бестактность мимо ушей.

– И никаких редакционных заданий, я так понимаю? – уточнила я на всякий случай.

Нет, я в целом не прочь была бы побегать по городу и взять интервью у очевидцев очередного горячего скандала, но увы, в этом мире я княжна, и мне просто неприлично носиться за сенсациями, подобрав юбки.

– Нет, полная свобода действий. Разумеется, все твои материалы будут проходить через руки главного редактора, но то же происходит, когда ты отправляешь их в другие журналы, – покачала головой Наталья. – Все в курсе твоей ситуации. К тому же, ты отлично доказала, что умеешь взбудоражить общественное мнение и без всяких подсказок.

Пока подруга говорила, я дочитала договор. В конце перечислялись премии сотрудникам за превышение нормы по проданным экземплярам и за количество цитирований материалов издания в других газетах и журналах. Но даже без премий сумма выходила вполне порядочная, почти вдвое превышающая мою зарплату на кафедре.

– Мне надо хорошенько все обдумать. Через пару дней сообщу, что решила, – я убрала договор в сумку, намереваясь сравнить его условия с теми, что предлагают другие компании, и наконец-то позволила себе выбросить из головы дела.

Еще около часа мы болтали о разных городских событиях, предстоящих концертах и новой театральной постановке, премьера которой состоится совсем скоро.

Только сейчас, спустя почти два месяца после того, как очнулась в новом теле, я наконец ощутила себя по-настоящему живой. Мягкий вкус кофе с молоком, свет из широкого окна, непринужденный разговор – все это так походило на нормальную жизнь, что хотелось рассмеяться. Не от очередной уместной шутки Натальи, а просто от удовольствия. От возможности чувствовать себя нормальным человеком, а не только княжной, зажатой в тисках обстоятельств.

Вернувшись домой, с удовольствием отдалась рутине с уборкой и разбором писем от изданий. Предложения лучше, чем сделала Наталья, действительно не нашлось, поэтому я с легким сердцем отправила их все в мусор.

Вечер мы провели с девочками, болтая обо всем на свете. Марина рассказывала о следующем концерте, Марта планировала очередную встречу литературного клуба, и хоть время от времени сестры печально переглядывались, я чувствовала, что и в их жизнь возвращаются краски.

Ощущение легкости немного выветрилось после ночи на жестком диване, а к тому моменту, как такси высадило меня возле того самого ресторанчика в полуподвале, куда князь недавно «украл» меня с нудной лекции, пропало совсем. Я боялась сама не зная чего и все же зашла в уютное помещение, помедлив лишь секунду.

Владислав уже ждал меня и поднялся, едва заметив. Сердце забилось вдвое чаще, когда я увидела на его лице широкую счастливую улыбку.

На этот раз мы разместились не за обычным столиком, а в дальнем углу зала – там, где несколько особенных мест разделяли плотные шторы. То есть, практически скрылись от людских глаз.

Здесь у столов стояли диванчики с деревянными резными спинками и бархатными подушками. Я по привычке собиралась сесть напротив собеседника, но Владислав взял меня за руку и потянул к себе.

Чувствуя, как по телу растекается слабость от волнения, я решила не спорить и опустилась рядом с князем. Что примечательно, руку мою он так и не выпустил.

– Я конечно догадывался, что история будет кромкой, но признаться не ожидал, что ты поставишь на уши весь город, – Владислав сразу заговорил, рассеивая едва начавшую зарождаться неловкость.

Я польщенно улыбнулась. Что-то мне подсказывало, что впечатлить такого человека, как Тарковский, непросто.

– Расскажи, как тебе это удалось? – и по тону, и по взгляду Владислава я чувствовала, что вопрос задан не из вежливости. Ему и правда интересно, как я провернула свою маленькую аферу.

И я рассказал. С самого начала. С того момента, как поняла, что я теперь княжна, и что на мне ответственность не только за собственное будущее, но и за благополучие сестер.

