"...Ты гнездо орла видела? Холодное, четыре ветра продувает его. А у барсука нора теплая, уютная, но орел не будет в ней жить, плохо ему там, темно и барсуком воняет!"

Всадник с молнией в руке

И я, получивший в наследство

Стихи, что живут до сих пор,

Был ранен, как многие, с детства

Судьбой твоей, женщина гор.

С надеждой певала мне тоже

Ты, люльку качая мою:

«Хочу, чтобы вырос хорошим

Сыночек мой. Баю-баю».

В нагорных аулах до срока

Не старили годы мужчин,

Но было тебе недалеко

От свадьбы до первых морщин.

Расул Гамзатов «Горянка».

2013 год.

Сухой, иссушающий воздух степей принес в город пыль и терпкий запах гари — где-то за Волгоградом недавно полыхал пожар. Сам дым до улиц не добрался, но утреннее небо словно напиталось этой тревогой: в каждом вдохе чувствовалась горечь, а над крышами зависала невидимая, тяжёлая нота, делавшая свет бледным и бесцветным.

У ворот университета толпились студенты — кто-то с дипломом, зажатым под мышкой, кто-то с яркой папкой в руках. Они оживлённо смеялись, переговаривались, снимали бесконечные селфи, будто пытались уловить миг между детством и взрослой жизнью. Белые рубашки и лёгкие платья, трепещущие на ветру, резко контрастировали с низким серым небом, будто затянутым мутной, тусклой плёнкой.

Волгоградский государственный университет, массивный и слегка угрюмый, глядел на площадь широкими рядами окон, словно усталыми глазами. У бетонных ступеней стоял густой запах нагретого асфальта и пыли, клумбы с редкими цветами выглядели так, будто высохли ещё до того, как началось лето. Всё здесь дышало жарой и сухостью, от которой хотелось прищуриться и глубже вдохнуть.

Алия присела на серые ступени, расправляя складки своего голубого сарафана; ткань мягко легла по коленям, колыхаясь от лёгкого ветерка. В руках у неё была дипломная работа — страницы шуршали под пальцами, но каждая строчка уже давно отпечаталась в памяти. Она перелистывала их скорее машинально, чем с целью повторить, — впереди оставалось ещё с полчаса до предзащиты, и сердце билось удивительно ровно

Она улыбнулась самой себе, откинула с лица длинные пепельные волосы — и на мгновение в её движении мелькнула та лёгкость, с какой школьники бросают портфель в угол после последнего звонка. Двадцать минут, и можно будет выдохнуть. Ведь сама защита — всего лишь формальность, настоящая схватка должна была состояться именно сегодня, на предзащите. Там, где взгляд «учёных мужей» — строгий и внимательный — будет решать её судьбу. А многие из них заранее были недовольны: тема, выбранная Лией, слишком острая, спорная, словно пропитанная скрытой опасностью.

Она подняла голову и всмотрелась в даль — взгляд её выразительных карих глаз, единственное и явственное наследие отца, задержался где-то за горизонтом. Мать и сама не одобряла её выбора: правозащита не обещала быстрых карьерных взлётов, не сулила спокойной жизни. Но Алия ощущала твёрдую уверенность в себе, словно этот путь был начертан заранее, и теперь она лишь делала шаг навстречу неизбежному.

— Лия? — услышала над головой голос одной из подруг.

— Крис?

— Там тебя каких-то два мужика искали, — заметила девушка в синих брюках, попивая чай из пластиковой бутылки.

— Меня?

— Да, — кивнула девушка, — странные, Лийка. Похоже с Кавказа — дагестанцы или чечены...

Лия поднялась, запихивая дипломную работу в сумку и нахмурилась.

— Ты ничего не перепутала? У меня нет знакомых с Кавказа, и слава богу, — добавила под нос.

— Не, — покачала головой Кристина, — они вахтеру оказали твое фото. Лия.... если ты в дерьмо вляпалась из-за диплома — по головке тебя не погладят.

— Да нет, ты что, — Лия нахмурила точеные тонкие брови. — Я, конечно, психованная, но не до такой степени, чтоб с кавказцами связываться. Понятия не имею, что им надо.

— А практика? Ты же ее в "Доме надежды" проходила? Там...

— Там только женщины были, и все русские, — Лия передёрнула плечами, как будто смахивая с кожи невидимую пыль. — Крис, ты ничего не путаешь?

— Да нет, — покачала та бутылкой, — говорю же: двое, бородатые, в одежде то ли военной, то ли около того. Зашли, будто им тут всё принадлежит. Наш вахтёр чуть ли не в струнку вытянулся, когда они у него спросили: «Алия Астахова здесь учится?» — и фото твоё суют ему под нос.

— Пипец… — вырвалось у Лии, слишком громко, и несколько студентов на соседних ступенях обернулись. — Только этого мне не хватало.

— Может, тебе домой рвануть? — Кристина кивнула в сторону площади, внимательно следя за потоком людей. — Не нравится мне всё это.

Лия глубоко вдохнула, чувствуя, как воздух обжигает лёгкие горечью степной пыли.

— В день предзащиты? Шутишь? — попыталась она усмехнуться, но голос дрогнул. На миг внутри всё похолодело, сжалось — как от внезапного сквозняка. Но почти сразу она заставила себя выпрямиться. — Да и что они могут мне сделать прямо в универе? Может, вообще ошиблись или… ну, не знаю. Можно же просто подойти и спросить.

— В последний раз я их видела в здании, — задумчиво сказала Кристина, оглядывая окна факультета. — Может, и сейчас там.

Но ни в здании университета, ни на площади никого похожего не оказалось, и в голову Лии закралось подозрение, что ее пытаются разыграть перед предзащитой. С другой стороны, Крис никогда не участвовала в подобных постановках. Их отношения всегда были ровными и доброжелательными, соперничества между ними не возникало, напротив — они не раз спасали друг друга в трудных ситуациях. Лия слишком хорошо помнила, как на четвёртом курсе, когда Кристину бездоказательно обвинили в плагиате курсовой, она одна из немногих открыто встала на её сторону. Тогда им обеим удалось доказать, что работа Кристи была абсолютно оригинальной.

А в начале пятого курса ситуация повернулась наоборот: Лия, участвуя в любительских соревнованиях по паркуру, неудачно упала и сломала запястье. Почти месяц Кристина стала её «правой рукой» — довозила из дома в университет и обратно, таскала за неё учебники, щедро делилась аккуратными конспектами лекций. Их дружба крепла именно в таких мелочах, и Лия знала: Крис не из тех, кто будет подшучивать в решающий момент, тем более рискуя её настроением перед предзащитой. Да и Кристина не стала убегать, напротив, сопровождала Лию в поисках.

— Странно все это, — заметила она, когда обе поднялись по лестнице к своей аудитории. — Может... правда ошибка...

Лия пожала плечами, сосредотачиваясь на предстоящем мероприятии, которое поглотило все ее внимание.

И прошло на удивление гладко. Даже декан только хмыкнул, задал пару дежурных вопросов и на этом отпустил девушку. Такое равнодушие заставило ее задуматься сильнее, чем какие-то мифические бородачи, поскольку не сулило на защите ничего хорошего. Лучше бы декан пропесочил ее сейчас, а не тогда, когда будут выставлять оценку.

Она медленно шла по широкой улице по направлению к автобусной остановке, прокручивая в голове варианты развития событий. В вечерних сумерках загорались фонари, распространяя свет по улицам города, на кургане подсветилась статуя Родины-матери. Желудок жалобно заурчал, напоминая девушке, что у нее с утра во рту ничего не было, и Лия с улыбкой подумала, что скоро вернется домой — в небольшую трехкомнатную квартиру на окраине, и мама приготовит ей что-нибудь вкусное, довольная, что дочь удачно завершила этот день. Алия и ее желудок надеялись на сырники — их она могла есть хоть каждый день.

Внезапный скрип тормозов заставил девушку обернуться и длинные светлые волосы — ее гордость и зависть однокурсниц — роскошной волной взметнулись вверх.

Тяжелый черный, тонированный по кругу джип — марку Лия рассмотреть не успела — резко затормозил прямо напротив. Из машины тут же выскочили двое мужчин и в два прыжка оказались возле нее. Испугаться она не успела, только машинально отметила — Крис не солгала, они и правда одеты были в подобие зеленой военной формы. Один из них — повыше и покрепче, внезапно со всего размаху ударил ее по лицу — коротко и профессионально.

Мир развалился на сотни и тысячи осколков, перед глазами вспыхнул огонь боли, а потом Лия провалилась в полную темноту.

Ветер со степей, наполненный гарью, разметал по асфальту листы тетрадей и дипломной работы из упавшей сумки. Редкие прохожие старательно отвернулись, предпочитая не видеть, как второй бережно подхватил на руки обмякшее тело и положил на заднее сидение автомобиля.

Они быстро сели внутрь, и машина тронулась, исчезая в темноте наступающей ночи.

Сознание вернулось резко, словно чья-то грубая рука выдернула её из вязкого, холодного омута беспамятства. Первым её встретил запах — чужой, пряный, насыщенный, будто в воздухе растворили специи восточного базара. Он был приятным, но слишком тяжёлым, удушающим, и Лия ощутила, как от него закружилась голова.

Она распахнула глаза — и тут же снова зажмурилась: яркий, белёсый свет ударил в зрачки, словно нож, прожёг болью в основании черепа, где всё ещё пульсировала тупая ноющая рана. Лия тяжело задышала, вбирая в себя этот непривычный воздух, и вдруг осознала, что в нём явственно чувствуется аромат духов — не мужских, а женских. Сильных, густых, приторных, таких, что не оставляют места ничему другому.

Она тихо застонала и попыталась перевернуться на бок. Тело отозвалось слабостью, мышцы словно налились свинцом, но движение всё же удалось. Под ней была широкая кровать, а вокруг — мягкие подушки, сбитые в плотный ворох. Их оказалось так много, что она будто оказалась в ловушке из ткани, и эта непривычная, роскошная мягкость только усиливала чувство беспомощности.

Лия прикоснулась пальцами к лицу — кожа на щеке была натянутая, горячая, глаз опух и почти не открывался. Сердце забилось чаще. Она прислушалась: за тонкой дверью где-то далеко звенела посуда, слышался женские голоса и невнятный говор на том же чужом языке, который она уже успела услышать в машине.

Замерла, но чья-то сильная рука с сухой кожей приподняла ее за голову. Губ коснулось холодное стекло стакана. Лия машинально и жадно сделала несколько глотков воды, а потом, точно вспомнив о яде, хотела сплюнуть, но не смогла — вода уже достигла желудка. Как ни странно, сознание не ускользнуло от нее. Напротив, стало чуть легче дышать.

— Очнулась, — услышала у себя над ухом хриплый голос, женский, низкий, с характерным акцентом, который было бы сложно спутать.

Спина враз покрылась холодным потом, Лия резко открыла глаза.

Комната, в которой она оказалась была большой и светлой. Первое, что пришло в голову девушке, — золото. Всё вокруг кричало о нём: стены, оклеенные тяжёлыми обоями с витиеватым золотым тиснением; изогнутые линии мебели ослепительно белого цвета, щедро украшенные позолоченной резьбой; изящные ручки дверей, отливающие бронзой; даже тяжёлое покрывало, сползающее с её плеч, было глубокого золотистого оттенка и давило на тело своей тяжестью.

Широкие окна скрывали плотные шторы цвета спелого мёда, и сквозь их ткань пробивались солнечные лучи, рассыпаясь в воздухе золотистой пылью. Этот свет придавал комнате ощущение нарочитой театральности, как будто всё вокруг — лишь роскошная декорация, слишком идеальная, чтобы быть настоящей.

У самой кровати мягко расстилался белый ковер с длинным ворсом, настолько чистый и ухоженный, что Лия почувствовала неловкость от того, что на нём могут оказаться следы её обуви или крови. Кровать же — огромная, устланная десятками подушек — держала её тело в мягком плену, и от этой чрезмерной заботы веяло не уютом, а холодом.

На маленьких тумбочках стояли вазы с цветами. Розы. Их было слишком много, они словно окружали её, впивались в сознание своим приторно-сладким запахом. Воздух был тяжёл, напитан их ароматом до такой степени, что казалось, будто дышишь не кислородом, а густой, липкой эссенцией. Лия тихо закашлялась, чувствуя, как горло стягивает, а в голове всё сильнее гудит.

Она прикрыла глаза, чуть покачав головой, а потом посмотрела на женщину, сидевшую перед ней в глубоком кресле. Высокая, средних лет, еще даже не старая, в платье насыщенного зеленого цвета, покрытом причудливой вышивкой и бисером. Волосы женщины были почти полностью скрыты под тёмно-зелёным платком, плотно обёрнутым вокруг головы и завязанным сзади. Плотная ткань не давала ни одной пряди вырваться наружу, и это только усиливало её строгость. Но в лице, несмотря на хищные черты, не было прямой враждебности. Скорее — холодное любопытство, отстранённое и опасное.

— Какого… — вырвалось у Лии, — вы совсем что ли? Ненормальные!

Женщина стремительно поднялась с кресла и одним движением ударила девушку по губам. Не сильно, но чувствительно, от неожиданности у Лии клацнули зубы. Она ошеломленно смотрела на женщину, прикрываясь одеялом.

— Не смей ругаться, — холодно бросила женщина. — Девушки так себя не ведут.

— Что вам надо? — фыркнула Лия. — Вы меня похитили. Вы вообще понимаете, что это преступление?

Женщина снова опустилась в кресло, небрежным движением поправив край зелёного платка. Её лицо, лишённое малейшей эмоции, напоминало маску.

— Возвращение в семью — не похищение, — сказала она спокойно, даже с оттенком усталого превосходства. — Это для твоего же блага, Алият.

При звуке имени сердце Лии болезненно сжалось. Она поджала губы, пытаясь удержать дрожь. Имя «Алия» резануло по памяти, словно чужая рука сорвала с души застарелую повязку. Так её называл только отец — с теплом и нежностью, с какой никто больше не произносил эти слоги. После его смерти имя стало слишком тяжёлым, и даже мать избегала его, предпочитая короткое, лёгкое «Лия». Все — от друзей до преподавателей — привыкли к этому обращению, и девушка давно ощущала, что настоящее имя принадлежит прошлому, которое никто не имеет права трогать.

— Вы…. Вы…., — она без сил упала на подушки, — вы ошиблись. Я вас вообще не знаю, вы — не моя семья, моя семья… мама… она в Волгограде. А вы…. Боже, женщина, это ошибка, давайте все выясним и вы просто отправите меня домой, я не стану писать никакого заявления на вас. Понимаю….могли просто…

— Алият, закрой рот, — внезапно приказала женщина. — Ошибки нет. Ты Алиева Алият Рустамовна.

— Нет, — девушка подскочила на постели, — Я Астахова Алия Руслановна. Вы на самом деле просто ошиблись, взяли не ту, потому что имена похожи.

В этот момент двери спальни отворились и на пороге появился старик. Лицо смуглое, словно обожжённое южным солнцем, испещрённое глубокими морщинами, каждая из которых будто рассказывала о прожитых десятилетиях. Борода, густая, серебристо-чёрная, скрывала нижнюю часть лица, оставляя только глаза. Тёмные, тяжёлые, холодные, как два куска вулканического стекла. Они не смотрели на Лию — они проникали в неё, от чего по её коже разом пробежали мурашки.

Женщина стремительно поднялась из кресла, склонив голову с почтением. Старик что-то сказал — коротко, властно, на том же непонятном Лие языке. В его голосе звучала не просьба и не вопрос, а приказ, к которому привыкли безоговорочно подчиняться.

Женщина ответила так же коротко, после чего повернула голову и кивнула в сторону Лии. Кожа девушки враз покрылась мурашками страха, но глаз она не опустила, глядя гордо и зло.

— Послушайте, — начала первой, — произошла ошибка. Меня похитили прямо по дороге домой. Я знаю, что у вас…. Традиции и прочее. Но я не член вашей семьи.

— Алият, — перебил старик сильным голосом, — первый и последний раз ты говоришь со мной в таком тоне и первой. Сейчас ты напугана и дезориентирована, поэтому я прощаю тебя. Позже Патимат научит тебя нашим традициям.

— Да, бл… — Лия едва снова не выругалась, стараясь е обращать внимания на головную боль, прострелившую виски, — я не ваша Алият! Я…. как еще то вам доказать?

— А мне не нужны доказательства, Алият. Я что, родную внучку не узнаю? — спросил старик, чуть приподняв брови.

До Лии стало что-то доходить. Внутри все замерло, образуя ледяной комок горького ужаса. В горле разом пересохло.

— Твой отец, Алиев Рустам Ахматович — мой сын, Алият.

— Мой отец…. — губы стали сухими-сухими, — Астахов Руслан Ахматович….

— Он ушел от семьи, — зло выплюнул старик, — ушел из-за этой шлюхи — твоей матери. Отрекся от нас. Взял другое имя и фамилию своей жены. Он перестал для нас быть живым. Но ты — моя плоть и кровь, Алият. И останешься здесь.

Алия почувствовала, как холодеют ее руки. Она смотрела на старика и стоявшую рядом с ним женщину, почтительно смотрящую в пол, и не могла поверить тому, что все это происходит с ней.

Все внутри сопротивлялось происходящему: разум кричал «ложь, абсурд, бред», но слова старика цеплялись за сознание, как ржавые крюки. Лия чувствовала, что почва под ней уходит, разваливается вся привычная жизнь — мама, университет, Волгоград, даже воспоминания об отце, которые всегда были светлыми и тёплыми. Теперь каждое слово старика превращало их в зыбкий мираж.

Старик шагнул ближе к ней и бросил на кровать несколько фотографий. Старых, с погнутыми уголками, чуть выцветших. Алия вздрогнула всем телом, когда пальцы коснулись шершавой бумаги. Она подняла одну из фотографий, и дыхание в горле оборвалось. На снимке, в окружении молодых бородачей, в яркой национальной одежде, стоял её отец. Он был ещё совсем молодой, с лёгкой, чуть дерзкой улыбкой, которую она знала наизусть. Весёлый, уверенный, живой. И рядом с ним — тот же старик, только моложе, с не таким тяжёлым взглядом, но всё же не менее страшный.

Лия всмотрелась ещё раз, с отчаянной надеждой на ошибку. Но сердце болезненно подсказало — сомнений быть не могло. Это был он. Руслан Астахов. Её отец. Но здесь его называли иначе. Рустам Алиев.

Девушку словно ударило током. Воздух перестал слушаться, грудь сжалась, и каждый вдох превращался в мучение. В голове гулко застучали молоточки боли, отдаваясь в висках, словно кто-то бил изнутри. Слёзы сами поднялись к глазам, горячие, но не примиряющие — злые, отчаянные, обжигающие. Но отрицать очевидного смысла не было.

Патимат, недовольно поджав губы, вышла за двери и направилась на кухню — дед велел ей принести еду чужачке. Та сидела на широкой кровати, судорожно перебирая старые фотографии, будто пыталась найти в них оправдание или спасение. Девчонка была в шоке: сгорбилась, плечи дрожали, серебристые волосы падали на лицо, чуть опухшее от удара. Но при всём этом Патимат не могла не отметить красоты этой чужой: тонкая талия, высокая грудь, хоть и маленькая, но аккуратная; ноги длинные, изящные, вся фигура спортивная, подтянутая, сильная, хоть и миниатюрная.

Когда её переодевали, восемнадцатилетняя Зарема, переминаясь у дверей, прикусила губу, разглядывая двоюродную сестру. Патимат сразу заметила её блеск в глазах: несмотря на свои двадцать два года, девчонка незамужней не останется — слишком уж красивая, слишком яркая.

Но и норов у неё был не простой. После того удара по губам больше не ругалась, но смотрела так, что Патимат становилось не по себе — глядела не вниз, как должно, а прямо в глаза, гордо и зло. Эта младших научить плохому может, — мелькнула тревожная мысль. Все девушки в семье Алиевых были скромными, тихими, почтительными, знали своё место и уважали традиции. А эта… ни малейшего поклона, ни намёка на почтение.

И самое обидное — старик будто не заметил. Даже не обратил внимания на то, за что Зареме или Аминат уже давно досталось бы на орехи.

Когда она вдруг вскочила с постели, даже не смущаясь мужского присутствия в комнате, он и бровью не повёл. Лишь тяжело посмотрел и коротко приказал сесть обратно.

И так сказал, что послушалась — села, хоть и глаза её вспыхнули тёмным пламенем, будто могла прожечь им стены. Сверкала, едва сдерживая кипящий внутри гнев, и только это её спасло: послушалась, не потому что смирилась, а потому что слишком хорошо понимала, что открытым вызовом ничего не добьётся.

Но Патимат, наблюдая за ней, невольно ощутила странное чувство — смесь опасения и восхищения. Девушке ведь страшно, видно же, как дрожат пальцы под покрывалом, а страх свой она запрятала глубоко. И всё равно смотрит гордо, не опуская глаз, словно равная, не смотря, что побледнела как мел от слабости — ее пичкали препаратами больше суток.

Это заметил и дед. На губах старика мелькнула сухая усмешка, тяжёлая, как камень, — то ли одобрение, то ли предупреждение. Но вслух он только приказал принести той еды.

На кухне Патимат встретили настороженные, вопросительные взгляды — дочь и племянница замерли над столом, явно ожидая новостей. Молодая Зарема первой не выдержала: глаза горят любопытством, губы приоткрыты, будто она готова задать сотню вопросов сразу. Аминат лишь скосила глаза, но по сжатым пальцам на подоле было видно — тоже ждёт.

— Говорят… — только и махнула рукой Патимат, беря с полки тяжёлый поднос. Голос её был глухим, обрывистым, будто она нарочно рубила слова, не давая им разрастись в сплетни. Жестом велела девчонкам складывать еду: глубокую пиалу с дымящейся бурчак-шурпой, горячие лепёшки-чуду с зеленью и сыром, маленькие фаршированные пирожки, миску с сушёными урюком и изюмом. На отдельное блюдо поставила хинкал, от которого шёл аппетитный пар, пахнущий чесноком и мясом.

Поднос вышел тяжёлым, ароматным, и кухня сразу наполнилась густыми запахами специй и свежей выпечки.

Позади послышались тяжёлые шаги, в которых Патимат безошибочно узнала походку мужа — Саидмурада. Он вошел на кухню и бросил на нее быстрый взгляд. Женщина поняла его без слов: нужно выйти. Она вытерла руки о подол, поправила платок и последовала за ним.

Они прошли в кабинет — просторный, обставленный с показной роскошью: ковры с густым узором, массивный письменный стол из тёмного дерева, диваны с резными подлокотниками, над камином — старое ружьё и кинжал в ножнах с серебряной насечкой. Сев на диван, Саидмурад прищурил глаза, задержал взгляд на жене и тихо произнёс:

— Ты недовольна.

Это не был вопрос.

— Она дикая, — отрезала Патимат и поджала губы. — Такая несчастья принесёт.

— Не каркай, — резко оборвал её Саидмурад, но по угрюмому выражению лица Патимат поняла: он думает то же самое. Боится, что девчонка принесёт семье не благо, а беду. — И не таких воспитывали.

— Таких — нет, — покачала головой женщина. — Она не привыкла подчиняться, Саид. Ты бы видел её глаза… огонь шайтана в них горит. Эта принесёт горе, а не радость.

Саидмурад резко поднялся на ноги, широкие плечи напряглись.

— Предпочитаешь отдать Магомедову Зарему? — его голос стал резким, в нём звенела сталь. — Или Аминат? Кого из девочек бросишь в лапы зверю?

Патимат молчала. Внутри всё сжалось от невысказанного, но выбора у неё не было. Давний уговор, будь он проклят, тяжёлым камнем висел над их семьёй. Ахмату Магомедову, старшему сыну древнего рода, они обязались отдать одну из своих дочерей. Его первая жена, Айшат, уже несколько лет не могла родить, и терпение его семьи лопнуло. Другие кланы не спешили породниться с ним, даже соблазнившись властью и богатством рода.

И причина была ясна каждому. Ахмат был не просто суровым мужчиной, привыкшим брать и подчинять. Он был зверем — безжалостным и страшным. О его расправах, о том, что он делал с неугодными, ходили легенды даже среди людей, привыкших к жестокости. Там, где другим хватило бы крика или удара, Ахмат шёл дальше, ломая тела и души.

Халима, мать Ахмата и его трех братьев, три месяца назад напомнила о старом долге, хитро поглядывая на 18-ти летнюю Зарему — тонкую, темноволосую и востроглазую. Девочка смутилась под тяжелым взглядом, побледнела, опустив глаза, а ночью прорыдала на груди матери, с ужасом думая, что выбор падет на нее. Аминат, притихшая и встревоженная, кусала губы, понимая, что если не отдадут Зарему, следующей в выборе будет она — младше сестры всего лишь на год.

Весть о скором возвращении Ахмата из Эмиратов они встретили молча, с онемевшими сердцами. Красивый мужчина, с гордой посадкой головы и ухоженной бородой, казался со стороны почти достойным женихом. Но для них эта красота была лишь маской. И мысль о том, что кому-то из них придётся принадлежать ему, пугала до смерти.

Пока не случились соревнования по паркуру, показанные в репортаже по центральному телевидению. Обе девочки иногда украдкой смотрели их, восхищаясь и втайне мечтая оказаться на месте участниц — спортивных, подтянутых, веселых. За этим занятием и застал их дед. Он вошёл тихо, как всегда, и замер у порога, наблюдая, как девочки жадно ловят каждый кадр экрана. Его взгляд был долгим, тяжёлым. Ни слова не сказав, он поджал губы, сдерживая что-то, что мелькнуло в его глазах — то ли раздражение, то ли мысль, ещё не оформленную. И, развернувшись, ушёл к себе.

И именно с того вечера в доме воцарилось странное, вязкое ожидание, словно в воздухе висело решение, которое все чувствовали, но никто не озвучивал. Старик несколько дней молчал, отстранившись от домашних дел, сидел у себя в кабинете, перебирал старые фотографии, долго смотрел в окно на заснеженные вершины. А потом позвал к себе старшего сына, Саидмурада, и коротко отдал приказ.

Тот не посмел перечить. Да и сам понимал: мысль отца, при всей её жестокости, была не самой худшей.

— Саид, — покачала головой Патимат, едва он успел пересказать ей разговор, — Ахмат сам будет выбирать. Что мы делать будем, если девчонка непочтение выкажет? Ты себе представляешь, если она нас с семьёй Ахмата поссорит? Халима смотреть во все глаза будет, ты же знаешь — никогда она чужачку не примет.

— Примет, — хмыкнул мужчина, закидывая ногу на ногу. — Примет, если Ахмат так решит. Против сына она не выступит. Поэтому ее представим не вместе с нашими девушками. Пусть зайдет позже, занесет закуски. Не удержится — сверкнет глазами.

— Неужели ты и вправду думаешь, что он… — голос Патимат дрогнул, она не договорила.

— У Ахмата вкус своеобразный, — медленно произнёс Саидмурад, будто сам пробовал слова на вкус. — Отец верно ставку делает. Она необычная. Красивая, что ни говори. От матери всё лучшее взяла.

На долю секунды он прикрыл глаза, и в памяти вспыхнуло лицо Надежды — светлое, с мягкой улыбкой. Той самой, что некогда разбила их семью пополам.

Патимат резко отвернулась, злое пламя застарелой ревности больно полоснуло сердце.

— Смелая и сильная, — продолжил Саидмурад, будто не замечая. — Ему такая и нужна. А то, что дикая… перевоспитает. Он умеет это.

Оба замолчали, прикидывая, что Ахмат вернется в Махачкалу через пять дней. Значит за семь дней до визита нужно сломить северянку так, чтобы она запомнилась Магомедову.

Лия смотрела в бело-золотой потолок, на котором играли ночные тени и думала. Думала, пока головная боль — мучительная и резкая, не заставляла ее закрыть глаза. В золотой клетке она находилась уже четыре дня. Четыре дня, проведенных точно в страшном сне, в пугающем и сюрреалистичном. Сначала бунтовала, пыталась говорить со своими похитителями языком законов, права, а встречала только презрительно-холодные лица мужчин и недоуменные — женщин. После, начала делать ставку на логику — ее почти не слушали. Даже матери позвонить не дали, предупредить, что она жива.

Девушка повернулась на другой бок, поглядывая в темное окно. Одна мысль о маме вызывала боль, как от незаживающей раны — та, наверное, места себе не находит, мечется, пытаясь отыскать дочь, не зная, жива ли та. Злость и ярость на похитителей взрывались внутри.

Но вместе с этим приходил и страх. Он вползал холодной змеей внутрь, сворачивался в груди ледяными кольцами, обживаясь в душе Лии. Умом она начинала понимать, в какую западню попала, хотя сердце еще отказывалось принять реальность.

Слова «Кавказская пленница» теперь заиграли другими красками.

Она то смеялась, убеждая себя, что рано или поздно ее отпустят — невозможно держать человека взаперти всю жизнь, то едва сдерживала слезы — понимая, что в современном мире есть тысяча и один способ сломать непокорных.

К горлу подкатил ком, в носу защипало, Лия зажмурила глаза, стараясь подавить непрошенные слезы. Вместо этого она закрылась одеялом с головой и снова вернулась к своим мыслям.

Страшный старик, назвавшийся ее дедом, хоть и говорил с высокомерием, но все же на ее вопросы ответил. И историю своего отца Рустама, Алия теперь знала. И хоть в словах деда и сквозило жгучее презрение, сама девушка мысленно отцу сказала спасибо, снова и снова убеждаясь в том, насколько сильно он любил своих девочек: ее и ее мать. Ушел. Отказался от богатства и положения старшего сына, от привилегий и роскоши, ради того, чтобы никто никогда не смог посмотреть косо ни на жену, ни на дочь. А главное, отец на долгих 22 года подарил ей свободу.

Она с ужасом смотрела на двух других девушек, которые приносили ей еду: черноокую Зарему и гибкую Аминат. Обе были спокойны, послушны, завернуты в платки даже дома. Без слов слушались приказаний деда и отца — Саидмурада, который тоже зашел познакомиться с пленницей. Младший брат Рустама, похожий внешне, но совершенно другой внутри — Лия четко увидела разницу.

Она пыталась поговорить с сестрами, но те лишь молча отворачивались от нее, от ее принципиально не покрытой головы — платок, принесенный теткой Патимат так и остался лежать на кресле, а свои длинные пепельные волосы Алия даже в косу не заплетала — бросая вызов всему этому дому.

Впрочем, пока ее оставили в покое. Ей хватило ума сделать вид, что слабость после похищения до сих пор не отступила. Головные боли действительно порой возвращались, а отсутствие возможности выйти на воздух сделало ее бледной и болезненной. Алия оставалась в постели, стараясь найти выход из ловушки, усыпить бдительность семьи.

Накануне вечером в семье что-то происходило. Она скорее ощутила это интуитивно, ведь с ней по-прежнему говорили мало. Но Зарема, которая принесла ужин на широком подносе, выглядела напуганной, ее глаза то и дело заволакивало слезами. Алия, чуть прищурившись, все же задала вопрос:

— Ты в порядке, Зарема? Что случилось?

Та вздрогнула всем телом, едва не расплескав суп.

— Через два дня…. Алият. Через два дня важный человек в гости придет.

В дрогнувшем голосе прозвучал страх. Но Зарема быстро развернулась, и не сказав больше ни слова, выскользнула из комнаты.

Лия закусила нижнюю губу. Не нравился ей этот расклад. Совсем не нравился. Она не раз и не два слышала истории о Кавказе и традициях, которые казались ей сказкой, мифом. Но сейчас, оказавшись на положении пленницы, она начинала задумываться, а не было ли часть из них правдой? Чего боятся Зареме или тем более Аминат, если одной даже 18-ти нет, а вторая только-только отпраздновала день рождения?

В голову сами собой лезли обрывки заголовков новостей, редкие заметки, чудом просочившиеся в прессу — про похищения, насильственные браки, «семейную честь». Алия похолодела, когда до неё дошло: да, сестры несовершеннолетние, но она-то — нет.

Дышать стало трудно, перед глазами всё поплыло. Она резко поднялась с кровати и медленно дошла до окна. За стеклом раскрывался другой мир: роскошный фруктовый сад с аккуратными рядами деревьев, блестящими от росы листьями, тёмными тенями. Дальше тянулся высокий каменный забор, оплетённый виноградом и плющом, а за ним — далекие вершины гор, серебрившиеся в лунном свете.

Лия распахнула окно и жадно втянула в лёгкие прохладный ночной воздух. Ветер освежал, но тошнота и головокружение не проходили. И всё же её глаза работали, как натренированные сенсоры. Профессиональная привычка включилась автоматически: взгляд скользил по саду, отмечал всё полезное. Высота второго этажа — метра три, если прыгнуть с опорой на стену, шанс приземлиться без серьёзных травм есть. Ниже окна — карниз, вполне хватит, чтобы зацепиться и спуститься, если действовать быстро. В саду — хозпостройки: крыша сарая могла стать промежуточной точкой. Забор высокий, около трёх с половиной метров, но плотно увит плющом и виноградом — хватит зацепов для рук и ног. Расстояние от дома до забора — метров двадцать пять, пробежать можно, если успеть до того, как заметят.

Она подсознательно прокручивала варианты, представляя рывок, приземление, работу рук и ног. Считала траектории, точки опоры, скорость. Всё, чему её учил паркур, сейчас складывалось в единую карту побега.

Внизу проскочила быстрая и стремительная тень. Остановилась под открытым окном, учуяв чужой запах.

Лия прищурилась всматриваясь при скудном свете ночи. Собака.

Огромная, быстрая и тренированная. А как иначе-то.

Девушка истерически хихикнула — жизнь легких путей не подбрасывает. И закрыла окно, возвращаясь в кровать.

Через два дня вечером, сказала Зарема. Значит собак точно уберут из сада, не дай бог покусают высоких гостей. А до того времени нужно быть спокойной и сдержанной. Вести себя как обычно. Есть. Много есть и много спать — потом понадобятся силы. Тело восстановилось, однако Алия и подумать не могла, сколько ей придется потратить сил на побег. Судя по всему дом на окраине города, значит можно и нужно еще будет добраться до полиции.

Она закрыла глаза, ощущая и возбуждение от принятого решения и спокойствие от того, что уже понимала, как действовать дальше.

Два дня ее даже на несколько минут не оставляли одну, приучая к домашним делам и обучая порядкам. Сначала — платок. Ей по десять раз показывали, как правильно укладывать волосы под ткань, как завязать концы, чтобы не торчала ни одна прядь. За малейшую небрежность Патимат щёлкала языком и поправляла сама, стягивая узел так туго, что казалось, голова вот-вот треснет.

Потом учили, как заходить в комнату: дверь не распахивать, а тихо приоткрывать; ступать негромко, с опущенными глазами; никогда не проходить перед мужчиной, если можно остановиться и подождать. Лия всё это делала через силу, сжимая зубы, но запоминала — понимала, что ошибки будут стоить ей унижений, а то и наказания.

На кухне Лию приучали к самому простому: нарезать хлеб тонкими ломтями, подавать чай так, чтобы не расплескать, раскладывать на тарелки лепёшки и сладости. Показывали, в какой последовательности ставить блюда на стол, кому подавать первым, а кому последним. «Гости — прежде всего, старшие мужчины потом, женщины после», — повторяла Патимат.

А ночью Лия снова и снова просматривала пространство перед окном. Она уже с закрытыми глазами могла сказать где какое расстояние, наметила основные точки опоры и прыжков. Основное затруднение вызывал забор — её так и не выпустили из дома даже в сад, поэтому подойти к нему вплотную, ощутить реальную высоту или проверить крепость лианы она не могла. Приходилось прикидывать на глаз: где зацепиться, выдержит ли камень опору, хватит ли сил, чтобы подтянуться.

Старик Ахмат следил за внучкой, как степной коршун. С одной стороны, его радовала разумность девушки — не пришлось использовать силу, чтобы заставить ее повиноваться. С другой стороны, прожив на земле не один десяток лет, укротив не одного коня он прекрасно знал, что за смиренным фасадом зреет бунт, который может прорваться в любой момент.

Пока же он не спешил «зажимать удила». Он видел — девчонка присматривается, запоминает, подстраивается, и в этом было что-то от него самого, от его рода. Её невероятно нежная северная красота с бледной кожей и серебристыми волосами, казавшимися почти неестественными на фоне темноволосых женщин дома, и огненный, гордый взгляд вызывали в нём одновременно раздражение и странную гордость. Даже он, закалённый годами, ловил себя на том, что девичья строптивость будто пробуждает в нём инстинкты, которые он привык считать давно уснувшими.

Молодых же парней — племянников и дальних родственников, что жили в доме, — пришлось срочно отправить к другим семьям, чтобы не провоцировать беды. Их взгляды задерживались на пленнице слишком долго, слишком явно, и Ахмат, знавший мужскую природу лучше всех, не хотел испытывать судьбу. «Чужачка», да ещё с такой внешностью, могла смутить кровь даже самого рассудительного, а для рода лишние разговоры были непозволительной роскошью.

Поэтому Ахмат ждал и надеялся на все то же благоразумие, которым когда-то отличался его старший сын. Надежда, сила семьи, его отцовская гордость. И самое большое разочарование.

Ах эта русская Надежда! Разбившая, вопреки имени, надежду семьи Алиевых. Ни слова бы не сказал Ахмат, выбери эта тонкая, как тростинка красавица среднего Саида, который первый с ней и познакомился на учебе в Волгограде. Но ведь нет, даже не смотрела она на красавца, а вот сговоренного с Патимат Рустама из семьи увела.

Покачал Ахмат головой и отпил из чашки черный, крепкий напиток, посмотрел в спину уходившей девушки. Точно так же гордо шла ее мать, а рядом — его сын. И в ответ на проклятия старейшины, лишь губы поджал, потемнел лицом, кивнул и больше о себе никогда не напоминал.

А Саид молча женился на скромной Патимат, ни разу вслух про Надю не вспомнил. Только вот когда Алият увидел, поджал губы, зло глаза прищурил.

Лия молча прошла в свою комнату, развязала платок и бросила на спинку мягкого, обитого белой шелковистой тканью кресла. Запах роз кружил голову, но она начинала его уже ненавидеть. Как же хотелось выйти на свежий воздух — пусть всего лишь в саду, окруженному высоким забором. Просто подставить лицо вечернему ветерку, просто прикрыть глаза, на всего лишь одну минуту забывая, что она — всего лишь пленница, захваченная больными людьми.

Утром в спальню проскользнула тонкая Зарема, разбудив сестру за плечо.

— Ты чего? — Лия открыла глаза.

— Мне страшно, — едва слышно прошептала Зарема.

Алия сразу же проснулась, не понимая, почему сестра, которая эти дни если с ней и говорила, то только через губу и в лучшем случае перекинувшись парой слов, внезапно прибежала признаваться в своем страхе.

— Ты чего? — повторила Лия, приподнимаясь на локтях и сонно щурясь.

— Мне так страшно… — снова выдохнула Зарема, опуская огромные глаза к полу, и голос её дрожал, будто от холода. — Меня замуж отдать хотят….

— Тебе же всего 18, — возразила Лия. — Ты слишком молода….

Та ничего не сказала, только еще ниже опустила голову.

Лие захотелось громко и смачно выругаться.

— Зарема, давай сбежим, — вдруг вырвалось у нее. — Это, бля, средневековье какое-то, честное слово. Ну что за хрень у вас тут творится?

— Тише, тише, — Зарема замахала на нее руками, — ты что говоришь? Нельзя так! Это же позор, Алият! И жениху, и нашей семье!

Алия вдруг поняла, что сейчас волчицей завоет на встающее солнце вместо луны. Так и хотелось бросить: что тогда ко мне приперлась? Но отталкивать первого дружелюбного человека в этом зоопарке не хотелось.

— Погоди немного, с чего ты взяла, что тебя сватать придут? — она облизала сухие губы.

— Потому что сама Халима Магомедова в гости придет. И ее старший сын Ахмат. Зачем еще-то? Клан Магомедовых — сильнее нашего.

Господи! — про себя застонала Лия, чувствуя себя участницей средневековой драмы.

— Погоди, Зарема, с чего ты решила, что тебя сватать будут? Может кого-то еще…

— Аминат меня на год моложе… — закусила губу Зарема, — но ее тоже представят Халиме….

— Он педофил? — вдруг вырвалось у Лии. — Кто вам мешает в ЗАГСе сказать нет и пошел на хрен?

— Алият! — Зарема вскинула голову, — ты с ума сошла? Ахмат за такие слова войну объявит. А дедушка и папа меня вообще убьют. Они с Ахматом из-за меня ссориться не будут, — горько добавила она.

Алия не могла поверить в услышанное.

— Ну пару раз ремнем по заднице дадут… — пробормотала она, — я вон на соревнованиях пару раз конечности ломала — ничего живая. А этому извращенцу башкой нужно думать, а не…. — она проглотила ругательства. — Не преувеличивай, Зарема. Может они вообще просто в гости придут. Чаю попить.

Зарема горько покачала головой. Чужачка вызывала в ней двойственные чувства: непонимание, как можно настолько не ценить семью и острую зависть к ее прежней жизни с одной стороны, и невольное уважение с другой. Когда Адам ударил ее в живот — не закричала, не ударилась в слезы, а повиновалась. Но так, точно одолжение всем сделала.

Была у Заремы крохотная надежда, что русскую Ахмату отдадут, но и она как дым рассеялась, когда мать велела ей при встрече присутствовать.

Не то, чтобы Зарема была против замужества, нет. Она всегда знала, что хочет быть женой и матерью, что у нее будет семья, муж, дом. Но Магомедов пугал ее до смерти.

Он был красивым — она загуглила его фото еще тогда, когда слухи о помолвке были только слухами. Высокий, смуглый, с красивыми, правильными чертами лица и ослепительно синими глазами, одетый в костюм он разительно отличался от ее братьев и родни. Похож был скорее на европейца, да и дела вел в Европе и Эмиратах, часто уезжал. Девушки шептались о нём украдкой, краснели, едва произносили его имя. Знали и о его любовницах — не таясь, он появлялся с ними за границей, в клубах и на курортах. И всё равно женился на Айшат, девушке из уважаемой семьи. Та жила закрыто, появлялась с мужем лишь на официальных мероприятиях, и даже тогда в её глазах читалась холодная покорность.

А потом пошел слух о избитой им до полусмерти молодой украинке. Дело никто заводить не стал, а вот слухи поползли один страшнее другого, обрастая деталями. Да и родители, не смотря на силу семьи Магомедовых, не сильно радовались тому, что Халима намекала на близкое родство.

С Аминат вчера, когда Патимат пришла в спальню девушек, истерика случилась — пол ночи ее отпаивали чаем и успокоительными. И все же, не смотря на слезы, женщина приказала и дочери, и племяннице встретить дорогого гостя. А на вопрос, пойдет ли Алият, дернула плечом.

— Ее нельзя пускать к гостям, она… дикая, — только и ответила, и вышла.

Так и умерла последняя надежда сестер, что их судьба мимо пройдет.

Пол ночи лежали и шептались. А может, все только слухи.

Ахмат красивый, сильный мужчина. Ну что, что есть первая жена — даже лучше. И богатый, ни той, ни другой работать не придется. Говорят, очень щедрый.

Успокаивая друг друга и уснули, а на рассвете Зарема проснулась от холодного ужаса, но понимала, что Аминат будить не надо. Вот и пошла к этой русской, которая сладко спала в роскошной спальне, выделенной дедом. А теперь сидит, зевает, и не понимает, что за отказ никто пороть Зарему не станет.

Лия молчала, глядя на розовеющее небо, машинально поглаживая темные волосы этой странной девочки, которая рассуждала, как маленькая женщина.

Пора бежать, — решила про себя. Потому что другого варианта не видела. Проведя неделю в этом доме, запертая за семью замками, ей казалось, что она сходит с ума от нереальности происходящего. Все, абсолютно все, в этом мире было ей чуждо. Страха уже не было, был только азарт. И весь день она едва скрывала нетерпеливую улыбку.

Тетка даже удивилась тому, что Лия ни разу не ошиблась в поручениях, которые ей давали. Впрочем, особо ее никто и не нагружал — все были заняты подготовкой к вечернему визиту.

После обеда Патимат только принесла ей красивое голубое платье, не сказать, что сильно закрытое, но юбка была чуть ниже колена и к нему — бело-золотистый платок.

— Не боитесь, тетка Ли…. — Алия прикусила длинный язык, едва не назвав Патимат данным прозвищем, — я могу случайно опозорить вас: обычаев не знаю, могу и пожаловаться, что вы меня похитили.

— Чай занесешь, когда прикажу, — резко ответила та, — не дай Аллах тебе нас опозорить, Алият. Дед защищать не станет.

Лия на это и не рассчитывала, а вот на свои силы — вполне.

В тот момент когда чай прикажут подавать — ее в этом уголке дедушки Кащенко уже не будет.

Солнце медленно садилось за горами, отбрасывая на долину и город длинные тени.

Как и предполагала Лия, в доме все готовились к визиту, собак из сада убрали заранее, а на нее последние пол часа никто внимания не обращал. Она вышла из своей комнаты на втором этаже, по коридору бегала взволнованная Патимат и еще несколько женщин, чьи имена Лия даже не запомнила — они все были или дальними родственницами или нанятой прислугой. В комнате Заремы и Аминат слышались голоса и тихий смех, неестественный, скорее нервный, чем веселый.

Одна из женщин что-то бросила на ходу девушке, и та догадалась, что ее загоняют обратно в комнату. Собственно, она и не возражала.

Подошла к окну, наблюдая за садом из-за полуприкрытых штор, прислушиваясь к каждому звуку снаружи. Перед ней открывался вид задней части дома, но отчетливо доносились голоса мужчин, которые готовились встречать гостью и ее сына у ворот.

Шаги в коридоре стали все более частыми, вот уже и девушки вышли из своей комнаты — звонкий, как колокольчик голосок Аминат послышался более отчетливо.

Лия обернулась к кровати и быстро переоделась: натянула выданные ранее зелёные брюки и свободную рубашку. Платок оставила на голове. Хоть и ненавидела его каждой клеткой, но здравый смысл говорил, что побег — если он состоится — не закончится на пороге дома. Из республики ещё нужно будет выбраться. А значит, не стоило заранее привлекать внимание местных, которые сразу заметят чужачку с непокрытой головой.

Вот из сада послышался тихий шорох открываемых ворот, шелест шин по гравию и голоса встречающих.

Лия ждать больше не стала. Оттолкнувшись, она прыгнула вниз. Воздух рванул грудь, волосы вырвались из-под платка, но мозг чётко держал траекторию. Колени согнуты, руки впереди, взгляд — на точку приземления. Ещё в полёте она сгруппировалась, чтобы энергию удара увести в перекат.

Приземление оказалось резким, но выверенным: носки ног коснулись земли первыми, колени ушли в глубокое приседание, и сразу же — перекат через плечо, трава скользнула под спиной, хлестнула по ладоням. Дыхание сбилось, но кости целы.

Лия поднялась почти на автомате, ощущая, как кровь гудит в висках. Сад был ровным и просторным, дорожки мягко уходили к забору — никаких препятствий. Она рванула вперёд короткими, быстрыми шагами, сохраняя скорость и баланс, как училась на тренировках, к забору, высокому, метра три, густо оплетённому плющом. Разбег, последний шаг — и она «прошагала» по стене вверх, ухватилась пальцами за край лозы. Руки напряглись, мышцы горели, но она подтянулась, перекинула ногу, и, почти срывая кожу с ладоней, перевалилась через верх.

Не думая, повисла на руках, сбросила тело вниз и прыгнула, сгруппировавшись. Приземлилась на носки, колени тут же ушли в приседание, и перекатом смягчила удар о землю.

Встала. Сердце колотилось так, что казалось — его слышно всему району. Ноги дрожали, пальцы горели от лозы, но она стояла уже по другую сторону забора.

Побежала вдоль забора, не обращая внимания на кусты, стараясь понять и поймать ориентиры. На асфальтовую дорогу, которую заметила через деревья, старалась не выбегать, чтобы не привлечь лишнего внимания — она все еще находилась слишком близко к дому похитителей.

Бежала, а в сердце закрадывалось бешеное ликование — свободна! Ветер в лицо, ровный стук сердца, ровное дыхание — она никак не могла надышаться воздухом свободы. Если повезёт, хватятся её не раньше, чем через полчаса, а то и час. Этого должно хватить, чтобы спуститься с холма и затеряться в кварталах Махачкалы, где шумный город смешивает всех и всё. Огни домов уже отражались в чёрных волнах Каспия, и с этого холма, на котором стоял дом деда, город был виден как на ладони — манящий и опасный, как обещание.

Она заставила себя остановиться и перевести дыхание. По прикидкам отбежала от дома на километр — полтора — сейчас нужно беречь силы. Документов у неё не было, денег — тоже. Брать что-то из дома, где её удерживали, Лия побоялась: не хотела оставлять ни малейшего повода обвинить её в воровстве. Она прихватила только лепёшку, оставшуюся от обеда, и маленькую пластиковую бутылочку воды, которую незаметно стянула с кухни. Этого должно было хватить хотя бы на то, чтобы добраться до людей.

Сейчас главное — спуститься вниз, в город, и спросить дорогу к ближайшему полицейскому управлению. А там уже позвонит маме. Эта мысль согревала, подталкивала вперёд: всего несколько часов — и всё закончится.

Она вышла на асфальтовую дорогу и пошла по обочине, чувствуя, как с каждой минутой внутри разливается предвкушение. Радость была осязаемой: вот ещё немного — и она вернётся домой, обнимет маму, вдохнёт привычный запах вишни и просто уткнётся в её плечо, стараясь забыть всё это нелепое похищение, как странный, страшный сон.

А если эти придурки захотят ее вернуть — обратиться к своей начальнице, у которой проходила практику — раздуют скандал на всю страну.

Алия не замечала, как улыбается, просто шагая под уклон.

И вдруг, из-за поворота, с хищным рывком вылетел чёрный Maybach — тяжёлый, блестящий, словно зверь, сорвавшийся с цепи, — и едва не снёс её с дороги.

Снова спасло тело, привыкшее к риску и тренировкам: за долю секунды, прежде чем разум успел осознать опасность, она отскочила в сторону, уходя от столкновения.

Ударившись коленями о жёсткий гравий и чувствуя, как по коже тут же разливается жгучая боль, Алия упала, но, не сдержавшись, громко и зло выругалась, позволив отчаянию и ярости прорваться наружу вместе с этим криком.

— Идиот!

Машина тут же затормозила. Девушка села на земле, пытаясь понять насколько сильно пострадала, но к счастью, кроме дыры на колене повреждений больше не было. Платок же слетел на землю, и волосы пышной волной упали на спину.

Прихрамывая, она поднялась и подняла грязную, пыльную тряпку, посмотрев на нее с нескрываемым отвращением и представляя, что сейчас это снова нужно намотать на волосы.

— Сильно ударил? — раздался глубокий голос с характерным акцентом.

Алия вздрогнула, нахмурилась и отступила назад. Хотела ответить от души, но напомнила себе, где находится и только буркнула под нос.

— Все в порядке.

Мужчина, стоявший около машины, уезжать не торопился, осмотрев девушку с ног до головы.

Она быстрым, резким движением набросила на голову потрёпанный платок и впервые за всё время поймала себя на мысли, что эта ткань, которую она ненавидела, всё-таки спасает её — не от позора, а от жадного, слишком внимательного мужского взгляда.

Мужчина усмехнулся уголком губ.

Лия подняла глаза. Высокий, подтянутый, с той же гордой осанкой, что была у многих горцев, но одет не по-деревенски и не по-уличному: никакой спортивной одежды, никаких джинсов, только деловой костюм, и, судя по посадке, явно от Armani.

Да и выглядел он совсем не как типичный дагестанец — черты лица были мягче, ближе к европейским, с правильной линией носа и чёткими скулами, глаза тёмные, но не карие; в полумраке заката она не могла разобрать их цвет, лишь уловила странный блеск, будто они светились изнутри. На лице — не борода, как у большинства мужчин её «родни», а лишь лёгкая, небрежная щетина, подчёркивающая мужественность.

Его взгляд скользнул вниз, задержался на её коленях, где ткань брюк расползлась, обнажив кожу, стёртую в кровь.

— Вот шайтан… — вырвалось у него, негромко, с досадой. — Всё-таки задел… прости, не увидел в темноте. На встречу опаздывал, разогнался.

Говорил он спокойно, сдержанно, без агрессии, и от этого его слова звучали непривычно мягко, чуждо, будто не здесь и не сейчас.

— Могу помочь? — он чуть наклонил голову.

— Нет, не надо, — Лия перевела дыхание, стараясь унять дрожь в голосе. — Извините, я спешу.

— В город? — его голос стал тише.

— Да.

— Одна?

— Не заметно? — она не удержалась от колкости и шагнула вперёд. — Пропустите, пожалуйста.

Но он едва заметно изменил стойку, перекрыв ей дорогу.

— Послушай, — сказал он серьёзно, и всё веселье исчезло из глаз. — Ты одна. В темноте. В порванной одежде. Девочка, ты хоть понимаешь, что с тобой тут могут сделать? Русская?

— Да, — скрипнув зубами ответила она, и в тот же миг ощутила его запах: лёгкий, свежий, спортивный аромат, без тяжёлых восточных пряностей, к которым она успела привыкнуть в доме деда. На коже едва заметно держался запах пота, живой, тёплый, интимный. На секунду ей показалось, что этот запах ближе, чем следовало, и сердце ударилось о рёбра сильнее.

— Меня не бойся, — мужчина тут же чуть отступил назад. — Я не трону. Но за других не ручаюсь. Наш район — спокойный, красавица, но в городе случится может всякое. Туристка?

— Да, — снова кивнула Лия, облизнув губы, — приехала с группой, но отстала да еще и сумку с документами потеряла.... не мой сегодня день.... — она улыбнулась незнакомцу.

— Бывает, — снова усмехнулся он, осторожно коснувшись ее локтя рукой, — поехали, довезу до отеля.

— Мне в полицию нужно, — покачала она головой.

— Ну да... согласен, — мужчина снова улыбнулся, глядя мягко-мягко. И тогда она заметила: глаза у него, форма которых напоминала горца, вовсе не тёмные, как показалось вначале. В сгущающихся сумерках они светились ярко-голубым, чистым цветом, слишком контрастным для лица с восточными чертами. И Лия вдруг осознала, что стоит очень близко от него, ощущая его дыхание.

На улице быстро темнело, и это грозило стать проблемой. Но и садиться в чужую машину она не хотела. Да, говорил он почти чисто на русском, выглядел как европеец, но все ее инстинкты кричали о том, что расслабляться здесь, в этом месте не стоит однозначно.

