Шестое чувство — или, быть может, особый дар — почти никогда меня не подводил. Я чувствовала приближение мужа, как ощущают жар, приближая руку к горящей свече. Стоило герцогу войти в комнату — и воздух менялся. Как будто натянутая струна вибрировала от его присутствия.

Я знала, когда его взгляд касался меня: сначала скользил по телу, оценивая, прощупывая, и только потом задерживался на моем лице. Порой, в этих взглядах было всё, что я помнила из прошлой жизни — симпатия, интерес, напряжение, то странное, почти болезненное влечение. А порой… он смотрел на меня так, как лекарь смотрит на редкую, еще не описанную болезнь: холодно, методично, без капли жалости, но с профессиональным интересом.

Казалось, что его глаза не просто раздевали — они листали меня, как старую, зачитанную книгу, выискивая нужную главу, нужную фразу, нужную информацию.

Я уже не была той, кем была когда-то в первой жизни в этом же возрасте. Наивность, простоту, легкость и женскую слабость — всё это выжгли до пепла Его Величество и Его Светлость собственной персоной. Холодная практичность стала моей второй кожей. В том мире, где я служила королевству — чувства были роскошью, которую не могли позволить себе все.

Перед внутренним взором всплыла сцена, которую я долго пыталась забыть. Мы шли вглубь темницы, той самой — в подземельях Тёмной Канцелярии, где даже камни пропитаны страхом и болью. По указу короля, меня сопровождал герцог. Меня не пустили в камеру, но велели наблюдать за допросом. Я должна была увидеть представляет ли угрозу человек, которого пытали и магически и физически. Но он не сдавался и молчал.

Я уже покрылась холодным потом, когда услышала голос герцога— спокойный, ровный, как сталь.

— Миледи, вы теперь на службе короля. Я не смогу защитить вас от увиденного. Вам нужно научиться держать себя в руках.

Он запахнул мой плащ и протянул мне тонкий сверток.

— Держите. Вдохните. Поможет не потерять сознание, и скроет запахи этой комнаты.

Я взяла сверток, чувствуя, как ладони предательски дрожат.

И вот теперь, новая я, не испытавшая всех трудностей жизни, даже не могу сыграть свою прошлую невинность и наивность, то что раньше мне казалось, невероятным, уже было прожито. То что и в страшном сне не могла увидеть девушка моих лет, было просмотрено, проанализировано, а иногда и записано в книгу.

Я не знаю и не понимаю, о чём думает герцог. За все эти годы я, пожалуй, научилась читать его чуть лучше, чем в наши первые встречи — различать оттенки интонации, короткие взгляды, едва заметные паузы. Но его мысли, как и прежде, оставались от меня закрыты, будто спрятаны за высоким, непроницаемым щитом.

Иногда мне казалось — герцог мне не доверяет. Что он наблюдает за мной не просто так, а будто собирает доказательства. Что передаст меня в руки Ордена, как предательницу, без сожаления и объяснений. И в такие моменты всё внутри сжималось — от страха, от неопределённости, от обиды.

А в другой раз я с горечью усмехалась своим мыслям. Нет, это всё — плод моего воображения. Паранойя.

Но после всего, что произошло — после ситуации с вдовствующей герцогиней, после тайны Кевина, после всех этих тревожных совпадений и недосказанностей — я знала одно точно: я под наблюдением. Под его взглядом. Постоянно. В каждую минуту.

Звук колёс, мерный топот копыт и лёгкое покачивание кареты убаюкивали, будто сама дорога нашёптывала сказку. Но я не поддавалась. Я не умела засыпать вот так — в пути, в шуме, среди чужих голосов и потрясений. Мне нужно было ощущение контроля, ясное разделение между сном и бодрствованием, ночью и днем.

Эва, моя служанка, этим талантом спать в любом месте, казалось, обладала по праву рождения. Её дыхание, ровное и глубокое, сливалось с ритмом дороги, и я уже привыкла к этому звуку, как к части самой поездки. Она засыпала быстро в любой позе, под любым углом, словно вся тяжесть дня испарялась с первой свободной минутой. Я завидовала этой лёгкости, но и не стремилась к ней.

Я смотрела в окно. Не просто — в пустоту или на деревья. Я всматривалась в пейзаж, отмечала изменение линии горизонта, следила за птицами, что вспархивали с обочин при приближении отряда. Но чаще всего мой взгляд сам собой находил Его.

Герцог держался близко к карете. Не впереди, как следовало бы по его титулу, не там, где можно было бы командовать отрядом и задавать темп, а рядом. Иногда — сбоку, на расстоянии вытянутой руки. Иногда — чуть сзади, будто сторожевой пёс. А иногда я замечала, как он оказывается впереди кареты, и его тень всё равно ложится на моё окно.

Он смотрел на меня. Я знала это точно. Не всегда прямо, не всегда в глаза, но каждый раз, когда я поднимала взгляд, я находила его в зоне видимости. Иногда мы встречались взглядами, и ни один из нас не спешил отвести глаз. Эта игра, напряжённая, почти детская, казалась нам обоим естественной. Кто первый дрогнет? Кто притворится, что смотрел мимо, просто из скуки? Ничего важного, просто случайный взгляд.

Я не пыталась скрыть, что смотрю на него, не пыталась сделать вид, что я выше этого. Мне нравилось это молчаливое состязание. В нём не было слов, не было жестов — только взгляд и расстояние.

— Ох, нам ещё долго? Когда же мы, наконец, приедем⁈ — в карете раздался звонкий, раздражённый голос Арианы, нарушивший мой покой и дневной сон уставшей Эвы.

Я еле сдержалась, чтобы не закатить глаза, мы обсудили все перед отъездом и не раз. Капризный голос сестры герцога, с его звенящей нетерпеливостью, пробивался сквозь стены кареты.

Вдовствующая герцогиня, хоть и пошла на поправку, всё ещё была слаба. Очищение её мыслей от чужого магического влияния отнимало много сил. Она больше не была той женщиной, что раньше — властной, амбициозной, не знающей усталости в защите рода и титула. Из неё словно выветрилось напряжение, но с ним исчезла и жизненная искра.

Однако ко мне она по-прежнему относилась с почти болезненной неприязнью. Моё присутствие раздражало её, мешало сосредоточиться на выздоровлении. Я это чувствовала каждой клеткой.

Наверное, герцог чувствовал это тоже — и потому огласил своё решение: я отправляюсь с ним в столицу, чтобы представлять женщин дома Терранс при дворе Его Величества. Стану лицом рода, светской дамой с официальными обязанностями.

Решение он озвучил с мимолётной ухмылкой, заверив, что у этой «негативной» новости есть и плюсы: новый гардероб, украшения, постоянное содержание и, конечно, близость к мужу, моим родственникам: сестре и родителям.

Ариана же осталась без надзора матери, и как будто проявилась в полную силу. Когда новость о нашей с герцогом поездке в город была оглашена, девушка взвыла, как раненый зверь. Всё её сознание было занято грёзами о балах, нарядах и потенциальных женихах. Её юная кровь бурлила в ожидании праздной столичной жизни. И хотя Ричарда — младшего — можно было оставить под опекой матери, учителей в замке, Ариану никто не мог усмирить… кроме, разве что, герцога. А он, очевидно, не мог остаться и заниматься сестрой. Поэтому решено было взять её с собой.

Я уже предвкушала головную боль. Следить за такой пылкой и неуправляемой особой в столице — задача сродни пронести свечку в дрожащей руке в комнате полной сухой соломы.

— Герцог решил ехать одним днём. Так что не скоро, — ответила я, скрывая усталость. — Но думаю, к обеду мы остановимся в приличной таверне.

— Но… мы же дамы! — всплеснула руками Ариана, и в её голосе послышалось настоящее непонимание. — Мы устанем!

— Мы — не одни. Нас много. Ни один постоялый двор не примет такой отряд, — пояснила я. — Рыцари, стража, слуги, лошади… Комнат может просто не быть. И палатки разбивать — тоже не лучший выход. Мы всё-таки действительно дамы, не так ли?

Я попыталась вложить в голос немного иронии. Но пока Ариана продолжала бурчать, а Эва вновь клевала носом, в моей голове поселилась другая, более назойливая мысль.

Герцог. Его решение ехать без ночёвки. Почему? Безопасность — это разумно, но не объясняет всего. В таких обстоятельствах мы бы обязательно разделили с ним одну комнату. Может, всё это — не из стратегических соображений. Может, он просто… избегает меня?

Должна признаться — я была измотана до предела. Долгие часы в карете вытянули из меня все силы, и когда спустя шесть часов герцог объявил остановку на обед, я, не скрываясь, вздохнула с облегчением.

Постоялый двор оказался достойным. Герцог, как всегда, действовал быстро и основательно: распорядился о лошадях, расселении, еде для свиты и снял для нас комнату — чтобы мы могли освежиться и привести себя в порядок. Пока он решал дела с конюхами и управляющим двора, я молча осмотрела помещение, сняла перчатки, подошла к окну.

На дворе шёл привычный суетливый порядок: солдаты поили лошадей, слуги раскладывали баулы, зазывные запахи кухни проникали сквозь ставни. Но моё внимание было приковано к фигуре мужа. Он стоял на краю двора, уверенный, собранный. Как всегда. Он что-то коротко говорил сэру Артуру. Его жесты были чёткими, а лицо — напряжённым.

Я уже собиралась отойти, как боковым зрением уловила знакомый силуэт — Рей. Он шёл немного поодаль, но явно был частью отряда. Я не знала, что герцог решил взять его с собой.

— Вы должны его понять, — вдруг тихо сказала Эва у меня за спиной. Я обернулась.

— Ты о чём? — спросила я, переводя взгляд в комнату. Быстро нашла глазами Ариану: она сидела на кровати и была полностью занята — разложила ткани и что-то ворчала про гардероб для столицы. Можно говорить.

— Рей сказал… несмотря на всё, что происходит в герцогстве, вы — лучшие из возможных господ, — начала Эва, опуская глаза и нервно теребя край рукава. — И… Лидии, его жене, тоже стало лучше. Она живёт в замке, бесплатно, занимается рукоделием, подружилась со служанками. Даже со мной. Она сказала, что счастлива…

— И? — подтолкнула я её, чувствуя нарастающее напряжение. Пока Ариана увлечена платьями мы можем говорить.

— Продолжай.

Эва прикусила губу.

— Он… не сердитесь. Он сказал, что больше не будет ничего скрывать — ни от вас, ни от герцога. Сказал, что не хочет встревать в ваши отношения. Слишком сложно. Он хочет просто делать свою работу и держаться в стороне от ваших проблем. «Лес рубят — щепки летят», так он сказал… Понимаете?

Я кивнула. Да, я понимала. Слишком хорошо.

— Вы не подумайте… Я то вам всем обязана, миледи, вы моя госпожа — пробормотала Эва, едва слышно. — Но для него, вы оба…

— Эва, помоги мне зашнуровать платье! — вдруг капризно выкрикнула Ариана из другой комнаты наших апартаментов, оборвав наш разговор.

Я бросила Эве взгляд. В нём было и понимание, и тревога, и благодарность.

— Иди, — коротко сказала я. — Не заставляй её ждать. Всё в порядке

И, оставшись наедине с собой, я вновь подошла к окну. Герцог был всё ещё на дворе — строгий, сосредоточенный на делах, как всегда.

Я знала, что его доверие — большая редкость, его не просто заслужить, но если удалось, герцог — очень верный и преданный человек. Но к сожалению, для меня, его жены — это оказалось особенно трудной задачей. Быть рядом с ним, не имея полного права быть в кругу его доверенных лиц, ощущалось как бесконечная игра в ожидание.

И я не могла не осознавать: своими распоряжениями он лишил меня тех, кто был мне по-настоящему дорог. Тех, кто стал мне опорой. Леннокс и господин Хоффман остались в замке — решение, безусловно, разумное, но от этого не менее болезненное. Мне не хватало их спокойного присутствия, их верности и уверенности.

Рей отдалился. Отгородился от меня — и от Эвы — после того злополучного случая с вином. Между нами повисла глухая, обидная тишина, которую никто не спешил нарушать.

Даже старец, к которому я не испытывала особой симпатии, но чьи знания были неоценимы, остался там. В замке. Я понимала — конечно, понимала! — привести тёмного мага в сам королевский дворец было бы чистым безумием.

Я не имела права терять бдительность: уехала, не закончив ничего из того, что должна была завершить в замке. Все события произошедшие в прошлой жизни — всё осталось тайной для меня, а ту часть, которую мы раскрыли, я считала недосказанным и незавершённым делом.

Всё таки, я была рада, что Леннокс остался в замке. В прошлой жизни всё развивалось точно так же: в решающий момент он покинул столицу по приказу герцога, потому что только ему муж доверял управление делами.

На этот раз я была горда собой, Леннокс прибыл в герцогство намного раньше. И не один.

Окрыленная надеждой, я была уверена: герцогство уже не будет лёгкой добычей, как в той жизни. Я мысленно похвалила себя: правильный шаг, в нужный момент. Оставалось лишь надеяться, что эти изменения не повлекут за собой никакой беды.

После долгих размышлений, я так и не могла поверить, что Кервин — это тот самый любовник моей сестры, прежней герцогини. Что-то не сходилось. Вся их история в прошлом казалась слишком запутанной… Я всё больше склонялась к другой, куда более тревожной мысли: был кто-то третий. Тот, кто оставался в тени. Тот, кто наложил руны — и на Кервина, и на мою сестру.

Этот третий — вот кто был настоящей угрозой. И если я права, то опасность куда глубже, чем просто месть жены из-за страсти и ревности. Это — продуманный план, игра, и наши жизни в ней лишь пешки.

Увлечённая своими мыслями, я и не заметила, как погрузилась в беспокойный, вязкий сон —, где не различить, где заканчивается реальность и начинаются грёзы. В карете было тихо, все, похоже, задремали. Эва спала согнувшись в углу, Ариана уснула просто облокотившись на спинку сиденья кареты, с видом прекрасной куклы. Я не хотела засыпать, но усталость, тепло пледа и мерный, убаюкивающий стук копыт и скрип осей сделали своё дело.

Меня разбудил негромкий, неуверенный стук по боковой дверце кареты. Остальные в карете спали, а стук прозвучал еле-еле, как падает капля в темной тишине — осторожно, будто бы тот, кто стучал, и сам не был уверен, стоит ли это делать.

Мне стало понятно, что герцог бы просто открыл дверь.

Я вздрогнула и инстинктивно отпрянула от двери, резко распахнув глаза. Сердце сжалось от внезапного страха — тело проснулось раньше разума, и в голове уже мелькали самые тёмные сценарии: засада, нападение, предательство. Но не было ни звуков мечей, ни битвы, ни крика, просто суета.

Снова стук.

Когда дверца отворилась и внутрь проник теплый свет факела, я заморгала, пытаясь сфокусировать взгляд… и я узнала эти лица.

Я узнавала эти лица — королевская стража. Несколько гвардейцев помогли мне выбраться из кареты. Но куда больше меня поразило не их присутствие, а само место нашего прибытия. Это был не дом герцога в городе, как я ожидала. Мы стояли посреди внутреннего двора королевского замка, который я могла опознать даже такой темной ночью как эта.

Я огляделась, сбивая с накидки невидимую пыль, стараясь не выдать удивления. В этот момент ко мне быстро подошёл лорд Дербиш — человек, которого я до сих пор не могла прочитать до конца.

Последний раз я видела его на своей свадьбе, в храме, куда он абсолютно неожиданно заявился, но с видом человека, имеющего полное право быть в центре событий. Я так и не нашла времени чтобы подумать какое событие, изменение в прошлом повлияло на его присутствие в тот день в храме.

— Миледи герцогиня, — начал он вежливо, но голос звучал наигранно тепло, — как прошла ваша дорога? Не слишком ли тяжело милым дамам далось столь долгое путешествие?

Пока он задавал эти вопросы, его глаза неустанно двигались, скользя по прибывшим. Он не столько разговаривал со мной, сколько наблюдал за окружением, словно кого-то искал. Или чего-то ждал.

— Благодарю, всё было вполне сносно, — ответила я сдержанно, чувствуя, как во мне нарастает напряжение.

— Милая герцогиня Терранс, а где же ваш супруг? — добавил он, слегка сбивчиво, теребя рукав перчатки. Было видно, что он нервничает. Лорд Дербиш всегда боялся разочаровать сильных мира сего, но особенно — тех, кто обладал властью над ним.

Я на секунду растерялась — и правда, где герцог? Он всегда следовал рядом с каретой… почему не появился первым?

— Честно говоря, я не знаю, — произнесла я с лёгкой заминкой. — Я только проснулась и вышла первой.

В этот момент, словно в подтверждение моих слов, раздался знакомый голос — твёрдый, уверенный, но явно раздражённый:

— Что же вы заставляете мою жену мёрзнуть на холоде, лорд Дербиш?

Я обернулась. Герцог Терранс шёл быстрым шагом по направлению к нам, облачённый в свои дорожные доспехи. Его броня была покрыта слоем пыли, а лицо — напряжённое, будто он только что слез с седла после долгой скачки. Он подошёл, взял меня за руку, и не теряя ни секунды, перевёл холодный взгляд на лорда.

— О, святые… — продолжил он, тоном, в котором не было ни теплоты, ни желания вести диалог. — Я, как никто другой, ценю людей, которые берутся за дело с усердием. Но, лорд Дербиш, вы, как обычно, чересчур рьяны. Моя жена только прибыла. Можно было бы, на мой взгляд, позволить ей хотя бы перевести дух.

Лорд Дербиш приоткрыл рот, собираясь что-то сказать в своё оправдание, но герцог не дал ему и слова вставить.

— И ещё одно, — добавил он жёстко, в его голосе прозвучал холодный металл. — Все вопросы, касающиеся моей семьи, я предпочёл бы, чтобы вы решали со мной. А не поджидали мою жену у кареты. Особенно в такое время суток.

Герцог указал на звездное небо. Воздух между ними натянулся, как тетива. Лорд Дербиш потупил взгляд, слабо поклонился и, едва заметно сжав губы, отступил.

Муж отпустил мою руку и кивнул мне почти незаметно.

— Пойдём. Не стоит здесь задерживаться.

Я не ответила, лишь скользнула взглядом по его лицу. Он был зол. Но не на меня. И это — уже было чем-то.

Тем временем сэр Артур, не теряя ни минуты, разбудил Ариану, привёл гувернантку, собрал служанок, и взял на себя руководство размещением всех дам. Было заметно любому глазу, насколько хорошо этот человек знал замок, и крыло герцога, его профессионализм был особенно ценен в такие моменты. Несмотря на усталость, девушки без лишних слов подчинились — молча, по очереди, направились следом за ним и Эвой в одно из помещений замка, отведённое людям герцога.

Я проследила за ними взглядом, и, словно почувствовав моё внимание, герцог проговорил негромко, но ясно:

— Сэр Артур знает, какие комнаты кому предназначены в этом замке. А вас я провожу лично.

Голос его звучал спокойно, но за этим спокойствием чувствовался тон, не допускающий возражений. Я решила пока не реагировать на перемену темы и, напротив, сосредоточилась на его прежних словах, которые он бросил лорду Дербишу — «вопросы семьи».

Что он имел в виду?

— Простите, но мне бы всё же хотелось понять, что вы имели в виду… когда говорили о делах семьи, — произнесла я, не скрывая интереса. Вопрос прозвучал мягко, но настойчиво.

Он остановился на мгновение, чуть повернув голову. Его профиль казался выточенным из камня в тусклом освещении двора. Потом он медленно развернулся ко мне, подошёл ближе и с неожиданной нежностью взял мою руку. Его пальцы были холодны, но касание — почти ласковым.

— Ничего срочного или страшного, — ответил он наконец. — Но предлагать вам какие-либо официальные обязанности, когда вы только сошли с дороги, уставшая и без шанса обсудить это со мной наедине… было бы, как минимум, несправедливо. Вы достойны более уважительного отношения.

Я чуть приподняла бровь, желая услышать больше. О каких обязанностях он говорит? Придворная роль? Участие в политике? Или что-то иное?

Но герцог не дал мне шанса задать следующий вопрос. Он поднёс мою ладонь к своему лицу и, чуть склонившись, поцеловал внутреннюю сторону — жест мимолетный, касание почти невесомое, но от этого не менее сокрушительный по своему эффекту.

— Я бы предпочёл, чтобы вы занимались своим мужем. И нашей семьёй, — сказал он тихо, почти интимно, глядя мне в глаза. — Вот какими я вижу ваши обязанности. Но, как говорится… посмотрим, что принесёт завтрашний день.

С этими словами он отпустил мою руку, обернулся — и взгляд его мгновенно изменился. Холодный, острый, почти убийственный. Он вперился глазами в лорда Дербиша, который по-прежнему стоял посреди двора, будто прирос к булыжникам, и делал вид, что разглядывает ночное небо.

— Некоторые, — бросил герцог почти сквозь зубы, не оборачиваясь, — забыли, что звёзды — не лучшее прикрытие для подслушивания личных разговоров.

Я тоже повернула голову в сторону лорда Дербиша, всё ещё стоявшего в центре двора, будто и он впрямь был захвачен звёздным небом. Его поза была чересчур театральна, а взгляд — подозрительно неподвижен. Он делал вид, что нас не слышит, но напряжение, сковавшее его плечи, выдавало иное.

Я уже собиралась сказать что-то герцогу, но не заметила, как к нам бесшумно подошёл сэр Артур. Он явно слышал последние слова герцога, и как обычно, перевёл всё в шутку.

— Кто как учился, Ваша Светлость, — сказал он с лёгкой усмешкой. — Моему братцу, похоже, с живыми людьми до сих пор тяжело. Он всё больше со звёздами говорит… или с членами советами, — последнюю фразу он добавил намного тише, почти шепотом, с непроницаемым выражением.

Лорд Дербиш, словно услышав, на секунду обернулся, но тут же снова поднял глаза к небу. И ни слова не сказал.

Пока сэр Артур докладывал: кого куда отправили, где размещены слуги, в какой комнате устроилась Ариана и какие распоряжения он отдал управляющему, герцог слушал молча. Кивками и короткими фразами он подтверждал, что всё в порядке, и под конец сказал:

— Проследи, чтобы всё было именно так. А потом жду тебя у себя. Надо обсудить кое-что, без посторонних ушей.

Я поймала взгляд сэра Артура. Он только едва заметно кивнул и посмотрел на герцога так, как смотрят на человека, которого знают всю жизнь и доверяют каждому слову.

И в этот момент меня осенило: я совсем забыла, что они — родные братья. Не просто родственники, а братья. Лорд Дербиш — главный писарь, один из советников короля, а в будущем и Мастер Рубежей и сэр Артур, верный человек герцога Терранса.

Чем ближе я замечала, узнавала каждого из братьев, тем ярче выделялась бездна между ними. Ни теплого приветствия, ни даже формального обмена вежливостями. Ни намёка на братскую привязанность. Лишь холодная отстранённость, как между чужаками.

Меня кольнуло странное ощущение: словно я стою на сцене, где разворачивается семейная драма. Но кажется, такая холодность между братьями не стала сюрпризом для герцога.

Феликс, всё ещё держа мою руку, повёл меня через арку к дверям южного крыла. Вел по хорошо знакомым коридорам, провел мимо своего кабинета. И мы вошли в дверь отделяющую общественную зону его крыла и частные покои членов семьи. И у самой двери моей спальни сказал негромко, почти шепотом одну фразу:

— У тебя будет твоя комната в моем крыле. Эта. Соседняя дверь — моя.

Комната в королевском дворце, отведённая для герцогини, была просторной, с высокими сводами и окнами, скрытыми за плотными бархатными шторами. Здесь было больше воздуха, чем в моих покоях, что я делила с лордом Форшем в прошлом — и больше уюта.

Каждый предмет был подобран с вниманием и вкусом — массивная кровать с резным балдахином и тонкими кружевными шторами, низкий кофейный столик из полированного ореха, глубокие кресла, обтянутые вышитым шелком, и мягкий ковер, в который приятно было зарыться босыми ступнями. Это была не просто комната — это знак внимания и статуса от Его Величества семье герцога.

Я не питала никаких иллюзий, что мой муж навестит меня сегодня. Что-то изменилось с тех пор, как он прибыл в замок. Если в первую ночь он был готов без слов не просто впустить меня в свою постель, а затащить туда, то теперь между нами встало что-то невидимое.

Неужели он так серьёзно воспринял мои слова об условиях брака?

Маленькая купальня, примыкающая к комнате, была уже наполнена паром. Служанки аккуратно влили в воду розовое масло и травяные настои — лаванда, шалфей, чуть мяты. Я вошла в ванну, и тепло окутало моё тело, расслабляя каждый мускул. Усталость покидала меня медленно, с каждой каплей, скользящей по плечам. Это было похоже на райское наслаждение.

Когда я вернулась в спальню, уже переодевшись, меня встретила не только атмосфера уюта, но и та самая особая тишина, которая бывает только в очень толстых стенах старых замков, где веками жили люди и великие предки. Я улеглась в кровать, такая мягкая она была, что казалась объятиями. Шёлковые простыни пахли лавандой и солнцем.

Я закрыла глаза.

Сон пришёл легко. И, как ни странно, снился мне герцог. Он стоял рядом с кроватью. Не прикасался, не говорил. Просто стоял. Его взгляд был сосредоточен и спокоен. Он смотрел на меня, как на нечто важное. Он исследовал и сторожил меня и мой сон, как охраняют старую реликвию.

Утро выдалось странно ясным. Я проснулась раньше обычного — не от шума, не от голоса служанки, а сама, как будто внутренние часы отчитали достаточное время сна. Возможно, сказывалась усталость прошлых дней: долгая дорога, перемена места, напряжение. А может, это была привычка — быть начеку в новом доме, даже если этот дом зовётся королевским дворцом.

К моменту, когда появилась Эва, я уже успела умыться, причесать волосы и выбрать платье. Во дворце нельзя позволить себе выглядеть просто — здесь всё имело значение: цвет ткани, блеск камня, покрой и настроение, с которым ты это надеваешь. Я выбрала тёмное утреннее платье, расшитое мелким бисером и крошечными гранатами, тонкой вышивкой по подолу и лифу. Это был наряд женщины, у которой есть положение и долг — не слишком вызывающий, но запоминающийся.

Эва, помогая мне затянуть корсет, бормотала что-то себе под нос, пока наконец не поделилась:

— Я чуть не уронила поднос с хрустальными благовониями… — она закусила губу, — Мне показалось, старшая служанка сейчас прикажет выпороть меня прямо на месте. Они здесь как статуи — величественные, холодные, и все всё замечают.

Я усмехнулась и, поправив край рукава, ответила:

— Тебе грозит наказание только если ты что-то сделаешь Его Величеству. Но на всякий случай — воздержись от этого, — я посмотрела на неё с иронией. — В остальном, я в состоянии тебя защитить. Ну, или хотя бы достойно отомстить.

Она хихикнула, немного смущённо, но стало ясно — напряжение начало спадать.

Направляясь в гостиную, я искренне надеялась, что все уже ушли в главный храм Порядка на утреннюю службу. Сегодня как раз один из тех дней, когда дворяне массово выказывают свою благочестивость. Мне же не хотелось начинать мое первое утро во дворце с наставлений Ордена, особенно с общения со святыми братьями, которые любят задавать неудобные вопросы «молодым дамам при дворе».

Однако, каково же было моё удивление, когда, распахнув двойные двери в общую гостиную, я увидела, что вовсе не одна в крыле герцога.

В комнате уже находились мой муж, Ариана и её гувернантка, сэр Артур. Атмосфера была неожиданно непринуждённой — как на утренней встрече большой семьи. На длинном столе были разложены закуски: мягкие булочки с маком, пироги с яйцом и зеленью, копчёная рыба, сыр, резаные фрукты и чай в высоких фарфоровых чашках. От всего стола тянуло тёплым, уютным ароматом, который казался слишком земным для столь официальных стен.

Я едва сделала шаг в зал, как герцог, отметив мое появление, встал и, как хозяин, раздал распоряжения:

— Прошу всех — завтракать.

Он сказал это спокойно, но с такой тихой властностью, что никто не осмелился возразить. Даже Ариана, открывшая было рот, лишь села за стол и занялась пирожком.

— К Герцогине посетитель — в комнату вошел Карл, слуга герцога, отвечающий за покои семьи во дворце.

Я замерла на секунду. Кажется, этот день начинался совсем не так, как я ожидала.

Размышляя о своей прошлой жизни, я не могла не признать: за время, проведённое во дворце, мне удалось многое. Иногда меня охватывали тревожные, почти нелепые мысли — если здесь, в замке, с моим участием всё сложилось так удачно, то что же происходит там?

Я давно боролась с искушением всё записать: перечислить события, обозначить даты, расставить акценты — где я лишь наблюдала, а где действительно повлияла на ход вещей. Порой казалось, что от этой простой схемы зависит гораздо больше вещей, чем я хочу признать.

Когда герцога срочно вызвали к графу Дюрану, я на миг испугалась — вдруг он умер раньше срока? И как тогда сложится всё без его влияния? Пока ждала возвращения герцога, я перебирала в уме слова поддержки, готовясь к худшему, но, к счастью, всё обошлось.

Я знала одно: Селия не сможет заменить меня по-настоящему. У неё нет моего дара. Нет той тонкой магии, которая позволяет чувствовать момент. И значит, мне всё равно в скором времени стоит поехать во дворец.

В тот вечер, когда я решилась озвучить мужу свои условия, я не забыла добавить главное: я буду приезжать. Не часто, но в нужное время. Осталось лишь одно — точно рассчитать моменты, когда моё присутствие будет по-настоящему значимо.

Какое же удивление — и, признаться, облегчение — я испытала тем вечером, когда муж внезапно вошёл в мою спальню.

Я сидела за туалетным столиком, лениво расчесывая волосы. Он подошёл бесшумно, встал у меня за спиной, и его руки мягко легли мне на плечи. В зеркале я увидела его отражение — он смотрел прямо на меня. Наши взгляды встретились, и в этот момент, с присущей ему безапелляционной холодной уверенностью, он произнёс:

— Я решил. Вы поедете со мной.

Я кивнула молча, стараясь сохранить спокойствие, но внутри всё сжалось. Вместо привычного волнения от его близости — был страх. Кто завершит всё то, что я начала здесь?

— А Леннокс? — вырвалось у меня прежде, чем я успела обдумать.

— Он остаётся, — отозвался он, и в его тоне сквозила лёгкая насмешка. — Это первый вопрос, который вы хотите мне задать?

Я мысленно одёрнула себя и поспешно улыбнулась:

— О, поверьте, я признательна вам за это решение. Просто… я не люблю незавершённости. Дороги, сельское хозяйство — я не успела довести всё до конца. Хорошо, что он останется. Он сможет закончить за меня начатое.

И в ту же секунду я заметила — имя Леннокса, сказанное вслух, да ещё с таким явным интересом, задело Феликса. Он не сделал ни одного лишнего движения, но по глазам я поняла: это задело его. Не раздумывая, я мягко коснулась его руки, провела пальцами по его пальцам — осторожно, почти неуловимо, но искренне. Всё ещё не отводя взгляда от его глаз.

— Я немного волнуюсь. — улыбнулась я опустив голову на наши руки на моем плече. — До этого я если и была во дворце, то только на званном ужине и танцах. А представлять семью самого герцога — это большая ответственность.

Он вскинул бровь, с едва заметной усмешкой в голосе ответив:

— Насколько мне известно, вы и замком-то не управляли до этого, Оливия. Но, должен признать, вы справились… отлично.

Он просто пожелал мне спокойной ночи и оставил одну, обдумывать свой переезд и собирать вещи.

И вот, едва я подумала, что всё складывается удачно, что у меня будет возможность спокойно продумать план действий до мельчайших деталей — как сама жизнь поспешила внести свои коррективы.

Карл, объявив о прибытии гостя, даже не взглянул в мою сторону, хотя было очевидно — визит предназначался мне. Вместо этого он первым делом повернулся к герцогу, склонив голову в выжидающем поклоне, как преданный пёс, не смеющий действовать без команды хозяина.

Я, сдерживая раздражение, села на своё место и, не скрывая скепсиса, уставилась на слугу в ожидании объяснений.

— Вы кого-то ожидаете, миледи? — голос мужа был спокоен, даже чересчур, но его взгляд острый и внимательный, выдавал раздражение. Как будто он искал ложь.

— Я только прибыла, — ответила я сдержанно, ровным голосом. — Заметьте, одновременно с вами. Вряд ли у меня уже нашлось время или причина заводить новые знакомства посреди ночи. — я не смогла воздержаться от усмешки.

Герцог перевёл взгляд на Карла. Молча. Но этого оказалось достаточно — слуга, уловив немой приказ, кивнул и заговорил:

— Это лорд Дербиш, миледи. Главный писарь Его Величества, собственной персоной. — Он бросил взгляд на сэра Артура, который в это время с почти детской увлечённостью изучал поднос с выпечкой. — Старший лорд Дербиш, — добавил Карл с нажимом, будто напоминая сэру Артуру его же родственные связи.

— Он и вчера наведывался, надеясь застать вас к обеду, миледи, — закончил он, уже чуть тише.

Феликс, казалось, задумался. Он смотрел не на меня, не на слугу — сквозь стены, сквозь шум, в какое-то собственное безмолвие. А затем, не глядя ни на кого, тихо, но отчётливо сказал:

— Пригласите лорда к завтраку.

Лорд Дербиш, главный писарь Его Величества, вошёл в зал для завтраков в неожиданно бодром и даже праздничном настроении. Он словно излучал солнечный свет, несмотря на тяжёлые каменные своды над головой и пасмурное утро за окнами. Я не помнила, чтобы когда-либо видела его таким жизнерадостным — в прошлой жизни он чаще бывал сух и сдержан, как и полагалось человеку его положения. Но сегодня он улыбался, легко и открыто, как старый друг, вернувшийся из долгого путешествия.

Окинув взглядом собравшихся, он с почти театральной учтивостью поклонился.

— Миледи, — его глаза скользнули сначала по мне, затем по Ариане. — Очаровательны, как утренний рассвет над столицей.

Мы с Арианой обменялись взглядами, не зная, стоит ли улыбнуться или насторожиться. Тем временем герцог удостоился не столь поэтичного, но всё же весьма примечательного замечания.

— Я надеялся встретить вас ещё в храме, — заметил лорд, переводя взгляд на супруга. — Но, как я понимаю, дамы утомились с дороги и не смогли присоединиться к службе. Впрочем, рад видеть, что вы все вполне отдохнувшие и свежи, — добавил он, слегка склонив голову, и его улыбка на мгновение превратилась в тонкую, почти издевательскую гримасу.

Мы же с герцогом, не сговариваясь, сделали вид, что не услышали завуалированного упрёка. Нарушение протокола в столице не прощалось легко: для представителей знати посещение храма ордена было не столько делом веры, сколько делом государственной важности.

В герцогстве служители Ордена сами приходили в замок, присаживались за стол, приносили с собой книги и новости. Здесь же, в королевском дворце, ритуалы соблюдались с неумолимой строгостью, как священные законы.

Лорд Дербиш главный писарь Его Величества потянулся к подносу с булочками, будто это и было единственной причиной его прихода.

— Видите, — с лёгкой усмешкой заметил младший Дербиш, сэр Артур, указывая на своё подтянутое телосложение, — это у нас семейное. Но мне помогают тренировки на поле боя.

— Ах, да, — не отставал старший, подхватывая и развивая шутку, — а ещё — случайным образом — у нас возникла небольшая разница не только в наследственности, но и в воспитании, — протянул он певучим тоном, будто исполнял куплет из старой баллады.

Герцог не сводил с вошедшего тяжёлого, явно недовольного взгляда. Его холодная сдержанность могла бы заставить любого почувствовать себя лишним за этим столом, но, к моему удивлению, она ничуть не повлияла на бодрое настроение гостя. Лорд Дербиш старший, будто вовсе не замечал молчаливого вызова, сиял спокойной самоуверенностью, как человек, привыкший к чужому раздражению и умеющий обходить острые углы с улыбкой.

— Так, так, так… — протянул он, почти напевая, словно вступая в театральную сцену. — Думаю, нет смысла откладывать в сторону цель моего визита.

— Мы завтракаем всей семьёй, — резко возразил герцог, ни на миг не смягчив тона. — И предпочёл бы обойти стороной рабочие вопросы. Особенно те, что могут испортить дамам аппетит.

Он не уклонялся от конфликта, наоборот — подчеркивал его, как человек, уставший от притворных вежливостей.

— О, не переживайте, никаких страшных историй. — с притворным удивлением развёл руками лорд Дербиш. — Я, напомню, всего лишь писарь. И, что самое занятное — в этот раз пришёл не с собственной инициативой. Это приказ Его Величества. Герцогине велено предстать перед королём… и занять пост при дворе. На службе.

Я настолько удивилась, что поперхнулась кофе. Горячая горечь резанула горло, и я закашлялась, чувствуя, как жидкость застревает в легких. Ариана тут же склонилась ко мне, мягко коснувшись плеча, подала салфетку. Герцог, не говоря ни слова, подвинул ко мне стакан с водой. Его пальцы скользнули по краю стекла почти мимоходом.

Я пила воду, пытаясь совладать с дыханием и собрать мысли. В прошлой жизни я служила королю — но тайно, оставаясь в тени. Тогда об этом не знал почти никто, даже самые приближённые к трону. А теперь… предстать перед двором? Открыто? Это было ново. И, признаться, любая должность при дворе пугала меня.

— Вы забываетесь, — холодно произнёс герцог, взгляд его потемнел, будто надвигающаяся гроза. — И всё же, что вы подготовили для моей жены… без моего согласия.

Тишина за столом на мгновение стала ощутимой, натянутой, как струна. Если бы в этом огромном зале пролетал комар, все сидящие услышали бы каждое движение его крылышек.

И прервал эту тишину голос Арианы — живой, любопытный, не способный долго сдерживать себя. Девушка в силу своей неопытности и наивности видела в этом назначении или поручении скорее преимущество и возможности для семьи, а не скрытую угрозу, которую ощущали как я, так и герцог.

— Но… что за служба? — сестра мужа наклонилась чуть вперёд, глаза её искрились любопытством.

— Рад, что вы спросили, — с довольной улыбкой отозвался лорд Дербиш, словно только и ждал этой реплики. — Во дворце, как оказалось, возникла острая нехватка… Штатс-дамы двора.

— Что, простите? — переспросила я, в полном замешательстве. Мои брови взлетели вверх, а чашка в руке дрогнула.

— Но Оливия же… — Ариана ахнула, оглянувшись на меня. — Она же не такая старая!

Мы с ней отреагировали почти одновременно, а реплика юной особы и вовсе вызвала настоящий взрыв весёлого смеха за столом. Сэр Артур едва не подавился куском булочки, глядя на нас с весёлым прищуром. И даже я, несмотря на внутреннее напряжение, не смогла сдержать улыбку. Хоть и посмотрела на девушку с укором, призывая к порядку.

Единственными, кто сохранил хоть подобие серьёзности, были герцог — словно высеченный из мрамора, с каменным выражением лица — и его верный слуга Карл, такой же чопорный и занудный, каким я его и помнила. Правда, плечи слуги заметно вздрогнули от едва сдержанного смешка, и он прикрыл рот, кашлянув в платок с изысканной вежливостью.

А я всё ещё пыталась осознать услышанное. Штатс-дама.

Во дворце, разумеется, всегда находились фрейлины — в основном юные, незамужние девушки из знатных семей. Их обязанностью было развлекать своим обществом королеву и присутствующих при дворе, участвовать в приёмах, балах и нескончаемых сплетнях. Они были частью украшения трона — живыми жемчужинами дворцового этикета.

Для замужних женщин, напротив, таких званий было немного. Штатс-дама двора — пожалуй, одно из немногих официальных. Обычно этот пост занимали жёны высокопоставленных вельмож, а чаще всего — вдовы, уже не связанные семейными обязанностями.

Благодаря браку с герцогом я автоматически получила титул «дамы двора», но роль Штатс-дамы… это уже было нечто совсем иное.

Эта женщина, как правило, имела значительный жизненный опыт и влияние. Она наставляла фрейлин, обучала их манерам, следила за порядком в покоях и умении подать себя в обществе. Иногда — поощряла, проталкивала подопечных к выгодным бракам. А иногда… выступала в роли стража нравов. Чтобы особенно ретивые, не одобренные обществом или королевой девицы не оказались ночью в постели Его Величества.

Судя по знаниям из моей прошлой жизни, король Людвиг женится. Но, насколько мне было известно, сейчас — он все еще оставался холостым и только приглядывался к возможным кандидаткам. И, как шутили в светских кругах, его поиски сказывались на фрейлинах особенно заметно.

Я моргнула, всё ещё переваривая услышанное. В голове будто застрял нелепый обрывок мысли, а язык не слушался. Наконец, мне удалось выдавить:

— Простите… Я не знала, что эта должность теперь вакантна.

— Как совершенно справедливо заметила моя сестра, — спокойно произнёс герцог, — моя жена всё ещё юная леди, как вы можете заметить — не вдова. А её первейшая обязанность, — он сделал легкую паузу и с тонкой усмешкой указал на себя раскрытой ладонью, — заботиться о своей семье.

Сарказм в его голосе был заметен каждому в этой комнате.

— Не переживайте, — с лёгкой улыбкой отмахнулся лорд Дербиш. — Это всего лишь временная мера. У нас… ну, скажем так, во дворце сейчас настоящий бардак. И стоит отметить, эту должность для вашей жены припас не я, а Его Величество.

Я старалась слушать внимательно. Но, словно тени, одна за другой всплывали сцены из прошлой жизни. Смутные воспоминания, обрывки фраз, лица, едва различимые, словно в свете тусклой свечи. И всё же — я никак не могла припомнить, чтобы подобная должность существовала тогда. По крайней мере, она не упоминалась ни в каких обсуждениях.

— Знаете, Его Величество всерьёз намерен жениться, — продолжал между делом отщипывать мягкое тесто булочки лорд Дербиш. — Наследники — дело государственное. А без законной жены, сами понимаете, наследники с титулом — проблематичный вопрос.

— К чему вы клоните? — прорезался голос герцога. В нём звучало сдержанное раздражение, как у человека, у которого уже третий раз за утро заканчивается терпение.

— Во дворце слишком много дам! — воскликнул лорд Дербиш, всплеснув руками, словно это само по себе было бедствием государственного масштаба.

— И для кого же это проблема? Молодым мужчинам такое общество только на пользу. — невежливо и с явным удовольствием перебил его сэр Артур, бросив на брата острый взгляд. В его голосе сквозило ехидство, которое он даже не пытался скрыть.

— Я бы тебе язык с мылом вымыл! — вспылил Дербиш. — И наказал бы воздержанием на месяц, братец. Но, боюсь, тебе уже только насильственно наложенное проклятие поможет!

Ариана едва сдержалась, чтобы не расхохотаться в голос. Не считая лёгкой горечи от того, что между братьями так и не выстроилось нормальных отношений, их перепалка казалась живой, искренней и — по-своему — очаровательно безумной. Хоть такая беседа и считалась абсолютно неприемлемой, особенно, в присутствии дам.

— Леди съезжаются со всех концов королевства, — продолжал писарь. — Плюс представительницы иностранных делегаций, придворные девушки, воспитанницы знатных домов… А нам нужна замужняя дама, зрелая, разумная, не питающая ни малейшего интереса к королю. Та, кто сможет судить объективно, кто не будет подыгрывать одной стороне против другой. И я сразу подумал о вас, герцог.

Он посмотрел прямо на мужа, чуть склонив голову, словно ожидая поддержки.

— У такого человека, как вы, — продолжал Дербиш, — должна быть соответствующая жена. У вас есть титул, влияние, и такое положение, при котором ваша супруга не станет рисковать ни честью, ни безопасностью ради придворных интриг. Её сестра уже тоже замужем. А леди Ариана слишком юная. Вы понимаете, к чему я веду?

Герцог молчал, лицо его оставалось непроницаемым, но я заметила, как он чуть сильнее сжал бокал в руке. Ариана напряглась, ей не нравилось, что её считали слишком молодой или недостойной короля. И вот после этой реплики про возраст последней, я готова была поклясться, что впервые заметила семейное сходство между братом и сестрой.

— А кто исполнял эти обязанности до меня? — спросила я, всё ещё не веря, что речь действительно идёт обо мне.

— Мы надеялись на вашу мать, герцог— небрежно бросил лорд Дербиш, пожимая плечами. — Но мы получили отказ, подписанный вами милорд. Надеюсь, что состояние здоровья вдовствующей герцогини улучшилось. А вы способны предоставить замену.

— Ей уже лучше, но она нуждается в постельном режиме. — сказал спокойно герцог.

Дербиш же говорил легко, почти весело, как будто речь шла не о тонких дворцовых механизмах, ни о здоровье женщины, а о чаепитии в саду.

— Я познакомлю вас со всеми дамами двора, — добавил он с яркой, чуть безумной улыбкой. — Уверен, вы найдёте себе подруг, дорогая герцогиня.

Он смотрел на меня так, будто уже видел меня в окружении кокетливых фрейлин. Мне же стало откровенно страшно. А герцог… просто вздохнул. Глухо, едва заметно, не возражая, но и не поддерживая. Просто — принял как неизбежное.

А я сидела, всё ещё переваривая услышанное. Словно каждое слово доходило до меня через слой воды. Штатс-дама двора. Наставница. Служба при дворе. Я. И чем дальше я размышляла, тем сильнее казалось: выхода у меня уже нет.

Я не была уверенна, что смогу Ариану направить на путь истинный, не говоря о целой зале, полной дам, часть из которых мечтает о короне, а другая часть является инструментом своей семьи.

Я не общалась ни с одной придворной дамой, у меня были подруги, жены коллег господина Форша. Но к дамам во дворце мне никогда не хотелось приближаться.

Когда лорд Дербиш, наконец, покинул зал, оставив за собой чувство неприятного беспокойства, слуги вежливо и бесшумно растворились в глубинах замка. Герцог неторопливо поднялся из-за стола, коротким взглядом дав понять, что направляется в свой кабинет. Мы с Арианой молча последовали за ним.

По пути её шаги становились всё более резкими, а тонкие пальцы то и дело сжимались в кулаки — явно внутренний гнев искал выход. Как только мы оказались в просторной и прохладной библиотеке-кабинете герцога, Ариана, не дожидаясь, пока он сядет за стол, резко заговорила:

— Почему ты позволяешь всем обращаться со мной, как с ребёнком? — Голос её дрожал, но не от страха — от оскорблённого достоинства.

Феликс приподнял бровь, но ответил он не сразу. Подошёл к буфету у стены, налил себе бокал воды, сделал глоток, и только потом повернулся к сестре:

— Потому что ты и есть ребёнок, Ариана. Юная. И не готова к браку.

— Но я могла бы стать королевой! — Она тихо вспыхнула, отступив на шаг, словно его слова были пощёчиной.

— Нет, не могла, — отрезал он спокойно. — Всё уже решено. И без тебя.

Ариана громко вздохнула, сдерживая слёзы — или обиду, трудно было сказать. Она вскрикнула с неожиданной резкостью:

— Хорошо! — Голос сорвался. — Всё равно мне не нравится король! Но ты своей грубостью и холодностью сделал так, что мужчина, который мне действительно нравится, даже не взглянет на меня!

В этот момент я, всё ещё державшаяся в тени у дверного косяка, шагнула в кабинет. Феликс бросил на меня беглый взгляд, но Ариана тут же повернулась ко мне, словно дожидалась этого момента. Она указала в мою сторону:

— Твоя жена старше меня всего на пару лет! Почему ты считаешь, что она уже готова, а я — нет? — взмолилась девушка.

Повисла тишина. Только звук часов, да лёгкое потрескивание поленьев в камине.

Феликс не повысил голос. Он просто подошёл к сестре ближе, встал перед ней и, чуть склонив голову, произнёс:

— Ариана, никакая юная леди не готова быть выданной замуж. Ни в восемнадцать, ни в двадцать. Но ты скажи спасибо, что я — влиятельный и богатый человек. Я могу купить тебе время. Я даю тебе возможность повзрослеть. А не брошу под копыта политических игр, как это делают с другими.

Ариана резко вскинула взгляд — теперь уже на меня. В её глазах читался вызов. Она молча требовала моего мнения. Ждала, что я поддержу её. Возражу мужу, скажу, что я взрослая и готова к браку, точно так же как и она. Поставлю под сомнение его решение.

Я же смотрела прямо ей в глаза — спокойно, уверенно. И мягко произнесла:

— Он прав.

Просто признание факта.

Ариана опустила взгляд. Губы её сжались в тонкую линию. Она ещё не умела прятать разочарование, как умели это мы, взрослые женщины. Но в её лице уже начинала проступать зрелость, которая приходит через боль — не от брака, а от понимания мира.

Феликс, тем временем, подошёл к своему столу, взял перо и, будто ничего не произошло, принялся что-то писать в одном из свитков. Ариана, не сказав ни слова, развернулась и выбежала прочь.

— Вы ожидали, что я с ней соглашусь? — тихо спросила я.

Феликс не отвёл взгляда от бумаги:

— Нет. Я знал, что ты умнее. — он бросил на меня обеспокоенный взгляд и продолжил писать.

Лишь выйдя за него замуж, я по-настоящему поняла, что у моего мужа есть особый дар — без усилий лишать меня самообладания. Иногда — взглядом, иногда — молчанием, а чаще всего — холодной, почти равнодушной логикой. Сейчас, наконец, он отложил перо, и его тёмные глаза встретились с моими. Спокойные. Сдержанные. Как всегда.

— Я справлюсь с ролью Штатс-дамы, — сказала я, выпрямляясь. — Не то чтобы мне этого хотелось… но я справлюсь. Я буду держать вас в курсе своих дел… — добавила я.

Феликс откинулся на спинку кресла. Его голос прозвучал неожиданно мягко:

— Я не хотел, чтобы тебе вообще приходилось с этим справляться. Я предпочитаю, чтобы женщины моей семьи не становились частью политических игр.

Я криво усмехнулась, стараясь скрыть дрожь в голосе. Горечь подступила к горлу. В прошлой жизни я стала участницей всей этой политической игры именно по его вине. До того как он узнал меня, он не колебался. Ему было всё равно, что я — молодая, неопытная, без связей, без покровителей. Я была для него всего лишь фигурой на доске, подходящей по цвету и форме.

А теперь, когда речь зашла о его жене — пусть даже нелюбимой — включилось то самое чувство собственности. Или, возможно, желание оберегать не женщину, а имя своей семьи, свой титул, свою честь. Как же обидно мне стало за ту, прежнюю себя. Ту девушку просто бросили в центр чужих интриг, словно кость в пасть голодным зверям.

— Но я уже стала частью этих игр. В тот самый день, когда вы заключили со мной брак, Ваша Светлость.

Герцог резко поднялся. Лицо его оставалось невозмутимым, но я чувствовала напряжение в каждом его движении.

— Ты не понимаешь, Оливия. Сейчас слишком много поставлено на карту. Все эти семьи, фрейлины, родственники влиятельных сеньоров — они приехали сюда с одной-единственной целью: продвинуть своих дочерей. В жёны, в любовницы, хоть куда — лишь бы ближе к трону. И если хоть кто-то увидит в тебе угрозу… тебя, конечно, не убьют. Но жизнь подпортят.

Я медленно подошла к нему, стараясь удержать голос ровным:

— А если бы я не была вашей женой? Если бы просто была Штатс-дамой, без герцогского титула — мне бы угрожала опасность? Вы думаете, что всё так серьезно?

Муж задержал взгляд. Что-то промелькнуло в его глазах, но исчезло прежде, чем я успела это осознать.

— Кто знает… какую именно кандидатуру тебе придётся отменить. От какой коалиции отмахнуться. Или чью интригу ты можешь разрушить совершенно случайно, не придав этому значения.

Я не знала, что именно толкнуло меня вперёд — желание приблизиться или показать, что мне действительно нужна его защита. Я остановилась совсем близко. Просто смотрела на него. А потом молча положила руку ему на грудь, перебирая пальцами пуговицу на его рубашке.

— Но ты ведь сможешь рассказать мне, кого опасаться, а кому можно доверять? — прошептала я, не убирая руки с его груди.

Муж задержал взгляд на моих пальцах, мягко, но решительно освободился. В его лице мелькнула тень усталости — или сожаления?

— В том-то и дело… — начал он, и голос его стал сухим. — Завтра тебя официально представят ко двору. А потом я снова уезжаю. По приказу Короля. Вместе с графом Дюраном. Не надолго. Неделя — максимум. У нас с ним важное дело.

Герцог опустил глаза, будто не желал видеть мою реакцию. В пальцах всё ещё сжимал свежее письмо, пергамент немного смялся под напряжением его руки. На мгновение в комнате повисла тяжелая пауза. Потом он шагнул ко мне, едва коснувшись плеча — не ласково, скорее чтобы отодвинуть с дороги.

И уже стоя на пороге, не оглянувшись, бросил:

— Постарайся… не ввязаться ни во что. Хотя бы до моего приезда. Будь тише воды.

Дверь закрылась за ним беззвучно, но в моей голове это прозвучало, как удар.

Я осталась стоять в пустом кабинете, не в силах пошевелиться. Да что со мной не так? В моей голове пронеслась мысль, что даже Ариана наверняка справилась бы лучше и с флиртом, и с кокетством, а я то живу свою вторую жизнь.

О чем же он думает? Человек, который постоянно намекал мне о близости, не отреагировал никак на мою нежность.

Ну конечно, меня осенило, словно гром среди ясного неба. Герцог и граф Дюран! Вместе отлучаются на неделю перед главным весенним торжеством. Как я могла не догадаться?

Они едут за Элионор.

Утро во дворце начиналось величественно — с торжественной службы в храме Ордена Порядка, стены которого были увешаны фресками, наполненными религиозными и историческими сюжетами, словно сама история королевства нашла в них пристанище.

Лучи солнца, пробиваясь сквозь высокие витражные окна, окрашивали воздух в мягкие оттенки золота и лазури, придавая залу почти мистическую атмосферу.

Мы всей семьёй устроились на одном из первых рядов сидений и слушали проповедь о важной роли хранителей земель великих родов. Говорилось, что им уготована великая миссия — служить не только своему верховному правителю и богам, но и собственному народу, расплачиваясь за наше благополучие собственной кровью.

Речь казалась странной и слегка затянутой. Прослушав несколько куплетов, я отвлеклась и начала разглядывать фрески на стенах. На одной из них были изображены двое: король и служитель Ордена. Из раны на руке короля струилась кровь, капая прямо на руны, начерченные прямо на полу. Вот уж по-настоящему — расплачиваться кровью за будущее своего народа.

Ближе к концу службы меня охватило беспокойство. Ещё утром герцог сообщил, что после церемонии нас пригласил король — сперва в зал, на общее представление при дворе. Однако, как заметил герцог, скорее всего мы сразу присоединимся к обеду. А затем он сообщил мне, что хотел бы, чтобы я проводила его, как провожают девушки рыцарей на бой или в военный поход.

Герцог вновь заверил меня, что в его отсутствие я буду в безопасности и ничего дурного произойти не должно.

После службы, как и было запланировано, король Людвиг принимал подданных в Большом Зале — светлом, просторном помещении с высокими арочными потолками, колоннами, обитыми мрамором, и тонкими балдахинами, скрывающими ниши с бюстами предков династии. Огромные двери были распахнуты, и потоки воздуха несли с собой запах свежесрезанных цветов, сменяя стойкий запах ладана.

Время после посещения храма, как и повелось, отводилось на официальное приветствие прибывших во двор гостей, приём просителей и обсуждение наболевших вопросов королевства. Это был час формальности, открытости и решения общественных дел, не требующих секретности.

Во второй половине дня жизнь во дворце меняла ритм: начинались охоты, игры, танцы, светские приёмы, поездки к озеру в расшитых гербами каретах. Двор наполнялся смехом, шелестом юбок и лёгким ароматом духов, растекающихся в коридорах за спинами прекрасных дам. Дворцовая жизнь всегда была насыщенной, но теперь, когда всем было известно, что король ищет себе невесту, гостей в замке стало чересчур много, чтобы позволить этой ярмарке амбиций идти своим чередом.

У придворных распорядителей всё было расписано по минутам — каждый шаг и вздох. И если Его Величество всё же утвердит мою кандидатуру на должность штатс-дамы, я, очевидно, тоже присоединюсь к этому хороводу: буду отвечать за чтения вслух, музыкальные вечера, уроки вышивания, танцы, корректное поведение и бесконечные мелочи, из которых, в сущности, и состоит женская жизнь при дворе.

Чем ближе наша небольшая процессия — герцог, я, Ариана и несколько слуг — приближалась к главному залу, тем труднее становилось пройти сквозь нарядную и оживлённую толпу. Коридоры заполнились людьми — жеманными поклонницами короля, их родителями, старшими сёстрами, братьями, слугами, и всё это — в нарядах, достойных коронации. Казалось, весь зал пульсировал напряжением и ожиданием, а каждый взгляд был направлен к трону — или тем, кто к нему приближался.

Я уже приготовилась остановиться у края зальной комнаты, как и полагалось — смешаться с толпой и ждать, пока меня вызовут или обозначат. Но в этот момент ладонь герцога, уверенно и спокойно, мягко подтолкнула меня вперёд. Он не сказал ни слова, просто настоял. И я подчинилась.

Несмотря на то что в прошлой жизни я уже была знакома с королём и не раз вела с ним откровенные, почти доверительные беседы, каждый раз, оказываясь перед ним, мне казалось, будто всё происходит впервые. Я испытывала странный, необъяснимый страх перед человеком, чья власть была по-настоящему безграничной.

Сейчас же… сейчас моё сердце билось с бешеным ритмом, а ноги казались слишком тяжелыми. Я едва не теряла равновесие от собственного волнения.

Рука герцога, которая все еще лежала на моей спине придавала мне легкое чувство уверенности, что я, вот так легко и просто, могу не ожидая обращения его Величества, взять и подойти к нему сама, без страха и волнения.

Его Величество король Людвиг Третий восседал на троне с такой невозмутимостью, находился в своей роли столь естественно, что даже без явных атрибутов власти можно было легко догадаться, что король именно он. По обе стороны от него стояли его ближайшие советники — молчаливые, внимательные, словно тени.

К нему приблизилась группа лордов, каждый из которых нес на себе символы статуса, у каждого на груди блестел значок члена совета. Среди них я сразу узнала лорда Хоммея — одного из самых неприятных людей, с кем мне доводилось иметь дело. Искушённый политик, игрок по натуре и не только в политике, он всегда казался мне опасным человеком, чей истинный характер, всегда был скрыт под маской обходительности.

Рядом с ним стояла его дочь, леди Мариана — безусловно, красива, грациозна и ослепительна, как картина, написанная уверенной рукой мастера. Но в её образе было нечто тревожное. Она выбрала для своего дебюта платье цвета, совершенно неподобающего юной девушке, впервые появляющейся при дворе. Вместо традиционных белых, кремовых или пастельных тонов, светлых оттенков, символизирующих чистоту и готовность к браку, она предстала перед нами в роскошном оранжевом наряде с явным жёлтым отливом, расшитом сверкающими драгоценностями в тон. Наряд был великолепен — но слишком откровенен в своём послании.

Цвет одежды — это своеобразный язык. И пусть мужчины редко осознают силу этой невербальной речи, а иногда и вовсе не знакомы с таким способом коммуникации, мы, женщины, читаем эти сигналы безошибочно.

Светлые оттенки — белый, бледно розовый и голубой— безопасны, одобряемы, предназначены для юных, незамужних девушек. Тёмные тона — удел замужних, зрелых дам. Глубокие зелёные или синие цвета говорят о мудрости, достоинстве, уверенности. Красный — смелость, страсть, заявка на власть и темперамент. Его, как и фиолетовый, носили те, кто хотел продемонстрировать богатство и силу рода. А вот жёлтый — это совсем другое.

Жёлтый, хоть и яркий, тёплый, жизнерадостный, нёс в себе опасную ноту. Он ассоциировался с предательством, обидой, вызовом. Его надевали женщины, желавшие привлечь внимание к своей боли, готовые сообщить миру о несправедливом поступке их мужа, или… своей обиде и ярости. Иногда сплетники и вовсе толковали его как сигнал о к мщению, готовности нанести ответный удар по дорогому супругу.

Леди Мариана явно не случайно выбрала этот оттенок. Да, времена изменились. Да, сейчас у девушек больше свободы в выборе нарядов. И многие бы списали этот поступок на неосведомлённость или юношеское стремление к эпатажу. Но я — нет. Я видела во всем этом другой сигнал.

Перед нами стояла стайка дам, будто нарочно выстроившихся в полукруг. Среди них я без труда узнала леди Лиззи и баронессу Кринс — обе недавно гостили в нашем замке. Они что-то живо обсуждали, склонив головы друг к другу, и то и дело бросали взгляды в нашу сторону. Мне и без того было ясно, кто стал темой их шепота. После свадьбы именно эти две дамы имели редкую привилегию увидеть мою новую жизнь изнутри. Теперь же они наверняка делились своими наблюдениями с остальными.

Леди Лиззи, как всегда безупречная, появилась перед нами в платье небесно-голубого шелка, так тонко сшитом, что ткань словно плыла по воздуху. Она подошла к своей подруге, леди Мариане, с лёгкой грацией, обняла её, и громко — чуть громче, чем требовали приличия, — восхитилась её смелостью:

— Ах, Мариана, какое смелое сочетание! Кто бы решился надеть желтый да ещё и с золотом — кроме тебя, разумеется. Женщины должны сами выбирать, что им носить, не правда ли?

К их кружку присоединились еще две дамы, и тут в зале стало ощутимо тише.

Герцог взял меня под руку и повел сквозь толпу, привлекая всеобщее внимание.

Феликс всегда притягивал взгляды, даже до того, как его имя стало звучать всё чаще на королевском совете. А теперь и вовсе каждое его появление в обществе воспринималось как событие. Он не носил ни колец ни печатей, ни даже цепей с гербом — только простое кожаное обмундирование, белая рубашка и черный плащ с серебряной застёжкой.

Кто-то мог бы назвать это демонстративной скромностью, кто-то — вызовом моде. Злые языки могли бы пускать слухи о бедности, так вероятно бы поступили с любым, кроме него. А среди дам это стало своего рода фетишем. Я слышала, как одна из них говорила:

— Видели? Он опять так просто одет. Это… дерзко. В самом лучшем смысле, ведь украшения не отвлекают внимание от тела.

Их шёпот не раздражал меня — сначала. Но стоило услышать за спиной сдавленный смешок и обрывок фразы «…если бы он не был женат…», как тонкая игла ревности вонзилась куда-то под рёбра. Я сжала руку мужа чуть сильнее.

Он обернулся, посмотрел на меня — спокойно, уверенно. Утвердительно кивнул.

Словно говорил: «Я здесь. Всё в порядке.»

Мы подошли ближе к трону. И в этом шуме тронного зала я слышала, как по мраморному полу гулко отдаются наши шаги — точно звук колокола, возвещающего начало чего-то нового. Феликс сделал шаг вперёд и склонил голову, не теряя осанки.

— Ваше Величество, — произнёс он ровно, с той твёрдостью, что не требует повторения, — позвольте представить вам мою супругу, леди Оливию.

Он слегка повернулся в мою сторону.

— А также, вы помните, мою сестру, леди Ариану, которая прибыла с нами и следует позади, в сопровождении своей гувернантки и сэра Артура.

Король Людвиг поднялся с трона нехотя, как будто поднимал всю тяжесть королевской власти. Его мантия была роскошна — пурпурная, отороченная мехом снежного лиса, переливающаяся при каждом движении. Но видно было, что она стесняет его. Даже корона, усыпанная рубинами, выглядела так, как будто давила на виски.

Людвиг был чуть старше Феликса, но по нему не скажешь: лицо гладкое, ухоженное, словно за ним ежедневно следили лучшие лекари и мастера красоты.

Его фигура выдавала дворянина, но не воина, в отличие от герцога, в фигуре короля было меньше воинской закалки: плечи не столь широки, походка мягче, движения — изящны, но лишены военной выучки.

И всё же, когда король посмотрел на нас, в его глазах сверкнула внимательная, опасная искра — человек, привыкший управлять не мечом, а словом.

— Рад знакомству, герцогиня Терранс, — произнёс он, подходя на шаг ближе. Его голос был мягким, почти ласковым, но в каждом слоге сквозила уверенность, осведомленность, присущая тому, кто знает цену себе и другим.

Он посмотрел на меня чуть дольше, чем было бы уместно.

— Герцог получил достойную жену. Ваше присутствие здесь — украшение двора.

Я склонилась в реверансе. Спокойно, точно как учили, точно также как практиковалась много лет в этих самых стенах.

— Благодарю, Ваше Величество, — ответила я. — Для меня честь стоять перед вами.

Я чувствовала — не видела, а именно чувствовала — как весь зал замер. Женщины затаили дыхание, мужчины оценивали меня. Они изучали всё: как я выгляжу в этом реверансе, как я держу подбородок, не отведу ли я взгляд от короля раньше времени. И я знала, что с этого момента моя роль при дворе перестаёт быть формальной.

— Мне рекомендовали вашу кандидатуру на пост штатс-дамы, — сказал король, обращаясь ко мне уже с более прицельным вниманием. В его голосе не было враждебности — но и тепла в нём не чувствовалось. Повисла тишина, король явно обдумывал принятые им решения.

— Признаюсь честно, вы молоды. Чересчур молоды, по-моему мнению. Да и наследники для герцогства столь же важны, как и для самой короны. — Он на секунду замолчал, снова медленно окинув меня взглядом с головы до пят.

— Но, полагаю, я готов сделать исключение.

По залу прошел лёгкий ропот — не одобрение, но и не возмущение. Любопытство. Возможно, зависть. А я в свой первый день во дворце получила все-таки это назначение. А по лицу моего мужа, который и не пытался скрыть своих эмоций, можно легко было прочесть, что он недоволен таким решением.

— Не переживай, мой друг, — бросил он Феликсу, с той фамильярностью, что едва не перешла в насмешку. — Я займу твою жену заботами двора лишь на недолгий срок. Обещаю, не отниму слишком много.

Он улыбнулся мне, сухо, но с мнимой доброжелательностью.

— Миледи, добро пожаловать ко двору. И Феликс, жду вас сегодня на обеде в малом зале.

Он уже отвернулся, подавая жестом знак следующей делегации, и я поняла: пора уходить. Время нашего визита подошло к концу. Я сделала реверанс — чуть глубже, чем ранее, — и, не поворачиваясь спиной к трону, отступила шаг назад.

И тут случилось неловкое. Я наступила на край платья, слегка споткнулась, почти незаметно, но всё же ощутимо, врезалась в кого-то за спиной. Человек стоял ко мне слишком близко, такая дистанция недопустима.

Феликс, как человек с развитыми рефлексами и военным опытом мгновенно подхватил меня за талию. Одним плавным движением, поставил перед собой, отгородив от неприятеля. Благодаря ему, я восстановила равновесие за секунды прежде, чем кто-либо успел заметить и ахнуть. Почти.

— Осторожно, — шепнул муж, сдерживая в голосе лёгкую тревогу.

Но всё равно… Несмотря на быстроту произошедшего, не для всех в этом зале, моя неловкость осталась незамеченной. Я услышала короткий, довольный смешок Его Величества. Он, разумеется, всё заметил — и, судя по выражению его лица, нашёл эту ситуацию забавной.

Я обернулась и выглянула из-за плеча герцога, мне хотелось извиниться перед тем, на кого едва не наступила. Моё сердце ещё не вернулось к привычному ритму, но то, что я увидела, заставило его окончательно сбиться.

Мужчина, стоявший за моей спиной, смотрел прямо на меня. Я увидела знакомые, но уже забытые глаза человека, бывшего моим мужем в прошлой жизни.

Позади меня стоял господин Форш — для него это было в новинку, мужчина, стремился впервые быть представленным перед двором, перед Его Величеством королем. Я невольно бросила взгляд через плечо, позволив себе сдержанно-ироничный интерес. Взгляд скользнул от аккуратно начищенных сапог до безупречно выглаженного камзола, а затем — выше, к его светлым волосам, которые он, видимо, немало времени укладывал в модную, тщательно выверенную причёску.

Он был в лучших своих одеждах, каждая деталь выдавала желание произвести впечатление. Его глаза метались по залу, цепляясь за каждую деталь интерьера, за лица придворных, за жесты — будто он пытался запомнить всё и сразу, вобрать в себя атмосферу нового мира, к которому он теперь принадлежал.

— Извините, — произнесла я почти шёпотом и сделала шаг в сторону, позволяя пройти вперёд… своему мужу из прошлой жизни.

Отойдя от трона, я наконец смогла взять себя в руки. Сердце всё ещё билось чаще обычного, но лицо моё оставалось спокойным — маска, к которой теперь я вынуждена буду прибегать всё чаще.

Я, воспользовавшись перерывом, снова задержала взгляд на господине Форше. Я разглядывала его с интересом, почти как незнакомца. Когда-то я смотрела на него иначе — с верой, с теплом, с убеждённостью, что мне выпал идеальный супруг: сильный, заботливый, отважный.

Я помнила, как в прошлой жизни любила в нём эту кажущуюся надёжность, как гордилась им. Но реальность оказалась суровее ожиданий. Он не справился. Не выдержал тех испытаний, что выпали на нашу долю.

Я попыталась прислушаться к себе. Ощутить, осталась ли хоть тень от прежних чувств. Но — пусто. Ни былой влюблённости, охватывавшей меня в первый год брака, ни боли разочарования, ни даже того горького презрения, что когда-то вытеснило всю светлую привязанность. Ничего. Лишь ровное, спокойное равнодушие. Как будто этих чувств и не было вовсе, всё растворилось при переходе во времени, стерлось, оставив после себя только память.

Пока я с повышенным интересом изучала господина Форша — его старательную, но всё же наивную попытку выглядеть уверенно среди хищников двора — я не сразу заметила, что на мне задержался другой взгляд. Тяжёлый, пристальный, почти изучающий.

Когда я обернулась, глаза герцога Феликса встретили мои без малейшего колебания.

— Я и забыл, насколько вы хорошо знакомы, — произнёс он тихо, не отводя взгляда.

Слова прозвучали просто, почти безэмоционально. Но в них что-то было — лёгкий нажим, оттенок, который уловим только в отношениях, где были замешаны чувства.

Я не смогла сдержать улыбку, я знала, где-то в глубине его сердца живет очень страстный и эмоциональный человек. Мысль о его ревности уколола неожиданно, но приятно. Я много знала о Феликсе — хладнокровный, рассудительный, до предела собранный. Видеть в нём искру ревности в такой серьезный момент, казалось почти абсурдным. И именно поэтому это было трогательно. Почти обнадёживающе.

— Не думала, что вы способны ревновать, — сказала я, мягко, чуть игриво, но с вниманием к его реакции. И в шутку сжала его руку сильней.

Он слегка склонил голову, словно позволял себе роскошь улыбнуться уголком губ, в его глазах я видела усмешку, а в следующую секунду он вновь стал прежним — собранным, проницательным.

— Я уверен, что господина Хоффмана вы приняли по рекомендации именно этого человека, и до нашего брака этот господин был частым гостем в доме ваших родителей, — произнёс он уже более отчётливо. И вот теперь в его голосе я слышала иронию — холодную, выверенную.

Феликс вновь перевёл взгляд на Форша. Внимательно. Долго. Словно сканируя каждое движение, каждый поворот плеча, каждую неловкость, выданную телом. И в этот момент я поняла: ревность была бы очень хорошим для меня знаком того, что он что-то испытывает ко мне.

А то, что происходило сейчас — это было не выражение чувств. Это был анализ. Я почти слышала, как в уме герцога складывается мозаика: появление господина Форша в нашей жизни, встреча в храме, моя поездка в школу, рекомендации, мои слова, всё, что он когда-то слышал о господине Форше…

Он выстраивал линию — наблюдение, сравнение, выводы. Это не страсть, это привычка держать всё под контролем. Он оценивал человека не как соперника, а как возможную переменную в собственной стратегии.

— Я действительно ездила в ту школу, где мне могли порекомендовать подходящих людей, — произнесла я спокойно, стараясь звучать непринуждённо, хотя сердце почему-то билось чуть быстрее. — А вот место службы господина Форша мне не было известно. Но всегда приятно встретить знакомое лицо, — я на мгновение улыбнулась. — Тем более, он муж моей сестры. Через него я могла бы передать ей весточку.

Я говорила просто, даже немного буднично, но внутри росло напряжение. Мне хотелось, чтобы он услышал — не только мои слова, но и то, что между строк. Хотелось, чтобы он поверил. Не только в то, что я ничего не скрываю от него, но и… в меня, в мои благие намерения, в мою искренность.

Феликс молчал, взгляд его всё ещё был сосредоточен на Форше, но я знала — он слушает. Возможно, даже внимательнее, чем казалось.

А я тем временем ловила себя на мысли, которая, жила в глубине моего сердца уже давно, но только сейчас осмелилась выйти на свет: я всё больше хотела не просто его уважения или доверия. Я хотела его чувств, настоящих, ярких, ответных.

Теперь, когда он был так близко — физически, — я начинала желать большей близости с ним.

Наше появление с герцогом в зале было слишком ярким, почти театральным, и, как оказалось, мы прервали не кого-нибудь, а самого лорда Хоммея. Он, сдержанно, но явно раздражённо, поднял ладонь, давая знак следующей делегации повременить.

Его голос зазвучал вновь, прерывая поток моих мыслей, когда он подошёл ближе к королю. Следом за ним, с некоторым запозданием и заметной неуверенностью, двинулся и господин Форш. Он шёл сгорбившись, будто извинялся за своё физическое преимущество, Форш был заметно выше и шире плечами, чем лорд Хоммей. Было видно, что ученый либо подавлял себя из вежливости, либо из желания угодить.

Хоммей заговорил торжественно, с тем видом, каким преподносят великие идеи, заранее ожидая признания.

— Ваше Величество, я уже представлял вам проект реформ— начал он, — позвольте заверить вас, что проект был одобрен Пречистым Орденом и рекомендован Советом Храма как неотложная мера по укреплению веры, дисциплины и мужского долга перед короной.

Король кивнул в сторону господина Форша и лорд Хоммей был вынужден прерваться и представить спутника. Лорд Хоммей слегка поклонился, показывая рукой жест в сторону стоящего позади него ученного.

— Ваше Величество, — сказал он, — позвольте представить господина Форша — выпускника Высшей Школы Прихрамового Ордена, младшего сына лорда Форша из Южных Земель. Он был выбран Орденом как первый кандидат на должность младшего министра для создания системы новой Школы Благого Порядка в столице.

Форш шагнул вперёд и склонился в низком поклоне. Он не выглядел уверенным, но держался сдержанно, без показной угодливости.

Король, всё это время наблюдавший за ними в тишине, слегка прищурился и кивнул, одобрительно, но без улыбки.

— Младший сын, значит? — бросил он с едва заметной тенью интереса.

— Да, Ваше Величество, — ответил Форш. — Третий из четверых.

Король посмотрел на него внимательно, будто взвешивал. Потом перевёл взгляд на лорда Хоммея.

— Господин Форш молчит больше, чем говорит. Это может быть полезным качеством для того, кто будет заведовать такой должностью. Особенно, если он слушает больше, чем проповедует.

— В нём сочетается скромность и твёрдость, — поспешно добавил Хоммей. Король кивнул, по-прежнему без особого выражения. И вдруг сменил тон:

— Что ж. Обсудим детали позже. Мне было бы интересно услышать мнение герцога Терранса — он знает, как растить мужчин, а не мальчиков.

Он повернул голову в сторону главного камердинера.

— Добавьте господина Форша и лорда Хоммея к списку приглашённых на сегодняшний обед. В малом зале, как и было запланировано.

Хоммей чуть приосанился — приглашение за королевский стол всегда означало политическую благосклонность. Форш же просто вновь поклонился. Его лицо оставалось почти неподвижным, но я уловила в его глазах проблеск облегчения.

— Благодарим за доверие, Ваше Величество, — произнесли они почти хором.

Король махнул рукой, как бы отсекая дальнейшие слова, и уже смотрел на следующих.

Малый зал был оформлен со вкусом, но без чрезмерной роскоши — полированные панели из тёмного дуба, гербы королевского дома, развешанные вдоль стен, и длинный стол, покрытый вышитой скатертью кремового цвета. В воздухе витал лёгкий аромат специй и запечённого мяса, а у окон негромко играли музыканты на лютне и флейте, не перебивая разговоров.

Я вошла под руку с Феликсом и сдержанно кивнула тем, кто уже расположился за столом. Места были расставлены заранее. Король восседал в центре, но без трона — просто на стуле с высокой резной спинкой. По его правую руку — лорд Хоммей, рядом с ним его дочь, леди Мариана.

Рядом с ними скромно сидел господин Форш, будто стараясь занять как можно меньше пространства. Он держал руки на коленях и почти не поднимал взгляда от тарелки, хотя король пару раз обращался к нему вежливо, подбадривая лёгкими замечаниями вроде:

— Вино не отравлено, господин Форш, можете пить спокойно. Наши маги проверяют всю провизию.

На что тот лишь кивнул и выдавил натянутую улыбку.

На другой стороне стола — граф Дюран, с легкой сединой в черных как смоль волосах, рослый, с теплыми глазами и веселым нравом. Его молодая супруга, леди Эльна, почти не поднимала взгляда, краснея каждый раз, когда её спрашивали, даже если разговор шёл о погоде в провинции. Она держалась за край стола, будто это единственное, что удерживает её в равновесии, и то и дело поглядывала на мужа, ожидая одобрения даже на простейшие фразы.

Баронесса Кринс, как всегда, сидела идеально выпрямившись, с выражением лица, словно ей всё происходящее наскучило ещё до того, как оно началось. Когда я заняла место напротив, она лишь слегка склонила голову, не потрудившись изобразить улыбку. Мне не очень нравилось общество этой женщины.

— Миледи, — заметил лорд Дербиш, бодрый и всегда доброжелательный писарь Его Величества, — как вам сегодняшнее вино?

— Великолепное, — ответила я, стараясь пить как можно меньше — хотя, признаться, я больше оценила атмосферу, гостей, музыку, этот прекрасный зал. Очень умиротворяюще.

— Всё благодаря нашему королю, — быстро подхватил Дербиш, — ведь только он мог собрать таких разных и по своему уникальных людей для обсуждения таких тем, как новая реформа!

— Ах да, реформа, — отозвался король, слегка постукивая пальцами по столу. — Лорд Хоммей, вы говорили, что уже получили благословение Ордена. Расскажите присутствующим вашу идею.

— Мы предлагаем открыть школы для юношей-подростков из знатных и состоятельных семей, — произнёс лорд Хоммей с уверенной важностью. — Это будет своего рода предварительная подготовка к Академии. Обучение будет проходить по программе, утверждённой самим Орденом.

Я не сдержала лёгкую улыбку. Ну конечно. На кого ещё мог рассчитывать лорд Хоммей, как не на «проверенные умы»? Всё шло по знакомому сценарию.

Феликс, сидевший рядом, с самого начала обеда был ко мне необычно внимателен, он накладывал еду мне в тарелку, подливал воды, и теперь, заметив мою усмешку, медленно склонился ко мне. Его голос прозвучал тихо, почти шепотом, но с той лёгкой насмешкой, которая всегда вызывала у меня слабость.

— Ну же, расскажите, что вас позабавило? — мелодичный шепот, и его дыхание тихо касалось моей шеи.

— Мальчики из знатных семей и без того могут позволить себе лучших учителей, — ответила я, не глядя на него, прикрывая губы бокалом. — Им точно не нужен надзор Ордена.

Я сделала ещё один глоток — вино было на удивление крепким. Тепло быстро разлилось по телу, смешавшись с румянцем, который внезапно стал проявляться на моих щеках, я сама не знала, причиной тому стал выпитый бокал или близость моего мужа, легкое касание его дыхания.

— А мне бы хотелось услышать и другие мнения, — внезапно вмешался король, и внимание зала вновь сосредоточилось на его словах. — Герцог Терранс, что скажете вы?

Феликс отложил кубок и поднял взгляд на Хоммея. Его голос был спокоен, но в нём слышался холодный расчёт.

— Идея реформы звучит здраво. Но смущает её направленность. «Школы Благого Порядка» — и именно для юношей из знатных семей? Какова настоящая цель? Образование? Или всё же укрепление влияния церковной идеологии?

Лорд Хоммей напрягся, но ответил чётко:

— Дисциплина. Формирование характера. Подготовка юношей к служению — церкви, короне и обществу.

Феликс чуть наклонился вперёд, и посмотрел на меня. Он мне подмигнул, в легкой и игривой манере, прямо посреди серьезного спора о будущих реформах, а после и вовсе повторил мои слова.

— Каждый уважающий себя лорд и без того содержит штат учителей и наставников. Целевая группа у вас выбрана ошибочно. Вместо этого вам стоит обратить внимание на детей горожан.

Король, с интересом наблюдавший за диалогом, усмехнулся:

— Вот это уже звучит нестандартно. Продолжай, герцог.

Герцог и король словно вели тайную беседу взглядами, невидимую, но понятную только им вдвоем.

— Образование городского населения может принести куда больше пользы. Грамотность, основы географии, ведение хозяйства, оборона города… — Феликс слегка наклонил голову. — И, конечно, уроки Ордена, как фундамент всего.

Он говорил спокойно, но тонко чувствовалось, что он только что перехватил инициативу.

Король утвердительно кивнул, как бы подтверждая, что услышал именно то, что хотел.

Я внутренне улыбнулась. Не упомянуть орден в таком ключе было бы крайне непочтительно. Феликс как всегда умен.

Король продолжал развивать тему. Его голос звучал оживлённо, он явно увлёкся — рассуждал о преимуществах обучения городских детей, о будущем устройстве общества, о грамотных писарях и управленцах, которых могла бы дать новая система. Он даже коснулся вопроса статистики: количества возможных учеников, финансирования, ротации преподавателей. В зале стало чуть живее — разговор ушёл от острых углов и вошёл в сферу конструктивного планирования.

Я чувствовала, как напряжение за столом постепенно ослабевало. Но в этот момент Феликс снова наклонился ко мне. Его плечо почти касалось моего. Говорил он вполголоса, так, чтобы никто, кроме меня, не услышал.

— И всё же… тебе не жалко мужа твоей сестры? — спросил он, не глядя на меня, будто мы обсуждали что-то вполне будничное.

Я знала, о чём он. Моими словами он перекроил их идею. И хоть его интонация была лёгкой, почти игривой — но я почувствовала в ней нечто большее. Осторожную проверку. Герцог ожидал моего ответа.

— Он талантливый человек, — прошептала я, не оборачиваясь. — Если реформа не хороша, он способен найти себе другую работу.

В голове у меня уже вырисовывалась мысль. Чёткая, хладнокровная. Я должна попытаться не дать Форшу — и тем более Селии — поселиться во дворце. Ни на день, ни на час. Зачем искушать судьбу и рисковать тем, что прошлое может повториться? Нет. Лучше вообще убрать такую вероятность, пока еще ничего не произошло.

Я почти неосознанно улыбнулась своим мыслям. Но в ту же секунду, как если бы судьба хотела мне напомнить, что она не терпит высокомерия, тишину за столом прервал бодрый голос:

— Превосходно! — воскликнул лорд Дербиш, сияя, словно всё происходящее было личной победой. — Я так понимаю, лорд Хоммей и господин Форш займутся сбором информации и разработкой новой образовательной программы?

— Разумеется, — отозвался король, отставляя кубок. — До открытия первой школы нам предстоит большая подготовка. Герцога попрошу так же принять участие, помочь советом. Господин Форш получит покои во дворце… — он задумался на миг, — … в дальней галерее. Пока только временные, но потом посмотрим. Сердце моё дернулось. Всё шло не так.

— Это такая честь. Благодарю вас, Ваше Величество, — произнёс господин Форш. — Это идеально вписывается в мой распорядок: в будни я смогу сосредоточиться на работе, а по выходным — навещать жену.

— Ох, жена! — с искренним, но совершенно неуместным восторгом воскликнул лорд Дербиш. — Прекрасно! Я встречал вашу супругу — очаровательная девушка. Потрясающей красоты! Настоящее украшение двора! Надо будет подобрать вам покои попросторнее… К Весеннему балу, надеюсь, вы уже представите её Его Величеству?

Я будто наблюдала, как медленно и неумолимо разворачивается худший из возможных сценариев. Та же история, те же лица. Только теперь женой Форша была не я.

— Простите, — вмешался Форш, и в его голосе впервые за вечер прозвучала твёрдость. — Но боюсь, дворец — не самое подходящее место для молодой женщины.

Мгновение — и весь стол притих. Даже король оторвался от своего бокала. Мой муж повернулся к нему, как и граф Дюран, на мгновение забывший о тарелке и своей застенчивой супруге. Все взгляды устремились на Форша.

— Что вы имеете в виду? — спокойно, но с явным интересом спросил король.

— В учениях Ордена сказано, — начал Форш, не опуская глаз, — что женщины слабее в своих желаниях. Их душевная устойчивость уступает мужской. А дворец — место, где соблазны повсюду: в одежде, во взглядах, в разговорах. Я предпочёл бы уберечь супругу от такого испытания.

Наступила пауза.

Первым к моему удивлению заговорил Феликс. Его голос прозвучал спокойно, но в нём угадывалось недовольство.

— Вы драматизируете, господин Форш. Я уверен, что леди тоже обладают своим собственным характером и силой воли. Не вижу никакой проблемы, если ваша жена проведет время с сестрой. — возмутился он.

— Что может случиться с вашей женой здесь, при дворе? Под покровительством короля, в кругу благородных леди? — тут же подхватил лорд Дербиш.

Это прозвучало почти как вызов. Форш опустил глаза, но не ответил сразу. И в этот момент другие придворные начали втягиваться в разговор, будто уловили запах потенциального скандала.

— Молодая леди под присмотром достойной наставницы ничем не рискует, — внезапно вмешалась баронесса Кринс, с заботливой вежливостью повернув голову в сторону Форша. — Если пожелаете, я лично прослежу за тем, чтобы ваша супруга не чувствовала себя здесь одиноко… и вела себя, как подобает.

Форш открыл рот, чтобы возразить, но тут же последовали новые реплики:

— Не стоит изолировать её, — заметил лорд Хоммей, — это будет выглядеть, как недоверие ко двору.

— Или к самому королю, — осторожно добавил лорд Дербиш тихим голосов, словно заговорщик. Хорошо, что его слова слышали лишь мы и ближайшие соседи господина Форша.

Форш понял, что сопротивление становится опасным. Он кивнул, сдержанно.

— Если Его Величество пожелает, она прибудет. Как будет готова.

Я почувствовала, как пальцы сжимаются в складках платья. Всё происходило слишком быстро.

— Подождите, — сказала я, пытаясь хоть как-то изменить опасный итог разговора. — Мы ведь не знаем, чего хочет сама Селия. Возможно, ей ближе спокойная жизнь дома, чтение, самообразование… Может, она захочет занять должность в школе, в монастыре — или даже посвятить себя служению Ордену. Может стать одной из первых женщин в научной области. Мы не имеем права решать за неё.

Я оглянулась, в надежде, что кто-то из присутствующих — возможно, сам Форш — поддержит меня. И ответ последовал почти сразу.

— Служение Ордену и работа — удел мужчин, миледи, — отозвался Форш, мягко, но с тем же упорством, что чувствовалось во всех его словах. Он говорил, как человек, не допускающий иных трактовок его религиозных убеждений.

— Я не это имела в виду, — возразила я. — Я говорю о праве женщины выбирать свою судьбу.

— Женщина, — подхватил лорд Хоммей, уже не столь сдержанно, — обязана следовать воле мужа. Быть его помощницей. Матерью его сыновей. Ваши слова, миледи, звучат как подрыв основ. Они опасны. Даже еретичны.

По залу прокатился напряжённый шум. Несколько взглядов обратились ко мне. Баронесса Кринс фыркнула, с тем самым видом, который всегда вызывал желание ударить её по щекам. Мариана опустила глаза — и мне показалось, она с трудом сдерживала усмешку. Я растерялась. Не потому, что испугалась, я не ожидала оказаться в центре такого внимания… за обычную мысль о свободе выбора.

— Лорд Хоммей, — вдруг вмешался лорд Дербиш, отставляя бокал, — надеюсь, вы не считаете женщин угрозой?

Сдержанный смешок пронёсся по столу, но обстановка оставалась натянутой.

Феликс, до того молчавший, поднял взгляд на Хоммея. Его голос был спокоен, но ощущался как порыв ледяного ветра.

— «Главное — мудрость. Приобретай знание, и всем нутром стремись обрести разум. Настоящая мудрость в том, чтобы искать знание. Глупый находит сто причин не учиться, а умный ищет одну возможность понять». Эти строки знакомы вам, лорд Хоммей?

Хоммей откинулся на спинку стула, выражение лица его стало жёстким.

— Не вижу в них ничего существенного.

— А ведь это цитата из «Наставлений Ордена», — спокойно продолжил Феликс. — Если Орден писал учение для всех, почему вас так пугает, что сестра моей жены следует этим наставлениям и тянется к знаниям?

В зале повисла тишина. Их взгляды встретились — острые, непримиримые. Воздух словно стал плотнее.

Мгновение спустя лорд Хоммей неохотно кивнул.

— Возможно… я был излишне резок в суждениях. Прошу прощения, если мои слова прозвучали как обвинение.

Я с облегчением выдохнула. Горло всё ещё сдавливало от пережитого напряжения. Только сейчас я осознала, насколько растерялась под натиском обвинений. Такие простые строки из учения Ордена, а я не смогла вспомнить ни одной. Не смогла возразить. И только благодаря Феликсу…

Во мне кипело чувство благодарности. Я ощущала эту потребность сказать, отблагодарить его почти на физическом уровне, что мне было просто тяжело усидеть на месте.

Разговор за столом тем временем пошёл в новом направлении. Кто-то заикнулся о весеннем празднике, и тут же всплыла тема всеми ожидаемой помолвки и свадьбы короля. Женщины принялись шептаться о возможных невестах, фаворитках, о политических союзах, которых все так ждали. Мужчины говорили громче, с иронией и азартом.

Я услышала, как Феликс, чуть наклонившись, заговорил с графом Дюраном. Его голос был низким, спокойным. До меня долетели только обрывки слов.

— При всём уважении, — сказал Дюран, — благодаря тебе мы, по крайней мере, не получим фанатиков с мечами в лице детей всех основных семей совета. За это тебе стоит поднять кубок.

Эти слова заставили меня улыбнуться. И под столом, скрытая от всех тяжёлой скатертью, я осторожно положила ладонь на бедро мужа. Он ведь всегда поддерживал меня в присутствии посторонних, всегда вставал на мою сторону, даже если не доверял мне лично. И я чувствовала себя в безопасности рядом с ним.

Через доли секунды его горячая рука накрыла мою.

Король тем временем откинулся в кресле, взял кувшин, плеснул в кубок густого рубинового вина и, оглядев всех с довольной полуулыбкой, произнёс:

— Вот за это я и люблю обеды.

После обеда мы с мужем покидали зал вместе, но собирались пойти в разные стороны. Герцог, как всегда сдержанный в проявлении чувств при людях, только слегка коснулся моей руки, привлекая мое внимание.

— Мне потребуется немного времени на подготовку потом мы выезжаем — коротко сказал он. — Всё должно быть на своих местах.

Вокруг него уже сгруппировались люди — офицеры, оруженосцы, слуги. Он кивнул мне напоследок и исчез в коридоре, оставляя после себя лёгкий запах жженного дерева, кожи и металла.

Я же пошла в свою комнату, где меня уже ждали письма. Серебряный поднос был аккуратно оставлен на резном столике у окна. Я присела и начала разбирать конверты. Почерк лорда Дербиша узнать было несложно: размашистый, с вензелями, явно написан в спешке, но не без энтузиазма.

'Миледи Оливия!

В рамках вашего нового положения, я зарезервировал для вас учебную комнату в дальней северной галерее. Завтра вы проведёте беседу с юными дамами на тему династических браков и истории союзов между Домами. После урока — часы рукоделия, возможно, заготовка элементов гобелена для Весеннего бала. С этого момента хочу просить вас лично отвечать за занятость дам!

Надеюсь, вас порадует, что через неделю Его Высочество планирует устроить торжественный ужин в Большом зале. Нужно оповестить всех дам о танцах. Надеюсь на вашу поддержку и в этом вопросе!'

Я прикрыла письмо, чувствуя, как устаю от его энтузиазма. Новые обязанности подкрались незаметно и уже начали перетекать в непрерывную деятельность, занимая все свободное место в моем расписании.

Следующее письмо было с чуть надтреснутым гербом моей семьи. Почерк узнаваем: округлые буквы, слегка царапающие бумагу — мачеха. Даже не распечатав, я уже знала содержание.

'Дорогая Оливия,

Мы с твоим отцом узнали, что ты в городе, проживаешь во дворце Его Величества. Я бы хотела навестить тебя. Думаю, нам стоит поговорить о будущем нашей семьи. А еще стоит обсудить место твоей сестры в структуре двора. Мы обе могли бы быть полезны…'

Я вздохнула. Конечно. Она вновь будет просить. За себя, за сестру. В её голове всё складывалось идеально: она — влиятельная дама королевского двора, сестра — блистательная леди. Моя роль герцогини, предполагалась лишь как ступенька к её собственным мечтам.

Я отложила письмо, встала, подошла к окну и приоткрыла створку. Я ещё не знала, как именно отвечу на это письмо.

Я стояла у зеркала, поправляя свой наряд, когда дверь приоткрылась.

— Миледи… — Эва вошла неуверенно, как будто боялась помешать. — Делегация почти готова к отъезду. Планируете ли вы выйти… проводить его Светлость?

Я не ответила сразу. Я еще раз оглядела свое платье, поправила декольте, мне очень хотелось предстать перед мужем красивой. Эва, как всегда, не выдержала тишины:

— Ну если вы не пойдёте из-за какой-то обиды, это, конечно, ваше дело… Но, знаете… герцог конечно очень суров, даже страшен, не спорю, но когда вы не смотрите — он на вас так глядит… будто не верит, что вы — настоящая. Вот так, с интересом. Настоящим, знаете?

Я едва заметно улыбнулась и нанесла румяна на щеки. Нужно идти.

Я спустилась во двор, медленно, не торопясь — будто сама себе давала время собраться.

Во внутреннем дворе было оживлённо: кони нетерпеливо переступали копытами, оруженосцы передавали последние свёртки, дамы переговаривались, прикрывая улыбки веерами.

Граф Дюран прощался с молодой женой, я с особым удовольствием наблюдала за этой парой, еще более странной чем наша.

Я нашла глазами мужа, он, казалось находился в самой гуще событий, к нему подбегали разные рыцари, задавали вопросы, служащие приносили бумаги, дамы подходили и желали удачной дороги. Он стоял в толпе провожающих. Среди них — и леди Лиззи с вечно оценивающим взглядом, и леди Мариана, грациозная, как статуэтка из фарфора, опять в вызывающе желтом наряде.

Юная Ариана стояла рядом с этими девушками, и о чем-то перешёптывалась с ними. Я пришла к мысли, что позже обязательно поговорю с ней. Здесь нужно очень правильно выбирать друзей, и каждое сказанное слово имеет свой вес.

Феликс подошел к сестре, приобнял её за плечи, легко поцеловал в лоб. И судя по серьезному лицу мужчины давал ей точные наставления о правилах поведения, а затем направился ко мне.

Мы остановились друг напротив друга. Я почувствовала, как замерла, как все вокруг стали не больше чем фон, неважные свидетели сцены, которая всё равно произойдёт только между нами двумя.

— Мне жаль, — сказал он тихо. — Жаль, что снова уезжаю.

Я кивнула, не сразу найдя слова. Говорить было трудно. Я ведь сама думала — может, это к лучшему. Несколько дней тишины. Возможность понять, как быть, как вести себя с ним дальше. Стоит ли самой делать первый шаг?

Я опустила глаза и достала платок белый, с вышитыми серебром узорами. По традиции дамы давали свои вещи рыцарям перед поединком или боем, я же просто решила соблюсти ритуал перед разлукой. Я провела пальцами по его доспеху, выбирая нужное место, и завязала свой платок на пряжке, застежке у левого плеча. Я все делала медленно, растягивая этот момент.

— Будь осторожен, — прошептала я, едва касаясь его руки. Мой взгляд задержался на его суровом, серьезном лице.

— Всегда, — ответил он. Его пальцы невзначай коснулись моих. Коротко. Но это прикосновение отозвалось в теле, как жар под кожей.

Я стояла у ступеней, пока цепочка рыцарей и повозок медленно тянулась прочь из дворца. Сэр Артур вёл лошадь герцога, за ним — знамя, затем тележки и люди.

Когда его силуэт исчез за воротами, я всё ещё стояла. И вдруг поняла: пока он был во дворце, я ощущала себя спокойнее. Я чувствовала себя в безопасности,.. под его защитой. И как только он уехал, это чувство ушло — будто кто-то осторожно, но уверенно, выдернул из-под ног опору.

Я стояла у ворот ещё некоторое время, даже после того как последняя телега исчезла за изгибом дороги. Ветер качал флаги на башнях, усиливая мое беспокойство. Служащие замка занимались своими делами, Эва болтала с подружками. Я не привлекала ничье внимание, да и они все не интересовали меня вовсе.

Пора было идти. Но когда я повернулась, чтобы вернуться во дворец, заметила на краю двора знакомую фигуру. Форш. Он стоял у одной из повозок, нервно пнул колесо, будто оно могло ответить ему на незаданный вопрос. Я знала — он выпил лишнего за обедом. Ему хватало совсем немного, чтобы почувствовать опьянение, а умению отказывать влиятельным людям или хотя бы разбавлять вино водой он так и не научился.

Я уже сделала шаг в сторону, чтобы обойти его незамеченной — но он поднял голову. Наши взгляды встретились. Слишком поздно. Пришлось подойти. Не потому, что хотела, а потому что иначе встреча стала бы ещё более неловкой.

— Благодарю вас, господин Форш, — сказала я, остановившись в нескольких шагах. — За рекомендацию. Честно говоря, я не могла и мечтать о работе с таким ответственным и внимательным управляющим, как господин Хоффман. Мы с герцогом ценим этого потрясающего талантливого человека.

Форш слегка улыбнулся усталой, почти извиняющейся улыбкой.

— Не стоит благодарности. — ответил господин Форш. — И я… должен извиниться за обед. Мы оба не показали себя в лучшем свете. Некоторые мои слова были… неудачными.

Я разозлилась из-за его слов, я была права. Я не чувствовала свою вину и думала, что тема закрыта. Казалось, старые обиды вновь всплыли на поверхность.

— Некоторые? — подняла я бровь, а он опустил взгляд, избегая меня. — Я не согласна с вами. Ни с вашими словами, ни с вашим мнением о девушках, таких как я и моя сестра.

Он тяжело выдохнул, как будто этот разговор тянул из него жизненные силы. Всем своим поведением, он старался выразить учтивость, но при этом слова его звучали, как разъяснение для пятилетнего ребенка. А я лишь злилась сильнее, как в старые времена.

— Это не моё мнение, миледи. Это — уроки Ордена. Мы верим, что в принятии всех заветов Ордена Порядка и есть сила. И женщинам в семье отведена определенная роль. Со временем и к вам придет это понимание. — он снисходительно посмотрел на меня.

Я вспомнила, как подобное мышление — эти постулаты, эти «не спорь с мужчиной», «не желай большего», «не говори о политике», «не привлекай к себе внимание» — отравляли наши отношения, когда-то. В той другой жизни. Только тогда я была уверенна, что подобные взгляды он приобрел уже во дворце, под влиянием определенных людей.

Я решила не спорить, не объяснять свою позицию. Сейчас это было просто бесполезно.

— Простите. Я… не хотел снова звучать так безапелляционно.

— Тогда скажите, — сказала я настойчиво, делая шаг ближе. — В чём настоящая причина вашего недоверия нам, женщинам? Вы правда так ослеплены убеждениями Ордена? Или за этим стоит нечто другое? Почему нам не стоит жить во дворце? Не может быть, чтоб такие серьезные убеждения появились на ровном месте. — высказалась я, провоцируя его на ответ.

Он на мгновение замер. В его взгляде вспыхнуло что-то острое. Гнев? Боль?

— Вы вообще понимаете, какая здесь власть у этих людей? — выпалил он. — Я — младший служащий из бедной провинции. Я не первый сын своего отца. А мой отец и вовсе вассальный лорд без земли, без влияния. Я вырос, зная, что мой единственный шанс — служить Его Величеству и сильным мира сего послушно и без ошибок.

Он говорил быстро, резко, и голос его стал грубым, сдавленным.

— Вы ведь слышали их, миледи. Видели, как они настаивают на своём. Вы заметили, что ни один раз они упоминали о внешности моей жены? Я не идиот. Я знаю, как легко жены таких мелких чиновников как я становятся игрушкой в глазах таких мужчин.

Я молчала. Его слова задели.

Я лишь сделала шаг назад. Не резко — просто позволила пространству между нами вырасти. Его слова были неожиданны. Я не думала, что он уже — так скоро, и без причины— начнёт подозревать жену в неверности. Или эти слова его, всего лишь сказаны под действием вина.

Но Форш, разгорячённый, не отступал. Он шагнул ближе. Его голос стал тише, но жёстче. В нём не было злобы, только страх, тщательно спрятанный под словами.

— Думаете, молодая девушка способна отказать влиятельным лордам? Герцогам? Королям? — почти прошипел он. — Думаете, она устоит перед дарами, обещаниями, вниманием? А если за отказ последует угроза? Если какой-то герцог скажет, что пострадает её отец? Мать? Или муж лишится работы?