Впервые с того момента, как оказалась здесь, я могла ничего не утаивать, не придумывать объяснения своим странностям: поведению, не свойственному для княжны, незнакомому и непривычному для местных образу мыслей. Могла просто быть собой и чувствовать, что я в безопасности.

Уже к середине долгого рассказа моя голова лежала на плече князя. Он обнимал меня за талию и время от времени наклонялся так близко, что я чувствовала его дыхание на волосах и коже. Но – не более того.

Настолько хорошо воспитан, что даже немного раздражает.

Когда я добралась до истории настоящей Марго, меня вдруг будто окатило ведром ледяной воды. Князь тоже напрягся, когда прозвучало ее имя, и когда я рассказала, что она решила принести себя в жертву.

– Ты не чувствуешь, что виноват перед ней? – я обернулась и тут же утонула в янтарных глазах князя.

Мы напряжено смотрели друг на друга несколько мгновений, а потом он отвел взгляд.

– Ты права, отчасти в ее смерти виновен я. Но груз вины со мной должен разделить и покойный князь Соколовский, который не потрудился обеспечить благополучие семьи, и мать, которая не пожелала погасить хотя бы часть долга остатками приданого и вдовьей доли, – немного подумав, ответил князь.

Разговор явно не доставлял ему удовольствия. Как и мне, вообще-то. Но я чувствовала, что не могу бросить эту тему просто так.

– Считаешь, я должен был поступиться собственным счастьем и взять в жены женщину, которую не люблю? – в свою очередь спросил Владислав, все еще не выпуская меня их объятий.

Сложный вопрос. Он ведь не знал, что Марго собирается почти что покончить с собой. Да и она просила не займ под более выгодный процент, не помощь в расследовании или погашении долга, а именно брак. Справедливо ли это с ее стороны?

– А если бы знал, что она собирается сделать, женился бы? – все же спросила я, не находя ответов. Десятки сложных вопросов разрывали моральный компас и его стрелка крутилась как флюгер во время урагана.

– Да, женился бы, – ответил князь сквозь зубы. Похоже, осознание собственной доброты не доставляло ему удовольствия. – Тогда твоя предшественница была бы жива. Но счастлива ли? Даже не знаю.

А я уж тем более и представить не могу. Я то знаю Марго лишь по тем следам, которые она оставила.

Тяжелая тема испортила приятную атмосферу. Чтобы дать себе и князю время переварить этот непростой разговор, я предложила все-таки пообедать. И около получаса мы провели в молчании.

Несмотря на неприятный осадок от беседы, винить Тарковского в смерти Марго всерьез я никак не могла. В самом деле, он не обязан был жениться на любой дворянке лишь по ее просьбе. К тому же, насколько я поняла из разговоров коллег, именно он поспособствовал тому, чтобы княжну взяли на работу в университет, да и не нагружал ее особенно делами. И подработку ей на кафедре организовали вполне щедрую – в общем, в рамках приличий князь помог даме все, чем только мог.

– А что там за история со вдовьей долей и приданым? – уточнила я. О деньгах матери Марго я вообще-то слышала впервые.

Князь едва не подавился чаем.

– Порой тот факт, что ты воспитана не как дворянка, ужасно очевиден, – мягко упрекнул он меня за бестактность.

Нет, а что такого? Он вообще-то первый начал этот разговор. Или мне нельзя быть настолько деловой, потому что я – юная леди в компании галантного джентльмена? Черт ногу сломит в местных порядках, как же я от них устала!

– Княгиня… Я не встречался с ней лично после того, как князь скончался. Но говорят, смерть мужа настолько на нее повлияла, что она немного повредилась умом. Отказалась платить долг и вместо этого последние деньги потратила на длинное путешествие по Европе, в которое отправилась вместе с тремя дочерьми. Оно продлилось три года. В Лондоне княгиня заболела и быстро угасла. После этого Маргарита с сестрами вернулись в Калинов Мост – только здесь у них оставалась хоть какая-то недвижимость, – немного сдавленно и очень неохотно, но все же рассказал князь.

