ВЕНДЕТТА В НЕФРИТОВОМ ДВОРЦЕ

ДЕЙЛ ФУРУТАНИ

В этой книге имена даны в японской традиции: сначала фамилия, затем личное имя. Так, в имени «Мацуяма Кадзэ» Мацуяма — это фамилия, а Кадзэ — личное имя.

Андо, глава домашнего хозяйства Хисигавы

Бабушка-Старейшина, глава младшей ветви клана Ногути

Эномото Катака, начальник охраны Хисигавы

Горо, крестьянин

Хандзо, крестьянин

Хисигава Сатоясу, богатый купец

Каннэмори, мастер-оружейник (также именуемый сэнсэем — наставником или учителем)

Мацуяма Кадзэ, ронин

Ногути Мототанэ, пропавший внук Бабушки-Старейшины

Ногути Нагатоки, внук Бабушки-Старейшины

Окадзаки Масамунэ, легендарный мастер-оружейник из прошлого Камакуры

Окубо, даймё (князь) и вассал Токугавы

Садакацу, слуга клана Ногути

Сэнсэй, наставник Кадзэ по кэндо (искусству меча)

Токугава Иэясу, новый правитель Японии

Тоётоми Хидэёси, Тайко и бывший правитель Японии

Ю-тян, жена Хисигавы

Напыщенные военачальники,

тщеславные болваны и коварные политики;

Глупцы ведут себя как глупцы.

Япония, восьмой год эры Кэйтё, 1603 год

— Что мне разрубить?

Пьяный самурай нетвердо поднялся на ноги. Его качало из стороны в сторону, словно он стоял не на полу придорожной чайной, а на палубе корабля во время качки. Выхватив из ножен катану, свой длинный меч, он выставил ее перед собой, будто волшебный жезл заклинателя, и принялся чертить в воздухе неясные круги, ожидая наития.

Его собутыльник сидел на истертых циновках-татами в общем зале. Он тоже был самураем, в мятом сером кимоно, и держал в руке квадратную деревянную чашечку для сакэ. Он озирался по сторонам, ища цель для дрожащего клинка своего приятеля. В пьяном озарении его взгляд остановился на чашечке.

— Разруби вот это, — сказал он, поднимая ее.

— Чашку?

— Да, посмотрим, как ты справишься. Я подброшу ее, а ты рассеки надвое.

— В воздухе?

— Конечно! Если я ее поставлю, будет неинтересно. — Он ухмыльнулся, обнажив кривые коричневые зубы. — Погоди-ка, — сказал он и поднес чашечку к губам, чтобы осушить остатки. Аромат дерева усиливал вкус дешевого, молочно-белого рисового вина. — А-ах, хорошо.

Был лишь ранний час пополудни, но двое самураев, по-видимому, пили с самого утра. Во весь голос они вызывали друг друга показать свое искусство владения мечом.

— Ну что ж, — сказал сидевший самурай своему товарищу. — Готовься. — Он взвесил квадратную чашечку на ладони. — Ити, ни, сан, — сосчитал он и подбросил ее вверх. Чашечка закувыркалась в воздухе, разбрасывая серебристые капли сакэ, словно искры от вертушек, что прибивают к мостам во время летних фейерверков.

Стоявший самурай неуклюже взмахнул мечом, и деревянная чашечка, оставшись невредимой, упала на потертые татами, дважды подпрыгнула и замерла. Сидевший самурай оглушительно расхохотался.

— Что смешного?

— Ты.

— Ну, так давай, сам попробуй, — возмущенно бросил шатавшийся самурай. Он с преувеличенной осторожностью попытался вложить кончик катаны в ножны, и эта простая задача, одно из первых движений, которым обучают новичков, в его пьяном состоянии вдруг превратилась в настоящее испытание. Наконец ему удалось убрать клинок, и он плюхнулся обратно на циновки.

Его приятель услужливо подполз и поднял чашечку. Встав на ноги, он держался на них так же нетвердо, как и его товарищ. Взвесив чашечку в одной руке, он извлек из ножен свой меч.

— Смотри, — сказал он и подбросил чашечку.

Он наотмашь рубанул по ней одной рукой, но лишь задел краем, и чашечка полетела через всю комнату, словно воланчик, отбитый изукрашенной ракеткой в игре ойбанэ.

Чашечка приземлилась возле человека, который сидел в стороне и пил чай. Это был ронин, самурай без господина, одетый в дорожное кимоно и штаны-хакама. В отличие от двух других самураев, его голова не была обрита. Волосы были зачесаны назад и собраны в узел. Он увидел летящую в него чашечку и с небрежной ловкостью протянул свободную руку, поймав ее на лету. При этом другая его рука, подносившая к губам горячую пиалу с чаем, даже не дрогнула, не пролив ни капли.

— Эй, верни чашку! — проревел пьяница.

— Чтобы вы снова играли ею в ойбанэ? — Ронин поставил свою пиалу. В ойбанэ по традиции играли девочки на Новый год, так что пьяница счел это оскорблением.

— Я не играю ею в ойбанэ! — возмутился он. — Я пытаюсь ее разрубить. Это демонстрация мастерства!

Ронин внимательно осмотрел чашечку, поворачивая ее в руке. Затем сухо произнес:

— Успехов у вас пока немного.

— Как тебя зовут? — потребовал стоявший пьяница.

Ронин задумался над вопросом. В последний раз, когда его об этом спрашивали, он стоял в горах. Он поднял тогда голову, и его поразила красота ветра, шевелившего сосны на склоне. Он придумал себе имя в честь увиденной им красоты. То имя, решил он, ничем не хуже любого другого, что он мог бы создать сегодня.

— Меня зовут Мацуяма Кадзэ, — ответил он.

— Ветер на Сосновой Горе? — переспросил пьяница. — Что это за имя такое?

— А чем одно имя отличается от другого?

— Да какая разница, как тебя там, покажи-ка лучше, на что ты способен!

— Почему бы и нет? — отозвался Кадзэ. Единым плавным движением он поднялся, без малейшего промедления подбросил чашечку в воздух, выхватил меч из ножен и рассек падающую деревянную чашечку точно посредине. Скорость удара и острота клинка позволили Кадзэ разрубить ее надвое, пока та еще была в воздухе. Две половинки рассеченной чашечки для сакэ упали на татами в тот самый миг, когда Кадзэ уже возвращал катану в ножны.

— Клянусь Буддой, вот повезло! — воскликнул первый самурай.

— О да, — поддакнул второй, — удачный удар!

Ронин покачал головой.

— Это не удача. Я так и задумал.

— Удача, — настоял первый пьяница. — Ты не сможешь повторить.

Кадзэ пожал плечами.

— Раз вы так говорите. Но это была не удача.

— Да ладно. Давай-давай. Покажи еще раз, — сказал второй пьяница. Он потянулся и схватил другую чашечку.

— Эта глупая забава не стоит того, чтобы портить имущество хозяина чайной, — сказал Кадзэ.

Мысль о том, что нужно беречь имущество хозяина чайной, была пьяницам совершенно чужда.

— О чем ты городишь? Это всего лишь чашка трактирщика. А мы — самураи!

— Да, — сказал второй. — Нам все дозволено. И кроме того, — продолжил он, — твой удар — чистое везение.

Кадзэ улыбнулся и пожал плечами.

— Раз вы так говорите.

— Так ты все еще твердишь, что это не везение? — заспорил первый пьяница.

— Как решите, так и было.

— Я пьян, — сказал первый самурай, — но не смей говорить со мной свысока.

— Гомэн насай. Прошу прощения, — извинился Кадзэ.

— Слушай, ты не смог бы снова разрубить что-то на лету?

— Смог бы, если бы захотел.

Первый пьяница рассмеялся.

— Но ты не хочешь.

— Да, не особенно.

— Это потому, что не можешь, — сказал второй.

— Но я могу, — мягко возразил Кадзэ.

— Ладно, давай-ка еще раз, — сказал первый. — Мы выберем, что тебе разрубить, и посмотрим, как ты это сделаешь.

— И если я это сделаю, вы оставите меня в покое? — спросил Кадзэ.

— Конечно-конечно, — рассудительно заверил пьяный самурай.

— Хорошо, — сказал Кадзэ. — Что же вы выбираете?

Первый лукаво переглянулся с приятелем, а затем указал на жужжавшую в комнате муху.

— А ну-ка, разруби вот ее, — хохотнул он.

— Да, муху! Разруби муху! — подхватил смехом второй.

Кадзэ ничего не ответил, лишь несколько секунд молча смотрел на самураев. Затем он развернулся и пошел прочь. За его спиной грянул громкий хохот пьяниц.

Кадзэ вышел из чайной и взглянул на небо. Оно походило на лист грубой серой тутовой бумаги, исчерченный разводами туши. Рваные темные полосы очерчивали налитые дождем тучи — точь-в-точь как кисть, густо смоченная в черной туши, изобразила бы их на бумаге.

Кадзэ чуял густой запах дождя и ощущал гнетущую тяжесть надвигающейся грозы. Он подумал, не вернуться ли в чайную, чтобы переждать непогоду. Он знал, что силой воли заставит себя не замечать двоих пьяниц: просто опустит внутреннюю завесу, которая позволяла японцу не видеть того, что он видит, и не слышать того, что он слышит. Иногда умение притвориться, что не видишь и не слышишь, и позволяло японскому обществу существовать.

Но если пьяниц он мог не замечать, то от себя ему было не скрыться. Он досадовал на себя за то, что поддался желанию блеснуть своим мастерством, разрубив в воздухе чашечку для сакэ. Это была слабость, а слабость он ненавидел. В ушах прозвучал голос его учителя фехтования, его Сэнсэя: «Когда играешь с глупцами, ведешь себя как глупец. А когда ведешь себя как глупец, ты им и становишься».

Кадзэ не мог позволить себе привлекать внимание, ввязываясь в глупые забавы с парой пьяных шутов. По Японии скиталось пятьдесят тысяч ронинов, большинство из которых лишились места из-за великой междоусобной войны, оказавшись на проигравшей стороне. Некоторые подались в разбойники, другие уже оставили путь воина ради земледелия или торговли, а многие все еще искали службы у победоносных князей, поддержавших победивший клан Токугава. Немногих из них люди Токугавы по-прежнему разыскивали как врагов. Кадзэ был одним из них.

Кадзэ решил продолжить путь, а когда пойдет дождь — что ж, просто промокнет. Он остановился у чайной, глядя то в один, то в другой конец широкой грунтовой дороги, что звалась Токайдо. Эта пыльная полоса земли соединяла прошлое Японии с ее будущим. На одном конце токайдской дороги лежал Киото, древняя столица на протяжении почти восьмисот лет и обитель императора. На другом конце раскинулся Эдо, новая столица и оплот клана Токугава, новых правителей Японии. Кадзэ стоял — и впрямь, и иносказательно — между старым и новым, тоскуя по счастливому прошлому, но не страшась сурового будущего.

До междоусобной войны токайдская дорога была полна путников, которые в самых оживленных местах порой шли плечом к плечу. Во время войны поток людей резко иссяк. С победы Токугавы прошло почти три года, и в наступившем непрочном мире дорога снова начала оживать, хотя из-за разбойников путешествие все еще было опасным. Чаще всего на ней можно было встретить лишь отважных купцов, ронинов, проходимцев да разбойников. Порой одних было трудно отличить от других.

Кадзэ скитался по Японии почти три года в поисках похищенной девятилетней дочери своего покойного господина и его супруги. Недавно он наткнулся на след, который мог привести к девочке: лоскут ткани с моном, или родовым гербом, его господина — тремя цветками сливы. Этот лоскут ему отдала весьма необычная троица во главе с пожилой женщиной, вершившей официально дозволенную вендетту. Имея серьезные основания для обиды, можно было получить от властей дозволение на частную месть.

По-видимому, эта женщина такое дозволение получила. О своей цели она заявляла повязкой на голове с выведенным на ней иероглифом «месть», и во время их прошлой встречи в другой чайной Кадзэ нашел ее свирепой и непреклонной, не уступавшей любому самураю. В своей мести оба-сан, бабушку, сопровождали ее пятнадцатилетний внук и старый слуга, похожий на мешок с костями.

Бабушка сказала, что ищет купца, который путешествует по токайдской дороге, поэтому Кадзэ и вышел на великий тракт, ища это трио, чтобы разузнать, где они нашли лоскут с родовым гербом его господина.

Теперь, оказавшись на Токайдо, он понятия не имел, в какую сторону идти: в сторону Киото или в сторону Эдо, оплота его врагов? Он расспрашивал о троице в чайной, но хозяин ничего не знал. Владелец чайной заверил Кадзэ, что запомнил бы описанных путников, но лишь волею случая любая группа, идущая по Токайдо, могла остановиться именно в этой придорожной чайной.

Кадзэ поднял с земли палочку. Он вынул маленький нож ко-гатана, который хранил в специальном гнезде в ножнах, и быстро заострил один конец. Убрав ко-гатана, он подбросил палочку в воздух и проследил, как та, кувыркаясь, упала на грунтовую дорогу. Острие указывало в сторону Эдо.

Расправив плечи, Кадзэ вынул катану из-за пояса и закинул ее на плечо, как носят ружье. Он повернулся в сторону Эдо и зашагал по Токайдо широким шагом человека, привыкшего преодолевать большие расстояния пешком.

За деревней токайдская дорога превращалась в извилистую тропу, что вилась через леса, горы и поля. Обычно путь из Киото в Эдо занимал у человека две недели, хотя быстрый гонец мог преодолеть его за три-четыре дня, меняя лошадей, а порой и всадников, на одной из пятидесяти трех станций, расположенных вдоль дороги.

Кадзэ спустился с гор неподалеку от Эдо. Он провел в горах месяцы, методично обходя деревни в поисках девочки. Утомительные поиски не сломили его дух. Теперь, когда он наконец нашел лоскут ткани, который мог привести к ней, ему казалось, будто это был лишь первый день его поисков, а не конец третьего года.

Этот участок Токайдо пролегал по холмистой местности, и по обочинам дороги росли высокие деревья. Местами их ветви смыкались над головой, превращая дорогу в зеленый туннель. Кадзэ и раньше ходил по Токайдо и знал, что в летний зной лесной полог, порой укрывавший дорогу, был желанным спасением от солнца. В ветвях проглядывали клочки синевы, а дорогу испещряли золотые пятна солнечного света — отражения этих небесных осколков.

Сегодня, под грозным небом, зеленые туннели превратились в темные провалы, таящие в себе недоброе. Даже на открытых участках хмурый день делал дорогу неприветливой и унылой. Кадзэ не встретил ни души. Он предположил, что другие путники, напуганные непогодой, попрятались по норам, словно барсуки.

Кадзэ взглянул на клубящиеся тучи и увидел, как черные полосы неслись к земле. За его спиной уже хлынул дождь, и скоро он настигнет и его. Он решил, что лишь человек, гонимый великой нуждой, подобно ему самому, отважится путешествовать по Токайдо в такую погоду.

Я спас рыжую лису от змеи.

Лиса меня укусила.

Добро может обернуться злом.

— На помощь! Кто-нибудь, на помощь! Нас убивают!

Крик прерывался характерным лязгом сталкивающихся мечей. Отчаянный вопль и звуки боя донеслись с холма, что был впереди.

Заинтригованный, Кадзэ скользящим бегом, каким бегают в японских соломенных сандалиях, пересек небольшой каменный мост и взбежал на вершину холма. Там он остановился и посмотрел вниз, на развернувшуюся перед ним сцену.

Люди сошлись в отчаянной схватке, словно марионетки бунраку в самурайской драме. Но в бунраку все движения кукол согласованы. Каждой фигурой управляет главный кукловод в черном одеянии с одним или двумя помощниками, также одетыми в черное, которые следуют за ним, словно крылья ворона.

Наметанный глаз Кадзэ сразу определил, что здесь не было ни согласованности, ни плана боя — лишь грубая сила и численный перевес.

Восемь человек нападали на четверых. Эти четверо сбились в плотный узел вокруг ручной тележки. Один из них, пожилой мужчина, одетый как купец, стоял на самой тележке. Это он звал на помощь.

Хисигава видел, что положение отчаянное.

— На помощь! — снова закричал он. — Кто-нибудь, помогите!

Одной ногой он упирался в большой прочный сундук, привязанный к тележке, а в руках держал меч, которым неумело тыкал во все стороны. В этом году его уже грабили, и хотя тогда ему удалось уцелеть, он отчаянно не хотел, чтобы это повторилось. На кону в этот раз было слишком много денег. А еще он боялся, что если его убьют, он больше никогда не увидит свою жену, Ю-тян.

Трое его людей должны были остановить грабителей. Он нанял их как опытных ёдзимбо — телохранителей. Они бросились на его защиту, как только разбойники напали, но теперь он видел, как численное превосходство врага теснит их обратно к тележке. Ёдзимбо бились отчаянно. Это была смертельная схватка.

Один из телохранителей рухнул на землю — глубокий удар рассек ему плечо и вонзился в шею. С мучительным стоном он осел на колени, умирая.

Восемь разбойников ринулись вперед, прижимая оставшихся телохранителей к тележке. Вместо того чтобы взять их в клещи или обойти с фланга, бандиты просто обрушились на двоих защитников, словно гигантское цунами на морской берег. Телохранители пали под их натиском.

Хисигава взглянул на вершину холма и увидел одинокого самурая, что смотрел на бой сверху вниз. Человек был среднего роста, но казался мускулистым. Он носил один меч вместо двух, положенных самураю. И меч его был не засунут за пояс, а покоился на плече, пока рука лежала на рукояти. Сердце Хисигавы ухнуло вниз: он знал, что один-единственный самурай ничем не поможет против такой оравы.

С такого расстояния Кадзэ не мог разглядеть глаз купца, но было ясно, что человек на тележке его заметил. Прямо на глазах у Кадзэ тот воззвал к нему, и в голосе его звучали страх и отчаяние:

— Прошу! Прошу, помогите нам!

Вздохнув, Кадзэ снял с плеча катану и высвободил клинок из простых, покрытых черным лаком ножен.

Один из восьми нападавших был ранен и, казалось, умирал, но это не помешало остальным семерым рвануться вперед и зарубить последнего защитника.

— Прошу! — взмолился человек на тележке.

Кадзэ бросил ножны и побежал вниз по склону. Человек попроще издал бы боевой клич, но Кадзэ понимал, что внезапность в такой схватке стоила двух лишних клинков. Он не кричал, пока бежал к дерущимся — единственным звуком, что его сопровождал, был лишь шлепот сандалий по грязной дороге.

Нападавшие издали победный клич, когда пал последний защитник, иссеченный множеством клинков. Они хлынули вперед, окружая человека на тележке. Купец дико отмахивался от них мечом. Семеро разбойников могли бы с легкостью его прикончить, но, как ни странно, мешкали, словно не решаясь броситься на него и убить.

— Сдавайся! — кричали они купцу.

Это промедление позволило Кадзэ подоспеть. Сперва один, а затем и второй нападавший вскрикнули от боли и рухнули на землю. Изумленные разбойники обернулись в тот самый миг, когда третий получил удар с неожиданной стороны. Кадзэ сразил двоих со спины и теперь завершал свой выпад против третьего.

Соотношение сил все еще было четыре к одному, но по нелогичным законам боя четверо оставшихся бросились врассыпную. Они метнулись к обочине и скрылись в густом кустарнике и деревьях, обрамлявших дорогу.

Кадзэ остался на месте, тяжело дыша. Он не собирался преследовать беглецов. Он не видел нужды мстить за троих мертвых защитников и вступил в бой неохотно, уступив жалости к отчаянным крикам купца.

Внезапно с другой стороны раздался крик. Кадзэ тотчас развернулся и увидел одинокого самурая, несущегося к тележке.

— Это их главарь! — закричал Кадзэ человек на тележке. — Защити меня! Он хочет меня убить!

Кадзэ шагнул вперед, заслоняя собой кричащего купца. В то краткое мгновение, что прошло между тем, как Кадзэ занял позицию, и тем, как нападавший настиг его, он успел оценить предводителя разбойников.

Тот был одет лучше других. Лоб его был выбрит, а волосы гладко зачесаны назад. На молодом лице застыло выражение чистой ярости. Обеими руками он занес над головой меч для сёмэн — вертикального удара в голову.

Новый противник обрушил свой меч вниз, и Кадзэ вскинул клинок, чтобы парировать удар. Мечи, оба прекрасно отполированные и мерцавшие серебром в мутном свете, сошлись с оглушительным звоном, и Кадзэ отбросило на шаг назад — такова была сила инерции бегущего человека и мощь его удара сверху.

Главарь разбойников тут же переключил внимание на человека на тележке. Он, казалось, потерял к Кадзэ всякий интерес, стремясь добраться до купца, который теперь съежился от ярости и ненависти, исходивших от нападавшего.

— Нет! — крикнул Кадзэ, давая понять, что к купцу тот пройдет лишь через его труп. Разбойник снова обратил свой взор на Кадзэ.

— Дай мне прикончить эту мразь, и можешь уходить, — сказал он.

— Нет, — на этот раз тихо ответил Кадзэ. Он держал меч в стойке, нацелив острие противнику в глаза.

Разбойник снова занес клинок над головой для второго удара. Кадзэ собрался, чтобы ответить: прочно встал на ноги и согнул колени, опуская корпус ниже к земле, сливаясь с ней, чтобы выдержать яростную атаку.

Второй удар был парирован клинком Кадзэ, но на этот раз, вместо того чтобы принять на себя всю силу удара, Кадзэ ловко повернул свой клинок, чтобы отвести атаку противника. Это заставило бы клинок разбойника уйти вниз, и ему потребовалось бы больше времени, чтобы снова занести его для третьего удара, что дало бы Кадзэ возможность подготовить собственную атаку.

Поняв замысел Кадзэ, разбойник отскочил на шаг назад, сам уперся ногами в землю и опустил центр тяжести, готовый встретить выпад. Но Кадзэ не атаковал. Он стоял и молча наблюдал за противником, отмечая каждую особенность его стойки и владения мечом, ища преимущество. Разбойник бросил быстрый взгляд на человека на тележке, и его лицо снова исказила ярость.

Он посмотрел на Кадзэ.

— С тобой мне делить нечего, — выплюнул тот. — Убирайся отсюда, и я оставлю тебя в живых. Мне нужен только он. — Он указал подбородком на купца.

— О, всемилостивый Будда, — простонал купец, — спаси меня, прошу!

Кадзэ не понял, к кому была обращена последняя мольба — к Будде или к нему самому.

— Он убьет меня. Прошу, не дай ему зарезать меня! Ты же видишь, я не владею мечом. — На этот раз купец явно обращался к Кадзэ.

— Верно! — крикнул разбойник. — Я выпущу тебе кишки и развешу их на дереве, пока ты еще будешь жив и привязан к ним.

Купец снова застонал.

— Можешь забрать женщину, — сказал он, — только оставь мне жизнь.

— Теперь дело не в этом, — ответил самурай. — Теперь я не успокоюсь, пока ты жив.

— Прошу, не бросай меня, — взмолился купец, глядя на Кадзэ. — Я дам тебе все, что угодно! Все, что угодно! Только не дай ему убить меня.

— Уходи, — сказал самурай, обращаясь к Кадзэ. В голосе его прозвучало презрение, словно Кадзэ, защищавший купца, вызывал у него омерзение.

— Прости. Что-то не хочется, — холодно ответил Кадзэ.

В тот же миг разбойник атаковал. Это был умелый фехтовальщик, и Кадзэ не видел в его атаке явных слабых мест. Он привел в движение свой клинок, чтобы парировать удар.

Кадзэ поймал клинок противника и отвел его в сторону. Затем сам перешел в наступление. Он рубанул по голове, но разбойник сумел парировать удар. Не мешкая, Кадзэ нанес второй и третий удары. Хоть юношу и оттеснило назад, он отразил оба выпада прежде, чем клинок Кадзэ смог пробить его защиту.

Кадзэ был впечатлен. Юноша оказался превосходным бойцом, с отточенной техникой, силой и ловкостью молодости. Они разошлись, и Кадзэ ринулся в новую атаку, с криком бросившись на юношу.

Кадзэ со всей силы обрушил свой клинок сверху вниз. Юноша вскинул свой меч, чтобы парировать удар, — точно так же, как в самом начале поединка поступил Кадзэ.

Когда клинки сошлись, Кадзэ ощутил силу удара запястьями, плечами — всем телом. Но в дрожи от этого яростного столкновения стали было что-то непривычное и неверное. Кадзэ услышал хрупкий металлический треск и почувствовал нечто странное, чего не испытывал никогда прежде. Он тотчас понял: случилось не просто дурное, а непоправимое. Произошло немыслимое.

К его полному изумлению, меч Кадзэ разломился надвое. Конец клинка отлетел в сторону и, вращаясь в воздухе, вонзился в грязь в нескольких шагах от сражавшихся. Разбойник издал победный клич и рубанул Кадзэ по плечу и шее.

Кадзэ поймал удар в развилку между цубой, гардой меча, и обломком собственного клинка. Приняв на себя всю тяжесть удара, Кадзэ убрал одну руку с рукояти, рванулся вперед, схватил рукоять вакидзаси, короткого меча, что был засунут за пояс противника, и выхватил его из ножен. Одним слитным, единым движением он вонзил его обратно в живот врага.

Тот издал удивленный хрип, тут же сменившийся стоном боли. Он отдернул свой меч, чтобы нанести еще один удар. Но Кадзэ рванул короткий меч на себя, вспарывая мышцы на животе противника. Мужчина застонал и осел на землю. Он взглянул на Кадзэ, и выражение его лица сменилось: боль уступила место гневу, а затем — скорби. С тихим свистом выпустив воздух, он рухнул на землю и замертво раскинулся на спине.

Кадзэ стоял, сжимая в одной руке вражеский меч, а в другой — обломок своего собственного. Он тяжело дышал, оглушенный произошедшим.

— Великолепно! — услышал Кадзэ крик купца. — Блестяще, просто блестяще!

Кадзэ взглянул на него. Тот по-прежнему стоял на тележке, уперев ногу в привязанный к ней сундук. На нем было коричневое кимоно с узором из белых пионов. На вид ему было лет сорок пять, с сединой на висках. Кожа его была дубленой и коричневой — вероятно, от долгих дней, проведенных в торговых странствиях. У него был большой мясистый нос, что было несколько необычно для японца. Ткань его кимоно была отменного качества.

Купец спрыгнул с тележки и подошел к телу последнего противника Кадзэ. Он плюнул на труп, а затем задрал кимоно, отодвинул набедренную повязку и помочился на лицо мертвеца в знак крайнего презрения.

Этот поступок оскорбил Кадзэ, но купец уже начал, и Кадзэ не видел смысла возражать. Вместо этого, когда тот закончил, Кадзэ подошел к месту, где его противник выронил свой меч, и поднял его, чтобы осмотреть.

Почти во всех отношениях это была обычная японская катана. Меч не казался чем-то выдающимся. Не было никаких видимых причин, почему этот клинок мог сломать меч Кадзэ.

Кадзэ посмотрел на обломок собственного меча и недоверчиво покачал головой. Этот меч был его верным спутником долгие годы, прошел с ним через бесчисленные битвы — и в короткой, жестокой междоусобной войне, и в годы скитаний по Японии. То, что он сломался, было немыслимо. И все же остаток клинка в руке Кадзэ доказывал, что это случилось.

— Какое счастье, что вы так проворны. — Купец подошел к Кадзэ, закончив свои дела с трупом. — Схватить собственный вакидзаси врага и убить его! Невероятно. Никогда ничего подобного не видел!

Кадзэ вскинул бровь, но ничего не ответил.

— Прошу прощения, — сказал купец, кланяясь. — Я Хисигава Сатоясу, купец.

Кадзэ отметил, что купец называет себя на самурайский манер, используя двойное имя, но промолчал. Вместо этого он указал на трупы, усеявшие землю вокруг тележки.

— А это кто такие?

— Трое из них были моими ёдзимбо, — сказал купец. — Остальные — люди из его шайки. — Купец мотнул подбородком в сторону последнего противника Кадзэ.

— А он кто? — спросил Кадзэ.

— Это Исибаси, главарь разбойников, что напали на меня. Один из самых мерзких людей, каких только можно встретить.

— И из-за чего была эта драка?

— Грабеж, конечно.

— Вы обменялись словами. Это больше, чем просто грабеж.

— Что ж, да. И это тоже. Дело было еще и в женщине.

— В какой женщине?

— В моей жене, Ю-тян, — просто ответил купец.

— Что? — переспросил Кадзэ.

— Моя жена. Этот человек хотел заполучить мою жену, и ничто не могло его остановить. Он был одержим ею. Он решил, что лучший способ получить ее — убить меня.

Кадзэ снова оглядел купца, отметив складки жира на его животе и кривые ноги.

— Я знаю, о чем вы думаете, — сказал купец. — Как у такого, как я, может быть жена, достойная желаний? Но моя жена намного моложе меня. Настоящая красавица. У меня дела в Камакуре, Киото и Эдо. В Камакуре я создал для нее особый мир. Я зову его Нефритовый Дворец. В нем я сотворил отдельную вселенную, посвященную удобству и удовольствию моей жены. Прежде чем я узнал, что он разбойник, я совершил ошибку, позволив Исибаси встретиться с моей женой, и он стал одержим ее красотой. Он даже пытался купить ее у меня! Но я, конечно, отказался с ней расстаться. Она моя, и только моя! — Последние слова купец произнес свирепо. Его трясло от эмоций.

Прошло несколько секунд, прежде чем он смог взять себя в руки и продолжить.

— Он ждал своего часа, он и вся его шайка. Он намеревался убить меня, а затем забрать мою жену себе. Но благодаря вам, мертв теперь Исибаси, а вместе с ним и добрая половина его банды. Вы были великолепны!

Кадзэ ничего не ответил.

Он взял меч своего противника и отошел к дереву на обочине. Выбрав подходящую ветку, он дважды рубанул по ней, отсекая кусок длиной примерно в ладонь.

— Что вы делаете? — спросил купец, крайне озадаченный.

Кадзэ не ответил. Он поднялся на вершину холма и подобрал свои ножны. Вынув ко-гатана из гнезда, он начал вырезать на ходу, возвращаясь к купцу.

Купец ждал его возвращения. Его тяжелые веки выражали любопытство. Кадзэ продолжал вырезать, его рука двигалась уверенно и привычно.

— Что вы делаете? — снова спросил купец.

— Упокаиваю души.

Купец открыл рот, чтобы сказать что-то еще, но не смог придумать другого вопроса после столь загадочного ответа. Вместо этого он наблюдал, как Кадзэ превращает кусок ветки в женскую фигурку, ловкими и быстрыми движениями острого ножа по мягкому дереву создавая плечи, шею и голову.

Когда из ветки проступил образ, купец воскликнул:

— Да это же Каннон!

Кадзэ кивнул и продолжил работу. Под его умелыми руками рождался образ Богини Милосердия. Оглядевшись, он понял, что не сможет похоронить всех убитых. Он взял статуэтку богини и поместил ее в развилку дерева, откуда срезал ветку, установив так, чтобы она могла взирать на поле боя и усеявшие его тела.

— У вас есть вода? — спросил Кадзэ, внезапно ощутив жажду.

— Да, — ответил купец и поспешил к тележке за бурдюком с водой. Кадзэ взглянул на небо и подумал, что скоро сможет напиться, просто открыв рот и запрокинув голову, но с благодарностью принял бурдюк от купца и сделал долгий глоток.

Вернув бурдюк, Кадзэ снова осмотрел меч убитого разбойника. Его гарда была из железа, с узором в виде цветущей вишни. Край гарды очерчивала ветвь, отделанная золотом. Каждый отдельный цветок был крошечным мазком серебра, отчего казалось, будто лепестки ловят последние лучи заходящего солнца, слетая на землю. Для Кадзэ, как и для большинства самураев, жизнь символизировал опадающий цвет вишни — хрупкий и мимолетный.

Клинок меча убитого был примерно такой же длины, что и сломанный. Катаны были длинными мечами, но их не ковали по единому образцу. Часто длину подгоняли под рост воина. Кадзэ осторожно вложил меч убитого в свои простые, покрытые черным лаком ножны. Входил он не идеально, но на время годился — пока Кадзэ не придумает, как обзавестись новым клинком.

Он засунул ножны за пояс и зашагал по дороге.

— Куда вы идете? — встревоженно спросил купец.

— Как видите, я иду по токайдской дороге. Я продолжаю свой путь.

— Стойте! Вы не можете уйти и бросить меня! — воскликнул купец.

— Почему же? — ответил Кадзэ.

— Я хочу, чтобы вы стали моим телохранителем, моим ёдзимбо.

Путь сводит со странными людьми.

Стоя под деревом в дождь,

Сближаешься поневоле.

— Вы хотите, чтобы я стал вашим телохранителем? — недоверчиво спросил Кадзэ.

Купец обвел рукой вокруг.

— Вы же видите, мои люди мертвы, а мне все еще нужна защита.

— Зачем? — спросил Кадзэ.

— Потому что у этой падали еще остались люди, — сказал купец, указывая на мертвого главаря разбойников. — Они соберут других и снова погонятся за мной. Их одержимость моей Ю-тян не знает границ.

Кадзэ несколько мгновений настороженно разглядывал купца. Затем сказал:

— Вы говорили, что разбойник преследовал вас, потому что хотел вашу женщину. Теперь он мертв. Верно, обакэ, призрак, еще может желать женщину, но он не может собрать своих людей и продолжать нападать на вас. Они не могут все желать вашу жену так же, как Исибаси.

Хисигава без малейшего колебания продолжал настаивать:

— Я просто знаю его шайку и то, как они мыслят. Они никогда не оставят меня в живых. Конечно, у них не будет той же страсти к моей женщине, что была у Исибаси, но у них проснется жажда отомстить за его смерть.

— В таком случае, это я должен беспокоиться, ведь это я его убил, — сказал Кадзэ.

— Но его люди этого не узнают, — возразил купец. — Они подумают, что его убил я. И они соберут силы, наймут новых головорезов и придут за мной.

Кадзэ посмотрел на купца. Тот уставился на него в ответ своими лягушачьими глазами. Не желая продолжать спор, Кадзэ развернулся на каблуках и снова зашагал по токайдской дороге.

— Стойте! — крикнул купец.

Кадзэ продолжал идти.

— Пожалуйста, постойте! Я скажу вам правду! — прокричал он. В его голосе звучали страх и отчаяние.

Кадзэ остановился и обернулся, но не стал подходить ближе. Купец подбежал к нему с отчаянием на лице.

— И в чем же правда? — спросил Кадзэ.

Купец вздохнул и произнес, скорее для себя, чем для Кадзэ:

— Полагаю, у меня нет выбора, кроме как рассказать вам.

Кадзэ пожал плечами.

— Мне все равно. Можете говорить правду, можете нет. Но если не скажете правду, я уйду. Если скажете, я все равно могу не остаться, но было бы неплохо узнать причину всей этой резни, которую я только что устроил.

Купец снова вздохнул, словно говорить правду было для него тяжким трудом.

— Это правда, что Исибаси хотел мою жену. Это была одержимость, такая похоть, что зарождается в чреслах, отравляет кровь, а затем сводит с ума. Но в этой истории есть нечто большее. — Он указал на тележку и привязанный к ней сундук. — На этой тележке — золото. У меня дела в Киото, Эдо и Камакуре. Мне приходится переводить средства между всеми этими предприятиями. Эдо так быстро растет после победы Токугавы, что для поддержания этого роста требуется постоянный приток золота. Я перевозил деньги из Киото в Эдо, и именно поэтому на меня напали. Личная вражда Исибаси была направлена на меня из-за его похоти к моей женщине, но его шайка напала из-за жадности. И хотя похоть умерла вместе с главарем, жадность все еще жива в сердцах его людей. Я уверен, они вернутся, а без вас я буду здесь беспомощен. Вы должны довести меня до следующей заставы.

— Зачем?

— Потому что я вам заплачу.

Кадзэ брезгливо поджал губы от разговоров о плате. Купцы любили такие речи, но истинному самураю было не по нутру заниматься подобными вещами.

Когда он был не ронином, а самураем при замке, деньгами ведала его жена. Она снаряжала его в доспехи и следила, чтобы у него были подобающие кони и вассалы для похода на войну. Она и казначей распоряжались всеми средствами замка, которым правил Кадзэ. Он знал общий доход своих земель в коку — количестве риса, которого хватало, чтобы прокормить человека в течение года, — но не имел ни малейшего понятия о своих личных финансах. Истинный самурай считал ниже своего достоинства беспокоиться о деньгах.

И все же за последние два года его жизнь во многом изменилась, и он познал цену деньгам. Без денег его поиски девочки застопорятся. Кроме того, без денег он не сможет заменить меч в своих ножнах на новый. Как бы он ни старался успокоить и уравновесить свой дух, его все еще глубоко тревожило то, что его меч сломался, и то, что теперь он носил катану мертвеца.

Катана — душа самурая. Ее окутывали и мифы, и тайны. Одним из главных символов синтоизма был меч. Самурай, использующий меч, снятый с мертвеца, — это казалось осквернением, нарушением всех понятий об очищении и духовности. Кадзэ было не по себе от мысли, что придется пользоваться таким клинком.

Словно прочитав его мысли, купец сказал:

— Я дам вам достаточно, чтобы вы могли купить другой меч. Прекрасный меч взамен сломанного. В Камакуре живут лучшие оружейники Японии. Мы отправимся в мой дом туда, вместо того чтобы продолжать путь в Эдо. Вы сможете выбрать себе любой меч в Камакуре, а я за него заплачу!

Кадзэ размышлял, стоит ли брать деньги за свои услуги, но потом понял, что большую часть своей жизни воина он получал за свою службу ту или иную плату. Часто платой был рис, земля или почести, но это все равно была плата.

— До следующей заставы? — уточнил Кадзэ.

— Да, только до следующей заставы. Там я смогу нанять еще людей, чтобы благополучно завершить путешествие. Вернувшись домой в Камакуру, я отправлю деньги в Эдо под усиленной охраной. Вы можете сопроводить меня до Камакуры, и я заплачу вам, когда буду в безопасности дома.

— Вы беритесь за ручки тележки и тяните, а я буду толкать, — сказал Кадзэ.

Улыбаясь, купец убрал свой клинок и встал между ручками тележки, потянув ее по токайдской дороге. Кадзэ толкал сзади. Тележка была на удивление тяжелой. Кадзэ подумал, что в сундуке, должно быть, немало золота.

Толкая тележку, Кадзэ понял, что за ними следят. Разбойники, которых он прогнал, либо набрались храбрости от собственной жадности, либо сообразили, что им противостоят всего двое. Они перебегали от дерева к дереву, прячась в зарослях у обочины.

— Далеко до следующей заставы? — спросил Кадзэ.

— К завтрашнему дню должны быть там, — ответил купец.

День, ночь и еще часть дня. Времени более чем достаточно, чтобы разбойники перегруппировались и спланировали новое нападение.

Кадзэ толкнул тележку чуть сильнее. Она рванулась вперед и ударила купца в спину. Тот оглянулся.

— Осторожнее, — сказал он. — Не толкайте так рьяно.

— За нами идут разбойники, — ответил Кадзэ. — Если мы ускорим шаг, им придется либо выйти на открытое место и следовать за нами по дороге, где мы сможем за ними наблюдать, либо остаться в лесу и начать отставать. В любом случае, это нам на руку.

— Вы их видели? — спросил купец, озираясь.

— Перестаньте оглядываться, — сказал Кадзэ. — Они пытаются следовать за нами по лесу так, чтобы мы их не заметили. Если вы дадите им понять, что мы их видим, они начнут хитрить. Нам не нужно, чтобы они хитрили. Это мы должны быть умнее.

Кадзэ продолжал толкать тележку, а купец тянул ее за бамбуковые ручки. Кадзэ видел, что длительное напряжение купцу не по силам и что в таком быстром темпе они долго не протянут. Он опустил голову, толкая тележку, но не от усталости, а чтобы искоса поглядывать себе под руку на следовавших за ними разбойников. Он мельком замечал их сквозь кусты и деревья у обочины. Пришлось взглянуть несколько раз, прежде чем он убедился, что их преследуют всего двое. Он посмотрел на другую сторону дороги, пытаясь разглядеть двух других, но те либо прятались намного лучше, либо их там не было.

— Как, вы сказали, далеко до заставы? — спросил Кадзэ.

— Полтора дня пути, — ответил купец, задыхаясь.

Застава была пропускным пунктом на токайдской дороге, способом контролировать и отслеживать передвижение людей. Там будут стражники и толпы народа — там купец окажется в безопасности. Кадзэ размышлял, почему за ними идут лишь двое, и спросил купца:

— Вы не знаете, дорога впереди делает петлю или изгибается?

— Она довольно прямая на большом отрезке пути, — ответил купец, дыша еще тяжелее. Затем добавил: — Не думаю, что выдержу такой темп.

— Нам придется свернуть с токайдской дороги на одну из боковых троп, — сказал Кадзэ.

— О чем вы говорите? — спросил купец. — Тащить эту тележку станет еще труднее, если мы сойдем с главного тракта на какую-то проселочную дорогу.

— У нас нет выбора.

— Почему вы так говорите? — спросил купец, оглядываясь на Кадзэ и замедляя шаг.

— Потому что за нами идут только двое разбойников.

Купец выглядел озадаченным.

— И что это значит?

— Это значит, что если бы дорога впереди делала петлю или изгибалась, остальные двое могли бы пойти напрямик, чтобы отрезать нам путь и устроить засаду.

— Но дорога прямая.

— Да. Это значит, что двое других, вероятно, отправились за подмогой. Впереди у нас полтора дня пути. С этой тележкой мы не можем двигаться очень быстро. Если мы останемся на тракте, у них будет уйма времени, чтобы привести еще людей и напасть. А эти двое просто следят за нами, чтобы остальные знали, где мы.

— Но какая нам польза сворачивать с Токайдо на какую-то боковую дорогу?

— Все просто. Им придется оставить хотя бы одного человека на развилке, чтобы направить остальных.

— Но второй все равно будет идти за нами.

— Тогда мы свернем еще раз, и если он не остановится, чтобы указать им наш второй поворот, я смогу о нем позаботиться. В любом случае, разбойникам будет труднее нас найти, если мы пойдем боковыми тропами, а не по главному тракту.

— Но на какую боковую дорогу нам сворачивать?

— На первую, что будет идти в общем направлении к заставе. Рано или поздно мы вернемся на главный тракт.

— Но на главном тракте мы можем встретить других людей.

— И много сегодня путников на Токайдо? А если и встретите, думаете, они вам помогут? — спросил Кадзэ. — Думаете, другой купец рискнет ради вас жизнью? Или, может, вы считаете, что шайка других ронинов будет менее опасна, чем преследующие вас разбойники, особенно когда они узнают, что в этом сундуке золото?

Купец молчал, очевидно, обдумывая свое положение.

— А что, если вы ошибаетесь насчет того, куда пошли двое других? — наконец спросил он.

— А что, если я прав? — ответил Кадзэ.

Через несколько секунд купец сказал:

— Хорошо. По крайней мере, если мы свернем на боковую тропу, может, сможем сбавить этот убийственный темп.

— Нет, — сказал Кадзэ, — нам не следует сбавлять ход. По крайней мере, пока. Если двое преследователей разделятся, как я и предполагаю, я хочу, чтобы наш оставшийся соглядатай отстал еще больше. Мне нужно немного времени.

Когда Кадзэ и купец свернули с токайдской дороги, двое преследовавших их разбойников коротко поспорили. Тот, кто победил в споре, остался у дороги ждать своих, чтобы указать им путь. Тот, кто проиграл, продолжил преследовать тележку.

Пока разбойник шел, крупные, тяжелые капли дождя зашлепали по пыльной тропе. Через несколько минут дождь хлынул сплошной стеной. Разбойник плотнее запахнул кимоно. Но дождь значительно облегчил ему преследование.

Он отчетливо видел свежие колеи от колес тележки. Он замедлил шаг и потрогал большой шрам на щеке, обдумывая ситуацию. Он усмехнулся про себя: теперь можно было следовать за ними не торопясь. С таким явным следом им никуда не деться.

Разбойник прошел уже изрядно, когда колеи от тележки вдруг свернули с тропы. Озадаченный, он последовал за ними. Он смотрел себе под ноги, стараясь не потерять след на размокшей земле. Это было не так просто, как на дороге, но почва стала достаточно мягкой, чтобы он мог без труда продолжать преследование.

Колеи вели прочь от тропы, в лес. Вскоре он вышел на место, где прямо посреди следов от тележки росло большое дерево. Колея от одного колеса отчетливо огибала ствол справа, а другая — слева. Разбойник на мгновение остолбенел, пытаясь понять, как тележка могла пройти сквозь могучий ствол.

Пока он размышлял над этой загадкой, над его головой раздался шорох. Моргая от хлеставшего дождя, он поднял голову и увидел несущиеся на него сверху подошвы двух соломенных сандалий. Прежде чем он успел опомниться от удивления, ноги ударили его в грудь. Руки разбойника взлетели в воздух, и он рухнул навзничь в вязкую грязь с громким чавканьем.

Из него вышибло дух. Задыхаясь, он поднял глаза и увидел склонившегося над ним ронина, который убил его товарищей. Ронин держал в руках свежесрубленную палку — вероятно, от молодого деревца у обочины. Животный страх охватил разбойника.

— Коннитива. Добрый день, — любезно произнес ронин.

Разбойник потянулся было к мечу, чтобы выхватить его из ножен. Ронин своей палкой нанес лежащему на спине разбойнику резкий удар по запястью, вызвав парализующую боль. Разбойник взвизгнул и отдернул руку от рукояти.

Затем он попытался сесть, но палка снова вошла в игру. Конец палки стукнул разбойника в грудь, впечатывая его обратно в грязь.

— Что? — наконец смог выговорить тот.

— Не очень вежливое приветствие, — задумчиво произнес ронин, — но, полагаю, сойдет. Итак, я вижу, ты идешь за нами.

— Нет, господин самурай, я…

Конец палки резко ударил разбойника в основание шеи, вызвав еще один визг.

— Пожалуйста, не оскорбляй меня, — сказал ронин. — Очевидно, что ты идешь за нами, так же как очевидно, что твой товарищ ждет на токайдской дороге, чтобы сообщить вашей шайке, на какую тропу мы свернули.

Услышав слова ронина, разбойник вызывающе рыкнул и отшвырнул палку от своей груди. Ронин просто провернул палку на сто восемьдесят градусов и другим концом обрушил ее на шею разбойника, придавив ему горло и впечатав в грязь, пока дождевые капли хлестали по лицу. Слегка налегая на палку, чтобы удержать человека на месте, ронин протянул руку, вытащил меч разбойника и швырнул его в кусты.

— Итак, — дружелюбно сказал Кадзэ, — у нас очень интересная ситуация. Нечасто мы так ясно держим собственную жизнь в руках, как ты в этот миг. У меня нет особого желания тебя убивать, хотя твоя темная жизнь, подозреваю, давно заслужила смерти. Но, с другой стороны, я не хочу, чтобы ты шел за нами. Поэтому вот что я предлагаю. Ты скажешь своим дружкам, что, когда я спрыгнул на тебя, ты был ранен гораздо серьезнее, чем на самом деле. Скажешь им, что не мог идти и потому не смог нас преследовать. Можешь указать им дорогу в том направлении, куда мы действительно пошли, так что я не прошу тебя им лгать. Но я советую тебе не идти за нами, потому что если ты это сделаешь, я тебя убью. Ты меня понял?

Разбойник прорычал проклятие, и Кадзэ надавил на палку, заставив его захлебнуться на полуслове. Тот вцепился в палку, пытаясь ослабить хватку. От боли у него на глазах выступили слезы. Кадзэ ослабил нажим и, склонившись ниже к разбойнику, вгляделся в его иссеченное шрамами лицо.

— Дерзость — это хорошо, но сейчас она неуместна. Я обошелся с тобой весьма снисходительно, если учесть обстоятельства. А теперь докажи, что у тебя есть хоть немного ума, и просто ответь на мой вопрос. Выбор прост. Пойдешь за нами — умрешь. Останешься здесь — будешь жить. Итак, ты понял?

— Хай. Да, — прохрипел разбойник, все еще ощущая давление палки на шее.

— Хорошо. А теперь запомни: твоя жизнь в твоих руках. Если не хочешь, чтобы она сегодня оборвалась, мы с тобой видимся в последний раз.

Кадзэ отбросил палку и вернулся на тропу.

Горькие воспоминания грызут душу.

Сколько же слез

Смоют боль?

— Вы убили его? — спросил купец.

— Нет.

— Почему? — Хисигава выглядел раздосадованным.

— Потому что мне не нужна была его смерть, — ответил Кадзэ. — Если она нужна вам, убейте его сами. Уверен, он все еще там, где я его оставил. Я зашвырнул его меч в кусты. Возможно, если поспешите, доберетесь до него прежде, чем он найдет клинок.

Хисигава привык, что за деньги он покупает и уважение, и услуги ронинов. Он привык и к некоторой грубости от своих знатных покупателей, но из-за своего богатства не терпел ее от ронинов, хотя формально любой самурай, включая ронина, стоял неизмеримо выше купеческого сословия. Ниже купцов в общественной иерархии стояли лишь те, кто имел дело с мертвецами и тушами животных.