Я уже хотела возразить. Сказать, что он несправедлив. Что его подозрения — обида, переодетая в заботу. Хотела оборвать этот разговор, выдернуть себя из него, выйти… пока ещё могу.

Но тут меня остановило нечто простое. И в то же время тяжёлое, как камень в груди.

Он сказал «герцог».

Не король. Не лорд. Герцог.

Я резко подняла глаза на него. И на секунду всё в теле замерло. Мышцы, дыхание, даже сердце будто сделало паузу. В голове закружилось: почему именно герцог? Просто титул — или он имел в виду моего мужа?

Я почувствовала, как что-то горячее подступает к горлу. Не страх — злость. Сначала — за себя. Потом — за Феликса. И, наконец, за то, что внутри меня начала шевелиться тень сомнения, которую я сама не впускала до этого момента.

Ещё немного — и я бы заплакала. Не из слабости, а из ярости. Но я сдержалась. Почти. Уже хотела развернуться, уйти. Не дать себе распасться при нём.

И тут он, будто почувствовав, как близко подошёл к краю, сделал шаг назад. Осознал, как много он наговорил вещей той самой жене герцога.

— Простите, миледи, — сказал он с тихой, вымученной усталостью. — Это был один из самых тяжёлых дней. Я… сорвался. Я правда не хотел. Прошу оставить наш разговор в тайне.

Я закрыла глаза, вдохнула. Медленно. Осторожно, чтобы не сорваться уже мне.

— Всё в порядке, — только и смогла выговорить. И кивнула. Как будто прощением можно спасти остатки этого разговора.

— Знаете, если вы будете видеть во всём угрозу, — тихо сказала я, стараясь говорить мягко, но твёрдо, — вы просто не сможете жить. Не сможете наслаждаться ничем, что даёт вам судьба. Ни любовью, ни доверием, ни будущим.

Я перевела дыхание.

— Поговорите с женой. Откровенно. А если вы волнуетесь — я могу поговорить с Селией. Или даже… — я замялась, но всё же договорила, — могу попросить мужа проследить, чтобы она была под его защитой.

Я опустила глаза, чувствуя, как горечь подступает к горлу.

— Я желаю своей сестре счастья. Честно. — голос мой стал едва слышным.

Форш опустил голову. Его плечи дрогнули — как будто впервые за весь разговор он по-настоящему почувствовал стыд.

— Я… не должен был так говорить с вами, — выдохнул он. — Девушке не стоит даже думать о таком. Эти стороны дворца и жизни должны пройти мимо жены герцога. Простите.

— Ничего. — Я ответила сдержанно. — Надеюсь, вам стало легче.

Он долго молчал, прежде чем снова поднял на меня глаза. И в них было что-то другое. Усталость, да. Но и решимость, которой раньше не было.

— Я буду работать. Служить Его Величеству. И когда-нибудь… стану тем лордом, с которым придётся считаться.

После такого тяжёлого, перегруженного разговорами дня я без особых колебаний уведомила распорядителя двора, что намерена отужинать в своих покоях. Причина отсутствия была проста и даже трогательна: женское сердце, впечатлённое деловым обедом среди высокородных особ, а затем — и прощанием с мужем, нуждалось в тишине.

Но прежде чем уединиться окончательно, я решила не терять остаток вечера зря, а совместить приятное с полезным — подготовиться к занятию и почитать интересный рассказ. Воспользовавшись своим положением, я направилась в королевскую библиотеку.

Следует сказать: библиотек во дворце было несколько. Некоторые — открытые для знати, другие — закрытые и хранившие древние фолианты, документы, которых не касалась рука случайного читателя. Я ожидала привычного маршрута. Но была искренне удивлена, когда придворный библиотекарь, вежливо кивнув, повёл меня не в те залы, что знала я ранее, а в отгороженное крыло.

— Особая библиотека Его Величества, — пояснил он негромко. — Доступ — только по личному разрешению короля. Имя вашего мужа уже давно внесено в список.

Я приподняла бровь, мне не нужны были редкие или древние книги, как и само посещение особой библиотеки казалось мне излишним, ненужным, но я ничего не сказала. Интерес и любопытство пересилили осторожность и нежелание привлекать к себе внимание.

Залы оказались удивительными.

Это было не просто хранилище книг. Это пространство, полное тишины, смысла и красоты. Читальные комнаты с широкими окнами и особым стеклом, свет, проходя через такое остекление, ложился на страницы мягко, без бликов. Современнейшие светильники, заряженные бытовой магией висели над столами. Выставочные витрины с пергаментами и свитками, словно немые свидетели прошлых времен. Артефакты, реликвии, и, наконец, фрески настенные, высокие, уходящие в своды, изображающие сцены из древних мифов, легенд и историй, которые едва ли рассказывали вслух.

Первым делом я направилась в раздел справочников. Порядок — основа стабильности. Я выбрала книгу регистрации браков королевской династии, охватывающую почти три столетия правления Великого Дома. Каждое имя, дата, союз — кирпичик в политической истории королевства. Рядом взяла том общей истории — не столько из интереса, сколько для освежения памяти. Всё-таки завтра я должна говорить об этом с юными дамами.

Уже направляясь к выходу, замедлила шаг. Пространство библиотеки затягивало и я решила пройтись по залу ещё раз — просто чтобы посмотреть на собранные здесь книги, которые не требуются «по долгу» для моих занятий.

Я всегда знала, а после брака с герцогом и знакомства с его безупречно организованной библиотекой, только убедилась, что книги Ордена Порядка, религиозные своды, трактаты о служении — это прерогатива обеспеченных чиновников, лордов среднего ранга, таких, как семья моего отца. Эти книги доступны, они тиражны, их можно найти в любом храме или академии. Они уважаемы, но не редки.

Истинная роскошь — в другом.

В художественной литературе, написанной по велению сердца, в романах, привезенных из дальних стран, переведённых и переписанных на заказ, с гравюрами и яркими инициалами. В книгах о магии — забытых и запрещённых, но не исчезнувших. В поэмах, от которых бьется сердце чаще, и в балладах, о подвигах великих рыцарей. Такие книги ценились не только за смысл, но и форму: обложки из тиснёной кожи, вставки из дерева, перламутровые застёжки, красочные иллюстрации и гравюры. Такие книги были предметами искусства.

Мне вспоминались разговоры дам при дворе. Одна из них — кажется, баронесса или вдова — якобы продавала редкий любовный роман о рыцаре и леди, написанный в форме дневника и иллюстрированный вручную. Женщины боролись за право выкупить тот единственный экземпляр.

В тихом уголке библиотеки вспоминать об этом было почти забавно — и немного грустно. Люди с деньгами, даже с властью, мечтали заполучить кусочек такого прекрасного мира, а вынуждены были громко продвигать и прославлять лишь одобренную правильную литературу. Грустно, ведь именно вымысел и сказки способны на время отвлечь от проблем.

Как только я заметила стеллаж с легендами и балладами, настроение у меня улучшилось. Настоящая удача. Я оглядела всё это прекрасное собрание, увидела большую, украшенную золотыми узорами книгу с тиснёным гербом на обложке и потянулась за ней. Это была баллада о короле прошлого— великом прапрапрадеде нынешнего монарха, о Карле Великом Защитнике земель, грозном страже границ.

Я уже собиралась открыть книгу, когда за спиной послышалось вежливое покашливание — как похлопывание по плечу, как неприятных стук пальцев о учебную парту.

Я невольно вздрогнула, уже приготовилась услышать скрипучий голос с замаскированными упрёками вроде «вы, наверное, не знали, но стеллаж с трактатами за той полкой, а текст великого ученья там» или что-нибудь в этом духе.

Но, обернувшись, я увидела лорда Дербиша с романами в руках. Он выглядел слегка уставшим, но по-прежнему опрятным, с неизменной улыбкой и внимательным взглядом.

— Прекрасный выбор, миледи, — сказал он, кивнув на книги в моих руках. — Подготовка к завтрашней встрече, смею предположить?

— Именно так, — кивнула я. — Хотелось бы не сесть в лужу перед юными дамами.

— Вы слишком уверенно держите книгу, добавьте строгий взгляд, спокойную интонацию и они поверят любому вашему слову — подмигнул он.

— Ох, обман — это ужасный совет, лорд Дербиш. Я еще взяла книгу для чтения на ночь и пойду, пожалуй, к себе. — я собиралась развернуться на каблуках, и не мешать писарю Его Величества изучать это интереснейшее собрание.

— Кстати, если собираетесь читать на ночь, советую попросить служанку принести вам чашку горячего молока… но обязательно со сливочным маслом на кончике ножа и ложкой меда. Нежнейшего. Всё вместе — лучшее средство для сна и хорошей памяти. Проверено.

— Памяти? — улыбнулась я. — Или желудка?

— Чтение требует хорошей работы всех органов, миледи, — парировал он.

В этот момент его пальцы потянулись к толстому и украшенному золотом тому в моих руках. Он выхватил из моих пальцев книгу о Карле Великом — Защитнике Земель, прежде чем я успела возмутиться, показал мне её обложку.

— Неплохо, правда. Достойный выбор. Но, позвольте… — он сделал паузу, театрально прищурившись. — Внести коррективы в вашу культурную программу.

Я уже представила, как он вручит мне что-нибудь строгое и нравоучительное— вроде «Постулатов Ордена о благородстве и смирении женщины» или «Жития святых покровительниц». Но, к моему удивлению, он остался у того же стеллажа — сказки и легенды. Его пальцы легко скользили по корешкам, словно он точно знал, что ищет.

— Есть! — воскликнул он вдруг и протянул мне бледно-голубую книжку чуть больше ладони. Обложка без украшений, страницы — рукописные, без единой иллюстрации.

Я не смогла скрыть лёгкое разочарование во взгляде. Он, конечно, сразу это заметил.

— Давайте договоримся так, — сказал он. — Если она вам не понравится — я лично принесу вам лучший любовный роман о храбром рыцаре, леди и шёлковых портьерах. Или, скажем, историю из экзотических стран с драмой, морем и предательством. Но вы удивитесь. Прелесть этого текста такова, что всё работает без украшений.

— Что ж, — сказала я, пряча улыбку, — ничего не теряю, если возьму и эту.

Он проводил меня к библиотекарю, и, пока тот оформлял записи, Дербиш с удовольствием продолжал:

— Я очень рад, что вы теперь здесь во дворце, миледи. У меня будет с кем обсудить всё это богатство. А то, знаете ли, чтение подобных романов мужчину не красит.

Он снова подмигнул и с преувеличенной серьёзностью добавил:

— Представьте меня среди всех этих сэров, что натирают мечи и спорят о седле для боевого жеребца… а я — с этой вот книжечкой в руках, читаю о том, как храбрый рыцарь из легенд влюбился в собственное отражение и был обращен в камень богиней.

Я рассмеялась. Настоящим, искренним смехом.

Может, зря я раньше принимала его чувствительность за неискренность, а постоянную нервозность за слабость. Потому что сейчас — в этом полутёмном зале среди книг — я готова была признать, что требовалась немалая смелость признаться в таком увлечении.

Вечером, после сытного ужина и нескольких часов, проведённых над сухими справочниками, я наконец позволила себе немного отдыха, и собиралась насладиться уютом собственной спальни.

Я, не теряя времени, попросила Эву принести мне чашку тёплого молока — с кусочком масла размером с кончик ножа и ложкой ароматного мёда. Она удивилась, но кивнула с тем самым выражением лица, которое обычно означало «госпожа придумала что-то новенькое».

Я переоделась в домашнее платье, мягкое и свободное, распустила волосы и устроилась у окна с лампой. Комната наполнилась приглушённым светом, а за стеклом начинал моросить дождь — мелкий, убаюкивающий.

Я открыла ту самую бледно-голубую книгу и углубилась в чтение — и впервые за день почувствовала себя по-настоящему хорошо. Итак, приготовилась я оценить литературный вкус лорда Дербиша.

Отрывок из маленькой голубой книжки, размером с ладонь, без иллюстраций.

В те времена, когда земля ещё дрожала от шагов богов, и небо хранило в себе их дыхание, над всем сущим владычествовали первородные силы — высшие боги, создатели миров и хранители судеб. Бог Созидания ткал реальность из света, бог Хаоса рвал её в клочья. Бог Плодородия одаривал землю плодами, боги Любви и Войны зажигали сердца людей и сжигали их дотла. Боги Жизни и Смерти шептались у колыбелей и над погребальными кострами.

И были у них дети — запертые вне времени, как в темнице без окон. Им не было дозволено касаться мира. Они росли среди вечности, томимые скукой, их влекло всё, что дарило им эмоции.

Среди детей — трое, рождённые от богини Любви и бога Хаоса. Младшие боги соблазна и наслаждения, разврата и игры. Они были красивы, как само искушение, и опасны. Их влекла земля — вотчина Бога Созидания, где жили смертные, любящие и страдающие.

Каждый из младших богов обладал потрясающей внешностью, воплощением человеческих фантазий, и у каждого из них были свои цели и желания.

Элион, бог экстаза, страсти и желания. Его появление обращало сердца в огонь: толпы пели, плакали, смеялись и сходили с ума, едва он бросал взгляд. Его смех вызывал в груди у людей ощущение счастья — и его же исчезновение оборачивалось пустотой, страшнее смерти.

Морэн, бог сомнений и греха. Он подталкивал, выпускал наружу скрытые желания. Одно прикосновение, и человек начинал слышать себя: голоса, что он прятал, вожделения, которых стыдился, страхи, что сводили с ума. Он открывал изнанку человеческой души.

Килиан, бог ярости, боли. Бог тихого, вязкого страдания, что живёт в утрате, в забытой любви, в одиночестве. Бог открытых ран, и не проходящих болезней. Всё прекрасное в его присутствии приобретало оттенок конца. Радость умирала на губах, смех превращался в слёзы.

Но однажды братья нашли трещину в невидимой границе миров — лазейку, и сквозь неё спустились в мир людей.

Они пришли и посеяли хаос. И мир всколыхнулся. Смеялись и плакали одни и те же губы, во время боёв воины бросали оружие, чтобы обняться или умереть в песне. На балах дамы рыдали от радости и горя одновременно, убивая своих соперниц. Всё было искажено.

В этом мире, насыщенном новыми яркими чувствами, Килиан увидел её — Атею, дочь правителя. Гордую, живую, словно сама весна, и прекрасную настолько, что даже боги замирали.

Но в сердце Килиана не было любви — только жажда. Он сошёл к ней, сказал слова, от которых ломается воля. И она — та, что никому не склоняла головы — не дрогнула и перед ним.

Он взял её невинность не как дар, а как трофей силой. И, насытившись, исчез, оставив ей то, что нес в себе всегда — страдание. А потом, смеясь, поведал братьям о своем успехе, как о победе в детской игре.

Атея молчала. День. Два. Неделю. Её взгляд померк. От неё отвернулся отец. Её покинул жених — ради чести своего рода и другой невинной невесты. Слова девушки никто не слушал, её слёзы считали капризом.

И тогда, в один рассвет, она поднялась на скалу за городом — ту, с которой открывался весь мир — и шагнула в пустоту. Её тело разбилось о камни, а душа ушла.

Долгое время Килиан наслаждался свободой, как зверь, вырвавшийся из клетки. Он странствовал по землям, заходил в города, говорил с королями и нищими, пил вино у ручьев и шептал свои тайные слова в уши правителям.

Младшие боги — он и братья его — несли с собой дары и проклятия. Одни земли они заливали золотом и наслаждением, в других устраивали игрища: целые города становились пешками в их забавах. Как коты с мышами — играли, прежде чем добить.

Но всё это наскучило Килиану. Пиры, танцы, поклонение, страдания — всё стало пресным и серым. И тогда он вспомнил её. Атею. Ту, что не просила, не умоляла, не ждала — но запомнилась больше всех других.

Он вернулся во дворец короля. Король седой и одинокий сказал слова, от которых согнулся сам младший бог.

Сын его умер от хворей, а дочь… Дочь сбросилась со скалы. «Позор убил её», — сказал старик, и в голосе его не было ни злобы, ни слёз. Только пустота. И в эту пустоту провалился Килиан.

Он винил себя. Не один год — эпоху. Отрёкся от своих даров. Бродил в обличии человека, пытаясь умереть как простой смертный — но смерть его не брала. Он спускался в долины, к духам мёртвых, искал врата подземного царства, звал Атею по имени — но она не шла.

Из его сердца вытекала боль — и сжигала всё, чего касалась. Цветы чернели, младенцы плакали без причины, любовь в людях гнила ещё до первого признания. Сам воздух вокруг Килиана становился тоской.

Братьям это быстро наскучило. Жалость, уныние, слабость — всё это им было чуждо.

И вот, по ночам, трое младших богов снова собрались. Они пили из чаш, полных забвения, и шептали заклинания древним теням. Они искали путь назад. Они развивали свои силы, словно кузнец — клинок, и наконец открыли то, что искали: дар, способность проворачивать время вспять.

С этого мгновения ни смерть, ни рождение, ни любовь, ни боль не были постоянны. Они научились мотать судьбу, как нить. Начинать заново. И проживать один и тот же момент вновь и вновь.

И Килиан — теперь владеющий силой, которую не знал ни один бог до него — вновь отправился в Королевство. Он возвращался к Атее снова и снова, переписывая свою судьбу, как портной шьет новое платье.

В одной жизни он приходил к ней как поэт, в другой — как воин, в третьей — как таинственный чужестранец. Он учился на своих ошибках, откатывая время, как страницы книги, которые он переписывал заново.

Поначалу она отталкивала его. Затем — слушала. Затем — сомневалась. Жених мешал.

Жених умирал от болезней, от несчастного случая, в честном поединке. Слишком рано. Слишком неестественно. Девушка тосковала по павшему войну. И Килиан снова перематывал. Исправлял. Стирая лишнее, чтобы не осталось даже следа боли в её взгляде.

И наконец — получилось. Она стала его женой. В этом новом мире, где всё уже было когда-то — он сделал её своей, навечно. Для него каждый день был праздник первого взгляда. Первого поцелуя. Первой ночи. Всё было идеально, потому что было отредактировано.

Но пока Килиан наслаждался своей вырезанной из вечности сказкой, его братья жили иначе.

Элион устроил пир без конца. Смертные смеялись до смерти, танцевали до безумия. Каждый новый цикл он добавлял каплю разврата, грамм извращения, тень безумия — пока души жертв его не становились ломкими, как стекло.

Морэн превратил время в арену. Он запускал одну и ту же войну вновь и вновь — менял лишь детали. В одном витке предупреждал войнов, в другом — подкидывал оружие их врагам. Он наслаждался вариациями боли, исследовал гибель как искусство. Он следил за тем, как человек может умирать — быстро, мучительно, героически, бессмысленно.

Но однажды они ошиблись. Погрязнув в своих забавах, они не отмотали время до конца. Одна мелочь осталась нетронутой. И один человек — простой воин, тот, чья душа уже сгорала не первый раз — почувствовал.

Он помнил.

Один человек — простой воин по имени Кальдар — стал свидетелем не только битвы, но и спора богов. Он не должен был слышать, не должен был помнить… но помнил.

Он уже умирал. Его сын уже падал с башни — с криком, который рвал душу. Его жена уже горела в храме — в огне, который не оставлял даже праха. Он уже держал в руках меч, уже кричал от боли, уже погибал в сражениях. И всё это повторялось. Снова. И снова.

Но в этот раз — он запомнил. Что-то внутри него сломалось. Содрогаясь от ужаса, Кальдар пошёл туда, куда не ступала нога человека уже много лет — в храм Высших Богов. Он упал на колени и прошептал: «Если вы есть — помогите мне. Я схожу с ума.»

И боги ответили. Старшие, высшие, те, кто хранили мир в равновесии — разгневались. Их дети, рождённые от любви и хаоса, посмели исказить ход судеб, разорвать линию времени, захватили души людей, которыми не имели права владеть.

Из чёрного огня, тьмы и гнева самих богов был выкован меч. И даровано было Кальдару не только оружие, но и знание всех своих жизней. Он помнил каждую смерть. Каждую потерю.

Но взамен — он принял клятву: вернуть младших богов обратно в другой мир, откуда они пришли, и где им было место.

И Кальдар отправился на поиски. Он нашёл Элиона и Морэна в разгаре очередной битвы, бессмысленной и жестокой. Семь дней и семь ночей длился бой. Элион сводил его с ума восторгом, Морэн — подтачивал сомнениями. Но Кальдар держал в руках меч, который помнил удары, даже прежде чем они были нанесены.

И оба бога пали. Разбиты, стерты из этого мира. Но тишина не наступила. Клятва не сработала. Что-то было не так. Где-то, в каком-то уголке мира, ещё жил один из братьев.

Кальдар поднял взгляд к небу, и тень снова сжала его сердце. Он знал, кто это был. И знал, куда идти дальше.

Воин нашёл Килиана в сердце столицы. Тот больше не играл со временем. Он не возвращал дни, не переписывал реальность. Бог страданий жил — как человек, стал справедливым королем и любящим мужем. И королева— Атея, возлюбленная его — носила под сердцем его детей.

Кальдар сжал рукоять меча. Он пришёл, чтобы завершить клятву. Но Килиан не бросился в бой. Младший бог поднял руку — не в защите, а в просьбе, и открыл перед воином будущее. 'Если ты убьёшь её и детей, — сказал Килиан тихо, — моя скорбь станет новой чумой. Ни один человек не умрёт без боли. Все будут выть от невыносимой муки. Я — бог страданий, это мой дар.

— Я отдам тебе свою жизнь. Убей меня — и клятва исполнится. — продолжил Килиан. — Но взамен пощади её и моих детей.

Кальдар долго смотрел в его глаза. Войн колебался, но принял сделку. Килиан встал на колени, и меч вспыхнул тьмой. С последним ударом слетела голова царя, и замкнулась исполненная клятва, младшие боги исчезли, и меч исчез.

На следующее утро Атея проснулась одна. Она не помнила ни боли, ни трагедии. Только сон — о мужчине с глазами, в которых был весь её мир. Она знала: он был богом, он был отцом её детей. Но также знала и другое: её дети — наследники силы младшего бога, и они унаследовали силы своего великого отца. И будут дети её великими королями, и будут они править этим миром.

Стоило мне открыть первую страницу этой книги — как остального мира будто не стало. Сюжет затягивал, как сильное течение. Остановиться было невозможно. Ни после первой главы, ни после третьей. Я прочитала её всю — всю — за одну ночь, не отрываясь. А утром… с огромным трудом открыла глаза.

С одной стороны— Эва и мое врожденное чувство долга. С другой— изматывающая, липкая усталость, которой, в отличие от Эвы, не требовалось меня убеждать, усталость просто тянула мое тело назад, обратно в подушки.

Я умылась холодной водой, которая, по ощущениям, равнялась пощёчине. Несколько раз пощипала себя за щёки, добавляя живой розовый оттенок серому лицу. И всё же — собралась и отправилась на свою первую официальную встречу с юными дамами.

Я не питала иллюзий и не ждала лёгкой встречи. Семья моих родителей слишком скромна, чтобы кто-то боялся мне перечить. Многие из этих девушек куда знатнее меня по факту рождения, а за их честь всегда мог заступиться титулованный отец. Моё же нынешнее положение держится на одном-единственном факторе — на том, насколько сильно я способна влиять на мужа, которого сейчас в замке нет.

Зал, где проходило собрание, был уже полон. Девушки — разного возраста, кому-то только шестнадцать, кто-то и вовсе мои ровесницы, если не считать бремя прожитых лет первой жизни, — сидели на краешках стульев в ослепительно белых платьях, как лилии в парнике. У всех — серьёзные лица и слегка завышенные ожидания. Кто-то, возможно, надеялся услышать великие истины о династических браках, а кто-то просто мечтал покинуть зал.

Я окинула их взглядом и поняла: нет смысла придерживаться заранее составленного плана. Учительского опыта у меня не было, и по возрасту я была к ним ближе, чем любая классная дама, строгая и требовательная, которую они, скорее всего, боялись и одновременно презирали. Вряд ли я завоюю их внимание с первого слова. Вряд ли мой авторитет напугает их настолько, чтобы хранить тишину и слушать.

Поэтому я просто сказала слугам:

— Принесите, пожалуйста, чай.

Слуги замерли на мгновение, а потом поклонились и исчезли. Я обернулась к девочкам и указала на мягкие диванчики у окна, вдали от унылых парт.

— Предлагаю начать с простого: садитесь поудобнее. Сегодня у нас будет… менее формальная беседа.

В зале появились первые улыбки, и несколько младших девчонок подскочили к диванам. Первое напряжение будто спало с плеч — у них и у меня.

А может, всё не так уж и страшно, — подумала я.

— Давайте разберём примеры самых известных королев, — предложила я, когда все расселись с чашками чая. — Начнём с классики: дочь герцога из Северы и принцесса из Эсталии. Кто может сказать, в чём были политические предпосылки этих браков?

— Ну… об этом и так все знают, — лениво протянула леди Мариана Хоммей. Она сидела чуть в стороне, с прямой спиной и лёгкой полуулыбкой, которую обычно носят те, кто заранее уверен, что всё сказанное ими— правда, не подвергающаяся сомнениям.

— Отлично, — кивнула я. — Раз все знают, расскажите нам, леди Мариана, почему именно эти браки состоялись? Что стояло за ними кроме титулов?

Она на мгновение растерялась, чуть приподняла брови, но не ответила. В зале повисла тишина, прерванная только звуком фарфора, кто-то тихо поставил чашку на блюдце.

— Вы специально выбрали эти примеры, — резко сказала Мариана. — Чтобы часть девушек тут потеряли надежду стать королевой или обрести знатного мужа.

Это вызвало шёпот. Несколько девушек переглянулись. Кто-то улыбнулся в ладонь, кто-то наоборот — напрягся.

Я спокойно встретила её взгляд и мягко произнесла:

— Хорошо. Тогда давайте поговорим о других. Например, о королеве Аделине. Она была дочерью графа, но стала женой одного из королей. Кто знает её историю?

— Уже лучше, — не удержалась Мариана, вскинув подбородок.

Я улыбнулась — едва заметно.

— А вы знаете, как она стала королевой? — я посмотрела на лица собравшихся.

Никто не ответил. Тогда я продолжила, ровным, почти безэмоционнальным тоном:

— Король в то время испытывал серьёзные трудности. Внутренние советники раскололись, экономика рушилась, казна была пуста. А граф, отец Аделины, владел богатейшими землями. Торговыми путями, флотом и, главное — единственным портом, примыкающим к южному морю, где побережье было достаточно стабильным для постоянного судоходства.

Пауза. Я поставила чашку на стол и обвела взглядом собравшихся.

— Он предложил сделку. Деньги — в обмен на титул. После рождения наследников и закрепления статуса Аделины как королевы, граф пообещал переписать порт на имя своего внука. Порт, через который шла половина экспорта королевства.

Шёпот стих. Лица стали более внимательными.

— Так вот, — продолжила я спокойно, — я не отрицаю ни мечты, ни амбиций. Но моя задача — научить вас смотреть на всё трезво. Брак — это союз. Иногда — союз сердец. Но когда разговор идет о семьях королей и знати, почти всегда — расчёт. Между семьями, которые способны предложить друг другу поддержку в политике, в статусе, во влиянии или магический потенциал будущих детей.

Я сделала короткую паузу.

— У вас ведь у самой магический брак, миледи, — резко бросила Мариана, опираясь на подлокотник дивана. — Это же не вы с герцогом решили пожениться. Вы просто рискнули — пошли попытать судьбу. А его, насколько все знают, заставил король. Так что вам просто повезло.

— Сейчас многие проходят через магический брак. Осталось лишь договориться с королем, чтобы он выбрал именно ваш род для обязательного союза, и не забудьте попросить Его Светлость отправить на подобный ритуал герцога. — парировала я. А после в комнате повисла неловкая пауза.

И лишь когда тишина в комнате стала вязкой, как мёд. Я заметила, как несколько девушек прижали чашки к губам, чтобы спрятать улыбки или, наоборот, удивление. А потом — мои глаза встретились с Арианой. Она опустила взгляд. Щёки вспыхнули. Всё стало ясно. Значит, она откровенничала с подругами. И уже половина замка точно в курсе, что между мной и мужем холодный брак.

Мариана, почуяв кровь, не остановилась:

— И если муж вас не желает — это ещё не значит, что Его Величество не может влюбиться. Сильно и по-настоящему. Такой любовью, что заставит его изменить правила.

Вот теперь она перешла грань.

Я сделала вдох — медленно, чтобы не вспыхнуть. Я знала, что ждать извинений бесполезно. Но и терять лицо — не вариант. Я просто проигнорировала выпад о герцоге. Вскользь, как надоедливого комара.

— Любовь — замечательное чувство, — сказала я спокойно. — Но на практике куда важнее, чтобы семьи принадлежали к одному кругу. Это даёт девушке защиту. Она не будет чувствовать себя одинокой в новом доме. И всегда сможет рассчитывать на поддержку родных.

— И еще будущая невеста короля должна понимать, что королевой она ещё не стала, но уже говорит с герцогиней. — не удержалась и вставила я, запугивая девушек серьезным взглядом.

Я сделала паузу, отпив глоток чая.

— Но сердцу, конечно, не прикажешь, — добавила я уже мягче. — Это тоже надо учитывать.

Я поднялась и прошлась по залу, как будто просто сменить позу, на самом деле — чтобы встряхнуть себя, прогнать нарастающую головную боль, вызванную бессонной ночью и… упрямством одной слишком резкой леди.

— Давайте вернёмся к теме. Один из предыдущих королей взял в жёны принцессу из соседнего государства — как вы думаете, к чему это привело?

— Но ведь перед женскими чарами многие не могут устоять, — с усмешкой добавила леди Лиззи Сарз — даже если не видят в этом логики. Мужчины совершают подвиги ради женщин.

«Вот же, эти женские романы» — подумала я.

— Я уверена, что во всей истории найдется хоть один пример, где влюбленный король женился на дочери чиновника. Вы знаете такие примеры, миледи? — спросила меня Мариана.

В зале пронёсся лёгкий оживлённый шум, как будто кто-то снял крышку с котла. Мариана замолчала с видом победительницы. Остальные девушки начали оживлённо перешёптываться.

Я уже была готова ответить Мариане — спокойно, но жёстко. Слишком далеко она зашла. Но тут дверь распахнулась без предупреждения, и в комнату вошла женщина, от одного вида которой тишина повисла в воздухе.

Она была заметно старше меня, но на её лице почти не отразилось времени — гладкая кожа, большие карие глаза, густые ресницы, аккуратные губы, оттенённые мягким красным. Волосы, чёрные, как вороново крыло, были собраны в сложную прическу, открывая тонкую шею. Её платье — дорогое, с идеальной посадкой — подчёркивало все формы. Она выглядела так, будто вошла не в учебный зал, а на медленно разворачивающуюся сцену, где она была главной актрисой. Уверенная, собранная, бесспорно красивая. Женщина, о которой с лёгкостью могли шептать, будто она любовница самого короля.

— Вы абсолютно правы, леди Хоммей, — произнесла она с лёгкой улыбкой, обращаясь к Мариане. Голос её был насыщенным, с лёгкой насмешкой. — В истории действительно была всего одна дама — дочь младшего чиновника, — которая стала королевой, не могу назвать брак счастливым.

В зале пронёсся взволнованный шепот. Девушки начали перешёптываться, перебирая варианты: «король, наверное, был стар…», «может, он заболел…», «погиб слишком рано…»

Я, не сдержавшись, рассмеялась тихо — коротко, но искренне, поражаясь наивности собравшихся здесь леди. Поймав взгляд вошедшей дамы, я увидела в нём то же самое понимание ситуации, что зазвучало в моём смехе. Она продолжила, выдержав паузу:

— Она была королевой недолго. Всего один год. А потом… её уличили в измене.

Королева была казнена.

Одна из девушек, бледная и чересчур серьёзная, тут же осудила:

— Не стоило изменять самому королю…

— Согласна, — произнесла я, отложив чашку. — А ещё через месяц после казни, как вы наверное знаете, состоялась пышная свадьба Его Величества с принцессой из соседнего королевства.

Я встала, оглядела зал и, пользуясь моментом, когда все были заинтригованы и внимательно слушали, мягко перевела тему:

— Если хотите, можем как раз обсудить политические успехи этого брака. Он был заключён не только ради наследника, но и ради укрепления внешних границ. Угадаете, какие именно блага принес этот союз королевству?

Неловкий смех, напряжение и яд ушли из зала. Всё вновь вернулось в нужное русло.

Я бросила короткий взгляд на женщину, что вошла. Она чуть склонила голову. Просто дама, умеющая появляться в нужный момент — и давать руку помощи в такой ситуации.

Девушки собирались быстро, но старались сохранять достоинство. Одна за другой они выходили из зала, словно рой белых бабочек, разлетающихся по ветру. Их ждал обед в общем зале, а после — групповая прогулка к озеру. Во дворце снова оживлённо шептались: после отъезда герцога Терранса и графа Дюрана, король временно отменил турниры и танцы, и каждая мелочь снова обрела вкус важности.

Я пыталась не обращать внимания на шёпот за спиной. Их взгляды и перешёптывания были не направлены в учебные справочники или баллады. Они были направлены на меня, на мою жизнь. Слишком много слухов было озвучено. И особый интерес был направлен на то, что по их мнению, происходило в спальне герцогини и герцога Терранса.

— А говорят, герцог был щедр со своими любовницами, — прошептала одна из девушек тихо, но всё ещё громче, чем стоило говорить на такие темы.

Я обернулась. Спокойно. Но очень внимательно. Мне действительно хотелось запомнить это лицо.

Прежде чем я успела что-либо сказать, та самая леди, что появилась в разгар урока, с лицом знатной дамы, обернулась и резко оборвала:

— Следите за языком, юная леди. Некоторые мысли лучше держать при себе.

Тишина упала резко, как крышка сундука.

— Приятного дня, Ваша Светлость, — услышала я на прощание, и не разобрала, кому именно принадлежала фраза.

Я выдохнула. Голова ныла от недосыпа, спина болела от неудачной позы, а нервы, как струны, натянуты до предела. Но я всё ещё стояла — и не позволила себе показать свою слабость, уязвимость перед этими комментариями.

Когда за последней из девушек закрылась дверь, в комнате наконец стало по-настоящему тихо. Я не успела насладиться этой тишиной — та самая дама, эффектная, уверенная, собранная, направилась ко мне с лёгкой улыбкой на лице.

— Позвольте представиться, Ваша Светлость, — сказала она. Голос был бархатным, но с лёгкой прохладой, дерзкий и по-настоящему живой. — Леди Бриджит Саффолк. Я дама двора, вдова. Мой супруг, младший брат графа Саффолка, погиб пять лет назад. С тех пор я жила некоторое время во дворце.

Я пыталась вспомнить хоть что-то о ней. Ни в этой жизни, ни в прошлой — леди Бриджит мне не встречалась. Ни по имени, ни по лицу.

Она заметила мою заминку и мягко усмехнулась, будто читала мои мысли:

— О, вы, наверное, пытаетесь вспомнить, где мы могли пересекаться. Не переживайте, вы не обязаны знать меня. Я давно покинула двор. Живу на юге. Мне принадлежит уютный дом у моря… И каждое утро я совершаю прогулку вдоль берега, наслаждаясь видом и согреваясь на солнце.

— Звучит замечательно, — ответила я с вежливой улыбкой. — Но всё же… я рада, что вы не остались у моря.

— Ах, благодарю, — кивнула она. — Меня попросили помочь. Но конечно, и я не могла упустить возможность стать свидетелем важных событий. Слухи о свадьбе Его Величества. Атмосфера, знаете ли, пропитана предвкушением.

— Сейчас здесь происходят такие… и правда, интересные вещи. — лишь пожала плечами я, все ещё с любопытством разглядывая леди Бриджит.

Я сидела в гостиной наших с герцогом покоев, устроившись с ногами в кресле, и уже добралась до третьей книги, которую мне порекомендовал лорд Дербиш. Нужно признать, он оказался не только приятным собеседником, но и настоящим поставщиком изысканных рукописных сокровищ.

— Ну что, Ваша Светлость, — обратился он ко мне, встретив меня в одном из коридоров дворца, — понравилась ли вам та самая голубая книжечка? Поняли ли вы её смысл?

Я подняла глаза и, слегка улыбнувшись, ответила:

— Вижу в этом мифе, как и во многих других, довольно изящное объяснение такому потрясающему явлению, как дежавю. — Я сделала паузу, а потом добавила с невинным видом: — И, конечно, ещё одно доказательство, что многие мужчины не способны сделать всё правильно с первого раза.

Лорд Дербиш усмехнулся и, чуть подавшись вперёд, подхватил:

— Ну да, ну да… Вместо душевных разговоров и знаков внимания к чувствам женщин мы, мужчины, лучше найдём способ перемотать время назад.

Я поймала его взгляд. И в этот момент между шуток — что-то щёлкнуло в голове. Эта параллель с моим собственным перемещением во времени была слишком очевидной, чтобы её не заметить. На мгновение я заподозрила: а вдруг он… такой же, как я? Вдруг все эти книги — намёки, осторожные попытки проверить, пойму ли я?

Но вторая книга, которую он мне одолжил, оказалась вовсе не о магии. Основным сюжетом стал долгий, обстоятельный путь младшего сына графа к южным землям, и текст был изложен сухим текстом, напоминающим дневниковые заметки. Никаких тайн, никаких путешествий во времени, никаких заклинаний.

Сейчас я держала в руках любовный роман, третья книга, полученная мною от писаря Его Величества. Роман наполнен подвигами благородного рыцаря во имя прекрасной леди, и снова — ни единого слова о магии, ни намека о путешествиях во времени. Я уже почти перестала искать скрытые смыслы в каждой строке и просто наслаждалась чтением… но при этом когда могла, наблюдала за лордом Дербишем, старалась найти в его поведении хоть какие-то странности.

Он, казалось, был совершенно в своём мире, делал только то, что ему выгодно. Ничего подозрительного. И всё в интересах королевства.

А когда лорд Дербиш увидел во дворце со мной леди Бриджит, он буквально просиял— так, что я почти уверилась: это он и пригласил её сюда. Вероятно, решил, что мне понадобится помощь. И я была благодарна ему за это.

Только я подумала о леди Бриджит, как дверь в гостиную распахнулась. Эва едва успела показать свой привычный вежливый поклон и объявить о гостье, как за её спиной показалась сама Бриджит, она влетела в комнату — вся в движении, с бутылкой и кубками, как будто опаздывала на собственный праздник.

— Я не знаю, как у вас, Ваша Светлость, хватает терпения проводить с этими дамами полвечера в душной комнате, да ещё и заниматься шитьём, — произнесла она, уже проходя к столику.

На удивление мы быстро нашли общий язык: у нас совпадали взгляды на жизнь, чувство юмора и любовь к книгам. Я даже не заметила, как привыкла к её обществу по вечерам.

— Леди замечательные, — заметила я, улыбнувшись.

— Да, да, почти все замечательные, — согласилась Бриджит, — но парочку из них не заметить просто невозможно.

Мне даже не пришлось уточнять, кого она имеет в виду. Леди Мариана Хоммей уже не раз пыталась уколоть Бриджит упоминаниями о её семье и финансах. Леди Лиззи Сарз с готовностью подпевала ей, и вместе они умели подбирать слова так, что любой выпад казался «случайным». А остальные девушки подпевали основным зачинщицам, а иногда и вовсе перехватывали первенство.

А вот ко мне отношение юных дам наоборот улучшилось, что вызывало только большее опасение. Девушки всегда милы, всегда спешат узнать как мои дела и поделиться последними сплетнями и новостями.

Бриджит между делом кивнула Эве, указывая на стол, и без лишней суеты — явно не в первый раз — откупорила бутылку так, как это обычно делают мужчины или слуги, она ловко срезала ножом смолу и выкорчевала деревянную пробку умелым движением.

— Вот, что я понимаю под фразой «вечер в хорошей компании», — бросила она, наливая напиток в кубки.

— Честно, не могу поверить, что вы старше Марианы всего на один год, — сказала леди Бриджит, покачав головой. — Вы настолько разные. С вами я не чувствую разницы в возрасте, а при разговоре с леди Марианой наша десятилетняя разница уж слишком бросается в глаза.

— Да бросьте, — усмехнулась я. — Я уверена, она очень умна.

— Конечно, умна, — согласилась Бриджит. — Она станет любовницей короля. Помяните моё слово.

Я так сильно поперхнулась после этих слов, что несколько секунд не могла отдышаться.

— Что? — удивилась Бриджит, склонившись ко мне.

— Нет, она, конечно, старается привлечь внимание Его Величества, — ответила я, всё ещё кашляя. — Даже её выбор цветов — этот протест против правил, юношеский максимализм — уже выделяет её. Но любовница?..

— Вы рассмешили меня, — расхохоталась Бриджит, запрокинув голову.

Она сделала глоток вина и, уже более серьёзно, продолжила:

— Какой протест? Лорд Хоммей с трудом удерживает свои позиции. Его поддерживают лишь несколько магов из совета, без земель и доходов. Денег нет, ресурсов нет. Иногда ему удаётся заручиться поддержкой Ордена, но на этом всё.

— Это лишь подтверждает мои слова, — возразила я. — Короля им не достать.

— Не жена, — спокойно уточнила она. — Она хочет быть любовницей. Красива, молода… И жёлтые платья на незамужней девушке — это не знак протеста или мести гипотетическому мужу. Это знак того, что верность для неё не ценность. Она уже готова к тому, что король будет изменять — с ней.

Она снова сделала глоток, а потом, прищурившись, глянула на меня с вызовом:

— Давайте заключим пари. На желание. Леди Мариана будет танцевать с королём на завтрашнем торжественном ужине с танцами.

Я молча вздохнула. От обычных ужинов я иногда могла увильнуть под предлогом тоски по мужу, но от этого вечера мне не уйти. Сам король пригласил меня, заметив, что скромность и верность женщину красят, но должен быть и живой интерес к жизни.

Эва ловко расправляла юбки моего платья, а я, сидя перед зеркалом, смотрела на своё отражение так, словно пыталась угадать, какой сегодня окажусь в чужих глазах. Торжественный ужин с танцами… в другое время это могло бы радовать, такой шанс попробовать повеселиться вместе с мужем.

Герцог снова в отъезде, и от этого чувство неуверенности и опасности, посещало меня чаще, чем того стоило опасаться на самом деле. Я невольно перебирала в голове, как должна себя вести жена, оставшаяся в замке одна. Достаточно ли я улыбнусь, чтобы не показаться надменной? Но и слишком открытой быть нельзя — тут же начнут шептаться, что тоска по мужу улетучилась. Должна ли я танцевать? Или лучше остаться наблюдательницей, сохраняя образ верной супруги?

Я повторяла себе, что придётся весь вечер держать лицо. Мысль о том, чтобы пропустить этот ужин посещала меня не раз, но личное приглашение короля так просто не игнорируют. Да и Ариану я оставить одну не могла, тем более без старших членов семьи ей там не место. В конце вечера, я просто убедила себя, что смогу найти пару приятных для меня собеседников.

— Ваша светлость, поднимите подбородок, — напомнила Эва, осторожно закалывая локон. Её руки двигались быстро, но без суеты, словно она знала, что мне сейчас нужно чуть больше времени, чтобы прийти в себя.

Мы с Арианой спускались по каменной лестнице, и я чувствовала, как гости, ожидавшие своей очереди войти в зал, начинали украдкой смотреть в нашу сторону. Даже при отсутствии моего мужа в замке наш титул оставался весомым, и потому нас представят королю одними из первых.

Лёгкая, почти детская радость Арианы от предстоящего вечера странным образом оттеняла моё собственное настроение. Она была в нежно-голубом платье с тонкой серебряной вышивкой по лифу, и шагала чуть быстрее, чем подобало. Ей хотелось скорее оказаться в шумной, сверкающей толпе.

Но перед самой дверью в зал я заметила, как её плечи едва заметно дрогнули, и почувствовала, что рука напряглась. Я тихо, почти незаметно для посторонних, взяла Ариану под руку, помогая замедлить шаг. Мы обменялись коротким взглядом — я с лёгкой поддерживающей улыбкой, она с благодарностью.

В этот момент глашатай, раскатисто и торжественно, возвестил:

— Её Светлость, герцогиня Терранс, и леди Ариана Терранс!

Двери в бальный зал распахнулись, впуская нас в золотистый свет свечей, музыку и атмосферу веселья.

За троном и центральным столом тянулись тяжёлые гобелены с гербом королевского рода. По обе стороны — яркие штандарты влиятельных сеньоров и крупных лордов, словно напоминание, что этот вечер — не просто ужин и танца, а важное собрание влиятельных людей. Нам с Арианой предстояло занять крайние места за королевским столом.

Мы подошли вплотную к Его Величеству, синхронно присели в реверансе, на мой взгляд, получилось достаточно изящно. Я шагнула чуть ближе, склонила голову и пожелала королю приятного вечера.

На моё удивление, его взгляд скользнул по мне с ног до головы, задержавшись на лице:

— Рад видеть вас на этом ужине, Ваша Светлость. И рад, что, несмотря на отсутствие мужа, вы всё же присоединились к нам, — сказал он, чуть наклонившись, и посмотрел прямо в глаза. — Не тревожьтесь, скоро ваш супруг вернётся.

— Леди Ариана, вы прекрасно выглядите, — добавил он, отпуская нас занять свои места.

Глашатай тем временем продолжал выкрикивать имена. Среди представленных оказался и граф Дюк — к счастью, за столом напротив, — и главный служитель Ордена.

Наконец раздалось:

— Двери для всех гостей открыты! Все гости могут войти!

В зал, словно прилив, хлынула толпа — с поклонами и формальными приветствиями они стекались к трону, затем хаотично рассаживались, стараясь занять места поближе к влиятельным фигурам. В этой пёстрой реке лиц я сразу заметила своих родителей, а чуть в стороне — дорогую подругу Бриджит.

Я медленно оглядела зал, позволив взгляду скользить по лицам, нарядам и отблескам поднятых кубков. Первой, кто привлёк моё внимание, стала леди Мариана. Сегодня она выбрала для вечера роскошное платье из тончайшей белой ткани — нежное, почти воздушное, с изящным декольте, подчёркивающим её хрупкую шею и тонкую талию. Лёгкая улыбка, чуть опущенная в знак поклона голова, взгляд, полный скромности… и уже целый круг поклонников за её столом.

Но, несмотря на внимание со всех сторон, её глаза снова и снова возвращались к одной фигуре — к королю. Я нахмурилась. Неужели Бриджит была права?

Я нашла взглядом короля Людвига. Он стоял на возвышении у трона, высоко подняв подбородок, величественный и неподвижный, словно статуя. Его глаза лениво скользили по залу: мимолётная остановка на группе дам, затем — на военных, потом на паре, уже готовой к танцу. Рядом с ним, слегка наклонившись, стоял один из советников — сухощавый, всегда облачённый в безупречно чёрный камзол. Он что-то быстро и негромко говорил, и король в ответ чуть заметно кивнул, не меняя невозмутимого выражения лица.

Чуть в стороне, за спиной дочери, я заметила лорда Хоммея с кубком в руке. Его глаза следили за королём с хищной сосредоточенностью, а всё тело — от чуть выдвинутого вперёд плеча до напряжённых пальцев на ножке стакана — выдавало готовность в любой момент подойти и заговорить. И всё его поведение так и кричало, о зудящем ожидании.

После продолжительного застолья начались танцы. Ариану пригласил сын одного из восточных герцогов, и она, улыбаясь, позволила увести себя в середину зала.

Лорд Дербиш в это время был поглощён оживлённой беседой со служителями Ордена и почётными членами совета. А вот леди Бриджит скучала так же откровенно, как и я.

Я поднялась со своего места, намереваясь направиться к подруге, но едва успела сделать пару шагов, как за спиной раздался знакомый голос.

— Я был невероятно расстроен, узнав, что вы, герцогиня, покинули свои земли и предпочли жизнь при дворе… сельскохозяйственным исследованиям, — голос графа Дюка раздался за спиной, и в следующее мгновение он ускорил шаг, обогнал меня и почти встал на пути, вынуждая остановиться.

Я мельком, стараясь не привлекать всеобщего внимания, посмотрела на мужчину, который так ловко и почти невинным движением перекрыл мне путь. Граф Дюк был высок и держался так, словно весь зал принадлежал ему. Его фигура — стройная, но крепкая, выдавала привычку к тренировкам, а не к праздному веселью. Но он и не был массивным, как опытный воин. Лицо красивое, будто высеченное из камня: прямой лоб, высокие скулы, светлые глаза, в которых легко читалось и веселье, и насмешка, а иногда, и расчет. Немного небрежные пряди упали на его лоб, придавая облику дерзкую непринуждённость.

Красив, как король, — поймала я себя на этой мысли, хотя тут же поспешила отогнать её. Но от взгляда не укрылось, сколько дам в этом зале украдкой посматривают на графа с живым интересом. И как многие из них с раздражением и острой завистью скользят глазами по мне.

— Ну что вы, — я ответила с лёгкой улыбкой, стараясь, чтобы голос звучал ровно и спокойно. — Уверена, эксперименты продолжаются и без меня. Господин Леннокс, должно быть, уже приобрёл у вас не одну сеялку.

— Ах, ваша верная свита, — в голосе графа мелькнула насмешка, хотя глаза оставались внимательными, почти оценивающими, как у охотника. — Позвольте сообщить: оба ваших управителя деятельны до невозможности. Дороги, поля, сигнальные башни… Я и подумать не мог, что за столь короткое время возможно столько преобразований. Куда ни глянь — всё строится, всё меняется.

— Я безумно рада это слышать, — ответила я, не позволяя себе сбиться с вежливого тона, — и с радостью вернусь в родовой замок Террансов, как только герцог завершит свои дела во дворце.

Я ощутила, что настал удобный момент закончить разговор. Руки сами приготовились к движению — лёгкому прощальному поклону. Но стоило мне едва склонить голову, как граф Дюк сделал шаг ближе. Его тень накрыла меня, он чуть наклонился, и в этом движении не было ни капли случайности: он всем своим видом показывал, что разговор окончен быть не может.

— Возвращайтесь прямо сейчас, — он чуть подался ко мне, будто намеренно сокращая расстояние и стараясь поймать мой взгляд. Его голос звучал низко, уверенно, словно приказ, а не предложение. — Дела пойдут куда быстрее. Тем более… — уголки губ изогнулись в хитрой усмешке, — я назначил цену на сеялки господину Ленноксу в полтора раза выше, чем вам. Думал, вы сами навестите меня, чтобы урегулировать этот вопрос.

— Но, как видите, — я сделала полшага назад, вернув привычную дистанцию, — я здесь с мужем.

Музыка в зале становилась всё громче, пары выходили на середину зала, кружась в танце. Но я ощущала на себе взгляды — не прямые, а почти незаметные, косые взгляды, стоит посмотреть на этих людей, как они снова делали вид, что заинтересованно смотрят на фрески и шторы. Но меня не покидало чувство, что любопытные придворные уже шепчутся, следя за каждым движением.

Граф не мог быть так слеп, чтобы не понимать, какие слухи и разговоры может посеять наша беседа. Он слишком заметен. Он необычайно красив, слишком яркая фигура для того, чтобы его общество оставалось без внимания. Если бы я провела полвечера рядом с лордом Дербишем или любым другим пожилым советником — никто бы и слова не сказал. Но две минуты общения с графом Дюком могли обернуться сплетнями, которые подорвут и без того хрупкое равновесие моего брака.

— А я так понимаю, что его здесь сейчас нет, — произнёс граф неожиданно резко, словно в его словах звучал не просто упрёк, а зашифрованный намёк.

Я глубоко вдохнула и сохранила спокойный тон:

— Не переживайте. В скором времени он вернётся. А пока… я пойду пообщаюсь с подругой.

— Оставьте, — его голос прозвучал сухо, почти холодно. — В этом замке у вас нет друзей.

Он смотрел прямо на меня, и в этом взгляде было что-то тревожное, не то предупреждение, не то угроза. И прежде чем я успела возразить, за моей спиной раздался знакомый голос — сладкий, приторный, словно плохой музыкант мучает струны, а уши уже ноют. Я знала этот голос и не скажу, что он был мне приятен.

Он не нравился мне с самого детства.

— Дорогая доченька, герцогиня Терранс, — протянула знакомым, сладковатым голосом мачеха. Она, как всегда, держала отца за локоть, словно боялась выпустить его из рук даже в толпе. На нём был насыщенно-зелёный камзол, подчёркнутый тёмным поясом — строгий, достойный. А она… мачеха, в отличие от него, выбрала платье, которое невозможно было не заметить: яркая ткань, пышные рукава и чуть вызывающее декольте. Она словно наслаждалась тем, что её наряд тянет взгляды к себе, даже здесь, в окружении высшей знати.

Её глаза чуть сузились, когда она заметила, кто стоит рядом со мной. Улыбка стала мягче, почти ласковой. Пока отец поприветствовал меня, мачеха тут же попросила быть представленной лорду.

— Ох, дорогой граф Дюк, — обратилась она с наигранным восхищением, чуть наклонив голову. — Приятно знать, что соседи моей дорогой дочери уже успели стать ей близкими друзьями. Не хотела прерывать вашу беседу… — она опустила глаза, будто виновато, но слишком искусно, чтобы это выглядело искренне.

И в тот момент я впервые за всё время посмотрела на ситуацию со стороны и — к собственному удивлению — испытала облегчение. Теперь это была не беседа между мной и графом, а компания. Пусть и нежеланная.

— Дорогая леди, — граф Дюк чуть наклонился к мачехе, улыбнувшись тем самым вежливым, но теплым взглядом, что не оставлял сомнений: он умеет обольщать, когда того хочет. — Вы ничего толком не прервали. Я как раз приглашал вашу дорогую дочь на танец.

Я почувствовала, как все взгляды вокруг будто стали тяжелее. Танец с ним — значит дать повод для разговоров. А я не могла позволить себе стать центром очередных сплетен. Мельком оглядев зал, я искала спасительный предлог для отказа. Может быть, весточка от сестры? Или семейный разговор с отцом?

Я посмотрела на мачеху в надежде, что она поймёт мой взгляд и подбросит подходящую отговорку. Но та только закивала, повторяя свои извинения и перемешивая их с напыщенными пожеланиями прекрасного танца, словно подталкивала меня прямо в руки графа.

Я заметила Ариану, которая только что завершила свой танец и уже спешила ко мне. Её лёгкие шаги выдавали нетерпение, но девушка всё же вежливо опиралась на руку знатного юноши. Сын восточного герцога — будущий хозяин обширных земель — смотрел на младшую сестру герцога Терранса так, словно она была единственной девушкой во всём зале. Его взгляд был полон юношеского восхищения, и Ариана, сияя улыбкой, явно наслаждалась этим вниманием.

— Простите, — сказала я, подавая знак Ариане приблизиться, — я, наверное, останусь с сестрой мужа. Ей, должно быть, захочется отдохнуть после танцев.

Ариана радостно подскочила ко мне. Щёки её горели, глаза светились счастьем, но, несмотря на внимание юноши, её взгляд то и дело возвращался к графу Дюку. Его осанка, высокий рост, уверенное обаяние — всё это словно тянуло взгляд юной девы к себе.

Граф заметил это мгновенно. Он склонился к девушке, оставляя лёгкий поцелуй на её руке:

— Все любят танцы, — сказал он, и голос его прозвучал чуть мягче, чем в мою сторону.

— О да! — вспыхнула Ариана, заглядывая ему прямо в глаза. — Танцы — это потрясающе. Очень рекомендую!

Я видела, как её плечи дрожат от восторга, и понимала: для Арианы одно только внимание такого человека уже было чудом. Я знала, что юные леди давно составили список желанных женихов, и граф Дюк там занимал отнюдь не последнее место.

— Вот видите, — граф выпрямился и снова обратил внимание на меня. — Леди Ариана Терранс уже повеселилась вдоволь и рекомендует нам присоединиться. Так что, миледи, теперь ваш черёд.

— Конечно, милая, иди, — тут же подхватила мачеха, с той самой маской заботы, что всегда скрывала её истинные намерения. — Не стоит так поступать с самим графом. Мы с отцом подождём тебя здесь.

В её словах прозвучала сладкая усмешка — приказ, завуалированный заботой.

— Ну вот и отлично, — подытожил граф, протягивая ко мне руку. — Я думаю, ваша матушка с радостью присмотрит за юной леди Арианой. А вы, миледи, не станете во второй раз прилюдно отказывать мне в танце. Иначе я могу счесть это оскорблением. — сказал граф и улыбнулся мне одной из своих лучших улыбок.

Я была возмущена, но решила не привлекать к нам лишнего внимания и всё же положила ладонь в руку графа. Его пальцы едва коснулись моей перчатки — без лишнего давления, но так, чтобы ни у кого не возникло сомнений, что приглашение принято. Мы медленно двинулись к центру зала, где уже собирались пары для нового танца.

Музыканты готовились: лютни звенели, флейты переговаривались между собой, а в зале гул голосов то поднимался, то стихал. Кто-то смеялся за столами, кубки громко сталкивались, слуги сновали меж людей, разнося вино и блюда. Но когда первые ноты зазвучали, шум отступил, и внимание собравшихся сосредоточилось на танцующих.

Я позволила графу повести меня в фигурах танца, но держала себя отстранённо. Каждый мой шаг был осторожен, каждое движение — чуть холоднее, чем следовало бы. И он, к моему удивлению, не пытался нарушить эту границу: держал дистанцию, не позволял себе лишнего и лишь изредка задерживал на мне взгляд — пристальный, изучающий.

— Что вам от меня нужно, дорогой граф? — спросила я тихо, когда фигура танца позволила нам приблизиться. — Вы снова ставите меня в неудобное положение.

— Я хочу лишь повторить, — его голос был низким и почти спокойным, — у вас здесь нет друзей.

Его взгляд скользнул мимо меня по залу: на короля, величаво восседавшего в окружении советников; на членов Ордена; на лорда Дербиша, спорившего с кем-то у бокала вина; на семью Хоммей; и чуть дольше задержался на леди Бриджит, беседовавшей с дамами; и снова вернулся к членам моей семьи.

— Все, кто вас окружает, ненадёжны, — продолжил он. — Они не желают вам добра.

— А вы, значит, желаете? — я подняла бровь. — Хотя сами же усугубляете моё положение?

— Да бросьте, — граф чуть качнул головой, ведя меня в новом повороте. — Кому-то из них не нужен повод. Если не танец, то разговор. Если не разговор, то один взгляд, который можно истолковать как угодно. Эти люди не нуждаются в причинах.

— Вы хотите, чтобы я испугалась?

— Я хочу, чтобы вы были благоразумны, — отрезал он и снова мягко подхватил мою руку в фигуре танца. — Вернитесь в герцогство, займитесь хозяйством. Там вы будете в безопасности.

— Вы так уверены, что мне здесь угрожает опасность?

— Здесь опасность угрожает каждому, — его глаза на миг блеснули чем-то жёстким. — Но у вашего мужа врагов больше, чем у других. И если не достанут его… достанут вас.

Музыка перешла на более быстрый ритм, пары закружились. Я, стараясь сохранить спокойствие, и задала вопрос:

— Почему я? Почему вы предупреждаете меня?

Граф замолчал на секунду, будто взвешивал, стоит ли говорить дальше. Затем тихо произнёс:

— Потому что вы слишком заметны. И вы мне нравитесь, Оливия… как человек.

Чуть запнувшись, добавил он. Но его слова прозвучали неожиданно искренне.

Как только его основная мысль дошла до меня, я почувствовала, как грудь сдавило от беспокойства. Первым делом я обернулась, ища глазами Ариану. Девушка всё ещё находилась рядом с моими родителями: её спина была пряма, руки сложены на коленях, но по выражению лица было видно — она не наслаждается этим обществом. Её взгляд то и дело возвращался ко мне и графу Дюку, и в её юных глазах читалась тревога.

— О, нет, не переживайте, миледи, — голос графа был слишком лёгким для столь серьёзных слов. — Все члены семьи Терранс умеют добиваться своего. Ариана — часть этой семьи с самого рождения. Я почему-то уверен: у маленькой леди всё будет хорошо.

— Я боюсь, — ответила я, стараясь держать голос ровным, — вы ранили её чувства, пригласив не юную девушку, а меня — замужнюю женщину.

Он чуть склонил голову, будто играя в вежливость, но глаза блеснули решимостью:

— Ещё раз повторю: Ариана такая же, как её брат.

— Не будьте так категоричны к шестнадцатилетней девушке, — не выдержав, произнесла я чуть громче, чем следовало. — И оставьте в покое мою семью и тех, кто работает на нас. Ни господин Леннокс, ни Ариана ничего подобного не заслужили.

Музыка подходила к концу. Зал замедлялся в унисон с мелодией: пары делали последние повороты, смех и хлопки возобновлялись у столов, запах вина и специй снова накрыл пространство. Я остановилась, лишь раз взглянув в его глаза:

— Пожалуйста, граф Дюк, — сказала я тихо, почти шёпотом, и выдернула руку из его ладони, кланяясь в завершение танца.

Следующие несколько танцев я провела с членами совета.

Первым моим партнёром оказался добродушный мужчина средних лет, с красным лицом и густыми усами, который, слегка запыхавшись от танца, увлечённо рассказывал о любимом варенье своей жены. Его слова сбивались с ритма музыки, но глаза светились теплом и простотой. Он то и дело повторял, что я сильно напоминаю ему его родную дочь, и это сравнение, неожиданное в такой напряженной обстановке, показалось мне почти утешительным. С ним я чувствовала себя в безопасности, пусть разговор и был до нелепости обыденным.

Еще один танец я танцевала с лордом Дербишем, как всегда обсуждая книги. Я с нетерпением ожидала следующей поставки этих рукописных сокровищ. Я практически позволила этому человеку самостоятельно определять мои читательские интересы. И все книги были такими любопытными, что я забросила учебники о магии, которые бережно хранила в своей комнате.

Следующий партнёр оказался куда менее безобиден. Член совета — высокий, сухой, с тонкой морщинистой кожей и холодным взглядом — держал меня чуть крепче, чем следовало. Его вопросы были завуалированы, но смысл прозрачен: «Счастливы ли вы в браке?» — начал он, прощупывая уровень моего влияния на мужа.

А после моего положительного ответа почти без паузы добавил: «Как представительница семьи с магическим потенциалом, вы могли бы замолвить словечко за определённых людей перед вашим супругом».

Я невольно улыбнулась, но улыбка вышла жёсткой. Пришлось отвести глаза, спрятать неловкость за смехом.

— О, боюсь, вы переоцениваете мои таланты, — сказала я, наигранно смущаясь. И после паузы добавила:

— В политике я не смыслю ровным счётом ничего. Даже если решусь донести мысль до супруга, она наверняка прозвучит не так, как задумывалось. Может получиться обратный результат. — я постаралась пресечь все подобные попытки в будущем. И судя по недовольному лицу моего собеседника, я достигла своей цели.

Я предложила вернуться к более безопасным темам — о погоде, о новых виноградниках, о музыке, которая играла в зале. Но советник не поддержал мою попытку разрядить атмосферу между нами. Танец оказался слишком длинным, и последние шаги мы сделали в гнетущей тишине, каждый думая о своём.

Как только я освободилась от этого навязчивого и, прямо скажем, неприятного внимания, то поняла — с меня хватит. Ещё один танец, ещё одна вымученная улыбка, и я взорвусь. В голове мелькнула соблазнительная мысль: бросить всё и уйти в наши покои прямо сейчас.

Но Ариана продолжала кружиться в танце, смеясь в компании своих новых, старых знакомых, и глаза её сияли так, что прерывать этот вечер ради моей усталости было бы жестоко. Леди Бриджит тоже была приглашена, её тонкая фигура скользила по залу в объятиях партнёра, и она бросала мне издалека извиняющуюся улыбку.

Мне же не оставалось ничего другого, кроме как укрыться от нескончаемого внимания — пройти к столу или лавкам у стены, где можно было бы спрятаться хотя бы на несколько минут. Сделать вид, что я проголодалась и увлечена едой.

И странное, почти детское чувство нахлынуло на меня — желание спрятаться. Я решила укрыться за ширмой, которая ещё оставалась в зале после вчерашнего представления театральных артистов. План был прост: дождаться конца мелодии, забрать Ариану и тихо уйти в наше крыло. Хватит с меня бесед и притворной любезности, а с Бриджит я поговорю позже, когда вокруг не будет сотни ушей.

За ширмой оказалась узкая лавка для одного. Я с трудом протиснулась и присела, чувствуя себя нелепо. Страшно подумать — я, герцогиня, прячусь, как провинившаяся девчонка. Но это укрытие оказалось неожиданно уютным, и я не хотела его покидать.

Я поправила тяжёлую ткань ширмы, аккуратно придвинула декорации, которыми был заслонён второй проход в зал, оставив себе путь к отступлению. Я понимала: это маленькое тайное убежище в зале не останется надолго моим. Рано или поздно какая-нибудь пара молодых людей тоже оценит «прелесть» этого места.

Я облокотилась на холодную каменную стену, прикрыла глаза и позволила музыке и шуму бала поглотить себя. Струны визжали и пели, кубки стучали, чей-то смех рвался сквозь общий гул. Но прямо рядом, почти у самой ширмы, раздались шаги.

Две дамы остановились так близко, что их голоса, приглушённые шелестом платьев, донеслись до меня отчётливо.

— Я устала от всего… Он не обращает на меня внимания. Словно меня нет. — голос дрогнул, и в нём слышались сдерживаемые слёзы.

— Ты сама выбрала этот брак, дала согласие— отозвалась вторая, устало, но без злобы. — Ты знала, что замужем за влиятельным человеком всегда трудно. Это участь может коснуться даже лучших из нас.

— Но я не могу больше терпеть это унижение, — первая почти прошептала, и её голос стал ещё моложе, почти девичий. — Я хочу быть для него единственной… лучшей. Я уверена, у него есть любовница. Он так часто уходит «по делам»… Наверное, к ней.

Я напряглась. В словах молодой женщины была такая наивность, такая горечь, что сердце сжалось. Голос казался мне знакомым, я точно слышала его раньше. Но слёзы и печаль искажали звучание, и я никак не могла вспомнить, кому он принадлежал.

— Посмотри внимательно, — снова раздался более взрослый, строгий голос за ширмой. Он прозвучал так близко, что я вздрогнула и задела рукой декорацию. Шелест ткани мог выдать меня и мою неуклюжесть, но громкая музыка и смех перекрыли звук. Дамы не заметили меня.

— Открой глаза, — продолжала женщина. — Может быть, твой муж и не пылает страстью к тебе. Может, он холоден и немногословен. Но он не выставляет тебя на посмешище. Он не приводит любовниц за руку в общество, не одаривает чужих женщин вниманием в зале. Сравни сама: посмотри вокруг — сколько дам вынуждены терпеть любовниц своих мужей рядом с собой, в этой самой комнате.

Я слышала, как юная леди всхлипнула, почти беззвучно.

— Одни жены выбирают войну, — голос старшей стал жестче, словно она отчитывала не леди, а испортившую платье служанку, — одну за другой уничтожают соперниц. Другие принимают судьбу и живут так, словно ничего не случилось. Так или иначе, они находят способ держать голову высоко. А ты? Ты плачешь из-за того, что твой муж просто холоден?

Юная леди снова всхлипнула громче.

— Повторю ещё раз, — теперь в её словах слышалось почти шипение, — будь благодарна. Холодный муж — не унижение. Пусть у него будут любовницы, но в тех местах, куда не доходят твои уши и глаза. Пока двор не в курсе — ты счастлива. Всё лучше, чем услышать от чужих людей о его изменах… или, что хуже, оказаться предметом насмешек всего двора. Поняла меня? Соберись.

Её слова хлестали, проникали глубоко в сердце. «Муж холоден». «Любовница».

— Нет… нет, ты не понимаешь, — раздался тонкий, дрожащий голос девушки. В нём звучала наивность, смешанная с отчаянной надеждой. — Это всё правда. Я смогу… я смогу влюбить его в себя. Мне говорили дамы… что можно… что существуют способы…

Раздался резкий хлопок, будто пощёчина, и снова сдавленное хныканье.

— Глупости! — голос женщины звучал настолько строго, казалось он был наполнен яростью. — Не неси чушь! Я тебя не так воспитывала. Хочешь любви мужа? Заслужи её. Будь послушной, примерной женой. Дай ему то, что он хочет видеть рядом. Но даже думать забудь об этих нелепых глупостях!

Я не видела их лиц, но легко могла представить картину: как перед лицом юной девушки маячил указательный палец, в повелительном поучительном жесте, а её покрасневшие глаза были направлены на пол, сохраняя виноватое выражение лица.

Я поймала себя на том, что давно уже не испытываю смущения за своё подслушивание — я была слишком увлечена чужой драмой. Но прежде чем я успела обдумать всё, что услышала, старшая женщина резко одёрнула подопечную и приказала идти в другую комнату приводить себя в порядок.

Я осталась сидеть за ширмой, не смея пошевелиться. Мне хотелось пойти следом, увидеть их лица, понять, кого именно я подслушала. Но риск быть обнаруженной был слишком велик. Я лишь крепче вжалась в холодную каменную стену, ощущая, как сердце колотится всё быстрее. О каких способах шла речь?

Как только шаги дам растворились в шуме, я осторожно поднялась с лавки и выскользнула из-за ширмы. Я задержалась на мгновение, спрятавшись за спинами двух слуг, которые несли подносы с фруктами и кубками. Их присутствие дало мне прикрытие, и я скользнула в толпу так, словно всё это время была частью праздника.

Зал жил своей жизнью: музыка разливалась под сводами, кубки звенели, смех сливался с мелодиями. Но я смотрела не на танцующие пары, не на сияющих дам и их кавалеров. Я медленно прошла вдоль столов, словно любуясь гобеленами и золотыми кубками, но на самом деле всматривалась в лица. Одни девушки смеялись слишком звонко, другие кокетливо склоняли головы к собеседникам. Мой взгляд искал другое — следы недавних слёз, намёки на печаль, которые не скрыть даже под слоем пудры и улыбки.

Но мне казалось, что за каждым смехом может прятаться та самая юная леди, что всего несколько минут назад плакала за ширмой.

Моя интуиция — или след моего дара, или, может быть, простое женское любопытство — подсказывали мне, что судьба этой девушки каким-то образом переплетётся с моей. Я чувствовала: её история ещё не закончилась.

Оставаться в этом зале мне совершенно не хотелось — воздух вдруг стал душным, музыка слишком громкой, а яркость свечей раздражала глаза. Я машинально осмотрела зал, надеясь найти Ариану, но как назло, она исчезла из вида. Моё сердце тревожно ёкнуло. А я отправилась вглубь зала на поиски девушки.

И конечно же, стоило мне выйти из толпы и оказаться в зоне видимости, как моя дорогая мачеха тут же устремилась ко мне, словно я была добычей, наконец попавшейся в её сети. Убегать и скрываться — было бы не только невежливо, но и попросту невозможно: её взгляд уже вонзился в меня, как крючок.

— Тебе не стоило так надолго пропадать, — голос мачехи, полный упрёка и сладкой ядовитости, настиг меня, как удар. — О чём могут подумать люди?

Она схватила меня за руку так крепко, что её пальцы оставили след, и заставила посмотреть прямо в её глаза. Её улыбка оставалась безупречно доброжелательной, но в голосе сквозили уколы, спрятанные за маской светской любезности.

— Старайся быть менее любезной со всякими графами и лордами. Не забывай, твой муж — герцог. Будет очень обидно, если ты потеряешь его расположение… обратив внимание на красивую внешность графа.

Я смотрела на её лицо и не могла отделаться от странного ощущения: тонкие губы улыбались, тёплые глаза мягко поблёскивали в свете свечей, и только интонации выдавали истинное — обвинение, недовольство, ядовитые уколы, которые сыпались, как дождь.

— Прошу заметить, — не сдержалась я, чувствуя, как обида и злость зарождаются во мне с новой силой, — вы сами способствовали моему танцу с графом. И никак не обращали внимание на мои намёки.

На миг её улыбка стала чуть шире, словно я лишь подтвердила её ожидания.

— Кто я такая, чтобы перечить графу? — с притворным смирением произнесла она, чуть склонив голову набок. — А вот ты, моя дорогая, могла бы быть более осмотрительной… и находчивой.

Она развернула меня к себе, словно я была не герцогиней, а ученицей в классной комнате, застигнутой за шалостью. Я едва удержала лицо, чтобы не показать, насколько меня раздражает её снисходительный тон.

— Хотя, я должна признать, немножко ревности твоему герцогу не повредит. Я уже расстроилась, что тебя молодую и красивую, даже из вежливости не пригласили в самом начале вечера.

Ну, конечно, она опять ведёт свою игру, используя нас, членов своей семьи.

Мачеха медленно провела взглядом, осмотрев меня с ног до головы, как портной, оценивающий работу, но с холодком в глазах, от которого мне стало не по себе. Её пальцы легко коснулись корсета моего платья, скользнули выше — до самой линии декольте.

— Ну что ж, — произнесла она тихо, почти шёпотом, но так, чтобы я отчётливо слышала каждое слово— если вспомнить истории о герцоге, который щедро одаривал своих женщин, можно смело сказать: на своей супруге он точно не стал бы экономить. А зная тебя… и твои привычки, смею предположить, что этот наряд — твой личный выбор. — её улыбка осталась неизменной, но в голосе сквозило едва скрытое осуждение.

Она развернула меня спиной к толпе гостей, так что я оказалась словно за ширмой, отрезанная от взгляда зала. Я ощутила себя в западне.

— Мне не нравится это платье, — с ленивой придирчивостью продолжала она, щурясь, будто искала изъяны. — Декольте должно быть глубже. Грудь — выше, корсет можно затянуть сильнее. Где драгоценные камни? Как так, только вышивка и пару стекляшек. И разрез у юбки сделай длиннее. Сейчас ты молодец — выглядишь скромно, пока мужа рядом нет. Но когда он вернётся… — её пальцы едва заметно щёлкнули по ткани платья, — постарайся соответствовать. Не хватало ещё, чтобы он всерьёз увлёкся своими любовницами.

Я замерла, обескураженная её словами. Я уже успела отвыкнуть от подобной манеры разговора. Подобные реплики чаще касались моей сестры — именно её она одевала и поправляла с такой придирчивостью. Меня же обычно мачеха оставляла в покое, она считала, что мои целомудренные платья достаточно выгодно выделяют и подчеркивают красоту её родной дочери.

И вот теперь, здесь, на глазах у всего двора, она вглядывалась в меня с почти болезненным интересом, а я стояла с открытым ртом, не зная, что больше пугает: её уверенность в будущих изменах моего мужа или её внезапное внимание к моей персоне.

— Вы ведь не особенно интересовались моими нарядами раньше, — сказала я наконец, строго и сдержанно, заглядывая прямо в её глаза.

Женщина неожиданно схватила меня за талию и притянула к себе— её хватка была крепкой, как у мужчины, — и почти силой отвела к стене, подальше от глаз любопытных гостей.

— Ты часть нашей семьи, — сказала она низким голосом, и её ногти едва не оставили следы на моей коже. — Ты во время церемонии выбрала герцога. Ты взяла на себя такую ответственность.

Я сжала губы. Хотела было возразить, что, по правде говоря, выбор тогда сделала за меня Селия, и всё произошло не так просто. Но отрицать главного я не могла: если бы в тот миг первой решала я — герцог был бы моим выбором.

— Ты очень помогла с оплатой штрафа, который был наложен на нашу семью. Точнее,.. — её улыбка стала чуть шире, но глаза оставались холодными, — герцог Терранс помог. И я надеюсь, что ты не потеряешь свою женскую власть.

С этими словами она неожиданно дёрнула за лиф моего платья, оттянув ткань, будто проверяя, как оно сидит на мне и что я прочу под слоем этого бархата.

— У тебя отличная фигура, — прошептала она. — Я возьму тебя за нарядами. Нужно лишь добавить немного дерзости.

Её близость начинала меня всерьёз пугать. Я выпрямилась, стараясь вложить в голос ту твёрдость, которую я выбрала, как единственный способ защиты от ее влияния. Я уже знала, как лучше отвечать мачехе и не подпускать ее слишком близко к себе.

— Остановитесь. И скажите прямо, что вам нужно. Я не пойду с вами ни в какие салоны, пока вы не объясните.

Она вскинула бровь, будто ей было забавно, что я осмелилась ей перечить, но отпустила платье.

— Ну хорошо, — сказала она с лёгкой улыбкой.

Она придвинулась ближе, наклоняясь к моему уху.

— Ты знаешь, я верю, что жена может повлиять на мужа. Может нашептать, попросить… ну, ты понимаешь. Если что, я тебя научу, как нужно себя вести… и когда просить…

Я прекрасно понимала. Такими же шёпотом она всю жизнь управляла моим отцом, внушая ему именно те мысли, которые были выгодны ей и сестре.

— Ближе к делу, матушка, — холодно произнесла я.

— Слухи ходят, — её голос опустился до ядовитого шёпота, — что у герцога уже может быть любовница.

Улыбка её оставалась мягкой, почти ласковой, и именно это контрастировало сильнее всего: она произносила слова, от которых глубоко внутри сжималось моё сердце, но смотрела так, словно говорила о погоде и десертах. Дорогая мачеха вообще ни капли не заботилась о моих чувствах.

— Думаете, любовница в замке? — я с трудом сдержала возмущение. — Он сам здесь толком не бывал. Откуда любовница? Как он время нашел?

— Да, я тоже думаю, что это ложь, — пожала она плечами. — Но, милочка, он помог твоей семье. Хотя мы ему… вообще ничего предложить не можем. Я бы очень хотела, чтобы так было и дальше.

Я смотрела на неё, и внутри всё похолодело: за её улыбкой и заботливым тоном снова прятался расчёт.

— Ты, наверное, слышала, что герцог не поддержал идеи лорда Хоммея, — продолжала она. — А твой зять, и, возможно, твой отец, собираются поддерживать именно его и его реформы. Не очень красиво получится, если муж одной из дочерей повредит другому зятю, мужу сестры, или отцу своей жены. Не по-семейному, верно?

Она чуть сильнее сжала мою руку.

— Я бы очень хотела, чтобы ты поговорила с ним.

Я не дала ей договорить. Слова «поговори с мужем» даже не успели сорваться с её губ, как в моей голове всё стало на свои места. Вот откуда эти разговоры о любовницах и «женской хитрости», вот зачем все эти притянутые намёки. Не первый раз знатные люди пытаются использовать своих дочерей как пешек в чужой игре.

— Я не лезу в политику, — произнесла я ровно, хотя внутри меня всё кипело. — И вам с отцом тоже не советую. Лорды сами разберутся.

Она попыталась удержать меня взглядом, но я уже чувствовала, как воздух в этом зале просто душил меня.

— Меня ждут, — добавила я холодно и развернулась, даже не дав ей шанса ответить.

Я выискивала взглядом знакомый силуэт, пыталась выхватить из толпы знакомое платье, старалась услышать звонкий смех девушки. Но в голове всё ещё звучали слова графа Дюка: ' И если не достанут его (герцога)…'. Эти слова теперь казались предвестием чего-то дурного. Ведь я негде не могла найти Ариану.

В одной из боковых комнат я заметила гувернантку, что прибыла вместе с нами и должна была, словно невидимая тень, следить за младшей сестрой герцога. Мне не хватало выдержки, чтобы скрыть волнение и злость на моём лице от посторонних, и я с нетерпением шагнула к женщине.

— Где Ариана? — спросила я, стараясь сдержать голос, хотя дрожь выдавалась в каждом слове.

Женщина замялась, нервно поправила платок на плечах:

— Простите… у меня… устали ноги. А миледи Ариана танцевала с достойными юношами. И помощник герцога, слуга… Ну Карл же в помещении с другими слугами, я думаю, она под присмотром…

Я даже не стала дослушивать оправдания, просто резко оборвала гувернантку на полуслове и поспешила дальше. Мои ноги уже сами несли меня к следующему залу, сердце колотилось, а мысли срывались в одну и ту же сторону: если с Арианой что-то случится — я себя никогда не прощу… и и герцог тоже не простит.

Я толкнула тяжёлую дверь и оказалась в небольшой зале с открытой террасой. Внутри горели свечи, отбрасывая на каменные стены золотые отсветы. Воздух был чуть прохладнее, в нём витал запах виноградного вина и свежего воздуха с террасы. Люди здесь были немного расслабленнее, чем в шумном общем зале: кто-то тихо переговаривался у окна, кто-то рассматривал ночное небо за колоннами.

Там я увидела Ариану. Она стояла у стены, словно загнанная птица, и делала отчаянные попытки сохранить вежливую улыбку. Перед ней расположился мужчина, вдвое старше её. Фигура у незнакомца была мягкой, покатой, с тяжёлыми плечами, слегка расплывшейся талией. Ленивые движения, и эта грузная «добродушность» делала его вторжение особенно неприятным. Он наклонялся слишком близко, нависал не силой, а тяжёлой липкой назойливостью, от которой Ариана инстинктивно отступала к самой стене.

В комнате было несколько человек, помимо Арианы, но все они были заняты своими делами. Окружающие вообще не заинтересованы в неумелых попытках юной леди избежать общества навязывающегося собеседника.

— Вы полагаете, — гремел он, подсовывая ей под нос сразу два бокала, словно это была шутка, — что вино из красного винограда лучше белого? Попробуйте, дорогая, и скажите мне своё мнение.

Ариана сжала пальцы на подоле платья, её голос дрожал:

— Я… я не знаю, лорд. Но, боюсь, мне нужно идти.

— Ну что вы, какая спешка? — протянул он тягуче, с неприятной усмешкой. — Завтра я могу зайти за вами и принести вина. А сегодня… давайте потанцуем. — его пухлая рука потянулась к её локтю, задерживаясь дольше, чем позволяли правила приличия.

Гости равнодушно отвели взгляд, кто-то сделал вид, что ничего не замечает. Я же испытала горькое чувство от такого безразличия.

— Вот ты где, — сказала я, делая шаг вперёд и нарочито спокойно протягивая руку Ариане. — Я же просила тебя принести мне воды. К сожалению, моя головная боль не прошла, и нам придётся уйти.

Ариана сразу схватилась за мою ладонь, вцепившись в неё, как будто я её последний шанс. Я крепко сжала её пальцы, давая понять, что рядом и не позволю дальше давить на неё. А сама искала взглядом слуг.

Мужчина повернулся ко мне, даже не взглянув толком, и ухмыльнулся, полагая, что я одна из многих безымянных дам.

— Ваша подруга слишком стесняется. Вино — чудесное начало вечера, а танец делает его ещё лучше. И я уверен, она не хочет обижать такого партнера как я, учитывая, что уже обещала мне многое.

Он сделал неуклюжий полушаг вперёд, мягкое тело слегка покачнулось, и в тягучем голосе звучала самоуверенность человека, привыкшего брать своё простыми «уговорами» и нытьем.

Господин пытался вклиниться между нами, дерзко оттесняя меня от Арианы. Я выпрямилась, взглянула ему прямо в глаза и ответила холодным, безупречно вежливым тоном:

— Простите, мы не знакомы. Я не часто бываю во дворце. Я — герцогиня Терранс. — Сделав едва заметную паузу, я дала ему возможность осознать вес сказанного. — И я не думаю, что вы лично были представлены мне или младшей сестре герцога Терранса. Я не знаю, о чем именно вы говорили, о каких обещаниях. Но уверена, что подобного рода «обещания» может позволить себе лишь её брат, но никак не она сама. Давайте, когда он вернется вы сами у него уточните все вопросы.

На миг в его глазах мелькнуло удивление, а затем — неловкость. Он поспешил отвести взгляд, кашлянув и пробормотав что-то о «недопонимании».

Я чуть сжала руку Арианы и добавила, не повышая голоса:

— Прошу оставить в покое юную леди. Мы вынуждены откланяться.

Молчание повисло на миг, и даже музыка казалась тише. Незнакомый лорд нахмурился, его пальцы судорожно сжали бокал, но, встретив мой взгляд и заметив графа Дюка, который стал свидетелем последней фразы, и уже направлялся к нам, лорд нехотя отступил.

Я почувствовала, как Ариана выдохнула с облегчением, прижимаясь к моей руке.

Как только мы вышли из зала и направились к нашим покоям, напряжение медленно стало уступать место изнуряющей усталости. Каждый шаг гулко отдавался в висках, словно удары колокола, и я чувствовала, как плечи сводит от тяжести прожитого вечера. Воздух в коридоре был прохладнее, чем в душном зале, но он не приносил облегчения — лишь подчёркивал, как вымотаны мои силы.

На короткое мгновение я подумала, не стоит ли всё-таки поблагодарить графа Дюка за его появление… но тут же отогнала мысль. Разве он не один из виновников моих сегодняшних тревог?

Первым делом, в сопровождении слуг и гувернантки, я проводила Ариану в её комнаты. Девушка выглядела измученной, и я не стала задерживать её. Служанки тут же засуетились — с привычной сноровкой расшнуровывали платье, раскладывали полотенца, готовили ванну с душистыми травами. Я закрыла за собой дверь, и лишь тогда позволила себе выдохнуть — долгий день, полный напряжения и тревог, наконец подходил к концу.

Но облегчение длилось всего миг. Мой взгляд остановился на гувернантке. Она стояла у стены, прямая как статуя, с гордо поднятой головой. В её осанке не чувствовалось ни капли раскаяния. Казалось, своим видом она хотела сказать: я не виновата и не обязана оправдываться.

— Если ещё раз повторится подобная ситуация, — произнесла я твёрдо, делая шаг ближе, чтобы каждое слово было услышано, — я сама с вами разберусь. Или доложу мужу.

Гувернантка не отвела взгляда, но её глаза нервно забегали. Я уловила в них раздражение, замешанное с плохо скрытой виной. Она перевела взгляд на Карла, который молча наблюдал за нами, руки его были сложены за спиной, а лицо выражало спокойствие и самоконтроль, которые легко можно было спутать с безразличием.

— Я никогда не поверю, что вы настолько беспечны, что оставили сестру герцога без присмотра лишь потому, что «устали ноги», — произнесла я, и в голосе моём звенел холод. — Вам ли не знать, что творится на подобных ужинах? Сколько здесь вина, сколько пьяных мужчин? И как быстро может быть разрушена репутация юной девушки? — я сделала паузу, позволяя словам отзвучать. — Считайте, нам повезло: к Ариане пристал всего лишь навязчивый, неумелый мужчина. Но в другой раз всё может быть совсем иначе.

Я шагнула ближе. Мой голос стал тише:

— Ариане не нужен «вынужденный муж», который воспользуется её положением. Запомните это.

— Дворец — безопасное место, полное слуг и охраны… — пробормотала женщина, но даже она не верила собственным словам.

Я резко выдохнула, сдерживая раздражение. Глупая. Она даже не понимает, насколько всё серьёзно.

— Вы меня услышали? — холодно произнесла я. — В следующий раз постарайтесь «не уставать» именно тогда, когда нужны ваши глаза и ваша ответственность.

Развернувшись на каблуках, я оставила её с её надменной гордостью и дрожащим голосом.

На прощание кивнула Карлу:

— Спокойной ночи. Позаботьтесь о надёжной охране.

Я направилась в свою комнату, и, наконец, переодевшись в ночное платье, распустив и тщательно расчесав волосы, я уже собиралась лечь в кровать, когда в тишине раздался стук в дверь.

Я вздрогнула. Сердце заколотилось чаще — герцога в замке нет, и кто мог пожаловать ко мне в такой час? На секунду я застыла, потом решительно схватила тяжёлый бронзовый подсвечник — как оружие. С огнём свечи в руках я подошла к двери и, глубоко вдохнув, открыла её.

В коридоре стояла Ариана. Девушка прижимала к груди чашу с горячим молоком, и от неё поднимался лёгкий пар.

— Я попросила слуг приготовить то, что ты любишь, — тихо сказала она, протягивая чашу. — Хотела поблагодарить тебя.

Я заметила, как дрожат её руки. Глаза — уставшие, с красноватым блеском, полные грусти. Она выглядела так, словно последние силы ушли на то, чтобы прийти ко мне.

— Я использовала все вежливые способы, чтобы уйти, — продолжала она почти шёпотом. — Ещё несколько слов — и он бы заставил меня согласиться танцевать. Он так изворотливо перефразировал свои вопросы, будто я уже обещала… и просто не слышал моих отказов.

В её голосе дрожала обида и бессилие.

— Заходи, — сказала я мягко, убирая подсвечник и распахивая дверь шире. — Пойдём внутрь.

— Прости, что я отошла, — сказала я, стараясь говорить спокойно, чтобы не добавить ей тревоги. — Мне самой стало нехорошо, и я не уследила за тобой. Но, пожалуйста, постарайся больше не попадать в такие ситуации.

Я мягко коснулась её плеча и добавила твёрже:

— У тебя есть защита семьи, Ариана. Ты — сестра герцога, и ни один господин не вправе с тобой так поступать. Никогда не забывай этого.

— Я знаю, просто он меня не слышал. Обычно люди делают так, как я прошу. — сказала она, нахмурив лоб.

— Наверное, ты забыла назвать фамилию и имя брата. — я уже не могла скрыть своего веселья.

Я усадила Ариану на край кровати, сама устроилась рядом и взяла в руки гребень. Её густые каштановые волосы рассыпались по плечам, и я принялась медленно прочёсывать прядь за прядью.

— Он же не придёт просить брата о всех этих… свиданиях? — тихо спросила она, и в её голосе послышалась настоящая детская растерянность. — Этот неприятный мужчина… У него даже руки потные.

Последние слова заставили меня снова улыбнуться, поражаясь тому, насколько она юна.

— Нет, конечно, — ответила я спокойно, продолжая расчесывать её волосы. — Поверь мне, он постарается сделать всё, чтоб об его храброй, но безумной выходке не узнал твой брат.

На столике рядом дымилась чаша с молоком, и Ариана то и дело попивала принесенный мне напиток.

— Конечно, нет, — повторила я чуть мягче. — Но будь осторожна, Ариана. Такие мужчины, пользуясь неопытностью, пытаются заставить делать то, чего девушка не хочет. Избегай их. Это случается чаще, чем тебе кажется.

Она замерла и вдруг спросила:

— С тобой тоже так поступали?

Я на секунду отвела взгляд, обдумывая ответ. Меня ни раз принуждали к танцу, и в этой жизни и в прошлой, сегодняшний день тому пример, но ситуации всё таки разные.

— Ариана… со мной нет. По крайней мере, не так, как с тобой. Мои родители небогаты, я не наследница. Для мужчин я не была выгодной партией. — Я позволила себе короткую улыбку, чуть грустную, вспоминая прошлое.

— Как ты сама заметила, герцог достался мне лишь благодаря магическому браку. Но у тебя другое будущее. И тебе нужно быть осторожной. Всегда держись компании друзей. Не верь сладким речам незнакомцев.

Я развернула её лицо к себе и посмотрела прямо в глаза.

— Если кто-то попытается надавить на тебя, скажи, что тебя ищу я или твой брат. И сразу уходи. Слышишь?

Она кивнула, и я, прежде чем продолжить, добавила ещё одну важную деталь:

— И ещё, Ариана. Запомни: вся еда и напитки в замке проверяются слугами, бытовыми магими, они еще носят специальные амулеты на шее. Бери угощения только из рук этих слуг. Это очень важно.

Я обняла её крепче. В такие моменты она казалась мне не младшей сестрой герцога, а просто девочкой, такой же жертвой этого мира, как и многие из нас. Но у неё был шанс прожить счастливую жизнь, если только её уберечь.

— А если я не приглянусь тому, кто нравится мне? Вдруг ему нравится кто-то другой? — спросила Ариана так доверчиво. Её глаза сияли тревогой и надеждой одновременно.

Я улыбнулась и, желая её успокоить, махнула рукой:

— Если это твой человек, то ты понравишься ему. Случится магия любви, и всё встанет на свои места.

Но Ариана резко выпрямилась, её щёки порозовели, а в глазах мелькнул странный блеск.

— Магия… любви? — повторила она почти шёпотом, и я заметила, как серьёзно она восприняла мои слова.

— Ну, да… — я замялась, — всё решится само собой. Главное — найти своего человека.

Мы проговорили полночи. Сначала о мужчинах: смеялись над их чудачествами, вспоминали нелепые случаи, восхищались смелыми поступками и осуждали глупые. Обсуждали красивых мужчин, как граф Дюк, и умелых воинов, как Феликс, и милых чудаков как лорд Дербиш.

Потом беседа перешла на мечты и надежды, и я уловила, как в её голосе звучит наивная вера в чудо. Наконец усталость взяла своё, и Ариана, зевнув, улеглась прямо на моей постели.

Я укрыла её одеялом, сама осталась рядом. В эту ночь мы заснули вместе.

Леди Бриджит приглядывалась к каждой проходящей даме, ища знакомый силуэт своей новой подруги — герцогини Терранс. «Подруги»… это слово всё ещё звучало непривычно, даже немного опасно. Но в то же время Бриджит не могла отказать себе в удовольствии проводить время с такой подругой. Жена герцога была слишком притягательной фигурой, чтобы просто отвернуться и прекратить общение.

Сегодня у Бриджит появилась особая новость, которой непременно хотелось поделиться. Она едва сдерживала возбуждение: только что, прямо на её глазах, Его Величество пригласил на танец юную леди, о которой недавно разгорелся спор. Та самая девчонка, которая осмелилась играть красками платьев, нарушая все негласные приличия, была приглашена.

Оливия тогда воспринимала нарушение этикета несерьезно, как невинную игру, юношеский максимализм, но Бриджит обладала большим арсеналом умений и женских знаний.

Она слегка усмехнулась, поправляя складку на своём рукаве. В том, как юная леди добилась расположения короля, не было ничего нового. Признаться, сама Бриджит поступила бы так же, окажись перед ней цель подобного масштаба. Прямая атака — самый рискованный путь, но зато и самый быстрый.

Король желал оказать знак внимания жене посла южного королевства — зрелой даме, сдержанной и элегантной. Семейство посла прибыло во дворец раньше всей делегации и жило бок о бок с прочими гостями. Говорили, леди тосковала по родине, друзьям и родным, но ради мужа-дипломата держалась достойно. Лишь изредка её можно было увидеть в кругу здешних дам или на подобных мероприятиях, и потому приглашение Его Величества выглядело не только жестом вежливости, но и деликатным проявлением уважения к южным землям.

Танец был выбран соответствующий — скромный, без вольных фигур и излишней близости. Идеальный для дружеского разговора. Музыка текла размеренно, пары кружились в привычном ритме, и ничего не предвещало скандала… пока в нужный момент не сделала свой ход юная леди Мариана.

Всего лишь шаг. Будто бы запутавшись в общем движении, она оказалась слишком близко к королю — на расстоянии меньше шага, куда не посмела бы подойти ни одна дама без прямого приглашения.

Леди Бриджит, наблюдавшая за происходящим из-за плеча пары советников, едва сдержала довольную усмешку. Она сразу поняла: Его Величество прекрасно осознаёт, во что играет эта девчонка. И он подыгрывает в ответ.

Король улыбнулся уголком губ, совсем маленький незначительный жест, что те, кто не привык следить за каждым его движением, могли и не заметить. Но, как и некоторые осведомленные, Бриджит всё видела.

Для остальных же зрителей сцена выглядела безупречно постановочной: неловкая оплошность юной леди и великодушный монарх.

Мариана мгновенно склонила голову, присела в глубоком реверансе, её щёки залились смущённым румянцем, а голос прозвучал робко, словно молящий о прощении:

— Простите мою неуклюжесть, Ваше Величество…

Король, завершив танец с супругой посла, склонился в ответ перед почтенной дамой, но его взгляд снова вернулся к юной леди, всё ещё стоящей в поклоне, со скромно склонённой головой. Поза, признаться, выгодно подчёркивала её юность и достоинства.

Людвиг понимал, как и все присутствующие: если бы он проигнорировал Мариану, для неё это стало бы ударом. Во дворце быстро бы пошёл слух, что сам король счёл её грубой и недостойной.

И тогда, медленно, почти лениво, но при этом достаточно громко, чтобы услышали ближайшие ряды, король произнёс:

— Позвольте мне исправить вашу оплошность, леди. Может, вы подарите мне танец?

Он не просто спасал её от возможного позора — он даровал ей куда больше: право потом хвастать, что именно Его Величество пригласил её первым.

Шёпот уже катился по залу, как лёгкая волна, полные восхищения, зависти и скрытого негодования.

Леди Бриджит сжала веер в руках и скривила губы в ироничной улыбке.

«Ну вот и свершилось… — думала она. — Где же Оливия? Такой спектакль нельзя смотреть в одиночестве, главная актриса достойна самых красочных комментариев!»

Когда с дороги к воротам замка донеслись звуки походных труб, весь двор уже знал — гости близко. Важные титулованные особы и придворные, слуги и стражники — все спешили занять свои места, чтобы встретить прибывающую делегацию как подобает.

Я стояла на верхних ступенях лестницы, рядом с мраморной площадкой, где Его Величество Людвиг уже расположился со своими советниками. Место мне нравилось: отсюда открывался широкий обзор на двор, озарённый десятками факелов, языки пламени которых то и дело развивались на ветру.

Вечер начинал окутывать замок. Воздух был прохладен и свеж, пах кострами, копотью и лошадьми. Солнце еще не скрылось, но свет таял на глазах. Я всё ещё могла разглядеть лица далеко стоящих, каждое движение во дворе, но ощущение надвигающихся сумерок становилось всё очевиднее, словно темнота собиралась поглотить мир за считанные минуты.

Внизу у самих ворот выстроились стражники, образовав коридор, их блестящие копья устремились вверх, а слуги, почтительно склонив головы, стояли вторым рядом, готовые приветствовать долгожданных гостей.

Ворота со скрипом распахнулись, и двор наполнили звуки фанфар. Въехала делегация южного королевства.

Во главе процессии — мой муж, герцог Терранс.

Высокий, величественный, в тяжёлом дорожном плаще и доспехах, покрытых серой пылью. Его фигура в седле была безупречна: строгая осанка, суровые черты лица, всегда собранный, он производил впечатление человека, которому можно доверить безопасность делегации.

И всё же, несмотря на следы долгого пути, он держался так, словно дорога вовсе не изматывала его внутренние силы. Поднятая голова, прямой взгляд, уверенность в каждом движении. Даже пыль и грязь на его доспехах делали его, в моих глазах, ещё более привлекательным — живым, настоящим воином, а не только титулованным лордом.

По правую руку от него ехал граф Дюран. Взрослый с мудрой сединой, спокойный, но за этой кажущейся строгостью легко угадывались врожденное обаяние и умение быть по-настоящему добрым. Он мог искренне засмеяться и улыбнуться, поддержать человека в любой момент. В прошлой жизни я слышала о нём лишь хорошее, и сегодня его скромная улыбка и добродушие лишь подтверждали слухи.

Я осмотрела всех прибывших, кивнула знакомым рыцарям Его Светлости, с которыми встречалась ещё в замке, среди мелькнувших лиц я заметила и Рея, спорящего о чем-то с сэром Артуром.

В середине процессии, окружённая конным отрядом, двигалась повозка. Богато украшенная позолоченными узорами, резьбой, тонкой вязью на иностранном наречии. Даже занавески из тонкой легкой ткани висели на окнах, закрывая сидевших внутри от пыли и любопытных взглядов.

Слишком много для такого долгого и опасного пути, слишком вызывающе и дорого все украшено. И глядя на все это величие, я понимала, почему ради безопасности делегации отправилось столь внушительное войско. Для меня не было секрета в том, что внутри ехала южная принцесса, та, ради которой и был организован весь этот путь.

Когда лорд-распорядитель шагнул к повозке, а слуги почтительно распахнули дверцу, двор словно задержал дыхание. На пороге появилась она — Элинор, принцесса Южных земель. Красивая, изящная, она казалась жемчужиной, выставленной на всеобщее обозрение.

Золотистые волосы, мягкие и блестящие, разлетались по плечам, улавливая огонь факелов и переливаясь, словно само пламя горело в её локонах. Толпа замерла, и я заметила, как десятки взглядов жадно впились в неё — чужестранка уже привлекла внимание всего двора.

Юная, но величественная, она стояла на подножке, словно статуя, укутанная в тонкий плащ, подбитый серебристым мехом. Лорд-распорядитель протянул руку, но Элинор, словно оцепенев, застыла на месте, уставившись на его ладонь. На миг показалось, что она вовсе не в силах сойти с повозки.

И тогда с другой стороны дверцы появился мой муж. Герцог Терранс, всё ещё в грязных доспехах, протянул руку девушке. Он даже не снял перчатку, не сбросил латы.

И всё же… именно к нему потянулась Элинор. Даже не задумываясь, она положила свою хрупкую ладонь на холодный металл его руки. Тонкая ткань её белого платья тут же запачкалась о грязный доспех, но её это не заботило.

Герцог, не моргнув, уверенно повёл девушку к ступеням. Его низкий голос разнёсся по двору, звучный и властный, перекрыл все звуки этого двора:

— Ваше Величество, позвольте представить к вашему двору принцессу Южных земель, юную Элинор Кассийскую.

Принцесса Элинор, едва оторвав руку от моего мужа, склонилась в глубоком реверансе перед Людвигом.

Король Людвиг сделал шаг вперёд, и его взгляд — холодный, но внимательный задержался на принцессе. Он будто рассматривал её не как юную девушку, а как редкую драгоценность.

Его Величество позволил себе короткую паузу, успев изучить её образ, — и только затем улыбнулся краем губ, мягко и почти ласково. Улыбка эта, едва заметная. Я понимала, королю понравилось то, что он увидел.