Какой кошмар. У этой семьи хроническая недостача мозгов, или княгиня в самом деле повредилась рассудком? Или может она надеялась сбежать, затеряться? Выдать дочерей замуж за границей повыгоднее? Или просто не хотела принимать новую реальность: крайне неприглядную по сравнению с ее прошлой жизнью.

– Может, оставим неприятные темы? Позже я расскажу историю твоей новой семьи, если желаешь. Но я пригласила тебя, чтобы отпраздновать твою свободу. И услышать ответ на вопрос, который задавал уже трижды.

Я понимала, что Владислав в своем праве, и что сама обещала ему ответ, но все же сердце сжалось из-за непонятного тревожного предчувствия.

Хотела ли я замуж прямо сейчас, едва обретя свободу, к которой так стремилась? Вовсе не уверена.

– Влад… – вырвалось неосознанно, и я испуганно поджала губы. Но князь только улыбнулся моей фривольности и наклонился ближе. – Я не хочу отказывать, но и соглашаться прямо сейчас – тоже. Дай мне еще немного времени прошу. А пока…

Я тоже потянулась ему навстречу и наконец сделала то, о чем думала большую часть нашей встречи: коснулась губами его губ. Осторожно, только приглашая к поцелую, но без настойчивого требования. На миг замерла, опасаясь, что воспитание Тарковского возьмет верх над эмоциями и он отстранится, но похоже, он тоже устал ждать.

В следующее мгновение я почувствовала, как одна его рука ложится на мою талию, вторая – на волосы, вынуждая меня оказаться еще ближе, хоть казалось, ближе уже невозможно. Поцелуй, наполненный вихрем самых разных эмоций от нежности до явного желания прогнал волну жара по всему телу. И вот я уже отвечала, обхватив руками шею князя и совершенно позабыв обо всех аристократических привычках Марго.

Не знаю, сколько времени прошло прежде, чем нам хватило сил отстраниться друг от друга. Но по-моему, слишком мало: хотелось, чтобы эти минуты длились вечность.

Влад прижался лбом к моему лбу и долго смотрел в глаза, давая себе и мне время отдышаться.

– Мы можем дать обет перед небесами, – тихо сказал он, имея в виду что-то вроде помолвки в моем понимании, – а свадьбу сыграть позже. Когда будешь готова. Ты согласна?

Князь все еще держал меня в объятьях, но вовсе не давил ни близостью, ни взглядом. От легкого смущения мне хотелось отстраниться, но я боялась, что лишившись его поддержки, не смогу нормально сидеть.

– Да, – выпалила, не давая сомнениям разрастись в голове. Я действительно хотела согласиться, все остальное не имело значения.

Тревоги развеялись окончательно, когда дух перехватило от нового поцелуя. Уже не столь жадного, но долгого и чувственного. Я ощущала, как плечи князя вздымаются от тяжелого дыхания под моими руками, легкие прикосновения к шее и спине в тех местах, где тело не скрыто платьем, но каким бы сильным не было желание, Влад не переходил черту.

Удивительная выдержка.

Когда я неосознанно скользнула рукой под воротник его рубашки, он перехватил мою ладонь и ехидно улыбнулся. Я смутилась и отвела взгляд, ожидая очередного едкого комментария по поводу своей невоспитанности, но князь крепко обнял меня и поцеловал в волосы, потом в висок и скулу – так же, как в тот день, когда впервые спас меня от приступа. На этот раз возмущаться совершенно не хотелось.

Спустя некоторое количество времени и поцелуев мы оба сумели успокоиться и разговор, до того обрывочный и почти бессвязный, потек свободнее. Когда я рассказала о предстоящей встрече с Яринским, Влад резко стал серьезным, от расслабленности и неги во взгляде не осталось и следа.

– Я иду с тобой, – заявил он, и заметив, что я собираюсь возмутиться, добавил, – это не обсуждается. Один раз он уже попытался тебя скомпрометировать и нет гарантий, что не предпримет новую попытку. И думаю, твоим сестрам тоже будет полезно посетить эту встречу.