Хисигава не стал бы успешным купцом, если бы не изучал людей и их натуру. Это помогало ему в торговле — видеть слабости человека. В этом ронине он видел человека обычного роста, но необычайной воли и мастерства владения мечом. То, как он расправился с разбойниками, говорило само за себя. Теперь он помогал ему скрыться от них, а также помогал довезти золото до его Ю-тян. Этот ронин был ему нужен. По крайней мере, сейчас. Хисигава быстро поклонился и сказал:

— Сумимасэн. Простите. Я просто хотел убедиться, что этот разбойник нас больше не потревожит.

— Если потревожит, я его убью, — сказал Кадзэ. — Где-то впереди нам придется сойти с тропы и двинуться напрямик.

— Зачем?

— Потому что по этим тропам за нами слишком легко следовать. Если мы будем постоянно заметать следы тележки, то вообще не сдвинемся с места. Как только я скрою место, где мы сошли с тропы, мы сможем пройти какое-то расстояние.

— Куда? — спросил купец. — Нам нужно к заставе.

— Мы доберемся до заставы, — сказал Кадзэ. — Мы пойдем напрямик, пока не увидим другую тропу, ведущую в сторону заставы. Тогда свернем на нее. Разбойникам потребуется немало времени, чтобы выяснить, на какой мы тропе.

— Но так мы можем добираться до заставы целыми днями! — возразил купец.

— Да. Но если разбойники нас поймают, мы не доберемся до нее вовсе.

Купец увидел логику в словах Кадзэ и сказал:

— Хорошо. Предлагаю пройти по этой тропе еще немного, прежде чем сворачивать. Так, даже если разбойники догадаются о нашем замысле, им все равно будет труднее выйти на наш след.

— Отлично, — сказал Кадзэ и указал на тележку. — Вы тяните, я буду толкать, и мы будем останавливаться каждые пятьдесят шагов, чтобы я мог вернуться и замести следы.

Купец взглянул на небеса.

— Дождь теперь льет куда сильнее.

— Да, — сказал Кадзэ, — но дождь не остановит тех, кто ищет золото.

В подходящем на вид месте они с Хисигавой столкнули тележку с тропы и принялись пробираться через лес. В некоторых местах им приходилось делать большие крюки, чтобы обойти густые заросли, в которых тяжелая тележка застряла бы намертво. Это была тяжелая, изнурительная работа, и в какой-то момент купец едва не рухнул от усталости.

— Мы можем оставить тележку здесь и понадеяться, что разбойники ее не найдут, — сказал Кадзэ измученному Хисигаве.

— Оставить золото? Никогда! Это золото принадлежит и мне, и Ю-тян. Я его никогда не оставлю. — Купец был непреклонен, но одна мысль о том, что он может лишиться целого состояния, казалось, придала огня его мышцам, и он с новой силой вцепился в ручки тележки. Кадзэ настоял на коротком отдыхе. Оба молча сидели на тележке, промокшие до нитки и слишком уставшие, чтобы говорить.

Наконец Кадзэ поднялся и молча занял свое место позади тележки. Так же без слов измученный Хисигава встал между толстыми бамбуковыми оглоблями и начал тянуть, пока Кадзэ толкал.

Лишь к концу дня они наткнулись на другую тропу. Она, казалось, вела в сторону гор, а не к заставе, но Кадзэ знал, что выбора у них нет. Вдвоем они больше не могли тащить тележку через лес.

К тому времени, как они остановились на ночлег, дождь лил сплошными копьями, словно усеивая поле битвы. Кадзэ нашел у тропы гребень и поставил тележку так, чтобы она оседлала его. Это давало преимущество: вода стекала по обе стороны от гребня, оставляя под тележкой относительно сухое место. Он позаботился о том, чтобы не ставить тележку с севера на юг. Покойников клали головой в направлении крысы, то есть на север, и он не хотел спать в таком положении. Оба забрались под тележку. Они были измучены, насквозь промокли и замерзли.

— Это невыносимо! — сказал Хисигава, плотнее кутаясь в кимоно. Сквозь щели в дне тележки капала вода, попадая ему прямо на нос. Он дернул головой и ударился о внутреннюю сторону колеса. — Проклятье! — болезненно воскликнул он. — Я вылезу отсюда и найду какой-нибудь храм или крестьянскую хижину, где можно укрыться.

— Дозо. Прошу вас, — сказал Кадзэ. — Найдите поблизости какое-нибудь строение и спрячьтесь там, как зверь в теплой норе. Вскоре придут охотники и вынюхают вас. Неужели вы думаете, что разбойники не обыщут в первую очередь все ближайшие постройки? Вам будет тепло и сухо, пока они вас не схватят. А когда схватят, просто не говорите им, где я, как бы они вас ни пытали.

Кадзэ отвернулся от купца и закрыл глаза. Несколько секунд он слушал ворчание Хисигавы, чтобы убедиться, что тот не покидает их скудное укрытие.

— Вы говорили, что тот разбойник, которого я убил, преследовал вас из-за вашей жены, — сказал Кадзэ, не открывая глаз.

— Верно, — ответил Хисигава.

— Почему?

Хисигава улыбнулся и закрыл глаза, погрузившись в грезы.

— Она — самое прекрасное создание, какое только можно вообразить. Кожа ее изысканна, бела, как камелия, и шелковиста, как кожица молодой хурмы. Губы ее темные и алые, как у самой сочной сливы. Затылок у нее длинный, лебединый. — Хисигава открыл глаза и посмотрел на дождь. — Даже руки Ю-тян — самое совершенное творение, какое вы только видели! — воскликнул он. — Изящные, маленькие и невероятно грациозные в каждом движении.

Кадзэ повернулся и посмотрел на купца. У того было длинное лошадиное лицо и мешковатые глаза. Он едва ли походил на влюбленного юношу, но было очевидно, что он околдован своей женой.

Волосы Хисигавы были выбриты на манер самураев, и когда-то его семья, несомненно, принадлежала к их числу, оттого он и носил двойное имя. Простолюдинам, включая купцов, полагалось иметь лишь одно имя; двойные имена были привилегией самураев и знати.

После великой битвы при Сэкигахаре пятьдесят тысяч ронинов остались без дела, и мечи их годились лишь для разбоя и злодейств. Все больше и больше этих самураев, отчаявшись, брались за иные занятия, такие как земледелие и другие ремесла. Многие возвращались к земле, возделывая поля. Два поколения назад почти все самураи были воинами-земледельцами. Профессиональное сословие воинов было относительно недавним явлением, подстегнутым войнами за объединение Японии. Судя по виду Хисигавы, однако, решение пойти по купеческой стезе было принято не вчера.

К выбору стать купцом Кадзэ относился неоднозначно. Корыстолюбие, свойственное одному из низших сословий, казалось ему чем-то недостойным воина. И все же он знал, что одной из основ и сильных сторон возвышения клана Токугава была легендарная прижимистость Токугавы Иэясу.

Иэясу знал, что деньги можно обратить в людей, оружие и власть, и он ждал, выжидая своего часа и копил силы, пока предыдущий правитель Японии, Тоётоми Хидэёси, не умер, оставив юного сына и вдову защищать его наследие.

И тогда Иэясу начал действовать. Он атаковал верные клану Тоётоми силы при Сэкигахаре, в месяц, когда нет богов. Это была величайшая битва из всех, что когда-либо вели самураи.

В начале сражения силы Иэясу уступали в численности, поскольку его сын отвлекся на осаду одного из замков, и треть армии не прибыла на поле боя. Но у Иэясу было два тайных оружия: предательство и алчность. Накопленные за всю жизнь деньги он пустил на подкуп военачальников из стана Тоётоми еще до битвы. Те согласились сохранять нейтралитет или в самый разгар сражения обратиться против собственных союзников и сражаться на стороне Токугавы. Иэясу вступил в бой, казалось бы, в меньшинстве, но по мере того, как тянулся долгий день, ключевые отряды Тоётоми отказывались атаковать, когда им отдавали приказ. В решающий миг битвы вероломные войска под командованием Кобаякавы атаковали тех, кто еще вчера был им союзником. К исходу дня Иэясу стал неоспоримым правителем Японии.

Для Кадзэ победа Иэясу зиждилась на поощрении вероломства. Это отсутствие верности и чести наносило удар в самое сердце бусидо, кодекса воина, основы всех убеждений Кадзэ.

Теперь вдова и сын Хидэёси оказались заперты в замке Осака — еще не пленники, но уже и не свободные люди. Иэясу все еще выказывал им формальное почтение, но ни у кого не было сомнений, кто истинный правитель Японии. Не было сомнений и в том, что Иэясу намеревался провозгласить себя сёгуном.

По традиции, сёгуном могли стать лишь члены рода Минамото — того самого, что возвел в Камакуре святилище Цуругаока, посвященное Хатиману, богу войны. Клан Токугава никогда не считался ветвью Минамото. Но затем, по мере того как росла мощь Токугавы Иэясу и титул сёгуна становился все реальнее, он внезапно «обнаружил», что его род на самом деле восходит к Минамото, хотя прежде о такой связи никто не заявлял. Так Иэясу внезапно обрел право принять титул сёгуна, а верные клану Тоётоми люди, такие как Кадзэ, остались без гроша. В то же время люди вроде Хисигавы, уловившие веяния новой Японии и извлекшие из них выгоду, могли странствовать по стране с тележками, груженными сундуками с золотом.

— Вы, должно быть, очень любите свою жену, — сказал Кадзэ.

— Это больше, чем любовь, — ответил Хисигава. — Это больше, чем страсть, и больше, чем потребность. Эта женщина — моя жизнь и мое бытие.

«Поэтичные речи из уст жабы, — подумал Кадзэ. — Удивительные вещи творит любовь».

— Вы давно женаты?

— Нет. Меньше года.

Новизна брака могла бы объяснить пылкую влюбленность купца, но Кадзэ все же был удивлен. Нечасто японец находил страсть в браке. Для этого существовали наложницы или, быть может, юные пажи.

Судя по речам Хисигавы, его брак был одним из тех союзов душ, что порой случаются в жизни. В сословии воинов такое происходило гораздо реже, чем в других, поскольку браки там заключались исходя из экономических и военных выгод, без всякого внимания к чувствам самих людей.

Собственный брак Кадзэ был устроен именно так — сухой союз между его семьей и семьей его невесты. И хотя брак их был пристойным и уважительным, в нем не было ни любви, ни страсти. Он любил двоих детей, рожденных в этом союзе, и скорбел об их смерти так же, как и о гибели Госпожи.

До свадьбы Кадзэ видел свою жену всего один раз. Переговоры между семьями вел посредник, и во внимание принимались политические и экономические последствия союза, но состоянию сердца Кадзэ не уделили почти никакого внимания, если не считать того, что он нашел свою будущую жену приемлемой на вид.

После свадьбы начался процесс привыкания и супружеской жизни, но их отношения не переросли в глубокую привязанность, духовную близость или страсть. У них родилось двое детей, и брак его был обычным для человека его положения, за тем исключением, что Кадзэ никогда не заводил ни наложниц, ни юношей-любовников. Его жена отнеслась бы к этому совершенно спокойно, но Кадзэ не пожелал, храня причину в тайниках своего сердца.

В целом, это был в высшей степени подобающий самурайский брак. Настолько подобающий, что, когда замок, в котором он жил, пал сразу после решающей битвы при Сэкигахаре, жена Кадзэ убила собственных детей, прежде чем вонзить кинжал себе в горло. Так она спасла их и себя от унижения и пыток в случае плена.

Госпожа, жена владыки Кадзэ, не убила свою дочь, когда пал ее замок. Кадзэ никогда не спрашивал ее почему, но знал: она слишком сильно любила дочь и не смогла заставить себя сделать то, чего требовала самурайская традиция. Она и себя не убила, и Кадзэ знал, что это тоже было связано с дочерью. Если дочь жива, Госпожа тоже хотела жить — не ради себя, но чтобы бороться за дочь и пытаться ее защитить. Кадзэ знал, что Госпожа не отказалась бы от самоубийства из трусости. Он видел достаточно примеров ее отваги, чтобы знать: она не колеблясь сделала бы то, что от нее требовалось. Но любовь к дочери изменила для нее само понятие долга.

Кадзэ казалось странным, что сердце этого стареющего купца было так пленено молодой женой. Впрочем, и сам Тайко, Тоётоми Хидэёси, на закате жизни обрел удовлетворение и страсть с новой женой. И эта новая жена подарила Хидэёси ребенка. На самом деле, она подарила ему двоих детей. Когда первый ребенок умер, был зачат и рожден второй — сын. Поскольку у Хидэёси были давние отношения с первой женой и по меньшей мере сотня наложниц, не утихали слухи о том, как Ёдодоно, мать ребенка, смогла сотворить такое чудо. Набожные верили, что Ёдодоно молилась нужным богам. Циники считали, что она прибегла к иным средствам, а возможно, и к иным мужчинам, чтобы обеспечить зачатие. Как бы то ни было, Хидэёси верил, что ребенок его, и пытался сделать все, чтобы сын унаследовал власть над Японией.

Теперь ребенок и его мать правили лишь в замке Осака, и поговаривали, что править им осталось недолго. Иэясу продолжал выказывать должное уважение памяти Хидэёси, но его силы уже собирали нити власти, сплетая их в могучий и всеобъемлющий гобелен.

Хисигава молчал, возможно, все еще погруженный в воспоминания о жене. Вскоре Кадзэ услышал храп: измученный купец провалился в глубокий сон, несмотря на убогие условия. Кадзэ сосредоточился на звуке дождевых капель, бьющих по тележке и по земле вокруг, отсекая храп купца.

Шлеп… шлеп-шлеп… шлеп… шлеп-шлеп. Дождь усиливался, барабаня по земле в сбивчивом ритме. Этот звук завораживал и пробуждал воспоминания, что хлынули в сознание Кадзэ, подобно воде, смывавшей землю со склона холма.

Кадзэ подумал, как странно, что так много его встреч с Госпожой были связаны с падающей водой.

Падающая вода и падающие слезы.

И та, и другие могут очистить,

И та, и другие могут утопить душу.

Впервые он увидел Госпожу, когда ему было десять. К тому времени он уже два года был учеником своего Сэнсэя. Каждый раз, когда Кадзэ казалось, что он овладел чем-то, чему учил его Сэнсэй, старик с непринужденным изяществом внезапно усложнял урок, и Кадзэ всякий раз оставался в отчаянии от того, что никогда по-настоящему ничему не научится, даже самому простому.

Однажды, когда он поделился своими чувствами с учителем, старик очень серьезно посмотрел на него и сказал:

— Если ты собираешься следовать пути бусидо, то должен учиться всю свою жизнь. Со временем приемы, которым я могу тебя научить, перестанут быть новыми, но в их применении и ощущении они всегда будут новы. Самое простое парирование мечом — то самое, первое, которому я тебя научил, — будет меняться с годами, по мере того как будут расти твое мастерство и понимание. Так что, хотя движения, которые ты совершаешь, останутся теми же, что ты делал в восемь лет, когда начал у меня учиться, на протяжении всей твоей жизни они будут постоянно меняться, оставаясь при этом неизменными. Так и с жизнью — она вечно меняется, но все та же. Не менее важно, чтобы ты расширял круг своих умений за пределы меча, обращаясь к искусству, литературе и музыке. Истинный воин — не просто убийца. Помни урок о Ёсимори и лисах.

Кадзэ недоуменно посмотрел на него.

— Великий воин Ёсимори заказал себе доспехи исключительной красоты, — продолжил Сэнсэй. — Частью работы было укрепление ключевых мест свежей лисьей шкурой. Особый клей, которым крепились эти укрепления, требовал трех дней и трех ночей непрерывного внимания. Кто-то должен был постоянно его помешивать и следить за огнем, чтобы тот не был слишком жарким. Трижды мастер-оружейник готовил этот клей, но вассалы Ёсимори не могли доставить свежеубитую лису, чью шкуру можно было бы использовать для завершения доспехов, и каждый раз многодневные труды шли прахом, а клей приходилось выбрасывать.

— В отчаянии оружейник пожаловался Ёсимори, что ему пришлось выбросить три порции клея, над каждой из которых он трудился три дня и три ночи. Ёсимори тут же велел оружейнику заварить новую порцию, поскольку ему не терпелось получить новые доспехи. Он сказал, что лично доставит оружейнику свежеубитую лису. Затем он взял свой лук и в одиночку отправился в холмы над Киото охотиться на лис.

— Он охотился весь день, взбираясь на холмы и спускаясь с них под жарким солнцем, полагаясь на свое острое чутье в поисках лисьей норы. Несмотря на все старания, он не смог найти ни одной лисы, хотя холмы вокруг Киото обычно кишат ими. Той ночью он вернулся озадаченный и удрученный, решив на следующий день добиться большего.

— На второй день он снова отправился на охоту, но уже в другую местность. И снова, проведя жаркий день в поисках на склонах холмов, он не смог найти лису. Ёсимори вернулся домой с пустыми руками, зная, что к следующему вечеру особый клей будет готов.

— На третий день Ёсимори поднялся до рассвета и прочесывал холмы. Как и в предыдущие дни, он не нашел и следа лис, и его все больше охватывали отчаяние и тревога. Когда солнце уже клонилось к закату, он подумал, какой позор его ждет, если он не сдержит своего обещания доставить оружейнику свежую лисью шкуру. И как раз в тот миг, когда он уже собирался возвращаться домой, его взгляд уловил вспышку чего-то коричневого. Вложив стрелу в лук, он бесшумно подкрался к тому месту, где, как ему показалось, мелькнул лисий мех.

— Внезапно он наткнулся на семью лис, забившихся в страхе под скалу. Это были самец, самка и маленький лисенок. Ёсимори обрадовался, ведь теперь он мог выбрать любую лису и завершить свои доспехи. Ему не придется терпеть унижение, ведь он сможет сдержать свое хвастливое обещание и доставить свежую лисью шкуру. Натягивая тетиву, он заметил, что самец и самка не убегают. Вместо этого они прижались к своему крошечному детенышу, защищая его от стрелы Ёсимори.

— Увидев эту сцену, он преисполнился жалости, ибо подумал, что даже эти бессловесные твари ведут себя храбро, готовые пожертвовать собственными жизнями, чтобы защитить свое дитя. Он опустил лук и поклялся сказать оружейнику, что не смог убить лису на охоте, хотя такое признание стоило бы ему великого позора. Оружейник так разгневался, что поклялся не заканчивать доспехи для Ёсимори — неслыханное оскорбление для самурая от простого ремесленника.

— И все же, несмотря на унижение, Ёсимори поступил как должно. Он был не кровожадным убийцей, а совершенным воином. Он понимал разницу между убийством на поле боя и бессмысленным душегубством. Долг воина — убить или быть убитым, но лишь разбойник или дикарь совершает бессмысленное убийство, даже такого простого существа, как лиса. По мере того как ты будешь расти и взрослеть, ты тоже должен стремиться стать совершенным воином. Естественный исход нашего искусства, нашего гэи, — это смерть, твоя или твоего противника. Но эта смерть всегда должна быть почетной и никогда — простым убийством. Ты понимаешь, что я тебе говорю? — спросил Сэнсэй.

— Думаю, да, — ответил Кадзэ.

— Хорошо. Я хочу, чтобы ты поразмыслил над этим, но я хочу, чтобы ты научился размышлять, несмотря на отвлекающие факторы. — Сказав это, Сэнсэй отвел его от места их беседы к подножию Водопада Стрекоз.

Водопад Стрекоз был небольшим, но красивым водопадом недалеко от хижины Сэнсэя в родной провинции Кадзэ. Вода срывалась с высоты в три человеческих роста ровным серебристым потоком. Водопад обрамляли черные вулканические скалы сурового утеса. Пышные зеленые папоротники и деревья окружали это живописное место. Звук падающей воды звучал освежающей музыкой, успокаивающей душу. Заглянуть к водопаду было излюбленным развлечением любого путника, оказавшегося в тех краях, и это развлечение разделяли огненно-оранжевые и ярко-синие стрекозы, давшие водопаду его имя. Казалось, насекомые разделяют человеческое удовольствие от пребывания возле этой красоты.

— В это время года вода в водопаде будет холодной от талого снега, — сказал Сэнсэй. — Я хочу, чтобы ты встал под водопад и размышлял об уроке Ёсимори. Я хочу, чтобы ты подумал о том, что значит убивать и не быть убийцей.

За два года Кадзэ научился не мешкать, повинуясь приказам Сэнсэя. Он сбросил кимоно, оставшись в одной набедренной повязке фундоси.

— Ты знаешь, почему я хочу, чтобы ты размышлял именно под этим водопадом?

— Да, Сэнсэй, вы хотите проверить, достаточно ли я крепок, чтобы выдержать ледяную воду.

— Бака! Дурак!

Кадзэ съежился, и Сэнсэй вздохнул. Более мягким голосом он сказал:

— Есть способы закалить тебя и без жестокости. Цель этого упражнения — не умертвить плоть, а научиться сосредоточению. Подобно тому, как дзэнский монах сидит под водопадом для медитации, так и ты должен медитировать. Я оставлю тебя здесь, и когда ты по-настоящему сосредоточишься и обдумаешь то, о чем мы сегодня говорили, можешь возвращаться в хижину.

— Да, Сэнсэй, — сказал Кадзэ.

Не сказав больше ни слова, Сэнсэй повернулся и ушел.

Кадзэ шагнул в холодную воду озерца у подножия водопада и тут же ощутил, насколько прав был Сэнсэй, предсказывая ледяной холод. Он пробрался к низвергающемуся потоку, чувствуя, как капли бьют по коже, словно кристаллы во время ледяной бури. Сделав глубокий вдох, чтобы собраться с духом перед холодом, он шагнул под струю воды, срывающуюся с Водопада Стрекоз, и повернулся лицом наружу. Он сложил руки, закрыл глаза и попытался сосредоточиться, пока вода колотила его по голове и плечам, заставляя тело дрожать в ее ледяных объятиях.

Выполнить наказ Сэнсэя было трудно, но он пытался направить свои мысли и чувства внутрь, размышляя об уроке Ёсимори. Силы его сосредоточения было недостаточно, и шум падающей воды вместе с холодом мешали ему настолько, что он с трудом мог сконцентрироваться. Он зажмурился еще крепче и попытался еще более целеустремленно думать о рассказанной ему истории.

И тут он услышал звук, который отвлек его куда больше, чем падающая вода, шум и морозное оцепенение. Это был смех маленькой девочки.

В появлении путников у Водопада Стрекоз, места известного и любимого, не было ничего удивительного. Но Кадзэ разозлило, что какая-то девчонка сочла его попытки медитировать под бурным потоком поводом для смеха. Через мгновение к девичьему смеху присоединился гогот трех или четырех мужчин, и Кадзэ открыл глаза, чтобы посмотреть, в чем дело.

Перед ним стоял каго, бамбуковый паланкин, который несли двое носильщиков. Спереди и сзади каго шли двое самураев-охранников. Внутри, подняв защитные бамбуковые шторки, чтобы лучше видеть, сидела самая красивая девушка, какую Кадзэ когда-либо встречал. У нее было овальное лицо с высокими скулами и маленьким острым подбородком. Ее большие, выразительные глаза искрились каким-то запретным весельем. Она прижимала руку ко рту, безудержно хихикая. Носильщики и самураи-охранники вторили ей, но их смех был грубым гоготом.

Когда девушка убрала руку, чтобы набрать воздуха, Кадзэ увидел маленький, идеально очерченный рот с ровными белыми зубами. Плавно изогнутые брови, подчеркивавшие ее глаза, выглядели естественными, а не нарисованными. Ее длинные черные волосы были уложены в простую дорожную прическу, а одежды были невероятно богаты, включая кимоно с узором из разбросанных по большой коричневой ветви пионов-ботан.

Кадзэ был ошеломлен ее изысканной красотой, но эта красота лишь усиливала его досаду от того, что она смеялась над ним. Он снова закрыл глаза и попытался сосредоточиться еще сильнее, чтобы отгородиться от помехи, которую создавала эта невежественная компания.

— Эй, мальчишка, — окликнул его мужской голос.

Кадзэ твердо решил не обращать внимания.

— Мальчишка!

Кадзэ сосредоточился еще упорнее.

— Прикройся, мальчишка, — сказал мужчина.

Кадзэ не понял, что тот имел в виду, и неохотно снова открыл глаза, уставившись на группу. Вода, струившаяся по его лицу, застилала взор, но он разглядел, как один из самураев-охранников опускает бамбуковую шторку каго, скрывая девушку, в то время как другой, тот, что кричал, указывал на пах Кадзэ.

Сначала Кадзэ не понял, что делает этот человек. Затем до него дошло, что тот велит ему посмотреть на себя. Взглянув вниз, Кадзэ с изумлением увидел, что мощь водопада ослабила его набедренную повязку фундоси. Он так онемел от холода, что даже не заметил этого. И хотя фундоси все еще была на нем, ткань съехала набок, обнажив его. От ледяной воды его юная плоть съежилась и сморщилась, но все равно была хорошо видна всем.

Обычно Кадзэ не стеснялся своего тела, но открытие причины смеха прекрасной незнакомки заставило его вспыхнуть так жарко, что румянец на его лице на миг заглушил ледяной холод воды.

Сгорая от стыда, Кадзэ тут же повернулся спиной к людям на берегу и к девушке, для которой его мужское достоинство стало источником веселья. Прошло много времени, прежде чем он смог, как было велено, сосредоточиться на истории о Ёсимори и лисах. Так много, что он чуть не замерз насмерть.

Больше десяти лет спустя Кадзэ был восходящей звездой на службе у своего господина. Он давно оставил учение Сэнсэя, но часто думал о старике и его уроках.

Вернувшись от Сэнсэя к семье, Кадзэ женился. После женитьбы он получил должность в замке своего господина. Сила его характера и воинское мастерство вскоре принесли ему череду быстрых повышений.

Однажды замок гудел от волнения и предвкушения: впервые сюда прибывала невеста господина. Как и в случае с браком Кадзэ, этот союз был заключен из политических, финансовых и военных соображений, но ходили слухи, что молодому господину достанется еще и женщина поразительной красоты.

Кадзэ было поручено возглавить почетный караул, который должен был встретить будущую госпожу их земель на границе и сопроводить ее в замок. Он сидел в своих лучших боевых доспехах, верхом на любимом коне, а асигари, пешие воины, отобранные для почетного караула, ждали прибытия свадебного кортежа.

Еще до прибытия Госпожи воинственное зрелище было в прямом и переносном смысле подмочено начавшимся проливным дождем. Он хлестал по выстроившимся воинам, промочив их до нитки и заставив ежиться от холода, но в то же время заставил их шлемы и доспехи сверкать. Змеилась живая цепь воинов, и мокрая чешуя их кожаных до сливалась воедино, создавая иллюзию драконьего тела, во главе которого был Кадзэ. Он был в своих лучших доспехах, включая металлический кабуто, или шлем. Некоторые кабуто военачальников украшали огромные гребни, чтобы их можно было опознать на поле боя, но шлем Кадзэ венчал лишь скромный медный полумесяц.

Кадзэ уже подумывал увести своих людей из-под дождя, когда был замечен авангард свиты Госпожи. Он отдал приказ голосом, натренированным перекрывать грохот битвы, и воины вытянулись в струнку, ловко прижав копья к боку. Кадзэ сам обучал этих людей и гордился их выправкой и дисциплиной.

Через несколько минут четверо самураев на конях, передовой отряд невесты, достигли позиции Кадзэ. Затем показались паланкины Госпожи и двух ее спутниц, а за ними — запряженная волами повозка с поклажей. Паланкины спутниц были простыми бамбуковыми каго, но сама Госпожа ехала в роскошном норимоно. Лаковая отделка и полированные медные детали норимоно кричали о богатстве происхождения Госпожи, а родовой герб, нарисованный на складной дверце, возвещал о ее знатности. Поскольку на нем был этот герб, а не герб господина с тремя цветками сливы, Кадзэ знал, что после свадьбы этот норимоно вернут семье Госпожи.

Спутницы в каго решили последовать за Госпожой, чтобы скрасить ее одиночество в новой семье. Ожидалось, что новая семья Госпожи, в которую она вступала, в должное время устроит подходящие браки и для этих спутниц в изгнании.

Остальные воины, сопровождавшие Госпожу, прошли мимо караула Кадзэ, понурив головы под дождем. Они встали напротив воинов Кадзэ, образовав почетный коридор для паланкина Госпожи. Косолапой походкой носильщиков двое мужчин пронесли маленькую крытую платформу, подвешенную к толстой лакированной балке, между двумя рядами воинов. Паланкины спутниц поставили на мокрую землю на подобающем расстоянии от места церемонии смены эскорта.

Дождь превратился в ровную завесу, и Кадзэ решил поприветствовать Госпожу. Он спрыгнул с коня. Деревянные С-образные стремена позволяли ему ездить в сандалиях, вставляя носок в открытую часть стремени. Предводитель охраны Госпожи выступил вперед и объявил свой род и поручение сопроводить Госпожу до границы. Кадзэ также назвал свое имя и род и объявил, что ему поручено сопроводить Госпожу от границы до главного замка ее будущего владыки. Оба поклонились друг другу, тщательно соблюдая одинаковый угол наклона, чтобы показать равенство. Теперь ответственность за безопасность Госпожи перешла к Кадзэ.

Он шагнул вперед и отдал честь, опустившись на одно колено и склонив голову. Назвав свое имя, Кадзэ сказал:

— Я имею честь сопровождать вас в замок нашего господина. Несмотря на погоду, я надеюсь, ваша свадебная церемония будет чудесной, а жизнь в наших землях — счастливой. Меньше чем в полу-ри отсюда есть чайная. Мы можем отдохнуть там, если желаете, или же продолжить путь в замок господина.

Кадзэ ожидал, что Госпожа выразит свое желание через закрытую дверцу паланкина. Вместо этого створчатая дверь открылась. Один из охранников подбежал с промасленным бумажным зонтом, чтобы уберечь Госпожу от случайных капель.

Кадзэ склонил голову, глядя на землю перед собой. Он не сразу увидел Госпожу, но услышал мягкий, мелодичный голос:

— Это очень любезно с вашей стороны, командир. Мои люди промокли под дождем, и, думаю, они хотели бы немного обсохнуть, прежде чем отправляться в замок господина.

Кадзэ поднял глаза на говорившую, и у него перехватило дыхание. На него смотрели большие карие глаза, обрамленные выразительными бровями. Ее лицо было безмятежным, с высокими скулами и маленьким ртом. Если проливной дождь и доставлял ей неудобство, она этого не показывала. Ее взгляд был спокоен и, казалось, умиротворенно впитывал каждую деталь раскинувшейся перед ней сцены.

Кадзэ попытался заговорить, но голос его сорвался. Он откашлялся и наконец сумел произнести:

— Конечно, моя Госпожа, ваша безопасность и удобство — моя главная забота.

Она рассмеялась. Это был тот же звонкий смех, что и у водопада, и Кадзэ был уверен — перед ним та самая девочка, выросшая в невероятно красивую женщину.

— Мне удобно, — сказала она. — Падающая вода меня никогда не беспокоила, хотя других, возможно, и беспокоит. Я лишь предложила остановиться в чайной, чтобы мой эскорт мог обсохнуть. Вы и ваши люди тоже насквозь промокли. Уверена, вы все не откажетесь согреться у жаркого хибати.

Кадзэ на миг замешкался, не зная, относилось ли ее замечание о падающей воде к нему. Могла ли она помнить и узнать его спустя столько лет? Если и так, она больше ничем этого не выдала и, не говоря ни слова, просто закрыла дверцу паланкина.

Сев на коня, Кадзэ повел процессию к чайной, а мысли его неслись вскачь.

На следующий день Кадзэ благополучно доставил невесту в замок господина, и не прошло и недели, как господин и госпожа поженились. Если Госпожа и узнала в нем мальчика с Водопада Стрекоз, она ни разу не обмолвилась об этом за все время их знакомства.

Несколько лет спустя Кадзэ победил на показательном турнире по фехтованию в присутствии самого Тайко, Тоётоми Хидэёси. Бойцы сражались на боккэнах, деревянных тренировочных мечах, но каждый участник прилагал все силы, чтобы завоевать честь для своего клана перед правителем Японии. В итоге состязание не обошлось без нескольких травм и одной смерти, ибо мечи из резного дуба могли быть не менее смертоносны, чем стальные.

Кадзэ дошел до финала, втайне радуясь, что его противником в последнем поединке станет давний враг юности, Окубо. Тот еще не был главой своего клана, но преклонный возраст отца делал это лишь вопросом времени. Кадзэ знал Окубо с детства, так как тот провел некоторое время в заложниках у клана Кадзэ после того, как отец Окубо проиграл войну, пытаясь завоевать их земли. Пребывание Окубо в заложниках должно было гарантировать благонравие его отца, чтобы тот не лишился сына и наследника.

Этот период заложничества посеял в сердце Окубо глубокую вражду и соперничество с кланом Кадзэ, и Кадзэ наслаждался возможностью одолеть его в финальном поединке. Прямо перед боем к Кадзэ подошли с предложением проиграть Окубо. Эта попытка обеспечить тому победу так возмутила Кадзэ, что он не просто победил Окубо — он его уничтожил. Теперь Окубо прихрамывал на левую ногу — в память о том поединке и о реакции Кадзэ на попытку подкупа.

В награду Кадзэ получил командование ключевым замком на границе владений своего господина. Это была необычайная честь для столь молодого человека, но она не вызвала ни зависти, ни пересудов среди старших членов клана. Успехи Кадзэ до турнира и слава, которую его победа принесла клану, делали это повышение справедливым и заслуженным.

Прямо перед тем, как Кадзэ должен был отбыть, чтобы принять командование новым замком, его жена отправилась к Госпоже с прощальным визитом.

— Она так добра и так щедра, — сказала жена Кадзэ, вернувшись.

— Почему ты так говоришь? — спросил Кадзэ.

— Ну, посмотри, что она дала мне в качестве прощального подарка, — сказала жена. — Я, право, не хотела брать, но она настояла. Сказала, что это мне очень подходит.

— Что же она тебе дала? — спросил Кадзэ, озадаченный.

— Вот, это украшение. — Жена Кадзэ достала из рукава кимоно шпильку для волос. Это была длинная латунная шпилька, головку которой венчало серебряное украшение. Украшением была серебряная стрекоза.

Трепещущий лист.

Мимолетные мгновения

Печальны и прекрасны.

Падающая вода — на этот раз в виде дождя — была и в тот день, когда Кадзэ в последний раз видел Госпожу живой. В тот день он поклялся ей, что найдет и спасет ее дочь.

Воспоминания о том времени нахлынули на Кадзэ. Он тряхнул головой, словно, стряхивая капли воды с волос и лица, можно было стряхнуть и горькие воспоминания о дне смерти Госпожи. Иногда память — словно бронзовая бритва, размышлял Кадзэ, она кромсает душу и терзает сердце, глубоко врезаясь в самую суть того, кто мы есть и что нами движет. Кадзэ зажмурился, чтобы прогнать мысли о прошлом.

Он вздохнул, осознав, что падающая вода была и тогда, когда он видел обакэ Госпожи. В тот раз вода была в виде слез. По коже на его руках побежали мурашки, и Кадзэ сказал себе, что это просто реакция на холодный дождь, а не на встречу с призраком на горной тропе — призраком без лица, в котором он все равно узнал покойную Госпожу.

Рядом проснулся Хисигава и тут же принялся ворчать, как ему неудобно, как он промок и замерз. Казалось, эта вереница жалоб превратилась в своего рода мантру, напоминавшую Кадзэ о жалком существовании человека и о том, как мелочные жалобы и страдания одного могут казаться ему важнее мук, боли и смерти других. Там, где Кадзэ впервые встретил купца, лежали мертвыми трое охранников и четверо разбойников. Они были бы счастливы просто ощутить неудобство от дождя.

— Кажется, немного стихает, — внезапно сказал купец.

Кадзэ лишь хмыкнул. Купец был прав, дождь утихал.

— Может, к утру земля подсохнет настолько, что мы сможем толкать эту тележку, — сказал Кадзэ. — Перестаньте болтать и попробуйте уснуть. — Затем Кадзэ плотнее запахнул кимоно, закрыл глаза и тоже попытался уснуть.

На следующее утро Кадзэ проснулся от громкого храпа купца. Дождь прекратился ночью, но земля все еще была мокрой и грязной. Кадзэ вылез из-под тележки, не потревожив купца, и пошел в лес.

Сосновый аромат был свежим и ярким, терпким, бодрящим запахом, который, казалось, можно было ощутить на языке. Кадзэ вышел к ручью, разбухшему от сильных дождей, и стал смотреть, как в воде переливаются разные оттенки серебра. Он снял свое перепачканное грязью кимоно и прополоскал его в потоке. Подойдя к месту, где у изгиба русла вода кружилась чуть медленнее, он вошел в воду, чтобы смыть с себя грязь.

Вода была холодной. Казалось, даже холоднее ледяных брызг Водопада Стрекоз. Он велел себе быть сильным и подумал, не начал ли он уже в тридцать один год размякать. Впрочем, возраст мало что значил для выносливости. Сэнсэй был по меньшей мере вдвое старше, чем Кадзэ сейчас, и походил на камень, чья поверхность от протекших лет стала лишь глаже и тверже. И хотя тело неминуемо стареет, на самом деле ветшает дух, избитый слишком большой болью, слишком горькими воспоминаниями и слишком многими разочарованиями. Кадзэ зачерпнул пригоршню холодной воды и умыл лицо.

Выйдя из ручья и надев мокрое кимоно, Кадзэ пошел дальше, пока не нашел открытую поляну. На краю поляны росла большая криптомерия, и с одной из ее нижних веток неспешно срывались капли. Кадзэ замер, положив руку на меч, и стал ждать.

На конце ветки образовалась крошечная капля, набухла и, наконец, оторвавшись, начала падать. Кадзэ выхватил катану и единым плавным движением рубанул по капле. Отполированный клинок описал плоскую дугу, встретив каплю в полете. Капля взорвалась созвездием мельчайших звезд, разлетевшихся от точки соприкосновения меча и воды.

Чужой меч слегка застревал в ножнах. Кадзэ сделал себе пометку в следующий раз прилагать больше усилий. Он вернул клинок в ножны и стал ждать. Когда упала следующая капля, он повторил движение, чисто встретив ее прежде, чем она коснулась земли. Он подождал и сделал это снова. И снова.

Затем он остановился и обвел взглядом поляну, пока его глаза не остановились на молодом кусте. Он внимательно осмотрел его и сорвал крошечный, еще не распустившийся листок, меньше его ногтя. Положив руку на рукоять меча, он подбросил листок в воздух. Легкий ветерок подхватил его, и листок неправильной формы, беспорядочно кувыркаясь, закружился в воздухе. Кадзэ выхватил меч и рубанул по нему.

Он наклонился, поднял листок и внимательно его рассмотрел. Промах. Он сорвал второй листок и подбросил его. И снова рубанул. И снова промахнулся. Обычный замах катаной был слишком долог, чтобы поймать мечущийся в воздухе листок. Падающая вода была предсказуема, но стандартное извлечение клинка и удар по хаотично движущемуся предмету были бесполезны. Что-то вроде маленького кружащегося листка требовало иной техники.

Кадзэ оставил меч в руке и снова подбросил листок. На этот раз он не стал наносить обычный удар, а сделал резкое, щелкающее движение кистью. Таким движением не нанести смертельный удар человеку, но оно позволило кончику меча Кадзэ двигаться с ослепительной скоростью и поймать трепещущий листок.

На этот раз, подняв листок, он заметил, что срезал крошечный его кусочек. Он срывал другие листья и подбрасывал их в воздух, повторяя это снова, и снова, и снова, пока не стал подбирать с земли две аккуратно рассеченные половинки каждого листка. Это было неортодоксальное движение мечом, но Кадзэ отрабатывал его с тем же усердием, что и любой другой прием.

Цель тренировки, говаривал его Сэнсэй, — превзойти технику и перенести движения меча в область самовыражения и искусства.

Повторяя движения снова и снова, можно достичь точки, когда разум и мышцы больше не нуждаются в сознательной координации. Когда эта точка достигнута, движение меча становится частью твоего естества, как дыхание или биение сердца, — естественным движением тела, не требующим мысли для исполнения.

Кадзэ все еще стремился постичь свое искусство и довести его до совершенства. Но, несмотря на свое великое мастерство, он всегда считал себя учеником, которому нужно освоить еще хотя бы один прием, еще одно движение. В руках мастера, такого как Сэнсэй, путь меча был искусством, но искусством, которое могло иметь печальные последствия.

Когда-то, в юности, Кадзэ думал, что его мастерство принесет великое благо. Но он познал капризы судьбы и понял, что ключ к нашим жизням часто держат в руках силы, что больше одного человека. Один мечник, сколь бы он ни был хорош, не мог противостоять переменам, преображавшим Японию.

Кадзэ вышел из леса и вернулся к тележке. Купец уже нашел сухих дров и развел небольшой костер. На огне стоял черный металлический котелок; в нем закипала вода для чая.

— Наверное, не стоило разводить огонь, — сказал Кадзэ, подходя к купцу.

— Где вы были? — торопливо спросил купец. — Я уж боялся, вы меня бросили.

— Нет, я просто ходил в лес.

Купец лишь хмыкнул в знак понимания, решив, что Кадзэ просто отлучался по нужде.

— Разбойники могут увидеть дым, — продолжил Кадзэ.

— Мне все равно, — капризно ответил Хисигава. — Мне нужно обсохнуть и согреться, иначе я умру.

Кадзэ пожал плечами.

— Если нам не помогут, — сказал он, — мы не сможем протолкать эту тележку по таким грязным тропам.

— Где же нам взять помощь? — спросил Хисигава.

— Любая тропа куда-нибудь да ведет, — ответил Кадзэ. — Нужно просто идти по ней, пока не выйдешь к деревне или крестьянскому дому. Там мы, возможно, сможем нанять кого-нибудь, чтобы дотащить эту тележку до заставы.

— Когда, по-вашему, мне следует этим заняться? — спросил купец.

— Прямо сейчас, — ответил Кадзэ. — Если вы пойдете в деревню или к дому, то, вероятно, найдете и горячий завтрак.

Купец посмотрел на тележку.

— А как же тележка?

— Я останусь здесь и присмотрю за ней, — сказал Кадзэ.

— Но… — Купец не договорил.

Кадзэ улыбнулся.

— Не волнуйтесь, я тоже не смогу сдвинуть тележку в одиночку. Так что ваше золото будет в безопасности. Если вы не найдете помощи, мы просидим здесь два или три дня, пока дороги не просохнут.

Вздохнув, купец бросил последний, неохотный взгляд на закипающую в котелке воду и сказал:

— Хорошо. Я пойду приведу людей, чтобы помочь нам толкать тележку.

Он отправился по тропе на поиски дома или деревни. Когда он ушел, Кадзэ посмотрел на тележку. Он смотрел на нее несколько минут, размышляя о возможностях.

Хисигава устал, продрог и замерз. Все это вытеснило из его сердца страх и заменило его гневом. Он привык, что ронины делают то, что им говорят, а не отдают приказы. На самом деле, он привык, что большинство людей делают то, что им говорят.

Он вырос единственным ребенком в богатой купеческой семье. Первенцы в японских семьях и так всегда были на особом положении, но, будучи единственным сыном в богатом доме, он был объектом постоянного внимания и баловства.

Его первая няня, Андо, была едва старше его самого, но упорно носила его на спине, обхватив ногами ее талию и будучи привязанным широкой полосой ткани. Так продолжалось до тех пор, пока Хисигава не стал почти таким же большим, как Андо, и она, шатаясь, таскала на себе эту ношу — ношу, которая, казалось, была ей в радость. Андо все еще была с ним, и в награду за ее преданность Хисигава наделил ее большей властью, чем обычно имели служанка и женщина.

Хисигава жалел, что ее нет рядом сейчас, чтобы позаботиться о его удобстве. Вместо этого его послали рыскать по округе в поисках помощи, пока этот странный ронин должен был охранять его золото. Золото. До встречи с Ю-тян вся его жизнь была подчинена стремлению накопить все больше и больше богатства. Теперь у его жизни было две главные цели.

Его отец оставил жизнь самурая, чтобы заняться торговлей. Хисигава все еще носил два меча и называл себя двойным именем, поддерживая вымысел о своем самурайском происхождении, но он никогда не учился владеть мечом и знал, что формально не имел права их носить. И все же возможность носить два меча была лишь одной из привилегий, которые давало богатство, поэтому он ревностно его оберегал, настаивая на личном участии, когда речь шла о риске потерять крупные суммы, как, например, во время этой перевозки золота из Киото.

Тревога о том, что ронин мог делать с этим золотом, заставила его ускорить шаг. Он забыл о боли, которую принесли ему толкание тележки и ночь под дождем. Проклятый ронин! Почему он не позволил им найти какой-нибудь приличный храм или крестьянский дом, чтобы переночевать там, укрывшись от дождя?

Горо и Хандзо спорили. Это было естественное состояние для них двоих. Они жили в одном маленьком доме и вместе обрабатывали поле, которое сейчас было слишком грязным для работы, так что вместо того, чтобы препираться в поле, они препирались дома.

— Должно быть, это были солдаты, — сказал Горо.

— Не похожи они были на солдат. Скорее на разбойников, — ответил Хандзо.

— А как выглядят разбойники? Ты никогда не видел настоящего разбойника, потому что у тебя и красть-то нечего!

— Зато я видел, как выглядят солдаты, и те были на них не похожи. И будь у меня напарник получше, у меня было бы что красть.

— Это я всю работу делаю!

— Если бы ты делал всю работу…

— Эй! Вы! Есть кто дома?

Услышав грубый оклик «эй» вместо вежливого «сумимасэн», и Горо, и Хандзо замерли. Несмотря на всю свою браваду, они испугались группы вооруженных людей, что заезжали к ним в хижину прошлой ночью в поисках путников с тележкой.

— Думаешь, они вернулись? — дрожащим шепотом спросил Горо.

— Не знаю. Голос не похож, — прошептал в ответ Хандзо.

— Что делать?

— Не знаю. Открывать?

— Тоже не знаю. Если не откроем, они могут выломать дверь.

— Думаю, лучше открыть.

— Ладно, — сказал Горо. Он огляделся и схватил стоявшие у стены грабли, выставив их перед собой, словно оружие. — Давай, открывай.

— Я не хочу открывать!

— Мы же договорились, что откроем. Если ты…

— Эй! — Голос стал настойчивее и злее. — Я слышу, вы там шепчетесь. Открывайте дверь!

Двое крестьян переглянулись. Наконец Хандзо подошел к двери, вынул палку, служившую замком, и отодвинул в сторону тяжелую деревянную створку. Перед ними стоял пузатый мужчина средних лет, одетый как купец, но с двумя мечами за поясом. Он был весь в грязи с головы до ног. Она пятнала его волосы, покрывала разводами кимоно, ляпала на ноги и коркой застыла на сандалиях. Казалось, он наполовину состоял из глины, наполовину из плоти. Его грязный вид забавно не вязался с его позой. Положив руку на рукоять своей катаны и перенеся вес на одну ногу, он взирал на них сверху вниз с таким видом, будто он величайший даймё во всей Японии. Поняв, что это не их ночные гости, крестьяне не выдержали и расхохотались.

Хисигава не мог понять, над чем смеются эти мужланы, и заорал на них:

— Якамасий! Заткнитесь!

От этого приказа крестьяне мигом посерьезнели, а Хисигава бесцеремонно шагнул в относительное тепло грубой хижины и потребовал, чтобы его накормили завтраком.

— Прошу, входите, господин самурай, — сказал Горо, низко кланяясь. Он подошел к очагу, чтобы помешать похлебку, и Хандзо тут же присоединился к нему.

— Думаешь, надо было его впускать? — прошептал Хандзо.

— А у нас был выбор? У него два меча.

— Да, но он весь в грязи. Ни на одного самурая, которых я видел, он не похож. Больше смахивает на купца. Да я и не уверен, что он человек. Может, он каппа. Весь в грязи, будто только что из пруда вылез.

Каппа были существами, что жили под мостами и в прудах и топили детей.

— О чем вы там шепчетесь? — крикнул Хисигава. — Где мой завтрак?!

— Несу, несу, господин самурай, — успокаивающе произнес Горо. Затем, шепнув Хандзо, добавил: — Как нам узнать, человек он или каппа?

— У каппа на макушке есть маленькие блюдечки с водой. Им нужно быть рядом с водой, иначе они слабеют, поэтому они всегда носят воду с собой. Если мы опрокинем его, вода выльется, и он станет беспомощным.

— Блюдце на голове?

— Да. Из плоти.

— Я проверю, — сказал Горо.

Он взял миску с супом мисо и подошел к Хисигаве. Тот потянулся за миской, но Горо, пытаясь заглянуть ему на макушку, все время отодвигал ее. Купец пару раз безуспешно попытался перехватить миску, но Горо всякий раз невольно убирал ее, переступая с ноги на ногу, чтобы получше разглядеть, не прячется ли в редеющих волосах мужчины блюдце из плоти.

Наконец, вконец раздосадованный Хисигава заорал:

— Да что с тобой такое?!

Вытянувшись в струнку, Горо ответил:

— О, ничего, ничего, господин самурай. Гомэн насай, простите. Вот ваш завтрак. Он скромен, но, пожалуйста, угощайтесь.

Он протянул миску Хисигаве и поспешил обратно к очагу, к Хандзо.

— Ну что?

— Он лысеет, но никакого блюдца я на его голове не увидел. — И вшей у него нет, — услужливо добавил Горо.