Лёгкое движение у стены в тени замка привлекло мое внимание. Там, среди прочих дам, стояла леди Мариана.

Её глаза горели обидой, хоть она и пыталась скрыть это за безупречной улыбкой. Взгляд её цеплялся то за короля, то за принцессу, словно в ней боролись два чувства — надежда и ревность. Никто из собравшихся на лестнице дам и предположить не мог, что Элинор окажется настолько хороша собой.

Но лицо леди Хоммей оставалось почти безмятежным, даже приветливым, как и подобает воспитанной леди. Только слишком напряжённые плечи и этот прожигающий взгляд выдавали правду: Мариана уже видела, как её хрупкая мечта стать для короля особенной — ускользала прочь, уступив место сияющей чужестранке.

Я окинула взглядом огромную вереницу из колясок и телег, дам сопровождения, слуг, даже армейского снаряжения. Всё просто кричало о том, что принцесса прибыла надолго, а точнее навсегда.

Я наблюдала, как король внимательно рассматривал и приветствовал Элинор, осыпая девушку комплиментами, как толпа шепталась и переглядывалась, но перед глазами стояла сцена, как муж держал принцессу за руку, пока та опускалась в реверансе. Я настолько сосредоточилась на происходящем, что даже не заметила, как рядом оказалась сочувствующая и внимательная леди Лиззи Сарз.

— Ах, Ваша Светлость, — её голос прозвучал мягко, обращаясь ко мне— как же вы должны гордиться герцогом. Такая честь — самому представить принцессу Его Величеству… Он выглядел так внушительно рядом с такой хрупкой девушкой. — Лиззи сложила ладони, будто искренне восхищалась.

Я слегка повернула голову, не позволяя себе выдать ни единой эмоции. Но и изобразить восторг и благодарность у меня тоже не получилось.

— Да, мой муж и правда хорош собой и ответственно выполнил задание короля.

— Я всегда восхищалась вашим самообладанием. На вашем месте любая другая женщина, наверное, испугалась: муж — рядом с такой красавицей, да ещё и на глазах у всего двора! Вообще, очень тяжело стать женой тому, кого двор уже не первый год считает чуть ли не самым достойным и привлекательным мужчиной, после Его Величества, разумеется. Но вы, видно, уверены в себе и в его верности… это достойно уважения. — интонация и тон ее голоса казались почти дружескими, но в глазах скользнула искорка, похожая на злорадство.

— Очень приятные слова, а восхищаетесь вы, наверное, мной ещё с той самой встречи в родовом замке семьи Террансов. Мне кажется, тогда вы говорили немного другие слова, нет? — протянула задумчиво я, касаясь пальцами подбородка.

Я лишь хотела напомнить даме, что мы не друзья и её сочувствие или злорадство здесь не уместно. Хоть и в последнее время леди Лиззи не доставляла мне особых проблем, а иногда даже помогала словом или делом.

— Все ошибаются. Я тоже. — произнесла тихо леди Лиззи. И в этот момент я почувствовала, как её липкая магия, касается меня, как на душе становится легче. Как я, сама того не желая, начинаю испытывать радость и спокойствие рядом с этой девушкой. Влияние было совсем деликатным, но я все равно его ощущала.

— И вот, например, даже самые сильные и верные из мужчин поддаются очарованию юных дам и тоже совершают ошибки. Но, Ваша Светлость, у женщин всегда есть способы напомнить мужьям, кто рядом с ними по-настоящему. Вы ведь знаете, как это бывает… — её улыбка была безупречно вежливой. А голос сочувствующим и понимающим.

Но я так сильно хотела остановить это влияние, что уже подготовила вежливый, но резкий ответ. Мне так хотелось стряхнуть ложные чувства, что я готова была оскорбить леди, лишь бы она ушла.

— Я боюсь пробелы в образовании, иногда мешают женщинам увидеть всю картину… — начала было я читать поучительную лекцию, как внезапно нас прервал громкий голос.

— Господа! Торжественный ужин ждёт вас в зале! — объявил глашатай.

Толпа зашевелилась, дамы зашелестели юбками, мужчины были готовы заходить в зал. Леди Лиззи всё ещё стояла рядом, её улыбка была чересчур сладкой. Я уже собиралась отстраниться, как вдруг рядом оказался он.

Герцог шагнул так стремительно, что на миг воздух будто стал тяжелее. Высокая фигура моего мужа заслонила свет факелов, и леди Лиззи осеклась, не закончив свою фразу. Ей пришлось изящно отступить в сторону, спрятав досаду за маской вежливости, и предоставить нам с супругом возможность поговорить вдвоем. Магия отпустила, и чувство фальшивой радости и спокойствия покинули меня, оставив горькое послевкусие.

Я осталась лицом к лицу с мужем. Сердце почему-то кольнуло — от неожиданности, от близости, от того, что он стоял так близко ко мне. Я все ещё любила этого человека.

Я присела в реверансе, как подобает почитающей мужа жене, и опустила глаза. Но когда решилась поднять их, наткнулась на его взгляд — прямой, внимательный, будто он изучал меня так же пристально, как только что король смотрел на принцессу.

— Я рада, что вы, наконец-то, вернулись из этой поездки, Ваша Светлость, — прошептала я, чувствуя, как сухие слова не отражают и тени того, что я испытывала.

Несмотря на нашу взаимную холодную сдержанность, я скучала. Скучала так, что не хотела делиться его обществом ни с кем. Мне не нужен был этот торжественный прием по случаю приезда делегации, и уж точно мне были не интересны их разговоры за столом.

Феликс чуть наклонил голову.

— Я тоже. Рад. — произнёс он коротко, сухо.

Я ждала. Мне не хватило этого односложного ответа, а ждала его слов, вопросов, деталей. Хоть какого-то признака, что для него этот вечер был не просто частью обязанностей, а возвращением ко мне.

— Подождите здесь.

Мой рыцарь снял тяжёлые латы и плащ, оставив их на руках оруженосца, умыл лицо прямо во дворе, в ледяной воде умывальника. Я не могла оторвать глаз от мужа, в этих движениях, было что-то пугающее и простое, больше свойственное простому воину, а не герцогу обширных земель.

Капли стекали по его скулам, он провёл ладонью по волосам и, будто ничего не случилось, протянул мне руку. Я вложила свою ладонь в его, и мы вместе направились в большой зал на ужин.

За длинным столом нас посадили ближе к гостям из южной делегации. Феликс был одним из немногих, кто свободно говорил на их языке, и лично знал всех собравшихся. К нему тянулись, его спрашивали, его слушали. Герцог отвечал ровно, уверенно, и казалось, что весь зал сосредоточен на нём одном. А мне — его жене — доставались лишь редкие крупицы его внимания, незначительные жесты между тостами и чужими вопросами.

Муж бережно накладывал мне еду, протягивал кубок, подавал овощи. Рука его иногда ложилась на спинку моего стула, закрывая мою спину от проходящих людей. Но и этого было мне мало.

Когда делегация и принцесса, наконец, удалились в покои, герцог взял меня за руку и тихо предложил уйти. Я надеялась, что теперь, после длинного вечера, он останется со мной. Но у самых дверей моей спальни он сказал сдержанно, почти равнодушно:

— У меня дела.

Я застыла. Разочарование обрушилось на меня, как тяжёлый камень. Я ждала иного: дерзкой просьбы приготовить ванну, слов благодарности, хотя бы одной шутки или упрёка — чего угодно, лишь бы не этой холодной стены. Хотела его наглости, упрямства, несносных слов. А он уходил, как чужой.

Я устала держаться лишь за фантазии о человеке из прошлой жизни, который и тогда не был моим.

Я уже развернулась к своим покоям, когда герцог резко схватил меня за локоть. Сильная рука заставила меня обернуться, и я снова встретила его взгляд — прямой, властный, в котором мелькнуло что-то, что он так упорно скрывал.

— Возьмите.

Феликс протянул мне бархатный мешочек. Не объяснив ничего, он развернулся и направился в свой кабинет, оставив меня одну с этим странным подарком в руках.

Шум и веселье ещё гремели в большом зале: смех, звон кубков, запах вина и жареного мяса долетали даже сюда, в боковую галерею. Но Феликс давно покинул пир, а точнее сразу после того, как делегация южан отправилась отдыхать. Вместо музыки и танцев он хотел проверить теорию, которая прочно засела в его голове.

В комнате, где дрожал свет нескольких свечей и лежали горкой сложенные пергаменты, Феликс стоял, чуть наклонившись над столом. Он разворачивал донесения одно за другим, взгляд его был холоден, цепок, словно он готовился к битве не меньше, чем на поле боя.

— Да бросьте, Ваша Светлость, — не выдержал сэр Артур, распахнув дверь и входя без стука и приглашения. Молодой, с пылающим от вина лицом и неунывающей улыбкой, он выглядел полной противоположностью герцога Терранса. — Пир ещё в разгаре, а вы даже не с молодой женой, а здесь зарылись в бумаги, словно писарь. Это могло подождать хотя бы до утра!

Феликс медленно поднял голову.

— Сейчас темнеет рано, но ночь ещё не наступила, — сказал он ровно, снова опуская взгляд на свиток. — У нас есть несколько часов, и я намерен использовать их.

— Часов? — Артур хмыкнул, усаживаясь на край стола, хотя и знал, что герцогу это не понравится. — Да, можно и всю ночь здесь провести? Вы только что вернулись, а уже снова за работу. Хоть раз позвольте себе быть человеком, а не каменной глыбой.

Герцог бросил на него короткий взгляд — и Артур тут же спрыгнул со стола, кашлянув.

— Ладно, ладно, понял, — пробормотал он, но глаза его всё равно блестели от весёлой дерзости.

Феликс же продолжал читать донесения. Каждую строчку он перечитывал, словно искал между буквами скрытый заговор. Эта поездка выглядела слишком… подозрительной. Слишком удобной для его врагов. Кто-то убедил короля и всех советников, что именно герцог Терранс — единственный, кто способен справиться с миссией. И в компанию к нему записали графа Дюрана — ближайшего друга, союзника, человека, который разделял политические взгляды герцога Феликса.

Оба они — и герцог Терранс, и граф Дюран — бывали на Юге не раз. Принцесса Элинор была им знакома уже несколько лет, и это значительно упрощало общение: они знали её характер, обычаи её народа, и уважали её верность собственной религии. Впрочем, в замке было добрых пять человек, кто тоже имел честь бывать при южном дворе и встречаться с её отцом. Выходит, сопровождение делегации вовсе не казалось такой исключительной миссией, чтобы поручить её именно им.

Феликс был уверен: во время их путешествия нападение неизбежно. Слишком удобное совпадение, что в одной процессии оказались и южная принцесса — будущая жена короля, и он сам, и граф Дюран. Устранить сразу троих было бы на руку многим противникам идеи объединения с Югом.

Он ждал удара из леса во время привала, на постоялом дворе в прибрежном городе, его люди обыскивали судна и любые здания в которых останавливалась делегация. Любой шорох, любая тень нуждалась в проверке и осмотре. Но на их пути встретились лишь раз местные разбойники — да и те, испуганные, даже не рискнули напасть, завидев силу войска.

И чем спокойнее они продвигались, тем яснее становилось: угроза не в дороге. Всё куда хитрее.

Мысли не давали ему покоя. Дорога была тяжёлой — мало сна, много тревог. Герцог гадал: неужели за его спиной, пока он вдали, при дворе протолкнули какое-то сомнительное решение, использовав момент, когда некому было возразить?

Но по возвращении во дворец его ждал ещё больший парадокс. Никто из их сторонников даже словом не обмолвился о законотворчестве. Ни одного нового указа, ни одного спорного постановления. Герцог тщательно проверял протоколы совещаний, которые соответствовали заявленным темам, всё до последней запятой. Ни дополнительных собраний, ни тайных встреч. Даже увеселения и балы проходили в обычном, привычном ритме, словно во дворце не происходило ничего важнее музыки и танцев.

— Ваша светлость, — Карл, управляющий покоями герцога во дворце, вошёл в кабинет, прикрыв за собой дверь. Слуга научился ходить практически бесшумно, но герцог сразу же почувствовал его присутствие.

Феликс сидел за массивным дубовым столом, устланным донесениями и картами. Он поднял взгляд, холодный и сосредоточенный.

— Докладывай. — сказал Феликс, давая понять, что не собирается ничего скрывать от сэра Артура.

Карл склонил голову.

— Ваша супруга, миледи Оливия, вела себя в полном соответствии со своими обязанностями. Её распорядок оставался неизменным. Много времени она проводила в библиотеке… — он слегка замялся, — иногда к ней присоединялся лорд Дербиш.

— И что? — голос герцога прозвучал глухо, но в нём чувствовалась сталь.

— Ничего особенного, Ваша светлость, — ответил Карл, ни разу не моргнув. — Он лишь присылал ей книги. Те же, что читают и остальные обитатели дворца. Ничего противозаконного.

Герцог не изменил выражения лица, но взгляд его стал тяжелее. Он смотрел так, что любой другой уже запнулся бы, но Карл выдержал, стоял прямо, не пряча глаз.

Феликс медленно откинулся на спинку кресла, переплёл пальцы на груди.

— Продолжай. — Слова герцог произносил спокойно, но каждое — словно приказ, не допускающий промедления.

— Миледи Оливию часто видели в обществе леди Бриджит Саффолк, — буднично доложил Карл, хотя сам внимательно наблюдал за лицом господина, будто выискивая малейший намёк на реакцию.

Сэр Артур, уже подогретый вином, не выдержал и присвистнул, едва сдерживая смех. Он обожал те редкие моменты, когда именно Феликс оказывался в центре двусмысленной ситуации, а не он сам.

Герцог, однако, не выдал ни радости, ни недовольства. Его лицо оставалось каменным, взгляд — сосредоточенным. Лишь лёгкий жест рукой указывал на то, что слуге нужно продолжать.

— Герцогиня не посещала большинство мероприятий, — ровно докладывал Карл, — объясняла это тем, что не желает появляться без супруга. Но на торжественном вечере присутствовала. Двое советников пригласили её на танец.

Феликс едва заметно приподнял бровь.

— Кто именно?

— Советники Тильман и Дюк, Ваша светлость. — Карл сделал паузу. — После танца с миледи советник Тильман выглядел крайне недовольным. Их танец прошёл почти в молчании.

Феликс усмехнулся. Усмешка была холодной, больше для себя, чем для собеседников.

— Не удивлён. — Он сказал это так, словно обсуждал перемену ветра или утренний дождь. — Но всё же граф меня расстраивает своим поведением.

Герцог постучал пальцами по столу:

— Сколько танцев с графом Дюком?

— Один, — отчеканил Карл. — Позвольте добавить: Ваша супруга не проявляла особого желания танцевать. Всё выглядело формальностью.

Феликс кивнул и уже хотел вернуться к свиткам, когда в разговор встрял сэр Артур, который всё это время жонглировал яблоком, сидя на краю стола, словно ученик, а не рыцарь.

— То есть ничего странного, да? — он ухмыльнулся. — Образцово-показательная жена.

Феликс поднял на него тяжёлый взгляд. Артур притих, но всё равно добавил, не выдержав:

— Простите, Ваша светлость, но я не верю, что женщина способна плести какие-то политические интриги такого уровня. — Он откусил яблоко и пожал плечами. — В конце концов, цель любой дамы — ухватить мужа побогаче и с титулом повыше. А Ваша герцогиня уже всё это получила. Статус жены герцога — куда надёжнее любых политических идеалов.

Карл, стоявший поодаль, даже не повёл бровью, услышав столь фривольный комментарий, но устремил взгляд на своего лорда.

Феликс не выругался, не призвал к молчанию рыцаря, как, возможно, ожидал сам Артур. Он лишь чуть прищурился и медленно провёл пальцами по краю стола, будто сосредотачиваясь на чём-то своём.

— Ты слишком торопишься с выводами, Артур, — сказал он негромко. — Женщины бывают куда сложнее, чем кажутся.

В его голосе не было ни злости, ни раздражения, только привычная сухая сдержанность. Но взгляд, задержавшийся на свитке перед ним чуть дольше, чем нужно, выдал больше, чем слова.

Артур, хоть и сделал вид, что снова занят яблоком, уловил этот оттенок. Сложнее, чем кажутся? — мелькнуло у него в мыслях. И не впервые закралась догадка: а не скрывает ли герцог больший интерес к своей жене, чем показывает остальным?

— Было одно странное событие, — продолжил Карл после короткой паузы. — Миледи ушла за ширму посреди вечера. Перед этим огляделась по сторонам. Наши люди ждали, что к ней кто-то присоединится, но никто так и не подошёл.

Феликс поднял глаза.

— Ширму?

— Да, она осталась после представления артистов в общем зале. Но миледи зашла за неё с пустыми руками, Ваша светлость. Как и вернулась. Сразу после декорации обыскали. Позже проверили её наряд, искали потайные карманы — ничего.

Карл развёл руками. На лице его не дрогнул ни один мускул, но голос выдавал лёгкое раздражение.

— У меня подозрительность развита сильнее, чем у многих, — добавил он, — и к новым людям… и дворцовым веяниям я отношусь осторожно. Но правда, может она и не задумывала ничего…

Феликс коротко кивнул, не комментируя.

— Есть ещё кое-что, — Карл кашлянул, явно смутившись. — Пока я был занят поисками улик, гувернантка госпожа Лин вынуждена была войти следом за миледи в дамскую комнату. Другие слуги не могли по понятным причинам.

Он сделал паузу, и только потом добавил:

— Ариана осталась одна. С ней всё в порядке. Не о чём беспокоиться. — заверил герцога слуга. — Но миледи сделала госпоже Лин выговор и пригрозила обсудить это лично с вами.

Феликс не изменился в лице, лишь кивнул. Слуга низко поклонился. Он вышел так же тихо, как вошёл.

В комнате остались только двое. Сэр Артур подбросил яблоко в руке и поймал его на лету, внимательно глядя на герцога.

— Знаешь, — начал Артур осторожно, переходя на более личный тон, с присущей ему прямотой, — иногда ты слушаешь про миледи так, будто всё это тебя совсем не касается. А иногда… — он прищурился и откусил яблоко, улыбнувшись, — будто каждое слово играет важную роль.

Он сказал это будто шутя, но в его голосе чувствовалась явная попытка прощупать почву. В такие моменты, когда они оставались наедине, Артур любил позволять себе лишнего — задавать неудобные вопросы, давать советы, да и просто обсуждать темы, которых в обществе лучше не касаться.

— Ты женой в своё отсутствие интересовался больше, чем когда вы были вместе в родовом замке. И эта слежка?

Феликс не сразу ответил. Его лицо оставалось непроницаемым, но глаза мельком скользнули по Артуру, и этого взгляда было достаточно, чтобы друг понял — герцог всё услышал и не собирается отмахиваться.

— За ней следили и будут следить, — произнёс Феликс спокойно, словно речь шла о порядке патрулирования. — Это вопрос решённый. Может, не так много слуг и стражи, но один человек останется на этой позиции.

Артур хмыкнул и, перевернув яблоко в руке, покачал головой.

— Серьёзно, друг? Мы с тобой, полностью доверяем словам Истата, и знаем, что твоя жена может оказаться причиной многих бед… — Сэр Артур неуверенно подбирал слова.

— Если ты подозреваешь, что она может быть одной из заговорщиц, что работает на Север или, прости Свет, на самих тёмных магов… зачем держать её при себе? Это неоправданный риск. Суд Ордена порядка, даже с учётом магического брака, стал бы на твою сторону. Доказал бы измену короне — и миледи давно была бы под стражей. А ты снова холост, свободен и, возможно, в будущем жив? — наконец таки, мужчина высказал то, что давно сидело у него в голове.

Феликс приподнял бровь и медленно повернул к нему голову.

— Я не отправлю девушку в тюрьму, не зная наверняка, что она виновата. — Его голос был спокоен, но твёрд, как сталь. — Я просто не отправлю девушку в тюрьму. И уж тем более не сдам никого Ордену. Ты знаешь, каким образом они добывают свои признания. Обсуждение закончено.

Артур на миг замолчал, задумчиво поигрывая вторым яблоком в руках. Потом усмехнулся, резко бросив плод в сторону Феликса. Яблоко лёгким ударом попало герцогу в ладонь. Феликс поймал его без малейшего усилия, посмотрел на друга с таким видом, будто решал, стоит ли вообще продолжать этот разговор.

— Хорошо, ты у нас благородный муж. Но монастырь? — сэр Артур ухмыльнулся шире. — Там много книг. Оливии точно понравится.

Феликс молча посмотрел на своего друга, но в следующую секунду с такой силой метнул яблоко обратно, что сэр Артур едва не потерял равновесие. Фрукт больно ударился о его ладони, и мужчина только чудом удержал равновесие, качнувшись, вскочил на обе ноги и зажал плод двумя руками.

— Чёрт, Феликс! — выдохнул рыцарь, ошарашенно выпрямляясь.

Герцог, однако, даже не поднялся из-за стола. Он смотрел на Артура так, что любой другой давно бы предпочёл оказаться где угодно, только не в этой комнате.

Сэр Артур первым отвёл взгляд.

— Прости, — сказал он быстро, но не без искренности. — Я не должен был так говорить о её Светлости. Я просто хотел… помочь тебе самому принять решение, как поступить с женой. Есть множество вариантов, как можно обезопасить себя. Тот же развод. Пока у неё нет под сердцем твоего наследника. Нет же?

Слова повисли в воздухе, а тишина просто звенела, натянутая до предела.

Феликс не ответил. Он просто взял перо и продолжил вычитывать отчет.

Артур, несмотря на браваду, чувствовал, как внутри у него холодеет. Рыцарь в первый раз так волновался о друге. Он уже не раз замечал, как герцог, сам того не осознавая, следил за каждым движением своей жены, как собирал о ней досье, куда более подробное, чем на любого члена совета. И теперь он боялся, что Феликс увяз в этой загадке слишком глубоко. Настолько, что сам не заметит, как потеряет голову от этой женщины.

Феликс остался один в кабинете. На столе лежали кипы бумаг — протоколы заседаний совета, которые он пропустил во время поездки. Свеча догорала, оставляя на столешнице воск, и от её дрожащего света буквы расплывались, упрямо отказываясь складываться в слова.

Сэра Артура он уже отправил обратно в зал — с его яблоком, с его шутками и непрошеными советами. Герцог поймал себя на том, что сам не знает, что раздражало его больше: несерьёзность молодого рыцаря… или то, что в словах Артура всё же прослеживалась правда.

Феликс всегда считал себя хозяином своей судьбы. Но одно пророчество перечеркнуло эту уверенность. Маг сказал прямо: его жена станет одной из причин не только его гибели, но и падения королевства.

Феликс выслушал и… только через время смог успокоиться. Для него это прозвучало как вызов. Женщина, навязанная магическим браком, могла оказаться кем угодно — шпионкой, предательницей, пешкой в чужой игре. Он был готов следить, выискивать каждую тень в её словах, каждый неосторожный жест. Он даже ждал того момента, когда сорвёт маску и увидит её истинное лицо.

Но затем Истат заговорил вновь.

— Будущее изменилось, — сказал он. — Вашей женой стала другая. Именно поэтому я не желаю говорить больше. Я и так слишком много вам сказал. — упирался старец. — Мы не потомки богов, чтобы играть со временем.

Старец умолк и больше не произнёс ни слова.

Казалось бы, это должно было принести облегчение. Но в груди поселилось ещё более тяжёлое чувство. Феликс не просил отменить свадьбу, не искал других путей, решение жениться на другой девушке, не принимал. Кто-то вмешался в его судьбу и изменил ход событий за него. Эта мысль грызла, отравляла, превращала тревогу в одержимость — разгадать тайну любой ценой.

Вообще жизнь выглядит иначе, когда знаешь, что тебе отпущено меньше пяти лет.

Иногда Феликсу хотелось махнуть рукой, принять неизбежное: уйти от дворцовых интриг, уехать подальше и прожить оставшееся время в покое, наслаждаясь каждым мигом. Иногда в нём закипала ярость: ворваться в покои жены, прижать её к стене и заставить признаться во всём, что она скрывает.

Оливия, та самая новая жена, к его разочарованию, привлекала его. Феликс слушал её слова, которые часто звучали так, как будто их мог говорить он. А когда он на неё смотрел, думая стоит ли задать вопрос вслух, она просто отвечала, как будто могла читать его мысли. Он не понимал своих чувств, но был уверен в том, что хотел её.

Мужчину заводил сам образ этой девушки: дерзкий взгляд, смелость в словах, импульсивность и уверенность. Он никак не ожидал, что кожаный доспех, облегающий стройное тело его жены, будет вызывать в нём куда больше желания, чем любое бархатное платье с глубоким декольте. Он запретил ей все эти поединки, его жена тренироваться будет только с ним.

Сначала Феликс решил, что секрет её привлекательности в чувстве опасности, которое жена щедро приносила в его жизнь.

Её вспыльчивость будоражила, её смелость бросала вызов, он думал, что ему нравится этот риск, эта игра.

Временами он думал, что Оливия замышляет что-то против него, прячет в сердце тайну, важную и опасную. Он был точно уверен, она хранит ни один секрет. Но бывало и другое чувство: он ловил её взгляд и готов был поклясться, что в этих глазах не было ни заговоров, ни игр — только чистое, женское, неприкрытое желание.

В темноте кабинета он сам не заметил, как его глаза начали слипаться от усталости, от документов его постоянно уводили сторонние мысли. И он даже не почувствовал, как постепенно начал засыпать, проваливаясь в легкий сон, прямо тут, за своим рабочим столом.

Резкий скрип двери заставил его дёрнуться. Он вскочил стряхивая сон за секунды.

— Миледи? — голос прозвучал сдержанно, но в груди у него кольнуло раздражение. — Что вы здесь делаете?

Оливия, в белом халатике, поверх ночного платья, вошла в его кабинет так, словно это были её покои, а не его личный кабинет, куда не осмеливался без разрешения ступить никто. Белое одеяние, почти невесомое, колыхалось при каждом шаге, открывая то изгиб бедра, то светлую линию кожи под тонкой прозрачной тканью ночного платья. Волосы, распущенные и тяжёлые, спадали на плечи и по спине, оттеняя её лицо мягкой тенью, создавая образ прекрасной лесной нимфы.

В руках она держала глиняный кувшин, плотно закупоренный. Вино.

— Миледи?.. — голос Феликса прозвучал глухо, но она будто и не услышала, проигнорировав самого герцога.

Оливия подошла прямо к его столу, поставила бутыль на его стол. Без слов достала два кубка из шкафа, отыскала нож на винной полке и, сосредоточенно нахмурившись, начала поддевать деревянную пробку.

Феликс молча наблюдал. Его пальцы чуть дёрнулись — желание остановить её было слишком сильным. Еще не хватало, чтобы она поранила себе ладонь. Но что-то внутри удержало его от вмешательства. Он сидел и смотрел, как его жена упрямо возится с деревянной пробкой, будто проверяя и его терпение тоже.

Минуты тянулись мучительно медленно. Наконец, пробка с глухим хлопком поддалась. Вино выплеснуло свой нежно ягодный аромат, отравляя этой сладостью воздух в кабинете.

Мужчина выпрямился в своем кресле, продолжая взглядом контролировать каждое движение её рук. Феликс, заинтересованно следящий за каждым движением жены, поймал себя на мысли, что впервые за долгое время не думает ни о заговорах, ни о совете. Только о том, чем всё это закончится.

И признаться, она удивила его.

Оливия плеснула вино в первый кубок, поднесла его к своим губам и сделала долгий, нарочито щедрый глоток. Затем с гулким стуком поставила этот кубок на стол прямо перед его лицом — так, как-будто бросала вызов. Не дав ему и секунды на реакцию, она долила вина до краёв и медленно одними пальцами подтолкнула кубок мужу.

— Я задал вопрос, — напомнил Феликс низким голосом. Его слова звучали жестко, он редко использовал такую интонацию даже на провинившихся подчиненных, но Оливия снова проигнорировала и этот тон его голоса.

Такое поведение девушки вызывало в нём странное, острое желание — схватить её за плечи, заставить встретиться с ним глазами и, глядя прямо в её лицо, вырвать ответ. Он всегда добивался ответов. От всех, но она сейчас показательно игнорировала его.

Оливия спокойно плеснула тёмное вино во второй кубок, подняла его и, задержав взгляд на лице герцога, отпила снова — уже из своего о кубка. На этот раз она пила медленнее, аккуратнее, позволяя ему видеть, как алый напиток касается её губ.

Феликс нахмурился. Женщина вела себя смело, слишком дерзко. Он не отвёл взгляда, продолжая с холодным вызовом смотреть на жену.

— Мне нужно для храбрости, — сказала она, и снова собралась выпить вина.

— Осторожнее, — произнёс он сухо, перехватывая её руку и вырывая бокал. Его пальцы едва коснулись её кожи, но этого хватило, чтобы воздух между ними стал ощутимо тяжелее. — Иногда вино только вредит. Особенно если пить его так, словно это вода.

Он резко поставил кубок на стол, так что вино дрогнуло и качнулось по краям. Потом медленно, с хищной точностью, подался вперёд. Даже через массивный стол он умудрился нависнуть над Оливией, будто сжимал пространство вокруг неё в тиски.

Казалось, всё в его позе говорило: он хозяин, он главный, и она обязана слушаться. Его плечи отбрасывали на неё тень, голос прозвучал низко и тяжело.

— Я задал вопрос, — повторил он. Его голос стал тише, но твёрже. — Зачем вы пришли?

Оливия молчала. На миг показалось, что он сбил её с толку, но затем она спокойно ответила:

— Я пришла к вам выпить вина. — Её пальцы лениво прокручивали кубок, словно это занятие было важнее разговора.

— Что вы хотите этим сказать? — Феликс придвинулся ближе, с каждым словом словно намеренно загоняя её в угол. — Что должен думать мужчина, когда женщина ночью приходит в его кабинет в таком виде… и с вином? — спрашивал герцог.

— Наверное, ей что-то нужно. Так что вам нужно, Оливия? — после короткой паузы продолжил он.

Феликс наблюдал за каждым её жестом, за каждым колебанием губ, за тем, как она опускает ресницы. Он ждал. Он хотел заставить её говорить — не догадками и полунамёками, а словами, прямо. Чтобы она сама впустила его в свои мысли.

И в то же время внутри него зарождалось неприятное чувство. Страх, что она попросит о том, чего он не хочет слышать: защиты для какого-нибудь советника, милости для мужа сестры, уступке ради чужих интересов. Что её визит окажется лишь ещё одной хитрой игрой.

А хуже всего — то, что он боялся другого. Что она пришла попытаться манипулировать им не словами, а своим телом и вином.

— Я что, не могу прийти к мужу просто так? — её голос звучал игриво и даже дерзко.

— Нет, — ответил он спокойно, но твёрдо, продолжая ждать.

Возникла пауза — густая, тяжёлая, почти осязаемая. Они смотрели друг на друга, словно вступили в поединок без оружия. Кто выдержит дольше? Кто первым сдастся?

— Значит, я хочу потребовать от вас объяснений, — первой не выдержала этой давящей тишины Оливия.

Феликс на миг растерялся. Объяснений? Это было совсем не то, что он ожидал услышать. Первая пришедшая мысль — глупышка решила устроить сцену ревности. Он слишком часто слышал, как люди любят судачить об изменах. И сегодня основной темой была принцесса.

— Если вы про принцессу, то…

— Нет, я не про принцессу, — перебила она его резко. И, к его удивлению, заговорила спокойно, почти рассудительно.

Она медленно, словно по пунктам, изложила всё, что знала:

— Я прекрасно понимаю, что на Юге девушки не имеют права на телесный контакт с мужчинами вне семьи. И понимаю, что ваш путь был долгим. Наверняка вы приняли опеку над ней в храме и, по южной традиции, поклялись охранять Элинор на чужих землях, пока она не обретёт другого защитника… На это мне всё равно.

Феликс хмурился, после того, как она перебила его, он ожидал услышать сладкие слова о доверии, о верности браку, о том, что она верит, что он принял её условия…

Но вместо этого Оливия продолжила:

— Более того, я хорошего мнения о вас. — на секунду он даже ощутил тепло её слов. Но оно тут же оборвалось. — Завести отношения, даже с такой красивой девушкой, как Элинор, никак не может перевесить потерю головы и доверия Его Величества. Вы не настолько глупы, чтобы крутить роман с будущей королевой.

Феликс замер, всматриваясь в её лицо. В её глазах не было ревности, не было тех наивных женских эмоций. Она — трезво, по пунктам, холодно — поставила его способность оценить ситуацию выше соблазна. И он предпочел, чтобы она лучше закатила ему истерику.

Герцог продолжал изучать её. Его жена спокойно рассуждала о вещах, высказывала мнение о нём, такое, что многие мужчины не осмеливались говорить ему даже шёпотом или намеками.

— Что? Почему вы так смотрите на меня? — она приподняла брови, будто искренне не понимала, чем поразила его. — Никто в здравом уме не поверит, что целый десяток сундуков с платьями, повозки мебели прибыли с ней всего на пару недель ради «укрепления отношений». Такого гардероба хватит на всю жизнь! — Оливия легко рассмеялась, словно не замечая тяжёлого взгляда мужа.

Она подняла кубок, отсалютовала им герцогу, и сделала ещё один глоток. Алый напиток вспыхнул в свете свечей, а её губы казались ещё ярче. Феликс напрягся: он ловил каждое её движение, каждый изгиб плеча, каждый оттенок взгляда.

— Итак, — продолжила она, встретив его глаза огненным вызовом, — я не имею права прийти к собственному мужу в его кабинет?

Она снова отпила из кубка — теперь лишь маленький, нарочито неторопливый глоток.

— На что же тогда, по вашему мнению, я имею право претендовать? — её голос звучал дерзко, но в нём сквозила странная уязвимость, словно она сама искала ответ.

Феликс молчал дольше, чем следовало, потом откинулся в кресле, и в его взгляде мелькнул стальной холод.

— Я бы предпочёл, чтобы вы вели себя так, как подобает хорошей жене. — Он протянул руку вперёд. — И отдали мне ваш кубок.

Он решил: лучшая защита — нападение. Хоть мысль напоить её и расспросить о том, что она скрывает, всё ещё витала в голове, искушала совершить неправильный поступок. Но рыцарская честь и ответственность за его юную молодую жену перевесили, такое сильное желание узнать правду.

— И как же это? — спросила Оливия и, не дожидаясь его ответа, девушка встала и медленно обошла его кресло, она остановилась ровно за его спиной.

Феликс внутренне напрягся. Он никогда не любил, когда кто-то заходил за его спину. Слишком слабая позиция для боя, и очень удобная позиция для атаки соперника. Обычно за его спиной стояла только каменная стена — верный щит.

Первый раз наедине с девушкой его посетила подобная мысль. Герцога в тайне веселило, что он счел, самой опасной из женщин во всем мире свою жену. И всё же Феликс не остановил её. Если у неё действительно есть кинжал, если она решит воспользоваться им — то это идеальный момент. Он сам поражался ходу своих мыслей, но решил остаться неподвижным, испытать её.

Он откинулся на спинку кресла и закрыл глаза, позволяя ей «хозяйничать» в его кабинете. Слышал, как она поставила кубок на стол, уловил лёгкий звон металла о дерево. Почувствовал, как её пальцы мягко пробежались по его волосам, слишком уверенно для случайного жеста, и тут же — её ладони накрыли его глаза.

— Что вы… — хотел спросить он, но замер.

Её дыхание скользнуло по его щеке, горячее и близкое, а голос прозвучал почти интимно, прямо у самого уха:

— Мы ещё не были женаты. Я не была вхожа во дворец, и знала лишь рынок и библиотеку. И уже тогда… — она замялась, словно нарочно тянула, — до меня доходили слухи о ваших поклонницах, любовницах… и потенциальных кандидатках на место герцогини. Представьте себе, уже тогда.

Феликс чуть приоткрыл глаза под её ладонями, но не стал сбрасывать их. Он чувствовал, как внутри поднимается странная смесь раздражения, опасности… и чего-то ещё — тянущего, непрошеного.

Её губы оказались так близко к его уху, что шёпот мягко щекотал кожу на шее. Ладони всё ещё плотно закрывали ему глаза, и Феликс ощущал их тепло, живое, слишком личное прикосновение.

— И вот, — её голос звучал почти насмешливо, но с хрипотцой, в которой пряталось что-то опасно-притягательное, — я вышла замуж за вас. А вы так слепы, что даже не понимаете, чего может хотеть ваша жена.

Он напрягся. Разум протестовал, сердце отказывалось принимать происходящее. Поведение Оливии настолько не соответствовало его ожиданиям, что всё внутри сдвинулось с привычных мест. Герцог, привыкший контролировать каждую деталь, впервые в жизни растерялся.

Тепло её рук исчезло, ладони покинули его лицо. Он резко вдохнул полной грудью и открыл глаза. В тишине кабинета слышались лишь её лёгкие шаги — она отходила от него. Оливия остановилась посреди комнаты. Белый халат мягко колыхался вокруг её ног, словно дразня его своим движением. Она подняла взгляд и встретилась с его глазами.

И, замирая в этой тишине, продолжила.

— Я надела для вас это ночное платье уже третий раз, — сказала она и медленно раздвинула полы халата. Тонкая ткань соскользнула с её плеч и мягко упала на пол, как белый шёлковый шлейф.

В свете камина её тело было совершенно открыто: каждая линия, каждый изгиб, хрупкость и женственность, спрятанная под маской упрямства. Она стояла перед ним — уязвимая и сильная одновременно.

Феликс не шелохнулся, он потерял счет времени. Мужчина просто сидел и смотрел, понимая, что то время, которое он выделил себе, чтобы решить, как поступить с женой, она безжалостно отняла.

Его взгляд скользил по её телу медленно, жадно. Мысли уносились к фантазиям: как он может подчинить её, заставить забыть гордость, как эти губы будут шептать его имя — не с вызовом, а с мольбой.

И вдруг она резко нагнулась, схватила халат с пола, и, закутавшись, посмотрела на него с такой яростью, что дыхание перехватило. На щеке блеснула слеза, и от этого её глаза засияли ещё ярче.

— Разве мужу нужно объяснять, зачем жена приходит к нему? — её голос дрогнул, но в нём звенела сталь. — Разве в обычных семьях не муж первым идёт к жене?

Ещё секунда — и слёз на её лице уже не было. Она будто стерла их вместе со своими эмоциями. Феликс медленно поднялся, обошёл стол и, остановившись рядом, облокотился на край. Он не перебивал, лишь смотрел внимательно, словно ждал: может быть, сейчас в порыве эмоций она скажет что-то, что до конца откроет её мотивы.

— Знаете… — её голос прозвучал твёрдо, но где-то глубоко внутри дрогнула едва слышимая нотка усталости. — Я поняла, чего вы хотите. Вы игнорировали меня так долго. Сослали в замок. Оставили нетронутой, без поддержки. Если это развод — хорошо. Жизнь на этом не закончится. Двор и титул мне не важны. Напишите ваши условия, и я подпишу.

Жена подняла подбородок, почти вызывающе, но в её глазах горела не дерзость, а отчаянное желание быть услышанной.

— Если вы уготовили мне монастырь… я не понимаю, за что, — продолжила она чуть тише, — но приму и это ваше несправедливое решение. Слышите?

Оливия резко развернулась и сделала несколько шагов к двери. И уже почти коснулась ручки, когда остановилась. На миг показалось, что она борется сама с собой. И всё же девушка повернулась к нему.

— Знаете… — её голос прозвучал устало, но глаза сверкали упрямым огнём. — Я сделала всё, что могла. Даже появляясь в моей жизни так редко, вы успели измучить и утомить меня.

— У меня дела. Возьмите.

Вот так просто. Две короткие фразы — и это всё, что он счёл нужным бросить собственной жене. Я стояла, глядя на него, и никак не могла понять, чем заслужила такое равнодушие.

Подарок, тот бархатный мешочек, я даже не открыла. Просто отбросила на край стола, словно боялась, что внутри окажется пустота, такая же, как в его словах.

В храме, когда судьба впервые связала нас, я мечтала совсем о другом. Тогда мне виделись совсем иные картины, другое будущее: я рядом с ним, мы вместе идём сквозь испытания, он постепенно влюбляется в меня, а я просто счастлива. Но вместо этого — холод.

В самых лучших моих фантазиях я представляла, что буду переживать о заговорщиках, о штурме замка герцога, о войне за королевство, о судьбах людей, о наших с ним жизнях. А на деле я занята другим. Я осторожно, как к дикому зверю, медленно и почти беззвучно стараюсь подступиться к собственному мужу.

Может, уехать в замок? Собрать свои вещи и сказать, что займусь делами — стеной, дорогами, обороной. Нашла истинную страсть в хозяйстве, хорошее оправдание. Да и мать его, вдовствующая герцогиня Терранс, наверное, по мне соскучилась. А он… он останется здесь, среди этих каменных стен и чужих людей, защищая королевство так, как умеет.

И, возможно, даже не заметит отсутствия своей жены.

Я понимала, что на торжестве взволнованная выпила больше вина, чем следовало. Завтра всё вернётся на круги своя: я снова стану спокойной, рассудительной Оливией, вежливой герцогиней, которая знает, как держать себя в руках, и умеет прятать чувства за ровной улыбкой.

Но сегодня — нет. Сегодня кровь бурлила в жилах, сердце колотилось как бешеное, вырываясь из груди, и все мои эмоции искали выхода.

Я твердила себе сотни раз: для меня прошли годы, я видела этого человека в разных ситуациях, знала его сильным, слабым, злым и добрым. Я многое пережила — и всё равно полюбила его. Но для него наше знакомство почти мимолётно, а чувства… чувства и вовсе не могут сравниться с моими. Он просто не в состоянии сейчас дать мне того, чего я так жду.

С досадой я распахнула свой сундук. Платья, книги, какие-то мелочи — всё полетело на пол. Я хватала вещи, перекладывала их с места на место, складывала, наводила порядок. Шуршание ткани, запах старой бумаги — всё это отвлекало лишь на миг.

И вдруг в моих руках оказалось оно — то самое ночное платье. Белое, тонкое, нежное, словно сотканное из легкой паутины. А ведь покупала и хранила только ради него. Я уже дважды примеряла это платье. Ради Феликса. Ради мужа, который теперь будто нарочно отталкивал меня своей холодностью.

Какая злая ирония. В прошлой жизни, когда он тянулся ко мне жадно, без стеснения, с этим властным мужским желанием — я сама отталкивала его. Не потому что он был мне неприятен. Напротив: он всегда притягивал меня, как магнит, от его взгляда сердце сбивалось с ритма. Но тогда хоть один из нас должен был помнить о долге, о семьях, о чужих судьбах. И этим человеком стала я.

А теперь всё наоборот. Теперь я безумно хочу его. Теперь я имею на него право — своё право жены. И всё же… он не хочет меня.

Я позвала Эву и велела принести кувшин вина. Обязательно закупоренный, с целой пробкой, как будто свежесть напитка могла показать чистоту моего намерения. Когда служанка вышла, я осталась одна. Села перед зеркалом, всматриваясь в своё отражение, и долго, слишком долго смотрела на своё лицо.

Я медленно, словно готовясь к самому важному событию в своей жизни, расчесывала волосы. С каждым движением гребня, я перебирала идеи, как я могу жить дальше, без него. Но эта мысль скорее пугала. Я решила дать ему шанс.

Я надела ночное платье — белое, невесомое, словно сотканное из света. Тонкая ткань мягко скользнула по телу, подчёркивая каждую линию, и в свете свечей почти не таила секретов. Я посмотрела на своё отражение в зеркале — и невольно задержала дыхание.

«Если я хоть немного знаю мужчин…» — подумала я, проводя ладонью по тонкому подолу, — «такие мелочи могут разжечь сердце и желание сильнее любых слов».

Я приготовилась ко встрече со своим мужем. Если всё это время он был верен нашему браку — значит, у него давно не было женщины. И если я его хоть немного знаю, он не изменил бы мне, не изменил бы мне сейчас.

Значит, Феликс должен прийти.

Я решила просто ждать. Сидеть в этой комнате, как подобает жене, и ждать, что он сам войдёт. Но стрелки часов будто застыли, каждая минута растягивалась мучительно долго, обжигая душу.

Прошёл час.

Сначала я грустила, потом жалела саму себя, а к концу этого времени во мне закипел гнев. Я вдруг ясно поняла: эта третья «брачная» ночь ничем не будет отличаться от двух предыдущих, если я снова останусь в стороне.

Я резко поднялась, словно изнутри меня вырвалась искра. Накинула лёгкий халат — он едва прикрывал тонкую ткань ночного платья, больше подчёркивая, чем скрывая мое тело. Сердце громко билось, так сильно, что я была уверена — его стук слышен в коридоре. Руки дрожали, а ноги налились свинцом. Но я всё равно не могла ни успокоиться, ни остановиться.

Кровь бурлила, стремясь к моим щекам. И всё же я пошла, не смотря на весь страх быть отвергнутой и не понятой. Пошла к его кабинету.

Я стояла перед ним, словно на суде, перед его холодным, изучающим взором. Тонкая прозрачная ткань, которую я наивно считала платьем, на деле была скорее дымкой — она прилипала к моему телу при любом движении, подчёркивая изгибы моей фигуры, открывая его взгляду больше, чем следовало бы.

Феликс молчал. Он смотрел на меня долго, слишком долго, и я не могла понять, что именно отражалось в его глазах: интерес, безразличие или презрение. Вино шептало мне, что он сравнивает меня с другими женщинами, а мой собственный страх кричал, что я проигрываю в этом невидимом соревновании.

Я ожидала чего угодно: жадного взгляда, внезапного движения, слова, которое подскажет, что он всё-таки мой муж, а не строгий судья. Я ждала заверений, что он сегодня навестит меня. Но вместо этого герцог оставался неподвижен. И обида, сдавившая грудь, прорвалась слезами. Они горячо скатились по щекам, предательски блестя в свете камина.

Я никогда не желала его жалости, ничего не планировала добиваться слезами. Я просто запретила себе плакать.

Феликс наконец поднялся. Его шаги были неторопливы, тяжёлые, размеренные, как-будто ему не куда спешить. Он обошёл стол и остановился так близко, что, протяни руку, он мог коснуться меня. Но не сделал этого. Просто облокотился на край стола, опустив голову чуть набок, и смотрел. В его взгляде было не отторжение и не страсть — любопытство, словно он ждал, чем закончится моя речь.

А я знала себя. Я гордая. Я решительная. Я никогда не соглашусь быть чьей-то обузой, второй ролью — даже если этот кто-то мой муж. Его бездействие жгло, унижало, и ярость во мне нарастала с такой силой, что я едва не кинулась прочь из кабинета. Но уходить молча я тоже не хотела.

Насколько жестока ко мне судьба. В этой жизни я не его любимая женщина — и, видимо, лучше признаться себе в этом сразу, чем каждый день рвать сердце в надежде. Лучше обрубить эти болезненные концы самой, чем ждать, пока их перережут чужие руки.

— Вы игнорировали меня так долго, — слова сорвались с губ резко, мой голос дрожал, с каждым новым словом, я бросала вызов самой себе. — Сослали в замок. Оставили нетронутой, без поддержки. Если это развод — хорошо. Жизнь на этом не закончится.

В этот миг в моей голове отозвался наш разговор из моей прошлой жизни. Он говорил, что может отправить жену, предательницу с черной руной на спине и изменой в сердце в монастырь.

А что если для судьбы не важен путь, жена герцога по его воле всё равно окажется там, за стенами монастыря.

И вот сейчас, отчаянная и уставшая— я была готова принять и это. Лишь бы уже знать. Лишь бы перестать жить в подвешенном ожидании, которое хуже любой кары.

Высказав всё, я почувствовала, как внутри разжимается железный обруч. Я дрожала от гнева, сердце ещё билось как безумное, но дышать стало легче. Будто камень, который я сама повесила на свою шею, наконец сорвался вниз, оставив грудь свободной.

Завтра я вернусь сюда, в этот кабинет. Но уже не в слезах и без вина в крови. Завтра я буду спокойной и здравомыслящей. Я не подарю этому человеку ни единой лишней эмоции. Я просто зайду, выслушаю его решение, узнаю свою судьбу — и, наконец, обрету спокойствие. Даже если для этого мне придется оказаться в самом холодном и далёком из монастырей.

Я уже почти повернула дверную ручку, когда позади меня раздался его шаг. Тяжёлый, уверенный, такой резкий, что я почувствовала колыхание воздуха.

Его рука, стремительно захлопнула дверь. Напуганная этим громким ударом, я не успела даже обернуться — сильная рука обхватила моё плечо и рывком развернула меня лицом к нему.

— Оливия… — его голос был низким, глухим, будто сдерживал в себе слишком многое.

Я, сделав шаг назад, ударилась спиной о дверь, моё дыхание сбилось. Феликс был так близко, что я чувствовала тепло его тела, а его ладонь уверенно легла мне на подбородок, приподнимая моё лицо. Я не могла скрыть следов своих слёз, они жгли щеки. Но он не дал мне отвернуться — сам склонился ближе и мягко коснулся моих глаз своими губами, стирая соль и боль поцелуями.

— Не плачь, — прошептал он так бережно, что во мне что-то оборвалось.

Я зажмурилась, не зная, как удержать этот миг. Но он вдруг отстранился на шаг, его взгляд стал тяжёлым, проникающим.

— Ты сказала, что надела это ночное платье для меня, — его голос стал твёрже, а рука потянулась к полам моего халата. — Тогда сними этот халат.

Я дрожащими пальцами развернула полы халата, позволив ткани соскользнуть по моим плечам и снова упасть к ногам.

На мне осталось только тонкое, почти невесомое платье. Он провел ладонью от моего плеча вниз, по линии руки, словно хотел запомнить каждую клеточку моей кожи. От этого прикосновения по телу пробежала дрожь.

— Так… — его голос стал чуть хриплым. Мой муж с интересом осматривал то, что считалось его по праву.

Его руки обвили мою талию, крепко прижали к себе, а затем легко подхватили меня, словно я была невесомой. Феликс сделал это так легко и быстро, что я не успела даже удивиться или возразить, потом он усадил меня на край массивного стола.

Его ладони задержались на моей талии, словно приказывая мне оставаться на месте, а глаза не отпускали мой взгляд.

Он приблизился, и наши лбы на мгновение соприкоснулись. Его дыхание смешалось с моим, и в этом коротком касании, я хотела увидеть больше, чем в сотне сказанных слов.

— Скажи мне, — прошептал он своим низким голосом, — что это твоё решение. Что ты знала, чего хочешь, ещё до выпитого вина.

Я кивнула, хотя голос предательски дрогнул:

— Я знала.

Я открыла рот, чтобы добавить что-то еще, сказать, что, правда, его хочу, но не успела. Он схватил мое лицо своими ладонями и притянул к себе, закрывая мой рот поцелуем, лишая меня дара речи.

Его губы скользнули к моей шее. Горячие, уверенные поцелуи оставляли за собой дорожку огня. С каждым новым прикосновением он спускался всё ниже. Герцог не снял с меня это ночное платье, но он упорно продолжал покрывать мое тело поцелуями сквозь тонкую ткань, которая намокала, становясь еще более прозрачной, предательски прилипая к моей коже.

Я почувствовала, как лицо заливает жар, и от смущения мои пальцы сжали край стола. Он остановился на мгновение, приподнял голову и снова посмотрел на меня. Его голос прозвучал низко и серьёзно, почти с хрипотцой:

— Даже представить себе не мог, как ты красива.

Его слова пронзили меня сильнее любого прикосновения. Я отвела взгляд, пытаясь справиться с собой, но его ладони легли мне на лицо и мягко повернули обратно к нему. Феликс смотрел так внимательно, так серьёзно, будто впервые видел меня.

Его губы снова нашли мои — на этот раз жадно, властно. Я едва успела вдохнуть, как его поцелуй забрал весь воздух. Он словно хотел доказать что-то этим поцелуем — себе, мне, всему миру.

Я почувствовала, как его руки скользнули по моим плечам и вниз, собрав в пальцах подол ночного платья. Лёгкая ткань поднялась выше, и холодный воздух коснулся кожи моих ног, а вслед за ним — тепло его ладоней. Его руки гладили мои ноги, подбираясь все выше.

Сердце колотилось так сильно, что я боялась — он услышит его. Моё тело будто само отвечало на каждое его движение, и жар внизу живота разгорался всё сильнее.

Я неловко отвела глаза, и он уловил мой стыд. Улыбка мелькнула в уголках его губ. Я сидела на столе, а муж нависал надо мной, удерживая меня в ловушке своих рук.

— Тише… — сказал он, наклоняясь ближе, почти шепотом. — Ты даже не представляешь, как я хочу тебя.

Он наклонился к моему животу, к моим бедрам, и его губы снова коснулись моей кожи — теперь уже там, где ткань не могла скрыть дрожь моего тела. Я обвила его руками, притянув к себе, и почувствовала, как он ответил мне той же силой.

Его руки держали меня крепко, но не грубо, губы целовали мое тело, снова и снова, пока я не забыла, где нахожусь. Всё вокруг исчезло: стены кабинета, стол, прошлые обиды. Был только он, его тепло и моя собственная жажда быть рядом с ним.

У меня закрывались глаза от удовольствия, когда его губы скользили по моей шее, поднимая мой подбородок всё выше, открывая доступ к каждому сантиметру моей кожи. Его дыхание обжигало, а лёгкие прикусы за ухо вызывали дрожь по всему телу. Внутри всё сжималось от жара, нарастающего внизу живота, и мне с трудом удавалось сдерживать тихие стоны.

Он оторвался лишь на миг. Его ладонь легла на моё солнечное сплетение и, мягко, но настойчиво, надавила вниз, заставляя меня лечь на стол. Я смотрела на него снизу вверх, ощущая, как он возвышается надо мной, его тень накрывала меня целиком.

Он медленно стянул с себя рубашку, и я невольно задержала дыхание, наблюдая за каждым его движением. Мои глаза скользили по его плечам, по сильным рукам, и он уловил это внимание, прищурился, словно наслаждаясь моей реакцией.

Муж прошелся вдоль стола, пока я лежала на нем, абсолютно открытая и уязвимая, его пальцы гладили мое тело от кончиков пальцев, до шеи и губ. Он попросил меня расслабиться и довериться ему.

И тут же ощутила, как его тяжёлая фигура навалилась на меня, прижимая к жёсткой поверхности стола. Наши тела разделяла лишь тонкая, предательски лёгкая ткань.

Он замер на секунду, глядя прямо в мои глаза, и в этом взгляде не было ни тени торопливости — только молчаливый вопрос. Разрешение. Он спрашивал его у меня. И после моего слабого кивка, его рука убрала ткань моего платья, лишнюю преграду между нами. Позволяя нам касаться друг друга, кожей к коже.

Боль сменилась удовольствием, а затем всё чувства начали затихать, возвращая меня в кабинет. Следы его поцелуев ещё жгли кожу, каждый, словно маленькое клеймо, оставленное на моём теле. Я ощущала его, чувствовала, что мы едины и вместе с этим чувствами не могла избавиться от одной-единственной мысли: что же я натворила?

Всё закончилось. Воздух был густой и тяжёлый, мне было трудно дышать. Феликс всё ещё держал меня в ловушке — зажатую между холодной деревянной поверхностью стола и его телом.

Его грудь тяжело вздымалась, он дышал прерывисто, будто после долгого сражения. Щекой он уткнулся в мою шею, и горячее дыхание обжигало кожу. Его пальцы, непривычно осторожные, едва касались моего лица, словно он боялся причинить мне большую боль.

Я не смела пошевелиться. Даже вдохнуть глубже не могла. Моё тело всё ещё горело, сердце билось в груди, внизу живота дрожь никак не утихала, и вместе с ней — ноющая, тянущая боль, от которой я не могла избавиться.

Феликс молчал. Казалось, он не знал, что сказать.

Но вместе с телесными ощущениями меня пронзала такая неловкость, что хотелось провалиться сквозь землю. Я чувствовала как сила страсти и вина отпускает меня, а внутри поднимается волна стыда. Казалось, будто я сама пришла, выпросила эту близость, будто унизилась в собственных глазах.

А сверх этого громоздилась тяжелая мысль: а хотел ли он сам этого?

Я закрыла глаза. Хотелось исчезнуть, раствориться, не видеть ни его взгляда, ни его молчания.

Я всё ещё ощущала его присутствие своей кожей, горячее, обжигающее. Но разум уже отвергал произошедшее. Горькое послевкусие, как яд, растекалось внутри. Мне было стыдно за то, что именно я вызвала этот момент. Стыдно за то, что первая нарушила правила приличия, о которых столько раз сама себе напоминала. Стыдно за то, что позволила себе хотеть его и просить об этом — пришла сама, поставила кувшин вина и буквально предложила себя мужчине.

И вот теперь, когда мы стали по-настоящему мужем и женой, я боялась открыть глаза. Боялась увидеть в его взгляде холод, равнодушие или, что ещё хуже, — сожаление. Боялась, что он решит: всё это было лишь попыткой привязать его к себе.

Мысли бились в голове одна за другой: «Что он скажет? Что сделает теперь? Что подумает обо мне?»

Я лежала с закрытыми глазами, цепляясь за темноту, словно за спасение. Я не хотела возвращать взгляд в этот кабинет, к этой реальности.

А потом — стало легче дышать. Больше ничего не давило на грудь, не прижимало меня к столу. Его тяжесть ушла, и вместе с этим ушло то странное ощущение защищённости, которое я боялась признать. Горячая кровь отхлынула от лица, и мне стало холодно.

Он отстранился первым — медленно, почти осторожно, без резких движений. Его ладонь скользнула по моей щеке, задержалась у виска, убирая влажные пряди с лица. Я слышала тихий шорох ткани — он натягивал на себя рубашку.

И тогда я поняла: нужно уходить.

Феликс молчал, и это молчание сводило меня с ума. Оно было тяжелее любого упрёка. Он мог сказать хоть что-то — нелепое, милое, поддерживающее или сухое, даже жестокое. Он мог назвать меня глупой, порицать за смелость. Или, наоборот, извиниться за свои подозрения и прошлые слова о неверности. Но он не сказал ничего.

Я медленно поднялась, давая себе время вернуть контроль над телом, которое ещё помнило каждое его движение. Когда я, наконец, встретила его взгляд, он был слишком пристальным. Словно он хотел вытащить из меня ответ, которого я сама не знала.

Он протянул мне стакан воды. Стекло коснулось моей ладони, прохладное, чужое, и в тот же миг его пальцы скользнули к моему животу — туда, где дрожь и тепло от недавнего ещё жили во мне.

— Тебе нужно отдохнуть, — сказал он тихо, все еще не отпуская мой живот. Его голос был ровным, я же не могла понять, звучит ли в нем симпатия или забота.

Он помог мне подняться. Его прикосновения были осторожными, почти невесомыми, как будто я могла рассыпаться от неосторожного движения. И от этого я чувствовала себя ещё более уязвимой.

Сам он был уже полностью одет, как будто всё произошедшее — лишь короткая слабость, случайность. На его руке висел мой халат. Безмолвное приглашение уйти.

Я накинула халат, дрожащими пальцами затянула пояс. Хотелось спрятаться в ткань, скрыть своё тело и стереть из памяти последние минуты, но его взгляд всё равно прожигал меня насквозь.

— Простите, — сорвалось с губ. Тихо, почти неслышно, и я сама не знала, за что прошу прощения. За то, что пришла? За то, что решилась?

Его брови чуть дрогнули, но он не ответил. Только сжал мою руку — не сильно, но властно, так, что я почувствовала: если он захочет, я не уйду.

Я вырвала ладонь и пошла к своим покоям. Шаги его раздались следом. Он не шел рядом, не предлагал руки, но и не отпускал, следовал за мной — будто проверял, смогу ли я дойти сама. Всё это время он молчал, и каждая минута его молчания отсчитывалась мной.

Когда я открыла дверь в свою спальню, я поняла, что он собирается войти за мной. Сил больше не было. Я развернулась и положила ладонь ему на грудь.

— Нет. На сегодня достаточно. — Голос мой дрожал, я едва сдерживала слёзы.

— Оливия, всё хорошо… — начал он, и было видно, как тщательно подбирает слова. Слишком тщательно, слишком медленно, чтобы я могла выдержать.

— Пожалуйста. Оставьте меня одну. — прошептала я и, упираясь рукой в его грудь, заставила его отступить. А потом захлопнула дверь перед его лицом.

Ночью я так и не сомкнула глаз. Лежала, уставившись в темноту, перебирая в голове каждое его движение, каждое своё слово. Я мучилась вопросом: что же я, собственно, хочу от мужа? И что будет, если он вдруг сам спросит меня об этом? Я боялась, что просто не найду ответа.

Только под утро измученное сознание всё-таки сдалось, и я провалилась в тревожный сон.

Разбудил меня лёгкий шорох. Я приподнялась и увидела Эву — сонную, с растрёпанными волосами, держащую в руках поднос. Запах свежего чая и мяты коснулся моего носа раньше, чем её слова — ушей.

— Эва?.. — мой голос звучал хрипло, будто после долгих слёз. — Что ты здесь делаешь так рано?

Служанка виновато пожала плечами, явно и сама не понимая, зачем её подняли ни свет ни заря.

— Карл сказал, что это приказ его светлости, — пробормотала она. — До того, как вы проснётесь, у вас должен быть чай… и мята.

Я моргнула, не веря в услышанное.

Эва зевнула и добавила с тенью раздражения:

— Более того, Карл до сих пор стоит под дверью. Сказал, что обязан убедиться, что приказ герцога исполнен. Как будто я могу перепутать комнаты и отнести чай кому-то ещё. — пробурчала девушка.

Пользуясь тем, что проснулась раньше всех, я ещё до рассвета отправилась в храм одна, пока остальные ещё нежились в своих постелях. Храмовые своды дышали прохладой, воздух был наполнен ароматом свечей и свежих трав, принесённых служителями. Я заняла место у дальней колонны, стараясь раствориться в строгом величии каменных стен.

Муж явился позже. Его шаги я услышала раньше, чем увидела, и всё же сердце предательски дрогнуло, когда он подошёл и сел рядом со мной, а не на первую лавку, полагающуюся нам по титулу.

— Доброе утро, ваша светлость, — прошептала я в пространство перед собой, скорее адресовав фразу вглубь зала, чем ему. Слова утонули в пении младших прислужников, будто и вовсе не были сказаны.

Долгая пауза. А затем он повернулся ко мне всем корпусом, не пытаясь скрыть, что проповедь его мало занимает.

— Доброе, — произнёс тихо, но твёрдо. — Ты… хорошо спала?

Щёки вспыхнули румянцем, дыхание сбилось. Тепло разлилось по груди и животу, вызывая ту самую дрожь, от которой я надеялась избавиться ночью.

— Да, — ответила я, опуская глаза в пол и судорожно пытаясь вернуться мыслями к словам служителя, к молитве, к чему угодно.

Служба давала нам право молчать. Мы и молчали. Но его взгляд — внимательный, тяжёлый, — я чувствовала физически. Он будто касался кожи, пробирался под платье, оставлял следы тепла.

Позже, за общим обедом, нас вновь окружала толпа. Делегация с Юга оживлённо обсуждала новости, смеялись, спорили, обменивались тостами. Блюда сменяли друг друга, кубки звенели, слова текли свободно. Казалось, атмосфера была лёгкой и дружелюбной.

Только для меня всё это было пустым шумом. Я сидела рядом с мужем — и никогда ещё не чувствовала себя такой одинокой в толпе людей.

Мужа без конца звали, привлекали к разговорам, но он, словно цепной пёс, держался рядом — не ближе и не дальше, чем на расстоянии вытянутой руки. И только заседание совета позволило мне наконец остаться одной.

Я ещё не успела насладиться этой редкой паузой, как ворвалась Бриджит — словно яркий ураган, сметающий всё на своём пути. Её смех, лёгкая походка, жестикуляция — всё заполняло собой пространство, разрушая тонкие, едва уловимые нити моих мыслей.

— Что у нас сегодня по плану? — игриво спросила она, присаживаясь прямо рядом со мной. — Может, устроим нашим милым дамам ещё один урок изящных манер? А вечером… — она заговорщически понизила голос, — можем снова выпить вина у меня в покоях.

— Прости. — я даже не пыталась придумать оправдание. — Я не очень хорошо себя чувствую. Можешь сама заняться досугом для леди.

Бриджит нахмурилась, чуть склонив голову набок.

— Ты в порядке? — спросила она внимательнее, пристально всматриваясь в моё лицо.

— Да, всё нормально. — я старалась держать ровный голос.

— Герцог, да? Всё эти слухи? — её взгляд стал острее, слишком уж легко она ловила намёки.

— Нет. Нет! — перебила я её, торопливо, почти резко. Меньше всего я хотела обсуждать с кем-то — даже с Бриджит — то, что происходило между мной и мужем.

Она вздохнула, но улыбка осталась.

— Ладно. Но если что… — её пальцы легко коснулись моей руки. — Ты всегда можешь со мной поговорить. Я сохраню твои секреты. И, правда, могу помочь.

Я лишь кивнула, не отвечая. Её доброжелательность была искренней, но каждое слово раздражало, всё из-за моей усталости. Все только и спрашивали меня о сне, о самочувствии, о настроении. Внимание душило, выматывало.

Этой ночью я долго ворочалась в постели, пытаясь найти ту самую позу, в которой сон наконец настигнет меня. Простыни казались слишком жёсткими, подушка — слишком высокой, и каждый шорох за окном лишь усиливал моё напряжение. Сон не шёл. В голове бились сотни мыслей, перемешиваясь с воспоминаниями прошедшего дня.

Я закрыла глаза и заставила себя дышать медленно, ровно, будто уже сплю. Но тут… в тишине раздался едва уловимый звук. Скрип. Моё сердце подпрыгнуло в груди.

Я напряглась, пальцы сами вцепились в одеяло. Я уже хотела позвать Эву или стражу, как вдруг поняла: звук исходил не из коридора, а из смежной спальни.

Дверь тихо приоткрылась. В полумраке я увидела знакомый силуэт. Феликс.

Он вошёл так бесшумно, что мне показалось — его шаги не касаются пола. Он не стал зажигать светильник. Подошёл к кровати и сел на край. Матрас под его весом продавился, и я невольно скатилась ближе к нему. Ладонь его опустилась рядом с моей головой — стоит только приоткрыть глаза, и я увижу её прямо перед собой.

Я чувствовала его, слышала, как медленно и глубоко он вдыхает воздух. Всё моё тело дрожало, сердце колотилось, но я заставила себя лежать смирно, не позволяла себе шелохнуться. Сделала вид, что сплю.

Он молчал какое-то время. Будто ждал… или раздумывал. Я почти решилась открыть глаза и встретиться с ним взглядом — но в тот же миг услышала его голос. Тихий, низкий, сдержанный:

— Спокойной ночи, Оливия.

Тишина. Ни звука, кроме моего собственного сердца. И шаги — медленные, тяжёлые. Дверь снова скрипнула и закрылась.

Я осталась лежать в полной темноте, сжимая одеяло в кулаках. И только теперь позволила себе вдохнуть глубже.

Утро началось с шёпота. Шёпот в коридорах, шёпот в гостиной, шёпот даже в храме. Слуги, фрейлины, придворные — все словно сговорились говорить об одном: герцог Терранс сопровождал принцессу Элинор в храм.

А вместе с этим поползли и слухи о браке. Мол, союз будет выгоднее, если руку принцессы отдадут не королю, а вельможе из числа старших титулов. Ведь брак с богатым и влиятельным герцогом, например, мог также служить общей цели объединения с югом, но оставить возможности для местной аристократии закрепить позиции.

Отдых я нашла только в саду. В утреннем воздухе, среди росы и благоухания роз. Но и там меня настигли. На этот раз — не слухи, а сама принцесса в окружении своей свиты.

Элинор шла ко мне легко, будто скользила по дорожке, не касаясь земли. Светлое платье струилось за ней, а в волосах блестели драгоценные камни, словно утренние капли росы.

— Ваша светлость, — мягко обратилась она ко мне, — не будете ли вы так любезны составить мне компанию на прогулке?

Я кивнула, и мы двинулись по аллее, вдыхая запах жасмина и свежей травы. Оставляя её свиту позади, но по-прежнему, находясь в зоне видимости.

Принцесса долго молчала, но потом всё же произнесла:

— Мои слуги доложили, что во дворце полным ходом обсуждают нелепые слухи. Якобы моё присутствие здесь может обернуться браком с кем-то, но не с Его Величеством. — Она вздохнула, её тонкие пальцы сжали край плаща. — Слишком много сплетен в этом месте… Я не понимаю, почему все вокруг не могут просто… замолчать. Можно же легко пресечь любые слухи, или просто приказать.

Я посмотрела на неё, на её ясные глаза, в которых сквозило неподдельное раздражение и усталость.

— Всем рот не закроешь, Ваше Высочество, — ответила я спокойно. — Слова — как вода. Они просачиваются сквозь камень, находят дорогу в щели, и чем больше их пытаются удержать, тем быстрее они текут. Я предпочитаю не тратить на это силы.

— Вы на меня не в обиде? Не сердитесь? — тихо спросила принцесса, её голос звучал так искренне, что я невольно повернулась к ней.

— Если бы и сердилась, то уж точно не на вас, — ответила я после короткой паузы. — А на собственного мужа.

Элинор кивнула, будто приняла мой ответ как должное, и её глаза засветились теплотой.

— Ваш муж хороший человек, — сказала она и внимательно посмотрела на меня, словно проверяя мою реакцию.

— Возможно, — я слегка пожала плечами.

— Что вы скажете про моего будущего мужа? — спросила она.

— А вот про вашего будущего мужа… — я выдержала паузу и наклонилась ближе к ней, ведь я собиралась говорить о самом короле. — толком ничего сказать не могу. Несмотря на всю его открытость, уверена: он хитер. И припас для вас не мало сюрпризов.

Принцесса улыбнулась и тихо рассмеялась; её смех был лёгким, почти музыкальным, но слова за ним прозвучали неожиданно серьёзно:

— Я уже слышала слухи о его фаворитке.

Я удивлённо вскинула брови. Девушка пребывала здесь всего два дня — и уже знала то, что обычно осторожно шепчут в углах.

— Мои слуги говорят на многих языках, — пояснила она, заметив мой взгляд. — А люди здесь так невежественны, что позволяют себе обсуждать сплетни и секреты в присутствии иностранцев. Думают, что их никто не понимает.

— И вас это не волнует? — спросила я, не скрывая изумления.

— Я надеюсь, что мы с ним поладим, — ответила она спокойно. — А любовницы, фаворитки… это уже второстепенные проблемы. Конечно, я буду надеяться, что их не будет, я приложу все силы, но у всего есть свои плюсы. — Она чуть склонила голову набок, словно рассуждала вслух. — У нас на Юге, например, ценится опытный муж. И отношение ко всему другое.

Я едва не сбилась с пути. Я даже не могла предположить, что разговор может зайти так далеко. Шок был настолько силён, что я просто уставилась на неё во все глаза. Передо мной стояла юная девушка, почти моя ровесница — и так спокойно, рассудительно говорила о том, о чём северные дамы предпочитали даже не думать вслух.

— Всё равно, кто был до, — продолжила Элинор, — лишь надеюсь, что они были хорошими учителями. У меня самой, — она улыбнулась с лёгкой грустью, — пока только теория.

Я не смогла скрыть своего удивления.

— Вы, северянки, — сказала она мягко, почти с укором, — всё время думаете о долге и о приличиях. Даже в постели. Тело вам дано не для этого…

Я резко повернулась к ней, слова вырвались сами:

— Я не думаю, что порядочной женщине следует использовать своё тело для… — язык отказался назвать прямо то, что стояло за этой фразой, и я осеклась.

— В чем проблема? Мы лишь уравновешиваем шансы? — посмеялась она.

— Но, это же…

Элинор перебила меня спокойно, её голос был как шелест тёплого ветра:

— А разве женщине не хорошо в этот момент тоже? — её глаза вспыхнули вызовом, но не дерзостью, а уверенностью. — У нас на Юге говорят: долг — это союз, а тело — это язык, на котором говорят души. И удовольствие в браке — это не грех, Оливия. Это награда.

Мы гуляли ещё какое-то время, неторопливо, под сенью садовых аллей. Сначала говорили о философии — южные мыслители и их парадоксальные трактаты о долге и страсти казались мне слишком двоякими. Потом разговор перетёк в романы и поэзию. Элинор цитировала строки южных авторов так легко, будто они были её собственными произведениями, а я всё больше убеждалась: мы принадлежим к разным мирам. Её культура была для меня туманной, почти чуждой, и даже её спокойные объяснения не могли рассеять этой дымки.

И всё же… кое-какие слова заставляли меня взглянуть на привычные вещи иначе. Как будто она, между прочим, открывала передо мной незримую дверь, за которой находилась другая правда о браке, о женщине, о её месте в этом мире.

Когда пришло время проститься, Элинор остановилась и сказала с мягкой, но неожиданной искренностью:

— Я надеюсь, что вы задержитесь во дворце. Ведь, кроме своей свиты, я никому не доверяю здесь.

Я кивнула, но внутри меня её слова зазвенели и отозвались странным эхом. Я вспомнила прошлую жизнь, как Его Величество Людвиг сидел в её покоях, держа её за руку и слушая мои донесения. Тогда, мне казалось, что эта холодная, безучастная к политике, далекая от всех проблем женщина ничем не интересуется кроме мужа.

Сейчас… я была уверена: как только двери её спальни закрывались за моей спиной, она говорила так, что король внимал каждому слову.

Как ни странно, разговор с принцессой Элинор пошёл мне на пользу. Её слова звучали в голове, отгоняя мучительные мысли и бесконечные «почему». Я решила перестать заниматься самокопанием и хотя бы на время позволить себе жить легче. Получать удовольствие.

И чувство тревоги, все эти мысли затягивающие меня в пучину грусти отступили. Ничего страшного не произошло, повторила я себе.

И, к своему собственному удивлению, я снова направилась в библиотеку. Место, которое раньше служило мне укрытием от злых языков и пристальных взглядов, теперь воспринималось иначе. Оно стало для меня островком удовольствия, где я могла выбирать новый мир — книгу, в которую с головой погрузилась бы перед сном.

— Ох, я так и знал, что вы придёте именно сюда, — услышала я голос, едва переступив порог.

Лорд Дербиш уже был здесь. Он сидел за длинным дубовым столом, заваленным свитками, и, едва завидев меня, поспешно отложил свою книгу в сторону. Поднялся слишком быстро — почти подскочил, будто всё это время только и ждал моего появления.

— Ну конечно, — улыбнулась я, стараясь скрыть малые следы усталости за вежливой улыбкой. — Это моё любимое место в замке.

Я заходила в эту комнату улыбаясь, как мне казалось, наполненная хорошим настроением и энергией. Но лорд Дербиш излучал противоположную моей энергию. Его взгляд был слишком внимательным, почти пронизывающим. Он шагнул ближе, и его пальцы на миг коснулись моих рук. Слишком смело и очень лично.

— Вы выглядите очень уставшей, — сказал он мягко, с тем особым оттенком жалости, который больше утомляет, чем утешает. — Неужели вас так сильно расстроил герцог… и все эти слухи?

Я вздрогнула от прямоты его слов и сразу же выдернула пальцы из его ладоней, делая шаг назад. Мы хоть и стояли частично скрытые книжными стеллажами, но не настолько, чтобы позволить себе такое. Здесь всегда были стража, писцы, слуги, работники библиотеки. Мне меньше всего хотелось, чтобы кто-то заметил это излишнее внимание к моей персоне.

— Я не понимаю, о чём вы говорите, — ответила я холоднее, чем намеревалась. Хотя в душе с теплотой оценила его заботу.

Дербиш чуть наклонил голову, но в его глазах блеснуло недоверие.

— Дорогая герцогиня Терранс, ваши глаза… — он говорил тише, но настойчиво. — Они покраснели, словно от невыплаканных слёз.

Я перехватила его взгляд и резко перевела тему, будто отрезала ненужную нить.

— Всё в порядке, лорд Дербиш, — сказала я твёрдо, хотя сердце билось быстрее. — Последняя баллада, которую вы мне принесли, мне очень понравилась. В ней много боли и измен, это всего лишь сюжет — причина моих переживаний. Что ещё вы подготовили к моему образовательному плану?

Его губы дрогнули, будто он хотел что-то возразить, но он сдержался. Только склонил голову, всё ещё изучающе разглядывая меня.

— О! Давайте сегодня углубимся в историю. — Он протянул мне увесистый том с золотым тиснением. — «Карл Великий — Защитник Земель».

Я удивлённо посмотрела на книгу, а он хитро прищурился.

— Вы когда-то забрали у меня этот экземпляр, — сказала я, и в голосе прозвучала мягкая насмешка.

— Но тогда… — он чуть наклонился, улыбнувшись почти по-детски, — вы к ней не были готовы. Расти нужно постепенно.

Он засмеялся, и смех его прозвучал искренне и по-дружески.

Я взяла книгу из его рук, ощущая прохладу кожаного переплёта.

— Думаю, на эту мне потребуется больше времени, — призналась я, взвешивая увесистый томик в руке.

— Не затягивайте, — Дербиш покачал пальцем в шутливом укоре. — Нам есть что ещё прочесть и обсудить.

Улыбка его была тёплой, открытой, и на миг мне показалось, что рядом с ним я снова ощущаю лёгкость, которая так редко посещала меня в последнее время. Я чувствовала, что могу быть с ним честной, как с настоящим другом.

Уже перед самым моим уходом он задержал взгляд на моём лице и сказал тише, почти доверительно:

— Я не знаю, чем вы заслужили такие сплетни и неуважение… Но если вдруг вам понадобится защита или поддержка — знайте, вы не одна.

— Конечно. У неё есть муж, — прозвучал резкий голос, происходящий из дверного проема.

Я вздрогнула. В проёме стоял Феликс. Его фигура заслоняла свет из коридора, а голос эхом прокатился по залу. Не громкий, но слишком отчётливый, невозможно было не заметить его скрытого раздражения.

Я растерянно улыбнулась, стараясь скрыть собственное удивление: впервые за всё это время мой муж сам пришёл в библиотеку.

— Ваша светлость, — я шагнула к нему, будто ничего необычного не произошло, и тихо спросила: — Вы искали какую-то книгу? Давайте я помогу найти, я хорошо ориентируюсь в томах.

— Нет, — отрезал он коротко, даже не удостоив взглядом стеллажи. — Я пришёл за тобой.

Я попрощалась с лордом Дербишем с улыбкой, лёгкой и будто бы беспечной — как если бы в нашей беседе не было ничего необычного. Но в глазах писаря я ясно увидела перемену: они стали настороженными, тяжёлыми, будто он оценивал невидимую угрозу, исходящую не от меня, а от того, кто меня ждал за дверьми библиотеки.

Я прижала книгу к груди и направилась к выходу. Феликс шагал рядом, его шаги звучали гулко, слишком тяжело для обычной походки — словно он нарочно давал понять каждому встречному: герцог увёл жену с собой. Каменные стены усиливали этот звук, и он отдавался во мне, как удары сердца.

Мы шли по коридорам, я впереди, он за мной, и в этом было что-то пугающе знакомое — словно я снова проживала ту ночь, когда он держал меня в своей власти. Я крепче сжала книгу, как щит, не поднимая взгляд на мужа. Его молчание было куда тяжелее слов, оно давило и не отпускало. Он держался рядом — не слишком близко, но и не позволяя отдалиться, словно тень… или тюремщик.

Мои покои были уже совсем близко. Я решилась первой нарушить тишину:

— Вам не стоило так резко вмешиваться, — сказала я, голос всё же дрогнул. — Лорд Дербиш всего лишь делился книгами.

— «Всего лишь», — повторил Феликс, и это сухое слово прозвучало как насмешка. — Странно, что некоторые «всего лишь» так рьяно спешат предложить защиту замужней женщине.

Я выдохнула, не выдержав:

— Вы слишком строги ко мне.

Я замедлила шаг и повернулась к нему. В полумраке его лицо напоминало высеченное из камня — неподвижное, неумолимое. Я остановилась у своей двери, пальцы коснулись холодной бронзовой ручки. Он тоже замер позади, так близко, что я ощущала тепло его тела за спиной.

— Ты — моя жена, — произнёс он спокойно, и от этого спокойствия по коже пробежал холод. — Я вправе требовать.

Я распахнула дверь, словно пригласив его, и вошла внутрь. Он последовал за мной, и дверь за его спиной захлопнулась. Сняв плащ, он небрежно бросил его на спинку стула у камина и сел, удобно откинувшись. Лицо его озарила лёгкая ухмылка — та, что всегда выводила меня из равновесия. Ухмылка человека, который уверен, что всё идёт именно так, как он задумал.

— Вы слишком часто пропадаете в библиотеке, — заметил он, и сухость в его тоне обожгла сильнее, чем крик.

— Вам не нравится, что я читаю? — резко бросила я, даже не поднимая взгляда.

— Мне не нравится, с кем вы обсуждаете то, что читаете, — холодно ответил он. Его слова прошлись по моей коже, как ледяной ветер. — Будьте осторожны, Оливия.

Я резко поднялась и повернулась к нему. Слова сорвались прежде, чем я успела их обдумать:

— А с кем мне говорить, Ваша Светлость? С кем? — голос дрогнул, но не сломался. — Вы уходите на заседания, обсуждаете политику и судьбы королевства. Вы всегда заняты. А я… остаюсь одна. Мне нужен хоть кто-то, с кем я могу обменяться мыслью. Пусть даже всего лишь о книгах.

Он скрестил руки на груди. Его лицо — непроницаемая маска, взгляд тяжёлый, как камень.

— Лорд Дербиш слишком охотно предлагает вам это «слово».

— И что же вы хотите? — воскликнула я, чувствуя, как нервный смех поступает к горлу. — Чтобы я сидела в четырёх стенах и молчала? Чтобы смотрела на стены и ждала, когда вы, наконец, снизойдёте до пары слов со своей женой?

Феликс шагнул ближе. Его голос был ровным, почти спокойным, но в каждом слове пульсировала сдержанная ярость:

— Я хочу, чтобы вы помнили: вы — герцогиня Терранс. И любое ваше слово, любое ваше общество может обернуться против вас.

Я встретила его взгляд и не отвела глаз, хотя сердце колотилось, как пойманная птица.

— А может, дело в том, что вы просто не хотите, чтобы рядом со мной был кто-то, кто не подчиняется вашим правилам? Кто-то независимый от ваших суждений? — сказала я, наклонив голову и не скрывая улыбки.

Он сжал челюсти. Тишина повисла между нами, тяжёлая и обжигающая.

— Я не дам никому… — он запнулся, будто проглатывая лишние слова, — вмешаться в то, что принадлежит мне.

Я обошла комнату, толкнула створку смежной двери и, не скрывая презрения, произнесла:

— Сильное заявление для человека, который год игнорировал свою жену.

— Не стройте из себя невинность, Оливия. Я видел по вашим глазам,.. что для вас всё было серьёзно той ночью.

От этих слов меня будто ударило. Нелепость ситуации поражала. Эмоции разлились по телу мгновенно, горячей волной.

— Да, для меня брак — это серьёзно, — выпалила я. — Но я не считаю, что близость — это только долг. Я впервые была с мужчиной, а вы получили удовольствие. Мне кажется, мы поладим. Но знайте: удовольствие принадлежит не только мужу. Сегодня, думаю, ни один из нас не в состоянии подарить его другому.

Я распахнула дверь шире и кивнула в сторону выхода, показывая, что разговор окончен.

Я видела, как вена на его шее вздулась и бешено пульсировала. Я чувствовала поток ярости, исходящий от него. Феликс резко поднялся и пошёл прочь.

— Я подарил вам вещь, — процедил он сквозь зубы, взгляд скользнул к моим пальцам. — Но, похоже, вы не считаете нужным её носить.

Дверь за ним захлопнулась с гулким грохотом, оставив меня в звенящей тишине.

Что это было такое? Что с ним происходит? — я с любопытством смотрела мужу в след.

И вот вся семья собралась за завтраком. Герцог сидел во главе стола — спина идеально прямая, взгляд сосредоточен на донесениях, присланных графом Дюраном. Он держал листы так, будто от их содержания зависела судьба королевства, но слух его явно был настроен на наш разговор.

Ариана, намазывая масло на ещё тёплую булочку, с любопытством наклонилась к сэру Артуру:

— Скажите честно, какое самое ужасное место, где вам приходилось спать?

Артур картинно вздохнул и отложил нож:

— Ах, миледи… Представьте: деревни поблизости нет, ночь холодная и пасмурная. Мы — ещё совсем юнцы, неопытные, решаем ставить лагерь в низине, чтобы укрыться от ветра. На первый взгляд — отличная идея.

— Но? — Ариана наклонилась вперёд, слушая как сказку.

— Но ночью, — Артур выразительно поднял палец вверх, — пошёл дождь. И низина превратилась в болото. Просыпаешься — а вокруг не лагерь, а пруд. Ни шатров, ни ковров, ни сухих плащей. Мы втроём, насквозь мокрые, в грязи.

— Какой ужас! — Ариана выронила нож и прижала ладони к щекам.

Я же, увлекшись, не удержалась и спросила:

— А тент? Вы ведь могли натянуть тент?

Артур развёл руками, словно объясняя очевидное:

— Какой тент, герцогиня? Ветер такой, что любой тент улетел бы дальше ближайшей деревни. Ужасный поход был. С трудом до замка добрались. И что вы думаете? — сразу в дела! Ни сна, ни отдыха.

— Но больше вы в такие неприятности не попадали? — не унималась Ариана.

Артур прищурился и понизил голос, будто делился страшной тайной:

— Спрашиваете про лужу? Честно скажу — спал. Прямо у трактира. В луже. В городе.

Ариана ахнула, а я только покачала головой:

— Вы шутите.

— Не шутит, — неожиданно вмешался герцог, откладывая листы в сторону. Его голос был совершенно ровным, но уголки губ предательски дрогнули. — К сожалению.

Артур всплеснул руками:

— Ну что поделать, герцог, режим — лучшее, что может быть для поддержания сил. Даже сон приходится брать там, где найдёшь.

Ариана прыснула от смеха, прикрывая рот салфеткой.

С того момента, как я пообещала герцогу, что мы «поладим», всё словно вошло в стадию хрупкого затишья. Мы будто заключили негласный договор: ни шагу за черту, никакого давления — только вежливость и осторожная доброжелательность.

Я наконец открыла его подарок: в бархатном мешочке оказалось кольцо с зелёным камнем. Холодное на ощупь, но тёплое в моём сердце. С того дня я носила его на пальце.

И впервые лёд тронулся: Феликс заметил кольцо. Его взгляд скользнул к моей руке, задержался, и я, опустив глаза, едва слышно прошептала:

— Спасибо за подарок.

Это короткое «спасибо» стало началом нашей новой, более ровной главы. Мы научились быть рядом, не задевая острых углов. С утра за завтраком обсуждали лишь планы на день — сухо, но почти мирно. Вечером встречались за общим столом и обменивались парой дежурных фраз. Каждый оставался в своей сфере, будто жили под одной крышей как осторожные соседи, а не супруги.

Иногда меня приглашала принцесса Элинор — составить ей компанию в садах или на прогулке. А иногда мне выпадало сопровождать Феликса вместе с делегацией: в поездках по замковым землям, в осмотре достопримечательностей и укреплений королевского домена.

Вечером того же дня, когда закончились все обязательные мероприятия с делегацией, я позволила себе роскошь поступить так, как велело сердце. Поддавшись то ли интуиции, то ли простому желанию побыть одной, я с лёгкой улыбкой отклонила приглашение лорда Дербиша встретиться в библиотеке. С той же невозмутимостью отказалась от вина в компании леди Бриджит, и даже мольбы Арианы не смогли склонить меня присоединиться к веселью в общем зале.

Я осталась у себя, в тишине собственных покоев. За окнами медленно сгущались сумерки: небо наливалось густым синим, а тени на стенах становились длиннее и мягче. Я сидела, всматриваясь в этот покой, словно пыталась разглядеть там ответы на свои вопросы. Вскоре зажгла свечи, подготовила себе уютное место у камина и наконец решилась: настала пора открыть книгу, которую я давно откладывала.

Тяжёлый переплёт «Жизнеописания Карла Великого» приятно лёг в руки. Я открыла страницу там, где остановилась в прошлый раз, вдохнула запах старого пергамента — и почувствовала, будто ухожу в другой мир, туда, где судьбы королей переплетаются в историю.

Когда я проснулась, в комнате никого кроме меня не было. Бледные солнечные лучи проникали в комнату, с улицы доносились звуки ранних птиц, а в самом замке стояла звенящая тишина.

Первым делом я оглядела помещение — Феликса нигде не было. Вместе с ним исчезли и бутылка с настойкой, и медный тазик, в котором он всю ночь смачивал полотенце, сбивая мой жар. Даже моё платье оказалось аккуратно развешено на спинке стула. Юбка не касалась пола, аккуратно сложенная, как будто её повесила я сама.

В дверь легко постучали, и почти сразу в комнату вошла Эва. Она привычным движением раздвинула тяжёлые шторы, впуская в комнату утренний свет, и улыбнулась:

— Доброе утро, миледи.

Я наблюдала, как девушка готовит воду для умывания и раскладывает свежий наряд. А я сама, ещё не в силах собраться, распутывала волосы пальцами, всё никак не решаясь задать вопрос, который интересовал меня.

— Эва… ты заходила ко мне ночью?

Она подняла на меня удивлённые глаза и покачала головой.

— Нет, миледи. Как вы попросили уединиться, я ушла. Вечером чай на кухне пила со слугами. — В её голосе прозвучало лёгкое любопытство, как-будто она ждала продолжения.

Я кивнула, удовлетворившись ответом, но в глубине души всё еще сомневалась. Я уже почти решила, что это был сон, видение, вызванное лихорадкой и головной болью. И Феликса не было в моих покоях.

Но когда я опустила босые ноги на пол, случайно задела кубок, стоявший рядом с кроватью. Он гулко ударился о пол и закатился под кровать, оставив за собой тонкий след пролитой жидкости, напоминающей цветом и травянистым запахом настойку мага.

Я застыла, глядя на этот след. Вот и доказательство. Никакой это не сон. И только одна мысль мелькнула в голове: хорошо, что я проснулась на рассвете. А то могла бы вовсе не запомнить, что в эту ночь он был рядом со мной.

Когда я спустилась в столовую, которую наша семья использует как зал для семейных завтраков, все уже были на своих местах. Я осмотрела длинный стол уставленный блюдами, посмотрела на своего мужа, который сидел во главе, как всегда собранный и непроницаемый.

Столовая будто была разделена на две противоположные зоны: серьезная часть — Феликс и его слуга Карл, и более располагающая, притягательная своей простотой группа людей — Ариана и сэр Артур, который по привычке, развлекал её шутками.

— А вы слышали? — понизив голос, Ариана наклонилась ближе к столу, обращаясь то ли к брату, то ли к сэру Артуру. — Они говорят, что он вовсе и не хотел жениться… всё семья решила за него, да и сам король настоял.

Феликс медленно поднял взгляд от своей чаши и бросил на сестру строгий, холодный взгляд.

— Хватит. — Его голос был твёрдым, без капли сомнения. — Это всего лишь сплетни, Ариана. Таких в замке слишком много. Не стоит им верить. И уж точно не стоит повторять.

— Я… я не хотела ничего плохого… Просто все говорят… — девушка замялась, её щёки вспыхнули. Она опустила глаза и торопливо собрала салфетку. — Простите, брат. Мне пора… на занятия с дамами.

Она встала, сделала быстрый реверанс и почти убежала из зала, а в след за ней и её служанки.

Я проводила её взглядом, успела сказать девушке в след пожелания хорошего дня и снова посмотрела на своего мужа. Феликс выглядел отлично. Он ничем не выдавал свой ночной визит — сидел ровно, спина прямая, лицо сосредоточенное, и ни следов усталости, ни малейшего намёка на бессонную ночь.

Я всё равно посмотрела ещё раз на его руки. Рукава рубашки были завернуты, упрощая мне задачу. А предплечья чистые, ни пореза, ни даже царапины.

Я заняла своё место, опустила салфетку на колени и, постаралась скрыть свои мысли, присоединилась к завтраку, будто ничего не произошло.

— И всё же… — я решила нарушить молчание, стараясь говорить ровно. — Во дворце действительно слишком много сплетен. Я раньше думала, что так и должно быть при королевском дворе, но удивление принцессы говорит о том, что это не везде так. А вы… вы только что это подтвердили. Не думаете ли вы, что всё это не случайно?

Герцог оторвал взгляд от бумаги, посмотрел на меня поверх строк. Его глаза на миг блеснули — и тут же он позволил себе лёгкую усмешку.

— Несомненно, — сказал он сухо. — Это заговор. Всё подстроено исключительно затем, чтобы осложнить мою жизнь. Сначала моя сестра и сэр Артур пересказывают мне каждую глупость, которую услышат. А теперь ещё и моя жена будет искать подвох там, где его нет.

Я нахмурилась, сжав пальцы на вилке.

— Вы смеётесь.

Он отложил свои приборы, сплёл пальцы и внимательно посмотрел на меня.

— Хорошо. Тогда вот вам моё предложение. Давайте отдохнём от дворца. — Его голос был мягче, чем я ожидала, почти доверительный. — Два дня король не будет появляться на общих мероприятиях, принцесса занята своей делегацией. Ариану можно оставить с гувернанткой…

Я встретила его взгляд, и, наверное, слишком ясно в моих глазах отразилось сомнение.

— И да, — добавил он с лёгким вздохом, — я попрошу Карла, сэра Артура и даже графа Дюрана присмотреть за ней.

Эти слова прозвучали как заверение, — словно он заранее подготовился к моему возражению.

— Но вы же понимаете, — сказала я, стараясь держать голос спокойным, — что за два дня мы не успеем добраться до ваших земель и отдохнуть, нам сразу же нужно будет ехать назад.

Феликс чуть наклонил голову, и уголки его губ дрогнули.

— Не переживайте на этот счёт. Я найду подходящее место. — Он выдержал паузу, а потом добавил: — В часе езды на лошади есть охотничий дом.

Он смотрел на меня, всё ещё ожидая ответа. Я кивнула в знак согласия, и Феликс встал из-за стола. Спокойной и уверенной походкой он подошёл к Эве, которая всё время молча стояла в стороне.

Они заговорили вполголоса. Его слова звучали негромко, и их общение длились дольше, чем я ожидала.

Я заметила, как взгляд девушки стал почти испуганным, а потом — удивлённым. Эва кивнула и, не проронив ни слова, выбежала из комнаты так стремительно, будто за ней гнались собаки.

Феликс вернулся на своё место и бросил на меня короткий взгляд.

— Эва соберёт ваши вещи, — сообщил он ровным голосом, словно речь шла о чём-то совершенно обычном.

Я только сжала губы.

— Скажите, — он чуть наклонил голову, изучая меня. — Час езды вы бы предпочли провести в повозке или верхом?

— Верхом, — ответила я слишком быстро, и, уловив его приподнятую бровь, добавила, чуть осторожнее: — Не беспокойтесь. Я умею ездить в дамском седле, как теперь принято… в соответствии с модой и порядками. Как и полагается даме высшего света.

На миг я задержала взгляд на резном узоре стола, и мысли унесли меня в прошлое. В прошлой жизни я научилась этой «дамской езде» лишь во дворце. Мне казалось, что это очень важная часть этикета. Наш отец не считал нужным учить нас подобным вещам. Подростками мы носились по полям «по-мужски», смеясь и падая в траву. А как только мы выросли, всё изменилось: нас тут же посадили в повозки, потому что так подобает леди.

— Это целый час дороги, — отозвался Феликс, словно прочёл мои мысли. — Если вам будет удобнее ехать по-мужски… никто не осудит. — В его голосе мелькнула насмешка, но без злобы, почти с теплом. — Лучше провести путь с удобством, чем страдать из-за условностей.

Я подняла на него глаза и, мне кажется, уловила в его взгляде и словах заботу. Скрытую, завуалированную, но всё же заботу.

— Я распоряжусь насчёт лошадей и сопровождения, — добавил он, вставая. Его плащ мелькнул в дверях, и я осталась одна, думая о том, что поездка может стать испытанием куда более сложным, чем час пути верхом.

Мы выехали из замка верхом, лишь в сопровождении небольшой группы всадников. Дорога уходила в лес, скрывая нас от глаз обитателей замка. Феликс обещал, что путь займёт не больше часа, и он не солгал. За очередным поворотом лесной дороги открылся вид на каменный дом, возвышавшийся над холмом, словно маленькая крепость.

Это был не просто охотничий домик.

Скорее — загородная резиденция, созданная для того, чтобы отдыхать, приезжать на охоту, или уединяться с природой, всё ещё оставаясь окруженными роскошью. Высокие своды, башен по углам, резные каменные украшения на фасаде — дом больше напоминал уменьшенную копию замка, чем лесной домик. Вокруг тянулась каменная стена, по краям которой я заметила часовых, а над воротами развевался штандарт с гербом.

Рядом с главным зданием выделялся павильон — лёгкий, но роскошный, с колоннами и резными перилами. Его крыша была покрыта зелёной черепицей, блестевшей на солнце, а узорчатые окна сияли, будто стекло в них вставили вчера.

Я замерла, всматриваясь в эту красоту, и холодок пробежал по моей спине. Пазл складывался слишком очевидно: мы по-прежнему находились на территории королевского домена. Это не дом герцога. Это охотничья резиденция Его Величества.

Мысли вихрем пронеслись в голове. Что мы здесь делаем? И почему герцог привез меня именно сюда?

Пока я всё ещё обдумывала, как мы могли позволить себе оказаться в доме, принадлежащем королю, без его приглашения. И я пыталась справиться с этим смятением, тяжёлые двери дома распахнулись, и из них выбежали слуги.

Каждый из них выглядел так, словно встречает хозяина. Все были одеты подобающе, как будто заранее знали о приезде гостей. Они низко кланялись Феликсу, и уже по этому знаку я поняла — его здесь знали, слушались и без слов принимали как хозяина.

Я осталась в седле, всё ещё рассматривая величественные стены, чувствуя странное сочетание восторга и неловкости.

— Это резиденция Его Величества? — шёпотом спросила я, не сводя глаз с башен, что возвышались над крепостной стеной.

Феликс усмехнулся, заметив моё сомнение.

— Да. — Он придвинулся ближе и добавил уже тихо: — Но нам здесь можно находиться.

Я хотела возразить, что значит это но — «но…» — и слова сами застряли у меня на губах, потому что в этот момент массивные двери открылись, и во двор вышли остальные слуги. Их движения были быстрыми и точными, и я поняла: этот дом никогда не пустовал, его берегли и поддерживали так, словно хозяин мог появиться в любую минуту.

Управляющий, худой взрослый мужчина с серебристыми висками, вышел вперёд, поклонился Феликсу и произнёс громко, так, чтобы слышали все:

— Ваша Светлость, мы рады вашему приезду.

Мои пальцы сильнее сжали поводья. Герцог выглядел так уверенно и спокойно, словно был тут хозяином. Он ответил на приветствие слуг. И подошел к моей лошади.

— Позвольте помочь вам спуститься, — сказал он, обращаясь уже ко мне. Его ладонь была протянута уверенно и властно, и я вложила свою руку в его. Муж помог мне сойти с лошади, и, когда я оказалась рядом, представил меня всем, кто ждал на ступенях дома:

— Моя жена, герцогиня Оливия Терранс.

На лицах слуг не дрогнуло ни единой черты — словно для них это была самая естественная ситуация, а никакая не новость. Они поклонились и принялись выполнять распоряжения Его Светлости.

— Отдохните, пока я разберусь здесь со всеми делами, — его голос был ровным, но в интонации сквозила та властная уверенность, которой он умел успокаивать и одновременно подчинять. — А после присоединяйтесь ко мне. Слуги всё вам покажут.

Его пальцы всё ещё удерживали мою руку, чуть дольше, чем это требовали условности. И прежде чем отпустить, он коснулся моих пальцев губами — быстро, почти формально, но при этом так, что у меня перехватило дыхание. Я кивнула, стараясь скрыть смущение, а он уже обернулся к слугам.

— Проводите миледи в её покои, — распорядился Феликс. — И проследите, чтобы ей подали воду для умывания, лёгкую закуску и вино.

Одна из служанок шагнула вперёд, поклонившись, и жестом пригласила меня следовать. Я на миг задержала взгляд на герцоге — он уже стоял, отдавшись привычной деловой сосредоточенности.

Меня повели внутрь. Коридоры охотничьего дома оказались неожиданно просторными: высокие своды, стены, украшенные трофеями — изящное, но боевое оружие, старинные доспехи, гобелены с охотничьими сценами. Всё это выглядело не как временное пристанище для охоты, а как тщательно сохранённая часть великой резиденции.

Воздух был густ с запахом смолы и старого дерева; в нём чувствовалась прохлада камня, и каждый наш шаг отдавался гулким эхом. Позади меня всё ещё звучал голос Феликса — он остался говорить с управляющим. Его низкий, властный тон заполнял коридоры, уверенный, спокойный, как будто хозяином этого дома был именно он.

Меня же проводили дальше. Комната, куда меня привели, никак не вязалась с образом «охотничьего домика». Светлая и просторная, с широкой кроватью под резным пологом, тяжёлой мебелью из благородного дерева, с тканями такой чистоты, будто их только что принесли из лучших мастерских столицы. На столике стояли хрустальные вазы с полевыми цветами. Их свежий аромат мгновенно наполнил воздух, и у меня возникло странное чувство: словно эти простые цветы вплетали в роскошь комнат ноту уюта.