Ужасно хотелось и в этот раз быть самостоятельной, но князь прав: оставаться с Яринским наедине – бессмысленный риск. Конечно, сестер я планировала взять в любом случае, но три княжны – это не так внушительно, как три княжны и князь.

– Хорошо. Спасибо, – я неосознанно улыбнулась: оказывается, ощущать чью-то заботу – так приятно!

Заметив перемену моих эмоций, Влад снова притянул меня к себе. И как бы мне не хотелось сидеть, уткнувшись носом в его плечо, весь оставшийся день, вскоре настало время попрощаться. На этот раз, правда, совсем ненадолго.

Вернувшись домой, я тут же столкнулась с допросом. Марта и Марина вихрем подхватили меня у самой двери, не позволив скользнуть в комнату к привычной работе, и почти силком усадили за накрытый стол.

Рассказывая им без лишних подробностей, как прошла встреча с князем, я быстро почувствовала, что действительно нахожусь дома. Девочки больше не злились и слушали с искренним любопытством. Правда, Марта время от времени украдкой вздыхала, но я подозревала, что дело тут не только в ушедшей Маргарите.

Когда Марина ушла на очередную репетицию, мы с младшей сестрой остались дома вдвоем. Я убирала и мыла посуду, она же сидела и старательно избегала встречаться со мной взглядом. Я не давила и лишь старалась показать, что она может доверить мне любые переживания.

– Ты же нас не бросишь, да? И Марго не бросишь, правда? – с детской непосредственностью, которая до сих пор странно чередовалась в ней с почти взрослой дипломатичностью спросила Марта.

– Конечно нет. Я очень хочу, чтобы мы были семьей, чтобы могли поддержать друг друга. Я люблю вас обеих, и ни за что не оставила бы, – искренне призналась я.

– Даже если бы я рассказала, что влюбилась в нашего врага? – немного пафосно, но с искренней тревогой добавила Марта.

Я испуганно замерла, пытаясь понять, кого она имеет в виду. Уж не Снежина ли? Но страх от внезапной новости быстро сменился пониманием.

– Ты про Андрея Морозова?

Марта кивнула.

Я подошла к сестре и мягко обняла ее за плечи. Бедная девочка: ей и так наверняка тяжело было принять то, что Андрей – не потомственный аристократ. Еще и вся эта история с деньгами отца добавила остроты в и без того сложную историю первой любви. Наверняка первой, судя по тому, как сильно Марта переживает.

– Ты виделась с ним после того, как я запретила? – спросила, стараясь сделать тон очень мягким, чтобы ненароком не испугать сестру.

Немного поколебавшись, Марта кивнула снова.

– Ничего такого не произошло, честно! – тут же добавила она. – Я просто выслушала его. Он говорил, что не знал о заговоре… А я испугалась и ничего ему не ответила, просто ушла.

Не справившись с эмоциями, сестра закрыла покрасневшее лицо руками.

– Вполне возможно, он не лгал, но давай не будем спешить. Если ты ему не безразлична, то он дождется, – я погладила Марту по спине, стараясь утешить.

– Ты думаешь? – она подняла на меня полный надежды взгляд.

– Наверняка.

Остаток дня прошел на удивление тихо, но я чувствовала, что это лишь предвестье сильной бури: завтра предстояла встреча с отвергнутым женихом.

На эту встречу я впервые надела брюки. Разумеется, в прошлой жизни я их носила – точно помню, что носила, – но Марго ни разу не наряжалась столь экстравагантно для княжны.

Нет, ну а что? Наталья вон меняет брючные костюмы, я вообще ни разу не видела ее в юбке, будто она намеренно бунтует против местных порядков. Так чем я хуже? Неустанный труд и новые статьи, за право печатать которые издания уже устраивали чуть ли не аукцион устраивать, позволили мне почувствовать себя немного свободнее в плане финансов. А теперь над головой дамокловым мечом не висел долг и я могла наконец вдохнуть полной грудью. И немного поэкспериментировать с гардеробом.