— Тебе мои документы и права показать, чтобы ты перестала боятся? — улыбнулся он, сверкнув белыми зубами. — Я твоего имени, к слову, тоже не знаю.

— Лия... Лия Астахова, — пробурчала девушка, чувствуя, как болит содранная нога. — Можно попросить ваш телефон? Мне позвонить нужно….

— Конечно, — сразу кивнул незнакомец. — Он в машине, на зарядке. Подожди минуту….

Они уже почти подошли к автомобилю, когда из-за поворота, со стороны города, показалась ещё одна машина — чёрный внедорожник, блеснувший фарами в сгущающихся сумерках. Он резко затормозил рядом, и из салона один за другим вышли трое молодых мужчин, тоже в дорогих костюмах, каждый двигался уверенно, с той особой сдержанной силой, которая сразу выдавала людей, привыкших к подчинению и власти.

— Ахмат Гаджиевич, всё в порядке? — спросил один из них, поглядывая сначала на незнакомца, а потом, украдкой, на Лию.

— Охрана, — улыбнулся мужчина, легко, по-дружески бросив пояснение Лие, — что-то ты, Мурад, не слишком торопился.

— Виноват, Ахмат Гаджиевич, — коротко кивнул тот, вновь скользнув взглядом по девушке.

— Халид, — обернулся мужчина к другому, — садись за руль. Лия, видишь, — он снова посмотрел на неё своими пронзительными глазами, — даже гонять никто не будет, просто отвезём тебя туда, куда скажешь.

И вот только теперь Лие по-настоящему стало страшно. Четверо мужчин, все взрослые, сильные, уверенные, и она одна, да ещё и со слегка повреждённой ногой, которая предательски напоминала о падении.

— Нет… спасибо. — Она сглотнула и попыталась придать голосу твёрдости, хотя внутри всё уже дрожало. — Я только позвоню… и за мной приедут. — Ложь срывалась слишком быстро, слишком отчаянно. — Спасибо за беспокойство, но всё в порядке.

Ахмат прищурил глаза, и в этом прищуре не было ни насмешки, ни злости, только хищное, спокойное внимание хищника, который точно знает: добыча всё равно не уйдёт.

А в следующее мгновение он внезапно перехватил её за талию — легко, небрежно, словно она ничего не весила. Лия взвизгнула и забилась в его руках, но его хватка была железной.

— Ты птичка высокого полёта, Алият, — произнёс он негромко, на ухо, и от его дыхания по коже пробежал холодный озноб — горячие губы почти задели кожу. — Наслышан… наслышан… и ведь из-под носа псов старого Алиева сбежала. Упорхнула, соколенок.

Лия на секунду замерла, а потом забилась с удвоенной силой, пытаясь оттолкнуть мужчину. Но он только рассмеялся над ее попытками.

Легко донес до машины и посадил на заднее сидение. Она пыталась вырваться — бесполезно.

Сам Ахмат сел рядом, захлопнул двери и одним уверенным движением снова притянул её к себе, обняв за талию и прижав к боку.

— Тише, птичка, тише, — его голос был мягким, убаюкивающим, от чего становилось ещё страшнее. — Красивая… не солгали…

— Пусти…. — Лия толкнула его в грудь — бесполезно, словно на каменную стену налетела. А он только засмеялся.

— Алият, — коснулся губами уха, чуть прикусив мочку, — ты проиграла. Я тебя сразу узнал, хоть и не ожидал встретить на дороге. Удивила, соколица. Теперь у тебя два пути, либо замуж за меня, либо…. Старик Ахмат и твой дядя Саидмурад пощады не дадут.

— Совсем охренел? — Лия снова ударила его в грудь. — Придурок ненормальный.

— Алия! — он рыкнул и внезапно прижал ее к сидению. — Хочешь быть современной бабой? Так я тебя сейчас по-современному и оттрахаю прямо здесь? Хочешь?

Её затрясло. Лия почувствовала, что оказалась зажатой между жёсткой спинкой сиденья и его тяжёлым телом; не могла пошевелить ни рукой, ни ногой — Ахмат держал так крепко, будто стальные обручи сомкнулись вокруг неё. Запах его кожи и духов ударил в нос, тёплый, слишком близкий, от которого становилось невыносимо тесно. Сердце грохотало, дыхание сбилось, и в горле поднималась паника, как волна, угрожая захлестнуть её целиком.

— Успокойся, — голос его стал мягче, вкрадчивым. Кончиками пальцев он скользнул по её лицу, чуть приподнял край платка и освободил прядь серебристых волос, ласково пропуская её сквозь пальцы. — Не трону. Сейчас приедем к твоему деду, и я, как положено, попрошу твоей руки. Всё по правилам — не будет ни позора, ни урона чести. Поверь, девочка, я умею быть добрым…

Лия зажмурила глаза, чтобы спрятать подступившие слёзы. Мир вокруг будто растворился в этом запахе — его кожи, лёгких духов, тёплого дыхания рядом с её щекой. Сердце колотилось в груди так, что казалось, он тоже должен это слышать. Она ощутила, как железная хватка постепенно ослабевает, его руки уже не сжимают, а словно обнимают, удерживая её прижатой к своему боку. Но это не было свободой. Напротив, в этом прикосновении чувствовалась какая-то властная нежность, от которой по коже побежали мурашки.

Он что-то сказал на своем языке водителю, и они тронулись.

Лия запретила себе плакать, вцепившись ногтями в руку, раздирая ладонь в кровь.

Ахмат продолжал ласково играть светлыми прядями.

Подвал был влажным и холодным. Лежа на каменном полу, Лия прислушивалась к ночным звукам на улице и собственной боли во всем избитом теле. А тело горело. Горело адским племенем там, где жесткий ремень оставил свои следы. Как росчерки пера на бумаге. Ноги, спина, задница.

Били молча, как положено, — без лишних слов и вспышек, словно исполняя наказ, в котором не было места ни жалости, ни ярости. Двое держали её руки и ноги, лишая всякой возможности вырваться, а Саид снова и снова замахивался ремнём. От первого удара Алия взвизгнула, от второго — завыла, а на десятом рыдала уже навзрыд, захлёбываясь всхлипами, позабыв о гордости, о своём бунте, о горькой обиде.

Старик Ахмат стоял неподвижно, как высеченный из скалы, считая удары с холодной методичностью: один, второй, десятый, тридцатый. Его глаза, застывшие и тёмные, не дрогнули ни разу. Это безмолвное одобрение пугало Лию сильнее звериной ненависти Саида и похотливого блеска в глазах Адама. В лице старика она не видела ни сомнения, ни тени сожаления. Для него происходящее было не жестокостью, а исполнением давнего, глухого закона рода, адата, изуродованного предрассудками: наказать — значит сохранить честь, усмирить непокорную — значит защитить семью от позора.

На сороковом взмахе ремня сознание Лии оборвалось. Когда она пришла в себя, тишина давила ещё сильнее: вокруг никого, только холодный мрачный подвал с толстыми стенами, которые будто впитали её крики.

Магомедов привез ее домой, так и прижимая к себе всю дорогу. Лишнего не позволял, но держал крепко. Лишь совсем не далеко от дома, осторожно коснулся пальцами щеки, почти нежно провел ладонью по лицу. Наклонился близко-близко — девушка почувствовала его дыхание на губах, и прошептал: «Не бойся. Накажут, но убить не позволю». А когда заехали на территорию особняка — вышел из машины и приказал выйти ей.

Дед ждал их у входа в дом — непроницаемый, каменный, как горы, окружавшие город. Ни слова не сказал беглянке, приветствуя дорогого гостя. Тетка Патимат схватила за локоть и притащила в этот подвал. Один из братьев сопровождал их, на случай если Лия снова решит показать характер.

Несколько часов Лия провела в гнетущей тишине и холоде, прислушиваясь к едва слышным звукам снаружи. Тонкая ткань рубашки и порванных брюк не спасала от сырой прохлады, пробиравшей до костей. Сначала она ругалась вполголоса, сжимала кулаки и мерила шагами тесное пространство, в отчаянии прокручивая в голове планы нового побега. Но вскоре усталость победила: силы иссякли, и она опустилась в угол, где валялся старый, прогнивший матрас. Тело искало тепла, хоть малейшей защиты от пронизывающего холода.

И внезапно страшная мысль окатила точно ледяной водой — зачем здесь матрас? И почему на нем темные, странные пятна?

Вскочила на ноги и быстро пересела в другой угол, положив голову на колени.

А потом пришли ее палачи.

Они молчали. Они окружили ее полукругом, схватили за руки и ноги, зажали рот тяжелой рукой. Лия пыталась вырваться, когда первый удар враз заставил ее понять серьезность положения.

Девушка перевернулась на бок и застонала от боли, ощущая как остатки одежды прилипли к израненной коже, которая натянулась, саднила, воспалилась. Снова застонала — громче, а потом заплакала.

— Мама… Мамочка… — вырвалось у неё, как у ребёнка, потерянного в горах, когда вечер застал его одного среди теней. Голос дрогнул, сливаясь с рыданиями, и Лия вся сжалась, превратившись в ту маленькую девочку, что когда-то пряталась у материнского плеча от грозы. Она звала мать, которая и не подозревала, где сейчас её дитя, в какой тьме и среди каких людей. От этой мысли в груди словно прорвалась плотина, и Лия разревелась ещё сильнее, без остатка, в истерике, что сотрясала каждую клетку.

Всю браваду, весь вызов, что ещё теплился в ней, смыло отчаяние. Лишь сейчас она ясно, до боли в сердце, поняла: выхода почти нет. Её судьба, как птица в силках, билась в тёмных стенах подвала. И от этого понимания слёзы становились всё горше, всё беспомощнее, словно сама душа рвалась наружу. Она плакала уже не только от боли, но и от того, что её жизнь, её мечты, её свобода — всё, чем она жила, воспринимая как само собой разумеющееся, — исчезли. И никогда, никогда уже не вернутся.

Она умрет, погибнет в этом холодном и пустом подвале, в котором так же страдали и другие пленницы этого уродливого, не имеющего ничего общего с традиционной религией, фанатизма.

Закричала из последних сил, стуча кулаками в холодную землю пола, а боль израненного тела резала так же сильно как и та, что рвала на части душу. Хотелось умереть, упорхнуть из ловушки, снова ощутить ветер на лице и ласковые лучи солнца, а не лежать в ледяной пустоте.

Вскоре всхлипы затихли — Алия чувствовала, как ускользает сознание из сломанного тела. Земля шаталась и кружилась — она закрыла глаза, но ощущение только усилилось. Даже боль отступила, разве что пить хотелось невероятно, но даже воды ей не оставили.

Тогда она подтянула к груди колени, свернулась калачиком, как дитя в утробе, и затихла, позволяя крови и слезам высохнуть на воспалённой коже. И в этой неподвижности было что-то последнее, словно тихое прощание с собой и миром, который навсегда остался по ту сторону холодных стен.

То впадала в забытье, то приходила в себя, то снова плакала, то просто лежала, стараясь отвлечься от тяжелых мыслей, что проносились в голове нестройными, рваными обрывками. Вспоминался то папа — с его теплыми глазами и сильными руками, то мама, с ее нежным спокойствием и любовью — и тогда слезы снова текли сами собой. То вдруг всплывали те сообщения в СМИ которые она читала, работая в «Доме Надежды» — и от этого ей становилось так страшно, что она невольно начинала звать мать, всхлипывая как ребенок. Потому что то, что она читала как триллер, как страшную, но далекую историю, встало перед ней новой реальностью.

Губы пересохли и потрескались, от запекшейся крови, было больно шевелиться. Лия вдруг с ужасом осознала, что хочет в туалет, но здесь, в этом месте — нет ни ведра, ни ямки.

Держалась сколько могла, а потом, плача от боли и унижения, ушла в самый дальний угол.

Время потеряло всякий смысл. Иногда казалось, что прошли часы, иногда — всего несколько минут. Иногда организм жалел её, и она проваливалась в короткий, вязкий, словно обморок, сон, из которого возвращалась, не понимая, где находится. Болело всё: тело, кожа, обожжённая ударами, желудок, сведённый судорогой. Лия почти перестала двигаться, чтобы сохранить тепло и силы. Слёзы высохли, осталась только пустая, черная стена перед глазами — и гулкая мысль, бившаяся в голове всё чаще и чаще: пить… пить… пить…

Внезапно губ коснулась влажная тряпка, вырвавшая Лию из очередного кошмара. Она жадно припала к источнику воды, всасывая до последней капли все, что могла высосать.

— Тише…. — услышала испуганный шёпот, а потом ощутила во рту воду, много воды.

Пила жадно, едва не захлебываясь, и казалось, вода испаряется не доходя до желудка. Никогда еще простая вода не казалась ей такой желанной.

С трудом открыла воспаленные от слез глаза и увидела над собой испуганной личико Заремы — похожее на мордочку котенка — темные глаза поблескивали в тусклом свете.

Зарема испуганно приложила палец к губам, веля молчать.

А потом быстро, очень быстро достала из-под рубашки два почищенных вареных яйца, сунула в руку Лии.

— Ешь быстрее, — шепотом приказала она.

Лия не заставила себя просить дважды, хотя после первого ей стало немного плохо — слишком быстро съела. Выпила еще воды и доела второе.

Зарема стремительно поднялась на ноги.

— Тише, Алият. Ночью приду…. Только тише….

Испуганной молнией девушка метнулась к дверям и пропала, точно и не было — Лия устало закрыла глаза.

Зарема не обманула — пришла через несколько часов, принеся на этот раз половинку чуду с мясом. Помятую, холодную, но еду — Лие было не до капризов.

Когда она принимала лепешку от сестры — руки ее дрожали от слабости, а все тело ломило в лихорадке. Пить на этот раз хотелось значительно сильнее, чем есть — это был плохой, очень плохой сигнал. К ранам на бедрах и пояснице она боялась даже прикоснуться.

— Они…. меня убьют? — стуча зубами от озноба, спросила Лия напрямик.

Девушка только отрицательно покачала головой.

— Если бы хотели, уже убили бы, — тихо ответила, едва слышно. — Увезли бы в горы — никто не нашел. У нас такое…. Случается, Алият.

Лия верила. Теперь — верила.

— Зачем….

— Ты Магомедову понравилась, второй женой тебя хочет…. — ответила Зарема, ее щеки чуть покраснели. — Я подслушала маму и папу — только это тебя спасло, Лия…. И лицо тебе не повредили… До свадьбы еще месяц — Магомедов снова в Эмираты уедет, а когда вернется — сразу тебя заберет.

Лия безвольно закрыла глаза, не в силах доесть лепешку. Рука с остатками еды упала на колени.

— Это он приказал тебя не трогать, — так же тихо продолжила Зарема и всхлипнула. — Алият, спасибо тебе….

— За что? — безразлично спросила девушка.

— Если бы не ты, ему бы отдали меня… Но он уже знал, когда в наш дом ехал, уже слышал о тебе — кто-то из наших язык распустил. И сразу дал понять и своей матери, и нашим деду с отцом, что именно тебя видит второй женой.

Лия то ли всхлипнула, то ли засмеялась, чувствуя как подкатывает к горлу тошнота.

— Откупились мной, значит…. — прошептала она, снова закрывая глаза. — Плохо вам будет, если сдохну в этом подвале…

— Нет… — покачала головой Зарема и в ее голове сквозило горькое знание, — не умрешь. Не позволят…. Здесь не убивают, Алият, здесь только наказывают.

Лия чувствовала, как тело начинает трясти не просто в ознобе — в лихорадке.

— Помоги мне…. — прошептала она, хватая сестру за руку. — Помоги мне бежать….

— Нет! — Зарема вскочила на ноги, отшатываясь от сестры. — Нельзя. Что ты…. Если снова попытаешься — тебя убьют.

— Тогда…. — Лия тяжело дышала, — хоть позвони… у тебя же есть телефон… позвони сама. Номер я скажу. Маме моей сообщи, где я…

— Нет, Алият, нет, — крутила головой Зарема, — ты не понимаешь…. Телефон у меня есть, но его постоянно проверяют, и доступ в интернет ограничен….

Лия ощутила, как снова покатились слезы по грязным щекам, оставляя на них разводы.

— Да что вы за люди такие…. — прошептала она, утыкаясь лицом в колени, — Зарема, неужели тебе такая жизнь нравится? Неужели…. Да, как так жить-то можно?

Зарема, тяжело дыша, едва и сама сдерживая слезы стояла рядом. Она медленно опустилась на колени перед девушкой и задела ту за плечо.

— Четыре месяца назад моя подруга, Луиза, бежала…. — она снова села рядом, голосок был тихим-тихим, едва различимым даже в тишине подвала. — Ее нашли в Питере, в одном из шелтеров*…. Она там два месяца прожила, Алият. А ее все равно нашли. Обвинили в краже, объявили в розыск и нашли там. И увезли обратно. И я ее больше не видела. А мои мама и папа теперь за мной и Аминат следят в два раза сильнее. А уж после твоего побега…. Мама сегодня трижды телефон смотрела. А у Аминат вообще забрала за то, что та деду зонт не принесла — на улице дождик….

Лия от усталости и слабости опустила голову на хрупкое плечико сестры.

— Они знают, что ты ко мне пришла?

— Нет…. — снова прошептала та. — Если б знали — побили бы…. Я тихонько, почти все спят. Я тихо хожу….

Обе надолго замолчали. Лия снова чувствовала слабость, так и не доела лепешку.

— Завтра тебя выпустят… — Зарема поднялась на ноги. — Но….

— Я все равно сбегу… — упрямо прошептала Лия.

— Нет…. Тебя увезут…. В село увезут…. Дед сказал — джина изгонять надо. Это он тебя смущает. И адаты учить там будешь. Ислам примешь…

С этими словами она грустно покачала головой и пошла к выходу. Не пошла — поплыла, в который раз Лия отметила невероятную грацию сестры.

— Зарема…. — позвала едва слышно, умоляя, — пожалуйста…. Маме сообщи…

Зарема, чуть повернув голову, замерла, а через секунду лишь покачала головой. Обреченно и отрицательно.

* Шелтер (от англ. shelter — приют, убежище) — временное убежище для людей, попавших в сложную жизненную ситуацию. В контектсе книги квартира, где скрывалась сбежавшая от домашнего насилия девушка. Такие квартиры как правило предоставляются негосударственными НКО или волонтерами.

Дорогу в горы Лия не запомнила, помнила только запах бензина и приторной ванили в салоне дорогого внедорожника, помнила шорох шин по гравию, тихий разговор на незнакомом ей языке. Помнила лихорадку, в которой сотрясалось больное, избитое тело.

Иногда машина резко поворачивала, и мир подрагивал вместе с ней — то тьма, то вспышка солнечного света за закрытыми веками. Она помнила, как кто-то приложил к её горячему лбу влажную тряпку — запах ткани был чистый, с привкусом родниковой воды и железа. Потом кто-то, кажется, один из братьев, осторожно поднял её на руки и вынес наружу. Лия не открывала глаз, ощущая мир только через звуки и запахи: жужжание цикад, сухое потрескивание травы под ногами, горький аромат полыни и горячий, густой воздух гор.

Голова болела нестерпимо, и тело казалось чужим, будто каждую кость перетёрли песком. Её внесли в помещение — воздух там был прохладный, тянуло молоком, ладаном и чем-то старым, давно забытым. Лию уложили на что-то мягкое — может, на старый диван или толстые подушки. Она старалась не двигаться, чтобы не выдать себя.

— Как бы не померла, — по-русски буркнул Рамазан, утирая пот со лба.

— Бабка выходит, — отозвался Адам. Он осторожно задел щеку девушки, горячую от лихорадки.

— Русская дрянь, — вопреки словам, интонация была ласковая, но Лия, делая вид что без сознания, едва не содрогнулась.

— Руки убери, — приказал Рамазан, — слышал, что Ахмат сказал? Если девчонка серьезно пострадает, семья долг годами отдавать будет.

— Вон пошли оба, — в комнату вошла женщина, судя по голосу — старуха. — Натворили дел, а мне теперь расхлебывать! Аминат сказала, вы дочь Рустама привезли?

— Да, апа, — отозвался кто-то из братьев. — Вот….

Женщина подошла к девушке и бросила быстрый беглый взгляд. На несколько секунд ее сердце сжалось от жалости при виде кровавых полос на нежной коже, но она тут же поджала губы.

— Отец говорит, джинов в ней много, — заметил Адам. — До свадьбы изгнать надо….

— Сначала ее до свадьбы в нормальный вид привести надо, — отрезала старуха. — Езжайте домой, мы тут сами управимся.

Она говорила твёрдо, не повышая голоса, но так, что мужчины послушно замолчали. Пару мгновений они переминались с ноги на ногу, потом, буркнув что-то под нос, вышли, прикрыв за собой дверь. В доме стало тише; слышно было только, как за стенами по крыше ползёт вечерний ветер.

Женщина медленно опустилась рядом с Лией на колени. Её руки, сухие, но уверенные, двигались быстро и бережно. Она сняла с девушки рваную, грязную одежду — ткань прилипла к телу, и Лия невольно застонала, когда отдиралась засохшая кровь. От холода по телу пробежала дрожь, зубы сами начали выбивать глухую дробь.

— Потерпи, дитя, — пробормотала старуха, доставая таз с водой.

Она омыла раны, шепча под нос старые молитвы, от которых тянуло древностью и покоем. Вода была прохладная, пахла мятой и чистотой. Старуха осторожно вытирала кожу тряпицей, боялась причинить боль, и чем дольше молчала, тем явственнее в её движениях проступало сострадание.

Потом она достала из сундука толстое, мягкое одеяло, завернула в него Лию, словно ребёнка, и с трудом поднялась, тяжело опираясь на колено.

— Аллах всё видит, — тихо сказала она, больше себе, чем девушке. — Не ты первая, не ты последняя…

Лия не отвечала, продолжая лежать с закрытыми глазами. Только зубы стиснула, борясь со слезами.

— Долг каждой женщины — повиноваться мужчине, дитя, — сказала она, не поднимая головы, голосом уставшим, но уверенным. — Так повелели обычаи и традиции…

Её слова звучали как песня — старая, заученная, с бесконечно повторяющимися куплетами. Она говорила их не убеждая, а будто вспоминая, как сама когда-то учила их наизусть.

— Наказание отца — это благо для ребёнка, хоть и боль, — продолжала она монотонно, и в её голосе не было ни злобы, ни сочувствия — только холодная вера в порядок вещей.

Девушка глаз так и не открыла, позволяя себе не слушать бурчание старухи, а провалиться в черную бездну беспамятства.

Надежда вышла из здания РОВД и без сил опустилась на скамью.

— Ну что, тетя Надя? — Кристина тут же подбежала к женщине, откидывая назад свои длинные темные волосы. — Что сказали?

Светловолосая женщина с болью посмотрела на девушку.

— Ничего, — упало между ними.

Кристина опустилась рядом, ощущая, как к горлу подкатывает болезненный ком.

Надежда же тупо уставилась на свои руки, вспоминая, как холодно смотрел на нее следователь, ведущий дело о пропаже Алии. Дочери, которая пропала десять дней назад.

Тревогу Надя забила уже вечером, когда Лия не вернулась из университета. Это не было похоже на девушку, она всегда предупреждала мать, если уходила гулять или задерживалась. Паника начала нарастать, когда телефон Лии оказался вне зоны доступа сети.

Надежда стала звонить друзьям дочери, и с каждым новым звонком ее ужас рос как снежный ком. А когда Кристина, полным тревоги голосом, сказала, что днем ее разыскивали кавказцы, Надежда ощутила как задрожали руки, как внутри у нее точно все заледенело. Во что ввязалась ее красавица-дочь? Кому перешла дорогу?

Она не дождалась утра. Схватила куртку, паспорт, побежала в отделение — серый дом с облупившимися стенами, где пахло пылью, кофе и безразличием. Дежурный — молодой парень с потухшими глазами — принял заявление нехотя, с ленцой, прикрывая зевок рукой. Спросил: «Возраст, приметы, когда видели в последний раз?» — и кивнул, не записывая половину сказанного.

— Ищите, — сказала она тогда, почти умоляя. — Это моя дочь… моя единственная.

Он пожал плечами:

— Может, с парнем где, — пробормотал, — нагуляется — вернётся.

Лия не вернулась.

Ни на следующий день, ни через день.

Город продолжал жить своей жизнью — томной, душной, вязкой, как всегда в начале волгоградского лета, когда асфальт начинает пахнуть горячим маслом, а ветер с Волги несёт пыль и сухое тепло. Люди спешили на работу, дети ели мороженое у фонтана, где-то звучала музыка, а для Надежды всё вокруг превратилось в гулкий, чужой сон. В нём не было звуков, только одно — тишина, где вместо дыхания слышалось отчаянное биение сердца.

Кристина подняла на уши весь факультет, поисковые отряды из «Лиза Алерт» прочёсывали дороги — от университета до остановки, от остановки до ближайших дворов, заглядывали в мусорные контейнеры, в подземные переходы, в заросли у дороги. И всюду — пустота. Воздух стоял неподвижный, жаркий, как стекло, и эта пустота становилась не просто фактом, а живым существом — равнодушным, непоколебимым.

Надежда жила на автопилоте, спала урывками, не чувствуя вкуса еды и запахов. Всё, что у неё осталось, — это ужас. Ужас матери, у которой забрали дочь, и бесконечная боль, от которой хотелось не дышать.

— Тётя Надя, — голос Кристины дрожал, звенел, как тонкая струна. — А камеры? Их проверили? Говорили с охраной в корпусе?

Надежда прикрыла глаза, чувствуя, как в груди гулко и неровно бьётся сердце, будто пытается вырваться наружу.

— Ваш охранник подтвердил, — произнесла она тихо, сипло, — что Лию действительно искали кавказцы. Но ни примет, ни подробностей не помнит. Ничего не помнит, понимаешь?

Кристина побледнела.

— А камеры?

— А камеры… — Надежда подняла взгляд, и в серых глазах вспыхнуло что-то хищное, обожжённое. — Не работали, понимаешь ли. В тот день. Совпадение.

Ей хотелось кричать. Орать, ломать мебель, бить кулаками по стене, выбивать окна — так, чтобы услышали все, кто делал вид, что не слышит. Но в груди был только глухой, вязкий ком ярости, который не давал выдохнуть. Следователь, сидящий за столом с чашкой остывшего кофе, смотрел на неё холодно, отстранённо — как на статистику. И всё в его лице, во взгляде, в усталом тоне говорило: камеры, скорее всего, никогда и не работали. А может, что ещё страшнее — работали, но записи уже исчезли.

Кристина прикрыла рот ладонью, словно боялась вслух сказать то, что подумала:

— Может… их… изъяли?

Надя вздрогнула всем телом и посмотрела на девушку.

— Тетя Надя, — Крис облизала губы, — но если это так…. То….

От этой мысли в груди Надежды похолодело.

— Крис, Лия говорила тебе, она когда работала в «Доме Надежды», никому дорогу не переходила с Кавказа?

— Нет…. Ничего такого, тетя Надя, — покачала головой девушка. — Меня следователь тоже спрашивал об этом, но… как-то вскользь, словно они там не верят в эту историю с кавказцами. Понимаете? А мне вот странно это. То есть девушку разыскивают незнакомые мужики, есть свидетели, а полиция упирает на то, что она или сбежала или…. Ну то есть….

— Я поняла, Крис, — глухо ответила Надежда и медленно поднялась со скамьи. Мир вокруг словно размывался — всё казалось неестественно ярким: запах нагретого асфальта, шум редких машин, детский смех из двора. Всё это раздражало своей жизнью, своей нормальностью.

— Тетя Надя, Лия говорила, что ее папа, ваш муж…. Он дагестанец…. Вы говорили об этом в полиции?

— Конечно говорила! Я первым делом эту версию озвучила, но….

— Они как будто вообще эту тематику стороной обходят, так? — прищурилась Кристина, всматриваясь в лицо Надежды. — Тема-то опасная и сложная. Знают что-то и… молчат. Это же Кавказ! Табу, мать перемать! Никто не хочет связываться. Боятся. Одни — потому что не дай бог, клан заденешь, потом самому не жить. Другие — потому что сверху прилетит: «Не разжигайте, не трогайте межнационалку». Им проще сделать вид, что ничего нет, что Лийка сама ушла. Так спокойнее, безопаснее, отчёт чище.

— Молчат, — кивнула Надежда, судорожно соображая, что можно еще сделать.

Кристина тоже молчала.

— Слушайте… вы со Светланой Анатольевной разговаривали? — прервала тяжёлое молчание Кристина. — Это руководительница центра «Дом надежды».

— Нет…. — покачала головой Надя. — То есть, она, наверное, знает, что Лия пропала, но на связь со мной не выходила…

— Она помогает женщинам, которые бегут от домашнего насилия…. Может она… ну в курсе. Я так понимаю, полиция, может и опрашивала ее, но…. Поехали, — Кристина тоже рывком поднялась на ноги. — Если полиция работать не хочет….

Надежда молча кивнула, понимая, что готова душу продать, только бы найти свою дочь. Бросила последний взгляд на отделение полиции и сжала зубы — эти ей точно помогать не станут.

Здание центра помощи женщинам располагалось на самой окраине города — там, где заканчивался асфальт и начинались пустыри, заросшие бурьяном и молодыми тополями. Старый двухэтажный дом из жёлтого кирпича, с облупившейся штукатуркой и ржавыми перилами у входа, выглядел скорее как заброшенное общежитие, чем как место, где спасают людей.

Невысокая, симпатичная женщина лет 40 ожидала на пороге. Короткие волосы, умные темные глаза, подведенные черной тушью. Увидев выходящих из такси гостей, она отбросила сигарету в урну, стоящую рядом со входом и поспешила на встречу.

— Надежда Ивановна, — протянула руку Наде и крепко пожала, — пойдемте. Не будем говорить на улице.

Она провела женщин внутрь, где, вопреки внешней ветхости, было довольно уютно. Узкий коридор с побелёнными стенами пах чистотой и мятой, где-то слышалось тиканье старых настенных часов. На стенах висели детские рисунки — домики, солнце, женщины с длинными ресницами, держащие детей за руки. Возле двери стоял стол с вазой полевых цветов, а в дальнем конце коридора светилось окно, через которое пробивался мягкий солнечный свет.

В коридор на звук шагов вышла молодая девушка в джинсах и свитере, бросив любопытный и сочувствующей взгляд на Надежду, и тут же снова скрылась в одной из комнат. Откуда-то раздался тихий детский смех.

Светлана завела женщин в свой кабинет и жестом указала на удобные кресла. Сама села напротив них, но не за свой стол, а в такое же кресло.

— Девы, у нас тут все просто, — точно извиняясь, заметила она. — Сейчас чай принесут. Может кофе?

Надежда отрицательно покачала головой, ей точно сейчас ничего в горло не лезло. Кристина молча кивнула.

— Лия… — начала Светлана, — мне жаль, Надежда Ивановна. Это…. Простите, слов у меня нет…. Я хотела вам позвонить, но… не думаю, что вам мои слова нужны….

— Вы правы, — глухо отозвалась Надежда. — Мне не слова нужны.

— Что в полиции говорят? — спросила Светлана, щёлкнув зажигалкой. Пламя на секунду высветило морщинки у глаз и жёсткую линию губ.

— Ничего! — резко, срываясь, выкрикнула Кристина, пока Надежда собиралась с ответом. — Светлана Анатольевна, они считают, что Лийка сбежала. Сами придумали, сами поверили!

— Сказочные долбо...бы, — резюмировала женщина, резко выдыхая дым в сторону открытого окна. — Простите, конечно, но по-другому не скажешь, — добавила уже тише, сдержанно, словно боялась сорваться сильнее.

Комната наполнилась запахом табака, тяжёлым, приторным, как сама усталость, накопившаяся в этих стенах. За окном тянуло жарой, солнце отражалось от окон старых домов, и воздух дрожал в мареве пыли.

— Они вас опрашивали? — спросила Надежда после короткой паузы. Голос её звучал сдавленно, каждое слово давалось с усилием.

— По телефону, — фыркнула Светлана, стряхивая пепел в пепельницу. — Вопросы — как по бумажке. «Не было ли конфликтов на работе?», «Не замечали ли странного поведения?» А я им прямо сказала — мы тут, мол, не в настольные игры играем. У нас тут каждый день какой-нибудь дятел прибегает, орёт, права качает. Девки-то к нам не от хорошей жизни приходят, а эти потом бегают, угрожают. Им бы, бл…., самим поработать хоть день — быстро бы поняли, где опасность.

— Лия могла… кого-то серьёзного разозлить? — осторожно спросила Надежда, глядя в глаза женщине.

— Нет… вы что. Она ж девчонка совсем зеленая. Я ее на юридические заключения посадила. Она даже не принимала граждан. Я только документы ей приносила, а она материалы для меня готовила. Вообще ни с кем не зацеплялась. Я-то пока с головой дружу.

— А… — Надежда колебалась, подбирая слова, — не было в последнее время у вас… неприятностей с женщинами или девушками с Кавказа? Ну… из кавказских республик?

Светлана молча прикурила новую сигарету, глубоко затянулась, выпуская тонкую струйку дыма к потолку. Её тёмные глаза чуть прищурились, лицо стало настороженным, будто она пытается вспомнить или взвесить, стоит ли говорить всё, что думает.

— Нет, — протянула она после короткой паузы, внимательно глядя на Надежду. — Не было. Ни жалоб, ни звонков, ни конфликтов. — Она медленно выдохнула дым, постукивая ногтем по фильтру. — Следак у меня, кстати, то же самое спрашивал. Один в один. Это как-то связано с пропажей Лии?

Надежда не успела ответить — Кристина заговорила первой, быстро, будто боялась, что собеседница сейчас передумает слушать.

— В день, когда она пропала, — сказала она, — у университета два кавказца о ней спрашивали. Фотографию показывали охраннику на входе. Сказали, вроде как знакомая им нужна.

— Вот это поворот… — протянула Светлана, в голосе её прозвучало не удивление, а хрипловатое раздражение.

Она поднялась, прошлась по комнате, стряхивая пепел прямо в пустую кружку, и тихо пробормотала:

— А камеры, дайте угадаю, в тот день не работали?

— Не работали, — подтвердила Надежда.

— Ну конечно… — фыркнула Светлана, усмехнувшись безрадостно. — И охранник, небось, «ничего не видел, ничего не помнит»? И камеры на улице, до остановки, тоже — чудесным образом — «ничего не показали», да?

Кристина и Надежда переглянулись. Сердце Надежды забилось сильнее.

Светлана погасила окурок и тут же закурила по-новой.

— Так, бабы, у нас девчонок последний год с Кавказа не было ни одной — это я вам на Библии поклянусь если что. Но вот…. узнаваемый стиль. Надя, можно на ты, сама-то что думаешь? У дочери твоей имя-то говорящее.

Надежда закрыла рот рукой.

— Ее в честь матери мужа назвали мы, — наконец, ответила она. — Он у меня с Дагестана. Познакомились студентами, но тогда все… проще было, сами понимаете. Познакомились, влюбились. Родня его, конечно, против была, ему там вроде даже девушку сговорили, но Рустам…. Он сильным был. Отсек все связи, только с матерью общался, пока та не умерла. Лию в её честь назвали, последнюю букву убрали только, чтоб разница была: Алия, а не Алият, — продолжила она, глядя куда-то в сторону, в одну точку. — Только мы никогда не называли её полным именем. Для всех — просто Лия. И с той роднёй мы не общались вообще. Ни разу. Понимаешь? Ни разу. Они даже на его похороны не приехали. Может, и не знают, что он умер. Он ведь и имя поменял, и фамилию мою взял. Хотел, чтобы нас ничто больше не связывало.

Она перевела дыхание, голос дрогнул:

— Господи… да они Лию в глаза никогда не видели… вообще никогда.

Повисла тишина. За окном гудела Волгоградская жара, где-то за стеной шумел вентилятор, щёлкнула дверца шкафа.

— Никогда…. — протянула Светлана, после того, как уже знакомая девушка занесла поднос с чаем, кофе и маленькими пирожками. — Но других зацепок нет. Ни одной….

— Да ладно, — фыркнула Надежда поднимаясь и взъерошив свои короткие светлые волосы, которые за последние десять дней из пепельных стали белыми. — Похищать…. Зачем?

— Надь, сядь, — приказала Светлана негромко. — Ты себе этот регион представляешь? Хоть раз там была?

Женщина отрицательно покачала головой и не в силах сидеть подошла к окну.

Светлана затушила сигарету, сделала глоток остывшего кофе и, чуть помедлив, заговорила спокойно, будто объясняла очевидное:

— Это сложный регион, Надь. Спорный, контрастный. Там удивительным образом уживаются две реальности. С одной стороны — светская жизнь, современные города, девушки с айфонами и учёбой за границей. С другой — веками живущее рядом с этим общество, закрытое, традиционное, живущее по адатам, по чести рода. Там человек — не сам по себе, он всегда часть семьи, тейпа, деревни.

Она говорила ровно, сдержанно, но в её голосе чувствовался холодный опыт, накопленный за годы работы с подобными историями.

— Там доброта и гостеприимство идут рука об руку с жестокостью. Там за семью и за женщину жизнь отдают — но и требуют того же. Иногда слишком буквально. Если кто-то решил, что девочка «сбилась с пути», — то вернуть её могут любой ценой. Помнишь, как полыхал в 90-тые? Только-только его загасили, дали почти автономию, лишь бы дальнейшей войны избежать. А сейчас….

Она вздохнула и потерла лицо.

— У меня в работе только одна девочка оттуда была, — продолжила Светлана после короткой паузы. — Её потом в Москву отправили, через знакомых. Да и то — хлебнули говна, как говорится. До сих пор шифруется, боится в соцсетях показываться. Полиция у нас за такие дела берётся крайне неохотно — ты представляешь, какие это риски? Следак что, поедет сам в Махачкалу — допрашивать твоих родственничков? Да кто ему даст такие полномочия? А там, у каждого второго свой брат, сват, сосед в органах. Клановость — не выдумка, Надь, это основа жизни.

Она замолчала, подалась вперёд, глядя на Надежду почти с жалостью.

— Ты — чужая. Ты для них никто. А вот Алия… — Светлана чуть повысила голос, с горечью, — их кровь, понимаешь? Пусть и через одно колено, пусть ты для них — «чужая русская», но она для них — своя. Да и девчонка твоя — красотка, таких днём с огнём не сыщешь. Увидели фото — и, может, кто-то там, наверху, решил, что судьбу за неё уже выбрали.

Надежда стояла у окна, не шевелясь. В висках гулко билось сердце, а из-под ног будто ускользала земля. Кристина вжалась в кресло, едва дыша. Она, выпускница юридического факультета, без пяти минут юрист вдруг увидела изнанку своей работы — грязное, черное нутро, о котором предпочитают молчать, боятся даже говорить. Смотреть на мать подруги сил не было, слова застряли в горле черной болью. Она вдруг вспомнила Лийку, как та смеялась после соревнований: гордая, веселая, свободная. Красивая.

Похищенная.

— Сейчас чужих девушек не похищают, — хрипло продолжила Светлана. — Раньше…. Ну да, бывало. И русских девочек умыкали. Теперь — нет. Но Алия — не чужая. По адатам она — девушка из клана, а значит — своя. Да и… все эти недомолвки следователя, неработающие камеры…. В полиции тоже не идиоты сидят — сейчас ломают голову, что делать с твоим заявлением…

— Я сама туда поеду, — перебила женщину Надежда, мертвым, холодным голосом. — Сама буду с ними говорить.

— Они с тобой даже говорить не станут, Надь, — устало заметила Светлана. — Ну приедешь, ответят тебе: нет ее у нас, убирайся…. И что ты делать будешь? Нет, встретят, возможно, как дорогую гостью: накормят, напоят, головой покачают и домой отправят.

— И что делать? — губы Астаховой задрожали.

Светлана снова закурила и чертыхнулась, увидев, что в пачке осталась лишь одна сигарета.

— Дай мне пару дней, Надь…. Дай подумать. Пара дней ничего не изменит уже…. — слова упали камнем, холодные, циничные, правдивые. — Если Лийка похищена — два дня — не срок. Если этот след ложный….. ну тогда тоже ничего не изменится. Мне…. Я поговорить должна кое с кем.

— С кем?

— С тем, кто тот регион знает. Кто уже работал там и кто точно знает, что можно, а что нельзя. Ни у тебя, ни у меня такого опыта нет. Влезем — напортачим по самые гланды.

— Я заплачу…. Квартиру продам, но…

— Господи…. Да успокойся ты…. С деньгами… — фыркнула Светлана. — Ему твои деньги…. Эх, Надь, если б в этом случае, все только деньгами измерялось…..

— Могу еще органы предложить…. — глухо ответила Надежда.

Светлана хрипло рассмеялась.

— Только сама не лезь, Надя! И ты, мелкая, тоже не лезь! — она обернулась к Кристине, — еще не хватало тебя тащить в это дело.

— Я — юрист…. Могу….

— Ничего ты не можешь, девочка! — зло и резко осекла Светлана. — Ничего. Забудь. Там таких как ты пережёвывают и на обочинах находят. В лучшем случае — избитых. Наталью Эстимирову* припомни... Сидите на попе ровно и ждите от меня новостей. И Надя…. Если хочешь…. Ночуй пока у нас.

Надежда удивленно подняла сухие, бесцветные глаза.

— Одной тебе сейчас быть нельзя, — пояснила Светлана, докуривая последнюю сигарету.

Утреннее яркое солнце внезапно сменилось серым, холодным дождем. Стоя напротив здания Мосгорсуда Светлана, одетая лишь в легкий брючный костюм, поежилась от капель, падающих ей на голову и плечи. Она ждала уже больше часа. Прилетела ночным рейсом, почти не спав, и теперь стояла на мокром тротуаре, усталая, замёрзшая и раздражённая. Заседание затягивалось, как обычно, а вместе с ним затягивалась и она — в свой собственный вязкий ком усталости, мыслей и сигаретного дыма.

Сделала глубокую затяжку, чувствуя, как дым обжигает горло, и тут же с отвращением бросила окурок в лужу. За ним — почти полную пачку.

— Чёрт бы все побрал, — пробормотала себе под нос.

Три пачки за два дня — личный антирекорд даже для неё. Курила уже не от нервов, а от бессилия — будто дым мог заменить воздух, которого в последнее время всё меньше.

Светлана потерла лицо, мокрое от дождя и усталости, потом отошла к автомату с кофе. Нажала кнопку, слушая, как аппарат с глухим урчанием выдает струю мутной жижи, и машинально подумала, что этот кофе — точная метафора её жизни: горький, горячий, но всё равно без вкуса.

С каким бы удовольствием она сейчас выпила чего покрепче. Хоть стопку дешёвой водки — лишь бы на минуту отключиться. Но не имела права. Перед глазами стояли серые, мёртвые глаза Надежды Астаховой — беззвучные, осушенные слезами, те, что больше не могут ни верить, ни ждать.

Женщина красивая, сильная, не старая ещё. Копия своей дочери — только с осунувшимися чертами, с трещинами боли на лице. И она умирала у Светланы на глазах. Не от болезни, не от ножа — от безысходности.

Светлана тряхнула головой, стряхивая с волос капли дождя, и сделала большой глоток чёрного пойла, обжигающего губы. Гадость. Но лучше, чем пустота.

Совсем не ожидала от себя то, что эта ситуация так больно заденет ее самое: старую, циничную бабу, повидавшую на своем веку море человеческого горя: избитых женщин, детей, изуродованных жизней, израненных, переломанных системой людей — издержи профессии, которую она и любила, и одновременно ненавидела.

Эх, Лия, Лия….

Чем-то эта девочка с яркими, знойными глазами и северной красотой напомнила Свете ее самое. В самом начале пути, когда мир еще играл красками, а не пугал своей серостью. Когда каждое выигранное дело казалось лишь кусочком большой победы справедливости, а каждое проигранное только добавляло упрямства и желания быть лучше. Глядя на то, как девушка упрямо роется в горе законов, выискивая малейшую лазейку, чтобы помочь очередной женщине, Светлана иногда хотела со всей силы тряхнуть ту за плечи, сказать: не надо! Не ходи моей тропой! Живи своей жизнью!

Но каждый раз, когда Лия поднимала глаза — живые, внимательные, упрямые — Светлана молчала.

Как будто видела в них не просто решимость, а ту самую наивную веру, которую сама когда-то потеряла.

Теперь от одной только мысли о том, что может испытывать Лия сейчас — где бы она ни была — по спине Светланы ползли не мурашки, а тяжёлые, холодные сколопендры. Они пробегали вдоль позвоночника, оставляя липкий, болезненный след ужаса.

Шум голосов около дверей заставил Светлану обернуться и поспешить к выходу, откуда двигались люди. Вышедших тут же окружила толпа журналистов столичных и региональных изданий, пытаясь задать адвокатам вопросы, но сама Света не пыталась пробиться сквозь толпу, терпеливо дожидаясь своей очереди.

Её взгляд сразу выхватил его из толпы — высокого, статного мужчину в идеально сшитом костюме, который сидел на нём так, словно был продолжением тела. Широкие плечи, уверенная осанка, спокойные движения человека, привыкшего управлять ситуацией, а не подстраиваться под неё.

Он говорил с журналистами, чуть наклоняясь вперёд, позволяя вспышкам ловить свой профиль — красивый, волевой, с резкими скулами и коротко остриженными висками. На губах играла безупречная улыбка — отточенная, уверенная, предназначенная не собеседнику, а публике.

Но глаза не улыбались.

Холодные, внимательные, цвета крепкого чая, они выхватили её из общего фона почти сразу — точно прицельно, безошибочно.

Узнал.

Увидел.

И, не переставая говорить, едва заметно вздохнул, будто воздух вдруг стал тяжелее. Ни жеста, ни намёка, что между ними что-то есть, — только эта короткая, мгновенная вспышка узнавания, которую Светлана ощутила кожей.

Она стояла неподвижно, наблюдая, как он спокойно отвечает на вопросы, как его рука уверенно поправляет запонки, как вокруг него смыкается полукруг телекамер. Всё так же выверено, сдержанно, вежливо — и всё так же холодно.

Наконец, он извинился перед журналистами и вышел из полукруга, быстрым шагом направляясь к Светлане.

— Светлана Анатольевна, — кивнул коротко и отрывисто, чуть прищурив глаза. — Спрашивать, какими судьбами не буду.

— Правильно, Андрей, — тихо вздохнула она, едва заметно усмехнувшись. — Ты всё правильно понял.

Он не стал отвечать. Только слегка повёл подбородком в сторону парковки, приглашая её следовать за ним. У серебристого Audi A6 остановился, привычным движением достал ключ, открыл дверь и, не глядя, кивнул на пассажирское сиденье.

— Садись.

Они ехали молча — вдоль мокрых после дождя улиц, где фары отражались в асфальте жидким светом. Дворники лениво скребли по стеклу, а двигатель урчал ровно и глухо, как будто подчёркивая их обоюдное молчание.

Андрей держал руль одной рукой, второй машинально теребил зажигалку, но так и не закурил.

Только когда остановился у небольшой кофейни на старом Арбате, наконец сказал, не глядя:

— Пойдём. Тут тихо.

Внутри пахло свежей выпечкой и жжёным кофе. Бариста приветливо улыбнулась, но Светлана отметила, как у Андрея осталась та же холодная вежливость — адвокатская маска, за которой трудно прочесть мысли.

Они заказали два американо и по пирожному. Несколько минут просто сидели напротив друг друга, не касаясь чашек.

— Света… — начал он, когда кофе уже остыл.

— Андрей, послушай, — перебила она, склонившись вперёд. — Я знаю, ты сейчас больше на адвокатской практике, но у меня дело. Очень сложное. Девочка пропала. Вероятно, вывезена…

— Светлана Анатольевна, — на этот раз перебил он её, подчеркнуто официально, словно ставя границу. — У меня на носу три тяжёлых процесса, одно — по назначению, два — коммерческие. Я не могу себе позволить вписываться в дела без юрисдикции и без мандата. Могу дать тебе координаты того, кто реально сможет помочь….

— Андрей, кто лучше тебя знает тот регион? — вздохнула женщина. — И у кого, кроме тебя, хватит яиц туда сунуться?

Мужчина дернул щекой.

— Света…. Ты помнишь, чем закончилось мое последнее дело там? Ты соображаешь, о чем просишь?

— На этот раз не Чечня, Андрей, Дагестан…. Шанс есть. Ты же, Андрей Резник, если не тебе, то кому под силу разобраться в этой истории?

— Света, у меня юридическая практика, у меня своя юридическая фирма….

— Ага, — хмыкнула она, — ты же теперь «уважаемый адвокат».

— Именно, — коротко бросил он. — И, между прочим, у меня девушка появилась. Нормальная, спокойная, без всех этих твоих сумасшедших дел.

Он усмехнулся, но глаза оставались холодными.

— Думаешь, она будет в восторге, если я опять сорвусь в горы, под чужие правила? А родители? Они до сих пор, Света, вздрагивают, когда по телевизору слышат слово «Кавказ».

— А ее мать ночами не спит, Андрей! Посмотри, — Светлана достала из маленькой сумочки пачку фотографий, — глянь на девочку.

Лия смотрела на них с одной из фотографий: тонкая, изящная в коротком топе и спортивных штанах — пойманная после тренировки. Волосы мокрые от пота, светлые пряди прилипли к высокому лбу, а глаза веселые, чуть прищуренные, светло-карие с золотыми искрами, будто в них отражалось летнее солнце. Глаза, в которых смех и ум — не наивный, а осознанный. Взгляд человека, который живёт в полную силу, не боясь быть настоящим.

Резник машинально провел рукой по краю фотографии, перевернул.

На другой Алия держала в руках кошку. Без спортивной формы, без огня соревнований в глазах. Обычная девчонка, домашняя, теплая, та, какой она, возможно, была вне стен университета и работы. В руках — большая пушистая кошка, лохматая, с белыми лапками и хитрыми глазами. Лия держала её неловко, но бережно, прижимая к груди, а сама, наклонившись, касалась носом её носа, смешно корча рожицу.

Никакой позы, никакого показного глянца — чистая, солнечная непосредственность. В уголках губ — улыбка, такая живая, что казалось, будто вот-вот сорвётся лёгкий смех. На щеках — ямочки, в глазах — тот самый свет, от которого у него перехватило дыхание.

Резник вдруг почувствовал, как что-то внутри болезненно кольнуло — неожиданно и глубоко.

Он поймал себя на том, что улыбается в ответ этой девчонке с фотографии, как идиот.

Пальцы дрогнули, и он медленно опустил снимок на стол, стараясь вернуть себе самообладание.

— Подлый прием, Светлана Анатольевна, — он резко убрал фотографии.

— Зато действенный, — пожала плечами женщина. — Андрей, она — наша коллега. 23 года всего, должна была защищаться буквально на днях. А теперь….

Муратова прикрыла глаза ладонью.

Андрей снова взял в руки фотографии. Одну, вторую, третью. Лия с подругами, Лия с матерью.

— Почему ты решила, что ее увезли в Дагестан? Последний случай реального похищения, Свет, был больше 10 лет назад, в начале 2000-х.

— Потому что она не Алия Астахова, а Алия Алиева по отцу, Андрей, — отозвалась женщина, доставая из сумки красную папку. — Тут все, что я смогла найти за эти пару дней. Ее мать, Надя, передала мне всю информацию, какая у нее была по семье мужа — они, как ты понимаешь, не общались. Его имя, настоящее имя, Рустам Алиев, Рустам Ахматович Алиев. Тут его фотографии, свидетельство о рождении, кое какие документы. Это единственное, что связывало Лию с тем регионом…. И рыть надо в том направлении, я жопой чую.

Резник потер переносицу, а потом выругался.

— Твою мать, Света! — он бросил быстрый взгляд на часы. — У меня через час встреча…. Дай материалы…. Я посмотрю….

— Андрей….

— Ничего не обещаю, Света, даже не проси…. Ну… может… информацию порою…. Подумаю… Ты где… остановилась?

— У подруги, на Мосфильмовской….

— У…. — потянул Андрей.

— Она, правда, еще не в курсе об этом, — покачала головой Светлана, — но это…. Неважно….

Андрей покачал головой, понимая, что, если эта невысокая женщина что-то для себя решила, остановить ее не сможет даже танк.

— Держи, — он протянул ей карточку, — тут адрес одного из наших шелтеров…. Там сейчас свободно, можешь остановиться на ночь.

Светлана едва сдержала довольную улыбку.

— Значит, не совсем завязал?

— Света, — резко осадил ее мужчина, поднимаясь. — Не перегибай, это делать я и сам умею.

Он быстро собрал со стола все материалы, включая и фотографии девушки, бросил на столик две купюры и не прощаясь пошел в сторону выхода.

Не хотел, чтобы Муратова видела его лицо — она отлично читала людей.

Но сосредоточится на работе так и не удалось. Сколько бы Резник не старался переключить голову — перед глазами то и дело всплывали фотографии совсем юной девушки, веселой и беззаботной. На ужине с родителями, хоть и пытался отвлечься, но тоже то и дело вспоминал взгляд выразительных карих глаз.

— Спасибо, — Андрей поднялся из-за стола в доме родителей, — мам, ты как всегда на высоте. Ужин невероятен.

— Ты почти ничего не ел, Андрюш, — всполошилась Маргарита Георгиевна, — с легкой тревогой наблюдая за сыном. — И почему Есю с собой не взял?

Андрей машинально улыбнулся, но улыбка вышла какой-то натянутой, механической, и он тут же перехватил внимательный, настороженный взгляд отца — Всеволода Михайловича, бывшего заместителя министра иностранных дел, человека, который и в отставке оставался политиком и стратегом, привыкшим считывать малейшие колебания в поведении окружающих.

— Она готовится к крупной сделке, мам, — спокойно ответил он, стараясь звучать непринуждённо. — Сидит по уши в документах.

— Совсем загонял девочку, — мягко упрекнула Маргарита Георгиевна, аккуратно промокнув уголки губ льняной салфеткой. На её тонком запястье, удивительно изящном и молодом для её возраста, поблёскивал дорогой браслет с изумрудами, тонко переливаясь в свете хрустальной люстры.

— Мама, — Андрей тяжело выдохнул, — Есения не только моя девушка, она ещё и мой сотрудник. У нас сложное дело, и…

И снова взгляд Всеволода заставил мужчину поспешно опустить глаза и, извинившись, уйти из столовой в кабинет, где его и нашел отец.

— Что-то не так, Андрей? — в лоб, без предисловий начал отец, присаживаясь на мягкий диван, напротив сына, устроившегося в кресле. Блики пламени от камина играли на красивом, задумчивом лице.

Андрей вздохнул, встал и налил обоим в глубокие бокалы коньяка.

— Пап… могу попросить об одолжении?