Служанки принесли кувшин с прохладной водой, поднос с лёгкими закусками и высоким бокалом вина. Одна ловко разложила рядом расчески, зеркала, кисти — всё, что может понадобиться женщине. Другая неустанно предлагала всё новые вещи: фрукты, сладости, ванну, от которой я не смогла отказаться. Они сыпали вопросами, словно старались предугадать каждое моё желание, и эта чрезмерная забота, неожиданная для «охотничьего дома», сбивала меня с толку.

К вечеру я почувствовала, как горячая вода сняла усталость с моего тела, лёгкая еда утолила голод, а мягкие ткани кровати будто уговаривали остаться. Но я решилась. Отворив дверь, я шагнула в коридор и направилась на поиски мужа.

У одной из служанок я спросила, где найти Его Светлость. Девушка наклонилась ко мне чуть ближе и тихо ответила:

— В музыкальной комнате, миледи.

Я удивилась — музыкальная комната? В охотничьем доме? Но служанка поспешила пояснить:

— Она больше похожа на небольшой зал. Для гостей — малых банкетов и вечеров только для семьи. Его светлость там с самого приезда. И, похоже, он делает там перестановку… — её глаза сверкнули, и на губах мелькнула заговорщицкая улыбка. — Слуги весь день только и делают, что носят мебель, переставляют музыкальные инструменты, уносят светильники.

Я приподняла бровь, но ничего не ответила. От её жизнерадостного тона внутри стало ещё неспокойнее: если он что-то готовит, то что именно?

Служанка, не переставая улыбаться, проводила меня по длинному коридору до высоких дверей, резных, с золотыми ручками. Она остановилась и сделала почтительный реверанс:

— Вот здесь, миледи.

Я осталась одна перед массивной створкой. В зале должно было звучать эхо шагов или голоса слуг, но за дверью царила странная тишина. Ни смеха, ни музыки, ни даже гулкого перестука.

Я толкнула дверь и вошла. Первое, что бросилось в глаза — зал был совсем не похож на музыкальную комнату, о которой мне рассказывала служанка. Вместо стола и инструментов на полу лежали две огромные перины, словно вырванные из спален и брошенные сюда.

Он стоял в центре комнаты. Мой муж. Без парадного облика, без доспехов и плаща. На нём были только кожаные штаны и свободная рубашка, чуть расстёгнутая на груди. Его силуэт выглядел одновременно расслабленным и пугающе собранным.

А в руках… в руках он держал охотничий нож. Подбрасывал его легко, словно игрушку, и с ленивой точностью ловил за рукоять. Лезвие сверкало в тусклом свете свечей, оставляя в воздухе резкие блики.

Мы встретились взглядами. Я замерла на пороге, не в силах понять, что происходит. Сердце билось в груди так громко, что я сама его слышала.

Он же — дерзко, почти с вызовом, улыбнулся мне. По-прежнему играя с ножом, сделал шаг вперёд навстречу мне.

Я стояла на пороге, не в силах понять, зачем он устроил всё это. Перины на полу, нож в руках — всё это выглядело так странно и неуместно, что мои мысли путались. Он подошёл ближе, остановился прямо напротив меня. Его взгляд изучал меня, а улыбка казалась одновременно опасной и дразнящей.

— Я по-другому представляла музыкальную комнату. У высокородных особ, видимо, своё представление о прекрасном, — заметила я, указывая на перины, небрежно брошенные на пол.

Герцог хмыкнул, склонив голову чуть набок.

— Ах, это? Вы аж побелели от таких вкусов высокородного герцога. Всё в порядке? — спросил он, всматриваясь в моё лицо так внимательно, что у меня запекло щеки. Его голос звучал насмешливо, но в глубине глаз мелькнуло что-то серьёзное. — Вы же не подумали, что я собираюсь вас убить, завернуть в перину и закопать прямо в охотничьем домике Его Величества?

Я выпрямила спину и пожала плечами, стараясь не показать, как я растеряна.

— Надёжнее было бы сбросить с лошади. Несчастный случай, как никак, легче объяснить.

Муж перестал смеяться. Его лицо стало серьёзным, почти жёстким, и я впервые заметила, как холод блеснул в его глазах. Он убрал нож за пояс и шагнул ближе.

— Давайте оставим эти темы, — произнёс он низким, твёрдым голосом, задумавшись на мгновение. — Мне не нравится шутить о смерти. Тем более вашей.

Я посмотрела на него, не скрывая вопроса во взгляде, я ожидала объяснений.

Феликс выдержал паузу, будто обдумывал слова, и наконец произнёс:

— Знаете, когда я увидел, как вы тренируетесь с сэром Алдретом… я был, признаться, очарован вашей решимостью. Вашим упрямством научиться давать отпор.

— Мы живём в опасное время, мой лорд, — спокойно ответила я, гордо подняв подбородок.

Но его следующая фраза обожгла меня сильнее любого упрёка:

— Признаться, и одного наблюдения хватило, чтобы понять, насколько глупыми и небезопасными были ваши тренировки и убеждения. — продолжил он, игнорируя мою обиду.

— Глупыми? — произнесла я, стараясь сдержать дрожь в голосе, и крепче прижала руки к груди. Я смотрела на него, не скрывая злости. Моё желание выжить он назвал глупостью?

Феликс шагнул ближе. Его взгляд смягчился, и на лице появилось выражение, которое я прежде видела лишь в минуты, когда он говорил с Арианой, — что-то почти братское, нежное. В его взгляде было умиление её наивностью и вместе с тем усталое понимание взрослого, который знает больше и готов объяснить.

— Оливия, — произнёс он мягко, но оставляя серьезные ноты в голосе. — Вы должны понять: доводить ситуацию до ближнего боя один на один вам нельзя. Нет смысла сражаться, если вы заведомо проиграете. Вы не выстоите против мужчины, тем более рыцаря.

Он сделал паузу, и в зале, где свет свечей дрожал на стенах, я вдруг ощутила, как тяжелеет воздух между нами.

— Лук — отличная вещь, — продолжил муж, — но если враг близко, вы должны сделать всё, чтобы убежать. Всегда стирайтесь скрыться. Жизнь дороже любой храбрости.

Я стиснула зубы, чувствуя, как во мне закипает протест.

— И к чему всё это, милорд? — спросила я, а голос мой прозвучал резче, чем я ожидала. Я всё ещё была уверена, что он неправ.

Феликс прищурился и едва заметно усмехнулся уголком губ, словно этот вызов только подогревал его желание продолжить разговор.

— А к тому, что сегодня и завтра, если вы не устанете, вас буду тренировать я. — его голос звучал спокойно, но в нём чувствовалась твёрдость. — Хотите, можем начать уже сегодня.

— Но у меня… — начала я было возражать.

— Я попросил Эву, в вашем дорожном мешке есть и ваш костюм. — перебил он, словно заранее приготовил ответ на любые мои вопросы.

Я постаралась сохранить невозмутимое выражение лица, но губы сами дрогнули, выдавая довольную улыбку. Совсем недавно я почти уверилась, что он найдёт тысячу причин, чтобы лишить меня тренировок. И вдруг — такой неожиданный подарок судьбы.

— Через десять минут вернусь, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал серьёзно, и направилась к своей комнате, чувствуя, как в груди разгорается азарт и предвкушение.

Я вернулась к музыкальной комнате раньше оговоренного времени. Я почти летела по коридорам до своей комнаты, боясь спугнуть удачу. И вот теперь — я стояла в кожаном тренировочном костюме, сердце колотилось от волнения, будто я собиралась на настоящий поединок.

Феликс велел мне стать в середине комнаты. Мои ноги слегка утопали в мягкости перин, разложенных на полу. Он же ходил вокруг меня — неторопливо, размеренно, словно хищник, изучающий добычу. Его взгляд тяжелый, прицельный, и я невольно ощущала себя в западне.

Вместо ножа в его руке оказалась обычная ложка. Она нелепо смотрелась в руках такого мужчины, придавая его серьёзности нелепый вид. И только усилием воли я удерживала улыбку, сдерживая смех.

— Я долго думал, что может угрожать именно вам, — заговорил он наконец, его низкий голос обволакивал и резал одновременно. — И понял: убивать вас никто не станет. Это слишком просто, слишком бессмысленно. Вас скорее всего попробуют схватить, похитить… и обменять на выкуп, например. Герцогиня живая куда ценнее, чем мёртвая.

Я кивнула, молча признавая его правоту. Врагам он нужен мёртвый, а от меня действительно больше пользы живой, хотя бы первое время, пока выкуп не дойдет до получателя.

Феликс остановился прямо передо мной, его тень легла на моё лицо. Он слегка приподнял ложку, словно это и вправду был кинжал, и в его глазах мелькнул холодный блеск.

— Поэтому сейчас, — произнёс он, и голос его стал угрожающе спокойным, — я попробую вас схватить.

Муж обошёл меня ещё раз и остановился так близко, что я ощутила исходящее от него тепло. Ложка в его руке больше не казалась смешной — в его пальцах она выглядела как настоящее оружие.

— Слушайте внимательно, Оливия. — Голос его был спокоен, но в интонациях чувствовалась твёрдость командира. — Вы не воин, вам не нужно выигрывать честный поединок. Ваша цель — вырваться и убежать. Запомните это.

Он сделал шаг вбок, взял мою руку. Герцог положил мою руку, на своё солнечное сплетение, потом провел ей до горла. Мужчина использовал своё тело, как карту, как пособие для изучения слабых мест.

— Бейте по уязвимым местам. В бок, между рёбрами — так, чтобы сбить дыхание. В горло — чтобы враг захлебнулся воздухом и потерял секунды. В пах, в глаза, в уши — туда, куда вам позволят дотянуться руки. Если закрыли рот рукой, или обхватили вашу шею, так что перед вами локоть противника — кусайте. Это не позорно, это правильно. Вы должны думать только о том, чтобы вырваться.

Герцог склонил голову чуть ближе, его взгляд стал серьёзным, почти хищным.

— Забудьте о чести и правилах. Честь — роскошь для тех, кто идёт на дуэль. Ваша задача — выжить. Тем более те, кто нападают на дам, обычно чести не имеют.

Я сглотнула, нервно обхватив ладонью край своего пояса. Его слова звучали жестоко, но в них была пугающая логика.

Феликс отступил на шаг, взмахнул ложкой, будто действительно собирался ударить.

— А теперь — давайте попробуем. — предложил он.

Он рванул вперёд быстрее, чем я ожидала. Его рука метнулась к моему плечу, пальцы обвили ткань моего костюма. Я вскрикнула — от неожиданности. Феликс резко схватил меня и прижал спиной к своей груди. Одной своей рукой он зажал меня словно в тисках, его локоть почти давил на мою шею, второй рукой он схватил меня под грудь. Он приподнял от земли, давая понять, что ему не составит труда взять и унести меня в другую комнату, как передвинутую ранее мебель.

Муж наклонился так близко, что его губы едва коснулись моего уха, и шёпот проник прямо под кожу:

— Если вы планировали сопротивляться… то самое время ударить меня локтем в грудь.

Его дыхание обжигало шею, и я собрала все силы, чтобы замахнуться. Локоть врезался в его грудь, но толку было мало — он даже не шелохнулся. Его руки сомкнулись вокруг меня крепче, как стальные обручи. Я задыхалась не от силы его хватки, а от осознания собственной беспомощности.

Феликс чуть усмехнулся, и шёпот снова скользнул вдоль моей шеи:

— Такая тактика не сработала. — Его голос звучал почти насмешливо, но в нём не было злобы. — Попробуйте отвлечь меня укусом.

Я вздрогнула от этих слов — от их прямоты, от того, что он сказал это так буднично, словно предлагал шаг в танце. Его лицо оставалось рядом с моим, и я знала: стоит повернуть голову, и мои губы коснутся его кожи.

— Что? — прошептала я, не веря своим ушам.

— Если враг держит вас так близко, используйте всё, что у вас есть. Даже зубы. — Его пальцы сомкнулись крепче, так что я ощущала давление даже сквозь плотную кожу тренировочного костюма. Его голос был тихим, но безапелляционным: — Давайте.

Я приоткрыла рот — и сама же нервно рассмеялась. Эта ситуация казалась настолько нелепой: я, герцогиня, и он, мой муж, серьёзно рассуждающий о том, чтобы я кусала его.

— Я серьёзно, — произнёс он, и теперь в его тоне не было ни капли насмешки.

Смех застрял у меня в горле. Я вдохнула, решилась — и резко вцепилась зубами в его руку. Не сильно, конечно, но достаточно, чтобы ощутить вкус кожи и услышать, как он втянул воздух сквозь зубы.

Он отпустил меня так внезапно, что я едва не потеряла равновесие. Но вместо злости на его лице мелькнуло что-то иное — одобрение. Глаза сузились, уголок губ дёрнулся в хищной полуулыбке.

— Вот так, — сказал он глухо. — Хоть этот барьер сломлен. Сражайтесь грязно.

Потом герцог показывал мне приёмы, которые никогда не продемонстрируют на рыцарском турнире. Он учил, как ударить так, чтобы сбить дыхание, как встать боком, чтобы вырвать руку из железной хватки, как поставить подножку, чтобы даже самый сильный мужчина оказался на земле.

Каждый раз Феликс хватал меня неожиданно — резко, твёрдо, без жалости и аккуратности. Его руки управляли моим телом, словно он и вправду держал в руках будущего воина, а не жену. В иной обстановке от его близких касаний мои щёки, наверняка, давно бы запылали алым.

Мой учитель поворачивал мои плечи, направлял локти, подталкивал колени, показывал, как ударить, куда надавить, чтобы враг ослабил хватку. Иногда он удерживал меня так близко, что я слышала его дыхание и чувствовала напряжение его мышц. А потом резко отпускал — и снова атаковал, вынуждая искать выход.

Муж вновь поймал моё запястье, рванул вниз, показывая, как я должна выкрутиться, и я почувствовала, что он буквально обучает меня ломать его собственное тело.

И вот он снова схватил меня, как в самый первый раз — резко развернул спиной к себе и прижал к груди, его рука закрыла мой рот. Но теперь я знала, что делать. Я вцепилась зубами в его кожу, ударила локтем в грудь и, не раздумывая, со всей силы наступила пяткой ему на ногу.

Его хватка дрогнула. Я почувствовала свободу и, ведомая вспышкой азарта, решилась на последнее: резко дёрнула ногу и подставила ему подножку. Всё произошло так быстро, что я даже сама не поверила — вот этот огромный, сильный мужчина, мой муж, уже лежал на спине на мягкой перине у моих ног.

Я замерла, ошарашенная собственным поступком. Вдруг я переборщила?

Но в его глазах я увидела не ярость, а смех. Смех и гордость. Он лежал на спине, дышал тяжело, но уголки его губ были изогнуты в довольной улыбке.

— Видите теперь, зачем я приказал притащить сюда эти перины? — сказал он, не сводя с меня взгляда.

Я стояла над ним, сердце колотилось, а по телу разливалось странное чувство. Я ощущала себя едва ли не самой сильной женщиной в королевстве. И счастье от этой маленькой победы согревало меня изнутри.

И я не смогла сдержать порыв. Наклонившись к нему, я почти шёпотом произнесла:

— Итак, мой дорогой муж… почему я должна бежать, если вы лежите передо мной на полу? Я вполне могу вас ранить, обезвредить ещё больше.

Я потянулась за ложкой, блеснувшей среди складок перин. Холодный металл коснулся моих пальцев, но в ту же секунду его руки крепко схватили меня за колени. Рывок — и я согнулась, теряя равновесие, падая прямо на его грудь. Ложка выскользнула из моих пальцев и с глухим звуком упала на перину.

Он вскочил так стремительно, что я даже не успела понять, как оказалась на спине. И вот уже надо мной нависал Феликс, тяжёлый, уверенный, в его глазах не было ни тени сомнения. Его дыхание касалось моего лица, а к моему горлу была приставлена ложка, которая заставляла меня приподнимать подбородок, открывая шею.

— Видите? — его голос был спокоен, но твёрд. — Вы потеряли эффект неожиданности. Я был готов и сосредоточен только на вас. Если мужчина схватит вас, ему не составит труда всё переиграть в свою пользу. Вам следовало использовать шанс и убежать, Оливия.

Я лежала под ним, сердце билось в груди, я никак не могла успокоить своё дыхание. В груди разливалось странное чувство — смесь досады от поражения и восхищения его силой.

Феликс всматривался в моё лицо, словно пытаясь прочесть каждую эмоцию, выхватить каждую мою мысль. И когда я уже готова была признать его правоту, он не дал мне этого сделать.

Его губы опустились на мои. Поцелуй был резким, требовательным, и вместе с тем отчаянно страстным. Ложка всё ещё холодным металлом касалась моей кожи, сковывая меня, напоминая, что я нахожусь в его власти. Другая его рука держала мои запястья, не позволяя ни прикоснуться к нему, ни оттолкнуть. Я была пленницей его силы — и этого поцелуя.

Когда он отстранился, я поймала его взгляд. В нём мелькнуло что-то большее, чем просто желание — удивление, будто он сам не ожидал от себя подобного. И лишь тогда он заметил, что по-прежнему держит меня как противника: руки в ловушке, горло под столовым прибором.

Феликс резко выдохнул и выкинул ложку. Она с глухим звоном ударилась о камень, покатившись в сторону.

— Прости, Оливия… — начал он, и голос его звучал сдержанно, почти виновато.

Но я не захотела слушать. Я не хотела позволить ему испортить этот момент. Я сама потянулась к нему, обвила руками его шею и притянула ближе. Моё сердце колотилось, кровь гудела в висках, и я, не давая себе ни секунды на сомнения, сама поцеловала его губы, снова передавая власть над ситуацией ему.

Феликс прервал поцелуй первым. Его губы оторвались от моих, будто с усилием, и он на миг задержал дыхание. Затем сел прямо на перине напротив меня, не отрывая своего взгляда. Его глаза были тяжёлыми, тёмными, словно в них скопились и огонь, и лед одновременно. Муж провёл ладонью по своим волосам, как-будто искал способ вернуть себе привычное самообладание.

Я приподнялась на локтях, ощущая, как сердце всё ещё гулко стучит в груди, и всмотрелась в его лицо. Он был близко, слишком близко, и в его взгляде читалась растерянность.

— Нам пора, — сказал он хриплым, чуть приглушённым голосом. — Мы слишком много тренировались. Завтра у вас всё тело будет болеть.

Я едва заметно кивнула, но не смогла скрыть улыбку.

Мы вышли в коридор. Каменные стены отражали звуки наших шагов, и замок казался почти безжизненным. Огни факелов горели тусклее, чем обычно, и тени вытягивались по стенам, словно наблюдали за нами.

— Я отпустил слуг с этого этажа, — тихо сказал Феликс, когда мы двинулись дальше. Его голос прозвучал просто, почти буднично, но я слышала, как в этих словах таилась странная откровенность. Мне нравилось, что мы были одни.

Мы остановились у двери в мои покои. Моя ладонь сама собой нашла его руку. Его пальцы были тёплыми, крепкими — и он не отнял своей руки. Я чувствовала, как он ждал, оставляя мне право выбора.

Я потянула его за собой. Дверь скрипнула, впуская нас внутрь, и Феликс вошёл следом за мной.

Для меня сегодняшний день, казался более важным и значимым, чем наша первая ночь. Впервые я по-настоящему ощутила себя не пленницей обстоятельств, а женщиной, которую он желает, и которая хочет его в ответ. И от всех этих чувств внутри поднималась сладкая растерянность, смешанная с предвкушением.

Я стояла, не зная, куда деть руки, когда Феликс подошёл сзади. Его движения были медленными, уверенными, почти хищными. Он легко собрал мои волосы, выбившиеся из косы после тренировки, и перекинул их вперёд, освобождая шею.

После этого его руки обняли меня. Одна ладонь легла на грудь — теплая, уверенная, словно он всегда имел на это право. Другая скользнула к животу, лаская, будто играя со мной.

Его дыхание коснулось моей кожи. Я задрожала. А потом его губы — горячие, настойчивые — прикоснулись к моей шее. Он двигался всё ниже, к ключице, к плечу, оставляя влажные, горящие следы. Я закрыла глаза, отдаваясь ощущениям, и в тот момент резкий укус прорезал сладкое томление.

— Ах! — вырвалось у меня. И в тот же миг я услышала его низкий, глухой смех у самого уха.

Это было до странности похоже на наши тренировки: резкий захват, неожиданная боль — и вместе с тем чувство, будто меня подчинили, но я сама этого хотела. Странная смесь власти и нежности, от которой перехватывало дыхание.

Феликс резко развернул меня к себе. Я увидела его глаза — и в них не было ни капли сомнения. Он опустился передо мной на колени. Его руки продолжали ласкать моё тело сквозь ткань, крепкие, но осторожные, будто проверяли каждую мою реакцию.

Его лицо оказалось на уровне моего живота. Он на миг задержался, коснувшись губами через ткань моего костюма, и лишь потом его пальцы потянулись к завязкам. Медленно, неторопливо, он начал распутывать их одну за одной, снимая с меня тренировочный жилет, словно это был не кусок грубой кожи, а непреодолимое препятствие между нами.

Я осталась лишь в тонкой рубашке и мягких штанах, ткань едва держалась на моём теле. Его ладони скользнули под материю — медленно, как будто он выводил невидимые узоры от моей груди к животу.

Я посмотрела на него сверху вниз, и в его взгляде сияло такое тепло, что у меня дыхание перехватило. Пальцы сами собой запутались в его тёмных волосах, и я закрыла глаза, отдаваясь этому ощущению.

С закрытыми глазами, передав всю власть ему, я острее чувствовала каждое движение, как моя рубашка приподнялась открывая кожу, как его губы коснулись моего живота. Сначала это были лёгкие, почти дразнящие поцелуи, от которых мурашки пробегали по коже. А потом — внезапный, едва заметный укус. Сердце забилось сильнее, дыхание сбилось.

Когда ткань рубашки упала с плеч, я ощутила, что между ним и моим телом нет преград, его губы могут коснуться любой желанной им части тела — и это осознание воспламеняло моё воображение сильнее, чем сами его ласки. Но вдруг он отстранился.

Его прикосновения стали иными — не страстными, а осторожными, будто он боялся причинить боль. Они сосредоточились в одном месте, медленные, выверенные.

Я распахнула глаза и встретилась с его взглядом. В нём больше не было игры, не было его дерзкой улыбки — только тревога и сдержанное волнение.

— Что?.. — только и успела выдохнуть я.

— Оливия, — его голос звучал тише обычного, будто Феликс сам себе не верил. — Я был с тобой груб на тренировке. Мне нужно найти мазь… или позвать старшую служанку, у неё должны быть бинты.

Я проследила за его взглядом и только тогда заметила: под моей грудью проступали пять небольших отметин — ровные, тёмные, в точности повторяющие форму его пальцев.

— Я ничего не почувствовала. И даже сейчас не чувствую, — ответила я, стараясь улыбнуться, хотя сердце билось так, что улыбка дрожала вместе с губами.

Я сбросила с себя всё лишнее, не оставляя никаких загадок — не для дерзости, а чтобы доказать: я не боюсь его прикосновений.

Муж хотел что-то сказать, но я подошла сама. Взяла его ладонь — и, как он сам учил меня, направила её к себе. Одну его руку я положила на своё сердце, другую — на бедро. Его пальцы сжались чуть сильнее, и я увидела, как в его взгляде тревога смешалась с чем-то новым, более глубоким и интересным.

Я поцеловала его упрямый нос, позволив себе смешок, и скользнула языком по его губам, дразня. Пальцы мои потянулись к пуговицам его рубашки, но я не успела даже добраться до первой — как его сильные руки резко приподняли меня в воздух.

— Феликс!.. — моё сердце взлетело вместе со мной.

Он держал меня так легко, словно я ничего не весила. Я успела заметить, как его взгляд потемнел, стал жёстче, решительнее — и в следующую секунду моё тело мягко опустилось на постель.

Я лежала, чувствуя, как ткань простыней и нежнейшая перина охлаждает мою разгорячённую кожу.

Феликс накрыл собой моё тело, опираясь руками о матрас, чтобы не навалиться всем весом.

Его пальцы осторожно коснулись моей щеки, и это простое прикосновение оказалось нежнее, чем любое слово.

— Оливия… — его голос прозвучал низко, почти глухо. Он тихо шептал мое имя, вдыхая аромат моих волос. Я не ответила. Я просто подняла руку и коснулась его губ — и он тут же поймал моё движение, прижался к моей ладони поцелуем. И тогда я потянулась навстречу. Наши губы встретились, сначала осторожно, будто мы оба боялись разрушить этот хрупкий миг. Но чем дольше он целовал меня, тем сильнее плавились все мои сомнения.

Я чувствовала, как его рука скользнула по моей шее, спустилась ниже, к ключице, ниже. Моё дыхание сбилось, а сердце словно выпрыгивало из груди. Я вздрагивала от этих касаний, и мне казалось, что я сама становлюсь огнём, готовым сжечь нас обоих.

Феликс двигался осторожно, будто боялся причинить мне боль. Его руки исследовали моё тело сдержанно, словно он запоминал каждую линию, каждый изгиб. Пальцы скользнули по моим рёбрам так мягко, что у меня перехватило дыхание. Я чувствовала, как он сдерживает себя, и именно эта его осторожность, этот внутренний контроль только сильнее разжигали во мне желание.

Я не прерывая поцелуй, дерзко прикусила его губу. Он остановился всего на миг, заглянул мне в глаза — и в этом взгляде я увидела пламя, которое скрывалось под ледяной оболочкой. Его губы заскользили по моей шее, ниже по ключице, ещё ниже, оставляя за собой горячие следы, и я сама потянулась к нему, притянула ближе, открываясь навстречу нашему общему порыву.

Волна удовольствия прошла сквозь меня — от кончиков ушей до самых пальцев ног. Казалось, всё тело содрогнулось от этого жара, электрического, безудержного. И я почувствовала, что он разделяет это со мной: его дыхание сбилось, мышцы напряглись, и вместе со мной он отдался этим ощущениям.

Тишина окутывающую эту комнату нарушало наше тяжёлое дыхание, которое будто отзывалось эхом от каменных стен. Я думала, что он отстранится, встанет, выпустит меня из этой сладкой ловушки его тела. Но вместо этого Феликс наклонился, поцеловал меня ещё раз — мягко, бережно. Его губы коснулись моей шеи, а потом он улёгся на мой живот, всё ещё лаская его лёгкими поглаживаниями и редкими поцелуями.

Сквозь сон я услышала мягкое журчание — словно капли падали в реку. Открыв глаза и оглядевшись, я сразу поняла: эти покои были мне непривычны. Но буквально через секунды, я точно поняла, где нахожусь и кто рядом со мной.

Приподнявшись на локтях, я увидела Феликса. Муж наливал воду в медную чашу, завершал утренние процедуры. Его тёмные волосы ещё блестели от влаги, белая рубашка была небрежно застёгнута, рукава закатаны. Он выглядел просто и удивительно по-домашнему — совсем не такой, каким я привыкла видеть его во дворце.

Феликс заметил мой взгляд и вдруг, без привычной строгости, сказал:

— Ты спишь так спокойно. Мне нравится твой умиротворённый вид.

Я не нашла подходящих слов, горло предательски перехватило, и я лишь улыбнулась в ответ.

Он, будто спохватившись, снова натянул на лицо привычную сдержанность: вытер руки полотенцем, наклонился, легко, почти невесомо, поцеловал меня в висок и произнёс:

— Собирайся в столовую. Позавтракаем вместе.

Он ушёл в свои покои, а я осталась одна. Казалось, что я трачу целую вечность, пытаясь привести себя в порядок: волосы никак не слушались и упрямо выбивались из причёски, платье оказалось неудобным, а пальцы дрожали, когда я застёгивала крошечные крючки.

Наконец раздался лёгкий стук — в комнату вошла молодая служанка, посланная Феликсом. Я удивилась, но не стала спорить: её ловкие руки справились гораздо быстрее моих, и вскоре я была готова.

Я думала, что муж будет ждать меня уже в столовой, за завтраком. Но стоило выйти в коридор, как сердце чуть не выпрыгнуло от испуга и неожиданности: Феликс стоял у самой моей двери, облокотившись о стену. Спокойный, собранный, как всегда, он ждал меня. Его взгляд скользнул по мне — быстрый, но внимательный, и уголок его губ едва заметно дрогнул, будто он позволил себе тень улыбки.

— Пойдём, — сказал он ровным голосом. — Я покажу тебе другой путь в столовую.

Я кивнула и пошла рядом с ним по незнакомому коридору. Тишина между нами была лёгкой, но каждый его шаг эхом отдавался в моём сердце.

Мы сворачивали всё глубже в полупустые коридоры, пока Феликс не распахнул передо мной высокие двери. За ними открылась галерея — длинное вытянутое помещение с холодным каменным полом. По обе стороны рядами стояли бюсты, на стенах висели портреты членов королевской семьи: строгие мужские лица с одинаковым выражением лица, выражающее гордость, самоуважение, женские — задумчивые, холодные, неприступные словно высеченные из холодного льда.

Я замедлила шаг и вскоре отстала от мужа. Моё внимание цеплялось за каждую деталь: черты носа, изящные складки мраморных одежд, тени в глубине портретов. Казалось, что эти люди смотрят сквозь века прямо на меня, судят, оценивают, будто проверяют моё право находиться в этом доме.

Феликс не стал приближаться. Его голос прозвучал спокойно и даже чуть насмешливо:

— Сами скульптуры и картины… меня мало интересуют. — Он указал рукой на пространство перед нами. — Но вот свет… да.

Я подняла глаза и поняла, что он имел в виду. Узкие витражные окна были затемнены, и солнечные лучи пробивались сквозь них багровыми полосами, окрашивая галерею в мягкий красный оттенок. Этот свет ложился на каменные лица, оживляя их, придавая им тепло, будто сама кровь струилась в жилах холодного мрамора.

— Красный делает этот зал живым, — сказал Феликс. — Без него здесь лишь камень и пыль.

Я снова посмотрела на бюсты. Теперь их строгие лица действительно выглядели иначе: почти дышащие, как будто ожившие.

В этот момент к нам быстрым шагом подошёл посыльный, склонился перед Феликсом и протянул свиток с донесением. Муж взял письмо и, отойдя в сторону, начал молча слушать короткие пояснения, нахмурив брови.

Я же осталась в тишине галереи. Мой взгляд скользнул по ряду портретов, и вдруг я застыла. На огромном полотне передо мной была изображена вся королевская семья прошлых поколений.

Я без труда узнала отца Его Величества — покойного короля Филиппа. На картине он был совсем юношей, просто ребенком, с горящими глазами и теми же строгими чертами лица, что и у его сына. Рядом с ним возвышался мужчина в полном расцвете сил — король Эдвард, дедушка Людвига. Величественная осанка, уверенность в каждом штрихе — было понятно каждому, что в ту эпоху именно он держал власть в своих руках.

Чуть сбоку стояла ещё одна пара: судя по надписи под рамой, старшая сестра короля Эдварда и её муж. Но больше всего моё внимание привлекла маленькая девочка с густыми чёрными волосами и тёмными глазами, в которых читалось слишком много для её возраста. Взгляд ребёнка был исполнен превосходства и какой-то пугающей уверенности в собственной значимости. Она стояла чуть впереди, а женская ладонь покоилась на её плече — жест поддержки и материнской любви.

Эти глаза… знакомые, до дрожи в груди. Слишком родные, слишком узнаваемые. Я не могла отвести взгляд, словно портрет сам впивался в моё сознание.

И пугающие мысли собирали факты прошлого, словно мозаика, складываясь в картину, от которой у меня перехватывало дыхание. В голове роились голоса, обрывки чужих разговоров, намёки, недосказанности — и всё это будто толкало к выводам, которых я боялась. Глупая мысль, но именно она расшатывала мою уверенность, заставляла сердце колотиться сильнее.

Я смотрела на мужа, не замечая, как мысли выдают меня, отпечатываясь на моём лице. И только когда его взгляд настойчиво встретился с моим, я поняла — он уже давно следит за мной.

Феликс подошёл ближе. Его шаги были ровными, спокойными, и в них не было ни капли спешки. Он бросил короткий взгляд на портрет, словно проверяя, что именно так привлекло моё внимание. Потом взял мою руку, наклонился и легко коснулся губами моей кисти.

— К сожалению, после завтрака нам придётся вернуться во дворец, — сказал он почти шёпотом, так, будто это была не новость, а признание. — Но я ещё придумаю, как продолжить наши занятия.

Он слегка потянул меня за руку, уводя прочь от портрета, и я покорно пошла за ним. Его пальцы отпустили мою руку, а я всё ещё ощущала на себе холодный, полный превосходства взгляд девочки с картины.

Прошлая жизнь. События до смерти и возвращения Оливии в прошлое.

Я никогда не забуду, как впервые въехала в стены королевского замка. До этого момента весь мой мир ограничивался городом, где я родилась: шумными улицами, лавками, рынками, домами, тесно прижатыми друг к другу. Всё казалось привычным и простым — величественные здания в столице, всё равно были «человеческого» масштаба.

А здесь… здесь всё было иным. Стены замка поднимались ввысь, словно горы, — не каменные блоки, а монолитная крепость, построенная не для красоты, а для вечности. Башни уходили так высоко, что я задирала голову, и всё равно не видела конца. Ворота, через которые мы въехали, казались воротами не в дом, а в другой мир.

Мы ехали верхом, только вдвоём. Ни свиты, ни почёта. Лишь конский топот, отдающийся эхом в тишине двора. Нас остановила стража — и проверили так строго, будто мы были подозрительными путниками, а не супругами, получившими приглашение служить здесь. Пропустили нас без лишних церемоний, и мы оказались внутри, как потерянные мотыльки в огромном светильнике.

Здесь всё было знакомо и незнакомо одновременно. Каменные арки, которые должны были казаться холодными, сияли разноцветными витражами. Широкие дворы, где мог бы разместиться целый городской квартал, пустовали, и от этого казались ещё более безразмерными. Люди, которых мы встречали, не задерживали на нас взгляда: каждый спешил по своим делам, так работает слаженный механизм.

Мы сами искали управляющего замком, сами вышли на кастеляншу, и даже устроить быт пришлось без чьей-либо помощи. Ни приёма, ни приветственного ужина — ничего. Лишь ощущение, что мы крохотная песчинка, которую унесло ветром прямо в этот каменный улей.

И всё же я видела, как муж держался уверенно, с горящими глазами. Его сердце кричало: «Это наш шанс». А я… я смотрела вокруг и пыталась поверить, что смогу вписаться в этот чужой, строгий, прекрасный и пугающий мир.

И вот через некоторое время, я ощущала себя частью этого замка, я любила гулять по саду, смотреть с городских стен на столицу, стоять во дворе, прислонившись к холодному камню стены, и наблюдать за жизнью замка.

Утро шумело вокруг: стража менялась на постах, слуги торопились к кладовым и кухням, в воздухе витали запахи дыма и свежеиспечённого хлеба. Но я слушала не это. Моё внимание привлекли женские голоса — тонкие, журчащие, с колкой усмешкой в каждом слове.

— Говорят, герцог Терранс вновь приехал один. Оставил свою жену в родовом замке, — хихикнула одна из девушек, перебирая ленты в корзине.

— Ну а что, — подхватила другая, — с принцессой он теперь всегда рядом. И отношения у них… ближе, чем положено. Все это знают.

— Так и что же? Если жену он оставил, а принцесса явно глядит на короля, значит, место рядом с герцогом свободно. — В её голосе скользнула мечтательная нотка. — Любая женщина хотела бы оказаться на месте той, что сумеет его удержать.

— Побойтесь богов. А вы не думали, что жена беременна. Вот он и не везёт её сюда? — рассудила последних еще одна девушка.

Смех, сдавленные вздохи, шелест юбок. Их слова зацепились за меня, будто шипы. Я злилась, неужели нельзя быть добрыми людьми. Неужели для них чужой брак — пустая вещь? Мужчина, оставивший жену ради другой женщины, достоин лишь осуждения, а не восхищённых пересудов.

Но больше всего меня раздражали не слухи о нём — о его холодности, его якобы «близости» с принцессой. Нет. И даже не то, что темой пересудов стала моя сестра. Мы никогда не были близки: с детства между нами стояло соперничество — молчаливое, но непримиримое. Мы соревновались во всём: внимание родителей, успехи в обучении, даже наряды.

И лишь когда я покинула родной дом, я вдруг осознала, что моя душа больше не тяготится этими чувствами. Словно соперничество растворилось без влияния мачехи, оставив после себя лишь лёгкую пустоту. Я даже позволила себе подумать: может быть, когда мы обе повзрослеем и отодвинем прошлое, у нас появится что-то вроде слабого уважения друг к другу. А там, в далёком будущем, — и робкая, осторожная дружба.

Меня терзали именно эти женские голоса. Голоса женщин, для которых честь и счастье другой жены ничего не значит. Для которых чужое место в сердце и в доме мужчины — лишь лакомый кусок, который можно вырвать, если потянуться посильнее.

Я чувствовала, как сжимаются пальцы, будто сама хотела вцепиться в этих болтливых дурочек. Разве им неведомо, каково быть объектом всех взглядов? Разве они никогда не боялись стать мишенью для насмешек?

Я всё ещё ловила на себе тени чужих разговоров, когда мысли переключились на господина Форша. Он недавно получил приглашение от лорда Хоммея, а теперь получил назначение на постоянную службу. Наверное, это означало, что мне, как его жене, придётся жить здесь и искать общий язык с теми самыми девушками, что только что язвили о браке моей сестры и герцога.

Я думала о своём муже. Он часто взывал к религии и строгости нравов, и в его представлении «достойная женщина» не имела права на лишний смех или взгляд. При близком общении, я поняла насколько муж был далёк от светской жизни и, казалось, даже презирал её, но всё равно отчаянно пытался занять лучшее место при дворе.

Я видела, что господина Форша тяготит пребывание в королевском замке. Слишком много здесь было шума, лицемерия и завуалированных интриг.

Меня раздражали его страхи, которые падали и на меня холодной тенью. Он боялся любого осуждения, боялся не угодить и не соответствовать. Даже мои платья — скромные, по меркам других дам и вовсе неприметные — оказались под его пристальным взглядом. Он считал их слишком нарядными для нашего положения.

И вот я стояла во дворе, терпеливо ожидая прихода швеи, которая должна была «упростить» и без того мой скромный гардероб. В груди зрела обида. Казалось, что с каждой снятой лентой, перешитым декольте, я все больше убеждаюсь, как сильно не доверяет мне муж.

Повозка въехала во двор, колёса скрипели по камням, гружёная свёртками тканей, перевязанными золотыми шнурами. Слуги, толкаясь, торопливо снимали рулоны и раскладывали их на скамьях. Женщины восторженно перешёптывались — кто-то ахал при виде тончайшего шёлка, кто-то трогал бархат, словно боялся, что он исчезнет.

И вдруг меня будто ударило в грудь. В глазах потемнело, лоб покрылся липким потом. Я смотрела на свои руки — и с ужасом заметила, как из пальцев вытягиваются тонкие тёмные нити. Они колыхались в воздухе, будто живые, и тянулись в сторону повозки.

Шаг. Ещё один. Ноги подгибались, дыхание сбивалось, а сердце билось так громко, что гул эхом отдавался в ушах. И вот — на середине пути я начала задыхаться. Горло сдавило, словно невидимая петля затянулась у меня на шее. Воздух будто вырвали из лёгких. В ушах звенел пугающий шёпот: «Беда. Беда. Беда».

Я развернулась — и тут же споткнулась. Передо мной возникла морда коня, блеснувшая влажными глазами. Зверь, почуяв моё движение, всхрапнул и рванулся.

Я застыла, словно приросла к земле. Секунда — и копыта обрушатся мне на грудь.

— Назад! — чей-то голос прорезал гул двора, звон копыт и сильные руки резко дёрнули поводья сбежавшего от конюхов жеребца.

Лошадь встала на дыбы, брызнув пеной с уздечки. Сердце упало в пятки — я рухнула на колени, не смея ни вдохнуть, ни выдохнуть.

Высокая фигура одним движением соскользнула из седла. Мужчина — в дорожном плаще, в полном обмундировании, тот самый, что остановил коня на скаку, — бросился передо мной, заслоняя от взбесившегося животного. Его сапоги гулко ударились о камень, и я впервые подняла на него глаза.

Взгляд — холодный, пронизывающий, почти враждебный. Он смотрел так, словно видел меня насквозь, но при этом не узнавал. Его глаза, темные, почти стальные, скользнули по моему платью, оценивая ткань, фасон, каждую мелочь, способную выдать положение в обществе.

— С ума сошли? — голос прозвучал резко, властно, словно приговор. — Дама должна стоять там, — он кивнул в сторону, где другие женщины наблюдали за разгрузкой, — а не шататься под копытами.

Я пыталась заговорить, но слова не шли. Он не ждал ответа. Он поставил меня на ноги, помог отряхнуть мое платье, еще раз небрежно осмотрел мое тело на предмет повреждений.

Его пальцы поправили поводья, сдерживая коня. А взгляд обратился к конюхам, упустившим животное, мужчины виновато смотрели вниз, ожидая свой строжайший выговор. Он снова осмотрел меня.

— Позаботьтесь о девушке и конюхах. — бросил он небрежно своим людям.

В следующую секунду он снова забрался в седло, будто ничего и не произошло. Я же осталась стоять, дрожа, сердце билось где-то в груди. Слуги тем временем осторожно заносили рулоны тканей в замок, а я всё ещё слышала внутри тот чужой шёпот: «Беда. Беда. Боль».

Стоило провести целый день, разглядывая свои пальцы, чтобы я понять — это не сумасшествие и не чёрное проклятье, спустившееся на мою голову, а проявившийся дар отца. Тот самый дар, о котором я мечтала с самого детства.

Я поняла, что каждый раз, оставаясь одна, украдкой рассматриваю свои ладони. Гладкая кожа, длинные пальцы — всё так же, как прежде. Но стоило задержать взгляд и сосредоточиться, как я видела нечто большее.

Я словно ждала, что из глубины, из внутренней тьмы снова проступят эти жуткие тёмные нити, которые я видела во дворе. Они будто существовали отдельно от меня, дышали собственным холодом, предупреждая, угрожая.

За обедом моё внимание привлёк разговор за соседним столом. Швеи оживлённо обсуждали новые ткани, доставленные во дворец. Платья, которые им предстояло сшить для принцессы Элинор, казались почти сказкой: тончайший шелк, мягкий, как облако; бархат глубокого пурпурного королевского цвета; золотые нити, переливающиеся в свете факелов. Женщины щебетали, будто речь шла о чуде, ниспосланном с небес.

Я же слушала и думала совсем о другом. Я видела перед глазами не платья, а чёрные нити, тянущиеся к тем свёрткам. В отличие от отца, который предупреждал лишь о несчастьях связанных с его судьбой, и только за секунды до события— я чувствовала нечто большее, великую беду, и внутренние чувства мне подсказывали, что все это не произойдет в этот момент.

Но как такую угрозу могли таить ткани? Это ведь не еда, куда легко подмешать яд. Это не оружие, спрятанное под видом подарков. Это просто платье.

Мысли терзали меня. Я накручивала себя весь вечер, пока в голове не сложилась жуткая картина: ткани станут причиной ссоры, недоверия между королём и принцессой. А оттуда — рукой подать до разрыва союза и новой войны.

Я не могла больше молчать. Я не могла носить это в себе, пока сердце разрывалось от тревоги.

И с этими мыслями, с тяжёлым комом в груди, я направилась к единственному человеку, который мог меня поддержать. К моему мужу — господину Форшу.

Я рассказала ему всё. О той волне нахлынувшего страха, о нитях, что тянулись к моим пальцам. О странной тягучей боли, о чувстве беды, которое сковало меня, когда я увидела ткани. Всего лишь ткани.

Форш слушал молча, сидя в кресле, удобно откинувшись назад. Его руки, сложенные на груди, казались слишком спокойными для моих слов. И когда я закончила, он… рассмеялся. Не зло, — сдержанно, тихо, так, будто я рассказала ему о каком-то наивном сне.

— Моя милая, — протянул он, глядя на меня так, словно я была капризным ребёнком. — Ты же знаешь, у нас обоих низкий потенциал. Я ничего не вижу, никаких нитей. Возможно, твоя впечатлительная натура… — он сделал выразительный жест рукой, мягкий, будто бы сочувствующий, — немного разыгралась, мы совсем недавно в замке Короля, много впечатлений и усталость…

Я понимала о чем он говорит, в нас обоих таились следы магии. Но я видела силу, видела эти нити. А его недоверие лишь заставляло меня злиться больше. Проследив за эмоциями на моем лице, лорд Форш неожиданно заключил:

— Если ты так боишься тьмы перед глазами, я могу поговорить с людьми из Ордена. Они помогут. Мы можем завтра на службе обсудить нити.

Моё сердце рухнуло вниз. Я сразу поняла — этого допустить нельзя. Кто знает, что решат служители о моем даре и здоровье. Орден редко был благосклонен к женщинам.

— Нет, — выдохнула я быстро. — Нет нужды. Нити лишь метафора моих чувств. Никаких нитей. Просто чувство. — поспешила я солгать.

Я сглотнула, осознав, что сказала слишком много. Его вера в Орден была безграничной, и он мог в любой момент решить, что моё поведение — уже сумасшествие.

— Но… — я не выдержала. — А если с тканями действительно что-то не то?

Он посмотрел на меня с тем самым терпеливым взглядом мужа, который объясняет жене прописные истины.

— Дорогая, — сказал он мягко, но с нажимом, — прекрати. Ткани — инициатива сторонников лорда Хоммея. Благодаря этому человеку мы имеем крышу над головой, достаток и уважение во дворце. Ты хочешь всё испортить своими фантазиями?

Я почувствовала, как лицо вспыхнуло от его тона. Но он продолжал, словно не замечая моей обиды:

— Ничего не произойдет. Я лишь призываю тебя молчать. Во благо нашей семьи.

— Но предчувствие было слишком сильным, — прошептала я упрямо.

Форш вздохнул и поднялся, словно разговор был окончен. Его ладонь лёгким движением коснулась моего плеча — жест, который должен был быть утешением, но чувствовался как приговор.

— Оливия, — сказал он спокойно. — Иногда женщины слишком много чувствуют. И слишком часто ошибаются. Оставь это. Не порть всё.

Прошлая жизнь. События до смерти и возвращения Оливии в прошлое.

Нельзя отвергать свой дар.

Нельзя отвергать свой дар — так подсказывала мне интуиция.

Я понимала: ослушаться мужа — значит подорвать хрупкое доверие, которое может зародиться между нами. Но и оставить всё как есть, забыть, закрыть глаза на тревогу… я не могла. Предчувствие жгло меня изнутри, словно раскалённый уголь, и я знала: если не последую ему, то не прощу себе.

Разрываясь между верностью и страхом, я решила пойти на компромисс: не открытое противостояние, а маленький шаг — моё собственное тихое расследование.

Утро в замке выдалось оживлённым, за длинным столом собирались не только слуги, но и приглашенные мастера. Я выбрала место рядом со швеями — будто случайно. В руках у меня была корзинка сладостей, я разложила их перед девушками, и глаза их тут же засияли благодарностью.

— Вам ведь как раз предстоит работа над новыми платьями? — сказала я с лёгкой улыбкой, как бы невзначай. — А мои наряды требуют перекроя.

Швеи приняли меня охотно, как будто я была одной из них. Мы вместе смеялись, обсуждали фасоны, перешёптывались о том, какие цвета идут южным красавицам, а какие только подчеркнут чужеродность.

Я умело напросилась взглянуть на ткани и теперь стояла посреди комнаты, окружённая целым морем сверкающих рулонов. Я смотрела на ткани, оценивая их одну за другой. Алый бархат. Цвет высшей знати королевства.

Песочные и светлые ткани. Я представила себе: как цвета собственного народа на принцессе будут истолкованы как отказ подчинится, отказ от наших традиций. Его Величество, гордый и подозрительный, сочтёт это оскорблением? Может ли такой пустяк привести к беде?

Шёлк изумрудного оттенка. Я вообразила, как платье тянется за Элинор, и вдруг вижу в своём воображении, как её каблук цепляется за подол. Принцесса спотыкается, падает на глазах всего двора. Смех, позор… но ведь это не смерть. Это же тоже не страшно?

Я медленно протянула руку к тканям — и нити, эти тёмные нити, послушно потянулись из моих пальцев. Сердце сжалось: я всё ещё не привыкла к их виду, они пугали меня, словно чужие, живущие своей собственной волей существа, выползающие из моей руки.

Я сжала ткань в руках, и почти вслух спросила свой дар:

— Как платье может навредить? Не умрёт же никто.

И тут нити зашевелились, словно ожили, сплелись в узел у меня на ладонях и хором, в гулкой тишине, заговорили во мне:

Смерть. Смерть. Смерть.

Мои пальцы задрожали, ткань выпала на пол. Я отшатнулась, ударившись спиной о стол. Швеи ничего не заметили, продолжали увлечённо спорить о вырезах и кружеве. А я стояла среди этого роскошного богатства и едва дышала. Никто не видел ни нитей, ни ужаса на моём лице.

Как? Как обычный кусок материи может нести в себе смерть?

Вечером, когда слуги принесли приглашение на обед от лорда Хоммея, я уже знала, что не смогу туда пойти. Слишком тревожно, слишком часто звучало в моей голове то «смерть, смерть, смерть», что я слышала днём.

— Мы должны пойти, — сказал Форш, перебирая приглашение в руках. — Отказ — это оскорбление. А Хоммей один из тех, кому мы обязаны положением здесь.

Я лежала на постели, укрытая одеялом, и даже старалась выглядеть бледнее, чем была на самом деле. Силы уходили не на то, чтобы спрятать болезнь, а наоборот — убедить мужа, что всё серьезно.

— Я не могу, — тихо ответила я. — Живот… болит. Это… нормально для женщины.

Он тут же отложил бумагу и подошёл ко мне. Его ладонь коснулась моего лба, будто он пытался уловить жар.

— Ты не горишь, — сказал он, нахмурившись. — Но если тебе плохо, я не могу уйти. Мы останемся дома.

Я почти рассмеялась, если б не было так горько. Я как раз и ждала его ухода. Но знала, что Форш уверен: если мы откажемся пойти, это ударит по репутации и положению здесь и планировала это использовать.

— Нет, — я взяла его за руку. — Тебе нужно идти. Ради нас. Ради нашего положения. Иначе люди станут задавать вопросы.

Он колебался, я видела, как сомнение сжимает его губы в тонкую линию. Но я не позволила ему задуматься. Я сделала вид, что отворачиваюсь к подушке, словно с трудом сдерживаю боль.

— Иди, — повторила я. — Это не болезнь. Просто… женское. Завтра всё пройдёт.

Форш медленно выдохнул, и я услышала в его голосе облегчение, даже радость:

— Хорошо. Но если станет хуже — я немедленно позову лекаря.

Он задержался ещё на мгновение, наклонился и прикоснулся губами к моим волосам.

И вот, когда за ним закрылась дверь, я впервые за весь день позволила себе выдохнуть свободнее.

Я позвала свою служанку, велела ей принести её уличный плащ. Накинув плащ Эвы, я велела девушке остаться в моих покоях, и если прийдет мой супруг ждать меня снаружи и предупредить о его появлении.

А сама отправилась в крыло, которое к моему счастью было целиком выделено для семьи герцога Терранса, а проживал сейчас там лишь только он один.

Каменные коридоры казались бесконечными, звук шагов отражался от поверхностей стен, пола и даже потолка, сливаясь в один глухой гул, уведомляющий о моём прибытии. А сердце от страха стучало так, что я боялась, что стража услышит его биение, а не мои шаги.

В крыле герцога я наткнулась на его помощника. Карл, так представился он мне. Служащий, спокойно отвечал отказом на любые мои просьбы увидеть герцога. И всячески пытался преградить мне путь, мешая пройти по широкому коридору.

Сначала, он просто слегка закрывал мне дорогу собой, но когда я ловко уворачивалась и делала новый шаг вперед. Карл более настойчиво призывал остановиться и объяснить ему причину моего визита. К его чести он ни разу не дотронулся до меня. Хотя в худших моих мыслях, он вызывал стражу, и мужчины просто выкидывали меня на улицу.

Уже у большой гостиной Карл заметно занервничал. Его взгляд снова и снова возвращался к закрытой двери, словно за ней скрывалось нечто опасное. Лицо его мрачнело с каждой секундой, становясь похоже на тёмное, беззвёздное небо.

Я видела, как он нервно потирал ладони, как дрожь пробегала по его пальцам. Его глаза метались — от двери ко мне, будто он пытался удержать меня, но не решался преградить путь.

И в этот момент у меня уже не осталось сомнений: именно здесь был герцог. В этой комнате. И, сделав глубокий вдох, я шагнула к двери.

— Госпожа, это… неприлично. Вам здесь не место! Женщинам не место здесь, да ещё и в такой час, — его голос был взвинчен до предела, пропитанный нравоучениями и страхом. — Подумайте о своей чести. О вашей репутации. — вскрикнул он слишком громко с надеждой в голосе, взывая к моему благоразумию.

Я уже хотела что-то ответить, но шум у двери — наши голоса — донеслись до ушей герцога. И из-за двери раздался низкий голос:

— Что за крики?

Дверь отворилась.

Герцог посмотрел на меня, и в его глазах я уловила мгновенное узнавание. Он указал на стулья в своём кабинете, приглашая зайти, а свет от камина делал его лицо ещё суровее, а ситуацию всё хуже для меня.

— Вы, — сказал он тихо, но отчётливо. — Та самая девушка, которую я встретил во дворе.

Он перевёл взгляд на Карла:

— Жди за дверью. Когда дама выйдет — проводи её до дома.

Мы остались одни. А я пожалела, что оставила Эву караулить мужа. Молчание герцога Терраса было тяжелее любых слов. Он смотрел на меня так, словно я не только нарушила все правила приличия разом, но и совершила жесточайшее преступление. Я опустила взгляд, не находя в себе силы начать разговор.

Он усмехнулся холодно:

— Вы, наверное, решили, что должны прийти и поблагодарить меня за спасение вашей жизни?

Я кивнула. Как неудобно. Действительно — во дворе, когда он вырвал меня из-под копыт, я не нашла слов для простой благодарности. Я не нашла добрых слов для человека, который рискнул и встал между мной и лошадью, но я думала о нитях.

— Ну так действуйте, — его голос прозвучал как вызов. — Снимайте плащ.

Я резко подняла глаза. Взгляд мой встретился с его, полный шока и непонимания. Чувство вины за не высказанную благодарность покинули меня так резко, что я не успела прийти в себя.

— А чего вы ожидали? — он встал, обошёл стол и приблизился. — Замужняя женщина. Ночью. Одна. Пришла в покои женатого мужчины «поблагодарить» за спасение. Как думаете, кто-нибудь отнёсся бы к вам иначе? На какое отношение вы рассчитывали?

Его слова били не хуже пощёчин. Каждое — резкое, хлесткое, оставляло невидимые следы на моей коже. Я почувствовала, как уши обожгло жаром, а пальцы до боли вцепились в ткань плаща, будто только так я могла удержаться и не дрогнуть.

Ну конечно. В его глазах всё выглядело именно так: я пришла ночью, одна, в его кабинет — и, конечно же, он решил, что я… пришла благодарить своим телом. Я сидела, словно на меня вылили ведро грязи, не зная как начать разговор.

— Считайте это жестоким уроком, — заключил он.

Герцог уже шагнул к двери, открыл её и молча указал на выход. Его жест был твёрдым, окончательным, словно он поставил точку в разговоре, который даже не дал мне шанса начать.

— Стойте! — воскликнула я, не выдержав, когда он уже открыл дверь, словно выталкивая меня прочь. — Я пришла к вам не из-за этого!

Мне тяжело далось знакомство с нравами королевского двора. Тень герцога упала на меня, и тяжёлый взгляд заставил затаить дыхание. Я не знала, как начать этот разговор.

— Вы ведь отвечаете за жизнь принцессы? — слова вырвались сами, слишком громко для полуночной тишины. — Вы её сюда привезли?

Герцог остановился. Его глаза сузились, раздражение не скрывалось ни в тоне, ни в лице:

— Да. И что вы хотите этим сказать?

Я сделала шаг к нему, собирая остатки смелости. Голос дрогнул, но я заставила себя говорить:

— Сегодня… во мне проснулся дар. Я… я почувствовала беду, исходящую от тканей, что привезли для принцессы. Я знаю, как это звучит. Но это правда. Мне кажется, эта юная девушка не заслужила никакого зла.

Феликс нахмурился, его взгляд стал колючим, будто клинок упёрся в горло.

— А до этого вас не проверяли? — спросил он холодно. — Почему нигде не заявлен ваш потенциал?

Я опустила глаза, чувствуя, как горит лицо.

— Не проверяли, ваша светлость. Только во время брака засвидетельствовали следы магии. И мой потенциал невелик… — слова казались жалкими даже для меня самой.

Он продолжал сверлить меня взглядом, будто пытаясь разоблачить ложь. А я лишь в отчаянии добавила:

— Может быть, угроза и не велика… но, прошу, послушайте. Я нарушила приказ мужа, соврала ему, наплевав на все приличия, пришла к вам ночью, одна. Я делаю это не ради себя. Пожалуйста, отнеситесь к моим словам серьёзно.

Я натянула капюшон на голову, стараясь скрыть дрожь в руках, и почти выбежала из кабинета, прежде чем он успел что-то ответить.

Вторая жизнь. После охотничьего домика.

Мы смогли провести в охотничьем доме всего одну ночь, и уже утром Феликса снова вызвали во дворец. Но и этой одной ночи оказалось достаточно, чтобы многое изменилось.

Он не просто позволил мне тренироваться с ним — он сам организовал занятие. Не смеялся, не называл моё желание наивным или бесполезным. Напротив: отнёсся серьёзно. Не тешил моё самолюбие, не подбирал мягкие слова, чтобы расположить меня к себе. Феликс просто объяснил всё, как есть: мои слабости, мои шансы, мою тактику выживания при столкновении с врагом. И это сработало, я впервые ощутила, что он по-настоящему заинтересован во мне.

Он был груб, когда этого требовала ситуация, и нежен, когда я в этом нуждалась. И именно в этой честности, в этом контрасте, было что-то, что мне… безумно понравилось.

Но портрет не выходил у меня из головы. Девочка с тёмными глазами, изображённая на нём, словно вырвала часть моего душевного спокойствия, одержав явную победу над моей тихой радостью. Я узнала её. И взгляд этой женщины преследовал меня даже в дороге.

Я ехала в окружении нашего сопровождения, Феликс — чуть впереди. Я старалась смотреть на дорогу, на леса и поля, на привычный пейзаж.

Нет неразрешимых проблем, повторяла я себе, пытаясь ухватиться за мудрые слова, прочитанные когда-то в книге.

Мы въехали за крепостные стены королевского дворца. Слуги поспешно разбирали наши вещи, Феликс раздавал распоряжения чётким, властным голосом, а я, воспользовавшись этой суетой, решила ускользнуть в сад.

Уверенной походкой я пересекала двор, когда раздались громкие выкрики стражи. Началась проверка товара: гружёные телеги, купцы с их вечными криками о «лучшем качестве», торгаши, спорящие за каждую монету.

Швеи выходили из бокового прохода башни, возбуждённо переговариваясь о фасонах и узорах. Их смех и оживлённые голоса, казалось, прорезали воздух слишком резко, притягивая моё внимание.

Я оглянулась — и за всей этой суетой, словно случайно затерявшись, стояла повозка с тканями.

И вдруг… время словно замедлилось, я узнала ту самую повозку. Я перестала слышать шум двора, перестала видеть мельтешение слуг и стражи. Существовала только я и эта повозка. Ткани. Те самые ткани.

Я стояла, затаив дыхание, — в ожидании. Сердце стучало так громко, что казалось, его услышат окружающие. Я ждала чуда. Ждала, что вот сейчас, как когда-то… в прошлой жизни, мой дар снова пробудится.

Я была уверена: если в замке герцога я смогла почувствовать беду и ни раз, то теперь, здесь, в сердце королевской крепости, мой дар обязательно откликнется. Я верила, что увижу больше, чем просто предвестие беды и смерти.

Но ничего не происходило.

Девушки-швеи оживлённо обсуждали ткани, осторожно передавали их слугам, указывая, в какие покои нести. Всё выглядело так обыденно, так просто, что это казалось издевательством.

Я сделала несколько шагов к повозке. Каждый шаг был наполнен ожиданием — сейчас, вот-вот… Но никакой вспышки силы, ни намёка на магические нити, ни шума в ушах, что предупреждает о беде. Пустота.

Я в панике уставилась на свои руки. Пальцы дрожали. Я резко встряхнула ладонями, будто могла снять с них невидимую пыль и разбудить то, что спало внутри. Но ладони были обычными — лишь чуть покрасневшими от того, как сильно я сжимала поводья во время езды. Ничего больше.

Успокойся. Успокойся. Я приказала себе дышать глубже, закрыла глаза, расслабила пальцы. Магия не любит паники, внушала я себе. Если я соберусь, если успокоюсь — всё получится.

Я снова пошла навстречу этой проклятой повозке. Старалась ни о чём не думать. Потом попробовала другой метод, думала только о тканях. Спрашивала сама себя — где угроза? Но в ответ была тишина.

И тогда меня накрыло. Страх. Настоящий, холодный, выжигающий. Я не могла поверить, что мой дар… исчез. Что он просто покинул меня, как будто того дня и вовсе не было.

Я стояла среди оживлённого двора — потерянная, напуганная, словно в стеклянной клетке, отгороженная от мира. В ушах звенел лишь один вопрос:

Как я могла потерять свой дар?

Резко сильные руки мужа потянули меня на себя. Я даже не успела понять, как герцог оказался рядом — не верхом, не с сопровождением, а рядом со мной, как будто почувствовал неладное ещё раньше, чем это случилось. Его хватка была твёрдой, властной, не оставляющей мне ни единого шанса вырваться.

В следующее мгновение я поняла, что двор взорвался шумом. Конь, вырвавшийся из рук конюха, бешено рванул вперёд. Испуганный слуга закричал, предупреждая, и этот крик разнёсся по двору быстрее, чем удар копыт.

Но всё пошло иначе, чем я помнила. Я не упала, не оказалась под копытами. Слуги, конюхи и сам Феликс среагировали мгновенно — они взяли коня в кольцо, загнали, успокоили, не дав ему разнести двор. Всё произошло стремительно, почти слаженно, будто они были готовы к такому исходу.

А я всё это время чувствовала на себе взгляд мужа. Он не сводил с меня глаз, даже когда вокруг кипела суматоха. Его лицо было суровым, напряжённым, он был зол.

— Что с тобой? Ты в порядке? — спросил он наконец, и в его голосе не было ни капли мягкости. Тон был жёстким, как у дознавателя, но за этой холодной оболочкой пряталось слишком явное беспокойство.

Я не могла ответить. Все слова застревали в горле. Ткани в этот момент заносили во двор, швеи уже принимали рулоны и обсуждали фасоны, а я… я стояла потерянная, будто в тумане. Всё, о чём я могла думать, — это о том, что мой дар исчез. Мой единственный шанс понять грядущую беду просто… покинул меня.

Муж прислал лекаря в мои покои. Каждый раз, когда Феликс заходил, он просил Эву оставить нас наедине, навещал меня несколько раз за день, будто проверял не только здоровье, но и то, как я держусь. Даже вечером остался у меня, расположился в кресле у окна и, как ни в чём не бывало, раскрыл папку с донесениями.

Его присутствие действовало на меня странно. Я ощущала себя под постоянным присмотром. И даже после всего того, что было между нами, я по-прежнему чувствовала стеснение — невидимую тяжесть, будто он своим молчанием напоминал сколько у нас тайн друг от друга.

Если бы не его настойчивость в проверке моего здоровья, я бы давно уже перебирала книги в библиотеке, ища хоть малейшую зацепку о том, как вернуть свой дар. Но вместо этого я лежала в постели, гадая, что страннее — моя слабость или новая привычка мужа оставаться рядом.

Я уже решила: если завтра всё будет так же, то к неловкости от его присутствия, после событий в охотничьем домике, прибавится вина за то, что я отвлекаю его от дел, и моё раздражение — ведь сама я так и не смогу заняться важным вопросом.

С этими мыслями я резко вскочила с кровати, шагнула к шкафу и принялась вынимать платье.

— Что ты делаешь? — голос Феликса прервал тишину.

— Собираюсь на прогулку, — ответила я, стараясь звучать уверенно.

Он отложил бумаги и посмотрел прямо на меня. В его взгляде было предостережение, мягко скрытое за внешней спокойной строгостью.

И я поразилась, насколько переменился этот человек. Как интересно, поведение мужчины изменилось столь кардинально, стоило ему лишь признать меня своей.

Я уже шла быстрым шагом по направлению к библиотеке — каждая клеточка моего тела протестовала против бездействия. Я не собиралась сдаваться: дар не мог исчезнуть просто так. Я знала это так же отчётливо, как своё имя.

Но, обогнув угол, я едва не столкнулась с принцессой Элинор и её делегацией. Она сияла, словно только что вышла на сцену: лёгкая улыбка, безупречный жест руки. И, завидев меня, принцесса всплеснула ладонями так радостно, будто мы не виделись целую вечность.

— О, как я рада! — воскликнула она и тут же пригласила меня прогуляться вместе.

Я не могла отказаться.

— Как странно, что мы так редко пересекаемся, — сказала Элинор, едва мы вышли на прогулочную тропу. Её шаги были лёгкими, словно она действительно прогуливалась ради удовольствия, а не из вежливости. — Эти дни я почти не показывалась никому. Король ведь тоже был занят и всё время отсутствовал… вот я и решила отдохнуть от людей.

Она улыбнулась, её лицо было по-детски спокойным и ясным.

— Но теперь, — продолжила принцесса, слегка поправив плащ на плечах, — я снова готова окунуться в жизнь королевства. Сама готова присоседиться ко всем интригам и козням в борьбе за власть.

Элинор засмеялась звонко и так искренне, что я ощутила вину за свои мысли. Я лишь кивнула в ответ, стараясь сдерживать нервную улыбку и не выдывать дрожь, которая пробежала по коже.

Её слова, её лёгкость вдруг вернули меня к реальности. Как я могу зацикливаться на себе, когда ткани предназначены ей? Если я сейчас не чувствую яда — это не значит, что его нет. И, погруженная в свои страхи и сомнения, я едва не забыла о человеке, который меньше всех заслуживает подобной участи.

Я шла рядом, улыбалась, играла роль безмятежной спутницы, всем своим видом показывая: мне некуда спешить, всё прекрасно, я искренне наслаждаюсь этой прогулкой. А сама — считала минуты. Каждое мгновение было пыткой ожидания: когда я смогу вежливо откланяться и броситься к мужу?

Слава богам, — подумала я, с трудом удерживая улыбку, — хоть в этой жизни мне не придётся красться в плаще по ночным коридорам, словно воровке или преступнице.

Весь день я провела рядом с принцессой: прогулки по саду, разговоры о платьях и книгах, улыбки и любезности — и всё это время внутри меня копился груз, который я не могла разделить ни с кем. К вечеру я отказалась от её настойчивого приглашения выпить чаю. Слишком устала изображать беззаботность. Мне нужно было другое.

Я направилась прямиком к мужу. В памяти всплыло прошлое: то, каким наивным и глупым был мой первый визит. Я тогда просто заявилась к герцогу — чужому мужчине, в ночи, дрожащая и эмоциональная. Принесла на блюдечке свой дар, как доказательство, как милостыню. Какая же я была слепая и наивная.

Теперь у меня нет ни дара, ни желания открывать свои тайны. Осталось лишь одно — мягко подтолкнуть Феликса к мысли о проверке тканей. И всё. Больше ничего.

Подходя к его покоям, я гадала, появится ли Карл. Я уже слышала его голос в мыслях: холодный, снисходительный, словно он готовит проповедь о позоре. И, как будто в ответ на мои мысли, он действительно вышел из гостиной.

— Добрый вечер, миледи, — поклонился он. Его голос был сух и вежлив, но в интонации не проскользнуло привычное мне пренебрежение. Он был очень сдержан и вежлив. — Позвольте предложить вам чай?

— Я хочу навестить мужа. Он в кабинете? — спросила я прямо, не давая ему пространства для игр в светскую беседу.

— Он был там, — нехотя ответил Карл.

Я пошла дальше, и лишь краем уха уловила его бормотание: «Герцог может быть занят…»

— Думаю, на правах жены я могу потревожить мужа, — произнесла я тихо, не замедляя шаг.

Моя рука легла на холодную бронзовую ручку. Я постучала, и за дверью тут же послышался лёгкий шорох, а затем короткое приглашение войти. Я вдохнула глубже и переступила порог.

Я вошла в кабинет и увидела мужа за письменным столом. Сначала мне показалось, что он действительно рад меня видеть: Феликс поднялся, быстро подошёл ближе, и в его взгляде мелькнула тревога.

— Ты хорошо себя чувствуешь? — спросил он, и в голосе не было ни капли холода, только подлинное беспокойство.

— Да, — ответила я, чувствуя, как дрогнуло сердце от этой неожиданной нежности. — Но мне нужно с вами обсудить…

Я не успела договорить. Его лицо стало серьезным. Он вдруг напрягся, взгляд стал отстранённым, и слова прозвучали ровно, почти сухо, как-будто я докучала ему:

— Оливия. Я приду к тебе сам, обсудим всё потом. Если это не срочно, прошу тебя подождать до вечера.

Он говорил так, словно выпроваживал меня за дверь. Я застыла на месте, чувствуя, как во мне разгорается злость. Вчера он сидел в моей комнате, следил за каждым моим вздохом, беспокоился о моём самочувствии. А сейчас… снова чужой человек, который даже несколько минут уделить не в силах.

Я смотрела на него, не скрывая раздражения. Хотела возразить, настоять. Слишком много моего терпения ушло на принцессу. Но он избегал моего взгляда. Его глаза то и дело возвращались к книжной полке за его спиной — слишком навязчиво, слишком заметно. Это нервное мелькание только усиливало моё раздражение.

— Хорошо, — выдохнула я, заставив себя смириться. Жизнь принцессы и правда важнее моих обид. — Отложим разговор до вечера.

Я развернулась и пошла к двери, чувствуя его взгляд на своей спине.

Прошлая жизнь. События до возвращения Оливии в прошлое.

Эва вошла тихо, как тень, держа в руках сложенный несколько раз лист пергамента. Девушка протянула его мне, и я сразу заметила — печати не было. Аккуратный, но незнакомый мне почерк, в котором угадывалась суровая привычка приказывать людям, уведомлял меня о назначенной встрече.

«Я прошу вас явиться ко мне сегодня в поздний час, как в прошлый раз. Я знаю, что ваш супруг ныне проводит время в доме лорда Хоммея по четвергам. Считаю это время подходящим.»

Подписи не стояло, но в каждой строчке я узнавала голос человека, который пугал меня до жути. Чёткий, прямой, резкий — герцог Терранс.

Я перечитала письмо раз за разом, пальцы невольно дрожали. Он позвал меня. Но зачем? Чтобы проверить? Или… чтобы услышать ещё что-то, кроме тех крох информации?

Разум кричал, что это безрассудство. Я сказала всё, что мне было известно. И уже нарушила все правила приличия, явившись к нему однажды. Второй раз — это будет не импульсивная ошибка, а мой личный выбор. Добровольный, осознанный. И что скажет муж, если узнает?

Я сжала письмо и положила его на полку, будто хотела спрятать от своих глаз.

Через полчаса, которые я провела в полной тишине, я накинула на плечи плащ и собралась на встречу. Секунду стояла у двери, чувствуя, как дрожь от охватившего меня волнения проходит по всему телу.

— Госпожа… — Эва посмотрела на меня с тревогой, будто угадывая моё решение.

— Я ненадолго, — ответила я и, не позволяя себе колебаний, шагнула в тёмный коридор.

Замок спал. Факелы тускло мерцали на стенах. Каждый поворот, каждая тень казались угрозой. Но всё равно я шла — туда, куда пригласил он. Я почему то решила, что без веской причины он бы меня не стал тревожить.

В этот раз Карл, помощник герцога, сопровождал меня молча. Его шаги звучали за моей спиной ровно и гулко, будто отбивали ритм. Он открыл передо мной двери и, кивком головы, указал направление. Лицо помощника оставалось непроницаемым, словно высеченным из камня, — ни намёка на прежнее осуждение, ни тени любопытства. Его холодная маска была хуже любых других эмоций: я пыталась угадать, что скрывается за этим спокойствием.

Кабинет встретил меня запахом воска и бумаги. Герцог сидел за массивным столом, положив руки на подлокотники кресла. Перед ним стояла посуда, прикрытая белой салфеткой. От неё исходила странная тяжесть, словно от гнетущей неизвестности.

Я заставила себя не смотреть на кухонную утварь и подняла взгляд прямо на хозяина кабинета.

— Вам не стоило приглашать меня, — сказала я ровным, но чуть более твёрдым голосом, чем планировала, игнорируя любые правила приличия и старшинства.

Губы мужчины тронула еле заметная усмешка. Он склонил голову набок, словно изучая мою реакцию, и произнёс:

— И всё же вы пришли. Разве вам не любопытно? — его взгляд скользнул к накрытым предметам. — Узнать результаты нашей проверки, вам не интересно, что я нашёл в тканях, госпожа Форш?

Любопытство жгло меня сильнее огня, но я не дрогнула. Я знала, что каждое слово рядом с ним может иметь свою цену.

— Я знаю лишь то, что сказали мне мои чувства, мой дар. — ответила я тихо. — И я сделала всё, что могла.

Я выдержала его пристальный взгляд и добавила, стараясь скрыть дрожь в голосе:

— Но прошу вас… нашу первую встречу, и эту сохранить в тайне.

— Мы с вами проведём проверку вашего дара, — перебил мою длинную речь герцог, его голос прозвучал спокойно, но в глазах мелькнуло что-то похожее на жалость.

— Мой дар… не раскрыт, — я колебалась, не в силах унять дрожь в голосе. — Это был первый и единственный случай. Я не уверена, что что-то получится.

— Нам придется попробовать. В стрессовой ситуации магия проявляется сильнее, — его тон стал твёрдым, безапелляционным. — Вам ведь самой интересно узнать пределы своего потенциала?

Прежде чем я успела возразить, он сорвал с предметов белую ткань. На столе оказались шесть кубков, расставленных по два в ряд — кубки на столе образовывали странный зловещий узор.

— Вам всего лишь нужно сделать глоток из трёх кубков, — спокойно произнёс он. — Из каждой пары выберите один — безопасный.

— Сейчас? — пересохшими губами спросила я.

— Да. Пейте.

Я шагнула ближе, сердце стучало в груди. Мой взгляд метался между двумя первыми бокалами. Никаких нитей, никаких видений. Я потянула руку к одному из бокалов — но вдруг тёмная дымка коснулась моей ладони, мягко обвив её, и словно интуиции мне прошептала: опасность. Я резко отдёрнула руку и потянулась к другому кубку. Сделала глоток — терпкий вкус вина обжёг горло, но ничего страшного не произошло.

Феликс не моргнул. Он следил за каждым моим движением с хищным вниманием, будто читал меня так же, как я пыталась считать свою магию.

— Вторая пара… — я колебалась. Ни угрозы, ни странных ощущений, ни даже легкой дымки или жжения на кончиках пальцев. И всё же сердце подсказывало выбрать левый бокал. Я подняла его и сделала осторожный глоток.

Его бровь едва заметно дрогнула.

Третья пара была совсем иной. Оба кубка словно излучали угрозу. В горле пересохло, пальцы задрожали.

— Я не хочу пить из этих кубков, — заявила я, глядя прямо в глаза герцогу. — В прошлой паре оба были безопаснее этих.

— Всё верно, — кивнул он медленно. — Но выбрать всё же придётся.

Я смотрела на него, пытаясь понять — испытывает ли он меня или просто играет. Мой дар прям кричал, что оба кубка — это опасность в жидкой форме, возможно, и мучительная смерть.

Наконец, почти наугад, я протянула руку, медленно подняла один из кубков и почти коснулась губами жидкости. В этот миг рука мужчины резко легла на мою, останавливая движение.

— Достаточно, — произнёс он низким голосом. — Вы доказали больше, чем нужно.

— Я прошла тест? — спросила я, и злость прорвалась в моём голосе. Я ожидала хотя бы благодарности… объяснения… хотя бы намёка на то, что он действительно узнал. Но герцог лишь молча убрал кубки в сторону, словно это была всего лишь скучная часть его повседневных обязанностей.

— Вы справились отлично, — сказал он наконец, слишком спокойно, будто читая доклад. — Я пришлю вам ещё одну записку. Мы с вами увидимся снова. Но, госпожа Форш, вы никому никогда не скажите ни о вашем даре, ни о ваших разговорах со мной? Даже вашему мужу, ясно?

Это звучало не как признание моих сил, не как похвала — а как распоряжение. Как новый приказ.

— И, Оливия… простите меня, — добавил он вдруг, едва заметно задержав взгляд на моём лице.

Я замерла, не понимая его слов. Простить? За что? За то, что довёл меня до дрожи? За то, что едва не заставил выпить яд? Признаться, мне и самой было любопытно — где предел моего дара. Но вместе с этим росло возмущение: он ведет себя слишком резко, слишком опасно.

Я выпрямилась, заставляя голос звучать твёрдо, почти вызывающе:

— Яды запрещены во дворце, ваша светлость. Избавьтесь от этой дряни. — я бросила слова нарочито холодно, словно ставила точку.

В его глазах что-то мелькнуло — то ли усмешка, то ли усталость. Но он ничего не ответил.

Как только за Оливией закрылась дверь, Феликс опустился в кресло, устало выдохнул и по привычке провёл ладонью по волосам. На столе всё ещё стояли кубки, запах вина и трав неприятно щекотал ноздри, напоминая о только что произошедшем.

— Это было обязательно? — мрачно пробормотал он, глядя в пустоту. — Вот так обращаться с девушкой?

В углу кабинета тихо щёлкнул скрытый замок. Из потайного хода, словно из тени, вышел король Людвиг. Без короны, без мантии, в тёмном камзоле он выглядел скорее как охотник или наёмник, чем как правитель. Сев напротив, он пристально посмотрел Феликсу в глаза.

— Ты слишком мягок, кузен, — сказал он тихо, но в его голосе чувствовался металл. — Проверка должна была пройти именно так. Неужели тебе не показалось странным, что к тебе в кабинет заявила девушка, которая уловила опасность там, где пропустили все наши стражи.

— Я если честно думал, что она лгунья. — продолжал король. — И только в стрессовой ситуации дар раскрывается по-настоящему. А девушка, как я понял, определила слабый яд из первой пары, не захотела пить испорченное вино во втором наборе, и из двух сильных ядов выбрала тот, к которому противоядие лежит у тебя в шкафчике. Я вижу в этом потенциал. Это не просто чувство к ядам, это поиск лучшего решения.

Герцог нахмурился, в его взгляде мелькнуло раздражение.

— Ты заставил меня превратить её в подопытную крысу, Людвиг. Она могла пострадать. — Его голос прозвучал резко, но тихо, сдержанно. — Она пришла с предупреждением, рискуя своей репутацией, а мы встретили её подозрениями и ядами.

— Мы? Это ты. Ты встретил её так, мог бы быть с ней мягче. Улыбнулся бы. — Король усмехнулся уголком губ.

— Я сделал так, как ты хотел, Ваше Величество. — сказал Феликс, не скрывая раздражения.

— Предупреждение без доказательств — это просто слова. А слова ничего не стоят. Теперь у нас есть подтверждение, что у неё действительно есть сила. — Людвиг смотрел на герцога холодным взглядом. — И всё таки, Феликс, больше лояльности. Если бы я тем вечером, не сидел у тебя в кабинете, ты бы мне доложил о силе девушки, или нет?

— Нет, я бы сохранил тайну маленького талантливого мага для своих личных нужд. — ответил Феликс, не скрывая наглой усмешки.

Король часто позволял себе такого рода угрозы и подозрения. Феликс давно привык, и уже никак не реагировал. А иногда и сам получал удовольствие от подобных перепалок.

— Приступим к делам, Ваше Величество. Я лишь хотел вас предупредить… — со злостью и иронией сказал Феликс. — Ваша любовница и её отец оказались связанными с заговорщиками. Нужно быть внимательнее, разборчивее в связях. И всё.

Людвигу тоже было неприятно ошибаться в людях. И его уже мучало чувство вины, Элинор уже успела примерить несколько платьев, а лекари нашли следы яда в организме его будущей жены. Неприятно.

Феликс резко откинулся на спинку кресла, сцепив руки в замок.

— Ткань была отравлена особым веществом, — сказал Феликс, его голос прозвучал хрипло, будто сам яд стоял у него в горле. — Яд редкий, добывается только на территории Диких земель. Ядовитые лягушки выделяют его кожей.

— Как мои люди не заметили яд? — воскликнул Людвиг, в его голосе прозвучало сожаление.

— До этого момента мы проверяли только еду и оружие, искали яды в склянках, никто не обращал внимание на женский гардероб — спокойно ответил герцог, хотя в его глазах мелькнула тень раздражения. — Этот яд уникален. Его смог распознать только мой личный лекарь и… госпожа Форш.

Феликс откинулся назад, его взгляд стал холодным и тяжёлым.

— Яд бесцветен. Лишь лёгкий запах жжёного сахара, который способен уловить только опытный нос. Он действует медленно, постепенно проникает в тело через кожу. Три-четыре недели в таких платьях — и смерть. Мучительная, растянутая. Идеальное преступление. Связать смерть с тканями можно только через швей, которые к этому сроку уже закончат свою работу и уедут из замка. И когда их настигнет та же участь, они уже будут далеко. Связать смерть с тканями станет почти невозможно.

Людвиг нахмурился, в его глазах промелькнул огонёк заинтересованности.

— И госпожа Форш просто почувствовала неладное. И сама пришла к тебе, рискуя всем. Хм… любопытно. — Король поднялся со стула и прошёлся по кабинету, задумчиво скользя пальцами по спинке кресла. — Я хочу её себе на службу. Надо же, первая женщина у меня на службе. Завтра нужно подготовить приказ, и потом объявим.

Феликс резко поднял голову, его челюсти сжались.

— Ваше Величество, ты торопишься. — В его голосе звенела сталь. — Если вы объявите, что при дворе есть маг, способный находить яд или чувствовать угрозу, её убьют. Не ядом — стрелой или кинжалом. Она станет мишенью.

Людвиг остановился, обернувшись, он дал Феликсу возможность продолжить.

— Никто не отменял слабость после применения магии. Пользоваться даром постоянно ни один маг не сможет. Сила измотает её. Девушка, правда, может нам помочь в делах — но следить за всеми ежедневно, всё время быть на чеку ей не под силу. Если её использовать, как ты хочешь, — мы потеряем её быстрее, чем успеем получить пользу. — продолжал герцог.

Молчание повисло между ними, тяжёлое, как камень.

Король прищурился и, наконец, кивнул, будто соглашаясь с доводами Терранса:

— Значит, мы оставим девушку здесь. Под другим предлогом. А пока, Феликс, проследи за ней. Теперь выживание госпожи Форш в замке твоя забота.

Я тихо кралась в свои покои. Не зажигая свечей, я надеялась проскользнуть к себе, лечь в постель, дождаться прихода мужа. Но, переступив порог общей гостиной, я застыла.

Форш сидел в кресле. Его лицо, наполовину скрытое тенью, было перекошено гневом.

— Как ты можешь… — его голос был хриплым от вина. — Нам всегда говорили, что у женщин натура слабее. Но ты, Оливия… ты превзошла любые доводы.

Он поднялся, пошатываясь, и тяжёлым шагом подошёл ко мне. От него пахло вином и травами. Он схватил моё лицо пальцами, больно сдавливая щеки так, что я не могла даже вдохнуть.

— Мы пойдём в храм. Ты будешь вымаливать прощение, пока голос тебя не покинет. Ты будешь замаливать свои грехи, слышишь⁈

— Отпусти меня, — выдохнула я, с трудом освобождаясь от цепкой хватки. — Я сделала это ради себя. Ради своей души и твоей! Считай, ради нас!

Его глаза вспыхнули ненавистью. Он не слушал. Словно мои слова были лишь пустым звоном.

— Ради меня? — прорычал он. — Ты смеешь оправдываться? Лгать мне? Убегать по ночам? Ты опозорила меня, Оливия!

Впервые в моем присутствии этого человека обуял гнев такой силы, что вены пульсировали на шее. А я злилась, как он может винить меня в том, что я хотела спасти другому человеку жизнь.

И я точно не собиралась за это вымаливать прощение в храме.

— Я не буду с тобой разговаривать, пока ты такой. Поговорим утром.

Я развернулась и собралась покинуть комнату. Но он словно дикий зверь, подскочил ко мне, дернул за руку так, что я потеряла равновесие и ударилась о дверь. Он продолжал кричать на меня, и тряс меня за плечи, а у меня лишь звон стоял в ушах.

Когда хватка ослабла. Я отступила на шаг, потирая свои руки, на которых завтра точно появятся синяки.

Форш смотрел на меня сверху вниз, тяжело дыша. Его губы дрогнули, будто он хотел изменить всё, отменить то, что уже сделано, но в итоге он лишь махнул рукой, словно я была не женщиной, а преступницей, грешницей в его глазах.

— На колени в храме ты всё равно встанешь, — произнёс он с горечью. — Я не позволю тебе снова опозорить моё имя. Запятнать нашу семью изменами.

Изменами?

И вот только сейчас, я разглядела в его руке, клочок пергамента, который небрежно бросила на полку перед своим уходом. На миг в моей голове воцарилась пустота. А потом волной нахлынуло осознание.

Муж держал в руках письмо. И он решил, что я завела себе любовника. Форш даже не подозревал, что я рассказала об отравленных тканях герцогу.

Я вернулась в свои покои, не обращая внимания на жизнь вокруг, не замечая ни слуг, ни звуков собственных шагов по каменному полу. Неприятное чувство глупой и детской обиды, давало о себе знать. Феликс даже не дослушал, он просто попросил меня уйти, не понимая насколько важной могла оказаться информация.

Дверь за мной закрылась, и я осталась наедине с тишиной. Я прошлась по комнате взад-вперёд, то сжимая ладони в кулаки, то бессмысленно теребя край рукава.

Я никому в этом замке не могу доверять. Люди слишком хитрые и увязли в этих играх, за право быть ближе к Королю.

Я хотела довериться своему мужу, рассказать ему всё. В прошлой жизни герцог Терранс стал для меня наставником, каменной стеной, единственным человеком, к которому я могла обратиться без страха.

Но и это произошло не сразу, первые впечатления и тогда были противоречивыми и не ясными… Он открылся и доверился мне только через время. Вначале мне даже казалось, что его внимание ко мне продиктовано сторонними интересами или чьим-то влиянием, как-будто он вынужден был направлять меня.

Но после всего, что нам пришлось пережить, после всех собраний и политических ловушек, всех заговоров и допросов, лишь тогда, я увидела в нем своего сторонника и защитника.

А сейчас?.. Сейчас он бывает нежным и заботливым со мной, а иногда смотрит на меня как на чужую, едва знакомую женщину. Муж, да, но не союзник. Не доверенное лицо.

А вдруг он вообще не тот человек, которого я знала тогда? Вдруг всё, что я помнила, относится к другой жизни и другому мужчине?

Я обхватила себя руками, словно могла спрятаться от собственных мыслей.

Я сидела у себя в комнате, предположения и теории роились в моей голове словно стая птиц, сбившихся с пути.

Кому я вообще могу доверять в этих стенах?

Я перебирала людей в замке, словно выискивала нужную карту в колоде.

Принцесса Элинор… ещё более загадочная личность. В этой жизни я сказала ей больше слов, чем за все пять лет прошлой, и всё же она остаётся для меня закрытой книгой. Её смех, её рассуждения о браке и женщине — всё это звучало так свободно, так непривычно. Я была уверена, что она сильнее и расчетливее, чем кажется на первый взгляд. Но понять её до конца я не могла. А значит, и делиться с ней тайнами — тоже.

Что уж говорить о других дамах двора? Я познакомилась с ними лишь здесь, в этих коридорах. Бриджит — пожалуй, ближе других: мы похожи характерами, взглядами на жизнь. Но и ей я не готова довериться.

Лорд Дербиш… он всегда добр ко мне, терпеливый собеседник, готовый обсуждать книги бесконечно. Но в прошлой жизни я не доверяла ему, даже избегала его общества.

И теперь, размышляя, я понимала: во многом моя неприязнь к нему исходила от Феликса. Герцог Терранс никогда не скрывал своего недоверия к этому человеку — и я невольно переняла его взгляд. Может быть, зря?

Но просить помощи у Дербиша я не стану. И у графа Дюка тоже. Тем более я не доверю им своих секретов.

Отношения с мужем для меня важнее всего. Если я сейчас обойду его и пойду к другим за советом или поддержкой, то между нами никогда не будет настоящего доверия. Я не хотела повторять историю в этом ключе, я предпочитала учиться на своих ошибках.

Одно я понимала ясно: доверия у меня нет ни к кому. Ни к принцессе, ни к придворным, ни к доброжелательным лордам, ни даже к мужу. Всё слишком зыбко, слишком опасно. Но и молчать я не могу.

Если я не узнаю сама всё о своём даре, если не пойму, что именно со мной происходит, — то как сумею рассказать Феликсу правду так, чтобы не оказаться пешкой в руках его величества?

Я знала, чем всё обернулось в прошлой жизни. Наказание обрушилось на лорда Хоммея и его дочь. Лорда отстранили от важных дел, допросили и признали виновным, Мариану король помиловал и сослал в монастырь.

Или если это было совпадением? Если их постигла такая участь не из-за тканей?

Я села на край кровати, уставилась на свои ладони. Они были чистыми — ни нитей, ни знаков дара. Пустота. И в этой пустоте поселился страх. Как я могу хоть что-то узнать без своего дара?

Я прошлась по комнате, пытаясь унять дрожь в пальцах. Мой взгляд упал на стопку книг у изголовья. И среди них — знакомый переплёт, книга о Карле Великом. Я протянула руку, взяла её и сжала, словно в ней был ключ к разгадке.

Если кто-то в истории знал, что значит потерять силу, то именно он — человек, который ценой собственной крови лишил магов власти. Может быть, в этих страницах я найду намёк, ответ, хоть крошечную зацепку.

Я развернула фолиант и начала искать хоть что-то интересное…

Я сидела в постели, укрывшись одеялом, облокотившись на мягкую подушку, и пролистывала фолиант о Карле Великом. Страницы шуршали под пальцами, но мысли то и дело ускользали. Я вздрагивала от каждого шороха в коридоре, и когда дверь тихо отворилась, сердце забилось сильнее.

Феликс вошёл, не постучал, и даже не хлопнул громко дверью, чтобы обратить моё внимание на себя. Его шаги были уверенными, но взгляд — мягче, чем обычно. Он задержался на секунду у порога, а потом заметил книгу в моих руках.

— Вечером — и снова с книгой, — сказал он с лёгкой усмешкой. — Если так пойдёт и дальше, я боюсь, что вы одним днём и вовсе переедете в библиотеку.

Я хотела возразить, но он, не дожидаясь ответа, обошёл кровать и опустился на край, облокотившись плечом о мои ноги поверх покрывала. Этот жест был таким неожиданным, что я растерялась.

— Милорд, я… — начала я, откладывая книгу и собираясь подняться.

Но Феликс перехватил мой взгляд и чуть улыбнулся, качнув головой:

— Не нужно. Не вставайте.

Я сжала пальцы, собираясь с духом. Я собиралась сказать ему о тканях, о том, что меня терзает дурное предчувствие, но слова застряли в горле.

Муж оказался первым, кто нарушил молчание.

— Я несколько раз брал Ариану в тот охотничий дом, — произнёс он негромко, уставившись на каменную стену украшенную гобеленом. — Но девочка ни разу не узнала собственную мать на портрете.

Я моргнула, ошеломлённая, — ведь именно это тревожило меня до потери дара, до страха за жизнь принцессы. Я совсем забыла об этом портрете.

— Неужели ваша сестра правда не знает?.. Что её мать — член королевской семьи? — неуверенно спросила я, сомневаясь в его словах.

Феликс перевёл взгляд на меня. В его глазах скользнула тень, и голос прозвучал твёрдо:

— Этот факт как раз-таки и не скрывается от её ушей.

И он замолчал, повернулся ко мне, его больше не интересовала стена, он уставился на меня, заглядывая прямо в мои глаза, будто ждал — что я продолжу его историю.

— Я внимательно смотрела на портрет, и я прочитала подпись. Я всё поняла. И не могу сказать, что это открытие меня не испугало. — сказала я почти шепотом.

И он снова просто смотрел на меня, его лицо не выражало никаких эмоций. Он просто ждал, когда я наконец-таки осмелюсь предположить все выводы и последствия самостоятельно.

— Сначала, — начала я тихо, — я думала, что вы просто хотели показать себя перед служителями храма… собрать лавры истинно верующего человека. Жениться, заключив не договорной брак, а магический согласно всем ритуалам храма.

Феликс поднял на меня взгляд, в котором мелькнуло что-то между интересом и осторожностью.

— Любопытное предположение, — сказал он сухо. — И что изменилось потом?

— Потом, когда я узнала вас ближе… — я глубоко вдохнула, — я поняла, что вы не чтите законов храма настолько сильно, вы не почитатель и не ярый сторонник Ордена Порядка.

Он чуть склонил голову, насмешка коснулась его губ, но глаза оставались внимательными:

— И как же вы всё это успели понять? Может, не стоит быть настолько категоричной?

— Это слышно в ваших речах, — ответила я, не отводя глаз. — Видно по вашим книгам в библиотеке, по тому, как вы относитесь к служителям на ваших землях. Даже в мелочах. А мелочи… — я улыбнулась в ответ, — кричат громче слов.

Он молчал, но в тишине я чувствовала его напряжение.

— Хорошо, — наконец произнёс он. — Пусть будет так. Мы решили, что я не настолько верующий, чтобы жениться по указке храма. И что же вы подумали потом?

— Я думала… — слова застряли в горле, но я выдавила их, — что этим браком вас наказали. Что вы совершили какую-то повинность, о которой король милостиво согласился забыть.

Я смотрела ему прямо в глаза и едва не отшатнулась от ответа.

— Вы ошиблись, Оливия, — голос его прозвучал твёрдо, но без укора. — Я не сделал ничего, за что следовало бы наказывать. Наоборот. Я спас жизнь короля на юге, а не предал его.

Он наклонился чуть ближе, и в его словах не было ни тени иронии:

— Я отношусь серьёзно к служению королю, народу и этим землям. Считайте, что это для меня всё.

— Но вас и правда наказали браком со мной, — выдохнула я.

Феликс прищурился, уголок его губ дрогнул в лукавой улыбке.

— Это как посмотреть. — Он будто нарочно отвечал так, чтобы ничего не сказать. Он не спорил, не возражал — просто ждал. Ждал, пока я сама продолжу, как кот, играющий с мышью, медленно подталкивающий жертву к нужному выводу.

— Король Эдвард, — начала я, чувствуя, как голос предательски дрожит. — Дедушка Людвига. А ваша бабушка… его старшая сестра. Старшая, — повторила я, стараясь нащупать в памяти королевское древо. — Раньше я никогда не задавалась вопросом… насколько «благословлены» семьи монархов, что у них всегда первым рождается мальчик. А первенцам — всё. Так учат нас законы магии и наследования. И первенец в королевских семьях всегда сын…

Его глаза чуть сузились, но в лице не дрогнул ни один мускул.

— Это лишь то, что подаётся миру, — сказал он наконец, ровно, без эмоций. — Девочек-первенцев раньше отдавали в монастыри. Или на воспитание в знатные, но не слишком влиятельные семьи. — Он говорил так спокойно, словно обсуждал не жизни и судьбы детей, а далёкую легенду. — Уже много лет существуют амулеты и зелья, способные повлиять на пол ребёнка.

Его слова повисли в воздухе тяжёлым грузом. Я слышала в них сухую констатацию факта.

— Но ваша бабушка? — не выдержала я. — Она на портрете… И подпись гласила, что она старшая. Старшая и член семьи…

Феликс чуть заметно усмехнулся, но его глаза оставались серьёзными.

— Да. Она росла в королевской семье. Просто прадед Эдвард не любил вмешиваться магией в… естественные процессы. Он не доверял колдовству. — Голос его звучал глухо, словно из глубины каменных стен. — А потом он слишком сильно полюбил девочку, свою дочь. Оставил её в семье — против закона и воли храма. Устроил ей знатный брак. Бабушка и её дети принесли клятву королю, что никогда не будут претендовать на корону по праву первородства.

Я почувствовала, как холод пробежал по коже.

— Но с вас… клятву никто не брал? — мой голос сорвался в шёпот. — С внука?

Феликс откинулся чуть назад, словно его удивила моя догадка. Его взгляд стал тяжелым, испытующим, как будто он взвешивал, стоит ли мне отвечать.

— Я слово ещё не давал, — сказал он наконец. Спокойно. Слишком спокойно.

У меня перехватило дыхание. Я подняла глаза на него — и впервые испугалась. Не за себя, а за то, что скрывается за этими словами.

Меня всё больше раздражало, что в любой момент разговора герцог мог отвернуться от меня и облокотиться на мои ноги, словно на спинку стула. Меня не устраивало, что значительную часть беседы я видела лишь его затылок, а он смотрел мне в глаза только тогда, когда сам этого хотел.

Я вскочила с кровати, лишив его опоры, и обошла вокруг, так чтобы он не смог снова отгородиться от меня. Я встала прямо напротив него, и когда он сел, задала свой следующий вопрос, не упуская ни единой тени эмоции на его лице.

— То есть… у короля правда есть причины полагать, что вы можете устроить переворот? — мой голос дрогнул, но я не позволила себе отвести взгляд.

— Так говорят некоторые члены совета. — Он произнёс это спокойно, почти холодно. — Другие, возможно, даже поддержали бы меня.

Снова и снова он выбивал у меня почву из-под ног, рушил все привычные представления.

— Но члены совета заставили вас жениться на девушке из моей семьи, на мне. — я выдохнула, подавив горький смех. — На дочери младшего лорда, который служит самому совету. У моей семьи нет связей, чтобы поддержать ваш род. Моя кровь недостаточно знатна, чтобы мои дети могли претендовать на престол. Да и денег у моего отца не водилось никогда… — я вскинула голову, и сказала иронично. — Как я сразу не поняла, в чём подвох?

Феликс молчал, только его взгляд чуть потемнел.

— Ваша мать, — продолжила я тише, — посчитала наш брак оскорблением. И я её понимаю. Эта женщина — член королевской семьи. Конечно, она желала для своего сына самого лучшего… Лучшей невестки…

— Я не переживаю об этом, — сказал он спокойно, — почему вы начали? Считайте, что с моей спины упала мишень.

— Да, я понимаю. Но вы один из наследников престола… — вырвалось у меня.

Феликс медленно поднялся с кровати. Его тень легла на меня, он смотрел сверху вниз, и в его глазах больше не было ни смятения, ни шутки. Голос звучал уверенно и твёрдо, как будто он собирался подвести итог нашему разговору.

— Понимаете, Оливия, — произнёс он, делая лёгкий шаг ко мне, — я не хочу раскола в королевстве. Жизнь во дворце никогда не была мне приятна, и я не видел себя Королем.

Он на мгновение задержал мой взгляд, позволяя мне заглянуть ему в глаза. Я чувствовала, что он говорит искренне.

— В добавок ко всему… я люблю своего кузена. Пусть и особой любовью. И не сделаю ничего, что может навредить ему.

Герцог продолжал ходить по комнате, словно зверь в поисках лучшего места.

— Считайте, что этот брак обезопасил королевство от войны и междуусобиц. Укрепил братскую привязанность. — он выдохнул, чуть склонив голову, и уголок его губ дрогнул. — И, быть может… подарил мне красивую и умную женщину.

Казалось, что он снова играет со мной, и всё только что обговорённое его вовсе не тревожило. Даже о моих достоинствах он говорил с лёгкой насмешкой, с той долей веселья в голосе, которая всегда сбивала меня с толку.

Он остановился за моей спиной. Его пальцы медленно проскользнули по линии платья, цепляя застёжки, и я почувствовала, как ткань чуть ослабла и повисла на моих плечах. Я знала, к чему всё идёт, но мои мысли всё ещё кружили вокруг услышанного — слишком тяжёлые, слишком важные, чтобы их отпустить.

Феликс убрал мои волосы вперёд, его ладонь легла мне на талию. Он притянул меня ближе и его губы коснулись моей шеи — осторожно, как будто проверяя, позволю ли я ему. А я всё ещё стояла неподвижно, погружённая в свои сомнения, а кровь уже прильнула к моим щекам и жар ожидания прошёл по телу легкой волной.

— Вы слишком громко думаете, — тихо произнёс он у моего уха, сжимая меня крепче. — Для женщины, которой уделяет такое внимание муж.

Его голос был тёплым, низким, и в нём звучала мягкая усмешка. Но в этом смехе не было холодности — скорее, попытка вытянуть меня из плена моих мыслей.

— Я не знаю, что сказать. Я рада, что вы приняли моё происхождение и надеюсь, что вы не упрекнёте меня этим в будущем, — тихо произнесла я, чувствуя, как сердце сжимается от неловкости.

— Считайте, что я могу простить вам почти всё, — его губы продолжали скользить по моей шее, оставляя огненные прикосновения.