Хисигава осушил суп и протянул миску за добавкой. Горо налил ему еще, поскребши по дну котелка. Когда он прикончил и вторую миску, Хисигава спросил:

— Поблизости есть деревня?

— Примерно в двух ри отсюда, господин самурай.

Хисигава застонал. Это было слишком далеко.

— В деревне есть носильщики или самураи?

— Нет, господин самурай. Это маленькая деревня. Одни бедные крестьяне.

Хисигава вздохнул.

— Мне нужны носильщики и воины. — Он оглядел двух тощих крестьян и решил, что они лучше, чем ничего. — Как насчет вас двоих? Хотите подзаработать? Я дам вам четыре медяка, чтобы дойти до Камакуры.

— До Камакуры?

— Да. У меня есть тележка, которую нужно доставить в Камакуру. По такой грязи мне нужна помощь.

Упоминание о тележке встревожило крестьян. Люди, что приходили прошлой ночью, искали путников с тележкой.

— Но нам нужно хозяйством заниматься. Через несколько дней поля подсохнут, и можно будет работать.

— Хорошо, шесть медяков, — сказал Хисигава.

Обычно шести медяков хватило бы, чтобы они согласились, но воспоминание о ночных гостях заставило крестьян колебаться.

— Но это же до самой Камакуры! Мы никогда не были в Камакуре, — сказал Хандзо.

Хисигава мрачно посмотрел на них. Крестьяне были хитры, но этим двоим было не понять всей ценности опасного путешествия.

— Десять медяков, и это мое последнее слово, — сурово произнес Хисигава.

— Я согласен, — поспешно выпалил Горо.

— Это на двоих, — добавил Хисигава.

— Ну что, Хандзо? Пойдем в Камакуру. Когда доберемся, у нас будут деньги, чтобы погулять, — сказал Горо.

Хандзо на секунду замялся, все еще не уверенный, что этот грубый, перепачканный грязью человек — действительно человек, но уговоры приятеля в конце концов заставили его согласиться. Мысли о ночных визитерах вытеснила мысль о деньгах, которых их маленькая ферма не принесла бы и за год.

Две курицы на ветке.

Кудахтанье

Бессмысленных речей.

Несколько часов спустя Кадзэ увидел возвращавшегося купца с двумя спутниками. Сам Кадзэ в этот момент забивал грязью торец одной из больших бамбуковых оглобель тележки. Бамбук был толщиной почти в человеческую руку, и потребовалось несколько пригоршней грязи, чтобы закупорить отверстие. Затем Кадзэ наклонился и омыл руки в луже дождевой воды.

При виде нанятых купцом людей брови Кадзэ сошлись в галочку. Оба были низкорослыми и тощими. Это не обязательно говорило о недостатке сил для толкания тележки, ведь крестьяне славились своей жилистостью и выносливостью. Кадзэ нахмурился оттого, что оба, казалось, были поглощены каким-то спором, дико жестикулируя и тряся друг перед другом кулаками.

Хисигава, шедший впереди этой ссорящейся пары, выглядел мрачно, его челюсти были сжаты, а на лице ясно читалось недовольство. Когда троица приблизилась, Кадзэ смог разобрать суть спора.

— Надо делить поровну, — говорил один из крестьян. На нем было грязное серое кимоно.

— Нет, это я согласился на работу, а потом позвал тебя. Значит, ты работаешь на меня. Я должен получать две монеты на каждую твою. И вообще, до конца пути ты должен называть меня Господин Горо! — Этот был в дорожных штанах и куртке. Его лысую макушку венчала повязка из скрученной ткани.

— Бред!

— Бред — это то, что ты считаешь это бредом!

— Да? А по-моему, бред — это то, что ты считаешь бредом мои слова о том, что это бред!

Рот Горо раздувался и сжимался, словно у рыбы-фугу, пока он пытался осмыслить ответ своего товарища и сообразить, что сказать. Наконец он сдался и просто ударил Хандзо ладонью по лбу. Раздался резкий шлепок.

— Итай! Ой! Какое право ты имеешь меня так бить?

— Потому что я главный.

— Ты не главный! С чего это ты главный?

— Я же сказал, это была моя идея взяться за эту работу.

— Ты за меня не говоришь. Когда ты меня спросил, это я сказал, что возьмусь.

— Вот! Вот! Ты сам признал, что я тебя спросил. Значит, я главный.

— Нет!

— Да!

— Бред!

— Сам ты бред.

Шлеп.

— Я же сказал, больно! Прекрати, пока я не разозлился и тоже тебя не ударил. Только я не просто по голове шлепну. Я тебя в лепешку расшибу! — Хандзо погрозил Горо кулаком.

Шлеп.

— Ох! Теперь ты меня и вправду обидел! — На глазах Хандзо навернулись слезы. Он схватился за лоб и застонал.

— Ну-ну, ладно. Я не хотел тебя и вправду обидеть. Вижу, я зашел слишком далеко. Разделим деньги поровну. Обещаю. Можешь не называть меня господином. — Затем, тихо бормоча себе под нос, он добавил: — Но я все равно главный!

Кадзэ склонил голову набок и посмотрел на Хисигаву.

— И это лучшие, кого вы смогли найти? — сухо спросил он.

— Конечно, лучшие! — со сжатыми челюстями ответил Хисигава. — Они спорят так с тех пор, как мы покинули их дом. И не замолкают ни на миг!

— Как вас звать? — обратился Кадзэ к крестьянам.

Те немного удивились, что самурай снизошел до того, чтобы спросить их имена.

— Я Горо, — сказал тот, что с повязкой на голове.

— Я Хандзо, — ответил второй, в грязном сером кимоно.

— Что вам сказали о том, что нужно делать?

Горо указал на Хисигаву.

— Он пообещал нам десять медяков, если мы поможем ему дотолкать тележку до Камакуры.

— Вы получите золото, — сказал Кадзэ.

— Золото!

— Что вы им обещаете? — возмутился Хисигава.

— А теперь слушайте внимательно, — сказал Кадзэ крестьянам. — Будет опасно.

— Зачем вы им говорите…

Кадзэ взглянул на Хисигаву, и разгневанный купец умолк.

— Я говорю им, потому что они должны знать. Их жизни будут в опасности, как и наши.

Снова обратившись к крестьянам, он сказал:

— В том сундуке, что привязан к тележке, — золото. Есть люди, которые хотят заполучить это золото. Возможно, теперь их уже много. Они уже убили троих охранников, которым было поручено защищать это золото, и они убьют и нас, если смогут. Мы должны доставить эту тележку до заставы, где можно будет нанять еще охранников для остатка пути до Камакуры. До тех пор нам будет грозить великая опасность. Вы это понимаете?

Пока Кадзэ говорил, глаза крестьян становились все больше и больше. Они переглянулись, затем посмотрели на Кадзэ и сказали:

— Хай! Да!

— И вы все еще хотите помочь?

Крестьяне снова переглянулись, затем посмотрели на Кадзэ. Но на этот раз они переглянулись еще раз, прежде чем ответить.

— Что думаешь, Хандзо?

— А ты что думаешь?

— Думаю, это их и искали те люди. Но все же этот самурай был с нами честен, и он пообещал нам золото. Думаю, надо помочь.

— Какие другие люди? — спросил Кадзэ.

— Прошлой ночью к нашей хижине приходила шайка, искали путников с тележкой. Полагаю, это вы.

— Сколько их было?

— Не знаю. Много.

— Больше четырех?

— Да, куда больше.

— Да, они ищут нас, — сказал Кадзэ. — Они хотят это золото. Нам все еще нужна ваша помощь, и есть вероятность, что эти люди нас найдут. Вы все еще готовы помочь?

Горо посмотрел на Кадзэ.

— Мы не воины, — сказал он.

Кадзэ улыбнулся.

— Я от вас этого и не жду. Нам просто нужны люди, чтобы толкать тележку. Если дойдет до драки, я сам разберусь.

На мгновение воцарилось молчание. Крестьяне переглянулись.

— Золото для нас? — спросил Хандзо.

— Золото, — подтвердил Кадзэ.

— Тогда мы согласны.

— Отлично! Лучше времени для начала не найти. Ёси! Вперед! Помогите-ка вытащить тележку обратно на тропу.

Горо и Хандзо встали позади тележки, чтобы толкать, а Кадзэ взялся за одну бамбуковую оглоблю, Хисигава — за другую. Когда они вытащили тележку на тропу, Хисигава простонал:

— Будто она стала еще тяжелее, чем вчера.

— Это грязь нас тормозит, да и вы устали со вчерашнего дня, — сказал Кадзэ.

Хисигава что-то проворчал в ответ, и четверо мужчин двинули тележку по тропе. В отличие от Хисигавы и Кадзэ, Горо и Хандзо не молчали. Они непрерывно препирались, толкая тележку. Кадзэ заметил, что, споря друг с другом, они толкали гораздо лучше, и не мешал им. Хисигава пару раз пытался их утихомирить, и его резкие слова и грозный взгляд на мгновение заставляли их замолчать, но через несколько минут они находили новый повод для раздора, и споры начинались снова.

Ближе к полудню они подошли к развилке, от которой тропы расходились налево и направо.

— По какой пойдем? — спросил Кадзэ.

— По левой, — ответил Хандзо.

— Нет, надо по правой, — сказал Горо.

— Левая тропа ровная, и это самый короткий путь к заставе.

— Мы знаем, что разбойники ищут тележку. Они наверняка будут ждать на левой тропе.

— Но правая намного длиннее. Придется обогнуть всю гору, прежде чем доберешься до заставы. По левой мы будем у заставы сегодня к вечеру или завтра утром. По правой — это еще как минимум день тяжелого пути.

— Но…

— Якамасий! Заткнитесь! — взвизгнул Хисигава. — Вы двое грызетесь, как старая женатая пара. Это невыносимо!

— Возможно, и невыносимо, но в данном случае интересно, — сказал Кадзэ. — Нам предстоит сделать выбор.

— Пойдем по короткой, — сказал Хисигава. — Чем быстрее мы доберемся до заставы, тем быстрее все мы будем в безопасности, а с нами и мое золото.

— Хорошо, — сказал Кадзэ, — по левой. Но нужно быть начеку, потому что если разбойники хоть что-то знают о здешних тропах, они непременно устроят засаду, прежде чем мы доберемся до заставы.

Мужчины покатили тележку по левой тропе, и не прошло и нескольких минут, как Хандзо и Горо снова принялись спорить о какой-то давней обиде. Кадзэ вздохнул, но продолжил тянуть тележку, а Хисигава лишь скрипел зубами.

Большую часть пути тропа вилась между лесистыми участками, перемежавшимися открытыми лугами. Ветви деревьев смыкались над тропой, создавая обманчивое чувство укрытия и безопасности и оттого лишь сильнее подчеркивая, насколько беззащитен был отряд на открытых местах. Подходя к каждому лугу, Кадзэ останавливал тележку и шел вперед на разведку. При первой остановке Хисигава запротестовал, назвав это ненужной задержкой, но одного взгляда Кадзэ хватило, чтобы он умолк.

Через несколько часов тропа вышла из леса, спустилась по длинному склону и углубилась в болотистую долину, поросшую высоким камышом. На опушке оставшегося леса Кадзэ остановил тележку и велел троим ждать. Хисигава открыл было рот, чтобы снова возразить, но закрыл его, не высказав своего раздражения задержками.

Кадзэ начал спускаться в долину. Вскоре камыши были уже выше его головы. Идеальное место для засады, ведь в зарослях могло скрываться сколько угодно людей. Ему не нравился этот участок пути, и он вернулся на опушку к тележке.

— Ну что? — потребовал ответа Хисигава. — Мы наконец можем продолжить путь? Мы бы уже были у заставы, если бы не эти постоянные задержки.

— Мне не нравится то, что впереди.

— Чувство? Какое еще чувство? Это не повод останавливаться!

Кадзэ не ответил. Вместо этого он стоял и смотрел на долину, ища хоть какой-то ключ к тому, что их ждет. Долина простиралась перед ним, словно зелено-бурое море. Под легким ветерком стебли камыша колыхались с грацией актера театра Но. Коричневые метелки камыша покрывались рябью под лаской ветра, обнажая зеленые стебли внизу. Из колышущегося моря стеблей доносился тихий шорох. В дальнем конце долины Кадзэ увидел, как в синее небо взмыла стайка птиц, чем-то напуганная. Через несколько секунд он увидел, как еще одна стайка покинула безопасные заросли, совсем недалеко от первой.

— Там люди, — сказал Кадзэ.

— Где? — спросил Хисигава.

— Движутся. Смотрите на дальний край долины.

Пока он говорил, из камышей взлетела третья стайка птиц.

— Вон там, — сказал он.

— Я не вижу никаких людей, — сказал Хисигава.

— И я не вижу, — сказал Горо.

— Я тоже, — поддакнул Хандзо.

— Вы не видите ветра, но видите, как он колышет камыш. Вы не видите людей, но видите следы их продвижения через камышовое поле. Когда Минамото Ёсииэ вел войско против Киёхары Такэхиры, он разгадал засаду по гусям, что взлетели из камышей, потревоженные людьми, занимавшими позиции. Здесь птицы тоже трижды вспорхнули из зарослей, спасаясь от приближающихся людей.

— Они могли спасаться от барсука или тануки, — сказал Хисигава.

— Вы готовы рискнуть? — и, не дав Хисигаве ответить, Кадзэ добавил: — Если вы умрете, то больше не увидите свою жену, Ю-тян.

Похоже, эти слова убедили Хисигаву.

— Что нам делать? — спросил он.

— Мы не знаем, сколько там людей — возможно, их слишком много, чтобы вступать в бой. Кроме того, скорее всего, они нас еще не видели, ведь камыш скрывает от них обзор. Думаю, нам следует вернуться к развилке и пойти по горной тропе.

— Но на это уйдут часы, и до заставы мы сегодня не доберемся, — возразил Хисигава.

— Разве ваша жизнь не стоит нескольких часов пути?

Хисигава вздохнул.

— Хорошо.

— Когда пойдем назад, старайтесь катить тележку след в след. Возможно, нам удастся их обмануть, если им надоест прятаться в камышах и они выйдут на тропу в поисках нас.

Кадзэ скрылся в кустах, срезал ветку и вырезал посох из молодого деревца. Когда он вернулся, трое мужчин уже развернули тележку и катили ее по тропе, следуя указаниям Кадзэ и стараясь попадать колесами в старую колею.

Веткой Кадзэ разгладил мягкую грязь, заметая следы разворота. Затем он прочертил посохом ложные колеи, ведущие с дороги в лес. Это была та же уловка, что он использовал, чтобы обмануть разбойника, который преследовал их ранее, — создать видимость, будто тележка сошла с тропы и чудесным образом прошла сквозь дерево. Кадзэ продолжал чертить ложные следы, углубляясь в лес. Дойдя до каменистого участка, где колеи перестали отпечатываться, он отбросил посох. Теперь казалось, будто тележка снова свернула с дороги.

— Ну же, болваны, — поторопил их Хисигава.

Хандзо перестал толкать и знаком велел Горо сделать то же самое.

— Не смейте называть нас болванами, — возразил он.

— О чем ты? — рявкнул Хисигава.

— Я думаю, вы на самом деле купец, а не самурай. Вы ведете себя не так, как тот другой самурай, Мацуяма-сан. А если вы не самурай, то не должны обзывать нас такими грубыми словами.

По праву крестьяне и впрямь стояли в общественной иерархии выше купцов — сразу после знати и самураев.

— Моя семья — из самураев, — сказал Хисигава.

— Но вы-то не самурай, верно? Вы оставили этот путь, чтобы стать купцом. Разве не так?

— Ах ты, щенок…

— А вам бы следовало держать себя в руках, — раздался голос.

Хисигава, Хандзо и Горо огляделись.

— Я здесь, наверху.

Они подняли головы и увидели Кадзэ, сидевшего на ветке дерева прямо над ними. Он сидел в позе лотоса, совершенно непринужденно, на высоте в два человеческих роста. Он обогнал их и ждал.

— Нам нужна помощь и усердие Хандзо и Горо, — рассудительно произнес Кадзэ. — Проявить вежливость — не велика цена. Общаясь с покупателями, вы ведь постоянно так делаете, даже когда вам этого не хочется.

— Я… — начал было купец, но затем задумался. — Вы правы, — сказал он, обращаясь к самураю. — Нам незачем ссориться, — с напускным дружелюбием добавил он, глядя на Хандзо и Горо. — Мы все хотим выбраться отсюда.

Горо посмотрел наверх, на Кадзэ.

— Как думаете, разбойники ушли? — спросил он.

Самурай покачал головой.

— Они не успокоятся, пока не доберутся до этого сундука с золотом. Я оставил ложный след на изрядном расстоянии. В конце концов они поймут, что тележка не прошла через лес. Тогда они вернутся к тому месту, где мы свернули, и начнут поиски.

Кадзэ оперся руками о ветку и вывел ноги из позы лотоса. Затем с легкостью ребенка он спрыгнул вниз, на мгновение повиснув на руках, прежде чем коснуться земли.

Поднявшись так же быстро, как и спрыгнул, Кадзэ сказал:

— Идемте. Вернемся на тропу, что ведет к горе.

Бурлящая вода глубока и мутна.

Я рвусь наверх

И дышу.

Не дойдя до развилки с горной тропой, они наткнулись на старого крестьянина, который брел по тропе с вязанкой хвороста на спине. Увидев в отряде самурая, старик склонил голову и шагнул в сторону.

— У вас есть медяки? — спросил Кадзэ у Хисигавы.

— Зачем?

— Мне нужно несколько.

— На что?

Кадзэ протянул руку, и Хисигава нехотя положил в нее три монеты.

Кадзэ подошел к старому крестьянину и сказал:

— Здравствуй, дедушка. Далеко путь держишь?

Крестьянин, пораженный тем, что самурай заговорил с ним, склонил голову еще ниже и пробормотал:

— До самой заставы, господин самурай.

— Значит, пойдешь через камышовую долину.

— Да, господин самурай. Чтобы добраться до заставы, нужно пройти через ту долину.

— Я хотел бы попросить тебя об одной услуге, дедушка.

Крестьянин, видевший, как Кадзэ получил медяки от Хисигавы, поднял голову и хитро прищурился.

— О какой же, господин самурай?

— Когда пойдешь через камышовую долину, а может, и раньше, тебя могут остановить какие-то люди. Если остановят, они спросят, не видел ли ты двоих с тележкой. Все, что тебе нужно сделать, — это сказать «нет». Как видишь, нас четверо с тележкой, так что тебе даже не придется лгать. Сможешь?

— Хай. Да, господин самурай.

Кадзэ протянул медяки, и крестьянин подставил сложенные чашей ладони. Кадзэ бросил монеты в руки старика. Тот сложил руки и поднес их ко лбу в знак благодарности.

— Будьте покойны, господин самурай, я ничего не скажу.

— Хорошо.

Кадзэ вернулся к остальным, и они снова покатили тележку.

— Надо было его убить, — сказал Хисигава. Как самурай, Кадзэ имел право убить любого крестьянина по любой причине.

— Возможно, — мягко заметил Кадзэ, — но в этом путешествии и так погибло слишком много людей, и нет нужды прибавлять еще одного. Нет чести в том, чтобы использовать меч одного мертвеца, сделав мертвецом другого.

Стемнело прежде, чем они добрались до развилки с горной тропой, поэтому они стащили тележку с дороги и в изнеможении повалились рядом. Хисигава велел Хандзо достать с тележки железный котелок и вскипятить чаю.

— Он весь в грязи, — сказал Хандзо.

— Вздор, — отрезал Хисигава. — В этом котелке кипятят только воду для чая.

— Ну, похоже…

— Не стоит, — сказал Кадзэ. — Нам все равно не следует сегодня разводить огонь. Если мы будем сидеть тихо и разбойники пойдут по этой тропе ночью, они нас в темноте не заметят. А если разведем огонь, они нас непременно увидят.

После недолгого ворчания Хисигавы Кадзэ настоял на своем, и путники поужинали скудным ужином из холодного бурого риса, который прихватили с собой Хандзо и Горо.

На следующее утро первым проснулся Горо. В предрассветных сумерках он огляделся и увидел, что все остальные еще крепко спят. Он тихонько поднялся и подкрался к тележке. Посмотрев на сундук, он протянул руку и задумчиво потрогал веревку, которой тот был привязан.

— Даже если ты что-то возьмешь, я тебя найду.

Горо отпрянул от неожиданности и, обернувшись, увидел стоявшего позади него ронина.

— Вы напугали меня, господин самурай! — воскликнул Горо. — Я, э-э, я…

— Я обещал тебе золото, — сказал Кадзэ, — но его нужно заслужить.

— Я и не думал воровать!

— Конечно, нет. А теперь пойдем со мной в лес, соберем кореньев на завтрак.

Ранним утром путники вернулись к развилке и свернули на дорогу, ведущую в гору. Вскоре тропа стала каменистее и начала подниматься все выше, отчего толкать тележку стало труднее. Они катили ее по тропе, проложенной по нижнему склону вулканической горы. Серую скалу пронзали лишь редкие ростки самых живучих растений, в остальном же она была голой и неприветливой. Пустынный пейзаж заставил умолкнуть даже Горо и Хандзо; слышны были лишь кряхтение людей, скрип колес тележки да шум реки, бегущей внизу по склону.

Разгоряченные и измученные жаждой, они остановили тележку. Горо поднял с нее бурдюк с водой и заглянул внутрь.

— Он почти пуст, — сказал он.

Кадзэ указал вниз, на реку, что бурлила у подножия тропы.

— Свежей воды там — сколько угодно, — сказал он.

Горо и Хандзо с бурдюком в руках зашагали вниз по длинному склону к реке. Всю дорогу они спорили.

— Когда нам заплатят, думаю, надо сложить деньги и открыть дело, — сказал Хандзо.

— А я хочу оставить свои деньги себе и повеселиться. Мы будем в Камакуре, там можно славно погулять. Если хватит, может, и в новую столицу, Эдо, съезжу.

— Пускать деньги на ветер — так не разбогатеешь. Надо копить на дело.

— Какое еще дело?

— Почем я знаю? Решим, когда увидим, сколько нам заплатят. Самурай сказал — золото.

— У самурая и медяка-то не было. Ему пришлось брать деньги для того старика у купца. А купец говорил про медяки.

Они добрались до реки. От недавних дождей она вздулась и неслась бурным потоком. Горо взобрался на большой камень, наклонился и окунул бурдюк в стремительное течение, чтобы набрать воды. Выпрямившись, он сказал:

— И неважно, золото или медь, я хочу как следует повеселиться.

— Ты дурак, — сказал Хандзо. — Правильнее всего вложить их в дело.

— Ты даже не знаешь, в какое дело. Это ты дурак!

— Нет, не я!

— Ты, ты!

Разгоряченный от злости Хандзо толкнул Горо. Тот, не удержав равновесия из-за тяжелого бурдюка, пошатнулся, соскользнул с камня и рухнул в бурлящий поток. Течение тут же подхватило его и стремительно понесло вниз.

— На помощь! — завопил Хандзо. Он посмотрел вверх по склону на Кадзэ и Хисигаву. — Помогите, прошу! Горо не умеет плавать, и я тоже!

Кадзэ протянул свой меч Хисигаве и побежал по тропе, следя за Горо в реке. Поравнявшись с несчастным крестьянином, он бросился вниз по крутому склону к реке, сохраняя поразительное равновесие.

— Попробуй ухватиться за камень! — крикнул Кадзэ.

Крестьянин услышал приказ и попытался зацепиться за скалу, но ему не удалось. Однако его барахтанье замедлило его, пока Кадзэ, подобно горному козлу, прыгал с камня на камень, пытаясь до него добраться. Наконец, поняв, что ближе ему не подобраться, Кадзэ ринулся в пенный поток.

Плывя по течению, Кадзэ уворачивался от камней, усеявших реку. Прямо перед тем, как он достиг Горо, крестьянин скрылся под водой. Хандзо, который все еще видел две качающиеся на волнах головы, удалявшиеся все дальше, громко застонал, когда его друг исчез в бурлящей воде.

Кадзэ доплыл до того места, где пропал Горо, и нырнул, отчаянно ища крестьянина. Он понимал, что его самого может разбить о камни или утопить, но, сосредоточившись на спасении сварливого крестьянина, он отогнал эти мысли. Он огляделся под водой, но та была слишком мутной и бурной. Он вынырнул, чтобы проверить, не всплыл ли Горо, но, не увидев его, быстро вдохнул и снова ушел под воду. Протянув руку в бурлящий поток, он коснулся ткани. Мощным толчком ног он рванулся вперед, мертвой хваткой вцепился в ткань и с силой потянул на себя.

Вынырнув на поверхность, он вытащил крестьянина, который, отчаянно кашляя и отплевываясь, снова вдохнул сладкий воздух.

Кадзэ доплыл до тихой заводи и вытащил крестьянина на берег. Горо продолжал кашлять, извергая воду.

Хандзо, спустившийся вниз по течению, подбежал к другу и обнял его.

— Горо, Горо! Прости меня, пожалуйста! Я глупо поступил, толкнув тебя. Скажи, что прощаешь.

Горо посмотрел в лицо Хандзо, а затем выплюнул ему полный рот воды.

— Вот идиот! — вскричал Хандзо.

— Это ты только что сказал, что ты идиот.

— Я сказал, что глупо поступил, толкнув тебя. Это не то же самое, что быть идиотом.

— Ну, тогда ты глупец.

— А если я глупец, то ты идиот.

Кадзэ покачал головой и пошел вверх по течению, к тому месту, где с тележкой ждал Хисигава. Тот сидел на сундуке с деньгами, положив на него ноги, когда Кадзэ поднялся по склону.

— Вижу, крестьянин не утонул, — небрежно бросил Хисигава, указывая на Горо и Хандзо, которые тоже поднимались по склону, продолжая спорить. — Какая ужасная трата времени.

Кадзэ ничего не ответил, лишь забрал у Хисигавы меч и тоже сел на тележку отдохнуть. Горо и Хандзо взобрались наверх и, на удивление, прекратили свою перебранку. Они подошли к тележке и опустились на колени перед Кадзэ. Затем припали к земле, положив руки по обе стороны от головы и коснувшись лбом земли в глубоком земном поклоне.

— Спасибо, что спасли меня, господин самурай, — сказал Горо. — Я буду вечно вам благодарен.

— Спасибо, что спасли моего друга, — сказал Хандзо. — Простите, что мой глупый поступок доставил вам столько хлопот.

— Встаньте, — грубовато сказал Кадзэ. — Я просто не хотел, чтобы труп Горо портил воду в реке, вот и пришлось спасать его, пока не утонул.

Удивленные, крестьяне подняли головы. Увидев легкую улыбку на лице Кадзэ, они оба рассмеялись.

Кимоно Кадзэ едва успело высохнуть, когда они, выкатив тележку из-за поворота, наткнулись на полдюжины вооруженных людей, что поджидали их на узкой тропе. При виде тележки те двинулись вперед, выставив мечи и копья.

— Должно быть, тот старик нас предал, — сказал Хисигава. — Сказал им, что мы свернули на горную тропу.

— Вероятно, — ответил Кадзэ. — Ждите здесь.

Он отошел немного назад, за тележку, чтобы лучше видеть извилистую дорогу позади. Снизу по горной тропе поднимались еще четверо. Они тоже были вооружены мечами и копьями.

Они оказались в ловушке.

Кадзэ подошел к тележке.

— Снизу тоже идут люди.

Хисигава посмотрел на узкую тропу, с одной стороны которой была гора, а с другой — крутой обрыв к реке. Тележку было некуда деть, кроме как катить вверх или вниз. С ужасом в глазах он спросил:

— Что нам делать?

— Скорее, — сказал Кадзэ, — у нас всего несколько минут.

— Что такое?

— С теми, что идут снизу, и шестью впереди, получается десять человек.

— Вы будете драться с десятью? — недоверчиво спросил купец.

— Если придется. Надеюсь, что нет. — Он вынул меч.

— А нам тоже драться? — дрожащим голосом спросил Хандзо. — Я же говорил, мы не воины.

— Нет, вы драться не будете. Просто не мешайтесь. У меня есть мысль. Возможно, драться не придется никому.

— Какая? — спросил Хисигава.

— Просто смотрите.

Кадзэ подошел к тележке и своим мечом перерубил веревки, крепившие сундук. Когда он закончил, обе группы разбойников, шедшие сверху и снизу по тропе, увидели друг друга. Тележка оказалась зажата между ними.

— Помоги мне, — торопливо сказал Кадзэ. Он схватился за один край тяжелого сундука. Хандзо, все еще не понимая замысла Кадзэ, бросился к другому краю.

— А теперь что, господин самурай? — спросил он.

— Помоги мне отодвинуть его от тележки.

— Что вы делаете? — с тревогой в голосе спросил Хисигава.

— Просто смотрите, — ответил Кадзэ.

Кадзэ и Хандзо, пошатываясь, дотащили сундук до края дороги как раз в тот момент, когда обе группы разбойников сошлись у тележки.

— Отдавайте золото! — крикнул один из них.

— Хотите золота — придется потрудиться, — сказал Кадзэ.

Он внезапно отпустил свой край сундука, столкнув его с обрыва. Хандзо, не в силах удержать сундук в одиночку, вскрикнул и едва не полетел следом, пытаясь его поймать. Кадзэ схватил его за воротник кимоно и крикнул разбойникам:

— Лучше поспешите за ним, пока золото не унесло рекой!

Хисигава издал вопль боли, а Горо в ужасе застыл, глядя, как сундук, кувыркаясь, покатился по склону горы и с громким всплеском рухнул в реку. Разбойники стояли как завороженные, глядя, как сундук кульбитами летит вниз. Все застыли на месте, словно окаменев, наблюдая, как золото ускользает из их рук. Внезапно все разбойники бросились вниз по склону, одни скользили по осыпающейся земле, а один даже упал и поехал вниз лицом вперед.

— Мое золото! — зарыдал Хисигава.

— Господин самурай, зачем вы это сделали? — воскликнул Хандзо.

Кадзэ, видя, что дорога впереди свободна, сказал:

— Быстрее, уходим отсюда.

Он протянул руку и схватился за одну из оглобель тележки.

— Зачем вы берете тележку? — спросил Хисигава. — Теперь, когда вы избавились от золота, она бесполезна.

Кадзэ приказал:

— Делайте, что я говорю. Берите тележку. Ну же, вперед!

Сбитые с толку Горо и Хандзо снова встали позади тележки, чтобы толкать, но Хисигава отказался браться за оглоблю и тянуть.

— Все равно тяжелая, — прокряхтел Горо.

— Но не такая тяжелая, как с тем сундуком, — ответил Кадзэ. — Давайте, поспешим.

Раздвинь занавес

И раскрой обман.

Волшебство прозрения.

— Застава! — крикнул Хандзо.

Веками на дорогах Японии стояли заставы. Они служили пропускными пунктами, местом сбора налогов и помогали регулировать торговлю. После победы Токугавы при Сэкигахаре его воины заняли заставы на токайдской дороге и других главных трактах. Из-за этого Кадзэ обычно старался обходить их стороной, срезая путь напрямик. Теперь у него не было выбора. Он гадал, не узнает ли его кто-нибудь из стражников, помня те дни, когда он сражался против Токугавы.

Застава представляла собой прочный частокол из толстого бамбука, тянувшийся далеко в обе стороны от дороги. Посредине, перегораживая путь, стояла пара больших бамбуковых ворот. Рядом располагались казармы стражи, место для ведения дел, чайная, ларьки с закусками и конюшня, где держали лошадей для гонцов Токугавы. Гонцы, сменяя лошадей и всадников, доставляли донесения из Эдо во все концы главного острова Хонсю.

Когда они приблизились к заставе, Кадзэ сказал безутешному Хисигаве:

— Вам следует доложить о разбойниках. Затем мы наймем вооруженный отряд, который сопроводит нас до Камакуры. В Эдо вы сможете отправиться позже.

Хисигава посмотрел на Кадзэ, и глаза его сверкнули гневом.

— Зачем? Вы швырнули золото с тележки прямо в реку! Разбойники уже наверняка его достали. Все пропало.

Кадзэ вздохнул.

— Остановите тележку на пару минут, — сказал он Горо и Хандзо.

Крестьяне перестали толкать, радуясь короткой передышке, пока самурай и купец, казалось, что-то выясняли. Хоть раз не они, а кто-то другой ссорился.

— Какой теперь смысл в страже? — взвизгнул Хисигава, и ярость его разгоралась все сильнее.

Кадзэ на мгновение замолчал и посмотрел на купца. Увидев твердый взгляд Кадзэ, тот подавил гнев. Когда купец взял себя в руки, Кадзэ сказал:

— Хорошо. А теперь смотрите.

Плавным, слитным движением он извлек из ножен меч мертвеца. Не в полную силу он опустил клинок на край большой бамбуковой оглобли, составлявшей каркас тележки. Лезвие врубилось в бамбук, выбив глиняную пробку, что затыкала полый конец.

Хисигава, Хандзо и Горо с недоумением следили за действиями Кадзэ, не понимая, что он делает. Кадзэ повернул клинок, расщепляя бамбук и открывая то, что было внутри.

— Вот ваше золото, — сказал Кадзэ.

Хисигава подошел к расколотой оглобле и заглянул в щель. Там, в сердцевине бамбука, виднелся длинный столбик грязи, скреплявший большие овальные золотые монеты — обан.

— Что? — ошеломленно спросил Хисигава.

— Вот ваше золото, — повторил Кадзэ.

— Как? — произнес Хисигава, потрясенно качая головой.

— Когда вы ходили за Горо и Хандзо, я открыл ваш сундук. Затем я выдолбил этот бамбук и засыпал в него монеты. Вашим котелком для чая я залил в полость грязь, чтобы монеты не двигались и не звенели. Большая часть вашего золота здесь, но и в другой оглобле тоже кое-что есть. В сундук же я наложил камней, чтобы он был тяжелым, и снова его завязал.

Хисигава упал на колени и дрожащей рукой потянулся к бамбуковой оглобле.

— Оно все здесь? — с изумлением спросил он.

— Да.

— Мое золото…

— Я подумал, что было бы жаль терять золото, но знал, что при необходимости будет куда проще отдать разбойникам сундук. А то, что я смог отдать им его так, что им придется немало потрудиться, чтобы его достать, — это был просто дар богов.

— Мое золото, — повторил Хисигава, все еще ошеломленный внезапной переменой судьбы.

— Идемте, — сказал Кадзэ, — доберемся до заставы.

Пока Хисигава ходил в караульное помещение, чтобы доложить о разбойниках и договориться о вооруженном сопровождении до Камакуры, Кадзэ отвел Горо и Хандзо в один из ларьков с закусками. Это были простые строения из связанного бамбука с грубой соломенной крышей и деревянными скамьями, служившими и сиденьями, и столами для усталых путников. В углу стояла глиняная печь, где грели воду для чая и готовили еду.

Войдя в ларек, Кадзэ спросил хозяина, сморщенного старика с лицом, похожим на старую кожу от работы на летнем солнце и зимнем холоде, не видел ли он троицу путников: старуху, юношу и старого тощего слугу.

— Оба-сан, бабушка, с повязкой на голове? А на повязке иероглиф «месть»? — спросил старик.

— Она самая!

— Да. Проходили тут несколько дней назад. Крепкая старушенция! — Старик крякнул от смеха. — Я уж думал, она меня своим копьем проткнет, когда я ей скидку не дал. Спорила со мной до посинения, а потом пошла к соседу. Слышал, и там спорила. Та еще штучка.

Раз уж ему так повезло, Кадзэ решил попытать счастья еще раз.

— А нет ли здесь девочки лет девяти? Она должна была появиться в последние два года, возможно, ее продали в услужение.

Старик почесал в затылке.

— Нет, прости, самурай, таких в наших краях нет.

Скрыв разочарование, Кадзэ поблагодарил старика за сведения, сел на скамью и заказал горячего чая и жареных орехов гинкго на крошечных бамбуковых шпажках. Горо и Хандзо, не привыкшие к благам цивилизации, сели вместе на другую скамью. Им было любопытно, о чем расспрашивал Кадзэ, но они чувствовали себя так неловко в закусочной, что молчали. Скудные доходы их фермы делали трату денег на чай и угощение немыслимой роскошью.

Кадзэ подали коричневую глиняную чашку, а затем женщина с грубым красным лицом подошла с большим медным чайником и наполнила ее дымящимся зеленым чаем. Она пошла обслуживать Горо и Хандзо, а Кадзэ поднес чашку к лицу, с удовольствием вдыхая аромат горячего горького напитка. Он был рад, что идет по верному следу троицы, и решил позволить своей карме вести его, куда ей будет угодно, даже если это означало быть узнанным стражей Токугавы на заставе. Мысли его были ясны, и он не ведал страха.

Он как раз собирался сделать второй глоток, когда почувствовал за спиной двоих. Он поставил чашку, встал и обернулся прежде, чем те успели подойти на расстояние удара мечом.

— А вот и добряк, что жалеет мух, — сказал один из них.

Кадзэ улыбнулся. Это были те самые двое пьяных самураев из чайной.

Поскольку застава была узким горлышком на торговом пути, Кадзэ не удивился, встретив знакомых путников. Вероятность встретить кого-то, а затем встретить снова, путешествуя по Токайдо, была высока. Кадзэ слегка расслабился и потянулся, чтобы снова взять чашку. Он коротко кивнул двоим самураям.

— Ты и вправду верил, что сможешь разрубить муху? — грубо спросил один из них, не обращаясь к Кадзэ как положено и не представившись.

Кадзэ склонил голову набок.

— Разрубить муху мечом — это и вправду невозможно, — сказал его спутник.

Кадзэ поставил чашку. Он огляделся и увидел нескольких мух, лениво жужжавших у ларька. Затем он посмотрел на двоих самураев и снова на мух. Он поддался искушению, но тут же услышал голос своего Сэнсэя: «Когда играешь с глупцами, ведешь себя как глупец. А когда ведешь себя как глупец, ты им и становишься».

Привлекать к себе внимание — всегда дурная затея, а уж на заставе, полной стражи Токугавы, — и вовсе глупость. Кадзэ поднял свою чашку с чаем и улыбнулся самураям, как улыбаются неразумному дитяти.

— Возможно, вы правы, — сказал он.

«Камакура расположена в таком прекрасном месте, что, должно быть, сами боги полюбили ее», — подумал Кадзэ. Свидетельство тому — бесчисленные храмы, женские монастыри и священные места, которыми многие боги, духи и святые люди испещрили ее холмы.

Камакура приютилась в глубокой зеленой складке крутых холмов, что кольцом охватывают прозрачные воды залива Сагами. Добраться до нее можно было по дороге, отходившей от Токайдо. Токайдская дорога вела дальше, в Эдо, но Кадзэ был рад, что может избежать новой столицы Японии — оплота его врагов, клана Токугава.

Кадзэ бывал в Камакуре во второй раз. Впервые он посетил этот город в одиннадцать лет вместе со своим Сэнсэем. Уже тогда Кадзэ обладал чувством фурю — тем эстетическим и религиозным благоговением перед природой, к которому стремились самураи, дабы не прослыть варварами и невеждами.

Когда он проходил через узкий горный перевал, открывавший путь в Камакуру, и увидел город, Кадзэ вспомнил, как впервые его увидел. И тогда, и сейчас его реакция была той же самой. У него перехватило дыхание, и он замер, вбирая в себя открывшийся вид.

Город раскинулся в узкой долине внизу, с синим морем на юге и крутыми холмами на севере. Вдали за холмами виднелась гора Фудзи, ее величественные, покрытые снегом склоны возвышались над горизонтом. Глядя на крутые холмы и узкие перевалы, ведущие в город, Кадзэ сразу оценил не только его красоту, но и военные возможности, и понял, почему когда-то он был военной твердыней. Нитта Ёсисада завоевал Камакуру столетия назад, но для этого потребовалось вмешательство богов.

Центральная часть Камакуры была распланирована по китайскому образцу, в виде сетки. Другая бывшая столица, Киото, также имела подобную планировку. Строгая упорядоченность этой сетки почти оскорбляла в Кадзэ его японское чувство гармонии, которое ценило легкую переменчивость, подобную той, что встречается в природе. В отличие от Киото, «сеточная» часть Камакуры была сравнительно небольшой. Она строилась вдоль главной центральной улицы, Вакамия-Одзи. В начале этой улицы, высоко на холме, стояло святилище Цуругаока.

Святилище Цуругаока было посвящено Хатиману, богу войны. Его возвел род Минамото, который правил Японией из Камакуры недолгое время, почти за четыреста лет до дней Кадзэ, поддерживая вымысел, будто дворцы и виллы, раскинувшиеся на живописных холмах, — это всего лишь военный лагерь. Свое правительство они называли бакуфу («правительство в шатре»), словно это название должно было подчеркнуть, что они не отошли далеко от своих воинских корней. Один из них, Ёритомо, стал первым сёгуном из рода Минамото, «полководцем, покоряющим варваров».

За пределами центральной сетки улицы и тропы Камакуры приобретали более японский изгиб, следуя очертаниям земли и змеясь по округе. По склонам холмов росли высокие деревья, и синие и серые черепичные крыши пестрели на фоне пейзажа. Из своей прошлой поездки Кадзэ знал, что после дождя на некоторых из этих крыш отражалась гора Фудзи — картина величия, запечатленная на скромной кровле.

Воздух наполнил звук храмового колокола, и Кадзэ позволил глубокому, раскатистому гулу бронзового канэ омыть его. Храмы в Камакуре были повсюду, как и места, важные для дзэн, нитирэн и большинства других буддийских школ. Кадзэ смотрел, как процессия из нанятых самураев, Хисигавы, Горо, Хандзо и груженной золотом тележки прошла мимо него и свернула на боковую тропу, очевидно, к дому Хисигавы. На заставе тот нанял десятерых самураев, и путь оттуда до Камакуры прошел без происшествий.

Кадзэ на миг задумался, не пойти ли ему просто в город, но любопытство к богатому купцу все же взяло верх, и он решил пойти к его дому, чтобы посмотреть, что будет дальше. Отправившись догонять отряд Хисигавы, он заметил, что тот, казалось, ускоряет шаг, пока не возглавил процессию.

Дорога может быть

Преддверием врат ада.

Дом — это рай.

Хисигава шел по знакомой дороге к своей вилле. Он часто ходил здесь, пешком или в паланкине, и знал каждый изгиб пути и все деревья, что росли вдоль него. По мере приближения к дому его сердце забилось чаще. Ю-тян. Ю-тян. Ю-тян. Имя жены звучало как мантра, гнавшая его к ней. Он забыл о тяготах и опасностях последних дней, и все его мысли сосредоточились на одном — на Ю-тян. Его шаг ускорялся, и казалось, будто он черпает все больше сил от близости к ней.

Он не видел, как странный ронин остановился на вершине холма, чтобы взглянуть на Камакуру. Он не заметил удивленных взглядов нанятых им самураев, когда его учащающийся шаг позволил ему возглавить отряд и в конце концов оторваться от него. Охранники переглянулись, не зная, следует ли им поспевать за человеком, который им платил, или оставаться с тележкой, которая, казалось, была ему так важна. К тому времени, как самураи из эскорта увидели тележку, ее оглобли уже были покрыты свежей грязью. Сама по себе она казалась совершенно обычной, но купец поднял большой шум, требуя ее охранять.

Еще до того, как они добрались до Камакуры, Кадзэ заметил странную перемену в Хисигаве. После заставы тот, казалось, обрел уверенность и стал держаться прямее. Началась странная метаморфоза, еще более странная из-за своей стремительности.

Хисигава больше не был слабым, согбенным купцом, что дрожал от страха перед разбойниками на дороге. Его спина выпрямилась, шаг стал шире, а лицо постепенно приняло надменное выражение, словно он был не каким-то скромным торговцем, а знатным вельможей или высоким чиновником. Его самоуверенность и властность росли с каждым шагом к дому.

Кадзэ часто видел, как люди, особенно из купеческого сословия, перенимают повадки своего окружения. В один миг они могли казаться слабыми и подобострастными, лебезя перед богатым покупателем. В другой — становились жесткими и жестокими, наказывая провинившегося приказчика или несчастного слугу, навлекшего на себя их гнев. Всякое существо чувствует себя увереннее в собственном логове, но для Кадзэ, у которого не было дома, было интересно наблюдать, как этот купец менялся по мере приближения к концу их путешествия.

Кадзэ гадал, черпал ли Хисигава силы просто оттого, что они приближались к месту его власти, или же оттого, что он приближался к своей жене, к которой питал явную привязанность.

Дорога, по которой они шли, вскоре привела в тихую долину. Там, в долине, стояла большая вилла, окруженная высокой беленой стеной. Кадзэ с удивлением посмотрел на виллу, удивляясь, какое же состояние сумел сколотить купец, чтобы позволить себе дом, столь же большой и величественный, как у любого родовитого дворянина.

Вдалеке, у главных ворот, Кадзэ увидел лениво стоявшего стражника — нечто необычное для дома купца. Завидев Хисигаву, стражник вытянулся в струнку и крикнул что-то в сторону дома. На его крик выбежало несколько слуг. Они выстроились в ряд, пока Хисигава проходил через главные ворота во двор. Затем они стали ждать прибытия остальной процессии.

Хисигава так торопился, что оторвался от остальных, и прошло несколько минут, прежде чем Кадзэ прибыл с тележкой и остальным отрядом. Три женщины и привратник все еще стояли в ряду, когда они подошли. Две из женщин были хорошенькими молодыми служанками и, как и подобало при прибытии гостей, смотрели в землю, а третья — крепкая женщина средних лет в сером кимоно. Она смотрела на приближающуюся процессию тяжелым взглядом.

— Я Андо, — произнесла женщина, обращаясь к старшему самураю в отряде. — Я глава домашнего хозяйства господина.

Это заявление удивило Кадзэ. Обычно главой домашнего хозяйства была мать хозяина, а если ее не было — его жена. Кадзэ не знал, кем Андо приходится Хисигаве, но ее положение было, без сомнения, необычным.

Самурай, к которому она обратилась, посмотрел на Кадзэ, и Андо поняла, что ошиблась. Плавно исправив свою ошибку, она низко поклонилась и повернулась к Кадзэ.

— Добро пожаловать в дом моего господина, — сказала она.

— Я Мацуяма Кадзэ, — ответил он. — Я сопровождал вашего господина часть пути от Киото.

Андо снова поклонилась.

— Благодарю, что благополучно доставили моего господина домой. Прошу простить его, он скоро к вам выйдет. У моего господина обычай — сразу по возвращении из поездки навещать свою жену.

Кадзэ кивнул. Он чувствовал, как понимание натуры Хисигавы раскрывается перед ним, словно лотос в вечерней прохладе. Трудно было представить, чтобы невзрачный купец был охвачен такой страстью к молодой жене, но свидетельства были налицо, в поступках самого Хисигавы.

Человек мог питать страсть к прекрасному клинку, красивому коню или даже к чему-то утонченному, вроде чайной церемонии, и открыто это показывать. Но открыто выставлять напоказ такую страсть к собственной жене было чем-то неслыханным в опыте Кадзэ. Можно было испытывать страсть к другому существу, но ее следовало хранить в сердце, а не выставлять напоказ перед чужими.

— Прошу, входите, мы подадим вам угощение. Вы, должно быть, устали после столь долгого пути.

Слова Андо были учтивы и любезны, но манеры — нет. Плечи ее были напряжены, руки сжаты в кулаки. Она смотрела на Кадзэ маленькими глазками, которые напомнили ему хорька, высматривающего добычу. Было ясно, что ее раздражает нежданный гость, особенно ронин.

Андо повернулась к одной из служанок, и Кадзэ увидел, как девушка вздрогнула, словно ожидая удара.

— Живее! Принеси чаю и что-нибудь поесть самураям, пока они ждут господина.

Девушка бросилась прочь, а Андо, поклонившись, жестом пригласила отряд войти во владения Хисигавы.

Когда Кадзэ прошел через ворота, слуги занялись тележкой, уведя ее вместе с Горо и Хандзо в сторону виллы.

— Прошу, позаботьтесь, чтобы и двоих крестьян угостили, — сказал Кадзэ, обращаясь к Андо.

Он увидел, как ее челюсти снова сжались, и понял, что в доме Хисигавы не принято оказывать гостеприимство крестьянам, но Андо ответила:

— Конечно, господин самурай.

Двор между воротами и фасадом особняка Хисигавы был засыпан белым песком. Деревянные планки очерчивали в песке прямоугольники, заполненные мелкими камнями, — дорожку, ведущую от ворот ко входу. Когда мужчины пошли по ней, камни приятно захрустели у них под ногами.

— Любовь вашего господина к жене необычайно сильна, — заметил Кадзэ.

Андо обдумала его слова, взвешивая ответ. Ее семья служила Хисигавам три поколения, еще с тех времен, когда те были самураями. Отец Хисигавы оставил это сословие, чтобы пойти по купеческой стезе, променяв путь чести на путь золота. В глазах других самураев это низвергло дом Хисигава с высокого положения в обществе на одно из самых низших. Несмотря на эту перемену, семья Андо осталась верна Хисигавам. И хотя этот ронин, казалось, оказал им услугу, она не желала делиться подробностями жизни и страстей своего господина. Поэтому она безлико ответила:

— Мой господин очень любит свою жену. Не желаете ли принять ванну, господин самурай? Мой господин может задержаться, прежде чем сможет заняться делами.