— Как всегда, — кивнул Всеволод, нахмурившись. Андрей крайне редко обращался к нему за помощью или советом, и только тогда, когда действительно нуждался в них.

Андрей протянул отцу красную папку, кивком головы предлагая открыть.

Всеволод с любопытством достал из папки фотографии, рассматривая каждую внимательно, не упуская ни малейшей детали.

— Красивая, — только и обронил он, задержав взгляд на той, где Лия стояла рядом с матерью. — Редкое сочетание: светлые волосы и такие глазищи. Кто она?

— Ее, судя по всему, похитили, — хмуро отозвался Андрей, залпом выпивая коньяк.

— Печально. Жаль такую. Очень жаль. Мертва?

— Не знаю. Похитители требований не выставляли. Да и брать у ее матери нечего — там абсолютно простая семья. Мать — врач в местной больнице в Волгограде, Алия — студентка университета, должна была защищаться на магистра три дня назад. Пропала сразу после предзащиты, когда домой возвращалась.

Всеволод вздохнул.

— Тело, я так понимаю, не нашли?

— Нет. На уши поставили пол города, искали полиция и поисковики — ноль.

— Ну…. Не удивлен, — кивнул Всеволод. — Ты здесь причем? Как ни прискорбно, девочка скорее всего уже на дне Волги.

— Не думаю, — Резник налил себе еще коньяка. — Там, пап, четкий след прослеживается. Кавказский.

Всеволод громко выругался.

— Андрей, ты спятил? Мало было?

Андрей на долю секунды прикрыл глаза — в ушах вдруг снова зазвенел звонкий девичьей крик, полный отчаяния и горькой надежды: «Вы же не отдадите меня? Не отдадите?!». Лоб покрылся испариной, сердце гулко застучало в груди.

Глухие удары в дверь, борьба, и ужас в больших, распахнутых глазах молоденькой девушки, которую тащили силой прямо из шелтера.

«Помогите! Андрей! Не отдавайте!»

— Андрей! — голос отца вернул в реальность, в отделанный красным деревом кабинет роскошного особняка.

— Здесь не Чечня, пап, — угрюмо ответил он, — Дагестан. Отец девушки, некто Рустам Ахматович Алиев, почти 25 лет назад ушел из семьи, порвал все связи со своими, женившись на Астаховой Надежде Ивановне. Поменял имя, взял фамилию жены. Познакомились на учебе, а потом, после свадьбы контакта ни с кем из своих не поддерживал. Умер три года назад, на похороны никто не приехал. Хоронила Надежда с дочерью — Алией. Надя — сирота, поэтому у нее кроме дочери нет никого.

Всеволод встал с дивана и сделал несколько шагов по кабинету.

— Андрей, тебе 36 лет, у тебя успешный бизнес, отличная практика. Ты юрист и адвокат от бога, правозащитник, который берется за сложные дела. Тебе о своей семье подумать пора, а не о чужих! Женится, завести детей! Еся — прекрасная девушка, умная, красивая, хваткая — чего тебе еще надо?

Андрей молчал.

— Черт, Андрей, сколько ты еще ее мариновать будешь? Вы уже два года как встречаетесь, она от тебя нужного шага ждет, а ты…. Думаешь ей это, — он кивнул на папку, — понравится? Ждать вестей и не знать, что с тобой на этот раз могут сделать! Ты о матери своей подумал?

— Отец, послушай!

— Нет, ты меня послушай, Андрей! Мне жаль Саиду, мне жаль то, что с ней приключилось, да! Но шансов не было изначально, и ты, как никто другой это знал. Ни твоих сил, ни моих связей не хватило. Это Кавказ, сын! Со своими устоями, традициями, этносом, адатами и прочим! Ты спас многих, но ты не всесилен. И Саида стоила тебе слишком многого. Да и не факт, что эта девчонка сейчас на Кавказе, может и правда…. — мужчина допил коньяк, — уже на дне реки. Вообще не характерная ситуация, забрать через столько лет….

— Поэтому я и пришел, — буркнул Андрей. — Пап, давай просто проверим эту семью. Алиевы. Их связи, их род занятий, кто они, с кем связаны…. И зачем им Лия… если она у них.

— Да твою мать! — стукнул кулаком по столу Всеволод.

— Пап… просто пробей их. По своим каналам. Прошу тебя, как раз, чтобы не привлекать внимания к себе. Просто найдем информацию, отдадим Муратовой и… все. Если девочка там, я помогу Свете выйти на местных правозащитников…

Всеволод снова выругался, с ненавистью глянув на красную папку. Сжал кулаки и медленно кивнул, понимая, что, если откажет — Андрей найдет способ узнать информацию другим путем.

Надежда жарила на общей кухне блины, бездумно выливая на шипящую сковородку тесто. Руки действовали автоматически, без участия головы: зачерпнула, размешала, вылила, перевернула, сняла.

Около ног крутился мальчишка пяти лет — сын Ольги, молодой девушки, которая временно проживала в центре, тихой и скромной. Сама девушка ушла на очередное собеседование по работе, а Надя вызвалась посидеть с парнишкой.

Работа в центре хоть немного отвлекала от боли, которая прочно поселилась в груди, не отпуская ни днем, ни ночью. Надя почти сжилась с ней, просыпаясь и засыпая, почти привыкла. И была благодарна Светлане, что та пригласила пожить в центре.

— Теть Надь, ну можно уже? — мальчишка умоляюще посмотрел на нее удивительно прозрачными васильковыми глазами.

Надежда машинально улыбнулась и поставила перед ним тарелку с блинами.

Он начал уплетать угощение один за другим, а у Нади сдавило грудь — вместо этого мальчика, она снова, как вживую, увидела Лию, уставшую и голодную после занятий.

Уголки губ сами дрогнули — но не от улыбки. Её скрутило, грудь сжало так, будто туда вогнали раскалённый крюк. Она отвернулась, прижалась ладонями к столешнице, опустила голову и тихо, совсем тихо застонала, чтобы ребёнок не услышал.

Света прилетела несколько часов назад — злая и бледная. И судя по всему с новостями, которые никого не порадуют. Упала на кровать, попросив часа три-четыре отдыха. Надя возражать не стала, видела, что Муратова измотана. А сердце готово было вырваться из груди.

Тихо завибрировал телефон на столе.

Надя даже не поняла сначала, что звонит ее аппарат, тупо смотрела на него, издающего вибрирующий звук. Номер был незнакомым, но звонил настойчиво.

Надежда нажала кнопку вызова и поднесла к уху.

— Да… — голос звучал хрипло, как воронье карканье.

Ответом ей была тишина, сквозь которую прорывалось чье-то тихое дыхание.

— Лия! — закричала Надя, и сама себе зажала рот рукой, — Лия! Малышка!

— Нет…. — голос был очень, очень тихим. — Я не Алият…. Я — Зарема….

Сердце Надежды гулко стучало в груди, отдаваясь в ушах и висках.

— Моя дочь…. Алия….

— Она жива… — так же едва слышно отозвалась трубка. — Она в семье…. В безопасности….

— Зарема! Пожалуйста….

— Простите… — прошелестело в ответ, — не могу больше…. Нельзя…. Все хорошо…

— Где она, Зарема? Милая, скажи!

— Дома…. Она замуж выйдет… счастливой будет. Не звоните больше, нельзя мне.

С этими словами вызов погас, экран телефона умер.

Надя без сил опустилась прямо на деревянные доски пола.

Солнце уже перевалило через вершины и теперь беспощадно палило сверху, превращая воздух в прозрачный, дрожащий жар. От него не спасал ни ветерок, ни редкая тень облаков — даже горы казались раскалёнными. Пот струился по вискам, затекал в глаза, солил губы, но Лия даже не пыталась смахнуть его — руки были заняты, а платок на голове, намокший и тяжёлый, так и не позволяла себе снять. За это здесь били, даже если было +40.

Перед глазами тянулись террасы — узкие полосы земли, вырезанные прямо в теле горы, одна над другой, как ступени гигантской лестницы. Террасы подпирали невысокие каменные стены из сухой кладки, сложенные вручную поколениями — без цемента, только камень к камню. Если приглядеться, между плитами виднелись редкие пучки жёсткой травы и мха. Склон уходил вниз круто, и от одной только мысли оступиться и полететь по этим ступеням становилось страшно.

Ячмень рос плотными рядами, высокий, чуть выше колена, светло-золотой — шершавый, сухой, колючий. Коснись ладонью — и острые бородки колосьев впиваются в кожу, оставляя тонкие царапины. Между стеблями, как всегда, пробивались сорняки — цепкие, живучие, с корнями, уходящими глубоко под камни. Их приходилось вырывать всем телом, упираясь пятками в землю, будто вытаскиваешь не растение, а древний гвоздь из скалы.

Лия медленно шла вдоль ряда, согнувшись почти пополам, и выдёргивала сорняк за сорняком, чуя, как саднит кожа на ладонях. Пальцы давно уже не чувствовали ни холода воды, ни тепла — только тупую, ноющую боль и тянущее напряжение суставов — куда делась нежная кожа, не знавшая тяжелого труда? Каждый новый вырванный куст ложился на бурую от пыли землю с глухим, обидно тяжёлым шлепком — работы впереди было столько, что смотреть на край поля не имело смысла. Оно казалось бесконечным.

Внизу, на другой террасе, слышались голоса — женщины переговаривались, иногда ругались, иногда пели что-то низким, тягучим горским напевом. А над всем этим миром, над этими камнями, пылью и ячменём, тянулся запах — сухой, жареный солнцем, резкий.

Очередной сорняк с хрустом вырвался из земли и упал на террасу, рассыпая сухие комки почвы. Лия рухнула следом — прямо на колени, чувствуя, как подкашиваются ноги. Судя по положению солнца, скоро Ильшат велит им возвращаться домой: готовить ужин для большой семьи. Девушки из хозяйского дома Алиевых не работали в поле до темноты, в отличие от наёмных или зависимых крестьян, которые выгибали спины до последнего луча. И всё же, после изнуряющего дня в горах даже жара кухонного очага казалась по сравнению с полевой работой почти милосердием.

Она посмотрела на свои ладони. Руки, некогда ухоженные и сильные от спорта, теперь были чужими — жесткими, обветренными, иссечёнными острыми стеблями ячменя. Мозоли грубо вздулись у основания пальцев, кожа трескалась и кровоточила, в царапинах въелась земля, не смывающаяся даже после купания у арыка. Лия вдруг поняла: ей хочется плакать — не от боли, не от усталости даже, а от тихой внутренней муки, которая не проходила ни днём, ни ночью. Но тело больше не отвечало эмоциям. Слёзы покинули её, будто высохли вместе с прежней жизнью, с прежней собой.

Работа забивала мысли, как молот гвозди. Работай — и не успеваешь думать. Работай — и легче молчать. Работай — и остаёшься целой. Уже несколько недель она не держала в руках книгу. Не знала новостей. Не слышала музыку. Смысл времени стерся. Телефон, интернет, мир — всё исчезло. Аминат по вечерам позволяли пользоваться телефоном, но Лие — никогда.

Вместо этого она получала уроки. Каждый вечер, без исключений.

Сначала — Коран. Потом — адаты. Потом — рассказы о чести, послушании и роли женщины. Об обязанностях и о покорности. О том, что мужчина — глава, женщина — его тень. Что непослушание — позор, что упрямство — грех, а побег — преступление перед родом и Аллахом.

Если Лия позволяла себе сомкнуть глаза — даже на минуту, — плеть Ильшат обрушивалась на её ноги мгновенно, точно, выверено. В этих ударах не было ярости — и именно это пугало. Это была система.

Джейран никогда её не била, никогда не повышала голос. Она лечила раны, мазала спину мазью, учила растягивать тесто для национальных блюд, показывала, как правильно доить козу, как разводить огонь в печи. Иногда — тихим голосом, без нажима — рассказывала истории. Не страшные, но грустные. В некоторых из них звучала правда, от которой хотелось выть.

Сама того не замечая, Лия начала ждать вечеров с Джейран. В её голосе было то, чего Лия давно уже не чувствовала рядом с собой — тепло и ласка. И так хотелось хоть раз упасть перед ней на колени, уткнуться лицом в её ладони и сказать: «Пожалуйста... помоги. Я не выдержу.»

Но она знала ответ заранее. Джейран погладит её по голове. Может, обнимет. Может, и поплачет вместе с ней — тихо, украдкой. Но не поможет. И совсем не потому что не хочет, а просто потому, что не понимает, как жить иначе.

Рядом с ней на горячую землю села Аминат, с как обычно недовольным лицом. Лия даже головы не повернула в сторону сестры, понимая, что та не ищет общения, а тоже просто устала. Для Аминат возвращение к родителям было наказанием, в котором она винила Лию, ведь не будь та настолько непокорной их обеих оставили бы в городе, с Заремой. А так пришлось сопровождать эту русскую в горы, к родителям.

Но внезапно та протянула девушке бутылочку с водой — свою Лия выпила еще час назад.

Алия медленно приняла воду, чуть вопросительно посмотрев на сестру. Но глаза той были устремлены куда-то ниже, на другое поле.

Лия проследила за взглядом и вздрогнула.

Там, внизу, среди работающих женщин, она увидела новенькую.

Прищурила глаза, рассматривая незнакомку.

Коротко стриженные волосы, татуировка на руке, платок сполз на шею, но она даже не замечала этого, работая как робот, как механизм.

— Кто это? — тихо спросила Лия, хотя уже знала ответ.

Две недели назад она проснулась в своей комнатушке от громкого мата с улицы — настолько громкого и визгливого, что сначала даже не поняла — это продолжение сна или все-таки явь. Невольно вскочила на ноги и приникла головой к узкому окошку, стараясь разглядеть, что происходит. Мат прервался визгами и звуками ударов, а потом она увидела как несколько мужчин из машины вытаскивают упирающуюся девушку. Одетую в джинсы и рубашку, с короткой стрижкой и осветленными краской волосами, с татуировкой на правой руке. Девушка яростно сопротивлялась, брыкалась, кричала и пыталась укусить одного из мужчин.

Её тащили, как дикую кошку, — и она рычала, по-настоящему рычала, срывая горло криком:

— Пустите, сукины дети! Пустите!

А потом кто-то ударил ее в живот.

Она захлебнулась собственным криком.

Последовал еще один удар — по лицу, потом еще один и еще.

Женщина, похоже, потеряла сознание, поэтому ее затащили в один из домов села.

Алия с ужасом смотрела на сцену, чувствуя, как собственное сердце бьется в груди: тяжело и гулко.

На улице все затихло, от дома через минут десять отъехал внедорожник, а она все стояла у окна, гадая, жива ли та женщина.

Больше она ее не видела, до сегодняшнего дня.

— Она местная, — отозвалась Аминат. — Дочка главы района.

Лия снова посмотрела на работающую девушку. Если слово «работала» вообще было уместно: двигалась — вот вернее. Автоматически, с пугающей механичностью. Она поднимала руки, рвала сорняки, передвигалась на шаг вперёд, снова рвала — и так бесконечно, без малейшей паузы, словно заведённый механизм. Ни одного лишнего поворота головы. Ни одного вздоха в сторону. Ни единой тени мысли на лице. Глаза её смотрели прямо перед собой — и одновременно никуда, будто всё человеческое из них уже давно выжгли каленым железом. То ли солнцем, то ли страхом.

— Она из дома за два дня до свадьбы сбежала, — продолжила Аминат хмуро, забирая бутылочку у Лии и допивая оставшуюся воду. — Нашли ее в Махачкале…. Ну и привезли к нам.

— Зачем? — похолодело в груди Лии.

— Джинов изгонять, — с усмешкой бросила сестре Аминат. — Видишь, какая послушная стала. Наш раки хорошо читает.

Не смотря на жару Алию пробрал озноб. Она вытерла пот на лбу, одновременно поправляя платок и посмотрела на сестру.

Красивое лицо той ничего не выражало, с каменным видом она наблюдала за несчастной, к которой подошла одна из женщин и усадила на отдых.

Что нужно сделать с человеком за две недели, чтобы из живой, думающей, свободолюбивой девушки она превратилось вот в это?

— Не бойся, — прочитав мысли Лии, усмехнулась Аминат. — Ахмат не позволил из тебя джинов изгонять. Он тебя даже сейчас охраняет, заметь.

От этих слов сердце Лии гулко стукнуло внутри. Против воли она вернулась мыслями к человеку, который лишил ее свободы второй раз, почти месяц назад. Помнила его лицо до малейших подробностей, его глаза, глядящие хищно, его запах, такой нетипичный, такой… светский.

Этот человек вызывал в ней стойкий страх, в отличие от Алиева, Магомедов был куда опаснее. И от мысли что он станет ее мужем, Лия ощутила горький привкус металла во рту.

— Я вчера слышала, тебя через неделю домой отправят, — сказала Аминат, облокотившись на тяпку, почти не глядя на неё. — Магомедов вернулся, свадьбу готовят, а тебя ещё в приличный вид привести надо. Ахмат подарки для тебя отправил.

Интонация Аминат была странной — сквозь усталую сухость и привычную отстранённость проступило что-то ещё, то ли зависть, то ли злая ирония, то ли облегчение от того, что эта участь миновала её саму.

— Мне ничего от него не надо, — глухо ответила Лия.

— А кто тебя спросит? — фыркнула Аминат. — Радуйся. Скоро уедешь из этого ада…. — она зло повела рукой вокруг. — В другой, — закончила она. — И кто знает, какой из них лучше?

Лия зажмурилась, изо всех силы пытаясь понять, что ей сейчас делать.

Ближе к вечеру слова Аминат подтвердила и бабка Ильшат, поджимая тонкие губы и брезгливо осматривая девушку, точно кобылицу на базаре.

— Собирайте вещи, — поджала она губы, — завтра уедете с отцом.

Лицо Аминат осветила сдержанная улыбка — показывать внутреннее ликование девочка не рискнула. А Лия так и замерла над едой, чувствуя абсолютное, тотальное бессилие от собственного положения.

Она вскочила на ноги, схватила одно из ведер и понеслась к двери.

— Куда? — крикнула ей вслед Джейран.

— Воды принесу! — первое, что пришло в голову.

Знала, что будет наказана вечером, знала, что пожалеет о своей несдержанности, но не могла больше находится в этом доме, рядом с этими женщинами — рабынями и надзирательницами в одном лице.

Хотелось бежать, бежать и бежать, не к колонке в центре села, а дальше — к шумному ручью, протекающему около дороги — единственной дороги в селе. В этом проклятом, прекрасном, похожем на рай аду.

Хотелось кричать — голоса не было, хотелось плакать — слез не осталось. Губы шептали только одно:

— Мама! Мама! Спаси меня, мама!

Она неслась вниз по гравийной дороге, выскочила из села и побежала дальше, туда, где шумел ручей. И хотя она ясно понимала — этот побег смешон, глуп, обречён с самого начала, — внутри всё равно теплилась крошечная, отчаянная надежда: если не спасение, то хотя бы глоток свободы перед тем, что будет дальше.

Свернула с дороги, увидев отблески фар в сумраке вечера, отбросила в сторону ведро и подбежала к ручью, падая на колени в буйно росшие по берегу травы — ароматные и свежие. Уткнулась лицом во влажную землю, жадно вдыхая запах воды, мяты и нагретых за день камней.

Разум твердил: «нужно вернуться, выждать, выжить любой ценой», сердце, все ее нутро молило: «беги и не останавливайся!».

От злости и отчаяния Лия закричала, кидая в воду огромный камень с берега.

— Вижу, красавица, — услышала за спиной, — тебя так и не укротили.

От этого знакомого и нереального голоса волоски на голове зашевелились в прямом смысле слова. Лия резко обернулась и попятилась назад, прямо в ручей.

Ахмата она узнала сразу: по широким плечам, по гордому, высокомерному повороту головы. От ужаса в горле пересохло.

Она отступила еще на два шага, поскользнулась на мокром камне и рухнула прямо в ледяной поток.

— Осторожно! — мужчина в два шага оказался рядом и протянул руку.

— Не трогай меня… — прошептала девушка, справляясь с паникой. — Что ты здесь делаешь?

— Приехал проверить, выполнили Алиевы свои обещания или нет, — не дожидаясь её ответа, он шагнул в воду, обхватил её за талию и поднял так легко, будто она ничего не весила. Вода стекала с её одежды, вниз по его рукавам, но он не обращал на это ни малейшего внимания. Поставил её на камень — но не отпустил. Наоборот — притянул ближе. Слишком близко. — А у нас с тобой традиция появилась, встречаться при побеге.

— Пусти, — Лия снова, как и тогда, пыталась освободится.

— А если нет? — вкрадчиво спросил он, вглядываясь в ее лицо.

— Не посмеешь нарушить традиции…. — прошептала девушка, стараясь отодвинутся от него хоть немного.

Ахмат рассмеялся — искренне и громко.

— Алият, ты уже — моя. Позавчера были последние переговоры с твоим дедом, я могу забрать тебя прямо сейчас!

Лия с ужасом поняла, что это правда. Что сейчас он посадит ее в свою машину и сделает все, что угодно его душе: никто и никогда больше о ней даже не спросит.

Ахмат видел её страх. И пил его. Спокойно, неторопливо, как вино. Ему нравилось смотреть, как расширяются её зрачки, как учащается дыхание. За этот месяц она изменилась — загрубела, осунулась — но стала такой, что удержаться от желания было уже почти невозможно. В ней была сила, которую он не хотел ломать — хотел подчинить. Целиком и навсегда.

— Замерзла? — спросил прямо в губы, посиневшие от ледяной воды и страха.

— Да… — прошептала Лия, стараясь отвернуться.

Он наклонился еще ближе, дразня не ее — себя. Разжигая собственный огонь в венах.

— Не смей… — прошептала девушка из последних сил пытаясь вырваться.

— Хватит, соколенок, — спокойно сказал он. — Мне нравится твой характер, но запомни, что я — твой хозяин и муж.

— Я никогда…

Он снова рассмеялся.

— Хорошо, — неожиданно легко отпустил её, даже чуть оттолкнул, словно отрезая от себя ненужную слабость. — Допустим. Ты не хочешь замуж. Печально, конечно, — его голос изменился, в нём исчезли и шелковистая вкрадчивость, и обжигающая страсть предыдущих слов; остались только сталь и пустота. — И что ты будешь делать, Алият?

Он словно наслаждался её немым протестом.

— Думаешь, это что-то меняет? — продолжил Ахмат, делая шаг назад, но взглядом всё так же удерживая её, как цепью. — Хорошо. Не ты — так другая. Твой клан отдаст мне Зарему. Или Аминат. Или любую из своих женщин — в конце концов, у Алиевых их хватает. Мне всё равно. Мне нужна лишь жена. А разве не всё ли равно, какая именно, если контракт заключён?

Он чуть склонил голову, наблюдая, как её дыхание сбивается, как бьется тонкая, голубая жилка на виске.

— Но знаешь, что будет дальше? — тихо спросил он. — Ты перестанешь быть им нужна.

Произнес это ласково, будто объяснял простую житейскую истину.

— И вот тогда, Алият, мне по-настоящему интересно — как, по-твоему, твои родные поступят с тобой? С девушкой, которая опозорила семью, отказалась подчиниться и сорвала сделку? Люди, которые продали тебя один раз… продадут ли второй? Или просто избавятся — чтобы не позорить дом?

Он медленно поднял бровь — лениво, цинично, будто это всё давно решённый вопрос.

— А как ты думаешь, что сделают с твоей матерью? — шёпотом спросил он, и от этого у Лии внутри словно всё оборвалось. — С женщиной, которая воспитала неблагодарную дочь, отказывающуюся подчиняться старшим и традициям? Женщиной, которая однажды уже осмелилась пойти против воли семьи мужа?

Он не повысил голоса ни на полтона.

Лия не сразу поняла, что перестала дышать. Кровь зашумела в ушах, мир вокруг размывался. Все мышцы сжались, пальцы похолодели, она начала задыхаться. Смотрела на него — и не могла вымолвить ни звука.

Мама.

Он ударил туда, где боли больше всего.

И Ахмат знал это, видел, как побледнело её лицо, как в глазах мелькнуло отчаяние — не отвёл взгляда, наблюдая, как рушится последняя иллюзия свободы.

— Ты… угрожаешь мне….

— Неет, — потянул он. — Даже не думал, Алият. Я и пальцем не трону ни тебя, ни твою мать — за меня это сделают другие. Смотри, — он обвел руками вокруг себя. — Вся эта земля — собственность Алиевых и их родни. Можно на этих просторах отыскать одну единственную глупую девчонку? Нет, Алият, это невозможно. Здесь можно похоронить сотни таких как ты, и никто об этом даже не прознает. Сначала привезут Надю сюда, а потом вас обеих просто придушат. Как бешенных сук, с порченным пометом.

Лия смотрела в ледяные синие глаза и понимала, что он не лжет. Ни капли лжи нет в его словах. Она могла сомневаться в том, о чем предупреждала Зарема, о чем намекали Джейран, она могла думать, что жестокость мужчин ее клана — это попытки сломать ее. Но в словах Ахмата звучала жуткая правда этих мест. Пока нужна — она жива.

Лия стояла на камнях, пошатываясь от осознания слов Ахмата. Солнце почти село, скрывая их лица, размывая фигуры.

— Решай, Алият, — холодно поторопил ее мужчина, — решай быстро. Или идешь со мной сейчас, или я сажусь в машину и уезжаю в город. А твою судьбу пусть Аллах решает, я заберу Зарему.

Дыхания не хватало, Лия быстро заморгала, пытаясь хоть немного собраться с мыслями.

Ахмат — без лишних слов, без суеты, с неизбывным спокойствием человека, привыкшего решать за других, — протянул ей руку. В его движении не было просьбы, не было сомнения; это было приглашение, которое не терпит отказа. И Лия, не успев осознать, в какой именно миг перестала сопротивляться, вложила свою холодную дрожащую ладонь в его горячую уверенную руку.

— Умница, — негромко произнёс он, и эти три простых слога прозвучали как похвала, как приказ и как обещание одновременно. В следующую секунду он притянул её к себе, прижал к своей мокрой футболке так близко, что Лия ощутила каждую линию его сильного тела, его тёплое дыхание у виска и ещё кое-что — то, что не оставляло места иллюзиям: он был возбуждён, не скрывал этого и, похоже, даже хотел, чтобы она это поняла.

Легкое, невинное движение его руки по её спине — медленное, неторопливое скольжение ладони по ткани, прилипшей к её коже — несло в себе откровение куда более опасное, чем грубые прикосновения: оно было намеренным. Ахмат словно проверял, как далеко может зайти, не встретив сопротивления, и находил в каждом её нервном вздохе немой ответ.

Он поднял её на руки — с той естественной лёгкостью, с какой мужчина берёт то, что считает своим, — и понёс к машине, вовсе не спеша, наслаждаясь каждым шагом, позволяющим удерживать её ближе. Лия невольно вцепилась в его плечи, вызвав кривую усмешку. Мужчина заставил ее прижаться сильнее, жадно вдыхая запах волос.

— Печку включи, — коротко бросил он водителю, усаживая Лию на сиденье. Сам сел рядом и положил ладонь ей на бедро, чуть выше колена. — Твоим скажем, что ты упала в ручей, когда набирала воду, — прошептал на ухо, когда машина тронулась. — Не бойся, тебя и пальцем не тронут, а ты будешь умницей. Договорились?

Лия молча кивнула, стараясь не смотреть в лицо мужчины, но его это не устроило. Он двумя пальцами повернул ее лицо к себе, наклонился и коснулся губами губ. Грубо и жадно, но быстро. Поцелуй был не просьбой, не пробой — заявлением. Он словно говорил: привыкай.

Затем отстранился, откинулся на сиденье и достал телефон, будто прервался лишь на незначительную паузу, прежде чем вернуться к делам. Не смотрел на неё, не говорил ни слова до самого села, но его ладонь так и осталась на её бедре. Рука хозяина на рабыне.

Ахмат не солгал — ее действительно никто не тронул даже пальцем. Только дядя грозно сверкнул глазами и старуха Ильшат недовольно поджала губы, когда Алия вышла из заехавшей во двор дома машины Ахмата.

Джейран же напротив, быстро сориентировалась, подхватила девушку под локоть и незаметно для остальных, стараясь не попасть на глаза мужчин, увела в дом.

— Видишь, — довольно шепнула она племяннице, — Ахмат не выдержал, сам приехал. Даже не предупредил нас о визите. Сейчас с мужем обсуждает бизнес, но ведь не ради ячменя и овец под вечер примчался.

По телу Алии прошла дрожь, когда она сняла мокрую одежду, переодеваясь в поданное теткой темно-синее платье — простое и элегантное. Удивительно было снова надеть что-то красивое, по-настоящему дорогое и удобное, взамен вечных рабочих рубашек и штанов. А Джейран шептала, скрывая довольную улыбку.

— Говорят подарки Ахмата даже лучше, чем когда он Айшат сватал, а о тех по всей Махачкале шептались. Ты второй женой идешь, а внимание — как к первой, Алият.

Лия крепче сжала кулаки, пока тетка расчесывала и заплетала длинные волосы в элегантную косу.

— Скоро все сами увидим, — в уши племянницы она вдела изумрудные серьги, глаза едва заметно подвела карандашом.

Но Лия не слушала. В груди у неё поднималось что-то новое, непривычное, обжигающе острое — то самое чувство, к которому обычно прибегают лишь те, кому больше нечего терять. Ненависть. Она появлялась медленно, как огонь из искры, но с каждой секундой становилась сильнее. Ненависть к миру, где женщина — разменная монета. К мужчинам, которые считают себя вправе распоряжаться чужой судьбой. К тем женщинам, что смирились и научились гордиться своей клеткой. Даже к Джейран — за её мягкую покорность, за готовность назвать ловушку подарком судьбы.

И сильнее всего — к самой себе, потому что не сумела вырваться раньше, не сумела сказать «нет» там, где надо было кричать.

— Давай, — улыбнулась тетка, не замечая злого огня в глазах девушки, — иди, принеси им чаю. — На этот раз на пепельные волосы Лии платок не лег — тетка оставила ее голову непокрытой. Первый раз за все это время.

Алия послушно встала прошла на кухню, взяла приготовленный поднос и под пристальные взгляды других женщин, прошла в комнату, где расположились дядя Бекбулат и незваный, неожиданный гость.

Мужчины замолчали, когда она вошла. В комнате сразу стало как-то тише, гуще, плотнее. Лия не посмотрела ни на одного из них, опустила взгляд — так положено — и начала накрывать стол. Движения её были спокойны, точны и безмолвно красивы: она сняла полотенце с подноса, разложила на столе тарелки с угощением, ближе к гостю — мёд и пахлаву, как самое почётное, расставила пиалы, повернув каждую ручкой вправо. Затем, держа чайник двумя руками — в знак уважения — налила крепкий, густо-золотой чай, следя, чтобы ни одна капля не пролилась.

Она молчала — но знала, что на неё смотрят. Дядя наблюдал с прищуром — оценивающе, холодно. Но взгляд Ахмата она почувствовала всем телом, каждой клеткой. Он не скрывал его, не отводил даже тогда, когда по правилам приличия должен был бы перевести внимание на старшего в доме.

Нет.

Он следил за каждым её движением — за тем, как её пальцы касаются фарфора, как подрагивают ресницы, как узкая ткань темно-синего платья мягко очерчивает её талию, как светлая коса соскальзывает с плеча на грудь. Он жёг её, скользя по ней настойчиво и неторопливо, словно невидимая рука касалась ключицы, затем шеи, затем опускалась ниже, ласкала и угрожала одновременно.

И тогда ей захотелось уронить поднос, расплескать кипяток, разбить пиалы, чтобы только разорвать эту вязкую тишину и уничтожить чужую уверенность, спокойную, тяжёлую, как кованая цепь. Но вместо этого она поставила чайник в центр стола так, как велит традиция, и едва слышно — почти беззвучно — произнесла:

— Угощайтесь.

И вопреки традициям подняла глаза, встречаясь взглядом с Ахматом, чьи губы тронула улыбка.

— Иди, дочка, — властно приказала Бекбулат, жестом приказывая ей выйти.

Лия с радостью повиновалась, спасаясь и от глаз Ахмата и от собственного желания со всей силы смахнуть со стола угощение, опрокинуть чай, мед и сладости на дорогого гостя, увидев на его лице изумление и негодование.

А в ушах снова и снова звенели слова о том, что, если она испортит эту игру, ее мать пострадает первой.

Зарема пришла одна, тихо постучалась и тенью проскользнула в двери.

— Мама велела тебе передать, — она принесла коробочку с кремами и мазями, — это для рук. Старая Ильшат явно перегнула палку.

Лия стиснула зубы и отвернулась от окна.

— Достойная дочь Гитлера, — вырвалось у нее, при упоминании старухи. — Спасибо. Поставь на стол.

Зарема выполнила указание, но уходить не спешила.

— Хочешь, я тебе волосы расчешу, косу красивую заплету? — вдруг вырвалось у девушки.

Лия горько посмотрела на нее, поджав губы, но кивнула.

Зарема робко улыбнулась, взяла со стола расческу и подошла ближе к девушке.

— У тебя очень красивые волосы, — довольно громко сказала она, наклоняясь чуть ближе к сестре и проведя по длинным прядям острыми зубчиками, — только сиди тихо, хорошо?

Лия молча кивнула.

— Я ходила на курсы парикмахера, — сказала она нарочито непринуждённо, как будто вела обычный разговор. Но потом, наклонившись ещё чуть ближе, почти касаясь губами уха Лии, добавила уже иначе: тише, осторожнее, так, чтобы никто не мог прочитать её по губам: — Я звонила твоей маме.

Лия едва не опрокинула стул, на котором сидела, но Зарема, не смотря на юный возраст, с неожиданной силой дернула сестру за волосы так, что у той слезы на глазах выступили.

— Прости, прости… — пробормотала она, — не хотела так сильно!

Лия снова села на место и заставила себя успокоится.

— Она знает, что ты жива… — едва слышно прошелестела Зарема.

— Спасибо! Спасибо, — Лия схватила сестру за руку, не зная, то ли обнять ее, то ли расцеловать.

— Сиди смирно, — рассмеялась та, — а то косо получится.

— И про твое замужество сказала… — снова едва ощутимый ветерок над ухом.

— Зарема…

— Я не могу так, Алия…. — вдруг призналась она, и когда Лия увидела лицо девушки, заметила, как в больших черных глазах сверкают слезы.

— Что… случилось? — одними гуьбами спросила Лия.

— Твоя свадьба через неделю, — бодрым голосом отозвалась Зарема, и, помолчав, добавила, — а моя еще через две! — сказала с гордостью, а по щеке скатилась слеза, губы дрожали.

Лия не знала, что сказать, только и спросила:

— Кто?

— Друг семьи, глава района, Алия, — пальцы, заплетавшие косу заметно дрожали.

Лия чуть прикрыла глаза, а потом пораженно посмотрела на сестру. Вспомнилась молодая, коротко стриженная девушка, работающая в поле, как автомат — дочь главы района. От шока Лия вскочила на ноги, а потом зажала нос рукой.

— Ой… Зарема…. Кровь… подожди…. — она говорила отрывисто, — помоги мне…

— Ох, — та бросила расческу на кровать и метнулась за сестрой в ванную.

Там они включили воду, перекрывающую их голоса.

— Господи, Зарема, у него дочь едва ли не старше меня… — выпалила Лия, присаживаясь на край ванной.

Зарема горько кивнула и заплакала не сдерживаясь.

— Я не пойду, Алия, не пойду… я умру… я как представлю, что он меня…. Что он…. — ее язык заплетался. — Я его как вижу, меня тошнит. Он воняет как старый дед, Алия, а еще смотрит так, словно раздевает. Не могу, — она зажала рот рукой, — не могу, понимаешь?

— Еще бы… — Алия положила голову на руки, сложенные на раковине.

— А если откажусь — они меня убьют… — плакала Зарема. — Лучше я сама себя… или сбегу… Все равно мне не жить с таким вот…

Обе молчали, глядя на бегущую воду и ощущая безнадежность собственной жизни.

— Ты убежишь, — вдруг четко сказала Алия. — У тебя телефон есть?

— Нет, — покачала головой Зарема, — мама отобрала, — шмыгнула она носом. — мне, когда сказали, у меня истерика случилась. Я… в общем у меня теперь ни телефона, ни доступа в интернет, ничего…. И Аминат от меня отселили, запретили ей мне что-либо в руки давать. Алия, ты прости меня… прости….

— Да ладно, — девушка обняла сестру, глядя по блестящим черным волосам. — Нужно просто все продумать, Зарема. Твой побег должен быть более успешным, чем мой, понимаешь? Нужны деньги, документы…

— Где мой паспорт, я знаю, — прошептала Зарема, — а вот если возьму деньги — дед и отец меня в краже обвинят, Алия. И в розыск объявят. Да и наличка вся у них в сейфе, а мой паспорт мама у себя держит.

Лия закрыла глаза, заставляя себя успокоится и начать думать.

— В первую очередь тебе нужно придумать, куда уходить. Нужен телефон и деньги. Это самый первый и сложный этап. Я работала юристом в одном центре помощи женщинам в Волгограде — «Дом надежды». Там моя руководительница — правозащитник. Как только мы придумаем, где достать телефон, ты свяжешься с ней, а она поможет тебе уехать как можно дальше отсюда.

— Если будут деньги, я могу купить телефон с рук, — прошептала Зарема, — у нас тут на каждом углу продают. Но я даже не знаю, когда бежать, меня хватятся сразу… твою пропажу обнаружили через пол часа, дед сразу позвонил начальнику полиции…

Алия невольно улыбнулась, взяв сестру за холодную руку.

— Не хватятся. Ты убежишь во время моей свадьбы. Номер моей мамы ты уже знаешь, заучи еще один номер — Светланы Анатольевны, Зарема. Передашь им весть от меня. Расскажешь все, что знаешь о Магомедовых. А они тебе помогут. И маме… маме моей скажи, чтобы тоже защиту просила.

— Лия….

— Если я не подчинюсь, — Лия смотрела прямо в глаза Заремы, — мне пообещали убить маму. Но если она будет в безопасности, я снова попытаюсь бежать, понимаешь?

Зарема кивнула и отвела глаза, а потом прижалась головой к груди сестры.

— Спасибо тебе… ты прости меня, что не помогла и…

— Ты помогла, Зарема, очень помогла, — Лия закрыла глаза, утыкаясь лицом в макушку Заремы.

Но как ни странно, побег Заремы вдруг стал той целью, которая позволила самой Алие дышать. Дышать, жить, есть, готовиться к ненавистной свадьбе и замечать каждую деталь приготовлений, каждую мелочь. Патимат и приехавшая чуть позже Джейран по сотне раз на дню объясняли ей тонкости традиций, который должны были быть соблюдены на свадьбе, и впервые Алия их слушала внимательно, вдумчиво, строя в голове полный стратегический план побега сестры. То, что раньше казалось ей надоедливым и глупым, сейчас ложилось в четкую структуру задуманного.

Играла на руку традиция двух раздельных свадеб, ведь сначала ее будут провожать из дома деда, но на второе торжество родня не поедет, допускаться туда будут только подружки невесты, которыми понятное дело стали Аминат, Зарема и две другие девушки, приехавшие на свадьбу из Каспийска — их имен Лия даже не запомнила. А значит именно на свадьбе со стороны жениха присмотр за Заремой будет минимальным.

И когда Джейран, сияющая самодовольством, уверилась, что племянница наконец-то смирилась с неизбежным и вошла в свою роль, она, словно сообщая величайшую новость, с гордостью заговорила о традиционном танце жениха и невесты — и в тот момент Лия едва не бросилась тётку обнимать. Впервые за всё это время она услышала не просто очередной обычай, не очередной пункт свадебного сценария, а возможность. Щель в наглухо закрытой двери.

— Ты пойдёшь по кругу, — торжественно вещала Джейран, грациозно, насколько позволяли ей годы, демонстрируя движение ног, — а Ахмат и его гости будут танцевать рядом, осыпая тебя деньгами, чтобы твоя семья была богатой и счастливой. Ох, дорогая, — она хитро прищурилась, с удовольствием смакуя каждое слово, — полагаю, ты ещё никогда не ходила по ковру из денег?

Лия моргнула, будто не сразу поверила.

— Подожди… — переспросила она, и в её голосе впервые за долгое время прозвучало что-то живое. — Ты хочешь сказать, что мне прямо идти по деньгам придётся? По настоящим?

— Ну, не переживай, — благосклонно улыбнулась тётка. — Зарема будет рядом, поможет собирать, чтобы ты уж совсем ногами их не топтала. Это красиво, ты увидишь. Вот, смотри, как это бывает.

Она включила на телефоне видео, и Лия, наблюдая, как девушки в белых платьях движутся по кругу, а мужчины вокруг осыпают их деньгами, словно золотым дождём, едва удержалась, чтобы не рассмеяться вслух. Не от веселья — от восторга. Потому что судьба наконец-то протягивала ей шанс. Маленький, рискованный и пахнущий отчаянным планом — но шанс.

— Ты заберешь часть денег себе, Зарема, — прошептала она сестре, когда та помогала подгонять платье, — ты понимаешь, этот ваш обычай он ведь деньги тебе в руки сыплет.

— Но… — покраснела Зарема, — Лия, это твои деньги, это традиция, это…

Алия выразительно приподняла бровь.

— Отдашь моей будущей свекровушке не все, заныкай сколько сможешь в лифчик, да хоть в трусы, Зарема, в сумочку, съешь их, выйдут потом естественным путем… ну в общем, чем больше соберешь — тем выше наши шансы. И никто в краже не обвинит, да кто там вообще считать будет, сколько денег мне на голову летит?! Все не на деньги, а на меня смотреть будут, — со злостью выплюнула она. — Ахмат не удержится — он меня всему Дагестану продемонстрировать собирается, судя по всему.

Ахмат не знал меры в своей щедрости — или, что точнее, вовсе не собирался её знать. Его дары, появлявшиеся в доме один за другим, будто бесконечный поток, в котором золото и шелк заменяли слова, вызывали у женщин открытое восхищение и восторженный шёпот, а у мужчин — сдержанные хмыканья, за которыми таилась смесь уважения, зависти и осторожности. В этом царстве подарков каждая вещь была не просто дорогой — она что-то значила, несла послание, и Лия понимала это слишком ясно: её будущий муж не только обладал богатством — он умел им пользоваться как оружием.

Одежда — дорогая, изысканная, от известных во всем мире брендов, национальная и светская. Сейчас уже Лия знала, что из этого дома не заберет ничего, что не было бы подарено мужем. Тяжёлые украшения из чистого золота, усыпанные драгоценными камнями — рубинами, сапфирами, изумрудами — блистали так ярко, что блеск резал глаза. Ахмат не признавал ни скромности, ни умеренности — в каждом украшении чувствовалась его безапелляционная природа мужчины, который берёт то, что хочет, и подчёркивает это жестами, лишёнными сомнений. За всю жизнь у Лии были подаренные отцом украшения — маленькие серьги с брильянтами, несколько жемчужных кулонов, и кольцо, подаренное родителями на совершеннолетие с маленьким изумрудом. Она редко носила что-то дорогое, предпочитая естественность и удобство. Да и занятия спортом не располагали к ношению драгоценностей.

Сейчас же, когда тетки заставляли ее примерять все новые и новые подарки жениха, ощущала себя или новогодней елкой, или жертвой, которую готовят на убой.

За три дня до свадьбы в дом приехала мать Ахмата Халима — высокая красивая, еще совсем не старая женщина с глубокими синими глазами и его самая младшая сестра — Лейла — энергичная девочка лет 13. Женщина улыбнулась будущей невестке сдержанно, но не холодно и не высокомерно, а после и вовсе забрала ту пройтись по магазинам Махачкалы.

Алия поверить не могла, что ее отпустили.

Они ехали по залитым светом улицам города, и Лия решилась открыть окно, подставляя лицо горячему ветру, вдыхая запах такого близкого моря. На несколько секунд она точно вернулась к нормальной, светской жизни. Но тот час взяла себя в руки и посмотрела на Халиму. Женщина не сказала ни слова, только улыбнулась понимающе.

— Насиделась дома? — ненароком спросила Халима, когда они зашли в здание одного из торговых центров города.

Девушка молча кивнула, слегка покосившись на огромного мужчину, исполняющего роль водителя и охранника одновременно.

— Отдохни от родни, — тихо засмеялась Халима, предлагая девушке присесть за столик кофейни и отдавая Лейле одну из карточек, чтобы девочка прошлась по магазинам сама, оставив их наедине. — Семья — это семья, однако они бывают очень…. Надоедливыми.

Не то слово, — едва не брякнула Алия, но вовремя прикусила язык. Она еще не понимала этой женщины, не представляла себе, как можно с ней общаться. Халима с одной стороны была матерью Ахмета, с другой стороны не походила на женщин семьи Алиевых. Те, не смотря на богатство, одевались ближе к традиционному, повязывали голову платками, строго соблюдали правила. Она же, хоть и была в платке, повязала его небрежно, стильно, с изяществом, до которого самой Лие было расти и расти. Платок для Халимы был не только и не столько предметом культа, сколько аксессуаром, украшением, которое она несла с королевским достоинством.

Да и ее одежда — брючный костюм, удобные туфли на невысоком каблуке, смотрелись современно и ярко.

Халима снова улыбнулась девушке, заметив как та ее рассматривает.

— Мы не фанатики, Алият, — заметила она, заказывая кофе и чизкейк. — Никто не станет заворачивать тебя в хиджаб и надевать паранджу.

Лия очень тихо фыркнула в ответ, делая глоток капучино и жмурясь от удовольствия, едва сдерживая себя. чтобы не выпить чашку залпом.

— Понимаю, — рассмеялась Халима, — Алиевы — очень консервативная семья, я бы сказала через чур. Поэтому одежду тебе в подарок выбирала я сама, без участия твоих тетушек.

— Спасибо, — кивнула девушка.

— Очень жаль, — продолжала Халима, — что мой сын не оставил нам времени на нормальную подготовку — он сразу решил, что женится как можно скорее. Можно сказать, это для него не очень типично. Я бы повезла тебя не сюда, — она чуть дернула щекой, — а в магазины в Москве — там и выбор больше и возможностей. Конечно, если бы ты дала слово не позорить ни свою семью, ни моего сына.

Щеки Лии вспыхнули — Халима безошибочно угадала, что она высматривает любую возможность побега, и указала на это тонко, изящно, но безапелляционно.

— Ничего, дорогая, после свадьбы у нас будет время и возможности погулять уже спокойно, без спешки и давления на тебя. Ты была в Италии?

Алия удивленно подняла голову на женщину.

— Нет… я вообще еще не была за границей.

— Тогда, после свадьбы, я поговорю с Ахматом о поездке. Азербайджан, Арабские Эмираты, Европа…. Для тебя рядом с моим сыном откроется целый мир, Алият.

— Я слышала, — сглотнула девушка угрюмо, — он не очень-то возит свою жену Айшат куда-то.

— О… — Халима довольно улыбнулась, по-своему истолковав интерес Алии. — Тебе не стоит об этом волноваться. Айшат — хорошая женщина, послушная, хозяйственная. Но к сожалению, ее темперамент не подходит моему сыну. Этот брак не… самый удачный. Ну что ж, на все воля Аллаха. Ахмат жену не обижает, она выполняет все свои обязанности. И тебя не обидит, если будешь ему хорошей женой и верной спутницей. А судя по тому, как он покупает тебе подарки, что-то внутри моего сына ты задела.

Халима сбросила исходящий звонок, перевернув телефон экраном вниз, и снова внимательно посмотрела на Лию.

— Вообще-то у нас не принято рассуждать о чувствах, Алият, — спокойно начала Халима, и в её голосе не было ни обвинения, ни осуждения — лишь твёрдая уверенность человека, давно знающего жизнь. — Не в них, как ты думаешь, заключается счастье. Чувства — вещь ветреная, приходят и уходят, как туманы в горах. Сегодня есть — завтра нет. Люди, которые строят судьбу на одном только чувстве, похожи на тех, кто строит дом на воде. Красиво — но недолго.

Она сделала паузу, давая Лие время усвоить каждое слово.

— Любовь, вопреки тому, что вам там внушают книгами и кино, не всегда падает с небес. Иногда она приходит много позже брака — как спокойное, надёжное чувство, выросшее из уважения, из совместной жизни, из общего пути. Иногда любовь — это не вспышка, а работа. И только тогда она чего-то стоит.

Халима поправила край платка и продолжила:

— Не все пары, даже в вашем мире, вступают в брак по большой любви. В вашем мире разводятся так же часто, как у нас дышат. И где же там счастье? А у нас — да, родители зачастую участвуют в выборе. Но посмотри честно: разве в этом нет мудрости? Родители не руководствуются страстью, им нечего делить — они выбирают так, чтобы две семьи сошлись, чтобы детям было на кого опереться. Брак — это союз не только мужчин и женщин, но и родов. Это безопасность, поддержка, сила. У нас это понимают. А у вас, Алият, каждый сам по себе — и поэтому столько одиноких, потерянных, сломанных людей.

Она чуть подалась вперёд, её глаза вспыхнули жёстким огнём.

— Брак — всегда лотерея. Везде. У нас, у вас, в Африке, в Америке — неважно. Но умные люди находят в нём счастье, даже если любви с первого взгляда не было. Они умеют строить. А глупые — рушат, потому что ищут идеал, который существует только в их фантазиях. Это просто две разные модели общества. Не хуже и не лучше. Но ты должна понимать, девочка, — здесь, в нашем мире, тоже можно быть счастливой. Просто нужно понимать правила игры.

Она заговорила мягче, доверительнее:

— Подумай сама, какие перспективы открываются перед тобой. Ты получаешь не просто мужа — ты получаешь статус, уважение, дом, имя. Возможность путешествовать, жить в достатке, воспитывать детей не в страхе перед завтрашним днём, а в уверенности. Ты говоришь о свободе — а какая свобода у женщины, которая не знает, как прожить месяц без зарплаты? У которой нет ни защиты, ни будущего? Что могла предложить тебе твоя прошлая жизнь? Работу на износ? Одну комнату и кредит? Отпуск раз в год — и то, если повезёт?

Она усмехнулась тепло, по-матерински.

— Сейчас ты злишься, хоть и держишь свои эмоции при себе, но я вижу их. Злишься, боишься, что потеряешь самое себя. Но не теряет себя та, кто умеет думать. Умная женщина всегда найдёт, как остаться хозяйкой своей судьбы. У вас, кажется, есть поговорка: муж — голова, жена — шея. И, уверяю тебя, у нас это тоже прекрасно работает. Посмотри на меня, Алият. Думаешь, Ахмат, мой сын, может мне что-то запретить?

— Не думаю, — неохотно признала Лия.

— Правильно не думаешь, — кивнула Халима. — И муж, царство ему небесное, тоже ничего мне не запрещал, хотя мы, как и вы с Ахматом, женились по сговору. И, клянусь Аллахом, у него был характер ещё тяжелее, чем у Ахмата. Поэтому запомни: если женщина уважает себя и умеет держать слово — её будут уважать и мужчины. Здесь можно жить счастливо, девочка. Нужно только перестать смотреть на мир через иллюзии.

— Иллюзии в чем? — вспыхнула Лия, не сдержавшись. — В том, что через три дня меня положат в постель к чужому мужику, который будет меня….. — она осеклась под твердым взглядом.

— Ты боишься, — кивнула Халима, — это понятно, — она тихо рассмеялась. — Первой ночи боятся все девушки, а ты, я знаю, еще девушка. Ахмат — страстный человек, может быть неосторожным, ты должна быть к этому готовой. И если ты думаешь, что с другим это было бы по-другому — ты ошибаешься. Без этого никто не смог обойтись. Нужно просто…. Перетерпеть. Потом будет легче. Намного легче. Расслабься в ту ночь, просто расслабься. Чем больше будешь сопротивляться, тем будет больнее и дольше. А я позабочусь, чтобы за ночь он взял тебя только один раз, дал восстановиться. Но если ты начнёшь делать из этого сцену, если выставишь себя враждебной, если будешь рычать и вызывать его на конфликт — тогда моей помощи не жди, потому что мужчина, разозлённый и озверевший, не даст мне вмешаться.

Алия смотрела на женщину, не веря своим ушам.

— Вы хоть понимаете…. Что это будет…. Насилие?

— Оно быстро забудется, девочка. Забеременеешь, родишь… кстати, рожать гораздо больнее, если что. Если даже страстно не полюбишь моего сына, что я тебе настоятельно рекомендую сделать, то перенесешь свою любовь на детей. Так живут сотни женщин в мире, Алият, и все они по-своему счастливы. Взамен получишь то, о чем я уже говорила. Согласись, это намного лучше, чем остаться с детьми на руках без денег, без поддержки и без защиты, как тысячи женщин у вас?

— Это их выбор!

— Они ему рады, Алият? — Халима спокойно, не обращая внимания на взрыв от девушки, допила свой кофе.

— Не важно. Это они сделали его, их решение и их ответственность. Как за ошибки, так и за удачные решения.

— Кто тебе мешает быть ответственной здесь? В этом браке? Только тот факт, что за тебя приняли решение старшие? — невозмутимо спросила она. — Твой муж — не стар, богат, влиятелен. Не равнодушен к тебе, и при правильном подходе, это неравнодушие можно обратить в горячую привязанность. Подумай об этом.

Она поднялась и протянула подошедшему официанту карту.

— А пока — просто наслаждайся этим днем, девочка. Просто гуляй, просто отдыхай, и — она сняла платок с Алии и перевязала его на свой, легкий манер, — так тебе гораздо лучше. А если тетки будут заедать — отправляй их ко мне, — она подмигнула будущей невестке. — И да…. — она задела девушку за щеку, — после свадьбы Ахмат приказал мне выбрать для тебя телефон — ты сама сообщишь матери о своем браке. Нужно ее успокоить, согласна?

Алия зажмурилась, сдерживая рвущуюся наружу боль.

В пятницу, накануне свадьбы, в доме не протолкнуться было от народу, но Лия почти не обращала на это внимания. Как и родственники не особо обращали внимания на нее — декорацию, не более. Да, они приехали на ее свадьбу, но отмечали укрепление связей с сильным кланом, закрытие старого долга. Девушки в доме были веселы, смеялись, сплетничали, только делая вид, что следуют традициям подготовки и провода невесты. На деле же Лия и Зарема единственные, кто общались друг с другом — что вполне их устраивало.

— Ты не передумала? — точно между делом спросила Лия, когда сестра подала ей пахлаву в меду.

— Он там будет, — одними губами, даже не шевеля подбородком, ответила Зарема, подавая Лие тарелочку с пахалавой. — На твоей свадьбе. Ему можно — он не член нашей семьи.