Как я и думала, возле дома Яринского, где должен состояться наш разговор, меня поджидали журналисты. Неудивительно: в самый разгар скандала они – как читатели утренних желтых газет – жаждали свежих подробностей. И я не поскупилась на них, выйдя из такси и небрежно набросив на плечо плотный клетчатый пиджак.

Брюки мои, в качестве уступки местным правилам, походили на юбку – бежевые, широкие, они красиво развевались при ходьбе, и все же любой наблюдатель легко заметит, что наряд не совсем соответствует местным представлениям об одежде молодых дворянок. Я рассчитывала, что брюки станут визуальным символом моего освобождения.

Явившись в красивом платье я дала бы журналистам повод думать, что приехала вымаливать у богатого жениха прощение, но сейчас я выглядела не как несчастная, лишенная долгожданного брака невеста, а как местный аналог эмансипэ.

Наталья, сделав несколько фотографий, окинула мой костюм одобрительным взглядом. Мы вместе выбирали его, но подруга до последнего не верила, что я в самом деле решусь надеть обновку.

– Что вы почувствовали, когда увидели обличающие вашего жениха материалы в газете? – затараторил высокий и сутулый юноша, подскакивая ко мне первым. Блокнот и ручку он держал наготове.

– Что вы планируете делать теперь, когда узнали правду? – тут же подхватил второй, пузатый и седеющий, и настолько похожий на несостоявшегося жениха, что я чуть плечами не дернула от отвращения.

– Без комментариев, – я отмахнулась на эти и множество других вопросов, которые доносились со всех сторон. Только Наталья не досаждала мне пустыми разговорами: именно ей я буду давать еще одно интервью после беседы с Яринским, предоплата за него уже приятно оттягивала карман.

Я дождалась, пока немного смущенные суетой и неприлично-пристальным вниманием сестры скользнут в услужливо открытую перед нами дверь, и зашла последней, отделяя девочек от любопытной толпы широкими полами одежды.

Когда мы наконец остались в тишине холла, на мгновение прикрыла глаза, стараясь сбросить напряжение, которое журналисты умудрились создать всего за пару минут. Мне почти удалось, но странное дурное предчувствие все продолжало водить коготочком по сердцу.

– Прошу. Константин Георгиевич и Владислав Игоревич ожидают на втором этаже, – учтиво и безэмоционально, как кукла, произнес швейцар и повел нас к лестнице.

Еще вчера мы с Владом договорились, что вместе на публике появляться пока не станем: и без того ситуация громкая, ни к чему делать ее еще и более пикантной. К тому же, я не хотела, чтобы из-за меня пристальное внимание журналистов пало еще и на князя.

В кабинете нас действительно ждали. Оба мужчины поднялись, когда я первой перешагнула порог просторной, ярко освещенной комнаты с минималистичной серой мебелью и почти белыми стенами.

Судя по тому, что кроме декоративных шкафов и новенького компьютера с монитором-ящиком взгляд ни за что не цеплялся, кабинет предназначался скорее для приема посетителей, чем для реальной работы.

Влад ободряюще мне улыбнулся, Яринский смерил гневным взглядом.

– Довольны? – выпалил он, даже не поздоровавшись. – Моя репутация растоптана, партнеры – особенно те, у которых дочери на выданье – отказываются от моих услуг, сердобольные вдовушки даже переместили свои склады на счета конкурентов. И все это, прошу заметить, после того, как я отпустил вам весь долг!

Я отступила на шаг, ошеломленная потоком обвинений. Вполне заслуженных, надо отметить. Сестры и вовсе растерянно замерли у двери, не решаясь сделать ни шагу вглубь кабинета.

– Константин Георгиевич, – холодно осадил Яринского князь, вставая так, чтобы частично загородить меня от него. – Мы здесь для того, чтобы найти компромисс. Взаимный обмен эмоциональными обвинениями ни к чему не приведет.