Эта смена темы была ясным сигналом, что Кадзэ коснулся вопроса, который женщина не желала обсуждать. Сделав вид, что не заметил этого, Кадзэ просто сказал:

— Конечно. Ванна будет как нельзя кстати.

Самураев-охранников оставили в комнате у входа, а Кадзэ провели в прохладный полумрак дома. Бумажные стены рассеивали свет, создавая ощущение покоя и прохлады даже в жаркую погоду.

По мере того как Кадзэ углублялся в дом, свет становился все темнее, проходя через все новые слои бумажных перегородок. Почти все большие японские дома обладали этой особенностью. По этой причине декоративные предметы, например, узоры на крышках шкатулок, часто украшали перламутром, серебром и золотом. Иногда эти материалы создавали узор, который на солнечном свету выглядел аляповато, но в полумраке, царившем в глубине японского дома, он смотрелся идеально.

Чтобы проветрить дом и впустить свет, большие панели или съемные ширмы просто раздвигались, стирая границу между внутренним и внешним пространством. Каждая комната в доме была кратна стандартному размеру прямоугольной циновки-татами, и размер комнат измерялся по числу татами, которое требовалось, чтобы покрыть пол.

Кадзэ провели в заднюю часть дома, в баню, где стояла большая деревянная бочка-офуро. По пути он заметил два оштукатуренных строения. Это были сокровищницы, где ценные вещи хранились в безопасности от угрозы пожара, нависавшей над каждым японским домом из дерева и бумаги. Это было ожидаемо, особенно для дома купца, но он увидел и нечто, что его удивило.

Задний двор поместья оказался гораздо больше, чем он предполагал. Кадзэ начинал понимать, что способность Хисигавы приобретать материальные блага была, вероятно, наравне с возможностями мелкого князя, а не купца. На этом заднем дворе было небольшое озеро, а в центре озера — остров. На острове стоял внушительных размеров дворец с зеленой черепичной крышей. Дворец был так велик, что самурай среднего ранга был бы счастлив иметь его в качестве своей резиденции. Остров соединялся с остальной частью поместья арочным барабанным мостом в китайском стиле. Мост имел форму идеального полукруга, с лестницами, ведущими по крутым склонам, и изогнутым деревянным настилом, перекинутым через воду. Перила, покрытые красным лаком в китайском стиле, добавляли мосту красок. На стороне острова стоял стражник.

— Что это? — спросил Кадзэ у Андо.

— Это Нефритовый Дворец, — ответила Андо. — Жилище жены моего господина.

Не было ничего необычного в том, что муж и жена имели отдельные покои в главном доме. Но то, что у жены был собственный дворец, встречалось куда реже.

Кадзэ ничего не сказал, но отметил, что в некотором смысле положение жены Хисигавы было непохоже на положение любой другой жены, которую он встречал. С ней обращались скорее как с императрицей, у которой было собственное крыло в императорском дворце в Киото.

В бане Кадзэ расслабился в дымящейся горячей воде. Перед тем как он вошел в офуро, хорошенькая молодая служанка оттерла с него грязь. Кадзэ заметил, что почти все служанки, которых он видел в доме, за исключением Андо, были молоды и красивы. Это была еще одна необычная черта в крайне необычном хозяйстве Хисигавы. В большинстве домов была смесь слуг разных возрастов и внешности.

— Вы давно служите в доме Хисигавы? — спросил Кадзэ девушку, что подкладывала дрова в огонь, подогревавший воду.

— Нет, господин самурай.

— Как вы попали на службу в дом господина Хисигавы?

Наступила пауза.

— Мои родители продали меня в услужение этой семье, — наконец выговорила девушка.

Эти слова, казалось, причинили ей такую боль, что Кадзэ не стал расспрашивать дальше. Вместо этого он погрузился в горячую воду, позволяя усталости от долгого пути раствориться в окружающем жаре. Когда Кадзэ освежился и надел чистое кимоно, одолженное ему Андо, его позвали на встречу с Хисигавой.

Кадзэ вошел в приемную залу дома Хисигавы. Это была большая комната размером в восемнадцать татами, похожая на приемные залы во дворцах и поместьях знати.

Хисигава сидел в глубине комнаты на возвышении. За его спиной стояла большая четырехстворчатая ширма, расписанная позолотой. На ней были изображены цапли, бредущие к пруду с ирисами. Вещь была, очевидно, дорогой, но Кадзэ счел ее вульгарной. Такое искусство создавалось для нуворишей-купцов, еще не успевших развить вкус к цвету и мастерству кисти, которые отличают истинного художника.

По обе стороны от Хисигавы двумя рядами сидели его вассалы, по шесть в каждом, лицами друг к другу. Одиннадцать из них были мужчинами; к своему удивлению, Кадзэ заметил, что двенадцатой была Андо. Между рядами сидели самураи, нанятые на заставе. Рассадка впечатляла и подтверждала истинное богатство Хисигавы.

Хисигава был одет в коричневое кимоно с узором из белого бамбука. Он сидел непринужденно, как человек, уверенный и спокойный в знакомой обстановке. Его локоть покоился на лакированном подлокотнике, стоявшем на полу, словно небольшой предмет мебели. Наметанным взглядом Кадзэ быстро окинул собравшихся. Большинство из них не представляли интереса, но на одном человеке его взгляд задержался.

Это был высокий худой мужчина с выбритой на самурайский манер головой. Он сидел свободно, положив руки на колени. Его два меча были безупречно расположены, и он смотрел на Кадзэ с таким же изучающим видом, с каким Кадзэ смотрел на него. Подобно тому, как два зверя одного вида всегда узнают друг друга, эти двое по осанке, острому взгляду и стойке поняли, что каждый из них — мастер меча.

Кадзэ подошел к Хисигаве и сел рядом с самураями с заставы, отвесив купцу легкий поклон. По лицу Хисигавы пробежала тень. Было очевидно, что глубина поклона его не удовлетворила. В уюте собственного дома он превратился из умоляющего купца, которого Кадзэ нашел на токайдской дороге, в непризнанного вельможу, вершащего суд. Кадзэ нашел забавным, что купец так важничает лишь потому, что богат.

— Это тот самурай, о котором я вам говорил, — произнес Хисигава, обращаясь к собравшимся вассалам. Он указал подбородком на Кадзэ. — Этот человек не только спас мне жизнь, но и доставил меня и золото в Камакуру в целости и сохранности. В отличие от тех, кого мой начальник охраны приставил ко мне в телохранители.

При этих словах Хисигава впился взглядом в мечника, привлекшего внимание Кадзэ. Тот холодно посмотрел на Хисигаву в ответ, встретив его гневный взгляд твердым и полным силы взором. Несколько секунд они смотрели друг на друга, пока наконец Хисигава не отвел глаза. Опустив взгляд, он сказал:

— Что ж, это неважно. Я здесь. Кстати, Мацуяма-сан, я хотел бы представить вас моему начальнику охраны. Это Эномото-сан.

Хисигава снова указал подбородком, на этот раз на мечника.

Кадзэ, слегка развернувшись, посмотрел на Эномото.

— Эномото Катака, — произнес мечник.

— Мацуяма Кадзэ.

Кадзэ положил руки на циновку и вежливо поклонился. Эномото ответил на поклон точно так же и с той же глубиной. Для остальных в комнате это было формальное вежливое приветствие, но для этих двоих оно, казалось, ставило точку в чем-то ином. Они уже поприветствовали друг друга, когда оценивали один другого при входе Кадзэ в комнату.

— Вы уже знакомы с Андо-сан, главой моего домашнего хозяйства. Остальные — мои вассалы. Они служат либо Эномото-сану, либо Андо-сан.

Кадзэ вежливо поклонился всем присутствующим.

— Во-первых, плата добрым самураям, что сопровождали меня от заставы. — Хисигава кивнул, и один из слуг выдвинулся вперед, положив перед самураями завернутую в бумагу стопку монет. К отвращению Кадзэ, старший группы сгреб деньги, как какой-нибудь купец, и сунул их в рукав. Он отвесил глубокий, церемонный поклон в знак благодарности.

— А для вас, Мацуяма-сан, я обещал достаточно, чтобы купить лучший меч в Камакуре. — Хисигава снова кивнул, и слуга выдвинулся вперед, положив перед Кадзэ другую завернутую в бумагу стопку монет. Кадзэ сделал вид, будто их там нет, но все же поклонился Хисигаве в знак благодарности.

— Хорошо, — сказал Хисигава, — теперь нам нужно кое-что обсудить. Я хочу, чтобы вы стали моим ёдзимбо, моим телохранителем, — обратился он к Кадзэ.

— Разве вы недовольны охраной, которую я вам обеспечиваю? — спросил Эномото, и лицо его потемнело от предложения Хисигавы.

— Нет. Дело не в этом, — быстро сказал Хисигава. — Я просто чувствую потребность в дополнительной личной защите. В последнее время на мою жизнь совершались покушения, и мне нужен кто-то, кто будет меня охранять.

Кадзэ был удивлен предложением Хисигавы и низко поклонился. Хисигава истолковал это как благодарность и согласие поступить к нему на службу. Вместо этого Кадзэ сказал:

— Я ценю ваше щедрое предложение поступить к вам на службу, но у меня есть другие обязанности и дела, которые я должен исполнить.

— Обязанности? — переспросил Хисигава. — Но вы же ронин.

— Иногда странствия — это тоже долг, Хисигава-сан.

Хисигава, казалось, хотел поспорить, но Кадзэ коротко поклонился и встал.

— Благодарю за ваше гостеприимство и щедрость, — сказал Кадзэ. — Я хотел бы остаться у вас на несколько дней, пока не приобрету новый меч, но затем я должен буду уйти.

Кадзэ вышел из комнаты. Деньги он оставил на полу.

Орлы замечают других орлов

Издалека.

Подобное тянется к подобному.

Полчаса спустя Кадзэ сидел в комнате поменьше, беседуя с Эномото и попивая теплое сакэ.

— Хисигава-сан рассказал мне, какой вы сильный мечник, — сказал Эномото. — Если его слова точны, вы напали на разбойников, когда их было семеро против одного. Хисигава-сан также сказал, что вы смогли спасти его золото и доставить его до заставы. Я рад возможности выпить с вами. Редко встретишь человека вашего уровня.

Кадзэ коротко кивнул, принимая комплимент.

— Вы уверены, что не хотите остаться в качестве ёдзимбо? — спросил Эномото. — Если не хотите работать на Хисигаву, можете работать на меня. Мне всегда пригодится еще один человек с таким мечом, как у вас.

— Простите. У меня есть дела, которые я должен исполнить. Я ищу одну девочку. Ей сейчас должно быть девять лет. Я заметил, все ваши служанки очень молоды, так что, возможно, она служит у вас или вы что-то о ней знаете. Я не знаю, под каким именем она может быть известна, но она могла попасть в ваш дом в кимоно с родовым гербом в виде трех цветков сливы. Вам что-нибудь известно о таком ребенке?

— Андо-сан любит молодых служанок. Она покупает их у торговцев, что рыщут по деревням в поисках юных крестьянок. Ей нравится делать их послушными, чтобы потом мы могли с выгодой продать их в услужение в другие дома. Хотя за то время, что я здесь, в этом доме побывало много юных девушек, я ничего не могу сказать вам о той, что с гербом в виде цветка сливы.

Кадзэ, который задавал подобные вопросы по всей Японии, не был ни удивлен, ни разочарован ответом Эномото.

— Это правда, что разбойники пытались убить Хисигаву-сана? — спросил Эномото.

— Все было очень странно. Большинство из них медлили после того, как убили охранников, и требовали, чтобы Хисигава-сан сдался, но по крайней мере один, Исибаси, имел целью лишь его смерть.

— Исибаси? — переспросил Эномото.

— Да. Хисигава-сан сказал, что это был главарь разбойников.

Эномото выглядел искренне расстроенным.

— Отвратительно, — сказал он. — Хисигаву-сана ограбили меньше года назад. Тогда они убили его охранников, но его самого не тронули. Тревожно, что на этот раз они хотели его убить.

— А зачем Хисигава-сан вообще перевозит золото из Киото? — спросил Кадзэ.

— Потому что в его делах нарушается баланс золота. Ему приходится периодически перераспределять золото между тремя городами: Камакурой, Эдо и Киото.

— Это я понимаю, — сказал Кадзэ. — Я просто не понимаю, зачем ему физически перевозить золото из одного своего предприятия в другое.

— А вы знаете способ этого избежать? — удивленно спросил Эномото.

— Я не купец, — ответил Кадзэ.

— Конечно. Простите меня. — Эномото знал, что не стоит продолжать разговор о торговле, но смерил Кадзэ задумчивым взглядом. — О, — сказал он. — Кстати о купцах, прошу прощения за грубость Хисигавы-сана. — Он достал из рукава завернутую в бумагу стопку монет и с поклоном положил ее перед Кадзэ. На этот раз деньги были завернуты как положено, в сложенный лист тонкой бумаги, чтобы скрыть, что это деньги. — Он не хотел вас оскорбить. Он считает нормальным вручать деньги самураям. Вы же видели, как стражники на заставе схватили свою плату.

Кадзэ махнул рукой, словно не придавая значения бестактности Хисигавы, так грубо вручившего ему плату. Он принял сверток от Эномото и убрал его в рукав.

— Сейчас по дорогам скитается столько самураев, что трудно найти службу, даже человеку с вашим мастерством. Вы уверены, что не передумаете и не станете сражаться за меня?

— Нет. Я не могу здесь работать, — сказал Кадзэ.

— Почему?

Кадзэ на мгновение задумался, а потом произнес:

— Как я уже говорил, у меня есть другие обязанности, которые я должен исполнить. Кроме того, я думаю, что Хисигава-сан — дурной человек. А если и не дурной, то уж точно слабый, раз так одержим своей женой, Ю-тян.

Эномото усмехнулся.

— А почему вы думаете, что я не дурной человек?

Кадзэ посмотрел на Эномото и ответил:

— Я и такую возможность не исключал.

Эномото рассмеялся.

— Очень хорошо, — сказал он. — Только запомните, что я — дурной человек. Очень дурной. Мы здесь все дурные. Иначе бы мы не служили в этом доме.

Кадзэ поднял чашечку с сакэ и сделал глоток.

— Я учту это в наших дальнейших делах, — сказал он.

Эномото снова рассмеялся.

Кадзэ решил осмотреть Камакуру и покинул виллу Хисигавы, направившись в город. Выйдя за ворота, он увидел Хандзо и Горо, которые сидели у входа в поместье с самым несчастным видом.

Кадзэ подошел к ним и спросил:

— В чем дело?

Оба протянули руки. У каждого в ладони лежало по несколько медяков.

— Нам обещали золото, — с укором сказал Хандзо, — а вот что заплатил нам Хисигава-сан. Он даже не дал нам тех десяти медяков, что обещал.

Кадзэ посмотрел на жалкие медяки в их руках. Он достал из рукава сверток, развернул бумагу, а затем разорвал тонкую ткань, в которую были завернуты монеты. Он взял четыре продолговатые золотые монеты и бросил по две в протянутые ладони удивленных крестьян.

— Это я обещал вам золото, — сказал Кадзэ.

Он зашагал по тропе, ведущей в город Камакуру. Не успел он сделать и нескольких шагов, как Горо и Хандзо подбежали к нему. Они упали на колени и припали лбами к земле, положив руки по обе стороны от головы.

— Спасибо, господин самурай! Спасибо, спасибо! — повторяли они.

Кадзэ посмотрел на них сверху вниз.

— Встаньте, — сказал он. — Не унижайтесь. Я дал вам золото, а не что-то по-настоящему ценное.

Оставив позади озадаченных крестьян, Кадзэ продолжил свой путь в город.

Он миновал главную улицу Камакуры, посреди которой тянулась приподнятая каменная мостовая. Когда-то, во времена правления бакуфу, один из сёгунов приказал построить эту мостовую, моля богов облегчить роды его жене.

По обеим сторонам главной улицы теснились многочисленные лавки, полные еды, товаров и одежды. Кадзэ выбрал лавку, где торговали кацуо-буси, сушеным тунцом. Плитки сушеного тунца походили на деревянные бруски. Маленьким рубанком с них состругивали тонкие хлопья для приправы супов и других блюд. Сушеный тунец был так похож на дерево, что порой негодяи продавали ничего не подозревающим хозяйкам деревянные бруски по якобы выгодной цене. Часто хозяйки так стыдились своей оплошности, что не сообщали о мошенничестве деревенским властям, позволяя негодяям перебираться в следующую деревню.

Слова «кацуо-буси» можно было истолковать и как «победоносный самурай», поэтому сушеный тунец был популярным и сулящим удачу подарком. Кадзэ решил начать с этой лавки, подумав, что «победоносный самурай» может принести ему удачу.

— Сумимасэн, простите, — сказал он.

Лавочник посмотрел на Кадзэ и поклонился. Это был человечек ростом с гнома, в сером кимоно.

— Да, господин самурай? — сказал он, используя почтительный суффикс «-сама», чтобы показать, как высоко он ценит Кадзэ, да и любого покупателя.

— Вы не знаете, нет ли у кого-нибудь по соседству в служанках девятилетней девочки? Она могла появиться здесь, когда ей было семь.

Если лавочник и счел этот вопрос странным, то был слишком вежлив, чтобы это показать.

— Нет, господин самурай, такой девочки в наших краях нет. Мы бедные лавочники, у большинства из нас слуг вообще нет, любого возраста.

Кадзэ искал уже больше двух лет, и единственной настоящей зацепкой, указывавшей на местонахождение девочки, был тот клочок ткани, что он получил от троицы, которую он также разыскивал, поэтому ответ лавочника его не удивил.

— Я также ищу троих путников, — продолжил Кадзэ. — Одна из них — пожилая женщина, но еще крепкая и сильная. Возможно, на ней повязка с иероглифом «месть». Ее сопровождают юноша лет пятнадцати-шестнадцати и старый, необычайно худой слуга.

— А вот с этими я могу вам помочь, господин самурай. Они были в моей лавке всего два дня назад. Если позволите так выразиться, господин самурай, женщина была довольно… ну, скажем так, напористая. Но я не хотел выказать неуважения, особенно если она ваша родственница, господин самурай! — быстро добавил лавочник.

— Я не в обиде, — заверил его Кадзэ. — Не говорила ли троица, где они остановились в Камакуре?

— Нет, господин самурай. Женщина говорила, что у меня тунец плохого качества, и, э-э, настаивала на скидке, но где они остановились, не упоминала. Полагаю, не в гостинице, раз она сама готовит, но, может, они хотели купить тунца в подарок.

Кадзэ поблагодарил лавочника и прошел несколько лавок дальше по улице, повторяя свои расспросы. То, что троица могла быть в Камакуре, уже было большой удачей, хотя он и не знал, остались ли они здесь или отправились дальше, на остров Эносима на юге или в Эдо на севере. Расспросив в нескольких лавках, он узнал, что женщина также купила мисо и немного риса — все со скидкой после критики качества. Кадзэ был уверен, что они остановились где-то в районе Камакуры. Не станешь закупать такие припасы, если ты все еще в пути.

Кадзэ расспрашивал о троице в храмах и гостиницах, но безуспешно. Он планомерно прочесывал Камакуру, пока не стемнело и улицы не озарились веселым светом цветных бумажных фонарей, висевших перед питейными заведениями и постоялыми дворами.

Он понял, что за ним следят, задолго до заката, но не обращал на это внимания. Их было трое. Работали они неплохо, периодически сменяя того, кто шел за Кадзэ, а иногда и вовсе двигаясь по параллельным улицам, чтобы не оказаться прямо у него за спиной. Они старались оставаться незамеченными, так что Кадзэ не мог разглядеть их лиц и понять, знакомы ли они ему. Ему было небезынтересно, кто эти люди и почему за ним следят, но он полагал, что причины со временем откроются сами.

Закончив с гостиницами, Кадзэ свернул в переулок, пролегавший между двумя второстепенными улицами. Мрак переулка рассеивал лишь слабый свет звезд, и Кадзэ не слишком удивился, что трое преследователей воспользовались этой возможностью, чтобы приблизиться. Удивило его то, что они не попытались с ним заговорить. Вместо этого он услышал торопливое шарканье сандалий за спиной — трое бросились на него.

Кадзэ выхватил меч мертвеца, чуть присел и, разворачиваясь, нанес широкий рубящий удар. Смертоносная дуга стали тускло блеснула в слабом свете небес. Клинок вонзился в живот одному из троих и задел предплечье второго. Кадзэ завершил разворот и выпрямился, оказавшись сбоку от нападавших, в то время как тот, что получил удар в живот, с громким стоном рухнул на землю.

Другой раненый и его невредимый товарищ на мгновение застыли, глядя на Кадзэ, который стоял наготове, держа меч в стойке «нацеленный в колено». Лица нападавших были скрыты повязками, так что Кадзэ не мог их разглядеть. Было очевидно, что они намеревались его убить. Это были не чиновники Токугавы, поэтому Кадзэ понятия не имел, кому могла понадобиться его смерть.

Раненый в предплечье держал меч одной рукой. Другой он зажимал рану, останавливая кровь. Внезапно он бросил своему товарищу одно слово: «Уходим!» Кадзэ подумал, что это сигнал к совместной атаке, но вместо этого двое мужчин бросились бежать по переулку, оставив Кадзэ с их умирающим спутником.

Вместо того чтобы преследовать двоих беглецов, Кадзэ перевернул умирающего. Дыхание мужчины было прерывистым — клинок повредил диафрагму, — и он зажимал рану руками, будто это могло остановить жизнь, сочащуюся из страшного пореза.

Кадзэ снял с его лица повязку. Это был кто-то ему незнакомый. Маски должны были скрыть их лица от горожан, пока они будут его убивать.

— За что вы на меня напали? — спросил Кадзэ.

Мужчина застонал.

— Скажи, за что вы на меня напали, — повторил Кадзэ.

Тот посмотрел на Кадзэ. В тусклом свете переулка невозможно было разглядеть его глаз, но Кадзэ увидел, как тело мужчины обмякло, дыхание прервалось, и понял, что глаза эти теперь безжизненны и уже начинают затягиваться пленкой.

Кадзэ вздохнул. Он на миг подумал о том, чтобы пуститься в погоню за двумя другими, но решил, что это безнадежно. Покушение на его жизнь не испугало его, но вызвало любопытство. Если бы эти люди хотели его смерти из-за того, кем он был до того, как стал ронином, они могли бы убить его с помощью закона. Он был законной добычей для множества врагов, включая весь клан Окубо.

Если же они пытались убить его из-за золота, что он нес в рукаве, это сужало круг подозреваемых до домочадцев Хисигавы. Нет, подумал Кадзэ, не только. В число подозреваемых входили и домочадцы Хисигавы, и двое крестьян, Горо и Хандзо. Кадзэ спас жизнь Горо, но он же и застал его размышляющим о краже золота. Кадзэ не ждал благодарности, когда блеск золота слепит людям глаза. Он не чувствовал гнева при мысли, что двое крестьян могли организовать его убийство, чтобы заполучить остаток золота. Времена были тяжелые, и люди совершали тяжелые поступки.

Он вытер клинок мертвеца о кимоно трупа, затем поднял его перед собой обеими руками и склонил голову.

— Благодарю за службу твоего клинка, Исибаси-сан, — обратился Кадзэ к духу человека, владевшего мечом. — Мне жаль, что пришлось использовать твою катану, чтобы убить человека, но в этой ситуации ничего не поделаешь.

Кадзэ поднял взгляд и осторожно вложил клинок обратно в ножны. Чем скорее он обзаведется собственным клинком и перестанет пользоваться мечом мертвеца, тем лучше. В следующий раз дух Исибаси может оказаться не столь щедр и не позволит человеку, убившему его, так успешно владеть своим мечом.

Старое лицо и седые волосы,

Но сердце бьется сильно.

Грозная бабушка!

Кадзэ оставил тело убийцы в переулке и пошел обратно к вилле Хисигавы. Он не стал вырезать статуэтку Каннон, но решил, что принесет ее сюда на следующее утро, чтобы упокоить душу убитого. Утром кто-нибудь найдет труп, и лучше было бы Кадзэ не впутываться во все это, пока власти Токугавы будут расследовать убийство. Ему еще предстояло обыскать большую часть Камакуры в поисках девочки, да и троицу нужно было найти.

Луна еще не взошла, но в центре Камакуры сиял свет фонарей, и люди все еще бродили по улицам в его мягком сиянии.

Когда Кадзэ покинул центр города, огней и людей стало меньше, и вскоре он остался один на тропе, ведущей к вилле Хисигавы. Пробираясь между темными стволами деревьев, что росли вдоль тропы, Кадзэ слышал тихое стрекотание насекомых. Его шаги глушила земля, усыпанная сосновыми иглами. Приближаясь к вилле, его обостренное чутье уловило что-то еще, помимо насекомых. Он замедлил шаг, вслушиваясь, пытаясь различить что-то, кроме естественного ритма ночи.

Вот. Он снова это услышал. Треск веток и движение тел в деревьях у обочины. Кадзэ остановился и вгляделся в темноту, извлекая меч из ножен и ожидая, кто или что скрывается у тропы. Он гадал, не прелюдия ли это к новому покушению.

Внезапно из ночной тьмы, из глубины леса, вылетела какая-то тень. Она приземлилась на землю позади него, едва не задев его бок. Это было копье.

Тотчас же Кадзэ ринулся в лес, растворяясь в темноте и используя стволы деревьев как щит от нового удара. Он слышал шорох нескольких убегающих в лесу тел. Он ускорил бег, увертываясь от одного темного ствола за другим, постоянно двигаясь в том направлении, откуда доносились звуки бегства.

Впереди он услышал крик и треск, и понял, что один из нападавших упал. С ловкостью акробата Кадзэ уворачивался от веток и стволов и через несколько секунд наткнулся на темную фигуру, поднимавшуюся с земли. Кадзэ пнул ее, и та снова полетела на землю, вскрикнув от боли. Затем она закричала, но кричала то, чего Кадзэ никак не мог ожидать.

— Оба-сан! Оба-сан! Бабушка! Бабушка! Помоги! Он меня схватил! Бабушка…

Кадзэ подошел и поставил ногу на распростертое тело, снова толкнув его, прежде чем оно успело вскочить.

— Бабушка! — завизжала фигура. — Помоги, прошу!

Внезапно справа от него раздался треск, и из лесной тьмы появились еще две тени.

— Отпусти его, или я тебя убью! — Голос принадлежал пожилой женщине, но был резкий и властный, не уступающий любому самураю.

— Что-то не хочется его отпускать, — сказал Кадзэ. — Собственно, я искал вас всех с тех пор, как видел в последний раз.

— Кто ты? — рявкнула старуха.

— Я тот самурай, которого вы встретили в чайной много дней назад. Тот, что дрался на дуэли.

— Ты! — воскликнула женщина.

Кадзэ кивнул и, сообразив, что в темноте женщина не видит его жеста, сказал:

— Хай! Да.

— Зачем ты преследуешь моего внука? — потребовала ответа женщина.

— Потому что ваш внук играет в опасные игры, — ответил Кадзэ.

Он позволил юноше подняться на ноги.

— Я испугался, — признался тот. — Он понял, что мы прячемся в лесу, вот я и бросил копье и побежал.

— Прятаться бесполезно, если ты шумишь так, как вы, — сказал Кадзэ. — Скрытность требует тишины, а не только умения прятаться в темноте.

— Спасибо за урок, — с саркастической грубостью бросила старуха. — Чего ты хочешь?

— Что ж, полагаю, я мог бы спросить о том же и вас, — сказал Кадзэ, — поскольку вы, очевидно, наблюдаете за виллой Хисигавы.

— Это ты сказал, что искал нас несколько дней, — заявила старуха. — Теперь говори.

Кадзэ улыбнулся. Старуха стала бы неплохим полководцем.

— Я Мацуяма Кадзэ, — сказал он, кланяясь, хотя в темноте они и не могли видеть его жеста.

— А я — Бабушка-Старейшина младшей ветви клана Ногути, — ответила женщина.

— Когда я встретил вас впервые, вы вершили вендетту, — сказал Кадзэ. — Вы завершили то, что задумали?

— Не думаю, что мне стоит тебе говорить, — ответила женщина.

— Почему?

— Потому что Хисигава — это тот, кому мы мстим.

Они сидели у небольшого костра, горевшего на земляном полу заброшенного храма недалеко от виллы Хисигавы, где расположилась лагерем разношерстная троица мстителей.

— Так чего же ты хочешь? — спросила женщина. По бокам от нее сидели ее юный внук Нагатоки, юноша лет пятнадцати, и ее престарелый слуга Садакацу, высокий и иссохший, как скелет. Ни один из них не проронил ни слова.

— Мне нужна информация, — сказал Кадзэ.

— Какая информация? — спросила она.

Кадзэ достал из рукава лоскут ткани. Он развернул его и поднес к свету костра.

— Видите этот герб? — спросил он, указывая на узор. Это были три цветка сливы.

— Да, — ответила старуха, не выказав ни малейшего удивления.

Кадзэ посмотрел на нее и подумал, что это пугающая женщина. Она была вынослива, как любой мужчина, и хитра в любых переговорах, как самый изворотливый крестьянин.

— Это герб семьи, которой я служил до того, как их уничтожили после битвы при Сэкигахаре. Я получил этот лоскут от вашего внука. В него были завернуты рисовые крекеры.

Она бросила быстрый взгляд на своего юного внука, который, казалось, испугался упоминания о себе.

— Это было из наших припасов, Нагатоки? — спросила она.

— Да, Бабушка-Старейшина, — ответил Нагатоки. — Простите, но…

Она прервала его.

— Неважно. Не говори, пока я не велю.

Повернувшись к Кадзэ, она спросила:

— Что ты хочешь знать об этом лоскуте?

— Я хочу знать, откуда он и не связан ли он, случайно, с одной девочкой. Сейчас ей было бы девять, но когда я потерял ее след, ей было семь.

Старуха откинулась назад. Она сидела на пятках, поджав под себя ноги.

— Я знаю, откуда этот лоскут. И я скажу тебе. Но сперва ты должен кое-что для меня сделать.

— Что?

— Убей Хисигаву.

— Я не душегуб, — сказал Кадзэ.

— Но ты самурай.

— Да, и как самурай я убиваю. Но я не совершаю душегубства.

— В чем разница? — агрессивно спросила женщина.

— Душегубство несправедливо. Если я убиваю, то это может быть просто удача в бою, или потому, что мир станет лучше, если кого-то не станет. Убить Хисигаву, чтобы ты рассказала мне о клочке ткани, — несправедливо. У тебя к нему вендетта, а у меня — нет. У тебя может быть веская причина желать ему смерти, а у меня — нет. Ты должна убить его сама, потому что я не стану.

Старуха указала на свою повязку, на которой был выведен иероглиф «месть».

— Видишь это?

— Трудно не заметить.

— Клан Ногути объявил Хисигаве официальную вендетту. Он убил моего сына и похитил одну из его дочерей. До Сэкигахары Хисигава вел дела с моим сыном, поставлял оружие нашему клану. Он увидел дочь моего сына и стал одержим ею. Не будь она моей крови, я бы сказала, что она лиса-оборотень, потому что Хисигава был так пленен ею, словно в него вселился дух лисы, принявшей облик женщины. Он послал злую каргу по имени Андо в качестве свахи, чтобы устроить брак. Мой сын отказал. Несмотря на богатство Хисигавы, моя семья не видела выгоды в том, чтобы связать свой древний род с таким грязным купцом. Вскоре на дом моего сына напали головорезы Хисигавы. Они убили моего сына и похитили его дочь, что и дало нам основание для официальной вендетты. Несколько недель назад мой внук, Мототанэ, отправился исполнить вендетту и вернуть мою внучку, свою двоюродную сестру. Он был превосходным мечником и храбрым воином, и он должен был убить Хисигаву. Если бы у него не было возможности убить его, он должен был быть поблизости, выжидая удобного случая. Но я не видела от него никаких вестей. Если ты не убьешь Хисигаву, тогда я хочу, чтобы ты узнал, что случилось с Мототанэ. Если хочешь узнать об этом клочке ткани, ты расскажешь мне, что случилось с моим внуком. В тот миг, как ты мне это скажешь, я расскажу тебе, откуда у меня этот лоскут и что я о нем знаю.

Кадзэ даже не пытался спорить с пожилой женщиной. Он знал, что торговаться с ней бесполезно. Вместо этого он спросил:

— А что будете делать вы?

— Мы будем ждать, не представится ли нам случай убить Хисигаву и спасти мою внучку, Ю-тян.

— Ю-тян! — воскликнул Кадзэ.

— Ты ее видел?

— Нет, но я слышал, как Хисигава говорил о ней. Она его жена. Он обожает ее и все еще одержим ею. У него даже есть для нее особый дворец на территории виллы. Кажется, она живет в роскоши.

— Тогда я хочу, чтобы ты разузнал и о Ю-тян тоже.

— Нет, — сказал Кадзэ. — Вы хотели сведений о Мототанэ. Если я узнаю что-то о Ю-тян, я вам тоже расскажу, но расширять сделку я не стану.

— Хорошо, — сказала она. — По рукам!

Узнать о судьбе Ногути Мототанэ можно было лишь по счастливой случайности, но Кадзэ верил, что иногда удачу можно создать самому — трудом и подготовкой. Это было похоже на историю об Ода Нобунаге и монетах. Нобунага был предшественником Хидэёси, тем, кто разглядел его уникальные таланты и возвысил его от простого пехотинца-асигари до полководца.

В начале своего пути Нобунага и его войска, уступая в численности двенадцать к одному, шли к Окэхадзаме на решающую битву с могущественным даймё Имагавой Ёсимото. Имагава вторгся на территорию Нобунаги, решив сокрушить его. Он намеревался дойти до Киото и захватить власть над всей Японией, а небольшие владения Нобунаги стояли у него на пути. Имагава уже уничтожил пограничную крепость Нобунаги, и его армия расположилась лагерем в узком и труднопроходимом ущелье Окэхадзама, готовясь к походу на главный замок Нобунаги.

По пути на битву с армией Имагавы Нобунага остановился в святилище Ацута, чтобы вознести молитву о победе. Силы Имагавы значительно превосходили силы Нобунаги, но своенравный Нобунага предпочел напасть, а не отсиживаться в своем замке. Его воины считали, что им потребуется божественное вмешательство, чтобы вернуться живыми, не говоря уже о победе.

В святилище Нобунага сделал подношение в виде нескольких золотых монет. Держа монеты в руке, он посмотрел на своих вассалов и объявил: «Если боги хотят, чтобы мы победили в грядущей битве, то все монеты, что я сейчас подношу, упадут орлом вверх, в знак голов врагов, которые мы скоро добудем». Затем Нобунага бросил монеты к алтарю. Все они упали орлом вверх.

Его вассалы были поражены и воодушевлены этим знаком божественной поддержки, и вскоре весть об этом разнеслась среди воинов Нобунаги. Под прикрытием яростной грозы Нобунага атаковал армию Имагавы, когда те еще не оправились от похода. Имагава, в высшей степени самоуверенный, не ожидал нападения от малочисленных сил Нобунаги. Когда он впервые услышал звуки битвы сквозь грохот грозы, он подумал, что среди его людей вспыхнула драка. Без доспехов Имагава вышел, чтобы утихомирить ссору. Через несколько минут он лишился головы. Его войска, полностью деморализованные и разбитые, были разгромлены в короткой и яростной схватке.

Эта победа ознаменовала восхождение Нобунаги. Год спустя Токугава Иэясу — тот самый Иэясу, что позже сначала заключил союз с Хидэёси, а в итоге разгромил его семью при Сэкигахаре, — стал союзником Нобунаги.

Знак божественного благоволения, явленный Нобунаге в святилище Ацута, был омрачен, когда позже выяснилось, что монеты, которые использовал Нобунага, были поддельными. У них с обеих сторон был орел.

Вернувшись на виллу Хисигавы, Кадзэ поел, а затем тихо выскользнул из своей комнаты. В темноте он пробрался к барабанному мосту и взобрался на дерево. С самого детства Кадзэ чувствовал родство с деревьями, видя в них лестницы в небо, способ отделить свое тело от земли — и физически, и метафорически. Расслабившись на ветке в позе лотоса, он молча наблюдал за островом, заинтригованный образом жизни Ю-тян и убежденный, что исчезновение и возможная смерть Ногути Мототанэ связаны с ней.

Вскоре он увидел, как к мосту спешит Андо, неся два вложенных друг в друга лакированных подноса с едой. Он не мог разглядеть содержимое нижнего подноса, но верхний, казалось, был полон деликатесов, куда изысканнее, чем ужин, который ел сам Кадзэ. Он гадал, не наслаждается ли Ю-тян особым ужином. Ю-тян, казалось, жила в уединенной роскоши, подобно члену императорской семьи, и каждая ее прихоть и нужда исполнялись. Кадзэ был немного удивлен, что еду Ю-тян несет не служанка, но, видимо, жена Хисигавы пользовалась особым расположением всех в доме, включая Андо. Кадзэ размышлял, что это, должно быть, странная жизнь, так похожая на жизнь избалованной пленницы. Компенсируется ли потеря свободы роскошью?

Позже Андо вернулась в главный дом, но через несколько минут она и Хисигава появились снова. Они прошли мимо стражника у барабанного моста, перешли на остров и вошли в Нефритовый Дворец. Что показалось Кадзэ интересным, так это то, что несколько часов спустя они вернулись на виллу вместе. Кадзэ ожидал, что Хисигава проведет ночь с Ю-тян.

На следующее утро служанка нашла Кадзэ крепко спящим на своем футоне, словно он и не покидал комнаты всю ночь.

Тонкая полоска стали,

Хранящая благородный дух

И мастерство творца.

После завтрака из супа мисо и риса Кадзэ вернулся в Камакуру. Накануне он расспросил о кузнице мечника Каннэмори и узнал, что она находится в холмах, в стороне, противоположной вилле Хисигавы.

Кадзэ познакомился с Каннэмори во время своего первого визита в Камакуру вместе с Сэнсэем. Кадзэ был впечатлен уважением и привязанностью, которые Сэнсэй питал к Каннэмори, что побудило и его самого называть Каннэмори «сэнсэем» — в данном случае имея в виду мастера своего дела, а не учителя.

Кузница Каннэмори приютилась в небольшой долине высоко над Камакурой. Узкая горная тропа, ведущая к ней, дала Кадзэ идеальную возможность убедиться, что за ним не следят вчерашние убийцы. Он еще не решил, почему их наняли, но знал, что как только он это выяснит, он узнает и имя нанимателя.

Прежде чем Кадзэ увидел кузницу, он ее услышал. Ритмичный звон молотов, бьющих по раскаленному металлу, доносился из долины.

Во время своего первого визита Кадзэ было позволено наблюдать за частью процесса ковки катаны. Это была редкая честь, поскольку каждый мечник ревностно оберегал свои секреты, порой прибегая к самым решительным мерам.

Кадзэ знал историю о мастере-мечнике Масамунэ, который однажды закаливал клинок в присутствии другого оружейника. Процесс заключался в том, чтобы взять раскаленный клинок и погрузить его в чан с водой. Клинок обычно нагревали до цвета луны, начинающей свой ночной путь в июне или июле. Вода же, как говорили, должна была быть температуры февраля или августа. Собственно, клинки часто и датировали февралем или августом, независимо от того, в каком месяце они были на самом деле изготовлены.

Клинки Масамунэ были такого превосходного качества, что другие мастера были убеждены: он скрывает какой-то секрет их производства. Приезжий оружейник тайком сунул руку в воду, чтобы определить точную температуру, которую Масамунэ использовал при закалке. Без колебаний Масамунэ взял раскаленный, еще не законченный клинок щипцами и отрубил им любопытную руку гостя.

Памятуя об этой и подобных историях, юный Кадзэ сидел молча рядом с Сэнсэем, аккуратно держа руки на коленях, и наблюдал, как сэнсэй Каннэмори работает над клинком.

Некоторые клинки производились массово, для простых солдат и самураев, но клинки Каннэмори предназначались для тех, кто ценил тонкую работу. На изготовление одного клинка могли уйти недели и даже месяцы, и прежде чем меч был готов, над ним трудилось множество мастеров. Особый ремесленник создавал и подгонял цубу, гарду меча. Другой делал цуку, рукоять, — сложное сочетание дерева, кожи ската, навершия, украшений и шелковых, кожаных или хлопковых лент и шнуров. Еще один мастер создавал и подгонял сая, ножны, для каждого отдельного клинка.

Но сердцем всей этой работы был сам клинок — творение мечника, предмет, исполненный мистического, религиозного и практического значения. Меч был одним из великих символов синтоизма, и его религиозная значимость подчеркивалась ритуалом, который мастер совершал перед началом работы.

На глазах у юного Кадзэ Каннэмори сел на циновку в одной набедренной повязке фундоси и вылил на себя ведро воды в ритуальном акте очищения. С помощью своих сакитэ, помощников, Каннэмори облачился в церемониальную одежду, включая маленькую черную лакированную шапочку, завязанную под подбородком шнурком. Затем он помолился у алтарной полки, посвященной богу кузницы, которая занимала угол его мастерской.

Приведя свой дух в должное состояние, Каннэмори приступил к работе над мечом, сперва нагревая кусочки железа на металлической лопатке. Железо многократно нагревали и проковывали, пока оно не сплавилось в единый кусок. Помощники Каннэмори орудовали тяжелыми молотами, в то время как мастер управлял железом с помощью щипцов. Когда металл стал единым куском нужной консистенции, начался процесс складывания и перековки раскаленного металла. Особое внимание уделялось тому, чтобы между слоями металла не оставалось воздуха или примесей, так как это ослабляло конечное изделие. Снова и снова металл нагревали, складывали и проковывали, создавая слой за слоем сплавленной стали. Кадзэ было трудно высидеть этот монотонный процесс, но он черпал силы в присутствии Сэнсэя, чье терпение, казалось, было неисчерпаемо.

Весь меч нельзя было изготовить за один день, но Каннэмори показал Кадзэ медный брусок с желобками, который он использовал для выправления изгиба клинка, а также специальные напильники для его формовки. Он также показал Кадзэ глину, которой покрывали клинок перед закалкой. Для Кадзэ это была обычная глина, но Каннэмори растер немного между пальцами и даже положил крошечную частичку на язык, чтобы попробовать на вкус, объявив ее исключительно подходящей для тонкой работы по созданию меча.

Кадзэ дивился той степени утонченности осязания, зрения, чувствительности и даже вкуса, которую должен был развить мечник, чтобы правильно оценивать все материалы, используемые в его искусстве.

Теперь, два десятилетия спустя, Кадзэ не был приглашен наблюдать за работой Каннэмори, поэтому он знал, что нужно держаться поодаль и не приближаться к кузнице, пока тот работает. Мастер мог открыть юному мальчику секреты, которые скрыл бы от взрослого мужчины. Кадзэ нашел удобную ветку и уселся на нее, уравновесив себя в позе лотоса. Он думал о секретах мастера и о своем последнем долгом разговоре с Сэнсэем.

Кадзэ провел с Сэнсэем несколько лет, усердно тренируясь и искренне пытаясь учиться. Однажды Сэнсэй сказал ему:

— Ты слышал, что мастер хранит один секрет, один важный секрет, от своих учеников?

— Да, Сэнсэй, я слышал.

— Думаешь, это правда?

Кадзэ на мгновение задумался.

— Полагаю, может быть, иначе как бы мастер оставался выше своего ученика?

Сэнсэй вздохнул.

— Как ты думаешь, в чем высшая радость для истинного мастера? — спросил он.

Кадзэ покачал головой.

— Я не знаю, Сэнсэй.

— Высшая радость для истинного мастера — это иметь ученика, который превзойдет его, поэтому истинный мастер не станет утаивать важный секрет от ученика. Как ты думаешь, к чему бы это привело? Если бы мастер утаивал ключевой секрет от каждого поколения учеников?

— Тогда, я полагаю, со временем эта школа фехтования становилась бы все слабее и слабее, поскольку каждое последующее поколение учеников знало бы все меньше об истинной сути искусства меча.

— Именно, — сказал Сэнсэй. — Но теперь, я думаю, пришло время открыть тебе последний секрет искусства меча и, по сути, искусства жизни.

— Что это, Сэнсэй? — с нетерпением спросил Кадзэ.

— Секрет в том, что секрета нет.

Кадзэ выглядел озадаченным.

— Последний секрет в том, что после того, как ты изучишь все техники, остается нечто еще, что имеет значение. То, что позволит ученику превзойти своего мастера, и это нечто находится внутри самого ученика.

— Что это, Сэнсэй?

Сэнсэй улыбнулся. Это был один из редких случаев, когда Кадзэ видел его улыбку.

— Это и есть тот секрет, что не является секретом. Я не знаю, что это. Это некое качество внутри тебя, которое может позволить тебе превзойти меня в чем-то и в каком-то измерении. Ты провел со мной несколько лет. Несмотря на свою глупость и медлительность, ты изучил техники моей школы меча. На самом деле, ты сейчас очень близок к тому, чтобы стать новичком.

Кадзэ был сбит с толку. Он знал, что добился прогресса во владении мечом.

— Почему вы сравниваете меня с новичком? — спросил Кадзэ, слегка задетый.

— Потому что быть близким к новичку — значит быть близким к совершенству во владении мечом.

— Что вы имеете в виду, Сэнсэй?

— Когда ты был совершенно несведущ в искусстве меча и брал его в руки, ты, возможно, даже не держал его правильно. Но если бы кто-то напал на тебя, ты бы инстинктивно парировал его выпады и пытался защититься мечом. Ты бы сделал это, даже не зная никакой техники и не будучи посвященным в тайны меча. В этом ты бы использовал меч в дзэнской манере.

— Дзэн учит, что между мыслью и действием не должно быть и волоска. Как между кремнем и кресалом. Когда кремень ударяет о сталь, искра высекается без промедления. То же самое и с мечом. Когда ты был полным новичком, ты инстинктивно пользовался оружием, не задумываясь и не колеблясь.

— Когда ты начинаешь изучать технику меча, ты начинаешь упражняться. Поначалу ты очень неуклюж, и тебе трудно связывать приемы в комбинации, чтобы защищаться и нападать. По мере того как твое мастерство растет, ты становишься все более уверенным в своих силах, и тебе больше не нужно думать о каждом движении, чтобы выполнять их плавно и правильно, одно за другим.

— В конце концов ты можешь достичь точки, когда тебе больше не нужно думать о технике вовсе. Ты просто проникаешься духом дзэн, так что инстинктивно находишься в постоянной готовности, в том состоянии ума, которое мы называем дзансин. Когда на тебя нападают, ты парируешь, защищаешься и в итоге атакуешь противника, не думая о том, какую технику использовать, и не колеблясь между движениями.

— Иными словами, достигнув мастерства, ты владеешь мечом почти так же, как полный новичок, — основываясь на чистом инстинкте, а не на сознательной мысли о том или ином движении. Вот почему, когда я говорю, что ты близок к тому, чтобы стать новичком, это, на самом деле, высокая похвала. Это значит, что ты прошел полный круг от человека неопытного до того, чье мастерство теперь соперничает с моим.

— Но, Сэнсэй, как мне сделать этот последний шаг? Как использовать то, что внутри меня, чтобы обрести еще большее мастерство?

— Возможно, ты и не сможешь его сделать. Большинство людей проживают всю жизнь, так и не поняв, что у них внутри — то ядро, ту сущность, что делает их самими собой. Немногие достигают этого осознания на склоне лет, когда годы учения и медитации приносят свои плоды. В тебе же было нечто с самой нашей первой встречи, что дало мне понять: в твоем внутреннем ядре сокрыты великие возможности.

— Но, Сэнсэй, вы же постоянно меня критикуете!

— Да. Критикую. И эта критика всегда справедлива. Но это не значит, что в тебе нет величия. Это просто значит, что я жду от тебя лишь совершенства. И когда ты его не достигаешь, я тебя критикую.

— Позволь мне открыть тебе последний секрет школы фехтования Ягю. После того как ученик овладеет всеми ее тайнами, ему открывают последний секрет и просят поразмыслить над его значением. Ученика спрашивают о значении «луны в воде». Ты знаешь его?

— Что луна так высока, что мы можем уловить лишь ее водянистый образ здесь, на Земле?

Сэнсэй покачал головой и вздохнул.

— Пожалуй, я ошибся насчет твоих успехов. Этот ответ — ни дзэн, ни истина.

Кадзэ напряженно задумался и сказал:

— Это значит, что в природе воды — отражать образ луны, так же как в природе луны — быть отраженной. Все водоемы обладают этой способностью по своей природе, от великого моря до жалкой лужи. Но у воды нет сознательного желания отражать луну. Это просто присуще любому водоему. Так же и луна не желает быть отраженной в бесчисленных водоемах, это просто заложено в ее природе. Так и с людьми. Одним суждено быть отраженными, а другим по природе своей дано отражать.

Сэнсэй кивнул.

— Ты всегда меня удивляешь, поэтому ты мой любимый ученик. Учитель всегда рад быть приятно удивлен учеником. Это правильный ответ, и будь ты учеником школы Ягю, ты бы получил красивую бумагу, свидетельствующую о твоем мастерстве и завершении обучения. Как мой ученик, ты не получишь такой бумаги. Вместо этого твоя жизнь станет свидетельством того, чему я тебя научил. Пора тебе покинуть меня и вернуться к родителям.

— Но, Сэнсэй! — возразил Кадзэ. — Мне еще так многому предстоит у вас научиться! Мое обучение не может быть закончено.