Запнулась на секунду, разливая чай по маленьким стеклянным стаканчикам с позолоченной каёмкой.

— Он снова будет смотреть, — её плечи едва заметно дрогнули. — Смотреть так… будто раздевает. Лия, мне от его взгляда плохо, понимаешь?

Лия кивнула и почти одновременно подняла голову — какая-то двоюродная тётя подошла пожелать ей «богатой жизни» и «счастья в браке». Лия натянуто улыбнулась, выслушала, кивнула, приняла поцелуй в щёку и протянула женщине сладости. Лишь когда та отошла, Лия снова наклонилась к сестре, не поднимая глаз.

— Я уговорила маму дать мне на завтра телефон, — продолжила Зарема, и на её лице снова появилась вежливая улыбка — к ним подошла соседка семьи. Зарема пригнулась к столу, разрезая пахлаву, и шёпотом добавила: — Мы же поедем одни, даже братьев не будет. Я смогу позвонить твоей маме.

— Лучше в первую очередь — Светлане Анатольевне, — перебила её Лия привычным сдержанным тоном, будто они обсуждали, сколько сахара положить в чай. — Мама растеряется, а Муратова скажет, что тебе делать. Даже если она не имела дела с Кавказом, у неё всё равно опыта больше.

Она подняла чашку, чтобы скрыть шёпот за её краем.

— Потом — выкинешь телефон. Они пробивают номера быстро.

— Я знаю, — еле слышно кивнула Зарема, одновременно вставая — к ним подошла ещё одна родственница обняться и обменяться поцелуями. Сёстры ловко разыграли светскую сцену: обнимашки, смех, «ой ты у нас красавица», «нет, ты», «ешь, не стесняйся».

— Зара, завтра мы уже не сможем поговорить… В ресторане, где будет свадьба, я отвлеку внимание Ахмата, когда ты пойдешь в туалет. Там есть маленькое окошко на задний двор — оно без решеток, а двор не закрывается на улицу.

— Ты там была? — изумленно посмотрела на нее Зарема.

— Уговорила Халиму и Лейлу показать мне ресторан. Мы там даже пообедали, — криво ухмыльнулась Алия. — Ну и в туалет я сходила. В кабинке снимешь платье и спрячешь его где-нибудь, хоть в мусорный бак набросай только сверху бумажных полотенец, а сама вылезай через окно и беги подальше. Только вот одежда…

Она говорила спокойным голосом человека, который обсуждает план расстановки посуды, не давая ни единого повода заподозрить серьёзность разговора. За спиной смеялись какие-то дальние родственницы, возмущённо щебетали девочки, примерявшие украшения, где-то на кухне громко стучали крышками кастрюли — в этом хаосе можно было говорить только осторожно, маневрируя голосом между шумами дома, как между волнами.

— Джинсы я надену под платье, благо они плотные у нас, — согласилась Зарема. — А футболку примотаю скотчем к ноге.

— А туфли?

— Я ногу поранила, — улыбнулась сестра, — не смогу идти на каблуках. Уговорила маму купить мне балетки.

— Умница, — Лия не смогла не восхититься сестрой, та бледно улыбнулась. — Денег бери, не стесняйся — они тебе ох как понадобятся. Есть где временно спрятаться?

— У моей школьной подруги родители на все лето в Турцию на работу уехали, я могу у нее пожить. Она меня не выдаст…

Лия устало закрыла глаза, понимая, что их план — полная провальная катастрофа, но другого не было совсем. Сама-то она вообще наивно решила в полицию сходить, пожаловаться.

Всю ночь она лежала без сна, прислушиваясь к звукам снаружи ее комнаты. Родня праздновала, подружки невесты шептались и тихо смеялись друг с другом.

Под утро пришла Зарема и прилегла рядом.

— В моей комнате Аминат, Зухра и Бати, — призналась она. — Болтают без умолку. Не могу там….

Лия кивнула, подвигаясь.

— Ты вообще не спала? — шепотом спросила Зарема.

Девушка отрицательно помотала головой.

— Я тоже…. Не могу уснуть. Лия, если меня поймают… — голос стал едва различимым. — Я не скажу, что ты помогала…

— Скажешь, — Лия повернулась к сестре. — Если тебя поймают…. Зара, я не хочу так жить. И ты не должна будешь одна… через это проходить. Ну а если тебе удастся, скажи маме… скажи, что я не смирилась. Скажи, что меня могут заставить сказать, что я согласилась на брак, на жизнь в этой семье — но это все ложь. Скажи, что если она будет в безопасности, то у меня снова будет стимул бежать. И еще скажи, что брак — не зарегистрирован официально, что юридически я Магомедову — никто. И пусть мои документы у нее будут — как доказательство того, что меня похитили.

— Да, — кивнула Зарема, закрывая глаза. — Я скажу, Лия. Скажу. Спасибо тебе. Я не рискнула бы бежать, если бы не ты…. Я видела тебя на соревнованиях…. На ютубе. Ты такая красивая там. А я учится хочу, стать стилистом, работать, ездить по миру и не зависеть ни от чьей воли: ни отца, ни мужа. Пусть, Лия, мой выбор мужчины будет ошибкой, пусть у меня будут трудности, но я сама хочу решать, кто ко мне прикоснется.

— Легко не будет… — прошептала Алия, глядя в потолок. — В моем мире нужно иметь характер, чтобы не улететь на дно. Но у тебя он есть, Зара.

Обе замолчали, наблюдая как медленно встает солнце, заливая спальню золотистым светом.

Он это заметил, осторожно накрыл холодную руку своей.

— Устала? — спросил тихо, спокойно, низким голосом.

Лия не ответила, просто не смогла — каждый вдох давался с трудом. Ей вообще казалось, что сейчас она задохнется, как выброшенная на берег рыба.

— Дыши спокойнее, — велел Ахмат, доставая из подлокотника воду в бутылочке и маленький стеклянный стакан. — Пей, Алият.

Она молча приняла у него стакан с водой, сделала несколько мелких глотков — сразу стало легче. Допила воду и молча вернула стакан.

— День будет сложным, — заметил Ахмат, убирая стакан назад. — Но традиции того требуют.

Лия кивнула, соглашаясь.

Ахмат тяжело вздохнул, коснулся лица невесты, заставляя поднять голову, посмотреть на себя. Лия могла разглядеть каждую черточку его лица — красивого, жесткого, от упрямой линии губ, до хищного разреза удивительно синих глаз. Сейчас они смотрели на неё без тени сдержанности, с голодной жадностью, от которой по её позвоночнику прошла дрожь.

Он наклонился.

Поцелуй не был похож на тот короткий, резкий, что случился между ними несколько дней назад. В этом не было ни сомнений, ни вопроса — только требование, определённость, право, которое он уже считал своим. Его губы накрыли её губы твёрдо, властно, горячо, и Лия почувствовала, как что-то внутри неё словно ломается под этим натиском — гордость, защита, осторожность. Он не просил позволения — он брал. Его рука скользнула ниже, обхватила её затылок, удерживая, не давая отстраниться, а другая прижала её ближе, не оставляя и пространства для воздуха между ними.

Он поцеловал её так, будто хотел проникнуть в самую суть, добраться до самой сердцевины её сопротивления, вытеснить её дыхание своим. Его губы двигались жёстко, но в этой жесткости было мучительное удовольствие; он размыкал её губы снова и снова, пока она не сдалась инстинкту вдохнуть его, а не воздух. Его язык медленно, жарко проскользнул внутрь, и Лия вдруг поняла — это не просто поцелуй. Это клеймо. Метка. Его заявление миру — и ей.

Она задыхалась, и не знала — от нехватки воздуха или от потери опоры. Её пальцы судорожно сжались на его рубашке, белоснежной и пахнущей дорогим одеколоном и его потом, но под тонкой тканью она ощутила сталь его тела — напряжённые мышцы груди. Она упёрлась ладонями в его грудь не затем, чтобы оттолкнуть — потому что в этот момент знала: не сможет — а чтобы удержаться.

Он пробовал её вновь и вновь, будто не мог насытиться вкусом её рта, теплом её дыхания, её дрожью, которая выдавалась даже в том, как подрагивали её пальцы, сжимающие ткань его рубашки. Он завладел её дыханием, вырывал его из неё, забирал себе, вынуждая принимать его — снова, снова и снова. Каждое новое прикосновение становилось глубже предыдущего, каждое сладостно-насильственное проникновение — всё более требовательным.

В какой-то момент он задержал губы у её губ, не уходя далеко, и она услышала его низкий, тяжёлый вдох — и поняла: он наслаждается этим, её растерянностью, беспомощностью, тем, что ей некуда деться. Он пил её смятение, смаковал, как опытный мужчина смакует женщину, еще не коснувшись её тела.

— Всё ещё боишься меня? — его голос не резал слух — он скользил вдоль позвоночника, проникал под кожу.

— Ахмат… — её голос сорвался, она и сама не поняла, зачем произнесла его имя — чтобы остановить? Попросить?

Он едва заметно улыбнулся, пальцами провёл по линии её подбородка, так, будто запоминал её кожу на ощупь.

— Я умею быть ласковым, Алият, — сказал он, и в этих словах не было ни фальши, ни спешки, лишь уверенность человека, привыкшего говорить только правду, которая ему выгодна. — Поверь мне… — его большой палец медленно провёл по её нижней губе, и Лия ощутила, как от этого короткого, невинного касания внутри всё болезненно сжалось. — Мне не нужна сломленная кукла. Мне нужна женщина — умная, гордая. Та, которая будет идти рядом. Та, которую я смогу уважать. Я буду хорошим мужем… той, кто будет достойной женой для меня.

Он не дал ей ответить — снова наклонился, снова коснулся её губ, но теперь иначе. Его поцелуй стал неожиданно мягким, тягучим, бережным. Он больше не разрывал её дыхание, а втягивал в себя, убаюкивал, заставлял потеряться в медленном, бесконечном касании. Его губы двигались лениво, он наслаждался не спеша, и именно эта неторопливость сводила с ума сильнее, чем прежняя жёсткость.

Когда он отстранился, его губы мазнули по уголку её рта, по щеке, по виску, будто он не мог не коснуться, ещё и ещё, как если бы её кожа стала для него новой формой зависимости.

— Ты такая красивая, Алият, — прошептал он низко, опасно, и его дыхание согрело её шею. — Даже не представляешь, как сильно я хочу тебя.

Эти слова не были угрозой. Не были обещанием. Они были признанием желания — мужского, плотского, реального. От них по телу Лии пробежал холодок, и в ту же секунду обжёг жар. Она не знала, чего больше в своём сердце — ярости, страха или чего-то гораздо страшнее — того, что предательски отзывалось внизу живота, заставляя её тело жить по тем законам, которым разум сопротивлялся.

— Не сопротивляйся, — он точно прочел ее мысли, — мой маленький сокол, ты все равно не выиграешь. Только сделаешь хуже, себе, мне…. Нашим детям. Я всё равно возьму тебя, — прошептал он, медленно очертив ладонью линию её талии, будто делал это не для тела, а для сознания, оставляя на коже ощущение его права. — Так стоит ли сопротивляться? Зачем ломать, если можно склонить? — его губы коснулись её уха, и она почувствовала, как по спине побежали мурашки. — А взамен я могу подарить многое, Алият. Очень многое. — Его голос стал бархатным, обещающим. — Думаю… ты уже начала это понимать.

Он снова поцеловал её — и теперь его поцелуй был не торопливой нежностью и не прежней жёсткой яростью, а чем-то третьим — опасной, почти гипнотической лаской, заставляющей забывать всё, кроме ощущений. Он пил её дыхание, гладил контур её губ, целовал долгими, медленными, мучительными касаниями, которые заставляли сердце биться быстрее, а колени терять силу. Её мысли рассыпались. Логика таяла. Был только он. Его запах. Его голос. Его воля.

И затем — внезапно — резкая боль. Он схватил её за шею одной рукой. Сила его пальцев обожгла, прижала, лишила её воздуха. Глаза Лии расширились, и немой крик сорвался с губ.

— И никогда, Алият… — его голос больше не шептал — он резал. — Никогда, слышишь? Никогда не зли меня.

В его глазах вспыхнул мрачный огонь, зрачки расширились, по виску вздулась жила — в одно мгновение мягкость сменилась угрозой. Настоящей. Физической. Без сомнений и компромиссов.

Это длилось всего секунду.

Лия невольно вскрикнула — и от боли, и от ужаса, и от осознания того, что в этом мужчине живут сразу два зверя: один — страстный и требовательный, другой — безжалостный.

Но как только он услышал её крик, его рука… отпустила. Пальцы разжались так же внезапно, как сомкнулись.

— Видишь, Алият, все просто. Нет смысла боятся меня, если за тобой нет греха. Но если ты пойдешь против меня — я тебя уничтожу, — сказано это было ровным, спокойным голосом, в котором не осталось и тени былой страсти.

— Не бойся, — продолжил он. — Сегодня день нашей свадьбы, я хочу, чтобы ты была счастлива. Никто больше никогда не рискнет обидеть или унизить тебя. Ты моя, Алият, моя.

Лия тяжело дышала, проклиная себя за то, что поддалась, всего на несколько минут, но поддалась чарам этого непостижимого человека, почувствовала себя женщиной — желанной, пусть и против воли. А еще, мысленно поблагодарила Ахмата, что он быстро разрушил опасные иллюзии.

Оставалось только взять себя в руки и приготовить тело к ночной боли.

Ахмат внезапно притянул ее к себе снова, положив ее голову себе на грудь. Так, чтобы она слышала биение его сердца. Гладил по голове, успокаивая, убаюкивая, точно и сам сожалел о своей вспышке. Лия старалась не шевелиться, вдыхая запах мужчины.

В зале ресторана вовсю шел праздник. Когда свадебный кортеж прибыл, Ахмат вышел первым, неохотно выпустив девушку из рук, открыл ей двери и подал руку. У имама и после никаха они не сказали друг другу больше ни слова. Сейчас Алия больше не сомневалась, что любое ее неверное действие может снова вызвать вспышку ярости. Они медленно шли по ковровой дорожке, позируя для фотоаппаратов. Народу около ресторана было столько, что у девушки закружилась голова, сотни людей. Но, как заметила Лия, и охраны было не мало — главный вход был почти полностью перекрыт для посторонних.

И вдруг, на долю секунды, у Лии проскользнуло по коже странное, почти что иррациональное ощущение наблюдения. Она споткнулась, но сильная рука мужа не позволила ей не то что упасть, даже пошатнуться. Лия испуганно подняла глаза на Ахмата, но его глаза светились улыбкой. Бережно придерживая ее за талию, он выглядел довольным. Улыбнулся ей и повел дальше.

В пышно украшенном зале ресторана, ослепительном от света хрустальных люстр и переливов золотой ткани, они прошли по ковровой дорожке, устланной розовыми и белыми лепестками, почти до самого центра — туда, где начиналась сцена свадебного действа. В этот момент музыка сменила ритм: гул голосов стих, и пространство вокруг молодых словно замкнулось, собирая на них все взгляды.

Из разных сторон зала вышли юноши и девушки в национальных костюмах — мужчины в чёрных черкесках с газырями на груди, в высоких папахах, женщины — в длинных бархатных платьях благородных оттенков, с широкими шелковыми поясами и мерцанием золотой вышивки на рукавах. На головах у девушек сверкали тонкие украшения, а длинные прозрачные платки, спадавшие с их плеч, казались крыльями птиц. Танцоры выстроились широким кольцом вокруг молодых и, склонив головы, отдали им дань традиционного почтения, после чего музыка взяла ритм — сначала тихий, едва различимый, как дыхание горного ветра, а затем стремительно нарастающий. Начался танец.

Он был точен, как ремесло, и прекрасен, как легенда. Юноши двигались в гордом, уверенном ритме, словно сошли со страниц истории Кавказа: их шаги были быстрыми, отточенными, их движения — исполненными внутренней силы и достоинства. Девушки же кружились вокруг, плавно, будто по воздуху, — их ладони взмывали вверх, едва касаясь пространства, и всё в их танце было таким утончённым, что напоминало молитву без слов.

В каждом шаге, каждом повороте угадывалась невероятная грация — живая, полная энергии, подчёркнутая музыкой, в которой слышались и зов предков, и дыхание гор, и древняя красота чуждого современности мира. И Алия, несмотря на собственное напряжение и страх, невольно залюбовалась танцорами, словно на мгновение забыв, где она находится, и ради чего этот праздник устроен. Красота танца была неподдельной — как дыхание свободы, которой ей так не хватало.

— Ты намного красивей любой из них, — услышала шепот над ухом. Ахмат чуть наклонил к ней голову.

Ответа не требовалось, Лия просто опустила глаза, ожидая конца танца. Глазами она нашла столик за которым уже сидели сестры: возбужденные, веселые, а Зарема — бледная, улыбающаяся, с тревогой в глазах. Девушки встретились глазами — разряд тока прошел между ними — прощание, благодарность, уважение.

За еще одним столиком сидела Халима, рядом — Лейла, которая смотрела на брата и его жену с неподдельным восторгом, а потом глаза Лии столкнулись с глазами еще одной, незнакомой девушки. Невероятно красивая, точно сошедшая с обложки журнала, тонкая, изящная, она чем-то неуловимо сама напоминала Алию. Не внешне, девушка была жгучей смуглой брюнеткой, с черными глазами в обрамлении длинных ресниц, но скорее по типажу. И глаза ее — глаза дикой серны — горели неистовой ненавистью. Такой неприкрытой, такой откровенной, что Алия почувствовала себя физически плохо. Не испугалась, нет, но было чувство, что она наступила на хвост ядовитой гюрзе, которая только и ждет момента, чтобы напасть.

И каким-то шестым чувством угадала — Айшат — первая, официальная жена Ахмата.

Рука на ее талии напряглась, похоже и сам Ахмат заметил неприкрытую ненависть своей благоверной.

Танец завершился, к молодым по традиции шла мать жениха, приветствуя новую дочь семьи традиционным угощением.

Алия механически улыбнулась свекрови, приняла угощение, замечая, как выходят из-за столов гости, как окружают их с мужем в круг, понимая, что сейчас наступает ее выход. Зарема была совсем рядом, готовая помогать старшей сестре.

Как только заиграли первые, еще робкие ноты зурны, тут же подхваченные яростным ритмом барабана, сердце Лии замерло. Наученная Джейран она плавно пошла по кругу около гостей в традиционном танце невесты. Справа, на полшага позади, двинулся Ахмат. И если танец невесты — благородная и тихая красота, то танец мужчины здесь — демонстрация силы и достоинства рода. Он двигался гордо, уверенно, словно в его теле каждый жест был отточен годами — резкие шаги, повороты на носках, широкие движения плеч, властный разворот корпуса. Он казался хищником, окружённым священным пространством танца — и при всей ненависти, которую Лия продолжала к нему испытывать, она невольно отметила, как по-мужски красиво он двигается — опасно, ритмично, ярко, будто музыка принадлежит ему.

И вдруг девушка поняла, что на нее сверху сыплются деньги — все как и говорила Джейран. Словно по невидимому сигналу, в воздухе замелькали разноцветные банкноты. Сначала одна, потом другая, а через мгновение на Лию обрушился самый настоящий денежный ливень. Пятитысячные купюры с шуршанием падали на плечи, доллары и евро кружились в воздухе, словно осенние листья. Ей даже на секунду показалось, что они сыплются прямо с потолка, из-под плафонов гигантской люстры, осыпая ее фантастическим, дурманящим снегом.

Зарема и Аминат не успевали подобрать купюры с пола, они все сыпались и сыпались и сыпались на невесту, застревая в белой ткани платка, на плечах и голове. Наверное, промелькнула шальная мысль, такого она больше не увидит никогда.

А мужчины все подходили и подходили и подходили. Ни один не посмел прикоснуться к ней, они танцевали рядом, а отходя щедро осыпали невесту деньгами. Лия шла по кругу, как учили, сохраняя плавный шаг и лёгкость движений, но в какой-то момент едва не оступилась, когда каблук её туфель соскользнул на гладкой поверхности купюры в пятьсот евро. Она удержала равновесие только потому, что успела чуть сильнее развести руки, изобразив изящный танцевальный жест, будто так и было задумано.

Когда этот кажущийся бесконечным танец подошел все-таки к концу, Лия не чувствовала ног. Тамада весело подвел ее к жениху и пригласил пройти на своем место во главе зала. Сестры все еще собирали разлетевшиеся по залу купюры, а Алия была довольна — при таком количестве денег Зарема успеет выхватить несколько так необходимых ей бумажек. Даже приблизительно не могла себе представить, сколько тысяч валялось только что у нее под ногами — разум отказывался принять такое.

Внезапно она заметила, что Ахмат, сидевший рядом, едва заметно подвинул свое кресло к ее, незаметно, буквально на несколько сантиметров, но теперь его нога под столом касалась ее ноги. Ничего особенного, а сердце сжалось.

Она знала, что основная часть ее роли уже выполнена, больше никто не потянет ее танцевать, никто не заставит произносить речи, она теперь — только декорация, украшение. Их поздравляли, родственники, друзья, партнеры по бизнесу, а она просто сидела с каменным лицом, наблюдая за залом.

Зарема, казалось, веселится от души, даже вышла танцевать. К ней тот час присоединился невысокий мужчина, лет 50–55 пяти, какой-то несуразный, странный, с маслянисто сияющими глазами. И по тоскливым глазам сестры Лия поняла — это тот самый жених, ожидающий своей очереди на свадьбу. По окончании танца он вложил в руку Заремы пятитысячную купюру, и Лия невольно усмехнулась внутри — старый стручок сам приложил руку к побегу девушки.

— Ты почти ничего не ешь, — раздался над ухом голос мужа. Лия вздрогнула всем телом. — Не хотелось бы, чтобы ты вечером свалилась в обморок от голода, — заметил он, кивая на тарелки, полные еды.

Алия кивнула и заставила себя есть.

Зарема поднялась из-за стола, что-то с улыбкой сказав другим сестрам. Сердце девушки гулко стукнуло, она сделала глубокий вдох-выдох, с трудом сдерживая желание самой уйти в туалет и проконтролировать побег. Но нельзя, нельзя — она только привлечет к Зареме лишнее внимание. И нельзя обдирать ногти на руках, Ахмат любит ухоженные руки, как сказала ей Халима.

Он тоже заметил, как она положила руки на стол. Его рука накрыла её ладонь — твёрдо, уверенно, без права на отдёргивание. Он развернул её руку и поднял, рассматривая. Его пальцы были тёплыми, тяжёлыми, но при этом сейчас — не грубыми. Провел пальцем по линии жизни, погладил шрам от пореза.

— Старая Ильшат совсем сдурела, — буркнул недовольно, замечая следы мозолей, ссадин и ожогов на тонкой ладони.

— Уже почти все прошло, — Алия заставила себя говорить мягко. — Еще пара недель и…

— Я не собираюсь мстить старой мегере, — фыркнул он, — успокойся. У тебя красивые руки, Алият, мне бы не хотелось, чтобы их портили шрамы, только и всего.

Лия несмело улыбнулась мужу.

Мужу.

Нет, поправила себя мысленно. Чужому человеку, который почему-то возомнил, что имеет на нее право.

Праздник тянулся час за часом, и Лия дорого бы отдала, чтобы продлился еще дольше, как можно дольше. Заремы в зале больше не было, это давало крошечную надежду, Ахмат находился в хорошем настроении, даже несколько раз ласково заговаривал с ней, снисходительно рассказывая кто из гостей кто. Алия совсем затосковала, понимая, что на свадьбе присутствуют если не первые, то вторые лица республики точно. С каждым мгновением ей казалось, что выхода из ловушки больше нет и никогда не будет.

И когда Ахмат поднялся из-за стола и подал ей руку, она даже не сразу поняла, что он дает ей понять, что их праздник завершился.

Поднялась на ватных ногах и просто последовала за ним, старясь отключить голову.

Безмолвный водитель привез их на окраину города, к большому двухэтажному дому, где на пороге ждала Халима. Лия ощутила, что настолько устала за этот бесконечный день, что даже не очень соображает, что делает, машинально исполняя предписанные обычаи.

Ахмат повел ее на второй этаж, к одной из комнат, открыл дверь, пропуская внутрь.

Комната утопала в цветах, они были повсюду: огромные букеты стояли на прикроватных столиках, вдоль стены, на туалетном столике, а на широком подоконнике разместились массивные вазоны, переполненные свежими цветами, так что стекло окна полностью скрывалось за живой стеной лепестков. Аромат был густым, тягучим, сладким — почти одуряющим, как благовония из восточной сказки, которые медленно крадут способность ясно мыслить.

На полу лежал мягкий ковёр цвета слоновой кости, и когда Лия ступила на него, её босые ногти буквально утонули в глубоком, пушистом ворсе. Свет был приглушён — лишь тёплые бра на стенах разливали по комнате мягкое медовое сияние, сглаживая контуры предметов и растворяя тени. И среди этого золотистого полумрака в центре стояла широкая кровать — огромная, с высоким изголовьем и сложной резьбой, покрытая тяжёлым шёлковым покрывалом цвета шампанского.

Лия замерла на пороге спальни, понимая, что не может пройти дальше — ноги ей больше не повинуются.

— У тебя есть пять минут, — услышала позади ровный голос Ахмата и услышала, как захлопнулась за ним дверь, оставляя ее в полном одиночестве.

Она опустилась прямо на пол, глядя на руки, что ходили ходуном. Кое как справилась с платком, начала расстегивать платье, застревая пуговицами в каждой петельке — не слушались пальцы, ставшие точно деревянными.

За дверями слышала, как Ахмат говорит с кем-то по телефону, и голос его внезапно становился все злее и злее. Неужели стало понятно, что сбежала Зарема?

От страха Лия побелела как полотно, стараясь справится с одеждой быстрее, чтобы не злить мужа еще сильнее.

Он вошел в комнату стремительным шагом, сильно ударив дверями.

Лия вскочила на ноги и машинально отшатнулась от него.

— Ахмат…. Пожалуйста…. Я не успела…. Мне нужно еще пять минут, не больше, — зачастила она.

— Кто такой Андрей Резник? — зло спросил он, прищурив синие, ледяные глаза, в которых плясал бешенный огонь.

Лия тряхнула головой, судорожно соображая, о чем говорит Ахмат.

— Я…. не знаю, Ахмат….

— Не ври мне, — он сделал к ней шаг, красивое лицо исказилось в гримасе ярости, — не ври мне, Алият! Почему этот московский ублюдок послал своих псов выспрашивать обо мне?

Лия попятилась назад в ужасе от которого кружилась голова.

— Ахмат… — голос прозвучал жалко и сломано, — я не знаю… клянусь тебе, я не знаю.

Мужчина в один шаг оказался около нее и схватила за руку, оставляя на тонком запястье огненные следы.

— Вынюхивает, выспрашивает, а ты — не знаешь? Твой любовник? Твой… парень? — он выплюнул слова с ненавистью и злобой.

— Нет! — Алия почти взвизгнула, стараясь докричаться до мужа. — Я не знаю его, не слышала его имени…. Ахмат, пожалуйста… мне больно….

Но тот лишь сдавил запястье сильнее, с силой рванув платье с плеч девушки. Ткань затрещала, золотые пуговицы драгоценным дождем посыпались на пол, растворяясь в пушистом ковре. Ахмат срывал одежду с такой яростью и ненавистью, что кусочки ткани буквально резали тонкую кожу Алие.

— Боишься меня? — рыкнул он, с силой разводя руки девушки, которыми она безуспешно пыталась прикрыться.

— Да…. — прошептала она, сжимаясь. — да….

Он схватил её за подбородок так резко, что она едва не вскрикнула вновь. Его пальцы сжались железным обручем, вынуждая поднять голову. Он заставил её смотреть на него, в лицо, изуродованное гневом, в ледяные глаза, в которых вспыхивал безжалостный огонь.

— Чего бояться, если ты девственница? — прорычал он, и в голосе его было и презрение, и ярость, и что-то куда более опасное — навязчивая собственническая страсть.

В эту секунду не осталось ничего от того мужчины, что сидел рядом с ней за свадебным столом: спокойного, властного, вежливо обходительного. Маска слетела. Перед ней стоял не жених, не муж — зверь, который не собирался делить её ни с кем: ни с прошлым, ни с будущим, ни даже с её собственной волей.

Схватил за шею, впиваясь в губы жестоким поцелуем, срывая белье — последние остатки ее жалкой защиты.

Лия задыхалась, машинально ища опоры. Ее рука нащупала вазу с цветами, и она не задумываясь опрокинула ее на мужчину.

Тот инстинктивно отпрянул, заматерился, всего лишь на долю секунды выпуская контроль из рук, Лия же молниеносно бросилась в ванную и закрыла двери на замок, тяжело дыша. Слезы катились по щекам, они больше и не думала их стирать, понимая, что выиграла в лучшем случае несколько минут.

Двери сотряс страшный удар.

— Открывай, сука!

— Ахмат…. Я открою… пожалуйста…. Не надо…. — умоляла она рыдая, как маленькая девочка. — Да мне минуту, и я открою.

— Я тебя убью, шлюха, — донеслось из-за дверей. — Уничтожу всю твою лживую семью, дрянь! Открывай!

— Ахмат… я не лгу, — Лия захлебывалась слезами, — я не лгу…

— Открывай!

Деревянные двери не выдержали натиска разъяренного мужчины, щеколда вылетела с тихим хрустом, пуская к ней зверя.

Ахмат ворвался в ванную и со всей силы ударил Лию по лицу.

От силы удара она отлетела и ударилась о перегородку, покрытую мраморной плиткой. Боль вспыхнула в голове, на несколько секунд заменяя собой всю реальность. Лия упала на пол, а Ахмат схватил ее за волосы, намотал на кулак и поволок в комнату, грубо швыряя на кровать.

— Нет! Ахмат, нет! — она попыталась перекатиться на другую сторону, чем только сильнее разозлила мужа.

Озверев, он несколько раз снова ударил ее по лицу, по шее, по груди.

От боли девушка задохнулась, не в силах ни сопротивляться, ни кричать.

Ахмат за волосы снова подтащил ее к кровати, швыряя на постель лицом вниз.

Одной рукой держал за волосы, другой развел ноги.

Лия дергалась, пытаясь вывернуться, плакала, умоляла, но вряд ли до него доходил смысл ее слов.

А потом ее точно пронзило раскаленным железом. Она завыла, заорала дернулась и… потеряла сознание. Всего лишь на несколько мгновений. А когда пришла в себя — кричать больше не могла.

Только раскрывала рот в безвольной попытке выдавить хоть звук, рыдая и сжимая руками холодные шелковые простыни, пока Ахмат упивался своей злобой и ненормальной страстью.

А потом наступила оглушительная тишина, после короткого, полного ярости и наслаждения стона.

Её тело содрогалось, грудь судорожно рвалась, хватая воздух, но кислород будто не доходил до лёгких. Она плакала так, как плачут не от обиды и не от страха, а от боли, которая разрывает сознание изнутри, выворачивает нервы и ломает всё, что делает человека живым. Боль была в каждой клеточке, в каждом нервном окончании, в каждой мышце, в каждой линии, где ещё минуту назад было её тело — а теперь только чужая, растоптанная оболочка.

Она чувствовала, как по внутренней стороне бёдер стекает что-то тёплое — вязкое, тяжёлое. Капли падали на белоснежные простыни и расползались тёмными, почти чёрными кляксами. Запах крови перебил приторный аромат цветов.

Ахмат тяжело дышал, прижимая ее к матрасу всем своим весом, — молчал, словно ничего не произошло. И только его дыхание, неровное и злое, нарушало эту страшную тишину.

Затем он медленно перекатился на спину и какое-то время просто лежал рядом, глядя в потолок. Когда же повернул голову и посмотрел на неё, его взгляд на краткий миг потускнел — будто он впервые увидел, что именно лежит рядом с ним: не женщина — изломанное тело.

Он коснулся её бедра — слабое, осторожное движение, — и выругался шёпотом, глухо.

— Алият… — позвал по имени.

Она не ответила. Она свернулась в себя, как зверёк, зажатый капканом, инстинктивно пытаясь стать меньше, исчезнуть, исчезнуть, исчезнуть — только бы не чувствовать того, что пульсирует внизу живота огненной мясорубкой. Каждое дыхание отзывалось в теле тупой пульсацией боли, как будто там, внутри, оставили металлический крюк.

— Алият, — повторил он, коснувшись её плеча.

Она сжалась еще сильнее, зажмуриваясь. Нет…. Нет… второй раз она этой пытки не вынесет… не надо…

— Лия…. — он встал с кровати, осматривая все вокруг — словно только что проснулся.

— Тебе нужно… — он запнулся. — Нужно в… душ.

Наклонился над распростертым телом и осторожно попытался поднять ее на руки.

Острая боль резанула все тело, Лия застонала, откидывая голову назад.

— Не… трогай… не надо… — голоса почти не было, только сдавленные слова, отдельные звуки.

Ахмат облизал враз пересохшие губы и все-таки поднял девушку на руки.

Она даже не сопротивлялась, только безостановочно рыдала. Боль внутри живота становилась то сильнее, то слабее, вспыхивая вновь и вновь от малейшего движения.

Она пыталась остановить слезы и не могла. На все действия Ахмата, когда он занес ее в душ и бережно посадил в ванную, помогая вымыться, она только плакала, захлебываясь слезами, прижимая колени к груди, закрываясь, зажимаясь, мечтая, чтоб ее больше не трогали.

Ахмат вынес жену из ванной и положил на кровать. Его взгляд снова и снова возвращался к красным каплям на простыне — свидетельству ее чистоты. Чистоты, которую он растоптал, убил своими руками.

Молча лег рядом. Тонкое покрывало мягко скользнуло по измученному телу девушки, когда он накрыл её, будто хотел согреть, защитить — слишком поздно, бессмысленно. Его ладонь нерешительно коснулась её плеч. Она дрожала, мелко, как от озноба, хотя в комнате было тепло. Свернулась клубочком, всхлипывая, вздрагивая от малейшего прикосновения, а потом затихла, словно заснула. Ее дыхание становилось все более и более тихим, глубоким.

Ахмат лежал рядом и наблюдал за игрой света на потолке. И вдруг ему отчетливо показалось, что девушка рядом с ним перестала дышать.

Он резко сел в кровати, отдернул покрывало и с ужасом увидел, что простыня под женой пропиталась кровью, а ее лицо неестественно белое, не живое.

— Лия! — он закричал как раненый зверь. — Лия!

На дикий крик в спальню влетела испуганная Халима, увидев, как сын держит в руках неподвижное тело, обнимает ее, как он кричит и зовет жену, а белая простыня под ней стала почти черной.

— Ахмат! — не в силах поверить своим глазам, женщина рванулась к сыну и невестке. — Что ты наделал? Что ты натворил?

— Мама…. — страха за себя в синих глазах не было, была только боль, такая, какую Халима у сына еще никогда не видела. — Мама… спаси ее…. Спаси…

Халима задела руку Алие, прощупывая слабый пульс.

— Заверни ее в покрывало, — приказала она, — и поехали. Нам нужно в больницу, Ахмат. Без возражений, если хочешь спасти жену.

Ни слова не говоря, мужчина одним движением накинул на безвольное тело покрывало, бережно заворачивая девушку в тугой, теплый кокон, набросил на себя халат и в таком виде с драгоценной ношей выскочил из дома, сам садясь за руль.

Белая как мел Халима села сзади, прижимая ладони к бледному лицу невестки, молясь беззвучно, отчаянно, забыв все уклады, гордость и привычную твердость. Она видела перед собой истерзанное дитя, и впервые не знала, что сказать сыну.

Кап-кап-кап. В ночной тишине палаты этот звук здорово действовал на нервы. Богатая, частная клиника, а починить краны так и не могут.

Халима поднялась с кресла напротив кровати, бросив быстрый взгляд на лежавшую там девушку — все еще бледную, хрупкую, но хоть живую, и тихо ступая прошла в туалет.

Посмотрела на капающий кран и открыла воду. Постояла несколько секунд, а потом набрала полные ладони и плеснула себе в лицо, смывая усталость, горечь, слезы, которые так и застыли в глазах, не уходя и не смея пролиться на щеки.

Посмотрела на себя в зеркале, отмечая тяжелые мешки под глазами, покрасневшие, воспаленные белки, впалые щеки. В черных волосах — редкие ручейки седины. Сейчас они ничем не напоминала ту уверенную женщину, обедавшую с будущей невесткой несколько дней назад.

Снова захотелось плакать — и Халима снова умылась, смывая капли.

Она так надеялась, что Ахмат не совершит того, что он сделал. Ведь с Айшат он не сотворил такого, нет. Да, просто взял ее в первую ночь, не ласково и не грубо, удостоверился в чистоте и невинности, но руки на нее не поднимал. Знала, всегда знала, что он волчонок, сын волка — Гаджи, но глядя на трех других сыновей, надеялась в глубине души, что больше похож на нее, а не на отца, ведь удавалось ему не нести жестокость в семью до этого дня. А как увидела тело Алият в руках, так точно на 38 лет назад перенеслась.

Боль и ужас, ужас и боль, и никакой пощады в глазах. Но она была старше, и уже несколько месяцев была женой Гаджи, не была невинной, чистой девочкой в ту единственную ночь ада, которую устроил ей муж. Ах проклятая ревность, проклятый нрав этого семейства — будь он проклят! Может и Ахмат таким родился, потому что ненавидела Халима тогда своего мужа. Всеми силами своей души ненавидела. И не понимала, чем заслужила такое. Нет, не любила, замуж пошла по воле отца, но и женой была верной. Спокойной, почтительной.

А Гаджи с ума сошел от страсти к молодой жене, никого кроме нее не видел, чувствовал, что не любит, знал это и злился. И когда один из партнеров посмотрел на скромную женщину чуть пристальнее — дал волю своему гневу. Взорвался вулканом, накрученный злобными наветами матери, невзлюбившей невестку, обрушив ярость и ревность на самую беззащитную. Рвал и ломал в ту ночь, а она, как и Алият, молила о пощаде. Только утром понял, что сотворил, увидев бело-синее тело жены. Сам вымыл раны, сам отнес на кровать, сам несколько дней не отходил от нее ни на шаг, матери запретил приближаться. А она, Халима, до этого год никак не беременевшая, вдруг понесла. Смотреть на мужа не могла, боялась до одури, жизнь свою ненавидела, а потом вдруг почувствовала, как растет внутри нее маленькая, хрупкая жизнь. Ненавидела и сына, и отца, любовь пришла много, много позже. Гаджи больше никогда не поднимал руку на нее, берег, как жемчужину, не взял больше жен, хоть и мог бы. Характер свой бешенный далеко от нее прятал. Но росточки любви, которая могла бы быть, умерли раз и навсегда.

Потом родились еще три сына и верткая, востроглазая красавица Лейла — любимица отца и братьев. Все ее дети, кроме Ахмата, взяли от Гаджи лучшее, а от нее — спокойствие характера и выдержку. Но Ахмат…. Ее боль, ее ненависть, ее старший волчонок — кровь от крови отца. Приступы его ярости пугали ее даже в детстве, но отец умел держать его в узде — самого умного и самого бешенного в семье.

Женщина вышла из ванной и подошла к кровати, вглядываясь в опухшее от синяков лицо невестки: рассеченная бровь, багрово-синяя полоса протянулась от виска к уголку губ, нижняя губа прокушена. Синяки виднелись и на белой шее, и на маленькой груди.

Халима не выдержала — всхлипнула, тут же зажав себе рот рукой.

Гораздо хуже все было ниже. Девочку зашивали два часа, в течение которых Ахмат, взявший из машины запасную одежду, выхаживал по коридору клиники, как тигр в клетке. То рычал, то бил в стену кулаком, не глядя на мать, не произнеся ни слова.

— Езжай домой, — глухо потребовала Халима, глядя стеклянными глазами в мраморный пол.

— Нет, — отрезал он.

Она хотела ударить его, хотела закричать, толкнуть, выпороть ремнем, хоть раз в жизни сделать больно ему. Хотела избить до полусмерти, чтобы понял, что такое боль.

И молчала.

Когда вышла врач, полноватая сильная женщина, оба кинулись к ней.

— Мы сделали всё, что могли, — сказала она, обращаясь скорее к Халиме, чем к Ахмату. — Девушка была девственницей, разрывы серьёзные, пришлось накладывать швы. Кровопотеря значительная, но сейчас состояние стабильное. Мы ввели обезболивающее, антибиотик, капельницы поставили.

Она на секунду замялась, затем добавила сухо:

— От… падения — сотрясение лёгкой степени и ушибы. К счастью, без переломов.

После этого её взгляд стал ледяным.

— С молодой женой надо обращаться аккуратнее, — лицо перекосило злобой, когда она все-таки посмотрела на Ахмата.

Тот, вопреки себе, проглотил обиду.

— К ней можно? — только и спросил.

— Нет, — отрезала врач. — Ваша мать может пройти, вы — нет.

— Я ее муж! — зарычал он.

Женщина круто развернулась, ее глаза пылали злостью.

— Вы… — она проглотила слова, полные яда, — уберечь от падения с лестницы не смогли! А у нас — строгие правила! Не нравится — забирайте свою жену и проваливайте!

Развернулась и пошла в свой кабинет, на ходу стряхивая с халата несуществующие пылинки, точно сам разговор с Ахматом ее запачкал.

Мать и сын остались в коридоре, не зная, что сказать друг другу. Халима прикрыла глаза, прекрасно сознавая, что эта частная клиника, лучшая в регионе умеет хранить такие тайны, которые другим не доверить. Но даже в этих стенах люди оставались людьми. А может эта женщина просто еще не загрубела душой, не умерла внутри, не оскотинилась и не продалась до конца.

Хотела приказать сыну ехать домой, а с губ сорвались совсем другие слова:

— За что, Ахмат? За что ты так ее?

Ахмат почти упал в кресло в коридоре, прикрывая глаза рукой.

— Я думал, она соврала мне…. Думал, что… не чиста…

— Ты думал, что Алиевы рискнули бы дать тебе порченный товар? — почти всхлипнула Халима. — Ты думал, что они не проверили? Думал… о чем ты вообще думал, Ахмат?

Магомедов долго молчал.

— Меня… прощупывают, мам, — наконец, признался он. — Москвичи. Некто Резник.

— И?

— И он еще прощупывал Алиевых… его люди вынюхивают связи, задают вопросы. Очень аккуратно, профессионально. Я чувствовал это, но прокололись они только сегодня. Взять языка не удалось, но его человек был около ресторана, мам.

Халима не сдержала стона.

— И ты подумал?

— Я думал это ее…. — он уперся локтями в колени и зарылся руками в густые черные волосы. — Думал… что они… он ее… что она — его.... А зачем москвичу еще лезть в наши дела?

Халима больше ни слова не сказала, молча встала с кресла и прошла в другое крыло больницы. В палату, где лежала девочка. Лежала не шевелясь, не двигаясь. Глаза закрыты, спит, усыпленная лекарствами, измученная болью, иногда всхлипывая во сне.

А когда проснется, то поймет, что ее жизнь — это ад.

Ад, который всегда с тобой.

Халима заплакала над кроватью.

Сначала пришла боль — жуткая, ломящая, как во время самых тяжёлых месячных, только в десятки раз сильнее. Низ живота свело спазмом, отдающим в поясницу и бёдра, каждая мышца там дрожала, будто её вывернули наизнанку. Промежность не просто болела — резало, жгло, саднило так, что каждый вдох отзывался новой волной боли, подступающей к горлу тошнотой.

Лия попыталась сделать вдох — боль прострелила грудь и отдалась в рёбра, словно что-то внутри сместилось или треснуло. Лёгкие не слушались, грудная клетка стянулась, и воздух вырвался наружу коротким сипом, больше похожим на судорожный всхлип.

Из-под закрытых век на горящие болью щеки потекли слезы. Которые тут же вызвали боль в ссадинах на лице.

Девушка попыталась поднять руку и не смогла — та была надежно зафиксирована.

И тут пришел страх. Не просто страх панический, животный, нечеловеческий ужас, заставивший ее закричать.

Привязана, она привязана.

Нет, только не снова.

Лучше смерть чем снова это.

Нет.

— Тихо, девочка, тихо, — услышала торопливые шаги, тихий, незнакомый женский голос. В нос ударил запах спирта и антисептика.

Острая игла скользнула под кожу в сгибе локтя, холодное лекарство поползло по вене, обжигая изнутри, но эта боль тонула в другой — более глубокой, всепоглощающей, разлитой в каждом сантиметре израненного тела.

— Открой глаза, Алият, — снова прозвучал голос, теперь ближе, прямо над ней.

Она заставила себя подчиниться, приоткрыла веки, но тут же зажмурилась — яркий свет софита ударил прямо в лицо, вспоров черноту под веками. Глаза заслезились, дыхание сорвалось на всхлипы.

— Не надо… — сорвалось с губ. Голос был чужим, хриплым, как у старого человека. — Пожалуйста… не надо… не надо больше…

— Нет, нет, — торопливо ответили ей, — ничего больше не будет. Ты в больнице, девочка, в больнице. Попробуй открыть глаза, Алият.

В больнице? Сквозь панику и истерику это были первые слова которые до нее дошли.

В больнице.

В больнице!

— Помогите мне…. — прошептала она, — помогите…. Так больно… больно…

— Знаю, — врач, немолодая женщина с уставшими глазами, чье лицо расплывалось в глазах от слез, осторожно присела на край кровати. — Знаю, что больно, маленькая. Ты сильно, очень сильно пострадала. Но жить будешь.

— Зачем? — Лия снова закрыла глаза, слезы продолжали течь.

— Потому что ты молода, потому что у тебя вся жизнь впереди, — покачала головой женщина. — Мы хорошо зашили тебя, внутренние разрывы тоже заживут. При падении ты сильно разбила лицо и ударилась грудью, но…

— Я не упала… — прошептала Лия, — не упала. Он избил меня…. Помогите, пожалуйста… сообщите в полицию… я не могу…

Лия отвернула голову, с трудом пытаясь собраться с мыслями.

— Алият, — тихо вздохнула врач, убирая капельницу, — ты упала… не надо ни на кого наговаривать. Знаю, твой муж не был аккуратен с тобой, он… — она запнулась, отвернулась, чтобы не смотреть на разбитое лицо лежащей перед ней молодой, нежной женщины — стыдно было, — он… наверное… перестарался. С мужчинами такое… случается…. Ты настолько красива, что у любого голову снесет. Вот и…. получилось неудачно. Но твой муж заботится о тебе.

И тут Лию разобрал смех. Нет, не плач, не рыдания — смех. Злой, истерический, убивающий все живое у нее в груди.

— Алият, — врач не заметила, как изогнулись разбитые губы, — он всю ночь провел около твоей палаты, хоть мы и не пускали его внутрь. Он… — она искала слова, которых у нее не было. — Он… он… ему было плохо, что плохо тебе. Он готов был ночью московского доктора к тебе частным бортом привезти… Девочка, он понимает, что….

Лия захохотала. Громко. Очень громко и яростно. Ее смех отразился в больших окнах палаты, стал слышим в коридоре, где Халима, сидевшая рядом с сыном подняла голову. Ахмат вскочил с кресла и рванулся к палате, сметая все на своем пути, но мать перегородила ему дорогу.

— Пусти, — рычал он, — что там с ней делают? Пусти! Алият!

— Нет, Ахмат, нет, — Халима схватила его за рубашку, почти повисла на нем, не давая идти, надеясь, что мать он не оттолкнет.

— Алият!

— Стой, Ахмат, не ходи!

Алия смеялась все громче, громче и громче. И врач никак не могла унять этот страшный, нечеловеческий смех. Ничего не оставалось делать, как снова вколоть ей снотворное.

Ахмат в коридоре затих в руках матери, когда затихла Лия в палате.

Врач вышла. Ее покрасневшее лицо было искажено гневом и горечью, но она остановилась перед мужчиной.

— Ваша жена спит, — ровно сообщала она.

— Я могу к ней зайти? — Ахмат смотрел с надеждой.

— Да, — кивнула женщина, — если хотите, чтобы она сошла с ума — проходите, молодой человек.

Халима закусила костяшки пальцев, отталкивая сына от палаты. Магомедов растеряно подчинился матери, а потом, когда страшный смысл слов до него дошел, отступил.

Упал в кресло и закрыл лицо руками.

Лия много спала, потому что только сон дарил ей краткие мгновения покоя. Во сне не было боли, во сне не было пыток, во сне она снова была дома. На залитых солнцем улицах родного города, среди друзей, рядом с мамой. С веселой молодой мамой. Иногда, рядом с ней был и папа, брал ее за руку, и они гуляли по набережной Волги, вдыхая запах степей и реки.

А потом приходила реальность в виде белой больничной палаты, извечной Халимы, и кусочка неба, видимого из окна, по которому Лия и определяла время.

Сейчас там зажглись первые звезды.

Но что-то изменилось.

Сперва она даже не поняла этого, просто скорее почувствовала. Присутствие, или, может быть, изменившийся запах в палате, не приторный, тошнотворный роз и антисептика, а свежий, холодный, ненавистный.

А потом сердце забилось с ужасающей скоростью и по спине скатилась капелька холодного пота.

Лия подскочила на кровати, застонала от боли в животе и резко осеклась под внимательным, угрюмым взглядом синих глаз.

Задрожала мелкой дрожью, инстинктивно натягивая на себя тонкое покрывало и стараясь отползти назад.

Ахмат заметил, что она проснулась, увидел панику в глазах, дрожь и ужас.

— Лия… — поднял руки, не делая попыток подойти, — я не трону. Пришел узнать, как ты? — произнес глухо, опуская глаза. — Врач сказала, что лучше?

Девушка торопливо кивнула, чувствуя, как холодеют руки от страха.

— Хорошо, — он тоже кивнул. — Мама говорит, ты плохо ешь…. Скажи, что любишь, и тебе привезут, Лия.

Она снова торопливо кивнула, мечтая только о том, чтобы он ушел. Не тронул ее.

Он вздохнул, видно было, что не хочет уходить, хоть и добился ее полной покорности.

— Алият… я… когда маленьким болел, в больнице лежал, на стены от тоски лез. И мама, она мне книги привозила. Я тоже… не знаю, что ты читать любишь, поэтому привез на свой вкус, — он взял со столика у кресла маленький пакет и показал ей. — Там Кинг и Браун. Не знаю, читаешь такое или…

Он протянул пакет, но, не получив ответа, не стал навязывать — просто поставил его на тумбочку рядом. Только тогда их взгляды встретились. Впервые за все время Лия не смогла скрыть эмоции — удивление вспыхнуло в ее глазах так открыто, что вытеснило страх, делая ее на мгновение живой, настоящей.

Ахмат чуть дернул уголком губ — что-то вроде неловкой, усталой улыбки.

— Сам-то сейчас чаще новости читаю, да строительные справочники, — продолжил Ахмат, чуть усмехнувшись. — Но в детстве Кинга любил. Может, если хочешь, романы там какие, маме скажи, Лейла купит и привезем. Или дома, может есть, у нас большая библиотека.

Лия ушам своим не верила, глядя на мужа.

— Судя по взгляду, — усмехнулся он, — ты думала, я вообще читать не умею, так?

Она отвела глаз в сторону.

— Я не дикарь, Алият, — грустно продолжил Ахмат ровным голосом. — Я закончил МГУ, причем сам, без денег отца. Моя ревность порой доводит до беды, я не всегда умею контролировать злость. Но если границы не переходить, Алият, я не взорвусь. От одной мысли, что кто-то другой тебя касался, меня выворачивает наизнанку, девочка. Там, на свадьбе, когда ты танцевала, я убить готов любого был, кто коснется тебя хоть пальцем. Ты 23 года жила… как придется. Сопротивлялась мне. Что я должен был подумать? Вот и подумал, что ты… — его щеки покраснели, в синих глазах снова проскользнуло опасное пламя.

Лия сжалась в комочек.

Но Ахмат тут же погасил этот огонь.

— Ничего плохого больше не будет, — снова ровно заговорил он. — Ничего, Алият. Больше не будет боли, я обещаю. А Резник…

И снова это имя, резкое и острое, как нож — Лия вздрогнула.

Ахмат помолчал, глядя на закат, превращающий белую палату в розовый сад, наполненный цветами.

— Алият, посмотри, пожалуйста, — он осторожно встал, стараясь не делать резких движений, мягко подошел к кровати. Лия вжалась в подушки, но он только протянул ей телефон с фотографией.

Несколько мгновений она колебалась, брать или не брать, перебегая глазами с телефона на лицо мужа и обратно. Он терпеливо ждал, не проявляя ни малейших признаков раздражения. И тогда она медленно взяла из его рук телефон и посмотрела на фото.

Оттуда на нее смотрел молодой, красивый мужчина, с выразительными карими глазами. Он сидел за столом, явно на какой-то конференции. В дорогом костюме, с дорогими часами. С фотографии он смотрел по-доброму, чуть прищурившись, от чего по молодому лицу от глаз к вискам пробежала тонкая сеть морщинок. А в черных волосах Лия вдруг заметила первые признаки ранней седины.

Но этого человека она не знала. Никогда раньше не видела.

Подняла голову к Ахмату и только сейчас заметила, что он присел на край ее кровати, внимательно наблюдая за реакцией.

— Знаешь его? — спросил чуть резче, чем раньше.

Она снова отрицательно покачала головой.

Ахмат тоже кивнул, задумался над чем-то.

— Я совершил ошибку, Алият, — наконец, признался он. — После свадьбы, я был раздражен на твой страх и твое пренебрежение, которое написано у тебя на лице было, а тут мне позвонили. Кто-то несколько дней вынюхивал информацию обо мне и о твоей семье, но имени мы не знали. А на свадьбе заметили людей, которые фотографировали тебя, меня, твоих сестер. Лия, у меня много партнеров, наша с тобой семья — могущественна, но и врагов у нас хватает. Ты теперь — моя жена перед Аллахом, и я обязан тебя защищать. Моя служба безопасности умеет быстро работать, поэтому имя и раскрыли, но без особых подробностей. Прислали и его фотографию — красивая, пронырливая московская крыса. И в тот момент моя ревность… — он потёр лицо ладонью, будто ему было стыдно признавать это, — взяла верх над здравым смыслом. Я допустил ошибку. Слишком рано сделал выводы.

— Я его не знаю… — почти беззвучно прошептала Лия и невольно втянула голову в плечи, потому что в голосе мужа уже звучала не просто ревность — на грани слышалась сдерживаемая злость.

— Тише, тише, соколенок мой, — Ахмат тут же понизил голос, осторожно, невесомо касаясь пальцами волос жены. Хотел, очень хотел задеть сильнее, зарыться пальцами, прижать к себе, снова вдохнуть ее запах, но понимал — не сейчас. — Я знаю. Теперь — знаю.