У меня мурашки по коже пробежали от того, насколько тяжело каждое слово Влада падало в пространство. Сваи можно таким тоном забивать.

Яринский тоже оценил ситуацию и замолчал, обиженно поджав губы. Но все же успокоиться не мог:

– Компромисс? Будто я не знаю, что вы мне предложите. Будто у меня есть выбор! Чтобы предстать перед общественностью героем, я конечно же должен вернуть части активов покойного князя Маргарите Алексеевне. И разумеется ни словом не упоминать о ее долге.

– Именно так, – Влад улыбнулся с холодным расчетом хищника, знающего, что как бы жертва не брыкалась, она уже связана по рукам и ногам. – В противном случае я лично поспособствую тому, чтобы и оставшиеся ваши клиенты подыскали другую организацию, способную позаботиться об их финансах без скандала.

Я чувствовала, как накаляется атмосфера. А еще ощущала себя беспомощным мальком, наблюдающим за дракой двух акул. И это мерзкое чувство ужасно раздражало.

– Простойте, – неприлично прервала беседу я, делая шаг вперед.

Теперь широкие плечи князя не закрывали меня от бывшего жениха и я могла смотреть ему прямо в глаза. Спокойно и без обвинений.

– Вообще-то я планировала только ознакомиться с документами, которые связаны с делами моего отца. Требовать возвращения денег не стану: это незаконно и бессмысленно. В конце концов, вы не украли их, отец отдал сам, – я говорила быстро, не позволяя князю вмешаться. – Я лишь хочу знать, что произошло. И чтобы вы оставили меня в покое. Тогда я в следующих интервью позабочусь о том, чтобы немного приподнять со дна ваше «честное» имя.

– Уверены? – Влад удивленно вздернул бровь и повернулся ко мне.

– Абсолютно, – кивнула я в ответ.

– Что ж, раз так, – Яринский, оглядев поочередно меня, затем князя, кажется немного расслабился. – Я соберу документы, которые вам нужны. Завтра пришлю их с курьером. И разумеется не стану опускаться до того, чтобы просить вашей руки еще раз. Но вам следует знать…

Яринский споткнулся на полуслове, бросил быстрый взгляд на Влада и замолчал. Князь выглядел так, будто готов убить старика за малейшее неосторожное слово, настолько злым я не видела Тарковского ни разу. Наверное, между этими двумя есть еще какой-нибудь старый конфликт, о котором я не знаю?

Да и плевать.

– Если у вас нет возражений, я пожалуй пойду, – прервала я воцарившуюся почти на минуту напряженную тишину.

– Конечно, всего вам доброго, – дежурно пожелал Яринский, но голос его прозвучал как-то бесцветно.

Мы прохладно попрощались с Владом и я вывела сестер, которые так и стояли в дверях, из кабинета.

Диалог вроде бы завершился в мою пользу, но почему-то осталось ощущение недосказанности. Чувство, что я упустила какую-то важную деталь.

– Как думаешь, что хотел сказать Константин Георгиевич и почему князь ему запретил? – вторя моим мыслям, спросила Марина, когда мы сели в машину.

Я лишь пожала плечами.

– Не знаю. Попробую спросить у Владислава Игоревича при случае, – хотя вовсе не уверена, что хочу об этом знать.

Вечером я рассчитывала отдохнуть и подготовиться к интервью, но мои планы нарушил звонок в дверь.

Сестры испуганно переглянулись. Я еще не успела переодеться в ночную сорочку, поэтому, отправив их в спальню, сама пошла открывать дверь. Перед тем, как отпереть засов, посмотрела в глазок. На пороге стоял низкорослый и пузатый мужчина в костюме курьера. В руках он держал объемный сверток плотной бумаги.

Принес документы?

Я открыл дверь и протянула руку, чтобы забрать посылку, но мужчина сделал шаг вперед, оттесняя меня в глубь коридора, и торопливо запер дверь.