— Бака! Дурак! Не знаю, зачем я возился с тобой все эти годы. Ты так невыносим! Урусай!

Кадзэ съежился, но твердо решил стоять на своем. Он не хотел покидать Сэнсэя.

Более мягко Сэнсэй сказал:

— Мне действительно больше нечему тебя научить. Пришло время тебе учить себя самому. Твоя жизнь со мной была лишь временным сном, как и вся жизнь — лишь мимолетное мгновение. Теперь тебе пора покинуть это сновидческое бытие и вернуться к своей жизни и своей карме. Ты должен спуститься с нашей горной обители и снова войти в мир мужчин и женщин. Ты еще молод, и пришло время тебе увидеть, каким человеком ты станешь.

Сердце Кадзэ было разбито, и он придумал тысячу уловок, чтобы остаться. Но Сэнсэй был непреклонен, и Кадзэ знал, что должен подчиниться его приказу. Он должен был вернуться к своей семье и к жизни, что была ему предначертана.

На следующий день, когда Кадзэ уже собирался уходить, Сэнсэй стоял, и глаза его увлажнились, пока он боролся с эмоциями. Белая грива волос Сэнсэя обрамляла его обветренное лицо. Спина его была пряма, как древко доброго копья, и он не позволял своим широким плечам опускаться, несмотря на тяжесть душевной ноши. Мощь подавленных чувств Сэнсэя захлестнула Кадзэ. Несмотря на внешнее спокойствие, это заставило его осознать ту связь, что была у него с этим стариком, который учил его много лет, и тот долг, которым он был ему обязан. Кадзэ отвесил последний, церемонный поклон своему любимому учителю.

— Иди! — сказал старик хриплым голосом. — И смотри только вперед. Не смотри ни по сторонам, ни назад. Просто иди вперед, как я тебя учил.

Кадзэ развернулся на каблуках и сделал в точности так, как ему было велено.

Звон в кузнице прекратился. Кадзэ с грациозной ловкостью спрыгнул с ветки и направился к владениям мечника. Кузница располагалась в деревянном строении, открытом с трех сторон. Каннэмори разговаривал с одним из своих помощников. Хотя мечник и постарел, он все еще походил на небольшого быка, с крепкими мышцами на шее и плечах, лысой головой и вечной быстрой улыбкой — за исключением тех моментов, когда он работал над мечом. Тогда он был воплощением сосредоточенности и серьезности.

Каннэмори поднял голову при виде ронина, приближавшегося к кузнице. Мужчина был среднего роста, но с очень мускулистыми руками и плечами. Он шел походкой мечника. Каждый его шаг сохранял равновесие, так что, если бы на него внезапно напали, он мог бы немедленно принять оборонительную или наступательную стойку. Он не брил голову, и его длинные волосы были собраны на затылке в узел. Он был красив, и Каннэмори прикинул, что ему около тридцати. Что-то в очертаниях его квадратной челюсти и остром взгляде темно-карих глаз пробудило давнее воспоминание.

И тогда мечник вспомнил. Юный ученик Сэнсэя. Тот, что приезжал в Камакуру более двадцати лет назад. Многообещающий юноша, которого Сэнсэй, втайне от него, называл своим самым способным учеником. Каннэмори велел помощнику убрать клинок, над которым он работал. Он закончит его завтра. Каннэмори быстро поклонился святилищу, а затем вышел навстречу гостю, вытирая пот с лица белой тканью.

— Это ты? — спросил он. — Ученик Сэнсэя? — Он широко улыбнулся.

Мужчина выглядел удивленным.

— Да, это я, сэнсэй Каннэмори. Но теперь меня зовут Мацуяма Кадзэ, а не прежним именем.

Каннэмори задумался и мгновенно понял причину.

— Тебя ищут люди Токугавы?

— Да. Особенно князь Окубо.

— Князь Окубо, — задумчиво произнес Каннэмори. — Плохого же ты нажил себе врага.

— Тем не менее, это мой враг.

— И чем я могу тебе помочь, господин Ветер на Сосновой Горе? Тебе нужен ночлег или какая-то другая помощь?

— Мне нужен меч.

Каннэмори взглянул на меч в ножнах Кадзэ. Это был хороший, но не изысканный клинок с цубой, украшенной узором из опадающих лепестков вишни. Его опытный глаз видел, что меч не подходит к этим ножнам. Явно временная мера.

— Что случилось с твоим мечом?

— Он сломался в поединке с владельцем того меча, что я ношу сейчас.

— Сломался?

— Да, сэнсэй Каннэмори. Не знаю почему. Это был прекрасный клинок работы Киёхары, и он служил мне верой и правдой с того дня, как мой бывший господин вручил его мне.

Каннэмори потер подбородок.

— Сломался… — Голос его затих, пока он размышлял над значением этого события. Мечи иногда ломались, но это неизменно было низкопробное оружие, катаны, выкованные никчемными оружейниками, обычно для снаряжения простых пехотинцев. Прекрасный клинок, подобный клинку Киёхары, не сломался бы без причины. — С кем ты сражался, когда он сломался?

— С главарем разбойников. Он намеревался убить купца, которого я встретил на токайдской дороге. Даже после того, как мой меч сломался, я смог его убить.

— И теперь ты носишь его меч?

— Да. Меч мертвеца. Я хотел бы заменить его одним из ваших клинков, если вы согласитесь мне его продать.

— Для ученика Сэнсэя у меня всегда найдется клинок. Всегда.

Кадзэ отвесил мастеру глубокий, церемонный поклон, держа спину прямо.

— Благодарю вас, сэнсэй Каннэмори.

Каннэмори ответил на поклон, но не так глубоко.

— Идем, пройдем в мой дом. Я хочу принять ванну, а потом мы разделим немного сакэ.

Злобное жужжание

И привычка меня терзать.

Умри, проклятая муха!

Пока они шли к дому мечника, расположенному на почтительном расстоянии от священной земли кузницы, Каннэмори слушал рассказ Кадзэ о его поисках дочери покойных господина и госпожи. То, что Кадзэ искал ее уже почти три года, его не удивило. Каннэмори принимал как должное, что ученик Сэнсэя приложит любые усилия, чтобы исполнить клятву.

Когда он подошел к своему дому, его встретила жена, которая тут же взяла на себя заботу о госте. Она проводила Кадзэ в гостиную, чтобы подать ему еду и чай, пока мечник принимал ванну. В бане его помощники уже разожгли огонь и приготовили офуро. Странно, но даже в самый жаркий летний день, когда он усердно трудился у пылающего огня, ему хотелось горячей ванны, а не холодной. Горячая ванна, казалось, остужала его куда лучше, чем прохладная.

Помощники усердно терли ему спину, как и в любой другой рабочий день. Каннэмори не был благословлен сыновьями, но в трех дочерях, переживших детство, он нашел всю радость, на которую мог рассчитывать человек. Его дочери давно вышли замуж, все за мечников из Камакуры, и ушли в другие дома, но визиты внуков теперь были главными моментами его жизни, уступая лишь ковке исключительно прекрасного клинка. Он, конечно, знал, какая катана достанется ученику Сэнсэя.

Помощники ополоснули его, прежде чем он вошел в ванну. После мастера должны были мыться помощники, а затем, наконец, женщины дома, начиная с его жены. Кипящая вода в ванне расслабила его ноющие мышцы. Он знал, что скоро ему придется назначить одного из своих помощников преемником, усыновив его и подготовив к тому, чтобы тот занял его место в ремесле. Приемный сын возьмет имя Каннэмори, чтобы продолжить род, не прерывавшийся пять поколений. Каннэмори вздохнул. Он старел. Таково колесо жизни — старых сменяют молодые. Он потянулся, пока горячая вода смывала его боль. Возможно, эта смена произойдет не так уж скоро. И все же спрос на оружие значительно упал после Сэкигахары и наступления мира. Может, это хорошее время, чтобы уйти на покой.

Каннэмори вышел из ванны и вытерся маленьким влажным полотенцем. Горячей воде не нужно было впитываться в полотенце. Она высыхала сама, стоило лишь снять излишки. Помощник помог ему надеть более официальное кимоно, чем он обычно носил, ради гостя.

Попросив помощника принести ключ, Каннэмори пошел к оштукатуренной сокровищнице, расположенной за главным домом. Открыв дверь, он вошел один и сразу направился к сундуку из дерева хиноки в глубине тесной комнаты. Открыв его, он достал сверток, завернутый в пурпурную ткань, и вышел к гостю, оставив помощника запирать сокровищницу.

Он нашел ученика Сэнсэя в официальной гостиной, наслаждающимся рисом гомоку. Его жена улыбнулась ему и тут же наклонилась, чтобы взять железный чайник с сакэ, который стоял в горшке с горячей водой, чтобы подогреться. Каннэмори положил сверток на пол и сел напротив самурая. Он был доволен, что самурай имел хорошие манеры и не обращал внимания на сверток, хотя, должно быть, знал, что в нем, и ему было любопытно взглянуть.

Как гостю, самураю налили первому, плеснув немного сакэ в маленькую фарфоровую чашечку. Затем самурай настоял на том, чтобы взять чайник у жены Каннэмори и самому налить мечнику. Двое мужчин подняли чашечки.

— За Сэнсэя и за лучшие времена, — сказал Каннэмори.

Видя, что мужчины настроены на серьезный разговор, жена Каннэмори оставила их, чтобы начать готовить ужин.

Каннэмори наклонился и налил самураю еще. Самурай взял чайник и повторил то же для мечника.

— Оиси! Вкусно! — сказал Каннэмори, причмокнув губами после того, как осушил свою чашечку.

— Да, это так, — согласился самурай.

— Ты все еще сидишь на деревьях? — внезапно спросил Каннэмори.

— Я был тогда молод, — сказал Кадзэ, немного смутившись. Взрослому мужчине не подобало предаваться детским забавам.

— Но… — подтолкнул его Каннэмори.

— Но я все еще это делаю, сэнсэй Каннэмори.

Каннэмори рассмеялся и сказал:

— Я спросил не для того, чтобы смутить тебя, а из-за того, о чем мы с Сэнсэем рассуждали, когда ты был мальчишкой.

— О чем же, сэнсэй Каннэмори?

— Ты когда-нибудь бывал в храме Кэнтёдзи?

— Нет, сэнсэй Каннэмори.

— В Кэнтёдзи находится первый сад, разбитый в стиле дзэн, а у озера в том саду росла Ёго-но Мацу, сосна-тень, дерево особенной красоты. Однажды монахи храма собрались в комнате с видом на сад и увидели, как ветка этого прекрасного дерева внезапно склонилась к земле. Настоятель, господин Дорю, тут же завел разговор с кем-то, сидевшим на ветке, кого никто другой не мог видеть. Настоятель сказал, что это был человек в дорогих придворных одеждах, и спросил, откуда он. Человек ответил: «Из Цуругаоки», с журавлиного холма.

— Там, где святилище Хатимана? — спросил Кадзэ.

— Там самое. Сегодня это дерево называют Рэйсё, Холодная Сосна, и монахи клянутся, что незнакомец на ветке был сам бог Хатиман, бог войны. Когда ты был мальчиком, мы с Сэнсэем говорили о твоей любви сидеть на ветвях деревьев и гадали, не связано ли это с твоим не по годам развитым мастерством владения мечом. Я думал, это может быть знаком, что сам Хатиман коснулся тебя.

— А Сэнсэй?

— Сэнсэй сказал, что я слишком много времени провел у звенящей кузницы и что мои чувства притупились! — Каннэмори рассмеялся. — И все же, — задумчиво добавил он, — даже притупившийся дурак иногда может увидеть то, чего не видит мудрец.

Двое мужчин снова налили друг другу.

— Полагаю, Токугава скоро объявит себя сёгуном, — сказал Кадзэ, желая сменить тему, которая его смущала. Он опустил уважительные суффиксы «-сан» или «-сама», обычно используемые с именем Токугавы.

Каннэмори выглядел удивленным.

— Разве ты не слышал? Токугава-сама объявил себя сёгуном несколько месяцев назад.

Кадзэ был ошеломлен.

— Я странствовал по горам и не слышал новостей. Я знал, что Токугава подумывает объявить себя сёгуном, когда заявил о своем происхождении от рода Минамото. Но я все равно удивлен, что он осмелился на это.

— Он получил императорские указы ранее в этом году, — сказал Каннэмори.

Получение императорских назначений, включая такое великое, как сёгун, верховный военный правитель Японии, было почти будничным делом. Официальные указы, назначающие Иэясу, были бы отправлены из Киото, вероятно, написанные рукой самого императора. Каждый указ — в отдельной шкатулке. Иэясу принял бы императорскую делегацию в своей приемной, сидя на возвышении. Шкатулку передали бы помощнику, который вынес бы ее из комнаты. Шкатулку открыли бы, и указ, часто состоящий всего из одной-двух строк, прочли бы, чтобы узнать, какая честь оказана. Затем указ заменили бы мешочком с золотом, и шкатулку вернули бы делегации. Иэясу затем сообщили бы, какая честь ему пожалована. Несомненно, вдобавок к титулу сёгуна Иэясу получил указы, дарующие множество других старых придворных титулов, таких как Министр Правой руки, что делало его военным комендантом Киото. Чем больше титулов даровано, тем больше мешков с золотом утекало в императорскую казну.

— После назначения сёгуном Токугава-сама отправился в Киото на празднества, — продолжил Каннэмори, — а сейчас только что вернулся в Эдо, чтобы проверить, как продвигается строительство его нового замка и как восстанавливают город после большого пожара в прошлом году. Эдо теперь — шумное, быстрорастущее место.

— А еще полное шарлатанов, мошенников и врагов. Людей вроде Токугавы, — сказал Кадзэ. — Был сёгун, что правил всего тринадцать дней. Правление Токугавы не будет столь коротким, но династия его может оказаться недолгой. Теперь мне и вправду нужен новый меч.

— Я дам тебе свой лучший клинок. Однако я бы хотел, чтобы ты пересмотрел свое отношение к Токугаве. Меч — это не просто орудие убийства. Он должен быть орудием праведности. Знаешь ли ты историю о клинке Окадзаки Масамунэ и клинке его ученика, Мурамасы?

— Нет, сэнсэй Каннэмори, не знаю.

— Как ты знаешь, Окадзаки Масамунэ-сан был великим мастером, который работал в Камакуре несколько сотен лет назад. Его кузница, к слову, была в соседней долине. Я считаю Масамунэ-сана одним из величайших мастеров-мечников всех времен. Сегодня его клинки ценятся превыше всех прочих как образец искусства оружейника. Но не всем известно, что его ученик, Мурамаса, был, возможно, даже более искусным мастером, если смотреть на его клинки с чисто технической точки зрения. Однажды один князь, владевший и клинком Масамунэ-сана, и клинком его ученика, Мурамасы, решил их испытать. Обычно, чтобы испытать клинок, им казнят приговоренного преступника или рубят тело уже убитого. Но этот князь решил провести испытание по-новому. Он принес два клинка к быстрому ручью и погрузил клинок ученика, Мурамасы, в стремительно бегущую воду. Был месяц, когда нет богов, и в воде плыло много опавших листьев. Как только листья касались лезвия клинка Мурамасы, оно было столь острым, что все они рассекались надвое от одного лишь соприкосновения. Князю стало любопытно, так ли остер клинок Масамунэ-сана, и он вынул клинок ученика из воды и заменил его клинком мастера.

— И был ли он так же остер? — спросил Кадзэ.

— Князь так и не узнал, — ответил Каннэмори. — Когда он погрузил клинок Масамунэ-сана в воду, то с изумлением увидел, что листья в воде избегают лезвия, держась подальше от острого края. Понимаешь, меч ученика был чудесным оружием, с острейшим лезвием, какое только можно вообразить. Но это оружие было просто оружием. Клинок Масамунэ-сана был больше, чем оружие. Он был выражением духа Масамунэ-сана, духа, устремленного к праведности, а не просто к убийству. В итоге даже листья старались избежать острого края его меча.

Каннэмори наклонился и подвинул пурпурный сверток так, чтобы он оказался между ним и самураем. Он медленно развернул его, и на свет появились катана и вакидзаси — длинный и короткий мечи самурая. Мечи были в простых ножнах, покрытых черным лаком. Цуба была украшена узором из закрученных в волну водяных струй, пенные гребни которых были отделаны серебром. Такая цуба подходила ронину, ведь «ронин» значит «человек-волна».

— Вот оружие, которое я выбрал для тебя, — сказал Каннэмори. — Это лучшие мечи, что я когда-либо делал. Мне так и не удалось повторить их качество, хотя я много раз пытался. Я хранил их много лет, ожидая, когда появится достойный владелец. Ты — тот самый владелец. Если ты опустишь их в ручей, то, к сожалению, обнаружишь, что листья не будут их избегать. Однако, коснувшись лезвия, они будут рассечены надвое. В этом мече я воплотил техническое мастерство Мурамасы, но мне недостает духа Масамунэ-сана. Надеюсь, ты сможешь наделить это оружие частицей своего духа. Я знаю, что дух этот силен, иначе Сэнсэй не питал бы к тебе такой привязанности. — Каннэмори поклонился, а затем подвинул сверток к Кадзэ.

Кадзэ тоже поклонился, затем поднял вакидзаси и положил его перед Каннэмори.

— Простите, сэнсэй Каннэмори, но я могу принять только катану. Когда я взялся за поиски дочери Госпожи, она забрала мой вакидзаси, хранитель чести самурая, и сказала, что моя честь принадлежит ей, пока я не исполню свой долг.

Каннэмори принял короткий меч обратно.

— Я понимаю, — сказал он. — Я сохраню его, и когда ты вернешь свою честь, сможешь прийти и забрать его. А пока он будет напоминать мне о том, у кого находится моя лучшая работа.

— Благодарю вас, сэнсэй Каннэмори.

— Хочешь опробовать катану? — спросил Каннэмори.

— Уверен, она превосходна.

— Вздор! Прошу, не стесняйся. Выйди на улицу и попробуй ее, ощути вес и равновесие.

Кадзэ сделал, как ему велели, и мастер последовал за ним. Перед домом Кадзэ извлек клинок из ножен, с удовлетворением отметив, что в них вложен нож ко-гатана.

Клинок ощущался на удивление легким и живым, пока Кадзэ пробовал разные хваты и стойки. Отполированное лезвие ловило лучи предзакатного солнца, отбрасывая огненные блики на серые деревянные стены дома. Внезапно Кадзэ увидел пролетавшую мимо большую муху. Быстрым щелчком кисти клинок метнулся вперед, и муха была рассечена надвое.

Каннэмори вскрикнул от удивления и наклонился, чтобы подобрать части насекомого. Взглянув на свою ладонь, он увидел, что муха была чисто разрезана пополам.

— Что ж, этот маленький трюк дал имя твоему мечу. Раньше у него не было имени, но теперь, я думаю, он будет зваться Мухобой! У принца Ямато Такэру был меч по имени Кусанаги-но Цуруги, Меч, Скашивающий Траву, потому что он использовал его, чтобы косить траву и спастись, когда мятежники подожгли поле. Уместно, что твое оружие получит похожее имя после такой демонстрации. Скажи-ка, — с широкой ухмылкой обратился Каннэмори к Кадзэ, — это было мастерство или практика?

— Всего лишь практика, — признал Кадзэ.

— И все же, — сказал Каннэмори, глядя на две половинки насекомого в своей руке, — это невероятный способ испытать клинок.

Счастливый воин!

Так любим богами войны,

Что и моря отступят.

Кадзэ шел по тропе, освещая себе путь бумажным фонарем, который дал ему Каннэмори. Фонарь висел на конце деревянной палки, что позволяло опускать его к самым ногам, чтобы осветить дорогу бледным желтым светом, пробивавшимся сквозь его квадратные бумажные стенки. Светила полная луна, но фонарь был желанным подспорьем на не вполне знакомых тропах. Он миновал Гокуракудзи, или Храм Рая, и понял, что приближается к мысу Инамурагасаки. Тем, кто дал ему это имя, мыс напоминал стога рисовой соломы, которые во время жатвы можно увидеть по всей Японии.

Он насладился восхитительным ужином у мечника и ушел с новым оружием. Перед уходом он незаметно отдал оставшиеся золотые монеты, полученные от Хисигавы, жене Каннэмори, не желая оскорблять мастера торговлей.

Взяв фонарь, который дал ему Каннэмори, чтобы осветить дорогу домой, Кадзэ направился к морю, а не обратно к вилле Хисигавы.

Он подошел к краю утеса на мысе Инамурагасаки и остановился. Глядя вниз на катящиеся черные волны, что омывали подножие скалы, он постоял мгновение, проникаясь духом этого места, его историей и значением.

Глядя на залив Сагами, он вынул из-за пояса меч с узором из цветков вишни, который носил вместе со своим новым мечом, Мухобоем. Несколько минут он держал меч Исибаси в обеих руках и, охваченный силой этого места и его прошлого, начал рассказывать историю о Нитта Ёсисаде.

— Нитта взошел на вершину утеса, и бледный лунный свет отбрасывал темные тени на скалы и расщелины, за которые он с трудом цеплялся руками и ногами. На вершине он посмотрел вниз и увидел вражеский лагерь. Далеко на севере киридоси, или проход, ведущий в Камакуру, был крут и неприступен. Темная крепость нависала над этими воротами в город, и по огням лагеря у ее подножия он видел, что десятки тысяч воинов ждут, когда его армия совершит глупость и нападет.

— Внизу соленое море омывало подножие утесов. На узкой песчаной полосе, что служила границей между землей и водой, была возведена застава. А в глубоких водах у самых утесов застыли в ожидании бесчисленные боевые корабли, полные лучников. Попытка штурма вдоль берега, чтобы прорвать оборону Камакуры и взять город, была бы столь же самоубийственной, как и нападение с севера, через проход.

— Нитта стоял и видел свою судьбу. С севера — неприступно. С юга — море с заставами и боевыми кораблями. А у берега в безмолвном и коварном ожидании замерла его армия, ожидая приказа Нитты, ожидая сигнала к атаке. Ожидая, вечно ожидая своего шанса на победу.

— Нитта извлек из ножен свой золотой меч и взял его в руки. Он устремил взгляд за пределы флотилии и закрыл глаза в искренней мольбе к Морскому богу. Затем, с силой героя, он швырнул свой золотой меч в море, взывая об ответе на свои молитвы.

— Меч пролетел мимо застывших кораблей и был жадно поглощен темными волнами залива, словно Морской бог принимал это искреннее подношение от молящего. И о чудо! Воды отступили, оттесняя боевые корабли все дальше и дальше от мыса, пока наконец они не оказались вне досягаемости стрел. Армия Нитты увидела перед собой широкую песчаную дорогу, шириной в семь ри, ведущую прямо в сердце города Камакура. Возгласив благодарность Морскому богу, Нитта спустился с утеса, сел на коня и повел свою армию по песчаной дороге в город, одержав победу!

Когда последние отголоски слова «победа» подхватил морской ветер, Кадзэ откинулся назад и швырнул меч с узором из цветков вишни далеко в воздух. В бледном лунном свете он увидел, как тот, лениво вращаясь на фоне звезд, устремился к воде внизу. Он с тихим всплеском вошел в воду, на миг образовав серебряный круг, и меч Исибаси исчез.

— Благодарю тебя за то, что позволил мне владеть твоим мечом, Исибаси-сан, — обратился Кадзэ к духу мертвеца. — И благодарю за то, что позволил мечу защитить меня от троих убийц, что напали на меня.

Кадзэ молился, чтобы дух Исибаси обрел покой и был готов к перерождению в следующей жизни. Он также молился Морскому богу, как и Нитта. Он смотрел на море, чтобы увидеть, не будет ли какого-нибудь знака, что его молитва, подобно молитве Нитты, будет услышана. Он молился о том, чтобы найти девочку, которую искал. Хотя он простоял на краю утеса несколько минут, казалось, ни в океане, ни на земле, ни в звездах не было перемен, которые могли бы послужить знаком, что боги услышали его молитву и исполнят ее. Лишь плеск вечных волн, бьющихся о скалу внизу, нарушал тишину.

Вздохнув, он побрел назад. Затем, повинуясь внезапному порыву, Кадзэ пошел к мосту Юкиайгава. Кадзэ следовал дзэн, религии воина, и не был буддистом школы Нитирэн, но он подумал, что если уж жертвоприношение меча и может вызвать божественное вмешательство, то скорее всего это проявится у Юкиайгавы, Реки Встречи.

Более трехсот лет назад здесь едва не казнили Нитирэна. Священник был тогда уже стар и обратил многих учеников в свою ветвь буддизма. Но он разгневал власти и был приговорен к смерти.

Когда Нитирэн преклонил колени, вытянув шею, чтобы ему отрубили голову, палач высоко занес меч, готовясь обрушить его с той же внезапной быстротой и смертоносной неотвратимостью, с какой ястреб бросается на мышь. Когда клинок достиг своей высшей точки, свершилось божественное знамение: с небес ударила молния, расколов клинок на три части и оставив палача ошеломленным и без чувств лежать на земле.

Местные власти были напуганы и поражены этим проявлением небесного благоволения к Нитирэну. Сломанный меч был ясным знаком того, что казнь святого несправедлива. Власти послали гонца к регенту, чтобы рассказать о случившемся и спросить указаний. У реки Юкиайгава гонец от местных властей встретил другого гонца, шедшего с противоположной стороны. Этого гонца послал регент, которому накануне ночью во сне явилось небесное видение, предостерегавшее его от убийства святого Нитирэна. Два гонца встретились у реки и, обменявшись посланиями, оба были в благоговейном трепете от случившегося.

«Конечно, — подумал Кадзэ, — не найти лучшего места, чем Река Встречи, чтобы встретить того, кто мог бы дать ему сведения о девочке, или, быть может, и саму девочку».

Но когда Кадзэ подошел к берегу ручья, глядя на черную воду, что вечно несла свои воды к морю, он подумал, что, возможно, в его карме не было предначертано, чтобы эта задача была облегчена вмешательством небес.

Он пошел вдоль берега к мосту, где встретились два гонца. Пока он шел, его фонарь освещал путь всего на несколько шагов вперед. Его жизнь была подобна свету этого фонаря. Он видел лишь на один-два шага вперед, но вера в будущее заставляла его двигаться дальше, уверенного, что он завершит свое дело, если ему будет позволено жить. Он слышал шум воды в реке, хрупкий и холодный в ночном воздухе. Над ним ночное небо раскинулось черным шатром, пронзенным крошечными точками мерцающего света, а круглая луна висела над его плечом.

Когда Кадзэ приблизился к мосту, шум воды стих, и вокруг него начал сгущаться мрак, словно его окутывал черный туман, затмевая небеса. Звезды над головой померкли, и луна скрылась, будто за облаком. Его шаги замедлились и наконец замерли. С моста он услышал звук, которого одновременно и боялся, и ждал. Это был женский плач.

Такое уже случалось с Кадзэ однажды, когда он шел по горной тропе сквозь туман. Он сделал глубокий вдох, но воздух был спертым и безжизненным. Он медленно пошел вперед.

Там, посреди моста, он увидел женщину. Она была одета в белое кимоно — цвет смерти и траура. Ее длинные черные волосы свободно ниспадали на кимоно, словно мазок кисти каллиграфа на белоснежной бумаге. Кадзэ смотрел на фигуру, но не мог сфокусировать взгляд на расплывчатых очертаниях призрака. Заглянув в свою душу, Кадзэ произнес строки из Сутры Сердца. «У меня нет сомнений, а значит, нет и страха. Нет сомнений, и нет страха. Нет сомнений. Нет страха».

Повторяя эту фразу снова и снова, как мантру, он подошел к фигуре и остановился на небольшом расстоянии.

Он опустился на колени и низко поклонился. Закончив, он поднял взгляд. Голова фигуры была скорбно опущена, лицо закрыто руками. Сквозь ее пальцы он видел, как падают слезы, словно ровные капли дождя. Они падали на ее белое кимоно, расплываясь на ткани влажными пятнами.

— Я здесь, моя Госпожа, — произнес он почти неслышно. Он знал, что призрачная фигура перед ним услышит его, как бы тихо он ни говорил.

От звука его голоса она выпрямилась и убрала руки от лица. И хотя Кадзэ приготовился к тому, что сейчас увидит, он все же почувствовал, как холодный озноб охватил его тело, сотрясая ледяной твердостью, что проникала в самую душу.

У фигуры не было лица. Не было ни глаз, ни рта, ни носа, и все же она могла жалобно плакать.

Кадзэ поклонился еще раз.

— Полагаю, вы хотите узнать, как продвигаются мои поиски вашей дочери, — сказал он. Рыдания стали тише.

Кадзэ достал из рукава лоскут ткани с тремя цветками сливы — гербом Госпожи.

— Вот что привело меня в Камакуру, Госпожа. Сначала по токайдской дороге, а теперь сюда. Я должен раскрыть одну тайну. Люди, которые могут знать о вашей дочери, не дадут мне сведений, пока я не окажу им ответную услугу — не узнаю, что случилось с их родичем. Когда я узнаю, что с ним стало, они расскажут мне больше о местонахождении вашей дочери. Поскольку вы явились ко мне, я знаю, что ваша дочь все еще жива. Будь она с вами в ином мире, между жизнью и перерождением, я полагаю, вы бы не приходили ко мне.

Призрак взмахнул бесплотной рукой в широком, медленном жесте, словно щепка, качающаяся на волнах. Кадзэ воспринял это как подтверждение того, что дитя все еще живо.

— Я не забыл своего обещания. Я не ослабил своего рвения в поисках вашего дитя. Я сделаю все возможное, чтобы найти ее.

Он снова поклонился. В самый миг поклона он вдруг услышал шум реки под собой, стремительно несущейся мимо досок и бамбука, из которых был сложен мост. Он понял, еще не подняв головы, что призрак госпожи исчез. Так и было.

Кадзэ встал, чувствуя, как ослабели и задрожали ноги. Он слегка пошатнулся и схватился за перила моста. Он держался, пока сила не вернулась в его тело. Оглядевшись, он увидел на земле фонарь. Свеча в нем все еще мерцала. Он потянулся, чтобы взять палку с фонарем, и заметил, что его рука слегка дрожит. Он сделал глубокий вдох и на мгновение закрыл глаза, чтобы сосредоточиться. Когда он открыл их, протянутая рука больше не дрожала. Он поднял фонарь и в его бледном свете направился обратно к вилле Хисигавы.

На следующее утро Кадзэ начал обходить территорию виллы. Внук Бабушки-Старейшины был самураем, а убийство самурая купцом — дело серьезное. Самурай мог убить крестьянина по любой причине. Но если бы купец убил самурая или приказал его убить, и это бы открылось, его ждало бы суровое наказание.

Поэтому, бродя в стенах виллы, Кадзэ искал свежевскопанную землю и признаки новой могилы. Его глаза были глазами опытного охотника, и он был уверен, что сможет обнаружить следы преступления, если Хисигава велел убить и похоронить внука на территории виллы.

Его поиски привели его к одному интересному месту, хотя оно и не было похоже на свежее захоронение. А также к еще одному интересному зрелищу. Прогуливаясь вокруг озера, окружавшего Нефритовый Дворец, он увидел нескольких молодых девушек, сидевших на веранде дворца, с той стороны, что была обращена от главного дома. Дворец сам по себе был размером с дом, так что было естественно, что у Ю-тян были свои служанки и прислужницы. Однако эти девушки были богато одеты в дорогие кимоно, гораздо роскошнее, чем подобало любой служанке.

Когда Кадзэ проходил по берегу, девушки замолчали. Кадзэ бросил на них взгляд и заметил, что они не опускают скромно глаза, как подобало бы юным девицам в присутствии незнакомого мужчины. Вместо этого они смотрели на Кадзэ смело, даже с любопытством. Кадзэ остановился и невежливо уставился на них в ответ. Они не дрогнули под его взглядом и встретили его.

Кадзэ усмехнулся. Затем он показал девушкам язык. Они разразились приступом хихиканья. Кадзэ отвернулся и продолжил осматривать территорию виллы, но теперь он размышлял и о значении этой встречи с богато одетыми, смелыми и красивыми девушками у Нефритового Дворца.

Интересное место он хотел осмотреть в темноте, поэтому решил попытаться поговорить с различными стражниками, расставленными по вилле, чтобы собрать больше информации. Те смотрели на него с подозрением, и никто не стал с ним разговаривать, ограничиваясь лишь самыми необходимыми словами вежливости. Вместо того чтобы расстроиться из-за их молчаливого ответа на его попытки завязать разговор, Кадзэ был впечатлен уровнем дисциплины, которую Эномото сумел привить своим людям.

Эномото производил впечатление истинного мечника. Его люди тоже казались хорошими воинами. Как и юные девушки у Нефритового Дворца, это был еще один неуместный элемент, раздражающий, как неправильно поставленный цветок в икебане. Кадзэ решил разыскать Эномото.

Он нашел его за чисткой меча.

Эномото сидел, держа катану в одной руке, а в другой — маленький бамбуковый тампон, обмакнутый в порошок. Он терпеливо и легко постукивал тампоном по всей длине клинка, впитывая старое масло. Кадзэ посмотрел на клинок Эномото и понял, о чем говорил Каннэмори, рассказывая о мечах Окадзаки Масамунэ. Для Кадзэ мечи были предметом красоты и духовности. Каждый клинок отражал что-то от своего создателя и своего владельца. Клинок в руке Эномото был холодной и эффективной машиной для убийства.

Эномото поднял голову, когда Кадзэ подошел, и кивнул в знак приветствия. Затем он снова вернулся к своей катане. Кадзэ тихо сел, вежливо ожидая, пока Эномото закончит. Когда Эномото стер порошок листом бумаги, он взял мягкую ткань и слегка смазал клинок маслом.

— Здесь, в Камакуре, мы так близко к морю, что нужно регулярно смазывать клинок, иначе он заржавеет. Я заметил, у вас новый меч, — сказал он, не поднимая глаз. — Похоже, прекрасный.

— Не знаю. Надеюсь. Я знаю, что он хорошо сделан, но я еще не испытал его. Вернее, испытал, но только на мухе.

— На мухе? — удивился Эномото. Закончив смазывать меч, он плавно вложил клинок в ножны.

Кадзэ махнул рукой.

— Пустяки, не стоит внимания.

Эномото вежливо оставил эту тему.

— Я разговаривал с некоторыми из ваших людей, — сказал Кадзэ, — и был впечатлен их выучкой.

— Да, они хороши. Вы также бродили по вилле.

Кадзэ улыбнулся.

— Я люблю ходить. После стольких дней в пути это у меня в крови. Я просто прогулялся по территории.

Эномото снова вежливо оставил и эту тему.

— Я был удивлен, что люди такого уровня не смогли лучше защитить Хисигаву, когда на него напали разбойники.

— Насколько я понимаю, на троих моих охранников пришлось восемь разбойников, — сказал Эномото.

— Да, но трое смогли убить лишь одного, прежде чем пали сами.

— Тогда, возможно, они не так уж и хороши, — ответил Эномото. — В последнее время я об этом подумываю.

— Возможно, — сказал Кадзэ. Он с любопытством посмотрел на Эномото, и тот холодно встретил его взгляд. Эномото был более замкнут, чем при их первой встрече. Кадзэ гадал, почему.

— Хисигава упоминал, что его уже грабили подобным образом.

— Да, ранее в этом году.

— Они убили его охранников, но его самого не тронули?

— Да, они видели, что он не представляет для них угрозы. Несмотря на самурайских предков, он едва умеет держать меч.

— В тот раз он тоже вез много золота?

— Да, много. Когда он перевозит особенно крупную сумму, он любит ехать сам, потому что никому не доверяет. Вы сказали, у вас есть мысль, как избавить его от этих хлопот. Вы уже рассказали Хисигаве-сану?

— Нет. Я жду. Если не будет нужды говорить, я не стану.

Эномото ничего не сказал.

— Хисигава упоминал, что на его жизнь было покушение… — Кадзэ оставил фразу висеть в воздухе, но Эномото не сделал ничего, чтобы ее подхватить.

Вместо этого Эномото сказал:

— Полагаю, сейчас для всех опасное время. Вы, например, кажется, много путешествуете в поисках этого ребенка. Странная история. Зачем вам искать этого ребенка?

— Назовите это прихотью.

— Немногие прилагают большие усилия ради прихоти.

Кадзэ улыбнулся.

— Возможно, я глупец. — Он вернулся к своей цели, пытаясь выведать информацию о Мототанэ. — На Хисигаву когда-нибудь нападали здесь, на вилле? — спросил он. Он не стал придавать своему голосу небрежный тон, зная, что это не обманет Эномото.

— Нет, — ответил Эномото. — У нас здесь много охраны. Потребовалась бы большая группа людей или глупец, чтобы напасть на Хисигаву-сана в этом месте.

Кадзэ подумал, не был ли пропавший внук Бабушки-Старейшины, Мототанэ, таким глупцом.

Нежная кожа, яркие карие глаза,

Ласковое прикосновение матери

И сердце, полное зла.

Андо проверяла домашние счета. Будучи женщиной, она не могла носить титул Главного Управляющего или Главного Счетовода. Но в действительности, за исключением охраны, она вела и дела, и домашнее хозяйство.

Всю свою жизнь Андо была предана семье Хисигава и человеку, которого она до сих пор снисходительно считала Молодым Господином. Она начала служить Хисигаве, когда ей было восемь, а ему — четыре. Она едва могла поднять пухлого мальчика, привязывая его к своей спине тканью, как японская бабушка. Мать Хисигавы находила милым, что юная служанка так предана ее сыну, и позволяла Андо баловать ребенка.

Молодой Господин проявил немалую хватку во время войны, торгуя оружием и другими товарами в годы, предшествовавшие решающей битве при Сэкигахаре. После Сэкигахары торговля стала не столь прибыльной, но Хисигава превосходно приспособил свое дело к новым временам и доступным товарам и по-прежнему извлекал немало золота из своих различных предприятий.

На протяжении всей своей жизни Хисигава демонстрировал целеустремленность и упорство, которые всегда позволяли ему получать желаемое. Возможно, именно это и сделало его успешным, хотя Андо считала, что та же самая одержимость любовью Ю-тян порой доставляла хлопоты. И все же, как преданная служанка, Андо не смела ставить под сомнение прихоти своего господина. Ее роль заключалась в том, чтобы помогать ему их исполнять.

Андо и сама достигла некоторых из своих целей. Она была могущественна, ее боялись, и она обладала большей властью, чем любая другая известная ей женщина. Чтобы достичь этих высот, она преодолела множество препятствий, начиная со своего мужа.

Как добрые господа, Хисигавы решили устроить брак между юной няней их сына и сыном семьи Андо, других их слуг. Для невесты брак был обузой и скукой. Вся ее преданность была сосредоточена на Молодом Господине, и социальные и физические требования брака казались ей ужасной помехой. Она не находила удовольствия в теле своего мужа и страдала от многочисленных новых ограничений, наложенных на нее как на замужнюю женщину.

Она знала, что у ее нового мужа никогда не хватит ни сил, ни честолюбия, чтобы подняться по служебной лестнице в доме Хисигава, поэтому решила действовать. Она начала пилить мужа, убеждая его посвящать больше времени и проявлять больше инициативы в служении хозяевам. Поначалу он подчинялся, но по мере того, как ее придирки становились все более резкими, он начал выказывать раздражение, игнорируя ее и огрызаясь. Наконец, по совету своих товарищей, он ударил Андо во время одной особенно бурной ссоры.

После того как муж дал ей пощечину, Андо тут же замолчала. Она не проронила ни слова до конца вечера, но, казалось, с готовностью приняла его ночные домогательства. Муж поздравил себя, решив, что своей твердостью укротил мегеру.

На следующее утро она пошла в лес и отыскала определенный гриб. Она знала о различных видах растений и грибов, используемых в кулинарии, знала, что можно есть, а чего следует избегать. Она искала гриб, который обычно обходили стороной, и нашла его.

В тот вечер ее муж ел одэн, овощное рагу, приготовленное Андо. Он пожаловался, что у него горький привкус. К полуночи мужа Андо уже рвало в деревянное ведро, пока он сидел на корточках над отхожим местом, страдая от поноса.

Мучения продолжались всю ночь и на следующий день. Андо позаботилась, чтобы все узнали о болезни ее мужа. Ему было так плохо, что он стонал и молил о смерти. Но Андо знала, что он не умрет от этих грибов. Они не убивали. Они лишь вызывали тошноту и слабость, а это было именно то, чего хотела Андо. Если бы она хотела его убить, она бы использовала нэко-ирадзу, буквально «кошка не нужна», — смертельный крысиный яд. Нет, ей нужна была именно физическая слабость мужа.

Днем, когда измученный муж спал на своем футоне, Андо взяла таз с водой, тряпку и плотный лист бумаги и подошла к супругу. Она взяла бумагу и намочила ее в воде, убедившись, что она стала мягкой и податливой. Когда бумага пропиталась водой к полному удовлетворению Андо, она вынула ее и положила на тряпку.

Она взяла тряпку с бумагой и перевернула их так, чтобы мокрая бумага оказалась снизу. Затем, держа их обеими руками, она опустила их на лицо мужа.

Пропитанная водой бумага облепила его лицо. Она перекрыла больному всякий доступ воздуха, а тряпка позволила Андо сильно прижать ее, не оставляя следов.

Лишившись воздуха, муж тут же очнулся и попытался сбросить с лица удушающую пелену. Его крики были приглушены бумагой и тканью. Он поднял руки и схватил Андо за запястья. Он пытался оторвать ее руки, но болезнь, вызванная грибами, так его ослабила, что у него не хватило сил.

Андо почувствовала слабость хватки мужа и поняла, что грибы сработали именно так, как она и планировала. Она выйдет победительницей, и сделает это своими руками. Ей нравилось видеть, как его тело бьется в агонии, и она наслаждалась ощущением того, как слабеет его хватка на ее запястьях, пока жизнь покидает его. Она подумала отпустить ткань, не чтобы спасти мужа, а просто чтобы поиграть с умирающим. Она хотела оживить его ровно настолько, чтобы оттащить от края смерти. А затем она снова надавила бы, чтобы почувствовать, как его жизнь ускользает у нее под руками. Однако, прежде чем она успела привести свой план в действие, муж разжал пальцы, и его руки безвольно упали на футон.

Разочарованная, Андо сняла ткань и бумагу и стала внимательно наблюдать, не очнется ли муж. Если бы он очнулся, она намеревалась задушить его снова, но дух его уже покинул тело. Он лежал безвольный и безжизненный.

Андо краем тряпки вытерла влагу с лица мужа. Затем, убрав тряпку, бумагу и таз с водой, она принялась рыдать так, как, по ее мнению, подобало молодой вдове.

После этого было легко сыграть на сочувствии Хисигавы и вернуть себе прежнее положение защитницы Молодого Господина. Она потакала каждой его прихоти и взрастила его в мысли, что он — купеческий принц, а не просто грязный торгаш. Если бы ее попросили, она бы с радостью разделила с молодым человеком ложе, отдав свое тело ему в угоду, хотя и не находила в этом акте никакого удовольствия. Часто холодными зимними ночами она проскальзывала в его постель, чтобы согреть футон, прежде чем ляжет Молодой Господин. Но когда мальчик превратился в мужчину, он не выказал никакого желания использовать свою няню таким образом, хотя она была всего на несколько лет старше.

Поскольку она не могла пожертвовать своим телом ради Господина, она взяла на себя труд подыскивать для Хисигавы сговорчивых наложниц. Поглощенный развитием своего дела после смерти отца и матери, он, казалось, был доволен таким положением дел и упустил несколько возможностей жениться. А потом он встретил Ю-тян.

Хисигава вернулся из деловой поездки одержимый этой женщиной. Он горел желанием обладать ею и отчаянно хотел, чтобы она полюбила его с той же страстью и нуждой, что он испытывал к ней. Эта последняя часть — чтобы она его полюбила — была для Молодого Господина так же важна, как и обладание ею.

Андо вызвалась быть свахой, чтобы устроить брак. Втайне она думала, что, возможно, ей удастся устроить так, чтобы девушка стала еще одной из наложниц Молодого Господина. Но, если потребуется, она устроит и брак, лишь бы заполучить эту девушку для своего Господина.

Когда она впервые увидела Ю-тян, Андо пришлось признать, что та была довольно мила. В ней была определенная грация, результат обучения икебане, танцам и прочим излишествам, которые богатые самураи могли позволить своим детям. Как такое создание смогло разжечь похоть и желание в таком выдающемся человеке, как Молодой Господин, Андо постичь не могла. Андо решила, что она, должно быть, ведьма.

К удивлению Андо, отец Ю-тян холодно отнесся к идее брака его дочери с Хисигавой. Андо говорила о богатстве и успехе Хисигавы, в то время как старый дурак твердил о счастье своей дочери. Несмотря на предложенную огромную сумму, за которую можно было бы купить дюжину девушек красивее Ю-тян, ее отец отверг предложение. Хотя он и говорил о желаниях самой Ю-тян, Андо была убеждена, что отказ был основан на том, что Ногути были самураями, а Хисигава — купцом.

Андо видела, что этот человек неразумен и вполне способен помешать счастью Молодого Господина, чтобы потакать своей дочурке, поэтому она решила принять решительные меры.

С помощью полудюжины людей Эномото Андо похитила Ю-тян. Будучи несколько нетерпеливой, ей пришлось убить отца и слугу во время похищения, и теперь клан Ногути получил право на официальную вендетту против Молодого Господина. К счастью, большинство мужчин из рода Ногути погибли в великих битвах между Токугавой и силами, верными наследнику Хидэёси, так что опасность того, что они смогут обойти ёдзимбо Молодого Господина и исполнить свой долг, была невелика.

Они привезли своевольную девчонку на виллу и поселили ее в Нефритовом Дворце, который был построен для другой цели. Они нашли бродячего священника, чтобы тот обвенчал Молодого Господина с ведьмой, и Андо была уверена, что это лишь вопрос времени, когда девушка начнет думать так, как того желали она и Молодой Господин. Собственно, как и в случае с удушением мужа, Андо обнаружила, что ей весьма нравится воспитывать своевольную девчонку, делая из нее хорошую жену для Молодого Господина.

Она подняла голову и увидела приближающегося нового ронина. Она была благодарна этому человеку за спасение Молодого Господина и его золота, но в то же время инстинктивно его опасалась. Эномото, казалось, был о нем высокого мнения, но что-то в этом ронине беспокоило Андо. Возможно, дело было в том, что она не могла его понять. Эномото она понимала. Его можно было купить за деньги, и, следовательно, его верность Молодому Господину можно было обеспечить достаточным их количеством. Самураи, которых нанимал господин, все ронины, были примерно такими же. Но этот новый ронин был другим, и эта разница заставляла ее видеть в нем угрозу. Если он станет слишком большой угрозой, возможно, придет время снова пойти за грибами. Андо уже убивала на службе у Молодого Господина. Убить снова не составит большого труда.

— Здравствуй, Андо, — сказал ронин. Андо привыкла, что ронины на вилле называют ее «-сан», но этот был слишком нов, чтобы знать о ее реальной власти, так что она пропустила эту дерзость мимо ушей.

— Здравствуй, Мацуяма, — сказала она, намеренно опустив «-сан» в свою очередь.

Если ронин и заметил это, он не подал виду. Вместо этого он сказал:

— Я весьма впечатлен любовью, которую ваш господин проявляет к своей жене. Не припомню, чтобы видел жену, которую бы так баловали и с которой обращались бы по-королевски, как с Ю-тян.

— Мой господин — человек сильных чувств и глубоких эмоций, — сказала Андо. — Естественно, что, когда он отдает свое сердце, он прилагает максимум усилий, чтобы сделать свою любовь счастливой. Я считаю это достойным восхищения.

— И я так считаю, — сказал Кадзэ. — Но это также и необычно. Как он встретил Ю-тян?

— Это была любовь с первого взгляда, — ответила Андо. — С той самой минуты, как они увидели друг друга, они поняли, что созданы друг для друга. Я имела честь быть свахой, чтобы устроить свадьбу. Естественно, с таким женихом, как мой господин, Ю-тян с нетерпением ждала этого брака, как и ее семья.

Ронин задумчиво посмотрел на Андо. «Красивая история, — подумал Кадзэ, — пусть и лживая».

— Что ж, он определенно обращается с ней, как с благородной дамой, — сказал Кадзэ.

— О, да. У нее даже особая еда. Часто нам привозят деликатесы из лучших ресторанов Камакуры. Мы и здесь для нее готовим. Я лично слежу за ее стряпней. Мой господин желает для своей жены только самого лучшего.

— Раз он так влюблен, должно быть, Хисигаву-сана очень беспокоит, что он в такой опасности.

— В опасности? — Андо выказала неподдельное беспокойство.

— Да. Вы слышали об опасности, что подстерегала его на токайдской дороге, и, по-видимому, он был в опасности и здесь, на вилле… — Кадзэ оставил последнюю фразу висеть в воздухе, надеясь побудить Андо рассказать больше о покушениях на жизнь Хисигавы. Это могло привести к сведениям о судьбе Мототанэ.

— Это мужские дела, — сказала Андо, поджав губы. Она опустила взгляд на свою работу. — А теперь, самурай, если вы позволите, я должна вернуться к домашним счетам.