Лия замерла от этих касаний. Не отпрянула, но замерла, чувствуя холод внутри. Она сидела, боясь даже пошевелиться, дышала коротко, неглубоко, стараясь не впускать в себя воздух полной грудью, потому что в этом воздухе всегда витал его запах — запах свежести и моря, чуть резкий, с холодной примесью ментола, запах, слишком прочно въевшийся в её память.

— Алият, — он облизал губы, — ты знаешь… что Зарема сбежала?

Лия вздрогнула всем телом, выдавая себя.

— Она пропала? — едва слышно выдохнула, вместе с остатками воздуха. — Ее… убили?

— Нет, что ты, нет…. — Ахмат по-своему истолковал страх девушки, его пальцы осторожно коснулись её лица, едва скользнули по багрово-синему следу на щеке — не как жёсткий хозяин, а как человек, который пытается утешить, хоть и делает это по-мужски неуклюже, грубовато, без привычки к нежности. Он смотрел прямо ей в глаза, не отводя взгляда, хотел, чтобы она поверила каждому слову. — Она ушла из дома, Лия. Скорее всего — на нашей свадьбе. Там не было ее братьев и отца — не положено, вот и воспользовалась этим. Или, ее кто-то убедил уехать. Взяла твои деньги, думаю те, которые тебе на удачу дарили. Выскользнула из окна в туалете, ее платье нашли в мусорном баке за рестораном. По камерам видно, что она выбегает с заднего двора и бежит по улицам. А потом к ней подходит человек, они о чем-то говорят и она садится в машину к нему.

Лия не могла поверить своим ушам. Зарема села к кому-то в машину? Или Ахмат лжет или…. Зарема что-то ей не рассказала.

— Она…. — девушка не могла скрыть дрожи в голосе, то ли сомнений, то ли ликования. — Она была веселой на свадьбе. И дома. Но… я там чужая… была…

Ахмат усмехнулся, продолжая пальцами ласкать избитое лицо. Его большой палец мягко провёл по скуле, избегая ссадины, точно хотел снять боль прикосновением. Он, возможно, даже не замечал, что делает это — рука двигалась сама, по какому-то инстинкту, движимому притяжением к ней.

— Этот Резник — московский адвокат и правозащитник, — наконец, признался он. — И да, твоя версия подтверждает мою. Ты действительно не при чем, жена моя. Он не за тобой охотился, шакал, а за Заремой. Это его человек забрал твою сестру. Падальщики, — с ненавистью бросил он, но тут же снова взял себя в руки.

— Ахмат и Саид требовали поговорить с тобой, но я не позволил. Зарема — их проблема и их позор, не наш, — он снова прикоснулся к серебристым волосам. — Никто, Алият, больше не посмеет тебя обидеть. Никогда, слышишь? Ты чиста перед мной и всевышним, моя девочка.

Лия закрыла глаза, позволяя мужчине ласково касаться себя, преодолевая отвращение.

К счастью, Ахмат чувствовал, что баланс хрупок, что одно неверное движение — и она снова станет ледяной стеной. Он остановился. С усилием убрал руки, отрывая их от её кожи так, будто вынуждал себя оставить самое желанное.

— Раны заживут, Алият, — тихо прошептал он. — Мы с тобой уедем, уедем из этого города. Туда, где нет злых языков, где есть только горы, небо и река. Ты полюбишь их, как люблю я. А потом, если захочешь, поедем в свадебное путешествие куда ты скажешь. Хочешь — в Европу, захочешь — на острова. Или в Эмираты.

Она просто кивнула, задабривая зверя рядом, который урчал и мурлыкал от ее покорности.

Он встал с кровати, заметив, наконец, насколько бледна Алия.

— Я приду завтра, — прошептал в ухо, — скажи, что тебе принести — все будет. Цветы, еду, одежду… Лия, я все для тебя сделаю…

— Книг будет достаточно, Ахмат, — едва слышно ответила она, чуть повернув голову, но не открывая глаз. И в этот миг, случайно, её щека коснулась его щеки — на одно дыхание, на одно сердцебиение, но этого касания оказалось достаточно, чтобы у него перехватило воздух в груди.

Что-то внутри сорвалось с цепи.

Он не удержался.

На мгновение забыв о самообладании, о том хрупком доверии, которое только начал завоёвывать, Ахмат опустил голову и уткнулся носом в изгиб её тонкой шеи — жадно вдыхая аромат живой женщины, его женщины — чистый, тёплый, такой домашний и при этом сводящий с ума. Его пальцы невольно дрогнули, словно хотели вновь вернуться к её коже, к её волосам, к её телу — к тому, что он считал своим по праву обета и страсти.

— Всё будет, Лия, — прошептал хрипло, не поднимая головы. — Всё. Я сделаю так, как ты захочешь.

Она не шевельнулась, не отстранилась, не дернулась. Сидела ровно, все так же закрыв глаза.

А когда ушел, вскочила с кровати и бросилась в туалет. Рвало ее долго, мучительно, сотрясая все тело спазмами.

И все же, в голове билась мысль: сбежала, сбежала, сбежала.

Лия осела на пол, не имея больше сил подняться, прижимаясь спиной к стене, ощущая, как холодный кафель медленно вытягивает остатки жара из дрожащего тела. Она обняла руками колени и закрыла глаза, позволяя слезам течь свободно — уже не думая, не сдерживая их.

То ли от счастья. То ли от отчаяния. То ли от того, что мир, который она считала давно закрытым для чудес, вдруг треснул — и где-то там, за трещиной, был шанс. Хоть какой-то.

Андрей Резник.

Правозащитник.

Правозащитник!

Зарема!

Теплые карие глаза навсегда врезались в память.

Андрей налил в кружку горячий, только что заваренный Надеждой кофе и хмуро посмотрел за окно, на зеленые улицы города. На детской площадке весело играли дети, рядом присматривали мамы и бабушки — город жил своей размеренной, спокойной жизнью.

— Да твою ж мать, — выругался он, когда случайно дернул рукой и несколько капель пролились на серую футболку.

Надя отвернула бледное лицо от плиты и посмотрела на мужчину.

— Снимай, я постираю, — тихо велела она.

— Да, ладно, — махнул он рукой, открывая ноутбук. — Сам потом постираю. Девочка дома, не будем ее смущать моим голым торсом на кухне. Как она?

— Вчера проплакала весь вечер, — Надя присела за маленький круглый стол. Ее красные глаза явно указывали на то, что плакали женщины вместе. — Андрей…. Что они с ней сделали?

Лицо Резника не выражало ничего, но карие глаза стали колючими от бессильной ненависти. Он ненавидел бессилие, он ненавидел вынужденное ожидание, а сейчас находился и в том и в другом.

Фотографии, присланные его людьми из Махачкалы, пусть не четкие, пусть очень отдаленные были говорящими. Лия стояла у окна дорогой частной клиники и смотрела на улицу. Все правая половина лица — сплошной синяк. В позе — боль.

Зарема, увидев это, забилась в самой настоящей истерике, едва успокоили.

— Это из-за меня… из-за меня…. Они узнали, что она мне помогла бежать…. Из-за меня….

— Нет, — жестко отрезал Резник. — Не из-за тебя. Из-за меня. Каким-то образом Магомедов выяснил, что я сильно интересуюсь им и твоей семьей….. Зарема, ты ни в чем, ни на секунду не виновата.

Девушка продолжала плакать, пока Надя не увела ее в спальню Лии и не уложила спать. Андрей даже представить не мог, что творится в душе матери, которая видела последствия пытки дочери.

Сам он за ночь так и не сомкнул глаз, чувствуя, как внутри рождается единственное желание — убивать. Зажать Магомедова в захвате и душить — медленно, глядя в глаза, наблюдая как жизнь постепенно вытекает из этих подлых глаз. Убивать так, чтобы тот чувствовал боль, которую испытывала маленькая, нежная Лия.

— Андрей? — снова позвала Надя.

— Прости, — он вернулся в реальность. — Я не знаю, Надь. Она жива, но ближе мы подойти не можем— слишком опасно. Помогая Зареме, наш человек засветился и засветил меня. С одной стороны хорошо, теперь Магомедов думает, что меня интересовала Зарема, а не Лия, с другой — охрана около больницы поставлена двойная. Всех засветившихся людей я вынужден отозвать с дела, приехали другие, под видом туристов. Сама понимаешь, снимай они ближе — возникли бы вопросы. Она жива — это главное.

Резник замолчал, снова глядя в окно.

Побег Заремы засек один из его людей, снимающих нашумевшую свадьбу. Им нужно было убедится, что именно Лия — та загадочная невеста, про которую говорили в городе. Несколько людей снимали с разных ракурсов под видом туристов, никак не связанных с ним, но вот вылезающую из окна туалета, напуганную девочку увидел к счастью, опытный человек, которые не раз помогал вывозить людей из Дагестана. Увидел и тут же сообразил в чем дело.

Она неловко выбралась на улицу, сжимая в руках синее платье подружки невесты, запихала его в ближайшую мусорку, и как затравленный зверек понеслась по улицам, озираясь с ужасом. Паша знал такой взгляд, видел не один и не два раза. Матерясь, что придется привлечь к себе внимание, позволил ей пройти два квартала от ресторана, а после — подбежал к девушке и схватил за локоть, оттаскивая в слепую зону без камер.

Зарема начала отчаянно вырываться, благо не кричала. То ли от ужаса, то ли сообразив, что сделает только хуже.

— Тихо, — Павел прижал палец к губам. — Бежишь?

Русский парень в бейсболке, шортах и футболке, с профессиональным фотоаппаратом на шее и стальной хваткой, смотрел спокойно и доброжелательно.

— Лию знаешь? Алию? Невесту? — тихим шепотом спросил он.

Зарема, плохо соображающая от страха, машинально кивнула — врунишка из нее бы не вышла.

— Ты… кто? — запинаясь спросила она.

— Друг ее мамы, — Павел не стал скрытничать, озираясь, профессионально отмечая где и кто их может заметить — и нам обоим пиздец, если нас сейчас поймают.

— Как ее мать зовут? — девчушка соображала быстро, устраивая проверку.

— Надежда. Астахова Надежда Ивановна. Хочешь скажу ее номер телефона? — улыбнулся Павел.

— А Светлану знаешь? — прищурила глаза Зарема.

— Светлану Анатольевну? — уточнил Павел, не называя однако фамилии, и так же кивнул, улыбаясь.

— Мне надо ей позвонить…. — пробормотала Зарема, доставая телефон.

— Спятила? — Павел выхватил трубку из рук, и с размаху разбил об асфальт, потом додавил ботинком. Сим карту вынул, разломил пополам и выбросил в один из фонтанов. — Пошли.

Потянул девушку за собой к машине, номера которой не было ни в одной базе данных. Кепка надежно скрывала его лицо, но вот Зарема успела засветиться по полной программе.

На окраине Махачкалы поменяли машину на другую, в которой ждала молодая девушка — Елена, загнав первую на пустырь, а после гнали всю ночь. Когда на одном из постов его тормознули, сидевшая в багажнике Зарема едва не расплакалась от страха, но обошлось — машину спокойно пропустили, проверив документы водителя и его приятельницы — что взять с парочки влюбленных, путешествующих по Кавказу?

В Астрахани, волонтеры поменялись, Зарему везла уже другая девушка — Ирина. Девушке уже не надо было сидеть в багажнике, однако и на улицу лишний раз она не выходила. Ее черные волосы убрали под светлый парик, одежду поменяли на незаметную молодежную футболку, а джинсы — на удлиненные шорты.

Только после Астрахани Зарема вдруг разревелась прямо в дороге. Ирина ни о чем ее не спрашивала, смотрела с пониманием и симпатией, тормознув на обочине и терпеливо пережидая истерику. А Зара не могла поверить, что выбралась, что все прошло настолько гладко и спокойно, как ни она, ни Лия даже подумать не могли.

В Волгограде ее не стали отвозить в центр, а привезли в трехкомнатную квартиру в одной из высоток, на пороге которой она увидела женщину. Женщину, которую точно знала, ведь та была взрослой копией дочери, Лии.

Надежда крепко обняла племянницу и прижала к себе. Так крепко, так сильно, как никто и никогда Зарему не обнимал. Даже мама, даже тетка Джейран — самая ласковая и добрая из их семьи. Зарема уткнулась лицом в плечо женщины и плакала, плакала, плакала, никак не могла остановиться. А Надя не выпускала девочку из рук, точно боялась, что и та исчезнет, как исчезла Лия.

В квартире была не только Надя. На кухне ждали еще одна женщина, колоритная, яркая, с густо подведенными глазами, которая дымила как паровоз и порой ругалась, как портовый грузчик, и мужчина.

Одетый просто, футболка и джинсы, красивый, спокойный, высокий, он излучал такую уверенность, что девушка без всяких слов поняла, что он здесь главный, догадалась, что именно он координировал всю операцию по вывозу ее из республики.

Когда она немного успокоилась, Андрей начал задавать вопросы.

Очень четкие, но спокойно, чтобы она не нервничала. И она поняла, что боятся его не надо. Отвечала максимально подробно, рассказала о жизни Лии весь этот месяц. Боялась говорить при Надежде о том, как избили Алию, как хлестали ее ремнями по ногам и спине, но глаза Андрея потребовали и этого рассказа. Надя плакала, Светлана пила кофе литрами, Андрей задавал новые и новые вопросы. Его интересовало абсолютно все: любая мелочь, вплоть до оценки физического состояния девушки, связи семьи Алиевых и семьи Магомедовых, слухи, локации, даже мысли самой Заремы. Никто еще и никогда не интересовался ее мнением, но Андрей внимательно слушал, внутренне восхищаясь: молоденькая девочка, сама того не подозревая принесла им невероятное количество информации. Важной и значимой.

А в глубине души сознавал, как жадно слушает рассказы о самой Лии. О ее побеге, о ее сопротивлении, о ее стратегическом мышлении, о силе ее духа. Другая на ее месте сломалась бы в самом начале, Лия сохраняла потрясающую трезвость ума и несгибаемость воли. Когда Зарема, плача, рассказала о пытках, сдавил тонкую фарфоровую кружку так, что раздался хруст, а ладонь тут же окрасилась в алый цвет. Светлана быстро перевязала руку, но он даже не почувствовал боли. Потому что в рассказе Заремы Алия, его Алия, чувствовала то, что не должен чувствовать ни один человек в мире.

Закрывал глаза и видел, как в фильме видел, и ее работу в горах, и сгоревшую на палящем солнце кожу, и нежные, тонкие ладони со шрамами и кровавыми мозолями.

А потом пришла новая весть — Лия оказалась в больнице.

— Он насилует ее? — вдруг спросила Надя, в ее голосе слышались слезы. Спросила то, о чем они никогда не говорили, но что всегда висело, как проклятье.

В глазах Андрея потемнело от невыносимой злобы.

— Скорее всего, — он заставил себя ответить. — Свадьба была слишком пышной, Надя. Обычно, когда берут вторую жену, делают это только для самых близких и надежных. Свадьба Ахмата с Алией по размахам значительно перебила его первый, официальный брак.

— Что это значит, Андрей? — сквозь боль спросила женщина.

— Он угрожал ей вами, Надя. Из того, что мы знаем, она не попыталась снова бежать только потому что поступила прямая угроза для вас. Она уже поняла, на что способны эти люди. Но то, что он пообещал ей дать позвонить вам, пышность и размах свадьбы, то, что он теперь каждый день приезжает в больницу и проводит там по несколько часов, говорит нам о том, что это уже не просто сделка кланов. Магомедов…. — Резник замолчал, глядя на черную, густую жидкость на дне кружки, — Магомедов влюблен в вашу дочь, Надя.

Женщина охнула.

— Он хочет легитимизировать этот брак, — голос мужчины был страшно мертвым, безжалостным, холодным. — А для этого ему нужны несколько вещей. Документы Лии, которые находятся у вас. Их можно выкрасть, можно восстановить через полицию, тем более у него есть связи в полиции. Но! В Волгограде лежит ваше заявление о пропаже дочери, вы молодец, что снова и снова дергаете полицию. А значит, Магомедову нужно, чтобы Лия, в случае чего, сама подтвердила добровольность ее отношений с ним. Это Кавказ, Надя. За закрытыми дверями может происходить что угодно, вплоть до убийства, но внешне все должно быть чинно и мирно. В идеале, Лия звонит вам, говорит, что любит этого ублюдка, просит выслать документы за которыми приедут вежливые люди, после чего Магомедов разводится с Айшат и вступает в официальный брак с вашей дочерью.

От своих слов он ощутил, как немеют его руки, как хочется стиснуть горло ненавистного противника, но продолжал говорить спокойно.

— После этого, Надя, шансы вернуть Лию близки к нулю. Они и сейчас не велики, но….

— Андрей…. Я убью его… — прошептала Надя. — Я поеду в Дагестан и убью его, слышишь? Он там мою девочку…. Андрей, у нее же никого не было.

Резник почувствовал, как выпитый кофе резко подступил к горлу. С огромным трудом взял себя в руки.

— Надя, если бы Лия… не была… ее скорее всего убили бы. По их меркам, она была бы порченной, бесполезной….

— Да что они за твари-то такие? — сорвалась женщина. — Они ведь и Зарему не пожалели. Ладно моя, она им чужая, но они и свою….. Что Патимат за мать? Как бы она спала, если бы знала, что ее дочь, ее кровиночку, насилуют каждую ночь? Неужели их религия такое допускает? Но Руслан никогда таким не был!

— Не религия, Надь, — Андрей глубоко вздохнул, — не религия. Коран не призывает к насилию, Коран дает женщинам право выбора. Это люди. Прикрываясь религией, обычаями, традициями — они творят дикости, они покрывают свои пороки. Вторая, третья, четвертая жена по Корану — женщины, которые по какой-то причине не смогли стать первыми женами, но они тоже достойны быть матерями, познать радости семьи. Но одержимые люди перевернули религию под оправдание своих желаний.

Он отлично понимал Надю, видел, что ее ненависть, ее боль застилают ей глаза. Сам порой чувствовал красную пелену перед глазами от ненависти. А когда думал о жадных руках Ахмата на тонком теле Лии….

Зажмурился, отбрасывая страшные видения. Не хотел думать, не хотел видеть.

Хотел помнить другую Лию: с котом, который приспособился теперь спать у него в ногах, с Кристиной, прибегающей к Наде каждый день в надежде узнать хоть какие-то новости о подруге, на соревнованиях, медали от которых висели у нее на стене и отбрасывали золотистые блики от проезжающих машин каждую ночь. Он временно жил в ее комнате. Надя сама предложила ему не снимать квартиру, а пожить у них, и он согласился. Работал за ее столом, спал в ее кровати, его вещи лежали на одной из ее полок. И понимал, что делает это не ради удобства.

Ненавидел Магомедова не просто как насильника, а как соперника. Соперника, который пока выигрывал. Сколько у Алии хватит сил сопротивляться? Сколько еще она сможет продержаться в этом аду и не пойти на поводу у сладких обещаний? А в том, что они даются, Андрей не сомневался. У Магомедова огромные ресурсы, а Алия, не смотря на силу характера, всего лишь маленькая 23-х летняя девочка. И она — рядом с ним.

Дураком Ахмата назвать было нельзя. Не каждый может закончить МГУ без отцовских денег и влияния, не каждый может не просто удержать бизнес, а расширить его, не каждый может удержать баланс между богатством, властью и криминалитетом. Ахмат смог. Это не тупой бандит или гопник — это хитрый стратег, интеллектуально зрелый психопат с вспышками неконтролируемой агрессии. Всеволод поднял старые архивы, слегка капнул по старым связям, пользуясь давней нелюбовью силовиков к регионам Северного Кавказа. Гаджи Магомедов даже лечился в закрытой клинике Турции, после того, как жестоко изнасиловал и убил русскую девочку в Сочи, но дело замяли местные. После возвращения женился на Халиме Ибрагимовой, и по некоторым данным она тоже не избежала страшной участи. После рождения Ахмата, старшего сына, Халима появилась на людях — бледная и опустошённая, однако больше надолго не исчезала, а после и вовсе стала появляться рядом с мужем.

Ахмат, судя по сводкам полиции, тоже имел проблемы из-за характера, во время учебы, не смотря на блестящую успеваемость, едва не вылетел из университета за жестокое избиение сокурсника. После этого, кровавый след и подозрения шли за ним по пятам. В ОАЭ пострадавшая модель, бывшая его любовницей почти год, была спешно отправлена в Штаты с приличной суммой на счету и закрытым лицом. После этого Магомедов был осторожнее, но все равно слухи тянулись и из Азербайджана и из Турции. Его любовницы рядом долго не задерживались, уходили с красными глазами и круглыми счетами.

— Я убью его… — шептала Надежда.

— Ты к нему даже не сможешь приблизиться, Надя, — Андрей отвел глаза от ненавистной фотографии Магомедова. — А если и попробуешь, тебя тут же убьют. Лия не для того за тебя боится, не для того, просила передать, чтобы ты была в безопасности, чтобы ты сама себя под монастырь подводила. О ней подумай, Надь! — хлопнул он по столу ладонью. — После освобождения Лие понадобятся и забота и уход, ей ты нужна будешь. Надя, послушай. Она пока в безопасности, ее жизни ничего не угрожает. Он сейчас, скорее всего, увезет ее из города в горы. На нужно будет понять — куда.

— А дальше?

— Дальше, Надь…. Дальше нам всем рискнуть придется. Тебе — тоже. А пока…. Зарему из квартиры ни за что не выпускай, даже на улицу. За ней теперь тоже охота вестись будет. Мы записали ролик, что она ушла из дома добровольно, что хочет жить своей жизнью, загрузили на ютуб — на случай если они ее в розыск объявят, как пропавшую без вести. Теперь нужно скрыть ее местоположение. Если я все верно просчитал, ждать ее будут в Москве, не у тебя. Но и тебя проверить могут, поэтому пусть сидит как мышка — фильмы смотрит, дома тебе помогает. К окнам тоже пусть лишний раз не подходит. И пусть Кристина ее покрасит в рыжий цвет и волосы пострижет. Вытащим Лию — битва будет уже на нашем поле. Поняла?

Женщина медленно кивнула, глядя на пятнышки кофе на футболке Андрея. Тот молча налил себе еще кофе, открывая файлы для работы.

На электронной почте болтались письма от Есении, которые он открывать не хотел. Вздохнул. Открыл. Ушел к себе в комнату, чтобы поставить тяжелую точку.

Лия сидела на больничной кровати, бездумно глядя в белый потолок, на котором, не смотря на ремонт и частую уборку, в уголках черные, длиннолапые пауки свили свои сети. На стенах то и дело отражались фары приезжающих мимо машин, за окно текла мерная вечерняя жизнь приморского города.

Она не включала свет, просто лежала и смотрела, рассматривая каждую линию паутины, скользя по ней взглядом. Ахмат приходил каждый день, часто — ближе к вечеру. Приносил книги, фрукты, пирожные. Она ничего не просила, но он не останавливался.

Несколько дней назад он принёс и электронную книгу. Вошёл медленно, сел рядом, чтобы не пугать её резкими движениями, и, положив устройство на прикроватную тумбочку, сказал негромко:

— Там мои любимые книги закачаны, — он говорил так, словно боялся, что она оттолкнёт не подарок, а его самого. — Библиотека большая, есть из чего выбирать. И Лейла тоже что-то добавила… ну, ваше, женское. Я беру её с собой в поездки, когда лечу куда-то, где нет интернета… в перелётах там… всякое…

Замолчал, глядя на свои руки.

Лия молча закрыла книгу Дэна Брауна, лежавшую у неё в руках. Она уже перечитала её дважды — не потому, что не было выбора, а потому что только литература давала ей спасительный выход из реальности. В мире слов она могла существовать без страха, без боли, без Ахмата. Там всё было логично и предсказуемо — даже зло имело мотив и финал. Она опустила книгу на колени, провела ладонью по обложке, будто прощаясь с ней на мгновение, и только тогда подняла глаза на мужа.

Молча взяла в руки подарок и открыла библиотеку, с удивлением обнаруживая там то, чего обнаружить даже не надеялась: Кена Фолетта, Вадима Панова, были даже Стругацкие и Ефремов. А Диана Уинн Джонс вызвала едва заметную улыбку — явно дело рук Лейлы.

Ахмат, внимательно наблюдающий, перевел дыхание. Коснулся рукой заживающих ссадин на лице — он делал это каждый день, словно стирая следы собственного безумия.

Его взгляд скользнул вниз, к бумажной книге, лежащей у неё на коленях.

— Я перечитывал её несколько раз, — негромко сказал он, цепляясь за тему, как за спасательный круг, стараясь хоть в чём-то сблизиться с женой, найти что-то общее, человеческое. — Ты смотрела экранизацию?

Лия медленно кивнула, не поднимая глаз. Это не был интерес к разговору — это было минимальное участие, жест вежливости. Но она ответила — и уже этого ему было достаточно.

— Я ни разу не видел, — признался Ахмат после короткой паузы, чуть смущённо отвёл взгляд. — Всё время… не было времени. Тебе понравилось?

— Да, — сказала она, заставив себя ответить. Голос её прозвучал тихо, ровно, чуть хрипловато. — Обе экранизации великолепны.

Ахмат заметно оживился после её ответа — не внешне, не резко, а едва заметно: напряжённые плечи немного опустились, пальцы перестали нервно сжиматься, а в его взгляде мелькнул слабый отблеск удовлетворения. Возможно, он ждал от неё любого знака, который говорил бы, что она не отвергает его полностью. И даже односложные фразы теперь воспринимал как мост между ними.

Он уже не раз пытался завести разговор — словно шёл вдоль каменной стены, настойчиво и осторожно нащупывая слабое место, чтобы добраться до того, что она тщательно скрывала. Он приносил новости из дома, делился редкими воспоминаниями из детства, ненавязчиво рассказывал о делах, иногда просто сидел рядом в молчании. Лия всегда отвечала, но так, чтобы не раскрывать ни себя, ни своих мыслей. Коротко, ровно, отстранённо. Только на уровне формальной вежливости, чтобы не раздражать его, не провоцировать, не давать повода для вспышек.

Она надеялась, что его утомит это молчание, что он, столкнувшись с покорностью, потеряет интерес, как хищник, которому наскучила добыча, перестанет приходить, перестанет всматриваться в её лицо, искать там эмоции, которых она тщательно избегала показывать. Она надеялась — нет, отчаянно верила — что покорность станет для неё бронёй, что если она перестанет сопротивляться, то перестанет быть интересной.

Но он не оставлял её.

Наоборот — чем спокойнее она становилась, чем равнодушнее отвечала, тем внимательнее он её изучал. Его взгляд настойчиво искал ее, он решил не просто приручить — а понять.

Тихо скрипнула дверь, в палату зашла ее врач.

Лия ожидала, что та включит яркий свет, прикрыла глаза, но та лишь зажгла бра над входом.

— Не спишь, девочка? — задала дежурный вопрос. — Как чувствуешь себя?

— Не плохо, — отозвалась Лия, садясь на кровати. Ожидала обычного вечернего осмотра, но женщина не спешила. Посмотрела на охапки цветов, стоящих в палате, подумала и присела в кресло напротив, сложив руки на коленях.

— Завтра я тебя выписываю, Алият, — начала без вступления.

Девушка ничего не ответила, только подняла глаза к потолку.

— Я оттягивала как могла, — заметила врач, — но больше не вижу возможности это делать. Ты — почти здорова, угрозы жизни нет, антибиотики мы тебе прокапали. Ты молодая, восстанавливаешься хорошо, необратимых последствий нет.

Лия снова ничего не ответила, сдерживая эмоции.

— Девочка, — женщина смотрела внимательно, очень внимательно, — завтра, перед выпиской, я поговорю и с твоим мужем. Скажу ему, что тебе приписан половой покой еще 10 дней — больше он мне не поверит. Это единственное, что я могу для тебя сделать.

Алия кивнула, чувствуя благодарность. Да, это всего лишь 10 дней, это целых 10 дней.

Ожидала, что женщина уйдет, но та сидела и молчала.

— Алият… я здесь работаю три года. К нам привозят девушек… разных. И в разном состоянии. Некоторых — повторно. Кого-то — регулярно. Чем больше ты сопротивляешься… при акте… тем сильнее повреждения. Мужчины звереют, начинает играть не разум, а инстинкты. Для твоего физического здоровья, как врач, я обязана дать единственный практический совет, который действительно снижает риск повторной травматизации: не сопротивляйся. Он всё равно возьмёт своё. Но последствия для тебя могут быть… — она осеклась, подбирая точное слово, — необратимыми. Поэтому — замри. Отключись. Перетерпи. Считай про себя до ста и обратно, думай о чём угодно, уходи мыслями. Но не зажимай мышцы — спазм только усиливает боль и способствует разрывам. Постарайся расслабиться настолько, насколько сможешь. Я понимаю, как это звучит. Но я говорю тебе не как женщина. Как врач.

Она наклонилась чуть ближе, понизила голос:

— Средняя продолжительность полового акта у мужчин — от двух до десяти минут, в некоторых случаях до пятнадцати. Это не вечность. Это время просто надо пережить, чтобы остаться живой и невредимой.

Лия смотрела на врача и не могла ушам поверить.

— Ты молодая, девочка, не опытная, — врач поднялась. — Твой муж хотя бы ценит тебя, я бы сказала на данном этапе — влюблен. Но не жди от него терпения, Алият. Не с его характером, ни с его властью, ни с его положением. Не питай иллюзий, что сможешь договориться или что он отпустит тебя. У нас разводы — редкость, тем более в его кругах. Он вложил в тебя слишком много… — она горько улыбнулась, — да, я видела фото с вашей свадьбы, там был мой брат — владелец этой клиники. Не питай иллюзий, не жди чуда, девочка, я за свои 45 лет их не видела. Чем скорее ты смиришься со своим положением, тем легче тебе будет. Может, даже полюбишь со временем, он вроде не самый плохой экземпляр…

Она направилась к выходу, но остановилась на пороге.

— И не возвращайся к нам, иначе чем на роды.

Лию от этих слов заколотило, но женщина больше даже не оглянулась. Вышла, плотно притворив за собой двери, оставив девушку одну в темноте.

Алия повернулась на бок и зажала во рту кулак, чтобы не закричать. Закрыла глаза, восстановила дыхание. Лежала и вдруг приняла для себя одно решение, после которого стало легче дышать.

Страшное решение.

Засыпая, снова, как и каждый вечер до этого, представила перед собой красивое, волевое лицо Андрея Резника. Как он говорит перед камерами, как сидит на пресс-конференции. Представила себе его голос, который никогда не слышала. Наверное, у него красивый голос. Представила, как он улыбается. И улыбка красивая, а главное — спокойная.

Они, вероятно, никогда не встретятся. Их дороги никогда не пересекутся.

Но пока она ещё жива, никто не отнимет у неё право мечтать хотя бы в темноте.

Утром первой приехала Халима — привезла чистую одежду, обувь: изящный спортивный сарафан, удобные балетки, светло-розовый платок, который повязала кокетливо, игриво оставив выбивающиеся пряди на длинных волосах.

— Ты красавица, — заметила она, чуть приобнимая девушку за плечи. Сказала без зависти, без игры, без фальши — просто констатировала факт. И Лия вдруг поймала себя на странной мысли: в другой жизни, при других обстоятельствах, эта женщина могла бы стать идеальной свекровью. Халима была умна, спокойна, упряма, но справедлива; её остроумие не ранило, а согревало; а в поступках её чувствовалась не напускная, а настоящая доброта.

Лия машинально бросила взгляд в зеркало. В отражении она увидела молодую женщину с длинной шеей, мягко очерченными скулами и карими глазами, в которых пряталась усталость, тяжелее всякой болезни. «Красивая», — будто со стороны подумала она… и тут же отвела глаза. Зачем ей эта красота? Что толку в ней, если она давно перестала принадлежать самой себе? Что она теперь — не человек, а трофей, предмет, собственность?

Халима перехватила этот взгляд.

— Лия… хватит. Ты мучаешь себя, ты мучаешь моего сына. Ничего не изменится, ты — его жена на все время, что дал вам Аллах. Ну хоть постарайся облегчить вам обоим жизнь. Он к тебе тянется, и в то же время злится, — Халима нахмурилась. — Потому что сам себя не понимает. Потому что не привык, что кто-то может быть рядом и при этом — недостижим. Но он не мальчик, чтобы играть в игры и холодные войны. Ему нужна жена, а не призрак.

Лия хотела ответить — оправдаться, объясниться, напомнить, что её никто не спрашивал, хочет ли она быть женой. Но слова застряли, горло пересохло, и она только кивнула.

— Хорошо.

Халима едва слышно выругалась.

— Вот про это я и говорю! Алият! Жизнь не закончилась, она только начинается! Ты молода и красива! У тебя много счастья впереди, если позволишь самой себе быть счастливой. Посмотри на себя, девочка, — тихо сказала она. — Ты сейчас стоишь передо мной… как мёртвая. В глазах — пустота. В лице — ни тепла, ни огня. А ведь я видела тебя на свадьбе — невесту, нежную и гордую. И пусть ты боялась, пусть ты не хотела этого брака… но тогда в тебе была жизнь. Где она, Алият? Куда ты её спрятала?

Лия сжала пальцы. Ответ едва не сорвался — убита. Её жизнь была убита. Её смех — убит. Её вера — убита. Но она проглотила правду, как осколок, застрявший в горле, и сказала ровно то, что нужно было сказать, то, что от неё ждали.

— Я постараюсь, Халима, — произнесла тихо, спокойно, даже почти убедительно. За последние недели Лия научилась многому — терпеть боль, говорить полуправду, молчать там, где хотелось кричать, и — самое главное — врать, потому что никто в этом мире ее правды знать не хочет. Она не интересна этим людям.

Халима покачала головой, жестом велела охраннику забрать из палаты лишние вещи, оставив девушке только красивую сумочку, и вышла в коридор.

Ахмат пришел через пол часа.

— Прости, встреча затянулась, никак отменить не мог, — наклонился и поцеловал ее в лоб, положив на колени новый букет белоснежных роз. На секунду задержался, не отстраняясь, заставляя её вдохнуть его дыхание. Только потом тихо спросил:

— Поедем?

Лия встала покорно, ни словом, ни жестом не выдавая своего нежелания. Позволила взять себя за руку и посадить в машину. Ахмат сел не вперед, к водителю, а рядом.

Ехали молча, только мужчина бережно приобнял ее за талию, очень осторожно притянул и положил голову себе на грудь. Лия оказалась почти лежащей на нем и снова, как в день свадьбы, она слышала как стучит его сердце через тонкую ткань голубой рубашки. Тук-тук-тук.

Одна его рука так и осталась на талии, вторая — гладила девушку по плечу, по шее, чуть-чуть забиралась на затылок, едва заметно массируя, расслабляя. На несколько минут, Лия почувствовала слабость, легкую сонливость, усталость от сопротивления.

— Лия, — тихо спросил он, не меняя положения, не двигаясь. — Как себя чувствуешь?

— Нормально, — ответила она, радуясь, что муж не видит ее лица.

— Не хочешь погулять? Есть силы?

От предложения у нее закружилась голова — почти десять дней она провела в больнице, не выходя на свежий воздух.

— Недалеко есть хороший ресторан — тихий, спокойный, — продолжил Ахмат, его дыхание шевелило ее волосы. Он не касался её губами — но позволял ей чувствовать мысль о прикосновении. — Можем пообедать. Я не настаиваю, Лия, просто предлагаю.

Она осторожно приподняла голову, посмотрела на него, стараясь понять, чего он хочет на этот раз. Горячая ладонь так и оставалась в ее волосах на затылке, зарываясь, массируя, успокаивая. В синих глазах было спокойствие и едва заметная улыбка.

Девушка медленно кивнула, хотя еще секунду назад хотела отказаться. Ей вдруг пришла в голосу одна глупая, наивная, нелепая, детская мысль. Если Зарема каким-то образом вышла на Резника, может и ей они смогут помочь. Может следует дать возможность наблюдателям ее увидеть?

Или Ахмат хочет проверить — не сбежит ли и она? Точнее, не попытается ли?

От одной мысли, что он с ней сделает, если поймает на такой попытке, стало тяжело дышать.

— Алият? — нахмурился он, чувствуя сбитое, частое дыхание и изменившийся ритм сердца. — Что с тобой? Не хорошо?

— Все в порядке, — прошептала она, — голова закружилась. Я давно на воздухе не была.

— Значит угадал? — он велел водителю припарковаться, вышел из машины и открыл ей двери, помогая выйти наружу. Свежий ветер, принеся свежесть и запахи моря, ударил в голову не хуже вина.

Они постояли около минуты, давая Лии привыкнуть к улице, к голосам, движению машин, к жаркому солнцу, а потом медленно пошли вдоль больших зданий, памятников и магазинов.

— Знаешь, как называется эта улица? — Ахмат подстроился под медленный шаг спутницы. — Улица Расула Гамзатова — культурный и исторический центр Махачкалы. Знаешь, кто он?

Лия снова кивнула.

— Опять пленен...

Был мальчиком когда-то,

Пришла любовь и, розу оброня,

Открыла тайну своего адата

И сразу взрослым сделала меня.

Вдруг процитировал Ахмат, поглядывая на нее. Девушка невольно запнулась, остановилась, глядя на мужчину рядом. Она не была уверенна, что не ослышалась, а он, чуть подумав, продолжил:

— По гребням лет не в образе богини,

А женщиной из плоти и огня

Она ко мне является поныне

И превращает в мальчика меня.*

— Мы стоим напротив библиотеки, его имени, Алият, — с улыбкой добавил он, кивнув на здание, на противоположной стороне улицы.

Щеки девушки горели пламенем гнева и смятения — слова именитого дагестанского поэта эхом отдавались в голове. Она знала это стихотворение наизусть — отец читал его маме, прикрывая свои черные глаза. Иногда, шептал на ухо, иногда, декламировал в полный голос. И вдруг ей захотелось ударить, ударить как можно больнее этого человека, посмевшего украсть то, что было ей дорого, что было только ее. Только ее!

— Я слышал, и ты ведь, бывало,

Чтоб по сердцу выбрать орла,

Отказом тому отвечала,

Кого полюбить не могла.

Жених не стрелялся постылый,

В тоске не хватался за нож.

Похитив, он брал тебя силой:

Теперь, мол, сама не уйдешь.**

Дрожа от ярости и гнева выпалила, глядя прямо в синие глаза. С ужасом и ненавистью, прорвавшими блокаду равнодушия.

Ахмат замер, глядя на нее, они стояли, точно скрестив мечи.

— Откуда ты знаешь стихи? — только и спросил он.

— Отец любил их, — неохотно ответила Лия, уже сожалея о том, что сделала. Сожалея, что позволила боли вырваться наружу. Не зная, как он отреагирует на ее выпад. Сердце забилось, теперь уже от страха, от того, что она своими руками провоцирует Ахмата.

Но он только стоял рядом, не делая ничего. А потом взял за руку и снова медленно повел по бульвару.

— Я знал твоего отца, — вдруг признался он.

Лия помотала головой, снова надевая броню.

— Видел мальчишкой, наши отцы всегда дружили. Красивый был мужчина. И гордый. Мне было лет семь-восемь, когда он буквально выбил право учиться в медицинском. Твой дед не хотел, чтобы старший сын врачом был, видел в нем наследника, первенца…. А потом ходили слухи, о том, что он ушел из семьи, забрав с собой только отцовское проклятие и стихи — он очень любил стихи. По этому поводу не мало шуток ходило, — добавил Ахмат.

— Папа был хорошим врачом и сильным человеком!

— Я знаю, — мужчина снова остановился и успокаивающе задел девушку за горящую щеку. — Многие смеялись, а я тайно приходил в библиотеку и читал Гамзатова. И многие из нас читают. Мы не дикари, Лия. Многие обычаи гор кажутся тебе не нормальными, не привычными. И у меня характер тяжелый, но это не значит… — он запнулся. — Что ты не сможешь быть здесь счастливой.

Снова медленно пошли по бульвару, свернули в узкий переулок и остановились около одного из маленьких ресторанчиков, откуда тянуло ароматными запахами еды.

* "О любви" Расул Гамзатов

** Поема "Горянка" Расул Гамзатов

Это было так странно, просто сидеть в ресторане, где играла тихая, ненавязчивая музыка, напротив красивого мужчины, в дорогой одежде, который смотрит тепло и нежно, понимая, что все это только красивая декорация.

Алия машинально посмотрела меню, хоть есть не хотелось от слова совсем. Ахмату позвонили, и он, тихо извинившись, отошел в сторону, оставив девушку одну. С русского переходил на незнакомый ей язык и потом снова говорил на русском.

Лия же смотрела в стеклянное окно, на несколько секунд представляя себе, что за ней наблюдают. Наблюдают люди, которые присланы мамой, чтобы спасти. Коллеги-юристы, правозащитники…. Или Андрей. Она с силой тряхнула головой, отгоняя наваждение слишком похожее на сказку, на мечту юной девушки, слишком опасное своей лживой надеждой.

Ахмате вернулся и снова сел напротив. Улыбнулся, накрывая своей рукой руку Лии.

— Почему паркур, Лия? — внезапно спросил он.

Она вздрогнула.

— Я хотел спросить, почему не танцы, например?

Вопрос требовал ответа, а отвечать не хотелось. Она вздохнула.

— Случайность.

— Или Бессон? — улыбнулся он.

— Да, — пришлось признаться, — это роль тоже сыграло.

— Заметь, — он поблагодарил официанта кивком и продолжил, — как минимум что-то общее у нас с тобой есть.

Она не хотела спрашивать, не хотела знать, и все же не удержалась.

— Тоже любишь паркур? — прозвучало ехидно.

— Нет, — рассмеялся он, радуясь ее острому язычку, вдруг протянул руку и коснулся уголка губ девушки, стирая или крошку, или капельку соуса из салата, — фильмы Бессона. Из спорта предпочитаю верховую езду и охоту. Каталась верхом?

— Приходилось.

— Завтра… мы уедем отдыхать, Алият, — вздохнул он. — Я в отпуске не был четыре года… устал, как собака. Не бойся, — он увидел, как она побелела, — не бойся, маленькая. Я же сказал, что ничего плохого с тобой больше не будет. Ничего, Лия. Просто горы, отдых, прогулки. Там конюшня есть, места невероятно красивые.

Лие стало трудно дышать, захотелось убежать на воздух, подальше от него.

— Лия, послушай, — Ахмат крепко держал за руку. — Я совершил ошибку, но больше такого не будет. Я хочу узнать тебя ближе, хочу понять тебя. Понимаешь? — он сжал ладонь сильнее, заставляя ее посмотреть на себя. — Первый раз — больно всегда, после — нет. Ты ведь это и сама знаешь не хуже меня. Неужели тебе настолько неприятно мое общество? Мы пол дня говорим о книгах, о мелочах, у нас много общего. Не надо меня боятся… Лия, я не опасен для тех, кто мне верен. Я держу свое слово, даже если мне это не удобно. Я дал клятву защищать тебя — значит буду это делать. Ты сильно болела, сейчас нужно восстановиться — значит буду рядом с тобой, специально беру для этого отпуск.

Медленно, но верно девушка брала себя в руки, снова закрываясь от него и от мира. Видела, что нет никакого шанса изменить ситуацию, поэтому только кивнула на его слова.

Он перестал сжимать ее руку, погладил, поднес с губам и поцеловал.

— Хорошо… — прошептал, — не бойся больше. После обеда прогуляемся еще? Или, — он посмотрел внимательно, — тут рядом много магазинов. Можешь погулять. Тебе нужно что-то?

Лия посмотрела на него.

— Да….

Лицо мужчины посветлело.

— Мне… — она машинально прикрыла лицо рукой, стараясь верно подобрать слова. — Ахмат, мне нужно… кое-что из косметики… — в больнице ей выдали средства гигиены, но она понимала, что нужно купить и самой.

Он вдруг чуть покраснел.

— Купишь. Давай пообедаем, и я провожу, куда скажешь.

К дому подъехали уже ближе к вечеру — Лия ощущала себя измотанной и уставшей, покорно делавшей все, что хотел Ахмат, а в машине, пока стояли в пробке и он снова привлек ее к себе, позволила себе просто отпустить ситуацию.

Приехали они, как ни странно, совсем не к тому дому, куда Ахмат привез ее в ночь свадьбы. А может она просто не запомнила тот дом. Может просто запуталась.

— Это дом мамы, — шепнул Ахмат, помогая выйти из машины.

Женщина ждала их на пороге дома, приветливо улыбаясь. Позади нее стояла улыбчивая Лейла, а вот еще дальше…

Лия невольно нахмурилась.

Позади свекрови и золовки стояла и улыбалась Айшат. Она была красива — бесспорно — красотой яркой и горячей, словно созданной, чтобы разжигать страсти. Высокая, гибкая, с тонкой талией, с мягкими кошачьими движениями, от которых трудно отвести взгляд. Даже скромное платье не скрывало женственности, а скорее подчёркивало её. Чёрные волосы были убраны под платок, но несколько тёмных прядей у висков выбились наружу — хищный штрих, не дающий забыть, какая натура скрыта под внешней сдержанностью.

Но стоило её взгляду упасть на то, как Ахмат держит Лию за руку, и на одну-единственную долю секунды в чёрных глазах Айшат сверкнуло нечто тёмное и опасное. Как вспышка клинка в темноте.

Ненависть.

Такая острая, обжигающая, не прикрытая ничем.

Лия уже научилась читать этот язык — здесь редко говорили то, что думали, но глаза никогда не лгали. В этом доме можно было улыбаться и приветствовать, можно было целовать в щёку и называть «сестрой», но по глазам видно было всё: страх, презрение, расчёт, боль… и вот — ненависть.

Едва слышно над ухом выругался Ахмат, но тут же взял себя в руки.

— Сынок, Лия, проходите, — тепло сказала Халима, делая шаг назад, приглашая их в дом.

Она перехватила у сына невестку и повела за собой.

— Айшат, — услышали голос Ахмата, — зайди в кабинет ненадолго.

Алия запнулась, но Халима не позволила ей задержаться, ловко проводя в одну из комнат, где уже был накрыт стол.

— Давай немного отдохнешь с нами, и я покажу тебе вашу комнату, хорошо? — Халима усадила девушку и быстро налила ей чаю. Прости, — прошептала на ухо, — но мы — одна семья, рано или поздно ты бы с Айшат познакомилась. А так, посидит с нами немного и уедет

— Ахмат ох как недоволен, — весело заметила Лейла, усаживаясь рядом и игриво наморщив нос. Её глаза сверкали живым любопытством, будто всё происходящее было частью интересного спектакля. — Айка сейчас получит.

— Не думаю, — спокойно возразила Халима, наливая себе чай и оставаясь при этом хозяйкой положения. — Она не нарушила традиций, приехала проведать свою семью, узнать как здоровье Алият. — Она перевела взгляд на Лию и продолжила уже строже, но не грубо: — Лейла, запомни: в нашем доме нет разницы между женщинами. У каждой из нас одинаковые права и одинаковое достоинство. И уж точно мы не враги друг другу. Мы — семья.

Она слегка наклонилась вперёд, глядя прямо на Лию, словно проверяя, понимает ли та её слова правильно.

— Айшат сейчас нелегко, Алият. Очень нелегко. — Голос Халимы стал чуть тверже, острее. — Поэтому я прошу вас соблюдать рамки. Обеих прошу.

Лия едва заметно пожала плечами. Её участие в чужих семейных войнах было минимальным — она ни на что не претендовала, тем более уж не на внимание Ахмата. Но, похоже, тут никто не спрашивал, хочет ли она участвовать в этой расстановке сил.

Через несколько минут раздались мягкие шаги, и в гостиную вернулась Айшат. Лия невольно задержала дыхание — она ждала вспышки, скандала, тяжёлого воздуха между ними. Но ничего подобного не случилось. Айшат вошла спокойно, если не считать лёгкой тени недовольства на лице. Она держалась уверенно, но сдержанно, и, к удивлению Лии, не бросила на неё ни одного колючего взгляда — будто уже надела маску, подготовленную специально для таких случаев.

Следом появился и Ахмат.

Он вошёл в комнату быстро, словно не имел времени на долгие паузы. Окинул всех коротким взглядом, но задержался лишь на Лие — совсем на миг — и в этом мгновении было что-то незаметное постороннему глазу: проверка, всё ли в порядке, нет ли угрозы. Уже после этого он кивнул остальным.

— Мама, мне нужно ещё в город. Буду поздно, не ждите, — сказал он спокойно, как человек, которому не нужно ничего объяснять в собственном доме. — Айшат, — кивнул жене, — Лия, Лейла.

Напрасно Лия опасалась, что придется поддерживать сложный разговор, Халима четко дала понять, что сейчас ее лучше не трогать. Женщины весело болтали, обменивались сплетнями, шутили, что-то обсуждали. Втянуть в свой разговор Лию не старались, но вежливо улыбались ей. Пока охранник не занес в комнату пакеты и сумки с подарками Ахмата.

— Ух ты, — восхитилась Лейла, — сколько всего! Лия, можно посмотреть? Ну пожалуйста!

Девочка всегда оставалась девочкой, и не важно сколько ей лет. Алия кивнула, и та тут же закопалась в пакеты.

— Диор? Ты Диор любишь? — она достала на стол духи, крема, средства для волос. — Айшат тоже эту марку любит, правда Айшат?

У Лии все внутри перевернулось, когда она бросила быстрый взгляд на жену Ахмата. Улыбка застыла на красивом лице приклеенной маской, а глаза полыхали лютой, нескрываемой ненавистью и болью.

Но та заставила себя улыбнуться, и ровно продолжила разговор с Халимой. Лие стало трудно дышать, она повернулась к Лейле и попросила проводить до уборной.

А когда осталась одна в ванной, тяжело облокотилась на раковину и плеснула в горящее лицо водой, чувствуя головокружение. И вдруг поняла, что в ванной она не одна. Подняла голову на зеркало и встретилась глазами с Айшат.

— Ты все у меня забрала, да? — змеей прошипела та, не в силах сдержать ярость. — Мужа, положение, даже духи да? Тебе мало, да? Всего мало, да?

— Айшат, — переведя дыхание заговорила Лия, — успокойся и выйди отсюда. Здесь не твой дом.

— Я — его первая жена, — прошипела женщина, надвигаясь на Лию с угрозой, — первая. Не тебе указывать, что мне делать. Запомни это.

— Иначе что? — внутри Лие закипала злоба. Не ревность, не обида — злоба.

— Иначе, — Айшат с силой дернула ее за волосы, — ты пожалеешь….

Внутри Лие все вспыхнуло. Отточенным движением она ударила Айшат в живот. Та охнула, воздух вышел из неё рывком; она согнулась пополам, хватая ртом воздух. И прежде чем успела выпрямиться или отступить, Лия шагнула ближе, ухватила её за плечо и предплечьем зажала горло, фиксируя голову чуть в сторону — жёстко, но контролируемо, так, как учили, чтобы не дать противнику опомниться.

У Айшат расширились глаза — не от боли, а от чистого, парализующего неожиданностью шока: очевидно, она даже не подозревала, что Лия умеет защищаться, да ещё так хладнокровно. Женщина захрипела, беспорядочно хватая воздух ртом, пытаясь хоть как-то освободиться, но Лия держала крепко, сжимая предплечье всё сильнее, чувствуя под рукой напряжённые мышцы чужой шеи.

Ненависть поднималась в ней волной — горячей, угрожающей, и сладкой в своей силе. Она хотела задушить Айшат. Хотела причинить ей боль, услышать её хрип, сломать ту уверенность, с которой та только что надвигалась. Она упивалась её судорожными рывками, дрожью, тем, как в глазах женщины впервые проступил ужас — настоящий, осознанный.

В этот момент дверь ванной распахнулась, ударилась о стену, и влетела Халима.

— Алият! Остановись! — её голос сорвался на крик, и она бросилась вперёд, пытаясь разнять невесток.

Но Лия её не слышала — или не хотела слышать. Кровь стучала в ушах, в животе разливалась боль от усилия мышц, а мир сузился до одной цели — удерживать, давить, уничтожить. Не Айшат, а то, что она собой олицетворяла — подлость, двуличие, презрение людей друг ко другу в этой системе. Пальцы только сильнее сомкнулись, чувствуя, как под ними дрожит чужое горло.

— Алият! — Халима почти захлёбывалась от паники, пытаясь разжать её руки, но Лия стояла намертво, словно приросла к месту.

И тут она заметила свое отражение в зеркале, собственные глаза — холодные, стеклянные, с чёрной, обжигающей ненавистью, от которой стало страшно даже ей.

И резко отпустила хватку, оттолкнув от себя Айшат.

— Никогда больше не приближайся ко мне, — ровно и без всякого пафоса бросила она женщине, что сейчас сидела на полу, судорожно дыша и сжимая больное горло. — Никогда.

Отвернулась к зеркалу, словно ничего только что не произошло.

— Я... — прохрипела Айшат. — Ахмат все узнает... слышишь, тварь... я ему все расскажу.

— Нет, — оборвала ее Халима, все еще с ужасом глядя на обеих, но забирая власть себе. — Только пикни, Айшат, и ты пожалеешь.

— Все равны, говорите, — лицо невестки пылало жаром, — равны? А то, что мой муж приказал мне сегодня сменить духи ради нее, тоже о равенстве говорит?

— Айшат! — ахнула Халима.

— Я его первая жена, а он носится с этой молью! Вы все носитесь! Стоило ей только пустить немного крови, и вы ее на руках носите! А где вы были, Халима, в мою брачную ночь? Где? Я тоже лежала одна, в крови, мне тоже больно было! Ваш сын ушел как только взял меня, оставил одну! Я все это пережила, перетерпела, я полюбила вашего сына! А теперь на моих глазах он на руках носит ее! Где ваше равенство, Халима?

— Айшат, — голос женщины стал твердым, но вот в глазах уверенности Лия не заметила. — Тебе ли жаловаться на моего сына? Он дал тебе все, чего у тебя никогда не было: стабильность, спокойствие, средства. Хоть раз он контролировал твои расходы? Или, может, отказывал тебе в чем-то? Он подарил тебе бизнес, средства с которого — твои личные. Разве на этой неделе он не приезжал к тебе?

Лию затошнило от этих слов. От того, чему свидетелем она стала, от понимания того, как работает эта система.

— Приезжал, — мстительно глядя на Алию, бросила Айшат. — И оставался на всю ночь! А отдыхать увозит ее! Ни разу со мной не ездил! А сейчас она меня едва не убила....

— Не она к тебе пришла, а ты к ней, — ответила Халима. — Ты за чаем пошла, а вдруг здесь оказалась. Каким образом, Айшат? За дуру меня держишь? Не советую.

Та ничего не отвечала — ее глаза перебегали со свекрови на соперницу и обратно.