Сердце от страха замерло, и я припомнила теорию удушения, которую читала, несмотря на запреты Краузе. Если этот мужчина пришел с очередным грязным поручением от Яринского, я буду защищать себя и сестер любыми средствами!

Курьер тем временем бросил папку на тумбу в прихожей и снял шапку с козырьком.

– Константин Георгиевич, что вы здесь делаете? – спросила я, сразу узнав в полумраке оплывшее лицо.

– Я здесь не для того, чтобы опорочить вашу честь. Вы и так уже отказались от нее в пользу новомодным идеям о свободе, – съязвил в ответ он. – Я лишь хотел сказать вам кое-что еще. Кое что, о чем вам следует знать.

– О чем же? – я скрестила руки на груди и выпрямилась, давая незваному гостю понять, что гостеприимства он может не ждать.

– Вы знаете, что три человека поделили капитал вашего отца. Знаете, что три семьи намеревались после этого взять под опеку и вас, и ваших сестер: Марта должна была стать женой Андрея Морозова, Марина – выйти за Александра Снежина, а вы – за меня. Но все мы – лишь основание пирамиды интриг. На ее вершине не я, не Морозов и уж тем более не Снежин.

Яринский говорил быстро, местами даже задыхаясь. Я не прерывала его, позволяя собраться с мыслями.

– Забавно, что вы до сих пор не догадались о личности того, кто организовал перераспределение капитала вашей семьи. Того, чье одобрение требовалось для цепочки браков, позволяющих окончательно узаконить сделки. Борясь за свою свободу, вы даже не заметили, как попались в сети этого человека. Не удивлюсь, если вы выйдете за него, так ничего и не заподозрив, – старик самодовольно улыбнулся.

– Наглая клевета, – равнодушно ответила я, поняв, кого он имеет в виду.

Яринский тихо и хрипло рассмеялся.

– Вовсе нет. Владислав Игоревич – наследник своего отца на посту главы Круга. Кучки аристократов, которые наблюдают за тем, чтобы старая кровь магических родов не растворилась в народе. Весь город в его власти, и именно он разрушил благополучие вашей семьи. Мы трое были лишь инструментами в его руках. Как и вы – добавил он.

Расстегнув верхнюю пуговицу синей куртки, банкир сунул руку во внутренний карман и достал оттуда несколько сложенных вдвое листов бумаги.

– План был подробно описан: что, кому и в какой срок достанется. Можете взглянуть, мне он теперь без надобности, – старик протянул мне документы.

Я пробежала по ним взглядом, выхватывая знакомые названия заводов и уже известные мне суммы неудачных вкладов. Но ни подписей, ни печатей на листе не заметила.

– Где гарантия, что вы не сами это написали?

– Спросите у Тарковского напрямую. Он подтвердит. Князь интриган, но не лжец. Правда, сторону он меняет так же легко, как перчатки – имейте это в виду, если решитесь все же ему довериться.

Я не успела больше ничего спросить: Яринский развернулся и вышел, не прощаясь. А я еще минуту растерянно стояла посреди коридора, сжимая в руках пожелтевшие от времени листы со скрупулезно отпечатанными на машинке цифрами и названиями.

К Владиславу поехала на следующий же день. Не брала с собой сестер, оделась попроще, чтобы не привлекать внимания. Застав его в гостиной, всмотрелась в красивое, как у статуи греческого бога лицо в надежде увидеть, что Яринский солгал. Что он от зависти и злобы хотел лишь помешать нашему счастью, что все это – его последняя попытка испортить мою жизнь.

Влад подался навстречу, как только заметил меня, но стоило нашим взглядом пересечься, как его улыбка померкла и глаза потускнели.

Князь понял все еще до того, как я бросила на журнальный столик переданные Яринском бумаги. Он досадливо поджал губы и перевел печальный взгляд с документов на меня.

– Все-таки рассказал, – холодно констатировал он. – И прежде чем ты спросишь: да, это правда.