Но так просто от него отделаться не удалось. Кадзэ стоял, глядя на Андо. Она не поднимала головы, усердно изучая книги. Кадзэ улыбнулся, а затем коротко рассмеялся, отчего Андо вздрогнула, но головы не подняла. От звука его смеха лицо Андо покраснело, но Кадзэ подумал, что это от гнева, а не от смущения. Он задумчиво посмотрел на служанку и подумал, способна ли она убить. Женщине было бы трудно убить такого самурая, как Мототанэ, но женщина способна владеть кинжалом или копьем не хуже мужчины. Кроме того, у женщин порой были и другие, более смертоносные орудия.

Волки на большой дороге.

Утки, кролики и жирные куры.

Кто предупредит беззащитных?

— Дыни! Сочные, сладкие дыни! — зазывал крестьянин. Старый слуга, худой, как скелет, подошел к нему и взял дыню. Он понюхал стебель, чтобы проверить спелость, и взвесил ее на руке, чтобы оценить вес. Удовлетворенный качеством товара, он принялся всерьез торговаться с продавцом дынь о покупке двух штук. В руках у слуги было несколько свертков с другими покупками с открытого рынка Камакуры.

Всего через несколько фраз двое мужчин уже увлеченно обсуждали цену. В пылу торга ни один из них не заметил четверых ронинов, круживших по рынку. Ронины воображали, что похожи на волков, но на самом деле больше смахивали на бродячих псов. Они привыкли чинить неприятности и сошлись к этим двоим, потому что те выглядели слабыми и беззащитными.

— Все равно слишком дорого за такой скверный товар, — сказал старый слуга.

— Но, господин, это превосходные дыни! Лучшие в Камакуре. Сочные, сладкие, в самом соку. Спросите любого. Все знают качество моих дынь. — Крестьянин весьма наслаждался оживленным спором о цене. У современных жен, казалось, не было времени на хороший торг. А этот слуга умел торговаться! Должно быть, его учил мастер.

— По-моему, они перезрели. Если я не заберу у тебя две за полцены, то завтра ты их просто выбросишь.

— Перезрели! Да что вы, господин, эти дыни… — голос крестьянина затих. Он заметил, что их окружили четверо ронинов. Он с опаской облизнул губы и вежливо поклонился в знак приветствия.

— Доброго утра, господа самураи! — с напускной сердечностью произнес крестьянин. — Не желаете ли сегодня сладких дынь?

Главарь шайки улыбнулся.

— Конечно. Я рад, что ты нам их отдаешь.

— Но, господин самурай, — поспешно сказал крестьянин, — я не…

Главарь грубо толкнул крестьянина, оттеснив его от фруктов. Затем он положил руку на меч и со зловещим щелчком высвободил его из ножен.

— Ты передумал отдавать нам дыни? — гневно спросил самурай.

Крестьянин восстановил равновесие и посмотрел на четыре суровых лица, уставившихся на него. Он снова облизнул губы. Тугой узел страха завязался у него в животе и подкатил к горлу.

— Прошу простить мою глупость, — поспешно сказал крестьянин. — Конечно, вы можете взять все, что пожелаете. Это целиком моя вина, что я неясно выразился. Прошу, угощайтесь. Дозо! Прошу!

Улыбка вернулась на губы самурая, и он знаком велел остальным членам шайки взять по фрукту. Половина дынь исчезла в их руках. Крестьянин беспомощно смотрел на поредевший запас, оставшийся у него. Он рассчитывал на деньги от продажи дынь, чтобы прокормить своих девятерых детей. И все же, лучше голодные дети, чем большая семья без отца.

— Надеюсь, они вам понравятся, — с напускной любезностью сказал крестьянин, про себя надеясь, что у воров от дынь скрутит животы.

— А что ты нам дашь? — обратился главарь шайки к слуге.

— Простите, господин самурай?

— Ты что, глухой? Я сказал: «Что ты нам дашь?» Этот крестьянин щедро поделился своими дынями. Уверен, и ты можешь быть так же щедр с некоторыми из своих покупок.

— Простите, но я не могу, господин самурай. Я Садакацу, слуга младшей ветви клана Ногути. Моя госпожа будет очень огорчена, если я не вернусь со всеми припасами, за которыми она меня послала.

Главарь посмотрел на своих троих спутников и хмыкнул.

— Младшая ветвь клана Ногути. Он даже не слуга главной ветви! — Он снова обратил свой взор на слугу. — Возможно, я неясно выразился.

Он сильно толкнул старика, и тот пошатнулся, упав в руки одного из ронинов. Тот оттолкнул слугу от себя, и старик растянулся в грязи, а его свертки разлетелись вокруг. Глядя на него сверху вниз, главарь сказал:

— Ну что, теперь мы ясно выразились, или нам придется отвесить тебе пару хороших пинков, чтобы ты лучше понял?

— Простите, господин самурай, но моя госпожа никогда бы не одобрила, если бы я отдал еду, за которой она меня послала. — Старик поднял взгляд, беззащитный, но не испуганный.

— Этот парень очень туго соображает, — сказал главарь. — Думаю, нам придется хорошенько его вздуть, чтобы прочистить ему мозги и он понял, что нужно быть щедрым, когда предоставляется возможность.

— Дыни, — раздался голос.

Вздрогнув, главарь ронинов поднял голову и увидел рядом с собой другого самурая. Ему было около тридцати, с мускулистыми плечами и руками. Судя по виду, пришелец тоже был ронином.

Незнакомец протянул руку и забрал дыню у главаря.

— Эй! — крикнул тот, но пришелец его проигнорировал.

Он плавным движением извлек меч из ножен, и четверо ронинов в удивлении отступили назад.

Незнакомец взял меч и, держа его лезвием вниз, легко подбросил дыню на обух. Он поймал ее и стал балансировать на тонкой полоске стали. Он слегка наклонил меч вверх, и дыня покатилась к цубе. Затем он наклонил меч вниз, и дыня покатилась в другую сторону. Наконец, он выровнял меч и замер, удерживая дыню неподвижно на обухе своей катаны.

— Лови свою половину, — сказал он.

— Что? — переспросил главарь, все еще завороженный тем, как ловко незнакомец балансировал дыней на мече.

Тот быстрым щелчком меча подбросил дыню высоко в воздух. Одним плавным движением он развернул клинок и аккуратно рассек фрукт надвое, пока тот еще был в воздухе. Другой рукой он поймал одну половину. Вторая упала в грязь, потому что главарь ронинов был слишком ошеломлен, чтобы ее схватить.

— Ты уронил свою половину, — заметил Кадзэ. — Жаль. Нехорошо переводить хороший фрукт. — Он посмотрел на троих других. — Вы уже заплатили за свои дыни?

— Он, э-э, крестьянин, э-э, отдал их нам, — медленно произнес один из ронинов, не сводя глаз с половинки дыни на земле.

— Он не похож на богача, — сказал Кадзэ. — Так что мы не можем позволить ему быть столь безрассудным в своей щедрости. Я знаю, вы вернете то, за что не можете заплатить.

Четверо переглянулись, и Кадзэ сделал быстрый выпад мечом, рассекая воздух и заставив ронинов подпрыгнуть. Они поспешно вернули украденные дыни на кучу перед крестьянином. Кадзэ улыбнулся, и четверо ронинов начали пятиться, держась вместе. Они развернулись и торопливо покинули рынок, оглядываясь через плечо, чтобы убедиться, что человек с быстрым мечом не следует за ними.

— Благодарю вас, господин самурай! — сказал крестьянин.

Кадзэ поднял половинку дыни.

— Сколько за эту?

— Ничего, господин самурай! На этот раз это и вправду подарок. Я хочу, чтобы она досталась вам!

Кадзэ слегка кивнул в знак принятия дара и наклонился, чтобы помочь Садакацу подняться. Встав на ноги, старик низко поклонился.

— Благодарю вас, господин самурай. Это было очень любезно с вашей стороны. Вы спасли меня от побоев.

— Передайте Бабушке-Старейшине, что поход за продуктами может стать приключением. Вам помочь собрать ваши свертки?

Мысль о том, что самурай помогает слуге, была настолько новой и странной, что Садакацу едва смог пробормотать отказ.

— Что ж, хорошо, — сказал Кадзэ. Он вложил меч в ножны и вынул нож ко-гатана, отрезал кусок дыни и с удовольствием съел его. Он посмотрел на крестьянина и сказал: — Оиси! Очень вкусно!

— Видите, — торжествующе сказал крестьянин Садакацу. — Я же говорил, что у меня хорошие дыни!

Кадзэ оставил двоих мужчин продолжать торг. Он был рад, что ему не пришлось драться с четырьмя ронинами из-за такой глупости, как украденные дыни. Хотя, подумал он, на самом деле драка была бы не из-за дынь.

Было время, когда Кадзэ с радостью подрался бы из-за дынь, да и почти из-за чего угодно. Похоже, поединки просто ради драки становились все более модными. Но Кадзэ помнил, что говорил ему Сэнсэй о битвах.

Сэнсэй только что закончил урок по военной стратегии, и Кадзэ, полный юношеского энтузиазма, сказал:

— Не могу дождаться, когда пойду в бой. Отец брал меня в военные походы, но меня оставляли охранять лагерь с другими мальчишками, пока мужчины уходили сражаться. Когда я закончу обучение, я тоже буду достаточно взрослым для битвы. Тогда я познаю славу и красоту войны.

Сэнсэй устремил на него два твердых взгляда и очень тихо сказал:

— Послушай меня. В войне нет ни славы, ни красоты. Есть красота в оружии войны, в ярких доспехах и шлемах, что мы носим. Есть красота в колоннах воинов, идущих на войну с развевающимися знаменами под стук сотен или тысяч ног по дороге. Есть даже красота в том, как первая волна воинов бросается на врага, и их мечи и копья сверкают на солнце.

— Но как только воины сходятся и начинается резня, красоты больше нет — лишь смерть и разрушение. Лучшие мечи хранятся в ножнах, а лучшим армиям не приходится сражаться. Тоётоми Хидэёси доказывал это снова и снова, когда ему удавалось побеждать и покорять врагов словом или угрозой своей армии, а не проливая кровь.

— Что до славы, то единственная слава в войне — это исполнение своего долга самурая. И ту же славу можно найти, усердно выполняя свою работу, когда ты, например, инспектируешь замок.

— Но, Сэнсэй, — выпалил Кадзэ, — если в войне нет ни славы, ни красоты, зачем мы сражаемся?

Сэнсэй вздохнул.

— Однажды я переходил мост близ Нары, — сказал он, — и посмотрел вниз, на ручей, и увидел там женщину. У нее была огромная гора белья, и она стирала каждую вещь в реке, колотя ее о камень. Она уже постирала столько, что ей стало трудно это делать, потому что пальцы ее кровоточили, и ей приходилось быть очень осторожной, чтобы не запачкать кровью чистое белье. Я посмотрел на нее, удивленный видом крови, и спросил: «Госпожа, зачем вы стираете, когда у вас кровоточат пальцы?» Женщина на мгновение перестала стирать и молча посмотрела на меня, и тогда я почувствовал себя глупо и устыдился.

Мысль о том, что Сэнсэй мог почувствовать себя глупо и устыдиться, была чем-то за пределами воображения Кадзэ, и он несколько мгновений стоял безмолвно. Кадзэ не понял ни истории Сэнсэя, ни того, почему она вызвала чувства, казавшиеся чуждыми натуре его наставника. Наконец, Кадзэ набрался смелости и сказал:

— Сэнсэй, я знаю, что я глуп, но я не понял эту историю.

Сэнсэй посмотрел на Кадзэ и ровно произнес:

— Никогда не глупо спрашивать, когда не понимаешь. Женщина стирала белье, потому что была должна. Возможно, она была служанкой у жестокого господина. Возможно, у нее была неразумная свекровь. Может быть, она зарабатывала стиркой и должна была кормить детей. Но какова бы ни была причина, она стирала белье до крови на пальцах, потому что была должна. И по той же причине мы изучаем войну и сражаемся как самураи. Наша карма — сражаться, так же как наша карма — умирать. Я иногда думаю, что все самураи, должно быть, были особенно порочны в прошлой жизни, раз родились снова воинами. Как бы мы ни были надменны и как бы ни пытались приукрасить атрибуты войны разговорами о красоте и благородстве, факт в том, что мы имеем дело со смертью. В этом нет ничего дурного, потому что все должно умереть, и самураи в том числе. Но ты не должен путать необходимость делать что-то с радостью от этого. Когда самый скромный гончар создает чашку, он совершает больше, чем мы, даже если убьем сто человек. Гончар имеет дело с искусством созидания. Мы же — с искусством разрушения.

Теперь же Кадзэ имел дело с чем-то, что не было ни созиданием, ни разрушением. Он должен был выяснить, что случилось с Ногути Мототанэ, человеком, которого он не знал ни в лицо, ни по характеру.

Бабушка-Старейшина была убеждена, что Мототанэ мертв, раз он не убил Хисигаву и его не было в Камакуре. Но он был мужчиной, а значит, его могли отвлечь от долга выпивка или женщины. Хватило бы у старухи объективности, чтобы увидеть эти недостатки в своей собственной крови?

Отсутствие Мототанэ можно было объяснить и чем-то простым, вроде падения или травмы. Возможно, он лежал в какой-нибудь придорожной чайной, ожидая, пока срастется сломанная кость. Возможно, он был мертв. Но также возможно, что его смерть не имела никакого отношения к Хисигаве, и он стал жертвой бесчисленных разбойников, бандитов и воров, что наводнили теперь Японию.

Эномото отрицал, что на Хисигаву нападали на вилле. Была ли это ложь? Если Эномото убил Мототанэ по приказу Хисигавы, это было бы серьезным преступлением — купец приказал убить самурая. Однако Эномото мог также заявить, что просто убил Мототанэ на дуэли, и власти не придали бы этому событию никакого значения, кроме как официально его зарегистрировали. Кадзэ не считал разумным связываться с чиновниками Токугавы. Чтобы проверить эту возможность, он попросит бабушку навести справки у властей Камакуры.

На территории виллы было одно интересное место, которое Кадзэ хотел осмотреть, но что, если Хисигава приказал убить Мототанэ и похоронить его где-нибудь за пределами виллы? Холмы Камакуры были полны уединенных мест и пещер, и спрятать тело было бы достаточно легко. Как Кадзэ мог найти такое место? Он почти три года странствовал по Японии в поисках дочери Госпожи. Неужели теперь ему придется бродить по холмам Камакуры в поисках скрытой могилы человека, которого он не знал?

Там! И тут же исчезла.

Ты сливаешься с пасмурным днем.

Неуловимая тень!

Кадзэ шел по улицам Камакуры, методично проверяя каждый квартал в поисках девятилетней девочки, подходящей под описание дочери Госпожи.

Когда он шел по широкой боковой улице, из гостиницы вышло с десяток воинов. На них были черные доспехи, и у нескольких в руках были знамена. Знамена были черными с белым ромбом, окруженным восемью изогнутыми бамбуковыми листьями. Это было больше похоже на паука, чем на то, что должно было изображать, — квадратный колодец в бамбуковой роще. Это были люди Окубо.

Кадзэ остановился, чтобы рассмотреть товары у овощной лавки, ссутулив плечи и пытаясь выглядеть как забитый муж-самурай, покупающий продукты к ужину, — работа, которую обычно выполняла жена. В неглубоких деревянных лотках были выставлены маленькие фиолетовые баклажаны, большие белые редьки дайкон и всевозможная зеленая листовая зелень. Кадзэ поднял несколько овощей, чтобы осмотреть их, все это время не спуская глаз с выходивших из гостиницы солдат. Он пытался слиться с фоном, а не привлекать к себе внимание.

Из лавки вышел торговец, подобострастно кланяясь и говоря:

— Чем могу служить, господин самурай?

Кадзэ указал на несколько маленьких фиолетовых баклажанов, затем порылся в рукаве в поисках медяка. Пока он это делал, торговец взял немного рисовой соломы и искусно связал из нее авоську для баклажанов. У торговцев были специальные узлы для всевозможных овощей, фруктов и прочей снеди. Были даже особые авоськи для одного, двух, трех или четырех яиц, которые плелись из рисовой соломы прямо при выборе товара.

Пока Кадзэ расплачивался за баклажаны, из гостиницы вышло еще больше воинов Окубо, включая нескольких офицеров. Мельком взглянув на них, Кадзэ понял, что больше не может полагаться на актерскую игру, чтобы скрыть свою личность. Он повернулся и пошел прочь от гостиницы, небрежно помахивая баклажанами.

— Эй, ты! — окликнул его один из офицеров.

Кадзэ не обернулся. Он продолжал идти, не ускоряя, но и не замедляя шага.

— Взять его! — приказал офицер своим людям. Он выкрикнул настоящее имя Кадзэ. Его узнали.

Кадзэ побежал по улицам квартала, придерживая одной рукой рукоять меча. Сзади он слышал лязг бегущих в доспехах людей — металлические пластины, нашитые на кожаную основу, бились друг о друга.

Улица была узкой, но прямой, поскольку они находились в той части города, что была распланирована сеткой. Это облегчало преследование и мешало ему оторваться. Он свернул на боковую улицу, затем нырнул в переулок. Он пробежал за лавкой мимо отхожего места, занятого каким-то мужчиной. Хотя нужник был прикрыт лишь половинчатой дверью, сплетенной из тростника в бамбуковой раме, мужчина проигнорировал Кадзэ, словно его и не было, и Кадзэ поступил так же. Кадзэ на миг подумал, как было бы удобно, если бы он и вправду мог стать таким же невидимым, как того требовал японский этикет в потенциально неловких ситуациях.

Выскочив из переулка, он продолжил бежать по улице. Он оглянулся через плечо. Хотя он и обогнал преследователей, но не оторвался от них. Он свернул на другую боковую улицу и пробежал половину ее длины, прежде чем понял, что это тупик, заканчивающийся воротами большого бондарного двора, а не другой улицей.

Быстро оглядевшись, Кадзэ понял, что не успеет выбраться из тупика, не будучи пойманным людьми Окубо.

Бондарный двор был большим и шумным. У ворот висел большой кусок дерева с нарисованной бочкой — знак, понятный и грамотным, и неграмотным покупателям. В передней части двора, сразу за воротами, несколько человек были заняты отделкой больших бочек для хранения и производства сакэ. В задней части двора хранились готовые бочки всех размеров и форм, ожидая отправки или продажи.

Кадзэ подбежал к большому, дородному мужчине, который, казалось, был здесь за главного. Тот с удивлением посмотрел на Кадзэ, недоумевая, что за ронин с баклажанами в руках врывается во двор.

Кадзэ произнес лишь одно слово:

— Тоётоми.

Это была рискованная игра. Токугава Иэясу правил Японией менее трех лет, а областью Канто — всего двенадцать. Иэясу получил Канто, богатый регион вокруг Эдо, в качестве награды и уловки от Тоётоми Хидэёси. Наследственным владением Иэясу была Микава, провинция трех рек. Предложив ему более богатый Канто, хитрый Хидэёси одновременно и вознаградил своего важнейшего союзника, и переместил его на новую базу, что временно ослабило его, пока он устанавливал контроль над новыми владениями.

Хотя они и правили Канто уже двенадцать лет, люди Иэясу все еще называли себя микава-буси, воинами Микавы. У них не было глубоких связей с Канто, и Кадзэ поставил на то, что это чувство было взаимным. Тоётоми Хидэёси, с другой стороны, занимал особое место в сердцах крестьян, потому что и сам был из крестьян. Он вышел из низов и достиг вершин власти благодаря своему уму и способностям, а не происхождению.

Услышав «Тоётоми», главный на бондарном дворе мгновенно понял ситуацию.

Через несколько мгновений люди Окубо, тяжело дыша от бега в доспехах, с грохотом подбежали к воротам бондарного двора. Офицер, обнажив меч, вошел во двор и огляделся. Люди во дворе, казалось, занимались своими делами: делали бочки или связывали их для перевозки. Офицер оглянулся назад и убедился, что улица — ловушка. Человек, которого он искал, враг господина Окубо, должен быть здесь. Мечты о награде затуманили его разум, вытеснив мысль о том, что этот человек, прославленный мечник, будет опасен, когда окажется в западне.

— Кто здесь главный?! — крикнул офицер.

К нему подошел дородный мужчина и поклонился.

— Где он? — потребовал ответа офицер.

— Он, господин самурай?

Офицер тыльной стороной ладони влепил здоровяку пощечину. Тот пошатнулся от удара.

— Ронин, — крикнул офицер. — Куда пошел ронин?

Держась за щеку, здоровяк указал подбородком вглубь двора.

— Он пошел туда, господин самурай. Я думал, он бочку присматривает.

Офицер фыркнул и знаком велел своим людям рассредоточиться и обыскать двор. Они обнажили мечи и выстроились в длинную цепь, перекрыв двор от края до края. Они осторожно двинулись вперед, не зная, выскочит ли их добыча из-за штабеля бочек или нападет в отчаянной, самоубийственной попытке избежать плена. Его мастерство владения мечом было хорошо известно. Все они знали историю о том, как этот самурай покалечил их господина деревянным тренировочным мечом.

Внезапно один из солдат остановился у большой перевернутой бочки. У ее подножия лежал маленький фиолетовый баклажан. Он помахал своим товарищам и офицеру, приложив палец к губам в знак тишины.

Воины тихо собрались вокруг бочки, держа оружие наготове. Офицер подошел, и солдат указал на баклажан. Офицер понимающе кивнул.

Он дождался, пока весь его отряд окружит бочку. Глядя в их лица, он видел предвкушение, тревогу и вспышки страха. Офицер как можно тише приблизился к большой бочке. Он поднял ногу и поставил ее на бок бочки. Затем, резким движением, он пнул тяжелую бочку, отпрыгнув в сторону.

Бочка с грохотом опрокинулась, заставив воинов, стоявших с той стороны, отскочить назад. Там, на земле под бочкой, лежала соломенная авоська и остальные баклажаны.

В нескольких улицах оттуда двое мужчин шли вразвалку, как носильщики паланкинов. Причиной этой странной походки был толстый бамбуковый шест, лежавший у них на плечах. Посредине шеста висела большая крытая бочка. Мужчины свернули в переулок и поставили бочку на землю. Убедившись, что за ними не наблюдают, они постучали по крышке. Крышку отодвинули, и из бочки высунулся Кадзэ.

— Благодарю, — сказал Кадзэ дородному хозяину бондарного двора. — Проблем не было?

— Нет. Как только они решили, что вы спрятались во дворе, они перестали обращать на нас внимание.

— Хотите знать, почему они гнались за мной?

— Нет. Я просто хочу доставить эту бочку.

Кадзэ улыбнулся и выбрался наружу.

Стройте тайные планы.

Плетите свою гнусную сеть,

Вы, безмолвные пауки.

Ниндзя при свете крошечной свечи внимательно изучал план этажа. Убедившись, что запомнил расположение виллы, он погасил свечу, чтобы дать глазам привыкнуть к темноте.

Он начал свое обучение еще ребенком. Как и в большинстве японских ремесел, обучение ниндзюцу, искусству ниндзя, начиналось в раннем возрасте. Ниндзя существовали со времен принца-регента Сётоку, так что их ремесло насчитывало почти тысячелетнюю историю. Занимаясь убийствами, шпионажем и даже участвуя в открытых боях, ниндзя были организованы в кланы, подобно самураям. В отличие от самурайских, кланы ниндзя были тайными обществами. Вне заданий ниндзя вели жизнь крестьян, как и ранние самураи. Но в то время как самураи превратились в профессиональный воинский класс, ниндзя остались замаскированными под крестьян, скрывая свои смертоносные таланты от глаз властей и прочих.

Деревни Ига и Кога были самыми известными центрами ниндзюцу, но существовали и другие. Было хорошо известно, что Токугава использовали ниндзя из Коги для своей грязной работы и шпионажа. У клана этого ниндзя не было таких могущественных покровителей, как Токугава, но, приняв плату, всегда вносимую вперед, агент обязывался либо выполнить контракт, либо умереть при попытке. Переговоры о контракте вел глава клана ниндзя, дзёнин, передавал все данные исполнителю нижестоящий командир, тюнин. Сам ниндзя был простым агентом, гэнином, но хорошим.

Он был рожден для этой профессии, как и его отец, и отец его отца. Люди почти никогда не изучали ниндзюцу по собственному выбору, потому что не могли найти члена клана ниндзя, который бы их научил. Раскрытие тайн клана было преступлением, каравшимся смертью.

Ниндзя прятался в чулане, обычно используемом для хранения белья. Чулан был выбран не случайно, так как примыкал к внешней стене виллы. Ниндзя знал, что последние несколько досок крыши, те, что ближе к внешней стене, не были прибиты. Их лишь придавливали камнями, чтобы удержать на месте.

Он встал на полку в чулане и, потянувшись вверх, сдвинул доски потолка, чтобы получить доступ на чердак. Он в последний раз проверил, надежно ли закреплено его снаряжение и не будет ли оно шуметь, затем, используя полки чулана как лестницу, вполз на чердак виллы.

В крестьянском доме чердак был бы забит всем, от старых циновок-татами до еды, но вилла Хисигавы обладала роскошью пространства, так что пространство над потолком занимала лишь пыль. Оставаясь на поперечных балках, таруки, ниндзя прошел почти всю длину виллы, прежде чем начал двигаться влево, балансируя с балки на балку. Чердачное пространство было залито слабым светом, проникавшим сквозь отверстия в деревянной решетке, закрывавшей проемы на коньке крыши. Решетка была предназначена для того, чтобы не пускать на чердак птиц и других животных, позволяя при этом выходить летнему зною и дыму от зимних хибати.

Добравшись до нужного места, он остановился. Он рискнул чиркнуть кремнем о кресало, чтобы снова зажечь свою маленькую свечу, и смог разглядеть потолок комнаты, которая его интересовала.

Потолок поддерживался тонкими деревянными рейками, протянутыми от стены до стены. На этих рейках лежали тонкие деревянные планки, образуя собственно поверхность потолка. Каждая планка находила на соседнюю, и их удерживали на месте маленькие бамбуковые штифты. Ножом он вынул штифты из одной планки. Он погасил свечу, а затем поднял планку, чтобы заглянуть в комнату внизу.

Ронин спал на спине, голова его покоилась на деревянном подголовнике. Футон был подтянут до самой шеи, и, казалось, он спал спокойно.

Ниндзя вернул планку на место. Он все делал методично и медленно. Поскольку жертва крепко спала, спешить было некуда.

Он перебрался по потолку, пока не оказался прямо над головой ронина. И снова он зажег свечу и вынул бамбуковые штифты, державшие планку. Затем он потушил свечу и тихо поднял планку, чтобы посмотреть на лицо своей жертвы.

Из мешочка на шее ниндзя достал моток шелковой нити, кусок ткани и маленький пузырек. Он осторожно опустил нить с потолка, придерживая ее тканью. Паутинная нить дюйм за дюймом опускалась вниз, пока не оказалась всего в нескольких дюймах над ртом Кадзэ. Тогда ниндзя остановился.

Пробка на пузырьке была особой формы, так что ее можно было вытащить, зажав зубами, но с широким предохранителем, чтобы содержимое пузырька не коснулось губ ниндзя. Такое событие было бы смертельным. Твердой рукой ниндзя поднес горлышко пузырька к нити и медленно вылил содержимое на нее.

Тонкая янтарная жидкость обволокла нить и начала скользить по ней к полу. Она сочилась все ближе и ближе к концу нити, который парил прямо над ртом Кадзэ. Там жидкость должна была собраться, пока капля не оторвется и не упадет на губы Кадзэ. За ней последует вторая и третья капли, пока жертва, почти рефлекторно, не оближет губы. Тогда она умрет.

Янтарная жидкость скользнула вниз, и на конце нити начала образовываться капля. Внезапно Кадзэ во сне повернул голову набок, что-то бормоча. Ниндзя отвел нить от головы Кадзэ и перестал лить. Он не хотел, чтобы капля упала на щеку Кадзэ, разбудив, но не убив его.

Внезапно Кадзэ зевнул и начал садиться. Ниндзя быстро вытянул нить из комнаты, протирая ее сложенной тканью, чтобы стереть яд. Затем он замер в ожидании, что будет делать ронин.

Кадзэ потянулся, почесал живот и довольно причмокнул. Затем, взяв меч с постели, он поднялся и сонно побрел к двери. Ниндзя решил, что ронин идет по нужде, и прикрыл потолочную планку, оставив щель, чтобы подглядывать в комнату, когда тот вернется. Ниндзя умел быть терпеливым и готов был ждать, пока его жертва снова не погрузится в глубокий сон.

Устроившись в ожидании, ниндзя успокоил свой дух и прислушался к собственному дыханию. Пока он пытался отравить ронина, рука его была тверда, но сердце колотилось. Ему сказали, что этого человека будет трудно убить. Теперь, когда его первая попытка провалилась, он должен был привести сердце и тело в равновесие, чтобы следующая попытка была совершена со спокойным разумом.

Медитируя, ниндзя уловил какой-то звук на чердаке. Он открыл глаза и вгляделся в мутную темноту, которую рассеивал лишь лунный свет, проникавший сквозь решетку на коньке крыши. Он услышал еще один тихий звук. Человек, не столь обученный, как он, не заметил бы его, но, услышав, ниндзя сразу понял, что это значит. Он на чердаке не один.

Он быстро закупорил пузырек с ядом и убрал его, ткань и шелковую нить в свой мешочек. Затем, стараясь быть таким же бесшумным, как и тот, другой, он начал двигаться к решетчатому проему в коньке крыши.

Он держался у края крыши, перебираясь с балки на балку. Если бы он пошел по центру чердака, то стал бы отличной мишенью, вырисовываясь на фоне света от решетки, поэтому он избегал этого места.

Пробираясь вперед, он мельком увидел темную фигуру, которая тоже двигалась по балкам крыши виллы, также оставаясь в тени. Фигура казалась проворной и уверенной, и ниндзя подумал, не тот ли это сонный самурай, которого он наблюдал всего несколько минут назад. И тут его осенило. Если самурай пошел по нужде, зачем он взял с собой меч? Ниндзя выбрал яд и шелковую нить, признавая силу самурая, и теперь задавался вопросом, не пытается ли его добыча превратить его в дичь.

Ниндзя достиг конца чердака, переместился к центру, прямо под конек, и быстро выпрямился. Скорость теперь была важнее скрытности. Он вырвал деревянную решетку и проворно вскарабкался на черепичную крышу. За спиной у него в ножнах был короткий прямой меч. Это был меч китайского образца, не изогнутый, как те, что предпочитали самураи.

Он выхватил меч из ножен и встал чуть позади и сбоку от проема в коньке крыши. Когда его преследователь появится из проема, он будет уязвим. Тогда ниндзя нанесет удар.

Держа меч над головой, готовый нанести смертельный удар, ниндзя сосредоточил все свои чувства на темной дыре в крыше. Он чутко вслушивался в малейший шорох, и его глаза напряженно всматривались, пытаясь уловить малейшее изменение в черноте дыры, которое указало бы на появление преследователя.

Время, казалось, тянулось медленно, но по опыту ниндзя знал, что в состоянии повышенной бдительности время часто ведет себя странно. Иногда оно ползло, как черепаха, дюйм за дюймом, заставляя проявлять все большее терпение в ожидании. В других случаях время было молнией, ударяющей с поистине пугающей быстротой. На этот раз время, казалось, замедлилось, и ниндзя терпеливо ждал, когда его преследователь доберется до дыры в крыше и до своей смерти.

Внезапно, шестым чувством всех высококлассных воинов, ниндзя понял, что его обманули. Он обернулся и увидел ронина, залитого лунным светом, с обнаженным мечом в руке, двигавшегося к нему по черепице крыши виллы. Ронин понял, что проем — это смертельная ловушка, и перебрался на другой конец крыши, снял решетку там и выбрался наружу, чтобы настигнуть своего убийцу. Ронин был уже слишком близко, и ниндзя не мог ослабить бдительность, чтобы метнуть нож. Вместо этого он развернулся и бросился на ронина, решив перехватить инициативу. Его китайский меч ударил по катане, и звон стали расколол ночную тишину, а от соприкосновения двух клинков посыпались искры.

Наклон скользкой черепичной крыши затруднял маневрирование. Кадзэ уперся ногами, как мог, и внимательно следил за ниндзя.

Тот продолжал атаку, но Кадзэ удавалось парировать все его удары. Ниндзя, видя, что его атака неэффективна, отступил на несколько шагов. Кадзэ шагнул вперед, не ослабляя давления. Он не хотел давать ниндзя времени метнуть нож или другое оружие, искусством владения которым они славились.

— Ой! Ты! Что ты там делаешь?

Привлеченный шумом, никчемный стражник виллы наконец-то явился на место битвы, глядя снизу вверх на две фигуры на крыше.

— Зови подмогу! — крикнул Кадзэ. — Здесь убийца!

Ниндзя воспользовался тем, что Кадзэ заговорил, и предпринял новую атаку, думая, что ронин хоть немного ослабит бдительность. Он ошибся. Кадзэ парировал удары ниндзя, не отступая ни на шаг. Кадзэ хотел сохранить ниндзя жизнь, чтобы выяснить, кто его нанял. Ему было любопытно, кому так понадобилась его смерть, что он заплатил за ниндзя. Тот ли это, кто нанял и других убийц? Он знал, что это не Окубо. Если бы Окубо знал, где он остановился, он бы просто окружил виллу своими людьми и, если понадобится, сжег бы ее дотла.

Ниндзя, понимая, что скоро его окружат, огляделся в поисках лучшего пути к отступлению. Кадзэ тут же понял, зачем он оглядывается, и усилил натиск. Шагнув вперед, он наступил на черепицу, отошедшую от глиняной основы, и поскользнулся, потеряв равновесие.

С торжествующим криком ниндзя ринулся вперед, чтобы воспользоваться оплошностью противника. Вместо того чтобы попытаться удержаться на ногах, Кадзэ позволил себе упасть вперед. Падая, он развернул меч, и тот глубоко вонзился в правую ногу ниндзя, до кости перерубив сухожилия колена. Затем Кадзэ упал на крышу и скатился к ее краю. Он сорвался вниз, но с кошачьей ловкостью перевернулся в воздухе и приземлился на ноги. По инерции его пронесло вперед, он сделал кувырок и, как только инерция иссякла, вскочил на ноги.

Все еще держа меч, Кадзэ посмотрел на крышу, на ниндзя. Тот стоял на одной ноге, другая беспомощно свисала, обильно кровоточа. Из дома выбегали охранники Хисигавы, и было очевидно, что скоро его окружат и схватят.

Без единого слова ниндзя перевернул свой меч и поднес его к подбородку. Положив обе руки на рукоять, он вонзил его себе в горло. На мгновение он застыл, как странная статуя, стоящая на одной ноге, с мечом, пронзившим шею. Затем он рухнул, скатился с крыши и упал на землю.

Кадзэ подбежал к ниндзя и сорвал с его лица ткань. Как Кадзэ и подозревал, черты его были ему незнакомы. Умирающий смотрел в лицо Кадзэ без ненависти или вражды. Кадзэ даже не стал спрашивать, кто его нанял. Человек, который покончил с собой, чтобы не попасть в плен, не проявил бы слабости духа и не стал бы исповедоваться в предсмертный миг.

— Я вырежу для тебя статуэтку Каннон, — сказал Кадзэ.

На лице ниндзя мелькнуло удивление. Затем свет в его глазах померк, и он был мертв.

Белое свидетельство короткой жизни

В горьких слезах.

Кости в холодной могиле.

Четыре фигуры сгрудились вместе на смертельно серьезном совете.

— Зачем, по-вашему, здесь был ниндзя? — спросил Хисигава.

— Это было покушение, — ответил Эномото.

— Да, — безразлично согласился Кадзэ. — Очевидно, вы нажили себе злейших врагов, Хисигава-сан.

Андо, четвертая фигура, ахнула при утверждении, что ниндзя явился убить Хисигаву.

— Откуда вы знаете, что ниндзя был здесь, чтобы убить Хисигаву-сана? — спросил Эномото.

— А кого же еще? Хисигава-сан сам говорил, что в последнее время на его жизнь покушались. Поэтому он и предложил мне работу ёдзимбо. — Кадзэ посмотрел на Хисигаву. — Можете рассказать мне об этих других попытках и о том, кто мог затаить на вас злобу?

— Человек вроде меня может нажить много врагов, — уклончиво ответил Хисигава.

— Мне трудно вам помочь, если я не знаю фактов, — резонно заметил Кадзэ.

— Что ж, есть…

— Хисигава-сан, — прервал Эномото. — Прежде чем мы обсудим прошлые проблемы, я хотел бы задать Мацуяме-сану несколько вопросов об этом ниндзя.

— Дозо, прошу, — сказал Кадзэ, скрывая разочарование от того, что Хисигаву прервали.

— Как вы обнаружили ниндзя, Мацуяма-сан?

— Я вышел посмотреть на луну. Сейчас у нее особенно красивая фаза — почти полная, но с тонким, изящным серпом, еще не заполнившим ее. Когда я поднял голову, то увидел на крыше фигуру.

— Почему вы не позвали стражу?

— Стражи не было там, где я находился. Рядом с домом росло удобное дерево, так что я решил подняться и проверить все сам.

— Вы знаете, почему ниндзя снял решетки с обоих коньков крыши?

Кадзэ улыбнулся.

— Полагаю, он снял не ту. Понял, что находится слишком далеко от спальни Хисигавы-сана, поэтому пошел на другой конец виллы и снял ту решетку.

— Вы действительно думаете, что он пытался убить Хисигаву-сана? — вмешалась Андо.

Кадзэ пожал плечами.

— Никто другой здесь не стоит того, чтобы тратить деньги на ниндзя. Вы не согласны, Эномото-сан?

— Пожалуй, так, — сказал Эномото.

— Хорошо, — произнес Кадзэ. — Теперь, Хисигава-сан, вы собирались рассказать мне подробности других покушений на вашу жизнь.

— Перед моим отъездом в Киото мы заметили человека, наблюдавшего за виллой, — сказал Хисигава. — Охранники Эномото-сана так и не смогли подобраться к нему достаточно близко, чтобы расспросить, но он интересовался моими передвижениями. Однажды, когда я отправился в Камакуру всего с одним охранником, он напал и убил моего ёдзимбо. Пока он это делал, мне удалось сбежать, но это заставило меня передвигаться с двумя или более охранниками.

— Как вы думаете, почему он хотел вас убить?

— Это личное дело. — Хисигава, казалось, был настроен упрямиться. Если нападавшим был Ногути Мототанэ, Хисигава не собирался признаваться в вендетте. Объект вендетты имел право защищаться, но по какой-то причине Хисигава не хотел раскрывать это перед Кадзэ.

— В итоге вы убили этого убийцу?

— Я его не убивал. Ни я, ни Эномото-сан, ни кто-либо из моих людей, — сказал Хисигава.

— Вы сказали, что на вашу жизнь было много покушений. Что еще случилось?

— Ну, одно вы видели сами, когда Исибаси пытался меня убить.

— Еще были?

— Разве трех покушений за несколько недель недостаточно? — возмущенно спросил Хисигава. — Сначала какой-то мечник убивает моего ёдзимбо, потом бандиты убивают мой эскорт, а их главарь пытается убить меня, и вот теперь ниндзя пробирается в мой дом, чтобы меня прикончить.

— Я бы сказал, что трех покушений за короткий период времени, очевидно, было недостаточно, Хисигава-сан, раз уж вы все их пережили, — ответил Кадзэ.

Волнение в доме улеглось. Эномото удвоил патрули вокруг дома, и это создало для Кадзэ небольшое неудобство, но не препятствие, чтобы незаметно покинуть виллу и отправиться к тому месту на территории, которое он приметил ранее.

Он не поленился взять деревянную лопату из сарая, где садовник хранил свои инструменты, и в бледном лунном свете легко нашел нужное место. Он на мгновение присел, разглядывая землю в слабом свете глазом охотника. Она определенно была потревожена, но ее вид смущал его, потому что не выглядел свежим. Он встал и вонзил лопату в землю.

Земля осела, но копать было относительно легко. Он углубился всего на несколько пядей, когда квадратный край лопаты наткнулся на что-то твердое.

Кадзэ опустился на колени и руками разгреб землю на дне ямы. В плоском серебристом лунном свете из темной почвы начали проступать белеющие кости.

Честь. Доверие. Долг.

Все это хрупкие мыльные пузыри,

Что лопаются слишком легко.

Эномото стоял перед тренировочным манекеном из соломы, сосредоточив всю свою энергию на клинке. Как самурай, Эномото имел право на «тренировочное убийство» или «убийство для проверки меча». Он мог зарубить простолюдина, хэймина, ради простого удовольствия опробовать свой клинок на живом теле. На практике самурай, слишком часто злоупотреблявший этим правом, быстро приобретал дурную славу. Убийство слишком большого числа крестьян могло повредить производству риса.

Чтобы избежать этого, некоторые самураи испытывали свои клинки на трупах преступников. Другие позволяли себе это лишь тогда, когда реальное или воображаемое оскорбление давало им повод зарубить хэймина, особенно если они находились вдали от своей родной провинции. Третьи же, как Эномото, использовали для отработки ударов соломенные манекены.

Эномото поднял клинок над головой, затем вернул его в позицию «острием в глаз». Отполированное лезвие вытянулось перед ним — слегка изогнутая полоса стали длиной менее трех сяку, олицетворявшая все, во что Эномото еще верил. Его меч был единственной константой в вечно меняющемся мире.

Как и большинству мальчиков-самураев, Эномото получил свой первый меч до того, как ему исполнилось пять лет. Этот мамори-гатана, или меч-оберег, он носил до своего гэмпуку, церемонии, знаменовавшей его вступление в зрелость, когда он получил свой первый настоящий меч, первые доспехи, и его волосы впервые были уложены по-взрослому.

В юности Эномото посвятил себя мечу. Он рано понял, что обладает исключительным талантом владения катаной. Другие мальчики выглядели неуклюжими и неловкими, отрабатывая удары, но для Эномото владение катаной казалось естественным и легким. Это заставило его удвоить усилия, чтобы овладеть им в совершенстве. Он нашел Сэнсэя, который стал его обучать, а затем бесконечными часами практиковал то, чему учил его наставник. Вскоре меч стал продолжением его тела, а со временем — продолжением его духа.

Исполненный принципов бусидо, кодекса воина, Эномото жаждал применить свои навыки в великой войне. Хидэёси, Тайко, предоставил ему такую возможность.

Покорив всех даймё, правителей Японии, Хидэёси немедленно затеял заморскую авантюру. Он решил завоевать Корею, а после этого хвастался, что завоюет и сам Китай. У корейцев и китайцев были на этот счет другие соображения.

Хидэёси мобилизовал до ста пятидесяти тысяч человек для своей экспедиции, и поначалу его вторжение на Корейский полуостров имело большой успех. Сначала корейская армия не могла противостоять свирепым японским самураям, закаленным в сотнях лет междоусобных войн. От Пусана на южной оконечности Кореи японские войска хлынули на север, захватив Сеул, Пхеньян и даже Вонсан на восточном побережье Кореи.

Подростком Эномото с энтузиазмом присоединился к первой корейской кампании. Его господин был большим сторонником Хидэёси и бросил в бой большую часть своих воинов. Но даже в победе Эномото узнал, что война — это не пышное зрелище с парадами и барабанным боем, как описывают сказители. Это была боль, страдания, кровь, отрубленные конечности и вывалившиеся внутренности.

Тем не менее, в сжатые сроки, которые диктует война, Эномото смог быстро дослужиться до командира небольшого отряда и с радостью участвовал в сборе отрезанных носов убитых врагов, чтобы отправить их Хидэёси и показать, как хорошо идет кампания.

Однако вскоре кампания пошла не так хорошо. Корейский адмирал Ли Сунсин создал флот грозных «кораблей-черепах», боевых судов с крытой палубой, бронированной ивовыми прутьями, деревом и даже стальными пластинами. Корейские корабли сеяли хаос в попытках японцев усилить и снабдить свою армию вторжения. Корейская армия начала сражаться с помощью китайских войск, и вскоре японцы зашли в тупик.

Когда Эномото сказали, что Хидэёси после года тяжелых боев подписал перемирие, он не мог в это поверить. Когда три года спустя Хидэёси возобновил войну в Корее, уже разочарованный Эномото был снова послан своим господином сражаться. На этот раз многие даймё старались избежать отправки больших контингентов в Корею. Токугава Иэясу особенно преуспел в том, чтобы удержать свои войска в Японии, что дало ему огромное преимущество несколько лет спустя при Сэкигахаре.

Во второй раз в Корее у Эномото уже не было детских мечтаний о природе войны. Те немногие иллюзии, что у него оставались насчет чести, тоже растворились. Эномото видел, как офицеры грабят и обогащаются, словно простые пираты. Носы корейских женщин и детей смешивали с носами воинов, чтобы битвы казались более масштабными и успешными, чем были на самом деле. Сражения с корейцами почти с самого начала зашли в нерешительный тупик. Для Эномото стало облегчением, когда Хидэёси умер и корейская экспедиция была отозвана.

Последние мысли Эномото о чести в войне были уничтожены при Сэкигахаре, когда высокородные даймё становились предателями дела Тоётоми и переходили на сторону Иэясу за деньги. Господин Эномото потерпел поражение и был лишен своих земель, что превратило Эномото и других выживших при Сэкигахаре в ронинов. Едва унеся ноги, Эномото решил, что новый порядок вещей вращается вокруг денег, а не устаревших понятий о чести, поэтому он с радостью поступил на службу в дом Хисигавы, когда представилась такая возможность.

Теперь Эномото размышлял над проблемой этого нового ронина, Мацуямы Кадзэ. Эномото не видел, как тот владеет мечом, но по его осанке и движениям был убежден, что он — мастер. Мацуяма утверждал, что искалечил ниндзя в бою на крыше случайно, но Эномото был уверен, что ронин сделал с ним именно то, что хотел: покалечил, но не убил. Лишь самоубийство ниндзя помешало попытке выведать больше информации.

Эномото гадал, насколько хорош Кадзэ с мечом. Был ли Мацуяма лучше его? Дуэли становились все более популярными как способ показать превосходство одного мечника над другим. Вопрос о том, чье мастерство выше, можно было бы легко решить, вызвав ронина на поединок. Но если он это сделает, Эномото не был уверен, что это укрепит его репутацию. Убить неизвестного ронина — не то же самое, что победить прославленного мечника или главу школы фехтования. Такое убийство могло бы обеспечить хорошую должность у влиятельного даймё, а это означало деньги. И все же Эномото был доволен деньгами, которые получал у Хисигавы, так что не было нужды рисковать, связываясь с ронином.

Сосредоточив свою силу в клинке, Эномото представил лицо ронина на соломенном манекене. С криком «хап!» он вложил в удар всю мощь, и его клинок описал быструю дугу, обрушившись на шею манекена и чисто отрубив ему голову одним махом.

— Превосходно!

Эномото обернулся и увидел ронина, наблюдавшего за ним. Эномото был встревожен тем, что тот смог подойти так бесшумно. Даже если он его не слышал, Эномото ожидал бы почувствовать присутствие мечника за своей спиной.

Он не знал, смог ли ронин подобраться к нему незамеченным из-за сбоя его инстинктов, или же тот обладал умением их подавлять. Любая из этих возможностей нервировала. Эномото ничего не сказал и просто снова принял стойку. Он ожидал, что ронин скажет что-то еще, но тот молчал. По какой-то причине это раздражало Эномото больше, чем если бы он заговорил. Натянув улыбку, Эномото расслабился и повернулся к ронину.

— Хотите попробовать? — спросил Эномото, указывая на соломенный манекен.

— Нет, благодарю, — вежливо ответил Кадзэ.

— Вы не упражняетесь? — с издевкой спросил Эномото. — Или уже достигли такого уровня?

— Мы оба знаем, что никто не достигает уровня, на котором не нужна практика.

Эномото рассмеялся.

— Вы странный, — сказал он. — Не хотите сразиться со мной?

— Ваш меч похож на опасную игрушку. Думаю, лучше с ним не играть. Слишком велик шанс несчастного случая.

— Тогда почему бы не использовать боккэны, деревянные мечи?

— Боккэн тоже может убить и покалечить. — Кадзэ улыбнулся. — Мне еще пригодятся эти усталые конечности и эта бедная голова.

— Но разве вам не любопытно, как ваше мастерство соотносится с моим?

— Я увидел, что вы превосходный мечник, в тот самый миг, как взглянул на вас. Ваша демонстрация мастерства на тренировочном манекене лишь подтвердила мою первоначальную оценку. — Кадзэ поклонился. — Вы исключительный мечник, Эномото-сан.

Удивленный, Эномото рефлекторно ответил на поклон. Когда он выпрямился, ронин развернулся и ушел. Эномото повернул свой меч лезвием вверх и вложил его в ножны. Упражняться ему больше не хотелось.

Андо руководила последними штрихами в сервировке подноса с едой. Она искусно положила молодой кленовый лист рядом с кубиком шелковистого тофу. Она держала лист парой палочек для еды и умело повернула его так, чтобы он лег на тофу под углом, создавая изящное украшение.

— Выглядит прекрасно, — раздался голос у нее за спиной.

Андо слегка вздрогнула. Она обернулась и увидела, что за ней стоит этот надоедливый ронин. Его способность передвигаться бесшумно нервировала. Она снова обратила свое внимание на поднос.

— Господин настаивает, чтобы все, что касается его жены, всегда было самого высшего качества, — сказала Андо. Она с преувеличенной заботой продолжала возиться с подносом, надеясь, что ронин уйдет. Он не ушел.