— Довольно, Айшат, — стальным голосом сказала Халима, — ты в моем доме, моя гостья. И ты слишком загостилась. Тебе пора.

Айшат, вскочила на ноги, и не говоря больше ни слова, вышла из ванны в сопровождении свекрови.

— Прости… — прошептала ошеломленная Лейла, которая как статуя стояла позади всех. — Ей, наверное, очень…. Больно. Она брата любит. А он ее — нет. Никогда второй женой не пойду… — прошептала она скорее больше себе, чем Лие. — Братья не позволят…

Лия оперлась на раковину, чувствуя, как еще болит живот, как тянет поясницу и как она сама стала частью этого позорного мира, где по одному приказу одного мужчины, женщину могут лишить даже ее любимых духов.

Алия лежала на огромной кровати, в большой, светлой спальне, обставленной с удивительным вкусом, свернувшись клубочком. Ушла туда как только уехала Айшат.

Приходила Лейла, хотела поболтать — Лия закрылась на глухо. Приходила Халима — узнать, как она себя чувствует — Лия отвечала ровно и односложно. За маской заботы и доброжелательности не было людей. Халима, спланировавшая этот визит, хотела вызвать у девушки ревность, а вызвала только гадливость и жалость к Айшат. Лейла — гордо вещавшая, что не пойдет второй женой, даже не подозревала, что ее, в случае чего, и спрашивать никто не станет.

Рано или поздно она и сама станет такой Айшат. Сейчас Ахмат выделяет ее, пройдут годы, он приведет новую девочку, новую жертву, и тогда ненавидеть ту будет уже не одна, а две женщины. Это цикл, остановить который у нее нет никаких возможностей. Она видела это в отражении своих глаз, когда душила Айшат.

Тихо скрипнула дверь. Лия вздрогнула, заставив себя лежать тихо, только закусила костяшки пальцев, чтоб хоть как-то сдержать панику.

Вошедший света не зажигал, только скрипнула кровать под тяжестью тела. Лию начал колотить озноб, мысли стали путаться в голове.

Тяжелая рука легла на плечо.

— Знаю, не спишь, — услышала тихий голос мужа. — Дрожишь вся. Лия, я не трону. Тебе врач запретила, я знаю это.

Девушка задышала чуть ровнее.

— Пришел сказать, что мне жаль. Жаль, что вышла стычка с Айшат, — говорил тихо, просто поглаживая Лию по плечу. Лежал поверх одеяла, не прижимаясь, не ложась нормально.

— Лия…. Свадьба с Айшат была и есть политическим шагом, — продолжил после недолгой паузы. — У тебя нет причин для ревности. Я уважаю Айшат, ценю ее, но не люблю. И надежд ей никаких не давал сразу. — говорил быстро, в темноте, точно стыдясь своих слов. — Я никогда не брошу Айшат, Лия, она останется моей женой, как и ты. Но… — он замолчал. — Но ты — другая. Ты — больше, чем жена. Ты — моя женщина.

Чуть привстал на локте, наклонился к ней и коснулся губами шеи. Лия машинально поджала плечи, но Ахмат больше ничего не сделал.

— Ты — моя, Алият. Моя, — перевернул ее на спину и заглянул в глаза. — Даже если мне придется привязать тебя, я больше тебя не потеряю.

Погладил по волосам, а потом просто встал и вышел из спальни.

Утром они уезжали. Ее разбудила Халима на рассвете, ласково улыбаясь накормила завтраком — Ахмат завтракал отдельно. Помогла собрать те мелочи, которые еще не были отправлены в дом в горах и нежно обняла на прощание.

— Лия, — отстранилась и посмотрела на невестку с улыбкой, — просто отдохни. Я уверена, что вы с Ахматом, наконец-то, найдете общий язык, решите все недоразумения. И жду вас обоих счастливыми.

— Сынок, — обняла Ахмата, стоявшего у машины.

Лия, прежде чем сесть в машину, внезапно обернулась и глянула на дом. Красивый, большой, богатый. И вдруг отчетливо поняла, что больше в эту клетку не вернется. Никогда. Дала самой себе обещание, которое даже не знала, как выполнить. Просто вдруг сама себе это проговорила.

Когда в машине Ахмат снова, традиционно, прижал ее к себе, закрыла глаза. Она устала, смертельно устала. Внезапно, представила себе, что сидит не в этой машине, и не с этим человеком, а опирается на грудь совершенно другого мужчины: с теплыми, карими глазами, с ранней сединой на висках. Слышит его сердцебиение, прислушивается к его дыханию.

Это были всего лишь мечты юной девушки, у которой не осталось настоящего и будущего, у которой остались только ее иллюзии. И которая впервые в жизни позволила себе влюбиться, пусть всего лишь в образ.

— Тебя спалили, Андрей, — голос отца в трубке звучал резко и тревожно. — Кто-то из твоих людей знатно облажался, и теперь Магомедов наводит справки уже о тебе.

— Я знаю, — поморщился Резник, проводя рукой по корешкам книг на полке в комнате Алии. Кодексы, сборники законов перемешивались с художественной литературой, среди которой он выхватывал взглядом Маргарет Этвуд, Макиавелли, Станислава Лема, Анджея Сапковского. — Папа, если ты звонишь меня предупредить — спасибо. Я отозвал тех, кто участвовали в работе до побега Заремы. Пусть он считает, что меня интересовала эта девушка, а не Лия.

— Хорошо, — подумав, согласился Всеволод. — У тебя сейчас хватает людей?

— Пришлось обратиться к коллегам из других регионов, но мы закрыли дыры. Он, как я и полагал, усилил меры безопасности, девушку увез в один из своих домов в горах.

— Куда?

— Точно сказать не могу. Мы выделили три возможных места. Туда, в соседние деревни, отправятся туристы, чтобы попробовать понять, где именно Лия.

— Ты рискуешь людьми, Андрюш, — мягко заметил Всеволод после недолгой паузы. — Магомедов… Андрей, у мужика серьезные проблемы с головой. Мне тут совушка на хвосте принесла, что этот ни перед чем не остановится, если решит, что ты или твои люди ему угрозу представляете. Играться не станет, джигит недоделанный. А твои ребята — все таки не боевики с его охраной связываться.

— Пап, я не собираюсь рисковать гражданскими. Они только наблюдают, мордами не светят, ничего не предпринимают, даже если обнаружат нашу потеряшку. Их задача — установить где она и сообщить мне…

— Сам поедешь? Спятил? Твоего рыла нет на всех блокпостах только потому что Магомедов решил, что ты охотился за Заремой, а Алиевы ищут ее теперь в Москве. Силенок у них не хватает московских полицейских перекупить. Но стоит тебе засветиться хоть на одной камере в Дагестане….

— Давай оставим мою работу мне, — отрезал Андрей, хлопнув ладонью по книжной полке.

Всеволод помолчал.

— Андрей, слушай. Я понял, что ты историю эту не оставишь, я понял, что…. а, что там говорить еще! В общем, я тут с людьми поговорил, и они мне неформально передали…. Магомедов своей свадьбой многих раздразнил. Мало того, что вторую жену взял как первую, так еще и чужачку. Все б глаза закрыли, если б он это сделал тихо-мирно, не афишируя, но он гульнул с размахом. Не довольны и родственники его первой жены — Айшат. Сами по себе они не самые влиятельные люди, но им многие сочувствуют, ходят слухи, что он…. На развод подать хочет. Нет, женой его она останется, но только религиозной. Не всем это нравится.

— Что ты сказать хочешь, пап?

— Не перебивай. Нашим тоже не понравилось, что похитили не сбежавшую девушку, сам понимаешь, не любят наши товарищи в дела кланов лезть, а девчонку из Волгограда. Кое-кого в кабинетах это сильно напрягло, многие помнят начало 2000-х. Как понимаешь, сами они в это дерьмо лезть точно не станут, но…. если девочка сбежит…

Андрей задумчиво постучал пальцами по полке.

— Но поддержку они мне не дадут, так? — очень тихо спросил он.

— Повторяю, если девочка сбежит, на двое суток они затянут с проверкой документов на блокпостах. База слетит, — едва слышно отозвался Всеволод. — Дагестанцам будет не до проверок туристов, они вручную фуры проверять будут, понимаешь?

— Спасибо. — выдохнул Андрей. — Спасибо, пап.

Всеволод помолчал, потом вздохнул.

— Почему ты с Есей порвал?

— Пап… вот прямо время сейчас об этом, — в голосе Андрея послышалось откровенное раздражение. — Разные мы…

— Мать расстроилась, — только и заметил мужчина. — Андрей, я понимаю тебя, но прошу — пусть это будет последнее дело. Твою девочку вытащить еще можно, но с каждым разом такие вещи становятся все более опасными. И это уже не просто ситуация, сынок, это — политика.

Андрей глубоко вздохнул, прикрывая глаза.

— Я знаю, пап. Спасибо тебе за помощь.

Стоя на краю обрыва, Лия бездумно глядела вниз — туда, где река, широкая и полноводная, несла свои тёмно-зелёные воды меж прибрежных зарослей. Поток шёл стремительно, но без шума, уверенно, как будто зная свой путь и не нуждаясь в свидетелях. Чуть дальше, она знала это, река выходила на отмель, а после — убегала в горы, теряясь в высоких отрогах.

Она стояла неподвижно, чувствуя, как под ногами осыпается кромка земли, крошится в мелкую пыль, осыпаясь в реку. Внизу бурлила жизнь, а внутри — пустота. Ни страха, ни отчаяния, ни даже боли. Только тихая, ровная усталость. Она часто приходила сюда, на берег обрыва, пока Ахмат работал в своем кабинете. Здесь она могла дышать.

Позади послышались тяжелые шаги, Ахмат подошел к ней и обнял со спины, прижимая к себе, касаясь губами уха.

— Не замерзла?

— Нет, — отозвалась она, отводя взгляд от воды и поднимая его к небу, туда, где что-то прокричала горная птица.

— Не хочешь проехаться верхом? — не переставая обнимать, прошептал он, целуя уже в шею. — Ты уже гораздо лучше держишься в седле.

— Хороший учитель, — отозвалась девушка, касаясь обнимающей ее руки.

— Талантливая ученица, — он развернул ее к себе, целуя жадно, как в первый раз.

Лия не сопротивлялась, не отбивалась. Она привыкала к покорности — в интиме Ахмат сопротивления не терпел.

Первые три дня по приезду он ее не трогал, они даже спали в разных комнатах большого, но довольно уютного дома. По вечерам ужинали вместе — за большим дубовым столом перед камином, где огонь тихо потрескивал, отбрасывая на стены золотистые отблески. Ахмат сам приносил дрова, ловко разжигал пламя, словно в этих действиях находил особое умиротворение. В такие минуты он напоминал не делового человека, каким она знала его в городе, а мужчину, выросшего среди этих гор — уверенного, молчаливого, спокойно сильного.

Разговоры за ужином были короткими, без напряжения. Он не задавал лишних вопросов, не пытался ломать её молчание. Говорил только, когда было нужно, рассказывая о доме, о здешних местах, о горах, о своём детстве. И Лия, к собственному удивлению, ловила себя на том, что слушает. Её настороженность не исчезла, но между ними возникала странная, зыбкая тишина — не враждебная, но и не мирная.

Днём они гуляли по окрестностям или спускались к конюшне. Ахмат, как оказалось, любил лошадей с детства и сам ухаживал за ними — не из необходимости, а из искреннего удовольствия. Он знал каждую по имени, знал, какая боится грома, какая любит, когда её чешут за ухом, а какая ревниво не подпускает других. Его руки, сильные и спокойные, двигались по шее животного уверенно, с такой мягкостью, что даже самые беспокойные жеребцы замирали под его прикосновением. Умные, красивые животные косились на них огромными, влажными глазами, а Лия не могла поверить, что может гладить и кормить с руки настолько совершенных созданий.

Потом он молча оседлал для себя вороного красавца-араба, для Лии — белую в яблоках смирную кобылку, и легко подхватив жену за талию, посадил верхом. Девушка даже не испугалась, только ощутила невероятный восторг, когда животное перешло с шага на быструю рысь, повинуясь приказам хозяина и ее тела.

Ночью Ахмат пришел к ней. Его рука легла ей на живот — тёплая, тяжёлая, словно хотела успокоить, но каждое его прикосновение напоминало, кто здесь хозяин.

Лия стиснула зубы, напрягаясь всем телом, инстинктивно хотела оттолкнуть его, но он не позволил, второй рукой до боли сжав хрупкое запястье.

— Не бойся, — прошептали губы, — не будет боли.

Рука гладила живот, спускалась ниже, едва касаясь сокровенных мест, потом отступая. Лия крепко зажмурилась, повинуясь невысказанному приказу, а Ахмат продолжал свою игру, иногда спускаясь все ниже, иногда, едва касаясь. По тяжёлому дыханию, она поняла, что он возбужден. И очень сильно. У уголка глаз скопилась слеза, которую он выпил губами, покрывая лицо поцелуями.

А после взял ее руку и заставил коснуться его, направляя, обучая. Лия повиновалась, чувствуя, как он хрипло дышит, как дрожит от ее прикосновений. А после застонал, содрогнулся и по руке девушки потекло его горячее удовольствие.

Он обнял ее, прижал к себе, пригвоздил к кровати своей тяжестью, не давая встать. И по ровном выровнявшемуся дыханию, она поняла, что он уснул.

Лежала, позволяя слезам катиться по щекам, пока не уснула сама, измотанная и опустошенная.

Это повторилось и на следующую ночь, и на следующую.

Днем Ахмат был ласков и предупредителен, ночью — заставлял ее ласкать себя, применяя все более и более настойчивые ласки.

Через несколько дней рук ему стало мало.

Его рука легла ей на затылок, заставляя опустить голову. Лия поняла, что он хочет, дернулась, и тут же жесткие пальцы впились в затылок, не позволяя отстраниться. Она едва слышно всхлипнула, принимая его, позволяя делать то, что он хотел.

А после, когда уснул, долго стояла под обжигающими струями воды, замерев, точно раненое животное и прижимаясь горячим, лихорадочным лбом к холодной плитке душевой. Чувствовала себя грязной.

Но боли не было — в этом он не солгал.

Утром она проснулась от его взгляда — теплого, горячего.

— Все еще боишься? — спросил он, глядя ей прямо в глаза.

Она не ответила, ощущая, как он снова ласкает ее живот. И вдруг отчетливо поняла — ждать он больше не будет.

Прикрыла глаза, вспоминая советы врача, постаралась расслабиться, чувствуя, как он заходит все дальше и дальше в ласках. Сначала рукой, после — ощутила тяжесть его тела на себе.

Он не торопился, подготавливая, дразня. Касался и отступал, касался и отступал, пока девушка не расслабилась полностью. А потом она ощутила давление и толчки внутри. Слегка вскрикнула, скорее от дискомфорта, хотела отстраниться, но тут же поняла — бесполезно. Лежала, сжав руками простынь, чувствуя, как горячее дыхание обжигает лицо. Не двигалась, не знала, что делать.

Он вскрикнул, упал на нее, тяжело дыша, целуя маленькую грудь, чуть прикусывая — не больно, игриво.

Лия заставила себя улыбнуться.

Он этого ждал.

В тот день Ахмат едва ли не на руках ее носил.

А для Лии время разделилось на день и ночь. Днём она будто жила: могла выходить во двор, дышать свежим горным воздухом, слушать, как за домом шумит огромная река, бегущая между камнями и исчезающая в глубине ущелья. Могла сидеть на веранде с книгой из богатой библиотеки Ахмата, касаясь пальцами старых страниц, вдыхая запах бумаги, ощущая хотя бы иллюзию спокойствия. Иногда он звал её кататься верхом, и тогда ветер трепал её волосы, а солнце касалось кожи, напоминая, что мир за пределами страха всё ещё существует. В эти часы она почти верила, что способна жить — тихо, незаметно, но жить. Ахмат, как ни странно, в эти часы становился другим — спокойным, сосредоточенным, внимательным. Они могли говорить о книгах, о новостях, о политике, и в этих разговорах он проявлялся с неожиданной стороны: умный, рассудительный, образованный. Его речь притягивала, заставляла слушать, и она, не желая того, втягивалась в этот мир — мир, где он был не её тюремщиком, а просто человеком.

А потом приходила ночь.

И вместе с ней — другой мир, в котором не было воли, только подчинение. Там исчезали мысли, растворялись слова, и оставалось лишь тяжёлое дыхание, чужие руки, обязательства, которых она не выбирала. Ночью она не принадлежала себе — становилась чем-то вроде живого предмета, частью чьей-то страсти и власти, лишённой голоса и смысла.

Когда пришла задержка на день, спина Лии покрылась холодным потом. Она смотрела на себя в зеркало ощущала, как дрожат ее пальцы. Вслушивалась в тело, желая найти там хоть малейшие признаки приходящего цикла — боль в пояснице, в животе, перемну настроения. Ничего.

Какая-то из ночей этих двух недель, а может и самая первая ночь, принесла с собой необратимые последствия.

Лия отступила от зеркала, споткнулась о край ковра и опустилась на пол. Руки бессильно соскользнули по коленям. Она не кричала, не рыдала — только дыхание сбилось, стало коротким, хриплым, будто изнутри что-то обрушилось и не могло снова подняться. Слёз не было. Только пустота — холодная, как горный ветер, и ужас, который не находил выхода.

Она сидела на полу, обхватив голову руками, и плакала без звука, без слёз, без надежды.

Так плачут, когда уже не ищут спасения.

А сейчас, чувствуя горячие руки мужа, его губы на губах, она вдруг подумала — может зря не сделала только что последний шаг. Тот шаг, что отделял ее жизнь от свободы. Шаг, и она полетит вниз, в широкую пройму бурлящей реки, которая будет решать ее судьбу сама. Может она самое себя лишила этого последнего в своей жизни выбора?

Если Ахмат узнает о задержке — все будет кончено раз и навсегда. Наблюдение за ней не позволит ей ни убежать, ни умереть, а рождение ребенка свяжет прочнее любых цепей.

Они отъехали от дома довольно далеко, вниз по лугам и незаметным тропинкам в скалах.

— Лия, — он нахмурился, замечая задумчивость жены, и помог ей спешиться на живописном лугу, — с тобой все хорошо? Ты здорова?

Он всегда замечал малейшее отклонение — даже если она просто глубже дышала или задерживала взгляд.

— Да, — выдавила она, натянуто улыбаясь. — Всё нормально. Просто… дыхание перехватило. Здесь так красиво, Ахмат.

Он усмехнулся, довольный её словами, для него это звучало как признание.

— Этот луг называют тропой влюбленных, знаешь почему? — ответил, обнимая её за талию. Его взгляд был направлен вдаль — на горы, покрытые густым туманом, и зелёные луга, где ветер играл травами. Рядом мирно паслись их лошади — его вороной жеребец и светлая кобыла, которую он подарил ей в первый день приезда. Где-то вдали доносились крики пастухов, ржание, лай собак — жизнь шла своим чередом, спокойная, естественная, не знающая её внутреннего ужаса. — Посмотри туда, — он указал рукой на скалы, две из которых сошлись друг с другом и в них четко угадывались очертания двух фигур, прислонившихся друг ко другу.

— Невероятно, — прошептала Лия.

— Время и ветер сотворили чудо, Алият, которое не повторить ни одному человеку, — синие глаза Ахмата с восторгом смотрели в одном с ней направлении. — Поедем домой? — он заметил бледность жены.

Она не стала возражать, ведь гуляли они больше двух часов.

Ахмат помог Лие взобраться в седло, поправил стремена, задержав руку на её колене. Потом легко сел на своего коня и тронулся рядом. Они ехали бок о бок, не торопясь, и ветер, пахнущий свежестью трав, развевал её волосы.

Но покой длился недолго.

Впереди, среди луга, показались две фигуры — мужчина и женщина, шедшие навстречу, держась за руки. Девушка собирала цветы и смеялась. На ней были джинсы, светлая футболка и бейсболка, волосы выбились прядями из-под козырька, на спине — рюкзак. В ней было всё то, что в мире Лии стало невозможным: свобода, непринуждённость, простая радость. Увидев всадников, она помахала им рукой.

Ахмат мгновенно напрягся. Его спина выпрямилась, плечи закаменели, взгляд сузился. Он резко натянул поводья, конь всхрапнул и встал на месте.

— Кто такие? — бросил резко и зло.

— Эээ, — в разговор вступил парень лет 24–25, — простите. Мы туристы, живем в селе, ниже по течению…. Меня Коля зовут, Николай. А это моя… невеста. Ирина.

— Вы в курсе, что это частная собственность? — с ледяной злобой отозвался Ахмат, загораживая собой жену. У Лии от страха онемели пальцы. Она уже знала — именно этот тон всегда предвещал вспышку ярости.

— Ой, — вздохнула девушка, — простите. Тут нет указателей…. Мы, просто ошиблись. Сейчас уйдем. Нам на дорогу, правда, и вниз, да?

— Да, — сквозь зубы процедил Ахмат, бросив быстрый взгляд на Алию. Та машинально коснулась непокрытых волос — он разрешал ей ездить верхом без платка, побелела как полотно под его взглядом.

Ее глаза смотрели в одну единственную точку, на незнакомую девушку, нахмурившуюся, напуганную.

Но Ирина и Николай, уловив тон Ахмата, мгновенно всё поняли. Они даже не попытались оправдаться — просто обменялись коротким взглядом и почти бегом направились вниз по склону, туда, куда он показал. Их шаги по высокой траве быстро стихли, оставив после себя только гул ветра и далёкий шум реки.

Ахмат ещё долго смотрел им вслед, неподвижно, с прищуром, будто хотел убедиться, что те действительно ушли, что больше не посмеют приблизиться. Потом медленно повернулся к Лие. Лицо его оставалось спокойным, но в этом спокойствии было что-то ледяное, выжидающее.

Он подъехал ближе, почти вплотную. Конь фыркнул, и Лия, сжав поводья, машинально отстранилась, но он перехватил её взгляд.

— Знакомые? — коротко спросил он, не повышая голоса.

Она покачала головой. Едва заметно. Любое слово могло разорвать хрупкое равновесие между ними.

Он протянул руку, коснулся её лица — не грубо, но властно, заставляя поднять глаза. Кончики его пальцев обожгли кожу.

— Влюблённые, — произнёс он тихо, глядя куда-то мимо неё, словно не с ней говорил. На мгновение в его голосе прозвучала странная усталость, а затем снова вернулась холодная уверенность. — Больше сюда прийти не рискнут.

Он легко развернул коня, бросив короткое:

— Поехали домой.

Лия молча кивнула, с трудом удерживая дыхание. Слеза — чистая, прозрачная, будто из стекла, — сверкнула в уголке глаза и тут же исчезла, оставив на щеке тонкий след.

Она ехала следом, не поднимая взгляда, не смея обернуться — ни на горы, ни на уходящую вдаль счастливую пару, ни на горизонт, где заканчивалась дорога. Не позволяла себе ни вздоха, ни движения плеч, чтобы не выдать то, что копилось внутри.

Ужас, от ожидания реакции и невероятное, невиданное до этого дня ощущение головокружения. Футболку на девушке Алия узнала безошибочно. Этот веселый, смеющийся «Безликий» с букетом ромашек и большим сердечком. «Безликий», которого рисовала она сама, своими руками, на футболке, которую перед экзаменами подарила Кристине.

Ошибки быть не могло. На чужой, незнакомой девушке был знак. Ее знак.

Знак для нее.

Только оставшись одна, она позволила себе задышать. Даже не в комнате, куда ушла, повинуясь злому настроению Ахмата, а в ванной, в горячем душе, который включила на максимум. Упала на колени, свернувшись в три погибели и раскачивалась из стороны в сторону. Ужас, надежда, неверие, паранойя — все смешалось в один коктейль. Она не кричала, не стонала, не плакала, не мечтала — она старалась справиться с собой. Выйти из душа спокойной, как всегда. Не выдать себя ни взглядом, ни словом, ни стуком сердца.

Ахмат зол, раздражен. Он снял ее с лошади у дома, но ни сказал ни слова — ушел в свой кабинет. Не вышел к обеду, на котором она не смогла проглотить ни кусочка. Его голос — глухой, злобный, далекий — приглушенно раздавался из кабинета.

Лию трясло от ужаса. За себя — она знала, на что способен ее муж, за незнакомую ей девушку — через пару часов она почти была уверенна, что Ахмат все понял, за Кристину — далекую подругу, чье лицо смазалось в памяти.

Прошла к себе в спальню и села в кресло у холодного камина. Забралась с ногами, уткнувшись в колени головой.

Пока не услышала голос Ахмата, звавшего ее в кабинет.

Внутри все заледенело, каждый шаг давался с трудом, тело заныло, готовясь к самому страшному, особенно низ живота и старый шрам на брови.

Вошла бочком, неслышно ступая по мягкому ковру.

Ее муж сидела за массивным столом, на котором стопкой лежали бумаги и мягко мерцал экран ноутбука. Он сидел неподвижно, спиной к окну, через которое в комнату пробивался последний свет заката. Тёплое золото ложилось на его лицо, выделяя резкие линии скул, напряжённую челюсть и взгляд — прямой, тяжёлый, безжалостно спокойный.

Лия замерла у двери, боясь даже моргнуть. Внутри всё звенело от напряжения — не осталось ни голоса, ни воздуха.

— Подойди, — сказал он наконец, негромко, но так, что сердце Лии пропустило удар.

— Не бойся, — позвал ее рукой.

Она подчинилась, тяжело дыша.

— Я напугал тебя…. — он не спрашивал, констатировал.

Когда она подошла ближе, обхватил за талию и посадил к себе на колени, крутанувшись в кресле.

— Там, на лугу… Алият, я не люблю посторонних, — признался он мягко. — Но, что поделать. Рядом в селе — база отдыха и туристические тропы. Я сам 4 года назад подписал согласие на использование части владений в качестве туристического объекта, и забыл об этом. Хотел побыть с тобой, а тут эти…. Из Екатеринбурга аж приперлись.

Лия поняла, что за два часа, пока он был в кабинете, ему уже дали информацию кто эти ребята и откуда. Служба безопасности ее мужа работали как часы.

— Ахмат… — Алия перевела дыхание, — мы можем не ездить…. Туда. Если ты не хочешь…

— Я хочу просто быть с тобой, — он взял ее за руку и поцеловал тонкие пальцы. — А эта парочка — да и шайтан с ними.

Он помолчал, лаская лицо жены, успокаивая ее страхи, убаюкивая.

— Алият, я уеду сегодня ночью, — вдруг сказал он и улыбнулся. Довольно. Ласково.

— Что-то случилось? — вырвалось у нее, и она тут же прикусила язык. Но он не разозлился, наоборот, улыбнулся.

— Случилось, — рука скользнула ниже, к вырезу его любимого платья, коснулась ткани, груди. Лаская, поглаживая, чуть сжимая.

Внезапно он обхватил девушку за талию и посадил на стол перед собой.

— Что… — она задохнулась, — что ты делаешь?

Ахмат развел ей ноги.

— Сиди спокойно, Алият, или я буду недоволен.

Руки задрали подол, коснулись ее белья.

Погладил, глядя ей прямо в лицо, освещенное заходящим солнцем, ловя ее эмоции, ее ощущения. Скользнул под ткань, осторожно и бережно.

Лия вздрогнула от беспомощности и не понимания.

— Ляг, — приказал он, чуть толкая ее назад, на твердую, холодную поверхность стола.

Она повиновалась, бегая глазами по кабинету, не зная, что ожидать.

— Я никогда этого не делал, — вдруг признался Ахмат, наклонился к ней и коснулся ее языком.

Лия то ли взвизгнула, то ли всхлипнула от внезапной горячей волны, которая прошла по телу.

— Интересный эффект, — услышала насмешку мужа, а после ощутила новое, более уверенное прикосновение.

Задрожала, сжав кулаки, закусив губу. Проклятое, слабое тело отозвалось на ласку, на такую ласку. Чувствовала, как дрожат бедра, как сами собой приподнимаются на встречу нежности.

Не выдержала — застонала от шока и унижения и острого горячего желания, которое внезапно стало непереносимым.

Ахмат продолжал ласкать, теперь уже зная, что делает и как. Доводил до края, отступал и снова подводил ко краю, не давая девушке ни вырваться ни отстраниться. Она плакала, то ли от боли, то ли от того, что он не дает ей большего.

— Назови меня по имени, — услышала приказ.

— Ахмат….. Ахмат!

— Скажи, чего хочешь, Алият. Давай… — к губам прибавились руки и не только руки. Он умело управлял ее желанием, не давая разрядки.

Она в кровь искусала губы, а он не давал ей уйти.

— Скажи, Лия… — почти рычал, сам сдерживаясь из последних сил. — Скажи.

— Я хочу…. Хочу тебя… — прошептала она и тут же получила то, что хотела. До края. Больно, но боль была сладкой.

А потом накрыла горячая, обжигающая волна, от которой содрогнулось тело, распалась на части ее суть, ее личность, ее гордость.

Она лежала на столе, не имея сил даже по шевелиться и беззвучно плакала.

Ахмат стоял рядом, тяжело дыша. А потом, не выпуская ее из рук, не рассоединяясь с ней сел в кресло и положил на себя, не позволяя даже шевелиться.

— Ну вот и все, моя нежная гордячка. Ты проиграла мне, мой сокол. Проиграла в чистую, — прошептал он, поднимая заплаканное лицо, целуя в губы. — Теперь ты моя, любимая. Только моя. И телом, и душой. А я — твой муж, Лия, до конца.

Она зажмурилась не отвечая. Он прав, он был во всем прав. У нее нет будущего, кроме того, что приготовил он.

— Не плачь, Лия, — Ахмат почти просил. — Пожалуйста. Я — не чудовище, и я дышать без тебя не могу, соколенок. С первой минуты как увидел, там, на дороге. Ты — моя женщина, ты — мое счастье, неужели ты этого не понимаешь? Мой характер — это мое проклятье, порой у меня в глазах темнеет от ревности. Я ревную тебя ко всему — к прошлому, которого я не видел, к каждому взгляду, к каждому мужчине, который мог быть рядом. Это не злость, Лия. Это… страх. Страх потерять. Пойми меня, девочка. Лия, посмотри на меня, открой глаза. Я развелся с Айшат официально. Слышишь? Сегодня мне позвонили и сообщили, что все готово. Завтра заберу документы в городе — специально для этого туда еду. И сразу вернусь к тебе. Нет, моя девочка, Айшат останется женой по традиции — я не стану унижать ее окончательным разводом, я давал ей слово и его сдержу, но только ты будешь моей женой и по закону России, и по закону этих гор.

Лия хотела опустить голову ему на грудь, но он не позволил.

— Лия, — заглянул прямо в глаза, — у меня будут женщины, другие. Ты уже поняла, что мой характер…. — он сглотнул. — Бывает, что в своей ярости я не вижу берегов. Пройдут плохо переговоры, вызверят партнеры, что-то пойдет не по плану…. Как сегодня, когда эти туристы… так не вовремя попались. И я могу сорваться. Но никогда, Алият, я не стану этого делать на тебе. Если почувствую, что во мне поднимается эта тьма — просто не приду домой. Пережду, остыну, уйду к тем, кто вытерпит мой нрав и наклонности. А потом вернусь к тебе. К моей женщине. Моей горянке. Моему гордому, сильному соколу.

Лия не переставала плакать, слезы катились сами, но Ахмат не злился. Вытирал их ладонями, обнимая.

— Ты видишь, что я могу дать тебе радость, счастье, детей, Алият. Наша семья будет крепкой и сильной. Как только ты забеременеешь, мы поедем к твоей маме. Я сам попрошу у нее прощения за все, и поблагодарю за тебя, моя любовь. Если хочешь — позвони ей, поговори, успокой…. — он потянулся и взял со стола телефон, протягивая Лии.

— Не сейчас… — едва слышно прошептала девушка. — Она услышит, что я плачу…

Мужчина согласно кивнул, снова обнимая ее, позволяя выплакаться, успокаивая.

Сидели долго, очень долго, солнце полностью село за горы, погрузив кабинет во мрак, освещаемый только лунным светом.

Ахмат бережно поднял жену на руки.

— Тебе нужно в душ, Лия, — прошептал на ухо. — Иди, ложись спать. Я встану очень рано, не буду тебя тревожить. И приеду поздно, девочка моя. Не жди завтра ночью. Я вернусь к тебе, моя девочка, моя проигравшая, выигравшая гордячка.

Поцеловал в губы и отпустил от себя.

Алия повиновалась, на ватных ногах прошла в душ.

Вымылась, вытерлась, легла в теплую постель.

В душе ее больше не существовало. Лия — умерла. А надежда была ложной и пустой.

Первый раз перед глазами не встало лицо Андрея. Она не имела права больше даже думать о нем, касаться его образа своими грязными мыслями, потому что только что лишилась души.

Она стояла на краю обрыва, подставляя лицо солнцу. Легкий горный ветер трепал пряди волос, касался щек, пах травой, камнем и водой. Это место — узкая площадка, выложенная плоскими серыми плитами, — находилось в двух шагах от дома Ахмата и давно стало для Лии единственным убежищем, точкой, где можно было дышать без страха. Внизу, в расщелине, между черных скал, гремела река: полноводная, живая, она клокотала, разбиваясь о камни, и бежала дальше, вниз, теряясь где-то за поворотом ущелья. На солнце вода играла бликами, ослепительно блестела, и Лия, стоя над этой бездной, могла часами смотреть вглубь, не думая ни о чем.

Дом Ахмата, стоявший чуть выше, был таким же величественным и неприступным, как и сам его хозяин. Каменные стены — серый гранит с вкраплениями светлого мрамора — поднимались над склоном, сливаясь с горой, будто его не строили, а вырубали прямо из скалы. Крыша — темный шифер, высокий конек, широкие балконы, резные перила из старого дуба. Окна — огромные, панорамные, с тяжелыми ставнями, защищающими дом от зимних ветров и чужих взглядов.

С одной стороны — внутренний двор с конюшней, где всегда стояли несколько лошадей; с другой — каменная лестница, уходящая вниз к узкой тропе, ведущей к реке. Вдоль ограды — камеры, датчики движения, почти незаметные на фоне листвы. По периметру — два поста охраны: один у ворот, другой на верхней площадке, ближе к обрыву. Днем охранники были почти незаметны, но ночью во дворе горели прожекторы, а у ворот дежурил вооружённый человек.

Ахмат уехал до рассвета, как и говорил. В доме, кроме неё, осталась охрана и пожилая женщина — управительница, строгая, немногословная, с лицом, на котором всё было сказано годами молчания. За три недели Лия слышала от неё не больше десятка фраз — сухих, формальных, без попытки сблизиться. Женщина чётко давала понять: в этом доме только один хозяин, и его слово — закон.

Лия не спорила. Не пыталась ничего менять. Она могла бы — чувствовала это, знала, что Ахмат позволил бы ей чуть больше, если бы она проявила инициативу, особенно сейчас. Но не хотела. Не видела смысла. Её не интересовала власть над домом, слугами или даже над собой.

Она до сих пор ощущала на себе его руки, крепко обнимающие ее за плечи всю ночь. После того, что произошло в его кабинете, он еще долго работал, лежа в кровати она слышала его переговоры по телефону. В его речи не было ни раздражения, ни усталости, но в нем отчетливо слышались другие ноты — счастливые, что ли... а после пришел и лег рядом с ней. Думая, что она спит — обнял, что-то прошептал на родном языке — мягко, нежно, звуки, в которых слышалось обещание и клятва, но ни одного слова Лия не поняла. Только тон. В нём было слишком много тепла, слишком много чувства, и от этого становилось страшнее, чем от грубости. Он не стал будить её, не потребовал ничего, просто держал, прижимая к себе, целовал в волосы, пока его дыхание не выровнялось и не стало глубоким, тяжёлым. Он спал спокойно, как человек, который уверен, что победил.

А внутри Лии всё застывало. Словно тонкий лёд покрыл сердце, лёгкие, каждую жилку тела. Не боль — пустота. Не страх — оцепенение. Потому что именно такой Ахмат — спокойный, внимательный, ласковый — был страшнее всего. Он не ломал, он привязывал.

Привязывал так, что не оставалось сил ненавидеть.

И именно от этого становилось невыносимо холодно.

И вдруг память, будто устав от напряжения, подкинула что-то совсем иное — яркое, живое, с запахом асфальта, пота и адреналина. Она вспомнила свои последние соревнования по паркуру: утренний холод, резину кроссовок, звонкий звук приземления и лёгкий привкус крови во рту, когда неудачно задела коленом о стену и прокусила губу. Финальный рывок, падение, вывихнутую лодыжку, боль, от которой потемнело в глазах, и собственное упрямство.

А потом — вечеринку с Кристиной и другими приятелями. Кристина смеялась, в ярком платье, с распущенными волосами, увлекая всех в ритм румбы. Она всегда обожала латиноамериканские танцы — пламенные, чувственные, живые, как дыхание самой жизни. А Лия тогда сидела в мягком кресле с приподнятой ногой, обмотанной эластичным бинтом, и наблюдала. Любовалась подругой, ощущала себя живой.

Вспомнила свою предзащиту и спор с одним из преподавателей. Он — старший, уверенный в своём авторитете, говорил о «традициях» и «необходимости следовать проверенному пути». А она — о том, что время меняется, что за ними, молодыми, будущее, что пришло их поколение — дерзкое, мыслящее, не боящееся рисковать.

Не будет больше ни горячего асфальта, ни дерзких танцев, ни любимого дела, ни ощущения головокружения от побед. Не будет тихих разговоров с мамой, ее гордого взгляда на победившую дочь, ее крепких объятий и гордости за успехи Лии.

Будет муж, дети, тесный женский мир, где каждое слово, каждый поступок будут сделаны с разрешения других. Она привыкнет, она подчиниться, она станет считать это нормой, как считают сотни и тысячи женщин по всей планете.

Ахмат бросит мир к ее ногам, но сам усадит у своих ног. А ребенок, который уже зародился внутри нее, станет надежнее любой цепи, любого замка или тюрьмы.

Перед глазами появилось лицо, мужское лицо. Появилось и пропало, повинуясь ее воле — никогда она не узнает, что такое любить по своему выбору. Смотреть в лицо мужчине и замирать внутри от чувств, ощущать как колотится о ребра сердце, как замирает мир от счастливых мгновений двух влюбленных.

Она оглянулась.

Ахмат приедет, ей придется рассказать о возможной беременности, она станет его женой и по закону. Маму заставят замолчать, ей не дадут уйти.

Даже сейчас наблюдают пристально, не сводя с нее глаз.

Хотелось кричать.

Она открыла глаза и посмотрела на поток внизу.

А если судьбе не сдавалась,

То прыгала с кручи в Койсу.

И белая грудь разбивалась

О черные камни внизу. *

Сердце замерло всего на долю секунды. И Лия, не оглянувшись, не думая, не сожалея, сделала шаг вперед.

Воздух выбило из груди мгновенно, будто кто-то с силой ударил в грудь изнутри. Лия не успела даже закричать. Рефлексы сработали раньше мысли — она инстинктивно прижала подбородок к груди, сомкнула руки вдоль тела, пытаясь войти в воду правильно, но всё равно удар пришёлся жёстко. Холодный поток встретил её не мягко, а как бетонная плита.

Секунду она ничего не видела. Уши заложило, в голове звенело. Солнце исчезло, звук и свет будто выключили одновременно. Вода сомкнулась со всех сторон — тяжёлая, вязкая, ледяная. Её крутило, тянуло вниз, сжимало в комок, и она потеряла ориентацию: где верх, где дно.

Лёгкие горели, тело отказывалось слушаться, но годы тренировок всё же помогли — мышцы сработали автоматически. Она согнула ноги, сделала короткий, резкий толчок вверх, потом ещё один.

Наконец, где-то впереди показался слабый отблеск — солнце, искажённое водой. Она рванулась к нему, чувствуя, как уходит последняя сила. И вынырнула.

Лицо на долю секунды оказалось над поверхностью. Она жадно глотнула воздух, захлебнулась, вдохнула снова — и тут же снова ушла под воду. Поток не отпускал. Сильный, горный, он швырял её, как щепку, ударял о воду, разворачивал, затягивал в узкие участки течения.

Каждый раз, когда ей удавалось вынырнуть, она хватала воздух и снова исчезала под волной. Вода била в лицо, в уши, в грудь, срывала дыхание, сбивала ритм. Но Лия цеплялась за каждый вдох, за каждую секунду, старалась не думать — просто двигаться.

Её крутило, бросало, швыряло в разные стороны, ведь сама река решила доказать, что человек здесь — лишний. Поток был мощным, неумолимым: с каждой секундой вода словно тяжелела, сбивая дыхание, вырывая последние силы.

Резкий, пронзительный удар по ноге — что-то твёрдое, возможно, камень или подводное коряга — выбил воздух из лёгких. Боль прострелила лодыжку, обожгла, как ножом, и отдалась в бедре. Нога отказалась слушаться, а тело повело вниз, в ледяную темноту. Лия попыталась согнуть колено, но волна ударила сбоку, перевернув её лицом в воду.

Холод был не просто сильным — он вгрызался под кожу, в мышцы, в кости, как будто каждый нерв превращался в тонкую проволоку. Казалось, даже кровь в венах замедлилась, густеет от холода. Пальцы сводило, плечи ломило, грудь сдавливало так, что нельзя было ни вдохнуть, ни крикнуть.

Если бы закричала — всё было бы кончено. Вода мгновенно заполнила бы рот, лёгкие, и река забрала бы её без звука. Поэтому она делала одно — выжидала.

Сжимая губы, не открывая рта, терпела, пока поток не выбрасывал её на поверхность. И всякий раз, когда это происходило, Лия хватала воздух — коротко, отчаянно, судорожно.

Руки цепляли пустоту, тело било о невидимые подводные камни, плечо ободрало, локти разодрало до крови. Волосы намотались на лицо, липли к глазам, мешали видеть. Она рванулась ещё раз — бездумно, на инстинктах — и ударилась спиной о подводный выступ, почувствовав, как по позвоночнику разошлась тупая боль.

Вынырнула, и снова упала, что-то ударило по затылку. И снова вынырнула. А вода ревела и бушевала.

И вдруг словно смягчилась, чуть замедлив течение.

Лия раскрыла глаза и рванула, не обращая внимания на боль в теле. Увидела то, на что надеялась — отмель. И знакомую фигуру из скал — обнимающаяся пара.

Вода не хотела отдавать жертву, тянула обратно, несла вперед. Туда, все дальше и дальше в ущелья, в пороги, выбраться откуда живой было невозможно.

В один момент Лия вдруг поняла, что нет сил, что проиграла. Рванулась.

Ощутила под ногами твердое дно.

Снова рванулась. Снова. Снова. И снова.

Упала на мелкую гальку, задыхаясь. Уткнулась лицом дрожа мелкой дрожью, не в силах даже пошевелиться.

Такого жуткого, лютого холода она не испытывала никогда в своей жизни.

Прошло, может быть, минута, две, три — время потеряло смысл. Тело казалось чужим, неподвижным, тяжёлым, будто кто-то налил в него свинца. Но сознание уже начинало возвращаться, и вместе с ним — боль. Сначала тупая, в пояснице, потом резкая, пульсирующая в ногах, особенно в правой лодыжке, которая теперь просто горела.

Она знала, что должна подняться, что нельзя оставаться на берегу — вода ещё могла подняться, а солнце, каким бы ярким оно ни было, не согреет. Нужно идти — выйти на луг, где были Ирина и Николай, спуститься к селу, попросить помощи. Но всё это звучало как нечто из другой жизни.

Тело не слушалось. Мышцы дрожали, руки были холодными и чужими. Лия попыталась подняться — подтянулась, опёрлась ладонями о камни, но те соскользнули, и она снова упала ничком, ударившись подбородком о гальку. Солёный привкус крови наполнил рот.

Лия перевернулась на спину, зажмурилась от резкого света. Солнце било в глаза, обжигало кожу, но тепла не приносило. Хотелось плакать — не от боли, а от бессилия. Она выжила, и это казалось почти наказанием.

И только теперь она заметила — под её боком, на камне, расползалось тёплое пятно, густое, ярко-алое. Кровь медленно стекала по гальке, смешиваясь с водой. Лия отвела взгляд — думать об этом не хотелось.

Впереди послышались голоса.

Лия тихо взвыла — проклиная все на свете.

Нет! Нет! Не сейчас, не когда она выжила! Не сейчас, когда рискнула всем, чтобы сбежать от охраны! Не сейчас, когда позволила реке за несколько минут отнести ее за несколько километров от дома, ставшего тюрьмой!

Она попыталась отползти, вжалась плечами в землю, но тело не слушалось. Ноги скользили по мокрым камням, руки дрожали, пальцы не держали опоры.

Хотела ударить кулаком по гальке — чтобы хоть так выплеснуть бессилие, но мышцы не подчинились, и вместо удара вышло жалкое движение, больше похожее на судорогу.

Они не могли найти так быстро. Не могли.

Но голоса становились ближе.

И холод, до этого въевшийся в тело, уступил место чему-то новому — острому, рвущему изнутри страху.

Нет, Господи, нет. Только не сейчас. Только не он.

Она сжала зубы, стараясь не застонать.

Мужской голос, уверенный, спокойный, с чёткой, ровной дикцией, в которой не было привычного кавказского акцента:

— Значит, здесь её вчера встретили?

Лия замерла.

Голос был чужим — не из этого мира. Чистый, профессиональный, привыкший командовать, но без грубости.

— Да, — отозвался другой, звонкий, женский, даже девчачий. — Андрей Всеволодович, это точно была Алия! Я узнала её. И она увидела футболку.

— В нескольких километрах отсюда дом Магомедова, — задумчивый первый, — дороги до него нет, только тропа. Верхом, говорите, они приехали?

— Да, — подтвердил третий.

Лия набрала воздуха в легкие и…. застонала. Так тихо, что едва услышала самое себя.

Закричать, позвать.

И нет сил, а в глазах темнеет.

— О боже! Андрей Всеволодович, там кто-то есть!

Лия опустила голову на руки и… засмеялась.

Безумно, прерывисто, беззвучно. Смех выходил рывками, будто от боли.

Смех человека, который уже не верит, что это происходит.

Она смеялась, дрожа всем телом, пока из глаз текли слёзы — то ли облегчения, то ли полного, окончательного срыва.

— Твою мать… твою мать… твою мать… — услышала она совсем рядом, над собой, глухо, срывающимся от шока и облегчения голосом.

Сильные, уверенные руки осторожно подхватили её, перевернули на спину, будто боялись причинить лишнюю боль. По коже прокатилась новая волна холода, но теперь к ней примешивалось живое тепло человеческих пальцев.

В нос ударил запах — смесь свежего парфюма, перегретой ткани, пота, запах дороги, напряжения, усталости, запах настоящей жизни.

Лия моргнула, и перед глазами, на фоне яркого солнца, проступило лицо. То самое, которое она видела всего один раз, но которое представляла десятки и сотни, не давая стереться из памяти.

Волевой подбородок, прищуренные глаза, тень небритости, пересохшие губы.

— Лия… — выдохнул он, почти не веря в то, что говорит.

— Бляяяя… — вырвалось у нее с хохотом, — а попозже найти не могли?

Резник не мог поверить своим глазам, что лежавшая перед ним, поломанная, окровавленная девушка и есть Лия. Гордая, сильная Лия, которую он знал по фотографиям.

Известие о том, что её нашли, пришло накануне вечером. Волонтёры из Екатеринбурга, участвовавшие в полевых поисках, сообщили, что девушку, похожую на Лию, видели в сопровождении Ахмата Магомедова — в горах, на частной территории, куда не вела ни одна официальная дорога. Ирина прислала и фото, сделанное украдкой: камень, похожий на двух влюбленных, а под ним на двух лошадях мужчина и женщина. Андрей узнал обоих сразу, хоть лицо Алии и получилось не очень точным.

Ехавший рядом с женой Ахмат вызвал в Резнике первобытное, мало с чем сравнимое бешенство — вся фигура Магомедова показывала, кто хозяин этих мест. Короткое видео, сразу отправленное и коллегам в Москву и Светлане в Волгоград: опасный, злой разговор, перекошенное ревностью и паранойей лицо Ахмата, бледное, каменное — Лии.

Его Андрей прокручивал снова, снова и снова, неосознанно стараясь уловить в поведении девушки подсказку, ловить которую не имел права.

Ехавший рядом Расул, проводник, знавший местность как свои пять пальцев, только вздохнул, покосившись на начальника.

— Зря, наверное, вы сами поехали. Там свои правила, Андрей Всеволодович. За женщину, если узнают, что чужак увёз — кровь будет.

Андрей кивнул, посмотрев на черную, ночную дорогу. Прикрыл глаза, вспоминая карту местности: от ближайшего села, где под видом туристов, влюбленной парочки жили Коля и Ирина, к камню любви вела отсыпанная гравийка. К дому Ахмата, находящемуся в трех километрах, шла другая дорога — асфальтовая, частная, которая выходила на прямую на трассу, а не вела через село, сокращая владельцу время поездки. Местные на ту дорогу не выезжали — следовали негласному правило, что сейчас было на руку Андрею. В село заезжать по понятным причинам было нельзя: чужие машины и неожиданные лица тут же привлекли бы внимание, а большинство мужчин в этих краях работало на Ахмата и не стеснялось докладывать о подозрительных гостях.

Ехали всю ночь, чтобы проскочить мимо села пока солнце не показалось над краем гор, остановились в неприметной ложбинке, со всех сторон прикрытой деревьями, внизу которой шумел ручеек, впадавший в реку под скалой — бурную и полноводную.

— Местные здесь ходить не любят, — заметил Расул, глуша мотор.

Андрей поднял на него удивленные глаза.

— Не смотри, что ручей маленький, — усмехнулся проводник, выходя из машины и потягиваясь в предрассветной мгле, — в дожди тут такой поток несется, что никого не щадит, Андрей-хан. Ни человека, ни животное. Вот и обходят стороной, особенно сейчас: осень близко, дожди могут в любой момент пойти.

Резник кивнул, тоже выходя из машины и предлагая Расулу кофе из термоса.

Пока ждали известий от ребят, Резник вновь разложил на капоте планшет, карты, снимки со спутника — всё, что прислал Всеволод за последние часы.

После короткого звонка отец, узнав, что сын выехал сам, выругался негромко, но так, что даже сквозь помехи телефона слышалось, как в голосе скрипнуло раздражение. Через десять минут на почту Андрея упал зашифрованный архив: подробные спутниковые карты, прогноз погоды, схемы дорог с отмеченными участками видеокамер, стационарные посты полиции, расписания патрулей и контрольных точек — сухой, выверенный отчёт, какой Всеволод всегда готовил, если понимал, что спорить поздно.

Муратова отреагировала по-другому — быстро и эмоционально.

— Долбоёб! — прорычала она в трубку, даже не поздоровавшись. — Хочешь, чтоб и тебя потом по кускам собирали? Магомедов же тебя знает, придурок одержимый!

Андрей не ответил. Только выслушал, пока на том конце не стихли возмущённые вздохи, и коротко сказал:

— Подстрахуй по линии наблюдения.

Минут через двадцать ему на экран легло уведомление — Светлана переадресовала координаты и метки двум другим группам, дежурившим около двух других домов Ахмата, куда могли привести Лию.

Через несколько часов в посёлке появятся новые лица — молодые «путешественники» с рюкзаками, семейная пара на внедорожнике, даже один якобы блогер с камерой. Все они будут изображать беззаботных туристов, забредших не туда, куда нужно. И все они будут работать на одну цель — собрать максимум информации о доме Ахмата и его охране, не подняв шума.

Расул закурил, глядя на розовеющее небо.

— Красиво, — вздохнул он, житель города, любивший свои горы. Навалился на капот старого внедорожника и задумчиво помолчал.

— Вытащим девушку, Андрей-хан, поедем другим путем. Не к городу, через горы в другой район. Нас искать на трассах будут, а мы гюрзой по камням проскользнем. Шакал выть будет, а нас не учует.

Резник поднял голову от карт и плотнее застегнул походную куртку.

— Спасибо, Расул, что помогаешь, — слова прозвучали устало.

— У меня три дочери, Андрей-хан. Три! И все красавицы! Две уже в университете учатся, одна ах в МГУ! А третья в этом году школу заканчивает. Как я подумаю, что и моих красавиц такой вот зверь умыкнет, под замок посадит и силой любить его заставит, так мне самому хочется горло ему перегрызть.

Он сжал зубы, провёл ладонью по бороде, затем, чуть смягчив тон, прибавил:

— Нет в нашей религии, Андрей, такого права — женщину силой брать. Женщины — наши матери, жены, сестры и дочери. Охранять мы их можем, любить их — можем, а вот ломать, бить и насиловать — это не честь, это — подлость.

Тихо звякнул телефон, пришло сообщение от Ирины и Николая — местные говорили, что Ахмат с утра уехал в Махачкалу. Такой удачи и ожидать не приходилось. Но Резник заставил взять себя в руки и не торопиться — осмотреться, прикинуть, как можно установить контакт с Лией.

В машине несколько квадракоптеров, но охрана у дома усилена — Магомедов берег свое сокровище как дракон. Около десяти утра Ирина и Коля подошли и сами, провожая мужчин к тому месту, где вчера встретили Алию и ее мужа.

Говорили тихо, карие глаза Резника фиксировали местность, как фотоаппарат: камень, едва заметная тропинка, ведущая к заветному дому, следы копыт на глине.

И тихий стон со стороны реки.

Расул мгновенно поднял голову. Он услышал первым, инстинктом горца, привыкшего различать, где ветер, где камень, а где живое. Сделал короткий, резкий знак рукой — молчать. Второй стон услышали уже все.

— О Боже, — Ирина прижала руку ко рту, — Андрей Всеволодович, там кто-то есть.

Она первая побежала к берегу, сокрытому высокой травой. Сам Резник, проклиная все в своей голове, в том числе и этот неожиданный фактор, побежал за ней следом — удобные походные ботинки застучали по сухой земле.

На берегу лежала тонкая девушка. Он узнал ее сразу, даже не видя лица. Длинные волосы — грязные и свалявшиеся, изящная комплекция. Она лежала на отмели и смеялась.

Рванулся к ней, опережая всех, не смея поверить в удачу, перевернул на спину, склонился, едва не завыв от ужаса, боли и облегчения.

Её лицо было белым, прозрачным; бровь рассечена, кровь тут же окрасила ладони в алый цвет. Правая нога лежала под неестественным углом, кожа местами содрана до мяса, ключица синеет под тонкой кожей, губы в трещинах. Лия дрожала крупной дрожью у него в руках.

— Лия…. — позвал он, все еще не веря.

Открыла большие глаза, посмотрела на него в упор, и выдала:

— Бля…. А попозже найти не могли?

И снова расхохоталась, а по щекам текли слезы, смешиваясь с кровью.