— А что же вы мне не простите? — я слегка отстранилась, стараясь придать своему голосу игривый тон.

— Может, вы не простите мне глупости? — спросила я с улыбкой, выскальзывая из его объятий.

Он смотрел на меня с тем самым лукавым выражением, которое лишало опоры под ногами.

— Глупость я бы простил, — сказал он медленно, притягивая меня снова к своей груди, — а вот если бы вы оказались тёмным магом… тут я бы задумался.

Я фыркнула, но его сильные руки сомкнулись на моей талии, лишая возможности отступить. Его ладони мягко массировали мои плечи, и я, несмотря на внутреннюю скованность, ощущала, как напряжение покидает меня. Его дыхание обжигало моё ухо, и я услышала тихий шёпот:

— Вам не стоит беспокоиться.

Я уже собиралась ответить, когда резкий, громкий стук в дверь нарушил покой моей комнаты.

Резкий стук в дверь напугал меня так сильно, что тело непроизвольно вздрогнуло, словно в комнату ворвался поток ледяного воздуха. Звук вырвал меня из грёз, и я открыла глаза, возвращаясь в свою спальню. По телу всё ещё разливалось тепло; на плечах ощущалось прикосновение его рук, а на шее оставались следы от его губ, только что скользивших по моей коже.

Феликс тяжело выдохнул, словно незваный гость позволил себе лишнее, прервав нас в самый неподходящий миг. В этом вздохе слышалось недовольство, но в его движениях все еще сквозила ласка и забота.

Муж так же нежно провёл пальцами по моей спине, застегнул несколько застёжек, возвращая платью прежний вид. Он усмехнулся, коснувшись шеи губами, и его дыхание приятно щекотало мне ухо.

Я видела, как его позабавил мой испуг от стука, и чувствовала — муж мягко направляет меня к двери, позволяя самой встретить визитёра.

Пока я ещё не успела собраться с мыслями, Феликс отступил. Его шаги звучали так же уверенно, как всегда. Подойдя к столику, он взял графин, налил вино в кубок — неторопливо, с какой-то нарочитой ленивой грацией. Затем сел в кресло, свободно раскинувшись, словно в собственном кабинете, и поднял на меня взгляд.

Он вёл себя так, будто всё происходящее находилось под контролем и вовсе не требовало его участия. Спокойствие герцога передалось и мне. Казалось, настенные гобелены интересовали мужчину куда больше, чем мой ночной гость.

Раздался повторный стук. Муж не показал никакого раздражения или беспокойства из-за такой настойчивости. Он абсолютно спокойно ждал, пока я поговорю со своим гостем.

Я вздохнула и пошла к двери, я была уверенна, что, скорее всего, это Эва — ей что-то понадобилось или она решила проверить, как я себя чувствую. Но когда дверь приоткрылась: передо мной оказалась Ариана.

На ней было простое домашнее платье, поверх которого небрежно наброшен халат. В руках она держала кувшин с напитком, а ночное платье без всякой стеснительности болталось через руку. Лёгкая, совсем не сонная, улыбка тронула её губы.

— Я решила, что мы можем провести ещё одну ночь вместе, — заявила она, даже не поздоровавшись.

Я замерла, пытаясь подобрать слова. Её уверенность — почти нахальство — застала меня врасплох. Я улыбнулась так мягко, как могла, и ответила:

— Давай лучше завтра, Ариана. Сегодня я… немного занята.

Мой голос звучал предельно вежливо, но мне хотелось рассмеяться. Я сравнивала себя с героиней любовного романа, которая прячет у себя в спальне не мужа, а любовника.

Я чувствовала на себе спокойный, невозмутимый взгляд Феликса и отчаянно хотела взглянуть на его лицо, хотя понимала — любое движение выдаст меня. Всё же я неловко повернула голову в его сторону.

Он сидел в кресле так же спокойно, как и прежде, в руке блестел кубок с вином. Ни один мускул не дрогнул на его лице, выдавая полное отсутствие интереса к нашей беседе.

— Но я правда хотела поговорить с тобой сегодня, — не унималась Ариана. Она шагнула ближе, крепче прижимая кувшин к себе. — Я всё думала о том, что ты сказала тогда… Что мужчина должен любить меня. Но ведь он будет… будет любить. Есть разные женские способы…

И хоть она и шептала, я не хотела, чтобы её брат услышал лишнее. Женская солидарность не позволяла мне разрешить ей говорить дальше. Я мягко подтолкнула Ариану в сторону коридора, касание было лёгким — предупредительным.

— Вот ты? — она всё ещё бормотала, почти не сбавляя темпа. — Ты бы смогла? Ты бы согласилась на мужчину, который тебя не любит, в надежде, что потом всё исправишь? Ты бы всё исправила, если бы выпал шанс?

Она попыталась шагнуть в комнату, но я перехватила её за запястье и, глядя прямо в глаза, сказала тихо и твёрдо:

— Ариана, я не одна. Давай не будем об этом сейчас.

Она промолчала целую секунду, будто подбирая слова, затем бросила украдкой:

— Эве можно доверять. Она мало что болтает.

Я едва не улыбнулась — Эва и вправду умела держать язык за зубами, хотя иногда вела себя опрометчиво. И я решила открыть дверь шире, чтобы показать девушке, с кем она имеет дело, ведь все намёки и сигналы для неё, похоже, были бессмысленны.

В этот момент герцог сам подошёл, открыл полностью дверь и встал за моей спиной. Его присутствие мгновенно добавило неловкости в без того странную беседу.

— Ариана, — сказал он ровно, спокойно, но так, что его голос прогремел на всю комнату, — сегодня я ночую с Оливией.

На её лице промелькнуло что-то смешанное: и понимание, и лёгкое смущение, и, быть может, даже радость. Она прошептала одно короткое: «Я вижу», — и её губы на долю секунды дрогнули в улыбке, которую я не сумела толком распознать.

А потом, как будто решив, что разговоры исчерпаны, девушка повернулась на каблуках и побежала прочь по коридору — по направлению к своим покоям. Думаю мечтать о молодом юноше, который так сильно нарушил её душевный покой.

Я услышала, как герцог втянул воздух. Он притянул меня к себе и почти беззвучно, пробормотал, иронично закатывая глаза:

— Жду тот день, когда я выдам её замуж, и эта забота перестанет быть моей. — сказал он с улыбкой на губах. Я знала, что он хоть и кажется сухим, строгим и сдержанным с ней, он очень сильно любит свою сестру.

Муж стоял за моей спиной, нависал как тень, его руки уже нашли мой живот и притянули к себе.

Я почувствовала, как он всё сильнее сжимает мою талию, как его губы нашли мою шею — и внутри всё тонко дрогнуло, готовое уступить этому напору. Но в последний миг я положила ладонь ему на грудь, мягко, но решительно, и чуть оттолкнула. Между нами образовалось крошечное, но ощутимое пространство.

— Подождите, Феликс, — сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Я хотела с вами поговорить.

В его взгляде мелькнуло что-то тёмное — смесь досады и любопытства. Он отпустил меня без лишних слов, будто вычеркивая этот момент, и направился к столику. Его шаги были уверенными. Я наблюдала, как он взял бокал вина, неторопливо сделал глоток, потом сел в кресло и, словно назло, подложил себе под спину подушку, развалившись с такой ленивой грацией, что я невольно сжала пальцы, чтобы не показать раздражение.

— Ну, у вас, видимо, сегодня такое настроение — обсудить со мной все возможные темы и события, — произнёс он тоном, от которого веяло насмешкой. — Так хоть посижу с комфортом.

Он отставил бокал на стол, сложил руки на груди и откинулся на спинку кресла. В его словах чувствовался сарказм, и это задело меня, но вместе с тем — в этой небрежности, в этом показном равнодушии, я уловила его внимание. Он ждал, муж готов был выслушать то, что я скажу дальше.

— Скажите, вы ведь занимаетесь охраной принцессы? — спросила я, придавая своему голосу уверенности.

Я молчала, ожидая ответа, но он лишь лениво скользнул по мне взглядом, и на губах появилась тень усмешки.

— Да, я отвечаю за безопасность принцессы, — его голос был ровным, но в нем звучала интонация с которой обычно докладывают королю о текущих событиях. — Если хотите знать, я сам договаривался об условиях помолвки, представляя интересы короля. И я убеждён: этот союз нужен королевству. Юг, несмотря на свои трудности, остаётся надёжным торговым партнёром и будет ценным союзником в случае угрозы с севера.

Я растерялась, услышав такой развёрнутый ответ. В этой жизни он не рассказал ни одной новости, он не считал нужным делиться деталями своей службы, а теперь говорил так, будто ничего не скрывает.

Он смотрел на меня так словно это не я изучаю его, а он проверяет мою реакцию.

— Я… лишь хотела сказать, что сегодня привезли ткани, — начала я осторожно, чувствуя, как неловкость давит на грудь. — И мне показалось… считайте это женской интуицией… странное чувство. Что с ними что-то не так. Я просто хотела предупредить вас.

Феликс отставил бокал, сцепил пальцы и откинулся в кресле, но глаза его выдавали интерес. Он всматривался в меня, будто пытался разглядеть не слова, а скрытый за ними смысл. Его взгляд был почти невыносим — пронизывающий, слишком внимательный, слишком настороженный.

— Хорошо, — сказал он наконец. Одно единственное слово. Спокойное. Слишком спокойное.

Его голос был низким, ровным, и от этого спокойствия меня пробрала дрожь. Я не знала, что скрывалось за этим ответом — согласие, безразличие или намерение проверить мои слова без моего участия.

— Хорошо? — Переспросила я. Не скрывая своего негодования. Я ожидала от него большей реакции или вопроса. — Это всё? Вы не выглядите удивленным или встревоженным.

Герцог сложил руки у себя на груди, как бы отгораживаясь от меня. Мы находились в тишине некоторое время, я уже начала думать что он вовсе не собирается говорить.

— Оливия, иди ко мне.

Я не выдержала и чуть подалась вперёд:

— Вы… вы верите мне?

Он сменил свою расслабленную позу, на другую, более мужественную и уверенную. Теперь он сидел с прямой спиной и смотрел мне в глаза. И уже, когда я не ожидала ничего хорошего от нашей беседы, он протянул мне руку, а в глазах его отразилась мягкость.

— Оливия, иди ко мне. — прошептал он, всё еще держа свою руку передо мной.

Я же по-прежнему смотрела на него с недоверием, но положила свою руку в его ладонь и сделала шаг навстречу ему. Он усадил меня к себе на ноги.

— Оливия, я ценю то, что ты рассказала мне о своем предчувствии…

Я посмотрела на него вопросительно, с затаённым страхом. Мне казалось, что герцог может не поверить моим словам. Я боялась вновь увидеть перед собой бокалы с ядом. Не хотела, чтобы и в этой жизни он испытывал меня, оценивая лишь с точки зрения пользы — как работника или, что ещё страшнее, как вещь.

— Мне уже сообщили подозрения насчет ткани. Я не удивлен, потому что уже начал проверку. И рад, что в тебе проснулись отголоски магии твоего отца.

Я смотрела на него удивленными глазами. Но кто мог сообщить? В прошлом, он мне признался сам, что угрозу обнаружила только я. Что только благодаря моим способностям, они избежали беды. А сейчас кто-то опередил меня. Но как и кто?

Я не успела даже осмыслить всё, как герцог снова наклонился, и его горячее дыхание коснулось моего уха:

— Оливия… У вас ещё остались вопросы или темы для разговора?

Его голос, низкий и тягучий, заставил сердце забиться быстрее. Я встретила его взгляд растерянными глазами и не смогла ответить. Я просто не могла подобрать нужные слова.

Он склонился ко мне, и его лицо оказалось так близко, что я почувствовала, как он вдохнул аромат розовой воды и трав, освежающих мои волосы. Его губы легко коснулись моей головы, а ладонь нежно скользнула по щеке. Затем он прошептал моё имя. Голос был таким мягким, что пробирал до дрожи; каждое произнесённое им «Оливия» отзывалось во мне сладким томлением, предвкушением близости.

Я медленно подняла руку и коснулась его лица. Убрала непослушную прядь со лба, освобождая его от тени, и пальцы невольно скользнули по виску. Он не отвёл взгляда, и в этот миг я решилась сама поставить точку в этом странном, напряжённом вечере: прижалась губами к его щеке и тихо прошептала «мой лорд» прямо у самого уха — словно давая понять, что разговор окончен.

Феликс улыбнулся едва заметно, но глаза его оставались серьёзными. Он потянулся к свече и погасил её кончиками пальцев. Пламя дрогнуло и исчезло, и комнату заполнил серебристый свет луны, преломляясь на стенах и отражаясь в его взгляде.

Я уткнулась лицом в его плечо, вдыхая запах вина и пряных трав, впитавшийся в его одежду. Его дыхание обжигало кожу, а прикосновения — лёгкие, почти невесомые — будоражили мою фантазию.

Его руки всё ещё удерживали меня — крепко и в то же время нежно. Он поднялся, не позволяя мне даже пошевелиться, и шагнул к постели.

Я проснулась от ярких лучей солнца, безжалостно пробивавшихся сквозь витражное окно и падавших прямо на лицо. Сначала мне показалось, что всё случившееся накануне было лишь сном, и я была одна. Но взгляд остановился на соседней подушке — примятой, хранившей след другого человека. Простыни же были уже холодны, как будто он покинул постель несколько часов назад.

Не смотря на то, что я проспала время подъёма, я с трудом заставила себя встать, прошла к умывальнику. Там меня уже ждала теплая вода, свежие полотенца, заботливо приготовленные служанкой, Эва явно заходила, но всё же не разбудила меня.

Я опоздала на службу в храм и не приняла участия в утренних дворцовых мероприятия — в другое время я бы укоряла служанку и себя за это, но сегодня я предпочитала обдумать всё, потратить время на размышления и хоть какой-то план, всё лучше, чем сердиться напрасно.

Холодная вода смыла остатки сна. Я выбрала самое простое платье — лёгкое, со шнуровкой по бокам. В замке герцога я часто носила такие, а во дворце приходилось чаще отдавать предпочтение статусным тяжелым нарядам, которые порой затянутыми корсетами крадут дыхание.

Выйдя из своих покоев, я ощутила, как яркий свет слепит глаза, из окон доносится жизнь. На пути в нашу столовую меня встретила Эва, которая почтительно склонила голову, пряча улыбку. Её глаза смотрели на меня внимательнее, чем обычно, и на миг мне показалось, что она не только всё знает, но и счастлива за меня.

Я уже хотела спросить, почему меня не разбудили, как Эва, густо покраснев, опередила меня:

— Это распоряжение его светлости, — проговорила она, пряча глаза. — Милорд велел не тревожить вас, миледи. Приказал принести воду для умывания, утренний чай и мяту в покои… а ещё распорядился приготовить для вас поздний завтрак.

Мы были в комнате одни: прочие слуги ушли за завтраком, и Эва, оставшись без их присутствия, не смогла сдержать улыбку. Радость и любопытство, которые она тщетно пыталась скрыть, читались в каждом её взгляде.

— Я так рада, что муж навестил вас, — произнесла она с двусмысленной интонацией, и её щёки снова вспыхнули румянцем. — У вас же всё хорошо? — спросила девушка, осматривая меня.

— Да, Эва, спасибо. Но не стоит обсуждать это ни с кем, пожалуйста. — попросила я девушку.

— Да, миледи. Но если вы захотите я всем на кухне хоть сейчас расскажу. Там часто говорят… — девушка опустила глаза. — Там часто обсуждают вашу личную жизнь. Я бы хотела заткнуть всем рты. — сказала Эва с пугающим энтузиазмом.

— Еще не время. Пусть говорят. — я не готова была показывать свою личную жизнь хоть кому-то. А может я просто была не уверенна в своем муже.

В этом замке происходило слишком многое, и я никак не могла избавиться от ощущения, что все события связаны между собой невидимой нитью, и всё это как-то связанно с нами. И распутать эти тайны мне не удавалось. С одной стороны, меня успокаивало, что герцог занялся проверкой тканей, а не стал испытывать мой дар и не рассказал о нём королю. Это давало мне возможность по-прежнему распоряжаться собственной жизнью.

Но потеря дара и то, что кто-то другой тоже узнал о тканях, не оставляли меня в покое.

Я не питала иллюзий: женских уловок и обольщения будет недостаточно, чтобы убедить герцога открыть имя того, кто его предупредил. Ни соблазн, ни вино не помогут. Подобные уловки лишь подорвут его доверие и разрушат тот хрупкий мир, который только начал складываться между нами.

К тому же, несмотря на все его недостатки, я уважала мужа и ценила его право на тайны. Я хотела, чтоб он сам рассказал мне, или хотя бы честно отвечал на мои вопросы.

Но с другой стороны у меня таких секретов было куда больше, чем я готова была признать. И уж точно я не планировала делиться ими.

— Милорд отправился в ближайший город, — поспешно добавила Эва, отвлекая меня от моих мыслей. — Леди Ариану проводили на занятия для дам. А ещё… милорд просил передать, что вам следует быть готовой к вечернему застолью. Его Величество, дабы восполнить своё отсутствие на публике, велел устроить небольшой приём для обитателей замка.

Я вошла в большой зал, и первое, что бросилось в глаза, — величественный размах убранства. На колоннах, подпирающих высокие своды, развивались знамена Королевства и знатных семей.

На стенах мерцали закрепленные факелы, отражаясь в тяжёлых витражах и отбрасывая причудливые тени на каменный пол. Огонь от свечей плясал на столах. Воздух был наполнен ароматом вина, специй и горячих блюд, ещё стоявших на столах.

Длинные столы, расставленные буквой «П», ломились от яств и кубков, но немало гостей уже покинули свои места. Вдоль стен объединились в группы небольшие компании, то оживлённо беседуя, то смеясь, то вполголоса переговариваясь, будто строя свои маленькие заговоры. У одного из столов несколько советников спорили так ожесточённо, что казалось — ещё немного, и они поднимут друг на друга руки и мечи.

В центре зала оставалось широкое пространство для танцев. Там, под звуки лютни и скрипок, Его Величество вёл принцессу в изящном круговом танце. Их движения были размеренными и торжественными, словно они танцевали не только для себя, но и для всего королевства.

У самого входа стояла группа дам — леди Мариана, леди Лиззи и ещё несколько придворных красавиц. Они не упускали ни единого движения венценосных особ, их взгляды сияли любопытством и скрытой завистью.

В толпе я заметила Ариану: она кружилась в танце с молодым юношей. «Нужно будет узнать, кто он», — мелькнула у меня шустрая мысль.

Веселье было в самом разгаре. Музыка разливалась по помещению, звон кубков чередовался с раскатами смеха, и весь зал шумел своим особым, торжественным звоном.

Причиной моего опоздания стало то, что после позднего завтрака я направилась в библиотеку и утащила в свои покои целую гору книг — не меньше двадцати томов с надписями «магия», «духовные силы», «ритуалы». Удержаться я не смогла: пролистала одну за другой, хотя понимала — поверхностного взгляда недостаточно, придётся читать их вдумчиво, слово за словом. Но я упрямо надеялась, что судьба или мои внутренние силы помогут, и нужная страница сама остановит мой взгляд.

Когда же настало время собираться к вечеру, во мне пробудилось какое-то безумное, детское желание — выглядеть особенно красиво. Мне хотелось, чтобы муж, впервые увидев меня за день, встретил женщину, которой можно восхищаться. Глупое, наивное чувство, но я поддалась ему всецело. И опоздание, как я решила, того стоило.

Волосы я оставила распущенными, но уложила их в причёску с мягкими локонами; пряди у лица заплела в тонкие косы. На губы и щёки нанесла лёгкий румянец и краску, чтобы лицо засияло свежестью. Для вечера я выбрала не наряд, отягощённый камнями, а скромное по меркам дворца платье, украшенное вышивкой серебряными нитями. Оно было лёгким, позволяло свободно двигаться.

Мне хотелось, чтобы его взгляд заметил эту лёгкость, чтобы каждое прикосновение в танце ощущалось яснее. В этот вечер я хотела только одного — танцевать. Танцевать с моим мужем.

Как только я вошла в зал, танец подошёл к концу. Музыка стихла, и пары раскланялись друг другу под одобрительные аплодисменты. Я заметила, как король проводил принцессу к её месту, и тут же стала искать глазами герцога.

И нашла. Феликс стоял у стены, увлечённо беседуя с графом Дюраном. Рядом с ними находилась молодая графиня — её лицо озаряла милая улыбка, и взгляд скользил то на моего мужа, то на её собственного супруга. Я сама не заметила, как стала наблюдать за ней.

В тот миг, когда она смотрела на графа, её глаза наполнялись светом, а черты лица становились удивительно мягкими. В каждом её движении, в каждом взгляде читалось восхищение и искренняя преданность мужу.

Я знала, что в будущем графу суждено пострадать от болезни. У него случится приступ. И мысль об этом наполнила меня горечью. Мне было безумно жаль эту пару — особенно её, юную женщину, которая так явно любила своего супруга. Но я не могла бороться с естественным ходом вещей, как не могла и протянуть ей руку помощи. Всё, что оставалось, — хранить молчание и наблюдать.

Я всматривалась в лицо молодой графини, когда оно вдруг изменилось — из мягкого и сияющего стало удивлённым, а затем и вовсе недовольным. Я проследила за её взглядом — и поняла причину. Она смотрела на моего мужа.

Я перевела взгляд и тоже увидела то, что привлекло её внимание. За спиной у герцога стояла леди Бриджит. Она пыталась позвать его, но, не добившись отклика, решилась коснуться его руки. А за тем и вовсе по простому потянула его за локоть. Затем девушка склонилась ближе, готовясь шепнуть ему что-то на ухо.

В тот самый миг Феликс поднял голову. Его взгляд встретился с моим. Это было неожиданно, и, вероятно, моё удивление отразилось на лице. Я не отвела глаз. Он тоже смотрел только на меня.

Я набрала воздуха в грудь и спокойно направилась к ним. Подойдя ближе, я склонила голову и произнесла:

— Милорд.

— Моя леди, — отозвался он с тем спокойствием, за которым могло скрываться и нечто большее, и вовсе ничего.

Я встала рядом с мужем, прямо напротив леди Бриджит. Та, заметно побледнев, казалась такой расстроенной и подавленной, она старалась избегать моего взгляда.

Феликс перевёл взгляд на меня, задержался на платье, на причёске, и уголки его губ дрогнули. Он протянул руку, взял меня под локоть и, склоняясь чуть ближе, произнёс:

— Сегодня вы особенно прекрасны, миледи.

Его ладонь скользнула к моей талии и легла чуть ниже, чем позволяли строгие придворные правила приличий. Я ощутила, как он с силой постарался прижать меня ближе к себе, к своему телу.

Ситуация была нелепой, и тонкая нить напряжения ощутимо повисла между нами.

— Я пойду к своему месту, возьму себе напиток и немного фруктов, — произнесла я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

— Вы совсем не ели, позвольте проводить вас, — отозвался Феликс, и его пальцы мягко погладили мою талию.

Я сделала едва заметный шаг в сторону, заставив его руку скользнуть по моей спине, словно невзначай даря себе больше свободы. Затем повернулась к мужу, встретила его взгляд и едва слышно прошептала:

— Всё в порядке, я справлюсь сама. А вы можете спокойно завершить свои дела.

Я позволила себе лёгкую улыбку и обратила её к обоим собеседникам. Внутри же я усмиряла собственные мысли. Я слишком хорошо знала: мужу постоянно докладывали самые разные сведения — и важные, и пустяковые. И агентами-докладчиками могли быть и служанки, и советники, и горожане, и простые дамы двора. Я это точно знала на своём примере.

Но больше всего я думала о собственной гордости. Она не позволила бы мне, герцогине, при всём честном народе показать, что такая мелочь, как чей-то шёпот или разговор за спиной, может поколебать мою уверенность.

В прошлой жизни я никогда не интересовалась личной жизнью герцога до свадьбы, хотя слухи доходили до меня — говорили, что у него давно были женщины. В этой жизни я уже не могла позволить себе расспросы — каждое неосторожное слово вызвало бы ненужные слухи и подозрения.

«Я не буду ревновать, — повторяла я себе снова. — Я должна быть уверена, что мой муж верен мне. Значит, я буду ему доверять. Пока не доказано обратное — не позволю себе впадать в панику и истерику».

Я шла к своему месту с высоко поднятой головой, будто всё вокруг было мне подвластно. Но мысли тянули вниз, и я не сразу заметила, как его величество оказался прямо передо мной.

Король склонил голову в лёгком поклоне, его голос прозвучал ясно, так что слова уловили и ближайшие гости:

— Миледи, для меня будет честью оказать знак внимания семье герцога. Позвольте мне выделить его супругу, пригласить вас на танец.

Он сделал шаг вперёд, и передо мной оказалась его рука — властная, требовательная, но протянутая с безупречной вежливостью.

На миг я растерялась. Сотни глаз в зале, безмолвное ожидание, лёгкий шум музыки на заднем фоне — всё сплелось в одно. Мне ничего не оставалось, кроме как принять приглашение.

Я опустила взгляд, склонила голову в почтительном поклоне и коснулась его руки.

— Для меня это великая честь, ваше величество, — произнесла я ровно, стараясь скрыть волнение.

Его величество Людвиг улыбнулся уголками губ и повёл меня вперёд — в центр зала, где гости уже расступались, уступая место нам и другим танцующим.

Я ощутила, как сердце забилось быстрее, гулко отдаваясь в груди. В прошлой жизни я привыкла к обществу его величества: служба при дворе не оставляла места ни для робости, ни для лишних эмоций. Но теперь всё было иначе.

В этой жизни я впервые почувствовала страх перед встречей с ним. Чем больше я узнавалась о короле, тем сильнее понимала, что за его улыбкой и учтивостью скрывается нечто куда более опасное.

Я ощущала страх перед человеком, который одним своим словом мог изменить судьбу любого, одарить богатством или лишить жизни. И теперь этот страх обострялся ещё больше потому, что я стала женой герцога — и, возможно, будущей матерью тех, кого могут счесть наследниками престола.

Я заставила себя выпрямить спину и не отводить взгляда.

Музыка зазвучала вновь, и мы сделали первые шаги. Его величество держал меня слишком крепко — словно пытался подчинить себе даже в этом танце. Его рука лежала на моей спине так тяжело и властно, что я почти пожалела о своём выборе платья. Жёсткий корсет защитил бы меня от этого прикосновения, но сегодня я выбрала лёгкость и свободу движений… и теперь расплачивалась за это.

Я не ожидала, что так остро почувствую отвращение к чужому касанию. Король Людвиг красив, молод, величествен, сдержан, — но не мой мужчина. И всё его обаяние лишь усиливало моё внутреннее сопротивление.

В одном из поворотов его пальцы скользнули чуть ниже лопатки, словно невзначай, но достаточно, чтобы я напряглась. В другой миг он кончиками пальцев коснулся моих рёбер — лёгкое движение, почти незаметное для стороннего взгляда, но я ощутила его слишком отчётливо.

Я заставила себя улыбаться, держать голову высоко, чтобы ни один гость не догадался, что мне неприятно. Но внутри я лишь считала шаги, ритм музыки и ждала, когда танец наконец завершится.

Король вёл меня уверенно, его рука по-прежнему лежала слишком крепко, не оставляя мне свободы. Я старалась сохранять улыбку, но внутри чувствовала, как с каждым шагом сжимаюсь.

— Ну что ж, миледи, — произнёс он негромко, наклонившись чуть ближе, чтобы слова были слышны только мне, — как вам жизнь при дворе? Герцог, должно быть, держит вас в строгости… — король ненадолго задумался, оглядывая зал. — Вы не скучаете в обществе такого человека как Феликс?

Я почувствовала, как дыхание перехватило, но заставила себя ответить спокойно:

— Ваше величество, не стоит тревожиться. Мне не о чем жаловаться.

— Ах, — в его голосе прозвучала лёгкая насмешка, — так уж и не о чем?

Я встретила его взгляд и ответила так же вежливо, как позволял долг:

— Мой муж заслуживает уважения и доверия. И я готова хранить это доверие, пока он также оберегает моё.

Король улыбнулся уголками губ, но его пальцы чуть сильнее сжали мою талию, заставив меня непроизвольно напрячься.

— Вы благоразумны. Я надеюсь, вы и дальше будете столь же осторожны, — сказал он с намёком, с легким одобрением, от которого по коже пробежал холодок. — Я всё же чувствую ответственность за ваш союз.

Я не ответила. Внутри всё сжалось: чего он добивается? К чему это внимание?

Музыка продолжала звучать, но я едва её слышала. Я подняла взгляд — и заметила мужа.

Феликс стоял в окружении собеседников, его губы двигались в ответ на их слова, но глаза неотрывно следили за нами. Взгляд его был спокоен, но слишком пристален, чтобы остаться незамеченным.

Король напротив выглядел довольным, словно сам танец был для него не обязанностью, а развлечением. Его губы тронула насмешливая улыбка.

— Миледи, вы так напряжены, — сказал он полушутя. — Расслабьтесь. Поверьте, ещё ни один из тех, кто наступал мне на ногу, не лишился головы.

Я невольно рассмеялась, и вместе со смехом ушло то тяжёлое напряжение, что сковывало движения. Танцевать стало легче; я даже позволила себе наслаждаться музыкой и ритмом.

Но в следующую секунду я заметила то, что лишило меня дара речи. На его руке — повязка. Белый тканевый бинт туго обвивал кисть, переходил на запястье и дальше тянулся к предплечью.

Я замерла и на миг оступилась.

Король проследил за моим взглядом и с лёгкой насмешкой произнёс:

— Только не говорите, что вы боитесь вида ран или крови. Мелкая рана, полученная на тренировке, обычное дело.

— Нет, не боюсь. Как и многие женщины я умею оказывать помощь. — я поспешно опустила глаза. — У меня закружилась голова. Я не ела с завтрака и немного устала.

Зазвучали последние аккорды, танец подошёл к концу. По залу разнеслись звуки одобрительных аплодисментов, танцующие благодарили партнеров за танец, дамы склонялись в благодарственном реверансе, а мужчины дарили поклоны.

Его Величество даже не подумал склониться передо мной, или отпустить мою руку, он удержал меня под локоть и под всеобщими взглядами повёл к столу.

Утро встретило меня тишиной и прохладой. Я проснулась одна в своей постели, герцог не ночевал в моей спальне — и всё же нельзя было сказать, что он проявил холодность. Вчера, после ужина, он проводил меня до комнаты, поинтересовался самочувствием и держался как безупречный супруг: учтивый, внимательный, даже заботливый. Но потом откланялся, сославшись на дела, что не терпят отлагательств.

Позже Эва передала мне в полголоса, что милорд будет занят допоздна и, скорее всего, в покои не вернётся. Услышав это, я неожиданно для себя ощутила странную смесь облегчения и грусти. Мне бы очень хотелось, чтобы разделение комнат на отдельные покои было простой формальностью, а не обыденностью. Чтобы мы как супруги больше времени проводили вместе.

Но я и испытала облегчение — потому что ночь будет принадлежать лишь мне и моим мыслям, и я смогу правильно спланировать новый день.

Эва, хоть и морщила носик и покачивала головой, всё же поддалась моим уговором. Я умела быть настойчивой — и к концу разговора служанка уже сама уточняла детали и добавляла штрихи моему плану. Мы долго обсуждали, кто и что сделает, когда именно лучше начать, и как не привлечь лишнего внимания.

— Миледи, — вздохнула она, — если кто-нибудь узнает, мы обе окажемся в страшном положении.

— Никто не узнает, — ответила я с уверенностью, которая удивила и меня.

Когда всё было решено, я позволила себе расслабиться. Свеча догорала, и её колеблющийся свет мягко освещал мою комнату. Я откинулась на подушки и закрыла глаза.

Мысли скользили от событий прошедшего дня к воспоминаниям прошлой жизни. Странно, как тесно переплелись эти два мира: один — уже прожитый и утраченный, другой — всё ещё зыбкий, но такой другой.

После завтрака в одиночестве: я решила не покидать своих покоев и попросила Эву принести мне несколько лёгких блюд. Герцог всё ещё был занят делами, а Ариана, полная юношеского задора, присоединилась к остальным в общем зале. Поэтому я без лишнего беспокойства осталась в своей комнате.

Мне предстояло идти на занятия сегодня — мои обязанности статс-дамы ещё никто не отменял. К счастью, половину хлопот я с лёгкостью переложила на плечи леди Бриджит. К моему удивлению, она оказалась весьма осведомлённой в делах двора и охотно бралась за работу, которую другие считали тягостной и нудной.

Когда я вошла в женскую комнату, слегка запоздав, девушки уже были в сборе. Они уютно расселись на мягких диванчиках, покрытых вышитыми покрывалами, а слуги бесшумно разливали в фарфоровые чашки душистый чай. В воздухе витал лёгкий аромат сушёных трав и лепестков роз, перемешанный с тихим гулом женских голосов.

Я выпрямила спину, улыбнулась и, сделав шаг в центр комнаты, произнесла:

— Всем доброе утро. Сегодня мы поговорим о вещах, которые сильнее слова. О маленьких дарах и жестах, которые для нас — целая книга наполненная различными смыслами.

Несколько пар глаз поднялись на меня с любопытством. Юные леди улыбались, предвкушая приятную сердцу тему.

— Скажем так, вам дарят цветы? — я обвела взглядом собравшихся.

— Это значит, что мужчина заинтересован во мне? — робко спросила одна юная леди, чуть младше Арианы. Её щёки вспыхнули, а глаза светились любопытством.

Я улыбнулась мягко, но отрицательно покачала головой:

— Чаще всего, цветок — всего лишь вежливость. Лёгкий знак симпатии, не более. Принимайте его с улыбкой — и никто не станет думать дурного.

В комнате раздались тихие смешки, а я продолжила:

— А теперь… кто может сказать, к каким дарам стоит относиться осторожнее?

Все взгляды устремились на меня. Но первой ответила Ариана, сидевшая чуть в стороне:

— Платки. Не стоит принимать платки.

— Верно, — кивнула я, — но это лишь часть ответа. Платок с инициалами — знак особой близости.

— Мужчины любят выделять своих женщин, — перебила меня леди Лиззи, с лёгкой насмешкой в голосе.

Я выдержала паузу и спокойно пояснила:

— Мужчина дарит своей избраннице платок со своими инициалами, а она отвечает ему лентой, которую можно привязать к жакету или даже к доспехам. Но если вы ещё не обручены, такие дары могут быть опасны для вашей репутации. — Я сделала упор на слове «но», чтобы каждая из присутствующих уловила серьёзность момента. — В противном случае весь двор додумает за вас то, чего и в помине нет.

— Или просто узнает правду, — съехидничала леди Лиззи, и её слова вызвали несколько приглушённых смешков среди девушек постарше.

— Что девушка может подарить мужчине? — спросила я, скользя взглядом по собравшимся.

— Цветы, — робко ответила одна из молодых дам.

— Верно, — кивнула я. — Во время турнира дама может преподнести рыцарю цветок. Он прикрепит его к шлему, копью или груди — и тем самым объявит: «Я сражаюсь во имя её чести».

В комнате послышался шёпот, девушки оживились, а я продолжила:

— Такой жест всегда воспринимается как публичный выбор или поддержка. Если двору известно об интересах пары, то подобный знак вызывает лишь одобрение. Но чаще всего о таких вещах договариваются заранее: дама дарит цветок, рыцарь принимает его. Ведь отказ… — я сделала паузу, чтобы подчеркнуть серьёзность — отказ способен нанести непоправимый ущерб вашей репутации.

Девушки переглянулись. В их глазах светилось лёгкое изумление, будто сама мысль о том, что мужчина может отвергнуть подобный подарок, казалась немыслимой. Ариана опустила взгляд, её лицо омрачилось грустью, и я заметила, как пальцы её невольно сжали подол платья.

Я позволила себе мягкую улыбку и сказала уже более серьёзным тоном:

— Искусство подарка — это тонкое ремесло. Любой знак внимания будет оценён сторонними наблюдателями, и они обязательно составят своё мнение о вас. Особенно значимы дары и благодарности от тех, кто выше вас по титулу, или же от незанятых мужчин.

Я обвела девушек взглядом, и они притихли.

— Помните, милые дамы: подарок может возвысить вашу репутацию… а может разрушить её. Относитесь к этому с особым трепетом.

Когда занятие закончилось и девушки начали расходиться, Мариана задержалась. Она стояла у окна, сжимая в руках перчатки так, будто хотела бросить их к моим ногам, вызывая меня на дуэль.

— Вы сделали это нарочно, — выпалила она, едва мы остались почти одни. — Из самолюбования… и мелочной мести.

Я удивлённо подняла брови. В дверях замешкались две молодые дамы — они перешёптывались, стараясь говорить тише, но и их слова я расслышала:

— Принцесса не приняла подарок лорда Хоммея…

— Да-да, и теперь все судачат, почему.

Мариана побледнела, а потом залилась краской. Её злость вспыхнула с новой силой.

— Видите? Это всё связано с вашим мужем! С герцогом! Я уверенна!

Я спокойно подошла к столу, выдвинула ящик и достала свиток с печатью.

— Здесь указаны темы занятий на несколько месяцев вперёд, — я протянула его Мариане. — На пергаменте стоит дата и подпись Его Величества. Советую быть проще и внимательнее, миледи. И не позволять своим эмоциям брать верх. Это не украшает.

— Украшает или нет… — её голос сорвался, и она резко приблизилась ко мне. — Что ж, возможно сейчас герцогу нужна жена и её поддержка. Но кто сказал, что так будет всегда? Любовницам дарят дома и украшения… а жен могут отправить в монастырь! Не радуйтесь так! — сказала она со странной улыбкой.

Я посмотрела на неё пристально, сдерживая раздражение. Тут же пришло на ум: у Марианы большие проблемы с головой.

Но вслух я сказала иное:

— Прежде чем бросаться словами, миледи, разберитесь со своими целями. Хотите ли вы быть уважаемой леди, верной супругой… или же сидеть в домике у моря, в глуши, совсем одна без репутации и уважения. А потом уже приставайте к другим.

В комнате повисла тишина. За дверью послышались торопливые шаги — подслушивающие явно поспешили уйти, не желая попасть под горячую руку.

Сразу после занятия я направилась в библиотеку. Коридоры были наполнены шёпотом и шагами слуг, занятых многочисленными делами, и я спешила, я так волновалась о предстоящем деле, что с трудом могла сохранять спокойствие.

На полпути мне встретилась леди Бриджит. Она улыбнулась и, слегка склонив голову, произнесла:

— Миледи, быть может, вы согласитесь на прогулку, сейчас как раз свободное время после занятия?

— Прогулку? — переспросила я, стараясь, чтобы голос звучал мягко. — Боюсь, у меня дела.

Она не сдавалась, подбирая варианты:

— Тогда, может, вечером? Сады будут особенно красивы при свете факелов. Или можем попить вина?

Я замедлила шаг и остановилась.

— Я пока не уверена, чем займусь вечером, — ответила я уклончиво. — Скорее всего, мне нужно будет поговорить с Арианой.

После той ночи, когда сестра мужа приходила ко мне, мы толком не обсудили ничего. А ведь её поведение сильно изменилось с первой нашей встречи в родовом замке. И я бы хотела поддерживать и развивать нашу новую дружбу.

Бриджит опустила взгляд, но её голос дрогнул:

— Ты избегаешь меня теперь?

— Нет, — я улыбнулась ей мягко. — Но сейчас мне действительно нужно идти. Мы ещё встретимся, обещаю.

Я склонила голову в прощальном жесте и, не теряя улыбки, поспешила дальше, ускоряя шаг почти до скорости бега. В строго назначенный час меня ждала Эва: мы заранее договорились о времени, и опоздать я не могла.

Я учтиво поздоровалась с библиотекарем и пробежалась взглядом по залу. Несколько взрослых леди расположились в общей читальной зоне: одна из них — мать герцога из высшей знати, вторая — сопровождающая принцессы, пришедшая за книгами. У дверей, как всегда, стояли двое стражников, скучающе переглядываясь между собой.

Эта часть библиотеки всегда оставалась тихой и почти пустой. Доступ сюда имели далеко не все, и я с первого дня во дворце радовалась этой привилегии. Взяв одну из тяжёлых книг с потемневшими от времени страницами, я направилась к своему любимому уединённому столу в глубине зала. Никто не удивился: меня уже привыкли видеть сидящей в стороне, в компании собственных мыслей.

И вдруг воздух прорезал пронзительный крик.

— О, святые небеса! — вскрикнула одна из леди, указывая вверх на потолок.

В высокие окна влетела стая почтовых голубей Его Величества. Они, перепугавшись света и замкнутого пространства, закружили под потолком, с шумом хлопая крыльями.

Одна птица задела крылом створку окна, другая, испугавшись звука резко снизилась и едва не задела роскошную причёску вдовствующей герцогини. Дамы вскрикнули хором, одна из них поспешно прикрыла лицо веером. Она размахивала им еще больше пугая птиц.

Стражники бросились вперёд, они хлопали руками и пытались согнать птиц к выходу. Библиотекарь же, обычно степенный и сдержанный, теперь бегал между столами, размахивая книгой, будто метлой.

— Осторожнее с пергаментами! Не дайте им загадить всё! Моя роскошная библиотека! — взвыл он, когда одна из птиц уселась прямо на массивный фолиант.

— Уберите их скорее! — причитала дама из сопровождения принцессы, то и дело отскакивая от пролетающей мимо птицы.

В зале воцарилась настоящая суматоха: дамы кричали, стража хлопала щитами, а голуби, словно назло, лишь сильнее сбивались в беспорядочный круг, роняя на пол перья и сбивая книги с верхних полок.

Я воспользовалась суматохой, пока библиотекарь и стража бегали за голубями, а дамы прятали лица за веерами, и тихо направилась к дальним рядам. Сердце билось быстрее от осознания того, что я собираюсь сделать.

Там, в глубине, находилась небольшая комната, почти скрытая от глаз. Всего три стеллажа, но от них веяло особым весом. Когда-то лорд Дербиш сказал мне почти шёпотом, что эти книги не случайно огорожены тонкой лентой: касаться их дозволено только магам Его Величества и высшим чиновникам, имеющим личное разрешение короля.

Я помнила, как однажды осмелилась попросить библиотекаря допустить меня туда. Он лишь мягко улыбнулся, покачал головой и, с ловкостью опытного придворного, незаметно увёл разговор в сторону, предложив другие книги.

Но сегодня всё было иначе. Суматоха за спиной росла, крики дам и хлопанье крыльев заглушали каждый мой шаг. Я осторожно наклонилась и скользнула под ленту, будто переступила невидимую черту.

Здесь даже звук казался тише, а воздух тяжелее. Пыль, смешанная с запахом старого пергамента и чернил, словно обволакивала лёгкие. Я протянула руку к первому корешку, ощущая, как в груди нарастает странное волнение.

Мой взгляд метался по названиям: «О природе стихий», «О печатях и связывающих узах», «Теории крови и пепла». Я жадно искала слова, которые могли бы дать хоть намёк: кровная магия, лишение сил.

Я была так увлечена поисками и спешкой, что не заметила как сзади ко мне подкрался человек.

Я часто возвращалась мыслями к тем дням, когда силы покидали меня. Со мной такое случалось иногда два раза в год, иногда раз, а то и вовсе реже.

Это чувство я ни с чем не могла сравнить: внезапная слабость, боль в голове становилась давящей, всепоглощающей, а сама душа казалось собиралась покинуть тело, готовое рассыпаться при малейшем дуновении ветра.

И я долго анализировала два своих последних приступа. И оба раза муж был рядом со мной.

В первый раз всё выглядело как случайность. Мы встретились в коридоре, оба уставшие, герцог шёл навстречу мне с порезанной рукой, а я, едва дыша, бежала на улицу к ночной прохладе, желая охладить тело и унять головную боль.

Наутро маг мужа налил мне горький настой, и силы словно вернулись. Я тогда решила не задавать лишних вопросов. Возможно, это просто совпадение?

Но второй раз всё повторилось уже на землях короля. Снова тот же приступ, снова то же бессилие. И теперь — настойка в руках моего мужа. Он принёс её мне, словно заранее знал, что со мной произойдёт.

Я впервые задумалась: откуда ему это известно? Почему он держал настойку при себе, как будто был уверен, что именно в тот день она понадобится?

Подозрение кольнуло меня, и я, не сказав ни слова, проверила его руку. Ни царапины, ни пореза. Тогда я списала всё на собственную паранойю. Но король отсутствовал на мероприятиях, а позже… я увидела заживший след на ладони Его Величества.

И в тот миг у меня перехватило дыхание.

Что связывает мои приступы и их раны? Почему именно в те дни, когда я едва держусь на ногах, у них появляются порезы? Это случайность? Или есть что-то, чего я не знаю?

Я снова и снова пыталась убедить себя: это всего лишь упадок сил, болезнь, что время от времени настигает моё тело. Но слишком многое в этих странных совпадениях привлекало моё внимание. Здравый смысл шептал, что я это всё придумала. Но интуиция не просто подсказывала, она кричала: я нащупала верное направление.

Истинные книги по магии крови в королевстве были редкостью. Настолько редкой, что, по слухам, один лишь том, найденный и проданный Его Величеству, мог обеспечить человеку долгую и состоятельную жизнь. Я никогда не видела ни одного такого экземпляра и даже представить не могла, как они должны выглядеть.

И вот теперь я, словно воровка, бродила вдоль дальних полок, используя этот переполох в библиотеке. Я не знала, что ищу. Но воображение подсказывало: обложка должна быть особенной. Красная — как сама кровь, или чёрная, с тонкой резной надписью, может быть книга должна быть украшена камнями, золотом или металлом. Я перебирала книгу за книгой, взгляд жадно скользил по корешкам, руки дрожали.

Я надеялась только на одно — что успею осмотреть все три стеллажа, пока судьба и голуби дарят мне эту редкую возможность.

«Магия на крови. Влияние на магию. Кровные ритуалы» — эти слова крутилось у меня в голове, как заклинание. Должна же я найти что-то похожее. Пальцы жадно скользили по переплётам, взгляд выхватывал то выцветшие надписи, то символы, от которых веяло древностью.

Я время от времени бросала взгляды в сторону зала. Стражи и слуги всё ещё суетились, пытаясь поймать несчастных птиц. Дамы кричали, библиотекарь размахивал руками. Никто не обращал на меня внимания. Время было моим союзником.

Я уже чувствовала: вот-вот, ещё немного, и я подберусь к сути… как вдруг чьи-то руки резко схватили меня за талию и человек утащил меня за полку. Скрывая от всех в недрах библиотеки.

Я испугалась так сильно, что едва не вскрикнула, но грубая ладонь тут же зажала мне рот. В груди вспыхнула паника. Я уже готовилась укусить его, когда незнакомец резко развернул меня лицом к себе.

— Вы совсем с ума сошли⁈ — прошипел мужчина, и в его голосе звучала ярость.

Его ладонь с силой легла мне на плечо, заставив пригнуться ниже, почти скрывшись под полками. Лорд Дербиш вел себя так, как-будто он не поймал нарушительницу, главный писарь вел себя как мой союзник и соучастник, испугавшийся наказания.

— Ни слова, — рявкнул лорд Дербиш шёпотом и подтолкнул меня к узкому проходу, ведущему к выходу из запретной зоны.

Он крепко держал меня за локоть, пока мы не выбрались из запретного зала, и лишь в общем помещении библиотеки позволил себе отпустить мою руку. Голоса дам и шум птичьих крыльев снова вернули ощущение обыденности, но слова его прозвучали так тихо и резко, что пробили меня холодом:

— За всё это время королевские голуби ни разу не сбивались с пути. И ни один человек ещё не решался нарушить правила дворца и королевской библиотеки.

Я опустила взгляд в пол, пытаясь скрыть смятение. Губы сами искали оправдание, но слов не находилось.

— Миледи, — он шагнул ближе, коснувшись пальцами моего подбородка, вынуждая поднять голову.

Я резко наклонила лицо в сторону, чтобы его рука скользнула мимо, и сделала шаг назад.

Его глаза сузились, и он, не колеблясь, сократил расстояние вновь, будто загоняя меня в угол невидимой стены:

— Безрассудство и любопытство могут стоить вам репутации… и репутации вашего мужа. Вы понимаете это?

— Да, — выдавила я, стараясь говорить спокойно, хотя сердце бешено колотилось. — Я понимаю.

Я вновь отступила, ища лазейку, чтобы проститься и уйти. Но он шагнул в сторону, перегораживая путь, словно страж у ворот.

— Я вижу, вас что-то тревожит, — сказал он, в голосе звучала сталь. — И если вы решитесь говорить, я могу помочь.

Я встретила его взгляд и почувствовала, как внутри вспыхнуло упрямство.

— Нет причин для беспокойства, лорд Дербиш, — тихо ответила я, сохраняя вежливую улыбку. — Всё в порядке.

Я склонила голову в почтительном кивке, хотя в груди бурлило раздражение.

Дербиш снова сказал с тем же спокойствием, будто убеждал ребёнка:

— Я ваш друг, миледи. И готов ответить на любые ваши вопросы. Без прикрас. Я не осужу вас и поддержу.

Я не знала, что и думать. В прошлой жизни я никогда не питала к нему особой симпатии, напротив — мне казалось, что он слишком хитёр и холоден. А теперь он выглядел почти самым добрым и чутким человеком в моём окружении. И всё же… во мне жило ощущение, что с ним что-то не так.

Я глубоко вдохнула, собираясь с духом, и тихо произнесла:

— Понимаете… я, как маг, всегда интересовалась самой природой магии. Но недавно вдруг поняла: я ничего толком не знаю о магии крови. Говорят, что она передается по наследству? Но как она работает? Кто обладает такой магией? Я даже не уверена, что герцог или его семья обладают этими знаниями. Это всего лишь любопытство… просто слишком большой тайной окутана эта сила. — Слова давались мне с трудом, и я опустила взгляд в пол, пряча волнение.

— Вы можете быть со мной откровенны, — отозвался он негромко. — Я ведь тоже маг.

Я резко подняла глаза, не скрывая удивления. Для меня он всегда был пустым, обычным человеком — придворным, ловким, но не более того. И это было впервые, когда я услышала такие слова из его уст.

— Я буду признателен, если вы сохраните это в тайне, — добавил он, и в его голосе впервые прозвучала серьёзность, которой раньше не было.

Я уже собиралась что-то ответить, но резкий визг разрезал воздух:

— Лорд Дербиш! Вам нужно ловить птицу! Птицу! — одна из дам, размахивая руками, показала на бедного голубя, забившегося под стул.

Дербиш наклонился ближе и почти неслышно сказал:

— Я принесу вам книгу, которая ответит хотя бы на часть ваших вопросов. Дождитесь меня.

Я кивнула, хотя сердце забилось чаще. Его слова звучали так, будто он собирался доверить мне что-то запретное.

В этот момент снова раздался крик:

— Лорд Дербиш, ну что же вы, птица! Ловите птицу, скорее! — дама указывала на голубя, который забился в угол.

Нам пришлось присоединиться к всеобщей охоте. Стражи, библиотекарь, слуги — все метались по залу, и даже нам с Дербишем пришлось участвовать в этом нелепом спектакле. Когда наконец последняя птица оказалась поймана и дверь за ней захлопнулась, он бросил на меня короткий взгляд.

— Одна книга — сказал он тихо. — Но прошу вас, прочтите то, что я порекомендую.

Я осталась одна, как он и велел. Села за стол у дальней стены, положила руки на первую попавшуюся на полке книгу, чтобы скрыть дрожь, и постаралась сделать вид, будто просто читаю.

Но минуты тянулись слишком долго. Сначала я убеждала себя, что Дербиш задержался у библиотекаря, потом — что его отвлекли дамы с их вечными причитаниями. Но чем дольше его не было, тем сильнее во мне росло сомнение. А собирается ли он дать мне что-то стоящее?

Я уже почти решила уйти, вечерело, и муж или Ариана могли меня искать, когда шаги писаря прозвучали за спиной.

— Забавно, — сказал он, появляясь так внезапно, будто специально хотел застать меня врасплох. — В записях указано, что одна из книг, которая лучше всего могла бы ответить на ваши вопросы, сейчас хранится у вашего мужа.

— То есть? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Книги, что привозят сюда, сперва осматривают придворные маги и библиотекари. Если они признают книгу важной и подлинной, если знания в ней редки… или, простите, высшие боги, опасны, — такие книги отправляют в хранилище Его Величества. — Он выдержал паузу и посмотрел на меня слишком пристально. — Ваш муж однажды обещал одну книгу королю. Проверки ещё не было: у магов её нет, но и в библиотеке она не значится. Значит, либо король уже забрал её, либо книга всё ещё у герцога Терранса.

Я замерла. Мои пальцы сами сжали тонкую книжицу, и я с любопытством, почти с тревогой посмотрела на него. Неужели он подстрекает меня проникнуть в кабинет собственного мужа?

— Значит, мне не суждено прочесть эту книгу, — тихо произнесла я.

Уголки его губ дрогнули, будто он ждал такого ответа, а может просто разочарован отсутствием смелости и инициативы с моей стороны.

Я же ощутила, как сердце забилось чаще: одних его слов было достаточно, чтобы посеять во мне опасное искушение.

— Ну подождите, миледи, — Дербиш наклонился ближе, его голос звучал почти шёпотом. — Давайте встретимся на прогулке… но только за стенами замка. Я расскажу вам всё, что знаю. Если вы доверитесь мне… Тут и у стен есть уши…

Его глаза в упор смотрели в мои, и в этот миг я почувствовала, как меня разрывают два желания. Одно — вести себя так, как подобает жене герцога: хранить достоинство, не встречаться тайно с мужчинами и не поддаваться соблазну опасных знаний. Другое — жгучее, нестерпимое: узнать правду, хоть бы и от того, кому я не до конца доверяла.

Я медлила, подбирая слова, и, наконец, решительно произнесла:

— Простите, милорд… Возможно, судьба сама сведёт нас в нужном месте, и тогда вы расскажете всё, что посчитаете нужным. Но я бы хотела черпать знания из первоисточника, а не из пересказов. — сказала я необдуманно резко.

Он сузил глаза, но лицо оставалось спокойным.

— Поймите, эта информация может оказаться для вас важной. Но я не тороплю вас, миледи. — Он сделал лёгкий жест рукой, будто снимая с себя ответственность. — Постараюсь сам найти для вас книги.

Я склонила голову в благодарности.

— Благодарю вас, лорд Дербиш.

Слова были вежливы, как и положено, но в душе остался привкус тревоги. Я развернулась, намереваясь уйти в свои покои, чувствовала на себе его взгляд — пристальный, изучающий, слишком внимательный.

Я уже почти отошла, но не удержалась и всё-таки спросила:

— Лорд Дербиш… как выглядят эти книги? Книги по магии крови? Настоящие, ценные? Есть ли у них особые обложки, символы?

Он посмотрел на меня пристально, будто оценивая, насколько я готова услышать ответ, и, наконец, сказал:

— Ничего особенного. Нет ярко-алых страниц, нет чёрных листов с магическим тиснением. Книги как книги. Темные обложки, золотые буквы, пергамент — обычный, не самого лучшего качества. Даже текст — без затейливых украшений. Чаще всего такие тома выглядят как книги аптекаря.

Я слушала его, чувствуя, как внутри просыпается разочарование. Никаких алых сияний, никаких страшных символов — всего лишь обычные книги.

Он чуть усмехнулся, но в голосе его звучала усталость:

— Вам, наверное, кажется, что названия должны звучать возвышенно: «Запретная кровавая магия», «Тайное наследие дара крови», «Наследственные потоки великой силы»… Так чаще всего именуют свои сочинения мошенники. Настоящие же книги просты и скучны: «Кровь и плоть», «Кровь и земля», «Кровь и сила». Незатейливо. Чаще всего два слова.

Лорд Дербиш увидел как эмоции отпечатались на моём лице. Мой шок и удивление он спутал с явным разочарованием.

— Я найду для вас настоящий том, — уверенно произнёс он, словно клятву. — Обещаю. Может через много лет, но надеюсь я смогу вам показать такую книжку.

Я взглянула на него и тихо прошептала:

— Не нужно.

Ну конечно, я вспомнила, что сказал мне герцог в нашу самую первую встречу в лавке у того торговца.

«… листает редчайшее издание, которое по всем законам должно храниться исключительно в королевской библиотеке».

«Кровь и земля», «Кровь и сила», и та самая книга «Кровь и дух».

Я почти бежала по коридорам, не обращая внимания на поклоны слуг. Сердце колотилось, а мысли путались. Я поражалась собственной беспечности: как я могла быть настолько слепа? У меня в руках всё это время было сокровище — книга, возможно, самая редкая не только в библиотеке моего мужа, но и во всём королевстве. И я забрала её из его библиотеки, и возила с собой, даже не подозревая, что все ответы лежат так близко — у меня в комнате.

Как я могла, держа такой том, пролистать лишь главы о ритуалах силы и не взглянуть на книгу целиком? Как могла позволить себе быть такой легкомысленной?

Я спешила, шаги отдавались эхом под каменными сводами, а в голове одно за другим вспыхивали тревожные предположения. Что, если до герцога уже дошли слухи, что Дербиш интересуется подобными книгами? И муж вспомнит о своей собственной… и тогда?

А если он попросит вернуть её прежде, чем я успею прочитать?

Эти мысли жгли меня изнутри, подгоняя сильнее, чем любые внешние угрозы. Я буквально летела к своей комнате, сжимая пальцы, будто держала книгу в своих руках прямо сейчас.

Осознание того, что ответ всё это время был у меня в руках, а я им не воспользовалась, казалось почти оскорбительным. С ума сойти — сколько ночей я тратила на бессмысленные романы, когда настоящее сокровище тихо лежало в моём сундуке.

Я почти летела к своим покоям, торопясь, как будто за мной гналась сама судьба. Но вдруг дорогу мне преградила леди Бриджит. Она выглядела расстроенной, её руки дрожали, а голос прозвучал резким, почти нервным:

— Нам нужно поговорить. Не могли бы вы уделить мне время, сейчас. — Девушка сказала с упором на последнем слове.

Я остановилась, но только на миг.

— Если ничего серьёзного не произошло, леди Бриджит, то давайте обсудим это завтра, — ответила я как можно мягче и сделала шаг в сторону, извиняясь.

Но Бриджит неожиданно схватила меня за руку, крепко, словно боялась, что я уйду.

— Я так и знала, — её глаза сверкнули, — злые языки уже успели вам нашептать всё.

Я замерла и медленно повернулась к ней, вопросительно изогнув бровь. Мой взгляд ясно говорил: продолжайте.

Она заговорила быстрее, будто выдавливая из себя слова:

— Мне было любопытно, какая вы, жена герцога. И я была приятно удивлена… Вы оказались другим человеком, не такой, как я представляла. Не глупой и не наивной… Но я…

Бриджит смотрела на меня, изучая, она улыбалась виноватой улыбкой. И тут всё стало на свои места. Все ядовитые намёки Марианы и Лиззи, их шёпот за спиной… всё это было про неё. Про Бриджит. Про мою новую подругу.

И, видимо, бывшую любовницу моего мужа. В памяти всплыл тот вечер, когда она так вольно взяла Феликса за руку, отвлекая его от беседы, непозволительно, грубо. Теперь я знала, что была права в своих сомнениях, подозрения.

Я задержала дыхание, выпрямилась и сказала ровно:

— Леди Саффолк, мне это не интересно.

На её лице мелькнула тень боли, но она быстро заговорила снова, почти оправдываясь:

— Я здесь не по своей воле. Меня попросили приехать… для работы в замке.

Я лишь слегка склонила голову и вырвала свою руку из её пальцев.

— В таком случае, желаю вам успехов при выполнении ваших обязанностей.

И, не дав ей возможности продолжить, повернулась, собираясь уйти.

Я уже отвернулась, когда голос Бриджит настиг меня:

— Миледи… вы ещё должны мне одно желание. — В её голосе звучала горечь. — И я бы предпочла, чтобы вы выслушали меня.

Я остановилась, сжала пальцы в кулак и медленно обернулась.

Бриджит подняла взгляд, и слова её хлынули, будто она долго сдерживала их:

— С вашим мужем мне было хорошо. Он выбрал меня потому, что я рациональна. Он предложил мне сделку — неплохую. Я получала содержание, а позже он оставил мне дом. Я знала, что он уйдёт, и всё равно было больно… но я никогда не питала иллюзий.

Я слушала её молча, а внутри нарастала тяжесть, ревность и боль.

— Между нами нет больше никаких отношений, — поспешно добавила она, — это всё слухи, пересуды. Но теперь он, ваш муж, велел мне покинуть дворец.

Она вздохнула, и в глазах её мелькнула тень отчаяния.

— А у меня обязательства. Я не могу уйти. Герцог не послушает меня. Для него всё просто: он берёт, а когда насытится — отворачивается. А если он решит забрать у меня дом, лишить той милости, что уже была дарована? От мужа у меня только долги? Но и уехать я не могу: нарушить указ совета, подписанный именем короля, значит обречь себя на его гнев.

Она дрожала от обиды и бессилия, и всё же во мне не нашлось ни сочувствия, ни желания вмешиваться в их дела.

— Леди Саффолк, — произнесла я холодно, — я не полезу в ваши дела.

Я слушала Бриджит и всё яснее понимала: она вовсе не ищет моего прощения за то, что молчала, когда все вокруг знали и смеялись. Она просит за себя, за своё положение, за свой страх перед будущим. Но ни слова не говорит о том, как втерлась ко мне в доверие, умолчав о прошлом с моим мужем.

— Так вот в чём дело, — тихо сказала я, глядя ей прямо в глаза. — Вы не собираетесь извиниться за то, что скрыли правду.

Она вздрогнула, но тут же опустила взгляд.

— Простите меня… Я не желаю вам зла, Оливия, — произнесла она уже мягче. — Я прошу лишь о поддержке.

Я удивлённо вскинула брови.

— Поддержке? — переспросила я. — Бриджит, вам ли не знать, у меня нет такого влияния на моего мужа. Как вы себе это представляете? Вам нужно самой с ним решать все вопросы, которые касаются ваших договорённостей.

Я говорила эти слова и понимала, что сама отправляю любовницу своего мужа на разговор к нему. Я подавила в себе и чувство обиды, и ревность, и злость. Потому что только эти слова казались мне единственным верным решением.

Бриджит снова склонила голову, на этот раз почти в поклоне:

— Простите меня, Оливия. Если вы хотите исполнить моё желание, то простите меня. Больше я ничего не прошу.

Я молчала, мне ничего не оставалось кроме как уйти. И в этот момент я заметила движение в конце коридора. Там стоял Карл. Он смотрел на нас, потом медленно развернулся и удалился.

Ну замечательно, — подумала я с горечью. — Худший свидетель этой нелепой сцены.

Я глубоко вдохнула, собрала остатки достоинства и, не сказав больше ни слова, направилась к своим покоям.

В своей комнате я поблагодарила Эву.

— И передай мою благодарность Рею за помощь, — сказала я, снимая с плеч накидку.

Эва улыбнулась, но тут же добавила:

— Маг помнит, что вы спасли ему жизнь, миледи. Он рад был помочь. Но я видела, он всё же переживал… вдруг хозяин узнает или спросит.

Я подняла на неё взгляд и мягко, но уверенно ответила:

— Тогда я всю вину возьму на себя. Но, Эва, ничего страшного не произошло. А без его помощи ты бы не справилась с голубями.

Служанка кивнула, но в её глазах всё ещё мерцала тревога.

— Принеси мне немного закусок, — попросила я, стараясь, чтобы голос звучал непринуждённо. — И передай мужу, если спросит, что я плохо себя чувствую и останусь в своих покоях.

— Как прикажете, миледи. — Эва присела в легком поклоне и вышла.

Когда за девушкой, принесшей еду, наконец захлопнулась дверь, я осталась одна. Тишина наполнила комнату. Я подошла к двери, ведущей в покои герцога, и повернула ключ в замке. Потом проверила ещё раз — все двери заперты. Я словно боялась, что кто-то ворвется в мою комнату и заберет книгу.

Лишь тогда я позволила себе подняться и открыть сундук. Руки дрожали — то ли от нетерпения, то ли от страха. Я перебрала всего несколько вещей, книга нашлась почти сразу, будто сама шла ко мне в руки.

275 год — Основание Ордена «Видящие Нити»

Вильгельм Серебряный, позже прозванный Знающим, собрал вокруг себя первых последователей. Они собрали группу людей, получивших название «Видящие Нити» и поселились вдали от столицы, у подножия Серых гор. Именно там начали складываться их первые обряды и учения.

Я сидела в своей комнате и никак не могла найти удобное положение. Сначала я сидела прямо, но спина быстро заныла, и я склонилась, почти ссутулившись над страницами книги, лежащей на моих коленях. Рука то и дело тянулась к шее — я нервно теребила цепочку, потом прокручивала кольцо на пальце, подаренное герцогом, будто оно могло меня успокоить.

Каждый раз, когда слова книги становились слишком мрачными, я невольно кусала губу или грызла ноготь большого пальца, мгновенно одёргивая себя, но через несколько минут снова повторяла те же движения.

Я поражалась своей беспечности: как же я в прошлый раз могла так легкомысленно пролистать историческую справку, если даже форзац книги хранил столь многое? Теперь я внимательнее вчитывалась в каждую строку текста.

Значительная часть была посвящена деяниям Хаузена, чьё имя стало проклятием. Тёмного мага и его последователей «Видящих Нити» боялись не напрасно: колдуны довели свою магию до высшего, извращённого предела.

Я задержала дыхание, читая описание одной из битв. Один маг ордена нитей одним лишь своим желанием внушил целой армии союзников короля парализующий ужас: половина воинов обратилась в бегство, другая же застыла в оцепенении, беспомощно ожидая смерти.

Но ещё более страшным оказалось не это. Хроники свидетельствовали, что члены ордена не знали границ своим желаниям. Они ломали чужую волю, играли с теми, кто не имел силы сопротивляться магии. Таких людей называли пустыми, легковнушаемыми. Для ордена они были не личностями, а всего лишь глиной, из которой можно лепить угодных слуг.

Страницы я переворачивала слишком поспешно, так, что одна чуть не порвалась, запутавшись в моих неловких пальцах. Потом, заметив свою спешку, я стала аккуратнее, но руки всё равно дрожали, а бумага тихо шуршала, озвучивая переворот каждой страницы, словно удар часов.

Я добралась до доктрины и, читая её строки, была шокирована: какими правами обладали бы Тёмные маги и насколько чудовищной стала бы жизнь для тех, кого они называли низшей группой — «пустыми телами», людьми без дара.

Потрясённая прочитанным, но всё ещё ведомая жаждой знаний, я перевернула страницу, где начинались учения Ордена. Меня мучил вопрос: как они находили своих? Каким образом «Видящие Нити» отыскивали носителей силы среди знати и простого народа?

Ответ оказался простым… и в то же время ужасающе шокирующим.

В хронике говорилось, что «Видящие Нити» умели узреть саму материю магии — тончайшие ленты, что пронизывают всё сущее: камень и дерево, человека или животных, даже сам воздух. Для них мир был соткан нитями силы, и каждый маг видел эти нити по-своему.

В этой книге написано, что нити — это сама тьма, что дарует темным магам силу. И эта же тьма поглощает, искушает и захватывает человека, управляя его желаниями.

Я перевернула несколько страниц и дошла до глав, где описывалось восстание, отлучение и побег некоторых сторонников из Ордена «Видящих нити». Я ожидала найти там идеи милосердия и сострадания к простым людям, надежду, что хоть кто-то восстал против жестокости. Но суровые строки разрушили и это ожидание: отделившиеся маги ушли, но вовсе не ради спасения народа.

Причиной стала лишь безмерная жажда власти старших членов ордена. Они создали руны, способные ограничивать волю даже одарённых, и начали применять их на своих же собратьях. Эксперименты становились всё изощрённее, а цели всё опаснее: продление жизни, искусственное увеличение могущества, воровство силы, попытки прожить заново свою жизнь и вечная борьба со смертью.

Я не могла усидеть на месте: то поджимала под себя ноги, то снова опускала их на холодный пол, то нервно постукивала каблучком, словно отмеряя время. С каждой новой строкой сердце билось чаще, а дыхание становилось неровным.

Последней каплей стало открытие об алтаре.

Оказалось, дело вовсе не во мне. Ни мой муж, ни король не стремились лишить меня сил.

Всё происходило из-за алтаря — древней конструкции, что питалась кровью и жизненной энергией. Никто не мог с уверенностью сказать, что именно алтарь забирал у своих дарителей крови. Но факт оставался неизменным — алтарь поглощал кровь и с помощью этой силы лишал Тёмных магов их способностей на подвластной алтарю территории.

Слабые колдуны почти не ощущали перемен: им казалось, будто их дар просто угасает со временем. Но сильные — чувствовали всё. Для них этот ритуал казался резким ударом, слабостью, жаром, который лишает, блокирует силы мага внутри. Чем сильнее был маг, тем хуже он переносил ночь ритуала, но и дар к нему возвращался быстрее.

Ходили и другие слухи: будто каждый маг, рожденный и живущий под действием алтаря, никогда не сможет раскрыть свой дар в полной мере. Как будто сама воля богов удерживает его силу в узде.

Я не заметила как догорела свеча, предчувствие меня не подвело, в этой книге было всё. Не только история, но и ритуалы, подробные описания, как построить алтарь, как привязать к нему Дарителя Крови и его род. В этой книге было всё.

И После всего прочитанного, я не заметила, как по моим щекам потекли слезы.

Я была уверенна, что в замке герцога есть Алтарь, который ослаб за долгое время отсутствия хозяина, и я точно знала, когда герцог насытил его своей кровью. В замке короля тоже есть такой алтарь, и он тоже был наполнен совсем недавно, я сама стала свидетелем и этого ритуала.

Я не хотела и не могла спать. Слишком много вопросов кружилось в моей голове. Как много было известно обо мне Его Величеству и Герцогу Террансу в моей прошлой жизни?

Как долго они собирались использовать меня, ждало ли меня такое же наказание как других темных магов?

И другой вопрос, более важный! Что именно знает мой муж? И как он собирается поступить со мной в этой жизни?

Я ещё долго не могла уснуть. Мысли не давали мне покоя, а сердце словно танцевало неизвестный мне танец, быстрым биением оповещая весь замок о моих страхах и сомнениях.

И вдруг… тихое движение у двери, той самой, что соединяла покои мужа и мою спальню. Сначала — лёгкое касание, будто кто-то едва провёл пальцами по ручке. Я затаила дыхание. Но дверь не поддалась и осталась запертой.

Следующий звук условно удар, раздался в тишине словно гром. Ручку дёрнули с огромной силой, так, что деревянное полотно двери дрогнуло.

Я вздрогнула и, испугавшись, локтем задела книгу. Она с глухим стуком упала со столика на пол. Паника захлестнула меня. Я вскочила с кровати, схватила том обеими руками, и, не раздумывая, почти бегом подлетела к сундуку. Кинула книгу в глубину, зарыла её в свои платья и накидки, а сверху накрыла другими томами менее значимых книг.

Я старалась успокоить своё дыхание, придать себе сонный вид.

И тогда тишину нарушил другой звук. Кто-то, мой муж, всем весом облокотился на мою дверь. Я ясно слышала скрип дерева и ощутила, какую тяжесть выдерживала эта дверь.

— Я слышу, что вы не спите, — раздался спокойный голос моего мужа. — Оливия, откройте дверь.

Как только я распахнула дверь, передо мной оказался Феликс. Его рубашка была небрежно расстёгнута, с мокрых волос тонкими струйками стекала вода, а от него веяло смесью трав и свежестью моря. Он выглядел одновременно домашним — уставшим после дня забот — и в то же время собранным, как того требовал его статус. Казалось, он не позволял себе даже на миг сбросить маску серьёзности.

Я отступила в сторону, позволяя ему войти. Феликс прошёл внутрь с той же спокойной уверенностью, что всегда сопутствовала его движениям. Он опустился на край моей кровати так непринуждённо, будто это была его собственная спальня, отодвинул свечу от края стола и сложил книги ровной стопкой, казалась, что даже предметы вокруг — мои личные вещи, давно находятся в его власти.

— Карл доложил мне о разговоре между вами и леди Бриджит. Он также слышал и суть вашей беседы, — произнёс Феликс ровным голосом, словно говорил не о женщине, когда-то бывшей в его постели, а о мелкой провинности слуги или испорченной паре сапог в кладовой.

— Леди Бриджит ослушалась моего приказа уже во второй раз. Она должна была покинуть столицу и не возвращаться после моего брака с вами. Эти условия мы оговорили с ней давным-давно. — Его взгляд оставался спокойным, но в нём сквозило разочарование. Однако оно казалось таким поверхностным и будничным, будто очередной человек во дворце не сумел сдержать данного слова.

Я прислушивалась к его голосу, но не улавливала ни обиды, ни сожаления, ни тем более привязанности.

Он провёл ладонью по мокрым волосам, стряхивая капли, и внимательно, почти изучающе посмотрел на моё лицо, словно считывая мои малейшие реакции.

— И даже если её возвращение было бы продиктовано королевским советом, в чём я сильно сомневаюсь, — продолжил он тем же ровным тоном, — она всё равно не имела права тревожить вас, донимать своим вниманием.

Его взгляд не отпускал меня, Феликс отслеживал каждое движение моих глаз, каждый вздох, движение рук. А я просто сжала пальцы, не зная, что ответить. Никогда бы я не подумала, что герцог сам придёт ко мне, чтобы объяснять свои поступки.

— Она пыталась извиниться передо мной, — осторожно произнесла я. — За то, что не рассказала о ваших отношениях с самого начала.

Феликс едва заметно качнул головой. В его глазах мелькнуло раздражение, короткая искра недовольства.

— Она не имеет права обращаться к тебе, — произнёс он твёрдо, не оставляя места для возражений.

Я невольно отвела взгляд, боясь, что он прочтёт во мне тревогу. Слова мужа наполнили меня противоречием: с одной стороны, я испытала странное удовлетворение — в его голосе звучала забота обо мне, о моих чувствах. Но с другой стороны, глубоко внутри меня шевельнулся страх. Если однажды он смог отвернуться от неё так легко… что помешает ему в будущем отвернуться и от меня?

Герцог сделал шаг ближе, и его голос стал ниже, мягче — и оттого только весомее:

— Она вас расстроила? — спросил он, вглядываясь в мои уставшие глаза. — Если вы плакали из-за неё…

Я совсем забыла, что книга растревожила меня так сильно, и краснота глаз, наверняка, выдавала меня, даже при тусклом свете свечи. Феликс, разумеется, заметил. В панике я лихорадочно искала оправдание, причину, которая могла бы объяснить мои слёзы.

— Всего лишь печальная баллада, — выдохнула я, стараясь улыбнуться, — я только что дочитала её и собиралась спать. — кивнула в сторону аккуратно сложенной им стопки книг, делая вид, что именно они были источником моего расстройства.

Герцог нежно, почти невесомо, собрал пальцами мои засохшие слёзы. Его прикосновения скользили по моей щеке, как лёгкий ветер, и я невольно затаила дыхание. Он обхватил моё лицо своими большими ладонями — тёплыми, но шершавыми из-за шрамов и мозолей, полученных на постоянных тренировках с мечом.

Подняв мой подбородок, он поймал мой взгляд и сказал негромко, но так, чтобы каждое слово дошло до глубин моей души:

— Запомни, Оливия. Для меня она — в прошлом. Её слова не стоят твоего беспокойства. Всё, что связано с ней, решаю я. Ты — моя жена. Ты не обязана ни оправдываться, ни выслушивать чужие исповеди.

Я подняла глаза и встретила его взгляд. Там, за привычной сталью, скрывалось тепло, которое я боялась спутать с любовью.

— Я не позволю никому тревожить тебя, — добавил он тихо, почти шёпотом.

Эти слова он произнёс почти у самого моего уха. Его губы коснулись моей шеи, оставляя лёгкие поцелуи, а с мокрых волос на кожу падали холодные капли, заставляя моё тело покрываться мурашками.

Я осторожным движением поймала его пряди и убрала их назад, открывая лоб. Мне казалось, что я изучаю его заново, будто впервые вижу все линии его лица. Мои пальцы скользили по его щеке, очерчивая контур скулы, по линии подбородка, и наконец, задержались на губах.

Когда я кончиками пальцев провела по их изгибу, он неожиданно резко — совсем не так, как подобало его привычной серьёзности, — попытался поймать мои пальцы зубами. Я вздрогнула от неожиданности, а затем, не сумев удержаться, рассмеялась.

В этот миг я остро осознала, что вечер оказался чересчур насыщен событиями. Моё сердце было переполнено чувствами, а разум — потрясениями. Психика просто не успевала справляться с этим наплывом эмоций, и, быть может, именно поэтому я сначала плакала, а теперь и смеялась так легко, как не смеялась прежде.

Он нежно взял меня за руку и повёл к кровати. Его движения были уверенными, но в них не чувствовалось ни спешки, ни грубости — только властность, которой невозможно было противиться. Герцог снял одежду и небрежно бросил её в сторону, словно этот жест означал конец всем разговорам.

Феликс сел на край кровати и притянул меня ближе. Пока его пальцы ловко распутывали завязки моего платья, я покрывала его лицо поцелуями: лоб, упрямый подбородок, губы, которые он подставлял мне с едва заметной усмешкой. Но больше всего меня завораживали его глаза — умные, проникающие в самую глубину, они раздевали меня быстрее, чем это делали его руки.

Я и не заметила, как всё больше теряла устойчивость, облокачиваясь на него, словно сама тянулась в его объятия. Когда он справился с последними завязками и помог мне освободиться от лишней ткани, я, поддавшись нахлынувшему чувству, толкнула его на кровать.

Муж лёг, покорно поддавшись моему движению, и мне почудилось, будто я слышала его тихий смех. В его глазах ещё мгновение назад играло веселье, но оно быстро растаяло, уступая место нарастающей страсти.

Мне нравилось нависать над ним, склоняться, целовать его грудь, ощущать тепло кожи под губами. Мои руки скользили по его телу: я могла задержаться на линии его шеи, опереться на широкую грудь или провести пальцами по рельефным мышцам живота. В каждом движении я ощущала особое наслаждение — мнимую власть, которой он позволял мне обладать.

Я сама решала, как прикасаться, куда тянуться, каким будет следующий шаг. И Феликс не торопился, сдерживал себя, давая мне шанс самой задавать ритм.

Когда наша близость подошла к концу, Феликс притянул меня к себе, не позволяя надеть ночное платье. Он уложил мою голову на свою грудь и обнял так крепко, будто хотел задержать меня в этих объятиях на всю ночь. Я слышала его тяжёлое, уравновешивающее дыхание и чувствовала тепло его тела, накрывающее меня лучше любого покрывала.

Его пальцы медленно скользили по моим волосам, перебирая пряди и наматывая их на свои пальцы, словно кольца. Это ритмичное, спокойное движение странным образом успокаивало, и я почти закрыла глаза, когда он подтянул край одеяла, заботливо закутав меня в него.

Его губы едва коснулись моего затылка, и он произнёс так тихо, что слова прозвучали тише его дыхания:

— Я честен с вами. Я принял все ваши условия.

Я приподнялась на локтях и удивлённо посмотрела на него.

— Я принял ваши условия ещё тогда, — повторил он чуть громче. — Те самые, что вы огласили в замке.

Я не знала, какие именно эмоции отражались на моём лице, но Феликс, похоже, принял их за недоверие. Поддавшись моему молчанию, он продолжил, его голос оставался спокойным и твёрдым:

— Я не ночевал в своей спальне и не пришёл к вам той ночью. Да, я не предупредил вас… но вам нечего опасаться. Поверьте, дом любовницы — это последнее место, где вы могли бы меня искать. — Его слова прозвучали уверенно, без тени сомнения. — Король обеспокоен движением Тёмных магов на севере, слухами о шпионах и возможной скорой войне.

Я моргнула, пытаясь осознать сказанное. Неужели Его Величество уже так глубоко осведомлён об угрозе? Я и представить не могла, что будут предприняты столь серьёзные шаги так рано.

Феликс, не замечая моего растерянного выражения — или, быть может, принимая его за любопытство, — продолжал:

— Мы с королевскими магами работаем над ритуалами, которые смогут противостоять тёмным. Если всё пойдёт как задумано, мы сумеем выявить отступников ещё до того, как над замком нависнет настоящая опасность.

Он снова притянул меня к себе, уложив так, что моя голова вновь оказалась на его груди. Там, где я ясно слышала ровные, спокойные удары его сердца. Моё же сердце стучало слишком быстро, выдавая каждую эмоцию, которую я пыталась скрыть.

Феликс, словно угадав мои мысли, положил ладонь мне на грудь, будто считая удары сердца вместе со мной, и тихо сказал:

— Оливия… я знаю, как нас всех в детстве пугали историями о тёмных магах. Но вам не о чем тревожиться. Вы не успеете дочитать свою книгу, как они все окажутся в темнице или казнены.

Затем он перевернулся на бок. Одна его рука стала мне подушкой, другая легла на живот, обнимая меня с неожиданной нежностью. Его губы мягко коснулись моего лба, и он спрятал лицо в моих волосах, дыша ровно и спокойно.

А я лежала с открытыми глазами, не в силах уснуть. Всё, что я слышала, — это как мой муж медленно погружается в сон, в то время мои собственные мысли лишь сильнее будоражили сознание, не позволяя найти покой.

Сквозь сон я приоткрыла глаза — меня разбудил лёгкий поцелуй в волосы. Феликс осторожно поднялся с кровати. Я услышала его шаги по комнате, затем плеск воды, а после — мягкий щелчок закрывающейся двери.

На мгновение мне захотелось остаться в тепле и уюте одеяла, понежиться ещё хоть немного в иллюзии спокойствия. Но тревоги и сомнения поздней ночи настигли меня быстрее, чем я успела вновь сомкнуть веки.

Впервые я осознала: я не знаю, что делать.

Я могла бы поехать к отцу. Его дар всегда был слаб, как и потенциал — его проверяли не раз, даже по приказу самого короля. И, насколько я понимаю теперь, следов тёмной магии в нём так и не нашли. Можно было отправиться и расспросить о матери… но чем мне поможет знание прошлого?

Я слишком долго думала, стоит ли довериться Феликсу. Я знала его как принципиального человека, защитника своей земли. Теперь же я понимала: он — хранитель алтаря.

Но полюбит ли он меня настолько, чтобы однажды закрыть глаза на собственные принципы? Любит ли он меня… или его сердце принадлежит лишь долгу?

После ужина зал всё ещё гудел от разговоров и музыки. Люди смеялись, кружились в танце, чокались бокалами, будто ничто в этом мире не могло омрачить их веселье. Я стояла в стороне, ближе к колонне, наблюдая за всем этим сквозь мерцание свечей. Пальцы невольно теребили складку платья — я сама не замечала, как нервничаю.

Я пыталась выглядеть спокойно, как и подобает жене герцога, но взгляд всё время блуждал по залу.

Мои глаза нашли Ариану среди толпы. Девушка танцевала с молодым сыном одного из влиятельных герцогов восточных земель — вежливым, немного самоуверенным юношей. Казалось, она должна была сиять: её платье переливалось в свете люстр, её партнер считался завидным женихом, а шаги их были точны и лёгки. Они были примером, той самой идеальной парой.

Я продолжала наблюдать за Арианой. Парень — ровня сестре герцога и по происхождению, и по возрасту, и по положению. Хорошая, подходящая партия. С таким братом, как Феликс, Ариана могла позволить себе выбирать, и этот юноша выглядел для неё вполне достойно.

Но что-то в её поведении настораживало. Она двигалась грациозно, улыбалась, как подобает воспитанной леди, однако взгляд её всё время скользил мимо партнёра, по залу. Она словно искала кого-то, нервничала, а может и боялась.

Я нахмурилась. Вряд ли Ариана осознавала, как явно выдаёт себя и свои эмоции. Что бы ни происходило, ей следовало быть осторожнее. Но к счастью, её партнер любовался девушкой и не обращал внимание на её рассеянность.

В голове промелькнула мысль, что стоит поговорить с ней позже, спокойно, без свидетелей. Пусть расскажет всё сама, пока не случилось ничего серьезного.

Меня укололо неприятное чувство. Ариана ведь так настойчиво хотела со мной поговорить… а я тогда оттолкнула её, сославшись на усталость, а точнее визит её брата. Теперь, наблюдая за ней издалека, я чувствовала, как к горлу подступает тревога. Я лишь надеялась, что ничего дурного не произошло со столь юной девушкой. И Ариана хочет со мной поделиться обычными юношескими вещами: первая привязанность, симпатия, а может и глубокое чувство.

Пока герцог разговаривал с членами совета, я воспользовалась моментом, чтобы внимательно оглядеть их: важных персон за столом. Все они — влиятельные люди, хранители тайн, стоящие ближе к трону, чем кто-либо ещё.

И я гадала, кто из них знает о магии крови, о настоящей сути алтарей. Кто осведомлён… а кто лишь слепо следует приказам, не понимая, какой ценой они изгоняют тёмных магов из земель королевства, удерживая власть.

Мой взгляд остановился на герцоге с восточных земель — высоком, статном мужчине с холодным, усталым взглядом. Я знала, что он погибнет на охоте, — это случится через несколько месяцев. Подробности мне не были известны, но о его гибели будут говорить все. Странно осознавать, что смотришь на человека, которому суждено скоро исчезнуть.

Рядом стоял граф Дюран — я знала и факты из его прошлой жизни. Его подвело сердце… и никто тогда не смог помочь, его сердце нельзя было исцелить.

Все они, скорее всего, хранители алтарей — сильные кровью, связанные узами со своими землями. Каждый из них подпитывает свой удел, защищая земли и подчиняя магию.

У многих уже есть наследники — прямые или дальние, — чтобы продолжить этот незримый договор с землёй.

У герцога Терранса, к примеру, нет детей… но есть Ричард. Хватит ли его крови, чтобы алтарь не угас?

А вот у графа Дюрана — никого. Его линия, возможно, прервётся вместе с ним.

Мой взгляд скользнул к графу Дюку. Он казался спокойным, почти равнодушным к разговорам, но я поймала себя на мысли: подпитывает ли он свой алтарь собственной кровью? Или же защита герцогства Феликса распространяется и на его земли?

Мой взгляд остановился на группе людей в тёмных балахонах. Вот они — Орден Порядка. Те, кто следит за всеми магами, живущими на землях королевства. Магами, которые когда-то владели великой силой, а теперь передают своим детям лишь её остатки.

И, наконец, королевские маги — сильнейшие из оставшихся, выбранные для такой службы. Именно они считались опорой трона и главным щитом против темных колдунов. Но, глядя на них, я видела совсем другое: усталость, глухое раздражение, что пряталось за внешней сдержанностью. Они выглядели не победителями — скорее пленниками собственного дара, вынужденными служить тому, кто ограничивает их силу.

Молчаливые, сосредоточенные, будто отделённые от всего мира невидимой гранью, они стояли особняком даже от Ордена.

Как бы я ни хотела, я понимала, что не могу отвести от них взгляд. Возможно, потому что где-то глубоко внутри чувствовала — если бы у моего отца было чуть больше силы, если бы его магия не угасла, он стоял бы сейчас среди них.

Я взяла со стола фрукт — скорее, чтобы занять руки, чем от голода. Когда я нервничала или пыталась сосредоточиться, то часто теребила завязки платья или складку юбки. Сейчас же мне хотелось выглядеть безмятежно, будто я просто прогуливаюсь между рядами гостей, а не выискиваю взглядом магов и членов Ордена.

Я шла медленно, вдоль длинных столов, стараясь приблизиться к ним, не вызывая лишнего внимания.

В библиотеку я сегодня не заглядывала. Всё, что знала, было прочитано из моего экземпляра «Кровь и Дух» — единственной книги, которая содержала столь полезные знания. Из неё я узнала, что существуют ритуалы, способные скрывать магию от других, и руны, скрывающие нити. Но самих ритуалов в книге не было, лишь намёки, обрывки знаний.

И теперь я думала, как простая жена герцога, пусть и штатс-дама двора, ответственная за юных дев, может получить доступ к столь закрытым, почти запрещённым знаниям.

Я гадала, насколько странным покажется, если я подойду и представлюсь столь важным людям — членам Ордена и магам, состоящим на службе у короля. Странно? Безусловно. Скорее даже подозрительно. Женщина, интересующаяся делами магов, вызовет опасения и слухи.

Я вздрогнула, когда кто-то лёгким движением задел меня плечом, проходя мимо. Я едва не потеряла равновесие. Наверное, заслуженно — я сама вела себя как Ариана в танце: ушла в собственные мысли, так глубоко, что перестала замечать, что вокруг есть другие люди.

Фрукт, который я держала в руке, выскользнул из пальцев и устремился к полу. Я машинально потянулась, стараясь поймать яблоко на лету, но не успела.

Я не поверила своим глазам.

В двадцати сантиметрах от моей руки яблоко застыло в воздухе. Его удерживала тонкая лента тьмы — почти прозрачная, еле различимая, как след дыма в свете солнечных лучей. Нить дрожала, казалось, что в неё вложено так мало энергии, что она не способна на такое действие, и всё же лента мягко зацепила фрукт, вернув его мне в ладонь.

Я замерла.

Холодок пробежал по спине. Моё сердце сковал страх. Я не ожидала, что моя сила может проявиться так глупо и на публике. Вдруг кто-то заметил странное движение яблока. Я нервно оглядывала всех вокруг, стараясь не привлекать внимание.

Стоп. Нет… это не я. Я никогда не могла дотронутся нитями до физического объекта. Это точно не мои силы. Я не вызывала магию. Не призывала нити.

Но кто-то только что сделал это — рядом со мной, в этом зале, на глазах у всех гостей.

Я медленно подняла взгляд, заставляя себя дышать ровно. Люди вокруг смеялись, разговаривали, не подозревая ничего лишнего. Ни один не смотрел в мою сторону.

Мой взгляд уткнулся в лорда Дербиша. Он стоял всего в нескольких шагах, с бесстрастным выражением лица, изучая блюда на столе. Мужчина посмотрел прямо на меня. И в его взгляде мелькнула тень насмешки, чуть заметная улыбка, словно это он только что позволил себе маленькую демонстрацию своих сил.

Он толкнул меня умышленно. И поймал яблоко, едва заметно показывая, на что способен.

Я сжала фрукт в руке — я понимала, что должна поговорить с ним.

Я украдкой взглянула на Феликса — мой муж всё так же был погружён в беседу с советниками. Он не смотрел в мою сторону, и это, пожалуй, было к лучшему.

Я перевела взгляд на лорда Дербиша, не зная, чего ожидать — объяснения, предупреждения или новой загадки.

Писарь его Величества улыбнулся — спокойно, почти по-дружески, но в его голосе сквозила насмешка:

— Оливия, вы же сами как открытая книга. Если вам грустно — вы идёте в библиотеку. Если вам хорошо — тоже туда. Если вас терзают вопросы — вы снова ищете ответы среди полок. И вот, когда мне наконец есть что вам сказать, вы вдруг изменили своим привычкам. Именно сегодня — в день, когда я вас ждал, — библиотеку вы не посетили.

Я не сразу нашла, что ответить. Мысли путались, голос не слушался. Я всё ещё видела перед глазами ту дрожащую ленту, тонкую, почти прозрачную, — и знала, что это была нить. Я видела её.

Но лорд Дербиш держался так, словно ничего подобного не произошло, соблюдая светские условности.

Он чуть склонил голову, и его взгляд стал серьёзнее:

— Давайте не здесь, — произнёс он тихо, едва двигая губами. — Я рад, что моя интуиция меня не подвела. Похоже, у нас с вами много общих увлечений и талантов — и это не только любовь к книгам.

Он взял мою руку и, прежде чем я успела отпрянуть, коснулся её губами. Всё выглядело так, будто он просто соблюдает светский этикет.

Я всё ещё стояла молча, не в силах отвести взгляд. В голове звучал один вопрос за другим: что же произошло? чем я себя выдала? и как он узнал во мне «родную» душу?

— Это плохое место, чтобы обсуждать книги, — тихо произнёс он, но в голосе его звучала уверенность, будто он отдавал приказ. — Слишком многолюдно и шумно. Нет той тишины, которая необходима для серьёзной беседы.

Я смотрела на него настороженно, с недоверием. Казалось, я только вчера узнала тайну, которую нужно скрывать от всех, и уже сегодня передо мной стоит человек, который, как нарочно, оказывается таким же, как я.

Он будто уловил моё замешательство. Остановился рядом со мной и, не смотря мне в глаза, сделал вид, что мы просто обсуждаем танцующие пары. Его голос звучал легко, беззаботно:

— Все мы знаем, что рыбак рыбака видит издалека… Прекрасные наряды, не правда ли? — сказал он, чуть повышая голос.

Я окинула зал взглядом — рядом никого не было. Но даже в этой относительной тишине рисковать казалось безумием.

— Ну, не томите меня, милорд, — ответила я тихо, стараясь не двигать губами. — Хоть крошку информации… лёгкий намёк.

— Вас не удивляют ленты в нарядах девушек? — он бросил негромко, чуть прищурившись.

Я на секунду замерла, не сразу уловив смысл фразы. А его взгляд был цепким, настойчивым.

— Нет, — ответила я наконец, стараясь говорить спокойно, — но я удивлена, что они прилагаются к тёмным нарядам.

Лорд Дербиш резко посмотрел на меня — в его взгляде мелькнуло неприкрытое удивление. Он словно пытался рассмотреть во мне что-то, что раньше ускользало. Его глаза скользнули по моему лицу, и я ощутила этот взгляд почти физически — тягучий, липкий, будто он исследовал каждую черту моего лица, каждую эмоцию, выискивая подтверждение своим догадкам.

— Даже так, — произнёс он после короткой паузы, — вам нечего бояться. Ленты можно хранить в специальной шкатулке. — Его слова прозвучали обыденно, но в интонации было слишком много подтекста, слишком много смысла.

Я повернулась к нему, почти не открывая губ, и едва слышно прошептала:

— Я надеюсь на вашу откровенность… Я боюсь и хочу знать правду. Без ваших игр, милорд.

На лице лорда Дербиша появилось выражение, которое невозможно было разобрать — смесь сочувствия и холодной решимости.

— Вам не о чем бояться, — ответил он так же тихо, почти беззвучно. — Есть ритуалы, способные скрыть таких, как вы. Я найду способ передать вам записку. Приходите на место встречи, и мы проведём обряд. После этого вы будете в безопасности. Поверьте, я знаю, о чём говорю — я провёл в этом дворце слишком много лет.

Я смотрела на него, пытаясь понять: можно ли ему доверять? В его глазах я искала правду, хотя знала, что любой человек во дворце умеет прятать истинные мотивы, а такие советники как лорд Дербиш лучше всех.

— Если вы будете смотреть на меня ещё пристальнее, — негромко произнёс главный писарь его Величества, уголки его губ едва заметно дрогнули, — то ваш муж перестанет убивать меня взглядом и схватится за меч.

Я поспешно отвела взгляд, поклонилась в знак вежливости и повернулась к Феликсу. Он действительно смотрел на меня — пристально, сосредоточенно, не моргая. И я, собравшись, улыбнулась своему мужу так спокойно и нежно, как только смогла бы любящая жена.

Дербиш, уже повернувшийся ко мне спиной, тихо, почти не шевеля губами, бросил через плечо:

— Ждите письмо. Вы можете мне доверять, Оливия. Вы можете мне доверять.

Я стояла, чувствуя, как сердце неровно стучит в груди. Всё происходящее казалось сном — ненастоящим и нереальным.

Подойдя к мужу, я заметила, как один из рыцарей тактично уступил мне место рядом с герцогом. Феликс лишь мельком взглянул в мою сторону — его лицо оставалось спокойным, но взгляд говорил больше слов. Затем он вновь обратился к собеседникам, продолжая разговор, будто ничего не произошло.

А его ладонь легла мне на колено — уверенно, так, что я ощутила тяжесть, напоминающую, где моё место и с кем я должна быть. Этот тихий жест удерживал меня рядом до конца вечера.

Я шла сквозь лес, не помня, зачем и как здесь оказалась. Туман расстилался по земле, обвивая стволы, и мир вокруг будто растворялся в серой дымке. Я различала лишь смутные силуэты деревьев, едва видимые вблизи.

И вдруг я ощутила, что зрение, мой самый надёжный проводник в этом мире, будто отказывает мне. Всё вокруг теряет очертания, расплывается, словно лес сам не хотел, чтобы я видела его.

Вокруг стояла черная ночь — не просто темнота, а густая, вязкая тьма, будто сама земля дышала ею. Холодный воздух пах сыростью и мхом, а где-то вдали ухала сова, разрезая звенящую тишину.

Под ногами треснула ветка предательски громко, сообщая моё местоположение всему лесу. Я замерла. Моё дыхание в этой тишине казалось криком, а кровь шумела в ушах.

Мне казалось, что я не одна в этом лесу. И пугающая пара глаз непрерывно следит за каждым моим шагом, наблюдая с любопытством и ожидая моего конца. А каждое дерево, каждая тень, отброшенная веткой принимала очертания живого существа.

Даже моё платье служило препятствием, оно цеплялось за ветки, подол путался в грязи. Ткань юбки впитывала влагу этого леса, а холод пробирался всё выше.

Я не смела дышать — только слушала. Где-то хрустнула ветка. Потом в другой стороне — тихий шелест, будто кто-то крадётся за мной, ступая по опавшей листве.

— Кто здесь?.. — выдохнула я, сама не веря, что решилась говорить. Голос прозвучал хрипло и утонул в тумане, будто лес проглотил его.

Ответа не последовало, только ветер прошелестел между ветвями, и мне почудилось, что он произнёс моё имя.

Я побежала. Я поддалась панике и просто стремилась уйти, сбежать из этого места.

Мокрая трава хлестала по щиколоткам, босые ноги скользили по земле. Я чувствовала, как острые камни и корни больно впиваются в ступни, но не останавливалась. Между стволами мелькнул свет — слабый, колеблющийся, будто свеча, спрятанная в глубине леса.

Я рванулась к нему, спотыкаясь, задыхаясь от страха. Туман густел, холод обжигал кожу. Свет манил — единственное живое в этой мёртвой ночи.

— Пожалуйста… — сорвалось с губ, я и сама не знала, к кому обращаюсь — к богам, к свету или к тому, кто, возможно, ждёт меня впереди.

Я выбежала на небольшую поляну, где туман расступался, словно кто-то невидимый раздвинул его руками. И там — среди дрожащего света — стоял он.

Феликс.

Я не сразу поверила, что это действительно он — высокий, уверенный, будто высеченный из мрамора, с мечом в руке. Я бросилась к нему, едва не теряя равновесие.

— Феликс! — мой голос сорвался, я захлебнулась в собственных слезах и облегчении. — Ты… ты нашёл меня…

Он поймал меня, крепко прижал к себе, и я впервые за всю эту ночь почувствовала, что дышу. Его грудь под моими руками была тёплой, живой, родной.

— Тише… всё хорошо, я здесь, — сказал он тихо, его рука легла на мою спину, а губы коснулись виска. — Всё уже позади.

Я дрожала, не в силах вымолвить ни слова, вжимаясь в его тело, словно только его присутствие могло спасти меня от чудовища этого леса. Он гладил мои волосы, пока моё дыхание не выровнялось.

Но вдруг движение его рук изменилось. Рука, что держала меня, застыла. Его тело напряглось.

— Феликс?.. — прошептала я, чувствуя, как он медленно отдаляется от меня, выпуская меня из объятий.

— Феликс?..

Но он ничего не ответил.

И тогда я опустила взгляд — на собственные руки.

Из кончиков моих пальцев струился туман… нет, не туман — тьма. Живая, холодная, как дым из глубины бездны. Она обвивала мои запястья, стекала по коже, шевелилась, будто дышала.

Я не могла поверить в увиденное.

В панике я взмахнула руками, и туман вокруг ответил — тьма взвилась, оставляя за собой следы, словно я вычерчивала узоры.

Я… Это не… моя сила… — прошептала я, пытаясь объяснить, оправдаться — перед ним, перед собой. — Да, это тьма… но я не… это не я…

Но всё сказанное утонуло в этом тумане. Вместо звука из моего рта вырвался новый поток мрака, застилая всё вокруг. И в тот миг я поняла — то, что рвалось из меня, уже не подчинялось моей воле.

Я делаю шаг к нему — я так хотела оказаться ближе к нему, объяснить всё, попросить помощи. Я так хотела остановить это безумие: сказать, что это не я, что разум мой чист.

Корни, скрытые в траве, словно чьи-то руки хватают меня, земля уходит из под ног. И я не в силах удержать равновесие, словно признавая свою вину, падаю перед ним на колени.

В следующее мгновение всё происходит со скоростью, от которой стынет кровь в жилах. Лицо герцога искажает не гнев, а страх; в его глазах — решимость и тихий ужас. Он шагает мне навстречу, и в одно движение — выхватывает меч из ножен.

Сталь свистит по воздуху. Лезвие вырисовывается на фоне тусклого света, холодный металл несется к моей шее, и я чувствую, как от страха воздух застыл в груди.

Крик разрывает мою грудь.

И в тот же миг звук превращается в другой — более реальный, близкий. Сильные руки трясут меня за плечи, вырывая из тумана и тьмы.

— Тише… тише, это я. Всё хорошо, Оливия, — знакомый низкий голос пробился сквозь пелену страха. — Это просто сон. Только сон.

По моим щекам катились горячие слёзы. Горло саднило, голос охрип от резкого крика, и только через несколько мучительно долгих минут я начала понимать — это всего лишь сон.

Я судорожно вдохнула, осознав, что вокруг — не лес, не туман, а тепло моей спальни.