— Забота Хисигавы-сана о своей жене достойна восхищения, — сказал Кадзэ. — Он боится, что она может пострадать из-за опасности, в которой он сам оказался?

Разговор об опасности для Молодого Господина заставил Андо навострить уши. Она прекратила возиться с подносом.

— Он сказал, что на его жизнь было несколько покушений, — продолжил Кадзэ. — По крайней мере одно было из-за его жены. Остальные тоже были из-за Ю-тян?

— Мы живем в жестокое время, — туманно ответила Андо, — так кто может сказать, что является причиной безумных поступков? — Она взяла поднос. — Прошу простить меня, самурай, но я должна отнести это жене Господина. — Андо небрежно поклонилась и ушла, держа поднос.

Кадзэ стоял и смотрел ей вслед. В каждом японском доме есть свои тайны. Он гадал, какие же тайны хранит этот дом, что заставляют его обитателей быть такими молчаливыми.

Слишком горд, чтобы варить рис.

Стремись к великим деяниям.

Достоинство юности.

Кадзэ прибыл в храм и застал внука бабушки, Нагатоки, одного, занимавшегося лагерем. Тот следил за котелком с рисом, кипевшим на огне, ожидая подходящего момента, чтобы накрыть его тяжелой деревянной крышкой и дать рису дойти на пару. Казалось, он был смущен тем, что Кадзэ застал его за таким домашним делом, словно это умаляло его как воина в глазах старшего. Кадзэ взял крышку из рук юноши и накрыл ею котелок.

— Ты даешь слишком много воды выкипеть, — небрежно заметил Кадзэ. — В военном походе умение накормить своих людей — важнейший навык. Голодные воины не могут сражаться.

То, что приготовление риса было представлено как воинское искусство, казалось, смягчило смущение Нагатоки.

Кадзэ пришел, чтобы сообщить, что ему не удалось найти никаких сведений о Мототанэ. Однако, имея свободное время, он вспомнил японскую пословицу «тири цумоттэ, яма то нару» — из пылинок вырастает гора. Он решил поговорить с Нагатоки, чтобы узнать больше подробностей о Мототанэ.

— Я хотел бы поговорить с тобой о Мототанэ, — сказал Кадзэ.

— Вы его нашли? — В голосе юноши послышалось волнение.

— Нет, и вряд ли найду, если не узнаю больше о нем и его характере. Что ты можешь мне о нем рассказать?

— Ну, он мой двоюродный брат.

— Да.

— Э-э, мой старший двоюродный брат. — Нагатоки резко вдохнул, издав шипящий звук, что указывало на его некоторое замешательство от вопросов Кадзэ.

— Успокойся. Это не дознание. Я просто хочу узнать о нем больше как о человеке, чтобы понять, не даст ли это мне каких-нибудь зацепок.

— Ну, он был превосходным мечником. Не таким хорошим, как вы, господин самурай, но все же отличным. Я восхищался его мастерством.

— У него были какие-нибудь слабости?

— Слабости?

— Женщины. Выпивка. Что-то, что могло заставить его пренебречь своим долгом.

Нагатоки, казалось, был в ужасе от того, что Кадзэ мог предположить, будто у его старшего двоюродного брата, которого он, очевидно, боготворил, мог быть человеческий изъян.

— О нет, господин самурай! У Мототанэ никогда не было таких пороков! Бабушка-Старейшина никогда бы этого не позволила.

В это Кадзэ вполне мог поверить. Он решил направить разговор в более безопасное русло, чтобы выуживать информацию постепенно.

— Ты говоришь, он был хорошим фехтовальщиком?

— Превосходным! Очень сильным и бесстрашным. Немногие могли устоять против него в додзё.

— И как ты думаешь, что с ним случилось? Почему его здесь нет?

Нагатоки прикусил губу. Нерешительно он произнес:

— Я не могу представить иной причины, кроме как его смерть. И все же мне не хочется думать… — Нагатоки понурил голову, и на его лице выступили слезы. Он яростно ткнул в костер маленькой веткой. Огонь затрещал, и в воздух взвилось облачко красных искр, образовав миниатюрную вселенную недолговечных солнц, что в мгновение ока превратились в черный пепел.

Кадзэ сделал вид, что не заметил волнения Нагатоки. Вместо этого он сказал:

— Если ты следуешь пути воина, смерть — всегда возможный исход. Но если подумать, смерть — это конечный итог любой жизни. Если Мототанэ мертв, он вернется в другой жизни. Судя по твоему описанию, его следующая жизнь, несомненно, будет исполнена чести и возможностей. Человеку столь благородному нечего бояться смерти. Было бы печально, если бы такая многообещающая жизнь оборвалась так рано, но все время относительно, и короткая, достойная жизнь предпочтительнее долгой и жалкой.

Нагатоки ничего не сказал, но слова Кадзэ, казалось, его утешили. Посидев несколько минут в молчании, Нагатоки произнес:

— Спасибо, что уступили мне свою постель в той чайной. Это был, это был… ну, это был мой первый раз. — Он имел в виду их первую встречу, когда Кадзэ позволил ему поменяться постелями, потому что пытался избежать назойливой служанки.

Кадзэ рассмеялся.

Нагатоки вздрогнул, затем посмотрел в лицо Кадзэ и покраснел. Вскоре, однако, он понял, что ронин не смеется над ним, и тоже начал смеяться. Его печаль о возможной судьбе Мототанэ рассеялась благодаря общей тайне, которую он делил с этим странным ронином.

— Что за веселье? — спросила Бабушка-Старейшина, входя в заброшенный храм.

Кадзэ посмотрел на Нагатоки и сказал:

— Просто разговоры о важных военных маневрах и победах, которые за ними следуют. — Нагатоки хихикнул.

Женщина нахмурилась. Ей не нравилось, когда ее исключали.

— Есть новости о Мототанэ? — грубо спросила она, пытаясь вернуть себе контроль над ситуацией.

— Нет, Бабушка-Старейшина, боюсь, что нет.

Старуха поджала губы, явно недовольная. Кадзэ знал, что сделал все возможное, так что ее неудовольствие на него не подействовало. Оно имело бы значение, только если бы он не старался изо всех сил.

— Хисигава тебе что-нибудь сказал?

— Это сложная задача, — ответил он. — Заставить Хисигаву доверять мне будет трудно. Я знаю, что он хочет, чтобы я на него работал, но это не развяжет ему язык. Мне придется подождать и посмотреть, не смогу ли я чем-то завоевать его доверие. А пока я могу попытаться связаться с Ю-тян ради вас. Нефритовый Дворец охраняется, но это едва ли крепость. Думаю, я смогу проникнуть к ней. Кажется, она живет в абсолютном великолепии и роскоши, так что, возможно, она довольна нынешним положением. Если это так, вы зря тратите время, пытаясь спасти того, кто не хочет быть спасенным.

Кадзэ ждал на ветвях дерева, наблюдая за Нефритовым Дворцом. Луна стояла высоко в небе; ее бледный свет позволял легко разглядеть остров и строение на нем. Кадзэ уже почти решил, что пора лезть в воду и плыть к острову, как вдруг увидел, что на веранду, опоясывающую здание, кто-то вышел. Эномото.

Здание, охраняемое сонным часовым, — дело простое, но здание, в котором находится Эномото, — совсем другое. Эномото не был дураком, и отправляться на остров, когда он там, было бы бесконечно опаснее.

Кадзэ не понимал Эномото. Он был, очевидно, первоклассным мечником и сшит примерно из того же теста, что и сам Кадзэ. И все же Эномото мог предложить свой меч и верность такому человеку, как Хисигава. Кадзэ не мог представить, что могло заставить мастера фехтования работать на такого, как Хисигава.

Кадзэ услышал шорох под собой. Какая-то фигура пробиралась через территорию виллы к озеру и дворцу. Кадзэ с досадой вздохнул, уверенный, что это бабушка или кто-то из ее спутников ведут собственную разведку. Вилла все еще охранялась не очень строго, но это изменится, если обнаружатся нарушители.

Пока Кадзэ наблюдал за фигурой, его досада сменилась интересом. В лунном свете он увидел, что это не один из троицы. Любопытно. Он снова взглянул на дворец и увидел, что Эномото возвращается внутрь.

Человек немного опоздал, и он знал, что Хозяин его за это накажет. Они должны были встретиться в час крысы, а сейчас был уже почти час быка. Он крупно выигрывал в кости и все оставался, чтобы сыграть еще одну партию. Наконец, несмотря на полосу удачи, он понял, что никогда не успеет к назначенному времени, и оторвался от игры. Теперь он нервничал и немного боялся того, что скажет или сделает Хозяин из-за его опоздания.

Он знал, что сегодня ночью в задней части виллы патрулей не будет, поэтому перелез через стену и начал скользить от дерева к дереву, чтобы добраться до назначенного места. Он делал это уже много раз, хотя ему и не нравилось холодное купание в конце. Его движения были уже почти отработаны.

Он нашел укрытие в тени большой сосны, росшей у озера, и положил свой меч в дупло. Он снял кимоно, слегка дрожа в ночной прохладе в одной набедренной повязке, и положил свернутое кимоно рядом с мечом. Он уже начал развязывать свои соломенные сандалии, когда услышал звук над головой. Он поднял взгляд как раз в тот момент, когда на него приземлился человек, распластав его на земле и выбив из него дух.

Кадзэ услышал удовлетворенное «Ух!», когда приземлился на человека, и понял, что пройдет несколько минут, прежде чем тот сможет отдышаться и попытаться сбежать. Он схватил его за руку и вытащил на лунный свет, чтобы лучше рассмотреть лицо. Он был удивлен.

— Что ж, — сказал Кадзэ, — если ты собираешься быть моей постоянной подушкой для приземления, когда я прыгаю с деревьев, то тебе лучше набрать побольше мяса.

На него снизу вверх смотрел бандит со шрамом на щеке, на которого он прыгнул на токайдской дороге.

Полчаса спустя Кадзэ сидел в комнате с сонным Хисигавой и напуганным бандитом.

— Я не смею говорить! — сказал бандит. — Хозяин мне горло перережет.

Кадзэ положил руку на рукоять меча. Он улыбнулся бандиту так, что полуголый мужчина содрогнулся.

— Если не скажешь, я начну другой процесс, — угрожающе произнес Кадзэ. — Я начну строгать тебя на тонкие стружки, как брусок кацуо-буси. Когда ты был мальчишкой, ты, наверное, смотрел, как твоя мать строгает сушеного тунца для супа. Если ты не расскажешь Хисигаве-сану то, что рассказал мне, я порежу тебя на такие же тонкие ломтики, и каждый порез будет причинять боль.

Бандит испуганно посмотрел на Кадзэ, не зная, блефует ли самурай. Он решил не проверять эту угрозу.

— Хорошо, — сказал он. — Эномото-сан нанял нас, чтобы ограбить Хисигаву-сана.

— Эномото-сан? — Хисигава теперь окончательно проснулся, его глаза округлились от удивления.

— Да. Я был в банде, которая ограбила вас раньше. Мы бы ограбили вас снова, но этот самурай нас остановил. Нам было велено не причинять вам вреда, но также было велено забрать золото.

— Но ты убил моего ёдзимбо, — сказал Хисигава.

— Да. Это было частью плана, чтобы вы никогда не заподозрили Эномото-сана. Когда вы перевозили особенно крупные суммы золота, Эномото-сан назначал вам в сопровождение слабых людей. Он знал, что они погибнут, но они не знали о готовящемся нападении. Так мы могли грабить вас много раз, и вы бы не заподозрили, что все это устраивается изнутри вашего собственного дома.

Хисигава был в замешательстве. Он посмотрел на Кадзэ.

— Что нам теперь делать? — спросил он.

— Мы свяжем эту мразь и пойдем спать. А утром поговорим с Эномото-саном. Но прежде мы убедимся, что домашняя охрана поняла: их использовали как жертвенных усаги, кроликов. Эномото-сан обрек их на то, чтобы рано или поздно их шеи попали в силок, и они были убиты, дабы он и его настоящие люди могли продолжать вас грабить.

Эномото вошел в приемную залу виллы Хисигавы. Он был раздражен, потому что его человек не явился на встречу, и он так и не смог узнать в подробностях, как ронин сорвал попытку ограбления на токайдской дороге. Еще больше его раздражало то, что ослепленный любовью дурак-купец решил устроить собрание с самого утра.

Он вошел в комнату и тут же остановился. Атмосфера была наэлектризована, и взгляд мечника одним махом охватил всю сцену.

Хисигава сидел на возвышении, словно какой-то вельможа. Рядом с ним — ронин, внимательно наблюдающий за Эномото, с мечом, расположенным под углом, удобным для быстрого удара. Старая карга Андо — с другой стороны, ее крысиные глазки смотрели на него с ненавистью. Домашняя охрана стояла в комнате, сверля его взглядами. «Должно быть, знают», — подумал Эномото. А перед ронином сидел тот, с кем у него была назначена встреча в час крысы. Связанный, полуголый и, без сомнения, поющий как кусахибари, «травяной жаворонок», самое популярное певчее насекомое, которое только мог предложить муси-ури, торговец насекомыми.

— Что ж, все кончено, — сказал Эномото, прежде чем прозвучали какие-либо обвинения. — Я рад. Я устал от этого фарса, когда человек вроде меня работает на червяка вроде тебя, — обратился он к Хисигаве.

На лице Хисигавы отразился подобающий шок, а старая гарпия Андо и вовсе зашипела на него, как змея, выражая свой гнев.

— Ты… ты… — начал Хисигава.

— Не утруждайся, — прервал его Эномото. — Я ухожу. Не жалуйся властям на деньги, что я взял, иначе мне придется поговорить с ними о наших маленьких секретах. — Он повернулся, чтобы уйти, но остановился. Он обернулся, чтобы еще раз взглянуть на невозмутимое лицо ронина, Мацуямы Кадзэ. Тот встретил его взгляд спокойно, на его лице не отражалось ни удивления, ни беспокойства. На мгновение забыв о самообладании, лицо Эномото потемнело, как гневное небо во время тайфуна. Он ничего не сказал ронину, но оба мужчины поняли всю глубину ненависти Эномото к этому чужаку. Эномото развернулся и ушел, выйдя через парадную дверь виллы мимо ошеломленного стражника у ворот.

— Что ж, все прошло неплохо, не считая наглого языка этого негодяя, Эномото, — сказал Хисигава.

Кадзэ ничего не ответил.

— Не пересмотрите ли вы мое предложение работать на меня? — спросил Хисигава.

— Я обдумаю его, — ответил Кадзэ. — У меня тоже есть для вас одна мысль.

— Какая же?

— Мне интересно, почему вы перевозите золото между Эдо, Камакурой и Киото.

— Ну, — терпеливо, словно объясняя неразумному дитя, произнес Хисигава, — у предприятий в каждом городе разные потребности. Иногда предприятию в одном городе нужно золото, а у другого его слишком много. Поэтому я должен переводить золото из одного города в другой.

— Я не об этом, — сказал Кадзэ, не обращая внимания на тон Хисигавы. — Мне интересно, почему вы физически перевозите золото, рискуя быть ограбленным.

— А как еще я могу удовлетворить потребности моих предприятий в каждом городе?

— Есть ли другие предприятия, которые работают и в Эдо, и в Киото, или в Киото и в Камакуре?

— Да, конечно.

— И у них время от времени возникает подобная проблема?

— Да, полагаю. Не представляю, как какое-либо дело может всегда поддерживать баланс между филиалами в разных городах.

— Тогда почему бы вам не выступить посредником и не найти эти предприятия? Тогда вам больше никогда не придется перевозить золото.

— Что вы имеете в виду?

— Предположим, у вас есть сто рё золота в Эдо, которые вы хотите перевести в Киото.

— Да?

— Тогда вы находите одно или несколько предприятий, у которых есть сто рё золота в Киото и которые хотят получить это золото в Эдо.

Хисигава выглядел озадаченным.

— А какая от этого польза? Тогда придется перевозить две партии золота.

Кадзэ покачал головой.

— Нет, тогда вам вообще не придется перевозить золото. Сначала вы собираете сто рё золота в Киото, которые предприятия хотят перевезти в Эдо, и используете их в своем собственном деле. Затем вы берете сто рё золота в Эдо и отдаете их тем предприятиям, которые хотели перевезти золото из Киото в Эдо. Все, что вам нужно сделать, — это перевезти бумажные поручения из Киото в Эдо, и никакого реального золота перемещать не придется.

Хисигава посмотрел на Кадзэ и воскликнул:

— Гениально! Я могу даже брать приличную комиссию за свои услуги, потому что предприятиям в Киото не придется рисковать, перевозя свое золото. — Хисигава был очень взволнован. — Вы станете невероятно ценным приобретением для моего дела!

Кадзэ не стал указывать, что он не соглашался поступать на службу к Хисигаве. Он просто кивнул и позволил купцу упиваться мощью и простотой этой идеи. Он обменялся с купцом несколькими чашечками сакэ, пока Хисигава рассуждал о том, как он может организовать службу обмена денег. Наконец, когда Хисигава немного захмелел от вина, Кадзэ сказал:

— Уходя, Эномото упомянул какие-то секреты. Если я должен вас защищать, мне нужно иметь представление о том, что это за секреты.

Хисигава проницательно посмотрел на Кадзэ и сказал:

— Я пока не открою тебе всех своих секретов, но Эномото говорил о деле, которым я занялся после Сэкигахары. Помимо прочего, я торгую молодыми девушками.

Кадзэ догадывался об этом по девушкам, которых он видел в Нефритовом Дворце. Они были слишком изысканно одеты и слишком смелы, чтобы быть простыми служанками Ю-тян. Торговля живым товаром не была самым почетным занятием, но в этом не было никакой особой тайны, как казалось Кадзэ.

— В чем же здесь секрет? — спросил он.

Хисигава улыбнулся и сказал:

— Сразу после того, как силы, верные Хидэёси, были разгромлены, появилось не только огромное количество ронинов, но и множество разоренных семей. Некоторые из молодых девушек, появившихся тогда на рынке, не всегда продавались должным образом, и многие были из хороших семей. Появился весь этот хороший товар без надлежащего сбыта, и многие торговцы живым товаром боялись в это ввязываться. Я начал понемногу этим заниматься, снабжая бордели в Киото, Эдо и здесь, в Камакуре. Нам приходится быть осторожными, потому что некоторым семьям этих девушек может прийти в голову отомстить за мои маленькие деловые сделки с их дочерьми.

— В то время я и построил Нефритовый Дворец, чтобы безопасно содержать девушек, пока я не буду готов от них избавиться. Я до сих пор использую его для хранения девушек, которых передаю от одного клиента к другому, а также для Ю-тян.

— За последний год поставки молодых девушек иссякли, поэтому теперь у меня есть агенты, которые ищут девушек для работы служанками. Гораздо дешевле покупать девушек как служанок, и семьи, кажется, охотнее их продают, если думают, что те не окажутся в борделе. Обычно мы привозим их сюда, на виллу, и какое-то время действительно используем как служанок. Когда они нам надоедают, я позволяю охранникам их ломать. — Хисигава махнул рукой. — Некоторые бывают скороспелыми, но большинство — еще девственницы, потому что мы покупаем их совсем юными. У меня, конечно, есть Ю-тян, так что я не участвую в изнасилованиях и подготовке девушек к их жизни шлюх, но всем охранникам это нравится. Тебе тоже понравится.

Лицо Кадзэ оставалось бесстрастным, и ему пришлось заставить себя воздержаться от объяснений Хисигаве, что ему понравится, а что — нет.

Сильный дух заключен

В хрупком теле.

Ты прекрасна.

— Мне это не нравится, — сказала Бабушка-Старейшина. — Я должна сама поговорить с Ю-тян.

— Это трудно, — ответил Кадзэ. — Вы даже не знаете, несчастна ли Ю-тян в своей нынешней жизни. С ней обращаются как с благородной дамой, она живет в собственном дворце. Лучше вам подождать, спрятавшись на территории виллы, пока я не найду возможность выяснить, хочет ли Ю-тян уйти. После этого я приду к вам, и мы спланируем наши дальнейшие действия.

Кадзэ снова сидел на дереве у озера. Вода в лунном свете была блестящей гладью, а тихий плеск волн о берег успокаивал и умиротворял. Кадзэ был расслаблен, но насторожен, внимательно наблюдая за Нефритовым Дворцом. Старуха, ее внук и слуга надежно укрылись в роще на территории виллы, ожидая донесения Кадзэ о его разговоре с Ю-тян.

Стражник у барабанного моста казался бдительным, но скучающим. Он то прислонялся к мосту, то урывками прохаживался взад-вперед. Без четкого графика патрулирования задача попасть на остров и во дворец усложнялась. Но с одним стражником снаружи это было не невозможно. Кадзэ понятия не имел, сколько стражников внутри.

Стражник сел на ступени со стороны острова и, сняв сандалию, с явным удовлетворением потер ногу. Кадзэ соскользнул с дерева и направился к дальней стороне дворца. Сняв кимоно, он сделал из него аккуратный сверток, привязав меч к одежде.

Оставшись в одной набедренной повязке фундоси, он скользнул в холодную воду озера. Дно быстро ушло из-под ног, и вскоре Кадзэ уже плыл, держа кимоно и меч над головой, чтобы не намочить. Во время военной подготовки Кадзэ научился плавать в полном доспехе. Он также научился плавать, держа доспехи и меч над головой, как и сейчас. Легкий вес кимоно был ничем по сравнению с весом полного комплекта доспехов. Кадзэ плавно пересек озеро.

Добравшись до противоположного берега, он притаился в густой тени веранды, опоясывавшей дворец, убеждаясь, что стражник не совершает один из своих непредсказуемых обходов острова. Удостоверившись, что его не видно, Кадзэ надел кимоно и вернул меч за пояс.

Он встал на веранду и подошел к углу. С задней стороны веранды были раздвижные перегородки сёдзи, которые почти наверняка вели в комнату. Комната могла быть занята. С одной стороны дворца была дверь, но стражник увидел бы его, если бы он попытался войти.

Кадзэ ждал, проявляя терпение, пока стражник снова не завязал свои соломенные сандалии и не начал один из своих обходов острова. Как только стражник скрылся за углом дворца, Кадзэ проскользнул в дверь.

Он оказался в коридоре, с одной стороны которого сёдзи вели в комнаты, а с другой была дверь, похожая на дверь в чулан. Прямо впереди деревянная решетка, запертая на замок, преграждала вход в центральную часть дворца.

Кадзэ посмотрел на чулан и решил последовать примеру ниндзя. Он открыл дверь. В лунном свете, проникавшем через открытый проем, Кадзэ разглядел потолочные планки. Встав на полку, он потянулся вверх и сдвинул одну из них. В этот момент камень, лежавший на планке для утяжеления, соскользнул и начал падать. Кадзэ мгновенно протянул руку и поймал камень в воздухе. В тихом дворце звук падающего камня мог разбудить обитателей. Он осторожно положил камень на полку.

Убедившись, что проем достаточно велик, чтобы пролезть на чердак, он закрыл дверь чулана и, используя полку как лестницу, забрался в пространство над потолком.

Он подождал несколько минут, давая глазам привыкнуть к полумраку чердака. Как и на вилле, в крыше дворца были решетчатые проемы, сквозь которые проникал лунный свет, омывая внутреннее пространство. Осторожно перебираясь с балки на балку, Кадзэ добрался до центра дворца.

Там, наощупь, он нашел потолочные планки, отыскивая бамбуковые штифты, которые их держали. Взяв нож ко-гатана из ножен меча, Кадзэ вынул штифты, руководствуясь лишь осязанием.

Когда он вынимал штифты, теплый желтый свет фонарей начал пробиваться из-под края планки. Тихо и осторожно Кадзэ приподнял планку и заглянул в комнату внизу.

Комната была темной, и в нос Кадзэ ударил спертый, зловонный запах. В одном углу стояла большая металлическая клетка. На столе перед клеткой — поднос с роскошной едой, искусно приготовленной и сервированной. Там был рис гомоку, свежий морской лещ, легкий суп и крошечная сладость в форме хризантемы.

Рядом со столом лежал прекрасный шелковый халат, богато вышитый пионами, и зеркало в серебряной оправе с гребнем из черепахового панциря. За исключением клетки, скудная обстановка комнаты — комод тансу и два фонаря в черных лакированных рамах — была элегантной, изысканной и дорогой.

Кадзэ был озадачен: какое животное могли держать в покоях Ю-тян? Он осторожно спустился с потолка, легко спрыгнув на татами.

Оказавшись в комнате, он подошел к клетке, чтобы рассмотреть ее содержимое. Внутри он с отвращением увидел тарелку с тушками двух вареных крыс. Они были обглоданы, и розовая плоть крыс была раскрыта, словно отвратительный цветок, вырвавшийся из серой кожистой оболочки. В углу клетки лежал бесформенный узел из волос и тряпья. Ему потребовалось несколько мгновений, чтобы понять, что он смотрит на человека, свернувшегося в позе эмбриона. Его брови сошлись в галочку, и Кадзэ не мог понять, что он видит. Неужели Ю-тян была каким-то монстром, державшим несчастного человека в качестве диковинного питомца?

Существо в клетке подняло на него взгляд. Кадзэ не был уверен, мужчина это или женщина, потому что лицо было изможденным, с кожей, натянутой на кости черепа, как пергамент. Испуганные глаза смотрели на него из спутанных, грязных волос.

— Почему ты в этой клетке? — тихо спросил Кадзэ.

— Чтобы сломить мой дух, — прохрипело существо в ответ.

— Кто хочет сломить твой дух?

— Хисигава. И Андо. Они сделали это вместе.

— Но почему Ю-тян не остановила их жестокость?

— Я и есть Ю-тян.

Кадзэ был ошеломлен. Это жалкое скопление тряпья и костей было тем созданием неземной красоты, о котором так восторженно говорил Хисигава. Впервые Кадзэ понял, что одержимость Хисигавы этой женщиной перешла в безумие.

— Откуда ты знаешь мое имя? — с нетерпением продолжило существо.

— Потому что я друг. Твоя бабушка послала меня узнать, можем ли мы вытащить тебя отсюда.

— Бабушка-Старейшина?

— Она самая.

В тусклых глазах Ю-тян навернулись слезы.

— Я знала, что она мне поможет. Я постоянно молилась Будде, чтобы он сжалился надо мной и послал весь клан Ногути наказать этих чудовищ.

— Весь клан здесь не собрался, но бабушка, Нагатоки, Садакацу и я, Мацуяма Кадзэ, здесь, чтобы помочь тебе. Но я не понимаю. Хисигава утверждает, что любит тебя. Зачем ему так поступать?

— Потому что я его не люблю. Он мог похитить меня и насиловать, но не мог заставить меня полюбить его или даже сказать, что я его люблю. Это наказание придумала Андо. Она держит меня в этой клетке уже много месяцев. Каждый день они приносят самые изысканные блюда, какие только могут придумать, и оставляют их прямо у меня под носом. А потом дают мне отвратительные вещи, вроде этих вареных крыс. Они говорят, что если я просто скажу Хисигаве, что люблю его, они освободят меня, оденут в тот халат, что ты видишь, причешут и накормят этой изысканной едой. Но я не скажу ему, что люблю его. Я никогда не скажу ему, что люблю его. Я умру, прежде чем скажу ему, что люблю его!

Кадзэ увидел искру огня в тусклых глазах Ю-тян и понял, что она из той же крепкой породы, что и бабка. Ронин поверил, что она скорее умрет, чем подчинит свою волю желаниям Хисигавы, потому что она уже была при смерти и, очевидно, все таки не была сломлена.

Кадзэ пересек комнату и осмотрел замок на клетке. Такой ему было не взломать.

— У кого ключ от этой клетки? — спросил он.

— У Андо. Она всегда носит его с собой. Каждый вечер они с Хисигавой приходят, чтобы спорить со мной, пытаясь заставить меня сказать, что я люблю этого отвратительного купца. Хисигава, кажется, совершенно не замечает моего состояния и ведет себя так, будто я все та же девушка, которую он встретил впервые. В него вселился какой-то злой дух, он безумен. В Андо дух не вселялся, но она — чудовище, людоедка! Я ненавижу ее больше, чем Хисигаву. Она знает, что делает, и, я думаю, ей это весьма нравится.

Кадзэ обдумал это заявление и обнаружил, что склонен согласиться: здравомыслящий человек, творящий зло, виновен больше, чем тот, в кого вселился злой дух. Поскольку замок он взломать не мог, Кадзэ сказал:

— Хорошо, тогда мне придется…

Его прервала раздвинувшаяся дверь в комнату. На пороге стояли Хисигава и Андо. Хисигава, казалось, был потрясен видом Кадзэ. Если бы Андо проявила такое же замешательство, Кадзэ, возможно, успел бы пересечь комнату и прикончить их двумя ударами меча. Но Андо была слишком быстра и, едва увидев Кадзэ, закричала:

— Стража! Стража!

Послышался топот бегущих ног, и Андо с Хисигавой исчезли из дверного проема.

— Я вернусь, — сказал Кадзэ Ю-тян.

Она протянула руку и с удивительно яростной хваткой вцепилась в его предплечье.

— Не оставляй меня! — сказала она.

— Сейчас я должен. Стража будет здесь через мгновение, а за ними — их товарищи с виллы. Я не брошу тебя, обещаю. Я скоро за тобой вернусь! — Кадзэ осторожно разжал пальцы Ю-тян, боясь сломать костлявые отростки, если резко дернет руку.

Он выскользнул за дверь и оказался в темном коридоре. Он не знал, в каком направлении скрылись Андо и Хисигава, поэтому выбрал одно наугад и побежал. Он ошибся.

Он добежал до двери и открыл ее. Это оказалась какая-то кладовая, заваленная товарами. Тупик. Кадзэ обернулся и посмотрел вглубь коридора, слыша топот бегущих ног и видя пятерых стражников, несущихся к нему. Он замер и приготовился прорубать себе путь из ловушки, в которой оказался.

Увидев, что незваный гость спокойно стоит в дверях кладовой, держа меч в позиции «острием в глаз» и, по-видимому, готовый к бою, стражники замедлили шаг. Они переглянулись, не зная, как атаковать ронина, когда в дверь кладовой может войти только один за раз. Наконец, самый храбрый из стражников с криком бросился в кладовую.

Кадзэ поймал клинок нападавшего и одним плавным движением перешел от защиты к нападению, полоснув мужчину по боку и позволив инерции умирающего пронести его через дверной проем. Тот упал на деревянный пол кладовой, где не было циновок-татами, и остался лежать, стеная, пока жизнь стремительно вытекала из большой раны в боку. Кадзэ спокойно посмотрел на оставшихся четверых.

— Прочь с дороги, — приказала Андо.

Четверо стражников с готовностью подчинились любому приказу, который отсрочил бы нападение на самурая. Они послушно расступились, прижавшись к стенам коридора.

Андо шагнула к двери. Перед собой она держала Ю-тян за волосы, вытащив ее из клетки. Ю-тян сопротивлялась, но ее изможденное состояние и слабость позволяли Андо легко ее контролировать. В другой руке Андо держала кинжал. Она остановилась и приставила кинжал к горлу Ю-тян.

— Сдавайся, — сказала она, — или я перережу ей горло.

— Если ты убьешь Ю-тян, Хисигава разгневается, — заметил Кадзэ.

— Я скажу ему, что это ты ее убил, — ответила Андо. — Он и так с ума сходит от ревности. Он думает, ты хотел украсть у него Ю-тян. Он поверит, что ты убил ее из ревности, раз не смог ею обладать. Эта дерзкая девчонка и так доставила достаточно хлопот. Будет хорошо избавиться от нее так быстро.

Кадзэ заглянул в глаза Ю-тян, и ему показалось, что он увидел в них вызов, призывающий его сражаться дальше, даже если это будет стоить ей жизни. Но Кадзэ не мог заставить себя стать причиной смерти этого жалкого создания. Он бросил свой меч.

Стражники бросились на него и грубо выволокли из кладовой. Они быстро связали его веревкой, пока Андо торжествующе наблюдала, все еще держа в руках плачущую Ю-тян. Кадзэ с одобрением отметил, что Ю-тян заплакала, только когда кризис миновал. Он не мог сказать, плакала ли она по нему или по себе — возможно, и по тому, и по другому.

Когда Кадзэ был надежно связан, Андо подошла к нему и ударила по щеке. Прикосновение к лицу самурая было высшим оскорблением, но Кадзэ лишь поморщился от удара и никак не показал, что почувствовал боль.

— Избейте его, — сказала Андо. — Как следует, но не убивайте. Я уверена, Хисигава-сан захочет лично разобраться с человеком, который пытался украсть у него Ю-тян.

Мужчины набросились на Кадзэ и начали пинать связанного ронина. На них были соломенные сандалии, так что удары оставляли синяки, но не ломали костей. Кадзэ лишь втянул голову в плечи, пытаясь защитить лицо, и старался не проявлять эмоций.

Один из них ушел и вернулся с копьем. Он обрушил древко копья Кадзэ в бок, вырвав у него стон боли. Он указал на мертвое тело в кладовой, первого стражника, убитого Кадзэ.

— Это за Итиро! — сказал стражник с копьем. Он ударил древком копья Кадзэ по голове, отчего у того на мгновение потемнело в глазах. Кадзэ боролся, чтобы не потерять сознание, говоря себе, что это глупо, поскольку вряд ли в его нынешнем положении представится шанс сбежать и убить своих мучителей. В конце концов, под градом кулаков, ног и ударов древка копья, попытки Кадзэ остаться в сознании оказались тщетными.

Боль прощания

Длится дольше, чем миг,

Когда расстаются души.

Кадзэ показалось, что его держит демон огромного размера. Демон был гневного красного цвета, с выпученными глазами и двумя изогнутыми, пожелтевшими клыками, торчащими изо рта. Он держал Кадзэ высоко в воздухе одной рукой. Рука была такой большой, что демон мог держать его двумя пальцами. Другой рукой он заломил Кадзэ руки за спину и тянул их, пытаясь вырвать из плеч, как распутные мальчишки отрывают крылья у стрекозы.

Боль была мучительной, и Кадзэ чувствовал агонию, подобную боли от огня. Он посмотрел в лицо демона и увидел праздное любопытство. Боль в руках и плечах нарастала, нарастала, нарастала. Кадзэ крепко зажмурился и стиснул зубы, чтобы вытерпеть ее.

Наконец, когда боль стала невыносимой, Кадзэ распахнул глаза, готовый выкрикнуть свой вызов демону, сказать твари, чтобы она отрывала ему руки, если так надо.

Однако вместо демона Кадзэ обнаружил, что находится в комнате на восемь татами на вилле Хисигавы. Его руки были связаны за спиной. Веревка, стягивающая запястья, была перекинута через крюк в потолочной балке. Его подняли в воздух на этой веревке. Он висел над циновками, подвешенный за руки, и вес его тела причинял боль.

Он покрутил запястьями, но веревки, связывающие их, были слишком тугими. Он был в ловушке.

Кадзэ закрыл глаза и собрал силы. Он чувствовал разрывающую боль в плечах, но старался ее игнорировать. Его лицо и тело были в синяках, но он отмахнулся от побоев как от работы дилетантов. Вместо того чтобы беспокоиться о боли, он попытался перенести свой разум в другое время и место. Он на мгновение подумал о своем первом взгляде на Камакуру, когда прибыл сюда несколько дней назад. Зелень листвы, синева моря и неба, и некоторых черепичных крыш, коричневый цвет земли и крошечные вкрапления цветов и птиц помогли ему успокоить разум. Он все еще чувствовал боль, но теперь воспринимал свое положение лишь как досадное неудобство.

Он задался вопросом, смогла ли Госпожа перенести свой разум в другое место, когда ее схватили. Она выдержала то же самое, и даже больше.

В тот день, когда Кадзэ пытался спасти Госпожу, дождь барабанил по земле ровной, неотступной дробью. Вымазавшись грязью для маскировки, он затаился под большим кустом, наблюдая за лагерем Окубо.

Лагерь представлял собой большой загон на вершине холма. По прямоугольнику были врыты столбы, между которыми натянули веревки. На веревках висели огромные полотнища черной ткани, защищавшие лагерь от ветра, посторонних взглядов и меткого выстрела снайпера с мушкетом или луком. На ткани был изображен герб Окубо, похожий на большого зловещего паука.

Напуганные крестьяне рассказали Кадзэ, что Госпожу схватили. Окубо воспользовался уловкой: явился якобы с визитом вежливости, прежде чем присоединиться к основным силам, выступившим против Токугавы. Госпожа с дочерью открыли ворота замка и вышли его приветствовать. Он схватил их и ринулся в атаку, застав гарнизон врасплох и одолев его превосходящими силами. Теперь замок был разрушен, и никто точно не знал, где находятся Госпожа и ее дочь.

Кадзэ весь день наблюдал за лагерем Окубо. Постоянно прибывали гонцы, и в лагере царило лихорадочное возбуждение. Если они еще живы, думал Кадзэ, Госпожу и ее дочь, скорее всего, держат в плену именно здесь. Ближе к вечеру это подозрение подтвердилось самым ужасным образом.

Активность снаружи загона, казалось, затихла, и Кадзэ не мог видеть, что происходит внутри. Но он мог слышать. Из-за полотнищ донесся женский крик. Это был крик боли, вырванный из горла. Кадзэ не был уверен, что это Госпожа, но даже если и так, он приказал себе замереть и ждать. От второго крика он едва не сорвался с места, но знал, что нападение на лагерь сейчас было бы самоубийством. Кадзэ не боялся умереть, но понимал, что бессмысленной атакой Госпожу не спасет. И он ждал. Из-за ограды доносились все новые и новые крики. Он ждал еще, и сердце его разрывалось с каждым криком в тот долгий, мокрый день.

Наконец, после нескольких часов страданий, Окубо с сильной охраной покинул лагерь. После его ухода двое стражников вышли из-за полотнищ и обошли посты, расставленные снаружи. Они раздали воинам кувшины с сакэ, и, когда Окубо скрылся из виду, Кадзэ увидел, как стража заметно расслабилась, празднуя победу.

Из-за дождливого неба Кадзэ не видел, как село солнце, но по внезапно сгустившейся тьме понял, что наступила ночь. Он все ждал.

Наконец, в предрассветные часы, Кадзэ начал действовать. Он осторожно пробрался к той стороне загона, где дежурил один-единственный стражник. Тот был в соломенной накидке от дождя и стоял, держа копье и опустив голову под конический металлический шлем, чтобы укрыть лицо от непогоды. Стражник не был пьян, но в такой позе поле его зрения ограничивалось всего несколькими футами перед собой. Кадзэ этим воспользовался.

Стражник скучал на посту и боролся со сном. Он уже несколько часов как оставил попытки согреться под дождем и погрузился в состояние терпеливого смирения, когда услышал топот бегущих ног. Встрепенувшись, он поднял голову как раз в тот момент, когда на него сверху ринулся самурай. Он открыл рот, чтобы поднять тревогу, но прежде чем успел крикнуть, катана самурая перерезала ему горло.

Кадзэ взял стражника и прислонил его к одному из столбов, державших тканевую преграду. Если кто-то его и заметит, то подумает, что он спит. Это даст Кадзэ несколько мгновений, прежде чем они поймут, что стражник мертв.

Кадзэ перерезал одну из веревок, крепивших нижний край полотнища к столбу, и проскользнул под ткань. Внутри он увидел пару шатров и еще один огороженный отсек. Не зная, откуда доносились женские крики, он решил сперва проверить отсек.

Скользя тенью на фоне черной ткани, Кадзэ подошел к небольшому загону и вошел внутрь. Три длинных шеста были установлены в виде треноги. На ней висела Госпожа. Ее руки были связаны за спиной, и за них ее и подвесили. Ее кимоно было распахнуто и мокро облепляло тело. Голова была опущена на грудь, и она была так неподвижна, что Кадзэ подумал, она мертва. Под безжалостным дождем ее длинные черные волосы прилипли к лицу, как у призрака.

Кадзэ подошел к ней и прошептал:

— Моя Госпожа?

Она застонала и слегка приподняла голову. Мокрые волосы все еще закрывали ей обзор, но она слабо произнесла:

— Ты!

— Да. Держитесь. Я сейчас вас сниму. — Кадзэ обнял ее одной рукой, и когда прижал к себе, в нос ему ударил запах паленых волос. Он поднял руку с мечом и перерубил веревку. Он не дал ей упасть на землю, но она застонала от боли, когда веревка лопнула.

Кадзэ перерезал путы на ее запястьях и уложил ее на землю.

— Можешь прикрыть меня? — спросила она. — Боюсь, руки у меня вывихнуты, сама не смогу. Прости.

Кадзэ запахнул на ней кимоно, и в этот момент причина запаха паленых волос стала очевидна. Ее лоно было обожжено огнем или раскаленным железом.

— Дочь моя… — проговорила она.

— Вы знаете, где она? — спросил Кадзэ. — Я и ее заберу.

— Нет. Они забрали ее вчера. Окубо сказал, что продаст ее. Он не сказал, куда. Сказал, это наказание за то, что мы с мужем всегда считали себя лучше него. Это правда. Мы всегда так считали. Теперь я знаю, что мы и есть лучше. Но месть, которую он избрал за это… — Голос ее затих. Затем она добавила: — Думаю, он сделал это со мной, потому что ему нравилось. Очень нравилось.

— Моя Госпожа, вам лучше сейчас не говорить. Нам еще нужно выбраться отсюда, и как только они обнаружат ваше отсутствие, то бросятся в погоню. — Кадзэ поднял ее на руки. Он не выпускал меча и осторожно двинулся прочь из загона. Он прошел половину пути к выходу из лагеря, когда из одного из шатров вышел самурай в доспехах и шлеме.

Он увидел Кадзэ и обнажил меч.

— Тревога! Чужие! — крикнул он и бросился к Кадзэ.

Кадзэ потратил несколько секунд, чтобы опустить Госпожу, а не бросить ее, и эти несколько секунд едва не стоили ему жизни.

Первый удар меча Кадзэ принял, все еще согнувшись. Лучшее, что он мог сделать, — это парировать удар самурая. Человека в доспехах убить трудно, уязвимых мест немного. Даже если доспех и не остановит удар полностью, он может ослабить его, оставив порез вместо смертельной раны.

Собрав все силы, Кадзэ оттолкнул противника. Он знал, что должен закончить этот поединок быстро, так как слышал, что лагерь зашевелился. Подкрепление вот-вот подоспеет. Его катана была создана для рубящих ударов, а не для колющих, но он знал одно уязвимое место у воина в доспехах, которое могло быстро закончить схватку. Он отступил на шаг и опустил защиту.

Увидев свой шанс, самурай в доспехах атаковал, нанося удар сверху. Кадзэ, будучи наготове, в последний миг увернулся и ринулся вперед, направив острие своей катаны в шею врага, прямо под подбородок. Кадзэ поразил его в это незащищенное место и вогнал меч поглубже. Самурай выронил свой меч и схватился за клинок Кадзэ, торчавший у него в шее. Кадзэ выдернул меч боковым движением, вспарывая горло. Враг рухнул на землю.

Кадзэ нанес второй удар по горлу воина — не для того, чтобы добить, а чтобы перерубить ремни, державшие шлем. Он сорвал с головы убитого шлем и нахлобучил на свою как раз в тот момент, когда из шатров, очнувшись от похмельного угара победы, с оружием в руках начали выбегать воины.

Кадзэ поднял голову в шлеме и крикнул:

— Я убил двоих! — Он указал на тело мертвого самурая и на Госпожу, тихо стонавшую от боли. — Скорее! Они пробрались в тот отсек и спасли Госпожу! Быстрее! Их там дюжина! — Кадзэ указал на загон, где нашел Госпожу. — Они там! Скорее! Взять их!

В темноте, в шлеме Окубо, воины приняли Кадзэ за офицера и тут же бросились исполнять приказ. Они в безумной спешке пробежали мимо, в суматохе и смятении натыкаясь друг на друга. Как только они миновали его, Кадзэ подхватил Госпожу и ринулся к тому месту в ограде, через которое проник в лагерь.

Что творит человек с человеком.

Слезами людскими можно наполнить залив Эдо,

Если собрать их.

Госпожа была нетяжелой, но к полудню Кадзэ устал ее нести. Он не спал и не отдыхал уже несколько дней, с тех пор как узнал о предательстве Окубо. Кадзэ сразу же ушел в горы. Он знал, что если останется на равнине, воины Окубо скоро настигнут их верхом. В горах у Кадзэ было преимущество: преследователям пришлось бы спешиться, и он мог бы увеличить свою мизерную фору, пока они пытались идти по его следу.

Дождь не утихал, и унылая, сырая погода соответствовала настроению Кадзэ. Его дети были мертвы. Его жена была мертва. Судьба его господина была неизвестна. Дочь Госпожи похитили и, предположительно, продали. Саму Госпожу пытали и обесчестили. На его руках она изредка стонала от боли, но ни разу не пожаловалась, пока он уносил ее все глубже в горы, подальше от людей Окубо.

Кадзэ выбился из сил, но заставил бы себя идти дальше, если бы не Госпожа, чьи силы, казалось, были на исходе. Он нашел укрытое место под кривым деревом и свил для нее влажное гнездо из сосновых иголок и срубленных веток.

Он сел рядом с ней и спросил, не хочет ли она, чтобы он нашел что-нибудь поесть.

— Нет. Не для меня. Найди что-нибудь для себя.

— Я не голоден, — солгал Кадзэ. — Мы немного отдохнем здесь. Дождь, похоже, затруднил погоню. Мы пройдем через горы, и я найду для вас безопасное место. Потом свяжусь с Господином. Просто наберитесь сил, чтобы мы могли спланировать наш следующий шаг.

— Знаешь, я всегда восхищалась твоей храбростью. Кажется, я никогда тебе этого не говорила. Мы с Господином часто об этом говорили. Хотела бы я иметь хоть толику этой храбрости сейчас. Я не хочу умирать.

— Вы не умрете.

Она слабо улыбнулась. На ее осунувшемся лице это больше походило на гримасу.

— Ты всегда был очень плохим лжецом, — сказала она. — Я чувствую, как силы и жизнь покидают меня. И все же я хочу поблагодарить тебя за спасение. Я не хотела бы умереть вот так, на дыбе. Это плохая смерть. Инудзини. Собачья смерть.

— Не умирайте, Госпожа!

— Не думаю, что у меня есть выбор. Есть еще столько прекрасного, что я хочу сделать. Но главная причина, по которой я хочу жить, — это убедиться, что моя дочь спасена и в безопасности. Теперь я не могу этого сделать, поэтому мне нужна твоя помощь. Я не знаю как, но если она еще жива, я хочу, чтобы ты ее нашел. Это моя последняя воля и мой последний приказ тебе. — Она посмотрела на него лихорадочными глазами, почерневшими от напряжения и боли.

Кадзэ склонил голову в ответ на приказ Госпожи. Горячие слезы потекли по его щекам и смешались с ледяными каплями дождя, бившими в лицо. Несмотря на боль, Госпожа протянула руку и рукавом своего кимоно смахнула слезы с его лица. В этом жесте не было никакого практического смысла, потому что как только ее рукав скользнул по его лицу, его тут же снова покрыли капли дождя. И все же Кадзэ нашел утешение в этом прикосновении. Оно было таким легким, словно ветерок, ласкающий щеку, тот самый мягкий ветерок, который он чувствовал, забираясь на верхушки деревьев и подставляя лицо ветру.

Кадзэ показалось странным, что умирающая утешает живого. Когда его дети ушли, жена ушла, клан был разбит и рассеян, а судьба господина неизвестна, Кадзэ подумал, что, возможно, лучше всего будет последовать за Госпожой в смерть, когда придет время.

Словно прочитав его мысли, Госпожа перестала вытирать его слезы и протянула слабую руку. Она дрожала от усилия удержать ее в воздухе.

— Дай мне свой вакидзаси.

Удивленный, Кадзэ вынул короткий меч из-за пояса и вложил ей в руку. От тяжести меча ее рука упала на землю, но она яростно вцепилась в ножны. Сначала Кадзэ подумал, что Госпожа пала духом и собирается покончить с собой, но затем она сказала:

— Это твоя честь и способность отнять собственную жизнь. Отныне твоя честь принадлежит мне, пока моя дочь не будет найдена и спасена.

— Обещай мне! — яростно потребовала она.

— Я обещаю, Госпожа. Но в этом нет нужды. Я сдержу свое обещание найти вашу дочь, как всегда держал свои клятвы. И вы будете живы, чтобы снова увидеть и обнять ее.

Госпожа посмотрела на него усталыми глазами.

— Хотела бы я, чтобы это было правдой. — Она больше ничего не сказала и закрыла глаза, чтобы отдохнуть. Через несколько минут она погрузилась в измученный сон. Кадзэ попытался вынуть вакидзаси из ее руки, чтобы ей было удобнее, но даже во сне она крепко сжимала короткий меч.

Кадзэ сидел рядом с ней. Он держал рукав своего кимоно над ней, как полог шатра, несмотря на усталость, чтобы капли дождя не падали ей на лицо. В медитации его учили слушать собственное дыхание, потому что дыхание — это жизнь. Теперь он слушал прерывистое дыхание Госпожи. Оно становилось все тише и тише, пока не стало почти незаметным. А потом прекратилось совсем.