Только несколько секунд Резник позволил себе смотреть на нее, с ходу отметая животное желание впиться в разбитые губы поцелуем. Рука его осторожно скользнула по её лицу: убрал липкие, спутанные волосы с лба, стёр кровь, проверил дыхание, пальцем прощупал пульс на шее — слабый, но устойчивый.

Рядом уже стояла Ирина. Она опустилась на колени без суеты, привычно, как человек, для которого первая помощь — не инстинкт, а навык.

Быстро оценила состояние Лии — взглядом, пальцами, движениями, отработанными в десятках полевых выездов.

— Андрей Всеволодович, — произнесла она ровно, без лишних эмоций, хотя в глазах у неё мелькнула жалость. — Перелом голени, скорее всего — закрытый, смещение небольшое. И, судя по положению плеча, вывих ключицы. Пульс нитевидный, дыхание поверхностное. Потеря крови умеренная, но переохлаждение сильное.

Резник поднял голову, мгновенно возвращаясь из оцепенения в профессиональную реальность — в ту, где нужно действовать быстро и точно.

— Сможешь вправить? — спросил он коротко, и в голосе его прозвучала не тревога, а командный тон, в котором привычно сливались забота и дисциплина.

— Да, — Ирина посмотрела на него, и он все понял без слов.

Без предупреждения, одним точным движением девушка вправила плечо.

Раздался тихий, сухой щелчок и Лия, несмотря на слабость и обмороженные лёгкие, выдала самый отборный мат, судорожно стиснув зубы от резкой, но краткой боли.

— Ее в больницу надо, — Ирина поднялась, доставая из сумки ампулы с обезболивающим.

— Ее вывезти надо, — перебил Расул, внимательно оглядываясь по сторонам. — У нас резерв времени минут 10–15. Девочка, — Лия вздрогнула, услышав характерный акцент, — кто-то видел, как ты прыгнула в реку? Знает?

— Не знаю… — хрипло отозвалась она. — Я в тот момент не об этом думала….

— Крылья бы тебе, сокол, — прошептал Расул. — Андрей-хан, нет времени на помощь. Они сейчас в панике мечутся, но скоро, совсем скоро реку будут прочесывть. Ехать надо.

— Шину наложить… — начала Ирина.

— Нет времени, — отрезал проводник. — Забираем. Нужно район покинуть как можно скорее.

— Разденьте меня…. — услышали они хриплый голос.

— Что? — Андрей чуть наклонился к лежащей девушке.

— Раздень меня…. — повторила она, — одежду бросьте в воду, пусть дальше по течению ее выбросит….

Расул удивленно хмыкнул, Резник нахмурился, но кивнул.

— Коля, помоги, — коротко бросил он и, не теряя ни секунды, стянул с себя куртку, следом — влажную от пота футболку. Воздух, ледяной и колкий, полоснул по коже. Затем, присев рядом, начал снимать с Лии её мокрую, тяжёлую одежду — липнущую к телу рубашку, пропитанные речной водой джинсы.

Девушка, едва очнувшись от оцепенения, инстинктивно попыталась прикрыть грудь, но её руки дрожали, и этот жест выглядел не столько стыдливым, сколько беспомощным. Мужчины не обратили на это внимания — слишком многое сейчас стояло на кону, слишком близко было дыхание погони. Только лицо Андрея — смуглое, усталое — потемнело, будто на нём легла тень, и он, не говоря ни слова, накинул на Лию сначала футболку, еще теплую от его тела, затем куртку, которую тут же застегнул, не давая теплу уйти.

Поднялся на ноги и легко подхватил девушку, прижимая к себе. От острой боли во всем теле она застонала — ее дыхание защекотало ему шею.

— Идите, — Николай встал следом, — мы с Иркой все тут приберем и вернемся в село, как ни в чем не бывало.

— Уезжайте максимально быстро, — приказал Андрей, уверенно шагая к машине, и стараясь не обращать внимания на стоны. Видел, что Лие больно, как закусила она губу, как белеет прямо на глазах, чувствовал ее дрожь, но двигался быстро.

— Запланировали уехать в обед, — кивнула Ирина, — местным тоже так сказали еще вчера, поэтому вернемся со снимками, пообедаем и поедем, как ни в чем не бывало.

Николай подобрал изодранную одежду и с силой швырнул ее в поток бурной воды, глядя как уносит их дальше и дальше.

Быстро окинул взглядом место, стараясь не пропустить ничего, что могло бы выдать спасателей, а после, пошел следом за подругой в сторону деревни.

В машине Расул с ходу включил печку, Андрей быстро устроил девушку на заднем сидении.

От боли у нее из глаз не переставая текли слезы, а может и не только от боли. Кое-как устроив сломанную ногу, она свернулась калачиком и закрыла глаза. Резнику вдруг отчаянно захотелось обнять её, прижать к себе, к своей горячей, будто горящей в лихорадке груди — согреть, защитить, не выпускать. Но он лишь сжал губы, быстро натянул запасную футболку и молча сел впереди, стараясь отгородиться от собственных мыслей.

Расул, обернувшись, накинул на девушку бурку — грубую, тяжёлую, но тёплую.

— Лежи тихо и смирно, — коротко приказал он. — Если нас остановят, не вздумай стонать, Алия, будь как мышка. Нам нужно уехать как можно дальше, а дорога по горам — не подарок. Трясти будет сильно. Знаю, больно, но терпи, слышишь?

Лия молча кивнула. Когда плотная ткань укрыла её с головы до ног, стало душно, дышать тяжело, но она не двинулась, не возразила. Только закусила костяшки пальцев, но не издала ни звука, когда машину тронулась, хоть боль моментально прострелила все тело.

Во второй половине дня, ближе к вечеру, выехали на оживленную трассу, перед этим в одном из сел сменив машину — Лия с трудом открыла глаза, когда Андрей осторожно перенес ее из грязного внедорожника в легкую Элантру, за рулем которой сидела женщина лет 40.

— Андрей, — она крепко пожала руку мужчине, — слава богу, добрались.

— Маша, Лию нужно врачу показать, желательно в частной больнице, я оплачу, — заметил Резник, устраивая девушку удобнее и перенося свои сумки из одной машины в другую.

— Организуем, — коротко кивнула та, — как только в город заедем, сразу в больницу. Да и отдохнете с дороги немного. Выглядит не очень… — посмотрела на Лию, — что случилось у вас.

— Горит вся, — покачал головой Андрей, снова задевая лоб, — она из реки выбралась, со скалы сиганула, чтоб сбежать…

— Вот тебе и кроха… — одурело покачала головой Мария, — кто бы мог подумать….Расул…

— Храни вас Аллах на пути, — благослови тот, глядя, как отъезжает машина от места встречи.

И снова дорога, снова тяжелое молчание, прерываемое только музыкой радио. Солнце клонилось к закату, когда Андрей и Мария вдруг синхронно выдохнули и посмотрев друг на друга рассмеялись.

— Выехали из Дагестана, — обернувшись, Андрей поймал мутный, тяжелый взгляд Лии. — Потерпи, девочка, встали на Астрахань.

Лия устало закрыла глаза, снова погружаясь в полусон в полубред. В груди пекло, нога вспыхивала болью на каждом повороте машины, голова болела так, что хотелось стонать. На одной из остановок она с трудом выпила растворённое в кипятке жаропонижающее; руки дрожали, губы не слушались, но Андрей удерживал кружку, не давая пролить. К боли прибавился кашель, першение в горле, слабость ломала тело, и вся она будто распадалась на части, едва удерживая сознание.

Резник посерел лицом, глаза потемнели, в них застыли злость и вина, которых он не показывал никому. Он смотрел на девушку и проклинал того, кто довёл её до этого состояния, проклинал собственное бессилие и позднюю дорогу, где каждая минута могла стать последней.

В Астрахань въехали под утро, в молочной предрассветной дымке; город спал, и только фары резали редкий туман. По указанию Марии они свернули к небольшой частной клинике на окраине, где их встретил пожилой мужчина.

— Мань, а, Мань, ты мне должна будешь как земля — колхозу! — врач, высокий, с седыми висками и потёртым бейджем, говорил, не поднимая глаз от планшета, где уже набирал данные. — Ради тебя я дежурную бригаду поднял, лабораторию дернул, медсестру с рентгена вызвал. Снимки сделаем, кровь возьмём на общий и биохимию, посмотрим воспалительный маркёр, но, если обнаружится хоть малейший риск внутреннего кровотечения или смещения, — он развёл руками, — ты же понимаешь, Мария, придётся переводить в нормальную больницу.

Мария устало кивнула, дав знак Андрею не медлить и занести девушку внутрь.

Запах антисептика и влажного белья ударил в нос, когда двери приёмного кабинета закрылись. Лию уложили на кушетку, сняли верхнюю одежду, обрезали бинт с ноги, быстро и профессионально — без лишних слов, только короткие команды: «зажми», «держи», «подай». Принимающий врач, осмотрев ногу и грудную клетку, коротко присвистнул.

— Вы её через мясорубку пропустили, что ли? — спросил он, выходя к ожидавшим в коридоре.

— Почти, — устало ответила Маша.

— Перелом закрытый, без смещения, гипсовую лонгету наложим сразу, — врач говорил сухо, деловито, — трещина по седьмому ребру, сделали повязку. Поставили капельницу с физраствором, цефтриаксон и анальгетик внутривенно, температура спадает. Иммунную поддержку обеспечим, но колоть антибиотики сами сможете? — он перевёл взгляд на Андрея.

— Да, — коротко ответил тот.

— Хорошо. Я выпишу курс на три дня и дам расходники, но придется оплатить. — Врач снял перчатки, бросил их в бак для утилизации и, обернувшись, добавил с раздражением: — Идиоты, не могли взять запасное бельё? Вы хоть представляете, что такое для женщины провести ночь в мокром? Она простужена, лёгкие шумят, кашель грубый, начинается бронхит, да и по... женской части ничего хорошего. Мань, ну ладно этот мужик, а ты куда смотрела? Набор во главе с циститом девке организовать хочешь?

Кровь ударила Резнику в лицо, оно враз стало пунцово-красным.

— Мы ее сейчас приведем в порядок, ей станет лучше. Но вам обоим отдохнуть надо, хотя бы несколько часов.

Мария кивнула, глядя на пылающего Андрея так, словно хотела убить.

Когда через час он занес Алию в маленькую квартиру на двоих — снятую Марией, она уже не горела настолько сильно. Просто вытянулась на кровати и глубоко вздохнула, позволяя снять с себя одежду и укрыть настоящим, мягким одеялом.

Резник сел на диван, чувствуя, как наваливается смертельная усталость. Как и девушка, он просто стянул с себя футболку и джинсы и провалился в тяжелый, черный сон.

В квартире они прожили три дня. Три дня, которые слились в один долгий, мучительный кошмар. После почти трех месяцев заточения, невероятного напряжения всех сил, ее тело и психика окончательно сдали. Словно выжатый лимон, организм отказался бороться, обрушив на нее все подавленные болезни разом.

Сначала была просто лихорадка и озноб, вызванные простудой, а затем начался острый приступ цистита. Она лежала в постели, скрутившись калачиком, с горячей грелкой на животе, которая лишь на минуту приглушала режущую боль. От слабости и этого жгучего унижения она тихо поскуливала, кусая подушку, чтобы не кричать.

Даже самой дойти до туалета возможности не было — сломанная нога лишила ее подвижности. Андрей стал единственным средством опоры, передвижения, заставляя Лию мучительно гореть от стыда и собственной жалкости.

Но хуже физической боли были ночи. Лия возненавидела темноту, эту бездну, которая без конца и края рождала ужас. Ночные кошмары не давали покоя ни ей, ни Андрею. В ее снах Ахмат находил ее снова, и снова, и снова. Он методично, безжалостно убивал всех, кто был рядом: маму и Зарему в Москве, Светлану Анатольевну в Волгограде. Но самое страшное ждало ее в финале каждого кошмара — Андрей.

Андрея он убивал с особой, изощренной жестокостью. Всегда у нее на глазах, чтобы она видела последнюю агонию в его глазах, слышала хрип. И она просыпалась. Не сразу, а с надрывным, беззвучным криком, застрявшим в горле, вся в ледяном поту, трясущаяся в объятиях Резника, который и сам выглядел уставшим.

Днем даже самые простые, казалось бы, приятные вещи оборачивались новой волной горя. Аромат свежезаваренного кофе, который Андрей варил по утрам, хруст еще теплого круассана, вид аккуратных роллов, привезенных из суши-бара, — все это могло вызвать у Лии внезапный приступ слез. Эти запахи и вкусы были слишком нормальными, слишком из того мира, где не было страха и насилия, и их беззаботная обыденность становилась невыносимой. Она брала в руки подаренную Андреем шоколадку, и пальцы сами начинали дрожать — ведь совсем недавно единственной едой для нее национальные блюда, которые готовили сначала в доме Алиевых, а потом — старуха-управительница у Ахмата.

Когда Андрей мягко спросил не хочет ли она, чтобы он купил для нее что-то из косметики, Лия едва не сорвалась на крик, а потом, плача, сказала, что лучше воспользуется самым простым мылом и шампунем, которые принесла Маша, навещавшая их каждый день. Эти баночки пахли так обыденно, просто, что ничем не напоминали ей густой, удушливый аромат духов, который она чувствовала, когда Ахмат был рядом.

Но самым острым и болезненным счастьем стал первый разговор с матерью. После него Лия не могла успокоиться почти два часа. Она просто сидела, обхватив колени, и беззвучно плакала, не в силах поверить, что слышит этот родной, до боли знакомый голос, который она уже и надеялась услышать снова. Что она может просто протянуть руку и снова набрать номер. Она звонила раз пять подряд, не говоря ничего внятного, только чтобы в ответной трубке услышать тихое, полное любви и трепета: «Родная моя», «Доченька», «Солнышко, ты там как?». Каждое слово было бальзамом на израненную душу и одновременно — горьким напоминанием о той пропасти, через которую ей только предстояло перебраться. Слышала счастливый плач Заремы, приветы от которой передавала мама, но говорить с которой у Лии не было сил, слышала урчание их кота, когда мама держала его на коленях. И не могла поверить в это.

Последней каплей, добившей ее окончательно, стали пришедшие утром на третий день месячные. Сильные, болезненные, до унижения физиологические, они одновременно принесли и странное, горькое освобождение — ее тело, наконец, начало восстанавливаться после перенесенного стресса, напоминая, что оно снова принадлежит только ей. Видимо пережитой стресс и насилие вызвали задержку, которую она приняла за беременность.

Но первая реакция была панической. Она захлопнулась в ванной на три часа, отчаянно отскребая следы с белья, не в силах вынести мысли, что Андрею снова пришлось видеть ее в таком состоянии — беспомощную, испачканную, униженную. Именно он, бледный от напряжения, на руках занес ее тогда под душ, и этот стыд ей не забыть никогда.

Теперь она боялась встретиться с ним взглядом. Боялась даже думать о нем, чувствуя, как с каждым часом прикипает к нему все сильнее. Ее отношение к Андрею было сродни ломке — мучительной, навязчивой, всепоглощающей. Каждое его прикосновение обжигало: когда он обнимал ее, она тонула в волне счастья, тут же отравленной горечью собственной недостойности; когда он успокаивал, жаждала раствориться в его силе и заботе, забыв о себе. Она избегала смотреть в его красивое, усталое, до мельчайших морщинок родное лицо, понимая, что никогда даже не предполагала в себе способности на такую всепоглощающую, болезненную зависимость.

И на фоне этого наката чувств лишь ярче вырисовывалась пропасть между ними. Он — воплощение силы и смелости, успешный адвокат, за плечами у которого спасенные жизни и выигранные дела. Его мир был полной противоположностью ее крошечной, разбитой вселенной. Его решимость оттеняла ее малодушие, его острый ум — ее растерянность, его ясные перспективы — ее грязь и ощущение использованности. Он был спасителем, а она — вечным должником, и этот долг висел на ней тяжким грузом.

— Лия, открой, — его голос прозвучал жестко. — Иначе к херам вынесу эту дверь — хозяйка спасибо не скажет.

— Уходи, — выдохнула она из-за двери, сидя под обжигающими струями душа и с остервенением намыливая кожу, пытаясь смыть вместе с грязью чувство унижения.

— Лия, я не шучу! Я сейчас выломаю дверь, а счет за ремонт выставлю тебе. — Он тяжело ударил ладонью по деревянной панели, заставив ее дрогнуть.

— Одним нолем в долгах больше — мне уже все равно! — крикнула она, и голос ее предательски дрогнул.

— Лия, я заберу тебя в рабство на три года, — он с размаху ударил в дверь плечом, — а работа моего личного секретаря — не самая простая и оплачиваемая должность! Ты меня слышишь?

— Да уйди ты! Отстань! Не лезь ко мне!

С треском вылетела заглушка, и дверь распахнулась, ударившись о стену. Завеса пара вырвалась из ванной.

В ярости Лия швырнула в него почти полный флакон шампуня. Андрей ловко уклонился, пластик глухо стукнулся о кафель. Прежде чем она успела еще что-то предпринять, он сдернул с крючка пушистый халат и набросил его на нее, словно сеть.

Она, ругаясь и рыдая от ярости, стыда и беспомощности, запуталась в длинных полах и рукавах. В этот момент Андрей шагнул вперед, обнял ее через толстую ткань и снова прижал к себе, погасив ее борьбу.

— Ну что ты… что ты, маленькая… — его голос смягчился, стал глухим от усталости.

— Уходи… пожалуйста… — ее просьба уже звучала как мольба, без прежнего огня.

— Уйду…. Вот перенесу тебя на кровать, поставлю тебе фильм, какой скажешь, и уйду.

Она горько качала головой, чувствуя себя ребенком.

— Мне одеться надо….

— Хорошо… я отвернусь. Одевайся.

Он заглянул ей в глаза, и в уголках его губ дрогнула короткая, почти невидимая улыбка. На долю секунды ей почудилось, что сейчас он наклонится и коснется губами ее носа — этот нежный, отеческий жест показался бы сейчас верхом блаженства. Но, конечно, ничего подобного он себе не позволил. Лишь пауза стала чуть дольше, чуть звонче.

А Лия снова вспомнила тот поцелуй. Единственный. Он хранился в ее сердце как запертая в хрустальной шкатулке драгоценность — к ней нельзя прикасаться, можно только смотреть, боясь дыханием запятнать воспоминание. Сокровище, которому не суждено повториться.

Андрей отвернулся, сделав вид, что разглядывает узор на кафеле, и терпеливо стал ждать, пока она оденется. Незаметно для нее, он закусил губу до боли — сдерживать нарастающее, очевидное желание с каждым разом становилось все труднее.

Ни одна женщина за всю его жизнь не вызывала в нем такой разрушительной бури: от бешенства, граничащего с отчаянием, до щемящей, всепоглощающей нежности. И он с ясностью, похожей на приговор, понимал: эта болезненная, невозможная привязанность дарила ему самые горькие и самые счастливые мгновения в его жизни. Он должен будет отпустить ее. Рано или поздно. Он не имел права пользоваться ее уязвимостью, не имел права превращать спасение в долг. Но сейчас... сейчас она была здесь, рядом. Она нуждалась в нем, и это мучительное, сладкое чувство привязывало его к ней все сильнее, с каждой прожитой вместе минутой.

И самое страшное — он не хотел уезжать. В Москве этой магии придет конец. Там у него не будет ни малейшей причины, ни единого законного повода стоять так близко, чтобы чувствовать тепло ее кожи, дышать одним воздухом, слышать, как она переворачивается во сне. Ему снова наденут костюм-тройку его репутации, вручат дипломат с чужими проблемами и вернут в клетку статуса и приличий, а Лия…. Она начнет новую жизнь. И скорее всего, из стыда и желания забыть кошмар сама возведет между ними нерушимую, вежливую стену.

И сейчас, стоя в этой тесной, залитой искусственным светом ванной, глядя на свое уставшее отражение в зеркале, Андрей с внезапной, обжигающей ясностью осознал: он уже ищет — лихорадочно, отчаянно — малейший, хоть самый ничтожный предлог, чтобы оттянуть их отъезд. На день. На час. На пять минут. А в идеале — найти способ быть ей нужным. Всегда. Пусть не как мужчина, пусть только как друг, как защитник, как опора. Лишь бы дышать с ней в одном ритме. Лишь бы слышать, как она зовет его по имени.

Дождь барабанил по окнам, выходящим на маленький, промокший до последнего листка парк. Потоки воды вырисовывали на стекле замысловатый, вечно меняющийся узор, стекая вниз и превращая огни вечерней Москвы в размытые призрачные пятна. Лия сидела в темноте своей крохотной комнаты, не включая света, и смотрела в эту водяную пелену, словно надеялась разглядеть в ней ответы на не заданные вопросы.

Могла ли она еще четыре месяца назад предположить, что одно лето способно рассечь жизнь на «до» и «после»? Что хрупкая нить ее собственной судьбы сплетется в такой тугой и кровоточащий узел, куда окажутся втянуты десятки людей?

Девушка тихо вздохнула, закрыла глаза и прижалась горячим лбом к холодной поверхности стекла, ища в его ледяном прикосновении хоть каплю облегчения.

В комнату бесшумно, тенью, проскользнула Зарема и неуверенно присела на край дивана.

— Лия, я там оладушки напекла, — тихо сказала она.

Тонкая, стройная, с внезапно проступившей в движениях змеиной грацией, Зарема сильно изменилась за эти месяцы. Из угловатой девушки-подростка она превратилась в тревожную, невероятно красивую молодую женщину. Ее темные глаза, казалось, вобрали в себя всю боль этого мира, и в их глубине таилась недетская, пугающая мудрость. Она училась, старалась быть полезной по дому — выходить из квартиры ей по-прежнему запрещалось. Алиевы не оставляли попыток найти сбежавшую дочь, и тень отца нависала над их новым убежищем дамокловым мечом. Зарема никогда не говорила, что сожалеет о побеге, но, когда разговор заходил о семье, ее губы сжимались в тонкую, упрямую ниточку, а в глазах плескалась непримиримая смесь боли, обиды и тихой, выжженной ненависти.

Особенно — после визита к гинекологу.

Если состояние самой Алии врач назвала «вполне удовлетворительным», сухо отметив, что «необратимых физических повреждений нет», то с Заремой все оказалось иначе. Когда дверь кабинета наконец открылась, и оттуда вышла она — бледная, как полотно, и мелко дрожащая, а следом за ней — доктор, Надя и Лия медленно поднялись с кресел. Им не нужно было слов — по одному только взгляду врача они поняли: дело обстоит куда хуже, чем они могли предположить.

— Что такое? — Надежда тут же взяла себя в руки и крепко сжала руку племянницы.

Врач, женщина с усталым и вдруг резко постаревшим лицом, замялась, а потом жестом пригласила всех троих обратно в свой кабинет. Дверь закрылась, отсекая стерильный, пахнущий антисептиком мир кабинета от шумного коридора частной клиники.

— Надежда Ивановна… Зарема Саидмурадовна дала разрешение на то, чтобы вы и Алия Руслановна знали правду. Дело всё в том, что… — Она снова запнулась, её пальцы бесцельно перебирали листок в медицинской карте. — Вы… знаете… Господи, я каждый день вижу разное, но я не знаю, как это сказать! — Врач закрыла лицо ладонью на мгновение, словно собираясь с мыслями, и покачала головой. — Зареме… в детстве… ей сделали калечащую операцию на половых органах. Так называемое «женское обрезание», — выдавила она наконец, и эти слова повисли в воздухе тяжелым, ядовитым паром.

Надежда стала серой, как пепел. В лицо Лии ударила волна такого жгучего, животного жара, что на секунду перехватило дыхание. Это была ненависть — чистая, примитивная, слепая. Зарема, до этого сидевшая с каменным лицом, содрогнулась и, закрыв лицо ладошками, разрыдалась — тихо, безнадежно.

— Насколько… — только и выдавила Надежда, ее голос был хриплым и чужим. — Насколько… сильно?

— Очень, — прошептала врач, глядя в стол, будто находя в его деревянной столешнице ответы на несправедливость мира. — Второй тип. Отсюда и все ее проблемы по гинекологической части… хронические воспаления, спайки, вероятные сложности в будущем… — Она не выдержала, резко вскочила со стула, отворачиваясь к окну. — Что за звери делают такое с собственными детьми?!

Лия, не говоря ни слова, обхватила сестру, прижала ее трясущееся тело к себе, целуя в макушку, в темные, пахнущие дешевым шампунем волосы. А внутри яд ненависти разъедал всё дотла. Казалось, они бежали так далеко, проделали такой путь, но прошлое, как подлый и безжалостный зверь, снова и снова нагоняло их, впиваясь когтями в самое уязвимое.

— Что…. можно сделать? — Надя, не смотря на состояние шока, держала себя в руках.

— Можно… — врач сглотнула ком в городе, — провести реконструктивную операцию… Хирургическое восстановление. Это не вернет всего, понимаете? Не вернет… но сможет значительно облегчить физическое состояние, убрать хронические боли… О, господи! — Она вдруг резко провела ладонью по лицу, смахивая непрошеную слезу. — Бабоньки, да не знаю я, как это правильно говорить! — Ее профессиональное спокойствие окончательно треснуло, обнажив простую человеческую боль. — Знаю только, девочки, одно: это — не приговор. Слышите? Не приговор!

Она перевела взгляд на Зарему, и в ее глазах вспыхнула какая-то почти материнская решимость.

— Зарема, я костьми лягу, но найду тебе самого лучшего специалиста! Такого, который действительно поможет. И деньги… деньги мы найдем! Мы, врачи, мы… — ее голос сорвался, — я уверена, все мои коллеги, когда узнают, откликнутся! Консилиум соберем, варианты обсудим. Выход найдем! Обязательно найдем!

Она снова вскочила, на этот раз словно для действия, и, сжав кулаки, прошипела в ярости, глядя в стену:

— Что за звери? Что за нелюди творят такое с дочерями?!

Кто мог дать ей ответ на этот вопрос?

Точно не Лия, которая думала, что ее переломали, но до конца не понимала, что ломали не только ее. А Зарема после этого стала еще более тихой и замкнутой.

Обе девушки сидели в темноте и смотрели на осенний дождь. Обе отчаянно понимали, что их жизнь никогда не станет нормальной, прежней.

— Что мы будем делать, Лия? — тихо спросила Зарема. — Так и прятаться всю жизнь? Ты — от Ахмата, я — от собственных родителей и братьев.

— Кто из них, Зарема? — вдруг спросила Лия. — Кто…. С тобой это сделал?

Девушка вздрогнула.

— Откуда…. Как…

— Меня изнасиловал Ахмат, — Лия посмотрела в глаза сестры. — Я знаю, что чувствую. И ты тоже…. Кто?

— Адам….

— Я так и подумала… — кивнула Алия.

— Два раза… — Зарема ответила на незаданный вопрос. — Сказал, что, если пожалуюсь — они меня убьют. Не чистая я им не нужна…

— Это не ты нечистая…. — глухо ответила Лия, — это они — твари, подонки и насильники. Гнилая, зловонная семья. Аминат…. Ее тоже?

— Нет, — отрицательно покачала головой Зарема, смахивая с глаз слезы. — Ее отец Адаму бы яйца оторвал и в пасть засунул. Дядя Бек, хоть и строгий, но тетю и Аминат любит. Он бы прирезал Адама, как барана. Но… — она всхлипнула, — Аминат тоже…. Обрезанная.

— Да бля….. — выругалась Лия. — Ильшат, да?

Зарема утвердительно покачала головой.

— Старая гестаповка! Надеюсь ей черти все кости по одной в аду достанут! — внутри росла ненависть, густая, смрадная, черная, она заливала все внутри Алии черными чернилами, вытесняя все другие чувства. Она сама, Зарема, Аминат, Айшат и даже Халима — все они были изуродованы, перекроены тем миром, миром садистов и насильников, которые прикрывались благими словами.

Ни одна из них не сможет ни стать счастливой, ни нормально жить. Эти свиньи стоптали, переломали, испачкали все то светлое, что было в женщинах, извратили одних, почти убили других.

Как она или Зарема смогут стать счастливыми, кто из мужчин сможет полюбить их таких: жалких и искалеченных? Как смогут они испытывать счастье в близости? Как смогут доверять, строить семью, любить?

Ответов у Лии не было.

Была только звериная тоска внутри, злоба и ненависть, и зависть.

Зависть к тем женщинам, которые не прошли мясорубку, которые умели улыбаться мужчинам и миру, которые были достойны любить и быть любимыми.

В то время как такие как она и Зарема обречены на одиночество.

Андрей ясно дал понять это.

Почти неделю они жили в Астрахани — он не торопился, давал ей возможность прийти в себя. Его доброта и терпение поражали, он не разу не отвернулся от ее боли, ни разу не скривился в брезгливой гримасе, ни разу не выказал раздражения. И Лия, не смотря на унижение, боль, страхи, шок, чувствовала себя рядом с ним… хорошо. Украдкой любовалась красивым лицом, порой жадно вдыхала его запах, когда он обнимал ее. Когда ухаживал и радовал — чувствовала себя почти… нормальной. Живой. Иногда, лежа в постели ночью и стараясь не уснуть, избегая кошмаров, прислушивалась к его ровному дыханию и думала — каково это, быть любимым таким мужчиной. Настоящим. Сильным. Успешным.

А потом он привез ее в Москву. Они жили в его старой квартире, он нашел им врачей. А Наде помог устроиться на работу.

Лия знала, что он собирает все материалы и готовится защищать их обеих, нет, не в судах, а там, где сделать это и сложнее, но и надежнее — в коридорах власти.

Мало сбежать из того мира, мало обвести хищника вокруг пальца. Нужно окончательно выбить ему зубы и выдрать когти — тогда он перестанет быть опасным. Андрей готовился к большой охоте.

Но вот уже две недели не приезжал к ним — только звонил. С новостями, когда были.

И Лия поняла, что ее мечтам пришел конец. Она была свободна от Ахмата, но не была свободна от самой себя.

Лежа в темноте, она слушала дыхание Заремы на соседней кровати и знала — та тоже не спит. И тоже думает о том, что в свои 18 стала инвалидом, чья жизнь изуродована до предела.

— Ты о нем думаешь? — вдруг едва слышно спросила Зарема.

— О ком? — вздрогнула Лия.

— Об Ахмате… — голос сестры стал почти не различим в тишине ночи.

— Стараюсь не думать, — Лия закрыла глаза, словно это могло отгородить её от навязчивых образов. Это была ложь, и они обе это знали. Она думала о нём постоянно.

— Понятно… — просто согласилась Зарема, поворачиваясь на другой бок, чтобы скрыть лицо. В её голосе прозвучала не обида, а горькое понимание и одиночество.

Лия села на постели и подтянула к себе колени, обхватив их руками. За окном дождь так и не прекратился, монотонно барабаня по стеклу и карнизу, словно отбивая такт их общему безысходному горю.

— Я не могу не думать, Зара… — вдруг вырвалось у Лии, будто сама не ожидая этой исповеди.

Зарема открыла глаза и медленно повернулась лицом к сестре, в темноте едва угадывались ее черты.

— Ненавижу его всей душой… но… — голос Лии упал до шепота, — иногда думаю… Может… я… зря…

— Что? — Зарема резко села на кровати. — Лия, что ты говоришь?

— Он зверь… — в темноте сказать это было легче, чем при свете дня. Слова текли, как кровь из старой раны. — Но… он… любил меня… по-своему, уродливо, но… никто больше так любить не будет.

Зара глубоко втянула воздух.

— Я тоже… думаю… — тихо начала Зарема, и в голосе ее послышалась та же горькая нота. — Алия, мой жених… старый… мерзкий… но… я была бы его последней любовью… Понимаешь? Хоть чьей-то… А кому я нужна сейчас? Инвалидка… уродливое существо… — она сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони. — Я читала, читала, что они со мной сделали. Лия, я даже радости близости не познаю… Ты хоть красивая… у тебя есть шанс…

— Я — испачканная и изломанная, как и ты… — Лия говорила так же тихо, и в этом шепоте было странное утешение. — Зара, нам надо это принять. И жить с этим. Такой как Андрей… — имя вырвалось неожиданно, обжигая губы. — Таким мужчинам нужны целые женщины. Не сломанные. Не те, кого нужно собирать по кусочкам….

Зарема все поняла, перебралась к сестре и крепко обняла.

— Ты влюбилась, да? — прошептала она тихо.

Лия ничего не ответила.

— Мы могли бы любить так сильно… — прошептала Зара, прижимаясь лбом к плечу сестры. — Но кто полюбит так нас?

Обе беззвучно плакали в собственной боли.

В мягком, приглушенном полусвете ламп тихо играла ненавязчивая живая музыка. Негромкие переливы фортепиано переплетались с томным саксофоном, создавая интимную, почти приватную ауру. Звуки тонули в бархатной обивке кресел, впитавшей за годы шепоты тысяч разговоров, и растворялись в высоких сводчатых потолках.

Столы, укрытые тяжелым снежно-белым льном, были расставлены с таким расчетом, чтобы у каждой пары было свое уединенное пространство. Хрустальные бокалы ловили отсветы пламени и мягкого света из-под шелковых абажуров, отвечая им тихим, хрустальным перезвоном. Здесь царила особая московская магия — бурная жизнь мегаполиса оставалась за тяжелыми, обитыми дубом дверями, уступая место тихому шепоту, звону приборов и ощущению, что время замедлило свой бег.

Андрей увидел отца сразу, как только вошел в зал. Всеволод, спокойный и уверенный, как старый дуб, улыбнулся сыну. Они были похожи, очень похожи, точно две копии — одна моложе, другая — старше. И даже их мимика сразу выдавала родство — та же улыбка, быстрые и точные взгляды, которые говорили друг другу не меньше, чем слова.

— Привет, пап, — Андрей сел напротив. — Мама?

— Она подойдет чуть позже, — улыбнулся Всеволод. — Дала нам возможность поговорить.

— Все еще злится? — вздохнул Андрей.

— Скажем так, она все еще недовольна. Никак не может понять твоего разрыва с Есенией.

Андрей промолчал, не стал развивать неприятную тему. Да и как можно сказать родителям, что за последние три месяца он вспоминал о девушке, с которой встречался два года от силы пару раз и только когда она звонила? Она до сих пор числилась его помощницей в компании, но фактически все лето работала с его заместителем, а когда он вернулся — их отношения были строго деловыми. У Андрея хватило такта не увольнять ее, а у нее — не напоминать о прошлом. Иногда он ловил на себе ее взгляд, полный горечи и обиды, и понимал сам, что виноват перед ней — не объяснил ничего, не стал особо слушать доводы — собрался и уехал. А после, если и звонил сам — строго и по делу, держа руку на пульсе собственной фирмы.

— Что тебе еще надо, а? — все-таки не удержался Всеволод. — Ведь и умница и красавица, голова — дом советов. И тебя. Идиота, любит до сих пор…. Или, — прищурил глаза мужчина, — кто-то другой у тебя в мыслях?

Андрей поднял глаза на отца.

— Мы смотрим в разных направлениях, — суховато ответил он.

— О как? А ты что, ожидал, что твоя женщина будет счастлива тому факту, что ты лезешь в пекло, спасая незнакомую девчонку? Что с радостью бросится тебе на шею, с криками: молодец, дорогой? Да я бы сам тебя за такой фортель выпорол, да поздно! Бросил дела, бросил компанию….

— Это мои дела, папа, и моя компания, — Андрей начинал закипать, но пока держал себя в руках. — И дело с Алией тоже было моим. Мне помогал ты, мне помогали волонтеры и правозащитники из других городов, мне помогал Валера, который постоянно мне командировки фиктивные оформлял. Еся….

— Она — женщина, Андрей, — мягко напомнил Всеволод. — И как все женщины — ревнива.

— Нет, — покачал головой Андрей. — Не все. Мне помогали женщины, могу перечислить их имена, рисковали не меньше, а то и больше меня…. Делали такие вещи, пап, которые нам, мужчинам, и в голову бы не пришли. Ирка из Екатеринбурга придумала дать всем наблюдателям из групп личные вещи Лии, чтобы при встрече она сразу узнала их, сразу поняла наше послание. Маша двое суток была на посту и ждала нас в условленном месте с машинами, сама Алия на собственной свадьбе помогла бежать сестре. Девочка, воспитанная с жестко-патриархальной системе, рискнула всем, убежав в никуда.

— То есть сейчас ты ее обвиняешь, что она не сорвалась и не побежала сломя голову за тобой?

— Нет, — покачал головой Андрей, — я сейчас говорю, что мы друг другу не подходим. Для меня — бизнесмена и адвоката, Есения — идеальная девушка, для меня — человека — нет. Я не смогу быть другим, а она — другой. Зачем ломать друг друга, требуя идеальности? Я не люблю ее, пап — вот основная причина нашего расставания. И не уверен, что она любит именно меня. Она любит образ успешного адвоката, перспективного бизнесмена. Но когда этому образу потребовалось стать живым человеком с его принципами и рисками — оказалось, что меня как будто и не знали вовсе.

— В браке… — откашлялся Всеволод, отводя взгляд, — важна не только любовь…

— И кто бы мне сейчас это говорил? — фыркнул Андрей, с насмешливым вызовом глядя на отца. — Человек, который ради мамы нарушил все дипломатические законы? Вытащил её из той истории в Сухуми, под чужим именем, рискуя карьерой и свободой…

— Туше, — хмыкнул Всеволод, с внезапной мягкостью в глазах утыкаясь в меню. Уголки его губ дрогнули в сдержанной ухмылке, вспоминая время, когда Маргарита Георгиевна была еще Мирьем Аджихадовой — строптивой, ослепительной и совершенно недоступной дочерью его старого оппонента. — Это… другое.

— Конечно, другое, — Андрей отхлебнул воды, но взгляд его смягчился. — Ваше «другое» длится уже почти сорок лет. А моё с Есенией не продержалось и трёх, когда дело коснулось принципов. Может, в этом и разница?

— А может… — Всеволод пожал плечами, — у девочки были свои причины не срываться с тобой на край географии? Может, ты чего-то не предусмотрел?

— Пап, ты позвал меня поговорить о Есе? Тогда у меня для тебя плохие новости — я не изменю решения. История закрыта, точка поставлена. Любви нет, понимания — нет, поддержки — ну ты понял…

— Хорошо, — махнул рукой Резник-старший. — Поживем-увидим. Ты принес то, что я просил?

Андрей молча достал из сумки большую папку.

Всеволод быстро открыл ее и пробежал глазами бумаги.

— Это все?

— Там еще флешка, на которой все материалы, показания Алии и Заремы, видео, которое нам удалось добыть со свадьбы Лии. Ну и все документы в электронном виде.

Всеволод молча убрал папку к себе.

— Будьте готовы оба, возможно вам придется самим рассказывать эту историю, Андрей. Не сегодня-завтра будет назначена встреча, твоя красавица, надеюсь, не облажается.

Андрей улыбнулся отцу, вспоминая мягкие, умные, карие глаза Лии.

— Не облажается. Я проинструктирую ее перед встречей. Пап, она умная и очень сильная… И мозгов у нее хватает.

Всеволод чуть прищурил глаза, внимательно, очень внимательно глядя на сына. Он заметил ту самую улыбку — не деловую и сдержанную, а ту, что шла из глубины души. Уловил особую нотку в голосе, когда Андрей говорил о ней. И в этот момент Всеволод Резник понял, что разговор шёл вовсе не о профессиональных качествах свидетельницы. Дело приняло куда более личный характер. И Всеволоду это начинало не нравится.

— Хорошо, — кивнул он, глядя позади Андрея, — а вот и мама…

Встал, приветствуя жену в изящном, темно-изумрудном платье.

— Мам… — Андрей тоже поднялся, целуя женщину в щеку. — Ты великолепна…

— Спасибо, родной, — отозвалась она, садясь на отодвинутый сыном стул.

— Мы ждем кого-то еще? — спросил Андрей, приподняв бровь. — Почему такая торжественность?

— Родной, — Маргарита легко подняла бокал с белым вином, — у нас есть для тебя очень хорошая новость, счастливая новость. Но… А вот и наша главная гостья….

Женщина поднялась и протянула руки вошедшей в ресторан девушке, в темно-кремовом платье.

— Еся…. Как хорошо, что ты пришла!

Лицо Андрея враз окаменело.

— Мам… — пробормотал он, но тут же осекся. — Еся, рад видеть, хоть и не ожидал.

Девушка замерла на месте, ее широко распахнутые глаза с недоумением и смущением метались от Маргариты Георгиевны к Андрею и обратно.

— Я тоже… — ответила она сбивчиво. — Простите, Маргарита Георгиевна, я думала… Вы не сказали, что будет Андрей… простите… я, наверное, не вовремя. Я не хотела портить ваш семейный вечер.

— Моя хорошая, — проворковала Маргарита, — неужели ты должна просить прощения за то, что будешь с нами в этот прекрасный момент. Милая, это я должна просить прощения — хотела всем устроить сюрприз. И, Еся, давно пора сообщить новости моему сыну и моему мужу, не так ли?

— О чем ты, мам? — Андрею начинало серьезно не нравится происходящее. Мало того, что мать позвала на встречу его бывшую девушку, она всеми силами старалась показать, что Есения — часть семьи.

— Ох, Андрюш, Володя! Еся беременна.

На долю секунды над столом повисла звенящая тишина.

Есения побледнела, прижав руки к щекам, Андрей почувствовал, как воздух вырвали у него из лёгких, а Всеволод молча, про себя выматерился.

— Маргарита Георгиевна! Я же просила вас! — прошептала Есения.

— Какой срок? — Андрей уставился на бывшую помощницу взглядом, в котором смешались шок и холодная ярость.

— Три месяца… чуть больше, — она нервно закусила губу, избегая его взгляда. — Андрей, это ничего не значит… Я не…

— Андрей, — в голосе Маргариты отчетливо проступила сталь. — Я не собираюсь позволять тебе бросить своего ребенка! У моего внука или внучки будет полная семья, и он будет расти в любви и заботе! Ты понял меня?

— Не думаю, мам, — он отставил бокал с вином. — У ребенка будет все необходимое, я, как отец, обеспечу ему или ей будущее, финансы и содержание. Больше, увы, Еся, ты ни на что рассчитывать не сможешь.

— Я ни на что и не рассчитывала, Андрей Всеволодович! — девушка вскочила, ее голос дрожал от обиды и гнева. — Я вообще не хотела тебе ничего говорить, ясно? Мне не нужна твоя поддержка — я сама неплохо зарабатываю!

— Так, — вмешался Всеволод, — Еся, сядь. Андрей, тоже прижми задницу и успокойтесь все. Марго, — он взял руку жены и поцеловал запястье, — сюрпризы ты устраивать горазда, что и говорить. Новость, при любых раскладах, приятная. Что касается положения дел, все предельно ясно, не так ли, сынок?

Андрей зло усмехнулся, бросая на стол салфетку.

— Я так понимаю, Есения, беременность вы не планировали? — тактично спросил Всеволод.

— Да, Всеволод Михайлович, я сама не поняла, как…

— И ничего мне не сказала... — с горькой усмешкой проговорил Андрей.

— Я сама не была уверена, Андрей, — взволнованно объяснила Есения. — А потом ты уехал так быстро... а когда был там... я не стала тебя отвлекать...

— И абсолютно верно сделала, Есения, — похвалил Всеволод, прищурив глаза. — Редкое благоразумие. Ну что ж, я предлагаю выпить за то, что у нас с тобой, Марго, будет внук.

— Володя… — прошептала ему Маргарита. — Но ведь….

— А вот все остальное, любимая, — Всеволод сжал руку жены, лежавшую у него на запястье, — не наше с тобой дело. Андрей не любит Есению, прости, Еся, но от ребенка не отказывается. Значит малыш получит от нас все самое лучшее. А вам, дамы, — голос его стал холоднее льда, — на будущее урок, который, надеюсь, вы обе усвоите: ни один ребенок ни одного мужика около себя и своей нелюбимой матери не удержал. И никакие бабские романы этого не изменят. Манипулировать детьми вы можете, но вот результат предсказать — очень сложно. Не надо смотреть обиженно, Есения, потому что у меня за спиной — школа советской дипломатии, а у тебя — курсы психолога-самоучки. И если бы ты не хотела, чтобы Андрей узнал о малыше — он бы о нем не узнал. Увы, мы, мужчины, порой непроходимые тупицы в этом вопросе. И за сим, давайте закроем эту прекрасную страницу и начнем следующую.

Маргарита ахнула, Есения покраснела как рак.

Андрей опустил глаза, чувствуя, как благодарность к отцу заливает все внутри него.

— Я рад, Еся, — заметил он, — что стану отцом. А ты будешь отличной матерью. Согласна?

Сидя в машине, Андрей чувствовал, как утопает в потоке не только дождя, льющегося на улице, но и собственных мыслей. То, что произошло вечером, выбило его из колеи. Не просто выбило, заставило ощутить, как ловушка захлопывается медленно, но верно.

Он смотрел на темные окна невысокой многоэтажки, на пятый этаж, где находилась его собственная старая квартира, купленная давным-давно и не решался зайти в подъезд. Поздно, да и не ждет там его никто.

Он невольно улыбнулся, когда представил, как Лия, таким знакомым ему движением распускает свою косу, расчесывает длинные пепельные волосы, которые искрятся в свете настольной лампы, как морщит носик, когда расческа слегка застревает в густой гриве волос. Он наблюдал за этим много раз, украдкой, воруя мгновения в старой квартире на окраине Астрахани. Делая вид, что читает или дремлет или работает в ноутбуке.

Она засыпала под стук клавиатуры, а на его вопрос не мешает ли он ей, только и ответила, что ей даже спокойнее.

Лия не манипулировала им, не ждала от него ничего, злилась от своей беспомощности и зависимости. Но умела улыбнуться так, что он понимал без слов — она благодарна, она ценит все, что он делает.

Но по мере того, как они приближались к Москве, с каждым километром, она медленно и неуклонно возводила между ними невидимую, прочную стену. Сначала перешла на холодноватое «Андрей Всеволодович». Потом стала говорить всё меньше, а молчать — больше. Первые дни в Москве он приходил каждый вечер, привозил продукты, помогал с документами, просто сидел рядом. И вдруг с болезненной ясностью осознал — он здесь лишний. В этой квартире, где три женщины — мать и две девушки — отчаянно пытались собрать из осколков свою жизнь, сражаясь не только с внешним миром, но и с собственными демонами. А он своим присутствием, каждым своим взглядом, каждым словом, лишь напоминал им о незаживших ранах, о том кошмаре, из которого их вытащил. Он был живым воплощением той боли, которую они так отчаянно пытались забыть.

Отступил, ушел в тень, стараясь не мельтешить перед глазами. Давал необходимую информацию, помогал по мере сил, но больше не навязывался. Только иногда ловил себя на том, что смотрит на свой телефон и надеется увидеть там пропущенный вызов или короткое сообщение, хоть что-нибудь. А когда становилось невыносимо тоскливо — приезжал сюда, под окна квартиры, ощущая себя то ли пубертатным юнцом, то ли сталкером-психопатом.

Вечером отвез домой Есению — молчаливую и замкнувшуюся. Но не стал говорить ни слова — ни утешения, ни упрека. Слова отца, сказанные прямо и без обидняков, поставили на место и мать и девушку.

— Андрей, — Есения повернула к нему красивое лицо, — завтра я подам заявление на увольнение…. Ты больше не увидишь меня.

— Нет, — ровно отозвался он. — Ты этого не сделаешь. Ты просто перейдешь на другую работу по двум причинам: потому что переросла должность помощника, и это правда. И потому что конфликт интересов не нужен сейчас ни тебе, ни мне. Уволиться из компании ты сможешь только в том случае, если найдешь более подходящую работу — препятствовать не стану, даже поддержу. Если уйдешь в никуда — помогу с деньгами, но только после рождения ребенка, бегать за тобой по всей Москве тоже не буду.

Его взгляд стал тяжелым и пронзительным.

— Мы оба юристы, Еся. Размер алиментов определим цивилизованно, но не советую проверять, насколько далеко я готов зайти. Первый урок тебе уже преподал мой отец. Если потребуется — не постесняюсь дать и второй.

— Ты мне угрожаешь? — Есения задохнулась от гнева.

— Нет. Расставляю все точки над и. Можешь идти, Есения, я устал. Ты, полагаю, тоже.

Она выскочила из машины, всхлипывая.

А у него осталось ощущение липкой неприязни в душе. Не оглядываясь, он быстро тронулся с места, но помчался не домой, не в свою роскошную, пустую, холодную квартиру, а под заветные окна, за которыми жила Лия.

Тихо зазвонил телефон, завибрировал в кармане, отвлекая от тяжелых мыслей.

— Да, пап, — устало ответил на вызов.

— Живой?

— Условно.

— Рыдала и хотела уволиться?

Андрей невольно рассмеялась.

— Ну как-то так….

Всеволод хмыкнул в трубку.

— Знаешь, — помолчав, заметил он, — я вот все думал, сынок, почему у тебя с Еськой не получилось. А сегодня понял. Ты, оказывается, не совсем дурак. Признаю — ошибся я в девке, а ты оказался прав.

Андрей молчал, потирая лоб и чувствуя, как накатывает головная боль.

— Что мама? — наконец спросил он.

— Ругается. Побила посуду — ничего, я ей на Новый год новую подарю. Она у нас с тобой женщина горячая — пришлось в холодный душ отнести. Сейчас перестанет меня проклинать и материть — вернусь в родимый дом… Я вот, что звоню, сынок…. Встречу нам назначили на завтра, в три часа дня. Ты и твоя любовь сможете быть готовыми?

Жар опалил щеки Андрея.

— Пап!

— Что пап? А то я дурак и не прав, да? Ну давай, опровергни…. Так будете готовы?

— Да, — вздохнул Андрей и тихо засмеялся. — будем. Пап?

— Что?

— Я люблю тебя и маму.

— Мы тебя тоже. Я — всегда, мама, ну не сейчас, но вообще — любит. Спокойной ночи, Андрюх.

Всеволод отключился, а Андрей, схватив букет, купленный спонтанно, неизвестно зачем, вышел из машины и решительно зашагал в подъезд — повод, наконец-то, был железобетонный.

Поднялись по широкой, лишенной какого-либо декора серой лестнице на третий этаж, прошли по такому же безликому, освещенному лишь пасмурным светом из больших окон коридору. Оба мужчины невольно подстраивали свой шаг под медленный, неуверенный ритм Алии, передвигающейся на костылях. Андрей инстинктивно сделал движение, чтобы поддержать ее под локоть, но она, чуть заметно качнув головой, отказала — она помнила его же слова о том, что слабость здесь непозволительна. Всеволод, поймав этот безмолвный диалог, снова одобрительно улыбнулся уголками губ.

Зашли в приемную, показавшуюся Лии на удивление старомодной. Массивная темная мебель, тяжелые портьеры на окнах, скрипучий деревянный паркет. Худощавая женщина средних лет, не отрываясь от ноутбука, что-то быстро печатала, лишь на секунду подняв на вошедших безразличный взгляд поверх очков.

— Проходите, вас ждут.

Всеволод поблагодарил ее кивком и первым зашел в кабинет, придерживая перед девушкой тяжелую дверь.

Просторный кабинет был залит рассеянным светом из высокого окна. За широким полированным столом сидел невысокий седоволосый мужчина. Напротив него — второй, чуть моложе. Бросив на него взгляд, Лия едва заметно вздрогнула, машинально облизав внезапно пересохшие губы. Его она знала, видела мельком в телевизоре, но что важнее — он был на ее собственной свадьбе.

Его лицо было искажено злым, напряженным выражением, узкие губы под аккуратной бородкой плотно сжаты, а черные глаза сверкали нескрываемым недовольством. На Алию он смотрел откровенно враждебно, с примесью презрения и пренебрежения.

Третьего мужчину она едва заметила, настолько он оказался неприметным. Невысокий, худощавый, с тонким хищным лицом, полускрытым тенью от штор, в дорогом костюме, но почти лысый. Когда она повернул голову, свет отразился в линзах его очков, за которыми за девушкой наблюдали хищные, ледяные глаза, считывающие малейшие ее движения и эмоции.

Всеволод пожал руки всем троим мужчинам. Тот, кто сидел во главе стола, не произнеся ни слова, кивнул на кресла.

Алия осторожно села, настороженно всматриваясь в присутствующих. В горле пересохло, но головы она не опускала.

— Итак, — начал тот, что сидел во главе, опуская приветствия и представления. Достаточно было того, что они знали, кто она. — Значит именно вам, Алия, мы обязаны столь непростой ситуации?

Вопрос ответа не требовал, однако на нее смотрели пристально.

— Мне жаль, что доставила вам неприятности, — ровно отозвалась девушка, — однако, заверяю, меня тоже никто не спрашивал. Так сказать — поставили перед фактом.

Ни улыбки, ни эмоции на лицах. Лия знала, что Андрей хочет помочь, но сейчас его помощь только могла помешать.

— Расскажи мне, как с твоей точки зрения все произошло? — наконец, спросил главный. — Без подробностей, в трех предложениях.

Алия кивнула.

— Меня похитили на окраине Волгограда — ст. 126 УК РФ, удерживали насильно — ст. 127, избивали — ст. 116 и насиловали — ст. 131. Кажется, я ничего не упустила и уложилась в одно предложение.

Темные глаза Всеволода предостерегающе прищурились, однако сидевший во главе едва заметно дернул уголками губ.

— И ты готова выйти с этим в прессу, так? Обвиняя целую нацию, создавая напряжение в обществе?

— Нет, — покачала головой Лия, — я с большим удовольствием забыла бы про эту историю, раз и навсегда, однако вынуждена всерьез опасаться за свою жизнь и жизнь близких мне людей. Поэтому готова обратиться к тем, кто, согласно законодательству, мою жизнь защищает. В полицию. Где подробно изложу все то, что произошло со мной за неполных три месяца. Полагаю, — она чуть склонила голову в сторону сидящего напротив нее кавказца, — уважаемый дядя станет свидетелем моих слов. Он был гостем на празднике, где меня отдали незнакомому мне мужчине.

Тот вспыхнул алым под бородой, а в глазах отразилась нескрываемое бешенство.

— Но… но… — тут же вмешался сидящий во главе. — Алия, мы все прекрасно осведомлены о случившемся с тобой… трагическом недоразумении, не так ли, дорогой друг? — он плавно повернулся к кавказцу, вкладывая в слово «друг» тонкий оттенок давления. — Из-за ошибок отдельных лиц нельзя упрекать целые народы.

Лия снова провела языком по пересохшим губам, чувствуя, как учащенно бьется сердце.