Феликс держал меня крепко, не давая упасть обратно в бездну сна. Его ладони скользили по моей спине, будто проверяя, что я цела.

— Всё хорошо, — повторял он тихо, снова и снова, — ты в безопасности, слышишь? Это всего лишь кошмар.

Я вцепилась в него, не в силах сдержать дрожь. Сердце бешено колотилось, дыхание сбивалось.

Феликс крепко прижимал меня к себе. Щекой я ощущала мягкий хлопок его рубашки, тепло его тела и едва уловимый аромат свежих трав, исходящий от его кожи. Но я всё ещё боялась открыть глаза. Не могла — не хотела — снова увидеть его лицо, искажённое страхом и решимостью, каким оно было там на поляне, во сне.

Его руки держали меня надёжно, почти бережно.

Голос — тёплый, низкий, будто заклинание — проникал сквозь остатки кошмара:

— Оливия… тише. Всё хорошо. Я рядом.

Я всхлипывала, не в силах различить, где кончается страх, а где начинается реальность. Его ладони скользили по моей спине — медленно, ритмично, как будто он убаюкивал меня, пытаясь стереть следы кошмара.

Потом муж осторожно отстранил меня, ладонью коснулся щеки.

— Посмотри на меня, — попросил он тихо. — Всё уже позади.

Я долго не решалась. Но, наконец, поддалась его голосу.

И, когда открыла глаза, передо мной было лишь его лицо — спокойное, сосредоточенное, тёплое. В его взгляде не было ни страха, ни сомнения — только забота. Он чуть наклонился, заглядывая мне в глаза, и ещё раз повторил, почти шёпотом:

— Всё хорошо, Оливия. Это был только сон.

Дни тянулись мучительно медленно.

Ночами меня терзали кошмары — те же картины, тот же туман, те же чёрные ленты, проникающие в мое тело. Я просыпалась с криком, сердце колотилось, а тело покрывалось холодной испариной.

Феликс всегда оказывался рядом. Он садился на край кровати, обнимал меня за плечи, шептал успокаивающие слова, пока дрожь не проходила.

Днём муж оставлял меня отдыхать, не тревожил ни вопросами, ни упрёками. А я… я и сама не могла понять, что со мной происходит. Первую половину ночи меня терзали кошмары, вторую — бессонница.

На третий день моего вынужденного заточения: Феликс был уверен, что мне нужен покой и долгий дневной сон; в комнату тихо вошла Эва.

Сначала я не придала этому значения, но поведение девушки было странным. Она осмотрела комнату, словно боялась, что нас кто-то подслушивает, подошла к смежной двери, ведущей в покои мужа, и осторожно проверила, насколько плотно она закрыта. Только потом она приблизилась ко мне и протянула сложенный лист бумаги.

— Это вам, миледи, — сказала она шёпотом. — Мне передал мальчишка, сын кухарки. Сказал, что это строжайшая тайна.

— И ты не спросила, от кого письмо? — удивилась я.

Эва опустила глаза, переминаясь с ноги на ногу.

— Спросила. Но он сказал, что получил его от другого мальчишки… сына кучера.

Я испытала неприятное предчувствие. И взяла конверт так аккуратно, как будто он нес в себе опасность, я развернула письмо, и разглядела аккуратные строки, выведенные красивым, уверенным почерком:

Я почувствовала, как холодок пробежал по коже — звон колокола всё ещё звенел в ушах, будто отмеряя секунды моего промедления. Нужно спешить. Что бы ни происходило — нельзя терять время.

Я резко развернулась и почти бегом устремилась обратно по коридору. Воздух был тяжёлый, пропитанный запахом воска и каменной сырости, мои шаги гулко отдавались под сводами. Я свернула направо — в том направлении, как мне казалось, убежала Ариана…

Коридор был пуст. Совершенно.

Ни шелеста юбок, ни отголоска шагов, только лёгкое дрожание шторы у окна — будто кто-то недавно пробежал, оставив за собой след движения. В груди неприятно заныло ощущение тревоги, которое раньше я могла бы списать на свою усталость. Но сейчас моя интуиция просто кричала: нужно найти девушку.

Я знала — если сейчас остановлюсь, уйду, потом не прощу себя за это. Я пошла дальше, стараясь не бежать, но и не замедляться. Проверяла один зал за другим, всматриваясь в лица, в каждый угол, в каждую тень.

В первом зале — за длинным столом — собрались рыцари короля и несколько вельмож. Они обсуждали что-то оживлённо, вино и жар смеха заполнили комнату. Я проскользнула мимо, стараясь не привлекать внимания.

Во втором — совсем другая картина. Дамы двора расположились у окон, вышивая гобелены. Шёлковые нити сверкали в свете свечей, кто-то читал вслух, кто-то обсуждал цвета, а у стола стояла леди Бриджит, как всегда собранная, безупречная, с лёгкой улыбкой наставницы.

Я обвела зал глазами, и вдруг наши взгляды встретились. Её — виноватый, настороженный взгляд, словно она поймана на месте преступления. Мой — холодный, сдержанный.

Я кивнула, сдержанно улыбнувшись и чуть склонила голову.

— Добрый день, леди Бриджит. Леди, — обратилась я ко всем, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Желаю вам приятной и продуктивной работы.

Она опустила взгляд, а я, не давая себе времени на размышления, закрыла за собой дверь и пошла дальше по коридору.

Я открыла следующую дверь и осторожно заглянула внутрь. Это была гостиная, одна из тех уютных комнат, где легко забыть, что находишься в каменном замке. Комната будто жила собственной жизнью — тёплой, домашней, тихой.

Высокие стеллажи с книгами и диковинными вещицами из дальних стран делали её похожей на миниатюрный музей, а мягкие кресла и диваны, обитые тканью приглушённых тонов, добавляли уюта. Откуда-то из угла доносился сладкий аромат выпечки и пряных напитков — там, у небольшого буфета, стояли серебряные кувшины, чаши с фруктами и свежие пирожки для тех, кто задерживался за играми дольше, чем позволяли приличия.

Комнату особенно полюбили гости из делегации принцессы. Если раньше это место было царством скучных забав — игр в карты, да старинной тактической забавы «Оборона короля», где фигуры делились на защитников и нападающих, и каждый ход вызывал долгие споры, — то теперь всё изменилось.

Иностранные гости привезли с собой новые игры: кости, багаммон, шашки, даже редкие шахматы с резными фигурами из кости и янтаря.

Сейчас в комнате было несколько небольших компаний, каждая сосредоточена на своём столе, на своей игре. Раздавались приглушённые возгласы, редкие смешки, шелест костей, стук деревянных фигурок о доску. Никто не обращал на меня внимания — все были слишком поглощены своими партиями.

Я окинула комнату взглядом — и нашла Ариану. Девушка сидела у дальнего стола, в тени тяжёлой портьеры, и наблюдала за игрой.

Среди прочих игроков за столом с ней были леди Эльна, графиня Дюран, и старшая придворная дама принцессы — женщина с благородной осанкой, с проседью в волосах, но с ясными, живыми глазами. Она была очень мудрой женщиной, и, пожалуй, именно она задавала тон всей компании.

Компания достойная, — отметила я про себя. Даже похвалить можно Ариану — и за выбор подруг, и за выбор занятия. Но… что-то было не так.

Я не могла понять, что именно тревожит меня. Никаких странных звуков, запахов, движений. Всё было как всегда — тихие улыбки, обмен репликами, звон фишек. Дамы с мужчинами, слуги ничего неправильного или неприличного.

Но ощущение — липкое, тревожное, почти осязаемое чувство — никуда не исчезало. Интуиция снова кричала, что здесь что-то не так.

Я прищурилась, переводя взгляд с лица на руки Арианы, с её плеча — на платье.

И тогда заметила: лёгкий дымок, почти невидимый, струился от подола её юбки.

Тончайшая нить тьмы — как едва различимая паутина — тянулась вниз, едва касаясь пола, и таяла в воздухе.

Я замерла, не веря собственным глазам. Сначала подумала, что ошиблась — может, игра света, свеча, тень. Но нет. Дым действительно шёл от юбки её платья. И Ариана будто старалась скрыть это: двигалась чуть сдержаннее, то и дело поправляла складки ткани, она прятала там что-то — что-то, что не должно было быть здесь.

Я стояла в дверном проёме, стараясь не привлекать к себе внимания. С этого места было удобно наблюдать за всем, оставаясь в тени, — и я не собиралась вмешиваться. Мне просто нужно было понять, что происходит.

Ариана сидела спокойно, казалось бы, полностью увлечённая разговором. Но в следующую секунду она резко вскочила, так стремительно, что стул чуть не опрокинулся. Девушка хаотично махала рукой, отбиваясь от какого-то насекомого, её юбка задела край стола, фишки рассыпались, и девушка, извинившись, сделала неловкий шаг назад — прямо на проходившего мимо графа Дюка.

Тот держал в руках бокал с напитком, и видимо, мужчина был слишком увлечён шумной партией в Оборону Короля, что до происшествия, казалось, его взгляд был неотрывно прикован к игральному столу.

И разлив напиток, мужчина всё еще прислушивался к голосам за своим столом, не собираясь уделить должное внимание юной леди. Он пробормотал что-то с раздражением, бросив быстрый взгляд через её плечо:

— Вы выбрали удачное время для неловкости, — заметил он с оттенком недовольства, возвращая внимание к столу, где его союзник делал очередной ход.

— Простите, милорд, — поспешно произнесла Ариана, опуская взгляд. — Вы можете продолжать игру, я… я принесу вам напиток.

Её голос дрожал — чуть заметно, но я услышала это даже сквозь шум комнаты.

На первый взгляд, в этой сцене не было ничего необычного. Обычная вежливость, неловкая попытка юной девушки загладить свою вину, заслужить внимание уважаемого вельможи. Но почему же я чувствовала, что именно сейчас я должна быть внимательной?

Я чувствовала себя неестественно, стоя в дверях, словно подглядывая за личным общением других людей.

Ариана направилась к буфету. Её движения были чуть резкими, нервными. Она налила напиток, и я видела, как её руки дрожали, как кубок едва не задел край блюда.

Потом — быстрым, решительным шагом — она пошла обратно к графу Дюку. И я увидела четко, что теперь тонкая нить как-будто расстилается в воздухе вокруг кубка. Её юбка чуть задела соседний стул, и я увидела, у Арианы на поясе между складок юбки висит маленький пузырек.

И, когда она приблизилась к нему, в моём мозгу что-то щелкнуло. Я не успела, как следует обдумать, что собираюсь делать.

Ариана уже подходила к столу, кубок в её руках дрожал — и вместе с ним дрожала тьма, тонкой дымкой стекавшая по её пальцам, словно живая. Теперь я видела это отчётливо: весь тот странный, липкий мрак, что раньше окутывал её платье, исходил из напитка.

Всё произошло быстрее, чем я сама успела осознать. Я не думала — я просто подскочила к ней, перекрывая дорогу, словно случайно оказавшись на её пути.

— Ариана! — произнесла я слишком громко, но сразу же понизила голос, изобразив спешку. — Тебя срочно ищет брат!

Она вздрогнула, не понимая, что происходит.

— Что?..

— Ах, и меня мучит жажда, — перебила я её, наигранно улыбаясь. — Я так долго тебя искала…

И прежде чем она успела опомниться, я выхватила кубок из её рук — слишком быстро, слишком решительно. Пальцы коснулись холодного металла, и по коже пробежала ледяная волна. Внутри кубка словно что-то шевельнулось.

— Пойдём, — сказала я тихо, почти шёпотом, и взяла её за запястье, и пока она не успела опомниться, потащила девушку к выходу.

Ариана попыталась вырваться, но я крепче сжала её руку и повела к двери, стараясь, чтобы это выглядело естественно — будто мы просто спешим по своим делам.

Несколько человек в зале мельком посмотрели в нашу сторону, но никто не обратил особого внимания. Все были заняты играми, противниками, содержимым кубков и своими разговорами.

Ариана резко вырвалась, как только мы оказались в пустом коридоре. Её пальцы вцепились в кубок, но я держала его мёртвой хваткой.

— Не привлекай внимания и иди тихо, — прошипела я сквозь зубы, стараясь сохранить спокойствие, хотя внутри всё дрожало от злости и тревоги. И снова взяла девушку руку.

Она попыталась разжать мои пальцы — тщетно. Тогда просто сдалась и пошла рядом, чуть отстав, будто выжидая момент, чтобы снова вырваться. Её шаги звучали торопливо, Ариана не поспевала за мной, но я шла ещё быстрее, почти волоча её за собой.

Пустой коридор тянулся бесконечно, каменный, холодный. Воздух казался густым, как туман. Я ловила себя на мысли, что рада — что здесь никого нет, никто не видит, как благородная леди тащит за собой сестру герцога, сжимая в руке проклятый кубок.

Мы уже миновали общую часть замка, и стены стали тише, строже — мы, наконец таки, приближались к покоям мужа.

— Оливия, отпусти! — прошипела Ариана, чуть повысив голос. — Ты мне никто!

Я остановилась и резко повернулась к ней.

— Ага. Конечно, никто, — выдохнула я с усмешкой, чувствуя, как закипает раздражение. — Было бы чудесно. Но, к несчастью, я тебе…

— Кто? — перебила она с вызовом, глаза сверкнули — так по-детски дерзко, так безрассудно.

Я посмотрела на неё — на слишком молодое лицо, на дрожащие руки, на злость, за которой прятался страх. И почти прошептала, сдерживая гнев:

— Не могу поверить, что ты сделала это. Я даже не знаю, что именно ты подлила в этот кубок, но уверена — я сейчас твой спаситель. Поэтому ты расскажешь мне всё. Ясно?

Я говорила ровно, почти спокойно, но внутри меня всё гудело, как натянутая струна.

— И скажи: «спасибо», — добавила я тише, — что я собираюсь говорить с тобой наедине, а не тащить тебя к твоему брату.

Ариана фыркнула, но замолчала. Она всё ещё шептала что-то вроде «ты мне никто», но уже не вырывалась. Только её плечи дрожали, а взгляд метался — от кубка к моим рукам, как будто она не решалась признаться, чего на самом деле она добивалась.

Я уже почти втолкнула Ариану в коридор, ведущий к моей спальне. Всего несколько шагов — и мы могли бы говорить спокойно, без свидетелей. Но она вырвалась из моей руки с такой силой, будто всё это время только и ждала этого момента.

— Ты лицемерка! — крикнула она, и её голос эхом отозвался под каменными сводами.

Я застыла на месте. Воздух словно стал гуще, тяжелее. Мои пальцы всё ещё сжимали кубок, а я лишь подняла брови, не в силах поверить в то, что слышу.

— Прошу прощения? — мой голос прозвучал слишком спокойно для той злости, что вспыхнула внутри.

— Так делают все! — Ариана почти кричала, слёзы гнева блестели в её глазах. — И даже ты! Думаешь, я не знаю, что ты то же самое дала моему брату⁈ А теперь ругаешь меня!

На секунду я потеряла дар речи. Что я дала её брату? Я уже открыла рот, собираясь то ли возмутиться, то ли заставить её замолчать, — как вдруг резкий, грозный голос пронзил тишину:

— Что в кубке, леди? — Голос был низким, холодным, пропитанным гневом. — Я требую объяснений. Немедленно!

Я обернулась — и кровь застыла в жилах. Всё таки мы не смогли покинуть ту комнату, не вызывая подозрений.

В проёме стоял граф Дюк, высокий, холодный, с непроницаемым выражением лица. За его спиной стояли запыхавшиеся слуги герцога, которые хоть и пытались остановить графа, дотронуться до его рук не смели. И в силу того, что граф был выше их на голову и настроен решительно, оба слуги лишь тихо мямлили о правилах приличия:

— Милорд, простите, но о вашем визите не было извещения, и мы не доложили леди о вашем приходе. — неловко поклонился и заговорил слуга нерешительно.

— Пока хозяина нет, я должен просить вас… — добавлял нервно второй слуга, показывая в сторону выхода.

— Ох, оставьте — перебил его граф, даже не глядя в сторону мужчины. Голос графа звучал, так же остро, как сталь мечей у рыцарей двора. Он сделал шаг вперёд, приближаясь к нам, а его глаза остановились на кубке в моей руке.

— Что я только что чуть не выпил, леди? — спросил он тихо, но так, что от этого вопроса по коже пробежал холод.

Я посмотрела на Ариану — девушка побледнела, словно снег под лунным светом. Её глаза были опущены, а руки заметно дрожали. Я почти физически ощущала как её страх, словно гонимый ветром, распространяется по комнате. Граф Дюк не сводил с меня глаз, он смотрел не мигая. Весь его вид кричал, что он ожидает от меня ответа.

Мне и без долгого знакомства было ясно — он в ярости, и сдерживает его лишь тончайшая грань приличия и может присутствие слуг.

— Прошу прощения, милорд, — произнесла я ровным голосом, стараясь, чтобы ни на одном слове мой голос не дрогнул. — Полагаю, произошла досадная путаница. Этот напиток предназначался вовсе не вам, а мне, — не думая, соврала я, чувствуя, как сердце учащённо бьётся при мысли, что он может предложить мне самой испить из кубка прям сейчас.

Я снова взяла кубок в руки, не желая выпускать его ни на миг. Я ясно понимала — я должна сохранить содержимое, должна попросить герцога узнать, что именно там.

Но если граф осмелится приблизиться ко мне или попытается забрать бокал, я без колебаний вылью жидкость прямо в камин, ни оставляя никаких улик.

Я едва успела выдохнуть, как граф Дюк снова шагнул вперёд. Его тяжёлый взгляд был прикован к кубку в моих руках — будто он мог прочесть не только мои мысли, но и намерения. На краткий миг его глаза метнулись к камину, следуя за моим собственным взглядом, и в них вспыхнуло раздражение, почти ярость.

— Оливия… не нужно, — произнёс он, неожиданно мягко, почти по-дружески, но в этом спокойствии чувствовалось давление.

Я ответила лишь лёгким пожатием плеч, стараясь держаться от него как можно дальше — и телом, и эмоциями.

— Я уже сказала, милорд, — произнесла я, задирая подбородок выше, чем следовало. — Кубок предназначен для меня. И это моё дело — что именно в нём.

— Похоже, леди, — произнёс он низким, гулким голосом, в котором дрожал сдерживаемый гнев, — вы пытаетесь защитить юную особу, и я могу понять вашу благородную порывистость. Но подобное поведение не подлежит оправданию.

Граф Дюк сделал шаг назад, присел на спинку кресла, словно давая мне возможность выдохнуть, но в его взгляде оставалось напряжение — как у хищника, что терпеливо ждёт, пока жертва сама подойдёт ближе.

— Что в кубке? — спросил он, резко переводя внимание на Ариану.

— Я вам ответила, — произнесла я, чувствуя, как напряглось всё тело. — Кубок не для вас. — Я встала между ними, перехватывая его взгляд.

— Не для меня? — переспросил он, с кривой усмешкой. — За кого вы меня принимаете, Оливия? — Его глаза сверкнули. — Что вы подмешали мне?

Он вскочил с кресла, стремительно приближаясь к сестре герцога, и его тень легла на Ариану, накрывая её, словно тяжёлым покрывалом.

— Милорд, — начала я, но он перебил, не дав вымолвить ни слова:

— Что в этом бокале⁈ — проревел он прямо в лицо девушке.

Ариана вжалась в стену, белая как мрамор, губы дрожали, пальцы сжимались и разжимались, словно она хваталась за невидимую поддержку. Ещё миг — и она проговорится.

— Довольно, — произнесла я твёрдо, делая шаг вперёд и заслоняя её собой. — Вы забываетесь, милорд.

Он прищурился, опасно, как зверь перед броском.

— Забываюсь? — в его голосе скользнул яд. — Девчонка из уважаемого дома пытается отравить графа в стенах королевского замка, а вы прикрываете её, Оливия?

— Не смейте повышать голос на сестру герцога, — сказала я тихо, но с такой холодной уверенностью, что слова словно зазвенели в воздухе. — Это не трактир и не военный лагерь.

Слуги заметно нервничали. Один из них — юный, бледный, с дрожащими руками — уже несколько минут как исчез, очевидно, побежал за герцогом.

Я же просто не знала, принесёт ли присутствие мужа облегчение или только усугубит происходящее.

Другой слуга, постарше, застыл у стены, мял в руках платок и, кажется, беззвучно молился всем известным святым, чтобы этот вечер не закончился скандалом. Особенно сегодня, когда Карла, ближайшего слуги мужа, не оказалось на месте — он уехал по поручению в самый неподходящий час.

Мы с графом Дюком стояли слишком близко. Он — сдержанный, уверенный в своём праве, с глазами, полными презрения; я — выпрямившаяся, держащая бокал, который всё ещё тихо пульсировал нитями тьмы. Казалось, сам воздух между нами сгустился от напряжения. Каждый из нас обдумывал своё следующее действие.

И вдруг — шаги. Тяжёлые, ровные, властные. Звук, отражающийся от стен, приближался с такой скоростью, что я занервничала еще сильнее.

Когда в дверях появился герцог Терранс, воздух в зале изменился. Он посмотрел на меня с такой уверенностью, что я ощутила, как между мной и графом опустилась невидимая стена. Я, ещё минуту назад сомневавшаяся, стоит ли звать мужа, теперь смогла впервые за весь этот разговор выдохнуть свободно.

Феликс окинул всех присутствующих холодным, оценивающим взглядом, задержавшись на кубке в моей руке — слишком долго, чтобы это можно было счесть случайностью. Затем перевёл взгляд на графа.

— Что здесь происходит? — произнёс он ровным голосом, в котором, однако, чувствовалось раздражение.

Граф Дюк чуть приподнял подбородок, уже открывая рот, но я опередила его:

— Графу привиделось странное, но мы всё выяснили, и граф уже уходит, — произнесла я как можно спокойнее, хотя сердце колотилось так, что слова звучали в разы тише, утопая в звуках биения моего сердца.

Но граф Дюк и не думал уходить. Напротив — он медленно расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, словно демонстративно показывая, что спешить не собирается. Затем небрежно опустился в кресло, закинув ногу на ногу, и откинулся назад с самодовольной улыбкой.

— Нет, — протянул он с ленивой насмешкой. — Я остаюсь. И внимательно выслушаю вас обеих. Он перевёл взгляд на герцога. — А иначе, полагаю, мне придётся обратиться в Королевский совет за расследованием. И пусть они решат, стоит ли вашему дому понести наказание.

Я застыла. Каждое слово графа било, как удар, и я чувствовала, как холод проникает под кожу. При нём я не могла сказать правду — это поставило бы под угрозу и Ариану, и, возможно, меня саму. Но и врать Феликсу… было ещё опаснее.

И прежде чем я успела подобрать хоть одно слово, граф Дюк, самодовольно склонив голову, добавил, почти мягко, будто говорил о пустяке:

— Хорошо, я начну. — он улыбнулся неприятной гримасой.

— Ваша сестра пыталась отравить меня. А ваша жена, герцог Терранс, покрывает малолетнюю преступницу.

— Вы бредите, — холодно произнёс Феликс, и это утверждение повисло в воздухе.

Муж перевёл взгляд на меня — пристальный, требовательный, ища правду в моих глазах.

Я не выдержала этого взгляда. Мои губы дрогнули, но слова так и не сорвались с языка. Я не могла лгать, но и признание сейчас означало бы конец всему.

— Все члены семейства Терранс умеют добиваться своего, — не унимался граф Дюк, в голосе его звучала откровенная насмешка. — Сразу видно, что Ариана — ваша сестра.

Он резко повернулся к девушке. — Ну, так что, Ариана? Что я вам сделал? Почему вы решили убить меня?

Ариана задрожала и, не выдержав напора, разрыдалась. Её плечи дрожали, а голос звучал хрипло и тихо, почти по-детски:

— Это… это симпатия, — прошептала она. — Просто симпатия. Я бы просто… вам понравилась…

— Симпатия? — перебил её Дюк, резко повышая голос. — И вы решили лишить меня воли? По-вашему, это счастье⁈

— Да! — выкрикнула Ариана сквозь слёзы. — Да, вы были бы счастливы! Мой брат же счастлив!

Тишина повисла в комнате. Все взгляды обратились на меня. Я почувствовала, как кровь отхлынула от лица, и только отрицательно покачала головой — коротко, отчаянно, я просто молча умоляя Феликса поверить мне.

— Довольно, — произнёс герцог так тихо, что для меня это прозвучало опаснее любого крика. — Ариана. Оливия. В мой кабинет. Сейчас же.

Я сжала кубок в руке, другой рукой подхватила Ариану под локоть, и, не оборачиваясь, повела её к двери. За спиной раздался голос Феликса — холодный, властный:

— С женщинами своего дома я разберусь сам.

Тишина.

— И если, граф Дюк, вы желаете узнать моё решение, дождитесь меня здесь. И говорить вы будете только со мной!

Феликс пропустил нас вперёд и, войдя следом, громко захлопнул дверь — так, что звук удара эхом прокатился по стенам. В кабинете стояла прохлада: из приоткрытого окна тянуло ночным воздухом, пахло сыростью камня и угасающим огнём. Снаружи доносились приглушённые звуки вечернего замка — шаги стражи, звон колокольчика на конюшне, чей-то смех, быстро стихший за стеной.

От холода нас обеих пробрала лёгкая дрожь; Ариана, совсем побледнев, обняла себя за плечи, словно пыталась укрыться. Герцог, проследив за нашими движениями, молча подошёл к окну и закрыл створки. Затем наклонился к очагу, добавил в камин несколько бревен и разжёг пламя.

Все его движения были неторопливыми, предельно сдержанными — и от этой спокойной, почти демонстративной размеренности становилось только страшнее. Время будто еле тянулось, превращаясь в вязкую тишину.

Я стояла рядом с Арианой, чувствуя себя не просто свидетелем, а соучастницей преступления — виновной, которая вот-вот предстанет перед судом. Мы обе не осмеливались сесть.

Феликс обошёл стол и остановился напротив нас. Его лицо оставалось непроницаемым, но взгляд… в нём не было ярости — только холодное, тяжёлое разочарование, от которого хотелось опустить голову.

— Расскажите всё, — произнёс он ровно, без крика и угрозы. Просто приказ, звучавший сильнее любого обвинения.

И сказал он это, обращаясь только ко мне.

Я сглотнула, собираясь с мыслями.

— У меня… возникло плохое предчувствие, когда я увидела Ариану — начала я тихо. — Я решила последовать за ней.

Я опустила глаза, умолчав о нитях, которые до сих пор лежали на водной глади напитка, о том приглашении на встречу с лордом Дербишем, о том, что именно я пыталась скрыть от герцога.

— Когда я увидела, что она направляется к графу Дюку с кубком, я заметила и склянку, мне нужно было вмешаться. — Я вздохнула. — Всё произошло быстро… А потом… Мы все оказались в нашем крыле… и дальше вы знаете.

Феликс выслушивал меня молча, не перебивая ни словом, ни жестом. Лишь однажды я заметила, как на его скуле дрогнула мышца — он сжал челюсть, но всё так же хранил безмолвие. Его взгляд всё чаще возвращался к Ариане, коротко, холодно, словно он пытался разглядеть в её лице подтверждение или ответы, которые не находил в моих словах.

Я ждала, что муж спросит — о зелье, о моём участии, о том, правда ли всё, что наговорила его сестра. Но Феликс не произнёс ни звука, только смотрел на меня, выжидающе, тяжело, почти давил на меня этим взглядом, будто вынуждая меня говорить дальше.

— Милорд… — начала я, осторожно подбирая слова. — Ариана… она… кажется, считает, что я… — я запнулась, чувствуя, как щеки заливает жар. — Что я использовала подобное зелье против вас. И она не видит в этом опасности.

Его взгляд резко вернулся ко мне. Я не собиралась оправдываться, я лишь хотела подчеркнуть мотивы девушки.

— Я лишь хочу сказать, что она не пыталась убить или навредить. Навредить здоровью графа Дюка. — поправила я сама себя. — И её слова и поведение… объясняют её поступок. Она не хотела причинить вред графу Дюку. Она просто… не понимала, что делает.

Феликс медленно вдохнул, отвёл глаза и провёл рукой по лицу, как будто стирая с себя усталость и раздражение одновременно.

Я опустила голову. И впервые за всё время почувствовала, что правда в этом деле может звучать, и как обвинение, и как опасное преступление.

Ариана, бледная как снег, стояла неподвижно. Её губы дрожали, взгляд метался между мной и братом. И вдруг я заметила — её лицо стало серым, с болезненным, почти пепельным оттенком. Казалось, девушку мутит от страха.

А потом, едва слышно, почти шёпотом, она произнесла:

— Это просто симпатия… — её голос дрожал, словно свечное пламя на ветру. — Это даже не любовное зелье. Я… я просто хотела хоть немного ему понравиться. Так делают все женщины в этом замке.

Я растерялась, не зная, что сказать.

— Ариана… — выдохнула я, чувствуя, как сжимается сердце.

По выражению её лица я поняла — она хотела что-то добавить, оправдаться, рассказать правду до конца. Но герцог не дал ей шанса.

— Довольно, — произнёс он, и его голос прозвучал так резко, что даже пламя свечей дрогнуло. — Оливия, проводи Ариану в её комнату. Я поговорю с ней позже.

Я кивнула, мягко взяла девушку под локоть, чувствуя, как её пальцы всё ещё дрожат.

Феликс же обернулся к слуге — спокойный, собранный, будто всё происходящее уже стало делом прошлого.

— Позови графа Дюка, — коротко приказал он.

Я обнимала Ариану за плечи, пока мы двигались к её комнате. Она шла покорно, тихо, будто всё ещё не до конца осознав, чем закончился этот вечер. Мне хотелось верить, что она понимает — сколько проблем навлекла на своего брата, и насколько хуже всё могло закончится.

Когда мы вошли, я усадила её в кресло у камина и налила чай. Пламя отбрасывало на стены мягкий свет, но в комнате всё равно стояла тяжёлая, вязкая атмосфера. Ариана смотрела на меня снизу вверх — глаза красные, полные вины. И вдруг тихо, почти неслышно, прошептала.

— Прости.

Я обернулась, но она продолжала, не поднимая взгляда:

— Прости, что я рассказала ему… Женщины не должны так поступать.

Я замерла, чай в чашке чуть дрогнул. В её словах было что-то странное, формулировка, которая тут же меня насторожила.

— Ариана, — произнесла я медленно, стараясь заглянуть ей в глаза, — за что именно ты извиняешься?

Она прикусила губу, не сразу, но ответила.

— Я не должна была так говорить, — пробормотала она почти неслышно. — Не должна была рассказывать ему о тебе. Вы ведь… счастливы. С моим братом.

Я подошла к ней ближе, присела, стараясь поймать её взгляд, но Ариана упрямо смотрела в пол. Я взяла её холодные пальцы в свои ладони — хрупкие, чуть дрожащие, словно и она сама вот-вот рассыплется от стыда и страха.

— Ариана, — прошептала я, стараясь говорить мягко, — честное слово… я ничего не делала.

Она подняла на меня глаза — покрасневшие, полные растерянности.

— Ты не подливала брату зелье? — спросила она едва слышно, будто боялась собственного вопроса.

Я выдохнула.

— Нет. — ответила тихо, но твёрдо. — Я ничего такого не делала. Мы не безумно влюблены, как в сказках. Мы просто… учимся жить в этом браке. И знаешь, — я не смогла скрыть горечь в голосе, — твоё поведение нам в этом совсем не помогает.

Ариана всхлипнула. По её щекам снова побежали тонкие, прозрачные слёзы, и она прошептала почти беззвучно:

— Что же я наделала?..

Я наклонилась ближе, стараясь говорить спокойно, словно утешала ребёнка:

— Всё будет хорошо. Твой брат всё решит. Он не даст тебя в обиду, и никто не посмеет тебя тронуть.

Но Ариана лишь покачала головой.

— Он теперь меня не простит… — сказала она, и я вдруг поняла, что говорит она вовсе не о брате. Её голос дрожал, но в нём звучала боль другого рода.

— Это была просто симпатия, — всхлипнула она. — Всего лишь глоток симпатии. Я не хотела лишить его воли…

— Зато он будет жить, Ариана. — сказала я, пожав плечами. Я была уверена, что моя и без того слабая сила, ограниченная ритуалом алтаря, точно не пробудилась бы из-за глотка симпатии… О которой я никогда не слышала… А вот яд, или что-то опасное вполне могло повлиять на мою силу.

Ариана подняла на меня глаза, в которых застыли слёзы и ужас.

— Что ты такое говоришь? Конечно, он будет жить! — воскликнула она, словно я произнесла страшное проклятие. — Ты говоришь глупости. Это всего лишь зелье, понимаешь? Его мне дала леди Эльна! Она уже много дней подмешивает его графу Дюрану, и он… правда стал к ней мягче, внимательнее…

Я замерла. Её признание прозвучало как гром среди ясного неба. Ариана, ослеплённая испугом и отчаянием, даже не заметила, что только что выдала свою подругу.

И я вдруг поймала себя на мысли — если это правда, если то, что сказала Ариана, совпадает с тем, что я знала из прошлой жизни… то сегодня удача действительно улыбнулась нам — не только Феликсу, графу Дюку, но и графу Дюрану.

Я обняла Ариану, накинула ей тёплый платок на плечи и почти силой потянула за собой. Девушка всё ещё не понимала, что со мной происходит, она шла неуверенно, тихо шептала, что брат велел ждать. Но у меня внутри всё кипело — тревога, нетерпение, и то острое чувство, что нельзя терять ни секунды.

Я постучала в дверь кабинета — раз, другой, — и, не дождавшись ответа, открыла её. За мной вошла заплаканная Ариана, опустив голову, будто надеялась спрятаться за моим плечом.

Граф Дюк стоял напротив герцога. Они были так увлечены разговором, что даже не заметили, как мы вошли.

— Я требую публичного порицания и наказания! — гулко прогремел голос графа Дюка. Его слова ударили словно плеть.

Я вздрогнула, а Ариана едва слышно всхлипнула у меня за спиной.

— Не смешите. Никто не будет порицать и наказывать мою сестру. Тем более публично. — Голос Феликса прозвучал холодно и властно.

Оба мужчины резко обернулись на звук открывшейся двери. На их лицах застыло одинаковое выражение раздражения и удивления. Они явно не ожидали ни моего появления, ни заплаканную Ариану за моей спиной.

Я мягко подтолкнула девушку вперёд и, шагнув следом, плотно закрыла за нами дверь.

— Простите, я не знала, что граф всё ещё здесь, — сказала я, стараясь говорить ровно, но твёрдо. — Но нам с Арианой нужно рассказать вам всё. — Я встретилась взглядом с мужем, давая понять, что разговор срочный и личный.

— Я не уйду. — первым отреагировал граф Дюк, шагнув ближе. Его голос дрогнул от обиды, будто его попытались выставить за дверь как мальчишку. — Я хочу услышать всё прямо сейчас.

Феликс бросил на него усталый взгляд, словно оценивая, стоит ли с ним спорить, и наконец, откинулся на спинку кресла.

— Вы можете сказать всё при графе, хоть у нас есть разногласия, ему можно доверять — произнёс он ровно, жестом позволяя мне продолжать.

Я провела Ариану к дивану и мягко усадила её, налила воды, подала кубок в дрожащие пальцы. Девушка сжала его, будто тот мог защитить её от происходящего.

— Мы все упустили очевидное, — начала я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Сейчас уже не так важно, что именно сделала Ариана.

— Видимо, с фамилией меняются и принципы, — недовольно пробормотал граф Дюк, скрестив руки на груди.

Я обернулась к нему, сохранив лёгкую улыбку, в которой не было ни капли раздражения — только холодная вежливость.

Затем я повернулась к Феликсу.

— Вас совсем не удивило, — произнесла я, глядя прямо на него, — откуда у семнадцатилетней девочки оказалось настолько «странное» зелье симпатии?

Я сделала короткую паузу, чтобы каждое слово прозвучало отчётливо.

— И вас не насторожила фраза: «Так делают все женщины в этом замке»?

В комнате мгновенно стало тихо. Даже огонь в камине будто притих.

Все взгляды, словно по команде, обратились на Ариану.

Прошлая жизнь. События до смерти и возвращения Оливии в прошлое.

Если бы кто-нибудь сказал мне несколько лет назад — обычной девушке, дочери младшего лорда, — что я стану жить в королевском замке, я бы рассмеялась. Но вот я здесь — жена скромного помощника члена совета Его Величества. И каждый мой день теперь начинается не со звона колокола на городской площади, а с приглушённого гула замковых коридоров и мелодичного перезвона колокольчиков утренней службы в маленьком храме у внутренней стены замка.

Жизнь здесь течёт размеренно, почти предсказуемо, но уж очень насыщенно мелкими обязанностями. Утром я просыпаюсь раньше мужа — навожу порядок в наших скромных покоях, готовлю всё необходимое к его уходу в совет. Потом сажусь у окна, где мягкий свет солнца заливает каменный подоконник, и долго наблюдаю, как во дворе начинается день. Иногда читаю любимые книги, будто вырывая себе несколько минут прежней жизни.

С мужем мы всё чаще не находим общего языка. Он сердится на меня и решил воспитывать тишиной — этим холодным, давящим молчанием, от которого в комнате становится неуютно и днём, и ночью. Поэтому завтракаем мы всё чаще в малой зале для младших работников дворца в окружении незнакомцев.

К полудню я присоединяюсь к замужним дамам двора. Для нас предусмотрена особая программа — мы вышиваем, читаем вслух друг другу, штопаем одежду мужей и детей. Те жены, которые располагают большим доверием супруга, переписывают хозяйственные документы или выполняют мелкие поручения, необходимые тем в работе.

Но каждый раз, когда мне приходится сопровождать мужа в большой зал, сердце начинает биться слишком быстро — будто хочет вырваться наружу. Я всё ещё чувствую себя здесь чужой.

Мне неловко находиться рядом со знатными дамами, которые скользят по мраморному полу легко и гордо, словно их шаги не касаются земли. Их платья из шелка тихо шелестят, а взгляды холодные внимательно оценивают.

Я стараюсь не выделяться, не говорить громко, не встречаться с ними глазами. Лучше не привлекать внимание этих людей.

Особенно тяжело, когда в зал входит сам король. Его присутствие словно вытягивает из воздуха всё тепло, смех и лёгкость бала, и даже пламя свечей будто горит ровнее.

Я каждый раз замечаю за собой то, что мои пальцы предательски дрожат, когда я кланяюсь ему и его приближённым. И в такие моменты мне кажется, что весь этот мир из золота, шелка и власти способен раздавить меня одним взглядом.

В этот вечер мы отмечали Пир в честь Карла Великого — день коронации легендарного короля, некогда объединившего раздробленные земли и низвергнувшего Дикую Тьму. Замок сиял в праздничном великолепии: кроваво-красные гобелены со знаком короны скрывали стены, тяжёлые дубовые балки потолка украшали венки из сушёных цветов и лаванды, на полу у столов ковры, сотканные из волокон сухих трав с вплетением мяты. Над столами знати мерцали полупрозрачные балдахины — нежная ткань колыхалась от малейшего движения воздуха.

В этот вечер никто не позволял себе уныния. В этот день просто не принято было отказывать себе в увеселениях.

Всё было создано для торжества — для смеха, музыки, для танцев до самого рассвета. Длинные дубовые столы, расставленные буквой «П» вокруг свободного пространства, будто сами подталкивали пары к центру — туда, где начищенный каменный пол уже ждал первых шагов танцующих.

Когда музыканты заиграли вступительные ноты, зал мгновенно притих. Под аплодисменты придворных король поднялся и, протянул руку принцессе, вывел её в центр. Первый танец начался, а вместе с ним и вечер.

Свет сотен свечей отражался в зеркалах, разбиваясь на тысячи бликов. Они скользили по лицам придворных, по позолоте кубков и по драгоценным камням, превращая всех присутствующих в живые картины.

Герцог Терранс, высокий, сдержанный и безупречно собранный, провел следующий танец с женой посла из делегации — зрелой женщиной с холодной, заученной, отточенной годами придворной жизни, улыбкой и статной осанкой, которой позавидовали бы и статуи в саду.

Они двигались в танце идеально выверенно, как живое воплощение учебника по придворному этикету. Всё в их движениях говорило о дипломатии, об умении держать лицо и подавать пример.

Я стояла у стены, рядом с нишей для отдыха, стараясь быть как можно менее заметной — просто тенью среди множества теней. Отсюда открывался хороший обзор на зал, но я смотрела не на танцующих, а искала глазами мужа.

Господин Форш стоял чуть поодаль, у колонны, и тихо переговаривался с двумя мужчинами из окружения лорда Хоммея. Они были напряжены, словно ждали осуждения или приговора, и говорили, приглушая голоса, будто стены замка могли их подслушать.

Все гости торжества ещё не знали, в чём именно обвинили лорда Хоммея, но по дворцу уже давно расползлись слухи: «попал в немилость», «советник смещён», «король недоволен».

Само отсутствие семьи советника Хоммея стало самым громким поводом для шёпота этим вечером — о нём говорили у столов, в перерывах между танцами, а иногда и пары под музыку обсуждали эту новость.

Сторонники бывшего советника теперь держались обособленно — тихие, настороженные, будто каждый уже несёт в себе частичку обвинения. И среди них стоял мой муж — напряжённый, с потемневшим лицом, готовый защищаться, если в него бросят хоть слово.

Я решила держаться в стороне от их общества. Я просто стояла и дышала, позволяя музыке заглушать тревожные мысли. Я не хотела быть частью политической паники, не хотела снова слышать шёпот интриг и взаимных обвинений, которые всё равно ничего не решат.

Да и обиду мужа, его колкие упрёки с каждым днём становилось всё труднее выносить. Он всё чаще говорил со мной тем усталым тоном человека, для которого «всё не так»: платье не то, манеры не те, даже мой взгляд вызывает раздражение.

Казалось, после той ссоры, он так и ищет повод придраться, чтобы утвердиться хоть в чём-то.

Я стояла неподвижно, я смотрела, как пары кружатся под музыку, и думала: странно, как люди могут танцевать с такой лёгкостью, когда весь зал полон не музыки, а страха — страха сказать не то перед Его Величеством, взглянуть не туда, улыбнуться не тому.

И пока обвинение не прозвучало встречи господина Форша со сторонниками лорда Хоммея проходили каждый четверг — однообразные, затянутые и насквозь пропитанные недовольством герцогом, уж в этом я была уверена.

А я, наконец, получила возможность уделить внимание тому, что действительно имело для меня смысл.

Герцог Терранс сам предложил помочь мне разобраться с моим даром. Это случилось почти сразу после того странного испытания с кубками — и тогда его слова прозвучали как дежурная вежливость, не более.

Но вскоре он стал присылать мне выписки из старинных трактатов о контроле силы, а иногда приносил тёмные флаконы с таинственным содержимым, заставляя меня учиться различать, ощущать, направлять энергию.

Большую часть времени я занималась одна, но когда он находил возможность прийти лично, его присутствие меняло всё. В его взгляде не было скуки или снисходительности — лишь сосредоточенный интерес, настоящий, пугающий своей внимательностью.

Мы виделись несколько раз — чаще всего в его крыле или в тихой закрытой галерее, где свет падал узкими полосами, а воздух хранил прохладу камня и запах чернил. Я всё ещё не понимала, почему именно герцог взял на себя роль моего наставника. Но отрицать одно было невозможно — рядом с ним я впервые ощущала, что мой дар может быть полезным.

Герцог упоминал, что король осведомлён о моих занятиях и «оценил мои таланты по достоинству». Это звучало лестно, почти невероятно. Но я сомневалась, что монарх, занятый политикой и посетившей нас делегацией, способен уделять внимание какой-то провинциальной жене мелкого чиновника, пусть и с талантом.

И всё же…

Иногда, на приёмах или обедах, я ловила на себе взгляд Его Величества. И от этого взгляда становилось холодно и неуютно. Где-то глубоко у меня в душе шевелилась опасная мысль: а вдруг он действительно видел во мне что-то большее? А если он и правда планирует использовать мой дар?

На третьем танце, когда усталость и скука уже окончательно вытеснили из меня всякий интерес к происходящему, ко мне подошёл герцог Терранс.

Сначала я даже не поняла, что он идёт именно ко мне. Его фигура выделялась из толпы — прямая осанка, уверенные шаги, лёгкий холод во взгляде, к которому при дворе уже давно все привыкли. По привычке я сделала шаг в сторону, освобождая ему место, — так всегда делают жёны мелких чиновников, когда рядом появляются те, кому не стоит мешать.

Но он не прошёл мимо. Герцог остановился прямо передо мной и протянул руку.

— Леди Форш, — произнёс он ровно, почти без выражения. — Позвольте?

Я растерялась. Всё моё воспитание, вся осторожность подсказывали, что отказывать нельзя, но и принимать приглашение столь заметной персоны — значит вызвать ненужные разговоры. Однако он уже ждал, его рука висела в воздухе прямо передо мной. И я вложила свою руку в его.

Мы начали двигаться под музыку — плавно, размеренно. Его рука уверенно держала меня за талию, чуть ближе, чем позволяли правила, и от этого мне стало трудно дышать. Его пальцы едва касались моей ладони, проводя по коже так мягко, будто вычерчивали неразборчивые символы.

Он наклонился ближе, и я ощутила его дыхание у самого уха.

— Вам не о чем переживать, вас даже можно поздравить. — прошептал он.

Я замерла на миг, подняв глаза.

— Благодарю, — ответила машинально, не понимая, о чём речь. — А с чем именно вы меня поздравляете, милорд?

Его губы чуть тронула тень улыбки, не радостной, а какой-то загадочной, почти насмешливой.

— Завтра ваш муж получит титул барона, — произнёс герцог негромко, будто делился тайной. Его дыхание касалось моей кожи, так же уверенно, как и его рука, направляющая меня в танце. — И место в совете, которое ранее занимал лорд Хоммей отойдет к вашему супругу.

Я подняла глаза, не скрывая удивления.

— Но как?.. Вы же сами говорили, что лорд Хоммей — не тот преступник, который вам нужен.

Терранс чуть усмехнулся, едва заметно.

— Верно. Я и сейчас так думаю. Но против него нашлось много доказательств. А так как его семейство приблизилось к королю слишком близко, Его Величество не хочет держать этих людей в замке даже в виде наживки. Людвиг не любит слабых и не верных людей, леди Форш, он считает, что проще устранить, чем перевоспитать.

Он наклонил меня в танце — движение получилось настолько глубоким и уверенным, что я ощутила себя марионеткой в чужих руках.

— Зачем вы мне это говорите, милорд? — прошептала я, стараясь не выдать волнения.

— Затем, что с завтрашнего дня вы будете не просто женой чиновника, — ответил он спокойно. — Вы станете баронессой. А позже — секретарём вашего мужа в совете. И моей тайной помощницей.

Я моргнула, осознавая услышанное, и лишь тихо кивнула. Всё это было не предложением, а фактом, уже решённым задолго до нашего разговора. Так начиналась моя служба короне.

— Вы не выглядите счастливой, — заметил герцог, не сводя с меня глаз.

Я вздохнула, позволяя себе чуть отстраниться, насколько позволял танец.

— Я давно поняла: служба короне редко делает человека счастливым. Чаще — лишь осторожным и нервным. — сказала я, думая и о своем отце, и о своем чувстве стеснения, которое я непрерывно испытывала рядом с советниками Его Величества и герцогом.

— И если дворец вам не по духу, где бы вы хотели жить? — спросил герцог, проницательно заглядывая мне в глаза. И я чувствовала, как он сосредоточен и внимателен к моим словам. И несмотря на паузу, он не спешил говорить, он всё так же ждал ответа.

— Я бы предпочла уехать в деревню, — сказала я тихо. — Поселиться в малом замке, если средств не хватит, то подойдет усадьба без укреплений, главное близко к городу. А там, когда наши отношения с мужем наладятся, я бы хотела заняться хозяйством… родить детей.

Он слегка наклонил голову, будто прислушиваясь к словам, и в его взгляде промелькнуло что-то вроде сожаления.

— Увы, леди Форш, — произнёс он почти мягко, — мы лишь можем желать. А Корона всегда забирает тех, кто ей нужен.

И когда я почувствовала лёгкий страх и неловкость от его слов, холодная волна пробежала по моей коже, оставляя за собой след из мурашек.

Он снова наклонился ближе — настолько, что я вновь ощутила его дыхание у самого уха, — и тихо, почти ласково прошептал:

— Возможно, благодаря служению Его Величеству у вас появится шанс… и на замок, и на семью, и на детей, на жизнь, которую вы заслуживаете.

Музыка смолкла, танец подошёл к концу, а я всё ещё стояла в его руках — словно уже не принадлежала себе.

Следующий день стал для меня настоящим кошмаром.

С самого утра по залам и коридорам, по кухням и галереям, между слугами и придворными, словно цепная реакция, разлетелся один и тот же шёпот — моё имя.

«Подлая сестра», «разлучница», «она прельстила самого герцога» — всё это звучало с каждой стороны, стоило мне только сделать шаг.

Я видела, как женщины склонялись друг к другу, прижимая веера к губам, мужчины обменивались понимающими усмешками, а молодые служанки опускали глаза, когда я проходила мимо. И все как один отводили от моего взгляда глаза.

Я ужасно злилась на герцога Терранса, хоть и понимала, что вся вина герцога заключалась лишь в том, что он был внимателен, слишком внимателен ко мне накануне.

Но в устах двора всё превратилось в грязную историю: герцог Терранс не привёз жену, потому что развлекается с её сестрой.

Слухи росли и множились, как сорняки, и никто не мог мне подсказать, как избавиться от этого поля.

Даже момент, который должен был стать для моего мужа вершиной его карьеры, — вручение титула барона и нового места в совете, — оказался омрачён. Все взгляды в зале были направлены не на него, а на меня.

Все знали «историю»: будто бы титул и назначение — награда не за службу, а за милость, оказанную герцогу, который «не захотел отпускать меня из дворца».

Я никогда прежде не сталкивалась с такой лавиной сплетен.

Казалось, сам замок дышит этим ядом: шёпот за дверьми, приглушённый смешками, взгляды, скользящие по спине. Стены замка давили на меня — холодные, гулкие, как будто пропитанные недоверием и предательством.

Слухи росли, множились, превращаясь в бурю, в которой мои слова, моя честь и даже правда не имели ни малейшего значения. Оправдаться было невозможно — никто не хотел слушать.

А я… я не видела смысла в том, чтобы пытаться кому-то доказать правду, если даже мой собственный муж не счёл нужным выслушать меня.

А наш и без того шаткий брак трещал под грузом последних событий.

Когда мой муж отправился на ужин — советоваться с теми, кто остался во дворе после ареста лорда Хоммея, — я даже не ждала приглашения. Барон Форш и не думал звать меня. Он был уверен: с такой женой, любовницей врага, никакие шпионы не страшны.

Я осталась одна в наших покоях, слушая, как внизу затихают шаги, как уходит последний слуга. И тогда, не выдержав, я накинула плащ, спрятала лицо под капюшоном и направилась в крыло к герцогу Террансу.

Не ради оправданий — нет. Я просто хотела услышать правду из его уст. И почему он со всем своим влиянием не заткнул всем рот?

Карл почти не отреагировал на мой внезапный приход: покорно освободил стул для Эвы, подал ей чай, потом так же спокойно вернулся к своим делам. А я влетела в кабинет, едва сдерживая бешеное сердцебиение.

— Как вы могли? — вырвалось у меня. — Вы знали, что люди отреагируют именно так, и всё равно пригласили меня на тот танец! А теперь, вы просто игнорируете слухи!

Его лицо оставалось спокойным, почти невозмутимым.

— Кто бы поверил, — ответил он спокойно, — что ваш муж сам получил эту должность?

Я прижала ладонь к рту, не сразу поверив услышанному.

— Боже мой… — шепнула я. — Вы не просто знали — вы это и планировали. А как же ваша жена? А как же я? Неужели не было другого варианта? Вы могли… открыть всем правду про мой дар?

— Вас бы убили, — тихо произнёс он, и в этих словах не было ни жестокости, ни сожаления — лишь сухой расчёт. — А моя жена, пока я не найду всех заговорщиков останется в замке. Там ей эти слухи не навредят.

Я опустилась на стул, пытаясь отдышаться, чувствуя, как кровь стучит в висках.

— Король знает о вашем обучении, он знает, что вы можете не только найти яд в бокале, но и найти лучшее решение. Он надеется развивать вашу силу. Людвиг хочет использовать ваш дар, чтобы находить верные решения, которые не будут приводить к опасности. И мы не можем рисковать вашей жизнью. — сказал герцог не отрывая взгляд от бумаг.

— Оливия, вы же не вчера родились? — он посмотрел на меня с ухмылкой. — Все понимают как это работает. И очень часто, мужья сами не против. Вы же понимаете, как работает система? — он встал и пошел мне навстречу.

— Короли, герцоги, даже графы никогда не выберут в любовницы принцесс, дочерей герцогов и графов — много проблем с семьей, их попытками повлиять на политику. Крестьянки, служанки — не интересно. Лучшие любовницы при дворе — жены мелких чиновников. И умные мужья часто «закрывают глаза» на увлечения своих жен, а взамен получают титулы, земли, продвижение.

Я смотрела на него с широкими глазами, полными удивления и шока.

— Вы далеко не единственная с такой судьбой. Вы просто слабая в глазах сплетников, пока ещё слабая, и они считают, что могут говорить о вас. Если хотите, я назову вам имена других таких любовниц при дворе? И в отличии от тех дам, вашу репутацию потом можно будет отмыть.

Всё это время я мечтала о скромной жизни в деревне, о доме и детях, о том, чтобы забыть дворцовые интриги. И вот — оказалось, что все мои планы были просто предметом лёгкой насмешки в чужих устах.

— Оливия, — сказал герцог и внезапно взял мои руки в свои. Его прикосновение было тёплым, но в нём угадывался властный тон. — Поверьте, всё будет хорошо. Ваша служба не займет много времени, а потом вы получите всё, о чём мечтаете.

— Немного времени? — прошипела я, не веря ни слову. — Вы, наверное, смеётесь: как долго продлится ловля шпионов? Годы?

— Я надеюсь мы управимся быстрее. Я бы хотел, чтобы вы отложили некоторые свои планы, которые могут помешать делу, — сказал он ровно.

— Я рекомендую воздержаться от близких отношений с мужем пока мы не разберёмся… но если соблазн велик — на столе есть средство. Его величество может расстроиться если что-то пойдет не по его плану. А вообще, я могу сам поговорить с вашим мужем. — сказал он, вопросительно приподнимая бровь.

— Обойдусь без вашего вмешательства. И с мужем, и со сплетнями я справлюсь сама.

Я стояла с раскрасневшимися от гнева щеками, униженная и раздосадованная. Моя первая, почти животная мысль — разбить склянку об его стол. Крикнуть, что я не слабая и не заслужила такого отношения! Но вместо этого я схватила флакон и выскочила из кабинета, так что дверь захлопнулась за мной громким стуком.

Вторая жизнь. Граф Дюк. Пир в честь Карла Великого

Граф Дюк вошёл в общий зал, где уже гремела музыка и звенели кубки. Воздух был наполнен смехом, ароматом различных блюд и специй, разбавлен легким шлейфом духов и трав, а на полированных стенах отражались отблески факелов и свечей, мерцающих в ритм танцующим парам.

Мужчина задержался у столов, не сколько из-за жажды или голода, сколько ради храбрости. Один глоток — и терпкая жидкость согрела горло, будто помогая сдержать раздражение, которое вызывало само присутствие герцога Терранса.

Бывший друг.

Феликс, как всегда, продолжал совершать одну ошибку за другой, и Дюк, наблюдая за ним, не мог решить — раздражает ли его эта самоуверенность герцога, или виной всему жгучее чувство разочарования в его характере.

Герцог сидел в центре зала, за столом для знати, укрытый от всеобщего внимания балдахином, свисающим с потолка, он был окружён представителями делегации, и с привычной лёгкостью играл роль души компании. Измотанный, но безупречный, он переворачивал свой кубок, демонстрируя крепость духа и — не в меньшей степени — печени. Под общий смех гостей он поднимал бокал снова и снова, словно принимая вызов каждого в этом зале.

Если бы Дюк не знал Феликса так близко, он бы, как и остальные, поверил в эту беззаботную браваду.

Граф Дюк прекрасно слышал шелест дамских голосов, тот самый особенный шепот, что пронизывает любой приём, — сладкий, как виноград, и ядовитый, как змеиный укус.

— Его жена словно ошейник, — прошептала одна дама, лениво обмахиваясь веером. — Её нет, и он наконец-то счастлив, словно время повернулось вспять.

— Если боги будут милостивы, герцогиня пролежит в постели ещё недельку, а то и вовсе уедет в родовой замок — добавила другая с лукавой улыбкой.

— Что вы, что вы! — захихикала третья. — Я не желаю ей зла, лишь крепкого здоровья.

Вздыхали дамы, поглядывая в сторону Терранса с почти священным восхищением.

Дюк слушал, не вмешиваясь, с ледяной вежливостью, за которой скрывалась скука и горечь. Мужчины обычно и не придавали значения женским распрям, было бы леди чем заняться, остальное не важно. Но он слишком хорошо знал этих женщин — их злословие служило им приправой к еде, отдушиной в собственных несчастных браках.

Он перевёл взгляд на Феликса. Тот стоял в окружении гостей, уверенный, как всегда, блистал в своём привычном образе. И Дюк усмехнулся. Нет, счастливица здесь не герцогиня. Счастливчик — он. Терранс. Как всегда.

Леди Бриджит уже начала наступление — опытная, уверенная, с тем самым коварным блеском в глазах, от которого многие мужчины теряли голову, она шла к нему, к Феликсу. Дюк, наблюдая за ней издалека, с трудом верил, что когда-то и сам был под чарами этой женщины.

Она приблизилась к герцогу, словно кошка — мягко, но с явным намерением. Ткань её платья чуть дрогнула, открывая ровно столько, сколько нужно, чтобы приличие спасало от осуждения, но не от воображения. Её ресницы трепетали, как крылья бабочки, а голос звучал тихо, тягуче, будто соткан из шелка и обещаний.

И вот — герцог подаёт ей руку. Дюк машинально сделал глоток, наблюдая, как Терранс ведёт её в танце. Его ладонь опускается чуть ниже дозволенного, движение — на грани дерзости. Он склоняется к ней ближе, чем требует этикет. Всё вроде бы в рамках приличий, но каждый их шаг, каждый поворот тела просто кричит — всё это не так невинно, как кажется.

Дюк сжал губы.

В его глазах герцог поступал глупо. Не стоило соглашаться на эту игру, затеянную по наитию его молодой жены. Феликс должен был понимать, что за любую его «мнимую» слабость придётся платить ей.

Герцогиня толком не освоилась во дворце, она, возможно, просто не знала, с какими последствиями ей придется бороться в этом самом зале. У Оливии просто нет опыта, она не знает силу дворцовых сплетен. Особенно, когда весь двор увидит, что влиятельный муж к ней охладел.

И вдвойне тяжело ей будет, если окажется, что её подозрения — не более чем домыслы и тень, отбрасываемая чужими сплетнями.

По мнению графа, мужчина должен был выслушать жену, а не соглашаться с ней во всём. Хороший муж — тот, кто не позволяет жене идти на поводу у эмоций, кто удерживает от поступков, о которых потом придётся пожалеть.

Муж должен был защитить её, даже если девушка сама не осознаёт, что нуждается в защите, а не ухудшать её положение при дворе.

Вторая жизнь. До танцевального вечера. В кабинете герцога.

Если герцог не был занят делами, связанными с безопасностью короля или хлопотами вокруг делегации, он неизменно приходил ночью ко мне в спальню.

Обычно он навещал меня, когда в замке уже стихал шум: слуги расходились по своим покоям, стража занимала посты, стихали шаги в коридорах. Муж входил тихо, всегда через смежную дверь, которая разделяла наши спальни.

Это стало своеобразной традицией. Очень часто я уже спала или просто нежилась в постели, когда ко мне приходил супруг. Иногда я говорила с ним сквозь дрему, иногда понимала, что он в комнате, лишь когда чувствовала тепло его тела, обнимающего и согревающего сонную меня.

А иногда я засыпала до его прихода, не имея возможности перекинуться и парой слов. Но след на подушке, цветок на тумбочке, бокал на столе, а иногда записка, что-то всегда свидетельствовало о его присутствии. Я знала, что он почти каждую ночь бывал в моей спальне.

И вот, в ночь после бала, после его спектакля под названием «измена», смежная дверь между нашими спальнями легонько открылась.

Я уже лежала в кровати с книжкой в руках, я читала не так внимательно как хотелось, беспокойство и сомнения мучали меня, а сюжет книги утекал сквозь пальцы. И когда я увидела мужа, я даже поленилась запомнить номер страницы, быстро захлопывая издание.

Герцог пришел ко мне, переодевшись, в одной рубашке и лёгких штанах. На лице его сохранялось привычное спокойствие и уверенность, но в каждом движении сквозила редкая для него расслабленность и плавность движений.

Я поспешно вскочила, чтобы налить ему воды — слишком уж хотелось услышать новости вечера. Он подошёл ближе, облокотился о стену у кровати, притянул кубок к себе и сделал несколько глотков прямо из моих рук, он подтащил меня к себе, усадив на колени. Его пальцы мягко скользили по моим волосам, массируя кожу головы.

— У тебя странные мысли, — прошептал он мне на ухо, и в голосе его звучала улыбка. — Извращённый ум. Не перестаю удивляться, как у такой простой, домашней девушки может быть фантазия, достойная лучших шпионов дворца.

У меня был готов ответ — дерзкий и честный. У меня был учитель: прагматичный, иногда жестокий, но по-своему справедливый. Я повернулась к нему, и на миг просто замерла. Впервые за всё время новой жизни, мне казалось, что я видела его без маски — без холодной строгости, без привычного надменного спокойствия.

— А ещё больше меня удивляет твоя решимость рисковать, — тихо произнёс он, заправляя прядь моих волос за ухо. Его пальцы скользнули по коже у виска, легким, почти невесомым движением, от которого мне стало чуть тяжелее дышать.

— Мне кажется, некоторых событий не избежать, — ответила я, стараясь говорить спокойно, хотя сама слышала дрожь в голосе. — Лучше использовать их в своих целях, чем ждать и бороться.

Он посмотрел на меня с таким внимательным, почти изучающим любопытством, что мне вдруг захотелось отвести глаза, разорвать этот слишком прямой, слишком откровенный зрительный контакт.

— Да, — сказал он наконец, чуть усмехнувшись, — но я всё ещё поражаюсь тому, что творится в твоей голове.

Я не заметила, как его рука скользнула мне за плечо, потом он уложил мою голову себе на грудь. Сам он устроился на кровати с какой-то ленивой естественностью. От его тела исходило тепло, а руки пробуждали знакомую дрожь в моём теле.

— Я лишь предложила выход, — сказала я, тихо поднимая голову с его груди. — Разве вам не кажется, что мой план… интересный?

В его глазах промелькнула тень улыбки, но я видела — за ней скрывалось беспокойство. В памяти всплыло другое воспоминание: та самая наша ссора, когда я в прошлой жизни злилась на него за то, что он использовал сплетни обо мне ради высшей цели.

— Граф Дюк долго пытался меня отговорить, — напомнил Феликс, почти устало. — И, пожалуй, в чём-то он был прав.

Феликс провёл рукой по моим волосам и добавил уже мягче:

— Оливия, я согласен с Дюком. Я — твой муж, и моя обязанность — защищать тебя от слухов, а не подбрасывать им повод. Особенно сейчас, когда ты во дворце, а не в родовом замке, под защитой высоких стен.

Он замолчал, глядя куда-то мимо меня, словно сам с собой спорил.

— Слухи разносятся по дворцу слишком быстро, — произнёс он наконец. — Раньше я и не задумывался каким сокрушительным может оказаться слово. Я бы хотел тебе это запретить.

Я чуть приподнялась, заглядывая ему в глаза.

— Но не запретил же?

Он задержал дыхание, словно не ожидал этого вызова, а потом коротко ответил, глухо, почти шепотом:

— Не запретил. Но стоило.

— У вас, как я вижу, нет других идей, кроме моей, — сказала я, приподнимаясь. — Можно, конечно, на протяжении пяти лет искать по одному шпиону в год… а можно позволить им самим сделать свой ход.

Я поднялась чуть выше, я опиралась ладонью на его грудь. Его рубашка была расстёгнута, под пальцами я чувствовала ровное, тяжёлое дыхание. Не знаю, какие именно чувства посетили меня в этот момент — раздражение, упрямство или желание доказать, что я не просто пешка в его игре. Но подбородок сам взлетел вверх, и эмоции заставляли меня наставлять и требовать, чтобы он признал мой вклад.

Я смотрела на него сверху вниз, с видом победительницы, и всё ждала — хоть тени одобрения, хоть слова, подтверждающего, что без меня он бы не додумался до этого.

И когда молчание затянулось, я чуть сильнее надавила ладонью на его грудь, прижимая его к постели, словно хотела вырвать это признание силой.

Он двинулся внезапно, быстро, как хищник. Одним движением перевернул нас, и я оказалась под ним — спиной в подушках, зажатая между его руками. Всё произошло так стремительно, что я даже не успела выдохнуть. Его тело нависало надо мной, тяжёлое, тёплое, не оставляющее пути к отступлению.

Он смотрел прямо в глаза, с тем холодным интересом, от которого внутри разливалось тепло по телу.

— Да вы, кажется, не в себе, — сказала я, стараясь не выдать дрожь в голосе.

— Явно пир выдался удачным, милорд, — добавила я, приподнимая уголок губ.

— И всё же, Оливия… — произнёс он, глядя на меня с откровенным интересом, — ты не ревнуешь? Не хочешь знать, как именно прошёл мой вечер с леди Бриджит?

Его голос был спокоен, но в нём проскочила тень насмешки — как-будто он играл со мной. Я попыталась оттолкнуть мужа, но его руки сомкнулись крепче, не позволяя вырваться. Он держал меня так, что я просто не могла отодвинуться от него.

— А должна? — ответила я, пытаясь сохранить спокойствие, хоть сердце стучало всё быстрее. — Вы бы хотели, чтобы я ревновала вас?

Он чуть прищурился, и я заметила, что его улыбка дрогнула.

— Знаете, — продолжила я, стараясь, чтобы голос звучал легко, — я больше интересуюсь практическими вопросами. Например, как вы объяснили леди Бриджит свой интерес и свои… требования к её поведению на балу? Или как сообщили графу Дюрану, что он едет на юг без молодой жены? Сказали ли вы ему, что подозреваете леди Эльну в преступлении?

Феликс не ответил — на мгновение его лицо стало напряжённым, будто я вырывала силой у него знания, которыми дорогой супруг не хотел делиться.

Я воспользовалась паузой, приблизилась — настолько, что чувствовала его дыхание у своей шеи, и шепнула почти неслышно, касаясь губами его уха:

— В моей голове слишком много дел и мыслей, — прошептала я, прикусывая кончик его уха. — Просто у меня нет времени на ревность.

Он затаил дыхание, и я едва слышно добавила, играя с ним:

— Так вы хотите, чтобы я ревновала вас, милорд?

Герцог смотрел на меня, и я не могла прочесть ответ в его взгляде — в нём смешались спокойствие и что-то более глубокое, опасное. На миг время будто остановилось.

А затем он наклонился и нежно коснулся губами моего живота. Тёплые пальцы осторожно приподняли край лёгкого ночного платья, его руки скользили по моим ногам, он касался моей кожи так мягко, что от каждого движения мне становилось тяжело дышать.

Сердце стучало в груди, но его биение отозвалось в каждой клеточке моего тела. У меня шумело в ушах, словно вся кровь прилила к моему лицу, щёки горели.

Я уже не могла думать — мысли таяли, уступая место лишь ощущению его близости, тепла и уверенности в каждом движении. Его руки все так же поглаживали мои бедра, мешая мне мыслить здраво и анализировать ситуацию. Когда его губы вновь коснулись моей кожи, я непроизвольно выгнулась, не в силах сопротивляться желанию.

— Да. Я бы хотел. — прошептал он, не отвлекаясь.

Я уже была так сильно увлечена процессом, что едва услышала его негромкий, неразличимый ответ, и смысл слов растворился в моем стоне.

Уже на следующий день после пира я узнала всё — из разных уст, в разных комнатах: от сплетников, мнимых доброжелателей и просто тех, кто готов разносить любую новость, лишь бы услышали их голос.

Говорили, что на прошедшем балу герцог Терранс пил много — слишком много для человека его положения. И не без помощи товарищей и гостей из делегации: кто-то подбадривал, кто-то хвалил, кто-то просто не давал возможности увильнуть. Герцогу, мол, было неловко отказывать, и он пил с достоинством, как подобает мужчине чести.

А потом — как всегда бывает в таких историях — нашлась причина для новых пересудов. В миг скуки и лёгкой тоски по женскому вниманию к нему подошла леди Бриджит.

Её осиная талия и тщательно уложенные волосы, лёгкий невинный румянец, придававший лицу свежесть, и декольте, держащееся, казалось, лишь на честном слове — всё это, по словам очевидцев, не могло остаться без мужского внимания.

Говорили, что бывшая пара долго беседовала «мило», как уточняли особенно ехидные наблюдатели, а затем они закружились в медленном танце. Танце, где границы приличия таяли быстрее, чем свечи догорали в зале.

И всё же даже этим вечер не закончился. Леди Бриджит, как сообщали наблюдатели с особым наслаждением, подвернула ногу, а благородный герцог, разумеется, вызвался проводить её к месту отдыха.

Сплетники были довольны. Им хватило пищи для разговоров на неделю вперёд.

И, казалось бы, для всех разумных людей должно было быть очевидно — подобные слухи лучше скрывать от жены, «во благо бедняжки». Но за этот день меня навестило больше десятка особ. Едва я успела допить утренний чай, как двери начали открываться одна за другой — одни приходили с участием, другие с любопытством, третьи просто из любви к сплетням.

Кто-то, с видом прожившей жизнь и видавшей всё наставницы, говорил с сочувствием:

— Не переживай, дорогая. Все мужчины изменяют. Любовница — она, а ты жена, и в этом твоё преимущество.

Другие, напротив, пытались с особым рвением помочь — обещали объединиться, чтобы «вырвать с корнем» леди Бриджит из дворца. Судя по рассказам, за утро бедная дама трижды не смогла донести свой бокал до стола, неизменно натыкаясь на плечо какой-нибудь решительной супруги, спешащей защитить мою честь и всех благовоспитанных жен.

Некоторые приходили «пожалеть» меня, но уже через минуту говорили о собственных несчастьях: о мужьях, любовницах, предательствах. Я слушала и понимала: в этом замке верный супруг — редкость, почти миф, а чужое горе — лучший повод для дружбы.

И вот, кто бы мог подумать, что именно слухи о неверности мужа сблизят меня с женщинами двора куда больше, чем любые вышивки, чайные посиделки и учтивые разговоры о погоде.

Всю неделю я избегала мужа в общественных залах. Ходила тихая, поникшая, а образ оскорблённой, но благородной жены удавался мне слишком хорошо.

Подколы недоброжелательниц уже изрядно мне надоели — как и шепот по углам, который тянулся за мной. Я сдерживалась из последних сил, чтобы не начать отвечать тем же.

Одну из этих дам я могла бы легко приструнить — намёком на свой статус. Другую — запугать парой жарких, но правдивых фактов о самой даме, фактов, добытых мною ещё в прошлой жизни. На третью можно было прикрикнуть без опасений. А четвёртую, будь у меня хоть немного меньше самообладания, я бы просто выслала из дворца под благовидным предлогом.

Но я терпела. Я лишь опускала глаза, смотрела на носки своих туфель и молчала.

Молчала и ждала.

Как же я устала ждать.

Герцог предлагал всё прекратить — просто появиться со мной на ужине, и одним этим жестом уничтожить слухи. Но я не хотела сдаваться. Я верила, что мой план сработает, что всё это не зря.

И теперь, спустя несколько дней, я начинала сомневаться.

Может быть, я действительно ошиблась.

Может, пора признаться Феликсу, что мой замысел не так остроумен и успешен.

Тем более мне не нравилось, что за герцогом всё сильнее закреплялся статус дамского угодника и изменщика. И этот последний факт, раздражал меня всё сильнее, пробуждая во мне желание защитить своё.

Однажды в парке ко мне подсела леди Эльна Дюран.

Я сжала пальцы в кулаки, ногтями впиваясь в ладони — лишь бы радостной улыбкой не выдать себя. Что-то мне подсказывало, что это не просто жалость и дружеское участие.

— Мы не часто общались, — начала она со скромной любезностью, — но вы всегда были так вежливы и милы со мной.

— О, только не говорите, что вы тоже пришли пожалеть меня из-за поступков моего мужа, — ответила я, опуская глаза, изображая грусть и усталость.

— Нет-нет, что вы, — мягко перебила она, чуть склонив голову. — Мы просто решили… поделиться и с вами.

Молодая девушка присела рядом осторожно, будто она боялась запачкать платье, на самый край лавочки.

— Мы? — переспросила я, не сдержав любопытства.

А в голове пронеслось:

«Давайте же, леди Эльна, назовите имена.» — я была уверенна, что она просто жертва этой ситуации, и в её участии я сомневалась, но вот другие участники.

— Дамы двора, знатные леди… — улыбнулась она чуть шире, чем следовало. — Мы все поддерживаем друг друга. Мы женщины должны помогать друг другу в этом не простом мире.

Леди Эльна ловко уклонилась от моего вопроса.

— Спасибо, — ответила я, стараясь говорить ровно. — Я и правда получила много поддержки от женщин в последние дни.

— Знаете, — начала леди Эльна, слегка понизив голос, — у стены в конце городского парка есть одно особое место.

— Стена плача? — уточнила я.

— Нет, — покачала она головой. — Это неправильное название. Место называют стеной женских слёз. Говорят, если прийти туда в определённый час, рассказать о своих невзгодах и оставить дар… то колдунья, если сочтёт подношение достойным, — она сделала ударение на последнем слове, — решит вашу проблему.

— Но стена длинная, — заметила я, стараясь звучать естественно, хотя сердце уже билось быстрее. — Там много ниш и участков, посвящённых павшим воинам и потерянным возлюбленным. Как понять, что именно меня услышат?

Леди Эльна наклонилась ко мне ближе, так что край её платья коснулся моей руки.

— Вам нужен тот участок, где стоит статуя влюблённой девы, — прошептала она. — В самой стене есть фальшивый кирпич. Туда вы должны положить письмо и дар. После — обратитесь к богине. Помолитесь и поделитесь с ней своей болью. Просить лучше днем, забирать поздно вечером.

Я чувствовала, как тон её голоса будто меняется, из дружелюбного в чуть торжественный, возбужденный и нервный.

Леди Эльна резко поднялась. Её ладонь легонько коснулась моего плеча, словно благословляя или предупреждая.

— Мне помогло, — сказала она тихо, но уверенно. — Все говорят, что муж теперь смотрит на меня с нежностью.

Графиня Дюран взглянула на меня сверху вниз, глаза блестели нежностью и заботой.

— Я правда хочу вам помочь… но больше ничего сказать не могу, герцогиня.

Леди Эльна изящно поклонилась и поспешила прочь, растворяясь среди деревьев, оставляя за собой легкий аромат весенних цветов.

Договориться с мужем оказалось куда сложнее, чем я ожидала.

Феликс, который без колебаний поддержал мой план при дворе и с готовностью согласился терпеть слухи, шёпоты и косые взгляды, теперь, когда дело дошло до действий, словно превратился в каменную стену. Он и слышать не хотел о том, чтобы я отправилась в город одна — даже ради высшей цели.

Он упорно не признавал очевидного: все эти косые взгляды в последние дни обращены были вовсе не к нему, а ко мне, его жене. И поэтому, как мне казалось, я имела полное право сама решать, как лучше поступить.

Я чувствовала — это наш шанс. Возможно, единственный. И позволить ему уплыть было бы непростительной ошибкой.

— Сэр Артур поедет с тобой, — произнёс он тем тоном, который когда-то заставлял целый ряд советников склонять головы и менять решения.

Я лишь улыбнулась, сдержанно и тихо, хотя внутри всё кипело. Артур — верный до фанатизма, преданный герцогу как пес. Он бы отчитался перед герцогом о каждом моём шаге, каждом слове, каждом взгляде. Мы с ним вызвали бы куда больше подозрений, чем если бы я поехала в город с самим Феликсом.

— Эва могла бы сопровождать меня, — осторожно предложила я, заранее зная, что он никогда не согласиться на этот вариант.

И действительно — герцог хмуро покачал головой.

— Ни слова больше об этом, Оливия. Эва не способна защитить даже себя. Как она поможет тебе?

А вот и ещё одно проявление характера давно знакомого мне Феликса — вежливый, спокойный, но непреклонный. Его забота была похожа на железную клетку, обитую бархатом, и чаще всего она простиралась только на тех, кого он считал «своими», — на близких, на семью. В прошлой жизни я тоже знала эту сторону герцога, хоть и проявились эти качества по отношению ко мне намного позднее.

В результате долгого, изматывающего спора всё же было решено: я поеду в город с полным сопровождением. Формально — под охраной и заботой, а на деле — под надзором.

Со мной должна будет поехать Эва, а одним из группы сопровождающих станет Рей.

Но настоящий замысел был совсем иным. Именно Рэй, укрывшись под плащом Эвы, должен был проводить меня в парк. Его присутствие не вызвало бы столько подозрений — в отличие от сэра Артура, чья верность герцогу была известна всем. Рей всё ещё мог выглядеть в глазах придворных «моим человеком».

Парень умел быть незаметным, он скромный, неприметный, сдержанный, он выглядел скорее молодым слугой, чем магом, чьё имя не раз звучало в коридорах дворца. К тому же многим было известно, что я сама приняла его на службу — и что маг прибыл в замок вместе со мной.

Я прекрасно знала — за нами всё равно будут следить.

Разведчики герцога могли оказаться повсюду: продавцы на площадях, уличные музыканты, газетчики, нищие у ворот и даже рыцари, появляющиеся «совершенно случайно» в самых неподходящих местах. Каждый из них мог оказаться глазами и ушами моего мужа.

Но и в этом крылась опасность — ведь каждый встречный мог оказаться не слугой герцога, а шпионом заговорщиков.

Поэтому каждое наше действие приходилось просчитывать с пугающей точностью.

По мощёным улицам, ещё влажным после ночного дождя, шла пара в длинных плащах с глубокими капюшонами, полностью скрывающими лица и фигуры. На первый взгляд — две девушки, служанки богатых и титулованных особ, отстроивших себе дома в лучшем квартале города.

Дом, из которого они вышли, выделялся среди прочих — не пышной отделкой, не золотом на окнах, а размером и тишиной, царящей вокруг. Двор, выложенный камнем, ровная решётка ворот, высокий фасад с большими окнами, согласно последней моде в строительстве, окруженный деревьями, что вообще считалось роскошью для узких улиц столицы.

Теперь же задняя дверь тихо закрылась за двумя фигурами, будто дом сам пожелал отгородиться. Силуэты людей скользили вдоль стен, словно тени, стараясь не задерживаться под взглядами редких прохожих.

Они шли быстро, почти бесшумно, минуя шумные улицы. На перекрёстках уже кипела жизнь — мальчишки разносили хлеб, торговцы расставляли корзины, где пахло рыбой и свежей зеленью, из кузницы слушался звон молотка.

Всё это создавало привычный утренний шум столицы, и на его фоне две фигуры в одинаковых плащах терялись, растворялись, становились частью ритма города.

Сквозь узкие переулки и арки они продвигались всё дальше — туда, где шум постепенно стихал, уступая место шороху листвы и журчанию воды. Каменные дома сменялись стенами старых усадеб, в воздухе чувствовался аромат влажной травы и холодного железа.

Впереди, за очередным поворотом, уже виднелась серая стена города — старая, крепкая, покрытая мхом, и вдоль неё начинался парк.

И только внимательный наблюдатель заметил бы, что шаги идущих слишком разные, движения слишком уверенные. Это не прогулка, не случайное утро двух подруг.

Я шла быстро, укутанная в плащ до самых щиколоток. Я не стала переодеваться в грубое платье горожанки, не сняла украшений, даже оставила кольца на пальцах. Пусть так.

Грабители в столице в этом районе — редкость, а случайные взгляды прохожих вряд ли задержатся на паре фигур в серых плащах.

Зато те, кто должен увидеть — увидят. Колдунья у стены, шпионы заговорщиков, наблюдатели, что прячутся в тенях, — все они будут внимательны к мелочам.

Рей шёл рядом, опустив голову под глубокий капюшон женского плаща. Издали он легко мог сойти за молодую служанку — хрупкая фигура, невысокий рост, мягкий силуэт. Но стоило приглядеться внимательнее — и тайное бросалось в глаза.

В его движениях не было ни тени неуверенности: чеканный шаг, ровная спина, сдержанные движения. И даже напряжение в плечах выдавало мужчину, не привыкшего держать корзину для покупок в руках.

Мы двигались быстро, старались не останавливаться. С каждым поворотом улицы шум рыночной площади отдалялся, уступая место размеренному эху наших шагов. Где-то вдали звонили колокола утренней службы, и на миг мне показалось, что все это ужасно опасно.

Из аккуратного, опрятного домика у дороги вдруг вышла пара — мужчина и женщина, с книгами в руках. Я почти не обратила на них внимания. Мысли уже витали впереди — за перекрёстком, где виднелись первые деревья парка и каменная стена.

Я шла, не замечая ни прохожих, ни уличного шума. Всё внутри было напряжено: какие слова сказать колдунье? Что можно говорить, а о чём стоит умолчать? Какую роль сыграть? Притворяться наивной глупышкой не имело смысла — те, кто стоит за этим, наверняка и так знают, какая я.

И вдруг внутреннее чувство заставило меня поднять глаза.

А женщина, вышедшая из дома, резко повернула голову — и наши взгляды встретились.

— Селия… — сорвалось с моих губ почти беззвучно.

Я не ждала, что она услышит. Но Селия передала книги мужу, быстро, решительно, и уже через пару мгновений стояла передо мной, перегораживая дорогу.

Рей остановился позади, едва заметно переминаясь с ноги на ногу — нервное движение выдавало его волнение.

Селия смотрела на меня с искренней радостью, а я, с трудом заставив себя улыбнуться в ответ, пыталась привести чувства в порядок. И лишь усилием воли удержала лицо спокойным.

А ведь я давно отстранилась от своей семьи. На письма мачехи я отвечала сдержанно — сначала отстранённо, почти холодно. Я не хотела её советов ни о том, как обольстить супруга, ни о том, как вести себя при дворе, чтобы получить больше возможностей.

Позже я отказала и в помощи мужу сестры, когда мачеха намекнула, что в моих силах поспособствовать продвижению господина Форша во дворце. Я была рада, что он там не задержался надолго.

Единственное, чего я не отвергла, — это просьба о деньгах. Герцог щедро выделял мне средства на содержание, и я каждый месяц отправляла часть отцу, в знак уважения, и моей заботы о семье.

Мачеха часто писала о невзгодах Селии — её слабом здоровье, бедственном положении их молодой семьи. В такие месяцы я отправляла больше, делая короткую пометку: для сестры.

Когда в моей жизни наступало затишье, я часто думала о Селии. Хотелось верить, что жизнь дала ей второй шанс, что она не повторила моей судьбы и её брак с Форшем оказался счастливым.

Всё же, как бы я ни старалась, в моей душе оставалось глухое, не отпускающее чувство — тревоги и недоверия. Сначала мы соревновались, недолюбливали друг друга, а потом и вовсе, чувство ненависти поглотило нас. Казалось, что такие чувства не должны легко угасать.

Здесь, во дворце, я всё чаще вспоминала не нашу последнюю встречу в храме, ту, что произошла в этой жизни, а ночь в темнице, из далёкого прошлого.

Иногда мне хотелось увидеться с сестрой: её поведение в храме показалось мне странным, слишком спокойным, неестественным, совсем не похожим на привычные черты характера Селии.

Но страх всегда побеждал. Я боялась повторения истории — боялась, что всё начнётся снова. Поэтому избегала её всеми силами.

И вот Селия стояла передо мной — и казалась совсем другим человеком, почти незнакомкой.

Я вглядывалась в её черты, словно искала следы прошлого — тень грусти, усталость, ту пустоту и боль, что когда-то застыла в её взгляде. Но ничего этого не было.

Её лицо было спокойным, живым, даже светящимся внутренним здоровьем. Кожа — чистая, глаза — ясные. Она выглядела женщиной, которую жизнь не сломила, а сделала сильнее. И я поймала себя на странной мысли: возможно, брак с господином Форшем действительно пошёл моей сестре на пользу.

Селия шагнула ко мне — и, несмотря на мою отстранённость, крепко обняла.

Её ладони обхватили мои щёки, и она долго всматривалась в моё лицо, разглядывала мою фигуру и шею, словно пыталась увидеть всё, что я старалась скрыть: усталость, тревогу, внутреннее напряжение.

Я думала что, от её взгляда не укроется ни одна деталь, ни одна эмоция.

— Я понимаю, как трудно признать, что что-то пошло не так, — тихо произнесла Селия. — Я лишь хочу сказать… из любой ситуации есть выход. Я готова помочь тебе, в любом случае. Даже если твой муж будет против. — Она говорила почти шёпотом, мягко улыбаясь, но её взгляд по-прежнему пристально изучал моё лицо, будто искал в нём подтверждение своим догадкам.

— Мне нужен только твой ответ, — продолжала она, чуть склонив голову. — Одного слова будет достаточно. Ты не обязана рассказывать всё…

Рей, который, в отличие от меня, не испытывал и не переживал от этой встречи никаких глубоких чувств и эмоций, сделал шаг вперёд.

— Вас будут искать, если мы не вернёмся вовремя, — напомнил он многозначительно.

В его голосе звучало то самое предостережение, которое я уже слышала от герцога: если я не появлюсь к назначенному часу, люди Феликса бросят всё и начнут поиски. А поскольку он ясно дал понять всем, что моя безопасность — превыше всего, я не могла подвергать собственный план такой опасности.

В этот момент капюшон Рея чуть сполз, открывая часть его лица, и я успела заметить, как в глазах Селии мелькнул испуг — быстрый, почти панический.

Неужели она узнала в нём человека герцога? И это так сильно напугало её?

Мы заговорили почти одновременно:

— Мне нужно идти, — выдохнула она.

— Мне тоже, — сказала я.

Я говорила с грустью и тревогой, а в голосе сестры звучал, как мне показалось, явный страх. Я взяла Селию за руку и тихо произнесла:

— Я закончу свои дела и обязательно тебя найду.

А потом, не сдержавшись, я поддалась порыву и обняла сестру.

Я шла к парку, терзаемая сомнениями. После встречи с Селией мысли путались, тревога то нарастала, то отступала, я никак не могла привести чувства в порядок. Рэй шёл рядом молча, не задавая лишних вопросов, и это молчание раздражало больше слов.

— Подожди меня здесь, — тихо сказала я, когда впереди показалась каменная стена, увитая плющом.

Он кивнул и остался у дорожки, а я подошла к стене. Камни были неровные, потемневшие от времени и влаги. Я провела по ним ладонью, ощущая холодную, шершавую поверхность старой кладки. И как только, мои пальцы наткнулись на идеально гладкий кирпич, по высоте равный двум рядам обычных камней. А щели вокруг этого камня были чернее остальных — словно за ним скрывалась пустота.

Я обернулась, убедившись, что никто не смотрит, расправила плечи, закрывая собственной спиной участок стены, и осторожно вытащила камень.

Пустое углубление пахло пылью и сыростью. Я вложила туда несколько золотых монет — те самые, на которых слуги герцога нацарапали дополнительные черточки и, на удивление легким движением, вернула кирпич на место.

Я перестала слышать всё вокруг: ни шум ветра, ни звуки природы, ни далекие шаги. Я подошла к статуе влюблённой девы и опустилась на колени, ощущая влажный камень под собой.

Встреча с сестрой расшатала мои нервы, и теперь мой голос звучал спокойно, почти вымученно — будто все силы ушли на подготовку, на сомнения, и уже не осталось ни капли для самой исповеди.

Я закрыла глаза, никакая ложь не пришла на ум. И впервые за долгое время я позволила себе сказать правду, те самые слова и страхи, которые терзали меня в глубине души.

Я заговорила тихо, почти шепотом, обращалась не к статуе, а к самой себе:

— Я… сомневаюсь в его чувствах. — мой голос дрогнул.

— Я не верю, что у него есть любовница. И не верю, что он заинтересован в леди Бриджит… или, может быть, просто не хочу верить. — я исправила себя, вспоминая повод моего визита.

«А что мне ещё остаётся»? — подумала я, криво усмехнувшись. В моей улыбке нельзя было разглядеть ни тени радости.

— Я знаю только одно — для него долг всегда будет важнее. Для него всё — это игра, расчет, стратегия. Он может быть бесконечно предан королю, но рядом со мной он чужой. Холодный. Сдержанный. Как будто со мной, он не может быть открытым и честным, и, наверное, мне стоит опасаться, что со временем он найдет себе опору и поддержку в другом человеке.

Я замолчала, позволяя ветру играть краем моего плаща. Мысли путались, но одна не давала покоя: если в прошлой жизни он не любил жену, как я могу быть уверена, что теперь всё будет иначе?

Старая рана всё ещё болела, не отпуская даже после всех совместных ночей, а холодная статуя будто сама подталкивала к подобным признаниям, заставляла говорить то, что я бы никогда не осмелилась сказать живому человеку.

— Я не прошу любви, — прошептала я. — Только… хотя бы крупицу уважения, доверия. Немного симпатии. Что-то живое, от чего можно было бы начать строить настоящее. Я хочу, чтоб он был со мной откровенен, чтоб он был… со мной.

Слова потонули в воздухе, растворились в нём. Я не ждала ответа. Но леди Эльна сказала говорить, и я решила говорить искренне.

И лишь когда я закончила тишина стала оглушающей. Никакого чуда не произошло — только ветер шевелил листья, и капли росы медленно стекали по мраморному лицу статуи.

Я уже собиралась встать, когда за спиной раздался лёгкий шорох.

— Не вставай, дитя. Не поворачивайся, — прошептал голос, хриплый, сухой, принадлежащий пожилой женщине.

От неожиданности я затаила дыхание.

По спине прошёл холодок — не от ветра, а от странного, звериного чувства опасности, её взгляд коснулся меня между лопаток, выискивая правду в моих словах. Каждая клеточка моего тела напряглась, готовая бежать, но я не смела пошевелиться, позволяя женщине убедиться в правдивости моих слов.

— Тебя услышала и поняла. Завтра, на месте твоего дара, найдёшь флакон.

Где-то за спиной послышались шаги — мягкие, неуверенные, как будто старуха скользила по камням, почти не касаясь земли. Потом звук стих. Я всё ещё сидела, я боялась даже обернуться. Лишь когда убедилась, что вокруг никого нет, поднялась на ноги и поспешила к дому.

— Ну конечно… а чего, собственно, я могла ожидать? — пробормотала я вслух, я обращалась скорее к себе, чем кому-то ещё.

Эва оставалась в неведении, сидела на стуле и следила глазами за моими нервными передвижениями по комнате.

— Ну конечно, — повторила я, прокручивая в голове то утро, когда вернулась из города, забрав зелье.

Вернулась, стоит признать, без происшествий.

То утро, в целом, прошло именно так, как я и предполагала: я дошла до парка, сопровождаемая Реем — и ещё десятками взглядов, скрытых в тени шпионов. Если бы это был мой первый опыт, я бы, наверное, дрожала от страха, но за годы сотрудничества с герцогом моя нервная система стала куда выносливее.

Конечно, я волновалась — пальцы предательски дрожали, сердце билось слишком быстро, — но мой внутренний голос звучал уверенно, напоминая о каждом шаге, о каждом слове, о правильном порядке действий.

Шёл лёгкий моросящий дождь — не столько капли, сколько влажная дымка, повисшая в воздухе. На рынке, откуда доносились глухие звуки, почти не было людей. Парк был пуст: беседки, обычно заполненные людьми, тосковали, и лишь редкие прохожие пробегали по улочкам.

Колдунья, разумеется, не явилась на своё место работы. Да и зачем ей?

Женщина с таким даром, как у неё, нагло прощупала меня своей силой, выискивая в словах малейшую ложь. И удовлетворенная увиденным, она могла быть уверена — зелье дойдёт до своего адресата.

И я в полном одиночестве, без проблем, достала маленькую склянку из тайника в стене.

Как только мы с Реем переступили порог городского дома, я поспешила скрыться в своей комнате. В руках я все ещё сжимала флакон. Рей не мог последовать за мной в комнату, и я, стоило лишь оказаться одной, тихо проскользнула в гардеробную и достала из дамского ящичка небольшой флакончик для духов. Осторожно, почти по капле, перелила в него часть зелья.

Я доверяла магу — но не судьбе. Случайности слишком часто вмешивались в наши дела, ломая даже самые продуманные замыслы.

Кто знает, что ждёт нас в пути?

Если с ним или со мной что-то случится, хотя бы одна склянка, наверняка, достигнет герцога.

Странно, но Феликс в этот раз даже не предложил разделить зелье. Это ведь именно от него, я узнала эту мудрость — не хранить весь сыр в одной бочке. Видимо, в жизни герцога еще не произошел эпизод, благодаря которому, он выучил этот полезный урок.

Конюхи напоили и подготовили лошадей, Рей тоже воспользовался шансом на короткую передышку, перекусил и был готов отправиться в путь.

Было решено, обговорено с герцогом, что маг отправится в королевский замок один, оставив мне возможность перевести дух после тяжёлой миссии, а потом я отдохнувшая смогу последовать за ним.

К тому времени, как я наконец почувствовала себя бодрой и полной сил, дождь лишь усилился. Тяжёлые капли, лениво стекавшие по окнам днём, к вечеру превратились в настоящий ливень.

И вдруг я поняла что, как назло, маг забрал с собой единственную карету, которая была в городском доме герцога.

А на следующий день, разумеется, за мной никто не прислал новый экипаж.

Зато заботливые слуги герцога проявили особое усердие: они настойчиво уговаривали меня не покидать дом в такую непогоду, проводили в библиотеку его сиятельства, зажгли камин и даже отыскали где-то редкие заморские сладости — должно быть, ради того, чтобы скрасить моё вынужденное ожидание.

Я позволила себе разозлиться лишь на третий день — когда тревога и беспокойство начали буквально разъедать меня изнутри.

— И уж что-что, а глупой я никогда не была! — воскликнула я, чувствуя, как злость, наконец, прорывается наружу.

— Вы — самая умная госпожа из всех, что у меня были, — пропела Эва своим мягким, ласковым голосом, стараясь подбодрить меня, и видимо, совсем позабыла, что других господ у неё никогда не было.

— Конечно, — прошептала я, едва сдерживая раздражённый смешок. — У герцога ведь всего одна карета. Наверное, без неё никак: как же он иначе доберётся от своих покоев до зала совета?

Мои слова были едкими и резкими, но в них сквозила усталость. Я слишком хорошо понимала, что делает мой муж. Феликс попросту изолировал меня — от дел, от дворца, отправил подальше от самого центра происходящего.

Моя часть работы была выполнена, и теперь меня оставили в городском доме под надзором всей прислуги, словно под мягким арестом. А он сам, со своими сообщниками и доверенными людьми, доведёт всё до конца без моего участия.

Но я знала, как никто другой: далеко не всё в этом мире идёт по плану. Сидеть здесь, годами пылиться в стенах этого дома, ожидая завершения расследования, которое в моей прошлой жизни так и не подошло к концу, — было бы верхом глупости.

А злость… злость во мне пробудило странное, горькое чувство — ревность к самой себе, к той девушке из прошлой жизни. Воспоминания и ожидания нарисовали передо мной призрачную картину: муж приходит вечером в мои покои, делится со мной подробностями дня, советуется, как с равной. Не прячет свои замыслы, не оставляет меня в стороне, словно бесполезную наблюдательницу.

Я понимала — во мне говорит обида. Возможно, в его поступках и нет ничего дурного. Но разуму трудно спорить с сердцем, когда оно привыкло к теплу, а получает лишь тень внимания.

Вскоре небо прояснилось, ливень закончился, и я, недолго раздумывая, велела своим сопровождающим подготовить лошадей для прогулки. Несмотря на настойчивые попытки моей преданной охраны отговорить меня, мы всё же выехали из дома.

Я нарочно направила лошадь в сторону королевского замка. Полпути мы ехали молча, пока один из людей герцога, заметно нервничая, не заметил, что нам бы пора возвращаться — дескать, слишком далеко от дома.

— Отнюдь, — ответила я с самой невинной улыбкой. — До замка куда ближе, чем обратно. Не лучше ли нам направиться туда?

Спорить со мной было бесполезно. Решение принято, и даже сам король, не смог бы уговорить меня свернуть с намеченного пути.

Дорога к замку из-за погоды и размытой дороги показалась долгой — и это к лучшему. У меня было время остаться наедине с мыслями, отпустить раздражение. По мере того как размеренный ритм копыт убаюкивал, я постепенно успокоилась и начала переосмысливать всё, что случилось в последние дни.

Я поняла: требовать от Феликса полной откровенности несправедливо, когда сама прячу от него правду о своём даре. Так просто не может продолжаться — не должно. Эта мысль, впервые прозвучав в голове, словно стала начальной точкой моих размышлений.

К тому моменту, как замок показался впереди, я уже знала, что делать. Завтра, отдохнувшая и собранная, я пойду к герцогу. Расскажу ему о своём даре — спокойно, без страха — и я попрошу мужа сохранить это в тайне от Его Величества, избавить меня от дальнейшей службы.

А если он примет это, поймет меня… если всё пройдёт благополучно, быть может, я решусь поведать ему и о том, что помню другую жизнь.

Когда я въехала во двор замка, уже смеркалось. Последние лучи солнца тонули за башнями, оставляя после себя лишь алые отблески заходящего солнца на мокрых плитах. Воздух был тяжёлым, влажным, запах сырости и холод проникали сквозь одежду, заставляя меня укутываться в плащ.

У ворот стояли стражники — напряжённые, угрюмые. Никто не спал, не звучали шутки, нервная охрана оглядывалась по сторонам, проверяя прибывших одновременно с нами.

Один рыцарь сжимал копьё так крепко, что побелели костяшки пальцев, другой — то и дело поправлял ремень доспеха, хотя тот сидел идеально. Казалось, никто не находил себе места.

Люди во дворе двигались быстро, но как-то неестественно — с той натянутой поспешностью, за которой скрывается страх. Никто не задерживал взгляд, не здоровался первым. Слуги, заметив меня, почтительно кланялись, но тут же спешили дальше, будто боялись, что их застанут без дела.

Из конюшни доносилось нервное фырканье. Лошади били копытами по камням, мотали головами, их глаза блестели в полумраке — настороженно, почти дико.

Когда мы остановились во дворе, ко мне тут же подбежали двое слуг, чтобы помочь спуститься с лошади. Я позволила им это сделать — ноги едва держали после неудобной дороги, да и платье прилипло к сапогам от сырости.

— Эва, — обратилась я к своей спутнице, — попроси слуг подготовить мне ванну. И сразу иди к себе. Тебе тоже не помешает отдохнуть.

Бедняжка выглядела вымотанной. Я знала, насколько тяжёлым оказался для неё этот путь. Эва никогда не любила верховую езду — в седле она сидела неловко, словно боялась лошадей. И этот страх сковывал её движения, мешал ей двигаться вместе с лошадью, девушка не получала никакого удовольствия от езды.

Пожалуй, сегодня ей досталось куда больше, чем обычно. — отметила я, чувствуя свою вину.

Главному сопровождающему, который уже направился в сторону внутренних ворот, я передала короткий приказ:

— Уведомьте герцога о нашем прибытии. И добавьте, что я также прибыла в замок, но к ужину в общий зал не спущусь. Устала.

Он почтительно поклонился, и я, не дожидаясь ответа, направилась к входу через двор. Казалось, даже мои кости промокли и продрогли. Без горячей воды я, наверное, просто расклеюсь, рассыплюсь на мелкие части.

Проходя по двору, я заметила корзину с овощами, одиноко стоявшую у стены. На ходу взяла одну морковку— яркую, влажную от недавнего дождя — и невольно вспомнила о своей лошадке, что так бережно доставила меня сюда.

Ну что ж… Пять минут ведь ничего не решат, — подумала я, разворачиваясь и направляясь обратно.

Внутри конюшни пахло сеном, влажным деревом и тёплым дыханием животных. Факелы у стены потрескивали, бросая мягкий свет на стойла. Моя кобыла стояла спокойно, опустив голову. Я подошла ближе, чуть поклонилась ей — лёгким движением головы, словно выражая благодарность, — и протянула ладонь с угощением.

— Умница, — прошептала я, поглаживая гладкую шею.

Она приняла морковь с достоинством, лениво жуя, а потом мягко ткнула меня носом в плечо, требуя продолжения ласки. Я улыбнулась — я чувствовала себя так спокойно и хорошо, по-настоящему наслаждаясь жизнью.

И вдруг — тихий, но отчётливый скрип. Деревянная половица, хоть и застеленная соломой, предательски прогнулась под чьим-то весом. Я решила, что это соседний конь шевельнулся, но всё же повернула голову, отвлекаясь от своей лошадки.

— Здравствуйте, лорд Дербиш. Не ожидала встретить вас в конюшне, — произнесла я с лёгкой улыбкой. — Вы у меня ассоциируетесь скорее с теплом библиотеки и запахом старых книг. Надеюсь, не обидела вас этим сравнением.

Я снова повернулась к своей лошади и мягко провела рукой по её гриве.