Кадзэ сидел неподвижно, наблюдая, как измученное болью лицо слегка расслабилось в предсмертном освобождении. Затем он сделал то, чего никогда бы не сделал при ее жизни. Он положил руку ей на щеку, нежно обхватив лицо. Ее положение супруги его господина делало такой поступок немыслимым для Кадзэ, пока она была жива, но теперь, когда ее дух покинул тело, прикосновение к ее лицу, как она прикасалась к его, казалось единственным утешением после дней боли и скорби.

Он смотрел на ее лицо, видя ее в более счастливые дни, а не тот лик с черными, впалыми глазами и сведенными челюстями, что был перед ним. Лицо, которое он пытался увидеть, было безмятежным и добрым, с искоркой веселья в глазах. Это было то же самое лицо, которое он вырезал на статуэтках Каннон, богини милосердия.

Кадзэ услышал, как раздвинулась дверь комнаты. Вошел Хисигава, держа в руке меч. Он бросил ножны на пол, обнажая клинок. Кадзэ понял, что это его собственный меч, Мухобой. Хисигава задвинул сёдзи и повернулся к Кадзэ. Он улыбнулся.

— Мы используем эту комнату, когда нам изредка попадается девушка, которая не желает сотрудничать. Я говорил тебе, что мы покупаем служанок для виллы, и когда они становятся готовы, мы обучаем их для продажи в бордель. Иногда попадается одна, которая упрямится и не хочет принимать новую жизнь, что для нее запланирована. Час или два вот так повисеть обычно достаточно, чтобы осознать свою ошибку. Ты пытался украсть у меня Ю-тян. Хотя было бы забавно помучить тебя еще, я не жестокий человек. Я разумен. Я деловой человек. Я сужу о том, что выгодно, а что нет. Держать тебя в живых невыгодно, поэтому я решил сократить свои убытки. — Хисигава рассмеялся своей шутке.

Он взвесил клинок в руке, разглядывая его. Тот поймал желтый свет фонаря, отбросив серебряную дугу на стены и потолок комнаты. Даже сквозь боль Кадзэ подумал, что клинок прекрасен.

— Раз уж я заплатил за этот меч, я решил его и использовать, — сказал Хисигава. — У меня нет твоего мастерства, но ты увидишь, что я все равно смогу снести тебе голову, даже если на это потребуется два или три удара. Я приказывал убивать многих, но сам никогда не убивал, так что это будет для меня новый опыт.

Хисигава снова улыбнулся.

— Я знаю, вы, самураи, все любите сочинять свои причудливые предсмертные стихи, когда конец близок. Но, как я уже сказал, я человек, ценящий эффективность. — Он обхватил рукоять меча обеими руками. — Я считаю, что будет наиболее эффективно прикончить тебя, не позволяя извергать тот мусор, что вы, самураи, любите бормотать под видом поэзии. Видишь ли, хотя мне и приходится иметь с вами и вашими глупыми женами дело, потому что они мои клиенты, я на самом деле не люблю самураев. Вы — паразиты, кормящиеся с земли и мешающие бизнесу каждый раз, как начинаете одну из своих дурацких войн.

Хисигава поднял клинок в позицию «острием в глаз», оценивая его вес и равновесие.

— Полагаю, это и вправду прекрасное оружие, — как бы между прочим заметил он. — Может, мне удастся снести тебе голову одним-двумя ударами, а не отрубать ее по частям.

Кадзэ смотрел на Хисигаву, и, хотя тело его болело, к нему пришло озарение. Он не боялся. В бою всегда была вероятность смерти, но теперь он знал, что она неминуема. И все же, несмотря на знание, что он умрет, Кадзэ сумел встретить это с показным безразличием, уверенный в том, что жизнь и смерть — одно и то же, и что бытие — лишь иллюзия.

Конечно, он был рожден самураем и обучен путям дзэн. Он был воспитан с мыслью, что истинный самурай всегда готов умереть на службе своему господину или своему делу. И все же по собственному опыту Кадзэ знал, что такие благородные чувства не всегда находили отклик в сердцах людей.

При одной лишь угрозе смерти некоторые сжимались и ломались, страх овладевал ими. В бою Кадзэ видел, как даже высокородные самураи, не привыкшие к жестокости войны и лязгу оружия, уклонялись от столкновения с врагом и дрожали от страха. Говорили, что даже Токугава Иэясу, будучи совсем юным и участвуя в своем первом сражении, бежал с поля боя на своем коне. Когда он добрался до безопасного места, один из его главных вассалов, Хонда, посмотрел на седло и увидел следы того, что Иэясу потерял контроль над кишечником, когда его охватил страх.

Вместо того чтобы упрекать своего юного господина, Хонда просто рассмеялся. Кадзэ ненавидел Иэясу за то, что он и его люди сделали, и все же, хотя он и был знаком с историей его первого боя, он не назвал бы его трусом — не после тех битв, которые тот впоследствии провел и выиграл. Любой может потерять самообладание, впервые столкнувшись с войной.

Теперь же Кадзэ впервые столкнулся с чем-то другим. С уверенностью в своей неминуемой гибели. Он почти дивился тому, что все, чему его учили на протяжении всей жизни о том, как самурай встречает смерть, теперь приносило свои плоды. Он встречал собственную смерть с мужеством и безразличием. Он не хотел умирать, но если ему суждено было умереть, то такова была судьба всех людей. Просто пришло его время. Карма.

Он склонил голову набок, чтобы предоставить Хисигаве лучшую мишень. Вместо того чтобы шагнуть вперед и нанести удар, Хисигава колебался, не зная, что делать с твердым взглядом Кадзэ. В его глазах не было ни страха, ни мольбы, ни паники — всего того, что, как знал Хисигава, он бы выказал, окажись на его месте.

Вместо этого глаза ронина смотрели на него немигающе, а лицо было бесстрастным, возможно, даже безмятежным, благодаря какому-то глубоко укоренившемуся стержню мужества, которое Хисигава не мог и начать постигать.

Хисигава поднял меч и шагнул вперед, чтобы нанести удар по шее ронина. Внезапно за его спиной раздался звук рвущейся бумаги, и в пояснице вспыхнула жгучая боль. Его швырнуло вперед, и он не смог опустить клинок для смертельного удара. Вместо этого он почувствовал, как слабеют колени, а хватка на мече немеет. Меч выскользнул из его рук и упал на циновку татами. Хисигава рухнул на колени.

Он потянулся назад и нащупал древко копья. Его пронзили сквозь сёдзи — тот, кто держал копье, решил, что нет времени открывать дверь. Силуэт человека с мечом стал мишенью, и копье вошло точно в цель.

Тьма начала опускаться на Хисигаву, пока жизнь вытекала из широкой раны в спине. Он вскрикнул от боли, смешанной со страхом при мысли, что этот удар может быть смертельным. Он попытался крикнуть, в отчаянной попытке позвать на помощь. Вместо этого из его рта вырвался лишь долгий, медленный хрип, оборвавшийся смертью.

Перегородку сёдзи выбили ногой, и Кадзэ выпрямил голову, чтобы взглянуть в яростное лицо старухи. У нее были сильные руки, хорошо подходящие для копья, подумал Кадзэ, а гнев и жажда крови на ее лице были столь же свирепы, как у любого воина.

Она посмотрела на труп у своих ног. Она отшвырнула клочок бумаги от сёдзи, закрывавший лицо ее жертвы, и открыла лицо Хисигавы. Его глаза все еще были открыты, но безжизненны. Рот тоже был открыт, последний крик застыл на его губах, оборванный смертью. Увидев Хисигаву, пожилая женщина на мгновение замерла. Затем она уперлась ногой в спину Хисигавы и, схватившись обеими руками за древко копья, с силой потянула, чтобы высвободить его. Она посмотрела на Кадзэ, и на ее губах появилась мрачная улыбка.

— Свершилось, — сказала она. Она указала на повязку на голове с иероглифом «месть». — Свершилось, — повторила она с яростью в голосе. — Свершилось. Вендетта завершена, и наша семья отомщена. Наша честь восстановлена.

— Если вы меня освободите, — мягко сказал Кадзэ, — я помогу вам восстановить и вашу внучку, а не только вашу честь.

Старуха перерезала его путы мечом Кадзэ. Когда она срезала веревки с его запястий, руки Кадзэ обожгло болью, когда в них вернулось кровообращение. Он попытался удержать меч, но поначалу пальцы не сжимались на рукояти. После того как кровь прилила, он смог схватить оружие и сделал несколько пробных взмахов, чтобы оценить, насколько повреждены его плечи и руки.

— Где твой внук и слуга? — спросил он.

— Как и я, они искали тебя, чтобы узнать, что случилось с Ю-тян. Нам надоело ждать в том саду. Я увидела, как Хисигава вошел в эту комнату, и решила воспользоваться шансом отомстить.

— Пойди, собери Нагатоки и Садакацу, пока они не попали в беду. Ю-тян во дворце на том маленьком острове. Она в плохом состоянии, и ей понадобится помощь. То, что я принял за жизнь в роскоши, оказалось жизнью в ужасе. Там есть охрана, но я с ними разберусь. На самом деле, будет лучше, если я разберусь с делами здесь, на вилле, прежде чем идти на остров.

— Что ты собираешься делать с охраной?

— Я собираюсь их убить. Всех. Кто-то сказал мне, что здесь только плохие люди, и я в это верю. Во дворе я нашел неглубокую могилу. Она казалась слишком старой, чтобы быть могилой Мототанэ, но мне было любопытно, кто там похоронен. Я нашел кости двух молодых людей. Вероятно, это были девушки. Может быть, попытки Хисигавы склонить девушек к проституции пытками привели к двум смертям. Может, две девушки покончили с собой, когда поняли, какая жизнь их ждет. Независимо от причины, они похоронили два тела на территории виллы, чтобы скрыть смерти, и, вероятно, не заплатили священнику, чтобы тот прочел надлежащие молитвы за их ушедшие души. Это грязное дело, которым занимаются грязные люди. Лучше вычистить всех крыс из этого логова.

— Ты сможешь? — женщина указала на его руки, которые Кадзэ все еще разминал.

— Да. Просто найди тех двоих и встреть меня у барабанного моста, что ведет ко дворцу.

Старуха не стала сомневаться в словах Кадзэ о том, что он уничтожит охрану. Она была как полководец, ожидающий от своих войск выполнения миссии. Она ушла искать двоих других, а Кадзэ еще несколько мгновений потратил на то, чтобы убедиться, что может правильно держать меч. Он засунул ножны катаны за пояс кимоно. Затем он шагнул в коридор и направился к основной части виллы.

Он свернул в коридор и увидел двух приближающихся стражников. Как только на их лицах отразилось узнавание, Кадзэ бросился к ним. Они закричали и выхватили мечи как раз в тот момент, когда Кадзэ их настиг. Первый смог парировать удар Кадзэ. Второй стражник рубанул по нему. Кадзэ сделал шаг назад и поймал его клинок. Он тут же перешел от защиты к нападению и, используя инерцию клинка своего противника, опустил свой меч вниз и наискось, вспоров живот удивленному стражнику.

Без секунды колебания он тут же вскинул клинок вверх, поразив первого стражника в грудину и нанеся смертельную рану. Кадзэ уже пробежал мимо них, прежде чем два тела рухнули на деревянные доски пола.

Привлеченный криками, еще один стражник отодвинул сёдзи и высунул голову в коридор. Его глазам предстала картина: самурай с занесенным мечом несется прямо на него. Он успел лишь крикнуть предостережение своим товарищам, как меч впился ему в шею и плечи.

Кадзэ перепрыгнул через тело, преграждавшее дверной проем, и оказался в комнате, где четверо стражников судорожно хватались за мечи, а охваченная паникой служанка, уронив поднос с едой, забилась в угол.

Двоих Кадзэ убил прежде, чем они успели выхватить мечи. С третьим он обменялся парой ударов, прежде чем нанести смертельный, а четвертого настиг сзади, когда тот пытался бежать из комнаты.

Служанка с вытаращенными глазами наблюдала за бойней. Рот ее был открыт, но не издавал ни звука. Кадзэ посмотрел на нее.

— Я тебя не трону, — сказал он и указал на пять мертвых тел в комнате. — Это все, кто был в доме?

— Т-т-там еще двое, — заикаясь от ужаса, пролепетала юная служанка.

Двоих Кадзэ прикончил в коридоре.

— А Андо?

— Не знаю, господин самурай. Я не знаю, где госпожа Андо. Прошу, не причиняйте мне вреда!

— Я и не собирался. Иди в свою комнату и оставайся там. Скажи всем остальным служанкам, чтобы тоже сидели в своих комнатах. Утром прибудут власти, и все будет хорошо.

Служанка, обогнув два тела у двери, бросилась исполнять приказание. Кадзэ направился к задней части виллы, к барабанному мосту.

Во внешнем мире —

Зима и неприятности.

Свобода несет бремя.

Приближаясь к барабанному мосту, он увидел группу людей, прятавшихся в кустах, в тени от заливавшего весь сад лунного света.

— Пс-с! Мы здесь! — резким шепотом произнесла старуха.

— Хорошо. Оставайтесь там.

Он подошел к мосту и начал взбираться по ступеням, ведущим к центральному пролету.

— Кто там? — окликнул стражник с другой стороны моста.

— Смерть, — ответил Кадзэ.

— А?

Раздосадованный, Кадзэ сказал:

— Доставай свой меч и защищайся. Эномото-сан и дня не прошло как ушел, а ты уже ослабил бдительность.

Чего стражнику не хватало в оценке ситуации, он с лихвой компенсировал свирепостью. Он выхватил меч и с ревом бросился на Кадзэ, перескакивая через две ступени барабанного моста за раз.

Кадзэ дождался, пока противник достигнет центрального пролета, где и встретил его яростную атаку. Луна очерчивала силуэты двух воинов, стоявших на полукруглом мосту, атакующих и контратакующих, их мечи сплетались в смертельном танце под музыку лязгающей стали. Кадзэ знал, что он не в лучшей форме, и пытка, и схватки с другими стражниками взяли свое. И все же он оттеснил стражника через весь пролет к острову и нанес смертельный удар как раз в тот момент, когда тот достиг ступеней. Пошатнувшись, стражник шагнул с центрального пролета и скатился вниз по лестнице.

— Идемте, — позвал Кадзэ троицу, прятавшуюся в листве. — Следуйте за мной, на случай, если там еще есть стража.

Кадзэ вошел в Нефритовый Дворец, окутанный странной тишиной. После сражений, криков и стонов умирающих дворец дарил умиротворяющую передышку, несмотря на то, что Кадзэ знал — это место ужаса. Деревянная решетка, преграждавшая коридор, была открыта. Он пошел по безмолвному коридору, и эта тишина спасла его. Приближаясь к повороту, он смог расслышать скрип одной из половиц.

Кадзэ не изменил шага, чтобы не насторожить того, кто ждал в засаде за изгибом коридора. Внезапно раздался безумный крик, и в Кадзэ метнули копье, когда он сворачивал за угол.

Кадзэ одной рукой перехватил древко копья и слегка отклонил его, так что оно прошло мимо. Другая рука, сжимавшая Мухобой, опустилась, и древко копья было перерублено надвое.

Кадзэ бросил наконечник на землю и посмотрел на своего нападавшего. Это была Андо.

Она отшвырнула обломок древка и отступила. Кадзэ шагнул вперед.

— Ты же не убьешь женщину? — сказала она, выставив перед собой руки.

— Нет, но я убью чудовище. — Меч Кадзэ описал быструю дугу, и голова Андо вместе с одной из ее рук полетели по коридору. На ее лице все еще застыло удивление. Кадзэ перешагнул через обезглавленный труп и направился в комнату Ю-тян.

Комната, казалось, не изменилась. Изможденное существо, сжавшееся в углу клетки, не подняло головы.

— Ю-тян, — мягко позвал Кадзэ.

Она подняла лихорадочный взгляд, с полунадеждой вслушиваясь в голос Кадзэ.

— Милосердный Будда! — воскликнул Нагатоки.

Кадзэ оглянулся и увидел за своей спиной в дверном проеме юношу, Садакацу и Бабушку-Старейшину. На их лицах было потрясение, и Кадзэ показалось, что он заметил слезы в глазах Садакацу.

— Все хорошо, Ю-тян, — сказал Кадзэ. — Твоя бабушка и двоюродный брат здесь, чтобы забрать тебя домой, и ты, должно быть, помнишь Садакацу.

Ю-тян посмотрела на троицу, затем на Кадзэ.

— Это сон? — пробормотала она.

— Нет, это не сон. Ты спасена. Ты вернешься домой.

Ю-тян подползла к той стене клетки, что была ближе к двери. Она обхватила пальцами прутья и уставилась наружу. Пальцы были такими тонкими, что походили на сухие веточки.

— Пойди, принеси ключ от клетки, — приказал Кадзэ Нагатоки. — Он, вероятно, на том теле в коридоре.

— Но у того тела нет головы! — возразил внук.

— Да, но у нее, вероятно, есть ключ. Проверь ее кимоно.

Нагатоки ушел, а Садакацу подошел к клетке и упал на колени, и теперь обильные слезы текли по его худому лицу. Ю-тян посмотрела на него и сказала:

— Садакацу! Смотри, Садакацу, на этот раз не ты самый худой в комнате. — Она протянула руки. Каждая косточка на ее ладони была видна. — Даже ты не такой худой, Садакацу!

Когда она произнесла эту шутку, Кадзэ сразу понял две вещи. Первое: она действительно была из той же крепкой породы, что и Бабушка-Старейшина. Второе: хотя на восстановление уйдет много времени, Ю-тян в конце концов преодолеет это испытание. Возможно, она никогда не будет так же красива, как прежде, но она всегда будет так же сильна.

Нагатоки вернулся с ключом. Он держал его на отлете, как нечто отвратительное. Возможно, так оно и было. Кадзэ взял ключ и открыл клетку. Ю-тян с трудом выползла наружу, слишком слабая, чтобы идти.

— Встань и иди! — приказала старуха.

Ю-тян попыталась встать с помощью Садакацу, но рухнула обратно на татами, как хрупкий осенний лист.

— Я не могу, — сказала она.

Кадзэ поднял Ю-тян на руки. Она была легкой, как маленький ребенок.

— Спасибо, — прошептала она, когда он держал ее.

Старуха передала свое копье Садакацу.

— Дай-ка ее мне, — грубо сказала она.

Кадзэ на мгновение замялся, и бабка повернулась к нему спиной.

— Посади ее мне на спину. Я носила ее так, когда она была младенцем, и, конечно, смогу носить ее так снова.

Кадзэ поднес Ю-тян к бабушке и усадил ее на спину старухи, как сажают детей. Казалось, рядом с ней Ю-тян почувствовала себя спокойнее.

— Это хорошо, чтобы выбраться отсюда, — сказал Кадзэ, — но не годится, чтобы добраться до дома. Нам всем следует немедленно покинуть Камакуру. Я не знаю, что подумают власти обо всем этом, и не хочу выяснять. Нам придется поднять с постели каких-нибудь носильщиков и нести Ю-тян в паланкине. На это нужны деньги.

Старуха прикусила губу. Ее скаредность вступила в борьбу с практичностью, и на этот раз практичность победила.

— Хорошо, — сказала она. — Деньги у Садакацу.

— Отлично, — сказал Кадзэ. — Вы начинайте, а я вас догоню. У меня здесь есть еще одно последнее дело. — У Кадзэ не было желания вырезать статуэтки Каннон для мертвых на вилле и во дворце, но он хотел сделать кое-что еще.

Кадзэ вышел из комнаты с клеткой и направился в заднюю часть дворца. Там, в большой общей комнате, он нашел шесть девушек, все в роскошных кимоно. Они были напуганы появлением Кадзэ и сидели, глядя на него настороженными глазами.

— Вы свободны, — сказал Кадзэ.

Несколько девушек переглянулись, казалось, не понимая.

— Я же сказал, вы свободны, — повторил Кадзэ. — Люди, что вас охраняли, мертвы. Вы можете уйти в любой момент.

Одна девушка нерешительно поднялась. Другая, с жестким взглядом, приказала:

— Сядь!

Первая села.

Озадаченный, Кадзэ спросил:

— Вы не понимаете меня? Вы можете уйти когда угодно.

Девушка с жестким взглядом ответила:

— И куда нам идти? Родители продали нас в блудницы. У нас больше нет дома. Если мы уйдем, нам придется скитаться в поисках работы служанки, где мужчины будут пользоваться нашими телами так же, как и сейчас, вот только у нас не будет ни красивой одежды, ни роскоши, которую дает нам нынешняя жизнь. Вот так всегда с мужчинами: объявить, что мы свободны, но не сказать, куда нам идти!

Кадзэ смотрел на девушку, пока та не отвела взгляд от его, еще более жесткого.

— Как знаете, — сказал он. — Дверь к свободе открыта. Свобода никогда не дается легко, ни мужчине, ни женщине. У вас по крайней мере есть шанс, если вы этого хотите. Если не хотите — такова ваша карма. — Он развернулся и ушел, догоняя остальных.

Кадзэ и четверо его спутников покинули Нефритовый Дворец и виллу Хисигавы. Они направились на окраину Камакуры, и Кадзэ нашел пристанище носильщиков при постоялом дворе. Там ему удалось поднять с постели двоих носильщиков паланкина.

Сначала те испугались вида Ю-тян, но Кадзэ сказал им, что она больна и ей нужно немедленно вернуться домой, чтобы поправиться. После недолгого совещания и нескольких минут торга со старухой, которая в итоге одержала верх, указав, какая Ю-тян легкая, девушку благополучно усадили в паланкин.

— С вами все будет в порядке, — сказал Кадзэ Бабушке-Старейшине. — Власти будут искать меня, но сомневаюсь, что станут искать вас.

— А с тобой все будет в порядке?

Кадзэ потер плечи.

— Как и вы, я крепкий.

Старуха что-то проворчала в ответ, а затем пошла присмотреть за Ю-тян.

Нагатоки подошел к Кадзэ и спросил:

— Скольких стражников вы убили на вилле?

— Слишком много. Лучшие клинки остаются в ножнах, но я не люблю оставлять дело незаконченным. Я не выяснил, что случилось с Мототанэ, но решил вычистить это змеиное гнездо. Думаю, я все еще подобен клинку Мурамасы, а не клинку Масамунэ. Я остер, но мне еще нужно укрепить свой дух.

— Жаль, что Мототанэ не было здесь, чтобы помочь нам. Он бы тоже истребил эту шваль.

— Возможно.

— Жаль, что вы не видели, как сражался Мототанэ. Он был великолепен. Я завидовал тому, как он владел Сакураном.

Сакуран — это слово, означающее опадающие цветы вишни, одно из многих слов, описывающих различные состояния драгоценной сакуры.

— Сакуран? — переспросил Кадзэ.

— Его меч звался Сакуран, господин самурай.

Кадзэ пронзил ледяной холод.

— Как выглядела цуба Сакурана? — тихо спросил он.

— Она была прекрасна, — с энтузиазмом ответил Нагатоки. — По внешнему краю шла ветвь вишневого дерева, а в середине были опадающие цветы, выделенные серебром.

— А на ветви были золотые вкрапления?

— Да! Откуда вы знаете? Вы видели Сакуран?

— Да, — тихо ответил Кадзэ. — Я его видел.

Кадзэ с первой же встречи понял, что Хисигава — лжец. Он назвал главаря бандитов Исибаси, и это имя должно было стать подсказкой. Чтобы добраться до места, где бандиты напали на Хисигаву, Кадзэ пересек небольшой каменный мост, прежде чем подняться на холм. «Исибаси» означало «каменный мост». Хисигава пересек тот же самый мост и использовал это имя, когда ему понадобилось выдумать прозвище для Ногути Мототанэ.

В мире Кадзэ имена имели значение. Люди сражались и умирали, чтобы защитить или прославить имя. Собственно, правители страны, даймё, носили титул, означавший «великое имя». Но Кадзэ, как никто другой в своем сословии, знал, что имена эфемерны и непостоянны. Сам он теперь носил имя, взятое из воздуха по прихоти. Его прошлое имя, которым он когда-то так дорожил, теперь было подобно ветру. Его последствия все еще ощущались, но оно не имело материального воплощения. Простым трюком, назвав Ногути Мототанэ именем Исибаси, Кадзэ был обманут, и Мототанэ погиб.

Как воин, Кадзэ знал смерть гораздо ближе, чем большинство людей, но даже самый забитый крестьянин понимал, что жизнь конечна. Поэтому сама по себе смерть для Кадзэ не имела большого значения, но то, как человек умирал, значило многое. Есть хорошие смерти и плохие. У Госпожи была очень плохая смерть, и этот факт приводил Кадзэ в ярость больше, чем просто трагедия ее ухода.

Смерть Ногути Мототанэ, пропавшего внука Бабушки-Старейшины, теперь легла тяжким грузом на совесть Кадзэ. Он убил множество людей, но никогда, по его мнению, не совершал убийства.

Ногути Мототанэ исполнял законную вендетту и имел право убить Хисигаву. Кадзэ помешал исполнению этого права и тем самым нарушил то, что считал правильным и справедливым. Он чувствовал, что его обманом втянули в убийство, заставив поверить, что Мототанэ — главарь бандитов. Кадзэ знал, что если бы он понял суть обиды Мототанэ на Хисигаву, он бы просто отошел в сторону и позволил ему убить купца.

Убийство Мототанэ нарушило гармонию, бывшую стержнем его существования и философии жизни. Теперь он понял, почему его катана сломалась в бою. Это был знак небес, что его действия против Мототанэ были несправедливы, — знак, который Кадзэ предпочел проигнорировать. Его гармония была нарушена, и он испытывал и раскаяние за свой поступок, и гнев на купца, который обманом заставил его это сделать.

Кадзэ упал на колени. Положив обе руки на землю перед собой, он поклонился так низко, что его лоб коснулся земли.

— Простите меня, Мототанэ-сан. Мне жаль, что я убил вас. Я знаю, что поступил дурно и что это делает меня убийцей. Простите меня.

Кадзэ обращался к духу мертвого Мототанэ, но Нагатоки тоже услышал исповедь ронина. Юноша уставился на кающегося воина.

— Вы убили Мототанэ? — в шоке произнес он.

— Нани? Что? — бабка, с Садакацу по пятам, вернулась к ним. Она остановилась при виде униженно склонившегося ронина, и слова ее внука донеслись до ее неверящих ушей.

Кадзэ переменил позу, повернувшись к женщине.

— Я только что понял, что убил Мототанэ. Это случилось через несколько минут после встречи с Хисигавой, когда на него напали бандиты на токайдской дороге. Мототанэ, должно быть, следил за Хисигавой, выжидая удобного случая.

— Он уже нападал на Хисигаву однажды, когда купец ехал в Камакуру, но не смог его убить. На токайдской дороге Мототанэ напал сразу после бандитов, и Хисигава сказал мне, что он их главарь. Я убил его в поединке. Хисигава сказал мне, что я убил человека по имени Исибаси, но теперь я знаю, что это был Мототанэ. Из разговора с Нагатоки я понял, что меч, который я бросил в залив, был Сакуран и что он принадлежал вашему внуку. Теперь этот меч покоится в заливе Сагами. Я бросил его туда, чтобы умилостивить дух убитого мной человека. Я искренне сожалею, что совершил убийство Мототанэ.

Старуха подошла к все еще склоненному Кадзэ. За поясом у нее, как у мужчины, была катана. Она извлекла клинок и обхватила рукоять обеими руками. Кадзэ не сделал ни движения, чтобы защититься или убежать.

— Ты убил моего внука. Теперь я убью тебя. — она занесла клинок.

Садакацу упал на колени и сказал:

— Бабушка-Старейшина, если вы собираетесь убить этого самурая, прошу, убейте сначала меня.

— Что? — поразилась женщина. — Почему?

— В знак протеста. Я хочу умереть в знак протеста.

— О чем ты говоришь, старый глупец? — отчитала она его.

— Я всю жизнь служил клану Ногути, — объяснил Садакацу. — Я всегда гордился тем, что состою на службе у Ногути, как мой отец и его отец до него служили вашей семье. Клан Ногути всегда отличали подобающая самурайская честь и бережливость. Они также следуют истинному бусидо, пути воина. Насколько я знаю, они никогда не были несправедливы. Если вы убьете этого самурая, вы совершите несправедливость, и я хочу своей смертью выразить протест против этой несправедливости.

— Ты что, из ума выжила? Что несправедливого в том, чтобы отправить в небытие убийцу Мототанэ?

— Он совершил убийство, но в тот миг он думал, что защищает невинного купца на большой дороге. Многие ли рискнули бы собой в подобных обстоятельствах? Я знаю, что этот самурай помогает слабым так, как большинство других не станет. Сейчас он честен с вами, и я вижу его искреннее раскаяние. Он взял ценный меч Мототанэ и швырнул его в залив Сагами, чтобы умилостивить дух Мототанэ.

— Он сказал, что Мототанэ погиб в поединке. Это значит, что у Мототанэ был равный шанс убить или быть убитым. Такова была карма Мототанэ — умереть, и это наполняет меня великой печалью. Но еще большую печаль принесет мне бесчестье клана Ногути, если вы несправедливо убьете этого самурая.

Старуха была озадачена и смотрела на своего слугу так, словно видела его впервые. Обычно Садакацу молчал и делал, что ему велят. Она не могла представить, какой дух вселился в тощего слугу, заставив его изрекать такие слова.

Ее внук, Нагатоки, подошел к ней и тоже опустился на колени.

— Садакацу прав. Если вы убьете этого самурая, вы убьете не того. Это Хисигава обманом заставил Мацуяму-сана убить Мототанэ. Это Хисигава виновен в его смерти. Хисигава теперь мертв, убит вашей собственной рукой. Если вы собираетесь убить этого самурая, то убейте и меня, ибо я не смогу вынести бесчестья от такого поступка.

Бабушка-Старейшина отступила назад, глядя на троих мужчин, стоявших на коленях или склонившихся в поклоне перед ней. Меч ее опустился, и впервые она не знала, как поступить. Внезапно она и выглядела, и чувствовала себя такой старой, какой была на самом деле.

Наконец, она сказала:

— Хорошо, самурай будет жить. Наш уговор был в том, что он расскажет мне, что случилось с Мототанэ. Он это сделал, хотя его новость и оказалась совершенно неожиданной. — Заметив, что трое мужчин не сдвинулись с места, она добавила: — Встаньте. — Затем, с ноткой прежней властности в голосе, произнесла: — Встаньте!

Кадзэ исполнил приказ и пристально вгляделся в лицо старой женщины. Вызов ее власти, казалось, повлиял на нее. Ее изрезанное морщинами лицо, прежде воплощение воинской решимости, теперь казалось усталым. Ее волосы, прежде — стальной шлем, теперь — пучок седых прядей. Ее осанка, прежде прямая, как у полководца, теперь стала сутулой и сгорбленной. Кадзэ дивился тому, как разум управляет телом, но не был готов пока выказывать сочувствие Бабушке-Старейшине. В своей жизни она, должно быть, знала много разочарований и испытаний. Сейчас она столкнулась и с тем, и с другим, узнав о смерти внука Мототанэ и столкнувшись с бунтом своего маленького разношерстного отряда. Но эта женщина была стойкой, и за долгие годы она никогда не позволяла жизни или ее событиям сломить себя. Скоро она вернет себе былую силу.

Едва Кадзэ об этом подумал, он увидел, как старуха заметно выпрямилась.

— Раз уж ты рассказал мне о Мототанэ, я расскажу тебе о лоскуте ткани, — сказала она Кадзэ, словно угрозы смерти и последующего бунта только что и не было.

Кадзэ подивился ее силе и вновь убедился, что женщины — поистине пугающие создания. Ни один мужчина не смог бы оправиться так быстро.

— Этим лоскутом были перевязаны подарки, которые приносила Андо, когда Хисигава пытался ухаживать за Ю-тян. Я не знаю его происхождения, но знаю его источник. Он от Хисигавы. Как он его получил, я не знаю. Об этом ты его уже не спросишь.

Теперь настала очередь Кадзэ поникнуть.

— Я знаю, как к нему попал этот лоскут, — сказал Кадзэ. — Он рассказал мне о своих недавних делах. В тот момент я не понял, что среди молодых девушек, о которых он говорил, была и дочь моей Госпожи.

Женщина кивнула, и носильщики паланкина подняли свою ношу. Ю-тян была так легка, словно паланкин был пуст. Она выглянула наружу — живой скелет. Кадзэ знал, что, покинув Камакуру, они остановятся в гостинице, и Ю-тян сможет принять приличную ванну и надеть одно из кимоно бабушки. Грязь плена можно было смыть, но ни красоты, ни невинности ей уже было не вернуть.

Она выглянула из паланкина и сказала Кадзэ всего два слова:

— Благодарю вас.

Этого и слез в ее глазах было достаточно.

Перед самым уходом пожилая женщина едва заметно кивнула в сторону Кадзэ.

— Бабушка-Старейшина, — сказал Кадзэ.

— Что? — грубо ответила она.

— Ю-тян нужны терпение и забота. Ее не нужно силой возвращать к нормальной жизни. Она вернется сама. Она более чем доказала, что не поддается насилию.

— О чем ты… — возражение старухи замерло у нее на губах. Она взглянула на паланкин, в котором находилась ее внучка. Не желая уступать авторитету Кадзэ, но признавая правоту его слов, она сказала: — Хорошо.

— Вот и славно.

Старуха, держа копье, зашагала впереди носильщиков. Слуга, Садакацу, обремененный своей ношей, плелся за паланкином. Лишь внук, Нагатоки, остановился, оглянувшись на Кадзэ. В бледном сером свете, предшествовавшем рассвету, он едва заметно улыбнулся и помахал рукой на прощание. Кадзэ понимающе кивнул и помахал в ответ. Затем он повернулся, чтобы уйти.

Тот пик стоит особняком.

Есть лишь одна высшая точка

В горной цепи.

Он не горел желанием оставаться в Камакуре. О событиях на вилле Хисигавы и в Нефритовом Дворце станет известно властям. Скорее всего, они уже ищут виновных, хотя Кадзэ ожидал, что, увидев устроенную резню, они будут искать группу людей, а не одного человека. Бабушка-Старейшина вывела свою внучку через северный выход из Камакуры, через киридоси. Кадзэ решил пойти на северо-запад, по меньшей прибрежной дороге.

Пока он шел, он думал о своем следующем шаге. Возможно, ему следует вернуться в Киото, чтобы искать девочку. В конце концов, именно там Хисигава вел большую часть своих дел. Бледно-серый предрассветный свет начал озарять мир. Кадзэ был достаточно близко к морю, чтобы до него доносился соленый воздух, бодривший дух и помогавший забыть о боли в плечах и руках.

Кадзэ прошел по дороге пару ри, когда понял, что за ним кто-то следует. Человек был мастером и пока не хотел показываться, и по этому Кадзэ догадался, кто это был.

Когда они достигли уединенного участка дороги, человек открыто показался, и Кадзэ остановился. Он обернулся и увидел приближающегося мужчину. Это был Эномото.

Красный краешек солнца показался из-за левого плеча Кадзэ. Розовые полосы рассвета начали расчерчивать облака.

Лицо Эномото было мрачным — челюсти сжаты, глаза следили за каждым движением Кадзэ. Он приблизился, затем остановился вне досягаемости удара меча.

— Нани? Что? — спросил Кадзэ.

— Я здесь, чтобы сразиться с тобой, — сказал Эномото.

Кадзэ был немного удивлен.

— Я не хочу этого делать, — ответил он.

— А я хочу, — сказал Эномото. — Более того, я должен.

Кадзэ вздохнул.

— Хотел бы я, чтобы ты передумал. Я действительно не хочу с тобой драться.

— Ты испортил мне очень хорошее дело, — сказал Эномото. — Я пытался убить тебя в Камакуре, но эти дураки послали всего троих. Я мог бы им сказать, что потребуется больше, чтобы тебя прикончить. Потом я попробовал ниндзя, но и это не сработало. Теперь я сделаю это сам.

— Зачем тебе моя смерть?

— Ты сказал, что у тебя есть идея, как избавить Хисигаву от необходимости перевозить золото между Эдо, Киото и Камакурой. Я не знал, что это за идея, но она бы положила конец моей прибыльной игре с ограблением купца. Я мог бы грабить Хисигаву еще много лет и сколотить приличное состояние, не считая даже того, что он мне платил.

— Это были грязные деньги, — сказал Кадзэ.

— Но это все равно были деньги. И я их хотел.

— Что ж, я не хочу с тобой драться, — повторил Кадзэ.

— Тогда ты умрешь, — сказал Эномото, — потому что я намерен напасть. Если ты не желаешь защищаться, тем лучше. Но так или иначе, я тебя одолею. Я вижу, ты устал и измотан. Не знаю, что Хисигава сделал с тобой прошлой ночью в своем доме, но я ему за это благодарен.

— Хисигава мертв, — сказал Кадзэ.

— Ты его убил? — удивленно спросил Эномото.

— Нет, — ответил Кадзэ. — Но я убил остальных.

— Я же говорил тебе — там все были негодяями. Ни один из них не заслуживал жизни.

— И все же мне было горько это делать, — сказал Кадзэ. — Я не сожалею об убийстве зла, но горько, что в одном месте его скопилось так много.

— И теперь тебе будет горько сражаться со мной? Пытаться убить меня?

— Да. Мне будет горько, — ответил Кадзэ. — Потому что, несмотря ни на что, я знаю, что ты — превосходный мечник. Я не чувствую нужды подтверждать свое мастерство в этих глупых поединках, которые, кажется, стали так популярны.

— Что ж, а я чувствую, — сказал Эномото. — Честь моего имени требует этого.

Кадзэ вздохнул.

— Что ж, тогда. Полагаю, лучше с этим покончить.

Эномото отступил на несколько шагов. Затем, вынув из рукава кимоно белую ленту, он перевязал ею спину крест-накрест, подхватив и подтянув рукава, чтобы не мешали в бою.

Кадзэ остался невозмутим, не утруждая себя подвязыванием рукавов.

Эномото выхватил меч из ножен и принял боевую стойку. Кадзэ сделал то же самое.

— Я дам тебе дополнительный стимул, — сказал Эномото.

— Какой же?

— Та юная девушка, которую ты ищешь, с гербом в виде цветка сливы?

— Да? — сказал Кадзэ.

— Я знаю, где она.

— Где она? — спросил Кадзэ. Он вгляделся в лицо Эномото, пытаясь понять, лжет тот или нет. В глазах, смотревших на него в ответ, невозмутимых, но настороженных, Кадзэ прочел правду.

— Где она? — снова спросил Кадзэ.

— Ответ найдешь на клочке бумаги у меня в рукаве, — сказал Эномото. — Не думаю, что ты его прочтешь. Но на всякий случай — он будет там.

Кадзэ не видел нужды в дальнейших разговорах и замер в боевой стойке.

Воины замерли, наблюдая друг за другом, выискивая малейшее колебание, малейшую брешь, чтобы начать атаку. С совершенной защитой мечника нельзя победить. Он может не выиграть, но никогда не проиграет. Переход в наступление был риском, но через риск лежала победа. Кадзэ был утомлен, но собран, каждая жилка его тела была связана с мечом в руке. Он ждал, довольствуясь тем, что позволит Эномото сделать первый шаг.

Эномото вдруг сделал шесть быстрых шагов в сторону. Кадзэ последовал за ним, держа его перед собой — все время наблюдая, ожидая малейшей оплошности.

Слева Кадзэ видел море, теперь отмеченное кровавой лентой, пока диск солнца пробивался из-за горизонта. Эномото внезапно ринулся вперед, вскинув меч и одним плавным движением обрушив его вниз. Кадзэ парировал удар, но измученное тело подвело его: вместо того чтобы гладко остановить выпад Эномото, его руки слегка подогнулись, и он почувствовал, как клинок Эномото коснулся его лба, оставив неглубокий порез. Он ощутил, как по лицу потекла кровь, но не обратил на рану внимания, сохраняя защиту.

— Я ожидал, что ты будешь гораздо сильнее, — сказал Эномото. — Ты, должно быть, очень устал, Мацуяма-сан. Полагаю, Хисигава-сан обошелся с тобой сурово. Теперь, когда я пролил первую кровь, я знаю, что одержу победу и убью тебя.

Кадзэ не ответил. Вместо этого он сам начал смещаться в сторону, и Эномото шаг за шагом следовал за ним. Пока Кадзэ двигался к морю, его путь описывал пологую дугу, и вскоре восходящее солнце оказалось не слева, а за спиной у Кадзэ.

— Очень хорошо, — признал Эномото, — но не решающе. Наш поединок закончится задолго до того, как солнце сможет ослепить меня или дать тебе преимущество. — Он снова принял боевую стойку. От напряжения на его шее выступила тонкая пленка пота.

Кадзэ атаковал и справа, и слева. Каждый удар был парирован Эномото.

— Ты сильный противник, — признал Эномото. — Но ты ничего не можешь сделать, чтобы победить меня. Рано или поздно я нанесу смертельный удар. Мы слишком равны по силе, но я вижу, что ты слабеешь. И когда ты ослабеешь достаточно, я одержу верх.

Кадзэ ничего не сказал. Он сосредоточил все свое существо в мече. Он стоял, наблюдая за противником, выискивая малейшую брешь, чтобы снова ринуться в атаку. Вместо бреши он увидел, как маленькая муха жужжит у шеи Эномото, привлеченная потом и теплом его тела. Кадзэ увидел, как напряглись мышцы на шее Эномото, и понял, что тот вот-вот начнет полномасштабную атаку. В своем ослабленном состоянии он также знал, что в конце концов не выдержит этой атаки и умрет.

В рукаве синего кимоно Эномото лежал клочок бумаги, который помог бы ему завершить поиски девушки. Но теперь его поиски и его жизнь скоро закончатся, и его обещание Госпоже станет пылью, подхваченной вихрем.

Муха вернулась и села Эномото на шею. Тот слегка дернулся, чтобы согнать ее, и вдруг клинок Кадзэ метнулся вперед, подцепив муху и едва ощутимо впившись в шею Эномото. Мухобой Кадзэ оправдал свое имя.

Из пореза хлынула алая кровь. Эномото почувствовал укол клинка Кадзэ и был удивлен такому быстрому и слабому удару. От такого пореза обычно отмахиваются, он был не серьезнее, чем царапина на лбу Кадзэ. Относительная слабость удара делала его пустяковым, но скорость клинка была маневром, которого он никогда прежде не видел. Сначала он не понял, что, хотя порез и был неглубоким, он тем не менее был смертельным. Была перерезана сонная артерия.

Пока Эномото стоял напротив Кадзэ, кровь его жизни вытекала, растекаясь широким пятном по плечу. Сосредоточенный на бое, Эномото не обращал внимания на порез. Он начал свою атаку. Его клинок ударил вправо, затем влево, затем снова вправо. Каждый раз Кадзэ вскидывал свой клинок, чтобы отразить удар и удержать меч Эномото на расстоянии, но чувствовал, как силы его иссякают, и лишь воля не давала ему пасть под натиском Эномото.

Эномото заметил усталую стойку Кадзэ, но был удивлен собственному растущему головокружению и слабости, пока продолжал атаку.

Он занес клинок над головой для нового удара, но вместо того, чтобы опустить его, на мгновение замер. Его тело качнулось, внезапная немощь одолела его. Уже не думая о Кадзэ, Эномото опустил меч и уперся им в землю, пытаясь удержаться на ногах. Он посмотрел вниз на свое кимоно и с удивлением увидел, что плечо и рукав пропитаны кровью. Казалось невозможным, что вся эта кровь — его. Но способность понимать происходящее стремительно угасала.

Пока тусклый, серый туман окутывал его сознание, мешая ясно мыслить, Эномото упал на колени, полуожидая, что Кадзэ нападет и снесет ему голову. Вместо этого Кадзэ стоял наготове, внимательно наблюдая за своим противником, но не двигаясь для атаки.

Эномото рухнул вперед, и последние капли его жизни хлынули из перерезанной артерии на землю. Тьма поглотила его. Он так и не понял, каким приемом Кадзэ его убил.

Кадзэ мгновение постоял, наблюдая, как умирает Эномото. Затем он вытер свой меч и вложил катану в ножны, направляя клинок левой рукой, пока правая держала рукоять. Он подождал, чтобы убедиться, что Эномото мертв, затем подошел к телу и полез в рукав.

Он нашел маленький сложенный листок бумаги. На нем аккуратным росчерком кисти были написаны слова: «Эдо Юкаку Кобаная». Кадзэ несколько мгновений смотрел на семь иероглифов на записке, впитывая и их значение, и их последствия — «„Маленький Цветок“, веселый квартал Эдо».

Кадзэ отошел к обочине и сел. Поединок истощил его силы, но записка нанесла удар куда более сильный. Он посмотрел на Эномото.

— Благодарю тебя за это, — сказал он, кланяясь и держа записку между ладонями, словно молитвенное подношение. — Мы, мужчины, можем предаваться своему безумию, но дитя не должно за это страдать.

Отдохнув несколько минут, Кадзэ поднялся и срезал ветку. Взяв нож ко-гатана из ножен, он быстро вырезал статуэтку Каннон, богини милосердия. Лицо Каннон было лицом Госпожи.

Кадзэ перевернул Эномото и уложил его тело в подобающей позе. Он мало что мог сделать с кровью, пропитавшей кимоно, но рукавом стер грязь с лица мертвеца. Он поставил статуэтку Каннон так, чтобы она могла оберегать его, пока какой-нибудь другой путник не обнаружит тело и не сообщит властям.

— Прости, что у меня нет времени приготовить тебя к последнему пути как должно, — сказал Кадзэ. — Но теперь я должен отправиться в руки своих врагов.

Дальше по прибрежному тракту была развилка с токайдской дорогой. В конце токайдской дороги лежал Эдо — новая столица и оплот его заклятых врагов, клана Токугава. Рана на голове перестала кровоточить, и он чувствовал сильную усталость. И все же он был рад, что его долгое путешествие в поисках девочки, возможно, наконец-то подходит к концу. Если, конечно, ему удастся уцелеть под клинками врагов в Эдо.

В последний раз с почтением поклонившись Эномото, Кадзэ расправил плечи и двинулся по дороге, залитой теперь золотым светом новорожденного солнца.

Прием, оказанный читателями и критиками первой книге этой серии, «Смерть на перекрестке», был очень отрадным. Я нашел проницательность и знание Японии, продемонстрированные некоторыми из этих читателей и рецензентов, поистине поразительными.

Многие заметили, что в моих книгах всегда есть небольшая сцена-оммаж работам покойного Акиры Куросавы. Это и дань уважения Куросаве, величайшему из японских кинорежиссеров, и напоминание мне самому о том, что я должен стремиться передать тот же дух, которым наполнен каждый его фильм. Некоторые читатели поняли, что комические персонажи в этих книгах перекликаются с шутовством и восхитительной нелепостью ролей кёгэн в театре Но. Другие же читатели сами практикуют боевые искусства, о которых я пишу, и понимают как механику техник, так и описываемую мной духовную подоплеку.

Эта книга, «Вендетта в Нефритовом Дворце», — вторая в трилогии, повествующей о жизни ронина Мацуямы Кадзэ. Ее вполне можно читать как самостоятельный роман, но она также продвигает историю поисков Кадзэ похищенной девятилетней девочки.

На написание этой книги меня вдохновила прогулка по проселочной дороге в японской глубинке. Рис у дороги уже почти созрел, и тяжелые колосья заставляли зеленые стебли шуршать и кланяться при малейшем дуновении ветерка. Рябь, бегущая по полю от ветра, походила на живое воплощение узоров на песке знаменитого дзэнского сада камней в храме Рёандзи в Киото. Сбоку от дороги, на высоком холме, раскинулось буддийское кладбище. Выветренные каменные памятники были окружены вековыми соснами, а склон холма пестрел редкими поздними цветами. Вдалеке виднелась небольшая деревушка. Если бы не вездесущие телевизионные антенны и отсутствие соломенных крыш, эта картина могла бы сойти со сцены с японской гравюры укиё-э, вырезанной сотни лет назад.

Эта сцена заставила меня задуматься о старой токайдской дороге. Когда-то она была так запружена путниками, что люди порой шли плечом к плечу. В 1603 году, о котором я пишу в трилогии, торговля на токайдской дороге была не столь оживленной. Знаменитые пятьдесят три станции еще не были так обустроены, как в последующие годы, а огромное количество ронинов делало путешествия и торговлю трудными и опасными.

Этот опыт, полученный на проселочной дороге, вдохновил меня начать книгу на токайдской дороге, а моя любовь к Камакуре заставила меня захотеть завершить ее именно там, хотя дорога в Камакуру на самом деле была лишь ответвлением от основного тракта.

Цель этой серии — развлечь читателя, хотя я и старался быть настолько точным, насколько позволяли мои исследования и таланты. Я надеюсь, что читатель сможет перенестись в иную, уникальную эпоху. Это была эпоха смут и насилия, но такова и наша эпоха. Однако в Японии 1603 года понятия чести, верности и долга, казалось, были куда более осязаемыми, чем сегодня.

ДЕЙЛ ФУРУТАНИ — первый американец азиатского происхождения, удостоенный крупных премий в жанре детектива, а его книги попадали в многочисленные списки бестселлеров. Он выступал в Библиотеке Конгресса США, Японско-американском национальном музее, Тихоокеанско-азиатском музее и на многочисленных конференциях. Город Лос-Анджелес назвал его одним из своих «Сорока Лиц Многообразия», а издательство Publisher's Weekly назвало его «мастером своего дела». Он жил в Японии и много путешествовал по стране. Сейчас он живет с женой на Тихоокеанском Северо-Западе США.