— Я всегда полагала, — она медленно опустила и вновь подняла ресницы, встречая взгляд разгневанного мужчины, — что разумные люди способны отыскать компромисс даже в самой, казалось бы, безвыходной ситуации. Уверена, многоуважаемого дядю ввели в заблуждение, как и многих других почтенных людей, и я ни секунды не сомневаюсь в его честности. — Она склонила голову в почтительном, но не подобострастном поклоне. — И приношу свои извинения, если ненароком задела ваши чувства, дядя.

— Вижу, — сквозь зубы прошипел тот, — тебя многому научили… о чем забыл твой отец.

— Каждая культура, дядя, имеет право на уважение. А каждый человек — на выбор. Я уважаю вашу культуру, однако и вас прошу дать мне право выбора.

Их взгляды на несколько мгновений встретились, и Лия опустила глаза первой. Не потому что не смогла выдержать, а потому что, всем своим видом подтверждая свои слова, проявляла уважение к старшему и по возрасту и по положению человеку.

Мужчина во главе стола хотел еще что-то добавить, однако неожиданно откашлялся тот, кто сидел в углу.

— Достаточно, — услышала Алия тихий, очень спокойный голос. — Полагаю, мы услышали достаточно. Алия, Андрей Всеволодович, вы можете быть свободными. Мы тут сейчас…. Поговорим… Аксакалами, так сказать.

Андрей поднялся сам и подал руку девушке, которую она на этот раз приняла. Помог выйти из кабинета и не говоря ни слова, повел к машине.

И только там, сев на теплое, мягкое сидение, Лия вдруг поняла, что у нее дрожат колени, а лицо Андрея — белая, безэмоциональная маска. Без лишних слов они выехали со двора здания и отъехав на два квартала, остановились около одной из кофеен города. И только тогда Андрей обернулся к спутнице и вдруг порывисто обнял ее за плечи, притягивая к себе.

— Умница, — шепнул в ухо, от чего у нее мурашки побежали по позвоночнику, — Какая же ты у меня умница! — и поцеловал ей холодные пальцы, крепко сжимая в своих руках.

На дом опустилась ночь. Черная, непроглядная, густая и вязкая как нефть. Все обитатели там не жили, они существовали, боясь лишним словом или звуком обратить на себя внимание хозяина. Хозяина, который подобно раненому льву готов был убивать любого, кто подойдет к нему близко. Лейла почти не выходила из своей комнаты, Айшат не приезжала совсем, дрожала в своем доме, мечтая, чтобы Ахмат забыл о ее существовании раз и навсегда. Даже братья заходили в дом с опаской, принося новости — одну хуже другой. И только Халима еще могла зайти к сыну и сказать ему плохие известия.

Реку прочесали десятки раз. Когда позвонили из горного дома и сказали, что Алият бросилась в поток, Ахмат сначала не понял — слова не складывались в смысл. А потом удар пришел: в висках загудело, перед глазами все сжалось в одну точку. Упала? Толкнули? — мысли метались, рвались наружу. Он сорвался, завел машину, гнал по серпантину так, что колеса визжали на поворотах. Влетел в дом, крича, срывая голос, звеня тишину именем, которое больше никто не осмеливался произносить.

Он верил — нет, упрямо отказывался не верить — что это ошибка. Сейчас она выйдет: заспанная, с чуть растрепанными волосами, испуганно отпрянет от его дикого вида, прикроет глаза от света, тихо спросит, что случилось. А он подхватит её на руки, прижмет к себе, закроет рот поцелуями, пока не забудет страх. Увезет, куда угодно — лишь бы подальше от этих гор, от этой воды, от этого дикого недоразумения. Вдохнет запах ее волос, пахнущих ее духами и ею самой, чем-то вольным и гордым.

Но ее не было. Ни в спальне, ни в гостиной, ни в библиотеке, ни в саду. Охрана стояла, отведя глаза, землистые лица выдавали их страх. А он рычал, метался, пока кто-то не подвел его к мониторам. И он увидел. Увидел, как она стоит на краю обрыва, на ее любимой площадке. Ветер яростно треплет ее волосы и полы его рубашки. Она смотрит вниз, в кипящую пену. И затем — шаг. Всего один. Спокойный, окончательный, без оглядки, после которого Ахмат взвыл. Не человек — зверь, которому вырвали сердце.

Упал на колени, не удержавшись на ногах. А после последовали страшные часы поисков. Он поднял на уши весь район: полиция, МЧС, местные жители — все учувствовали в поисках. Он сам лез в самые опасные участки реки, куда боялись соваться даже опытные проводники. Боялся увидеть изломанное тело на камнях, клок серебристых волос, кровавые следы.

Ничего.

Всё же где-то в глубине оставалась надежда, что течение вынесет её в тихом месте, где вода спокойна, где камень влюблённых торчит из берега, — тот самый, у которого они стояли накануне. Ахмат почти увидел: она лежит там, на отмели, измученная, избитая, с разбитым виском и сломанной ногой, с болью в теле, но — живая. Глаза прищурены от солнца, губы дрожат от смеха, потому что всё позади, потому что смерть промахнулась.

Он сорвался с места, побежал, спотыкаясь, хватаясь за мокрые ветви, пока сердце грохотало в ушах.

Он верил — нет, видел — как она поднимает голову, зовёт его.

Ещё немного, и он успеет, успеет прижать, согреть, сказать, что дороже её нет никого и не будет. Что вытащит, вырвет у этой реки, у судьбы, у самой смерти.

Ничего не было, даже следов ее там не было. Только волна за волной на отмель набегала вода, унося свои воды дальше — в черные и глухие ущелья.

Ее одежду — сначала его рубашку, а потом и ее джинсы — обнаружили ниже, сильно ниже по течению. Ни один человек, ни одно живое существо не могло бы выжить на тех участках, которые прошла ее одежда. Камни и ледяная вода уничтожали любые улики, любые следы жизни.

И Ахмат умер. Умер вместе со своей женой, которую знал не полных три месяца, а казалось — всю жизнь. Не сдавался. Снова и снова прочесывал реку, надеясь найти хотя бы тело, хотя бы то, что можно было обнять в последний раз. Но река надежно хранила свое добро, не желая ничего отдавать.

Он вспоминал их первую встречу на дороге, когда с первых же минут ощутил такое желание, что едва не накинулся на нее в машине. И вторую встречу, когда увидел в закатных лучах горного солнца — тонкую, похожую на несгибаемую рапиру. Казалось вот сейчас она раскроет крылья и полетит с того мокрого камня прямо на свободу. У него тогда дыхание перехватило от восхищения.

За всю жизнь у Ахмата были женщины, страсть, привычка к близости — но не было любви. Любовь он считал выдумкой, слабостью, чем-то недостойным мужчины, привыкшего командовать. Айшат стала трофеем, подтверждением его статуса. Он берег ее, уважал, дарил подарки, баловал, но не любил. Она была идеальной женой: порядочной, верной, послушной, красивой.

А вот Лия была другой. Дикая, как ветер над перевалом. Свободная, как сокол, парящий в небе. Её нельзя было поймать — только смотреть, как она летит. Ахмат то хотел сломать её, подчинить себе, то — поклониться, ослеплённый ею. В ней всё было неправильным, невозможным, неженским по его меркам — и именно это притягивало.

Он ломал — она не ломалась.

Он приказывал — она молчала, но не опускала глаз.

Даже за стеной внешнего смирения всегда горел огонь бунта, который приводил его в восторг, сводил с ума.

Сейчас Ахмат сидел в кабинете, не включая свет. Тьма, что стояла вокруг, казалась продолжением той, что поселилась в нём.

Почему? Почему не удержался? Почему позволил зверю внутри вырваться именно с ней — с той, которую любил, как не любил никого?

В ту ночь он хотел быть другим. Хотел, чтобы она не боялась. Чтобы её боль осталась чем-то мимолётным, чтобы она вздохнула, вскрикнула — и растворилась в нём. Чтобы утром проснулась и посмотрела не с ненавистью, а с доверием, с тем теплом, которого он никогда не знал.

Но ненависть и ревность, дикая, слепая, захлестнули голову.

От одной лишь мысли, что она могла принадлежать другому, в жилах вспыхнул огонь, такой горячий, что обжёг изнутри. Ярость накатила внезапно, как волна — смела всё: разум, сдержанность, ту тонкую грань, что отделяла человека от зверя.

Гнев, который он столько лет прятал от всех, кого любил, наконец прорвался.

Он никогда не поднимал руку на Айшат — она была женой, частью дома, семьи, пусть и не любимой. Её место было рядом, под защитой, и он строго следил, чтобы ни один взгляд, ни одно слово не задело её.

Никогда не касался Лейлы — даже когда та, своенравная и смешная обезьянка, доводила его до бешенства. Она — сестрёнка, крошка, последняя девочка в семье, и это делало её неприкосновенной.

А уж обидеть мать — немыслимо. Мама была святое. Та, кто могла одним взглядом остановить бурю в его душе, обнять и снять с него всё зло. Она любила его без остатка, принимала таким, какой есть — со всеми вспышками, с упрямством, с мраком внутри. Любила просто, без условий, абсолютно.

А он… он, её волчонок, всю жизнь учился держать зверя на цепи.

Но в ту ночь цепь лопнула.

Он любил, любил Алият. И только она, единственная, нужная ему до конца, женщина, которой он не мог надышаться — увидела ту его сторону, которой боялся он сам. Ощутила на себе его ярость, его гнев, его ненависть. Его дикое, необузданное желание.

И самое страшное — он все помнил. Как намотал на кулак ее шелковистые локоны, как бил, желая отомстить за свою боль и гордость, как брал, снова и снова, испытывая такое наслаждение, которое дурманило голову. Помнил ее ужас и помнил ее боль, ее плач и ее крики.

А потом — пришло осознание. Ужас, от которого холодело тело, будто кровь перестала течь.

Он понял, что перешёл черту. Что в ту ночь едва не уничтожил то единственное, ради чего вообще стоило жить.

Лечил, как умел, просил прощения — как умел, хотел видеть счастливой — как умел. С каждым днем любя все сильнее. Она была не просто красива — она была умна. Она была не просто желанна — она была сильна.

Ничего не смог исправить.

Уехал счастливый, уверенный, что теперь она услышит, поймет силу его любви, настоящей, той, которой нипочем ни годы, ни расстояния. Что простит, сейчас простит точно, потому что нет у них обоих другого пути, потому что они — две части одного целого. Он раскрылся перед ней полностью — без защиты, без гордости.

Но она не простила.

Предпочла смерть ему.

Ахмат завыл, как воет волк, у которого убили, забрали его волчицу.

А потом пришла информация, что в Дагестане видели Резника.

Он воспринял это без эмоций — видели и видели. Но в тот же миг понял — есть дело, которое нельзя откладывать. Нужно сообщить матери Лии… сказать, что её дочь больше не вернётся. Без подробностей. Без правды, от которой ломаются люди. Матерям нельзя причинять боль, нельзя лишать их последней опоры. Он расскажет, что случился несчастный случай, что её дочь — гордая, красивая, живая — была счастлива. Пусть так. Пусть запомнит её светлой.

Он отправил людей в Волгоград, но вскоре пришёл ответ: Надежды там больше нет. Уехала. Оставила дом, работу, вещи — всё, что связывало с прошлым. Исчезла, как исчезают те, кто больше не ждёт возвращения.

Ахмат кивнул, понимая, что нужно ехать в Москву самому. Самому взглянуть в глаза матери, чью дочь он не уберег. Это единственное, что он мог сделать для Лии. Последнее, что он мог сделать.

Найти Надю оказалось несложно: спустя несколько дней ему сообщили, что она устроилась на работу в одном из московских медицинских центров, где, по словам коллег, жила тихо, стараясь не выделяться и не рассказывать о себе ничего лишнего. Казалось, жизнь её текла ровно и без событий, как будто прошлое, обожжённое потерей, навсегда осталось по ту сторону памяти.

А потом на стол легла фотография.

На ней — окно в неприметной многоэтажке, одно из сотен таких же в сером дворе. Белые шторы чуть раздвинуты, изнутри льётся мягкий свет. В проёме окна — женский профиль: тонкий, изящный, хрупкий, будто нарисованный тончайшей линией.

Ахмат долго не мог перевести дыхание.

Он бы узнал этот профиль среди миллиона лиц, среди миллиардов. В этих очертаниях — дыхание, память, боль, всё, что он потерял и что продолжало жить где-то вне его воли.

А потом пришла ярость. Такая, с которой не сравниться даже то, что произошло в его брачную ночь.

Пока он умирал, медленно сгорая изнутри, пока чувствовал, как боль снимает с него кожу слой за слоем, она — жила. Не просто жила, она сбежала. Сбежала от него, от его любви, от его нежности.

Ахмат хотел убивать.

Сдавить ладонями тонкую шею, услышать как хрустнут в его руках тонкие, хрупкие кости.

Нет.

Забрать. Увезти туда, где никто не найдет. Посадить на цепь, как суку, которой она и была.

Заставил себя успокоиться, заставил себя взять в руки. Нужно было удостовериться, понять точно, кто эта женщина в окне.

А если… если ее увезли против воли? Если нашли на берегу, слабую и больную, без документов и без сил, увезли к матери, единственной официальной родственнице, ведь сам Ахмат так и не стал мужем по бумагам. Не успел.

В его голове поднимались и другие мысли: может быть, она скрывается, потому что боится его гнева; может быть, она молчит не из презрения, а из страха; может быть, она ждёт и не решается показать лицо, думая, что так оградит их обоих от новой катастрофы.

И всё это время над ним висело знание собственной ошибки: он уже однажды поверил в измену, однажды позволил ревности стереть границы, и заплатить за ту минуты безумия пришлось всем — прежде всего ей. Он понимал, что нельзя снова поддаваться той же логике, нельзя снова позволить себе думать и действовать вслепую.

— Ахмат, — в кабинет зашла Халима, — сынок….

— Мама, она жива! Жива! — выдохнул он, подавая ей фотографию. — Она жива!

— Я… да, Ахмат…. — прошептала Халима, бледнея, — я знаю…. тебя… приглашают на встречу.

Она бледнея до состояния призрака, подала ему телефон.

— Ахмат, — услышал он в трубке холодный, жёсткий голос. — Заедь ка в гости, сынок, — приказ, обернутый в просьбу. Приказ, отказаться от которого не смог бы никто в Дагестане. Даже он — Ахмат Магомедов.

Лия с лёгкой улыбкой закрыла ноутбук, скользнув взглядом по настенным часам в просторном офисе. Стрелки показывали начало пятого, а Андрей всё ещё не вернулся из суда. Значит, снова придётся перестраивать его расписание. Она действовала почти машинально — привычными движениями передвинула совещания, перенесла встречу с особенно капризным клиентом на завтра, умело смягчив разговор мягким, чуть игривым голосом, и только потом позволила себе коротко выдохнуть, улыбнувшись сама себе.

На должности секретаря она работала всего десять дней, но за это короткое время почувствовала, как будто вернулась к жизни. Гипс с ноги недавно сняли — ходить приходилось с тростью, шаги ещё отзывались болью, но это не портило настроения. Наоборот, каждый шаг казался победой.

Она жила. По-настоящему.

Дышала полной грудью, выходила гулять по Москве вместе с Заремой, слушала уличных музыкантов, смеялась над их экспромтами, заходила в кофейни, где долго выбирала десерты — то себе, то маме, то сестре, — чтобы вечером, за чаем, все трое улыбались.

Дома они с Зарой устраивали кулинарные соревнования, наперегонки придумывая блюда, чтобы порадовать Надежду. Мать часто не сдерживала слёз, глядя на своих девочек, — теперь от счастья.

Когда Заре сделали новую причёску и коротко подстригли густые чёрные кудри, её лицо засияло по-новому — тонкое, живое, с тёплой, немного упрямой улыбкой. На улице мужчины стали оборачиваться ей вслед, и Зара смущённо краснела, не понимая, радует ли её это или пугает.

Она словно заново училась жить. Навёрстывала всё, что когда-то у неё отняли — свободу, радость, простые удовольствия. Читала книги, смотрела фильмы, бродила по магазинам, выбирала одежду. Лия щедро делилась своими вещами, и каждая новая деталь гардероба превращалась для сестры в маленький праздник.

Иногда они останавливались перед зеркалом, встав рядом — две девушки, похожие и непохожие одновременно: черноволосая и светлая, разные внешне, но с одинаковыми глазами, в которых жила одна и та же память. И одно, общее для обеих чувство — тихая, хрупкая радость того, что жизнь всё же продолжается.

Лие было проще, не смотря на пережитый кошмар, она знала и другую жизнь, жизнь, которой Зара только училась. Училась, внимательно прислушиваясь к ненавязчивым советам сестры и тетки, обе из которых любили ее как родную.

Вести о своей свободе она приняла со слезами счастья, а вот новости, что у семьи Алиевых большие проблемы — потемнев лицом. Ни слова не сказав, ушла с кухни в комнату, которую делила с Лией и долго сидела там, глядя в темное окно.

Алия зашла тихо и села рядом с сестрой, не говоря ни слова, уважая молчание и тишину той.

— Лия…. — прошептала Зара, — мне…. Жаль только…. Маму…. Я ужасный человек да?

— Нет… — вздохнула Лия. — Мама — это мама, какой бы она не была. А остальные…. Да и хрен с ними, Зара. У них, в отличие от нас с тобой, выбор был всегда.

На этом тему и закрыли — Зарема стала активно готовиться к поступлению на дизайнерские курсы. Да что там, ей приходилось усиленно учиться, наверстывать пропущенные 10 и 11 классы школы.

А Лия вышла на работу.

Андрей сдержал обещание — ее взяли в его компанию секретарем. Поначалу она лишь осваивала новый ритм: вела расписание самого Андрея и генерального директора компании, принимала звонки, сортировала документы. Но за внешней рутиной скрывалось гораздо больше. Лия слушала — внимательно, сосредоточенно, с профессиональным интересом.

Каждое слово, каждая деталь имели для неё значение. Она не просто систематизировала бумаги — она вчитывалась в них, стремясь понять внутреннюю логику компании. С фанатичной целеустремлённостью Лия изучала структуру бизнеса Андрея, разбиралась, какие подразделения за что отвечают, кто из сотрудников играет ключевые роли.

Постепенно, сначала заочно, а затем и лично, она знакомилась с младшими партнёрами — и поражалась тому, насколько выверенной и продуманной была система управления фирмой.

Даже в отсутствие самого Резника, который почти два месяца находился в разъездах, компания работала без сбоев — чётко, уверенно, словно по внутреннему механизму, который не зависел от присутствия хозяина. Клиенты распределялись между партнёрами, задачи выполнялись в срок, ни один проект не был упущен. Всё функционировало так безупречно, что Лия ловила себя на мысли: эта структура жила собственной жизнью — сильной, независимой и странно притягательной.

Профессионализм юристов и адвокатов поражал её.

Они находили зацепки там, где дела казались безнадёжными; извлекали аргументы из тончайших деталей, словно ювелиры, вытачивающие оправу для истины.

С циничными шутками, с ироничной лёгкостью, за которой скрывалась стальная выносливость, они работали на износ.

Для них побеждать в судах было не просто задачей — это было делом чести, вопросом профессионального инстинкта. И хотя каждый из них прекрасно понимал правила этой игры, — играли они всегда до конца.

Лия, как начинающий юрист, не позволяла себе ни вмешаться, ни перебить.

Она слушала.

Ловила слова, жесты, интонации, наблюдала, как мысль рождается из тишины, как из уст партнёров выходят решения, способные изменить судьбу клиента.

Ей казалось, что за каждым их движением скрыта особая энергия — энергия власти, знания и уверенности, к которой она сама только начинала приближаться.

Андрей не запрещал ей присутствовать на совещаниях, иногда, даже звал сам, когда у нее была такая возможность — обычно вечером, после конца официального рабочего дня. Алия не возражала — ей было интересно. Смело оставляя место, где телефон уже не разрывался каждые пять минут, она, сидя в своем уголочке, полностью погружалась в детали особо сложных дел. Иногда, едва сдерживала улыбку над острым и черным юмором юристов.

Иногда, ловила на себе внимательный взгляд Андрея. И тогда, сердце замирало в груди, сладко и горько одновременно. Понимала, что он тоже изучает ее, ее потенциал, ее возможности, но все же, иногда, позволяла себе думать о чем-то большем, чем просто профессиональное внимание.

Хотя сама давно отгородилась от него новой стеной формальности. Те объятия в кофейне, когда они праздновали общую победу, так и остались в прошлом. В ее хрустальной шкатулке, заняв место с его единственным поцелуем.

И хоть наедине она и называла его по имени — все остальное оставалось за стеной субординации. Потому что больше всего Лия боялась потерять даже саму возможность видеть его, слышать его и учиться у него, что неминуемо бы произошло, узнай хоть кто-то, какие запретные чувства она носит внутри себя.

Тем более под бдительным и любопытным оком коллег, большинство из которых ее историю знали. Первые дни она вообще чувствовала себя музейным экспонатом, на который заходили посмотреть из любопытства, а шепот и слухи носились по коридорам со сверхзвуковой скоростью.

Анфиса Павловна — женщина лет 60-ти, на место которой и пришла Лия, только поджимала губы, неодобрительно косясь на вбегающих в приемную девушек из разных отделов, которые вдруг все и сразу решили, что у них есть срочные дела в приемной, которую делили генеральный директор компании Шилов Роман Васильевич и старший партнер и владелец — Андрей Резник. Пару раз она даже прикрикнула на них, и, наконец, терпение потерял и генерал — вышел в приемную, широко распахнув двери, и с порога начал задавать рабочие вопросы двум женщинам из бухгалтерии, доведя тех до состояния паники.

— Побрякушки, — в сердцах выругался он, и скользнул стальными глазами по Алии.

Поджал недовольно губы и ушел к себе.

Девушка тряхнула головой.

— Мдя… — услышала рядом с собой тихий голос Анфисы, — ситуевина…

— Почему я ему так не нравлюсь? — ровно спросила Лия, понимая, что по должностной инструкции совмещает должность секретаря Андрея и секретаря Романа.

— Потому что… — Анфиса махнула рукой, — Еська — его какая-то там родственница. То ли сестра троюродная, то ли племянница…. Как говорится: кровь — не водица.

Женщина внимательно посмотрела на свою молодую сменщицу. Лия вздохнула и закусила губу — она уже не один раз слышала это имя — Есения. Красивое, нежное, звучное. Оно то и дело возникало в тех слухах, что преследовали Лию на работе. А стол в приемной — большой, удобный, около окна, отгороженный небольшой стенкой, так и оставался все эти две недели пустым, однако с личными вещами хозяйки.

Алия покосилась на стол.

— Она на больничном, — спокойно пояснила Анфиса. — А потом — сразу перейдет в отдел корпоративного права руководителем. Приказ уже готов и подписан.

— А я тут при чем? — удивилась слегка Лия.

— Ну, Еська три года была личным помощником Андрея Всеволодовича. И пока тут сидела, никак мне замену найти не могли — она всех кандидаток засыпала. Тебя тоже будет, даже с учетом того, что это уже не ее обязанность.

— Напугали ежа голой жопой… — едва слышно пробормотала Алия.

— Не советую тебе с Есенией ссориться, — холодно и жестко осекла девушку Анфиса. — Она умная и жёсткая, она не за красивое личико была помощником Резника и его доверенным лицом — голова у нее очень хорошо варит. Не тебе с ней спорить и соперничать.

— Да я и не собиралась, — пожала плечами девушка, прикрывая глаза, и принимая к сведению.

А вечером шла домой, вдыхая сырой осенний воздух Москвы, и думала про себя, что просто не будет. Она не боялась женских пересудов и сплетен, она не боялась борьбы.

Она боялась увидеть, как Андрей будет смотреть на незнакомую ей девушку теплыми, ласковыми глазами, и понимать, что никто и никогда не посмотрит так на нее.

Кроме Ахмата.

Вздрогнула всем телом от этой мысли, крепче сжимая в руках горячий стаканчик с кофе. Остановилась напротив маленькой кофейни и постаралась преодолеть головокружение.

Неужели призрак этого мужчины никогда не оставит ее?

— Лия, занеси мне материалы по делу Матлашевского, — услышала она указание Андрея, быстро находя на стеллаже нужную папку.

Совещание, как и следовало ожидать, затягивалось.

Через приоткрытую дверь доносились обрывки фраз, сухие формулировки, редкие смешки — всё то, что создаёт фон напряжённой, деловой атмосферы.

А у Лии на столе уже выстроилась целая очередь имён и дел: несколько клиентов ждали обратной связи, партнёры просили соединить их с Андреем или с Романом Васильевичем, а ещё — два письма с пометкой срочно, которые она не имела права отложить.

Она мельком глянула на экран монитора, где вспыхивали новые уведомления, и на телефон, который, казалось, вот-вот задымится от бесконечных звонков.

Попытка вписать все встречи и звонки в перегруженное расписание превращалась в неразрешимую логическую задачу: каждая минута уже принадлежала кому-то, и, чтобы вставить новую, нужно было нарушить всю конструкцию.

Лия одновременно держала трубку с приёмной генеральной прокуратуры, писала сообщение партнёру и мысленно отслеживала, когда Андрей освободится хотя бы на короткую паузу.

— Алия Руслановна, — донесся холодный голос Романа, — занесите мне кофе и соедините с отделом бухгалтерии.

Да что тебя! Мысленно выругалась Лия. Последнее время Роман с поводом или без повода заставлял ее носиться по всей приемной, изводя мелкими поручениями. Будь Лия просто секретарем, она бы и слова не сказала, но в отсутствие Есении или её замены она фактически выполняла функции помощника Андрея: тот то и дело подбрасывал ей материалы по делам, поручал переписать заключения, проверить договоры, уточнить детали в других отделах. Иногда даже просил сверить данные, которые обычно доверяли только юристам старшего уровня. Даже Анфиса, работавшая последние дни, удивленно поднимала брови — судя по всему для нее в новинку была такая обстановка в приемной.

Чем больше Лия старалась всё успеть, тем капризнее и требовательнее становился Роман. Он находил изъяны буквально во всём. То кофе оказался слишком крепким, то документы утром были разложены не так, как ему хотелось. Она не успела соединить его с хозяйственным отделом — выслушала раздражённое замечание. Забыла напомнить, что у него назначен приём у врача, — получила холодную отповедь.

Алия молчала, никогда никому не жаловалась, даже когда Андрей сам подвозил ее до дома. Но чаще — отправлял ее с водителем. Эта традиция стала очередным поводом для сплетен, но оба — и он, и она, — знали, что это меры безопасности. За прошедший месяц ни Ахмат, ни Алиевы так и не дали о себе знать, и Лия считала, что в принципе уже не нуждается в такой защите. Андрей упрямо считал иначе, запрещая ей одной возвращаться поздними вечерами с работы. А задержки становились все чаще — она банально не успевала все за день. Иногда, даже поесть.

Быстро сварила кофе и занесла Роману, получив от него нагоняй за то, что не сообщила о днях рождения его брата и одного из судей Мосгорсуда.

— Мне выписать дни рождения всех судий по Москве? — только и спросила она, ровно и без эмоционально. — Прокуроров, полицейских, участковых? Депутатов всех муниципальных округов, Госдумы, Совета Федерации, Администрации Президента? Роман Васильевич, можно мне весь список, пожалуйста?

Глаза Шилова стали напоминать два раскаленных прута. Он молча поджал губы и швырнул перед ней на стол маленькую записную книжку.

— Спасибо, — Лия и бровью не повела, забирая ее.

Вышла в приемную и села на диван, обхватив на несколько секунд голову ладонями. После ухода Анфисы война с Шиловым перешла в более острую фазу, и Лия никак не могла понять, что сделать, чтобы прекратить вражду.

Тихо скрипнули двери кабинета. Девушка тут же вскочила на ноги, желая занять свое место, но остановилась. В приемную гордо вплыла миниатюрная, очень красивая молодая женщина лет 27–28.

Элегантное, тонкое пальто, изящные ботиночки на ногах, дорогой костюм. Спокойное, красивое лицо в обрамлении темных волос.

Осмотрелась как хозяйка и перевела глаза на Лию.

— Добрый день, — голос незнакомки был уверенным и спокойным, чуть насмешливым. — Значит вот почему Роман Васильевич выдернул меня с больничного. Алия, я полагаю?

Лия медленно кивнула, глядя на женщину с легкой долей восхищения и настороженности.

— Я — Есения, — та прошла к своему столу и небрежно бросила на него сумку. — И именно мне придется разгребать тот бардак, что ты здесь устроила, Алия.

Он молча оделся, не торопясь, словно стараясь вернуть себе контроль, хотя в каждом его движении чувствовалось внутреннее напряжение.

Когда вышел в приёмную, Лия как раз застёгивала пальто. Андрей подошёл, не сказав ни слова, и, дождавшись, пока она справится с пуговицами, взял её за руку. Его пальцы сомкнулись крепко, уверенно, властно — так, что вырваться было невозможно. Шли молча, под удивленные или понимающие взгляды коллег. Щеки Лии полыхали, но она не вырывалась, хотя сердце стучало о ребра.

Спустились на паркинг и так же молча сели внутрь удобного Ауди. Андрей тронулся, глядя прямо перед собой, ведя машину уверенно и точно. Пока не доехали до набережной Москвы-реки. И тогда он заглушил мотор и посмотрел на Алию.

— Лия, Еся беременна. От меня.

Она кивнула, показывая, что знает это, давно знает — офисные сплетни не дремали. Смотрела на него, не зная, что сказать и как реагировать.

Андрей смотрел на темную дорогу, на огни, отражающиеся в темной воде.

— Знаешь, всегда думал, что сам распоряжаюсь своей жизнью, сам решаю, а потом вдруг оказалось, что вот она ловушка. Видишь ее, а обойти нет ни малейшего шанса. Мне говорят: ты знал, что бывает когда спишь с женщиной, что от этого дети рождаются. Не хочешь детей — сделай вазэктомию... И знаешь, Лия, я хотел бы детей. Но не тогда, когда меня просто ставят перед фактом. Не тогда, когда договаривались много раз, когда я готов был оплачивать и врача, и средства контрацепции. Просил одного — уважать мои решения. А теперь...Я понимаю, что связан с этой женщиной навсегда. Что не смогу отказаться от собственной ответственности перед еще не рожденным малышом. Что он не виноват, что отец не любит и не принимает его мать. Не виноват, что мать....А любви нет, Лия. И привязанности к этому ребенку нет. Социальные нормы диктуют: поддержи ее, сходи в больницу с ней, будь хорошим отцом, а внутри — нет ничего. Друг детства, ее брат, молчаливо обвиняет. Моя мать, женщина, которую я люблю, настаивает на том, что я должен принять решение ради малыша…. — он помолчал. — Оказывается мама знает уже почти два месяца как. Вместо того, чтобы рассказать мне, Лия, Есения позвонила моей матери, зная, что та начнет делать. Они вдвоем решили, как действовать и на что давить. А я сейчас… я вижу как женщина с которой я спал два года, которую уважал, которая нравилась, вдруг стала чужой. Капризной, самолюбивой, манипулятивной бабой. Смотрю на нее и думаю: где были мои мозги? Как я не увидел очевидного? И кем я выгляжу теперь в глазах всех? В твоих — тоже....

Лия молчала, глядя на проезжающие мимо автомобили, размытые от дождя на стеклах.

— Знаешь, — вдруг глухо сказала она, — почему я прыгнула в воду, Андрей?

Ее рука машинально начала сдирать заусенец с пальца — привычка детства от которой она никак не могла избавиться.

— Я стояла на том обрыве после того, как Ахмат впервые.... впервые довел меня до.... — в темноте ее лицо запылало огнем, — до оргазма. Я не хотела этого, все мое существо этого не хотело, все внутри меня противилось, а тело — отозвалось. Он знал, знал, что делает и как делает. Это была манипуляция высшего уровня, когда голова ненавидит, а тело — хочет. А потом тело вдруг говорит, что оно не просто хочет этого человека, оно еще и носит его ребенка. У меня была сильная задержка тогда, и я подумала, естественно подумала, что беременна. Это был мой приговор, Андрей. Ни одна мать, даже если ребенка ненавидит, ни одна нормальная женщина не сможет уйти от мужчины, если тот станет угрожать ей ребенком. Эта цепь приматывала меня к Ахмату надежнее всего остального: документов, физической невозможности бежать, силы желания... Ребенок — это был конец той Лии, которая имела свою волю. Я... — она посмотрела на Резника, тот не отводил от нее глаз. Смотрел внимательно, напряжённо, ловя каждое слово, каждый ее вздох и движение. Без осуждений, гнева, злости, презрения. Он как губка впитывал ее слова. — Ахмат, узнай он об этом, не сомневаясь ни единого мгновения воспользовался бы ситуацией. Он победил бы целиком и полностью, заставив меня со временем смириться со своей судьбой. Я отчетливо видела этот путь, Андрей, отчетливо понимала, что меня ждет. И вдруг поняла, что такая жизнь — не для меня. Парадокс всей моей ситуации заключался в том, что я могла бы полюбить Ахмата, того, который проводил со мной дни — вежливый, умный, спокойный, обходительный.... любящий. Того, кто подсаживал меня на лошадь, рассказывал о тонкостях политики, читал со мной одни книги, обнимал меня у камина. Но я люто ненавидела того Ахмата, который приходил ко мне ночами — не причиняя больше боли, он не видел во мне человека — только вещь. Ту вещь, которая приносила ему удовольствие и которую он хотел заставить делать только то, что нужно ему, не давая права выбора. Знаешь, Андрей, почему он брал меня снова и снова? Он хотел, он делал все, чтобы я забеременела. Я сходила с ума и уже не принадлежала себе. И тогда, глядя в поток, поняла — или я погибну, или выберусь. Но это, Андрей, был мой выбор. Не его, не его родни, не его общества, которое меня бы жестоко осудило, нет, даже не осудило — приговорило к убийству чести. А мой и только мой. Я не хотела умирать, но и не хотела так жить. Знала, что река перед порогами выходит на спокойный участок, а рядом село, где есть помощь, где сидит девушка в моей футболке — Андрей, я увидела ее, узнала и поняла ваш знак. И у меня будет или смерть или спасение, а не то, к чему меня готовил Магомедов.

Она посмотрела на Резника.

— Тебя осудят многие, кто-то в глаза, кто-то за спиной, Андрей. Тебе скажут, что ты подлый мужик, бросивший несчастную, влюбленную в тебя беременяшку. А я скажу тебе так: чем Есения отличается от Ахмата? Он ведь тоже любил меня. По-своему. И тоже старался привязать: сексом, положением, ребенком. Манипулировал и ломал, зная, что никуда я не денусь, если сломаюсь. Давал мне иллюзию выбора, без выбора. Дарил нежность и готовность носить меня на руках. И мне ли, бросившейся в горную реку, лишь бы избежать этих манипуляций, осуждать тебя, Андрей? В этой истории мне не жаль Есению — маленькую копию Ахмата — мне жаль ребенка, которого она использует, чтобы привязать другого человека. И жаль тебя, что ты, как и я, оказался перед жестоким выбором, перед жесткой манипуляцией, на самом деле выбора особого и не оставляющей. И хоть в отличие от меня, принимая решение, ты не рискуешь жизнью, но рискуешь не менее дорогим — репутацией, которая сейчас, признаться, размазана по полу. Окружение резко забывает твои заслуги, твою ответственность, твои попытки исправить ситуацию — видит только одно: как плохой мужик бросил беременную девушку. Насилие, Андрей, не зависит от пола или сил, оно всегда остается насилием. Общество всегда будет осуждать Ахматов, не понимая, что Есении — это зеркальное отражение того же самого, разве что с меньшими физиологическими последствиями. А суть — одна: привязать, заставить быть с тем, кого не любишь, прогнуть, принудить. А ты... сейчас отчетливо увидишь, кто тебе друг, а кто враг, но это, наверное, даже полезно....

Она замолчала, вздохнув.

Андрей почувствовал, как воздуха в груди перестало хватать.

— А кто мне ты, Лия? Друг или...

— Я та, Андрей, кто обязана тебе всем....

— Я не хочу твоих обязательств, Лия. Не хочу этого... понимаешь? — он вдруг задел ее лицо, глядя прямо в глаза. Его карие глаза стали черными. — Не этого я хочу…. Я смотрю на тебя, и понимаю, что вижу не подзащитную, которую спас, не жертву, которой помог, а женщину…. Лия, женщину, которую… — сглотнул. — Люблю.

В висках Лии застучала кровь, внутри вдруг стало горячо, больно и сладко одновременно.

— Я нарушил все правила, Лия. Я не имел права на чувства к тебе…. Я должен был…. — он смотрел только на нее, в ее глаза. — Ты сама видишь, я честно пытался бороться с этим, дать тебе жить своей жизнью, но… ничего не могу сделать с собой, Лия. Каждый раз, когда вижу тебя, когда ты заходишь в мой кабинет, когда слышу твой голос, понимаю, что люблю. Люблю так сильно, что стоит мне не увидеть тебя несколько часов, и начинаю тосковать. Провожу пол ночи под твоими окнами, но не имею права зайти — ведь повода нет. Но решать тебе. Ты ничем мне не обязана, это я обязан тебе... если бы не ты... я бы и не знал, — он на секунду замолчал, — что можно так любить другого... Что можно не зная человека — знать его целиком. Что можно смотреть на другого и видеть в нем отражение себя, Лия. Что можно любить не только успешность, но и слабость.

Она поверить не могла в то, что слышала сейчас.

— Ты плакала в моих руках, а я хотел защитить тебя от всей боли мира. Ты справлялась сама с трудностями, а я мог только восхищаться твоей силой. Ты спала… Лия, а я…. любовался твоим лицом, тенью ресниц на твоих щеках, боялся дышать, чтобы не разбудить, чтобы не напугать.

А он наклонился и наконец, поцеловал ее так, как хотел все эти долгие, длинные месяцы. Проникая в нее, лаская, удерживая, завоёвывая снова и снова. Так, что внутри все вспыхнуло желанием, которое он крепко держал в руках. И когда почувствовал ответ, робкий, неумелый ответ, ощутил, как все внутри взорвалось огнем любви, заполняя все пространство вокруг.

— Я так люблю тебя, Лия, — услышал свои слова, увидел ее темные глаза, полные слез и счастья, увидел то, на что даже не рассчитывал. Словно между ними упала и разлетелась на осколки бетонная стена.

Целовал и не мог остановиться, а Лия и не собиралась его останавливать. Дрожала в его руках — но это была не дрожь страха, а дрожь желания и любви.

— Я люблю тебя… — услышала свой голос, и по его счастливому смеху поняла — он тоже ее услышал.

Бегущие дни напоминали Лие сказку. Казалось, сама жизнь, избившая ее, вдруг решила искупить свою вину, исправить случившееся, даря покой и ровное счастье. Андрей не отходил от нее ни на шаг. Они вместе работали, вместе шли домой, вместе гуляли и вместе мечтали о будущем. Вещи девушки медленно, но верно перебирались в его квартиру, а сердце ровно отсчитывало удары до дня, когда она официально поменяет фамилию. Проснувшись утром Андрей первым делом напомнил ей о ночном разговоре и ее согласии, надевая за завтраком на палец тонкое обручальное кольцо.

На ее удивленный взгляд покраснел и признался, что купил его давным-давно, так и носил в кармане, надеясь, что рано или поздно оно перекочует на ее руку.

На работе тоже ничего скрывать не стали, Андрей сразу обозначил ее место рядом с ним, хоть сама Лия и была против — кому как не ей знать, что счастье любит тишину. Да и видеть злой, потухший, тоскливый взгляд Есении было невыносимо. Хотя та, повинуясь приказу, все-таки перешла работать в другой отдел — девушки почти не сталкивались.

Андрей учил Лию всему, что знал сам, открывая ей двери в правовой мир Москвы. Порой они засиживались на работе допоздна — Лия впитывала знания и опыт как губка, училась и помогала Резнику во всем. Получила, наконец-то, диплом, слетав в Волгоград и встретившись с Муратовой, которая долго держала девушку в объятиях.

— Будь счастлива, малышка, — от души пожелала та. — Лети высоко, как и должна, Лия. И никому не позволяй обрезать тебе крылья. Даже этому одержимому мальчишке! — она нахмурившись, погрозила смеющемуся Андрею пальцем.

Одно огорчало Лию. Если ее семья и друзья, мама, Зара, Кристина — искренне радовались ее счастью, окружая заботой и девичьим смехом, то мать Андрея встретила новость поджав губы. Всеволод расплылся в довольной улыбке, обнимая сына и будущую невестку, а вот Маргарита едва процедила формальные слова поздравлений.

Сердце Лии сжалось от боли за Андрея, но сам он только пожал плечами и продолжил разговор с недовольным отцом, бросившим на жену выразительный взгляд.

— Не сердись на маму, Лия, — попросил Резник вечером, обнимая ее. — Она… внуков хочет. Вот Еська ей по ушам и ездит. Рано или поздно мама тоже все поймет.

— Я не сержусь, — девушка улыбнулась любимому, — я не за твою маму замуж выхожу, а за тебя. И понимаю в чем-то ее: мамам трудно отпустить сыновей.

На секунду вспомнилась Халима и ее слепая любовь к Ахмату. Лию передернуло.

Андрей почувствовал, прижал сильнее, целуя, оберегая ее покой. А у самого на душе тоже было не спокойно — Всеволод в конце вечера очень тихо сообщил, что Ахмат с женой прибыли в Москву на Новогодние праздники, организуемые диаспорой.

— Уезжайте сразу после свадьбы, Андрюх, — он протянул сыну два билета на Майорку, — пусть у вас будет счастливое путешествие. А после праздников — вернетесь. Москва большая, но закон подлости еще никто не отменял.

— Как чует шакал… — пробормотал Андрей. — Я усилю охрану, пап….

— Хорошая идея, — согласился Всеволод. — И сильно не распространяйтесь, где и когда. Пришли в ЗАГС, расписались и ушли. Не дергай волка за хвост.

За день до свадьбы Лия поймала себя на мысли, что боится. Но не так, как это было пол года назад, а чувствует то, что называют бабочками в животе. Нет, она не выбирала белого платья — будет в самом простом и любимом, цвета насыщенного изумруда — скромном и элегантном, и волосы ее будут заплетены в изумительной красоты косу руками умницы Зары. Ничего, что напоминало бы ей о традициях и обычаях.

И все же она волновалась. Ночью, которую проводила дома с мамой, сестрой и Кристиной, то смотрела в потолок, счастливо улыбаясь, то подходила к темному окну, рассматривая кружащиеся над Москвой снежинки. Они ложились на город мягким покрывалом, но быстро таяли в его суете и предпраздничных хлопотах.

— Боишься? — услышала тихий шепот за спиной.

— Немного, — призналась она Зареме, глядя на улицу.

— Я тоже…. Я так рада, Лийка…. Может…. Может и у меня не все потеряно… — Зарема спрятала изящное личико на плече сестры.

— У нас у обеих вся жизнь впереди, Зара, — Лия прижалась губами к темной макушке. — Я не верю, я теперь это знаю. Могла ли я подумать, что Андрей сможет полюбить меня? Использованную, разбитую…. Почти уничтоженную другим…. Но любят, Зара, не силу или слабость, не наши травмы и не наши успехи. Люди или любят, или нет. Целиком и полностью. Так будет и у тебя. Я это точно знаю.

Девушки тихо, чтобы не разбудить Кристину, засмеялись.

— Пошли спать, — Лия потянула сестру от окна, но та вдруг замерла на несколько секунд.

— Что не так, Зара?

— Да нет…. — та отвернулась, — все нормально…. Лия…. Посмотри, — она вдруг указала куда-то во двор. — Ты эту машину знаешь?

— Нет… — нахмурилась девушка. — А что?

— Она третью ночь здесь стоит. А до этого другая была….

— Ой… да может кто-то на праздники приехал. Или машину купил новую. Номера, — Лия пригляделась, — московские…

Зара выдохнула.

— Пора лечить паранойю….

Алия покачала головой — лечиться им обеим еще придется долго.

2016 год

Май стоял полный силы и света. Весна раскрылась во всём своем зелёном великолепии. Деревья шумели свежей листвой, воздух был густ от запаха травы и влажной земли. Солнце лежало на дорожках и скамейках, играло на ветвях и в лужах света под ногами. Всё вокруг дышало теплом и покоем.

В парке царила ясность и порядок. Каменные дорожки вели между клумбами, где цвели тюльпаны и нарциссы. Ветви клёнов тянулись к небу, и сквозь них просачивался мягкий свет. На детской площадке звучал смех. Скрипели качели, гремели ведёрки в песочнице. Воздух был полон тонких голосов, шагов, лёгкого шума жизни.

Мамы шли по аллеям, катили коляски, переговаривались. На скамейках сидели бабушки, следили за детьми. Всё происходило спокойно, в неторопливом ритме дня.

Парк жил своим размеренным дыханием. В нём чувствовалась уверенность в завтрашнем утре, простая радость движения, света, тени, детского голоса. Весна властвовала уверенно и без лишних слов.

Сидевшая на одной из скамей женщина внимательно наблюдала за игрой светловолосого малыша в песочнице. Ее темные, холодные глаза следили за ребенком, точно взгляд хищной птицы, степного сокола, разглядывающего мышь, потерявшую бдительность. На холодном, красивом лице не отражалось ни единой эмоции. Тонкие губы были плотно сжаты.

Она сидела спокойно и почти неподвижно. Белая майка обрисовывала сильные плечи, сухие, точные мышцы рук. В её теле ощущалась собранность, уверенность, сила, готовая проявиться в любую секунду. Всё в ней говорило о внутренней дисциплине, о привычке держать под контролем не только движения, но и чувства.

Трехлетний малыш внезапно упал на корточки и тихо захныкал. Женщина не пошевелилась, не сделала ни малейшей попытки встать и помочь ребенку, только наблюдала.

Пожилой мужчина, вздохнув, поставил внука на ноги, отряхнул и что-то негромко сказал ему. Тот согласно кивнул и снова поковылял к песочнице.

Мужчина, седой как лунь, поднялся и встретился глазами с глазами женщины. Замер на несколько секунд, посмотрел на солнце и медленно пошел в ее сторону.

Сел рядом на скамейку, едва заметно кивнув головой. Долго молчал.

— Приехала…. — вместо приветствия заметил он, ничуть не удивляясь.

Женщина кивнула, несколько коротких светлых прядей упали на ее загоревший лоб.

Она протянула мужчине телефон.

Тот включил видео.

Смотрел долго, не отрываясь. Минута текла за минутой, но его спутница не проявляла ни грамма нетерпения или раздражения. Просто холодно продолжала наблюдать за ребенком.

— Значит конец, да? — старик выключил видео и посмотрел на солнце. В его карих, чуть выцветших от времени глазах сверкнули яркие лучи.

— Я нашла его, — помедлив, ответила женщина. — Как вы и говорили, он жил а Швейцарии, в закрытой клинике. Его хорошо охраняли. Даже став калекой, он сохранял власть над кланом, Всеволод Михайлович. Пришлось постараться, чтобы добраться до него. Теперь он мертв. Навсегда.

Старик вздохнул. Очень долго молчал, глядя на ребенка, щуря глаза от лучей, отражающихся в искусственном пруду.

— Он мучился? — спросил он.

— Нет, — покачала головой женщина.

— Ты следов не оставила?

— Нет. Как вы и учили, ко мне вопросов не возникло. На тот момент я вообще находилась по документам в Афганистане с миссией ООН.

— Хорошо, — снова кивнул мужчина, потирая руки. Сильные, смуглые, крепкие ладони. Их женщина хорошо помнила — они не дали ей упасть окончательно.

Оба снова долго, очень долго молчали.

— Тебе стало легче, Лия? — вдруг спросил старик.

— Нет. — ответила она сухо. — Не стало. А вам?

В ответ на это Всеволод тоже отрицательно потряс седой, абсолютно седой головой.

— И не станет… — глухо добавил он, глядя на светловолосого мальчишку.

Алия едва заметно закусила губу и это было первое проявление эмоций за весь разговор. Осмотрелась по сторонам.

— Он ведь совсем не похож на Андрея, — ледяным тоном заметила она, когда мальчик снова упал и захныкал. Дед только дернул щекой, не спеша на помощь. — Ни внешне, ни характером, так?

Не ответил. Вопрос ответа не требовал — очевидность фактов была на лицо.

— Я знаю… — крепко сжал зубы. — Сразу понял, Лия…. С первого своего взгляда…

Боль прорезалась даже через попытку ее скрыть.

— Я его терпеть не могу, — вдруг признался старик. — Когда его привозят — хочу уйти из дома, Лия. Меня раздражает в этом сопляке все — голос, внешность, манеры…. Он падает — а я ничего не чувствую, понимаешь? Это не мой внук, не сын моего Андрея, хоть и носит и его имя, и его прямой наследник.

Он замолчал, закрыв рот рукой.

— Ты не получила ничего…. Ни имени, ни наследства, все достанется этому мелкому ничтожеству….

— Мне ничего не надо… — голос женщины был глухим и холодным.

— Знаю. В отличие от его суки-матери ты любила моего сына, а не его положение. Это меня и вымораживает до костей, дочка. Я могу, Лия, могу сделать тест ДНК и послать и этого пацана и его мать на все четыре стороны, но…

Он едва заметно всхлипнул.

— Это убьет Марго, Лия. Этот мелкий недоносок — единственное, что держит ее на плаву. Она верит, хочет верить, что он — сын Андрюши. Единственное, что осталось от него. Понимаешь? А я… я не могу потерять то единственное, что еще держит на плаву меня…

Женщина кивнула, не говоря ни слова.

Сидели долго, молча. Смотрели как жизнь идет мимо них — двух застывших в зиме силуэтов.

— Что дальше, Лия? — тихо спросил старик, вытирая рукой глаза.

— Не знаю. У меня есть работа, — она пожала плечами, — у меня есть те, кому моя помощь еще нужна — женщины, дети, девочки… застрявшие в подлости мира. Благодаря вашим связям я могу ездить по всему миру. Этим и займусь, Всеволод Михайлович.

— В Москву не вернешься?

— Нет, — покачала она головой. — Зара в Германии, мама в Волгограде, помогает Муратовой. Я же… посмотрим. Нужны люди и на Ближнем Востоке, и в Африке. В Москве мне делать больше нечего.

Мальчишка захныкал сильнее, стараясь привлечь к себе внимание деда. Всеволод брезгливо поморщился.

— Ты знаешь, что всегда можешь рассчитывать на меня, Лия? — тихо спросил он.

Женщина кивнула и медленно поднялась со скамьи. Стройная, тонкая, но сильная. Вся ее фигура дышала силой и выносливостью, глаза горели умом и хитростью.

— Всеволод, — подумав, сказала она. — Ахмат… перед смертью сказал мне кое-что… Помните, мы думали, что он узнал о свадьбе, следя за мной?

Старик кивнул, тоже поднимаясь.

— Зря вы тогда свою охрану песочили, — она опустила взгляд умных глаз. — Ахмат следил за мной, но не так узнал о свадьбе. Ему сказали. Точное место и время.

— Кто? — сжал зубы Всеволод.

Лия не ответила, только пристально посмотрела на все громче и громче хныкающего мальчишку, к которому не чувствовала ничего.

А потом развернулась и пошла прочь из парка. Всеволод умен, догадается и без нее.

Без той, что сейчас носила позывной: Сокол.

Эта книга — попытка сказать вслух то, о чём слишком долго предпочитали молчать. Я писала её не как наблюдатель со стороны, а как человек, который видел, как жестокие обычаи ломают судьбы и отнимают жизни у женщин, чья вина заключалась лишь в стремлении быть свободными. Как человек, который говорил со свидетельницами, которым удалось оставить позади годы унижений и начать новую жизнь.

Я не стану доказывать правдивость своих слов, но ниже назову тех, кому удалось вырваться из кругов ада, тех, чьи имена должны быть услышаны, и тех, кто погиб, защищая их право на жизнь.

Лия Заурбекова — Чечня — подвергалась психологическому и физическому насилию со стороны родственников. Покинула РФ

Лаура Авторханова — Чечня — сбежала от домашнего насилия, находится не на территории РФ

Милана Магомедова — Дагестан — из-за конфликта с семьей сбежала, находится под постоянным давлением семьи и диаспоры.

Хадижат и Патимат Хизриевы, Аминат Газимагомедова и Патимат Магомедова — Дагестан — регулярно подвергались физическому и психологическому насилию со стороны своих родственников, а в детстве прошли через калечащую процедуру «женского обрезания». Летом 2022 года сестры сбежали из дома в московский шелтер, а затем попытались пересечь границу с Грузией, где их удерживали российские пограничники. Удалось покинуть территорию РФ

Патимат Идрисов — Дагестан — подверглась домашнему насилию, принудительному лечению, а также была похищена родственниками. Удалось покинуть территорию РФ.

Аминат Лорсанова — Дагестан — Сбежала после побоев и насильственного "лечения"; история рассказана в фильме BBC. Получила помощь и уехала из РФ.

Лейла Гиреева — Ингушетия — 18-летняя сбежала от контроля и угроз; родственники обвиняли в "неблагодарности". С помощью активистов скрылась в России, но под давлением.

Эльза Солтаева — Чечня — 24-летняя жертва многолетнего насилия и брака. Сбежала в Казахстан, задержана; родственники пытались вернуть.

Халимат Тарамова — Чечня — Сбежала в Дагестан от насилия, обратилась в полицию. Задержана в приюте Махачкалы чеченскими силовиками, насильно вывезена обратно в республику. О ее судьбе неизвестно. Ее история легла в основу истории Саиды из книги. А кадры, где ее насильно вытаскивают из шелтера — боль всех правозащитников РФ.

Луиза (Хеда) Гойлабиева — в 17 лет выдана замуж за 46-летнего главу Ножай-Юртовского РОВД Нажуда Гучигова. На девушку и ее семью оказывалось невероятное давление. Для предотвращения попытки побега невесты была поднята полиция района. На свадебных кадрах девушка едва держится на ногах.

Айшат Баймурадова — Чечня — Сбежала от насилия в Армению (Ереван); пропала после встречи с "подругой" из Instagram. Найдена мертвой.

Алия Оздамирова — Чечня — Сбежала в Грузию от угроз и избиений (связано с бизнесом); обманом или силой вывезли обратно 9 ноября. Убита.

Марем Алиева — Ингушетия — похищена, выдана замуж в 16 лет. Убита по причинам чести

Мадина Умаева — Чечня — убита. Убийство чести

Марьям Магомедова — Дагестан — убита. Убийство чести

Зарема Даурбекова — Чечня — убита. Убийство чести

Умужат Гусейнова — Дагестан — убита. Убийство чести

Христина Умаева — Чечня — убита. Убийство чести

Седа Сулейманова — Чечня — сбежала от домашнего насилия, была насильно вывезена обратно родственниками, пропала без вести. предположительно убита.