— Нет-нет, что вы, — поспешно ответил он. — Напротив, я рад вас видеть.

Писарь его величества сделал ещё один шаг вперёд — слишком быстро, слишком близко. Теперь между нами оставалось едва ли полтора шага.

Я всмотрелась в его лицо. Прежней жизнерадостности не было и следа: кожа землистая, под глазами — тёмные круги, а на лбу пролегли глубокие морщины. Синеватая вена под кожей пульсировала нервно и часто, казалось, что он давно не знал покоя. Друг выглядел уставшим, измученным… и чем-то напуганным.

— Я очень рад, что встретил вас именно здесь, — произнёс он, и его рука легла мне на плечо. Прикосновение было грубым, странным — в нём чувствовалось напряжение, словно он пытался удержать моё внимание силой.

— Лорд Дербиш, — я нахмурилась, — вы в порядке? Вам нехорошо?

— Оливия… вам нужно знать, что происходит, — прошептал он, наклоняясь ближе. Голос лорда Дербиша звучал хрипло, почти заговорщически.

Его руки легли мне на плечи — обе сразу, крепко, почти властно. За спиной я ощутила холод дерева: ограждение стойла не давало отступить ни на шаг. На мгновение я почувствовала себя в ловушке. Дёрнув плечом, я попыталась высвободиться, но он не отпустил.

— Что происходит, лорд Дербиш? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, хотя сердце забилось чаще. Его поведение пугало.

— Ваш муж… — он сделал короткую паузу, словно собираясь с духом. — Ваш муж и маги Его Величества устроили настоящую охоту. Охоту на тёмных магов.

Его пальцы вдруг коснулись моей щеки, скользнули по коже — движение было странное, почти ласковое, но от него пробежал холодок по спине.

— Люди вашего мужа получили разрешение короля на любые действия, — продолжал он торопливо, будто боялся не успеть договорить. — Они обыскивают замок, покои господ, даже городские дома. Уже идут аресты. Людей хватают, уводят на допросы…

Я смотрела на него во все глаза, не в силах осознать услышанное. Всё звучало как бред, как нелепая страшилка, рассказанная в полутьме.

— Вы же не думаете, что ваш муж, занимая такую должность, остаётся добрым и невинным человеком? — прошептал он, обхватывая ладонями моё лицо.

Я застыла. Не понимала, чего он добивается — ответа, сочувствия или страха. Его близость была неуместной, а слова — опасными. Но в его глазах пылало что-то такое, что не позволяло ни поверить, ни оттолкнуть его.

— Оливия! — воскликнул лорд Дербиш, и его голос прозвучал почти истерично. — Ваш муж, вместе с магами короля, устроил охоту на таких, как мы!

Он говорил прямо мне в лицо. Его дыхание обжигало щёки, и я почувствовала, как пальцы на моих плечах сжимаются всё сильнее. Он дрожал — не то от страха, не то от ярости — он тряс меня, и каждый рывок будто выбивал воздух из моей груди.

— Лорд Дербиш… — я попыталась говорить спокойно, хоть кровь стучала в висках. — Вы уверены, что всё так однозначно?

— Однозначно⁈ — он тихо рассмеялся, но в смехе звенела боль. — Оливия, нам с вами уже не помочь. Терранс не любит вас настолько, чтобы защитить, чтобы спасти! — прошептал он, и в его голосе было что-то безумное. — Я почти уверен, что вы тоже уже в его списке.

Он притянул меня к себе, обнимая.

Я чувствовала, как холод медленно поднимается от кончиков пальцев вверх, к груди, к горлу — будто тело само пытается защититься, сжимаясь, отступая, скрывая эмоции внутри.

Сердце стучало уже слишком быстро, неровно, болезненно.

Мне хотелось отступить, крикнуть, вырваться, вернуться в городской дом, но тело не слушалось. Я стояла, как загнанное животное, и впервые за долгое время поняла, что действительно боюсь.

Руки лорда Дербиша всё ещё лежали на моих плечах, когда он наконец чуть отстранил меня от своей груди. Его пальцы всё ещё дрожали, но хватка оставалась крепкой — слишком крепкой, чтобы назвать её дружеской. В его взгляде отражалась тревога, такая глубокая, что она тут же передалась и мне, поглощая мои чувства.

Я поймала этот взгляд — и ощутила, как где-то под рёбрами зародился холод, растёкся по телу, стягивая грудь тугой петлёй. Воздуха стало мало. Казалось, каждая клеточка моего тела сопротивляется дыханию. Сердце сбилось с ритма, колотилось судорожно и громко, я слышала биение, эти глухие удары в своей голове.

Ладони вспотели, пальцы слегка дрожали. В висках пульсировала боль, а в груди — пустота, будто внутри меня образовалась дыра, засасывающая всё: и звук, и свет, и разум. Мир вокруг стал размытым, голоса — далекими, как под водой. Я не сразу поняла, что стою, прижимаясь к деревянному ограждению, цепляясь за него, чтобы не упасть.

И вдруг — резкий вдох. Воздух ворвался в лёгкие, обжёг изнутри, и я судорожно выдохнула. Всё вернулось: факелы, запах сена, сиплое дыхание лошади рядом и взволнованный взгляд главного писаря Его Величества.

Лорд Дербиш тревожно оглядел конюшню, словно только сейчас осознал, где мы находимся, и что нас могут услышать. Его глаза бегали от двери к стойлам, к тёмным углам, где копошилась тень. Затем он снова посмотрел на меня.

— Оливия, — сказал он тихо, почти шёпотом, — вы уже давно стали мне близким другом.

Он говорил, озираясь, словно каждое сказанное мне слово являлось королевской тайной. А я стояла, всё ещё ощущая дрожь под кожей и ледяную тяжесть в груди, не зная, что делать дальше.

Я всё ещё боролась с паникой, старалась глубоко дышать, успокоить своё сердце, но каждый нерв во мне кричал: беги. Казалось, моё тело знает, что опасность рядом, даже если разум пытается убедить в обратном.

— Вы можете поехать со мной, — шептал лорд Дербиш, всё ближе склоняясь ко мне, будто боялся, что кто-то услышит. — Правда, я уверен, смогу убедить своих друзей: вы достойны помощи. Есть земли, где магов уважают, где признают наши права… наши привилегии.

Его голос звучал мягко, почти успокаивающе, но каждое слово только усиливало моё внутреннее напряжение. Я видела, как в его глазах вспыхивает то ли фанатичная вера, то ли отчаяние.

В этот момент всё моё существо будто кричало — уезжай! Инстинкт самосохранения звал, тянул прочь: из конюшни, из замка, из этого брака, который принес в мою жизнь только липкий страх, что прилип к коже.

Перед глазами вспыхивали обрывки памяти: Феликс, с холодным лицом, произносит, что найдёт всех тёмных магов. А разум дополнял его речи: «Всех — даже тех, кто кажется невинным. Даже меня.»

Я чувствовала: если сейчас где-то ударит гром или скрипнет половица под ногой, я сорвусь и побегу, без раздумий, без оглядки.

И когда всё моё тело — каждая мышца, каждая эмоция — взывали к бегству прямо сейчас, где-то глубоко внутри тонкий, почти неуловимый голос разума всё же ухватился за нить сомнений. Рациональность, едва слышная, шептала, что нельзя принимать столь безрассудное предложение.

Я всегда беспокоилась о своей репутации. Как может герцогиня — жена уважаемого человека — сбежать неизвестно куда, да ещё с лордом, который не является ни её родственником, ни доверенным лицом мужа? Даже мысль об этом казалась позорной.

И всё же — когда перед тобой стоит вопрос жизни и смерти, разве приличия должны что-то значить? Разве репутация не становится ничтожной тенью на фоне страха? Но я не могла просто взять и отбросить эти мысли.

— Нас встретят… — доносился до меня голос лорда Дербиша, будто издалека. — Нам нужно ехать на север. Придётся пересечь земли вашего мужа…

Слова мужчины терялись где-то на заднем плане, пока в моей голове распутывался клубок мыслей. Начинавшийся с одной мысли о потерянной репутации, а за ней тянулась следующая — потерянное доверие мужа.

Я думала о Феликсе. Он не всегда был со мной мягок. Часто холоден, сдержан, отстранён. Но я не помнила за ним поступков, что причинили бы мне вред. Напротив — иногда его решения, пусть и непонятные, оборачивались неожиданной пользой.

Мысли о нём тихо перетекали в воспоминание о моем решении. По пути в замок, я чувствовала, что приняла правильное решение, я была спокойна и уверена в себе. Я знала, чего хочу. Я решила быть честной, открыть правду мужу — о своём даре, о себе.

Я даже решила не посещать общий ужин, чтобы подготовить свою речь, обдумать правильные слова.

Вспоминая себя — свои привычки, поступки, решения, — я ясно ощущала: желание броситься в бегство, в неизвестность, было мне чуждо. Это не мой путь. Я никогда не пряталась от последствий, предпочитая встретить их лицом к лицу.

Более того я не видела своей вины. Скорее, я бы с большей готовностью предстала перед советом, позволив им вынести решение, в надежде, что закон и здравый смысл восторжествуют, чем как преступница скрываться по лесам.

Следующая мысль вспыхнула тихо, но цепко: Феликс никогда не выносил семейные дела на публику. Он терпеть не мог огласки, особенно той, что могла запятнать репутацию герцогства и семьи. Он не почитал и служителей Ордена Порядка.

Возможно, я могла бы убедить его — не спешить с обвинениями, попытаться разобраться. Всё ещё можно было объяснить. Всё ещё можно было исправить.

Бежать следовало лишь тогда, когда исчезают все легальные пути. Когда мир закрывает перед тобой все двери, только тогда стоит лезть в окно.

Но тело не слушалось разума. Дрожь прокатилась по коже, пальцы заныли, будто от холода, и сердце вновь забилось слишком быстро. Страх в моей голове кричал: уезжай, сейчас, пока есть шанс!

Встать, оседлать лошадь, выехать за ворота — и пусть будет, что будет.

А руки лорда Дербиша всё ещё лежали на моих плечах — словно решётка от клетки, удерживающая меня в узком пространстве. Его прикосновение было якорем, который тянул вниз, к поступку, не свойственному мне… к безрассудству и глупости.

— Оливия, я выезжаю сейчас… вам не о чем беспокоиться. Я вам помогу, — говорил лорд Дербиш, его голос дрожал, будто он сам пытался убедить себя в правоте собственных слов. — Герцог, пока вы были в городе, провёл ритуал по обнаружению Тёмных магов.

Я замерла, вслушиваясь в его слова.

Да, я знала, что люди герцога давно искали способ выявить тех, кто владеет тьмой. Но в моей прошлой жизни эти поиски закончились ничем. Они так и не нашли верного пути.

Но я изменила ход истории… могло ли это повлиять на исследования герцога и магов?

— Имена у него уже есть, — продолжил Дербиш, делая шаг ближе. — Ритуал помог обнаружить людей. Пока вы были в городе, начались обыски — всех, кто связан с силой. У него уже есть список, Оливия, — он повторил это с нажимом, будто хотел вбить смысл прямо в моё сознание.

При этих словах тело снова предательски отозвалось: сердце болезненно сжалось, колени ослабли. Инстинкт кричал: беги! Но разум, словно утопая в шуме, всё же ухватился за сомнение.

Нет… не может быть.

Я сделала шаг назад, с трудом вырываясь из его рук.

Не было никакого ритуала — я знала это. Феликс не стал бы воплощать сразу два плана. Он никогда не рисковал впустую и не разбрасывал людей на несколько задач. Это не в его характере.

Я видела его людей в городском доме — каждый из них был занят слежкой за колдуньей, за стеной с тайником. Они не могли одновременно проводить облавы и ритуалы. Всё это… ложь.

И чем больше я убеждала себя в этом, тем сильнее становилось ощущение, что лорд Дербиш говорит не из желания меня спасти.

Я поняла — лорд Дербиш лжёт.

Если и существовал какой-то список, герцог мог получить его только от колдуньи. Всё остальное — лишь попытка запутать, посеять страх.

И вдруг меня осенило. Это тревожное, паническое чувство — желание броситься прочь, сбежать, не думая — оно не моё.

Я вспомнила леди Лиззи — её редкий дар, что способен был гасить мою силу, вызывая искусственное чувство радости. Тогда я впервые ощутила, как чужая магия может влиять на разум. И теперь происходило то же самое, только наоборот. Не счастье — а паника. Не спокойствие и удовлетворенность — а безумие.

Эта дрожь, это навязчивое желание бежать — всё это чужое. Чужая воля, давящая на мою собственную, заставляющая забыть о логике и рассудке.

Я глубоко вдохнула — выдохнула, резко, с усилием, как будто сбрасывая с себя невидимую пелену.

В одно мгновение шум в голове стих. Мысли прояснились. Я снова чувствовала себя собой. Холодная ясность вернулась — вместе с пониманием: я одна в конюшне с человеком, который, возможно, замешан в заговоре против короля. Который использовал мои эмоции, толкая на преступление.

Мой взгляд быстро скользнул по помещению. Полумрак, редкий свет факелов, тихое переступание лошадей в стойлах. Дербиш стоял близко — слишком близко. Он был выше и сильнее. Он — мужчина.

Бежать и бороться в таких условиях было почти бесполезно.

Дверь, которую он заботливо прикрыл за нами, теперь казалась смертельной преградой. Она заглушит любой крик о помощи. Никто не услышит. А хуже всего то, что никто не знал, что я пошла сюда.

— Лорд Дербиш, — тихо произнесла я, стараясь, чтобы голос звучал мягко, почти умиротворяюще. — Позвольте… я поговорю с мужем. Или… — я сделала лёгкий вдох, притворяясь, будто обдумываю идею, — дайте мне попробовать заглянуть в его кабинет. Мы сможем точно узнать, есть ли этот список. Мы сможем узнать, что известно моему мужу.

Я говорила спокойно, почти шёпотом, будто соглашалась с ним, но каждая фраза была тщательно рассчитана. Главное — не дать ему почувствовать, что я поняла его ложь. Главное — выиграть время.

По его лицу я видела: мои слова ему не нравились. В уголках губ дрогнуло раздражение, взгляд стал жёстче. Он не хотел, чтобы я что-то проверяла. Мужчина хотел, чтобы я поверила.

— Давайте так, — я сделала крошечный шаг назад, чувствуя, как под ногой тихо скрипнула доска. — Встретимся здесь через час. Я попробую узнать хоть что-то. И… — я запнулась, опуская взгляд, будто не решаясь, — возьму с собой важные мне вещи. Есть книга… «Кровь и Дух». Я не могу оставить её здесь. Вы понимаете, о чём я говорю? Она… очень важна.

Я говорила всё быстрее, одновременно пятясь спиной к выходу. Рука уже почти коснулась холодной поверхности ручки двери.

— Да уж… книга пришлась бы нам кстати, — раздался за моей спиной знакомый голос.

Я вздрогнула. Звук прозвучал слишком близко, слишком уверенно. Я медленно обернулась, пытаясь различить говорившего сквозь тени.

— Жаль, что она догадалась обо всём и сбросила магию, писарь, — продолжил голос. За ним последовал низкий, неприятный смех — холодный, пустой, как эхо в гробнице. И в ту секунду всё внутри меня сжалось.

Опасения подтвердились.

Я хотела снова повернуться к лорду Дербишу — но его уже не было в поле зрения.

А резкий, ослепительный всплеск боли пронзил голову — удар пришёлся чуть выше виска. Мир качнулся. Факелы вспыхнули и поплыли, стены конюшни пошли волнами, потолок будто подлетел вверх. Лошади тревожно заржали, но звук доносился глухо, будто издалека.

Я почувствовала, как земля уходит из-под ног, как тьма медленно затягивает зрение. Последним, что я ощутила, был запах мокрого сена — и холод, скользнувший по коже.

А потом — только тьма.

Сознание возвращалось медленно, темнота рассеивалась, и теплый свет постепенно освещал комнату. Сначала я услышала слабый звук — глухой, приглушённый, будто мир доходил до меня сквозь плотную ткань, как если бы я лежала под тяжёлым одеялом. Где-то рядом размеренно капала вода. Слышалось тихое потрескивание дерева, и ветер завывал в щели, пробираясь внутрь холодными порывами. Издалека доносились голоса.

Потом — боль. Тупая, пульсирующая боль, в висках. Я чувствовала, что каждая новая мысль, новый шорох отдавался эхом в моей голове. Я попыталась сделать глубокий вдох— воздух пах пылью, прелым сеном и старыми, ржавыми, металлическими орудиями…

Мне казалось, что я и вовсе не покидала конюшню.

Я присмотрелась внимательнее, сосредоточилась, так, что комната приобрела четкие очертания. Надо мной — потемневшие от времени доски, кое-где прогнившие, кое-где новые отреставрированные.

Ветер завывал так, что приподнимал плохо прибитые доски на крыше, и сквозь эту дыру проникали легкие холодные капли дождя, медленно скользя по полу и стенам.

Я лежала на старом мешке, под боком чувствовалась жёсткая солома.

С трудом поднявшись, я опёрлась на руки — голова закружилась, перед глазами заплясали тени. Снаружи было тихо, слишком тихо. Только ветер хлопал неплотно прикрытой дверью, и где-то вдалеке хрипло застонала лошадь.

Сарай был большой, запущенный, и близко не похож на королевскую конюшню. В углу — бочки, половина пустых, половина накрытых ветхими крышками. На стенах — паутина, старые крюки и остатки упряжи. У стены дверь, которая скорее всего вела в другую комнату.

Я машинально коснулась головы — пальцы наткнулись на липкую, влажную полосу крови у виска. Кожа там пульсировала, словно под ней жила боль, прорывающаяся изнутри. Стон вырвался сам, негромкий — но и этого оказалось достаточно, чтобы привлечь внимание говорящих в соседней комнате.

Раздались шаги. Я попыталась подняться, но верёвки, стягивавшие запястья и щиколотки, не позволили мне встать. Узел был завязан просто, но туго — достаточно, чтобы удержать. Он оставлял немного свободы движения, однако грубые волокна впивались в кожу, вызывая резь и жгучую боль при каждом движении.

Тихий скрип пола заставил меня вздрогнуть. Я подняла глаза — в дверном проёме стоял лорд Дербиш. Его силуэт заслонил тусклый свет, долетающий из второй комнаты сарая. На секунду я подумала, что продолжаю видеть сон.

— Тсс, спокойно, — произнёс он тихо, почти ласково. Его голос звучал мягко, заботливо, но это внимание пугало меня.

Писарь медленно подошёл, присел рядом и осторожно подложил руку мне под спину, помогая приподняться. Я чувствовала слабость — тело не слушалось, голова кружилась, и, несмотря на внутренний протест, я позволила ему поддержать себя.

Из-за пояса он достал флягу и поднёс к моим губам. Металл был холодным, вода — прохладной, с лёгким привкусом железа. Я сделала глоток, потом ещё один — горло сжалось от боли, но жажда пересилила.

— Вот так, — шепнул он, придерживая меня за плечо. — Тише. Всё уже позади.

Он достал из внутреннего кармана платок, пропитанный какой-то жидкостью, пахнущей травами и спиртом, и осторожно коснулся раны у моего виска. Я зашипела от боли.

— Потерпите, — сказал он. Наклонившись ближе, он подул на рану — едва-едва, чтобы остудить боль. Его дыхание было тёплым, лицо располагалась слишком близко.

Лорд Дербиш всё ещё сидел рядом, осторожно вытирая кровь с моего лица уголком платка.

— Зачем… — голос сорвался, и я смотрела прямо ему в глаза. — Зачем вы всё это делаете, лорд Дербиш? У вас ведь уже было всё. Хорошая должность при дворе, уважение, положение. Зачем ввязываться в это?

Он на миг застыл, словно не ожидал такого вопроса. В его взгляде мелькнула тень — то ли сожаления, то ли злости. Писарь опустил глаза, сжал флягу в руке, и, когда снова заговорил, в его голосе звучало разочарование.

— Я уже дал тебе все ответы, Оливия, — произнёс он тихо, не поднимая взгляда. — Я думал, ты умнее.

Я моргнула, глядя на него сквозь пелену боли и усталости.

— Я поняла ваш страх, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Понимаю, что с Тёмными магами обращаются несправедливо. Но это ведь не повод…

Он резко поднял голову. В глазах сверкнула ярость, вспыхнувшая мгновенно, как пламя.

— Не повод⁈ — сорвался он. — Оливия, мы — потомки богов! Это не сказки, не выдумки храмовников! Мы — настоящие наследники силы! Такие как мы должны править!

Он встал, нервно прошёлся по комнате сарая, как зверь, запертый в клетке.

— Все эти лорды, эти герцоги… они лишают нас силы! Они не дают нам земли, не делятся властью! Мы, маги, вынуждены довольствоваться вассальными титулами. Должностями, которые нам были пожалованы захватчиками и самозванцами.

Он повернулся ко мне, лицо искажено гневом.

— Они создали Орден, который торгует нашими женщинами! Отдают их в браки нужным родам, чтобы получать от них детей с сильной кровью. А потом используют эту кровь, чтобы сковывать нас заклятиями, лишать силы, подчинять!

Я поняла, что он говорит о магическом браке — о тех союзах, где служители Ордена сами выбирают семьи, обязанные предоставить дочерей. В этом, пожалуй, был свой смысл: ведь так женили в основном дочерей магов, усиливая их род или отдавая в семьи сеньоров. Так или иначе наши семьи были на учёте.

Но я не видела в этом того зла, о котором говорил он. У нас всё равно оставался выбор — не больше и не меньше, чем у других женщин.

Однако спорить с ним не хотелось. Я лишь кивала, молча соглашаясь, позволяя ему думать, что я разделяю его убеждения.

Он вскочил, сжимая кулаки так, что побелели костяшки.

— Ты не видишь в этом несправедливости⁈ Чтобы просто пройти на твою церемонию, мне пришлось платить им! Хотя герцог получил шанс на невесту просто так!

Я молча кивнула.

— Вижу, — тихо ответила я. — Но это… такой порядок.

— Порядок⁈ — он почти выкрикнул. — Порядок, где боги склоняются перед обычными людьми⁈

Он сделал шаг ко мне, и в его взгляде мелькнуло нечто безумное — смесь веры, боли и фанатизма.

— На Севере, за стеной, у таких, как мы, больше прав. Там не прячут свою силу, там служители ложных религий не приковывают цепями магов!

— И какая же там власть у таких как мы? — спросила я, вспоминая строки из книги «Кровь и Дух», где описывались пугающие доктрины северных земель.

Дербиш замер на секунду, потом улыбнулся.

— Абсолютная власть сильнейшего, — сказал он тихо, почти благоговейно. — Мы — высшая раса, Оливия. Нам принадлежит всё, что живёт и дышит.

Он снова поднёс мне кубок, поддерживая за подбородок, и заставил сделать глоток.

— Оливия, — тихо сказал он, — я понял… Это ты, думал, может твоя сестра, но это ты — та, кто провернул время вспять. Это редкий дар. Очень редкий. Тебе будет дано особое место. Там, за стеной, тебе будут рады.

Я смотрела на него, чувствуя, как от отвращения сжимается горло.

— Значит, у меня будет власть и привилегии. — подытожила я спокойным голосом. Лорд Дербиш лишь кивнул.

— Значит, у меня будет право уйти? — спросила я с недоверием. — Тогда почему мои руки связаны сейчас?

Он не отвёл взгляда.

— Ты бы позвала стражу за нами.

— Из закрытой конюшни? — я чуть усмехнулась, чувствуя, как сухо потрескались губы. — Не раньше утра. Вы бы успели скрыться.

— Зачем вы меня везёте на Север? — добавила я, пользуясь его растерянностью. — Или… вы просто оставите меня здесь?

Раздался тихий, насмешливый голос, прерывающий наш диалог:

— О, великая тьма, даже она не купилась на эту ложь…

Я обернулась. Из глубины сарая, вышла женщина. Когда свет коснулся её лица, я замерла.

Ну конечно, Лиззи Сарз.

— Я всегда знала, что ты подлая, — прошептала я. — Как же я могла выпустить тебя из виду так надолго…

Лиззи усмехнулась, она смотрела на меня сверху вниз, снисходительно, почти с жалостью.

— И что из сказанного — ложь? — спросила я, когда девушка подошла к нам достаточно близко.

— У нас действительно есть власть и привилегии за стеной.

— Значит, у вас они есть, — я смотрела на неё с презрением.

— Да, — кивнула она. — Только твоя судьба не столь радужна. Нам нужна твоя сила, Оливия. Ты снова повернёшь время вспять. В прошлый раз наша жизнь сложилась лучше — ты всё испортила, вот тебе и исправлять.

Если получится… если переживёшь это… если тебе хватит сил, — с особым, почти злорадным задором произнесла она, растягивая слова, будто наслаждаясь каждым из них.

— Перестань, — раздражённо бросил лорд Дербиш, всё ещё промакивая моё лицо.

Я попыталась отклониться, но он удержал меня за подбородок.

— Почему вы сами не сделаете это? — выдохнула я. — Вы ведь знаете, как работает магия. Лучше, чем я.

Я посмотрела на лорда Дербиша, стараясь поймать его взгляд. Молча, без слов, я умоляла его сказать правду. Хоть раз — без тайн, без недомолвок.

Он понял. Вздохнул и, не отводя глаз, тихо заговорил:

— Лишь единицы способны вернуть время. И чаще всего — только один раз. Они возвращаются в то мгновение, когда всё можно изменить. Но, Оливия… не все помнят прошлое. У тех, кто не обладает подобной силой, остаются только смутные тени — воспоминания, похожие на сны, на дежавю.

Он опустил взгляд, словно стыдясь признания.

— Я лишь чувствую, — продолжил он, — что некоторые события уже происходили. Иногда вижу их как отголоски, слабые видения. Но редко. Если повезёт.

Он протянул руку, осторожно провёл пальцами по моим волосам и тихо добавил:

— Чем сильнее маг, тем больше он помнит. Но чаще всего даже сильные маги помнят только то, что связано с ними напрямую, только то, что совершили они сами. Например, я точно знал, что отравленная ткань не приведет к успеху, не развяжет войну между Югом и Королевскими землями, только направит герцога по нашему следу. Я эту часть изменил.

Дербиш, всё так же с осторожностью и заботой, помог мне сесть удобнее. Его прикосновение было нежным, но я чувствовала лишь злость и отвращение. Я не знала, зачем он это делает — утешает ли он меня, или готовит почву для большего преступления.

И тут в разговор вновь вмешалась Лиззи. Её голос, холодный и колкий, разрезал воздух, как лезвие.

— Вот лорд Форш, например, аж из дворца сбежал, — сказала она, усмехнувшись. — Слабый маг. Но, видимо, почувствовал, насколько он был несчастлив с тобой.

Она указала на меня, её тон был насмешлив, но в глазах сверкнула злость — затаённая, старая, словно личная обида стояла между нами.

Они оставили меня сидеть на старом мешке с сеном — одну, в полутьме, а сами ушли в другую комнату и через щели ко мне проникал лишь тусклый мягкий свет.

Мне оставалось лишь обдумывать всё, что услышала. Всё, что я теперь знала.

Я понимала: убивать они меня не собираются.

Нет — они слишком дорожат моей жизнью. Они везут меня на Север.

И если я погибну… если вдруг смерть вернёт меня обратно, как прежде, то я вернусь не в день заключения брака, а во двор королевского замка. И первым своим действием, я сдам их герцогу. Сразу побегу к нему, избегая похищения. Я получу шанс исправить всё.

Но если хотя бы часть сказанного ими правда… если действительно я могу умереть навсегда— проверять судьбу не хотелось. Не хотелось узнавать, хватит ли у меня сил на второй раз.

Я обхватила колени, стараясь дышать ровно. Боль в голове немного стихла, но внутри нарастал другой страх. Страх перед Севером.

Я не знала, что ждёт меня там, и именно это пугало сильнее всего. Они говорили, что на Севере у таких, как я, больше прав. Но я читала «Кровь и Дух». Я помнила строки о запретных ритуалах, о попытках вырвать силу из живого мага, о преступлениях против людей.

Я попыталась выбросить эти страницы из памяти — не допуская мысли, что такое может произойти со мной.

Но образы возвращались сами: чертежи кругов, символы, кровь, огонь. И где-то в глубине души я знала — именно ради этого им нужна я.

Мы провели в сарае ещё несколько часов, пережидая дождь, что барабанил по крыше, убаюкивая и раздражая одновременно. С улицы доносился шум ветра и хлюпанье грязи под копытами — должно быть, где-то поблизости ещё стояли лошади, на которых мы сюда прибыли.

За это время я успела многое услышать. Стараясь не шевелиться и не привлекать внимания, я улавливала лишь обрывки фраз. Из их разговора стало ясно: нас ждут люди в горах, сразу за границей герцогских земель. Как только мы пересечём рубеж, я стану полностью в их власти.

И потому мне нужно сбежать — до того, как мы тронемся в путь. Это будет мой единственный шанс.

Я закрыла глаза, стараясь представить, где нахожусь.

Я перебирала в памяти все сараи, которые видела, путешествуя по землям герцога: у мельницы за рекой, у дороги, ведущей в сторону замка, возле старого амбара в холмах.

Но этот… этот был другим. Потолок низкий, доски грубо сколочены, крыша старая. Такого не было в моей памяти.

Когда дождь затих, лорд Дербиш вышел в ближайшую деревню за едой и водой. Он бросил Лиззи короткое указание: до ближайшего хутора меньше часа на лошади — он всё привезёт. Я слышала в его голосе обещание — о скором обеде, но уловила в нём другое: шанс на побег.

Он строго велел Лиззи оставить меня в покое, и эти слова только сильнее раззадорили леди Сарз. Как только дверь захлопнулась за его спиной, блондинка начала метаться по сараю, словно разъярённая кошка: шаг назад, шаг вперёд — пальцы теребили край плаща, волосы выбились из причёски.

Затем она, не сдержавшись, подошла ко мне. Её лицо выражало злорадную яростью.

— Я хотела стать его женой, — прошептала она, испепеляя меня взглядом. — Я бы уничтожила алтарь, положила бы конец этому герцогству. Благодаря мне пали бы эти земли к Его ногам. А ты… ты всё испортила. Дважды.

Она шагнула ближе, и её голос стал холодным и острым, как лезвие меча.

— Скажи мне одно: когда тебе удалось вернуться — именно в тот момент, в день свадьбы — ты думала, что он будет любить тебя, что носить на руках будет? На что ты надеялась?

Не говоря ни слова, она схватила меня за подбородок и заставила поднять голову, мне пришлось смотреть прямо в её глаза.

— Не молчи! — закричала она, голос эхом отскочил от тёмных досок.

Я медленно выдохнула и, не позволив страху выдать меня, ответила ровно:

— Хочешь моих ответов — посади меня за стол и налей воды в стакан.

Её взгляд на мгновение застыл: в нём отражалась и злость, и недоверие. Но затем Лиззи рявкнула, грубо соглашаясь со мной.

Она схватила меня за волосы. Я почти не почувствовала рывка — только тянущую боль в затылке. Девушка потащила меня к крошечному столу у сеновала и швырнула на скрипучую, захламлённую лавку. Солома шуршала под моей спиной, одежда прилипла к коже от сырости. Я не ожидала от неё такой прыти.

— Ну что, рада? Вместо обожаемой любовницы — стала нелюбимой женой, — насмешливо приговаривала Лиззи, ставя передо мной грубый глиняный кубок.

— Налей воды. — я тихо и уверенно настаивала на своем.

А сквозь сырое, холодное платье моё сердце согревала маленькая склянка — вторая половина зелья, всё ещё спрятанная в лифе.

Я сидела на ветхой лавке у стола, где уже лежали заготовки для будущего ужина. Передо мной стояло несколько деревянных кубков — грубых, потемневших от времени, явно местных. В одном из них была вода для меня, а из другого леди Сарз пила что-то по крепче.

Рядом со столом лежали несколько книг и свитков, фляга с водой и небольшая дорожная сумка — всё, что напоминало о той спешке, в которой все участники покинули замок.

Пользуясь паузой, пока похитительница не обращала на меня внимания, я медленно оглядела помещение. Взгляд цеплялся за каждую мелочь — за тени, пляшущие по стенам, за лопату у дальней стены, за массивный плуг, слишком тяжёлый, чтобы сдвинуть его с места, и за другие предметы, оставленные в спешке или разбросанные по сараю без всякого порядка.

И тогда я заметила мешок — из плотной, добротной ткани, аккуратно оставленный у самой двери. Интуиция подсказала мне, что это не просто мешок. Это запас на случай погони — с важными и необходимыми вещами, и приготовили его как раз лорд Дербиш и леди Сарз.

Леди Лиззи мерила шагами комнату, бросая на меня строгие, колючие взгляды. Её движения были нервными, резкими, будто она пыталась скрыть собственное беспокойство. Каждый раз, когда снаружи доносился шум, она подходила к двери и прижимала ухо к доскам, замирая в тревожном ожидании.

Её напряжение, как ни странно, успокаивало меня — я видела, что она тоже боится.

И именно в один из таких моментов, когда леди Сарз была больше занята звуками за стеной, я, нащупав пузырёк с зельем в лифе платья, осторожно достала его. Руки дрожали — к тому же они были связаны, что лишь усиливало мою неловкость.

Я незаметно вылила содержимое в её кубок и уже собиралась спрятать флакон, но он выскользнул из пальцев и с тихим, предательским звоном упал на пол.

Я поспешно закашлялась, стараясь заглушить шум, а затем, громко, произнесла:

— Нет, я не так счастлива в этом браке, как ожидала.

Я сидела так, будто ничего не произошло. Лишь слегка сдвинула ногу, прикрывая пузырёк — надеясь, что позже смогу поднять его, когда представится момент. Но леди Сарз не сводила с меня глаз.

— Что ты там прячешь? — бросила она подозрительно и, прежде чем я успела ответить, девушка резко толкнула меня с лавки. Я упала на пол, воздух со свистом вырвался из груди. Лиззи мгновенно заметила пустой пузырёк и подняла его.

Затем она поднесла пузырёк к лицу, понюхала — глаза её сузились. Потом девушка взяла свой стакан, сделала то же самое.

Злая и взбешённая, утратившая всякое подобие благородства, леди Лиззи дёрнула меня за волосы, заставляя подняться. Её движения были резкими, почти безумными. Она схватила верёвку, стягивавшую мои руки и ноги, и потащила меня обратно к сену. Выругавшись, Лиззи снова обмотала верёвку вокруг колонны и с силой затянула узел, ограничивая мою свободу.

Лиззи медленно прошлась по комнате, возвращаясь к столу. Она взяла в руки кубок и, не спеша, направилась ко мне. Я сидела на полу, не сводя с неё взгляда, стараясь уловить каждое её движение. Внутри всё сжималось от тревоги — я боялась этой непредсказуемости, её резких перепадов между спокойствием и яростью.

— Ты совсем наглая идиотка, — процедила она. — Думаешь, я не узнаю своё зелье?

Девушка снова подскочила ко мне. Удар ногой пришёлся мне в живот — короткий, резкий, и я согнулась, не в силах выдохнуть. Она навалилась сверху, прижимая меня к полу. Со связанными руками и ногами отбиваться было бесполезно.

Лиззи зажала мне нос одной рукой, а другой попыталась влить в рот жидкость из стакана. Я задыхалась, ощущала нехватку воздуха, я отчаянно мотала головой, чувствуя, как жидкость касается губ. Паника вспыхнула внутри, но я всё ещё боролась, стискивая зубы изо всех сил.

И вот, когда я уже не могла больше задерживать дыхание, дверь распахнулась. Лорд Дербиш, только что вернувшийся, вошёл в сарай и со стуком бросил кувшин, мешок с едой на стол.

— Что здесь происходит⁈ — его крик прервал нас, отвлек нападавшую.

Он схватил леди Лиззи за плечи и с силой оттащил от меня. Я судорожно вдохнула, перевернулась на живот, прикрывая рот рукой, чтобы не проглотить ни капли. По моему лицу потекла жидкость — она обжигала кожу, стекая по щекам и шее, оставляя после себя липкий след.

Лиззи вырывалась из рук лорда Дербиша, она билась, словно дикая кошка. Её волосы растрепались, глаза сверкали яростью. Она кричала, что все её планы сорвались — и всё из-за меня.

Когда я с трудом села, опираясь на руки, и посмотрела на неё с гневом, Лиззи зло усмехнулась, будто дождавшись именно этого.

— Думаешь, тебя ждёт хорошее будущее? — прошипела она. — Нет. Тебя либо убьют, чтобы отнять твой дар ради новой попытки, либо заставят родить ребёнка. Одного. Первенца, которому перейдёт твоя сила. Рано или поздно мы научимся управлять твоей силой, и время повернётся вспять вновь. Но ни тебя, ни твоих детей тогда уже не будет.

Она плюнула в мою сторону и, тяжело дыша, отошла в другой угол.

Лорд Дербиш стоял молча, отрицательно качая головой. В его лице читалась усталость — и, возможно, сожаление.

Но почему-то… именно ей, Лиззи Сарз, я снова верила больше, чем ему.

Головная боль, усталость — всё это навалилось разом, будто тяжёлое покрывало. После куска черствого хлеба я больше не могла сопротивляться сну. Слабость обволокла, затянула, заставив забыть о скором побеге, о страхе, о любых попытках спастись.

Холод мучил меня вместе с сыростью, пробираясь под кожу даже во сне. Я снова оказалась в лесу — среди тёмных, влажных ветвей, что цеплялись за подол и развязывали завязки моего платья, словно живые. Ветки стягивали ткань, оголяя спину, и ледяной воздух вонзался в кожу, пробираясь всё глубже.

Сон был странным, вязким, будто соткан из чужих воспоминаний. Лицо лорда Дербиша не исчезало — оно будто преследовало меня, возникало из тьмы снова и снова. Его глаза, его голос, прикосновения — всё смешалось, вытесняя любые другие образы. И меня снова и снова окружала тьма.

Вдруг резкая, ослепительная боль пронзила меня.

Удар холодной силы прошёл сквозь тело, будто во мне разорвалась молния. Я проснулась, не в силах сдержать крик.

Я лежала на животе. На мне сверху сидел человек — тяжесть его тела вдавливала меня в грубую подстилку. Платье было расстегнуто, и по спине жгло так, словно кожа вспыхнула. Боль была такой чистой, такой нестерпимой, что мир вокруг расплывался.

— Он тебя убьёт, — раздался голос Лиззи. Но говорила она не со мной.

— Ему нужен её дар, а не сама герцогиня. Ему всё равно, во что она верит.

Я услышала шёпот — ровный, тянущийся, на языке, которого не знала. Лорд Дербиш склонялся надо мной, его рука с силой прижимала меня к полу. Он тьмой выжигал что-то на моей спине.

Я закричала — отчаянно, хрипло, до боли в горле.

— Да, — усмехнулась Лиззи, наклоняясь ближе, чтобы видеть моё лицо. — Она точно умрёт. Или сойдёт с ума. Её воля противится метке.

Скоро всё закончилось. Боль притупилась, и я снова почувствовала, как проваливаюсь в сон — тяжёлый, вязкий, словно сама тьма тянула меня вниз.

Сквозь этот полусон я услышала, как лорд Дербиш наклонился ближе и прошептал мне на ухо:

— Не переживай, милая Оливия. Мы лишь немного поправим твои взгляды на жизнь. Новые идеи тебе не повредят.

По лицу стекал пот — горячий, липкий, смешиваясь со слезами и кровью. Я чувствовала, как его пальцы медленно зашнуровывают обратно моё платье. Движения были осторожные, почти заботливые, и от этого становилось только страшнее.

Он провёл рукой по моим волосам, пригладив их, как успокаивают ребёнка после кошмара.

А я больше не видела ни комнаты, ни тусклого света факелов, ни деревянного пола под собой — перед глазами была лишь тьма: густая, бескрайняя, всепоглощающая.

Проснулась я с тяжестью в голове — мысли путались, пересекались, не давая покоя. Перед внутренним взором всплывали прочитанные мифы, обрывки воспоминаний о несправедливости Ордена Порядка, ситуации из прошлого.

Один за другим перед глазами вставали образы — король с его снисходительной ухмылкой, направленной на магов, лишённых земель и власти, слабые позиции магов в совете, снисходительное отношение к моему отцу. От этих воспоминаний внутри вспыхивало жгучее чувство обиды.

Я пыталась думать о хорошем — о будущих реформах, о возможности изменить систему образования, ослабить жёсткие законы. Но стоило мне ухватиться за этот луч надежды, как он гас, сменяясь новыми видениями: несправедливые суды, лжесвидетельства, страх, убивающий истину.

Я видела лицо Рея в день суда, в зале герцога. И думала — что стало бы с ним, если бы меня тогда не было в зале? Какое бы наказание обрушилось на бедного юношу? Как легко предрассудки и страх способны вытеснить справедливость?

Эти мысли, сменялись, одна за другой, они превращались в настоящий внутренний бой.

Одна часть меня твердила, что несправедливость можно победить мирным путем, разумом, шаг за шагом — ведь у меня есть власть, слово, влияние.

Я — герцогиня.

Другая же кричала: ты — слабая женщина, а в этом мире только сила решает. Только разрушив старый порядок, можно построить новый.

Головная боль от этого только усилилась.

Я проснулась от глухих голосов за стеной. Запах сена и сырости всё ещё окутывал меня, мешок и пол под спиной давили так, что ломило каждую кость. Пока я медленно приходила в себя, я старалась прислушиваться к каждому звуку, к каждому шороху за стеной.

Из соседней комнаты доносился спор — обрывки фраз, тонущие в шуме завывающего ветра и протяжном скрипе деревянных стен. Лорд Дербиш и Лиззи уже не спали.

— Я вас двоих не оставлю после вчерашнего, — голос Дербиша был резким, непривычно властным. — Ты сама поедешь,.. оставишь письмо, купишь припасов…

— Я не могу ходить по рынку, я — леди, — ответила Лиззи раздражённо, её слова звенели в тишине.

Раздался короткий смех.

— Посмотри на себя, — произнёс мужчина с насмешкой. — Благородной дамой ты была во дворце. И снова станешь ею, когда мы прибудем в Чёрный замок. А сейчас — мы просто горожане, идущие на север.

Раздались торопливые шаги и недовольное женское бормотание — смесь проклятий и жалоб на судьбу. Входные двери сарая захлопнулись с громким хлопком, и почти сразу послышались приближающиеся шаги.

— Как ты? — раздался голос лорда Дербиша.

Он стоял в проёме, всматриваясь в меня с тем странным любопытством, которое больше походило на наблюдение, чем на сочувствие. Его взгляд скользнул по моему лицу, по растрёпанным волосам, задержался на виске.

— Я в порядке, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Голова болит, но это неудивительно, верно? — я указала на засохшую рану у виска. Только причина боли была не в ней — она сидела глубже, где-то глубоко в моём разуме, напоминая о том, что произошло ночью.

— Да, тебе сильно досталось, — спокойно сказал он и, шагнув ближе, помог мне встать, а потом подхватил меня под локоть, поддерживая, когда я чуть не потеряла равновесие. Его прикосновения были неожиданно мягкими и только больше запутывали мои чувства.

Он усадил меня на лавку. Пока я сидела, глядя в одну точку на стене, писарь молча склонился надо мной и развязал верёвки на запястьях, потом — на щиколотках.

— Думаю, сейчас в этом нет нужды, — произнёс он, словно оправдываясь.

Я лишь посмотрела на грубо сложенный очаг в центре сарая, в котором потрескивал небольшой костер. Над ним висел почерневший котелок, из которого поднимался пар с лёгким запахом трав.

— Я готовлю отвар, он поможет унять боль. И всё будет в порядке. — он коснулся своей ладонью моей щеки.

Дербиш осторожно помешивал жидкость, время от времени бросая в неё щепотку сушёных листьев или измельчённые корешки. От трав исходил терпкий, землистый запах, заполнявший старое помещение.

Когда лорд Дербиш поднимал на меня взгляд, в его глазах читались жалость и вина. Он смотрел на мою слабость так, будто я была не пленницей, а существом, беспомощным, нуждающимся в нём, в его заботе.

Я чувствовала, как раздражение медленно поднимается внутри, расползаясь под кожей. Я всегда ненавидела слабость — особенно в себе. Не выносила ощущение беспомощности.

А улыбаться в ответ на этот снисходительный мужской взгляд, в котором часто не было ни капли уважения к равной, — было мучительно.

Мысли о собственной силе, вперемешку с обидой и злостью, будто прошли по телу током. И именно это помогло мне собраться. Это отношение, его жалость, разожгли во мне упрямое желание — доказать, прежде всего себе самой, что я всё ещё сильна.

Я огляделась. В полумраке сарая свет костра дрожал на стенах, отбрасывая длинные тени. И вдруг я поняла: если я хочу жить, если собираюсь бороться — это мой шанс. Может быть, единственный.

Дербиш отошёл к котелку, небрежно повернувшись ко мне спиной. Спиной! Он не видел во мне угрозы — в девушке, которая по самой природе своего рождения была слабее его физически.

План созрел мгновенно: два шага — до черенка лопаты, заботливо оставленного у ограждения, ещё один — к котелку, и за ним — долгожданная свобода.

В одно мгновение я вскочила, подгоняемая стремительным биением сердца. Внутреннее помещение сарая будто расцвело перед глазами яркий красками — резкими, ослепляюще ясными. В груди вспыхнул жар, руки двигались сами собой.

Я схватила черенок лопаты и обрушила удар. Мужчина вскрикнул, схватившись за голову, но я не дала ему ни малейшего шанса прийти в себя — замахнулась снова.

Перед глазами промелькнул урок герцога: беги — второго шанса может не быть. Я рванулась к двери, хватая по пути дорожный мешок, стоявший у порога.

Снаружи оказалась задвижка — я закрыла её и на долю секунды прислушалась. Мне хотелось верить, что я не нанесла лорду тяжелой раны. Я услышала легкий шорох, доносящийся из сарая, и, успокаивая свою совесть, рванула к месту, где должна была стоять телега.

И тут новая догадка сковала меня холодом: они бежали из замка под видом горожан, взяли лишь одну телегу. И леди Лиззи, которая уехала в деревню, увела единственную лошадь с собой. Я выругалась так, как не подобает герцогине, но, к счастью, здесь не было никого, кто напомнил бы мне об этикете.

Огляделась: вокруг был только лес и несколько тропинок, расходившихся в разные стороны. На более широкой виднелись свежие следы колёс — значит, туда и направилась леди Сарз.

Я не знала, как скоро леди Лиззи вернётся — и ещё не была уверена, что она вернётся одна. Мысль о встрече с ней, с их сообщниками или наёмниками на дороге заставила меня поёжиться.

Вместо того, чтобы идти к деревне, по самому очевидному пути, я свернула на одну из узких тропинок, уходящих в горы.

Я бежала, стараясь не оставлять следов на размокшей земле, тяжело, почти невозможно. Грязь цеплялась за подол, сапоги тонули в глине, каждый шаг ощущался так, как будто моя обувь выкована кузнецом из тяжеленного железа.

Я понимала: это не земли герцогства Терранса. Мы были в горах, во владениях графа Дюка, где я ориентировалась куда хуже. Только несколько массивных горных пиков, силуэты которых едва угадывались сквозь туман, помогали мне сохранять направление.

Я была уверена: искать меня будут внизу — у дороги, ближе к деревне или пойдут в сторону равнины. Они решат, что я не рискну идти в горы, и будут правы… этот маршрут не предсказуем и опасен.

Я же шла вперёд, зная: это мой единственный шанс уйти.

Где-то впереди, за скалами, должен быть участок стены прилегающий к герцогству, я приезжала туда, и хорошо знала путь от стены к родовому замку.

Если доберусь до стены — может смогу найти дозорных, смогу обратиться за помощью.

Бежать становилось всё тяжелее. Туман клубился над землёй, стелился между валунами, как живой. Иногда мне приходилось карабкаться по скользким камням, где путь был засыпан обломками породы. Видимость не превышала пары шагов.

Мысли сводили меня с ума. Я понимала — всё это из-за метки. Но где заканчивалось моё, и где начиналось навязанное — я уже не могла различить.

Я замечала, что думаю о лорде Дербише с теплом, что искренне переживаю за него. Его лицо вновь и вновь всплывало перед глазами, как будто оно отпечаталось в моих мыслях. Я соглашалась с его словами о несправедливости Ордена, о судьбе магов… и не могла понять — это я, или след его воли в моём разуме?

Ведь, кажется, я и прежде разделяла эти мысли.

Я всё чаще вспоминала герцога Терранса. Просто пыталась убедить себя, что он — хороший муж. Вспоминала время, проведённое вместе, те редкие, хрупкие мгновения, когда нам обоим было по-настоящему хорошо.

Я повторяла себе, что выбрала его не зря — полюбила за то, что он видел во мне равную, никогда не показывал снисхождения.

Иногда я заставляла себя воображать, что Феликс идёт рядом — тихо комментирует мои решения, советует, как поступить.

Однажды передо мной предстал образ его матери, вдовствующей герцогини. Я получила удовольствие, наблюдая за этой женщиной, так же перелезающей через валуны вместе со мной. И в такие минуты, я замечала, что она такая же измученная, с той же меткой на теле. Я думала, как тяжело ей было жить с этим клеймом… или после, в момент принятия правды…

И вот теперь я начинала понимать её по-настоящему.

В голове роились безумные мысли — о том, чтобы рвануть за стену на территорию диких земель. Я видела, как вхожу в их замок, говорю с правителем, убеждаю его пересмотреть свои взгляды, изменить порядок, помочь миру, в котором магия снова станет благословением, станет доступной и безопасной для всех.

Иногда мне даже казалось, что я могу это сделать — победить или убедить. Мне вот нужно пойти на Север.

Но затем я резко мотала головой, будто стряхивая чужие слова. Вспоминала леди Лиззи и её угрозы, её уверенность, что там для меня будет всё иначе.

Глупости.

Я заставляла себя думать только о дороге — о камнях под ногами, о холодном воздухе и о каждом шаге, который приближал меня к спасению.

К вечеру я наткнулась на пещеру. Я не хотела останавливаться — страх гнал вперёд, — но силы покидали меня, метка пульсировала, сводя с ума, а в этой местности и так было опасно даже днем. Видимость и вовсе сократилась до расстояния вытянутой руки.

Я вошла в пещеру. У самого входа возвышался крупный камень с острыми краями — на него можно было закрепить верёвку, если придётся замаскировать проход. Внутри было прохладно и сыро, воздух пах землей и дождевой водой. Полость пещеры уходила глубоко вперёд, но с лёгким изгибом, благодаря которому пещера не просматривалась со входа.

Неплохое укрытие: если кто-то пройдёт мимо, вряд ли заметит, что внутри есть человек.

Правда, если зайдут — бежать будет некуда.

Но я решила рискнуть.

Я уже не раз заглядывала в мешок, чтобы убедиться: не тащу ли с собой что-то бесполезное, вроде зерна или лука. И в сумке было всё, что нужно для внезапного бегства: плащ, кошель с монетами, кусок колбасы, фляга с водой, сухари, нож, верёвка, перевязочная ткань, старый черпак и — главное — кремень с трутом.

Я понимала, что разводить костёр — безумие. Но туман был таким густым, что скрывал даже мои собственные руки. Мир сжался до двух шагов. В такой мгле никто не должен был заметить мой огонь…

Я устроилась в самом дальнем, в не просматриваемом углу пещеры и, наконец, позволила себе немного расслабиться.

Развести костёр мне удалось не сразу — ветки вокруг пещеры были сырые, а лоскуты подъюбника оказались никудышным розжигом. Но, когда тонкие лепестки пламени осветили стены пещеры, я сразу прикрыла их своей спиной, не желая, чтобы свет выдал моё укрытие.

Затем я занавесила вход мешком, вывалив из него всё содержимое. Он сослужил мне хорошую службу во время побега — внутри оказался плащ, который я тут же накинула на плечи.

Но насладиться скудными припасами еды мне мешал страх. Каждый порыв ветра за пределами пещеры, каждый протяжный вой заставляли меня вздрагивать и то и дело тянуться к костру, чтобы затушить и без того слабое пламя.

Я уговаривала себя, что всё это лишь воображение, что звуки — просто эхо гор, а не шаги, не стук копыт, приближающихся ко мне.

Уснуть не получалось. В голове шёл нескончаемый бой — мыслей, сомнений, воспоминаний.

И вдруг я поняла: самое страшное не то, что я одна в пещере посреди леса, а то, что я больше не принадлежу самой себе.

И эта мысль стала последней каплей.

Я долго готовилась. Собрала сухие ветки и с трудом развела настоящий костёр — пламя разгоралось ровно и уверенно, отражаясь на влажных стенах пещеры.

Бинты из мешка я аккуратно разложила на плаще. Черпак уже раскалялся в огне — металл медленно темнел, приобретая тускло-красный оттенок. Я обмотала одну палку полосой ткани и положила её рядом с бинтами — на случай, если решусь довести задуманное до конца.

Сомнения разъедали меня изнутри. Я чувствовала, как метка не даёт сосредоточиться, будто тихо шепчет, уводя мысли в сторону. Каждый раз, когда я пыталась сконцентрироваться на деле, мне, вдруг, не хватало решимости — внимание распылялось на мелочи, на бессмысленные воспоминания, на страхи, которые я давно похоронила.

Я встала и начала мерить шагами пещеру — от стены к костру, от костра обратно. С каждым шагом убеждала себя, что я всё ещё управляю собой, что в моих мыслях есть порядок.

Но стоило мне замолчать, как где-то на краю сознания метка вновь напоминала о себе. Она словно притягивала всё внимание, навязывала свои образы, чужие желания, подменяя мои собственные.

Я решила, что безопаснее думать о герцоге. Мы столько лет боролись со шпионами, делили одну цель, одно дело. Он всегда оставался для меня символом рассудительности и воли — и теперь именно он должен был напомнить мне, кто я есть, напомнить о решимости, которую метка пытается у меня отнять.

И вот — словно по зову, его образ возник передо мной. Феликс стоял рядом, смотрел удивлённо, чуть растерянно, будто не понимал, как оказался здесь… и что я собираюсь сделать.

Мне даже показалось, что он хочет что-то сказать.

Но я отмахнулась.

— Не сейчас, — прошептала я самой себе.

Мне не нужны были его слова — само его присутствие уже помогало. Этого было достаточно, чтобы не позволить чужим мыслям снова завладеть мной.

Я взглянула на черпак — дно уже докрасна раскалилось, края почернели.

Пора.

Я заставила себя подавить всё — страх, сомнения, навязчивые голоса и даже собственные мысли. На пути в пещеру, я не позволяла себе отвлекаться, я была сосредоточена на пути.

А сейчас я должна быть сосредоточена на конечной цели.

Я отогнала от себя отчаяние, избавилась от всех мыслей, кроме одной идеи — довести задуманное до конца. Я села у костра, ближе к стене пещеры, и начала развязывать платье. Пальцы дрожали, ткань путалась, а дыхание становилось всё чаще.

Я думала о том, что мне не хватит сил удержать черпак на спине достаточно долго, чтобы выжечь руну. Что рука дрогнет раньше. Но вместе со страхом во мне жила странная уверенность — будто, когда придёт момент, сознание просто выключится раньше, чем боль станет невыносимой, и всё закончится само.

Глупо, наверное.

Метка терзала меня, и я не представляла, насколько сильными и правдоподобными станут эти навязчивые мысли. Идеи словно преобразовались в единый поток, преследуя, шепча, утягивая за собой — и я хотела избавиться от них сейчас, любой ценой.

Я опустилась на колени.

От костра доносилось тихое потрескивание; угольки прыгали, рассыпаясь по полу пещеры, а воздух вокруг вибрировал от тепла. Металл расширялся, и его лёгкий скрип сливался с гулом в моих ушах.

Черпак был готов — металл дрожал от жара.

Я зажала в зубах приготовленную палку, сняла черпак с огня и закрыла глаза, собираясь с силами. Всё моё тело напряглось — каждая мышца, каждый нерв готовы были принять удар.

Я развернула черпак дном вверх, зажмурила глаза, подняла руки, и приготовилась завести их за спину…

И в тот миг, я уже ждала прикосновения раскалённого металла к коже…

Но боль так и не последовала за страхом.

Черпак словно повис в воздухе, встретив неожиданное сопротивление.

Передо мной стоял герцог — и я сразу увидела черпак в его руке, ожог, красный, страшный, будто адское пламя оставило на коже свой след.

В следующую секунду раздался мужской крик — резкий, полный боли и ярости. Деревянная рукоять выскользнула из моих пальцев, и черпак с оглушительным звоном ударился о каменную стену, отскакивая в сторону. Звук был настолько резким, что вырвал меня из оцепенения, вернув в реальность.

Феликс опустился на колени рядом со мной. Пот блестел на его лбу, дыхание было сбивчивым, лицо — искажено болью.

Я смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова.

Он отряхнул пальцы, затем — не говоря ни слова — притянул меня к себе, обхватил руками и прижал к груди.

Когда Феликс разжал свои объятья, я смогла рассмотреть его как следует. Он был не в парадном одеянии, каким являлся мне в видениях, а в дорожных доспехах, покрытых пылью и грязью. Лицо его побледнело, пот струился по вискам, волосы прилипли ко лбу, дыхание было хриплым и тяжёлым — будто каждый вдох сопровождался болью. Время от времени тело его сотрясала лёгкая дрожь.

Мой взгляд остановился на его руке — левой. Кожа на пальцах вздулась, покраснела, местами лопнула; ожог тянулся вверх к запястью, и вокруг него кожа блестела, словно оплавленный воск. От этого зрелища меня передёрнуло — так страшно было смотреть, что я чувствовала, как тошнота подступает к горлу.

И только тогда я поняла: он реален.

Не видение, не сон, не наваждение метки.

Феликс действительно здесь.

Я не смогла сдержать слёз — радость захлестнула меня так внезапно, что я сама потянулась к нему, обняла, прижалась, будто боялась, что он исчезнет, стоит мне моргнуть. Слёзы текли по щекам, а тело само искало тепла.

— Оливия… тише, — прошептал он.

И только тогда я заметила, каких усилий ему стоит удерживать равновесие, как он пытается отодвинуть от меня обожжённую руку. Я сразу отпустила его, чувствуя, как стыд и тревога перемешались с благодарностью.

Огляделась — всё, что я приготовила для себя: чистая ткань, мазь, бинты — теперь должно было послужить спасением ему.

Он сел, а я опустилась рядом, осторожно взяла его руку. Кожа ладони была горячей, неровной, и каждое моё касание, каждое движение отзывалось болью на его лице.

Сдерживая дрожь, я начала перевязывать рану.

Феликс сидел, облокотившись спиной о холодную стену, закрыл глаза и тяжело дышал, позволяя мне заботиться о нём.

— Как твоя рука? — задала я тихо этот нелепый вопрос, не поднимая глаз.

Он усмехнулся — коротко, с хрипотцой, будто даже разговор давался ему с трудом:

— Не волнуйся. Я правша. Эта рука — запасная.

В его голосе звучала усталость, но и странное спокойствие. Я на мгновение встретилась с ним взглядом и, не найдя слов, просто кивнула.

Я вернулась к костру. Мне было страшно. Металл черпака уже остыл, и я снова поставила его на огонь — почти машинально, не желая признавать, что внутри всё дрожит. Герцог следил за каждым моим движением, не отводя взгляда.

— Если это какой-то ритуал, — тихо произнёс он, — думаю, одной жертвы достаточно.

— Феликс, у меня метка на спине, — сказала я спокойно, будто констатируя очевидный факт. Я внимательно уставилась на его лицо, и с опаской ожидала его реакцию, старалась не упустить ни единой детали.

Он фыркнул и устало махнул рукой:

— Я уже понял. Первый вариант — что моя жена сошла с ума и общается с духами — я отбросил. Осталось лишь догадаться о втором… немного поздно, но всё же я догадался сам.

Он подошёл ближе, и прежде чем я успела возразить, осторожно повернул меня к себе спиной. Его здоровая ладонь — тёплая, живая — легла мне на спину, словно пытаясь успокоить боль, что давно поселилась где-то глубоко под кожей. Пальцы осторожно скользнули по шнуровке платья, и я почувствовала, как он ловко затягивает её, возвращая моему платью приличный вид.

— Твоя спина абсолютно чистая, — прошептал он тихо, почти с облегчением.

Я замерла. Сердце всё ещё билось быстро, в висках пульсировали страх, отчаяние и растерянность. Я так и не узнала, не спросила, как он оказался здесь, и почему отговаривает от единственно верного решения.

Я резко обернулась и отступила на шаг, глядя на него настороженно.

— Что ты здесь делаешь? — спросила я, и голос предательски дрогнул, стал тише, чем я хотела. — Ты пришёл один? Как ты нашел меня?

Он не ответил сразу. Провёл ладонью по лицу, будто хотел смыть усталость, и только потом произнёс, тщательно выбирая слова:

— Я последовал за предателями, ехал за вами прямо из замка. Рад, что непогода застала вас в пути. Вы остановились на привал, а нам не привыкать, и в таких условиях легче затеряться.

Он говорил спокойно.

— Мои люди ждут у подножья горы, — продолжил он, — там начинается ровная дорога. Мы добрались сюда быстрее, чем я ожидал.

— Предатели… Это леди Лиззи и лорд Дербиш, — поспешно добавила я. — Они идут на Дикие Земли. Я… я шла целый день по тропе, я думала, что выйду к стене, найду там дозорных и смогу добраться до замка.

Феликс лишь кивнул — коротко, без удивления. Его спокойствие было обманчивым, в нём чувствовалось напряжение. Я всё ещё медленно отступала к стене, не отрывая взгляда от его лица. Я не могла понять, что в его поведении не так.

— Мы были у сарая, — сказал он, — оттуда по ровной дороге до этой пещеры — чуть больше часа верхом.

Я моргнула, не сразу осознавая смысл.

— Я… не думала, что сюда вообще ведёт дорога, — прошептала я, забывая о своих подозрениях.

— У сарая я увидел, что телега ушла по широкой дороге — туда, к стене, — объяснил он. — А наши следопыты нашли следы… лёгкие, одинокие, уходящие в горы. Мы с двумя рыцарями поехали за тобой.

Он чуть помедлил и добавил уже тише:

— В пещеру я вошёл один.

— А остальные?

Он сделал шаг, приблизился ко мне, глядя прямо в глаза.

— Сэр Артур со следопытами пошёл по колее, ведущей к стене, — произнёс он ровно, будто докладывал самому себе. — Он постарается догнать их, прежде чем они пересекут границу земель.

Я молчала, всматриваясь в его лицо. Мокрые волосы прилипли к вискам, на щеке — след копоти, глаза усталые, но живые. Такие живые, что хотелось поверить: он действительно здесь. Что всё позади.

Он подошёл ещё ближе, и голос его стал мягче, тише, почти шёпотом о сказал:

— Оливия, тебе не о чем волноваться. Они не причинят тебе вреда, даже если скроются. Ни Дербиш, ни Сарз не посмеют вернуться на эти земли.

Он наклонился чуть ближе, и я ощутила тепло его дыхания на своей щеке.

— А мне… мне ты можешь доверять.

Он улыбнулся — устало, но с тем знакомым лукавством, от которого всегда хотелось либо рассмеяться, либо спрятаться.

— Я тебя от всего прикрою — добавил он, подняв обожжённую ладонь.

— Даже несмотря на эту руку, — ответила я, стараясь говорить твёрдо, — тебе всё равно придётся прижечь мне спину.

Он нахмурился.

— Я не буду этого делать.

— Феликс, будь серьёзен, — почти взмолилась я. — Даже если метка ещё не проступила полностью, я чувствую её под кожей. Её можно остановить, пока она не проявилась. Я должна… я должна её убрать. — а перед моим взором предстал Истат с его рукой.

Я чувствовала, как в голосе дрожат нотки паники, и ненавидела себя за это. Но мысль о метке, об этой проклятой тьме, которая будет жить во мне, разъедая изнутри, была невыносима.

Он молчал, посмотрел на меня, будто что-то взвешивая. А я вдруг поняла — если он не сделает этого, я сделаю сама.

Я резко обернулась к костру и шагнула вперёд, но он успел схватить меня. Его рука сомкнулась на моём запястье, он сильно сжал мою кисть, до боли — и в следующее мгновение я уже сидела на полу, в ловушке его объятий.

Он прижимал меня к себе крепко, не позволяя вырваться. Его дыхание касалось моего виска, а голос звучал тихо, но в нём не было ни тени сомнения:

— Это варварство, Оливия. Твоя спина ещё чиста. Ты не избавишься от метки — лишь исказишь её. Клеймо изуродует тебя, но метка не исчезнет.

Он замолчал на миг, и в его голосе проступила мягкость, почти боль:

— Я не позволю тебе причинить себе вред. И уж тем более не сделаю этого сам.

Я застыла в его руках, чувствуя, как дрожь медленно покидает тело. Его слова были твердыми, как сталь, но за ними слышалась забота, что пробирала до самого сердца.

Я знала, что он прав. Но внутри всё равно что-то рвалось наружу — страх, отчаяние, жгучее желание быть свободной.

— Я больше не могу, — прошептала я, едва находя воздух. — Он сделал это со мной. Этот хаос в голове… он сводит меня с ума. Я больше не понимаю, где мои мысли, а где чужие. Всё перепуталось, всё звучит во мне одновременно…

Феликс посмотрел на меня внимательно, чуть наклонив голову. В его взгляде не было ни осуждения, ни недоверия — только усталое сочувствие и решимость.

— До замка сутки пути, — сказал он тихо. — Истат там. Он снимет метку с твоей спины.

Его слова тонули в звуке моих собственных рыданий; я так боялась, что за эти сутки просто потеряю себя.

— Оливия, — произнёс он мягко. — Ты мне доверяешь?

Я подняла глаза. Он стоял совсем близко, почти вплотную, и на миг мне показалось, что воздух между нами дрожит как натянутая тетива.

— У меня есть зелье, — продолжил он. — Оно поможет. Ты просто уснёшь… на сутки, может, чуть дольше. А я отвезу тебя в замок. Я позабочусь о тебе.

Он опустился на колени, снял с плеча дорожную сумку и достал маленькую склянку. Стекло блеснуло в свете костра, и густая янтарная жидкость внутри переливалась, тянулась, как мёд.

Феликс протянул её мне, глядя прямо в глаза — спокойно, уверенно, так, как он всегда смотрел на людей, когда хотел, чтобы ему поверили.

Сознание возвращалось медленно, будто я поднималась со дна — тяжёлая толща воды давила на тело, лишая возможности пошевелить даже пальцем. Я ощущала эту тяжесть почти физически: тело не слушалось. В ушах стоял глухой шум, а воздух казался слишком густым, слишком тёплым, чтобы им дышать.

Я попыталась открыть глаза — веки казались свинцовыми, неподвижными. Но сквозь тонкую завесу ресниц проступил мягкий, рассеянный свет. С каждым новым усилием мир обретал форму: расплывчатые тени превращались в знакомые очертания мебели, в углу проступил силуэт камина, а взгляд различил тонкую резьбу — виноградную лозу, оплетающую раму кровати, вдалеке на полке виднелись мои книги.

Я узнала эту комнату.

Место, в котором я провела так много времени.

Родовой замок. Моя спальня.

Я выдохнула — коротко, с облегчением. Значит, Феликс привёз меня домой.

Но даже проснувшись, я ощущала, что застряла где-то между сном и реальностью: тело слушалось неохотно, мысли тонули в тумане, а издалека, словно из глубокой пещеры, доносилось тихое эхо приглушённых голосов.

— Как она? — раздался приятный моему сердцу голос где-то совсем рядом.

— Метка и тьма почти извлечены… — ответил другой, более низкий, сухой голос.

Сильные руки осторожно перевернули меня на бок, заботливо откинув волосы с лица.

— Этот знак останется? — Я почувствовала, как по спине скользнули холодные пальцы.

— Нет… он только начал проявляться. Я едва смог вытянуть тьму. — вздох.

— Когда закончу — ничего не будет. Наверное… Тьма цеплялась за него, — произнёс тот же голос, тихо, почти с сожалением.

— Всё точно в порядке? — пальцы, словно вырисовывали узор на моей спине, убаюкивая и без того сонное сознание.

— Никто не ставит… метки таким…, даже в Диких землях.

— Пусть спит, — прозвучал шёпот, решающий мою судьбу. — Пока мы не узнаем наверняка.

— Хорошо… Я дам ей… снова…

Меня снова перевернули, как тряпичную куклу, и ледяное зелье коснулось губ.

Горечь растеклась по горлу, а вместе с ней — мягкий, липкий мрак. Сознание стало растворяться, слова звучали всё дальше, тише, пока не превратились в неразборчивый шорох.

Я моргнула — свет ударил в глаза слишком резко. Комната наполнилась очертаниями, знакомыми, родными. Я в замке, то был не сон. Но едва я успела сделать вдох, как на меня налетела Эва. Её тёплые руки обвили меня так крепко, будто она боялась, что я снова исчезну.

— Миледи! — голос дрожал. — О, боги, вы очнулись! Простите меня, простите… я оставила вас одну, я пошла спать, я не пришла проведать вас перед сном… простите меня, я такая глупая!

Она отстранилась, прижимая дрожащие пальцы к губам. На глазах стояли слёзы — большие, блестящие, как росинки.

— Обычно с вами милорд сидит, а если он не может — тогда Истат. А сегодня мне поручили! Кто ж знал, что вы очнётесь именно при мне? — плакала Эва от радости.

— Слава святым, миледи вы живы. Слава герцогу, что прислал за мной людей, я уж боялась и не узнаю, как вы.

Эва всхлипнула, вытирая слёзы тыльной стороной ладони.

— Простите, миледи, я забылась… мне не следовало так… — она отступила на шаг, но всё ещё держала мою руку, словно боялась отпустить.

Из сбивчивых слов Эвы я поняла — последние дни я не просыпалась по-настоящему. Каждый раз, когда я открывала глаза, шевелилась, рядом были Феликс или Истат. Они давали мне зелье — прозрачное, с горьким привкусом трав, — и я снова погружалась в сон, в темноту. Так они спасали меня от боли, от жара, от метки, что тянула силы.

Эва всё никак не могла успокоиться — снова винила себя за промедление, за невнимательность, за то, что позволила себе улыбаться, пока я, как ей казалось, страдала и металась, переживая сильнейший жар.

— Я должна была подумать, должна была позвать лекаря раньше, — бормотала она, наполняя кубок зельем. — Простите, миледи, простите… Выпейте… И боль пройдет… Вы снова уснете…

Она осторожно поднесла чашу к моим губам, и чуть горький аромат трав подступил к моему носу. Но я лишь отодвинула кубок рукой.

— Мне позвать Истата? — спросила она тревожно, уже делая шаг к двери. — Вам хуже?

Девушка всхлипнула, прикрыла рот ладонью.

— Нет, подожди, — произнесла я тихо.

Я подняла руки, потянулась, чувствуя, как тянутся мышцы, хрустят суставы. Тело отзывалось вялой болью, усталостью, я слишком долго спала. Я разогнула плечи, попробовала глубоко вдохнуть и с удивлением поняла: а боли и вовсе нет.

Желание подняться, пройтись по замку, самой найти Феликса и поблагодарить его за спасение — всё это не давало мне покоя. Неудовлетворённое любопытство и жажда узнать, что же произошло, переплетались с новым, непривычным ощущением бодрости.

Эти мысли словно наполняли меня, заставляли расправить плечи, окрыляли, дарили чувство легкости.

Всё ещё ощущая слабость и лёгкую усталость, я собиралась медленнее обычного и во всём полагалась на Эву.

Но как же приятно было снова оказаться здесь — в родных стенах.

Я решила использовать этот день по максимуму. После разговора с Феликсом хотела найти Леннокса и Хоффмана, пригласить их за свой любимый стол в библиотеке, расспросить о переменах в замке, о строительстве дорог, может быть, о ремонте стены.

А потом — непременно заглянуть к сэру Алдрету. Этот суровый человек всегда оставался для меня настоящим учителем, и я с радостью подышала бы свежим воздухом, наблюдая за тренировками во дворе.

Навестить вдовствующую герцогиню — ведь давно следовало поинтересоваться её здоровьем.

Когда я вышла из комнаты, замок встретил меня привычной прохладой каменных стен и запахом воска, дерева и старых книг. Всё было до боли знакомо — коридоры, по которым я проходила сотни раз, витражи, окрашивающие свет в нежные оттенки, тихое эхо собственных шагов.

Я шла медленно, касаясь рукой перил, будто проверяя — на месте ли всё, не исчез ли этот дом из моих воспоминаний. И чем дальше я шла, тем больше сердце наполнялось странной, щемящей теплотой.

Навстречу попадались слуги — знакомые лица, родные имена. Они останавливались, склоняли головы в почтительном поклоне, но в каждом взгляде сквозила тревога, беспокойство, которое они тщетно пытались скрыть.

Некоторые, заметив меня издалека, замирали на месте, будто не веря, что я действительно иду им навстречу. Их взгляды были внимательными, почти испытующими, и от этого по коже пробежал лёгкий холодок.

Я улыбалась им, стараясь ответить привычной мягкостью, но внутри росло странное ощущение неловкости. Как будто все вокруг знали то, чего не знаю я.

В кабинете мужа не оказалось, отъехал по делам, и я решила пройтись по двору, подышать свежим воздухом. Поднявшись на галерею окружной стены, я остановилась у перил — отсюда открывался вид на тренировочный плац. Внизу рыцари отрабатывали удары, их мечи мерцали в солнечном свете, а издалека доносился громкий голос сэра Алдрета, бранящего новичков за смех и небрежность.

Я сама не заметила, как застыла, просто наблюдая. Всё казалось до боли знакомым: звон стали, гул голосов. На губах появилась лёгкая улыбка, почти невольная.

Эва шла рядом, повторяя все мои движения. Мы и правда стали неразлучны — она, будто тень, ловила каждый мой шаг, каждый вздох.

Под галереей прошли двое рыцарей. Их шаги глухо отозвались по камню, и громкий смех, отразившись под сводами, расколол тишину. Я вздрогнула — и мир воспоминаний рассыпался, уступив место грубым мужским голосам.

— Я тебе говорю, такого тумана я в жизни не видел. Ни следа, ни дороги — хоть глаз выколи! А Его Светлость просто остановил нас и говорит: «Сам пойду за своей женой». Понимаешь? Сам!

— Да брось, врёшь ты всё.

— Не вру, ей-богу! Взял и пошёл в горы. Мы не верили, что он её вообще найдёт. Хочешь — спроси у сэра Заснул-на-Страже. Он до сих пор шутит, что туман был гуще каши.

Я затаила дыхание, прислушиваясь — не хотелось упустить ни звука, ни малейшей детали.

— Тише, — сказал другой, — слышал?

Я прижалась к холодному камню, попыталась слиться с ним, чтобы не выдать себя ни звуком, ни шорохом, показала Эве знак — молчать, не двигаться. Рыцари не могли нас заметить: они шли под галереей, а мы стояли на ней у самой ограды.

— Показалось, — наконец сказал рыцарь, но шаг его был уже осторожнее, чем прежде.

— Ну, и что дальше?

— Мы стоим, ждём, час ждём, два. Уильям говорит: «Если через час не вернётся — поедем за подмогой.» И тут он выходит из тумана. Сам, один. А на руках — она. Вся бледная, будто мёртвая. Мертвее не бывает. Руки безвольно висели, всё её тело словно обмякло.

— Да ну…

— Серьёзно. Наш младший уже соболезнования приготовил, рот открыл — и тут герцог его осадил: «Тсс. Сначала думай, потом говори. Нам нужно в замок.»

— И всё?

— Всё. Укутал её своим плащом — и мы поехали. Она не проснулась ни разу… Дорога то, очень тяжелая… А ей хоть бы что…

— А он?

— А он, что? Ну, ничего больше не сказал и нам не велел.

Несколько слов оказалось достаточно, чтобы понять: Феликс что-то от меня скрывает.

Я отступила от стены, чувствуя, как под ладонью холодеет камень. И только теперь поняла — я ведь так и не узнала, как он меня нашёл. Я не расспросила его толком.

Как он успел, когда никто не знал, куда меня везут… когда никто даже не понял, что меня похитили?

Мысли всплывали одна за другой, тяжёлые, настойчивые, будто кто-то шептал их мне прямо в ухо. Я подняла взгляд — Эва стояла рядом и смотрела на меня широко раскрытыми глазами, настороженно и немного испуганно.

— Эва, — произнесла я медленно, — когда именно герцог отправился на мои поиски?

— Так ночью же, миледи, — ответила она торопливо. — Ужин ещё не закончился, а милорд уже покинул замок.

Я прикрыла глаза, выдохнула. Нет… я не позволю себе снова строить догадки. Не хочу блуждать в своих же страхах, где правда и ложь смешиваются в одно. Тайны и недомолвки лишь разрушают жизнь — я уже прожила это однажды.

Я распрямила плечи и пошла по коридору быстрым, уверенным шагом. Слуги расступались, кланялись, но я лишь кивала им в ответ — машинально, не замедляя хода. Всё внимание, все мысли были устремлены к одной цели. Шаги отдавались в каменном коридоре глухим эхом, и этот звук будто подгонял меня вперёд.

У коридора, ведущего в его кабинет, я остановилась лишь на секунду.

— Эва, — тихо сказала я, не оборачиваясь, — мне нужно побыть одной. Подожди здесь.

И я медленно направилась к двери, надеясь, что он уже вернулся и я застану его там. Шла, подбирая слова, перебирая в мыслях возможные ответы, тон, представляла его выражение лица. Прокручивала в мыслях всё, что могло сделать этот разговор честным и спокойным.

Я остановилась перед дверью, вдохнула глубже, взялась за ручку, ощутила холодный металл в своей ладони, после толкнула дверь. В кабинете было пусто. Я решила, подождать его там.

Я сидела с прямой спиной, ожидая его появления. Время тянулось мучительно медленно — я успела заскучать, начать считать книги на полке, просто чтобы занять мысли.

«Нужно позвать кого-нибудь… узнать, где он?» — подумала я, но не сдвинулась с места.

Наконец, не выдержав, я поднялась. После долгого лежания тело требовало движения, и я медленно прошлась по комнате, позволяя себе коснуться пальцами края стола, спинки кресла.

Поддавшись тихой ностальгии, я вспомнила тот вечер в королевском замке, когда ночью пришла к нему в кабинет выяснять отношения. Тогда меня съедал стыд и чувство неловкости, теперь же это воспоминание подарило мне улыбку.

Я смотрела на его письменный стол и думала, как сильно всё изменилось…

Мой взгляд блуждал по поверхности стола, скользя по бумагам, чернильнице, перу… пока не остановился на одном письме. Я узнала почерк сразу — ровные, изящные линии, будто выведенные с особой тщательностью, с привычным завитком в конце каждой буквы.

Любопытство вспыхнуло мгновенно, почти болезненно.

Зачем Селия писала ему?

Я не смогла сдержать любопытство. Я обошла стол, наклонилась ближе. Аккуратно сдвинула верхние бумаги, и под ними открылась целая стопка писем.

Но когда я прочитала адрес, мне стало намного больнее.

«Кому: Оливии Терранс. От кого: Доброжелатель.»

Я села за его стол, не чувствуя, как пальцы дрожат. Я принялась аккуратно раскладывать письма по порядку, медленно перебирать их, глядя на даты, на печати. Я почувствовала, как в горле пересохло.

Он читал их. Все.

Прошлая жизнь. События до смерти и возвращения Оливии в прошлое

Селия не раз возвращалась мыслями к его словам — тем, что он произнёс в первые дни их брака. Она помнила их наизусть, словно проклятие, звучавшее в её памяти снова и снова:

«Если вы всё ещё думаете, что король выделил ваш род… то это не так. Это наказание мне».

Эта фраза врезалась в её память, осела в груди тяжёлым камнем.

Совсем не так она представляла их первый разговор. Селия мечтала, что её представят всем как новую герцогиню, как хозяйку владений Его Светлости. Она ожидала восхищённых взглядов, платьев, лент, она мечтала, чтоб стихи слагали в её честь.

Во время брачной ночи Селия всем своим видом старалась показать, как сильно она стремится быть идеальной женой. Она заглядывала в его тёмные глаза и шептала:

— Я всё делаю правильно? Тебе… хорошо?

Это был её первый раз, но, благодаря урокам матери, она знала, как должна вести себя. А волновало её не собственное удовольствие — только его.

Девушка — вчера ещё невеста, теперь уже герцогиня — верила, что он оценит её старания, её покорность, её заботу.

Проснувшись на рассвете, она долго лежала, улыбаясь, вспоминая каждое прикосновение. Тело всё ещё хранило тепло ночи, а мысли не позволяли уделить внимание новому дню. Но стоило ей повернуться, как взгляд упал на холодную сторону постели. Подушка была смята, простыня остыла, а от его присутствия остались лишь забытые перчатки.

Герцог уехал.

Без записки, без приказа для слуг, без слов.

Служанка, мнительно потупив взгляд, прошептала:

— Милорд отправился к кузнецу… проверить сбрую.

Матушка писала ей в письмах:

«Смотри в пол. Говори мягко. Проси о помощи. Мужчины любят чувствовать себя нужными. Будь нежна, как цветок. И если хочется кричать — всё равно улыбайся».

Селия старалась следовать этим наставлениям.

В один из тех дней, когда герцог вернулся с поездки, она выбрала своё самое лёгкое платье, несмотря на сырость и ветер. Матушка прислала его с посыльным, вместе с просьбой: замолвить словечко за друга семьи.

Ткань была почти прозрачной, а вырез — слишком глубоким, чтобы назвать его приличным. Селия верила, что красота и покорность смогут растопить лёд в сердце супруга.

Стоять было тяжело — холод просачивался сквозь тонкую материю, а к белому краю юбки липла дорожная пыль. Когда во двор въехали всадники Его Светлости, она стояла, замерев от волнения. Люди герцога, слуги, даже офицеры из его свиты — все смотрели на неё с восхищением и любопытством. Только он — её муж — не посмотрел вовсе.

Герцог спешился, бросил пару распоряжений управляющему, мельком кивнул в сторону жены и прошёл мимо, он не отметил прилагаемых ею усилий, не оценил наряд и не заметил, как сильно она дрожит, замерзая, красивой, на этом холоде.

Через несколько минут, слуга вырвал её из лап этих грустных мыслей.

— Его Светлость просил, чтобы вы не простудились… если уж надумаете гулять в таком холоде. — сказал он с поклоном, передавая ей накидку из серого меха.

И всё же — счастье от этих слов было таким острым, что Селия почти расплакалась. Этот жест — такой простой, почти равнодушный — показался ей глубочайшей заботой. Она решила, что это начало. Что лёд тронулся. Что, может быть, однажды он всё-таки увидит в ней жену, а не наказание.

Следующим шагом в его соблазнении Селия решила оставить смежную дверь между их спальнями приоткрытой. План был прост — почти по-детски наивен. Она наполнит ванну, шум воды разнесётся по комнате, муж услышит, войдёт, подаст ей полотенце… и, может быть, останется.

Но всё пошло не по плану.

Герцог вернулся с тренировочного поля — в грязных доспехах, усталый, с запахом пота и пыли. И не один. Двое солдат помогали ему расшнуровывать нагрудник, смеялись над чем-то, обсуждали прошедший бой.

Селия, услышав шаги, застыла в воде. Сердце билось так громко, что казалось, они услышат его сквозь приоткрытую дверь. Она мечтала только об одном — закрыть её, спрятаться, исчезнуть. Но страх позора сковал её тело.

И всё же, когда Феликс заметил распахнутую створку и подошёл ближе, Селия ощутила, как кровь отхлынула от лица. Герцог на мгновение задержался у порога — его взгляд скользнул в сторону ванной, но не задержался.

Без слова, с лёгким, едва уловимым вздохом, он потянулся к ручке и быстро закрыл дверь.

Они, как супруги, ужинали вместе впервые за неделю.

Феликс ел молча — будто выполнял ещё одно обязательство, а не разделял трапезу с женой. Ложка изредка звенела в тишине, ударяясь о край тарелки, вино в бокале оставалось нетронутым. Лишь однажды он поднял взгляд — но не на неё, а на управляющего:

— Какое вино подано?

Голос его был ровным, без интереса, и Селия почувствовала, как слова застревают у неё в горле. Но и на этот единственный вопрос за вечер ответил управляющий.

Она попыталась заговорить — о погоде, о грядущем приёме, о матушке, о слухах из дворца. Но каждое её предложение гасло в воздухе, натыкаясь на тишину. Муж не перебивал — просто не слушал.

Однажды вечером, устав от ожидания и одиночества, Селия решилась.

В одной лишь тонкой ночной рубашке и лёгком халате, она тихо вошла в кабинет мужа.

На столе — стопки бумаг, свитки, письма с печатями Совета. Лампа отбрасывала тёплый свет на его лицо. Герцог сидел, откинувшись в кресле, усталый, сосредоточенный, будто весь мир заключался в чернильнице, ручке и бесконечных бумагах.

— Милорд… простите, что тревожу. — Голос её был тих, она говорила почти шёпотом. — Я подумала, вы, возможно, устали… и я хотела… немного скрасить ваш вечер.

Она говорила, как учила мать: опуская взгляд, вздыхая мягко, с лёгкой неуверенностью в голосе.

— Вечера мне скрашивают отчёты и жалобы, — ответил он, не поднимая глаз от бумаг.

Селия сделала шаг ближе, обошла стол. Опёрлась ладонью о край, склонилась к нему — робко, но с тем отчаянным желанием быть замеченной, которое она не могла скрыть.

Он поднял взгляд. Холодный. Изучающий.

— Вы сегодня… необычно одеты, — произнёс он наконец.

Селия почувствовала, как кровь бросилась в лицо. И всё же — сама потянулась к нему, сама дотронулась губами до его губ. Это был её первый шаг, её первое смелое движение.

Он ответил — коротко, рассеянно, и сразу отстранился.

— Я подумала… — выдохнула она, чувствуя, как предательски дрожит голос. — Вам, может быть, приятно видеть жену не только за ужином.

— Вы ведь за чем-то пришли, вам что-то нужно? — наконец, спросил он.

Селия застыла. Он смотрел прямо в её глаза — спокойно, пристально, и это внимание пугало больше, чем любой крик.

Она почувствовала, как дыхание сбилось, как внутри всё сжалось от неловкости и страха. Открыть душу оказалось страшнее, чем она ожидала. Говорить так, как учила матушка, обольстительно и притягательно — у неё не получалось даже перед зеркалом.

Селия привыкла быть лучшей, привыкла, что слушают, спрашивают и добиваются её. И потому, растерявшись и дрогнув от неопытности, совершила свою первую ошибку.

— Есть один человек… — начала она, едва слышно. — Он служил моему отцу. Хороший, честный человек. Сейчас… в беде. Если бы вы нашли для него место при дворе… моя семья была бы вам благодарна. Я была бы…

Она запнулась, подбирая слова, но он уже откинулся на спинку кресла. Взгляд его стал ледяным.

— Хорошо, — произнёс он глухо. — Я подумаю об этом.

Голос его звучал отстранённо, почти грубо. И когда он посмотрел на неё вновь — в этом взгляде не было ни гнева, ни раздражения, только усталость.

— Это всё? — спросил он, холодно, с лёгким вызовом.

— Я… — Селия хотела что-то добавить, но слова растворились на языке.

Он жестом указал на дверь.

— Тогда дайте мне закончить дела.

Селия стояла ещё миг — не в силах сдвинуться. Потом медленно поклонилась и вышла.

За спиной мягко щёлкнула дверь.

После той встречи, той нелепой и тревожной сцены, Феликс отправил её в свой замок — ради безопасности, так он сказал. Селия знала: в последнее время загадочно погибали лорды, все как один — сюзерены. Но она не разделяла его тревоги: один, говорили, упал с лошади, другой умер во сне. Ни врагов, ни видимых причин для опасений она не видела. Однако супруг решил за неё.

Так она лишилась всего — его общества, матушки, подруг и былого внимания. Теперь единственными её спутниками стали тревоги, медленно разъедавшие сердце.

Мало того, что подруги, прежде завидовавшие, а теперь сочувствующие, слали ей вести, одна другой грустнее, — к её разочарованию, и жители замка оказались далеко не столь приветливы и учтивы, как она ожидала.

Селия не была наивной и прекрасно понимала, что такое женская хитрость. Она сразу заметила, насколько пренебрежительна к ней вдовствующая герцогиня. Та не упускала случая подчеркнуть, что даже без мужа была женщиной знатной и титулованной.

Сначала Селия надеялась, что сможет расположить вдовствующую герцогиню к себе — мягким словом, уступкой, лестью, как учила матушка. Но вскоре поняла: в этих стенах власть принадлежит не титулу, а характеру. Молодая жена была исключена из всех дел, не участвовала в судебном дне, не выслушивала своих людей, казалось не обладала властью вовсе. Слуги чувствовали это без слов — и потому смотрели на жену герцога без почтения, словно на гостью, задержавшуюся дольше дозволенного.

Когда Селия наконец попыталась дать отпор, было уже слишком поздно — ни поддержки, ни сил она в себе не нашла. Она не раз попадалась на уловки более опытной женщины, вспыхивала, теряя самообладание, а потом, мучаясь стыдом, извинялась — как будто виновата была именно она.

Она писала мужу, требовала его участия — и Феликс не остался равнодушен. Когда вдовствующая герцогиня хитростью и вредностью мешала заселиться девушке в хозяйскую спальню, герцог, резко и безоговорочно осадил собственную мать, к великой радости Селии, переселив её в роскошную спальню. А вдовствующей герцогине не помогли ни отговорки о незавершённом ремонте в спальне, ни жалобы отнять у Селии эту победу.

Герцог лично позволил жене распоряжаться деньгами и закончить обустройство комнаты по своему вкусу. Он всегда ждал её к ужину во время своих приездов и встречал жену так, как подобает истинному супругу. И тут она снова почувствовала себя на высоте.

Но вражда не угасла — лишь стала тоньше, незаметнее для мужского глаза. Тихие подколки, скрытая борьба за право принимать решения… Обе умело притворялись за семейными ужинами: глядя герцогу в глаза, уверяли, что всё в порядке. А наедине Селия, убеждённая, что вдовствующая герцогиня поступает так же, жаловалась на неё в ответ.

Однажды вечером, после тяжёлого разговора с его матерью, Селия не выдержала.

Она влетела в покои герцога, громко хлопнув смежной дверью, она стояла у окна — бледная, с блестящими от слёз глазами, и в голосе её впервые звучала не просьба, а требование:

— Сделай из меня герцогиню. Не по бумагам — по праву. Скажи всем, что я твоя жена, хозяйка этого дома. Что я — главная. Что они должны меня слушать!

Он устало посмотрел на неё, облокотился о спинку кресла и ответил тихо, без гнева, но с той холодной сдержанностью, которая ранила сильнее крика:

— Я уже сделал тебя герцогиней, когда женился, когда посадил рядом за свой стол, когда поднял за тебя бокал. Теперь очередь за тобой — научись быть герцогиней.

— Что ты хочешь от меня⁈ — воскликнула она, чувствуя, как слёзы подступают к горлу.

Он прищурился.

— Поведение. Я жду силу. Гордость. Герцогиня должна держать голову прямо, даже когда ей тяжело. Но… — он на миг задумался, — если тебе трудно, я приму и то, что есть. Наш брак ведь изначально был заключён благодаря ритуалу, и никто не готовил тебя к такой судьбе.

Селия сжала пальцы в кулак, она — готова. Но муж не дал ей ответить, не смотрел ей в глаза. Он просто продолжал заниматься своими делами.

— Я поговорю с матерью, — добавил он ровно. — Не потерплю, чтобы она обращалась с тобой грубо. Дай мне знать, если всё будет так же плохо. Если понадобится — заберу одну из вас во дворец. — продолжал он, обдумывая эту ситуацию.

Феликс помолчал, глядя на неё, и уже тише, почти задумчиво произнёс:

— Но если ты не можешь справиться с моей матерью, во дворце ты не продержишься и дня. — и снова казалось, что он говорит не с ней, а ведет свой собственный внутренний диалог.

— Могу купить городской дом, ещё один. — продолжал он рассуждать.

— Но это не безопасно. В королевстве лучше всего охраняются замки, как этот, как замок короля. И я бы не хотел, чтобы моя жена жила в городском доме одна. — лишь на последней фразе, он посмотрел своей жене в глаза.

— Жаль, что вы не поладили. — сказал муж так, как будто это была её вина.

Феликс развернулся и ушёл.

А Селия стояла посреди комнаты, чувствуя, как сердце, кажется, действительно треснуло.

Сказать, что оно было разбито — ничего не сказать.

Прошлая жизнь. События до смерти и возвращения Оливии в прошлое

Феликс сдержал слово: поговорил с матерью и отправил её погостить к родственникам, пока искал подходящий дом. Селия впервые за долгое время позволила себе поверить, что всё может наладиться.

Ужин проходил в непривычной тишине. Свечи догорали, серебро поблёскивало тускло, и даже слуги словно тени, растворились за их спинами и исчезли из комнаты. Сегодня они ужинали вдвоем.

Он отложил прибор, посмотрел на неё — прямо, спокойно, без раздражения, но и без тепла.

— Мы с тобой несчастливы, — произнёс он, словно констатируя факт. — И, думаю, оба это понимаем.

Селия подняла взгляд от тарелки, растерянная, она не ожидала услышать такую откровенность.

— Я… стараюсь, милорд.

— Я знаю, — коротко кивнул он. — Но, возможно, это и стало нашей проблемой. Мы стараемся.

Он на миг задумался, а потом спросил:

— Скажи, чего ты хочешь от жизни, Селия?

Она опустила глаза. Слова, казавшиеся простыми, вдруг застряли в горле. И всё же она ответила:

— Любви.

Он усмехнулся — не зло, но горько.

— В нашем браке её нет. И не будет. — Сделал паузу и, уже мягче, добавил: — Но ты же можешь желать чего-то другого? Знатного имени? Красивого дома? Балов? Признания в обществе? Этого мало?

Её сердце забилось чаще. Она подняла на него взгляд и, будто хватаясь за соломинку, кивнула:

— Да… этого мне достаточно.

Он чуть склонил голову, возвращаясь к ужину, будто разговор был окончен.

— Я ещё смогу стать достойной герцогиней, — произнесла она с тихой решимостью. Селия не хотела опускать руки.

Герцог взглянул на неё через стол. Тишина тянулась слишком долго, прежде чем он произнёс, низким, усталым голосом:

— Я виноват перед тобой, Селия.

Она растерялась, не ожидая таких слов.

— Нет… — покачала головой. — Всё правда будет хорошо. Я знаю, мы просто… Мы можем всё исправить. Начать всё сначала.

— У нас могут быть дети, милорд. — Селия попыталась улыбнуться, неуверенно, но искренне.

Он поднял глаза. В них не было ни гнева, ни тепла — лишь безразличие.

— Сейчас не время для детей, — тихо сказал он.

Селия начинала ненавидеть почту. Каждое письмо от матери было не посланием, а упрёком — цепочкой требований и обвинений.

«Почему ты не можешь попросить мужа? Почему не сделаешь так, как нужно?»

"Ты ведь жена теперь. Твоя семья нуждается в тебе.' — настаивала она.

«Или ты разучилась любить своих родных?»— снова и снова писала матушка, раня её все сильнее.

Подруги писали, что её сводная сестра поселилась в замке. Какой позор — жена младшего советника, простого секретаря! По сути, человек из рабочего сословия. Многие при дворе обсуждали эти связи новой герцогини, и от этого Селия чувствовала себя ещё более подавленной.

А вдруг герцог начнёт стесняться таких родственников? Сначала — её отец, но он хотя бы маг который работал во дворце короля,.. а теперь это.

Матушка писала одно и то же, а Селия выучила эти фразы наизусть:

«Почему у вас разлад? Может, ты просто не стараешься? Женщина всегда может соблазнить мужчину.» — звучал всё тот же вопрос.

«Пригласи меня — я приеду, посмотрю на вас…» — требовала мать.

Каждая строчка звучала как упрёк, а не забота.

И снова новости, что болью отозвались в сердце, словно старая рана вскрылась вновь.

Всё чаще приходили письма с одними и теми же сплетнями: Оливию видели в обществе её мужа. Говорили, что Феликс — её Феликс, её дорогой супруг — улыбался сестре, не стесняясь ни осуждения, ни слухов; что разговаривал с Оливией как с равной и даже на ужинах обращался к ней с вопросами, будто её мнение имело для него особую цену.

Эта весть привела в ярость и матушку — что делало ситуацию для Селии вдвойне невыносимой.

В душе Селии уже давно пылал гнев. Она знала всё — из писем, из сплетен, из чужих намёков. Не могла понять, зачем мужу общаться с её сестрой, если рядом есть она. Ведь Селия была моложе, красивее, воспитаннее, привыкшая к изяществу дворцового круга. Но слухи упорно твердили обратное.

Однажды Феликс вернулся в родовой замок поздно ночью — усталый, раздражённый. Он отказался от ужина и сразу ушёл к себе, даже не поговорив с женой. Утром Селия услышала от слуг, что герцог уехал по делам, а к вечеру прибыл гонец с известием: герцог Терранс не знает, когда вернётся, и велел передать, что его помощник, сэр Артур, вскоре заедет за важными письмами.

Селия уже не злилась — ни на невнимательность мужа, ни на его сухие слова. В этом случае, её раздражало другое: важности каких-то писем он уделил больше внимания, чем собственной жене.

Её охватило злое, почти отчаянное чувство. Хитростью раздобыв через кастеляншу ключ, Селия пробралась в кабинет мужа. И вот теперь она стояла у его стола, глядя на письма.

К её облегчению — и тайному восторгу — они оказались не запечатаны. Она перевернула одно из них и увидела королевскую печать. С одной стороны, разум подсказывал, что это документы государственной важности.

Но с другой — она уже была здесь, и ничто не мешало ей узнать, что там.

Герцог Терранс обратился к Его Величеству с письменным прошением — тщательно выверенным, исполненным смирения и достоинства. В нём он просил позволения разорвать союз с герцогиней Селией Терранс — магический брак, некогда благословлённый самим Орденом Порядка, но ныне ставший бременем для обеих сторон.

По установленным законам лишь король обладал властью приказать Ордену совершить ритуал расторжения магического брака. И потому герцог со всей почтительностью взывал к монарху, дабы тот даровал позволение и содействовал проведению обряда — так, чтобы всё было совершено по чести и обычаю.

Он осознавал цену своей просьбы. Понимал, что подобный ритуал не проходит без последствий — ни для тела, ни для души. Но решение было принято: Феликс Терранс готов был заплатить любую цену за свободу.

В том же прошении герцог осмелился просить о дополнительной милости — разрешении заключить особое соглашение, по которому, с одобрения и по воле Его Величества, он мог бы «одарить» бывшую супругу одним из младших титулов своего дома. Терранс намеревался пожаловать Селии звание баронессы — не по крови, но по воле короля, — закрепив за ней небольшое владение и обеспечив в столице просторный дом, достойный её прежнего положения.

В знак преданности престолу герцог поклялся внести в храм дар — сумму, равную двум годовым доходам с его шахты. Он заверял, что, если Его Величество соизволит принять условия и утвердить ритуал, то сам и все его отпрыски принесут клятву вечной верности короне. Откажутся от любых притязаний на престол, даруют монарху и его наследникам безусловную политическую поддержку и останутся верными делу короны до конца своих дней.

Селия не смогла даже заплакать. Слёзы будто застыли где-то глубоко, не решаясь пролиться. Она просто опустилась на стул — медленно, беззвучно, словно в ней разом иссякли все силы. Руки дрожали, когда она прикрыла ими рот, стараясь не выдать ни стона, ни вздоха.

Несколько мгновений она сидела неподвижно, не в силах поверить в написанное. Потом — почти жадно, с отчаянной нуждой понять, зачем, — потянулась к следующему письму.

В письме говорилось, что супруги — барон и баронесса Форш — по воле монарха и решению Ордена Порядка расторгают брак. Ритуал их соединения признан ошибочным, а баронесса, должна добровольно отказаться от всех прав на имущество и титулы, оставляя всё своему супругу.

Следующее письмо, которое открыла Селия, отличалось от предыдущих — это был не указ. На плотной бумаге тянулась вязь изящного, уверенного почерка. Печать — королевская. Ответ Его Величества, и он был датирован неделей позже.

Король ответил быстро. — лишь только подумала она.

Обращаясь к Феликсу по имени, он искренне поздравлял его — и в этих тёплых, даже шутливых строках, Селия ощущала что-то невыносимо жестокое.

Его Величество писал, что прошение герцога удовлетворено, все документы подписаны и условия приняты.

Он восхищался решимостью Терранса, взять в жены только что разведенную девушку, и с приторным сладким добродушием добавлял, что рад видеть своего верного вассала «наконец-то счастливым, с хорошей девушкой пусть и ценой немалых расходов».

В послании король писал, что намерен лично наблюдать за судьбой будущих одарённых детей герцога, обеспечить им покровительство, и надеется, что герцог позволит его величеству самому устроить браки его будущих детей.

Руки Селии дрожали, когда она дочитывала последние строки.

Каких детей? — злость просто стучала в висках.

Внизу, под официальной подписью и печатью, стояли слова, от которых у неё перехватило дыхание:

«Настоящим подтверждаю, что даю разрешение на признание и заключение нового брака — между Оливией Форш и герцогом Феликсом Террансом.»

Ярость накатила внезапно, как огонь, вырвавшийся из-под контроля. Письмо выскользнуло из её пальцев и упало на пол, а следом полетела чернильница — тёмные брызги разошлись по столу, словно кровь. Селия опрокинула стул, смахнула со стола бумаги и книги, оттолкнула подсвечник — тот звякнул и покатился по камню, оставляя за собой след воска.

Она не кричала. Только тяжело дышала, стиснув зубы, — гнев был слишком велик, чтобы выразить его словами. Всё, что попадалось под руку, стало мишенью её боли и унижения.

Когда силы наконец покинули её, Селия замерла посреди разгромленного кабинета. Плечи дрожали, дыхание сбивалось, а в ушах стоял гул. Не поднимая взгляда, она поправила платье и, словно тень, вышла из комнаты — пустая, выжженная, никакая.

На шум из соседней комнаты выбежал маг — Реймонд, недавно принятый на службу управляющим Кервином. Он выглядел моложе своих лет, и если бы не густая борода, Селия могла бы принять его за ровесника.

Они уже несколько раз пересекались на ужинах и в коридорах, и каждый раз его приветливость располагала к себе. А откровенность, с которой он говорил, — простая, без придворной надменности, — невольно западала ей в сердце.

Однажды он рассказал, что когда-то был глуп и доверчив, что его несправедливо осудили и даже пытались изгнать за Стену, в Дикие земли. А пока он был в изгнании, его жена, Лидия, умерла от болезни. И теперь, он ни к чему не привязан, никакими клятвами не связан.

Селия тогда впервые подумала, что боль делает людей ближе — у каждого она своя, но всё же одна на вкус. И, может быть, именно в нём она сможет найти хоть крупицу понимания и поддержки.

Реймонд остановился на пороге и в растерянности оглядел разгромленный кабинет.

— У вас всё в порядке, миледи? — спросил он, и голос его дрогнул.

Селия медленно повернулась к нему.

— Да, — ответила она тихо.

Она задумалась на несколько секунд, глядя куда-то мимо него, а потом тихо спросила:

— Скажите, Реймонд… у вас не было желания отомстить? Уничтожить их репутацию, разрушить их семьи?

Он удивлённо поднял брови.

— Отомстить?

— Тем, кто несправедливо вас обвинил, — уточнила она. — Не хотелось ли наказать их… уничтожить, чтобы они почувствовали ту же боль?

Маг молчал какое-то время, словно подбирая слова. Его взгляд потемнел, а уголки губ дрогнули в горькой улыбке.

— Было, дорогая герцогиня, — тихо сказал он. — Было.

Он сделал шаг ближе и, чуть мягче добавил:

— И вы можете звать меня просто Рей.

В кабинете Феликса, Оливия (рассказывает свою теорию), Ариана (плачет) и граф Дюк (жертва ситуации) — (после главы 43)

Герцог окинул взглядом свой кабинет и невольно усмехнулся.

Отлично, — подумал он. — Вот именно так, я и представлял себе раскрытие дворцовых заговоров.

Перед ним собралась поистине достойная компания: его скрытная, загадочная жена, больше похожая на шпионку, чем на сторонницу; рыдающая сестра, которая, похоже, успела наделать немало глупостей; и, разумеется, самодовольный граф Дюк, который хоть и пытался задеть герцога, не вызывал у него никаких эмоций.

Феликс тихо выдохнул, медленно облокотился на стул, бросив взгляд на всех троих, едва заметно усмехнулся.

Да, именно такую сцену стоило бы вписать в летописи по истории — как пример того, что творится под самым носом у Его Величества. — снова подумал он.

Феликс мрачно размышлял, как теперь разгрести всё это. С Дюком, пожалуй, придётся договариваться — можно попробовать откупиться.

Требует публичного порицания… для сестры герцога, вот уж нахальство.

Герцог едва сдержал усмешку: наглость этого человека не знала границ.

С Арианой он поговорит позже: пусть успокоится и придёт в себя. А вот Оливию необходимо будет как-то уберечь от новых идей. Пусть будет полностью под его присмотром.

Граф Дюк громко выдохнул, с подчеркнутым раздражением, будто нарочно желая привлечь внимание.

— Герцогиня Терранс, — произнёс сдержанно, — вы сделали всё, что могли. Дальше мы сами решим, как поступить. — он явно сообщал о своём намерении оставить решение за мужчинами.

Оливия, обычно спокойная и уверенная, на этот раз не смогла сохранить маску невозмутимости. Боль и обида, прорвавшись наружу, быстро вытеснили недавнее самодовольство, что ещё миг назад отражалось на её лице.

Феликс наблюдал за ней молча. Он видел, как в глазах жены вспыхнул тот особый огонь — смесь уверенности и решимости. Оливия выдвинула свою странную, почти невероятную версию, представила свидетеля и говорила с такой убеждённостью, что в кабинете на мгновение воцарилась тишина.

А потом Дюк одним коротким предложением разрушил всё её воодушевление, мгновенно выбив из неё весь задор.

Герцог знал, на что способны женщины его рода. Он помнил, насколько радикальной могла быть его бабушка, и как решительно действовала его мать. И потому старался оценивать по достоинству женскую природу. И теперь, глядя в глаза Оливии, грустные, почти обиженные, он был уверен, что стоит дать ей шанс. Хотя по законам и традициям ему следовало бы выставить её за дверь и разработать план совместно с Дюком и Артуром.

Пока вся компания обсуждала план, к ним успел присоединиться сэр Артур — явно удивлённый такому составу людей. Первыми собрание покинули леди, оставив мужчин разбираться с деталями охраны и слежки.

И лишь когда довольный граф Дюк — последний из присутствующих, с которым герцогу еще предстояло утром обсудить детали компенсации, — наконец покинул кабинет, Артур не выдержал.

— Ну, я уже давно понял, что ты не ночуешь один, — протянул он с усмешкой. — Но рассказывать ей всё? Да еще и делать из неё наживку. — он присвистнул. Его намёк трудно было назвать тонким.

— Это её желание.

— И нас теперь волнует желание женщины? — ухмыльнулся он.

Феликс не отреагировал. Его мысли всё ещё были заняты делами.

— Ну хорошо, — продолжил сэр Артур, откинувшись на спинку кресла. — Ты спишь с ней. С женой, да? А дальше что? Решил, как поступишь? Вдруг это ловушка? Её дружба с моим братом выглядит… подозрительно. Как, впрочем, и он сам.

Феликс знал, как сильно сэр Артур ненавидит своего брата — настолько, что готов подозревать старшего в любой измене.

Сам он никогда не понимал этого — если хранители Ордена могли возводить первенца в особое положение, и это ещё можно было объяснить законом. То в глазах родителей все дети, по его мнению, должны обладать равным правом на любовь.

Ему всегда казалось диким, что в семьях духовных магов сами родители нередко относятся с холодом и пренебрежением к младшим детям, особенно если тем «везёт» родиться без единого следа магии.

Сэр Артур не дал Феликсу погрузиться в размышления о несправедливости мира. Рыцарь снова привлёк внимание к своей персоне, но в этот раз своим вызывающим поведением. С шумом опустился на стул и лениво постукивал пальцами по столешнице, выбивал раздражающе ровный ритм, призывая герцога к ответу.

— Я решил оставить её себе.

— Что? — Артур изумлённо моргнул и, не отводя взгляда, потянулся к графину. — Она и так твоя жена. Что значит «оставить себе»? Но, что если она виновна?..

Феликс ответил всё тем же тоном, почти без эмоций:

— Я решил оставить её себе. Это моё окончательное решение.

Сэр Артур долго молчал, глядя на герцога с явным недоумением. Он никак не мог понять, зачем Феликс держит рядом человека, которому не доверяет.

— Может, зелье и правда настоящее, рабочее? — осторожно спросил он, кивая на друга.

Герцог лишь покачал головой.

— Я уже давно решил. — ответил Феликс, останавливая поток размышлений о воздействии зелья на организм.

Он поднял взгляд на удивленного Артура и спокойно произнёс:

— Всё проще. Я сомневаюсь в её причастности. А если честно, мне всё равно, замешана ли она. — Феликс говорил спокойно, словно рассуждал о сортах чая.

— Трудно быть участником заговора, если ты изолирован. — думаю, вскоре я отправлю её в замок. Рей мне верен, Хоффман — не из тех, кто ввяжется в глупости, у него семья. Леннокса переведу в город — уж больно он восхищается герцогиней. Подруг… заменим. Никакой Бриджит. Думаю, во всём Королевстве можно подобрать трёх «правильных» леди.

Он на мгновение задумался, вспомнив признание Рэя о том самом «глубоком сне» в лохани в собственной спальне, и тихо добавил:

— И служанку тоже, пожалуй, придётся заменить.

Сэр Артур попытался скрыть своё удивление, и всё никак не мог выбрать подходящий вопрос.

— Письма её уже давно проходят через меня, — спокойно произнёс Феликс. — А твой братец уж точно не получит приглашение в мой замок.

— Ты с ума сошёл, — покачал головой сэр Артур. — Ты ведь не сможешь контролировать её вечно. А как же дворец? Что подумают люди, если она просто возьмёт и уедет, исчезнет со двора?

— Да нет, можно контролировать что угодно — герцог пожал плечами, будто речь шла о пустяке. — Во дворце объявлю, что герцогиня нездорова. Потом можно составить список тех, кого ей будет позволено видеть. Оливии в замке понравилось. А со временем всё уляжется… она займётся семьёй, детьми. А там, глядишь, и поводов для измены родине не останется.

Сэр Артур знал, что переубедить герцога невозможно, и лишь раздражённо, с осуждением покачал головой.

— Что будет с Арианой? — спросил он после короткой паузы. — Какие нынче наказания полагаются отравительницам?

Феликс тихо вздохнул.

— Я поговорю с ней.

Сэр Артур несколько секунд смотрел на него, потом в глазах мелькнуло осознание.

— Не может быть… ты собираешься её наказывать или нет?

— Ей не стоило действовать так глупо, если задумал что-то, то попадаться на такой ерунде точно не следовало. Ариана должна быть умнее… — начал было герцог, но Артур перебил его:

— Да ну нет! — он фыркнул и покачал головой. — Восхищаюсь твоим отсутствием души, Феликс. Только не говори, что ты бы сам применил такое зелье.

Герцог чуть прищурился, уголок губ дрогнул.

— Точно не к графу Дюку. Вот об этом я с ней, пожалуй, поговорю. — произнёс он спокойно.

— Ну и зелье это, не дает хороших гарантий, просто пшик счастья на несколько секунд — продолжил Феликс, ни подтверждая, ни отрицая слов друга.

Рыцари Службы Теней работали быстро и бесшумно. Уже третью ночь они следили за домом колдуньи на окраине — невзрачной лачугой, скрытой в тени старых вязов. Разведчики установили наблюдение, проверили всех, кто приходил и уходил, задержали нескольких подозрительных людей. За остальными отправили следить шпионов.

Когда стало ясно, что колдунья начала что-то подозревать — слишком часто выглядывала в окно, слишком долго прислушивалась к ночным шагам, — было принято решение задержать её сразу, не дожидаясь рассвета.

Дверь распахнули ударом. Двое рыцарей ворвались внутрь, третий обошёл дом и успел перехватить женщину у задней двери.

Она остановилась, не оказала сопротивления, лишь устало выдохнула и, опустившись на ближайший стул, произнесла:

— Ну вот и судьба… — она усмехнулась. — Не ожидала, что всё закончится именно так.

Затем, скосив глаза на рыцарей, ехидно добавила:

— Ищите, ищите, слепцы. Прервали слежку зря — завтра бы со мной на рынок сходили.

Она громко, злобно расхохоталась.

В этот момент дверь за их спинами скрипнула, и в дом вошёл старик — высокий, худой, с длинными седыми волосами. На его щеке тянулась тонкая линия рун, будто выжженная огнём. Рыцари невольно отступили: они знали этого человека — им уже не раз приходилось работать с ним.

Маг, состоявший на службе у герцога, вызывал у них странное, тягостное чувство — смесь нервозности и тревоги. У новобранцев это чувство нередко переходило в страх. Герцог призывал его на службу лишь в исключительных случаях — но почти всегда где-нибудь вдали от столицы.

— Добрый вечер, госпожа, — тихо сказал маг, едва заметно кивая.

Лицо колдуньи исказил страх. Тёмный маг медленно прикрыл глаза, и воздух в комнате словно сгустился, стал вязким, тяжёлым. Рыцари ощутили, как холод прокатился по стенам, скользя вдоль пола и мебели, будто невидимая сила прощупывала каждый угол, ища что-то спрятанное.

Колдунья вскочила с места и бросилась к магу, пытаясь прервать его невидимый для глаза ритуал. Она закричала:

— Не смей! Ты предал своих, старый пёс!

Но маг не слушал. Одним движением он отстранил женщину от себя, даже не взглянув на неё. Шагнул к стене, схватил со стойки кочергу и одним мощным ударом рассёк ровную поверхность стены. Из пролома посыпалась пыль, а за ней — бумаги, свёртки и пузырьки с мутными, зловонными зельями.

— Как видишь, колдунья, не все мы слепы.

Феликс Терранс. В кабинете. (После главы 47)

Феликс сидел в своём кабинете. Сегодня ночью, после ужина, он ожидал самого короля Людвига — кузен слишком полюбил появляться у него в гостях через старый скрытый туннель.

Герцог разбирал бумаги, извлечённые из тайника колдуньи. Пальцы перебирали пожелтевшие листы, но мысли блуждали совсем в другом месте.

Он вновь и вновь прокручивал в голове встречу с Истатом — тёмным магом с личными мотивами и множеством тайн, но при этом готовым помочь им. Истат видел то, чего не замечали другие, и находил скрытое там, где все прочие видели лишь пустоту.

Теперь Феликс всё чаще думал, что их встреча была не случайной, а скорее всего, подарком судьбы.

Как же глупо было — ради мнимой безопасности — блокировать магию. Не стоило отказываться от изучения целого пласта магических искусств.

Да, это Тьма… но что теперь?

Без Истата он бы никогда не смог помочь своей матери. Никто, возьми хоть тысячу солдат, не смог бы найти тайник, скрытый магией и тьмой.

Как глупо… В стремлении лишить силы мятежников, они сами остались без знаний и силы.

Орден, призванный контролировать магов, помогать им развивать способности и вести учёт одарённых, слишком увлёкся властью. Он полез в частную жизнь людей, увяз в интригах — и давно забыл о своём истинном предназначении.

Феликс не раз говорил королю, что стремление Ордена Порядка подчинить магов и лишить их силы рано или поздно лишь разозлит их. Он предупреждал: духовные маги объединятся, вступят в сговор — и сопротивление возродится, даже здесь, в самом сердце королевства.

Алтари слабеют, а тёмные маги тем временем продолжают развивать свои таланты, всё чаще прибегая к запретным искусствам — таким, что внушают ужас даже их собственным последователям.

И теперь ему, герцогу, приходится сражаться не с внешним врагом, а искать крыс среди своих.

И самое поразительное — в сейфе, скрытом тёмной руной, доступной лишь магам Тьмы, Истат нашёл не только списки покупателей зелья, но и — редчайшая удача — имена предателей.

На этом листе все заговорщики оставили свои подписи, поставленные кровью.

Феликса поражало, что клятвенных листов было два.

Первый лист содержал имена тех, кто «боролся за права» обделённых землёй и привилегиями духовных магов — тех, кто поддерживал идею заменить правящее большинство в Совете, сместив лордов, хранителей кровной тайны, и поставить на их место представителей из семей духовных магов.

Среди подписавшихся оказались и лорд Хоммей, и мачеха его благоверной.

Какая недальновидность. Эти люди даже не понимали, что именно хранители кровной магии — те, кого они хотят свергнуть, — удерживают их рутинный мир от вторжения магов с Диких Земель.

Во втором списке были другие — те, кто всё знал. Кто покупал себе место при новом короле, кто соглашался на руну верности, впаянную в плоть, в обмен на силу.

Феликс задумчиво смотрел на бумаги. Он взвешивал каждое возможное действие, но ни одно не казалось правильным. Сомнение грызло его — редкое чувство, которое он давно разучился признавать.

Список имён не давал ему покоя.

Феликс устало откинулся в кресле. Мысли путались — слишком много имён, слишком мало ответов, которые нужно было подготовить к приходу короля.

Желая успокоиться, он поступил так, как привык. Снял сюртук, закатал рукав рубашки и начал медленно расстёгивать тканевый браслет — нарукавник, что совсем недавно стал частью его постоянного облика.

Под ним скрывалось напоминание о слабости — о том шаге, что он сам считал отступлением от своих принципов. Тёмная руна, долго остававшаяся невидимой, теперь проступала всё ярче, напоминая о его слабостях и ошибках.

Он закрыл глаза и положил пальцы на рисунок на предплечье, пробуждая руну, ожидая того знакомого чувства покоя, которое приходило каждый раз.

Всё начиналось безобидно — с лёгкого недоверия.

Герцог предпочитал не выносить ссор из семьи и решил, что, если уж судьба приготовила ему предательницу-жену, он сам поймает её и сам решит, что с ней делать, без суда и Короля.

Но чем дальше он заходил в эту игру наблюдений, чем внимательнее следил за каждым её шагом, словом, взглядом — тем сильнее она его интересовала. Её тайна, которую он хотел разгадать, постепенно превратилась в притяжение.

Желание власти и полного контроля до добра не доводит. Феликс знал это. Он сам не раз произносил эти слова на советах, когда речь шла о других — о короле, о Ордене Порядка, о новых законах.

Но одно дело — власть над людьми, над безликой массой чужих лиц.

И совсем другое — власть над человеком, который принадлежит тебе телом, перед законом и богами, но при этом остаётся свободным мыслями и разумом, неподвластным твоей воле, далеким от тебя.

Он знал, что это неправильно — держать человека, жену под невидимым колпаком.

Но именно в эти мгновения к нему приходило редкое, почти забытое чувство покоя.

Феликс не называл это любовью. Слишком простое, слишком мягкое слово.

Он убеждал себя, что это забота, осторожность, опека. Но за каждой попыткой оправдать себя скрывалось то самое чувство, которое он отказывался, боялся признать: одержимость.

И руна на его руке, казалось, жила собственной жизнью — пульсировала, отзывалась, словно живое существо, требующее внимания. И Феликс понимал: чем чаще он прибегает к магии, тем сильнее тьма держит его.

Истат предупреждал — раз в неделю, хотя бы раз в день, не чаще.

Но теперь, когда Оливия уже целую неделю вдали от замка, в городском доме, Феликс всё чаще касался знака. Он чувствовал, как вместе с каждым прикосновением в нём растёт усталость, будто сама магия выжигала его энергию изнутри, но всё равно продолжал проверять.

Резкий стук в дверь заставил Феликса вздрогнуть. Он мгновенно опустил рукав, прикрыв ладонью. Стук повторился, и уже через секунду в кабинет вошёл сэр Артур. Феликс, не поднимаясь, молча протянул ему сложенный лист — первый список.

Сэр Артур взял его, взглядом пробежал по строкам и застыл, когда увидел знакомую фамилию.

— И? — коротко спросил он, не поднимая глаз.

Феликс медленно поднялся, подошёл к окну и, не оборачиваясь, ответил:

— Я не мог иначе. За ним уже посланы люди. Твой брат виновен во всём — и ты это знаешь.

Молчание повисло тяжёлым грузом. Артур сжал кулаки, но ничего не сказал.

— Если хочешь, — продолжил герцог, стараясь поддержать друга, — можешь просить за него. Я устрою встречу с королём и поддержу тебя.

— Нужно было идти за ним самолично, и сразу, — глухо произнёс рыцарь, оборачиваясь к двери. — Ты же знаешь, насколько он хитёр. Его уже нет в замке — уверен. И, вполне возможно, он уже успел совершить какую-нибудь глупость. Отомстить мне… или тебе.

Феликс еще до встречи с сэром Артуром послал людей прочесать библиотеки и хранилища, где содержались редкие книги и ценное имущество. Сэр Артур собирался направиться в восточное крыло — туда, где чаще всего заседали члены совета. Он хотел осмотреть залы и комнаты.

Но даже понимая, что все нужные распоряжения отданы, Феликс не мог избавиться от навязчивой мысли о мести. Слова сэра Артура, его уверенность, не выходили из головы.

Что если лорд Дервиш решит отомстить?

Он думал, как поступил бы предатель. Какие шаги лорда Дербиша нанесли бы ему, герцогу, наибольший ущерб. И сам не заметил, как пальцы коснулись руны на руке.

Дождь. Плохая видимость. Размокшие, исчезающие следы. Ничего не помогало, ни одно средство не могло дать хоть малейшую гарантию успеха.

Феликс лишь радовался одному — его люди не задавали вопросов. Они молча следовали за ним, уверенные в своём командире, даже тогда, когда дорога превратилась в месиво из грязи и луж.

Вскоре они дошли до сарая, впервые остановились, не зная, куда идти дальше. А туман постепенно спускался на окрестности, затягивая дорогу белой пеленой, Артур впервые за всё время посмотрел на него с сомнением, с немым вопросом во взгляде.

От сарая, стоявшего в стороне от перекрёстка, в подсохшей грязи тянулись и путались следы — кто-то долго кружил вокруг, то подходя ближе, то снова отходя в глубь леса. Словно не одна дюжина людей разбредались в разные стороны.

Как установил следопыт, телега шла в деревню и обратно, запряжённая одной лошадью.

Но это они и без следопыта узнали, до того как покинули замок Его Величества, сразу догадались, что лорд Дербиш ушёл под видом простого горожанина, снарядив одну телегу.

Больше всего герцога и сэра Артура интересовали странные следы, которые расходились в разные стороны, и прерывались, возвращались обратно в радиусе тысячи метров от сарая.

— Глупая попытка сбить нас со следа, — пробормотал сэр Артур, наклоняясь и трогая пальцами подсохшую грязь.

— Да нет, — возразил один из следопытов, всё ещё разглядывая отпечатки. — И так понятно: идти нужно за телегой.

Он поднял голову и уверенно добавил:

— Здесь были двое — мужчина и женщина. Что-то искали. Телега действительно уходила в деревню и вернулась обратно, но следом из деревни пришли ещё люди. Скорее всего, все вместе они направились по ровной дороге к перевалу, на север.

— Как мы и предполагали, даже без изучения следов, — хмыкнул Артур. — Но зачем тогда всё это представление? Хотят, чтобы мы разделились? Зачем так бестолково тратить своё время?

— Мы и разделимся, — сказал Феликс, не вынимая рук из-под плаща. — Я поеду по той дороге, вдоль горы. Ты же — со всеми людьми — направишься за ними на Север.

— Ага, конечно, — хмыкнул Артур, перехватывая его за плечо. — В такой туман? Я поеду с тобой. Ты не можешь бродить один.

— Нет, — коротко ответил Феликс. — Я сам верну свою жену.

Позже, согласившись с доводами сэра Артура, герцог махнул рукой одному из рыцарей и двум новобранцам. — Сэр Уильям, вы со мной.

Затем повернулся к Артуру:

— Направляйтесь прямо к Стене. Если они ушли за неё — преследование прекращаете. Разворачивайтесь и возвращайтесь назад.

Феликс задержал взгляд на друге.

— Будь осторожен, Артур. И… возвращайтесь в замок без нас. Мы встретимся там.

У Оливии оказался скрытый талант — прятаться на местности, скрываться от преследователей. Первый след герцог заметил настолько далеко от сарая, что сразу понял: жена либо устала, либо просто решила больше не маскировать свой путь.

Он многократно обращался к руне, снова и снова сверяясь с её тихим откликом. Руна не показывала дороги — лишь давала ощущение тонкой, натянутой нити, что связывала их на расстоянии. Только так Феликс мог быть уверен, что идёт по верному следу.

Оставив людей у дороги, он направился в лес, поднимаясь всё выше по горной тропе к пещерам. Туман стелился низко, скрывая землю и камни, и если бы не неуловимое притяжение руны — он, вероятно, так и прошёл бы мимо незаметного входа.

В пещере точно была она. Оливия.

Феликс увидел её сразу — и мир вокруг будто провалился в тишину, он замер на пороге пещеры, как будто ударился грудью о невидимую стену. На него навалилась усталость и вся тяжесть пути. Впервые его тело просило об отдыхе.

Он видел многое — заговоры, пытки, смерть. Но к этому был не готов. Всё, что он знал об Оливии не вписывалась в картину перед ним, она, казалось, приняла его за видение, и тихо сходила с ума.

Мгновенно вспыхнула мысль:

«Кто довёл её до этого?» — душа Феликса требовала мести, расплаты. Он не знал, что Оливия могла пережить за эти дни.

И вот когда она подняла черпак, он на долю секунды увидел её лицо — пустое, жутко спокойное, готовое принять боль, будто так и должно быть. И внутри него что-то оборвалось. Оборвалось с такой силой, что он даже не почувствовал, как кинулся вперёд. Жар прожёг кожу мгновенно: резкой, обжигающей болью, опаляя и плоть, и кость.

Но боль была мелкой тенью по сравнению с тем, что он испытал, увидев её на коленях перед огнём, когда подумал, что он потерял её, что его жена лишилась рассудка.

И лишь обнимая её дрожащее от слез и эмоций тело, только тогда, до него дошло. Оливия оставалась собой, она не сошла с ума, Оливия так же смело, как и всегда сражалась с новым вызовом. С темной силой внутри, которой сам герцог так легко проиграл.

Феликс привёз жену в родовой замок и сам, не доверяя никому, донёс её на руках до покоев.

Ни одному слуге он не позволил прикоснуться к ней. Он сам расшнуровал платье, сам раскрыл ткань на её плечах и спине, осторожно, словно боялся причинить боль. Голова Оливии лежала у него на коленях. Её волосы рассыпались по его рукам, и пальцы Феликса машинально скользили по ним, запутываясь. Он так успокаивал себя.

Истат стоял рядом и молча работал. Темная магия подчинялась ему нехотя, будто сопротивлялась, еле проступая из её кожи тусклыми прожилками, невидимыми для взора герцога.

Феликс не отводил взгляда от лица мага — искал любые признаки опасности, беспокойства, любые изменения в его привычном облике.

Обычно каменное, невозмутимое лицо Истата на короткий миг дрогнуло. Едва заметная тень беспокойства — но для постороннего глаза она бы растворилась в полутьме комнаты, но только не для Феликса.

Не для рыцаря Его Величества, мастера теней, человека, который знал, как выглядит страх.

Впервые услышав, что у его жены может быть ребёнок, Феликс испытал такое счастье, какое уже давно было недоступно ему. Тихое, хрупкое, почти забытое — и оттого бесконечно ценное.

Он позволил себе прожить этот миг. Всего один.

А затем заставил себя вспомнить выражение лица старца, его едва заметную тревогу.

Заставил себя подумать о текущих проблемах, а не о будущей семье.

Сейчас нужно было не мечтать, а решать.

Истат выдохнул тяжело, глубоко, и капли пота выступили на его высоком лбу.

— Я едва смог вытянуть тьму, — произнёс он, голосом уставшего человека.

— Когда закончу — ничего не останется. Ни знака, ни руны, ни её влияния.

Он помолчал и добавил, тише, почти с сожалением:

— Наверное, дело в вашем будущем ребёнке. Тьма… цеплялась за него.

Феликс напрягся, но голос его оставался ровным, спокойным — ради неё, ради женщины, которая сейчас лежала у него на руках.

— Всё точно в порядке? — спросил он, стараясь удержать ярость, страх и надежду внутри, не дать им прорваться наружу.

Истат покачал головой, не в отрицание, а чтобы собрать мысли.

— Никто не ставит руны тьмы беременным женщинам, — тихо сказал он. — Даже в Диких землях. Это… безумие.

— Ты можешь точно сказать, всё ли с ней хорошо? Нужно ли нам… принять какие-то меры? — голос Феликса был спокойным, но слишком неестественным, неживым.

— Да, — кивнул Истат. — Но мне нужно время. А ей — покой.

Старец внимательно рассматривал её спину, словно пытаясь уловить следы ушедшей тьмы, и Феликс лишь тогда заметил, что неосознанно укутал жену одеялом, накрыв её плечи и закрыв её от любого любопытного взгляда. Даже от взгляда мага, которому доверял.

— Значит… пусть она спит, — тихо произнёс он. — Пока мы не узнаем наверняка.

Он провёл рукой по её волосам, коснулся шеи, будто проверяя её пульс, слушал её дыхание.

— Как долго мы сможем удерживать её в таком состоянии?

— Месяц, — ответил Истат, взвешивая каждое слово. — Может больше, может меньше.

Он замолчал на мгновение, осматривая девушку с профессиональной осторожностью.

— Но вреда не будет. Я приготовлю ей сбор. Мы дадим ей его снова, как только Оливия начнёт приходить в себя. Главное — всегда поить её зельем в нужный момент, продливая сон.

Феликс. Герцог Терранс.

Феликс сидел в своём кабинете. В его длинных пальцах медленно перекатывался свежий конверт — новое письмо от так называемого доброжелателя.

Проблема с этими странными посланиями, как он считал, была решена уже давно. Феликс знал, кто их отправлял: лорд Дербиш и его сообщники. Они стремились подорвать доверие его жены к нему, заставить её сомневаться, бояться, ошибаться.

И теперь, когда весь список предателей лежал у него на столе, а основные заговорщики сидели в темнице или поспешно бежали из королевства, не успев даже собрать свои вещи, герцог был уверен — письма наконец перестанут приходить.

Но стоило ему расправиться с заговором, как на стол снова лег конверт. Почерк тот же, уже знакомый нажим пера, тщательно подобранные слова. Феликс провёл пальцем по краю бумаги и почувствовал, как внутри поднимается холодное, тяжёлое раздражение.

Он никак не ожидал увидеть ещё одно письмо.

Феликс отчаянно пытался понять мотив того, кто писал эти письма. С самого начала все они были сосредоточены на нём — на его характере, привычках, поступках.

Автор будто умел выбирать слова так, чтобы зацепить больнее.

В каждом письме, словно красной нитью, повторялась одна и та же мысль:

он — грубый, тяжёлый человек, который не ценит свою жену и равнодушен к её страданиям.

Эта навязчивая идея просачивалась между строк, как яд, рассчитанный на то, чтобы рано или поздно убедить в правдивости написаного его жену.

Предупреждения о том, что он может влюбиться, увлечься другой женщиной и оставить собственную жену, Феликс отмёл сразу — как бредовые фантазии, не имеющие ничего общего с реальностью.

Герцог не верил, что его жена действительно нуждается в защите от его матери, но если Оливия сама об этом попросит — он был готов рассмотреть любые варианты. Он даже подумал, что должность дамы при дворе для его матери подошла бы как нельзя лучше: там его люди о ней позаботятся, присмотрят, защитят… по крайней мере до тех пор, пока он и Оливия не смогут обустроить собственную жизнь в замке.

К упрёкам о том, что он не способен защитить Оливию и позаботиться об её интересах, Феликс прислушался. Эти слова зацепили его — не потому, что он поверил письмам, а потому что они слишком точно задевали его собственные страхи перед опасностью.

Он решил: взять все тяжёлые решения на себя, оградить жену от тревог и суеты. Оливия проспит всё сложное время — не будет ни нервничать, ни переживать, ни страдать. Не почувствует боли, не прольёт ни одной слезы.

И если вдруг он узнает, что ей грозит хоть малейшая опасность, то возьмёт на себя все последствия. Феликс был сам готов пойти на грех, заплатить за принятые им решения.

По его плану Оливии вообще суждено было ничего не знать — пережить бурю в покое и только потом, когда жизнь наладится, услышать правду уже из его уст.

Поэтому и эту часть писем он посчитал бредом.

Он был уверен в себе и в своих решениях. А ещё — он слишком часто действовал, думая именно о счастье своей жены. Ведь он точно знал, как будет лучше для неё.

Я перечитала письмо ещё раз.

Место встречи было указано так нелепо, почти по-детски, что я невольно улыбнулась.

«Я буду ждать тебя у Сладкой Кружки, в тот час, когда заканчивается смена и здоровый мужик уходит по делам. Я тебя найду.»

Я остановилась посреди улицы.

Мне нужно было хоть как-то настроиться на предстоящий разговор, но в голове не было ни плана, ни подготовленных слов. Пустота — и спутанные чувства.

Я сама не понимала, что хочу сказать ему, что хочу услышать в ответ.

Я закрыла глаза, глубоко вдохнула и медленно досчитала до десяти, пытаясь собрать рассыпавшиеся словно бусины мысли в одну линию. Затем снова подняла взгляд вперёд.

На углу, едва различимая сквозь мелкий дождь, качалась вывеска «Медовая Кружка». Таверна выглядела пошарпанной, уставшей от собственной славы: потемневшие ставни, облупившаяся краска, трещины по стенам, будто морщины на лице старого актёра, который слишком долго играет одну и ту же роль.

Даже днём перед входом толпились завсегдатаи — кто с кружкой в руке, кто с куском хлеба, кто просто пришёл посмотреть на проходящих мимо. Они громко смеялись, спорили, ругались, словно этот клочок улицы принадлежал только им.

Место шумное, людное и совершенно неподходящее для леди.

Но о нём слышали все — даже те, кому не пристало знать подобные заведения.

Я поправила капюшон, скрыв лицо в глубокой тени, и кивнула сэру Алдрету, показывая, куда нам нужно идти. Мой провожатый лишь недовольно поджал губы, но спорить не стал — промолчал. Он шагал рядом, слегка ускоряя шаг, будто надеялся опередить меня и всё же отговорить.

— Скажите, сэр Алдрет, — тихо произнесла я, не останавливаясь. — Сколько людей герцога вы можете насчитать на этих улицах? Видите ли вы его рыцарей, переодетых в разнорабочих, которые уже в десятый раз перетаскивают одну и ту же бочку? Или вот в тех «загульных пьяниц», что сидят на холодной брусчатке и слишком внимательно следят за прохожими?

Он посмотрел на меня с полным недоумением, явно не желая отвечать. Но взгляд его всё-таки проскользнул по улице, задерживаясь на людях, о которых я говорила, и выражение его лица из заинтересованного сменилось на тревожное, понимающее.

— Я войду в таверну, — сказала я спокойно. — Как видите, место уже полностью под охраной, мне ничего не угрожает. И я уверена: внутри меня встретит мой муж. А вы подождите тут.

Сэр Алдрет поднял руку, сказал несколько слов, пытаясь меня остановить, но я лишь кивнула в сторону шумной толпы у входа.

— Насколько я понимаю, ловят не меня, — продолжила я. — А раз уж я здесь, то куда разумнее присоединиться к засаде, чем привлекать к нам всеобщее внимание. Правда?

Сэр Алдрет лишь посмотрел на меня, тяжело выдохнул, но возражать не стал.

За то время, что мы ездили вместе по землям герцогства, он уже слишком хорошо изучил мой характер — и понимал: если я что-то решила, переубедить меня невозможно.

Мой охранник коротко кивнул и незаметно отошёл в сторону, смешавшись с группой подвыпивших мужиков у входа. Я только отметила про себя, что такое прикрытие куда удобнее — и, несомненно, легче — чем бесконечно таскать тяжёлые бочки, как это делали другие переодетые рыцари.

Разумеется, номер уже был снят — и, как я и ожидала, оформлен на моё имя.

Работник таверны, заметив меня, задержал взгляд чуть дольше, чем позволяли приличия. Он пытался рассмотреть лицо под капюшоном, но тень скрывала всё, что ему хотелось увидеть. В конце концов мужчина лишь усмехнулся себе под нос и махнул рукой в сторону лестницы.

— Второй этаж. Третья дверь слева, госпожа Оливия. — фыркнул он.

Работник таверны явно решил не задавать лишних вопросов. И это было к лучшему.

Дверь поддалась сразу — стоило мне лишь слегка толкнуть её рукой.

Я шагнула внутрь, всё ещё сомневаясь, правильно ли поступаю. Комната встретила меня тишиной, слабым запахом эля и дешевых духов, впитавшихся в деревянные стены.

Как только я дошла до середины комнаты, за моей спиной резко захлопнулась дверь.

Громко, словно кто-то хотел подчеркнуть своё присутствие, напугать меня.

Но я даже не вздрогнула — была слишком погружена в свои мысли, слишком сильно ждала этого момента, честного разговора. Я просто выпрямилась и, не оборачиваясь, приказала себе оставаться спокойной.

Я стояла к герцогу спиной, каждой клеточкой своего тела ощущала его взгляд. И не поддаваясь своим эмоциям, я медленно сняла перчатки, положила их на стол, развязала плащ, всё так же не оборачиваясь к нему лицом, и лишь когда я повесила плащ на одинокий крючок, я была готова посмотреть прямо в его глаза.

Феликс стоял у стены — в тени, словно хищник, выжидающий нужный момент. И первое, что я увидела, когда обернулась, было его лицо — искажённое тем самым хладнокровным, высокомерным выражением. Я видела лицо охотника, уверенного в том, что добыча сама пришла в его ловушку.

Но стоило ему лишь мельком взглянуть на меня, как выражение это рассыпалось в миг.

Сначала — растерянность, почти детская, наивная, потом — ошеломляющее понимание. Всё высокомерие испарилось, будто его и не было.

Феликс резко выпрямился и одним быстрым шагом оказался рядом со мной.

— Оливия? — голос стал хриплым, неприкрыто тревожным. — Что ты здесь делаешь? Ты… ты в порядке?

Он поднял руку нерешительно, осторожно протянул ладонь, бережно предлагая свою помощь, опору. Муж заботливо отодвинул для меня стул, приглашая присесть.

— Как ты себя чувствуешь? — сказал он, уже не скрывая ни заботы, ни беспокойства.

— Всё в порядке? Ничего не болит? — снова раздался его голос.

— Что ты здесь делаешь? Как ты вообще сюда попала? — спросил он, всё ещё пытаясь заглянуть мне в глаза.

Его голос звучал удивлённо, и под ним скрывалась тревога.

Феликс смотрел на меня слишком внимательно — гораздо внимательнее, чем когда-либо прежде.

Будто искал на моём лице следы усталости, боли… хоть что-то, что могло объяснить моё появление в этом месте, в это время.

А я… я изо всех сил старалась удержать дыхание ровным. Дрожь поднималась к горлу, как волна, — и я знала: если заговорю сейчас, потеряю маску спокойствия, сорвусь на крик, выскажусь о моём страхе, злости и обиде.

Поэтому я просто молча сунула руку в складки плаща. И медленно, не глядя на него, достала пачку писем. Я положила их на стол, рядом со своими перчатками.

Я всё ещё не смотрела на него — знала: стоит лишь встретиться взглядом, и эмоции прорвутся наружу, не будет того хрупкого спокойствия, за которое я цеплялась.

— Понятно, — тихо сказал он после короткой паузы.

— Ты хочешь воды? — добавил он самым обычным, домашним тоном, будто мы были у себя в замке, а не в съёмной комнате над шумной таверной.

И именно этот вопрос… этот простой, будничный, заботливый вопрос — выбил из моей души остатки самообладания.

Он говорил так, словно ничего не произошло.

Словно он не читал писем, предназначенных мне.

Словно он не скрывал их от меня, не использовал, не анализировал за моей спиной каждое слово.

И я заметила в его взгляде ровно то, что боялась увидеть: он, и правда, не собирался объясняться. Не собирался извиняться. Даже не думал, что должен. В его глазах он был абсолютно прав.

Это поведение, эта спокойная уверенность в том, что он решает всё…

Она и стала причиной моей злости — резкой, горячей, хлынувшей так стремительно, что я едва сохранила выражение лица спокойным.

— То есть… это всё, что ты хочешь мне сказать? — спросила я.

Феликс удивлённо приподнял брови, словно не понимал самой сути вопроса.

— Я лишь заботился о твоей безопасности, — ответил так просто, будто этого объяснения должно быть достаточно. Взял кубок со стола, налил воды и ладонью подтолкнул его ко мне.

Я тихо выдохнула — не от облегчения, нет.

От ярости, такой острой, что она обжигала изнутри.

От ярости, которую он даже не мог прочесть на моём лице.

— Заботился? — переспросила я, сделав шаг ближе. — Заботился… скрывая от меня письма? Заботился, каждый раз принимая решения за меня?

— Я… — голос предательски дрогнул, но я взяла себя в руки. — Я ещё могла понять, что ты читал эти письма. Но скрыть от меня их существование?

Феликс нахмурился, отвёл взгляд — всего на миг, но мне этого хватило.

— Оливия, это было необходимо, — произнёс он, будто ставя точку.

— Что я сделала не так? — прошептала я, чувствуя, как в груди что-то сжимается.

Он сжал пальцы в кулак, будто удерживая слова, но всё же ответил:

— Круг твоих друзей… весьма сомнителен. Ты вела себя странно. Я не мог так рисковать.

Я фыркнула, едва удержавшись от смеха — горечь заполнила душу.

— Мои друзья? Сомнительны? Я ничего не говорила лорду Дербишу, я лишь иногда обсуждала с ним книги. — Я покачала головой. — Но всё, что я делала… всё было во благо герцогства. Каждый шаг. Каждое решение. Я искренне старалась тебе помочь, наладить дела, удержать порядок, выполнять все обязанности при дворе.

— Я думала… — голос сорвался, и я заставила себя договорить. — Я думала, мы всё выяснили. Ты всё понял про меня. И теперь между нами больше не будет недосказанности.

Он шагнул ко мне — на полшага — будто хотел дотронуться, но остановился.

— Это была мера предосторожности, — сказал он.

— Нет. — Я покачала головой. — Это был контроль. И остаётся контролем. Ты продолжаешь решать всё за меня.

Я сделала ещё один шаг, заставляя его смотреть на меня, а не в сторону.

— Просто скажи, Феликс… тебе бы понравилось, если бы я скрыла от тебя важную информацию? О твоей сестре, например. Или о твоей матери? Тебе бы понравилось, если бы я решила за тебя, что тебе «не обязательно знать» правду? Если бы я утаила что-то значительное — потому что посчитала, что так будет лучше?

Он чуть напрягся, будто мои слова ударили в цель, но ничего не ответил.

Я пыталась поймать его взгляд — увидеть хоть искру раскаяния, сожаления, понимания. Хоть что-то. Но его глаза оставались закрытыми, будто он упорно прятал от меня свои мысли.

И тем сильнее я ощущала, как внутри разрастается пустота.

— Ну же… не молчи.

Его лицо дрогнуло. Я видела — он хотел возразить. Хотел сказать что-то резкое, что-то правильное, что-то, что звучало бы убедительно хоть для него самого.

Слова собирались у него на языке… но я не дала ему возможности.

— И последнее. — Мой голос охрип, но я не позволила себе остановиться. — Я хочу услышать это от тебя, а не от посторонних людей.

Я шагнула ближе, почти вплотную.

— Почему я проснулась и узнала, что спала больше недели? Почему, Феликс? Доверилась тебе, выпила зелье — и очнулась лишь сегодня?

Мои пальцы дрожали. Я сжала руки в кулаки, чтобы он не видел.

— Ты ведь… — я сглотнула. — Ты ведь не был рядом, Феликс. Тебя не было даже в замке.

Тишина между нами натянулась, как струна.

— Ты вообще… не собирался меня будить? Совсем?

Он чуть дёрнулся, будто мои слова больно ударили, но молчал.

— Неужели женa настолько мешает тебе, — продолжила я, шагнув ближе, — что ты решил держать меня без сознания? Спрятать меня? Как долго я должна была там пролежать? Неделю? Месяц? Год? Как долго ты планировал держать меня в этой темноте?

Кровь стучала в висках. Мир сузился до одного человека передо мной. И его молчания.

— Всё ясно. — Я резко развернулась, схватила плащ. — Раз ты не хочешь говорить со мной — не надо. Раз тебе не нужна жена — так и скажи. Попроси короля о разводе.

Я сама удивилась тому, как холодно это прозвучало. И… как сильно екнуло и моё сердце.

Я вскинула голову, новая мысль молнией пронзила меня — безумная, но вполне возможная:

— Или… это ты хотел? — я стояла к нему вполоборота, почти на пороге. — Хотел довести всё до развода? Хотел, чтобы я сама к этому пришла? Хорошо. Значит, я попрошу короля. Я добьюсь желанного развода вместо тебя.

Я потянулась к дверной ручке — и в следующее мгновение его рука сжала мою, резко, горячо, почти болезненно. Он развернул меня к себе, заставив поднять взгляд.

Вена на его виске бешено пульсировала. Его глаза потемнели настолько, что в них не осталось ни тени спокойствия.

— Ты не посмеешь. — произнёс он тихо, почти шёпотом, но каждое слово отозвалось у меня в голове. — Ты не разведёшься со мной. Ни сейчас, ни потом.

Он наклонился ближе, не отпуская моей руки и яростно прошептал:

— И король тебе не даст такого шанса. Не в твоём положении.

Я вырвала свою руку из его хватки и несколько раз нервно прошлась по комнате, пытаясь осмыслить сказанное. Слова гулким эхом отдавались в голове, собираясь в единую, пугающе ясную картину.

«Не в твоём положении».

Он же говорил не о низком положении моей семьи при дворе. Не о титулах и способностях.

Не о недостатке денежных средств.

Он говорил о другом.

Мне понадобилось всего несколько секунд, чтобы это понять. Вспомнить его странную мягкость. Его осторожные движения. Как он держал меня под руку, как смотрел, как задавал вопросы о самочувствии, как предлагал воду… Всё это — мелкие детали, которые ничего не значили по отдельности, но сейчас складывались в неоспоримую правду.

Правду, которую он не сказал.

Моё горло пересохло.

— Ты не мог… — слова едва сорвались с губ. — Ты не мог и это скрыть от меня, узнать раньше, чем я? Так не бывает!

Я смотрела на него, ожидая опровержения. Надеясь на него. На то, что он рассмеётся, покачает головой, скажет, что я всё неправильно поняла, что я ошибаюсь, что я схожу с ума после недели сна.

Но Феликс даже не попытался, просто встретил мой взгляд — и в его глазах не было ни гнева, ни раздражения. Он давно сделал выбор и теперь не знает, как его объяснить.

Пауза растянулась, и я почти почувствовала, как тишина ломает меня изнутри.

— Феликс… Скажи хоть что-нибудь. Скажи, что это не то, о чём я думаю.

Он опустил глаза.

— Прости.

Извинение прозвучало так легко, будто одно слово способно было стереть всё, что происходило последние недели.

Я бессильно опустилась на край кровати, ощущая, как пол уходит из-под ног. Муж, мой муж, шагнул ближе.

— Я просто… не мог тебя потерять, — произнёс он, пытаясь подобрать слова, которые не ранили бы меня сильней.

Я подняла взгляд.

— О чём ты говоришь…? — прошептала я.

Он провёл рукой по лицу, словно стирая маску спокойствия.

— Я заботился о твоём здоровье, твоей безопасности. Мы не знали, как метка могла повлиять… на вас обоих. — Его голос дрогнул. — Но я бы сделал всё, чтобы спасти тебя. Любой ценой.

Стены маленькой комнаты будто придвинулись ближе. Воздуха стало меньше. Мысли — громче.

Мне нужно было уйти.

Я встала, а он сразу сделал шаг следом.

— Оливия…

Я надавила ладонью ему на грудь, твёрдо толкнула его назад, в глубь комнаты.

— Нет, Феликс, — я не смотрела на него. — Слишком много. Слишком поздно. Ты должен был рассказать мне всё раньше.

Он замер, будто не понимал, как на это реагировать.

Я подняла взгляд на секунду, встретила его тёмные глаза — полные страха, злости, беспомощности, всего сразу. И сказала:

— Не иди за мной. И не посылай своих людей. Я надеюсь, ты услышал меня.

Я открыла дверь. Холодный воздух коридора ударил в лицо. И только тогда я поняла, как сильно дрожат мои руки.

Я впервые видела своего мужа таким — растерянным, будто весь мир внезапно перестал подчиняться его воле. Я почувствовала, что он снова хочет заговорить о безопасности, об охране, о чём угодно, лишь бы продолжать разговор, — поэтому едва заметно покачала головой.

Он тихо прошептал:

— Оливия… прости меня.

— Феликс, — сказала я.

На секунду в его глазах вспыхнула надежда — слабая искра, мгновенно исчезнувшая.

— Феликс… как ты нашёл меня в пещере? Ты не видел моих следов. Ты даже не шел по той дороге.

Он открыл рот, готовясь сказать новую ложь. Но я лишь подняла взгляд и молча попросила: не надо.

Он выдохнул. Опустил плечи. И сдался.

— Кольцо, — произнёс он. — То, что я подарил тебе. Я… связал его с руной на своей руке.

Он медленно снял с себя дорожный плащ — тот упал на пол с глухим звучанием. Затем стянул кожаный нарукавник, развязал рукав рубашки и протянул руку вперёд. На коже ещё не было самой метки — только тень, лёгкое потемнение, предвестие того, что руна проявится позже. Но и этого было достаточно. Мне не нужно было прикасаться — я чувствовала тьму, спящую под кожей.

Я шагнула к нему. Один шаг, другой. Он смотрел на меня так, будто не знал, чего ожидать.

Я просто медленно сняла кольцо и вложила в его ладонь.

Я спустилась вниз и первым делом подозвала к себе сэра Алдрета.

Сбросила капюшон с головы, открывая лицо, чтобы все поняли — наблюдают и следят они не за мной, — и тихо произнесла:

— Мой муж ещё не закончил с делами. Он занят. А мы… прогуляемся?

— Как скажите, миледи. — в его голосе звучало беспокойство.

В воздухе висели тяжёлые, влажные капли так и не начавшегося дождя. Город дышал сыростью, пах мокрым камнем и свежей выпечкой из соседних лавок, совмещая в себе холод гулявшего между домами ветра и тепло домашней печи.

Мы с сэром Алдретом приближались к рыночной площади — самой оживлённой точке города. Чем ближе мы подходили, тем громче становились голоса: смех торговцев, ругань возничих, детские выкрики.

Горожане спешили по делам, переговаривались у лавок, лениво сидели на крыльце таверны, попивая крепкое пиво. Они жили своей жизнью — простой, шумной, равнодушной к моим переживаниям.

Будто весь город показывал мне: ничего не изменилось.

Жизнь продолжает идти своим чередом.

Как только за моей спиной захлопнулась дверь, в мою голову одна за одной приходили умные фразы, каверзные упреки и взаимные обвинения.

Я спорила с ним мысленно так, будто он стоял прямо передо мной: я отвечала за него, перебивала его, оправдывала и обвиняла одновременно. Я подбирала слова, которые могли бы задеть его больнее всего. И тут же — слова, которые могли бы его поддержать, если бы вдруг он попытался объясниться.

Я обвиняла его в лицемерии, кричала на него от обиды. Перед глазами всплывали его речи о свободе: как он уверенно говорил о правах магов, о том, что Орден Порядка давно перешёл грань дозволенного; как убеждённо заявлял, что каждый волен распоряжаться своей силой и судьбой. Он говорил о доверии, о личном выборе, о том, что власть не должна душить людей.

Но стоило возникнуть первой тени опасности — и все эти слова оставались лишь красивыми лозунгами. Он мог рассуждать о свободе для всего мира, но, когда дело касалось меня, своей собственной жены, он был готов лишить меня голоса, права выбора, он даже не сообщил об возможной опасности.

И в какой-то момент, медленно прогуливаясь по улице, я поймала себя на мысли, что больше не думаю ни о таверне, ни о письмах, ни о Феликсе, ни о его проклятой руне.

С каждым шагом внутренний шум становился тише.

Город будто впитывал мою ярость, растворял её в собственном дыхании.

Голоса торговцев смешивались с ароматом свежего хлеба, влажный камень мостовой мерцал под серым небом, прохожие спешили по своим делам — уверенные, спокойные, живые.

И эта повседневная суета медленно обволакивала меня, вытесняя тревоги, осаживая острые мысли.

Я глубоко вдохнула. Прохладный воздух остудил мою ярость, напряжение в груди немного отпустило, щёки перестали гореть.

Я не собиралась делать глупости, теперь я несу ответственность не только за себя. Я не собиралась воплощать в жизнь ни одну из тех глупостей, которыми пыталось соблазнить меня воспаленное воображение.

Меня накрыло не сразу. Мысль, что под моим сердцем растёт жизнь, была сначала будто далёкой — как слабое эхо в пустой комнате. Но потом…

Мои пальцы вдруг задрожали, будто это не я, а тело решило бояться за двоих. Мне стало трудно дышать, словно воздух вокруг стал густым, вязким. Я остановилась посреди улицы, а мир продолжал движение — люди шли, смеялись, торговались, даже не замечая, что для меня всё уже изменилось.

Я правда… жду ребёнка?

Эти слова ударили сильнее, чем любое письмо, чем любой испуг, который я пережила за последние месяцы. Волнение поднялось из глубины — тёплое, щемящее, пугающее. Хотелось и улыбнуться, и расплакаться, и бежать куда-то, спрятаться, переждать.

Жизнь, которая теперь зависит от меня. От каждого моего шага.

Осознание этого сжало горло, но в груди одновременно разлилось что-то тёплое, нежное, что невозможно было игнорировать.

Я боялась. Я дрожала. Я была рада. Но мне нужно было идти…

Я шла по центральной улице, почти достигнув рыночной площади — именно сюда, на эту самую площадь, я вернулась из прошлого, именно в этой точке и началась моя новая жизнь. Я разглядывала витрины и искала следы изменений… но всё оставалось прежним. Как в прошлом, так и в будущем.

Моего носа нежно коснулся легкий едва уловимый аромат. Пахло свежей выпечкой, корицей, растопленным маслом, теплотой и уютом, которые мгновенно возвращает человека в детство.

— Сэр Алдрет, сейчас я угощу вас самой лучшей булочкой в мире, — сказала я и сама удивилась тому, сколько тепла прозвучало в моём голосе. Я почти уже ощущала на языке мягкое тесто, посыпанное коричневым сахаром.

Мы свернули за угол — и увидели её. Маленькая старая лавка с большой, жаркой печью внутри. Табличка, на которой было выведено слегка выцветшей краской: «Сладкая пышка».

Как по расписанию, мальчишка-подмастерье выбежал наружу — мордашка в муке, волосы торчат в разные стороны. Он начал отряхивать пыль с огромного деревянного пекаря, служившего вывеской и рекламой.

Заметив меня, он расправил плечи и почтительно поклонился, а затем, сияя, прокричал:

— Госпожа, у вас ещё есть полчаса, чтобы попробовать лучшие булочки в мире! Наш старый пекарь вот-вот уйдёт на покой!

С этими словами мальчишка, пыхтя, потащил тяжёлую фигуру пекаря из деревянных досок обратно в лавку.

Я устроилась за крайним столиком — маленьким, спрятанным в углу, словно созданным для тех, кто хочет остаться незамеченным. Пекарня к этому часу почти опустела: шумные покупатели разошлись, двери больше не хлопали от бесконечного потока людей. Внутри остались только сам пекарь да его семья — жена, убирающая последние подносы, девочка-подмастерье, бережно складывающая выпечку в корзины на завтра, и парнишка, теперь подметающий пол.

Я попросила сэра Алдрета купить морс и разных мелочей в соседних магазинах, осталась за столиком одна, согреваемая жаром печи и ожиданием — ожиданием свежих булочек и…

Дверной колокольчик звякнул, отвлекая меня от моих мыслей.

Я лишь мельком взглянула на дверь, ожидая очередного посетителя, но фигура в тёмном дорожном плаще направилась в мою сторону.

Посетительница шла медленно — слишком медленно для покупателя, пришедшего за булочками. Плащ был наброшен почти так же, как у меня, капюшон скрывал лицо, ткань блестела от мелкого дождя на улице. И в её походке было что-то настолько знакомое, что мне потребовалась лишь секунда, чтобы почувствовать, как кожа на руках покрывается мурашками.

Девушка шагнула вперёд, остановилась в нескольких шагах от моего столика… и сняла капюшон, освобождая лицо из тени.

Это была Селия.

Она подошла ближе, остановилась у моего столика, посмотрела прямо на меня. И ни одна из нас не смогла вымолвить ни слова.

Я вдруг поняла, что во мне нет ни обиды, ни ненависти — ничего из тех чувств, которые должны были появиться при виде сестры. Сравнивая её прошлую и ту девушку, что стоит сейчас передо мной, я не видела сходства. Она изменилась — стала тише, взрослее, собраннее.

На её лице не было ни высокомерия, ни жеманства, ни привычной попытки казаться лучше, чем она есть. А глаза… они стали мудрее, чище, будто в них светилось что-то новое, что раньше было скрыто за вспышками глупой наивности и самолюбования.

Я поднялась из-за стола и сделала шаг ей навстречу. В груди неприятно сжалось — память о том самом дне, о холодном металле между ребер, всё ещё жила во мне. И я боялась сделать шаг навстречу сестре.

Но я смотрела на Селию и едва узнавала в ней ту девушку, что когда-то ранила меня своим клинком. А интуиция говорила, что мне нечего бояться, я в безопасности.

Я сделала первый шаг, самый трудный шаг. Просто хотела обнять её. Обнять человека, с которым у нас слишком много общей боли, слишком много незакрытых ран.

Но Селия… она вздрогнула. Резко, почти по-детски, отшатнулась в сторону, будто боялась, что моё прикосновение причинит ей вред.

И в этот миг я поняла: она боится меня.

Я остановилась и медленно опустила руки. Села за стол, давая ей пространство, возможность выдохнуть и успокоиться.

Селия тоже присела.

Её движения были осторожными, как у зверя, который давно разучился доверять рукам, протянутым к нему навстречу.

Она не говорила ни слова. Только смотрела на меня — пристально, словно старалась прочитать не только то, что лежит на поверхности.

Я почувствовала, как её взгляд дрожит, как в нём смешиваются страх, надежда и осторожность. Я мягко улыбнулась — чтобы успокоить её.

— Со мной всё в порядке, — сказала я тихо. — Я всё ещё Оливия. И телом, и духом

Я кивнула ей, давая возможность говорить. Всё-таки это она пригласила меня сюда.

Селия долго смотрела на свои руки, словно боялась встретиться со мной взглядом. И лишь потом, тихо, почти шёпотом сказала:

— Я ненавидела тебя.

Я не дёрнулась. Просто слушала.

— Мне казалось ужасно несправедливым, что дар и все преимущества всегда достаются первому ребёнку, — продолжила она, медленно перебирая пальцами складки плаща. — Я завидовала каждому твоему шагу. Завидовала, что отец разговаривал с тобой как с равной… а со мной — как с маленькой, глупой принцессой, озабоченной лишь платьями и приемами. Завидовала твоим книгам, твоим вопросам, твоему уму.

Она улыбнулась грустно, без обвинения:

— И когда я открыла глаза в этой новой жизни… сначала я хотела мстить. Очень.

Селия подняла взгляд — прямой, честный.

— Но потом, без влияния метки, без того давящего груза, который сидел у меня в голове столько лет… всё стало иначе. Я впервые почувствовала свободу. И решила, что больше никогда, никогда, не окажусь в той темнице. Меня здесь ничего не держало. И я решила сбежать.

— К счастью, муж… — её губы дрогнули, — муж достался подходящий.

Я моргнула.

— Я понимаю… Но… Ты помнишь всё? — спросила я тихо, не скрывая удивления.

Она рассмеялась, мягко, почти по-детски:

— Конечно. А почему ты так удивлена? Оливия… ты же всегда была смышлёнее меня. Если ты помнишь всё — почему же я должна забыть?

Она наклонилась ко мне, облокотившись локтями на стол.

— До моей свадьбы с герцогом в той жизни матушка… позаимствовала часть твоих сил. Тогда я не сразу поняла, что является твоим даром. Думала, что он слабый, незначительный. Представляешь? Я даже обиделась, что твои способности оказались не такими мощными, как я себе нафантазировала! — она улыбнулась, покачав головой. — А потом… я просто закрыла глаза в темнице и открыла их снова — в своей комнате.

Она вдохнула глубоко, спокойно.

— Так что теперь я… благодарна.

Она посмотрела на меня с неожиданной теплотой — той самой, которой не было между нами ни в прошлой жизни, ни в этой.

— Я рада, что помню всё, — тихо сказала она. — Этот опыт… он многому меня научил.

— Но ты решила сбежать? — спросила я, хотя и так знала ответ.

Селия кивнула — спокойно, уверенно.

— Да. А зачем мне было сидеть здесь и ждать конца? Эти люди мне не дороги… Матушке, я уверенна, ничего не грозит. А тебя… — она запнулась, словно слова застряли в горле. — Тебя мне было не жаль.

Я не отвела взгляда.

— Но почему ты здесь сейчас?

Селия задумалась, опустила глаза на свои переплетённые пальцы, будто пытаясь собрать мысли в аккуратный узел.

— Я писала тебе о монастыре, — начала она, подбирая слова осторожно. — Старый монастырь у границы с Севером, помнишь? Сейчас там живёт община. Я прожила, мы прожили среди них какое-то время. И… — она слегка улыбнулась, но улыбка вышла виноватой. — Теперь хочу загладить свою вину.

Она подняла взгляд — впервые открыто, честно, без масок:

— Мне было тебя не жаль, Оливия. Я думала, что ты заслужила… все. И путь, и темницу, и боль. Я была ослеплена своей завистью. Я хочу отплатить тебе за дар, который когда-то позаимствовала без твоего ведома. Считай, что я… одумалась. Хотя, если честно, я делаю это ради собственной души.

Мне вдруг стало трудно дышать. Не от обиды — от неожиданного, непривычного сострадания к ней.

— Что ты делала в монастыре? — спросила я, неуверенно, будто боялась услышать правду.

Селия моргнула медленно, будто размышляя, стоит ли раскрывать это.

— Искала способ снять метку, — сказала она прямо. — Или поставить её. Мне нужно было убедиться, что та жизнь действительно осталась позади. Что я свободна от всего, что тянуло меня вниз. Я хочу построить новую жизнь сама.

Я смотрела на сестру, всё ещё не до конца понимая, кем она стала. Передо мной сидела не избалованная девчонка из прошлого, не капризная младшая дочь семейства средней руки, а взрослая, зрелая женщина — уверенная, спокойная, странно просветлённая.

Селия подняла на меня взгляд.

— Знаю, знаю, твоя любимая булочная, корицы столько, что дух захватывает… — она криво усмехнулась. — Но нам пора. В общине о тебе позаботятся. На территории монастыря ты будешь в безопасности. И Старейшина… она ждёт тебя.

Она поднялась, схватила меня за руку и потянула к выходу — как будто всё было решено. Как будто мой выбор уже сделан за меня.

Мне понадобилась всего секунда, чтобы остановиться. Я удержала Селию за запястье и притянула к себе, обнимая так крепко, как будто мы были самой крепкой и дружной семьей.

— Я рада, что ты не злишься на меня, — прошептала я ей в волосы. — И рада видеть, какой сильной женщиной ты стала.

Селия чуть расслабилась, но затем снова напряглась.

— Давай обсудим всё по пути, ладно? Мне бы не хотелось надолго здесь задерживаться.

— Селия… — мягко остановила её я. — Я не пойду с тобой.

Она отшатнулась, словно я ударила её.

— Что?

— Я только хотела обнять тебя. И сказать, что хочу, чтобы ты была гостьей в моём доме. Чтобы мы попробовали… наладить отношения.

На лице сестры появилось недоверие — болезненное, почти детское.

— Но куда ты пойдёшь? Наши родители тебя не защитят! — она схватила мои ладони, всматриваясь в мои глаза, будто пытаясь вытащить из моих мыслей сомнение. — Оливия, ты не понимаешь…

— Как куда? — я тихо улыбнулась, останавливая поток речи об этом опасном мире, сказала просто и честно. — Как куда? Домой. К мужу.

Я тихо вошла через главный вход в прихожую нашего городского дома, закрыла за собой дверь и сразу почувствовала тишину, слишком чужую для этих стен. Ни слуг, ни звука их шагов, ни привычного перешептывания стражников или смеха рыцарей, которые обычно здесь проживали.

Уверенность, что Феликс не уедет без меня ни в герцогство, ни в королевский замок, не покидала меня. Я знала, что отпустить ситуацию выше его сил, и ожидала увидеть его здесь. Но дом встречал меня пустотой, которая только усиливала тревогу и вызывала неприятное, почти пугающее чувство страха.

Я сразу пожалела, что отпустила сэра Алдрета к служебному входу. Дом был настолько безмолвен, что я не была уверена, услышит ли он мой крик и придет ли на помощь, если что-то случится.

За окном гудел ветер, ветки царапали по каменным стенам, а лунный свет дрожал на полу. Вдалеке коротко вскрикнула ночная птица, и сердце забилось так сильно, что на миг я всерьез подумала выбежать обратно на улицу.

На камине в холле стояла одинокая свеча. Я взяла её и дрожащими пальцами выбила искру кремнем, наблюдая, как маленький язычок пламени вспыхнул, как только коснулся фитиля. Этот слабый тёплый свет придал мне немного уверенности. Я пошла дальше, стараясь наступать только на ковры, чтобы не выдать себя звоном каблуков. Но шаги все равно глухо отражались от стен пустого коридора, а капли воды с моего плаща падали на каменный пол слишком громко, и этот звук разносился по всему дому.

Скрипнула дверь кабинета, и в проёме появился Феликс. В руках он тоже держал свечу. Я всмотрелась в его лицо и заметила усталость.

— Я уже испугалась, что дом пуст.

— Я всех отпустил.

— Мы одни?

— Ну… нет. На кухне рыцари сейчас пируют. Нам не слышно, но у них несколько бочонков вина. С ними сэр Артур, — он смотрел на меня, не отводя глаз, и это заставило меня смутиться. Я просто не могла подобрать нужные слова.

Феликс сделал шаг навстречу мне. Он нависал надо мной, стоял так близко, что я чувствовала тёплый аромат трав для ванной, лёгкий запах вина и чистой ткани рубашки. Его ладонь коснулась моей руки, и длинные пальцы затушили хрупкий огонь свечи. Я опустила маленький огрызок своей свечи, и только тогда я поняла, что держала его перед собой, как клинок.

Он потушил и свою свечу таким же быстрым, уверенным движением, и комната сразу утонула в густой темноте. Я даже не успела сказать ни слова.

Мои глаза ещё не привыкли к этой черноте, когда его руки нашли меня. Сильным движением он притянул меня к себе. От его прикосновения по коже побежали мурашки, а дышать стало в разы тяжелее.

Пока мои глаза привыкали к тусклому лунному свету, едва пробивающемуся сквозь мутное окно, слух стал острее. Я слышала стук его сердца, его ровное дыхание, тихий шорох ткани, которая мягко сминалась под его движениями. Я чувствовала, как он носом коснулся изгиба моей шеи, а его пальцы медленно выводили узоры на моей спине.

— Ты вернулась, — прошептал он.

— Хочешь сказать, что у меня был выбор? — так же тихо ответила я, прижимаясь лбом к его груди и слушая размеренное биение сердца.

— Официально нет. Но я боялся, что тебе придёт в голову какая-нибудь глупость.

— Сэр Алдрет был со мной.

— Знаю. Только это и позволило мне послушать тебя… и не послать людей следом.

Я и правда не ожидала такой свободы. И прекрасно понимала, что Феликсу не о чем волноваться: уйти от мужа в нашем обществе почти невозможно. Тем более — против воли влиятельного человека. История знала лишь обратное: когда влиятельные мужья избавлялись от жён, а не наоборот.

— Феликс… я не собираюсь делать глупости. Ты совсем не знаешь свою жену.

Он отпрянул от меня, лишив опоры и тепла, и чуть наклонился. Его ладони легли на моё лицо, а пальцы бережно скользнули по щекам. Сквозь темноту я видела его глаза, внимательные и изучающие. Он всматривался, отслеживал каждую мою реакцию. Его пальцы осторожно коснулись скулы, почти невесомо, словно он боялся спугнуть этот момент.

— Можно? — шепнул он так тихо, что я почувствовала его слова, его дыхание своей кожей, сильнее и ярче, чем могла бы просто услышать.

Я не успела ответить. Наверное, и не смогла бы вовсе, мой голос пропал, дыхание сбилось. Я просто подняла взгляд, и этого оказалось достаточно.

Он медленно наклонился ко мне, не торопясь, давая мне возможность отстраниться, и коснулся губами моей щеки. Я же сама потянулась ему навстречу. Его губы едва коснулись моих, мягко, нежно, осторожно.

Я не чувствовала сумасшедшей страсти или бешеной волны желания. Это было скорее медленное, нежное признание, которое мягко заставляло откликаться каждую часть моего тела. Его поцелуй дарил не только тёплую, тянущую тяжесть внизу живота, но и спокойствие, мягкое тепло на сердце.

Феликс поцеловал меня снова, чуть глубже, но всё так же бережно. Его рука легла мне на затылок, вторая — на талию, притягивая ближе. Я забыла обо всём.

Когда он отстранился, совсем немного, наши лбы всё ещё касались друг друга. Дыхание по-прежнему было одним на двоих. Но первой пришла в себя я.

— Обговорим условия, — прошептала я.

Феликс осторожно коснулся моей руки, переплёл пальцы с моими, и уверенно, повел меня за собой.

— Пойдём, — тихо сказал он, не желая нарушать тишину ночи.

Муж повёл меня вперёд, помогая ориентироваться в темноте. Его шаги были уверенными, а я просто шла следом, чувствуя, как его ладонь мягко направляет меня, ограждая от каждой неровности, каждого порога и предмета мебели.

Мы вошли в малую столовую. Здесь было светлее, чем в коридорах: в камине горел огонь, отбрасывая на стены мягкое золотистое сияние. На столе уже было накрыто — лёгкая еда, закуски, напитки, сервирован ужин на двоих.

Феликс подвёл меня к стулу.

— Присядь, — сказал он тихо, по привычке отдавая приказ.

Феликс помог мне снять плащ, аккуратно отодвинул стул, следил за подолом платья, окружая меня вниманием и удобством. Потом подошёл к столу, взял графин и наполнил мой бокал вином — не спеша, словно этот жест говорил больше любых слов. Затем взял тарелку и положил мне еду, выбирая то, что, как он предполагал, могло мне понравиться.

Вернувшись, он поставил тарелку передо мной и чуть наклонился:

— Поешь. Ты устала.

В его голосе уже не было приказа, только забота, от которой у меня на мгновение перехватило дыхание.

Когда он заметил, что я почти не ем и то и дело поднимаю на него взгляд, он взял себе тарелку и тоже начал есть: специально, чтобы избавить меня от этого ужасного чувства неловкости.

— Так каковы твои условия? — спокойно спросил он, словно обсуждал погоду за обычным семейным ужином.

— Полная откровенность, — я пожала плечами и неуверенно прикусила губу. Я понимала: раз прошу его об этом, значит и сама должна буду открыть свои секреты. Мне было страшно… но иначе нам не выбраться из этой ситуации.

— Хорошо. Вопрос за вопрос, — сказал он, глядя мне прямо в глаза.

Первые вопросы были простыми: я спрашивала о расследовании, он — о моих отношениях с лордом Дербишем, о похищении. Мы обменялись тем, что лежало на поверхности. В какой-то момент я осмелела. Посмотрела на него, и на моём лице появилась дерзкая улыбка, которую я не могла и не хотела скрыть. Я первой решила проверить, выполнит ли он наш договор.

— Алтари крови? — бросила я.

Я не могла не заметить, как сильно он растерялся. Феликс, застигнутый врасплох, на мгновение замер, затем сделал тяжёлый, обдуманный глоток — явно собираясь с мыслями.

— Такие есть в каждом родовом замке у крупных сюзеренов. И в нашем замке в герцогстве, и в замке Короля. Каждый из нас вынужден подпитывать свой алтарь кровью.

Я смотрела на него, одним взглядом умоляя продолжать.

— Это наша защита, — наконец сказал он. — Говорят, алтарь забирает силу моего рода, но взамен лишает сильных магов их способностей. Чем сильнее маг, тем сильнее влияние на него. Слабый маг почти ничего не заметит, а сильный может потерять силу на время.

— Только у темных магов, как я, вы забираете силу? — тихо уточнила я, понимая, что по нашим правилам теперь его очередь задавать вопрос.

— Духовных, — кивнул он. — Быть тёмным магом — это выбор, который они сделали, их взгляды на жизнь, ритуалы, всё это привлекло к ним тьму.

Я почувствовала облегчение. Мне важно было услышать, что во мне нет тьмы. Родиться и стать — разные вещи, и я ясно ощутила, как камень падает с моей души.

— Я прибегаю к крови только тогда, когда ожидаю угрозы или нападения. Я не поддерживаю идею лишать магов сил. Этот ритуал придумал Орден Порядка, и, по-моему, они думали вовсе не о благе духовных магов и хранителей секретов крови. — продолжал Феликс.

Было приятно знать, что Феликс понимает, насколько глупой была идея лишать всех магов силы, особенно если учесть, что за пределами действия алтарей темные маги продолжают расти и развивать свои способности. Хотя в прошлом даже такой подход не уберёг нас от несчастья.

Феликс взял яблоко, задумчиво покатал его в ладони и внимательно посмотрел мне в глаза. Потом медленно перекатил фрукт по столу — прямо мне в руки. Теперь моя очередь — удивляться.

— Ты помнишь прошлую жизнь? — спросил он неожиданно резко, не отрывая от меня взгляда ни на секунду. Его глаза замечали дрожь в моих пальцах, нервный жест и каждый вздох, а я так и не смогла удержать яблоко. — У тебя бывает чувство дежавю?

— Да, — сказала я и нервно сделала глоток. — Я помню прошлую жизнь.

— У нас были здоровые дети? — сразу же спросил он.

Этот вопрос заставил меня улыбнуться.

— Феликс, мы не были женаты, — тихо возразила я. — У меня был другой муж, а у тебя — жена.

— Оливия, — произнёс он с лукавой ухмылкой, — я спросил не об этом.

— У тебя не было детей, насколько мне известно, — подмигнула я. — И у меня тоже. Мы с тобой не состояли в таких отношениях. Но… у меня к тебе были чувства. — набравшись смелости, решила добавить я.

— А у меня…

— И у тебя, — перебила я, сдвигая вилкой овощи на край тарелки и чувствуя, как лицо заливает горячий румянец.

— Что ты знаешь о времени? О таких перемещениях? — сменила тему я.

— Говорят, у очень сильных магов — таких единицы, выходцев из древних родов, потомков, первенцев от крови самого бога — есть способность отматывать время назад. — ответил он.

— И проверить или выявить эту способность невозможно. Только в момент смерти такой маг может решить, отмотать ли жизнь обратно. Сильные духовные маги помнят прошлую жизнь. Маги послабее ощущают лишь дежавю. А те, в чьём роду когда-то промелькнул потомок бога, получают в дар сильную интуицию.

— Потомки богов… — прошептала я, вспоминая строки из книги.

— Первенцы. Самые сильные, прямые наследники, и то они способны на это лишь раз — подтвердил Феликс.

— Ты доложишь о моём даре королю? О том, что я помню другую жизнь.

— Нет. Я думаю, нам лучше уйти с политической сцены, — сказал он.

Я подняла на него удивлённый взгляд. В прошлой жизни он говорил, что ради любимой женщины можно покинуть дворец… но тогда он так и не сделал этого. А я, в глубине души, считала, что его любовь к службе и родине слишком велика.

Он заметил моё выражение лица, мою задумчивость и продолжил:

— Конечно, нет. И ты никогда не скажешь ему сама. — Феликс подошёл ближе и аккуратно взял моё лицо в ладони. — Ты прекрасно знаешь, насколько хрупок трон моего кузена. Он может смириться с тем, что моя жена — талантливая, но простая девушка из бедной семьи, без поддержки и влияния. Но если он или другие лорды узнают, что ты — носительница крови старых богов… жизнь наших будущих детей окажется под угрозой. Как и наша.

Он медленно опустился передо мной на колено, словно хотел, чтобы наши взгляды были на одном уровне. Его руки всё ещё мягко удерживали моё лицо, а лунный свет ложился на его плечи, делая момент почти нереальным.

Я смотрела ему в глаза — тёплые, внимательные, полные какого-то осторожного отчаяния — и понимала, что сейчас могу задать любой вопрос. Любой.

Но вместо этого я сама потянулась к нему. Коснулась пальцами его губ, он отдавал мне право решать, как будет выглядеть наш следующий шаг.

Я смотрела в его глаза, и сердце стучало так сильно, что казалось, он должен его слышать. Я могла задавать вопросы. Могла копаться в страхах, в тайнах, в будущем.

Но вместо этого я наклонилась и поцеловала его.

Его пальцы на мгновение замерли, а потом скользнули к моей талии, притягивая ближе. Поцелуй стал глубже, теплее. Феликс поднялся, и не разрывая поцелуя, потянул меня за собой. Его руки уверенно обхватили мою талию.

— Оливия… — прошептал он мне в волосы, и в этом тихом дыхании было столько нежности, что у меня дрогнули колени.

Феликс провёл ладонью по моей щеке, по линии шеи, медленно, запоминая каждое движение. В его взгляде было желание, но не требовательное, а тёплое, внимательное, почти трепетное.

Я знала, что могу остановить его одним словом, но я этого не хотела.

Когда он взял меня за руку и повёл к расстеленной у камина шкуре, огонь мягко трепетал, отражаясь в его глазах и выдавая дерзость его мыслей. В золотистом свете костра он остановился, задержал пальцы в моих волосах, посмотрел в мои глаза. Он ждал.

Я провела ладонями по его груди, чувствуя, как быстро и неровно он дышит. Мои пальцы сами нашли путь к вороту его рубашки, легонько зацепившись за ткань. Феликс замер на секунду, словно спрашивал разрешение без слов.

Я чуть приподняла взгляд, кивнула, и он накрыл мою руку своей — большим пальцем едва заметно коснувшись моей руки. С тихой, тёплой решимостью помог мне справиться с завязками на одежде. Его движения были неторопливыми, внимательными, словно нам принадлежит всё время.

Мы уже не говорили. Я слышала только дыхание, только тихие вздохи, только огонь в камине.

Ткань между нами становилась помехой. Всё, что происходило дальше, было чередой мягких касаний: его пальцы, скользящие по моим плечам; мои руки, находящие путь к его спине; нежный звук ткани, когда он убирал её прочь.

Феликс обнял меня, и в этом объятии было всё — тепло, страх потерять и та самая страсть, которую он так упорно сдерживал весь вечер. Мы опустились на шкуру, медленно раздевая друг друга и лаской изучая наши тела, словно знакомились друг с другом заново.

Дальше всё происходило естественно, в мягком свете огня — без поспешности, с той бережной жадностью, с уважением и доверием.

Он касался меня так, словно боялся причинить боль. Я и не знала, что в нем столько нежности. А я тянулась к нему — не потому что так нужно, а потому что так хотела.

Потому что с ним не было страха.

Потому что я знала: он принадлежит мне ровно так же, как я ему.

Огонь потрескивал рядом, укрывая нас теплом и мягким светом. Мы тихо лежали в объятиях друг друга. Его руки ласкали мой бок, а я кончиками пальцев изучала его лицо, уверенная, что узнаю в полной темноте среди тысячи чужих.

— Феликс, — я резко поднялась.

— Оливия, до утра никто не придёт в это крыло, — сказал он и сильными руками потянул меня обратно.

— Да нет же. Скажи… кто сказал тебе, что ткани нужно проверить? Кто велел тебе искать в них яд?

Лорд Дербиш очнулся от раздумий в своей новой комнате. Она была меньше, чем покои главного писаря его величества в королевстве, гораздо меньше и холоднее. Но почему-то сейчас он любил именно это тесное пространство. Маленькое укрытие, где можно спрятаться от навязчивого внимания, насмешек, упрёков.

Лорд скрывался не только от людей, он прятал дрожь в своих руках, учащённое биение сердца — страх, который плотной тенью заполнил его душу и не собирался уходить.

В этих стенах он не мог позволить себе ни лишнего чувства, ни малейшей эмоции. На диких землях много магов, а дворец здешнего правителя просто кишит поцелованными тьмой. Где-то рядом обязательно найдется тот, кто сумеет понять по его лицу, что он думает, чего боится, какие слова не пришлись ему не по душе.

А здесь он не главный писарь Его Величества, не лорд Рубежей и даже не наместник тёмного короля. Как же хорошо звучала эта должность, как долго он смаковал её на своих губах.

Но теперь он просто никто.

«Никто» должен был явиться на этот обед, улыбнуться, поклониться, сделать вид, что всё в порядке. Что он благодарен за милость. Что не вспоминает ту часть жизни, где его ещё считали человеком.

Дербиш провёл ладонью по лицу, стряхивая остатки мыслей. Ему нельзя опаздывать. Нельзя мешкать. Нельзя показывать слабину. Здесь принимают только сильных. Слабым в этом обществе нет места. Он переоделся в парадное одеяние, накинул чёрную накидку.

Лорд Дербиш поднялся и посмотрел на дверь. За ней начиналась территория, где он обязан был быть пустым внутри, ровным, прозрачным. В этом замке один неверный жест мог стоить ему жизни.

Он тихо сказал самому себе:

«Никто идёт на обед».

И вышел.

Первым делом он столкнулся с человеком, которого меньше всего хотел видеть. Его прошлым приятелем — одним из приспешников короля, из тех мужчин, что громко говорят, требуют расплаты, а потом с башни наблюдают, как другие идут в бой.

И этот лорд с ленивой улыбкой, всегда умевший больно задеть словом, сам заговорил с ним, даже не удостоив снисходительным кивком.

— Да уж, — протянул он, оценивающе окидывая Дербиша взглядом. — Твой отец не высовывался. Сидел тихо, шпионил по указу — и жил спокойно. А ты, значит, решил, что сумеешь сломать границы алтарей. Как ты тогда сказал? Принесёшь всё «на блюдечке»?

Он рассмеялся неприятно, как человек, которому чужая судьба кажется шуточкой.

— Ну-ну.

Этот смех вибрировал у Дербиша под кожей. Он стоял ровно, молча, но внутри всё сжималось. Пришлось приложить немалые усилия, чтобы лёгким жестом отодвинуть этого человека, проигнорировать его присутствие и не выдать раздражения. Дербиш понимал: этот разговор — тоже проверка. И кто-то наверняка наблюдает, как он реагирует.

Бывший писарь молча шёл за людьми, выходящими из своих комнат в этом дворце, больше похожем на муравейник. Тёмный повелитель, король Морэн, так и не пожелал говорить с ним, не принял у себя, не дал ни намёка, что осведомлён о его прибытии. И только теперь, спустя несколько дней тишины, пригласил присоединиться к обеду.

Дербиш знал: леди Лиззи уже успела нанести визит Его Величеству. Мысль об этом сжимала сердце ледяной рукой. Чтобы хоть как-то успокоиться, он убеждал себя, что король не стал бы слушать женщину… а вот воспользоваться её телом мог, не придавая разговорам значения.

Он до последнего надеялся, что ему удастся первым изложить свою версию. А оставаться в неведении, отрезанным от всех новостей было хуже любой правды.

Дербиш вошёл в зал и сразу остановился, словно ударился о невидимую стену. Перед ним раскинулся огромный зал, столы были расставлены буквой П, уставленные блюдами и кубками. Обычная картина для королевского обеда… если бы не центр зала.

Там, где обычно оставляли место для танцев или церемоний, теперь стояли люди. На коленях. Ровные ряды сгорбленных фигур, с опущенными головами, неподвижные, словно из камня.

Кто-то дышал слишком громко, будто задыхался от страха, кто-то обнимал соседа, пытаясь удержаться от паники, кто-то прятал лицо в ладонях, а кто-то тихо рыдал, не в силах сдержать дрожь.

Многие поднимали взгляды, растерянные, испуганные, умоляющие, наблюдая за происходящим вокруг, будто не верили, что всё это происходит с ними на самом деле.

И посреди этого — жизнь. Обычная, шумная, беспечная.

Придворные праздно ели, смеялись, проходили мимо, разливая вино в кубки и обсуждая новости, переходили от одного стола к другому, здоровались, переглядывались, спорили о погоде, умудрялись пританцовывать вокруг пленников.

Для них это зрелище, люди на коленях в центре зала, не было ни шоком, ни позором. Никто не уделял им ни малейшего внимания, словно это часть ритуала, обычный день, часть распорядка, как танцы и выступления актеров.

Дербиш ощутил, как по спине скатилась горячая, липкая капля пота. Руки задрожали, дыхание сбилось. Он замер на пороге, не в силах сделать шаг вперёд. Страх медленно отравлял его мысли.

Он знал, что его место за столом, он надеялся, что не окажется среди этих бедных пленников ближе к вечеру. Он очень надеялся на это. Но тот факт, что их держали на коленях, означал одно: король Морэн что-то задумал, и правила в этой комнате менялись прямо на ходу.

Как только вошёл в зал, Дербиш сразу направился в дальний угол, надеясь укрыться за спинами впереди стоящих. Он быстро нашёл глазами Лиззи и её родителей, которым, судя по всему, удалось выбраться из королевства раньше, чем их начали искать.

Лиззи не выглядела взволнованной, лицо девушки оставалось спокойным, почти отстранённым. И только когда она повернула голову, Дербиш заметил на её шее крупный тёмный синяк, бросающийся в глаза даже при тусклом свете.

В зал вошёл Его Величество — мужчина среднего возраста с тёмными волосами, красивый настолько, что взгляд сам цеплялся за черты лица. Голос его звучал спокойно, мягко, с бархатной теплотой. И Дербиш прекрасно знал, сколько людей уже обманулось этой мягкостью.

Король прошёл вдоль столов неторопливой походкой и остановился у людей, стоявших на коленях в центре зала. По их одежде Дербиш сразу узнал южан.

— Есть ли среди вас маги? — спросил он, мило улыбаясь, почти приветствуя пленников.

В ответ стояла тишина. Ни один человек не поднял головы.

— Ну же… — медленно протянул он, скользя взглядом по толпе, и от этой растянутой, почти ласковой интонации у Дербиша похолодело внутри.

Встал один мужчина.

— Я Юзеф, купец. Торгую финиками, обмениваю их на ткани, вожу караваны. У меня в столице осталась семья: молодая жена, дочь и старая мать. Я…

Он не успел договорить.

Длинные пальцы правителя поднялись в воздух лёгким, почти ленивым жестом. Все в зале знали, что это значит. Все — кроме болтливого купца.

Тёмные нити вырвались из рук короля, тонкие, живые, будто дым, который тянет за собой холод. Дербиш видел их ясно, чувствовал мощь, от которой подкашивались ноги. Все маги в зале понимали, что произойдёт дальше.

Нить коснулась говорящего.

Купец рухнул на колени, будто его ударили по коленям. Его глаза закрылись, зрачки ушли вверх, лицо побледнело до серости. Сначала он лишь открыл рот, будто пытаясь вдохнуть. Потом начал быстро, нервно бормотать что-то несвязное. И наконец — закричал. Громко, отчаянно, не щадя горла, он наяву медленно проживал каждую секунду своего самого страшного кошмара.

— Я задал вопрос, — произнёс король спокойным голосом, без улыбки, но и без раздражения. Он просто оглядывал тех, кто стоял на коленях, будто ждал простого, будничного ответа.

— Я маг, — сказал кто-то одним коротким словом. Ещё двое поднялись и повторили ту же фразу.

— Хорошо, — кивнул король.

Стражники тихо подошли и увели магов. Тех же, кто остался стоять на коленях, вывели иначе. С ними не церемонились: кто замешкался, получал толчок в спину; на кого-то грубо прикрикнули; кого-то потащили за локоть.

И после такого обеда, во время которого Дербишу и кусок в горло не лез, подошёл один парень из слуг и шепнул, что король ждёт его после ужина. И добавил с вежливой улыбкой:

— Его Величество надеется, что еда вам понравилась.

Эта фраза прозвучала как издёвка. Дербиш шёл на встречу как на казнь, чувствуя, как туго стягивается ворот рубахи, и как каждый шаг становится тяжелее предыдущего, ноги просто наливаются свинцом.

Когда он открыл дверь, его встретила картина, от которой он едва не растерялся. В комнате уже сидела леди Лиззи — вольготно, почти вызывающе, откинувшись на спинку кресла и положив ноги на банкетную стойку так, что её обнажённые ноги никоим образом не были скрыты.

Дербиш резко отвёл взгляд. Он не собирался поддаваться на эту провокацию, не собирался давать повод, не мог позволить себе — ни удивления, ни стыда, ни гнева. Особенно здесь, где каждая эмоция могла стать оружием против него.

Он пытался перестать думать о том, как опасны идеи о превосходстве сильнейших… особенно если ты сам в этот круг больше не входишь.

Король стоял у окна, силуэт его был словно вырезан из тьмы. Он повернулся лишь тогда, когда Дербиш вошёл и закрыл за собой дверь.

— Позвольте мне рассказать, какую жизнь вы прожили прежде. Какие высоты вы однажды достигли, — произнёс король мягко, почти ласково.

Эти слова били по нервам.

Дербиш чувствовал лишь дежавю — смутные, вспышками всплывающие ощущения. Он мог на секунды заставить тёмные нити обрести плотность, но это были игрушки, мелкие трюки, едва заметные всполохи силы. А король… король мог одним прикосновением к нити заставить человека кричать так, будто кожа горит в огне.

Дербиш был уверен: повелитель помнил свою прошлую жизнь целиком, каждую деталь, каждый свой выбор, каждую смерть.

И именно это могущество пугало сильнее всего.

— От леди Лиззи я получил письмо, — начал король, как будто делился приятной новостью после ужина. — Отравить принцессу она не смогла, но и не попалась. Тогда вы пожертвовали семейством Хоммей.

Он произнёс это без обвинения, без эмоций — просто факт, которым никто не мог спорить. История нашей первой жизни, звучала как сказка, страшная история, которую мы слушали не отрываясь.

— И хоть я получил немало удовольствия, читая милые подробности о попытках сделать из леди Марианны любовницу короля, — продолжил он с лёгкой издевкой, — эту задачу вы, Дербиш, тоже не осилили.

Лиззи наконец убрала ноги с банкетки, двигалась она медленно, будто до неё, наконец, дошло чувство страха или вины. Девушка аккуратно накрыла ноги платьем и села так, как сидели послушные гувернантки — спина прямая, руки сложены. И Дербиш видел, как в её взгляде сразу отразилось признание собственных ошибок. Не только нынешних — но и тех, что она, возможно, совершила в прошлой жизни.

— Но Лиззи… — тихо сказал король.

Он подошёл и остановился у неё за спиной.

Пальцы легко коснулись её шеи — нежно, почти интимно, так что по коже побежали мурашки. Король собрал её волосы в руку, медленно, аккуратно, держал мягко, но в этом движении чувствовалась скрытая угроза, словно под этой милой личиной таился хищник.

И Лиззи, и Дербиш ждали подвоха. Лизи ждала боли. Они ожидали, что сейчас откроется настоящее лицо короля.

Но правитель лишь наклонил голову ближе к её лицу. Он провёл пальцем по узору на её рукаве — медленно, почти лениво, будто разглядывал дорогую ткань, а не человека. Он стоял так близко, что Дербиш без труда заметил, как Лиззи незаметно сжалась и попыталась посмотреть на него через плечо, не решаясь повернуться полностью.

— Лиззи умудрилась продать наше «любовное» зелье принцессе, — произнёс он ровно, спокойно объясняя нам детали.

Король отпустил её волосы и медленно прошёлся по комнате. Даже невооружённым взглядом было видно, как Лиззи улыбнулась — лёгкой, довольной улыбкой, будто успех, достигнутый в прошлой жизни, мог гарантировать ей власть и успех сейчас.

Шаги Морэна были неспешными, мягкими, почти ленивыми. Но от каждого его движения по коже Дербиша пробегали мурашки.

— Знаете, — начал король тоном человека, который вспоминает что-то почти забавное, — в той жизни у меня был слуга. Рей. Умный, ловкий… и слишком самонадеянный. Он поставил руну герцогине Терранс и умудрился повредить алтарь в замке герцога.

Король медленно кружил вокруг сидящих. Его шаги были мягкими, будто он ходил по пуховому ковру, но с каждым новым шагом в воздухе ощущалось сильнейшее напряжение.

— Так вот, если вы не догадались, — продолжил он, — я сражался с герцогом Террасом под стенами его замка. Алтарь работал еле-еле, герцог даже не успел прибыть вовремя и попытаться напитать его своей кровью.

Он остановился, словно прислушиваясь к собственным воспоминаниям.

— Скажу честно, герцог ранил меня. Неприятно, но не смертельно. — в его голосе мелькнуло лёгкое раздражение. — Но я ранил его в ответ. И когда он осел на колени, я смог воспользоваться тьмой.

Король поднял руку, будто вглядывался в давно ушедшее видение.

— Я занёс меч над его головой. — Голос стал мягче, почти задумчивым. — Всего один удар — и герцогство моё. Короля в столице отравили. Алтарей почти нет, сильных хранителей тоже. Мир лежал у моих ног.

Он резко повернулся к ним. В глазах вспыхнула тьма, густая, живая.

— И хотите знать, что произошло?

Дербиш почувствовал, как воздух вокруг него тяжелеет. Король медленно втянул воздух, как человек, готовящийся ударить. Дербиш тоже попытался вдохнуть глубже — бессознательно, инстинктивно, понимая, что сейчас будет больно.

— Я открыл глаза в своей чёртовой спальне! — рявкнул король.

И тьма сорвалась с его рук. За долю секунды нити тьмы коснулись тел Лиззи и Дербиша. Тьма ударила не легким касанием ленты, это была пронзительная боль, которая пробегала по телу, сводя судорогой каждую мышцу. Их согнуло, будто их позвоночник потерял жесткость. Они оба рухнули на колени напротив друг друга, выпустив весь воздух из лёгких.

Боль накрыла Дербиша, словно его облили кипятком, а после бросили в ледяную воду, мелкие острые иголочки тьмы пронзали его тело. Он даже не понял, как оказался на полу, свернувшись клубком и прижимая руки к животу. Лицо было влажным — от слёз, слюны, тело отказалось его слушаться.

Лиззи корчилась рядом. Её вывернуло прямо на ковер — от страха, боли, от понимания того, что они сильно виноваты.

— Вы проиграли эту жизнь, — спокойно сказал король, как будто делал простой вывод.

— Но я хотела привести девушку, — сорвалась на крик леди Лиззи, её голос дрогнул. — Я почти уверена, что это она запустила это движение времени.

— Почти? — король приподнял бровь.

— Мы везли её ко двору, у неё есть сила… она поцелована тьмой. Герцогиня Оливия Терранс.

— И она, по вашему мнению, вернула время вспять? — спросил король уже холоднее.

Дербиш замолчал, обдумывая ответ. Лиззи же боялась даже вздохнуть. Из её глаз всё ещё текли слёзы, руки дрожали, а в уголке рта скопилась кровь — она прикусила губу так сильно, что повредила кожу.

— Я не думаю, что это она, — наконец выдавил Дербиш. — Оливия слишком удачно вышла замуж и… проявила себя. Но я был в замке в прошлой жизни, я помню. Мне кажется, что умереть могла только её сестра. Оливии ничто не угрожало. Хотя они не родные сестры, но обе могли быть первенцами… наследницами дара.

Он говорил рывками, с усилием собирая свою разорванную память — видения, сны, дежавю. Дербиш потратил слишком много сил, чтобы хоть что-то вытянуть из небытия, из глубин своей памяти о событиях той последней ночи.

Король тихо усмехнулся, но в его глазах вспыхнула злость.

— Ах да. То есть ты хочешь мне сказать, что Селия — первая герцогиня Терранс, та самая, что ушла жить в общину… сидит там теперь за семью печатями, под защитой, возможно уже без магии, — и именно она могла всё это сделать

Гнев скользнул по его лицу как тень.

Дербиш едва успел втянуть воздух, готовясь к новому удару.

— И как же мне теперь достать этих сестёр? — король сделал шаг вперёд. Его голос оставался спокойным, почти ровным. — Ты мне их достанешь? Из общины достанешь? Из замка герцога?

Воздух пах сухими травами из кладовых и лёгким ароматом выпечки. Я шла по прохладному каменному коридору замка, это — место уже давно стало по-настоящему моим домом. Теперь, когда мы живём здесь всей семьёй, ощущение тепла не покидало меня ни на мгновение. Я провела пальцами по гобелену, словно по шерсти любимого питомца, и поймала себя на мысли, что хочу коснуться каждой стены, показать всему миру, как я счастлива: я здесь, я дома.

Проходя мимо обеденного зала, я услышала женские голоса, доносившиеся из-за приоткрытой двери. Пока мужчины были на плацу, женщины, не занятые кухней или хозяйством, предпочитали собираться вместе и ткать.

Я осторожно заглянула внутрь. В огромном зале, освещённом мягким светом, женщины сидели полукругом, каждая над своей работой. Вдовствующая герцогиня, в свойственной ей манере строгой наставницы, вновь показывала Лидии, как правильно выводить стежок. Лидия, жена Рея, с её тихой выдержкой уже давно нашла способ уживаться с женщиной с таким характером: она терпеливо кивала, соглашалась, но её рука продолжала упрямо повторять прежнее движение, мастерство девушки было неоспоримо, она и не думала переучиваться.

— Вы правы, так намного лучше, — восклицала, смеясь Лидия.

— Да-да, так и нужно. — отвечала вдовствующая герцогиня.

На коленях у каждой женщины лежала груда ткани. Они шили тёплые одеяла и сменное бельё — запас на зиму и на случай беды. Лидия подняла глаза, увидев меня, и мягко улыбнулась. Девушка поманила меня рукой, собираясь подготовить место и для меня. Картина была настолько мирной и домашней, что я задержалась у двери чуть дольше, чем планировала, уже опаздывая на встречу с Ленноксом.

— Миледи, вы тут — услышала я знакомый шаг и голос. Леннокс, как и всегда, опередил меня. Он поклонился слегка — уважительно, но без лишней формальности. Мы давно с ним работали как союзники и друзья.

— Хорошо, что я нашел вас здесь. Как раз хотел доложить кое-что важное, — заговорил он, почти сразу переходя к делу. — Инвентарь, что мы закупили у Дюка… всё-таки окупился. Хоть он снова взвинтил цену, но… — Леннокс чуть усмехнулся. — Мы передали графу Дюку, как вы и сказали, что наши кузнецы, уже начали улучшать и ковать дополнительные приспособления сами.

— А он что? — взволнованно спросила я. Мне совсем не хотелось копировать его изделия за спиной, но и остановить работу кузнецов я не могла. А с графом Дюком хотелось сохранить дружеские отношения, насколько это вообще возможно.

— Ничего, — пожал плечами Леннокс. — Сказал, что мы слишком долго к этому шли, и он заранее заложил в цену и саму технологию, понимая, что рано или поздно мы до неё доберёмся. И ещё добавил, что пригласит лично вас, если у него появится что-то новенькое.

Я не просто знала, я была рада, что наши кузнецы давно потирали руки, и уже разобрали конструкции и начали ковать аналоги. А это значит — мы сможем обеспечить инвентарём все деревни. Я была счастлива, что мы заплатили Дюку с лихвой.

С Феликсом мы давно разделили обязанности, и забота о деревнях легла на мои плечи. Это стало для меня особым знаком доверия. Феликс, конечно, ворчал: по его мнению, Леннокс слишком восхищался каждой моей идеей, никогда не подвергал их критике и потому категорически не подходил для такой работы. Он повторял это с особым упрямством, достойным лучшего применения — но в итоге всё-таки сдался.

И теперь по коридорам замка шли мы вдвоём: я и мой собственный помощник. Мы двигались бок о бок по галерее, где в каменные стены были вмурованы узкие окна-бойницы. Сквозняк обдувал лицо холодом, но я лишь плотнее закуталась в шерстяную накидку и лёгким кивком предложила Ленноксу продолжать.

— Земля у нас всё та же, — начал он, не сбиваясь с шага. — Полей мало, почва каменистая… Но с новым инвентарём работать куда легче. Мы уже начали строить крытые площадки для хранения сена в каждой деревне с приподнятым полом, чтобы не отсыревало. Тёплые коровники и конюшни, чтобы зимой скот не пропадал от голода и холода, как это случалось прежде. И в случае опасности мы сможем быстро собрать сено, скот.

— Уже начали? — уточнила я, ускорив шаг.

— В трёх деревнях крыши готовы, — кивнул он. — В четвёртой укрепляем стены коровника: прошлой зимой завалило половину крыши, помните? Теперь такого не будет.

Я слушала его, и сердце наполнялось странным, тихим чувством — гордостью, наверное. Когда я приехала в первый раз, мне казалось, что сам замок бросает мне вызов. Сейчас я чувствовала поддержку, я изменилась, и всё вокруг менялось вместе со мной.

Леннокс продолжал, следуя за мной по пятам:

— Наняли людей, что умеют работать с деревом. Чиним старые стойла, укрепляем сараи, обновляем телеги. После того, как мы закончили работы в первой деревне, люди сами просят помощи — и работают вместе с нами, предлагают решения.

Мы шли по галерее, откуда открывался вид на нижний двор. Я невольно замедлила шаг — отсюда уже можно было увидеть край тренировочного плаца.

— Я иду посмотреть на тренировки мужа, — сказала я между делом. — И раз уж он требует, чтобы я ходила по замку только с кем-то из доверенных… Вы — вполне подходящее сопровождение, Леннокс.

— На стену, — сказала я, кивнув на каменную лестницу, ведущую на обзорную площадку.

Наверху ветер выл так, будто звал нас по именам, но меня это ничуть не пугало. А вот Леннокс едва заметно поморщился — не то чтобы он боялся сквозняков, просто знал, что беседа в таких условиях будет… своеобразной.

Он тихо фыркнул, но, как обычно, не стал возражать. Кажется, даже наоборот — ему льстило такое доверие нашей семьи.

— Кстати, — добавил он, — леди Ариана тоже на плацу. Тренируется. И если позволите моё мнение… зря герцог настаивает. Он уж очень строг к девушке. Да и, наверное, не каждый муж захочет жену, которая стреляет из лука так хорошо.